Йен Р. Маклауд

Дом бурь

Серия «Иная фантастика»

Ian R. Macleod

THE HOUSE OF STORMS

THE MASTER MILLER’S TALE

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Zeno Agency (Great Britain) при содействии Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

В оформлении обложки использована иллюстрация Василия Половцева

Перевод с английского: Наталия Осояну

Copyright © 2005 by Ian R. MacLeod

© Наталия Осояну, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дом бурь

Хизер и Джону с любовью.

И спасибо, что позволили мне позаимствовать имя

Часть первая

I

Везя своего сына в Инверкомб, вельграндмистрис Элис Мейнелл была целиком и полностью уверена, что он едет туда умирать. Не то чтобы она утратила надежду – надежда оставалась тем, за что вельграндмистрис цеплялась изо всех сил, – но за годы болезни Ральфа в простых словах обнаружились оттенки смысла, о существовании которых Элис раньше едва ли подозревала.

Она смотрела из окна машины, пока та с рычанием мотора покидала Бристоль. Холодное серое утро еще не до конца прогнало ночь, и Ральф дрожал под одеялами, из его рта вырывались облачка пара, такого же сизого, как и губы. Сперва ночной поезд из Лондона, а теперь – внешне красивый, но на деле довольно холодный автомобиль, едущий по каким-то задворкам, откуда открывались унылые виды на город, всегда казавшийся Элис более чуждым, чем многие отдаленные уголки Континента. Здесь шумные вагончики монорельса ездили высоко над улицами, сложив элементы подвески, будто руки в молитве. А здания! Фестоны из кораллита, который мастера-строители выращивали и подвергали мутациям, казались существами, вылепленными из теста, порождениями муки и воды. Все выглядело кривым, изогнутым, как будто продолжало расти, а розово-голубая гамма превращала город в детскую комнату колоссальных размеров. Какой контраст с аккуратным, упорядоченным Норт-Сентралом. В лучших районах, расположенных вблизи от Клифтонской плотины, фантастические особняки постепенно просыпались, и слуги спешили по тротуарам в лучах гаснущих уличных фонарей отрабатывать дневное жалование. Чуть позже с внезапностью, каковая была абсолютно немыслимой в Лондоне, на смену городским видам пришла пустынная местность.

Ральф впервые увидел Бристоль, и вот тот уже исчез. Место, куда они направлялись, располагалось недалеко, однако Элис спросила себя – с ней такое бывало всякий раз, когда им открывалось какое-нибудь новое зрелище, – увидит ли ее сын этот город снова. Она внутренне содрогнулась. Часы, лихорадочные и быстрые, как его пульс, тикали без остановки. Лондон, потом Бристоль, и вот наконец холмистый пейзаж, пока что не тронутый лучами зари, и голые живые изгороди в свете фар.

А что было раньше, что было до того? Баден, затем Париж. Некое местечко в горах. И врачебные кабинеты. Сияние флаконов. Блеск очков. Бесполезные заклинания, произнесенные шепотом. Месяцы и сменницы иной раз сгущались в ее воображении до единственного, бесконечно длинного мгновения, случившегося летним днем в Лондоне, на Кайт-Хиллз, – это был День бабочек, и она с той поры уже не могла относиться к празднику как прежде, – когда Ральф подбежал к матери и закашлялся, и в слюне на его ладошке обнаружились капли крови. С того момента и до нынешнего жизнь превратилась в бесконечную гонку, и время, проведенное в стольких бесспорно красивых и интересных местах, казалось лишь передышкой, прежде чем они снова побегут. Даже здоровый ребенок чувствовал бы то самое изнеможение, какое ощущала она. Все ради того, чтобы познать бесчисленные способы истолкования слова «надежда», которое в конце концов истрепалось до такой степени, что сквозь него просвечивала истина. Но вот настал момент, когда они выехали из долины, и восходящее солнце внезапно показалось из-за плотных туч, пронзило своими лучами беспокойный туман. Впереди ждал Инверкомб, где состоится последняя битва.

Дыхание Ральфа немного выровнялось. Солнце светило ему в лицо, и Элис с болью в сердце увидела, что свет нового дня играет на густом пушке, покрывавшем его щеки. Ральф превращался в мужчину – детство, которым он не насладился из-за болезни, осталось позади.

Почувствовав какую-то перемену в ее взгляде, сын повернулся к ней. Над его верхней губой поблескивали капли пота.

– Еще долго?

– Не знаю, дорогой. Я там никогда не была.

– Напомни, как это место называется?

– Инверкомб.

Ральф кивнул и снова уставился в окно. На стекле проступил беспокойный призрак его дыхания.

– Итак, вот он какой – Запад.

Элис улыбнулась и взяла сына за руку, теплую и легкую. Теперь, когда солнце взошло по-настоящему, она вспомнила, каким красивым бывает западный пейзаж даже поздним зимним утром. Бесконечные холмы. Предчувствие, что за следующим поворотом откроется вид на море. Впрочем, она сама не слишком-то хорошо знала эти края. Если не считать городки с домами медового цвета, где ей в былые, молодые и более трудные, годы доводилось по полдня бестолково сидеть на чемодане в ожидании нужного поезда. И все же Ральф казался воодушевленным, когда смотрел на дорогу, что спускалась к огромному эстуарию и далеким холмам Уэльса. Про Лондон, где они провели несколько дней, с его густыми туманами и бесконечной суетой, не хотелось вспоминать. Да, с учетом всех фактов, которые она не раз пересмотрела, а также странного усиливающегося ощущения, что Инверкомб призывает ее каким-то непостижимым, но значимым образом, решение казалось верным.

– Ты действительно понятия не имеешь, как там все устроено? – пробормотал Ральф.

– Не имею. Но…

Ральф повернулся к матери, и они вместе произнесли нараспев фразу, которую всегда произносили, когда приезжали в новое место.

– Мы скоро узнаем…

Деревья расступились. Взгляду открылись высокие внешние стены, небольшая сторожка у ворот, длинный подъездной путь, справа от которого, за поросшим деревьями лугом, виднелся некий замок или развалины такового, а далее начиналась возвышенность с рисклипами и плантацией вечнозеленых растений, увенчанная приземистым маяком. Нет, скорее всего, это и был тот самый метеоворот.

Элис уже выяснила, что Инверкомб существовал давным-давно. Похоже, римляне построили укрепления на этой обращенной к морю части эстуария реки Северн, и, несомненно, здесь когда-то стоял небольшой замок, который потом разграбили войска Кромвеля. Затем наступила пора, когда английскую землю вновь залило кровью: это случилось после того, как фанатичный одиночка по имени Джошуа Вагстафф извлек доселе невиданное вещество из камней, которые собирал всю свою жизнь. Он назвал его эфиром в честь пятой формы материи, предсказанной Платоном, и эфир положил начало новой эпохе: все начали искать его, словно одержимые. Благодаря эфиру на земле, где раньше росла только мякина, собирали по бушелю зерна с каждого колоса. Эфир заставлял заевшие оси вращаться. Эфир искажал саму суть бытия. Эфир, помимо всего прочего, означал власть, и торговые гильдии поняли это лучше кого бы то ни было, а потому в войне с королем и церковью добились признания эфира своей собственностью.

После кровопролитных Войн за воссоединение, с началом Первого индустриального века, Инверкомб отстроили заново, из замка он превратился в красивый особняк на грозном мысе, истинную каменную драгоценность, полную новообретенного богатства и открываемых эфиром перспектив. Семья по фамилии Маскотс жила там на протяжении многих поколений, пока их могущество не иссякло, и в конце концов поместье посредством соглашения о банкротстве перешло, как и многое другое, в собственность Великих гильдий. Оно стало всего лишь одним из неисчислимых вложений и владений, небрежно передаваемых из рук в руки согласно завещаниям и брачным контрактам, пока в конце Третьего века не оказалось продано Гильдии телеграфистов, пусть и было сомнительно, что кто-то из ее вельграндмастеров хоть раз навестил новые земли. Так или иначе, бесцельное существование Инверкомба подошло к концу: его превратили в центр разработки технологии, которой с наступлением Нового века предстояло прослыть истинным чудом и стать источником процветания. Желоб старой водяной мельницы расчистили и для обеспечения поместья электричеством установили генератор, который сам по себе был новшеством. Далее собрали вычислительную машину, еще один образец продвинутой технологии того времени, а на границе угодий построили небольшую, но годную подстанцию. На раннем этапе работ был создан новый вид электрического телеграфа, посредством которого обычные гильдейцы – разумеется, достаточно состоятельные – могли разговаривать друг с другом все равно что лицом к лицу, и профессиональные телеграфисты, пересылающие мысленные депеши, оказались не нужны. Устройство под названием «телефон», это великое изобретение, преобразило весь мир. Но Инверкомбу вновь не досталось славы, и про него все забыли. Заброшенное поместье влачило жалкое существование в хаосе конца последнего Индустриального века, пока его не передали в пожизненную аренду некоему вельмастеру Адемусу Изамбарду Порретту.

Особняк к тому времени наполовину превратился в руины, и бьющийся у подножия утесов морской прибой серьезно подточил его фундамент, но вельмастер Порретт самозабвенно погрузился в восстановительные работы. Элис изучила записи столетней давности, в которых говорилось о том, как в Инверкомбе переделали крышу, отремонтировали генератор, заново отстроили террасы и привели в порядок многочисленные сады. Вельмастер Порретт даже превратил уродливую подстанцию в фолли[1] – бутафорскую крепость с бойницами, – чтобы она не портила вид. С точки зрения Элис, такой объем усилий был необъяснимым для простого пожизненного землевладельца, но самым выдающимся достижением Порретта оказался метеоворот, чей латунный купол она теперь созерцала: он разместился, точно невысокий маяк, на вершине кирпичной башни с южной стороны холма над желобом водяной мельницы. На палубах парусных судов опытные мореходы использовали такие устройства, чтобы выжать из ветров все возможное, однако идея применить эту штуку на суше для управления погодой в целой долине показалась ей амбициозной до безобразия.

Автомобиль шумно затормозил на изгибе замшелой гравийной дороги. Элис проницательным взглядом человека, привыкшего оказываться в новых местах, окинула высокие окна и дымоходы, элегантные фронтоны, замысловатое изящество камня и стекла. Особняк оказался даже красивее, чем она себе воображала.

Сделав знак водителю подождать и взглянув на свои наручные часы – было без четверти восемь, – Элис подошла к входной двери и дернула за цепочку звонка. Примерно сменницу назад она послала весточку, что они с Ральфом приедут, но, следуя своему обыкновению, не упомянула точное время и дату. Обычно в этот момент в дверях появлялось шокированное лицо какой-нибудь полуодетой горничной. За годы, прошедшие с тех пор, как Элис вышла замуж за вельграндмастера Тома Мейнелла, она превратила в одно из своих многочисленных кредо необходимость содержать в надлежащем виде все имущество, принадлежащее гильдии. Потому-то Инверкомб и привлек ее внимание. Поместье было относительно небольшим, однако соответствующие ему цифры указывали на колоссальные траты. Ей объяснили, что все дело в сухопутном метеовороте: он оказался слишком мощным, чтобы его можно было полностью вывести из эксплуатации, не разорившись. По какой-то причине – то ли из-за странного устройства, то ли из-за расположения, которое как будто подразумевало дозор на побережье Бристольского залива, то ли из-за предчувствия, что здесь кроется некая история, – Элис решила дать этому месту еще один шанс. И вот она стояла у дверей, а Ральф замерзал в машине, и ничего не происходило, лишь зеленовато-золотой купол метеоворота сиял сквозь голые ветви. Она вздохнула и потерла вздрагивающую мышцу под правым глазом. Собралась было вновь дернуть за цепочку звонка, как вдруг услышала – или, скорее, почувствовала – чье-то присутствие за спиной. Медленно повернулась, всецело уверенная, что не увидит ничего, кроме иллюзий, порожденных усталостью. Но там стояла крупная негритянка.

– Добро пожаловать в Инверкомб, вельграндмистрис, – сказала она и присела в реверансе. – Я Сисси Даннинг, экономка этого поместья…

II

Важнее всего, как обычно, был Ральф. Она нашла ему самую лучшую и просторную комнату, обставленную старинной, но почти не тронутой мебелью и отделанную красивыми, добротными на вид деревянными панелями. Огромный матрас на зелено-золотой кровати с балдахином выглядел – с точки зрения Элис – достаточно чистым, за французскими окнами без ощутимых сквозняков был балкон с видом на прекрасные юго-западные сады, а в камине уже потрескивал огонь.

Она нашла удобный диван и велела перенести его в комнату Ральфа, чтобы там отдыхать и, при необходимости, проводить ночи. Все нужно было проверить, передвинуть, проветрить, уладить, рассортировать, объяснить, организовать. На это уйдут не часы, а дни. Но экономка казалась толковой, и ее было трудно вывести из себя, пусть даже она была женщиной и к тому же чернокожей, а ее подручные, похоже, знали свое дело. Холодная погода, судя по всему, от метеоворота не зависела. А эти говоры! Мелочи, касающиеся поведения и одежды слуг, а также странный, едва уловимый привкус воды – на удивление приятный и как будто усиливающий аромат чая. Здесь все воспринималось иначе, и Элис почти надеялась найти какой-нибудь серьезный изъян в кажущейся безупречности Инверкомба, чтобы легче было довлеть над теми, кто в нем трудился.

– Ну? Что думаешь?

Она сидела на краю кровати Ральфа. Была середина утра, восьмисменник, четвертый день с момента их приезда, и от огня в камине исходило тусклое сияние. Все рутинные и необходимые мероприятия, которые Элис запланировала, по-видимому, состоялись, и она оказалась в странной ситуации, обнаружив, что ей почти нечем заняться. Снаружи был еще один пасмурный день, хотя в комнате хватало света.

Ральф улыбнулся. Он три ночи подряд крепко спал и теперь сидел, почти полностью одетый.

– Мне здесь нравится. Мне нравится местный воздух. Когда ты позволишь мне осмотреть окрестности?

– Уже скоро. – Обрадованная, она сжала его руку. – Но не будем спешить. Всего две сменницы назад…

Проклятый лондонский воздух. Ральф бормотал, что у него горят кости. Даже сейчас слабость не прошла до конца. Элис наклонилась и поцеловала сына в щеку, чувствуя новый податливый пушок. Улыбнулась и отодвинулась от него.

– Я принесу книги.

Хотя многое из того, что она просила отправить из Лондона почтой, уже прибыло, учебники, необходимые для их с Ральфом домашних занятий, все еще были в пути. Но давно умерший вельмастер Порретт как будто предусмотрел нужды ее сына: в особняке нашлась поразительно богатая библиотека. Книги были старые, но, открыв их с треском нетронутых корешков, Элис пришла к выводу, что совокупность человеческих знаний не сильно изменилась с начала века. Изучение прекрасных, вручную раскрашенных гравюр с цветочками, как рожденными природой, так и сотворенными при помощи эфира, с подробными описаниями на латыни, а также изображений всевозможных камней поможет Ральфу, когда он начнет по-настоящему готовиться к вступлению в ряды телеграфистов, хотя Элис так и не сумела понять мужскую потребность в каталогизации.

– Почему ты улыбаешься? – спросил он.

Потому что думала о будущем. И в мыслях своих сказала «когда», а не «если».

– Мне просто хорошо, когда тебе хорошо.

Он окинул ее подозрительным взглядом.

– До тех пор, – его голос надломился, – пока тебе самой хорошо.

– Ну разумеется.

Местный доктор, тип по фамилии Фут, уже навестил хозяйку Инверкомба со своей суетливой женушкой, как и преподобный вышмастер Хамфри Браун, приходской священник. Конечно, Элис пойдет в церковь утром в бессменник, как и всякая достойная уважения гильдмистрис, но за эти годы она слышала слишком много молитв и заклинаний. Она понимала, через что приходится пройти матерям чахоточных детей. Сперва они испытывали боль немыслимой силы, потом преисполнялись готовности идти куда угодно, делать что угодно. Часто проходили годы, прежде чем наконец наступало мучительное осознание того, что ты лишь усиливаешь страдания ребенка. Да, чахотка иногда проходила, но единственным известным способом облегчить ее симптомы были покой и свежий воздух. И все же путешествия следовали одно за другим, тревога не унималась, и любые деньги тратились на неустанную погоню за лучшим воздухом, за идеальным покоем. Чередование обострений и ремиссий превращалось в переменный блеск путеводной звезды, по которой мать прокладывала свой путь. Во многих случаях, в чем Элис убедилась в курортных городах и санаториях по всей Европе, гонка продолжалась до тех пор, пока ребенок не умирал или мать не заболевала той же болезнью. Но желание приехать в Инверкомб было отчетливым, бесповоротным. Она избавилась от всех привычных сомнений.

Элис взбила дополнительную подушку, чтобы подложить ее под книгу по ботанике, и оставила Ральфа читать. В коридоре взглянула на часы. Время близилось к полудню. В Лондоне ее муж Том собирался пообедать в клубе. В спертом, густом воздухе, похожем на лондонский снаружи, но в десять раз плотнее, за красным вином, бильярдом и бесконечными порциями тяжелой сытной пищи, в сопровождении одних и тех же дурацких шуток и улыбок в адрес одних и тех же усталых персон, сидящих в креслах с высокими спинками, великие гильдии вершили большую часть своих подлинных дел. Элис решила, что позвонит ему до того, как начнется трапеза. Но сперва надо было привести себя в порядок.

Она пересекла лестничную площадку, направляясь к своей спальне, расположенной дальше по коридору, поворачивавшему под прямым углом. Ее балкон нависал над головокружительной пропастью, на дне которой была просторная уединенная бухта. Инверкомб был полон таких приводящих в замешательство неожиданностей: его коридоры странно изгибались, вид из окон на сушу или море всегда оказывался непредсказуемым, а сам дом с этой стороны располагался так близко к обрыву, что о разрушении фундамента, которое причиняли неустанно напирающие волны, не хотелось даже думать, и все же во всем этом ощущалось что-то несомненно приятное. Элис даже начала задаваться вопросом, не была ли, несмотря на продолжающийся мороз и плоское серое небо, на удивление уютная атмосфера первым признаком пробуждения метеоворота. Их с Ральфом встретили с таким спокойствием, в то время как в других местах оба оказывались в самом центре нелепой суеты, чтобы в итоге лечь в постель, от которой разило мочой. Ее предшествующие подозрения относительно Инверкомба оставались необоснованными и необъяснимыми.

Распахнув балконную дверь навстречу соленому воздуху, вельграндмистрис сбросила зеленое шелковое платье. Почти все ее чемоданы уже прибыли, одежда была распакована и разложена по шкафам. На столике у окна с видом на море стоял ее патефон в черном и блестящем лакированном футляре. Включив проигрыватель, она сняла серьги и закружилась в вальсе – и два, и три – по сверкающему паркету. Прикоснулась к стальным замкам саквояжа и прошептала заклинание, заставившее их открыться. Раздались два глухих щелчка – как будто в такт музыке, – и дорожная сумка продемонстрировала бархатное нутро. В нем было масло бергамота, полученное из сока согретых солнцем цитрусовых. Воскообразный дистиллят амбры, особые разновидности глины и свинцовая пудра. Как и хорошее вино, содержимое саквояжа могло легко взболтаться в дороге, но, когда Элис открыла конической формы баночку с кольдкремом и приложила к лицу шарик из овечьей шерсти, она почувствовала, что здесь, в Инверкомбе, все вернулось в состояние покоя. Запахи пчелиного воска, миндаля и нотки розовой воды сливались с шумом моря, пока она в одной сорочке кружилась в такт музыке – и два, и три – перед высокими зеркалами гардероба.

Вельграндмистрис окинула себя взглядом слева, справа. Подбородок, шея, профиль, неподвластное времени лицо и стан женщины, до сих пор необычайно красивой, хотя уже и не совсем молодой. Легко привстала на цыпочках. Упругие бедра и грудь. Элис. Элис Мейнелл. Волосы всегда были скорее серебристыми, чем светлыми, но она все еще могла позволить себе носить их распущенными. Чистый лоб, как у античной статуи. Широко расставленные голубые глаза. На самом деле, всего лишь удачное совпадение. Заурядная человеческая плоть на случайном наборе костей.

Напевая что-то себе под нос, она достала серебристую спиртовку, поднесла к фитилю свечу и протерла стеклянную чашу белой салфеткой. Пластинка крутилась, потрескивая. Переставив иглу в начало, Элис соединила в чаше, под которой теплился огонек, понемногу разных масел, настоек и бальзамов, а также толику спирта и элладского меда, размешала все ложечкой из кости кашалота. Получилась легкая пенистая масса – текстура делала ее особенно восприимчивой к последнему ингредиенту, эфиру высочайшей заклинательной мощности. Все еще напевая и пританцовывая, вельграндмистрис достала флакончик из магических недр саквояжа и прошептала фрагмент заклинания, усиливший дивоблеск, затем сжала пипетку и поднесла светящуюся трубочку к поджидавшей чаше. Мелодичным голосом пропела остальное заклинание; каждый звук был отработан с усердием пароведа, беззаветно преданного своему делу. Всколыхнулась тьма. Песня отзвучала. Капелька упала. Зелье зарядилось.

Присев за туалетный столик, Элис принялась разминать щеки. Потом обмакнула кончики пальцев в приготовленное средство и начала втирать его в кожу лица, двигаясь снизу вверх. Она ощущала приятное пощипывание. Патефон опять потрескивал, доиграв песню, и звуки сливались со слабым шорохом волн у подножия утесов далеко внизу, а также со стремительным потоком жизни, принесшим ее сюда, в это мгновение, к этому заклинанию, в это место. Она поджала губы и поморгала, глядя на свое отражение. Потрудилась над шеей и плечами, легкими круговыми движениями нанесла крем на зону декольте, хоть для тела и существовали отдельные чары.

Итак. Она улыбнулась самой себе шире прежнего, довершая образ, который хотела продемонстрировать Тому, когда позвонит ему. Немного синевы на веки, толику черного на ресницы; затем Элис вытерла инструменты, закрыла саквояж и прошептала фразу, запирающую оба замка. Она чувствовала себя во всех смыслах посвежевшей. Помимо множества положительных сторон, практическая магия была еще и намного полезней крепкого ночного сна. Вельграндмистрис сняла с вешалки зеленое платье и, втянув носом воздух, пришла к выводу, что оно впитало как раз ту долю ее особого аромата, какая и требовалась. Пластинка продолжала потрескивать, и Элис поняла, что напевает, как будто мелодия все еще звучит. Хм… Она склонила голову набок. Что за мотив вертелся в голове? В любом случае опасно с такой небрежностью что-то бормотать, когда работаешь с эфиром; оглядевшись по сторонам, Элис увидела, что комната будто замерла в ожидании. Шипение, потрескивание, шум волн. Казалось, на мгновение весь дом обрел способность дышать.

Вспомнив про серьги, Элис наклонилась к туалетному столику, чтобы продеть золотые дужки в мочку каждого уха. И тут случилось ужасное. Пока она изучала свое отражение, на лицо вновь упал болезненно-яркий луч маяка, и Элис впервые в жизни заметила, что по обе стороны ранее безупречной нижней челюсти проступают брыли.

Телефонная будка под парадной лестницей в передней Инверкомба представляла собой небольшую конструкцию, обитую красным велюром и увенчанную латунным колоколом, который выглядел так, словно полировали его чаще, чем ему доводилось звонить. Это был реликт истории особняка, сбереженный со времен гильдейских экспериментов – безусловно, самая ранняя модель, которую Элис доводилось видеть. Внутри все устарело, но выглядело симпатично. Вельграндмистрис села перед зеркалом и в падавшем сверху вниз мягком свете электрической лампочки почти убедила себя, что чуть раньше в спальне не увидела ничего особенного.

Свет померк, и Элис почувствовала привычное сопротивление, когда подключилась к линии и набрала номер клуба Тома с помощью вращающейся латунной ручки. Получив сигнал через кабели – невидимые, проложенные под землей, чтобы не портить красивые окрестности особняка, – запустились реле на замаскированной под садовый каприз подстанции, а далее вызов поступил на узел связи с его размеренно гудящей вычислительной машиной. Вельграндмистрис посмотрела в зеркало и почувствовала, как что-то дрогнуло, словно в реальности образовался разлом. Отражение растаяло, а потом само стекло исчезло – как будто пространство расширилось, – и послышался невнятный гул мужских голосов. Элис ощутила резкий запах сигарного дыма и услышала смутный рокот лондонского транспорта; портал в столицу был открыт.

Официант в далекой будке поклонился и спросил, с кем она желает поговорить. Элис почувствовала, как хлопнула дверь, когда он ушел, а затем услышала плеск льющегося в бокал алкоголя, прежде чем появился ее муж и сел, не сводя глаз с образа, который видел в собственном зеркале.

– Так и думала, что найду тебя в клубе, дорогой.

– Ты же меня знаешь. Аккуратен, как часы. – Галстук, судя по всему, недавно завязанный заново, уже перекосился, и пахло от Тома скорее потом, чем одеколоном. – Как Ральф? Я всю сменницу твердил себе, что отсутствие новостей – хорошая новость, а ты, похоже, взяла с собой достаточно всякой всячины в это место… как бишь оно называется? Инверглейд?

– Инверкомб. И я почти ничего не взяла. – Элис напустила на себя уязвленный вид, когда Том посмотрел на нее со знакомой тоской во взгляде. Она нуждалась в его внимании, особенно после того, что увидела в зеркале своего туалетного столика. Это теплое пламя согревало лучше эфира. – У Ральфа все хорошо. И я так рада, что мы приехали сюда, хотя ужасно по тебе скучаю.

– Ты пробыла в Лондоне совсем недолго. А вот отсутствовала очень долго. – Улыбка Тома почти угасла.

– Ну, ты знаешь причину. Другого выхода нет.

– Да, да. И Ральф… Я понимаю, что в Лондоне ему не место.

Том пристально посмотрел на нее. Поджал губы. Вокруг его глаз залегли морщинки. У него были густые черные волосы, как у Ральфа, но редеющие на лбу и седеющие на висках, а небольшие брыли имелись уже при их знакомстве. Мужчинам куда проще стареть с достоинством.

– В любом случае я скучал по тебе, дорогая. – Он раздувал ноздри, вдыхая ее запах, а Элис смутно почувствовала сотрясание пола и грохот проезжающего мимо лондонского трамвая, пока рассказывала Тому об особенностях Инверкомба: о том, что поместьем управляла негритянка; о метеовороте, к чьему воздействию мистрис Мейнелл все еще относилась скептически; о странном говоре местных; и о Ральфе, который как следует выспался и перерыл половину удивительно хорошей библиотеки, донимая мать просьбами осмотреть окрестности.

– Все это звучит просто чудесно. Я горжусь вами обоими. Передай Ральфу… Скажи, что им я тоже горжусь. И что скоро мы будем проводить гораздо больше времени вместе. Я стольким хочу поделиться с ним, Элис.

– Нам обоим пришлось нелегко.

– Ты казалась такой мрачной, когда уезжала.

– Но сейчас я не такая.

– Ты выглядишь…

Элис и так не позволяла подбородку опуститься, но тут приподняла его еще чуть-чуть.

– …изумительно, моя дорогая.

Затем они поговорили о делах, и новости были нерадостные. Контракт на строительство откладывался якобы по техническим причинам. Том был за то, чтобы согласиться на дополнительное время ради пересмотра условий, а вот Элис по-прежнему настаивала, что надо расторгнуть сделку и подать в суд.

– Не слишком ли это сурово?

– Мы должны быть жесткими. Разве они не поступили бы так же с нашей гильдией?

Том кивнул. Он знал, что собственная натура часто подталкивала его к чрезмерно миролюбивым решениям, и полагался на силу и советы Элис. Потом они попрощались, его образ растаял, зеркало потемнело, и она почувствовала, как двери хлопают от неощутимого сквозняка, а реле от Инверкомба до Лондона размыкаются. Пришла пора разорвать соединение, однако мистрис Мейнелл несколько секунд удерживала линию в рабочем состоянии, и черное пространство зеркала продолжало расширяться. Смотреть в него сейчас было все равно что падать. Она не сомневалась, что ценой небольших усилий сможет войти в эту черноту; промчаться по проводам, как бесплотный дух, и появиться в каком-то другом месте. Это была идея, риск, эксперимент, который Элис давно обдумывала и каждый раз отвергала как слишком нелепый и опасный. Но телефон как будто шептал ей: разве есть место лучше, чем этот дом, чтобы рискнуть? В конце концов, разве не здесь начались все эти фокусы с зеркалами? Разомкнув соединение, она откинулась на спинку кресла и стала наблюдать, как заново рождается отражение в зеркале. Подняв руку и коснувшись нежной плоти вдоль нижней челюсти, вельграндмистрис почувствовала, как та самая сила тяжести, что разрушала горы и вынуждала луну курсировать по небесам, сдирает кожу с ее лица.

Выйдя из будки и накинув пальто, Элис отправилась наружу. Там оказалось даже холоднее, чем она себе представляла. Выдыхая облачка пара, женщина пересекла передний двор, затем мост, перекинутый через узкое ущелье, на дне которого струилась река Риддл, и пошла по вьющейся через пинарий[2] тропинке туда, откуда пахло дымом. Метеовед по фамилии Эйрс – лысый и с усищами что велосипедный руль – в высоких садовых перчатках тащил откуда-то клубы черного кукушечьего вьюнка, в котором Элис узнала зимовник, чтобы швырнуть их в разведенный на поляне костер.

– Только и делаю, что выдергиваю эту дрянь, мистрис, – крикнул он, завидев ее. – И чищу желоб мельницы по меньшей мере дважды каждую весну.

Растение выглядело омерзительно – пурпурное, усеянное ядовитыми синевато-черными ягодами, – и горело ярко, с шипением. Элис шагнула назад, оберегая лицо.

– Я просто хотела узнать, как дела у вас и вашего метеоворота, – сказала она. – Надеялась, что к этому моменту мы почувствуем его эффект. По крайней мере, ради блага моего сына…

Эйрс стянул перчатки и вытер пот со лба. Он провел мистрис Мейнелл по грязной тропинке мимо электрических опор, которые тянулись вереницей от водяной мельницы на дне ущелья, и со скрипом открыл железную дверь. Они вошли в залитое сухим янтарным светом помещение метеоворота.

– Вы давно здесь работаете?

– Почти двадцать лет.

– И никогда толком не пользовались этой штукой?

– Ну… – Он задумчиво постучал ногтем по одной из ручек настройки. – Дело в том, мистрис, что метеоворот и не выключали. Он в каком-то смысле работал все это время. По меньшей мере вхолостую. Машинам гораздо приятнее делать то, для чего они предназначены, чем не делать ничего.

От улыбки усы метеоведа приподнялись. Похлопывая опоры и поглаживая кирпичи цвета львиной шкуры, он водил Элис по всем уровням конструкции. Главное устройство метеоворота предстало перед ними, опутанное проводами, питающееся эфиром и электричеством. Элис не могла определиться, считать ли это место гудящим промышленным святилищем или надувательством колоссальных масштабов. По крайней мере, здесь царил порядок, как на борту корабля. Все выше и выше. Наконец-то они оказались на вершине и через еще одну железную дверь проникли на платформу снаружи, где воздух был студеным. Платформа находилась высоко над деревьями Инверкомба, и вид с нее открывался головокружительный, особенно по эту стороны долины. Где-то внизу вертелось, посверкивая, колесо водяной мельницы.

Купол метеоворота был весь в пятнах и вмятинах, словно поверхность урожайной луны.

– К нему можно прикасаться?

– Я бы не советовал, мистрис.

Глядя поверх верхушек деревьев, сквозь прозрачный и вместе с тем плотный воздух, Элис громко рассмеялась, увидев, что мир за серыми тонами и сумерками долины Инверкомба побелел. Поля превратились в разбросанное постельное белье. Города и дома казались сделанными из бумаги.

– Смотрите, Эйрс, снег пошел!

– Никто бы и не подумал, что такое возможно, да?

Конечно, выпало не слишком много снега, однако его хватило, чтобы преобразить пейзаж. Она погладила холодные перила. Подстанция превратилась в белый дворец. В том же направлении, за похожими на носовые платки полями, высились Мендипские холмы. На севере тускло светился Бристоль. И едва заметным сгущением сияющей дымки давало о себе знать местечко под названием Айнфель…

В Айнфеле, как знал каждый школьник, обитали измененные, изуродованные промышленностью страшилища – люди, пострадавшие от избыточного воздействия эфира и перенявшие кое-какие свойства его чар. В далекие, менее цивилизованные времена подменышей сжигали на кострах или бросали в темницу в цепях, таскали повсюду в виде питомцев или тяглового скота под руководством Гильдии собирателей. В нынешние продвинутые времена такая практика вызывала неодобрение. В Айнфеле подменыши, тролли, фейри – называйте как пожелаете, – заботились о себе самостоятельно. Гильдии дружно оставили их обитель в покое, поскольку так было выгоднее и проще выкинуть решенную проблему из головы.

Элис потрогала кончиком пальца небольшую коросту Отметины на внутренней стороне левого запястья, вспоминая, как однажды в День испытания стояла вместе с прочими окрестными детишками в очереди у зеленого фургона. Потом случился причудливый момент, когда она оказалась в этом сарае на колесах, пропахшем табачным дымом и несвежими простынями, наедине с гильдейцем, который капнул ей на левое запястье какой-то светящейся жидкостью. Элис, будучи нищей, увидела это вещество впервые в жизни, однако даже самый тупой ребенок знал, что оно называется эфиром. Вот и всё. Ее рука заныла от боли, а появившийся алый струп, который никогда полностью не сойдет, назывался Отметиной Старейшины. Многие женщины из высших гильдий, с которыми ей впоследствии приходилось общаться, выставляли Отметину напоказ с помощью искусно изготовленных браслетов, но для большинства простых людей единственным дополняющим ее украшением в суете повседневной жизни были грязные разводы. Так или иначе, все помнили про Отметину в глубине души. Она доказывала – до той поры, пока существовала, пока ты был осторожен, ходил в церковь, делал то, чего ждала гильдия, и не делал всего остального, – что некто сохранил свою человеческую суть. А вот как все было устроено в стенах Айнфеля, среди преображенных, оставалось тайной, пусть даже Элис Мейнелл чаще других – и небезосновательно – об этом задумывалась.

– Большинство людей смотрят в ту сторону, – заметил метеовед Эйрс, проследив за ее взглядом. – Не то чтобы там было на что посмотреть. Никогда не имел с ними дела, но слышал, что люди иногда обращаются за помощью – лечением, предсказаниями. Хотя сомневаюсь, что они добиваются желаемого. Судя по всему, это место – сплошное разочарование…

В тот вечер они с Ральфом поужинали в его спальне. Было тепло и уютно, пусть за пределами Инверкомба земля и покрылась снегом. Элис поделилась с сыном своим открытием, и это знание витало над ними, пока они играли в шашки. Ральф мог одержать верх, если она не сосредотачивалась на игре. При этом он успевал болтать о своих последних изысканиях в области любимых наук. Если не считать печальной новости в виде брылей, Элис испытала почти безупречное счастье. Было приятно сидеть здесь, в этом странном старом доме, с Ральфом, защищенным от ночи и снегопадов, и, пока сын говорил, а шашки постукивали о доску, она даже позволила себе запретную мысль: вот бы он остался таким навсегда, запертым в башне, как герой одной из тех волшебных сказок, которые когда-то так любил. Нет-нет, на самом деле Элис хотела, чтобы сын выздоровел и начал жить своей жизнью отдельно от нее. Она даже отчасти поверила, что благодаря Инверкомбу это и впрямь может случиться.

Сперва Ральф устал, потом его одолела слабая лихорадка. Осознав, что не сдержала свой неугомонный нрав и чрезмерно утомила сына, Элис взбила подушки, налила ему еще одну порцию настойки и понаблюдала, как двигался кадык, пока он глотал. Потом Ральф повернулся к ней, все еще с темной жидкостью на губах, и взгляд у него сделался нездешний.

Она поправила поленья в очаге, приглушила свет. Разгладила одеяло, положила Ральфу на лоб салфетку, смоченную в холодной воде. Но он все никак не мог заснуть и лежал на подушках в неудобной позе. Такие моменты, такие чувства ранили до глубины души. Элис, которой почему-то больше обычного хотелось, чтобы сын провел спокойную ночь, достала деревянную шкатулку с болекамнями. С самого приезда она избегала использовать эти полированные штуковины, испещренные замысловатыми прожилками, но теперь вынула тот, который по силе воздействия был третьим из пяти.

Ральфа одолел сильный приступ кашля. Его взгляд скользнул по ее лицу. Приближался новый спазм. Она вложила прохладный и тяжелый болекамень в правую руку сына и сжала его пальцы. Отпустив, проверила простыни на наличие предательских пятен крови, и сама покрылась испариной. Сколько раз ей приходило на ум: «Лучше бы это случилось со мной». Она подумала об этом снова, когда дыхание Ральфа начало успокаиваться. Через минуту – настолько быстро подействовал болекамень – он заснул.

На самом деле тревога была ложной. Элис переволновалась. Поднявшись, она взглянула на диван и подумала, не провести ли здесь ночь, но дыхание Ральфа было ровным, и он воспринял бы ее присутствие как признак регресса. А на самом деле у них случился прогресс. Да. Действительно… Поцеловав его в щеку, вдохнув исходивший от него запах, ныне бесспорно мужской, Элис оставила сына наедине с его снами.

Вернувшись в свою комнату, вельграндмистрис, стараясь не смотреть в зеркало на туалетном столике, сняла туфли, затем жакет и легла на кровать. Она слышала звуки погружающегося в сон дома: низкий, мелодичный голос Сисси Даннинг; шаги горничных и шепот перед сном; закрывающиеся двери. Ральф вырос. Скоро, если случится то, во что она иногда позволяла себе верить, его голос закончит ломаться и он начнет размышлять – с тем неописуемым тоскливым чувством, которое приходило к мужчинам в этом возрасте и, похоже, оставалось с большинством из них навсегда, – о плотских утехах. Возможно, он уже баловался сам с собой, но Элис в этом сомневалась: они жили слишком близко, чтобы можно было спрятать улики. Так или иначе, он взрослел, а она – согласно тем же неизбежным законам неэфирированной физики и природы, не бывает так, чтобы стороны не разделились на победителей и проигравших, – теряла свою красоту.

Элис вспомнила, как впервые осознала власть, которую давала ей внешность, когда старый садовник в сыром ветхом особняке ее детства начал приставать. «Ты должна быть осторожнее, девочка моя, – только и пробормотала тетя, когда она вошла, прихрамывая и в порванном платье. – С твоим-то личиком…» По крайней мере, она стала по-другому относиться к собственному отражению в зеркале. Элис всегда знала, что ее отец и мать были красивой парой, но, одолевая тетку расспросами в неожиданные моменты и просматривая страницы светской хроники в старых газетах, поняла, что отец, Фредди Боудли-Смарт, слыл «отъявленным холостяком» и «бегал за каждой юбкой» (это что еще за вид спорта?), прежде чем жениться на Фэй Жируар. Фэй была «актрисой», хотя Элис тогда не понимала смысла этого определения за вычетом того факта, что богатство матери свелось к телу и лицу. Они поженились, родилась Элис Боудли-Смарт, и в одно ясное утро Фэй и Фредди оставили ее на попечение кормилицы, чтобы отправиться в плавание на своей шикарной новой яхте. Прилив вынес утопленников на берег примерно через сменницу, а ее и состояние родителей передали в доверительное управление незамужней тетке.

Старуха говорила с Элис о трастовых деньгах так же туманно, как и о многом другом, но намеки были налицо – плохое состояние дома, дряхлые слуги, скудная пища. Весь особняк вместе с долгами, по-видимому, связанными с молодостью тети и ухажером, бросившим ее, был поучительным примером аристократического транжирства. Поняв, что никакого наследства у нее нет, и отказавшись от половины фамилии, Элис Боудли после смерти тети покинула дом и отправилась в элегантный город Личфилд – самый дальний пункт назначения, куда сумела купить билет третьего класса в один конец. Оказавшись там, ухитрилась найти жилье, расплатившись сияющей улыбкой и демонстрацией ножек, однако вскоре обнаружила, что от голодной смерти улыбки не спасут. Пришлось смириться. Она делала все, что пришлось делать. У нее всегда хорошо получалось отстраняться от происходящего, а заработанные деньги и связи она вложила в лучшую одежду, хорошие манеры и, в конце концов, достойное жилье на площади у кафедрального собора.

В двадцать с небольшим Элис, к тому времени красивая, в меру преуспевающая женщина, переехала на юг, в Дадли, этот источник богатства и промышленное сердце всей центральной Англии. Ей удалось обосноваться в самом роскошном районе под названием Типтон и завести привычку гулять по дворцовым садам. Состоятельные сыновья членов высших гильдий, управлявших местными скотобойнями, брали ее с собой на пикники, и скоро Элис обучилась достойно рисовать акварелью и играть на пианино, пристрастилась к дорогим вещам, попутешествовала и заговорила по-французски. Она даже получила несколько интересных предложений руки и сердца, но ни одно из них не было достаточно хорошим для Элис Боудли.

Вскоре ей было около тридцати, она по-прежнему не нашла себе достойного места, но оставалась такой же красавицей. Итак, она села на поезд до Лондона, на этот раз в образе Элис Смарт, и сбросила почти десяток лет, начавший ее обременять. Поселившись в Норт-Сентрале – в небольшой, но поразительно дорогой квартире с видом на садовый зиккурат в Большом Вестминстерском парке, – Элис с помощью высокопоставленного грандмастера Гильдии электриков, который был от нее без ума, получила доступ во все нужные круги. Она старалась одеваться и вести себя как подобает молодой женщине, но все равно казалась зрелой и мудрой не по годам. Мужчины находили в ней все, чего не могли дать другие девушки из высшего общества; вельграндмастер Том Мейнелл оказался самым крупным уловом, и она с удовольствием обнаружила, что этот мужчина ей на самом деле нравится. И все же члены Великих гильдий вступали в брак, опираясь на масштабный обмен властью и состоянием, а Элис могла предложить лишь себя. Расставшись с грандмастером-электриком, она блистала как никогда тем летом, наконец-то получив предложение руки и сердца от Тома Мейнелла, и их свадьба стала событием сезона. Они с Томом были счастливы вместе, и она возлюбила богатство, бесконечные машины, экипажи, особняки, лужайки, озера и слуг, которые теперь принадлежали ей. Она любила и Тома, хотя с ребенком, которого они оба желали, никак не складывалось. Элис принимала зелья и следовала осторожным советам врачей, но она была на десять лет старше, чем думал Том, и в тот момент, когда меньше всего ожидала, тело наконец-то ее подвело. Затем, после нескольких неудач, Элис забеременела. Она гордилась и страдала, и роды подтвердили все ее опасения, но ребенок оказался идеальным – к тому же мальчиком, – и Элис испытала невиданное счастье. Ральф Мейнелл был воплощением всего хорошего, что было в ней, и пуще прочего радовал тот факт, что ему никогда не придется зарабатывать себе на жизнь так, как зарабатывала она.

Строго говоря, внешность Элис к тому моменту уже не должна была иметь значения. Женщинам из Великих гильдий разрешалось слегка оплыть после рождения ребенка, и предполагалось, что их мужья будут украдкой ходить налево. Но Элис Мейнелл была исключением из правил. Она оставалась воплощением изящества. И к тому же обнаружила, что куда лучше разбирается в гильдейской политике, чем Том. После смерти отца она сделалась его единственной опорой и тайным советником, и ей часто удавалось склонить ситуацию в пользу гильдии посредством званых вечеров, связей и улыбок. Элис толком не помнила, когда начала использовать силу эфира в косметических целях, – процесс развивался очень медленно, – однако не сомневалась, ибо в целом на протяжении всей своей жизни была не склонна сомневаться, что поступает правильно, поступает так, как надо. Благосостояние, гильдия, сын и муж – все зависело от того, как долго вельграндмистрис Элис Мейнелл сможет оставаться легендарным воплощением томного изящества.

Годы шли, а черты ее лица если и менялись, то в сторону утонченной красоты. Официально она преодолела двадцатипятилетний рубеж, затем приблизилась к тридцатилетнему, а Ральф превратился в мальчишку, умного, бойкого и отзывчивого, пусть она и скучала по тому младенцу, каким он был, и хотела бы иметь еще нескольких детей. Было даже несколько ложных тревог. А потом случился тот жаркий полдень на Кайт-Хиллз в Лондоне. Ральфу исполнилось девять, и, чувствуя, что ему пора – на самом деле, давно пора! – научиться плавать, Элис повела сына в один из тамошних бассейнов. Не то чтобы пропахшие хлоркой общественные места казались ей идеальным выбором, но, по крайней мере, там было неглубоко и безопасно. По крайней мере, она так думала, а вот Ральф стоял столбом посреди сверкающей воды, пока другие дети вокруг него барахтались и вопили, отказывался погрузиться с головой и поплыть, а позже начал жаловаться на боль в груди. Когда они оттуда ушли, он стал носиться по холмистому парку, словно вырвавшийся из темницы узник, а Элис присела в тени деревьев, пытаясь унять легкое разочарование. Ральф подбежал к ней и закашлялся. Она уже собиралась ему напомнить о носовом платке, как вдруг увидела блеснувшую на ладошке кровь, и мир перевернулся вверх тормашками. Тем же летом Элис осознала, что больше не может иметь детей. Ральф – она и раньше часто об этом думала, но радостно, не понимая истинного смысла фразы, – сделался для нее всем.

Так началась эпоха поисков, и все-таки она ни на миг не переставала быть Элис Мейнелл. Для любого стороннего наблюдателя по-прежнему была женщиной в расцвете красоты. Ей даже приходилось устраивать ежемесячный спектакль, пачкая кровью несколько предметов белья, ибо всем известно, как сплетничают слуги в домах Великих гильдий; ко всему прочему, она была Элис, Элис Мейнелл, и не переставала заботиться о том, чтобы во время их с Ральфом путешествий по санаториям и курортам Европы каждый ее выход становился событием. Она даже обнаружила, что расстояние придает ее образу дополнительный ореол мифичности и очарования. В Лондоне она планировала любое появление на званом ужине или балу как военную кампанию. Прибыть туда-то. Не появляться там-то. Бесстыдно флиртовать. Да, решила она, лежа в постели, сейчас более чем когда-либо необходимо сберечь в целости и сохранности образ Элис Мейнелл, то есть ей придется что-нибудь сделать с брылями, напомнившими о мертвенно-бледной, лживой тетке с ее отвратительно оплывшей физиономией.

В Инверкомбе было темно и тихо. Слегка поеживаясь от холодного пола, она подошла к саквояжу, прошептала заклинание, открывающее замки, и вытащила толстый блокнот, разбухший от вложенных листочков. В электрическом свете ночника принялась его листать прямо на кровати: страницы были надорваны, сложены или почти вываливались, местами не хватало фрагментов, виднелись пятна; словно гильдейская книга заклинаний, только вот они были подслушаны украдкой, взяты взаймы, скопированы, а также раздобыты за плату, скромную или наоборот. Строки с аккуратным наклоном, написанные самой Элис зелеными чернилами, перемежались с выцветшими каракулями давно умерших людей, обрывками, испещренными настолько мелким текстом, что от него болели глаза, витиеватыми иероглифами и частями чудны`х иллюстраций.

Всю ночь она размышляла, формулируя вопросы и изучая возможности. Шептала обрывки заклинаний, заставлявшие страницы – нередко впитавшие толику эфира через прикосновения и случайно пролитые капли – шелестеть и трепетать. Ах, если бы они могли сплестись в один волшебный ковер, который унес бы ее и Ральфа прочь от всех печалей! Но вместо этого Элис подыскала кое-что из неполного глоссария; малое дополнение к арсеналу чар и заклинаний, хранившихся в ее саквояже, которое могло – нет, должно было, ибо вера сохраняла неизменную важность! – устранить с ее подбородка эти мерзкие складки обвисшей кожи. Удивительное совпадение: Элис находилась на самом краю эстуария, на границе прилива – и глоссарий заверил, что именно здесь найдется необходимое. Собрав страницы, вывалившиеся из блокнота, закрыв саквояж, она надела ботинки и самый теплый плащ, пустилась в путь через темный дом. Провела несколько минут в библиотеке, листая трактаты с раскрашенными от руки гравюрами, изображавшими двустворчатых и прочих моллюсков, пока не наткнулась на искомое; вырвала страницу и покинула особняк через боковую дверь.

Земли, окружающие Инверкомб, все еще были погружены во тьму. Лишь метеоворот слегка поблескивал, отражая первые лучи зари; свет пробивался сквозь голые ветки плюсовы`х деревьев[3], пока она спускалась по террасам, где плитняк серебрился от инея. Странно приятный аромат исходил от участка с темно-зеленой порослью, которая во всех прочих отношениях могла сойти за обычную траву. Поддавшись порыву, Элис наклонилась, чтобы обмахнуть ее пальцами, и роса, стекавшая с кончиков, показалась ей необычайно сладкой. В дальнем конце тропы под ивами, на границе более ровной, предназначенной для прогулок части угодий, садовые дорожки соединялись и вели к калитке по ту сторону мозаичных глубин бассейна с морской водой, который, как она поняла, наполнялся посредством системы скрытых шлюзов во время прилива, когда волны бились об утесы в бухте Кларенс за Дернок-Хед. Быстрым шагом обогнув громаду мыса, Элис обнаружила, что большие валуны у Бристольского залива припорошены снегом – в предрассветных сумерках они походили на булочки с глазурью – и что прилив закончился, а далекие огни Севернского моста еще мерцают, словно хрупкая цепочка дрейфующих медуз.

Внешний вид нужной раковины отчетливо запечатлелся в ее памяти, но реальная прибрежная живность оказалась грязной, скользкой и вонючей. Элис достала из кармана плаща складной нож и погрузила руку в приливный бассейн – углубление на каменистом берегу, оказавшееся куда холоднее и глубже, чем она себе представляла. Когда она вытащила первое существо, с мокрого рукава и пальцев капало; по окантовке раковины Элис поняла, что это не Cardium glycymeris[4] – моллюск, который ей требовался. Отбросив находку, выпрямившись и размышляя, как лучше продолжить поиски, она заметила, как что-то быстрое и темное пробирается по камням. Когда миновал первый испуг, вельграндмистрис сообразила, что силуэт, несомненно, человеческий.

– Эй ты! – крикнула она, потому что с простонародьем важно сразу показать, кто главный. – Это как понимать?

Нечто во тьме выпрямилось. В одной руке у него был какой-то мешок, в другой – волочившиеся позади грабли. Оно не двинулось в ее сторону, и Элис пришлось рискнуть лодыжками на разделявших их позеленевших валунах.

– Ты кто такой?

Она сохранила надменный тон, однако незнакомец по-прежнему смотрел и молчал. Он был в кепке и старой, полностью промокшей куртке. А еще босой, что казалось удивительным в такую холодрыгу. Парнишка, ровесник Ральфа – или, возможно, на пару лет моложе. Явно нищий, и не исключено, что к тому же кретин или просто дурачок. Элис уже собралась повернуться и уйти прочь, как вдруг существо моргнуло, облизнуло губы и немного расправило плечи – на самом деле, оно было почти того же роста, что и вельграндмистрис, – а потом заговорило:

– Я собираю ракушки. Меня зовут Мэрион Прайс, и это мой участок берега.

А-а, так это девушка. Ни «мистрис», ни «мадам». Никаких реверансов. И «мой участок берега», как будто речь о ее собственности.

– Я вельграндмистрис Элис Мейнелл. Я из особняка…

– …Инверкомб.

Еще и перебивает. Элис, скрипнув зубами, достала страницу, вырванную из энциклопедии прибрежной живности, чтобы продемонстрировать конкретную разновидность моллюска.

– Ну? Сможешь это найти?

– Бусинковая устрица. Обычно мы их выбрасываем

– Мне нужна вот эта штука… Взгляни-ка. В книге они называются кровавыми жемчужинами.

– Серьезно? – Береговушка поджала губы. И они, и ее щеки покраснели от ветра и холода, хотя к такому эффекту стремились бы многие грандмистрис. – Если хотите сделать украшение, будете разочарованы. Они недолговечны, разве что детям на игрушки годятся.

Можно подумать, она сама не ребенок! Но еще до того, как Элис успела заверить негодяйку, что именно из-за хрупкости кровавой жемчужины хочет ее заполучить, береговушка запрыгала зигзагами по камням, которые рассекли бы ступни вельграндмистрис до костей.

– Ты собираешь ракушки?

– Съедобных моллюсков. Мы их варим и продаем на рынке в Латтрелле примерно по три шиллинга за ведро. А из красных водорослей печем хлеб.

– Вы едите морские водоросли?!

– Конечно. – Девушка и женщина с одинаковым изумлением уставились друг на друга с противоположных сторон выемки, заполнившейся водой во время прилива. – А вы никогда не пробовали водорослевый хлеб?

Элис улыбнулась и покачала головой.

– Откуда ты? Поблизости есть деревня?

– Называется Клист. Вон там, прямо за мысом. Я живу с мамой и папой. У меня есть брат. И… – Девушка помедлила. – Одна сестра.

Среди водорослевых зарослей и трепещущих анемоновых отростков ее пальцы шевелились, словно лучи морской звезды.

– И ты сюда приходишь каждое утро? Собирать ракушки?

– Не каждое. Только если достаточно светло и прилив подходящий.

Что за жизнь! Мотаться туда-сюда по эстуарию, словно какой-нибудь обломок во власти волн.

– Что тут у нас… – Девушка отковыряла очередную раковину, сжала ее посиневшими, сморщенными пальцами. Это определенно был Cardium glycymeris, но, когда Мэрион вскрыла добычу быстрым движением короткого ножа, кровавой жемчужины внутри не оказалось.

– Твоя семья принадлежит к какой-то гильдии?

– Э-э… ну да. – Блуждающие по камням пальцы на секунду замерли.

Элис поняла. Здесь, на западе, даже береговые рабочие и плетельщики рыбачьих лодок воображали себя гильдейцами. Тусклый свет, отраженный холодной поверхностью воды, падал на лицо девушки, пока она трудилась, подчеркивая невозмутимость и глубокую сосредоточенность. Элис поняла, что ее причудливый говор и звериное спокойствие действуют успокаивающе, приятно. Еще несколько бусинковых устриц пали смертью храбрых. Шум прибоя становился все громче.

– Может, пора уходить? Есть ли что-нибудь повыше, на берегу?

– Это самое подходящее место. У нас еще осталось несколько минут.

Еще один взмах ножом, еще один разинутый пустой рот. Затем, как раз когда их окружили потоки приливной воды, девушка вытащила устрицу покрупнее и быстро вскрыла. На подрагивающем языке лежал влажный рубин. Береговушка и вельграндмистрис обменялись торжествующими взглядами.

– Одной достаточно?

– Должно хватить. – Вокруг них бормотал прилив. Береговушка уже поворачивалась, прихватив свой мешок и грабли. – Нет. Постой!

Девушка остановилась, и Элис окинула внимательным взглядом новую знакомую, стоявшую босиком в потрепанной куртке; между ними струилась вода. У вельграндмистрис возникло странное чувство, что береговушка сможет кое-что добавить к жизни Инверкомба. Скорее всего, ее ждала судьба песчинки в жерновах, но, быть может, поместью именно этого и не хватало. Пусть экономка Даннинг помучается с неопытной новой младшей горничной.

– Сколько, ты сказала, платят за ведро вареных моллюсков?

– Если повезет, три шиллинга.

– А сколько таких мешков нужно, чтобы наполнить кастрюлю?

– Около десятка.

– Я позабочусь, чтобы тебе платили вдвое больше, если пойдешь работать в Инверкомб.

Опустив мешок, береговушка вытерла руку о куртку и выставила перед собой. Элис, чьи ступни в тот самый миг захлестнула волна, перемахнувшая через выбоину в камне, была слишком ошарашена, чтобы ее не пожать.

III

Утром в бессменник экономка Даннинг передала, что желает видеть Мэрион Прайс. У двери кабинета в дальнем конце коридора с низким потолком и побеленными стенами Мэрион поправила накрахмаленный льняной чепец.

– Входи! Ну что ты мнешься у порога?

Она вошла в захламленную комнатку.

– Закрой дверь. Стулья, знаешь ли, для того и существуют, чтобы на них сидеть.

Мэрион, уверенная, что лишний раз брякнула ведром или нечаянно проигнорировала какую-то из бесконечного множества инструкций и запретов, развешанных в рамках на стенах помещений для прислуги, была полна решимости отнестись к своему увольнению из Инверкомба с достоинством и незлобивостью. Вещи, которые она всегда считала само собой разумеющимися, – оценка каждого дня по запаху и прочим ощущениям, сопутствующим рассвету, сезонное чередование задач и занятий, удачи и неудачи с уловом, сменявшие друг друга, как прилив и отлив, – уже начинали казаться далекими и при-

чудливыми. Здесь, в этом доме, все было задумано таким образом, чтобы дни походили друг на друга; она никогда еще не была так сыта, не жила в таком тепле и не осознавала, что ее существование так мало значит. Тем не менее Мэрион попыталась изобразить, как ей хотелось верить, подобающее торжественное выражение в тот самый миг, когда экономка вздохнула и покачала головой, тряхнув медными волосами с проседью.

– Возможно, – продолжила Сисси Даннинг, – я была излишне строга к тебе, девочка. Конечно, я не просила, чтобы тебя брали на работу. Рискну предположить, что и ты сюда не слишком стремилась.

– Я старалась, мистрис. Мне жаль, что этого оказалось недостаточно.

– Погоди, постой. Не торопись. Ты здесь не для того, чтобы я вышвырнула тебя вон.

– Мистрис?..

– Сомневаюсь, что ты, будучи береговушкой, когда-нибудь задумывалась о том, как живут слуги. Я-то всегда знала, что к чему. Даннинги служили в больших домах с той поры, как мой прапрадед прибыл сюда в качестве кабального труженика. Удивлена?

– Я никогда бы не подумала, мистрис.

– По-прежнему существуют люди, уверенные, что неграм не место в гильдиях. В городах вроде Лондона об этом даже вещают проповедники с церковных кафедр. – Ее полные губы сжались в тонкую линию. – В любом случае ты кажешься достаточно умной и способной. Дело в том, что мне нужна любая доступная помощь, чтобы здесь все работало как следует…

Взгляд Мэрион блуждал по комнате, пока экономка Даннинг рассказывала о каком-то аспекте Инверкомба. Стены были увешаны привычными вышитыми наставлениями в рамках – «Дом рачительного хозяина едва ли нуждается в присмотре. Небрежность недопустима!» – а стол экономки ломился от блокнотов, чернильниц, неразобранных счетов. Еще там была штуковина, формой напоминающая боб – Мэрион иногда находила такие во время своих блужданий по берегу. Дети называли их фасолинами, хотя к фасоли они явно не имели отношения.

– Ты не слушаешь!

– Э-э? Извините, мистрис. Я просто…

– Ладно, забудь. Может, однажды ты станешь кухаркой или экономкой. Если сама этого захочешь – и если научишься говорить «прошу прощения» вместо «э-э». – Она улыбнулась. – Дело в том – и это не должно выйти за пределы моего кабинета, – что вельграндмистрис и ее сын представляют собой странную пару. Нагрянули из ниоткуда, без прислуги и практически без предупреждения. Столько денег, столько путешествий, и что же у них на уме?..

Мэрион попыталась обдумать странный вопрос. На самом деле, с того дня на берегу она не видела ни вельграндмистрис, ни ее сына, который, по-видимому, тоже проживал здесь.

– Что угодно?

– Деточка, – экономка даже не покачала головой, – не умничай. Ты, должно быть, слышала, что парнишка очень болен. – Она вздохнула. – И кстати… – Ее пальцы с перламутровыми ногтями коснулись «фасолины». – Эта штука, на которую ты пялишься, вместо того чтобы слушать меня, – знаешь, что это такое?

Мэрион покачала головой.

– Они с Блаженных островов. Эти бобы – семена, они падают с пальм и приплывают сюда на волнах Бореального океана.

Думая о белоснежных пляжах и сочной зелени, Мэрион коснулась фасолины. Наверное, именно такие ощущения испытывали гильдейцы, притрагиваясь к одному из своих многочисленных необычных устройств – халцедонам, шептеммам, болекамням, спинетам[5] вычислительных машин, числобусам…

– Несколько условий напоследок, – сказала экономка. – Во-первых, в этом заведении все основано на взаимоуважении и долге. Каждое высказывание, которое по воле кухарки заключили в рамку – и, кстати, я заметила, как ты по этому поводу ухмыляешься, – чистая правда. И я рассчитываю, что все мои подчиненные будут проводить бессменники со своими семьями.

– У меня не было ни одного выходного в бессменник, мистрис.

– Что ж, теперь есть. Уилкинс отправляет фургон в Латтрелл примерно через полчаса. Ты должна быть в нем, причем в лучшей юбке и переднике… – Экономка окинула ее взглядом с головы до ног. – Помни, что ты представляешь этот дом, люди будут смотреть на тебя и думать, да поможет им добрый Старейшина, что ты лучшая из всех, потому что тебя выбрали работать в Инверкомбе. Уверена, твоя семья гадает, как твои дела. Теперь можешь вернуться в Клист и сказать Биллу Прайсу, что Сисси Даннинг передает привет и говорит, что ты неплохо справляешься, пусть даже пока не научилась сдерживать свой нрав – я права?

– Да, мистрис. – Присев в реверансе, Мэрион поняла, что не сделала этого, когда вошла в кабинет экономки. – Спасибо.

– О, и еще кое-что. – Экономка выдвинула нижний ящик стола и открыла жестяную коробку. Протянула Мэрион коричневый конверт. – Держи, это твое.

– Мое что, мистрис?

– Твое жалование, да поможет мне милосердный Старейшина!

Сидя на скамье в кузове фургона с продуктами, в окружении конюхов, учеников садовника и младших горничных, Мэрион почувствовала, что погода оказалась холоднее, чем она ожидала. Дорога за пределами поместья была покрыта глубокими лужами, с голых деревьев капало. Если в Инверкомбе и прошел дождь, то незаметно для нее. Она обернулась на метеоворот. Мысль о том, что он может влиять на погоду, лежала в основе баек, которые ей рассказывали с раннего детства, а потом все они забылись как дурацкие выдумки.

Когда Уилкинс высадил ее на обочине, Мэрион направилась прямиком к берегу. У нее поднялось настроение впервые после суетливого Инверкомба, где нельзя было бездельничать. Здесь, закричав и замахав руками, можно было лишь спугнуть крачек и чаек. Мэрион завопила и запрыгала; приостановилась, чтобы стащить новые ботинки и чулки, сорвать чепец, а потом помчалась по блестящей подмерзшей грязи. Прилив был низкий, но мощный, быстрый и холодный. Он с шипением удирал от нее, но она оказалась проворнее, и когда ее ступни наконец-то погрузились в воду, боль показалась легкой, сладостной. Не сравнить с ботинками, сдавливавшими ноги, как тиски.

Она искала фасолины в углублениях на камнях. Шансы были невелики, но Мэрион поднаторела в береговых поисках. Она находила пенни, годные тазы, кринолины, брошки, кусочки моругля, рифленые кости, фантастические детали механизмов, зловещие груды кукушечьих водорослей. Однажды попался огромный волосатый труп одной из горгулий, которые без конца ползали по видневшимся вдали опорам и перемычкам Севернского моста и красили их в серый цвет. На этот раз, однако, ей достались только осколки стекла с красивыми вытравленными узорами. Выпрямившись, она почувствовала в кармане юбки тяжесть конверта, полученного от экономки Даннинг, и ускорила шаг, направляясь к горбатым, беспорядочно разбросанным домикам Клиста.

Окна коттеджа Прайсов едва выглядывали из-под низкой сланцевой крыши, наполовину заросшей мхом. Мэрион вошла, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку. Мама кипятила белье, приподнимая его поварешкой, словно проверяя, готово ли. Затем она увидела Мэрион.

– Я так и знала! – воскликнула женщина, взмахнув сорочкой, от которой валил пар. – Тебя уволили!

Мэрион потребовалось некоторое время, чтобы убедить мать, что она действительно по-прежнему работает в Инверкомбе. Затем мама увидела новые ботинки, висевшие у Мэрион на шее.

– А что случилось со старыми?

Мэрион пожала плечами, вспомнив, с каким лицом кухарка бросила их в огонь.

– Держу для плохой погоды.

– Плохой? Да нас почти затопило!

– Ну, я все равно редко выхожу из особняка.

– Еще бы. А теперь ступай и разыщи папу, брата и сестру, ладно?

Чтобы узнавать людей на сверкающем берегу издалека, требовался определенный навык. Все дело в походке, в том, как они по-разному сутулились или прихрамывали. Мэрион сперва высмотрела сестру Дениз, которая тащила свой мешок и горбилась со смесью удивления и отвращения. А потом – Оуэна, который перемещался по блестящей грязи в деревянных санках, так называемой «грязевой лошадке». Мэрион приложила ладони рупором ко рту и пронзительно вскрикнула.

После пахнущих рыбой объятий и громких изумлений по поводу ее внешнего вида трое младших Прайсов разыскали отца у ручейка, где он полировал и заново крепил к сети синие стеклянные поплавки, которыми так гордился. К этому времени вокруг Мэрион уже собралась небольшая компания из местных жителей, включая детей. «А много ли в доме золота, которое надо полировать?» – спросил кто-то. «Заклинания уже выучила?» «Их экономка действительно беглая рабыня?» «Сколько ты успела стырить?»

Когда они вернулись в коттедж, папа объявил, что наступил особый случай. Он поманил Мэрион в судомойню, где она придержала доски над ямой, в которой хранился небольшой запас его товара. Откупорив зубами одну из коричневых бутылок без этикеток, папа поднес ее к носу, желая убедиться, что море не проникло внутрь. Позже, сидя за столом и поедая жареный водорослевый хлеб с селедкой, все немного захмелели. Мэрион раньше никогда не замечала, какой у них серый хлеб и как старательно папа ковыряет в зубах. Она достаточно осознавала потребности семьи, чтобы принять неожиданное предложение вельграндмистрис, и сказала себе, что это всего лишь еще одна работа, – но роль горничной в особняке ощуща-

лась клеймом, которым семья и прочие жители Клиста хотели ее припечатать, не считаясь с тем, кто такая Мэрион Прайс на самом деле.

– Все хорошо, милая?.. – Мамина рука, вся в мозолях, сжалась на ее запястье.

– Твой стакан пуст, девочка. – Папа помахал бутылкой. – Вот и вся проблема!

– Я в порядке. Кстати, я же вам сказала, что мне заплатили?

– Ну, видишь ли… – Папа со стуком поставил бутылку на стол и потер ладони.

Мэрион знала, что это деньги семьи. Конечно, было бы здорово прогуляться по единственной торговой улочке Латтрелла и купить маме новый платок, папе – сигару в серебристой трубке, Дениз – духи, а Оуэну – один из тех компасов, на которые он давно заглядывался… но у нее возникла идея получше. На самом деле, она потому и приняла предложение вельграндмистрис с такой готовностью тем утром на берегу. Когда Мэрион достала конверт и положила на стол, ее решимость вторила плотности и тяжести денег.

– Я считаю, что мы должны купить для Салли хорошее надгробие.

По взглядам родных она мгновенно поняла, что им такое даже в голову не пришло.

– Как мило… – пробормотала мама, снова сжимая запястье Мэрион. – Просто… прелестно.

– Дело в том, – сказал папа после затянувшейся паузы, – что все уже решено.

– Что именно решено? – Мэрион удивилась тому, как резко прозвучали ее слова.

– Мы записали нашего Оуэна в Гильдию моряков, как я всегда и обещал!

– Ты ведь не расстроена, правда? – спросила Дениз, когда они с Мэрион чуть позже возились на тесном чердаке над кухней, где обе спали.

– Вовсе нет.

Ну да, конечно. Ученичество Оуэна было лучшим вложением средств, накопленных семьей. А про Салли никто не вспоминал, хотя умерла она всего лишь год назад.

– Я же собираюсь стать настоящей швеей! Тебе уже сказали? Нэн Осборн обещала обучить меня, а в следующем году – устроить в аккредитованную гильдией академию в Бристоле.

– Прекрасная идея, – рассеянно сказала Мэрион, открывая ящик комода и обнаруживая, что он забит вещами сестры.

– Ты попала в Инверкомб к богатеям и писаешь в фарфоровый горшок – кто бы мог подумать!

– На моем месте должна была быть ты, Дениз. Я все еще могу попытаться замолвить за тебя словечко.

– Вообрази, как я расхаживаю с тряпкой для пыли и делаю реверансы! Впрочем, твоя блуза мне очень нравится… – Дениз подскочила к сестре. – Эти вытачки и узкий крой…

Ее руки бесцеремонно прошлись по груди сестры.

– Правда? А я думала, что она тесновата.

Дениз устремила на сестру взгляд поразительно голубых глаз, в котором проскользнуло нечто вроде изумления. Ее лицо с прекрасными высокими скулами, обрамленное русыми кудряшками, раскраснелось от выпитого

рома и берегового ветра. Мэрион подумала, что это самое красивое лицо, которое она когда-либо видела. По крайней мере, до встречи с новой хозяйкой Инверкомба.

– Ты все еще многого не знаешь о мире, не так ли, сестренка?

К этому времени Мэрион успела забыть, что именно она искала среди своих старых вещей. Дениз наверняка уже все выбросила или присвоила.

– Какие-нибудь старые тряпки и пуговицы, Мэрион. Обрывки ленточек, вроде той, что отрывается от твоего платья. Я знаю, как все устроено в огромных особняках, – там вечно выбрасывают что-нибудь полезное.

– Я буду начеку.

Впрочем, как гласило одно из вышитых наставлений кухарки, «Таскать вещи из дома – форменное воровство».

– Но есть еще одна важная штука, с которой ты, Мэрион, можешь мне помочь… – Дениз с удивительно серьезным видом присела на корточки у окошка и поманила сестру. Открыла рот и сунула в него пальцы.

– Фидиш што-то?

Внезапный неприятный запах заставил Мэрион поморщиться. Коренные зубы старшей сестры были черными, как кусочки гагата. Дениз всегда любила сладкое. Особой страстью были «Молнии Болта» – огромные твердые карамельки, многослойные, как луковицы, и менявшие цвет по мере разгрызания. Красным слоем можно было намазать губы, и получалось не хуже помады.

– Если бы ты сумела принести мне нормальную зубную пасту, – проговорила Дениз, сглотнув. – Ну такую – белую, пахнущую лекарством. Я уверена, это бы помогло. Ты же ее достанешь, да?

Мэрион поняла, что возвращение домой, в Клист, получилось похожим на бессменники в кругу семьи, о которых она читала в газетах. А может, все дело в роме. Мама дремала у камина, папа, мурлыча под нос какую-то песенку, слонялся туда-сюда, откровенно бездельничая, а Дениз, вдохновленная блузкой сестры, энергично снимала мерки. Мэрион обнаружила, что даже обычно трудолюбивый Оуэн сидит на перевернутом жестяном тазу под навесом и смотрит на набегающий прилив.

– Поздравляю, – сказала она.

Он взглянул на сестру.

– От души?

– Конечно. А теперь подвинься.

Начинало темнеть. На самом деле, это был один из тех дней, когда не бывает по-настоящему светло – по крайней мере, за пределами Инверкомба. Вдали смутно мерцали огни кораблей. Кто-то вез товар в Бристоль, кто-то – в один из портов по всему миру. Стать моряком на таком судне, носить форму с галунами и пуговицами, безупречную, как надраенная палуба, – ее брат всегда об этом мечтал.

– Тебя уже посвятили?

– Нет, но папа действительно подписал бумаги. Ему дали копию на желтой бумаге, и он хочет вставить ее в рамку. Я не знаю, как тебя отблагодарить, сестренка.

– Это не мои деньги. Папа копил много лет.

– Ну… – Оуэн рассмеялся и покачал головой. – Он всегда так говорит.

Оуэн был во всех смыслах самым крупным в семье; склонный к полноте, невзирая на их скудный рацион, с широким лицом, румяными щеками и копной непокорных каштановых волос. Трудно было представить его в тесной форме с золотыми галунами и эполетами, но о своей новой гильдии он рассказывал с восторгом и уверял, что обязанность всегда защищать ее секреты не заставит его забыть о своем происхождении.

– Ты ведь веришь мне, правда, сестренка? Я не изменюсь, честное слово. Я по-прежнему буду есть пироги с угрятиной и ненавидеть проклятых акцизников. Я по-прежнему буду бросать в волны хлебцы, чтобы море не переусердствовало, забирая души.

– Ты мой брат, Оуэн. Ты Прайс. Если придется об этом напомнить, возьму весло и шандарахну тебя по башке.

Они искренне рассмеялись в сумерках, а шум ветра по-над крышей тем временем перешел в явственное дребезжание дождя.

– Потерпи, милая, – прошептала мама, прижимая Мэрион к себе, когда вся семья собралась в темноте, чтобы помахать ей на прощание. – Однажды мы соорудим что-нибудь красивое для нашей Салли.

Мэрион шла по прибрежной дороге, а дождь тем временем превращался в мокрый снег. Она знала, что есть более короткий путь вокруг мыса, ведущий через калитку в сады Инверкомба, но ей не следовало выбирать тот маршрут ни как младшей горничной, ни как береговушке. Дорогу совсем размыло. Держась обочины, время от времени поскальзываясь, она брела, пока не наткнулась на тропку, ведущую к сторожке Инверкомба. Мокрый снег ненадолго усилился, деревья застонали на ветру. А потом все стихло, словно по щелчку выключателя.

IV

Теплым мартовским утром девяносто девятого года Светлого века ровно в десять тишину Инверкомба нарушил мелодичный, гулкий, настойчивый звон, который переходил из одного помещения в другое, будто эстафетная палочка, и празднование прихода нового часа никак не заканчивалось. Первое время Элис размышляла, нельзя ли как-то воспользоваться этой особенностью в своих интересах. Теперь вельграндмистрис наслаждалась происходящим. Десять часов: высыпала ягоды зимовника из покрытого фиолетовыми пятнами бумажного пакета в белую реторту с гравировкой, которую достала из саквояжа. Десять часов: пробормотала заклинание и улыбнулась, наблюдая, как ягоды набухают и блестят, словно покрытые аппетитной красной глазурью. Десять часов: надела элегантное пальто оливкового цвета, в последний раз взглянула на себя в зеркало и улыбнулась, отметив, что очертания подбородка вновь безупречны.

На улице Элис направилась к Ральфу, который пристрастился проводить время в патио на верхней террасе с видом на юго-запад, и с удивлением поняла, что согласно солнечным часам, отбрасывавшим тень на согретую солнцем красную кирпичную стену главного зала особняка, еще не наступила половина десятого.

Заслышав шаги матери, Ральф отвернул подзорную трубу от живой изгороди, чьи ветви неистово трепыхались от спаривания воробьев, за которыми он наблюдал, и в объективе новой, недавно подаренной метеоведом Эйрсом игрушки с мощной, подлинно морской оптикой возникла прядь серебристых волос.

– Не слишком-то вежливо так поступать, милый. Ты разглядываешь людей, словно они всего лишь предметы.

– Да? – Моргая, он оторвался от окуляра.

– Ладно. Забудь. – Поправив плед, прикрывавший его ноги, мать присела на краешек кресла. – Какая досада! Мне необходимо повидаться кое с кем в Бристоле.

Ральф кивнул. Там, за пределами садов и библиотеки, простирался иной мир. Он подумал об отце, о запахе лондонского дыма, который доносился сквозь соединение во время телефонных разговоров и пробуждал в груди зудящее чувство, предваряющее очередной приступ кашля.

– Мне пора. – Встав, мать нежно поцеловала его. Ей все было ни по чем. Она оставалась молодой и свежей, и сегодня показалась ему просто восхитительной, пока шла по залитой солнцем террасе, где гигантские колокольчики покачивали головками на ветру, как будто хотели, чтобы их тычинки присоединились ко всем часовым маятникам в особняке.

Вновь оставшись в одиночестве, он приник к подзорной трубе на треноге и окинул взглядом размытую панораму долины. Воздух был на удивление прозрачным, а устройство, созданное и собранное исключительно в соответствии с принципами оптики, вполне могло представлять собой – Ральф размышлял об этом, рассматривая золотисто-зеленые стебли фонарницы и млечные шарики луноплюща, – единственный неэфирированный предмет во всем Инверкомбе. Он не сомневался, что расширил здесь свои горизонты познания. За это, а также за то, что здоровье улучшилось, он был целиком и полностью благодарен своему новому дому. Первое время из-за изнеможения Инверкомб казался всего лишь концом очередного путешествия и, как обычно, возможностью снова взяться за книги и изыскания. Знания, достоверные факты и наука уже давно стали его бастионами от лихорадки, и еще они были самым веским доказательством того, что мир – настоящий, тот самый, которого он почти не видел за возней с одеялами и стульями для душа, багажом и перронами, – действительно существовал.

Вначале Ральф интересовался картами. Вообразив себя естествоиспытателем, он отслеживал их с матерью путешествия по Европе с ее пунктирными границами, воображал странствия по внутренним землям Африки и белым просторам Колыбели льда, но как-то раз, оказавшись во власти лихорадки, добрался до «терра инкогнита», обители ночных кошмаров. После того приступа его вниманием завладел мир Природы. Оказалось, что все живые существа представляют собой фрагменты некоего сложного механизма. Лепестки цветка были связаны с опыляющей его пчелой, обитавшей в улье среди геометрических форм, встречаемых также в кристаллической структуре минералов. Листая гладкие, тяжелые страницы больших дорогих книг, купленных матерью, открывая защищенные полупрозрачной калькой, красиво раскрашенные и снабженные подписями иллюстрации, он нередко испытывал такое чувство, словно некая подлинная его часть покинула ложе и бродит в невероятном саду. Подобные уходы от реальности, во время которых все можно было изучить и объяснить, представлялись полной противоположностью приступам бреда. Даже собственное тело и та самая болезнь, которая его ослабила, были частью того же замысла, и, таким образом, представлялись не чем-то уникальным или ужасным, а обыкновенной данностью. «Первичный туберкулез легких»; истерзанные недугом крылья бабочки в груди любой его жертвы эту банальную истину подтверждали.

Ральф страшился не болезни, а хаоса – отсутствия разума, – и боролся с ним с эгоистичным рвением инвалида. Вскоре он усомнился в необходимости Господней длани, приводящей в действие машинерию всех природных событий, а заодно и в библейской идее о первозданном саде, где когда-то предположительно процветали все виды и рода. Эдем сделался всего лишь сумбурным мифом, совершенно неуместным в наступившем Светлом веке, хотя избавиться от образа двух людей, застенчивых, словно молодые олени, и полностью обнаженных – даже без фиговых листков – оказалось куда сложнее. Он до сих пор время от времени ловил себя на том, что рассматривает старые гравюры, изображающие Адама и Еву у обремененного плодами Древа познания. Они были безволосыми, хотя – Ральф был осведомлен благодаря иносказаниям в книгах по физиологии, в приложениях и сносках, – взрослые люди в этом смысле выглядели иначе; впрочем, пока что не нашлось ни одной иллюстрации, должным образом разъясняющей перемены в его собственном теле. У них также нередко имелись пупки, что, безусловно, было неправильно с учетом всех обстоятельств, а у Евы – груди и соски, которые она не всегда полностью прикрывала небрежно поднятой рукой. Иной раз у нее между ног можно было разглядеть и щель. Когда Ральф откладывал книгу и гасил свет, огонь в камине мерцал, а внутри разливалась черная патока заклинаний и опиумной настойки, Ева нередко витала перед ним, как укоризненный призрак утраченной веры. Иногда она даже приходила к нему в постель, чтобы заключить в объятия, и вслед за сладостной болью в животе наступало облегчение.

Теперь, в Инверкомбе, все прояснилось. Хоть многие из драгоценных книг потерялись при перевозке, ему досталась библиотека, которая была даже лучше огромного собрания в Уолкоте, на чьих полках, как он считал, собралось многовато беллетристики и переплетенных годовых подшивок светских журналов. Открыв первую же из здешних книг о жизни птиц, он понял, что к ней не прикасались, не говоря уже о том, чтобы читать. Это напомнило о далеком дне до болезни, когда ему довелось первым пройти по белому и как будто бескрайнему заснеженному полю. Конечно, книги в Инверкомбе немного устарели, но Ральф знал, что знания незыблемы. И у него возникло странное чувство – совершенно ненаучное, но все же греющее душу, – что эти страницы, как и весь особняк, ждали именно его. Он не сомневался, что мать тоже в восторге от Инверкомба – его старинной вычислительной машины, по-видимому, все еще функционировавшей где-то в недрах дома, куда предстояло добраться, его роли в развитии гильдии и даже его метеоворота, защищавшего угодья от наихудших капризов погоды. Сам факт пребывания здесь был в некотором смысле целительным. Иногда, в череде ударов сердца, вдохов-выходов и шелестящих страниц, Ральф буквально чувствовал, как его тело заново собирается в единое целое из разрозненных островков в океане боли.

Спуститься вниз, в библиотеку, да еще и без посторонней помощи – это весьма смахивало на то предприятие, которое гильдмастер Колумб однажды предложил королеве Изабелле; на поиски легендарных континентов Фулы. Когда Ральф впервые вышел из своей спальни на колышущийся простор главной лестничной площадки, знакомые ориентиры исчезли за горизонтом, в тусклом свете казавшимся немыслимо далеким и едва различимым. Понадобились дни, полные отступлений и неудач, чтобы хоть немного продвинуться, но Ральфу все это казалось одним непрерывным путешествием. Когда он добрался до поворота, поначалу выглядевшего недостижимым, возникли новые препятствия, которых не предвидел бы ни один картограф. Перед ним распустилась огромным веером парадная лестница особняка, и стоять на ее вершине было все равно что очутиться на краю мира. Однако это его не остановило. Конечно, мать возмущенно роптала, но то же самое Колумб слышал от своей команды. Ральф спускался ступенька за ступенькой, и спустя целую сменницу после того, как отправился в путь, наконец-то с ликованием достиг порога библиотеки, которая соответствовала самым смелым мечтам.

На протяжении нескольких дней ему было достаточно просто сидеть в окружении нетронутых корешков, расположенных рядами. Постепенно его уверенность в себе росла, и он объял эту чудесную комнату, присвоил ее. Для Ральфа подъем с постели, одевание, а затем прогулка по коридору и спуск по лестнице были равносильны долгой загородной прогулке. Иногда мать даже отпускала его одного, хотя он подозревал, что она притаилась неподалеку на случай, если у сына закружится голова. В Инверкомбе с его шепотками, игрой теней и неторопливым колыханием соленого воздуха, часто возникало смутное ощущение, что за тобой наблюдают и следуют по пятам.

Перемещая подзорную трубу, Ральф обвел взглядом зреющие плоды цитрусовой рощи Инверкомба. Он почти ощутил запах поспевающих апельсинов и лимонов, которые метеоворот питал теплом в самой защищенной части садов. Затем повернул наверх. Иногда он так делал. Как будто взлетал и приземлялся. На клумбах блистали и игриво шелестели листвой растения, полные жизненной силы, источавшие потрясающий аромат; красные, белые, зеленые и пурпурные, многоцветные или какого-то невообразимого оттенка. Раньше Ральф мало интересовался чудесным искусством Гильдии растениеведов, но теперь его любопытство вспыхнуло с новой силой. В конце концов, независимо от того, насколько далеко конечное творение могло отклониться от своих истоков, каждое уходило корнями в какой-то образец, возникший естественным путем. Камнекедр, как ему казалось, наверняка содержал элементы секвойи из Фулы. Желтушка, возможно, произошла от обыкновенной петрушки, и с критмумом вышло то же самое. Еще были существа, которых привозили специальным рейсом, со штампами и печатями «Живой груз» и «Строго для адресата», из Отделения членистоногих Гильдии звероделов. Пчелы, мухи и осы годились для обычных цветов, но, когда дело доходило до огненных язычков пламемака, трубчатых цветов фонарницы или плодоносящего луноплюща, насекомые заурядного происхождения просто не справлялись с задачей. Привезенные издалека гигантские создания, этакие мамонты с шерстью и бивнями, яркими полосами и мощным хоботком, в обиходе звались жужуками.

Подзорная труба Ральфа сместилась, в объективе промелькнули размытые верхушки деревьев. Вот и живая изгородь, а также трава, еще блестящая от росы. И что-то бело-голубое. Точнее, полосатое. Заинтригованный, Ральф навел фокус на попавшуюся ему диковинку – вероятно, это было что-то эфирированное. Полосы стали четче, потом исчезли и вновь появились в поле зрения. Юноша различил переплетение нитей в хлопковой ткани. Он медленно двигал подзорную трубу, пока не увидел ботинок, подол и уже знакомую бело-голубую полосатую блузку.

Одна из горничных. Резкие движения и периодически возникавшая складка на блузе объяснялись тем, что она сгибалась и разгибалась, развешивая стирку. Постепенно он составил ее полный портрет из совокупности круглых фрагментов. Темные волосы, почти черные, но отливающие золотом в лучах солнца. Пышные и густые, подстриженные чуть ниже плеч, и судя по тому, как девушка то и дело взмахивала рукой, откидывая их в сторону, ей бы хотелось, чтобы они были короче. Он не видел ее лица – только угол челюсти и мочку уха, которая тотчас же вновь скрылась за волосами, – но просто наблюдать за ней было приятно. Вещи, которые она развешивала на веревке, оставались расплывчатыми белыми пятнами, однако что-то внутри него желало их изучить, понять их суть, рассмотреть каждый шов, как он рассмотрел пересекающиеся бретельки передника, угадывая очертания лопаток под тканью. И все же сосредоточиться на стирке означало упустить из виду девушку. Когда в Инверкомбе вновь проснулись часы, Ральф почувствовал, как сознание утекает из его укутанного в плед тела и, обернувшись светом, через подзорную трубу устремляется прочь.

Экономка Даннинг теперь разрешала Мэрион ходить домой не только в бессменники, но и рано утром, чтобы позавтракать в Клисте. Сегодня она проснулась, когда не было и четырех, оделась и быстро вышла из поместья, чтобы сперва по главной дороге, а потом – по берегу добраться до коттеджа, где ее родные едва продрали глаза.

«А-а, это ты…» – как будто она просто спустилась из своей комнаты этажом выше.

И чуть позже: «Тебе разве не должны заплатить за эту сменницу?»

Денег из конвертов с ее жалованием не хватало. Помимо формы ученика, Оуэну понадобились учебники, специальные ручки, специальные чернила; специальное все. Компасы, которые она с восхищением разглядывала в витринах лавок Латтрелла, оказались недостаточно хороши для будущего моряка. Стрелка прибора, приобретенного в конце концов, плавала в жидкости, наполнявшей сосуд размером чуть ли не с ванночку для купания младенца. Настроенная должным образом и заряженная заклинаниями, она дергалась, словно живая рыбка. Дениз тоже нуждалась в финансовой поддержке, чтобы поладить с Нэн Осборн. А Мэрион так и не смогла заставить себя взять один из толстых тюбиков с «Универсальной отбеливающей пастой Пилтона» из шкафчика в уборной для прислуги.

Предполагалось, что Оуэн будет заниматься в течение часа после завтрака, перед тем как отправиться в чертоги Гильдии моряков в Латтрелле. В один из первых дней, вернувшись домой, Мэрион обнаружила его сидящим под навесом. Еще не рассвело, было очень холодно, и она уже собиралась сказать брату, что для учебы наверняка найдется место получше, как вдруг увидела, что его крупное лицо блестит от слез.

– Я бестолочь, Мэрион! Я даже не могу отличить бакборт от штирборта. Это… – Оуэн показал сестре листок, который выглядел так, словно он затыкал им рот самому себе, чтобы унять рыдания. – Это даже не по-английски!

Мэрион выхватила бумажку у него из рук. На ней был текст заклинания.

– Оуэн, мне не положено это видеть.

Папа кое-что смыслил в навигации и, конечно, нахватался заклинаний, но Мэрион не сомневалась, что он придет в ужас, если Оуэн попросит о помощи. Она поднесла листок к трепещущему свету лампы и попыталась произнести вслух то, что как будто видела, откашлялась, затем попробовала еще раз. Несколько раз навестив свою семью по утрам – экономка Даннинг хоть и не расспрашивала о причинах, но поняла, что для молодой горничной важно почаще возвращаться домой, – Мэрион разыскала посреди хаоса Оуэновской сумки нужные руководства по фразировке, шаблонам и синтаксису, попыталась разобраться в них самостоятельно и в меру возможностей объяснить брату.

Приливы и отливы сменяли друг друга в эстуарии. Зимующие птицы улетели. Мэрион кое-что узнала о том, как читать карты и прокладывать курс, откуда взялись термины вроде «шлагтов» и «бакен». То же самое в конце концов узнал и Оуэн, пока их с Мэрион пальцы синели от холода, а книги пытались вырваться и улететь прочь. Особенно долго пришлось изучать узлы. Мэрион вникала в сложные схемы, ее пальцы дрожали, зудели и покрывались волдырями, пока она пыталась укротить обрывки старого просмоленного каната и соорудить то, что хотелось увидеть, а заодно сделать так, чтоб Оуэн все понял. Узлы бывали огромными и декоративными, словно золотые осиные гнезда, а также настолько маленькими и изящными, что ювелиры с их помощью скрепляли нити жемчуга. Еще существовали ветроузлы. Без должного запаса эфира они оказались особенно неинтересными и трудными, от бесконечного повторения заклинаний горло болело не меньше, чем пальцы – от завязывания; и все-таки иногда в каком-нибудь обрывке остатков магического вещества хватало, чтобы воздух вокруг Оуэна и Мэрион начинал дрожать, словно откликаясь на появление чего-то огромного и невидимого.

Такое начало дня ее утомляло, обратный путь в Инверкомб был долгим, а ведь еще следовало успеть к совместной молитве с кухаркой и остальными горничными. Даже сейчас, пока Мэрион развешивала белье – по настоянию экономки Даннинг каждая горничная стирала его самостоятельно, воспитывая в себе независимость и дисциплинированность, – ее голова все еще гудела от моряцких заклинаний. Эти слегка колышущиеся простыни походили на бизани и брамсели, а нижние рубашки – на шпринтовые паруса. Мэрион почувствовала покалывание в затылке. Возникло ощущение легкости, как в жаркий день, когда с кожи испаряется пот. Не то чтобы это было совсем уж неприятно, и все-таки она не сомневалась, что за ней наблюдают.

Стоя на платформе метеоворота, метеовед Эйрс заметил латунную вспышку. Глянув вниз, он увидел, что мастер Ральф обосновался на верхней террасе и самозабвенно наблюдает за этой юной Прайс из Клиста, развешивающей свое исподнее на лужайке для сушки белья. Эйрс от души порадовался, что подарил парнишке свою старую подзорную трубу. Пропуская сквозь пальцы перфоленту с заклинанием, предаваясь плотским фантазиям о Сисси Даннинг, он окинул взглядом пейзаж: Сомерсет за пределами Инверкомба был все еще в тумане, в то время как поместье купалось в лучах солнца. После стольких лет ожидания появился шанс запустить машину на полную мощность, доказать экономке, что он способен по-настоящему оживить Инверкомб, и, быть может, по ходу дела завоевать ее сердце. Лысая голова метеоведа и купол метеоворота блестели в лучах солнца, пока он проверял температуру и атмосферное давление, обдумывал верную фразировку чар, которые собирался использовать, чтобы отогнать надвигающуюся гряду облаков. Блики плясали на многочисленных окнах Инверкомба, когда бой стих и празднование десятого часа наконец завершилось.

V

Во время переезда в Инверкомб пропало кое-что из вещей, в частности, некоторые книги Ральфа. Хоть он по ним, похоже, не скучал, занявшись изучением обширной библиотеки особняка, Элис уведомила экономку Даннинг, что, раз уж направляется сегодня в Бристоль, уделит несколько минут, чтобы разобраться с этой проблемой.

Экономка смерила ее многозначительным взглядом.

– Такие вещи требуют времени, мистрис.

«Да что вы говорите», – подумала Элис.

Затем поезд из Латтрелла чудовищным образом задержался. На самом деле, тот состав, который в конце концов прибыл на маленькую местную железнодорожную станцию, ни внешним видом, ни маршрутом следования не напоминал какой бы то ни было рейс по расписанию. Так или иначе, ей подыскали достойное купе, подали сладкий, крепкий и ароматный кофе, и с вокзала Темплмидс она вышла в незнакомый город решительной походкой, чувствуя себя деловой, бодрой, полной сил. Как и следовало ожидать, шишковатый фаллос часовой башни бристольского Главного почтамта на каждом из шести фасадов показывал разное время.

Внутри был огромный зал ожидания с полом, выложенным цветной плиткой. Длинные скамьи для посетителей. Пахло канцелярскими резинками. Шумели заточенные под куполом голуби. Элис прямым ходом направилась к первому окошку и одной рукой стукнула по кнопке звонка, изображая нетерпение, а другой потеребила инкрустированную брошь с эмблемой гильдии, которую не забыла приколоть к лацкану.

– Мы, знаете ли, закрываемся в час.

– Ничего страшного. – Элис взглянула на еще одни огромные часы, чьи стрелки опустились, как будто сигнализируя о поражении. – Это много времени не займет.

– Мне придется попросить кого-нибудь помочь вам. Боюсь, это не по моей части.

И так далее.

– Да, вельграндмистрис. Весьма прискорбно. Мы вас понимаем. Есть ли список всего, что пропало? И при себе ли у вас копия заявления согласно форме № LIF 271/A?

И тому подобное.

Почтовая гильдия была тесно связана с Гильдией телеграфистов. Хотя пути двух организаций разошлись после драматичного начала Светлого века, Элис могла без запинки назвать с десяток имен старших гильдмастеров, сидевших на двух стульях. Но она давно поняла, что к этим великим людям бесполезно обращаться с вопросами о работе, которой занимались люди в самом основании иерархии. Гораздо лучше направиться к клерку, рабочему или механику, которые могли бы лично разобраться с проблемой, и давить непререкаемым авторитетом по чуть-чуть. Прямые угрозы исключения из гильдии или обещания повышения по службе лишь сбивали бедолаг с толку, и Элис, убежденная, что банальное тщеславие ей не свойственно, все-таки считала, что в некоторым смысле оказывает им услугу, уделяя несколько минут своего личного времени.

– Уже далеко за час дня, вельграндмистрис. Я глубоко сожалею, что не могу разобраться с этим повторным запросом о розыске посылки, пока мы не откроемся завтра утром…

На самом деле церковные колокола и часы Бристоля все еще деловито отбивали тот самый первый час, но старшмастер, предположительно отвечавший за утерянные отправления в почтовом округе Инверкомб, уже поглощал бутерброды в своем кабинете, куда ее привели. В комнатке воняло тушенкой, и, судя по всему, для здешних государственных служб – причем «служение» явно понимали без тени иронии – было в порядке вещей трудиться полдня, и это при том, что график работы сам по себе выглядел так, словно его придумали из желания поморочить гражданам голову. Старшмастер покрутил подставку-карусель со штемпелями. Дотронулся – Элис очень не хотелось, чтобы он это делал своими жирными пальцами – до желтых листов дубликата заявления, над созданием которого пришлось потрудиться. Зачем он вообще здесь торчит, если контора закрывается? Но она знала гильдейский этикет. Этот человек носил подвязки на рукавах и распоряжался упомянутыми штемпелями. Бесполезно добиваться, чтобы он отправился бродить по катакомбам, заполненным утерянной почтой. Он в любом случае ничего не найдет. Вздохнув, Элис с прежней легкой улыбкой ушла, оставив гильдейцу его обед, а пустой зал ожидания – голубям.

Снаружи, в залитом солнцем городе, пахло одновременно едой, старым камнем, плохой канализацией, а также откровенно смердело открытыми общественными писсуарами, которыми здешние мужчины пользовались с подозрительным удовольствием, не забывая через верх поглядывать на прохожих. Невероятные здания жались друг к другу, высоко над головой грохотали трамваи, суетились люди – в основном состоятельные гильдейки, одетые в шубы до того пушистые, что Элис задумалась, не должно ли ей быть холодно в собственном более тонком пальто. Но эти наряды были показными, как и выступающие на уровне первых этажей необыкновенные балконы из кораллитовых наростов и стекла, где можно было на других посмотреть и себя показать, не испачкав туфли. Лондон, невзирая на весь свой шум и гам, в сравнении с Бристолем казался воплощением порядка, и Элис заскучала по строгости его широких улиц. После Личфилда, Дадли и всех многочисленных перемен, на которые пришлось пойти, мистрис Мейнелл нравилось считать себя гибкой, но пришлось признать, что этот город и Запад как таковой застали ее врасплох.

Она отыскала кондитерскую, в витринах которой громоздились колоссальные, бросающие вызов силе тяжести конструкции из сахарной ваты и взбитых сливок, вошла внутрь и стала ждать – иной раз даже вельграндмистрис приходится дожидаться, пока их обслужат. Кассовый аппарат был громадный, невероятно отполированный, каждая покупка сопровождалась демонстративной трелью, а далее следовала возня с упаковкой и товарными чеками, которые писали от руки, сосредоточенно высунув язык, и копировали в нескольких экземплярах. Элис постаралась выкинуть из головы дубликаты почтовых заявлений. Когда наконец-то пришла ее очередь, она заказала шесть тарталеток со взбитыми сливками, ради чего пришлось долго объясняться с приказчицей, вникая в ее причудливый говор.

Хотя было далеко не так тепло, как в Инверкомбе, многие жители Бристоля обедали на соборной площади, и Элис, разыскав скамейку рядом с высокой рисклипой, чьи серебристые листья только начали распускаться, с неохотой признала, что здесь есть на что полюбоваться. Испанцы и французы, которые в Лондоне не выглядели так, словно чувствовали себя как дома; множество чернокожих; похожий на паука фамильяр, танцующий под шарманку; мелькающие позади зданий мачты кораблей, а также крикливые чайки. Как никогда уверенная в том, что за ней в общественном месте никто не наблюдает, Элис положила коробку с тарталетками на скамейку, развязала узел и сняла шесть засахаренных вишен со сливочных вершин. Белка соскользнула с рисклипы и взяла предложенные вишни прямо из рук. Надкусила с видом сдержанно-изящным, наводившим на мысль, что ее уже кормили из коробок с дорогими пирожными, потом вымыла усы и была такова. Элис достала из кармана пальто сверток из вощеной бумаги и разложила на тарталетках шесть алых ягод зимовника, которые в таком виде казались еще ярче и соблазнительнее. Снова завязав узел, она бодрым шагом направилась в сторону района Брэндон-Хилл, где жила грандмистрис Селия Райтби.

Элис понимала, что от знакомства с западным обществом никуда не денешься. Она побывала на банкете, где стайкам уродливых детей разрешили есть и пить со взрослыми, а затем их обильно вырвало на паркет. Она поужинала с Корнелиусом Скаттом, удалым (по крайней мере, он сам так думал) мастером-блюстителем с обильно напомаженными седыми бакенбардами, мнившим себя дамским угодником, невзирая на старческие пигментные пятна и тот факт, что ему перевалило за семьдесят. Доктор и докторша Фут, а также преподобный вышмастер Хамфри Браун, которых, как ей казалось, она прогнала из Инверкомба, покружились и снова уселись на прежнее место с упорством мух. Все это вызывало некоторую досаду, и все же, глядя на высокий, напоминающий сталагмитовый грот фасад дома № 28 по Шарлотт-стрит, Элис понимала, что паутина долга и обязанностей протянулась из Бристоля через всю ее жизнь.

Она толком не помнила, когда впервые столкнулась с грандмистрис Селией Райтби здесь, на Западе, но во время недавнего суаре в зеленых комнатах Хотуэллса заметила в поведении женщины кое-что еще, помимо упертого дружелюбия, и долго не могла понять, что же это такое, пока Селия не подозвала ее к себе, в укромный уголок под нависающей пальмой.

– Как мило, что мы теперь живем недалеко друг от друга, – проворковала светская львица. – Вель… м-м… грандмистрис. Если точнее… – и она действительно это сказала, обмахиваясь веером и надвинувшись блистающим декольте, словно изображая сцену из дешевого романтического чтива, которым, судя по всему, не пренебрегала, – моя старая знакомая Элис Боудли!

Но даже тогда Элис ее не узнала. В конце концов, Шерил Кеттлторп была худющей, не чета этой жирной бабище, и к тому же времени прошло немало.

– Разве ты не помнишь, какой договор мы заключили, сидя на берегу Стоу-Пул?

Конечно, никакого договора не было, однако люди вроде Селии – или Шерил, как она звалась когда-то, – предпочитали облекать свои требования в сентиментальную мишуру.

– Не будем об этом сейчас. Не здесь, м-м? Сдается мне, нам, девочкам, надо встретиться и поболтать с глазу на глаз. О, дорогая, не переживай… – Она постучала себя по носу, как это любили делать на Западе. – Буду нема как могила.

И вот Элис стояла у крыльца и рассматривала облицованные плиткой стены в поисках чего-то вроде звонка. Ей удалось разыскать лишь подобие латунной терки для сыра. Она нажала на кнопку под этой штукой и с некоторым удивлением услышала металлическое потрескивание, отдаленно напоминающее голос Селии.

– Добро пожаловать. – Что-то глухо стукнуло. Большая дверь открылась. – Пройди через переднюю и увидишь лифт. Поднимись на верхний этаж…

Лифт в частном доме? Что ж, такие нынче времена, к тому же благодаря Клифтонской плотине Бристоль не испытывал недостатка в электричестве. Холл был облицован бежевым мрамором с темными разводами, а за приоткрытыми дверями в соседние комнаты маячили очертания мебели из красного дерева на фоне все той же кондитерской мраморной глазури. Если это не какой-то чудовищный блеф, Селия и впрямь добилась всего, о чем мечтала. Встревоженная Элис поднялась в грохочущем лифте туда, где было значительно светлее, и, осторожно выйдя на предполагаемую крышу, погрузилась в буйство красок.

– А вот и ты! – Селия Райтби поманила гостью из кресла. – И с подарком для меня!

– Всего лишь пирожные.

Элис положила коробку на стеклянный столик, сняла пальто и села, борясь с головокружением. Узорчатая крыша особняка состояла из тысяч разноцветных стеклянных панелей. За ними простирался разбитый на фрагменты Бристоль, колыхаясь при любом, даже самом незначительном движении головы.

– Я так рада, что купила этот дом. – Селия мечтательно вздохнула. – Не мансарда, а сплошное удовольствие. Растениеведы приносят мне свои последние творения, прежде чем представить широкой публике.

Вокруг росли белые, наполненные росой цветы в форме чаш, такие большие, что в них можно было умыться. Фонарница сияла, будто раскаленное железо.

– Летом не жарковато?

– Вовсе нет. Все стекла снимаются с помощью гидравлических подъемников. Мы здесь, на Западе, не такие уж отсталые, как вы, жители Востока, думаете…

– А это устройство на двери?

– Вообрази, что можешь общаться с кем-то на дистанции и просто слышать собеседника, не заботясь о своем макияже. Я так поняла, что принцип годится и для куда больших расстояний. – Селия усмехнулась. – Только подумай, все люди могли бы болтать друг с другом, когда заблагорассудится, а не только мы, избранные счастливчики, с нашими зеркалами и телефонными будками. Но этого же никогда не случится, да?

Элис пришлось согласиться: скорее всего, этого не произойдет.

Она уже имела приблизительное представление о том, какой путь преодолела Шерил Кеттлторп, чтобы стать грандмистрис Селией Райтби, и теперь узнала гораздо больше. Дважды замужем и дважды вдова, выиграла несколько дорогостоящих судебных процессов против обиженных родственников – у Селии, безусловно, был бойцовский характер, хотя сейчас она скрывала это так же хорошо, как и веселую девицу, с которой Элис однажды столкнулась, прогуливаясь по улицам Личфилда в поисках озабоченных мужчин. Секс в те времена считался главной валютой, и с ним было связано куда меньше плутовства, чем теперь. Впрочем, взгляды Селии на жизнь не сильно изменились.

– Откровенно говоря, моим бедным муженькам по этой части особо нечем было похвастать. И я утратила всякую возможность остаться такой же стройной и миниатюрной, как ты, моя дорогая. Я, как любая другая женщина, обращаю внимание на мерки, которые снимает моя портниха. – Она похлопала себя по впечатляющей груди. – В глубине души большинство мужчин мечтают о мясце на косточке, пусть и не всегда понимают, что с этим делать. Когда я увидела тебя, подумала – это же моя старая подруга Элис Боудли! Но глазам своим не поверила, потому что ты совсем не изменилась! Как тебе это удалось, дорогая?

Элис открыла рот, чтобы сказать что-нибудь о строгой диете, физических упражнениях, дисциплине, но Селия уже звякала браслетами дальше.

– Каков бы ни был твой секрет, мне он не по плечу. Я теряю контроль, когда речь заходит об удовольствиях. А в коробочке у нас пирожные, м-м?

Коробка раскрылась, словно цветок, и пахнуло чем-то сладким, молочным.

– Выпить также не помешает.

Селия вразвалочку подошла к большому, тихо жужжащему шкафу. Внутри были бокалы, бутылки, подносы. Разлитое по бокалам шипучее вино добавило собственной сладости к и без того приторному воздуху. Напиток цветом напоминал мочу и даже отчасти попахивал ею. В Бристоле от писсуаров не скрыться. Элис заметила, что на бутылке не было этикетки. Вино, которым угощали на банкете, было таким же, как и кое-что в погребах Инверкомба. Она решила спросить Селию, в чем проблема. На Западе нехватка бумаги и клея из-за всех этих дурацких бланков и расписок, которые так нравились местным? Неужели испанцы и французы стыдились своей продукции?

Селия, которая жадно рассматривала разложенные на столе пирожные, откинулась на спинку кресла, и на ее щеках проступили ямочки от улыбки, выражавшей нечто вроде изумления.

– Тебе знакомо понятие «частная торговля»?

– Нет. – Какую бы досаду ни вызывала эта женщина, сейчас было не время изображать осведомленность. – Что ты имеешь в виду?

– Ох, это сложный вопрос… – Селия призадумалась. На выразительных алых губах плясали невысказанные фразы. – Дело в том, что… довольно сложно сформулировать… ну, существуют правила, да? Дурацкие правила – особенно те, которые касаются налога на доход. Конечно, мы все должны платить налоги. Но есть же какие-то пределы? В конце концов, правила не были бы такими нелепыми, не рассчитывай власть на то, что мы станем их нарушать…

Туман рассеивался все быстрее.

– Хочешь сказать, это контрабанда?

– Элис! – Селия как будто собралась перегнуться через столик и шлепнуть подругу по запястью. – Разве можно быть такой прямолинейной? Прими мой совет и воспринимай это как частную торговлю.

Элис кивнула. Как нередко бывает, эвфемизм говорил о предмете гораздо больше, чем любое незамаскированное именование.

– С чего бы начать? – Пальцы Селии забегали по тарталеткам. Она покосилась на гостью. – Впрочем, думаю, тебе стоит выбрать первой.

Элис потянулась к ближайшей тарталетке с шоколадной стружкой и цукатами из дягиля, но Селия всплеснула пухлыми, как у пупса, руками и вручила ей ту, которая находилась дальше прочих.

– По-моему, эта самая красивая.

Ягода зимовника зловещим глазом уставилась на Элис, и она начала осторожно поедать тарталетку, не воспользовавшись ни ложкой, ни салфеткой.

– Чего стоит вся эта ерунда на тему самоотречения, м-м? – Селия вытащила тарталетку из среднего ряда и съела, покусывая, облизываясь, негромко ахая от удовольствия. – Ты многого достигла, – продолжила она с набитым ртом. – В том смысле, что я, например, дважды скорбящая вдова и всего лишь грандмистрис. А ты у нас целая вельграндмистрис одной из главных гильдий. И при этом держишься так непринужденно. К тому же у тебя есть семья. По крайней мере, сын, хоть я и слыхала, что бедолага не может похвастать крепким здоровьем. И особняки! Богатство! Власть! Ты просто обязана – ох, я не могу, какая вкуснятина! – рассказать мне все без утайки.

Впиваясь зубами в липкую массу, Элис изо всех сил старалась поддержать разговор, но на самом деле Селию не интересовало ничего, кроме ее собственной персоны, а еще того факта, что они с Элис очень похожи, вследствие чего могли бы стать лучшими подругами, могли бы друг на друга положиться. Вельграндмистрис мысленно призналась самой себе, что раскрытие их совместного прошлого может причинить Селии некоторый вред, но он не будет фатальным. Оба мужа умерли, и обосновалась она на Западе, где нет других стандартов, кроме двойных. А вот сама Элис свою жизнь еще строила. Ее труд не завершен. Конечно, она проявила небрежность, не узнав в Селии Райтби сильно изменившуюся Шерил Кеттлторп; с другой стороны, в напыщенных речах этой женщины не ощущалось явного стремления к прямому шантажу. В целом она, похоже, блаженствовала на своей террасе, окруженная огромными цветами, объедающаяся тарталетками. Неужели хотела улучшить свое финансовое и общественное положение? Вряд ли; скорее всего, ей было в некотором смысле одиноко среди имущества, доставшегося от умерших супругов. Стремление к дружбе и острым ощущениям от тайны, разделенной с вельграндмистрис, было, по всей вероятности, неподдельным. Однако Элис знала, как все сложится потом. Что-нибудь обязательно произойдет. Возникнет нужда в небольшом одолжении. И даже дойдет – ведь, если подумать хорошенько, денег вечно не хватает – до натурального вымогательства. То и другое будет завуалировано банальной «дружеской взаимопомощью», но подспудно обе стороны поймут, к чьему горлу приставлен нож. Она вынудила себя доесть вторую тарталетку, не сомневаясь, что Селия прикончит оставшиеся, притворилась, что отпила еще глоток ужасного вина, а потом попросила разрешения навестить дамскую комнату.

Элис расширила экскурсию, заглядывая в каждую дверь и на каждую лестницу, убеждаясь, что Селия и впрямь на время выгнала из дома всех слуг. В роскошном туалете вельграндмистрис вызвала рвоту и избавилась от тарталеток. Чтобы отправить в канализацию две ягоды, проглоченные целиком, как большие пилюли, потребовалось несколько раз слить воду в унитазе и потратить целый рулон туалетной бумаги. Ополоснув рот и умыв лицо, Элис отправилась на террасу, ощущая себя очищенной. Согласно плану, она должна была завершить заклинание через несколько часов, будучи за много миль отсюда, но теперь ее одолело любопытство…

Когда Элис вернулась на свое место, Селия расправлялась с четвертой и заключительной тарталеткой, и последняя красная ягода уже исчезла в ее измазанном кремом рту.

– Итак, мы действительно здесь совершенно одни?

Селия слизнула сладкую каплю с указательного пальца.

– Элис, к чему вся эта секретность? Я бы никогда никому не рассказала. Знаешь, ты немного похожа на Клайва. Я же говорила, что он был моим вторым мужем?..

Опять двадцать пять. Я, мой, мое. Этот конкретный муж разбогател благодаря тому, что Селия называла «колониальной недвижимостью», но Элис понимала, что речь идет о рабском труде тысяч негров под палящим солнцем ради добычи сахара в количестве, которого хватало, чтобы женщины вроде Селии продолжали толстеть. Все это было так типично для города, раскинувшегося по ту сторону стекла фрагментами головоломки. Объявления на стенах, рекламирующие травлю медведей и бои горгулий. Кофейная кожа многих слуг и даже представителей мелких гильдий, сулящая особые истории. Показное благочестие. Сбрендившая бюрократия. Частная торговля. Конечно, все это были элементы грандиозного спектакля, в котором участвовала великая нация целиком, но, пока Элис сидела и слушала Селию, ей удалось без особого труда довести себя до белого каления, что и требовалось для завершения чар. Да, она останется в Инверкомбе и будет терпеть столько, сколько потребуется, чтобы Ральф наконец-то выздоровел, – но очевидно же, что западное общество прогнило до мозга костей.

– Что?.. – Селия слизнула блестящие крошки с уголков губ. – Я не расслышала.

– Просто заткнись и послушай минутку, ладно, Селия? Я хочу быть абсолютно уверена, что все делаю верно.

Селия уперлась кончиками пальцев в колени и наклонилась вперед.

Элис перевела дыхание. Кашлянула. Она чувствовала себя почти неловко. Заклинание было гортанным и замысловатым.

– Э-э… – Селия, явно озадаченная, откинулась на спинку кресла. – Что-то я никак не пойму…

– Теперь это уже неважно.

– Хм… – Хозяйка особняка изогнула пухлую шею, словно раздумывая, следует ли согласиться. Затем она начала дрожать, поначалу едва заметно. – Хм… – Прозвучало иначе – на животный, нутряной лад.

Элис встала. Селию затрясло всерьез, она сжимала руками грудь и живот, словно пытаясь вырвать первопричину того, что с ней происходило. Ее лицо побелело под многочисленными слоями пудры, глаза выпучились, а взгляд начал блуждать по цветам, стеклу и мебели. Она застонала, и странная, излучающая дивоблеск рвота заструилась по груди и коленям. Селия попыталась встать, но ноги не держали, и она повалилась на стеклянный столик, который разлетелся на множество осколков. Элис попятилась, а хозяйка особняка продолжила содрогаться всем телом посреди битого стекла, и воздух наполнился характерным для Бристоля запахом мочи и фекалий. Конвульсии вынудили ее неуклюже кататься по осколкам, и, когда все прекратилось, на них остались кровавые следы.

Элис прошлась вокруг этого безобразия. Селия почти застыла. Только губы трепетали. Хотя сад оставался герметичным, Элис почувствовала легкий ветерок, который перевернул изящные бумажные корзиночки от тарталеток; какой-то приятный побочный эффект заклинания, не упомянутый в ее записках.

Присев, Элис изучила лицо Селии. Взгляд грандмистрис был устремлен куда-то внутрь себя. Конец приближался. Но губы все еще дрожали. Она что-то говорит? Элис осторожно заправила прядь волос за левое ухо и наклонилась ко рту Селии.

– Я думала, мы…

Она и впрямь это сказала? И последние слова – «…будем дружить»? Элис тепло улыбнулась умирающей. Сойдет за годную банальную эпитафию. Под пристальным взглядом Элис зрачки Селии расширились. А потом она испустила последний смрадный вздох. Вспомнились ли ей мужья-покойники? Или в ее сознании воцарилась пустота? Элис уделила несколько секунд осмотру трупа. Пухлые, словно у пупса, ручки Селии были унизаны многочисленными браслетами. Дыша ртом, приподняв левую руку за мизинец, Элис сняла один. Тонкое серебряное кольцо, усыпанное осколками берилла или рубина, – достаточно дорогая штука, но среди всей этой роскоши никто не заметит ее отсутствия. Надев пальто, спрятав сувенир в карман, вельграндмистрис раздавила каблуком второй бокал и покинула дом № 28 по Шарлотт-стрит.

Утренний свет потускнел, и Бристоль казался совсем другим городом, пока Элис ехала в такси в огромный гильдейский дом с башней-ретранслятором, высившейся по другую сторону гавани, в Редклиффе, и представлявшей собой изобильное скопление каменных наростов всех оттенков лилового. По-настоящему замерзнув после жары на террасе Селии, она вышла на подъездную дорожку у главного входа, усыпанную гравием, от которого рябило в глазах. Поприветствовала множество гильдейцев – младмастеров и вышмастеров, начальников и подчиненных, опытных и новичков, – пока ее вели по коридорам и лестницам, наполненным успокаивающим рутинным гулом. Здесь работа не прекращалась даже в связи с приездом вельграндмистрис, и Элис была этому рада, как и усиливающемуся свечению телефонных проводов, убегающих во все стороны от высокой башни, неизменной отличительной черты главных зданий ее гильдии; впрочем, это здание, возведенное на западный лад, больше напоминало застывший выброс лавы. Она стояла на большой высоте, рядом с древним, но мощным кормилом, с помощью которого когда-то общались телеграфисты, и темнеющие плоскости продуваемого ветром западного пейзажа казались ей угодившими в ловушку, опутанными силками, попавшими в сеть. А в центре сети – она…

– Вам ведь не холодно, мистрис? Мы могли бы…

Элис покачала головой. До чего же хорошо быть членом этой гильдии.

Внизу великие умы вычислительных машин неустанно трудились, распутывая песню, что звучала в океане реле, извергаясь медными перфолентами чар, сплетаясь в змеиные клубки проводов с изолирующими втулками. Элис подумала, что будет не только правильно, но и необходимо воспользоваться телефонной будкой.

До чего крошечными были эти пространства. Нет, неправильно – существовало единственное пространство, умноженное на бесконечность и превращенное в сеть. Элис сжала ручку номеронабирателя и изучила свое лицо в овальном зеркале. Приподняла подбородок, но не обнаружила ничего дурного. Кровавая жемчужина – и притом всего лишь осколок, так что пока не было нужды вновь отправляться на берег, – сделала свое дело. Вельграндмистрис была спокойна и безупречна. Но когда Элис улыбнулась своему отражению и свет маленькой лампочки над головой заиграл на ее серебристых волосах, скрепленных гребнем, красная жемчужина перед мысленным взором раздулась до похожей на вишню ягоды зимовника и, словно аневризма, продолжила увеличиваться в размерах. Элис моргнула и как будто сглотнула что-то застрявшее в горле. Она постарела; дело не во внешности.

Лампочка гудела. Кресло поскрипывало, как ни старалась вельграндмистрис сидеть спокойно. Она вспомнила, как Джейкоб – теткин садовник – однажды поймал в ловушку выводок каких-то зверьков. Элис время от времени приходила к ним, брала на руки, ворковала, пыталась сделать так, чтобы эти существа увидели, поняли и по-настоящему полюбили ее, как недозволенные питомцы, о которых она всегда мечтала. Но зверьки не слушались. Они пищали, царапались и дрожали от страха. И в конце концов она их всех убила, осторожно и медленно, разными способами. А пока они умирали, смотрела в черные глазки изумленно и вопросительно. Она уже тогда хотела узнать, понять, уловить тот миг, когда жизнь заканчивается и навсегда уходит в прошлое. Но, как вышло и с Селией, загадка осталась неразгаданной. Элис погладила ручку номеронабирателя, вдруг осознав, что он имитировал инверкомбский прототип. Лампа гудела. Кресло скрипело. Наверное, подумала вельграндмистрис, это и есть предел понимания смерти, положенный тем, кто еще жив. Душа отлетает чересчур быстро для осознания неотвратимости момента.

Она набрала номер личной будки Тома, установленной в его кабинете на верхнем этаже Доклендской телеграфной станции. Муж был как всегда рад ее видеть и еще сильнее обрадовался тому, что она нашла время навестить его коллег на Бристольской станции. А то, что Ральф так хорошо себя чувствует, было истинным чудом. Надо бы Тому покинуть Лондон и навестить жену и сына. Элис поддакивала, пока супруг излагал смутные планы на будущее, и думала о том, как это мило: он по-прежнему верил, что может взять выходной, словно рядовой гильдеец, даром что столько лет подряд убеждался в обратном.

– Что там с контрактом? – спросила она. – На новую восточную телефонную линию?

– А-а, это… – вздохнул Том, и вся его веселость куда-то исчезла.

Элис понимала, что жизнь никогда не бывает такой простой, как следовало бы, однако история об отмененных встречах и неверно понятых инструкциях, которой он ее попотчевал, смахивала на дурацкую шутку. По сути, все свелось к тому, что Пайки – подрядчики – подали встречный иск и рассчитывали получить лучшую выгоду от затяжного судебного разбирательства, чем от фактического выполнения каких бы то ни было работ.

– Маленький бардак, – сказал Том, качая головой, как нередко делал, сталкиваясь с несправедливостью. – Конечно, на самом деле все не так страшно, как выглядит. И мне не стоило тревожить тебя внутрицеховыми разборками.

Но он выглядел усталым, и Элис почувствовала себя такой же, когда они попрощались и призрак Тома растаял, сменившись бездонной тьмой пустого зеркала. Механизм уже готов был проверить линию и разорвать соединение, но Элис зажала рычаг и продолжила смотреть в темноту.

Идея более эффективного использования телефона больше не казалась абсурдным проявлением личного тщеславия. В конце концов, прошло уже более ста лет с последнего технологического рывка. И разве она, вельграндмистрис гильдии, не лучший кандидат на то, чтобы совершить следующий шаг? Похоже, заклинание – а Элис не сомневалась, что потребуется лишь толика магии вместо неуклюжего процесса внедрения новой технологии, – было целиком у нее в руках. После приезда в Инверкомб последние преграды и сомнения сгинули с почти абсурдной легкостью. Иногда казалось, что фразы, которые она довела до совершенства, ей нашептал ветерок, гулявший по коридорам огромного дома; впрочем, Элис оставалась верна самой себе, и в действительности эти чары, как и прочие волшебные штучки из ее саквояжа, были приобретены ценой немалых усилий, прилежания и хитрости. Да, на днях она пару раз просыпалась, будто испуганная присутствием в спальне постороннего. Но услышанный шепот, вероятно, был лишь биением крови в ушах или отголоском прибоя, который разбивался о скалы далеко внизу, волнуя весь дом. Возможно, решила она, это всего-навсего то, что творцы называют вдохновением. Как бы то ни было, Элис почувствовала, как нечто и Инверкомб в унисон взывают к ней, и произнести нараспев сложную последовательность звуков оказалось легче легкого, как это бывает с лучшими заклинаниями.

Готово! Элис ощутила физическую тягу к зеркалу, словно ныряльщик, доверившийся силе земного притяжения. Они с пустотой соединились, слились в объятиях, и вельграндмистрис поплыла по сети, охватывающей весь Бристоль. Нормальные протоколы защиты, регулирующие телефонную связь, на нее не действовали, и оттого происходящее напоминало захватывающий аттракцион. Служебное заклинание, привязанное к сортировочным автоматам в Темплмидсе, провело ее по местным линиям и препоручило стандартным программам трансляции, а те увлекли дальше в город. Она увидела яркие трамвайные вагончики, силосные башни сахарных заводов и промелькнувшую складку Клифтонской плотины. Дальше были верфи, сутолока кранов, лес дымовых труб и трепет флагов. Собор сиял, будто усыпанный драгоценными камнями. Улицы превратились в потоки света, в которых крошечные точки двигались, словно пребывая во власти мощного, непостижимого течения, а не чьей-то индивидуальной воли. Средоточие ее личности перемещалось по узлам и реле, прыгало между распределительными коробками и фонарными столбами, опускалось и поднималось следом за той или иной телефонной линией, пока она не достигла Шарлотт-стрит. Как просто! Если бы Элис могла смеяться, она бы рассмеялась. Если бы могла плакать, заплакала. Но она одновременно перестала быть собой и осталась прежней вельграндмистрис; и вот ее пристальный взгляд обратился на маленький переполох перед домом № 28, где плакали слуги и гильдейцы снимали шляпы. Потянувшись к последнему фрагменту телефонной линии, приведшей сюда, призрак Элис проследил за тем, как труп Шерил, завернутый в красно-синее покрывало, спускали по лестнице к ожидавшему черному автомобилю.

Вернувшись в Инверкомб, Элис сразу отправилась навестить Ральфа. Он еще не лег спать, и занавески в комнате оставались раздвинуты, хотя снаружи, конечно, мало что можно было разглядеть, не считая тусклого свечения нескольких цветов фонарницы, распустившихся раньше срока. Она провела костяшками пальцев по щеке сына; как же он вырос.

– Определенно, мы должны купить тебе бритву.

Но Ральф никогда не выказывал того удовольствия, на которое Элис рассчитывала, делая комплименты по поводу его превращения в мужчину.

– Твой отец собирается нас навестить, – прибавила она. – Не стану тебя чересчур обнадеживать, хотя и не сомневаюсь в его искренности.

Он кивнул.

– Я тут подумал, что мог бы завтра одеться как положено. Ну… чтобы выйти в сад. Мне так много всего нужно изучить.

– Иногда я спрашиваю себя, не потому ли твои силы так быстро иссякают. Не все нужно постигать и объяснять. Ты же и сам это понимаешь?

Он пристально посмотрел на нее. Элис увидела, как у сына движется кадык. Он что-то подавил – возможно, всего лишь кашель.

– А вот мне иногда кажется, что ты тоже тратишь чересчур много сил. Серьезно, взгляни-ка на себя – ты утомлена, это очевидно.

– Ну, это правда, и все же… – Тут у нее мгновенно возник план. – И все же ты мог бы мне помочь, дорогой. Раз уж тебе стало лучше, не стоит ограничиваться блужданиями по саду и запоминанием названий цветов. Ты должен научиться общению с людьми.

– С людьми?

– Полагаю, для начала с несколькими местными высокопоставленными лицами. Мы просто поужинаем здесь, внизу. Самое время, чтобы в доме появились другие гости, кроме нас, да?

Элис поцеловала Ральфа и пожелала ему спокойной ночи. По пути в свою комнату она встретила экономку Даннинг с подносом.

– Я знаю, что вы ни о чем не просили, мистрис. Но кухарка подумала…

Элис и впрямь слегка проголодалась. Слава Старейшине, еда была очень простая. Тост с корицей и спелое красное яблоко – впрочем даже такая пища на западе казалась особенной. Здешнее обычное молоко жители востока назвали бы сливками, а чай в белом фарфоровом чайничке, над которым клубился пар, пах крайне соблазнительно.

– Вы весьма заботливы. – Она протянула руки к подносу и тут же подумала еще кое о чем. – Кстати, этот чудесный чай… Не та смесь, которую я привезла из Лондона, верно?

– Э-э… – Сисси Даннинг принялась разглядывать узор на ковре.

– О, я не сержусь. Просто надеялась, что кухарка сообщит мне поставщиков и я закажу что-нибудь сама.

– Я не уверена, что «поставщик» – правильное слово, мистрис. Вы же знаете, как это бывает. – Теперь экономка смотрела прямо на нее. Если бы не держала поднос, то, вероятно, постучала бы себя по носу. Элис улыбнулась и кивнула. Она поняла.

– Кстати, мистрис, вы нашли время заглянуть на почту?

– О да… Мне удалось немного продвинуться в решении вопроса, но к тому времени, как я туда добралась, заведение уже почти закрылось.

– Ну, ничего страшного. Здесь, на Западе, эти проблемы в конце концов решаются сами собой. Надо лишь немного потерпеть…

В тот вечер Элис рано легла спать. Погасив свет, она уставилась в нахлынувшую темноту и вспомнила сырой старый дом своего детства. Обнаружив, что наследство то ли пропало, то ли было растрачено впустую, Элис заманила тетю к каскаду в отдаленной части сада. Всегда любила это место: если сосредоточиться на падающей воде, она словно застывала, а все вокруг продолжало двигаться. Впрочем, как ни старалась Элис, тетка держалась на плаву и не тонула. Это было похоже на драку с громадной разъяренной лягушкой; и все-таки в конце концов наступил момент, когда поверхность взбаламученного теткиными трепыханиями пруда успокоилась. Элис запомнила стекленеющие глаза и разинутый рот, неуловимый момент, когда жизнь покидает тело; потом труп перевернулся, и его медленно понесло к другому берегу водоема.

А затем наступил дымный осенний вечер, Элис шла по тропинке вокруг Стоу-Пул в Личфилде. Впереди ее ждала близкая подруга Шерил Кеттлторп. Элис ускорила шаг, уверенная, что им нужно обсудить что-то крайне важное. Но Шерил все время ускользала, одетая в меховое пальто цвета сумерек, которые сгущались по мере того, как озеро тускнело, и когда Элис в конце концов ее догнала, не осталось ничего, кроме холода, туманного звездного света и ноющего чувства недосказанности.

VI

Сменница за сменницей приближался апрель, и в Инверкомбе воцарилось необыкновенное оживление. Под воздействием солнца и метеоведа Эйрса все росло, вытягивалось, набухало. По берегам зеленого пруда сияли желтые лютики. В пинарии распустились папоротники, а у стен вокруг садов гораздо раньше положенного срока вспыхнули и заалели пламемаки. В линолеумных сумерках помещений для прислуги экономка Даннинг без особой радости руководила собранием, где преобладало недовольство. Мастер-садовник Уайетт пожаловался на несвоевременное появление вредителей и поздние посадки. Кухарка была не в духе из-за того, что пришлось использовать для готовки выгоночный[6] ревень, хотя обычно в это время года хватало консервированного. Даже Уилкинс беспокоился из-за своих возовиков. Сисси могла бы перечислить с десяток собственных проблем, но промолчала, потому что метеовед Эйрс начал возмущаться – дескать, на любом корабле, где ему довелось служить, их бы признали бунтовщиками, – а потом бросил на нее очередной тоскующий взгляд, к которым экономка привыкла за последние без малого двадцать лет.

Итак, предстоял ужин. После долгих размышлений Элис пригласила доктора и докторшу Фут, блюстителя Скатта, преподобного вышмастера Брауна. Местные важные птицы. Скучные или интересные – в зависимости от того, как относиться к захолустью, – но так или иначе полезные. Это будет совсем не похоже на ее грандиозные суаре и танцы, но первый официальный ужин во взрослой жизни Ральфа заслуживал внимания, и потому антикварные сервизы и чаши для пунша были извлечены из оберточной бумаги, вслед за чем обнаружились трещины и вмятины, а кое-что чрезвычайно важное из специй и столовых приборов и вовсе пропало. Элис стоически изображала неземное спокойствие, словно лебедь, который отчаянно работает лапами под водой, чтобы не утонуть.

Для Ральфа заказали первый строгий костюм, и Элис, наблюдая за тем, как вызванный из Бристоля портной прикладывает сантиметровую ленту к его плечам, видела, как сын постепенно превращается в мужчину. Она также предложила ему попробовать вино, которое выбрала в лабиринте погребов Инверкомба. Оказалось, за эти годы он употребил столько спирта и морфия, что почти утратил способность пьянеть, но тем не менее она научила его разбавлять напиток в той пропорции, которая полагалась за ужином парнишке – точнее, юноше – его возраста.

Затем наступило шестое апреля, восьмисменник, и они не успели подготовиться как следует. Элис ходила туда-сюда, проверяя цветочные композиции и выражая сочувствие по поводу маленьких катастроф на кухне, одновременно украдкой изучая собранные кухаркой ингредиенты, в большинстве своем без этикеток. Вельграндмистрис даже посетила метеоворот, чтобы убедить Эйрса в необходимости теплой и ясной погоды в Инверкомбе этим вечером.

Ральф был полуодет, когда мать вошла в его комнату, и ее взгляд упал на истерзанные галстук-бабочку и камербанд[7].

– К этим штукам должна прилагаться инструкция.

– Вы с отцом два сапога пара. – Она развязала узел на его шее. – Подними подбородок. Пропускаем под низ, потом еще раз, и прячем вовнутрь.

– Разве с этим можно справиться без посторонней помощи? Может, позвать горничную…

– Бедняжки слишком заняты. – Мать внимательно наблюдала за ним, и алый камербанд струился в ее пальцах. – Уверена, ничего страшного не случится, если я сама тебе немного помогу. Вот… все равно что рану перевязывать. Подними руки. А теперь повернись. – Ральф подчинился. Камербанд послушно обхватил его талию. – И, дорогой, тебе правда не стоит переживать из-за вечера. Эти люди неважны, я серьезно. Просто скажи себе, что проведешь пару часов не совсем так, как хотелось бы в идеале. Я так и поступаю. И ты действительно отлично выглядишь. – Мать прошлась по нему руками. Ральф почувствовал знакомый холодок ее прикосновений. И еще тот самый аромат свежего постельного белья, преобладавший над любыми духами. – Я очень, очень горжусь тобой. А это… – Она отошла за чем-то, принесенным незаметно для него. – Просто может тебе пригодиться.

Синий бархатный футляр с чем-то тяжелым и неравномерно распределенным, украшенный буквами «Р» и «М». Крышка распахнулась. Внутри поблескивали детали бритвенного набора.

Когда мать ушла, Ральф подошел к зеркалу. Бритва была марки «Фелтон» – как в рекламе на привокзальных плакатах, только позолоченная. И неужели сделанную из слоновой кости ручку помазка украшал настоящий бриллиант, а не крупный страз? Включив воду и напевая себе под нос – как подобает мужчине, – он собрал бритву и приступил к делу.

Если не считать крови, натекшей на воротник, отражение в зеркале почти не изменилось, и Ральф, невзирая на весь учиненный беспорядок, решил, что вряд ли может как-то улучшить результат. Он прошелся по комнате. Может, полистать какую-нибудь книгу? Нет, лучше прогуляться.

Он стал сильнее. Если не спешил, то почти не чувствовал былой одышки. Идя в поскрипывающих новых лакированных туфлях по долине, залитой угасающим сиянием заката, Ральф пришел к выводу, что именно так и чувствуют себя здоровые люди. Отсутствие какой бы то ни было заметной боли в грудной клетке, голове или конечностях казалось почти жутким – как будто он потерял нечто жизненно важное. Виды, которыми он раньше мог полюбоваться лишь во фрагментарном виде, через объектив подзорной трубы, теперь раскрылись во всем многообразии вечерних ароматов и шорохов, неподвластных даже самой совершенной оптике.

Лимоны налились желтизной, а апельсины лучились оранжевым светом, распространяя из цитрусовой рощи сладковато-горький аромат. И уже пылали пламемаки. Он обхватил их лепестки ладонями, чтобы ощутить нежное тепло. Было совершенно невозможно определить, где заканчивается природа и начинается мастерство, а затем и магия. После упорядоченности книг голова шла кругом. Сад уходил вниз по склону. Ральф очутился в краю, по-своему столь же незнакомом, как и тот, с которым ему вскоре предстояло столкнуться дома, но куда более гостеприимном. Он был вне досягаемости солнечного света, теперь освещавшего только купол метеоворота и разномастные кроны плюсовых деревьев, поднимавшихся к Дернок-Хед, и сам воздух казался прохладным, зеленым. Юноша представил себе, сколько эонов потребовалось, чтобы возникла эта долина. Вообразил, как вода неустанно разрушала тело горы. Почти увидел и услышал, как это происходило. Здесь он мыслил куда яснее, чем над книгами.

За цветниками сад продолжал спускаться по склону. Ральф как будто ступил в глубокую, неподвижную воду еще до того, как за поворотом тропинки заметил темный отблеск пруда для разведения рыбы. Затем на противоположном берегу что-то шевельнулось; некий сгусток сумерек, серая подвижная тень. Мать вышла прогуляться, одетая в невиданное прежде меховое пальто, в столь теплый вечер казавшееся нелепым. Ральф обрадовался появлению Элис, и вместе с тем ему почему-то стало одиноко. Он открыл рот, чтобы окликнуть ее, но в этот момент прежде послушная нога вдруг взбунтовалась. Он грохнулся лицом вперед и испачкал сорочку о мох на тропе.

Когда Ральф поднялся на ноги, его голова продолжала гудеть от внезапности падения, а матери уже не было видно. Похоже, настало время вернуться домой и встретиться с гостями лицом к лицу. Пока он плелся обратно, небо излучало пульсирующий свет, как более темная и крупная копия метеоворота.

– Ральф? Милый… – Из-за скульптуры появился силуэт матери. – Мы тебя везде искали. – Она подплыла к нему, одетая в красивое зеленое платье. – Что это с тобой?.. – Сняв со стены излучающий мягкий свет шар луноплюща, она поднесла его к Ральфу, желая рассмотреть получше.

Ральф увидел на сорочке пятна от мха.

– Прости… я увидел тебя на том берегу пруда несколько минут назад. Когда ты там гуляла… в меховом пальто…

– Пальто? Ты о чем, милый? Как будто сегодня у меня есть время бродить по саду. Мне не следовало разрешать тебе бриться в одиночку. Ты испачкался в крови. Стой спокойно. – Она что-то проговорила; фраза была лаконичнее, чем плеск фонтана. – Так-то лучше. – Вновь ее рука коснулась ткани, и луноплющ на миг сделался чуть ярче. Сорочка опять стала безупречно чистой.

– Гости уже здесь. Ты выглядишь подобающе, но жаль, что именно сегодня тебе захотелось отправиться на разведку…

Западная гостиная была освещена множеством свечей, чье пламя почти не тревожил ветерок, залетающий в двери, обращенные к слабо мерцающему саду.

– Ее смерть была такой внезапной. – Маленькая и деловитая докторша Фут, смышленостью с лихвой превосходившая супруга, отложила ложку. Ее пальцы коснулись блестящей броши в виде жука. – Селия была из тех людей, по которым я всегда скучала, когда ее не было рядом.

– Я серьезно подумывала о том, чтобы прийти на похороны, – сказала Элис, подавая знак, чтобы убрали суповые тарелки. – Мы же были знакомы. И я сразу почувствовала симпатию к бедной Селии, подумала, что мы могли бы стать подругами. Но побоялась, что мое присутствие на ее похоронах сочтут… – она задумалась, подбирая слова, – за дерзость.

– И как вам Запад, вельграндмистрис? – поинтересовался блюститель Корнелиус Скатт, нацепивший слегка пахнувшую нафталином синюю парадную форму с галунами.

– Не уверена, что поняла его суть. По крайней мере, не была уверена до сегодняшнего вечера. Все благодаря тому, что вы здесь, друзья мои. – Она подняла бокал и поднесла его к губам. – Должна признаться, я по-прежнему нахожу использование кабального труда, который здесь отнюдь не редкость, слегка… – она склонила голову набок, – необычным.

– Ваше присутствие, – сказал блюститель Скатт, который с трудом мог отвести от нее слезящиеся глаза, – здесь, на Западе, приветствуется как никогда, вельграндмистрис. Оно поможет уберечь нас от необоснованной критики, которая слишком часто исходит из Лондона и с Востока. Люди, которые никогда не были в колониях и не разбираются в этом вопросе…

– Но я понимаю, – возразила Элис, – что кабала обеспечивает работу и безопасность многим из тех, кто иначе вел бы воистину дикарское существование…

От щербета до паштета она продолжала перечислять аргументы в пользу обычая, который всегда считала самым настоящим рабством. Так или иначе, существовала неоспоримая экономическая потребность в сахаре и хлопке, чье производство было трудоемким, и ведь даже Библия признавала рабство необходимым условием существования человеческой цивилизации. И разве сам факт появления на свет вкупе с прочими обстоятельствами не становился для каждого нерушимой цепью, приковывающей его к тому или иному жребию? Последний вопрос она адресовала экономке Даннинг, которая вошла, чтобы проследить за переменой столовых приборов, предваряющей подачу омаров.

– Ну да, вельграндмистрис. С другой стороны, не мне об этом судить…

Экономка ретировалась, ее истинное мнение осталось под покровом тайны, и Элис, которая опасалась, что ее разглагольствования были излишне замысловаты, убедилась, что донесла до слушателей свою точку зрения. Дело в том, что жители Запада – даже освобожденные негры – инстинктивно защищали правомерность кабалы.

Главным блюдом была утка по особому рецепту, на приготовление которой кухарка потратила несколько дней. Наслаждаясь изысканным вкусом и, вероятно, запрещенными специями, Элис с удовольствием бы заговорила о частной торговле, только вот она уже пыталась, чем вызвала у присутствующих замешательство. Даже блюститель Скатт, которому теоретически надлежало с этим делом бороться и который ныне изучал ее декольте, почувствовал себя весьма неуютно, когда беседа свернула в соответствующее русло.

– До приезда сюда я даже не подозревала, – проговорила Элис, избрав другую – как ей показалось, безобидную – тему, – что Инверкомб окружен таким количеством легенд и суеверий. Кажется, дом их притягивает. Впрочем, надо признаться, призраков я пока что не видела.

– О, но призрак существует, – заметила грандмистрис Ли-Лоунсвуд-Тейлор, которая, как и следовало ожидать, нарядилась в чрезмерно пышное платье из красного тюля. Она пила вино со сдержанной жадностью, на которую Элис успела обратить внимание, как и на плохо затонированные нити лопнувших капилляров на носу и щеках. – Не знаю, стоит ли об этом говорить…

– О, прошу вас. Я заинтригована. Продолжайте.

– Говорят, иногда можно увидеть, как по территории имения бродит гильдейка, с которой вельмастер Порретт был помолвлен.

– Правда? Вы имеете в виду ту грандмистрис, на которой он так и не женился? Но я думала, она никогда сюда не приезжала. Я ошиблась? – Похоже, гости относились к этому вопросу куда серьезнее, чем предполагала Элис. – Разве не в этом суть истории?

– Я думаю, – прошелестел справа от нее блюститель Скатт, – что суть должна быть в этом. Теоретически.

– Как мило… вы хотите сказать, что здесь обитает призрак женщины, которая не бывала в Инверкомбе? – На этот раз, как и на протяжении большей части ужина, Элис избегла слезящегося взгляда блюстителя. С мужчинами вроде него не было необходимости в осознанном флирте. Она бы действовала себе во вред, ведь он уже и так попал в ее сети. – Лондонские призраки, они… – Элис замолчала, на этот раз по-настоящему подыскивая нужные слова. Она посмотрела на Ральфа в поисках поддержки. Он сидел за дальним концом стола, словно пребывая на границе тьмы и света, очерченной канделябрами. На протяжении вечера Элис уделяла сыну мало внимания, и теперь он показался ей бледным. – Мой сын Ральф – сведущий в науках молодой человек, и он, возможно, сможет все объяснить. Верно, дорогой?

– Я бы предположил, – Ральф заговорил так медленно и вместе с тем многозначительно, что Элис призадумалась, не многовато ли он выпил вина, – что призраки, если они вообще существуют, в силу необходимости пребывают вне того, что мы называем временем.

– Правда, милый? – Похоже, он ей возражал, хотя Элис понятия не имела, как и почему. – Я думала, с учетом того, как хорошо ты разбираешься в живой природе, а также твоей склонности к логическому мышлению, ты…

– Или, возможно, дом может испытывать на себе воздействие того, что еще не случилось, как и того, что уже произошло. Судя по тому, что я знаю об истории Инверкомба, здесь не было событий более примечательных или печальных, чем в большинстве других особняков. И все же… – Ральф моргнул, словно изумленный собственными речами. Его лицо казалось таким же прозрачным, как и язычки пламени, что парили между ними над столом. Широкий мертвенно-бледный лоб блестел. Странно, ведь благодаря открытым дверям в гостиной царила приятная прохлада. Ночная погода, как и обещал метеовед Эйрс, была безупречна, и Элис планировала после ужина устроить прогулку по одной из многочисленных дорожек в саду, однако теперь она почувствовала первый укол тревоги за сына. Ральф просто устал? Слишком много выпил? И с какой стати он испачкал свой лучший костюм, бегая по саду? Взгляд его покрасневших глаз, как будто не вполне сфокусированный, блуждал по столу, приостановившись сперва на полных бокалах красного вина, а позже – на темноволосой горничной, убиравшей заляпанные соусом тарелки. Элис с небольшим опозданием узнала в ней девчонку, которую повстречала на берегу. Экономка хорошо потрудилась; теперь береговушка двигалась с изяществом, которому горничную не обучить, если у нее нет задатков. К тому же она оказалась довольно неплохо сложена. Да и личико имела миленькое. Элис заметила, что Ральф продолжал смотреть на дверь после того, как девушка вышла из гостиной, и слегка расслабилась. Возможно, он не заболел. Возможно, причина куда проще и понятнее.

Трапеза продолжалась. Благодаря превосходным блюдам и вину – все сошлись во мнении, что кухарка превзошла себя, – гости разговорились. Элис подумала, что эти люди вспоминали о Лондоне только как о месте, где они побывали, чтобы изумиться и уехать. Из-за конкретных тем, которые годились или не годились для беседы, из-за того, как эти люди ели и пили, из-за провинциального говора и неглубоких познаний они казались ей в целом неуклюжими и наивными. Нынче утром Элис узнала от Тома, что Пайки выиграли первый раунд судебных разбирательств в Лондоне, и именно в Бристоле находилась головная контора непокорных подрядчиков; ну да, где же еще. Теперь это многое объясняло.

Лаймовые сорбеты, приготовленные из выращенных в Инверкомбе плодов, были посыпаны мелко нарезанной травкой, похожей на шнитт-лук, которую она никогда раньше не видела. Растение называлось гореслад, и кухарка выращивала его в холодных уголках сада, потому что погода в Инверкомбе стояла слишком мягкая. Резкая, неодолимая сладость наполнила рот Элис. Она потеряла нить разговора, а Ральф тем временем всерьез разгорячился.

– Но, если Господь сотворил землю для человечества, – ласково проговорил преподобный вышмастер Браун, пытаясь опровергнуть какой-то из доводов ее сына, – с чего бы ему оставлять ее пустынной и незаселенной на тысячи лет? Ведь современная наука признает, что семь дней творения могут и не быть днями в том смысле, который мы сегодня вкладываем в это слово…

– Разве вы не понимаете? – Ральф обвел взглядом стол. – Вселенная устроена не так. Мы должны отказаться от естественного стремления поместить себя в центр бытия, мы должны принять во внимание то, что подсказывают наши собственные чувства. Мир природы претерпел необычайные изменения. Иначе как вы объясните обнаруженные в горных породах четкие отпечатки растений и даже животных, совершенно не похожих на те виды, о которых мы знаем сейчас?

– Послушайте… вы в определенном смысле правы. – Докторша Фут, которая молчала большую часть ужина, внезапно заговорила. – Я же всегда говорила, не так ли… – поколебавшись, она склонила голову в сторону мужа, – что мои собственные, пусть и незначительные исследования мира насекомых показывают…

– Но это всего лишь жуки, моя дорогая. Интересное хобби для гильдеек и так далее, но вряд ли доказательство чего-либо. Позвольте-ка я… – доктор Фут наклонился, заставив супругу отодвинуться от стола, – все вам объясню, молодой человек. Когда-то Англия была затоплена. Вероятно, там, где мы сейчас находимся, были болота – дикие и необитаемые края, расположенные далеко от небольшой плодородной территории, которую Библия именует Эдемским садом и которая, как определили современные ученые, находилась где-то в пределах Плодородного полумесяца Аравии. Возможно, тропические птицы летали прямо над тем местом, где мы сидим. Вероятно, бегемоты…

– Но откуда взялись эти птицы? Почему у них есть крылья? Как они научились летать?

– Уверен, их научили матери, как и положено хорошим матерям. Вы согласны, вельграндмистрис? – поинтересовался преподобный вышмастер Браун, обратив раздражающе благочестивый взгляд на Элис, но лающий смешок вынудил его вновь повернуться к Ральфу.

– А откуда берется сам воздух? Это вы мне можете объяснить? Неужели все было создано специально для нас, чтобы потом не измениться? – Дыхание Ральфа, как заметила Элис с растущей тревогой, сделалось быстрым и неглубоким. – Что насчет солнца, м-м? Звезд? Неужели их просто расставили на небосводе, как украшения на полке, чтобы придать ему красивый вид, – и все это сотворил так называемый Господь?

Слова «так называемый» неловко повисли в воздухе. Среди участников трапезы никто не сомневался в существовании Старейшины, чей Сын сам был членом гильдий: сперва плотников, потом – рыбаков. И все же, если она покончит с этим немедленно и с должной расторопностью уложит Ральфа спать, гости сделают вид, что ничего не заметили – как не замечали собственных дурацких суеверий и разгула контрабанды.

– Я думаю, милый, тебе стоит подняться наверх.

Элис понимала, что вновь обращается с Ральфом как с ребенком, хотя весь смысл этого вечера заключался в том, что он перестал им быть. Так или иначе, сын кивнул, послушно отодвинул стул и встал. Закашлялся, слегка покачнулся и вытер рот; мокрый завиток волос прилип к его лбу. Потом Ральф зашатался и наклонился вперед, уперся руками в стол, скомкав скатерть и вынудив бокалы и соусницы зазвенеть. Элис вскочила и поспешила к нему. Она и не думала, что все обернется так плохо, и потому, схватив Ральфа за руку и увидев рассыпавшиеся по столу красные звездочки, поначалу решила, что это капли вина, а не крови.

VII

Ральф был уверен, что быстро одержит победу в споре. Даже когда ему помогли выйти из западной гостиной, он внутренне ликовал. Он не сомневался, пока с него снимали смокинг, развязывали галстук и камербанд, что вступает в новый мир, полный определенности. В ушах у него звенело, голова кружилась, однако он почти улыбался, глядя в лицо своим оппонентам в логическом диспуте, то приближавшимся, то удалявшимся от его огромной зелено-золотой крепости – кровати с балдахином.

– Саквояж всегда при мне, мистрис. Несколько потенциально полезных лекарств…

– Так принесите же их. – Голос матери звучал необычно резко.

Время для него застыло. Он вдохнул запах материнского шелкового платья.

– Я принесу твои болекамни, дорогой.

Лежа в кровати, Ральф чувствовал приятную расслабленность. Вернулись движущиеся тени и голос доктора Фута. Чьи-то грубые руки ощупали его лицо, пальцы залезли в рот и разомкнули веки. Затем он ощутил знакомое холодное прикосновение стетоскопа к груди, хотя эта штуковина, судя по всему, была продвинутой и умела откачивать воздух. Ральф сопротивлялся, извиваясь и кашляя.

– Явные признаки интоксикации, вельграндмистрис. Нет-нет, я бы не стал использовать этот болекамень… – Ральф почувствовал, как кто-то разжимает его ладонь, – заклинания могут конфликтовать.

Он ощутил запах докторского саквояжа. Упал в его сиропные объятия, едва щелкнули застежки. Вокруг порхали бесчисленные бутылочки из синего стекла, изгибая тонкие горлышки и качая высокими пробковыми головами. Затем что-то коснулось его губ, и пролитая жидкость раскинула темные липкие корни по белоснежным простыням.

– Оно эфирированное? – Голос матери. – Заклинание потребуется?

– Я думаю, это необходимый минимум. – Доктор Фут прочистил горло. Стекла его очков засияли, словно луны-близнецы. Моросящим дождем упали капельки слюны, и Ральф почувствовал, как в гортани сгущается, клубится, поднимается какой-то пар. Сердце замерло в груди. Он закашлялся, хоть на это и не было сил. А потом заклинание повторилось, и наступила некая разновидность покоя.

Он лежал, наполовину свесившись с кровати, словно потерпевший кораблекрушение. Его разбудило солнце. На ярком квадрате ковра ждали своего часа стопки книг. Кашляя, он с трудом потянулся к тисненой кожаной обложке ближайшей книги. Та перевернулась и съехала на пол. Он понятия не имел о ее содержимом, но страстно желал ощутить блаженную прохладу пронумерованных, снабженных подписями вклеек. Штуковина была невероятно тяжелой.

Возможно, ему попалась сама Книга Знаний – все прочие были лишь выдержками из нее, – со страницами, сделанными из измельченной древесины того самого дерева, что росло в Эдемском саду. Возможно, вскоре он увидит Еву.

В ожидании очередной волны тошнотворной усталости, которая накатит и захлестнет с головой, Ральф наконец подтащил книгу к себе и открыл ее. Собравшись с силами, перевернул страницы с гильдейскими посвящениями и чистые листы, стремясь к ожидающей его истине. Насекомые? Он вяло улыбнулся. На самом деле, странно, что всеобъемлющая книга начинается с них. Впрочем, Ральф прекрасно знал, что у всякой системы классификации есть свои изъяны. Итак, чешуекрылые – бабочки. Почему бы и нет? В конце концов, даже Книга Всего должна от чего-то отталкиваться.

– Ральф. Ты сейчас упадешь с кровати… И тебе не стоит читать.

Удивительно, до чего легко матери удалось переместить его обратно на середину ложа. А потом настал черед множества других вещей, которые она для него делала. Высказанные ее прохладными пальцами призывы и инструкции, на которые отзывалась его бездумная плоть. Холодный воздух, резина и фарфор. Внезапное прикосновение губки. И новые простыни, новая пижама. А ему хотелось вновь получить галстук и камербанд.

– Прости… – прохрипел он.

Ее прекрасное лицо маячило перед ним. Она выглядела безупречно; чистая и свежая. Все портила только лихорадка, которая, как он уже чувствовал, возвращалась в его тело.

– Ты имеешь в виду ужин позапрошлым вечером? – Она вопросительно, с любовью наклонила голову. Ее прохладная, чистая рука погладила его по щеке и задержалась не так, как прежде. В конце концов, он побрился, и эти ощущения от прикосновения были новыми и необычными для них обоих. – Ты заболел. Люди все понимают. На самом деле, доктор Фут скоро вернется, этим же утром. Я знаю, дорогой, он немного деревенщина, но, похоже, знает свое дело не хуже дорогостоящих шарлатанов с Харли-стрит. И очень важно, чтобы мы должным образом присматривали за тобой. – Она внимательно разглядывала его лицо. Эти серо-голубые глаза. Как бриллианты. Под водой. Где-то на краю света.

Он сглотнул и попытался вытолкнуть из глотки пересыхающий песок, чтобы заговорить, но ее пальцы замкнули его уста.

– Тс-с, милый.

Он ощутил ее дыхание на лице. Она была теперь так близко, что черты расплывались. Он почувствовал, как ее губы прижались к его губам. Затем она исчезла.

Он то приходил в себя, то терял сознание. Между приступами влажного кашля сосредотачивался на дыхании. Слышал чьи-то речи. Как будто страницы из пьесы.

– Меня сейчас не волнуют ваши опасения, доктор Фут.

– И все же, вельграндмистрис. У заклинаний, которые помогают ему дышать и бороться с лихорадкой, есть предел. Все упирается в то, какое количество эфира такой чародейской мощности мы можем использовать.

– Если вы говорите об осторожности, о деньгах, о правилах вашей собственной гильдии – в общем, о чем угодно, – я уверена, что смогу…

– Нет-нет, мистрис. Речь совсем о другом. Если я добавлю в зелье еще больше эфира, если введу в его орга-

низм количество, которое вы предлагаете, любой гильдеец окажется бессилен. Ваш сын станет подменышем.

В диалоге наступила долгая пауза. Ральф, собравшись с силами, перевернул белые пустые страницы.

– И это его спасет?

– Это лишь приведет к еще большим мучениям и неуверенности. На самом деле, они превзойдут все, что мы способны вообразить. Мы будем лечить монстра. И тогда я не смогу помочь вашему сыну…

Свет угасал. Он услышал шипение увлажнителя и ощутил на губах его травяное дуновение. Боль резко усилилась и пропала. Огонь в камине сменился курносым существом с пылающей пастью, которое присело на корточки на плиточном полу, словно готовясь к прыжку. Поползло по нему, вцепившись лапами. Иссушенной ухмылкой обожгло гнилые остатки легких. Потом наступил момент просветления, когда мать приподняла его, поднесла воду к губам, и глоток причинил мучительную боль.

Его обдало ветром от лопастей вентилятора. Огонь продолжал ухмыляться, присев на насекомьих лапках. Легкие Ральфа и увлажнитель булькали. Он чувствовал движения матери, ее прикосновения и вздохи. Бессодержательные моменты с шелестом проносились мимо один за другим, чистые и пронзительные, как пустые страницы нескончаемой книги. Затем он почувствовал чье-то присутствие позади себя, перевернул очередную страницу и громко рассмеялся тому, что обнаружил. Он оказался на Кайт-Хиллз, и во рту все еще чувствовался горький привкус воды из общественных купален, но весь страх прошел, и Лондон внизу был серым, а пропитанный сажей бриз поднимал в воздух множество воздушных змеев, которых запускали мальчики в матросках под присмотром преисполненных обожания мамочек и нянек. Большие и яркие, словно громадные бабочки во власти теплого ветра. Да, это был День бабочек, и Ральф смеялся, не обращая внимания на першение в горле, а потом помчался вниз по склону, как на крыльях. Люди улыбались и махали ему. Тот факт, что на нем была мокрая от пота пижама, никого не встревожил. Затем, словно воздушные змеи уменьшились в размерах или он сам превратился в гиганта, их полотнища окружили его. Ральф с изумлением протянул руку и почувствовал прикосновение к ладони. Сухой и легкий, как бумага, воздушный змей распростер крылья в лучах солнца, и тот Ральф, который изучал блаженные страницы стольких книг, мгновенно узнал это существо. Не воздушный змей и даже не бабочка, а мотылек. Biston betularia, березовая пяденица, маленькая, ничем не примечательная и вездесущая, хотя теперь он вспомнил, испытав странный прилив новых знаний, которые, казалось, зажгли в нем какой-то невиданный прежде огонь, что в книгах по чешуекрылым часто встречались две иллюстрации, изображающие этого мотылька: одна разновидность была темной, черноватой, другая – светлой с серыми пятнами. Здесь, на задымленных окраинах Лондона, ему попался темный экземпляр. Сила и знания захлестнули Ральфа.

Он окинул взглядом отделявший его от матери просторный склон, поросший сухой летней травой, а в это время мотылек трепетал почти черными крылышками у него на ладони; посланец из мира науки и несомненных фактов, которыми ему сейчас так хотелось поделиться. Осторожно сомкнув кончики пальцев, чтобы пленник не сбежал, он начал подниматься. Расстояние было огромным. Солнце ослепляло. Задыхаясь, Ральф покосился на мерцающие скамейки; усилия, с которыми пришлось карабкаться по раскаленному склону, сбивали с толку. Запахи мороженого и утоптанной земли. Резкий металлический привкус ужаса. Он закашлялся и попытался удержаться на ногах, все еще держа в сложенных ладошках драгоценную ношу – березовую пяденицу, а воздушные змеи парили, глаза щипало от пота, деревья качались. Велосипеды, канотье, корзины для пикника, крики продавцов всякой всячины и пустые лица на скамейках – все тонуло в надвигающейся тьме. Но мама нашлась! Сидела на зеленой деревянной скамейке в том самом месте, где он ее оставил, одетая в серебристо-серое меховое пальто. Он махал рукой, кричал, бежал, спотыкаясь, сквозь удушливую жару. Она улыбалась. Ее лицо было словно холодное пламя, и все прочее на Кайт-Хиллз отступало по мере того, как он приближался к ней, а потом материнские черты внезапно изменились, и Ральф, насколько позволяли остатки рационального ума, узрел совершенно иной образ – с красными глазами, посиневшими губами и впалыми щеками – за покрытым кровавой росой стеклянным забралом того, что, несомненно, было медным водолазным шлемом. Мгновение растерянности затянулось. Что-то пошло не так, и Ральф погрузился в бездонный океан боли, а когда уверился, что больше не сможет этого терпеть, боль исчезла совсем.

VIII

Элис осознала, что бездумно таращится на высокие напольные часы в парадной столовой. Теперь-то она понимала матерей с потускневшим взором, снова и снова возвращавшихся в те места на Континенте, где им не смогли помочь, потерянных, отчаявшихся и одиноких. Она бы поступила так же. Она бы посетила каждый санаторий, посидела в каждом полном безнадеги вестибюле, выпила кровянистую мокроту каждой жертвы недуга, чтобы наконец-то заразиться, как Ральф. Тогда, по крайней мере, вместо жуткого бессилия, после двух бессонных ночей заставившего сбежать из спальни сына, она могла бы разделить его жребий. Она бы забрала всю его боль.

Перемена оказалась чересчур стремительной. Совсем недавно он бродил по саду. Спорил. Читал. Ел. Ему еще не бывало так плохо. Ни разу в жизни. Ей вообще не следовало приезжать сюда, на Запад, в это ужасное место… Она не могла просто сидеть и ждать. Она понимала, что должна сделать хоть что-нибудь. С сухими глазами и болезненно напряженным лицом Элис ринулась наружу.

– Мистрис…

Она повернулась и увидела бегущую по гравийной дорожке экономку Даннинг.

– Мистрис, куда вы собрались?

Элис не знала. Но что такого трудного для понимания в ее приказе – лошадь, покататься верхом?

– Без меня не смейте ничего делать. Вы поняли? Совсем ничего. Проследите, чтобы доктор Фут не заснул. Что касается неба… скажите метеоведу Эйрсу, чтобы убрал этот солнечный свет, будь он неладен…

Подозвав кобылу, которую привел растерянный Уилкинс, Элис выехала из Инверкомба. Небо над метеоворотом уже меняло цвет на серый. Пятно, похожее на грязное молоко, расползалось во все стороны, и каждый удар копытом, каждое позвякивание уздечки как будто оскорбляли установившуюся тишину. Потом Элис испытала неприятное озарение: она не звонила Тому с тех пор, как заболел Ральф, так что муж, занимаясь лондонскими делами, по-прежнему считал, что сын смеется, гуляет и набирается сил. Она издала отрывистый смешок, и по шкуре кобылы пробежала дрожь. Небо впитало остатки света, и вельграндмистрис окончательно перестала понимать, куда держит путь и что это за местность. Потом ей попался указатель на перекрестке: АЙНФЕЛЬ. Решение свернуть было абсолютно нелогичным, и все же вельграндмистрис с самого приезда на Запад гнала прочь мысли об этом месте. Обитель подменышей ждала ее. Вопреки сложившимся обстоятельствам Элис почти улыбнулась, подумав, что скоро может вновь увидеть Сайлуса Беллингсона.

Впереди показались высокие живые изгороди, какие обычно растут на границах крупных и относительно уединенных заведений, а затем непритязательные ворота, и Элис спешилась. Вокруг царила тишина. Даже птицы не пели. Она толкнула ворота, и те распахнулись вовнутрь. Она потянула кобылу за повод, но ранее покорное животное вдруг встало, как вкопанное. Пришлось привязать и лишь затем последовать дальше по серо-белой дорожке.

Та вела через густой и темный лес к обширному лугу, на котором островком посреди пруда выделялось одноэтажное здание. Она направилась туда, чувствуя бешеный стук сердца в груди. Здание было серым, бетонным, в том стиле, который ненадолго вошел в моду в самом начале века; к настоящему моменту оно покрылось пятнами от непогоды. Распашные двери с латунными ручками беззвучно поддались нажиму ее руки и открыли безликий интерьер, широкий, блестящий стол, за которым не было ни души. И правда, какой безрассудный чудак заявится в такое место?

На полированном полу подошвы ее туфель тихонько скрипели. «Мой сын умирает». Мысль, в которой таилось больше истины, потрясения и ужаса, чем во всем, что Элис довелось испытать, полностью завладела ее разумом. А потом она осознала, что позади кто-то стоит в дверях. Одетый в монашескую рясу с капюшоном. Немыслимо. И все же…

– Это действительно ты, Сайлус?

Длинные кисти цвета выбеленной слоновой кости; пальцы – остов веера.

«Я мог бы задать тот же вопрос. Неужели время забыло о тебе, Элис?»

Она покачала головой, затем заставила себя на шаг приблизиться к бывшему любовнику.

– Мой сын умирает.

– Люди редко приезжают в Айнфель по счастливым поводам… – Его голос, хотя и по-прежнему узнаваемый, стал невнятным и шепелявым. Взмахом руки указав на коридор, он молча повернулся, и Элис последовала за ним, гадая, как много он помнил, чувствовал, знал. В коридоре были пронумерованные двери, а на стенах – все тот же зеленый луг в разных ракурсах, словно бесконечная череда версий одной и той же картины. Кто бы ни создал это место, он наверняка любил обыденность. Затем они оказались в безликом кабинете, и Сайлус, усевшись за пустым столом, новым взмахом странных преображенных рук, которые когда-то ласкали ее, велел гостье занять кресло с противоположной стороны. За спиной у подменыша было еще одно окно, из которого открывался вид на лужайку и лес, простиравшийся будто во всех направлениях. Из-за того, как падал свет, Элис видела под капюшоном лишь тень.

– Я могу по-прежнему называть тебя Сайлус?

– Можете называть меня как хотите, вельграндмистрис.

– Ты знаешь, что я вельграндмистрис?

– Разве не в этом был смысл твоей жизни – стать той, кто ты есть? И чтобы не пришлось объяснять, как ты этого добилась?

В тени под капюшоном проступили смутные очертания. Но лицо едва ли принадлежало Сайлусу. Да и человеческим в полном смысле слова не было.

– Я живу в доме неподалеку отсюда. Мой сын так долго болел, что я уже и забыла, когда он был здоров. Но я долго искала способ его исцелить, и мне действительно показалось, что Инверкомб может что-то изменить. Там есть метеоворот… я приказала… – Ее взгляд оторвался от бледных очертаний под капюшоном, и щеки защипало от чего-то холодного. Элис Мейнелл поняла, что плачет.

«Боишься, что твой сын умрет?»

Почувствовав вкус соли, она кивнула.

– Как ты, наверное, догадываешься, Элис, ты не первая, кто посещает Айнфель в горе. Или в ожидании чудес.

– Речь не о чуде. Мне просто нужно вернуть ему то, что…

«Положено?»

«Нет. – Она покачала головой. – Я могла бы отпустить Ральфа, Сайлус. Я могла бы позволить ему летать, падать или быть кем угодно. Если бы только…»

Сайлус усмехнулся, хотя это был невероятно печальный и чуждый звук – шелест ветвей в зимнем лесу. Руки потянулись к капюшону, откинули его, и Элис пришлось посмотреть ему в глаза, оказавшиеся того же цвета, что и сегодняшнее небо, но сохранившие в себе что-то человеческое. Это ужаснуло ее сильнее всего прочего, даже сильнее лица, похожего на деформированный череп.

– Элис, неужели в целом мире не нашлось того, к кому ты могла бы обратиться за помощью?

– Ты всегда был хорошим человеком, Сайлус.

И снова этот зимний смешок.

«Окажись я хорошим человеком, Элис, меня бы сейчас здесь не было. У меня была жена, жизнь, дети. У меня была карьера. Я даже верил, да поможет мне Старейшина, что смогу быть с тобой и сохранить их любовь ко мне…»

– Вряд ли ты оказался первым мужчиной, который…

«Но я любил тебя, Элис. Думаю, в этом и заключается моя настоящая ошибка».

Элис подумала, что он, вероятно, прав. В те первые трудные месяцы в Лондоне ей требовался богатый и влиятельный любовник; кто-то, кого придется бросить, но, так или иначе, он должен был стать важной вехой на блистательном пути к обретению того статуса, которому она не видела альтернатив. Грандмастер Сайлус Беллингсон из Гильдии электриков – красивый мужчина, который гордился тем, что был верен своей жене и семье, и при этом очаровывал всех дам, – оказался идеальным кандидатом. И легкой добычей. Конечно, через несколько месяцев, когда Элис достаточно освоилась в Лондоне и решила, что пришло время со всем покончить и вплотную заняться Томом Мейнеллом, Сайлус воспротивился. Она вспомнила тот вечер, когда согласилась встретиться с ним поздно ночью в его кабинете под дымящимися башнями главной электростанции Лондона, и он, страстно желая похвастаться могуществом своей гильдии, провел ее по огромным залам с генераторами, открыл двери потайных шкафов, где целое море эфира, разлитое по сосудам емкостью в кварту, тихонько гудело, лучась светом и тьмой…

– Дело не только в высокомерии, Элис. Не в нем одном. Я тебя любил.

«Я верил…»

– А во что ты веришь сейчас?

– Твой сын действительно умирает?

– Я бы никогда не солгала о таком.

– Да, – вздохнул он. «Не думаю, что ты на такое способна, если судить по тому, что я о тебе знаю». – Поскольку гильдии когда-то использовали подобных мне для решения проблем, выходящих за рамки заклинаний, – и, надо отметить, использовали дурно, – и еще из-за множества мифов и слухов, ты вообразила, что мы, Избранные, могли бы исцелить твоего сына. Но люди – не машины, Элис. И Айнфель так же реален, как и ты, как сегодняшний день, как болезнь твоего сына. Белозлаты не существует. Это не какое-то мифическое место, и крепкое здоровье, которого ты желаешь Ральфу, нельзя вложить в него, как новый маховик взамен сломанного. Ты, Элис, как никто другой, должна понимать, что неизбежность смерти – понятие многогранное…

Она оглядела комнату. На блестящем сером линолеуме стоял металлический картотечный шкаф с четырьмя выдвижными ящиками, а на грязно-белых стенах висело несколько выцветших фотографий столетней давности. Ты прав, подумала она, устремив на подменыша затуманившийся взор. Я точно знаю, как ощущается близость смерти. Я испытываю это чувство прямо сейчас.

– Тогда почему, – спросила вельграндмистрис, – ты просто не выгонишь меня и не покончишь с игрой, которую затеял?

Сайлус покачал головой – больше в его теле ничто не шевельнулось.

– Не могу. И есть кое-что еще. Осененные…

– Осененные?

– Они обитают в отдаленных лесах Айнфеля. Они… – Он помедлил. – Изменились больше, чем я. Сильнее всех приблизились к той тонкой материи, в которую эфир так решительно стремится нас превратить. В последнее время их что-то беспокоит. Как ни крути, в конце этого года исполнится целых сто лет с начала нынешней эпохи…

– Ты намекаешь на…

«Нет. Я ни на что не намекаю».

Чувство утраты с новой силой захлестнуло Элис.

– Что же мне делать?

– Я думаю, тебе следует уйти.

– Ральф, возможно…

«…уже мертв». Она сумела произнести эти ужасные слова лишь мысленно.

– Я думаю, ты должна вернуться в Инверкомб.

Элис кивнула и встала. Сайлус тоже встал и открыл перед ней дверь своими длинными белыми пальцами. В дальнем конце коридора она как будто заметила еще одно существо с ужасным ликом угольного цвета, но оно исчезло слишком быстро, чтобы Элис могла быть в этом уверена. Затем вельграндмистрис оказалась снаружи, одна. Зачем она пришла сюда? Что ее побудило, какую цель она преследовала? И что имел в виду Сайлус, говоря об Осененных в лесу? Когда она дошла до опушки, где деревья касались облаков темными нитями ветвей, что-то в простершейся внизу сумеречной круговерти воззвало к ней. Она поняла, что обязана узнать тайну леса.

На деревьях были развешаны какие-то предметы. Половники и вилки бряцали при ее приближении. Осколки фарфора и кольца для штор вертелись и поблескивали. Тропа, ставшая явственной, была вымощена – подумать только! – обеденными тарелками. Затем Элис вышла на прогалину, и там что-то шевельнулось, хотя сперва она подумала, что это просто клочья серого тумана в зарослях, оживленные ее собственным смятением.

«Что бы ты отдала, вельграндмистрис?..»

Элис моргнула, замерла, покачнулась. Она действительно что-то услышала или увидела? Затем какое-то видение, отчасти похожее на человека, но больше – на серую, рваную тряпку, бросилось к ней по иссушенной траве, а второй фантом, быстрый и легкий, словно тень, скользнул за первым. Что-то еще зашуршало в листве. На мгновение Элис была окружена, и ощущения, звуки – пугающие, но в то же время странно мелодичные, как тоскливая песня, услышанная во сне, – пробудили в ней трепет. У этих существ были лица, да. Рты и глаза. Осененные одевались в лохмотья, которые шуршали и позвякивали в точности как окружающий лес; создания выглядели невероятно худыми, быстрыми и зыбкими. Элис улыбнулась вопреки всем обстоятельствам. Протянула к ним руку и почувствовала мимолетные прикосновения, словно по коже скользили тончайшие шелка. Эти Осененные, подумала она со странным воодушевлением, и есть истинные подменыши. Впитали столько эфира, что почти превратились в заклинания. Как печально и типично для Сайлуса, что даже в этом деле он остановился на полпути.

«Что бы ты отдала?..»

И снова тот же вопрос. Затем они с шорохом удалились, и Элис, опять оставшись в одиночестве на прогалине, заметила в некотором отдалении маленькую и ветхую подстанцию. Посреди увешанных безделушками деревьев она выглядела такой же заброшенной, как и все прочее, но Элис все же вошла, пригнувшись, стряхнула опавшие листья со скрипучего металлического стула и, протерев зеркало высохшей тряпкой, увидела свое отражение в грязном стекле. Старомодные массивные регуляторы напомнили ей об Инверкомбе – ну разумеется, здесь принимали первые телефонные сообщения, ведь телефонная будка в единственном экземпляре была бы бессмысленна. Еще одна реликвия, свидетельствующая о великой истории ее гильдии…

Она сосредоточилась на тусклом свечении зеркала. Элис Мейнелл. Не старая и не молодая, но вечно прекрасная. Несмотря на все беспокойство о Ральфе и на тот очевидный факт, что будку давно отключили от сети, на краткий миг ей показалось, что некое соединение и впрямь было установлено.

IX

Ральф шагал по летней траве по склону Дернок-Хед и казался совсем крошечным на фоне горизонта, который расширялся по мере приближения к Храму ветров.

– Ну же! – крикнул он матери, которая изо всех сил пыталась его догнать. – Я бы сказал, что ты уже устала, но я слишком хорошо тебя знаю…

– Честно говоря, я и впрямь устала, милый. – Элис с изумлением услышала в своем голосе старушечью хрипотцу, когда наконец-то села рядом с сыном на круглую скамью в тени. – Я же, в конце концов, не так молода, как ты…

Она одарила его настолько лучезарной улыбкой, насколько это было возможно. Пряди растрепавшихся на ветру волос прилипли к мокрой шее. И болели кости – те самые кости, которые всегда служили ей верой и правдой, да так хорошо, что она по глупости решила, будто все продолжится без изменений до конца жизни. «Наши дети, – вспомнила Элис услышанную где-то фразу, – говорят нам о том, что мы смертны». Но вельграндмистрис и помыслить не могла, что ей об этом скажут так неожиданно и так прямолинейно.

Доктор Фут по-прежнему призывал к осторожности, однако всем было очевидно, что Ральф Мейнелл не просто шел на поправку – он исцелился. Теперь уже не имело значения, во что он или Элис верили, а во что нет. Он выздоровел; это было невероятно и вместе с тем очевидно. Ее сердце колотилось как безумное, а он даже не запыхался, и все время, прошедшее с момента его исцеления, теперь казалось Элис восхождением на Дернок-Хед – она только и делала, что безуспешно пыталась догнать сына. Она вспомнила свое возвращение в Инверкомб в пасмурный бессменник после визита в Айнфель и то, как сияющая Сисси Даннинг выбежала из дома ей навстречу. Пока экономка насильно тащила хозяйку вверх по лестнице, Элис все никак не могла понять, о чем бормочет эта женщина. А потом оказалось, что окна в комнате Ральфа распахнуты. На самом деле, абсолютно все простые приказы вельграндмистрис были нарушены, и она едва не ударила экономку по щекастой черной физиономии, как вдруг поняла, что глаза Ральфа открыты и он смотрит на мать с озадаченным, но, по сути, счастливым выражением лица. Она с изумлением коснулась его обросшей щеки: жара больше не было. Кризис и впрямь миновал. На следующий день он уже сидел и поглощал пищу с почти пугающей жадностью. Спустя еще сутки – расхаживал по дому с небывалой решимостью. И взгляните-ка на него сейчас, через сменницу с хвостиком.

Бессмыслица какая-то. Возможно, экономка Даннинг и ее горничные отнеслись к случившемуся как к чуду, а Ральф все списал на свою любимую науку, но Элис чувствовала себя сбитой с толку, а еще – усталой, и она никак не могла отдышаться, сидя в Храме ветров. Ей до сих пор не верилось, что она побывала в Айнфеле, поговорила с Сайлусом и мельком увидела существ, которых он назвал Осененными.

– Зря я не прихватил несколько учебников из библиотеки… – Ральф поднялся со скамьи и начал расхаживать по дощатому полу продуваемой ветрами часовни утраченных богов, его новый глубокий голос разбудил эхо под куполообразной крышей. Он говорил о том, что в книгах часто упоминаются «лучшие, наиболее типичные образцы». Как будто со всеми остальными что-то не так! Как будто у них нет собственной истории и предназначения – впрочем, последнее слово он презирал почти так же сильно, как и пафосные речи о «доказательствах разумного замысла»[8]…

Элис, сбитая с толку и чрезвычайно уставшая, решила воспользоваться возможностью отдохнуть и насладиться видом. Скоро они отправятся бродить по мысу и изучать листья какого-нибудь тривиального растения в бессмысленных подробностях. Хорошее самочувствие Ральфа нагрянуло так внезапно, что у нее не было времени изменить тактику. Раньше она всегда брала на себя ответственность, была ведущей. Прежний Ральф фактически походил на недвижимость. Она знала: если оставить его в комнате и уйти, по возвращении он окажется на прежнем месте, а этот новый сын таскал ее за собой, как собаку на поводке. Иногда становилось трудно не испытывать легкую обиду. И у нее было так много других забот на уме. У Тома дела шли неважно из-за спора с Пайками, и ей во что бы то ни стало нужно было вернуться в Лондон, пусть всего на несколько дней, чтобы навести порядок.

– Знаешь, ты можешь вырвать нужные страницы из книг. В конце концов, они принадлежат нам.

– Полагаю, что так, – согласился он, почти нахмурившись. – Но страницы расположены в иерархическом порядке, и этот порядок не только в книгах. Он превыше всего…

И Ральф умчался прочь, а вскоре и ей пришлось покинуть храмовую тень, чтобы изучить каждую травинку на предмет длины, ширины и ворсистости, делая утомительные заметки. Все равно что развязывать крошечный бессмысленный узелок. А тем временем гильдия теряла влияние и деньги, как будто истекала кровью. Да, Элис была готова признать, что по утрам и сама иной раз с удовольствием отправлялась на поиски какого-нибудь цветка, растения или насекомого, но это же совсем другое дело. Сильнее всего пугало то, как планы Ральфа ширились и множились. Далее он собирался изучить раковины, а затем – то, что находится внутри камней.

Элис опустилась на колышущуюся траву и, прищурившись, посмотрела на особняк. Зелень Инверкомба, его сверкающие воды, окна и печные трубы – все выглядело таким ликующим и прочным, а на самом деле ее мир перевернулся вверх тормашками. Затем, взглянув на северную сторону долины – туда, где мыс сужался и где за цветниками Инверкомба простирались земли, используемые более практичными способами, – она заметила белый проблеск стирки и женский силуэт, который то наклонялся, то выпрямлялся. В голове вельграндмистрис созрел план.

Когда наступило время обеда, Элис отправилась на поиски Сисси Даннинг. В доме царили прохлада и тишина, которую нарушали только тихие поскрипывания и пощелкивания, и время текло с привычной неторопливостью. Предположив, что экономка, скорее всего, обедает у себя в кабинете, вельграндмистрис туда и свернула. Вошла она без промедления и стука, как поступала всегда, имея дело со слугами.

– Ах, мистрис… – Сисси привстала. Ее щеки были в масле и крошках. – Какое нынче красивое утро.

– Да неужели? – Элис села напротив экономки и перевела дух. – Мы с сыном были на вершине Дернок-Хед. Пожалуйста, продолжайте трапезу, не обращайте на меня внимания.

– Я почти закончила.

Сисси Даннинг промокнула лицо салфеткой. На самом деле она подозревала, что эта красивая, хотя и слегка растрепанная женщина хотела, чтобы служанка продолжала есть, поскольку с набитым ртом и маслом на лице она оказалась бы в несколько невыгодном положении. А вот вельграндмистрис почти не нуждалась в еде. Еще не потела и не испражнялась… Сисси кашлянула и попыталась выдержать проницательный взгляд голубых глаз. В присутствии Элис Мейнелл в голову так и лезла всякая дрянь. Не то чтобы экономка не доверяла хозяйке, которая относилась к ней справедливо, с удовольствием идя наперекор общепринятым нормам. Судя по всему, Сисси должна была судить о ней по другим меркам – только вот до сих пор не поняла каким.

«Возможно, она ангел, – подумала чернокожая. – Да, вполне возможно. В конце концов, внешность у нее ангельская». Вельграндмистрис, безусловно, играла эту роль, то есть вела себя абсолютно непостижимо. И ведь в доме недавно произошло… кое-что. Сисси не раз задавалась вопросом, что почувствовали люди, отвалившие камень от могилы Лазаря, – и потрясение, которое она испытала, увидев Ральфа Мейнелла сидящим в постели, было в некотором смысле ответом на него.

– Да, погода нынче стоит замечательная, – проговорила экономка.

– Никогда не видела Ральфа таким счастливым и деятельным, и не подумайте, что я жалуюсь. Но меня осенило – ему нужна помощь… – Тут Элис слегка наклонилась вперед, и ее улыбка стала совершенно ослепительной.

В те времена, которые Сисси уже начинала считать далеким прошлым, она, конечно, воспротивилась бы тому, что сейчас предлагала эта бледная, грациозная женщина. Сводить вместе Ральфа Мейнелла и Мэрион Прайс, которые, несмотря на совершенно разное общественное происхождение, были противоположного пола и почти одного возраста, по всем привычным меркам означало нарываться на неприятности. Но, похоже, многие из давних убеждений экономки уже дали трещину.

– Ральфа очень заинтересуют ее познания о здешних краях. А еще она сильная, способная и – думаю, я не погрешу против истины – достаточно смышленая. Рискну предположить, что она неплохо разбирается в местных диких существах. Уж точно знает больше, чем я когда-либо захочу узнать. – Изящный взмах рукой. Еще одна улыбка. – Хочу, чтобы мой сын воспользовался всеми доступными возможностями. Конечно, раз он поправился, будут и другие летние месяцы. Но, если честно, я сомневаюсь, что они смогут сравниться с этим летом. Мой муж – могущественный человек, и Ральф должен выйти из его тени, если хочет чего-то добиться в жизни. Этой осенью он поступит в нашу Великую академию в Хайклэре. Там будет учеба, обязанности, придется наверстать упущенное – не только из-за болезни, но и потому, что сын вельграндмастера обязан превзойти окружающих.

– Звучит довольно сурово, вельграндмистрис.

– Я ничего не выдумываю, экономка. Боюсь, такова правда.

Сисси взглянула на фасолину, лежавшую на столе. Если бы перед ней сидела не хозяйка Инверкомба, а кто-то другой, она взяла бы эту штучку в руку, чтобы ощутить умиротворяющую гладкость. Впрочем, если уж на то пошло, что может быть более естественным, чем позволить двум молодым людям провести лето вместе?

X

На рассвете Храм ветров и непохожие друг на друга верхушки плюсовых деревьев с их зеленой и серебристо-голубой палитрой с необыкновенной четкостью отразились на поверхности бассейна с морской водой. В его неподвижных недрах родилось движение; мелькнуло белое пятно рубашки. Затем послышались голоса.

– Все живые существа разные. Это дерево не похоже ни на одно другое. То, как отделяются от ствола его ветви, какие узоры вырисовываются на коре – все уникально.

– А я-то думала, всему причиной старания мастера Уайетта.

Ральф рассмеялся. Его голос, преодолев несколько месяцев ломки, стал на октаву ниже.

– Что с мастером Уайеттом, что без него!

Их с Мэрион отражения мерцали на поверхности пруда, пока они сидели на его каменной ограде, а Инверкомб постепенно заливало ярким светом. По меркам Ральфа они встали до смешного рано. Он хотел особо тщательно изучить, как раскрываются цветы в разных уголках долины и как это влияет на их расположение и форму, а Мэрион лишь пожала плечами при упоминании четверти пятого и сказала, что к этому времени она все равно уже на ногах. Во многих отношениях ее было трудно удивить. Но иногда, стоило ему сказать что-нибудь совершенно очевидное…

– Знаешь, мне бы очень хотелось побывать в библиотеках Бристоля. В гильдейских чертогах должны быть приличные коллекции.

– Я никогда там не бывала.

– Понимаю. Великие гильдии…

– Я имею в виду Бристоль.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

Она пожала плечами и отвернулась. Взгляд Ральфа, пока они сидели у пруда, притягивало ее отражение, в котором отчетливо просматривалась каждая деталь. Изгиб челюсти, блики на темных волосах. Там, где манжета блузки касалась запястья, виднелась голубая жилка, оплетающая блестящий струп Отметины. Каждое живое существо, напомнил он себе, уникально. Но некоторые, возможно, были уникальнее прочих.

Теперь Ральф считал, что все в мире неразрывно связано и распределено согласно уровням восходящей сложности и адаптации. Однако смысл пирамидальной конструкции, начинавшейся с неразумных камней и вздымавшейся ввысь посредством растущей специализации – от мхов и слизевиков к растениям и животному царству, где существа вставали на ноги и начинали проявлять мыслительные способности, – заключался в том, что где-то существовала вершина. Вполне возможно, думал он, продолжая разглядывать образ Мэрион Прайс в темных глубинах, что она и есть венец творения.

Не считая дыхания, девушка была такой же тихой, как сам бассейн с морской водой. В ней таилось некое спокойствие, а движения были внезапны и непредсказуемы. «В любой момент, – думал, надеялся Ральф, – она может повернуться и посмотреть на меня». Но вместо этого ее левая рука блуждала, словно по собственной воле, по краю ограждения. Пальцы коснулись воды, и вся долина покрылась расходящимися кругами ряби. Ральф едва не пожаловался, что она разрушила картину. Однако совершенство многогранно: подъем и падение потревоженной жидкости, подчиняющиеся законам поверхностного натяжения, с которыми он был смутно знаком, еще никогда не проявляли себя с таким изяществом.

Когда они покинули Инверкомб через калитку и направились по извилистой тропинке к берегу, он почувствовал, как все вокруг оживает в растущем тепле нового дня. Во время путешествий по Европе Ральф повидал немало красивых мест, но, как правило, они были где-то за стеклом, потускневшие из-за его болезни. Нынешние ощущения больше напоминали момент выхода из автомобиля – погружение во внезапную уличную суету в незнакомом городе. Мир был таким ярким и просторным, и все вокруг сделалось таким отчетливым. Набираясь сил и изумляясь началу каждого чарующего дня, он то и дело чувствовал себя Господом, в которого больше не верил.

Лучшего проводника по побережью, чем Мэрион, было трудно себе представить. Она знала названия всех растений и животных, и, хотя они не были правильными с точки зрения науки, Ральф поймал себя на том, что пользуется ими в бесконечных блокнотах, в которых они теперь делали записи вдвоем. Сливроза. Ведьмин кошель. Резаная глотка. Шнурковые водоросли. И еще она многое знала о местах обитания. Не в том общем смысле, коего придерживались авторы примечаний к иллюстрациям в книгах Ральфа; она знала точную разновидность и природу существ, обитавших в том или ином приливном бассейне, а также то, каким образом и почему одна форма жизни отличалась от другой. Ральф мог часами сидеть рядом с ней на корточках, наблюдая за медленным ростом выбросов пескожила[9], за трепетом щупалец морского ежа[10], предсмертными судорогами креветки или поведением самой Мэрион.

И вот ее темный силуэт на фоне ослепительного солнечного света повернулся к нему.

– Тебе стоит попробовать ходить босиком, – заявила она и, подпрыгивая, подала пример: сняла ботинки и носки. Ральф, который ради самообразования иногда читал романы, уже спрашивал себя, с какой стати всех так волнуют женские ноги и лодыжки.

– Это не больно?

– Так ступни не будут потеть. И обувь дольше прослужит.

Ральф пожал плечами и сел. Босые ноги всегда ассоциировались у него с нищими и беспризорниками, но он сразу почувствовал, что стало легче. На самом деле, ощущение воздуха и солнца на босых пальцах ног было просто восхитительным.

– Так гораздо лучше! – Он сделал несколько шагов по гальке, оступился, поморщился и снова сел. – Ой, нет!

– Ну и зачем так шуметь. Смотри… – Она подпрыгнула, сделала пируэт. Ральф, наблюдая, как Мэрион Прайс смеется и кружится босиком на берегу, как развеваются ее волосы, отбросил все оставшиеся сомнения в том, что она венец творения. Затем девушка вскрикнула, плюхнулась на камень рядом с ним и принялась уныло массировать подошву. – Смотри-ка… – Она подняла ступню.

Ральф посмотрел. Песчинки и кусочки ракушек украшали пальцы. Когда она пошевелила ими, он заметил, что два больших чуть оттопырены вверх, и вид у них задорный, дерзкий.

– По-моему, все в порядке.

– Раньше я могла целый день ходить по берегу босиком. Никогда не испытывала неудобства. Наверное, я слишком долго носила обувь.

– А это важно?

– Без обуви кожа грубеет. Все равно что… – Она вытянула ноги и устремила взгляд на дальнюю часть эстуария, где трепетали в дымке паруса, дымовые трубы и мачты с реями. – Все равно что у мужчин на тех судах. От работы с канатами их ладони становятся жестче подметок.

– Не думаю, что мои ступни однажды сделаются такими грубыми. Ума не приложу, когда в последний раз член семьи Мейнелл ходил босиком, разве что перед тем, как принять ванну.

– Хочешь сказать, что у меня должны быть загрубевшие ладони и ступни, потому что они такие у моего отца?

Как это часто бывало, Мэрион соображала быстрее, чем Ральф.

– Но ведь так не бывает? – продолжила она. – Если бы мы все вырастали такими же, как наши матери и отцы, у моих двоюродных братьев и сестер в Стипли было бы по три пальца на левой руке, как у их папаши.

Ральф раскинул ноги, смеясь; вокруг него простирался залитый солнечным светом мир, а влажный песок просачивался сквозь пальцы. Мэрион тихонько побрела куда-то. Ему нравилась ее походка на берегу: она присматривалась, наклонялась, что-то искала… такая бдительная. Словно морская птица. Что-то нашла. Подняла добычу, смеясь.

– Смотри, Ральф! Я нашла фасолину.

Он понятия не имел, что необычного в этой фасолине, но встал и побежал навстречу Мэрион сквозь жаркий свет, чтобы разделить ее радость первооткрывателя.

«Ни разу в жизни, – промелькнула мысль, – я не был так счастлив».

XI

Лондон, подумала Элис, готовясь покинуть свой городской дом в Норт-Сентрале, стал настоящим потрясением. Она ощущала себя деревенщиной с Запада, потому что давно знакомые виды ее ошеломляли. Так или иначе, ее ждал автомобиль, то вспыхивая, то темнея в мерцании Халлам-тауэр, и она погрузилась в поток великолепных зданий и утреннего транспорта. Мыслями вельграндмистрис все еще пребывала с сыном, но сегодня надо было заняться кое-чем другим.

Доклендская телеграфная станция, ныне достаточно старая, чтобы считаться живописной, по-прежнему возвышалась над причалами. Если бы историю гильдии можно было переписать, Элис совершенно точно выбрала бы другое место для головной конторы. Иной раз она даже позволяла себе пофантазировать, как захватит Дворец звероделов или, возможно, лишит выскочек-инструментальщиков их обители на бульваре Вагстаффа, однако сегодня такие надежды казались далекими от реальности. Выйдя из машины и посмотрев сквозь вертящиеся краны на огромное высокое здание, где работал Том, Элис подумала: есть и положительные стороны в том, чтобы твоя головная контора располагалась поближе к реальным средствам производства. Богатство, сказала она себе, переступая через скользкие лужи, во многом грязное дело, не имеющее почти ничего общего с мраморными дворцами и залами заседаний.

Она воспользовалась лифтом, но тем не менее останавливалась на многих этажах, поначалу без предупреждения, хотя слух о том, что вельграндмистрис вот-вот появится, вскоре распространился снизу доверху. Старшмастера и вышмастера сновали посреди тарахтения пишущих машинок, пневмопочты, тележек с документами, телетайпов. Как обычно, Элис обращала внимание на самых толковых и усердных; такие люди были полезны ее гильдии, но, с другой стороны, могли представлять угрозу.

Том уже давно сидел за своим столом, когда она вошла в его просторный кабинет на верхнем этаже. Клубные обеды и утренние прогулки играли свою роль в бесперебойном функционировании Великой гильдии телеграфистов, но сейчас настали трудные времена, и она внезапно пожалела супруга. Он заметно постарел, а прошлой ночью, невзирая на долгую разлуку, испытал нелады с эрекцией. Если продолжит в том же духе, окажется в могиле даже раньше отца. Но это, решила вельграндмистрис, положив ему руки на плечи и поцеловав в редеющую макушку, трудное завершение нелегкой эпохи. Каждому придется чем-то пожертвовать.

– Мне точно нужно съездить в наш дом на западе.

– Конечно, нужно. – Она выпрямилась, сняла перчатки. Свет играл на картинах и панелях. С такой высоты Лондон выглядел ярким, серо-голубым. – Как только у тебя появится возможность, ты должен хорошо отдохнуть, дорогой.

– И ты говоришь, что Ральфу намного лучше.

– Ему не просто лучше, милый. Он исцелился и теперь проводит все дни на пляже. У него даже появились друзья. Честно говоря, душа моя, ты его с трудом узнаешь. Иначе я бы никогда не оставила его и не приехала сюда.

Том вздохнул и улыбнулся.

– Ну хоть что-то идет как надо.

Она села напротив, и начался разговор о делах. Цифры, подготовленные вычислительными машинами, выглядели не совсем так, как она просила, но тем не менее соответствовали ожиданиям. Прибыль упала. Затраты выросли. Пессимизм всегда заразительнее оптимизма – достаточно послушать разговоры в клубах, – но телеграфисты страдали даже больше остальных Великих гильдий. Во время болезни Ральфа Элис отвлеклась от всего этого куда сильнее, чем полагала, и такова была цена, которую пришлось заплатить. Но у нее имелись кое-какие планы.

– Давай выйдем наружу. Я хочу тебе кое-что объяснить.

На балконе их обдало едким лондонским воздухом. Сверху казалось, что огромные крыши складов карабкаются друг на друга, стремясь добраться до переполненной кораблями реки.

– Знаешь, странно, что старый грандмастер Пайк умер именно так, – проговорил Том, который вообще не смотрел на город. – Я имею в виду, упал с балкона. Это напомнило мне о том типе, который несколько лет назад говорил о покупке кое-каких наших акций и реструктуризации совета директоров. Как его звали – Дигби? Нет, Дригби. Он тоже откуда-то упал, да?

Элис устремила на мужа беспечный, но немигающий взгляд.

– К чему ты клонишь?

– По правде говоря, сам не знаю, – вздохнул Том, и его глаза перебежали с нее на кран, как раз повернувшийся к кораблю. – Видимо, к тому, что все мы смертны. – Наступила долгая пауза. Том смотрел на шумную сцену у причала, но явно ничего не видел, и лицо его выглядело потерянным, чужим. – Начались трудные времена, Элис. Но все твердят, что мы счастливейшая пара в целом мире, особенно теперь, когда Ральф поправился.

– Все верно. Мы ею и останемся. – Элис приняла эффектную позу, и ее глаза заблестели на ветру. – Ты в курсе, что у нас много земли на восточном побережье. В основном это плохие участки, и мы сдаем их в аренду под выпас скота по несколько пенни за акр. Конечно, именно там планировалось проложить новую телефонную линию – и этим теоретически должны были заниматься Пайки, – но у меня возникли кое-какие идеи…

Она спланировала этот момент, предвидела почти все, что сейчас происходило на балконе Тома, хотя внезапный порыв лондонского ветра едва не нарушил сценарий, когда Элис высыпала на ладонь содержимое конверта, который достала из кармана. Легкая и сухая зеленая крошка чуть не улетела прочь, прежде чем она успела сжать пальцы. Оставшегося хватило, чтобы Том, повинуясь ее предложению, подобрал крупицы смоченным слюной пальцем и попробовал на вкус.

Он скривился.

– Сладкое… но с перчинкой. Что это?

– Гореслад. На западе его время от времени используют как лекарственное растение. Но оно там толком не растет. Видишь ли, нуждается в скудной почве и холоде. То что надо для выращивания на землях вдоль восточного берега.

– Зачем?

– Знаешь, сколько сахара мы ежегодно импортируем с Блаженных островов, чтобы накормить английских сладкоежек?

– Но я что-то не слышал новостей про дефицит.

– Его нет.

– Хочешь сказать, его можно выращивать и продавать в качестве заменителя… – Том сглотнул, на его щеках задвигались желваки, глаза слегка заслезились. Он понял, в чем заключалась ее мысль; он всегда понимал. Они были хорошей командой – она со своими идеями и незаметным влиянием, он со своим трудолюбием и решительностью. В Бристоле торговля упадет, в Лондоне – вырастет, а Гильдия телеграфистов получит огромную прибыль…

– Я изучила варианты, – продолжила она. – Ты удивишься, сколькими способами можно использовать гореслад. Не только для тортов и конфет, но еще и для добавления в чай. А также в духи и косметику, и еще в мясные пироги и сыры – что угодно, особенно приготовленное из дешевых продуктов, только выиграет, если его чуть-чуть подсластить.

И все-таки он сомневался – возможно, потому что вкус у сырого гореслада был довольно резкий.

– Дорогой, если ты думаешь, что расходы…

– Элис, меня беспокоят не практические соображения. Если ты говоришь, что это возможно, я не сомневаюсь, что все получится. Меня волнует не неудача с горесладом, а успех… и возможные последствия этого успеха.

Иной раз Том бывал таким же странным и упрямым, как Ральф. Но было уже слишком поздно отступать, и Элис знала, что муж ее не подведет. Строго говоря, план работ был уже утвержден, требовалась лишь его подпись. Все решено. Но ей не следовало ничего объяснять Тому. Он и сам во всем разберется.

Тем же вечером, после целого дня напряженной работы с собственными бумагами, когда почти весь персонал покинул контору и даже Том отправился домой, так что ни одна живая душа не могла ее потревожить, Элис вошла в телефонную будку мужа на верхнем этаже. Было приятно сидеть в том самом месте, откуда он так часто с ней разговаривал, и ощущать знакомый пыльный кожаный аромат. Устанавливая соединение, она бросила взгляд на своего двойника. Казалось, какая-то ее часть ждала там, за зеркалом.

Набрав нужную комбинацию, она прошептала заклинание с легкостью, наработанной с опытом, и устремилась по огромной жиле, пронизывающей Доклендскую телеграфную станцию до самых подземных вычислительных машин. Было бы славно привлечь эти машины к разработке гореслада, но Элис знала, что их выводам нельзя доверять. Они, как всегда, были не виноваты – все дело в том, что полученные с запада данные содержали в себе примесь откровенной чуши. Однажды, безмолвно пообещала она этому информационному вихрю, внешний мир станет именно таким, каким вы его себе представляете. Логика восторжествует. Ваши прогнозы будут идеальными. Но пока что Элис направилась в общегосударственную сеть и пронеслась с востока на запад через всю Англию, прыгая от подстанции к подстанции, пока не очутилась в телефонной будке в Инверкомбе, которая с учетом расстояния пуще прежнего показалась ей необыкновенным местом.

Элис соткалась из пустоты в далеком зеркале. Услышала тиканье часов. Осторожно шевеля призрачными конечностями, выскользнула сперва из стекла, а затем из пустой будки. За парадной лестницей ее иллюзорный взгляд упал на одно из многочисленных зеркал, но там отражалась лишь мебель в лучах томного вечернего света, однако Элис уже не страшилась, как в первый раз, осознавать, что одновременно существует и не существует. Холл пустовал. Цветы в вазах не источали запаха. Она сосредоточилась. Да, так гораздо лучше. Парадная лестница молча взывала к хозяйке. Призрачное тело не рассеивалось. Плавная и незримая, как тень среди теней, Элис двинулась вперед. Ее иллюзорный взгляд упал на одно из многочисленных зеркал в холле. Она ничего не увидела, но это не стало переломным моментом, как в тот первый раз, когда она по-настоящему поняла, что находится и одновременно не находится в том месте, которое воображает. «У меня, – подумала она и, вероятно, могла бы рассмеяться, окажись такое возможным, – получается все лучше и лучше». По-прежнему самым сложным было сочетать движение и сосредоточенность. Сперва она должна была объять своим разумом каждый плотный объект и лишь потом смогла продолжить путь от старого дубового кресла к мраморному бюсту, от мраморного бюста – к броскому завитку на двери в отдалении.

То замирая, то продвигаясь рывками, Элис проникла в полутемные, выбеленные коридоры помещений для прислуги, а затем миновала мастерские и кладовые. Глубины Инверкомба напоминали пещеры: блестящие каменные колонны изгибались, исчезая во тьме, а соленый воздух пульсировал в такт плеску волн. Под потолком, слегка покачиваясь, как усики огромного омара, висели кабели в красной резиновой изоляции. Что-то свистело и жужжало. В затхлой нише стояла старая вычислительная машина, лениво перебирая локальные потоки данных, которые – и это все еще было удивительно осознавать – содержали теперь и саму Элис. В самой глубокой части подвала пребывали под землей, но все-таки в лучах угасающего дня, проникающих через арочные своды оттуда, где река Риддл рассекала долину до самого дна, два пузатых, приземистых генератора, расположенных бок о бок и похожих на сердито гудящих жуков на полусогнутых лапках. Однако их вращение не было источником самого громкого шума – он доносился снаружи, где ковши водяного колеса, наполняясь, заставляли его вращаться и напевали: «Ах, ах, ах».

Элис могла бы еще сильнее углубиться в морские потроха Инверкомба, но вместо этого двинулась вдоль электрических опор к сиянию метеоворота. На мгновение она сама превратилась в электрический разряд, а затем – в наружную платформу, по одну сторону от которой раскинулся светло-зеленый Сомерсет, а по другую – долина и сверкающий Бристольский залив. Метеовед Эйрс стоял там и смотрел вниз, на тропинку, ведущую к фруктовым садам. Элис проследила за его улыбающимся взглядом и увидела экономку Даннинг: эту женщину с полноватой фигурой, походкой вразвалочку и в красной шали в горошек нельзя было ни с кем перепутать. Сисси, напевая себе под нос, несла из сада лекарственных растений большую плетеную корзину, полную серебристых листьев желтушки. Такими вещами обычно занималась кухарка, но экономка Инверкомба явно не возражала. А во взгляде метеоведа Эйрса, которого Элис вобрала в себя, словно накинув на него нить незримой паутины, сквозили тепло и голод, не имевший ничего общего с грядущим ужином, каким бы вкусным тот ни был. Да уж, и впрямь наступили странные, распутные дни.

Элис отошла к наружной платформе метеоворота. В прошлом она не осмеливалась отойти так далеко от телефонной будки, но сейчас сгущающиеся сумерки очаровывали, а деревья в пинарии манили. Один легкий прыжок – и она заскользила с ветки на ветку, из тени в тень, затем вниз, к каскадам, мимо обросшего папоротниками входа в грот и непохожих друг на друга плюсовых деревьев. Она добралась до бассейна с морской водой. Было бы приятно просто поплавать в этой теплой, как кровь, соли. Но отсюда начиналась последняя, огибающая Дернок-Хед изгородь с калиткой, которая была ее очевидным следующим пунктом назначения. Далее она двинулась сквозь длинные тени скал навстречу усиливающемуся морскому запаху.

До начала прилива было еще далеко, и все живое, неподвластное мастеру Уайетту, ощущалось здесь совсем иначе. Существа охотились, сражались и пожирали друг друга. По сияющей равнине брели три черных силуэта, точно три язычка блуждающего дивопламени. На изгибе песчаной плоскости в лучах заката виднелись разбитая раковина морского блюдечка, обрывок старой рыболовной сети и чаячьи кости. Элис поплыла к ним.

XII

Огни Севернского моста только начинали мерцать, когда Ральф помог Мэрион и ее отцу столкнуть на удивление неповоротливую лодку навстречу приливу. Ральф, напрягающий мышцы, был совсем не похож на будущего вельграндмастера. В потрепанной одежде, с загорелой кожей и выгоревшими на солнце волосами он все меньше отличался от других людей, бродивших по берегу. То же самое произошло с Мэрион, хотя она просто возвращалась к естественному состоянию. Вскоре, темноволосые, босоногие и деловитые, оба уже взрослые, но все еще невероятно юные, даже внешне они стали чем-то похожи. Другие береговые жители, которые махали им и останавливались поболтать, иногда спрашивали, не родственники ли они.

Грязь скользила под ступнями и коленями, а затем киль рванул прочь, как будто его кто-то дернул. Ральф, попытавшийся ухватиться за борт и забраться в лодку, был огорошен внезапной легкостью, с которой та ускользнула, и ушел с головой под воду в том месте, где было уже глубоко. На мгновение запаниковал, когда солоновато-горькая влага попала в рот и горло, но Мэрион помогла ему подняться.

– Не умеешь плавать, да? – Ее отец усмехнулся. – А говорил, что побывал на множестве кораблей.

Мэрион помогла выровнять лодку, и Ральф вскарабкался на борт, действуя осторожнее. Он промок до нитки, но воздух и вода были слишком теплыми, чтобы испытывать дискомфорт, и вряд ли стоило объяснять, что на кораблях, где он побывал, имелись бальные залы и прогулочные палубы. Это был совершенно другой вид мореплавания, так же как и другой образ жизни, и казалось удивительным, до чего легко наполнялся парус без всякого метеоворота даже в столь тихую ночь.

Теперь каждый день проходил в непринужденном ритме. По утрам Мэрион и Ральф часто исследовали скалы на обращенной к морю стороне Дернок-Хед. Помимо своего геологического значения, это был прекрасный ландшафт для лазания, и для Мэрион, как и для Ральфа, лето стало возможностью ощутить свободу детства, которого она была практически лишена. По мере того, как воздух над Бристольским заливом становился невероятно прозрачным, а корабли превращались в игрушки, которые можно было подержать в руках, исследователи отламывали куски сланца, и каждый кусочек поддавался с тем ощущением новизны, которое под силу создать лишь звонкому молотку. Иногда они находили отпечатки раковин; некоторые были похожи на те, что можно было обнаружить на берегу в любой день, но попадались и необычные. Или же им доставались кучки пескожилов да странные существа вроде гигантских мокриц. Былой океан взывал к океану нынешнему; они смачивали куски сланца в близлежащих прудах, и Ральф как будто погружался в затерянное море.

Они часто ходили обедать в Клист, но остальные Прайсы едва ли осознавали, какую огромную дистанцию Ральф преодолевает, чтобы сесть за их кухонный стол. На его загорелой коже прилив оставил следы соли, и он многое знал о побережье, хотя и называл некоторую живность странными словами. Он даже слегка перенял западный говор. Только Дениз задавала вопросы, на которые обычно отвечают люди с высоким социальным статусом. Но… Лондон? Он пожимал плечами. А по поводу Парижа улыбался и неопределенно качал головой.

После полудня жара загоняла их в благоухающую тень цитрусовой рощи, или же они спускались по полутемным лестницам Инверкомба в прохладную нишу вычислительной машины. Смазанные маслом, очищенные от пыли, ржавчины и паутины, тумблеры и рычаги устройства двигались с изяществом и легкостью, присущей всем хорошим механизмам, и Ральф и Мэрион намеревались записать собранную ими информацию о прибрежной жизни на перфокарты. Предстояло изрядно потрудиться, но будущий вельграндмастер не сомневался в успехе.

И вот теперь вечер сменился сверкающей ночью, они приближались к более глубоким водам, где сам воздух казался другим и пах иначе. Ральф взглянул на отца Мэрион – ее папу, как он привык думать о нем, – который своими мозолистыми ладонями налегал на деревянный руль. Сама Мэрион тем временем держала шкот. Оба вели себя легкомысленно, занятые трудом береговых жителей, но Ральф знал задолго до сегодняшнего погружения в воду, что это иллюзия. Навыки, которыми они обладали, были такими же сложными, как и у любой из Великих гильдий, и значительно более захватывающими. Он ездил с братом Мэрион, Оуэном, на «грязевой лошадке», помогая чистить и собирать садки для лосося. Он помогал ее маме обдирать ивовые прутья и присоединялся к жителям поселка в те волшебные вечера, когда все ходили ловить угрей: заходили по бедра в воду и опускали в нее шипящие химические лампы, загоняя гладкие, волнистые тела в шуршащие сети. Ральф тоже все это делал с удовольствием. А ведь приближался праздник Середины лета, и он уже знал, что это будет чудесно и совершенно необыкновенно, с такими-то грандиозными планами и приготовлениями. Даже сегодняшнее путешествие было их частью, хотя он по-прежнему не понимал, как и почему.

Вода потемнела и стала такой прозрачной, что можно было заглянуть прямо в бездонную пустоту. Отец Мэрион бормотал инструкции, сверяясь с далекими ориентирами. Храм ветров был всего лишь бликом лунного света. Огни, разбросанные на севере, со стороны Эйвонмута, собрались, будто бусы на ниточках, привязанных к тиаре Севернского моста. Большие корабли дремали на якоре, возвышаясь над водой и оставив зажженными лишь фонари на верхушках мачт, или сновали, сверкая, по главным фарватерам с какими-то гильдейскими поручениями. Можно было заглянуть в их освещенные иллюминаторы и вдохнуть дымный шлейф, рожденный метеоворотами и двигателями.

Мэрион потянула за шкот. Быстро положив руку на колено Ральфа, от чего у него по телу пробежала дрожь, протиснулась мимо, чтобы взять руль. Папа перегнулся через борт, вглядываясь в бездонную воду. Затем начал ворошить плавучий мусор и что-то бормотать, пока не возникли слабо светящиеся нити. Какой-то фосфорный эффект? Но папа все еще бормотал, почти пел, слова были слишком быстрыми и невнятными, чтобы Ральф мог их разобрать. Стеклянный поплавок – сверкающий синевой, как зеркало ночи, – выскочил на поверхность. Папа поднял его в лодку. За поплавком последовала нить, а за нитью – веревка потолще.

Ральф помогал тянуть, пока Мэрион сворачивала и укладывала, и каждое прикосновение ее предплечья к его спине вызывало сильные чувства, пока веревка не легла на дно их суденышка, в свете восходящей луны излучая дивотьму. Так это было заклинание! Но тут из воды появился ящик, и пришлось сосредоточиться на том, как затащить его на борт. Ральф так сильно подался назад от тяжести, что испугался, как бы лодка не перевернулась. Последний рывок – и громоздкая штуковина оказалась там, где следовало.

Из щелей текла вода, внутри смутно виднелись очертания зеленых бутылок. Папа расплылся в улыбке.

– В этом году для Середины лета – только лучшее, ага? А теперь пора на берег, надо все спрятать, пока мы не нарвались на треклятых акцизников…

XIII

Вельграндмастер Томас Мейнелл наконец-то прибыл в Инверкомб последним поездом накануне Середины лета. Наутро он почувствовал прилив сил и, бродя по коридорам, размышлял о том, сколько еще открытий Элис припрятала среди имущества их гильдии, но ни одно из них, решил он, не могло быть столь великолепным. Неудивительно, думал Том, заглядывая в комнаты, наполнившиеся воздухом и солнечным светом благодаря распахнутым окнам, что в этом месте Ральф исцелился.

Двери спален бесшумно открылись. В одной комнате, несомненно, обитал Ральф. Там были камни, книги и ракушки, хотя самого парнишки нигде не было видно. Другая, за углом, определенно принадлежала Элис. Оглянувшись, он решил рискнуть и войти. Прошлой ночью, сославшись на усталость, они спали в разных комнатах. И все же здесь, где морской воздух проникал через открытые французские окна, а свет отражался от черных кожаных бортов большого саквояжа, Том чувствовал себя гораздо ближе к жене. Он с улыбкой коснулся нерушимых замков дорожной сумки и вновь взглянул на дверь.

На самом деле Том давно проник в некоторые тайны супруги. Например, он знал, что она немного старше, чем утверждает. И что ее гильдейская родословная не столь безупречна, как она всем внушила. У его отца с самого начала были сомнения – он даже употребил выражение «брачная аферистка», – но Тому легкая аура уклончивости и загадочности всегда казалась одним из множества свойств, которые делали Элис неотразимой.

Вот и зеркало, перед которым жена приводила себя в порядок, хотя Том ни разу не видел в ее облике изъянов, даже в самые бурные моменты плотских утех. На самом-то деле, как раз тогда она и становилась абсолютно безупречной. Он почувствовал, как шевельнулся член. Вспомнил о тайных, волшебных вещах, которые когда-то были так дороги ему в их сексуальной жизни. Ее уловки, ее порочность. Тот удивительный первый раз, когда она без лишних просьб наклонилась, чтобы взять его в рот. Любовь – секс – была одновременно простой и необыкновенной. Он все вспомнил, как будто песню, которую не слышал много лет. Прошлой ночью не было ничего, кроме усталости. А теперь, под непреодолимым магическим воздействием особняка, проснулась вера, что все опять пойдет как в старые добрые времена.

Его взгляд скользнул по флаконам с духами и остановился на зеленой бархатной шкатулке, где она хранила свои драгоценности. Том открыл ее и запустил пальцы в сапфиры и жемчуга, размышляя о том, как им случалось прильнуть к коже Элис. Одна цепочка за что-то зацепилась; Тому удалось ее распутать, и он раскладывал украшения, старательно имитируя присущую жене аккуратность, как вдруг тыльной стороной ладони коснулся чего-то – и из нижней части выдвинулся потайной ящичек, о существовании которого он даже не подозревал. В нем лежала странная коллекция предметов. Даже более изысканные образцы, вроде тонкого серебряного браслета с осколками зеленых кристаллов, казались чересчур вычурными для жены. А еще была брошь со стразами – насколько он мог судить, полнейшая дешевка. Шляпная булавка, облезлая от долгого пребывания под дождем. Медная пуговица, точь-в-точь такая, какие предпочитал его отец для своих жилетов. Красивая серьга с бриллиантами, но только одна, и кое-каких камешков в ней не хватало. И в придачу обыкновенный бегунок от застежки-молнии с какой-то мужской вещи… что ж, наверное, здесь притаился еще один секрет Элис, о котором Том был в полнейшем неведении. В конце концов, у каждого человека своя история. Он ее в этом не винил. Ему тоже было о чем вспомнить… Эта мысль как будто призвала из недр потайного ящичка еще одну вещицу: серебряный кулон в форме слезы на тонкой золотой цепочке. Штуковина блеснула, вращаясь, когда Том поднял ее, стоя у зеркала. Красивая и к тому же дорогая вещь. Он бы и больше потратил на дорогую, милую Джеки Брамби, но изящная цепочка с кулоном, вероятно, была самой экстравагантной вещью, которую могла спокойно носить прачка, даже пряча под блузкой как секрет, известный лишь им. Но как же ему нравилось, как украшение покачивалось и поблескивало между ее обнаженных грудей, когда они занимались любовью.

– Выспался?

Поворачиваясь, Том плавным движением опустил цепочку на прежнее место и закрыл обитый бархатом ящичек.

Голос Элис и весь ее облик выражали сдержанность и изящество.

– Деревенский воздух творит чудеса.

Она улыбнулась.

– Люди правду говорят, да?

– Еще мне пришло в голову, что я мог бы перетащить свои вещи сюда и провести эту ночь у тебя.

Она уложила волосы, как ему особенно нравилось – небрежно прихватив на затылке черепаховым гребнем с длинными зубцами, открыв красивую шею и уши. Она была в легких эспадрильях на босу ногу, без чулок. Взяв Тома под руку, Элис провела его вниз по лестнице, в сад. Вон там, слева, – знаменитый метеоворот; ну, дорогой, он в любом случае просто обязан прославиться. А в той стороне – мыс, известный как Дернок-Хед. Вон те сказочные башенки маскируют самую первую телефонную подстанцию, которую построили наши коллеги-гильдейцы. Это место могло бы стать небезызвестным музеем, но оно для такого чересчур красивое! Они дошли до Ливанской аллеи, где в прохладном воздухе поблескивала паутина. Том гнал из головы воспоминание о размолвке с отцом по поводу визирования каких-то бумаг как раз перед тем, как старик умер от мозгового спазма, катаясь на единороге в Уолкоте. Даже в столь чудесное утро подобные мысли, словно некая разновидность рожденной солнечным светом дивотьмы, не желали уходить прочь.

«Я выкинул один фортель, дорогая. На самом деле, сущая ерунда, но… помнишь документы, о которых мы говорили сменницу или около того назад? Ну, в общем, я их до сих пор не подписал. О, это никак не повлияет на планы, твой новый завод или нашу гильдию. Просто… и я знаю, что это полнейшая глупость, дорогая моя Элис… мне очень хочется сказать тебе, что я их не подписал, и увидеть, как ты улыбнешься в ответ и заявишь, что это неважно. И тогда я их, конечно, подпишу. Все эти чертовы страницы до единой. Я же сказал, что поступаю глупо, да? Мне лишь хочется услышать, как ты скажешь, что любишь меня, независимо от того, подпишу я эти документы или нет».

Но, когда они переходили мост через канал, усеянный лилиями, Том осознал, что не в силах произнести ни одной из этих фраз.

– То, что ты видишь впереди, дорогой, – вот этот просторный луг, – мы называем парком развлечений…

На лугу были расставлены накрытые сверкающими скатертями длинные столы, ломившиеся от супниц и сервировочных тарелок, которые бесконечным потоком струились по долине прямиком из кухни особняка. Еще были пироги размером с тележное колесо. Пирожные всех цветов и разновидностей. Пирамиды апельсинов. Горы ароматных персиков…

– Ни в чем себе не отказывай, дорогой. Все будет съедено в полдень, когда прибудут местные жители. – Ее рука, легкая, как бабочка, легла ему на талию. – Жаль, что ничего пока нельзя приготовить с горесладом. Кухарка использует его только для украшения. Знаешь, а ты немного растолстел.

Потом она упорхнула, чтобы отчитывать слуг или смеяться вместе с ними; идеальная хозяйка большого дома – добрая и сострадательная, красивая и мудрая. Отогнав сияющий образ кулона Джеки, решив, что все его тревоги, вероятно, пройдут, если он побудет здесь еще немного, Том огляделся в поисках Ральфа. Потрясение от того, каким высоким оказался его сын, как широки его плечи, длинны выгоревшие на солнце волосы, как он пышет здоровьем сквозь потрепанную одежду, оказалось еще сильнее этим утром, чем во время их короткой встречи накануне вечером. «Теперь ты настоящий мужчина. Я очень, очень горжусь тобой». Но, опять же, слова, которые Том хотел сказать близкому человеку, так и не прозвучали.

– Праздник что надо, да? В любом случае, папа… – Ральф улыбнулся, как улыбнулся бы любой, наблюдая за всеобщей суетой. – Я рад, что ты наконец-то приехал в Инверкомб.

– Ты назвал меня папой…

– Так принято у местных. Видимо, я просто перенял их словечко. Не возражаешь?

– Мне вообще-то очень нравится. – Том почувствовал, как где-то внутри трескается лед. «Папа» – возможно, это признак небывалого сближения.

Они бродили по лугам, и Ральф охотно указывал на местные достопримечательности и разновидности деревьев, с одинаковой легкостью сыпал латинскими названиями и мило грассировал на западный лад. Сын, как всегда, был полон гипотез и теорий, и Том запыхался к тому времени, когда они поднялись по ступенькам к увитому плющом входу в грот, откуда открывался вид на парк развлечений, а Ральф все продолжал говорить без умолку, и лишь когда появились первые местные жители, его взгляд задержался на темноволосой горничной, помогавшей устанавливать новые столы, которые должны были уместить неиссякаемый поток угощений. Том тоже обратил на нее внимание. Она была весьма миленькой – нет, она была настоящей красавицей, – и Ральф смотрел со смесью благоговения и страсти… Она бросила взгляд в их сторону и весело помахала – жест был теплым, будто солнечный свет. Том спрятал улыбку, подумав, что сын, возможно, познал любовь. Он даже позволил себе еще одну короткую, недозволенную мысль о дорогой, утраченной Джеки, которая ушла со службы и умерла так необъяснимо…

– Что мне действительно нужно, так это доказательство специализации – полученной от предков адаптации к местным условиям. Видишь ли, папа, у меня есть идея, и я думаю, что это может быть важно для того, как мы воспринимаем жизнь в целом. Я пока не могу полностью объяснить…

Из грота пахнуло землистой прохладой.

– Действительно отличное место для исследований, – согласился Том. – В конце концов, здесь многое связано с историей нашей гильдии. Старые устройства… ты обязательно должен мне их показать. Кстати, – продолжил он, быстро сменив тему, заметив, как вытянулось лицо сына, – я оставил у тебя в комнате новый рекламный проспект Хайклэра. Твоя мама посоветовала привезти его лично. Видимо, здешняя почта немного ненадежна.

– Хайклэр – наша главная академия?

– То место, куда ты отправишься осенью. Разве этот вопрос еще не…

– Честно говоря, я позабыл, отец.

Вот тебе и «папа». На самом деле, смешно, что Элис так и не удосужилась упомянуть об этом за все время, что провела с ним здесь.

– Видимо, есть определенный смысл в том, что я отправлюсь туда, – признал Ральф.

– Ну, мы так и думали. Твоя мать и я.

– Разумеется.

– И это при условии, что с тобой все именно так хорошо, как кажется, – я имею в виду, что ты полностью выздоровел.

На мгновение Том почти возненавидел Элис за то, что она возложила на него задачу сообщить Ральфу новость о Хайклэре. Но, в конце концов, он был главным телеграфистом, а она всего лишь тактично расчистила супругу путь для того, чтобы он поговорил с сыном о будущем как мужчина с мужчиной, как поступил бы на его месте любой хороший отец. Так что, как всегда, он сам виноват, а она ни при чем. Его здесь не было. Он занимался всякой ерундой. С каким восхитительным достоинством Ральф принял известие! Даже не просил разубедить в том, что академия Хайклэр – с ее холодными общежитиями, ритуалами инициации и подлыми интригами – не такая, как о ней говорят.

– Жаль. – Рассеянный взгляд Ральфа скользнул по отцовскому лицу. – Полагаю, это неизбежно. Я имею в виду… – он неопределенно махнул рукой, – разве мы могли бы оказаться здесь, в этом прекрасном месте, без Гильдии телеграфистов? И я знаю, что у меня есть обязанности. Просто… ну, такая неожиданность. Думаю, этим летом я близок к важному открытию. Ты ведь понимаешь?

– Да, – согласился Том, и они уставились друг на друга. Лица у обоих были каменные. – Кажется, понимаю.

Пикник в парке развлечений должен был начаться в полдень, но у прибрежных жителей отсчет времени в вопросах, не касавшихся прилива, всегда был приблизительным и допускал отклонения на час-два в обе стороны. Так что было немногим больше десяти, когда первые гости прошли через калитку, которой ранее не смели пользоваться, и двинулись по тропинкам вглубь поразительных земель, окружавших Инверкомб, а основная процессия прибыла значительно позже половины второго. К тому времени от огромных пирогов остались лишь объедки, кухарке пришлось организовать еще немало партий колбасок, а лимонада постоянно не хватало, однако прочей еды было вдоволь, пусть даже подтаявшее на солнце желе и изрезанные окорока скорее наводили на мысли о поле битвы, чем о пикнике. Булочки раздавали направо и налево.

Дениз Прайс, которая в этом году была Летней королевой, прибыла на украшенном цветами троне, окруженная стайками ребятишек, разбрасывающих лепестки роз. Впрочем, ее приспешники умчались прочь, едва почуяв запахи еды, и она, тоже проголодавшись, после недолгих колебаний подобрала шлейф и бросилась следом. Позднее, сытые и повеселевшие, жители разномастными группами поплелись обратно на ярмарку Середины лета, которая всегда проходила на поле для возовиков в окрестностях Латтрелла. Присутствие вельграндмастера Инверкомба и его прекрасной мистрис в этом году было чем-то вроде приза. Многие даже говорили – стараясь, чтобы не услышала Дениз Прайс, – что именно Элис Мейнелл стала настоящей Летней королевой. Она рассматривала прилавки с фруктами, пучками трав, ароматными сигарами разных сортов, а также вездесущими рядами бутылок без этикеток. Люди гордились ее присутствием и благодарили за проявленный интерес, а на все ее многочисленные вопросы отвечали с откровенностью, о которой, вероятно, впоследствии пожалели.

Закололи барана, разожгли костер, и сгущающиеся вечерние сумерки наполнились ароматным дымом. Между мачтами двух вытащенных на берег лодок натянули старый парус, и по нему поплыли очертания. К третьей коробке с кинопленкой стало ясно, что в фильме есть пираты, корабли нелепого вида и поиск какого-то сокровища, а еще время от времени случаются драки на саблях. Зрители, запинаясь, читали мелькающие интертитры[11] то ли для себя, то ли для окружающих. После затянувшейся путаницы с порядком бобин история подошла к чему-то вроде финала, и настало время для главного события любой ночи Середины лета – танцев.

Оркестр был разномастный, музыканты носили униформы местных гильдейских академий. Каждый хвастался кушаком и знаками отличия, и Оуэн Прайс вскоре обнаружил, что новенький моряцкий костюм обеспечивает куда больше внимания от девушек, чем в предыдущие годы, а вот парни все без исключения – как обычно в ночь Середины лета – желали потанцевать с Дениз. Но даже у преподобного вышмастера Брауна этим вечером не было недостатка в партнершах, поскольку многие женщины сочли, что стоит с ним покружиться разок во спасение души, и да простит его Старейшина за блудливые руки. Сисси Даннинг в ослепительно яркой и широкой зелено-оранжевой юбке предложила метеоведу Эйрсу присоединиться к ней. Всякий, кто был достаточно трезв, заметил бы, что она оказалась единственной негритянкой в основной толпе, хотя поодаль на пляже собралась небольшая компания темнокожих слуг и сезонных работников со всей округи, которые плясали и пили вместе.

Лица празднующих блестели от бараньего жира и возбуждения к тому времени, когда соорудили аллею из пылающих ивовых веток, и смеющиеся парочки нырнули в огненный туннель. Оуэна, появившегося с двумя девушками, приветствовали особенно громко. А также Дениз, которая сказала всем своим многочисленным поклонникам, что бережет себя для Бристоля, и вошла в туннель одинокой, но ликующей. Тем вечером были и другие странные пары, вроде горничной Филлис и конюха Уилкинса из Инверкомба, а вот метеовед Эйрс и экономка Даннинг после стольких танцев не слишком всех удивили. Мастер-садовник и мистрис Уайетт вошли в пламя впервые за двадцать лет, как и Билл Прайс со своей женушкой. Следующими стали сам вельграндмастер со своей прелестной вельграндмистрис, а их сын проследовал тем же путем под руку с младшей девицей Прайс, но если для кого-то это и стало неожиданностью, то лишь для него одного.

Приближалась полночь, и те, кому было поручено разжечь костры, взялись за дело. Остальные наблюдали за продвижением факелов вдоль берега и вверх по склонам холмов в свете восходящей луны. Дернок-Хед на севере. Утесы Яверленда и Хай-Рестона на юге. Церемонию проводили многие общины, и первые огни костров появились по ту сторону эстуария, на холмах Уэльса. Затем замерцали мысы Хоктона и загорелись их собственные кучи сухого дрока. Вскоре вся береговая линия украсилась ожерельем из звезд, и те, кто стоял на песке вблизи от Латтрелла, в кои-то веки ощутили себя в центре чего-то важного. Случилось это в полночь Середины лета, в девяносто девятом году Светлого века.

Бассейн с морской водой мерцал. В небе еще стояла полная луна, однако здесь, с подветренной стороны Дернок-Хед, ночь была удивительно густой, как чернила. Все замерло. Затем послышались голоса, шаги.

– Не сомневаюсь, что коробки с кинопленкой перепутали. Драка в финале определенно должна была случиться где-то посередине. Иначе как мог выжить тот верзила-пират в полосатом свитере? – Ральф рассмеялся. Его голос звучал устало, но эта усталость была приятной. – Его ведь уже заставили прогуляться по доске.

– Возможно, он проплыл под кораблем, выбрался с другой стороны и вернулся на палубу, – предположила Мэрион, которой случалось такое видеть. Ее платье было подоткнуто, открывая ноги выше колен. Туфли она несла в руке. – Заметил пирата, похожего на метеоведа Эйрса?

– Возможно, Эйрс и впрямь пират. – Ральф покачал головой. Это не казалось таким уж невероятным, и он мог бы развить тему. Сказать о том, как береговые жители приветствовали испанских пиратов и порицали английских блюстителей, хотя все должно было быть наоборот. И о том, как путаница с бобинами позволила создать впечатление, что пираты победили. Затем тропинка повернула, Ральф увидел тусклое сияние пруда с морской водой, и голова у него закружилась. Хоть лекарства на спирту и сделали его невосприимчивым к выпивке, он умудрился нешуточно захмелеть. По крайней мере, он так себя чувствовал до тех пор, пока они не вошли в тенистую долину, где воздух был прохладным и уже не пах дымом. Позади шуршали шаги Мэрион. Они как будто оставили на пройденной тропе весь день с его потоком флажков, огней и праздничных украшений.

Ральф взобрался на ограждение бассейна и прошел по каменному выступу, покачиваясь и балансируя. Мэрион наблюдала за ним, и он попытался рассмеяться, но это оказалось гораздо труднее, чем он себе представлял. Он добрался до ступенек на дальней стороне.

– Здесь глубоко. Хорошо, что ты не упал.

– Да…

– Тебе и впрямь стоит научиться плавать. – Мэрион взобралась на ограждение. – Я буду твоей наставницей. – Оказавшись рядом с Ральфом, она совершила самый необычный поступок, какой ему доводилось видеть. Вытащив из-за пояса полы блузки, расстегнула ее. Затем начала снимать юбку, демонстрируя плечи и грудь, едва прикрытые сорочкой. – Просто повторяй за мной.

Ральф, слишком изумленный, чтобы сделать что-то еще, последовал ее примеру. До этого момента ночной воздух казался теплым. Теперь он почувствовал, что дрожит.

– Так плавают жители побережья, – сказала она, стоя в белом нижнем белье. – Этого достаточно для соблюдения приличий, но движениям ничего не мешает. На твоем месте я бы сняла жилет, – добавила она, как ни в чем не бывало раскладывая свои вещи на сухом краю пруда. – Он все равно ничего этакого в мужском теле не скрывает.

Ральф повиновался, и это было совсем не то же самое, что раздеваться перед медсестрами и врачами.

– Идеальное место для первых уроков. В заливе бывает сильное течение.

Ральф никогда не видел ничего прекраснее Мэрион, которая откинула назад волосы и опустила сначала одну ногу, потом другую в бассейн. Там были подводные ступени, по которым она медленно спускалась, все больше сливаясь с собственным отражением: колени, затем бедра, потом спина, пока вода не достигла ее плеч и она, раскинув руки, не растворилась в мерцающей луне.

– Холодно?

Она рассмеялась и повернулась.

– А вот попробуй сам…

Мягкие водоросли щекотали пальцы ног. Было холодно, но, по крайней мере, это давало повод дрожать. Он спускался, пока не почувствовал, как что-то ледяное сдавило ребра.

– Что мне теперь делать?

Она подплыла к нему, соблазнительно зависла поодаль от ступеней.

– Просто оттолкнись изо всех сил. Я тебя поймаю.

Ральф почти не колебался – в ее устах это прозвучало так просто, – но вода тут же хлынула ему в уши, нос и рот. Затем он почувствовал ее ладони на своих руках, и вокруг него вспыхнули звезды и темно-синяя ночь.

Мэрион подтолкнула его обратно. Он вскарабкался на ступеньки, сглотнул и закашлялся.

Она поплыла прочь.

– Хорошо получилось.

– Хорошо?..

– Итак. Давай попробуем еще раз. Постарайся сильнее оттолкнуться.

На этот раз Мэрион была дальше. Ральф был уверен, что утонет задолго до того, как доберется до нее, но она выглядела такой невероятно красивой, с мокрыми волосами и водой, омывающей плечи, что он на мгновение задумался, не из воды ли произошло человечество. Мысль была чересчур сложной. Он выкинул ее из головы и оттолкнулся.

И снова поверхность воды сомкнулась над ним. И снова, когда он уже был уверен, что никогда больше не вдохнет, руки Мэрион вытащили его обратно.

– Еще лучше.

Его кашель утих.

– Повторим.

Мэрион, это прекрасное морское создание, эта сирена, эта прелестная русалка, дразнила Ральфа. Но он был полон решимости не сдаваться. Снова и снова он отталкивался от ступенек и устремлялся к ней. Снова и снова тонул. Но хуже от этого не стало, и через некоторое время она, перестав отступать, зависла где-то в середине пруда. Отталкиваясь, он теперь иной раз успевал заметить ее над поверхностью, пока с бешеной скоростью работал руками и ногами, и даже смутно ощущал движение. Несомненно, у него получалось, и чем сильнее он в это верил, тем дольше удавалось совершать руками именно те движения, которые больше всего походили на плавание. Казалось, в этой среде он держался скорее за счет силы мысли, чем тех действий, которые на самом деле предпринимал. Ральф решил, что в искусстве плавания есть некая духовная составляющая. Но его начала беспокоить куда более тривиальная проблема.

Он понятия не имел, как ощущает себя в нижнем белье Мэрион, а вот портные с Джермин-стрит явно не предполагали, что клиент решит поплавать в их изделии. Хлопковая ткань полоскалась в воде и натирала. И даже хуже: на полпути к Мэрион эластичный пояс внезапно соскользнул с ягодиц. Захотев его подтянуть, Ральф моментально пошел ко дну.

– Что случилось? – спросила Мэрион, когда ей наконец-то удалось вытащить его на поверхность. – Раньше у тебя получалось намного лучше.

– Все из-за трусов, – пропыхтел Ральф, а они в это же самое время сползли еще ниже.

Она улыбнулась. Луна улыбнулась вместе с ней.

– Надо признаться, Ральф, я солгала тебе о том, что береговой народ купается в нижнем белье. Мы, как правило, делаем это без одежды.

– Но…

По правде говоря, Мэрион могла бы сообщить Ральфу, что взрослые и дети постарше вообще редко плавают, разве что при угрозе утонуть, но вместо этого она спустила с плеч полупрозрачные бретельки сорочки и, извиваясь, стянула ее вниз. Трусы Ральфа, которые и так были приспущены до середины бедер, последовали примеру сорочки, и он освободился от них, дергая ногами. Рассмеялся. До этого момента он даже не осознавал, что держится на воде без посторонней помощи. «Это действительно вопрос веры», – пришло ему на ум, пока трусы, трепеща и темнея, стремились к подводным пещерам. Мэрион, более прагматичная в вопросах дорогой одежды, подплыла к краю пруда и шлепнула на бортик мокрый хлопковый ком. Ральф, задрав подбородок и усиленно перебирая ногами, обнаружил, что по-прежнему держится на плаву. «Так можно научиться летать», – подумал он, мельком взглянув на грудь Мэрион, когда она повернулась и поплыла обратно.

Очевидно, проблема была в трусах. Теперь, нацелившись на определенную часть каменного бортика и сильно оттолкнувшись от ступенек, Ральф обнаружил, что действительно плывет. Наслаждаясь невиданной прежде свободой, он некоторое время носился туда-сюда, при этом сознавая, что ночное небо светлеет, а луна меркнет; еще он понимал, что по-прежнему действовал шумно и неуклюже. Подплыв по-собачьи обратно к ступенькам, он присел на корточки, наполовину погрузившись в воду, и, переводя дыхание, стал наблюдать за Мэрион.

Уже почти рассвело. Как и в те дни, когда он просыпался очень рано, Ральф заметил, что мир будто завис, не до конца сформированный, серый и туманный, словно наполовину разобранный на части незримыми руками. Свет стал молочным, мягким. Звезды потускнели и отступили. Вода струилась вокруг плеч Мэрион, ее пальцы обрастали рябью, словно перьями. Поверхность вокруг нее искажалась и волновалась, но оставалась почти безупречным зеркалом. Словно сталь, подумал Ральф, или ртуть. Она была воплощением того и другого. Жидкая и твердая. Реальная и нереальная. Когда Мэрион нырнула, едва взмахнув ногами, и поверхность вновь сделалась гладкой, ему показалось, что девушка не вернется. Спустя долгое время это все же случилось, и ее взгляд скользнул по нему, по камням, по смутным очертаниям вокруг него, воспринимая все с одинаковым спокойствием. «Я тоже часть всего этого», – подумал Ральф, когда она откинула назад волосы, рассыпав брызги, и мысль доставила ему радость.

Он услышал какой-то звук. Что-то журчало и жужжало, и сперва показалось, что это первая птица приветствует новый день. Но песня была незнакомая, и она как будто исходила прямиком из бассейна. Ральф увидел источник звука в тот момент, когда к нему подплыла Мэрион. Один из жужуков мастера-садовника Уайетта, похоже, принял поверхность воды за нечто твердое и приземлился на нее. Мэрион взяла существо в ладони и понесла к ступенькам. А потом шаг за шагом вышла из пруда. Позже, вспоминая этот момент, Ральф самому себе признался, что как-то не подумал о решении трудной задачи – как им обоим выйти из воды голыми. Но вот он покинул мелководье и присел на корточки рядом с Мэрион, а она положила спасенного утопленника на траву, и все оказалось очень просто.

– Иногда их находят на берегу. Дети собирают крылышки.

У этого они оказались желтыми, с ярко-зелеными крапинками на кончиках и с шипами. Его фасеточные глаза были словно ляпис-лазурь. Усики напоминали страусиные перья. Весь он был большой и замысловатый, как жестяная игрушечная машинка – не хватало только заводного ключа, – но в целом потрепанный. Некоторое время Ральф смотрел на жужука с сочувствием. Затем он перевел взгляд на Мэрион. Правое колено было поднято, левое – прижато к траве; пятка и изогнутая стопа уверенно держали вес тела. Она вся покрылась стекающими капельками воды. Он изучил изменчивую текстуру ее кожи. Та была оливковой, от пребывания на солнце руки и шею испещрили мелкие, едва заметные веснушки. Остальное тело было куда бледнее, почти прозрачным, словно созданным из того же зыбкого серого вещества, что и утро. Вода стекала с волос. Капли смешивались друг с другом и очерчивали контур спины или проворно стекали по изгибу правой груди к тому месту, где кожа соска темнела и сморщивалась, а потом падали размеренно и точно. Гипотеза Ральфа о том, что Мэрион – венец творения, полностью подтвердилась, пока он смотрел на нее, а она – на жужука. Природа, наука, выживание – что бы ни управляло этим миром, оно многое вложило в облик женщины.

Ральф сосредоточился на абстрактных вещах отчасти потому, что так обычно работал его мозг, но еще ему было неприятно осознавать, как пенис сильно давит вверх, пытаясь вырваться из-под левого бедра. Ральф усилием воли приказал ему опуститься, но это не помогло. Через некоторое время наука тоже оказалась бессильна.

Мэрион вздрогнула, капелька воды скатилась по ее лбу и сорвалась с кончика носа. Вскоре еще одна капля сорвалась с правого соска, затем влага затрепетала и скопилась вновь в соответствии с законами поверхностного натяжения, трения и тяготения. Капли теперь стекали медленнее, на коже росли участки, казавшиеся почти сухими. Мэрион шмыгнула носом. Повернулась к нему и улыбнулась, и по этой улыбке Ральф понял, что она знала, всегда знала, что он ее разглядывает.

– Ты прекрасна, – пробормотал он.

– Нет, – ответила она. – Это ты прекрасен.

Ральф снова был поражен. Она изменила позу и дотронулась до его груди, рисуя сквозь капли нечто маленькое и холодное, какой-то потаенный иероглиф. Ральф затрепетал. Он едва мог дышать, и его пенис, окончательно потеряв терпение, весело подпрыгнул между ног, но она улыбнулась вновь, а затем положила руки ему на талию, как будто они все еще плыли, заставила встать и встала сама. Они были так близко, что вода, стекавшая с ее ключицы, попадала ему на пальцы ног. Затем ее груди легко коснулись его, а руки сомкнулись у него на спине. Их обоих охватила почти неудержимая дрожь, когда он ощутил ее длинное тело целиком, а после и губы, прижавшиеся к губам. На мгновение она была на вкус как морская вода и утренний холод, затем наполнилась человеческим теплом и жизнью. Их зубы лязгнули друг о друга. Дыхание участилось. Он услышал, как рождается в ее груди смех.

– Я еще ни разу…

– И я…

Ее рука стерла капли с его спины. А потом двинулась дальше. Так легко, что он чуть не вскрикнул, она провела кончиками пальцев по его пенису. Затем потянула вниз, на мокрую от росы траву, и Ральф ощутил форму их соприкасающихся бедер; они слишком долго изучали природу, чтобы не понимать, что происходит. Конечно, все получилось совсем не так, как они себе представляли, но все же весьма хорошо по меркам первого раза.

По всему Инверкомбу разыгрывались иные, но похожие сцены. Мастер-садовник Уайетт и его мистрис жадно совокуплялись в тепле разворошенной клумбы с пламемаками. Сисси Даннинг, пожелав метеоведу Эйрсу спокойной ночи, была уже на полпути вниз по склону холма, как вдруг повернула обратно. Вновь оказавшись у железной двери метеоворота, она шумно постучалась, не успев отдышаться. Она не успела осознать и собственные желания, однако метеовед Эйрс все понял и привлек ее к себе, в гудящий свет, запустил пальцы в волосы на затылке, прижался губами к ее губам так быстро, что тело откликнулось раньше, чем она успела подумать об отказе. На другом берегу, в семейном коттедже Прайсов и посреди дюн, где Оуэну больше не нужна была форма, а Дениз и думать забыла о том, чтобы беречь себя для Бристоля, тела двигались в едином ритме. Береговые жители, мужчины и женщины, рыбаки, гильдейщики, мореходы, портнихи, медсестры, трактирщики, матроны и мизеры – все покорились любви. Даже в особняке, куда хозяева вернулись рука об руку, опьяненные событиями дня, вельграндмистрис Элис Мейнелл оседлала своего мужа на разбросанной постели, и ее неподвластное времени тело мерцало, пока она с улыбкой подводила Тома к последнему пику наслаждения в его жизни.

Ральф проснулся. Было совершенно удивительно, что ему удалось заснуть. Дневной свет струился над плюсовыми деревьями. Он приподнялся на локтях. Мэрион тоже спала. Она спала крепко, и маргаритки колыхались в ее волосах, обрамляя лицо. Насладившись видом от души, он встал. Оглядев себя, заметил немного крови на бедре. Природа была так противоречива. Он подошел к бассейну с морской водой. Оттолкнулся и поплыл, стараясь как можно меньше разбивать своими гребками отражение утреннего неба. Теперь это получалось без труда. Вода подхватила его точно так же, как это делали ее руки. Он вышел на место, уже озаренное солнцем, отряхнулся и позволил солнцу согреть себя. Мэрион слегка повернулась, ее левая рука скользнула по лицу, открывая приподнятую грудь и гнездышко волос в ложбинке рядом. Она продолжала спать.

Он заметил неподалеку что-то черное. Жужук, которого она спасла, умер, и его окраска поблекла. Эти создания жили недолго, и все-таки потеря опечалила Ральфа, когда он присел рядом на корточки. Даже в столь прекрасный момент смерть всегда таилась поблизости. На самом деле смерть являлась неотъемлемой частью всего, и она была прекрасна сама по себе, если ненадолго отрешиться от своего одержимого жизнью эго. У жужука не было шансов. Он умер, потому что был слишком большим и туповатым…

Ральф встал. Какая-то мысль – почти воспоминание, отчетливое, но вместе с тем не поддающееся определению – пришла ему в голову, пока он держал в ладони мертвое существо, и не желала уходить. Он покачал головой. Тихонько хихикнул. Не помогло. Вот же она, эта мысль – одновременно скромная и дерзкая, совершенно очевидная, но с такими колоссальными последствиями, что у него закружилась голова. Какой бы кощунственной ни была идея, она показалась ему прекрасной, как Мэрион, лежащая на траве среди маргариток, и бассейн с морской водой, и заточенное в воде золотое утро. На самом деле, все это было в них, и они были во всем.

Так просто и изящно, что захотелось заплакать, а потом стукнуть себя за то, что он раньше не додумался до этой мысли, идеи, очевидного факта, объяснения того, почему все устроено так, как устроено. Пройдя по бортику, Ральф спрыгнул на землю и побежал по тропинке к берегу, где сверкала убывающая вода, а воздух наполнился криками чаек, солью, солнечным светом и тленом. Раскинув руки, смеясь, Ральф закружился на мокром песке.

XIV

Трамваи плавно въезжали в розоватый овальный вход на южном фасаде бристольского дворца Гильдии заморских коммерсантов[12] и выезжали с северной стороны. Посреди здания гости покидали покачивающиеся, блестящие раковины вагонов и оказывались в пещере из полированного мрамора, драгоценных камней и кораллита, где в любую погоду царила прохлада. Этим утром, однако, все вокруг блестело, словно покрытое испариной.

Метеовед Элайджа Эйрс – имя Элайджа прозвучало странно даже для него самого, когда он представился дежурному клерку, да и Сисси по-прежнему называла его «метеоведом», в том числе на пике страсти, – подъехал к залу для совещаний на самоходной электрической дорожке, заменяющей лестницу. Он тихонько насвистывал мелодию себе под нос. Раскрасневшиеся бристольцы с видом мучеников поглядывали на него, трогая свои промокшие от пота воротнички. По меркам сегодняшнего дня он выглядел несуразно счастливым. На самом деле Эйрс установил на одной из террас Инверкомба доску – в последнее время это стало привычным утренним делом – с меловой надписью «В четыре часа будет дождь» и поручил Мэрион и Ральфу присмотреть за оборудованием, пока не вернется. Он уже предвкушал прохладный ливень, а позже – ароматные изгибы бюста Сисси…

Метеовед Эйрс постучал в богато украшенную дверь. Изнутри ответили, и он вошел в длинный просторный зал для совещаний, где блестели завитки темного камнекедра, а воздух, взбаламученный несколькими бесполезными вентиляторами, пропах несвежим одеколоном. Компания изнуренных жарой мужчин то изучала карты, то не давала им улететь со стола под ветром, который пытались поднять вентиляторы.

– Я думаю, метеовед Эйрс, – сказал вельмастер Чейни в дальнем конце зала, – что вы знаете большинство присутствующих.

Он знал или, по крайней мере, слышал о них. Старший такой-то и грандмастер сякой-то… Эйрс не позволил вскружить себе голову кивками и улыбками и тщательно выбрал место за столом. Достаточно близко, чтобы внести свой вклад в беседу, оставаясь при этом на краю собрания; это позволит ему сыграть свою роль. Так или иначе, его взгляду открылось поразительное смешение гильдий – куда более пестрое, чем он предполагал. Эйрс был заинтригован и немного насторожен, и все же эти люди нуждались в нем, иначе его бы здесь не было. Он чуть расслабился, улыбаясь грандмастеру Ли-Лоунсвуду-Тейлору, который владел землями, граничащими с Инверкомбом, и от чьих полей метеовед отводил град.

Вельмастер Чейни – крупный мужчина с серыми глазами и жесткими волосами – сказал, что с большей радостью руководил бы дойкой своих коров, чем заседанием гильдейских актуариев[13].

– Чем быстрее мы с этим разберемся, – вздохнул он, – тем лучше…

И вытер вспотевшие ладони о брюки.

– Судя по тому, что уже было сказано, я не думаю, что есть хоть малейшие разногласия относительно наблюдаемого снижения объема торговли. Конечно, у всех бывают потери и кризисы – в том числе прискорбные, какой случился у присутствующих здесь молодых вельмастеров Пайков в связи с их дражайшим отцом. – Он кивком указал на двух похожих друг на друга гильдейцев средних лет, которых метеовед Эйрс раньше не видел. – Но этот конкретный спад вызывает тревогу не масштабами, а своей всеохватностью.

Где-то по направлению к собору Святого Стефана застучал пневматический отбойный молоток. По непонятной причине внимание метеоведа Эйрса привлекла поблескивающая на столике красивая катайская ваза. Она казалась единственной прохладной вещью то ли в этом зале, то ли во всем городе.

– Я знаю, что каждый из нас, по-видимому, принял меры. Но да будет вам известно, что их недостаточно для того, чтобы не дать западным округам сползти в рецессию. Нам нужно нечто большее, джентльмены! Да, я в курсе, что все мы в прошлом получали необходимую дополнительную выгоду… она, разумеется, нас весьма радовала… – он помедлил, улыбаясь, – и это было связано с небольшими поставками, осуществлять которые удавалось с помощью метеоведа Эйрса и его прекрасного устройства. Но частной торговли – неважно, чем именно – уже недостаточно. Нам следует мыслить масштабно.

Вельмастер Чейни рассыпал по столу горсть камешков с аккуратными дырочками. Обычно числобусы нанизывали на раму вроде счетной доски, и умелый оператор посредством тихих заклинаний и быстрых движений пальцами мог черпать из них сведения быстрее лучшей вычислительной машины. Но эти камешки были крупнее привычных.

– Наш корабль, – начал он, – называется «Прозерпина»…

Последним словом, которое услышал метеовед, было «наш». Взяв в руки числобус, он тотчас же узнал конфигурацию парусов «Прозерпины», мощность ее двигателей в лошадиных силах, тип и марку метеоворота – «Вудс-Хантер» из Дадли, одна из самых достойных моделей, пусть и чуток медлительная. «Прозерпина» имела узкий корпус с высокими бортами, ее создали для скорости и перевозки легких дорогостоящих грузов. В душном воздухе зала заседаний отчетливо пахнуло гаванью – трюмной водой, свежей краской. Метеовед никогда не бывал в порту Туксан, но знал, что тот расположен на материковой части центральной Фулы. Не то место, где англичанину или любому белому европейцу позволили бы разгуливать в свое удовольствие. Мексиканцы нисколько не забыли о разрушениях, причиненных Кортесом, и гордились воссозданной империей, а также берегли тайны своей кровавой магии. Даже сейчас, пусть в местах вроде Теночтитлана уже давно обнаружили богатые месторождения эфира, они неохотно торговали с остальным миром. В любом случае, проблемы, связанные с добычей, извлечением, очисткой и транспортировкой казались почти нерешаемыми. Но деньги есть деньги. И торговля есть торговля. А самое главное, эфир есть эфир.

Согласно текущему графику, «Прозерпину» должны были полностью отремонтировать, загрузить и подготовить к выходу в море к началу сентября. Да, навстречу пассатам, и к тому же эфир считался проблемным грузом, но не было причин ждать трудностей, если судно выйдет в Бореальный океан до начала сезона ураганов, держась подальше от торговых путей и кораблей блюстителей. Если «Прозерпине» будет сопутствовать удача и ветер в парусах не ослабеет, она окажется у входа в Бристольский залив еще до начала октября и будет там тихонько ждать лоцмана.

– Наши агенты договорились с императором о цене в пять миллионов фунтов золотом за весь груз, – сказал грандмастер Чейни. Грохот отбойного молотка снаружи прекратился. Даже вентиляторы как будто замедлились. – Исходя из текущих цен на рынке и с учетом затрат на переоборудование «Прозерпины», остаточная стоимость груза – примерно тридцать миллионов. Конечно, имеются технические проблемы. Я так понимаю, что каждое заклинание на корабле нужно перефразировать и отладить с идеальной точностью, иначе в присутствии такого количества эфира оно испортится. Но я твердо верю, что «Прозерпина» может прибыть к нашим берегам еще до наступления зимы. Конечно, в финале потребуются подходящие условия, которые лишат акцизников возможности увидеть что бы то ни было. Вот тогда-то, метеовед Эйрс, вы и сыграете свою роль. Для разгрузки нам понадобится ваша наилучшая – точнее, наихудшая – погода.

– С этим проблем не возникнет.

– Но, как я понимаю, в Инверкомбе теперь есть жители?

– Юноша и его мать – вельграндмистрис Гильдии телеграфистов, восточница до мозга костей и уж точно не из тех, кого мы могли бы подпустить достаточно близко. Но сейчас она гораздо чаще бывает в отъезде, чем в особняке, а парень славный, и к тому времени он уедет учиться в большой академии.

– Простите, что говорю это, метеовед, но речь не просто о том, чтобы призвать несколько клочков тумана и прикрыть выгрузку двух-трех бочек портера. Мы, джентльмены, обсуждаем гораздо более сложный и дорогостоящий проект, чем любое из предыдущих начинаний. Все устье реки необходимо окутать настоящей мглой. Затем разгрузить «Прозерпину» настолько быстро, насколько это возможно с точки зрения безопасности, и, полагаю, утопить на большой глубине, наложив заклинание, чтобы она не попадалась никому на глаза до тех пор, пока люди вроде нас, сидящих за столом, не забудут обо всем.

Метеовед Эйрс улыбнулся. Вспомнив о Сисси, он слизнул пот с усов.

XV

Мэрион и Дениз прогуливались по берегу. Со стороны Латтрелла дул легкий ветерок, но его было недостаточно, чтобы разбить на осколки их отражения, а прилив теплотой напоминал чай.

– Не могу поверить, что эту осень я проведу в Бристоле, – сказала Дениз.

– Ты как будто грустишь.

В ответ на слова сестры Дениз улыбнулась. Она была в шляпе от солнца – насмотревшись на вельграндмистрис из Инверкомба, решила сохранить модную бледность лица, – но в остальном выглядела как никогда похожей на саму себя: медно-рыжие волосы переливались, темные веснушки испещряли изящное личико, глаза сияли.

– Нет. Вовсе нет…

Они шли и шли, довольные обществом друг друга, что случалось редко, когда обе были моложе. Мэрион воспринимала счастье так же, как Ральф – хорошее самочувствие; на самом деле, единственное, что удивляло в счастье, – то, насколько само собой разумеющимся оно казалось, и ей стало интересно, какой жизнью жила Мэрион Прайс до этого великолепного лета. Вероятно, пребывала в ожидании. Она усмехнулась и топнула ногой, чтобы вода окатила обнаженные лодыжки.

– Расскажи еще раз, Мэрион, как были созданы живые существа.

– Все очень просто…

Дениз рассмеялась.

– Ты уже говорила это раньше.

– Но так и есть. То, как умирают создания, а также количество производимого ими потомства зависит от умения выживать. От того, насколько они сильны. Насколько сыты. Насколько плодовиты.

– Звучит логично.

– Дениз, все подчиняется логике. Мы разные. Ты и я тоже разные – посмотри на нас! – хотя и сестры. С прочими живыми существами та же история. Эта морская звезда отличается от вон той. Таким образом, если у одного существа есть черты, которые увеличивают шанс выжить, существует вероятность, что у него будет больше потомства. Которое также проживет дольше и произведет на свет собственных детенышей. При наличии достаточного времени и достаточной вариативности любое свойство может измениться и развиться. Рост – выше, ниже. Кости – длиннее, легче. Умение лучше ходить или плавать…

– И это все? Как-то маловато.

В этом и заключалась прелесть идеи.

– Существуют очевидные доказательства… например, мотыльки одного конкретного вида, живущие в городах, имеют окраску темнее, чем такие же мотыльки в сельской местности. Это чтобы птицам было труднее их обнаружить и съесть.

– И все равно звучит как-то сурово, Мэрион. Все эти разговоры о существах, которые рожают потомство и умирают, как будто в жизни нет ничего другого. Скажи еще, что это как-то отличается от написанного в Библии.

Мэрион погрузила пальцы ног глубже в прозрачную воду, разглядывая морских черенков и выбросы пескожилов, стремительные тени собственных пальцев. Жизнь развивалась. Эволюционировала. В этом и заключалась истинная красота творения: не было никакой необходимости во вмешательстве Старейшины. И все же в решительном сопротивлении сестры она ощутила гораздо более серьезный барьер, чем все, которые они с Ральфом когда-либо обсуждали. Не то чтобы кого-то волновало, что думает Дениз, но ведь есть еще доктор Фут, преподобный вышмастер Браун и весь остальной неразумный, упертый мир. И Дениз была права. Теория Ральфа и впрямь звучала сурово. Приспосабливайся или умри. На самом деле, приспосабливайся – и все равно умри. «Я иду, – внезапно пришло на ум, – по этому берегу, который так хорошо знаю, и скоро прилив дойдет мне до колен, но я понятия не имею, куда держу путь…»

Спальня Ральфа в Инверкомбе преобразилась. Всюду громоздились шаткие стопки книг. И на каждой полке, в каждом уголке, на каждом свободном кусочке пола была коллекция каких-то предметов, собранных вместе с Мэрион. Мертвые насекомые, как рожденные живой природой, так и созданные при помощи эфира. Обломки скал. Фрагменты растений. Черепа. Груды потрепанных тетрадей с треснувшими корешками. И повсюду множество ракушек. Морские уточки с усохшими, мертвыми стебельками. Фиссуреллиды и галиотисы. Окна оставались открытыми большую часть дня и ночи, и на карнизах в изобилии сохли завитки мшанок и ламинарии, остаток незанятого пола блестел от песка, и в комнате пахло побережьем. Но в таком виде помещение обрело целостность, словно крючки для картин в Инверкомбе только и ждали, когда на них развесят губчатые гроздья яйцевых капсул обыкновенного букцинума. Научные изыскания Ральфа были чем-то необыкновенным. Все – абсолютно все – обрело смысл благодаря новому взгляду на мир. Они как будто переделывали его, придавали ему более понятную, лучшую форму.

– Но у меня один совет, сестренка, – сказала Дениз. – Если вы с Ральфом действительно планируете продать эту идею миру, ей понадобится хорошее, запоминающееся название. У всего наилучшего есть свое название. Взять хотя бы эфир… – Короткая пауза. – Или «Универсальную отбеливающую пасту Пилтона».

Мэрион рассмеялась.

– Точно.

Она порылась в кармане и вытащила тюбик.

– Спасибо. Ты же не украла это из Инверкомба?

– Конечно, нет. С чего вдруг ты забеспокоилась?

– Я-то нет. А вот у тебя могли бы быть проблемы.

– Это от Ральфа.

– Ух ты, вот так сюрприз.

– Мне что, забрать ее обратно?

– Конечно, нет!

Вода стала прохладнее. Скоро ей придется возвращаться в Инверкомб. Им с Ральфом нужно было сделать замеры для метеоведа Эйрса; это дело могли поручить только младшей горничной – и к тому же береговушке – в такой летний день, когда корабли висели вверх тормашками в Бристольском заливе, а Дернок-Хед – не считая Храм ветров, словно маяк, излучавший эфирное сияние, – целиком растворился в синеве неба.

– Я рада, что ты счастлива с Ральфом, сестренка, – наконец сказала Дениз. – Но, э-э… Дело в том, что я не хочу, чтобы ты попала в «Альфи», а мама слишком смущена, чтобы что-то сказать, так что самое время кому-то собраться с духом и все объяснить…

– «Альфи»? Дениз, о чем ты, черт возьми, говоришь?

Дениз взяла сестру за руку.

– Пойдем. Посидим у дюн.

Мэрион согласилась. Она догадалась, о чем пойдет речь. С той первой прекрасной ночи на празднике Середины лета, проведенной вместе у бассейна, у них с Ральфом случились некоторые трудности и немалые разочарования, и ее знаний хватало, чтобы понять: прерванный половой акт едва ли надежен как противозачаточное средство.

Они уселись среди растущей пучками травы, и Дениз достала маленькую склянку с пробкой. Содержимое было в той же степени темным, в какой «Универсальная паста Пилтона» – белой, и, если склянку встряхивали, внутри вспыхивали искорки. Дениз объяснила, какое заклинание Мэрион должна произнести при первых признаках кровотечения, а какое всегда следует шептать в полнолуние. Сущие мелочи, на самом-то деле, и все же Мэрион слушала сестру, изумляясь тому, как слова сплетали в единое целое ее взрослеющее тело, холодный серый камень, вращающийся в космосе, и ритм приливов и отливов.

XVI

Покинув дом блюстителя Скатта, Элис погрузилась в атмосферу жаркого и душного дня. Бристоль, даже окутавшись маревом, казался зыбким и почти нереальным со всеми своими разноцветными изразцами и хаотично кренившимися необыкновенными домами, которые будто выросли сами по себе, как тесто для пирога. Она с мимолетной улыбкой бросила взгляд на арочное окно спальни блюстителя, проверяя, не перестал ли он храпеть, распростершись на кровати. Впрочем, она почти не сомневалась, что Корнелиус Скатт пребывал в полнейшей неподвижности, словно краеугольный камень в основании всей конструкции западной фальши.

Миновав пряничные домики и кондитерскую на углу, Элис свернула навстречу тривиальной вони доков, еще более грязных и древних, чем лондонские. Церкви и дома призрения чередовались с узкими полосками воды, до такой степени набитыми кораблями, что можно было запутаться и принять их за продолжение суши. Здесь все было насыщено тяжелой промышленностью и серьезной магией, и сам воздух звенел от тарахтения множества двигателей, грохота катящихся бочек, извергающих сыпучие грузы желобов и брошенных поддонов, а еще от заклинаний, выкрикиваемых с причудливым западным акцентом. Вот утыканная шипами ловушка для коброкрыс – и Элис чуть в нее не попалась, поскольку неуемное любопытство вынуждало исследовать не только освещенные, но и темные места, сточные канавы и смердящие мочой переулки. Вот шуршат зловонные заросли кукушечьей крапивы. Никто бы не понял, что это место переживает экономический спад, но Элис знала правду. Она посмотрела поверх кривых крыш на дымовые трубы и силосные башни крупных импортеров сахара: «Болт», «Киртлинг»; огромные буквы просвечивали сквозь копоть. Да уж, серьезные игроки, но здесь все было напичкано помпезностью и недобросовестной конкуренцией – ткни разок, и конструкция рухнет.

Грузы, грузы. Смуглые мужчины, говорящие с непривычным акцентом. От судов причудливой формы веет чужестранными чарами и запахами. Чернокожие матросы и портовые рабочие, физически прекрасные образчики, без явных признаков жестокого обращения или следов плетки. Свободные или закабаленные – не разобрать, и все же их присутствие казалось Элис смутно неправильным, почти так же, как присутствие Сисси в Инверкомбе. Будучи по духу уроженкой Востока, она продолжала думать, что труд чернокожих равнозначен рабству. Что случится с экономикой Бристоля, если убрать этот костыль? Вельграндмистрис с рассеянной улыбкой на устах дошла до Бристольской телеграфной станции. Здесь к ней почти привыкли, и, покончив с обычными приветственными церемониями, она выпила стакан холодного разбавленного лаймового лимонада, чтобы избавиться от привкуса блюстителя Скатта, а потом без особого шума устроилась в телефонной будке, приказав не беспокоить ни при каких обстоятельствах.

Как всегда, дел было невпроворот. Перенаправить контракты и инвестиции с запада на восток, создать новые альянсы и уничтожить старые, проконтролировать первые попытки коммерческого использования гореслада. Элис теперь казалось, что все это она делает не столько для себя, гильдии или Тома, сколько для Ральфа. Возможно, не совсем того Ральфа, который перебирал камни в Инверкомбе с береговушкой и был как никогда увлечен наукой и какой-то своей новой теорией, но того мужчины, которым он скоро станет. Он будет мудрым, могущественным и красивым. Его будут любить и бояться. По сути, он станет ею, но мужского пола.

Когда с обычными звонками было покончено, она решила еще немного посидеть в кабинке и попрактиковаться в своих недавно усовершенствованных навыках. Когда она произнесла заклинание, ее, как всегда, потянуло в Инверкомб. Еще до того, как состоялся обещанный метеоведом Эйрсом четырехчасовой дождь, краски сада приобрели блеск, сияние и плотность, а жужуки пылали в густой тени деревьев, как огромные светляки. Элис коснулась их разума, если его можно было назвать таковым: никаких мыслей, зато сильнейшее ощущение «здесь и сейчас» во всем многообразии оттенков. Сочетание аромата, формы и красок определенного цветка – вот чего каждый жужук жаждал больше всего на свете, пребывая в своем разбитом на осколки, вертящемся мире, и Элис, со всей ее человеческой сложностью, насладилась абсолютным моментом проникновения в пламемак, разделив с насекомым его извечную потребность. Потом она упорхнула через цветники и пинарий вверх, к сияющему отраженным солнечным светом маяку – Храму ветров. Позади него, за обрывом, у подножия утесов, ограждавших северо-восточную часть Инверкомба, куда-то плыла лодочка, подергивая веслами.

Когда они вошли в бухту Кларенс, Ральф, обнаженный до пояса и ниже колен, почувствовал, как по спине и подмышкам потекли холодные струйки пота. Мэрион стянула блузку, едва лодка достаточно удалилась от берега, и на ней осталось маловато одежды. Он познал и полюбил все перемены оттенков ее кожи, которые теперь были почти незаметны в местах, скрытых под нижней рубашкой и подоткнутой юбкой. Двое послушно взяли с собой купальные костюмы, хотя давно привыкли плавать загорелыми и голыми, как тюлени.

Они убрали весла и остановили лодку. Ральф посмотрел на часть дома, видневшуюся на вершине утеса, – коралловое скопление труб и балкон пустой материнской спальни. Элис уехала в Бристоль, и все же ему было трудно отделаться от ощущения, что за ними наблюдают. Море вдыхало и с рокотом выдыхало. Весь склон под Инверкомбом был изрыт пещерами, однако Сисси предупредила их с Мэрион, чтобы они никогда не пытались спускаться ниже уровня домашних генераторов. Настоящие пещеры были скользкими и опасными, а еще простирались не только по горизонтали, но и по вертикали. Когда улеглась рябь, Ральф глянул за борт. Море здесь действительно было удивительно глубоким. И еще таким прозрачным, что голова шла кругом. Солнечные лучи вонзались в толщу воды и медленно растворялись в ней.

– Годится… – Мэрион стянула хлопковую нижнюю рубашку. Затем, балансируя так ловко, что их лодочка почти не шевельнулась, скинула юбку и трусики. Она была так прекрасна, однако Ральф на мгновение помрачнел. «Особенность лета, – подумал он, – в том, что чем глубже в него погружаешься, тем меньше его остается».

– Может, лучше туда?

Одна из пещер в скалах выглядела достаточно широкой, чтобы они могли заехать в нее на лодке. Там, похоже, даже имелось что-то вроде естественного причала, на который они могли бы выбраться.

Но Мэрион покачала головой. На мгновение ему показалось, что она – насколько это было возможно – почувствовала себя немного неловко.

– В любом случае слишком жарко, чтобы грести дальше. Давай будем нырять отсюда, ладно?

Поцеловав его, девушка скрылась из вида, а Ральф на мгновение остался один и смотрел, как она уплывает в прохладную бездну. Неуклюже, сильно раскачивая лодку, он последовал за своей подругой. В недалеком прошлом, казавшимся седой древностью, он бы никогда не поверил, что кто-то вообще способен нырять, но прежний Ральф остался позади, а впереди была только Мэрион, чьи ноги мелькали в клубящейся тьме.

Они поднялись к солнцу, набрали воздуха и снова нырнули. На этот раз глубже. В ушах звенели заклинания пропавших без вести гильдейцев, в глазах темнело. Внизу им открылось залитое лунным светом пространство с тускло-белым морским дном, мелькающими рыбами и чернильными пятнами водорослей. Затем Ральф увидел кости чего-то неведомого и огромного. Не скелет морского чудовища, а остов корабля. Медленно, то поднимаясь к поверхности, то работая ногами, чтобы спуститься, они изучили находку. Мэрион нашла среди обломков зеленый кулон. Ральф – покрытый коркой морской прибор, который в ответ на прикосновение зашептал о звездах и песке. В недрах топки горел холодный огонь. Над ними развевались водоросли, как знамена над храмом бледного пламени.

Ральф, не обращая внимания на растущую боль в опустевших легких, ощутил почти религиозный трепет. Затем Мэрион проплыла над ним, и свет озарил ее тело, а волосы упали на лицо среди танцующих водорослей, и она помахала ему рукой, словно сирена. Зрелище было почти до нелепости красивым, и он почувствовал себя неуклюжим и растерянным, когда снова вынырнул и вцепился в борт лодки. Голова Мэрион показалась с другой стороны. Он никак не мог набраться сил, чтобы перелезть через планшир, а она даже не запыхалась.

– Интересно, – выдохнул он, – как оно там оказалось? Потерпело крушение?

– Не обязательно… – Она откинула волосы с лица. – Иногда корабли топят, если они больше не нужны.

– Зачем кому-то…

Но Мэрион уже забиралась в лодку. Потом они лежали вдвоем, ели собранные в цитрусовой роще апельсины, липкие, сладкие и невероятно согретые солнцем, и обсуждали новые сведения, которые требовались внести в каталог. Он содержал все виды и типы растений, собранные на их берегу, и был необходимым обоснованием их теории.

– Знаешь… – Мэрион запустила в воду пустую апельсиновую корку. – То, что приключилось столетие назад, когда одна эпоха сменила другую… Разве не принято было считать, что скоро все опять изменится? Но ничего не произошло?

Взгляд Ральфа скользнул по ее бедру, освещенному солнечным светом. Он представил себе, как она сжимает кулаки в гневе. Или размахивает знаменем.

– Так и вижу тебя на баррикадах.

И он действительно видел. Мэ-ри-он! Он даже услышал, как люди скандируют ее имя.

– Нет, постой… То, о чем я хочу сказать, касается нас… нашей теории. Каждая эпоха необычна и заканчивается по-разному, и возможно, именно мы станем причиной нового перелома. – Она сместила ноги и выковыряла из зубов кусочек рыхлой сердцевины апельсина. – Но у нас нет названия. Такого, которое люди запомнят, как торговую марку.

Как всегда, она была права, и пока Ральф пытался не отвлекаться на тело Мэрион и послеполуденную истому, они перебрали варианты: «взаимный отбор», «изменения видов», а после – «развитие видов» и «унаследованное развитие», чтобы в конце концов прийти к «врожденной адаптации», что по-прежнему казалось не совсем правильным, но хотя бы отражало сочетание свойств, приобретенных по факту рождения и под влиянием среды. Итак, да будет адаптация врожденной; тут наконец-то над вершиной утеса и трубами Инверкомба появилась тучка – впрочем, теперь все мысли Ральфа занимала сияющая ложбинка между грудями Мэрион. Его пальцы скользнули по шелковистой коже. Ее ребра поднялись и опустились, когда она рассмеялась, а соски напряглись, когда она вполсилы его оттолкнула. Слабый порыв ветра качнул лодку. Ральф поцеловал Мэрион в плечо. Горько-сладкий вкус. Как у апельсина.

– А тебя не навещала тревожная мысль о том, – прошептала Мэрион, чье лицо было так близко к его собственному, что казалось милым расплывчатым пятном, – что мы чересчур ненасытные?

Но в тот момент его заботила лишь возможность провести кончиком языка по ее уху. Было ли все, что он чувствовал, лишь животным инстинктом? Была ли радость, которую он испытал, когда она заверила, что теперь совокупление безопасно, разновидностью банального нервного возбуждения? Такова природа, и они ее часть, здесь и сейчас, так с чего бы отказываться от своей роли?

Оказалось, заниматься любовью в маленькой лодке вполне возможно, хотя и не слишком удобно. Отчасти процесс был забавный, поскольку они опасались заноз, но в то же время чудесный, ибо в тот момент, когда Мэрион раздвинула ноги, небо потемнело, а когда он вошел в нее, море заколыхалось и содрогнулось, лодка начала раскачиваться, и теплый воздух сменился прохладным ветром в спину.

Когда все закончилось, Ральф лег рядом с Мэрион. Весло упиралось ему в бедро, к коже прилипли кусочки апельсиновой корки, а небо почти почернело, и ветер вновь ворвался в бухту Кларенс. Врожденная адаптация. Ладно, сгодится. На самом деле, когда солоноватый апельсиновый аромат Мэрион смешался с запахом грозы и первые капли дождя упали на кожу Ральфа, этот термин показался ему единственной недостаточно совершенной вещью в целом мире.

Освеженная воображаемым путешествием сквозь море, солнечный свет и прохладу пещер Инверкомба, Элис вернулась в душное пекло бристольского дворца Гильдии телеграфистов и решила еще немного потренироваться, оттянуть момент возвращения в свое физическое тело. Парить в зеркале, посреди влажной латуни и кожи, оказалось проще, чем она предполагала. Она изучила сидящую в телефонной будке вельграндмистрис Элис Мейнелл. Горло и шея поражали безупречностью очертаний. Немигающий взгляд беспощадно добрых голубых глаз был устремлен на зеркало – которое, как она осознала с изумлением, оставалось совершенно пустым.

Элис парила, наблюдая. Да, она прекрасна. Этим летом даже удалось полностью избавиться от некоторого обвисания щек. Но происходило кое-что странное. Как вышло, что в будке, где воздух не шевелился, серебристые пряди ее волос чуть всколыхнулись? Снова и снова облетая собственное тело, Элис попыталась воспроизвести эффект. Легкие, как дым, волоски покорились ее незримой воле. Еще одно усилие – впрочем, на самом деле всего лишь осознание открывшейся возможности, – и Элис увидела парящие в зеркале, будто начертанные тонкими серебристыми штрихами, призрачные очертания собственных рук. Когда она с восхищением повертела ими так и этак, улыбка на лице сидящей Элис Мейнелл сделалась еще более очаровательной и загадочной.

XVII

Том сбежал от лондонской жары, чтобы провести несколько последних томительных дней у моря в огромном поместье Уолкот, и Элис наконец-то собралась навестить его. После всех недавних открытий он страшился этого момента и одновременно ждал с нетерпением. Она приехала в длинном зеленом автомобиле, которым управляла сама, и казалась привычной неземной красавицей, когда обнимала его на вершине мраморной лестницы, с дороги непостижимым образом пахнущая свежим бельем. Словно ничего не изменилось и Элис была такой же, как всегда; но все стало другим, и позже, когда она возникла посреди алого великолепия западного зала с подносом с пирожными, Том уверился, что его жизнь подошла к концу.

– Попробуй, дорогой. Кажется, мы действительно кое-чего добились. Даже глазурь и цукаты не содержат сахара.

Том посмотрел на жену, которая присела на кушетку. Ему очень хотелось упомянуть о бумагах – тех документах, которые, как они оба знали, он не подписал, – но это было выше его сил.

– Ну что? Фома неверующий, даже не попробуешь?

«А ты?»

Вопрос застрял у него в горле. Она была такой яркой, такой красивой. Он понял, что все еще любит ее. Любит, хотя должен ненавидеть. Хуже не придумаешь.

– Позже, дорогой, если будет время, я покажу тебе, как продвигаются наши планы по созданию первого завода по переработке гореслада. Я выделила секцию вычислительных машин, которые соорудили трехмерную модель готового проекта. Можешь набрать соответствующий номер из любой телефонной будки и побродить там, как по заводу, который уже построен.

Он хотел сказать ей, что вся эта ерунда к сути проекта не относится. Проект был детищем их любви, итогом их совместной жизни, полной вранья. Интересно, она пришла к его отцу в Уолкот с чем-то вроде этих чудесных пирожных – а потом он умер? Том все еще понятия не имел, какая часть правды ему известна. Например, он знал про мастера Пайка, по общему мнению, достойного человека, даром что они были врагами, и про ту фешенебельную вдову из Бристоля, и про кое-кого из Дадли и Личфилда. Это уже был перебор – еще какой! – как и пирожные, и все-таки теперь он отчасти понимал, что ею двигало. Поступки Элис всегда были абсолютно логичны и целесообразны. Торговать собственным телом – ну, с его точки зрения, в подобном деле позора всегда заслуживал мужчина, а не женщина. Том мог объяснить даже тот факт, что она убила его отца. Старик, как ни крути, был препятствием на ее пути к успеху – таким же, каким теперь сделался он сам. Пришлось пойти на жертвы, и он понимал, что Элис никогда не поступится собственными интересами. Но снова и снова на ум возвращалась одна и та же мысль: зачем она убила бедняжку Джеки Брамби? Какое преступление та совершила – делила с ним постель задолго до того, как они с Элис познакомились?

– Эти пирожные – только начало. Но, дорогой, я подумала, что мы могли бы устроить горесладную вечеринку. – Ее смех был прежним. – Звучит-то как! Мы можем стать законодателями моды.

Том не сомневался, что «мы» – это гильдия, которой она беззаветно служила, а не пара, какой они когда-то, как он считал, были. Но она предлагала ему легкий выход из тупика, с этими своими пирожными во всем их блеске и сладости. Она устранила все неприятное, действуя в полном соответствии со своей натурой. Том выбрал одно, самое знакомое – с вишенкой и белой глазурью, он любил такие в детстве. Откусил, прожевал мягкий бисквит и проглотил вишенку целиком, а потом устремил взгляд на свою красавицу-жену. Не было других ощущений, кроме тающей сладости, хотя ему померещилось некое странное послевкусие.

– Попробуй еще. Мне сказали, что вот эти, ванильные, пользуются большим успехом, хотя я такое не ем.

Том покорно съел все, что она предложила, и каждый раз его рот наполнялся слюной от предвкушения, но под ложечкой по-прежнему сосало, а когда пирожных не осталось, он с удивлением понял, что способен встать и последовать по гулким коридорам за Элис, объявившей, что у нее дела в Лондоне. Он провел ее по широким ступеням Уолкота, прислушиваясь к звукам – далекому морю, плеску фонтанов, скрипу гравия под собственными ногами, – а потом крепко обнял и вместо подставленной щеки поцеловал в мягкие губы.

– С тобой все в порядке, дорогой? Ты уверен, что тебя ничего не беспокоит?

– Ничего. Абсолютно ничего.

Он еще долго стоял на подъездной дорожке после того, как ее машина скрылась за первым серебристым рядом рисклип. Во рту по-прежнему ощущалась горечь. Она не пропала и утром, когда он открыл глаза, удивленный и в то же время немного разочарованный тем, что все еще жив. Даже без помощи Элис Том понимал, что человеку вроде него вряд ли найдется место в этом мире. О том, что ему предстояло совершить, он читал в книгах – это называлось «привести дела в порядок». Однако, как только вельграндмастер прибрался в ящиках стола и раздал каждому лакею по галстуку, оказалось, что делать больше нечего. Жизнь и бремя обязанностей – ужасные пустяки для того, кто потерял к ним интерес.

Погода стояла жаркая, и Том с небывалым усердием принялся кататься на красивых единорогах и холеных лошадях из конюшен Уолкота. Он безрассудно скакал под низкими ветвями в лесу. Он перепрыгивал через живые изгороди и ручьи. И ничего не случилось. Посетив дерево, под которым нашли скрюченное тело отца – сперва предположили, что он умер от падения с лошади, потом – от случившейся в головном мозге закупорки сосуда, – он обнаружил неподалеку надгробие вельграндмистрис Сары Суэйлклифф-Пассингтон и единорога, на котором она любила кататься. И Пассингтоны, и Суэйлклиффы были его гильдейскими предшественниками, если не прямыми родственниками, и он знал историю о том, как отец Сары покончил с собой, войдя в клетку предназначенного для охоты дракона, когда банкротство гильдии сделалось очевидным. Тому всегда казалось, что это был благородный поступок. Он даже подумывал о том, чтобы поступить аналогичным образом, но пришлось бы строить клетку и заказывать дракона не в сезон – да и о чем, кроме его собственного безумия, оповестит такой поворот?

Том знал, что ему следует поговорить с сыном как следует, но всякий раз, когда они беседовали по телефону, мог только задавать глупые вопросы о чудесной погоде в Инверкомбе. Он не мог рассказать Ральфу об Элис; она оставалась его матерью, которая заботилась о нем и дала ему жизнь, и в их объединенных руках лежало будущее его любимой гильдии. Он не мог поговорить с парнем о любви, поскольку, черт возьми, что он о ней знал? Ральф, так или иначе, был одержим своей теорией не меньше, чем той миленькой береговушкой, что, конечно, говорило о проблемах с расстановкой приоритетов.

И вот однажды, когда Том катался верхом и остановился на кладбище местной церкви в Солтфлитби, его наконец осенило. Он надеялся найти могилу Джеки, но понятия не имел, где она лежит, и, размышляя о том, как сильно мертвые превосходят числом живых, просто бродил среди надгробий поменьше, как вдруг солнечный луч высветил два четких имени: ДЖОН И ЭЛИЗА ТЕРНЕРЫ. Оба умерли еще до того, как начался нынешний Светлый век, но прожили весьма долго. Он не узнал символ их гильдии, однако надпись на расчищенной от травы плите гласила, что Элиза была «достойной гильдмистрис», а Джон – «мастером-настройщиком». Том понятия не имел, что именно настраивал покойный, но не сомневался, что ремесло, которым тот занимался под покровительством какой-то малой гильдии, было весьма уважаемым. Выпрямившись и окинув взглядом упокоившихся мертвецов, он подумал, как легко люди забывают о том, что по-настоящему имеет значение в жизни, пока не станет слишком поздно, – и внезапно осознал, какое послание оставит сыну. Вернувшись в седло, быстро поскакал к Фолкстонскому пляжу. Возле пляжных домиков не было ни души, лишь трепетал горячий воздух, и поскольку день выдался чрезвычайно жарким, пришлось обернуть руку носовым платком, чтобы собрать с десяток гладких камешков.

На следующий день, когда он вернулся в Лондон, жара усугубилась. Улицы заволокло дымом, а протянутые между зданиями телеграфные кабели гудели и светились от торговой корреспонденции. Теперь Том понимал, что значит привести дела в порядок. Он распорядился, чтобы уничтоженные им бумаги – те, которые одобряли планы Элис, – были заново напечатаны, помещены в конверт и доставлены в его городской особняк сбитыми с толку юристами тем же душным вечером. Том подписал их, не сомневаясь, что это его последнее действие в роли вельграндмастера, и с удовольствием отметил, что горький привкус во рту исчез.

Отпустив всех слуг, он удалился в спальню и поднял скользящие оконные рамы, чтобы впустить затхлый воздух. Низкое и пустое небо то светлело, то темнело от кружения Халлам-тауэр. Несомненно, надвигалась гроза, и в доме царила тишина, пока он сидел на краю кровати и смотрел на открытую дверь спальни. Во тьме часы летели незаметно, пока наконец воздух над Лондоном не всколыхнулся и не остыл от зарождающегося дождя, и очертания, которые он любил и ждал, не проступили во мраке.

XVIII

В ту сменницу погода раскапризничалась. Метеовед Эйрс записывал показания приборов, изучал ежедневные отчеты Бристольского метеорологического бюро и проглядывал по диагонали прогнозы в газетах – в основном, чтобы над ними похихикать. Как любой толковый метеовед, он все чувствовал нутром. Пришлось на время убрать грифельную доску, потому что погоду можно изменить, подбодрить, даже слегка задержать, но не стоит с ней вступать в открытое противостояние, и потому не было смысла давать обещания, которые не сумеешь сдержать.

Надвигалось нечто, превосходящее все, что он мог бы призвать самостоятельно. Метеовед воображал массивные грозовые тучи, рождающиеся над средней частью Бореального океана, и выискивал новости о «Прозерпине», ее подготовке к путешествию и загрузке. Затем наступил вечер, когда шторм дотянулся до Инверкомба из далекого Антильского моря: Эйрс, стоя на наружной платформе метеоворота в наэлектризованной тьме, смотрел, как с юга Англии надвигается атмосферный фронт. Его пробрал озноб, но он сказал себе, что метеоворот заземлен и эфирирован, как ничто другое в царстве Старейшины. Более безопасного места не существовало.

Он теперь испытывал по отношению к Инверкомбу смесь грусти и радости, потому что знал, что они с Сисси скоро уедут. В конце концов, метеовед и экономка не какие-нибудь неоперившиеся птенцы, и теперь, когда они наконец-то признали чувства, которые скрывали столько лет, это казалось единственным разумным решением. А еще он догадывался, что такое лето уже не повторится. Сисси много раз отмечала, что на протяжении последних месяцев в доме царил образцовый порядок. Вода в ванной всегда была горячая. Полы блистали. Белье ослепляло белизной, сковороды сияли – любая задача давалась легче, чем положено, и метеовед Эйрс чувствовал то же самое в связи с метеворотом. Если он пытался потянуть какой-нибудь рычаг не в ту сторону, устройство сопротивлялось, а потом скользило в обратном направлении, как нож сквозь теплое масло. В тот раз, когда Ральф заболел, анемометрические колеса чуть не оторвали метеоведу руки, так сильно им хотелось повернуться. Но чем бы ни был этот нынешний шторм, Эйрс умолял «Прозерпину» воспользоваться спокойными ветрами, которые придут после него, достичь Англии и разгрузиться. Не то чтобы они не скопили деньжат, и все-таки даже Сисси, которую вечно нервировали крупные поставки, случавшиеся вблизи от Инверкомба, признала, что лишние наличные деньги не помешают.

Заманчивая перспектива. Они поселятся в красивом доме в каком-нибудь хорошем районе Бристоля, может, Сент-Майклс-Хилле или Хенбери, и она достойно уйдет на пенсию. Наймут молодую женщину, чтобы приносила еду и прибиралась; Сисси надо будет кем-то командовать и с кем-то дружить. Теплыми вечерами будут сидеть на белой веранде. Еще нужен погреб с лучшими образцами, какие способна предоставить частная торговля. И драгоценности, платья – разные штуки, которые она сможет надеть, когда они вдвоем отправятся на прогулку по Бореал-авеню.

Деревья серебрились. Окна хлопали. Тучи надвигались. В Бристольском заливе не осталось кораблей, и Эйрс был этому рад, поскольку в жизни не видел такого шторма. Он обливался потом. Зубы и глаза ощущались как кусочки льда. Свет позеленел, потом полиловел и пропал совсем. Усы метеоведа начали шевелиться. Если бы у него остался на голове хоть волосок, тот бы встал дыбом. Он бы посмеялся над этой мыслью, но его разум был полностью занят странными, тревожными подсчетами того, насколько хорошо метеоворот на самом деле заземлен и заколдован и что за атмосферный фронт преодолел Бореальный океан, забравшись так далеко от своих тропических истоков.

Эйрс думал, что в мире не осталось звуков, но последний обратил на себя внимание, наконец-то исчезнув. Он до того привык к пению водяного колеса, что в тишине, наступившей после его остановки, как будто ослеп. Внезапно после стольких лет безоглядной веры метеовед усомнился в своем метеовороте. Сисси права, ему не следовало здесь находиться. Но было уже слишком поздно, тьма раскинулась повсюду. А потом над Инверкомбом, точно оглушительный взрыв, прогремел первый раскат грома.

XIX

Возможно, это была всего лишь тень тени.

Том Мейнелл долго глядел на дверной проем своей спальни с сомнением. Когда воздух всколыхнулся, потревожив занавески, он вспомнил о пророках и безумцах, с которыми ему никогда бы не пришло в голову сравнивать себя. Смотри в одну точку достаточно долго, и в конце концов увидишь то, что любишь больше всего на свете. Поднялся ветер, небо загудело, предвещая дождь. И вот возникла она. Элис.

– На самом деле тебя здесь нет? – спросил он.

– Верно. И все-таки… – Она вошла в комнату, сделавшись более четкой. Было трудно разглядеть, что на ней надето, за исключением того, что оно сидело прекрасно. По меркам Элис, ничего удивительного.

– Я рад, что ты пришла. Я ждал.

– И не говори. – Она стояла перед ним, и ее очертания отчасти растворялись в предгрозовом волнении за окном. – У тебя наверняка много вопросов.

– На самом деле нет. – Он не соврал. – Но твое достижение… как его ни назови… оно просто невероятно. Я бы назвал тебя призраком, хоть и знаю, что это не так.

Он впервые обратил внимание на то, что она сжимает кончиками пальцев обеих рук бокал для виски.

– Я просто использую телефон, дорогой. – На слове «просто» она многозначительно улыбнулась. – Понимаю, что в это трудно поверить.

Наверняка у этого открытия могло быть коммерческое применение? Элис была верна себе, и Том даже вообразить не мог, каково это – находиться в одном месте и одновременно бродить там, куда тебе хотелось бы попасть.

– Но эта гроза. Что случится, если молния ударит в подстанцию? Ты же знаешь, как блокируются реле. Они могут не работать несколько дней…

Она лишь улыбнулась и слегка пожала плечами, а занавески то и дело вздымались сквозь ее тело. Риск был частью ее бытия.

– Я могу к тебе прикоснуться? Это возможно? Ты же держишь бокал.

Она поразмыслила.

– Но действуй медленно и скажи, куда нацелился.

Он выбрал ее левую щеку, а затем, не сдержавшись, запустил руку в волосы. Гладкая, как шелк. Почти идеальная текстура. Ангельская плоть. Он именно такой и помнил Элис.

– Полагаю, ты знаешь, почему я здесь.

– Думаю, да. – Он снова положил руку на кровать. – Я ждал… – Поднял, сделал неловкий жест и сам не понял, почему ощутил холод, – может, его пальцы задели какую-то ее часть, а может, просто надвигалась гроза. – Не знаю, сколько это уже длится. Честно говоря, так будет проще. Я устал.

– Сожалею, дорогой.

Он кивнул, гадая, что для Элис означает «сожалеть».

– Кстати, я подписал бумаги. Это уже смахивало на фарс.

– Не то чтобы они имели значение.

– Вероятно, ничто и никогда не имело значения. – Они улыбнулись друг другу. Воздух стал острее на вкус. Свет поголубел. – Хотя я всегда задавался вопросом по поводу отца…

– Кажется, ты сказал, что вопросов не будет.

– Ты и к нему пришла вот так?

– О, нет. Это у меня начало получаться лишь спустя много лет того, что ты назвал бы экспериментами. В основном, думаю, благодаря нашему прекрасному особняку. Он как будто научил меня говорить. Но не спрашивай, каким образом. Или зачем…

– И если тебя нынче вечером здесь нет, то бокал определенно есть… – Он умолк, заметив выражение лица Элис. Да уж, его любимая женщина имела право хранить свои секреты.

– Выпьешь?

– Я же съел пирожные.

– А-а, вот почему ты медлил! Но представь себе, какие последствия были бы у слухов о том, что вельграндмастер Том Мейнелл скончался, попробовав гореслад.

Как всегда, права.

– Но даже сейчас…

– Вот почему важно, чтобы ты умер примерно так же, как твой отец. Люди подумают, что все дело в каком-то унаследованном физическом изъяне. И ты вел себя немного… – Пауза. Первые капли дождя упали на ковер, тяжелые, как стеклянные шарики. – Необычно. Столько катался верхом. И вещи раздавал.

Он изучил бокал. Жидкость внутри была такой же темной и эфемерной, как сама Элис.

– Что я почувствую?

На мгновение она растерялась.

– Дорогой, я не знаю.

Он кивнул. Дождь теперь струился сквозь нее, капли стучали о тыльную сторону его ладоней. Он подумал о Джеки и спросил себя, будет ли его смерть такой же, как у нее, и позволит ли это с ней сблизиться, и почему он вообще ее бросил.

– Я выпью, Элис. Но хочу, чтобы ты пообещала, что никогда не навредишь Ральфу.

– Он мой сын, дорогой. Я бы ни за что так не поступила.

Он решил, что должен настоять на своем.

– Хочу, чтобы ты поклялась.

– Чем?

– Собой. Своей красотой и загадочностью. Всем, что составляет твою суть.

Она торжественно поклялась, вздернув подбородок. Она была заклинанием, вихрем из тьмы и дождя.

Том осторожно взял бокал из ее призрачных пальцев. Поднес его к губам и выпил. Теперь Элис оказалась ближе к нему. Ближе, чем когда-либо. И красивее. Ее бездонные голубые глаза были последним, что он увидел в своей жизни, когда начал биться в конвульсиях и испустил дух.

XX

Во всем Лондоне целое утро никто не работал, и телефонные линии протянулись лентами цвета ночи над людьми, которые выстроились в два-три ряда вдоль бульвара Вагстаффа, чтобы поглядеть на огромный, запряженный лошадьми с плюмажами катафалк, за которым медленной процессией под приглушенный звон колоколов шли Ральф и грандмастера гильдии. Сперва состоялась публичная церемония в часовне Нортовера, а потом – так называемая частная под нею, в необыкновенной подземной усыпальнице Гильдии телеграфистов. Встав под распростершим крылья золотым орлом, перед морем освещенных лампами лиц, Ральф подумал, что будет нервничать, произнося свою речь, но оказалось, что ему все равно. Из всех собравшихся лишь мать – необыкновенная и ангелоподобная, с достоинством несущая бремя утраты и очень, очень красивая во вдовьем черном наряде – что-то для него значила, и он осознал, что в адрес отца испытывает лишь смутное сожаление из-за ухода неуверенного в себе, но, в сущности, достойного человека, с которым они уже не смогут познакомиться по-настоящему.

Утром после сильного шторма Ральф сидел в библиотеке Инверкомба. Небо прояснилось, дорожки снаружи уже высохли, но стонущий беспокойный ветер трепал раскрытые страницы тетрадей, пока он не встал и не закрыл все окна. Записи как будто становились все более беспорядочными, когда он пытался их сократить и расположить должным образом. Больше, чем когда-либо, он осознавал неполноту своих знаний.

В доме было невероятно тихо. Казалось, после шторма встали все часы без исключения. Затем, почувствовав, что кто-то маячит у дверей библиотеки, Ральф встревожился. Он должен был вздохнуть с облегчением, узнав, что это всего лишь Сисси Даннинг, но на приятном лице экономки было невиданное прежде выражение, и она без единого слова уселась рядом с ним, положила руки ему на колени.

К полудню лондонские магазины вновь открылись после похорон, хотя под изукрашенными фресками сводами Зала великих гильдий состоялся экстравагантный фуршет. Ральфа, который прежде на подобных мероприятиях болтал с официантами и исследовал коридоры, постоянно вовлекали в нудные беседы. Говорили про Хайклэр, улучшение его здоровья, что-то про ужасную потерю, которой стал уход отца, и неизменно отмечали, до чего поразительна стойкость матери, окруженной черной стаей скорбящих.

Все шло своим чередом. Пришлось принять участие в заседании на верхнем этаже Доклендской телеграфной станции. До этого он лишь мельком видел такое собрание, когда закрывались двери, а теперь ему надлежало сидеть во главе стола и визировать множество документов. «Что их беспокоит, – мелькнула у него мысль, когда его имя в очередной раз накрыли пресс-бюваром, – так это доживу ли я до совершеннолетия». Он подумал о своем отце, сидящем в этом же кресле, окруженном такими же или похожими лицами. Затем подумал о Мэрион, о ее коже, пахнущей побережьем, и задумался, возможно ли сблизиться с кем-то, находясь так далеко. Впервые после смерти отца ему по-настоящему захотелось плакать.

Вошла мать, которая отсутствовала в начале собрания; она переоделась в другое черное платье, подчеркивавшее сияние волос и то воздействие, которое она производила на людей, подобно лучу солнечного света. Все происходило по сценарию, который подготовили специально на такой случай много лет назад, ибо Ральф не мог стать официальным главой гильдии, пока не пройдет обучение и не будет посвящен в телеграфисты. До той поры учреждалось доверительное управление. Во главе, разумеется, с его матерью.

Когда собрание закончилось, они вышли на балкон пустого отцовского кабинета, и он с удивлением отметил, насколько теперь стал выше ростом. Разница в пару дюймов как будто с лихвой превосходила пропасть за балконными перилами, на дне которой лежали доки и почти весь Лондон.

Вельграндмистрис грустно усмехнулась.

– Жизнь – сплошная суета. Люди прервались на пару часов. Они думают, что обеденный перерыв наступил раньше обычного, и тихонько спрашивают друг друга, кто умер на этот раз. Потом возвращаются к работе.

– Ты хочешь сказать, что так устроен мир.

– Ну, видишь ли… Здешний дежурный инженер считал, что неправильно заставлять телеграфистов трудиться в обычном режиме в такой день, но я сказала… – Она шмыгнула носом. Вытерла глаза, и тыльная сторона ее ладоней заблестела от влаги. – Но я заявила, что лучшее, что он может сделать в память о Томе, – это заставить всех работать. – Она снова шмыгнула носом, затем улыбнулась сыну. – Пойдем, я покажу тебе…

Она провела его через залы, где стояли шумные вычислительные машины и тянулись необыкновенные ряды халцедонов, сияющих, как яйца феникса. «Вот так, – подумал он, – мы с отцом сблизимся». Впрочем, это едва ли утешало, особенно сегодня. В месте, где Мэрион могла бы безнадежно заблудиться, его успокаивало лишь присутствие матери. Она была его помощницей, его опорой. Столько лет ему твердили о «своих людях» и «долге»; итак, после нелепого фальстарта за ужином в Инверкомбе он наконец-то понял, что к чему.

Следующий день был посвящен церемониям, подтверждавшим его новый статус будущего вельграндмастера. Утром, пока Ральф безуспешно пытался не порезаться во время бритья, ему показалось, что лицо в зеркале уже изменилось. Пришлось надеть еще один новый костюм и ботинки, которые были сущей пыткой после вчерашнего медленного шествия и долгого стояния. А ведь предстояли цепи, шапочки и мантии. В заключительной суете с колокольчиками и гильдейскими реликвариями его представили главному кормилу на вершине Доклендской телеграфной станции. Колючая черная штуковина впитала в себя тусклый солнечный свет и все звуки доков. Аналогичные предметы существовали в знаменитой Поворотной башне Уолкота и в конторах вроде бристольской или престонской, и везде ему было суждено читать таинственные заклинания во время пышного, затянувшегося на много дней ритуала, но только после совершеннолетия. Ральфа тихонько предупредили, что не следует касаться кормила сейчас, без должной подготовки, поскольку это наверняка разрушит его разум. Предостережение, нацеленное во благо, усилило и без того напряженную атмосферу.

В конце концов, вернувшись в городской особняк, сняв носки с гудящих ног, он поужинал с матерью в лиловой гостиной, куда еду принесли на подносах. В камине впервые за год трепетало пламя и потрескивали дрова. Они были вдвоем; почти как в старые добрые времена, и он оценил этот жест и ее присутствие больше, чем мог бы выразить словами.

– Ты отлично справился, дорогой, – сказала Элис. – Все так говорили. И не только ради того, чтобы ты услышал. Или я. По крайней мере, до меня дошли такие слухи.

– Теперь я понимаю, что чувствуют звери в Лондонском зоопарке, когда на них пялятся.

Она с улыбкой убрала в сторону поднос. Фраза прозвучала более горько, чем он предполагал.

– Можешь мне не верить, но к этому привыкаешь. Впрочем, полагаю, львы тоже привыкают, так что считай себя львом. У тебя, дорогой, есть ключи от клетки.

Так ли это? Он удивился ее словам.

– И к тому же ты выглядишь сейчас таким здоровым, милый. Твоя болезнь действительно осталась в прошлом, да?

– Видимо, люди и на этот счет высказывались?

– Что само по себе не так уж плохо. – Она помолчала. На ее прекрасных руках плясали отблески каминного пламени. – После смерти твоего отца… столь же внезапной, как и уход твоего дорогого дедушки… логично же, что все переживают?

Ральф понял, какие чувства выражали ее голубые глаза. В конце концов, он все лето изучал сложные законы наследственности и, конечно, задумался о том, что сам может умереть без видимых причин от некоего внезапного спазма в мозге.

– Не беспокойся, милый. Я знаю, что у тебя темные волосы, как у отца, но почти во всем остальном – во внешности, уме и поведении – ты гораздо больше похож на меня. Все так говорят.

Ральф вернулся к еде. Почему-то он поверил ей.

На следующий день, когда мать задержалась в Лондоне из-за телефонных звонков и совещаний по поводу трастового фонда и странного нового растения, которое, по-видимому, его гильдия собиралась вывести на рынок, Ральф сел в поезд, чтобы вернуться на запад самостоятельно – точнее, без сопровождающих, поскольку каждый носильщик, проводник и начальник станции как будто стремился произвести на него впечатление. Когда он добрался до Инверкомба, уже наступил вечер, и огромный, окутанный прохладной тьмой особняк многозначительно уставился на него из сумерек. Внутри никого не было. Очевидно, Мэрион и большинство других горничных отправились в Латтрелл отмечать какой-то гильдейский праздник. Сисси тоже пропала – это время суток она обычно проводила наедине с метеоведом Эйрсом.

Снедаемый давно сдерживаемым любопытством, не обращая внимания на неугомонное, зудящее и раздражающее ощущение постороннего присутствия, Ральф направился по лестницам и служебным коридорам в подвал. Щелкнул недавно замененными выключателями, чтобы свет помог сориентироваться, и вот перед ним возникла старая вычислительная машина, гудящая в одиночестве в побеленной нише, лениво мигающая лампочками цвета морской волны с примесью ржавчины, по-видимому, размышляющая не о врожденной адаптации, а о неотправленных сообщениях, неуслышанных криках. Ральф оказался во власти чисто животного инстинкта, о котором слышал, но никогда прежде не испытывал: волосы у него на затылке встали дыбом, как шерсть на загривке пса. И все-таки он продолжил путь.

За последней из горящих лампочек, там, где заканчивались кирпичи, туннель продолжился. Держась руками за липкий камень, Ральф нырнул в проход. Неровный, покрытый ямами пол шел под уклон. Юноша поскользнулся, затем наткнулся на ступеньку с вкраплениями крошащегося цемента. Туннель был погружен во тьму, но когда глаза к ней привыкли, то оказалось, что влажный черный камень слегка светится. Ральф посмотрел на свои ладони. Черное вещество, слизь, почти наверняка было органическим. Даже здесь, внизу, существовала жизнь. Двигаясь дальше, он подумал об узловатых туберкулезных бугорках, которые выросли и исчезли в темноте его собственных легких. Потом попытался вообще ни о чем не думать. Соленый воздух, безошибочно узнаваемый ритмичный шум моря притягивали и отталкивали его, и Ральфу казалось, что вот-вот случится новое откровение, как вдруг, повернув за угол, он достиг конца туннеля – или пещеры, – и последние отблески тусклого света отразились на преграждающей путь тяжелой железной двери. Она со скрипом приоткрылась и замерла, удерживаемая цепью. За дверью он увидел лишь тьму. Иные чувства – слух и обоняние – подсказывали, что за барьером продолжается живая песнь единения суши и моря.

Вздыхая, расстроенный и испуганный, он побежал, спотыкаясь, обратно по туннелю, поднялся по винтовой лестнице, чьи ступеньки становились все шире. Солнце уже село. Даже в основной части дома Ральф был вынужден включать свет, чтобы не заблудиться. Особняк по-прежнему пустовал, и привезенный из Лондона багаж так и лежал в холле, откуда его должны были забрать отсутствующие горничные. Тем не менее чьи-то неведомые руки – скорее всего, Уилкинса – принесли в спальню молодого хозяина деревянный ящик. Вообразив, что еще часть его вещей наконец-то освободилась из недр западной почтовой службы, он взглянул на бирку. Адрес Инверкомба был написан, несомненно, почерком отца, и на штампе значилась дата его смерти.

Сорвав печати и обертку, Ральф обнаружил внутри лишь горсть камешков. Первым делом он вспомнил намеки нескольких человек о том, что отец перед смертью вел себя по меньшей мере странно. Затем предположил, что Том Мейнелл послал сыну камни в неуклюжей попытке помочь с геологическими исследованиями. Поди разбери, какой вариант печальнее. Это были окатыши, какие в изобилии встречаются на серо-голубых галечных пляжах юго-востока, и Ральф призадумался, как с ними поступить; в какой-то момент, озадаченный, он запустил руку поглубже в коробку и наткнулся на конкретный камешек.

Ощущение было мгновенным, словно игла угодила на середину пластинки или на подстанции перепутались телефонные соединения. Информация хлынула в разум Ральфа, а когда он отдернул руку, поток тотчас же прервался. Потребовалось еще немного времени, чтобы определить нужный окатыш. Завернув его в лист бумаги, чтобы отгородиться от прилива данных, Ральф поднес находку к свету ближайшей лампы с абажуром. Ни надписей, ни печатей, ни характерного отверстия посередине, но тем не менее это был своего рода числобус, и Ральф осознанно прикоснулся к нему, открывая послание своего покойного отца.

XXI

Западные палаты гильдии настройщиков находились на узкой улочке в Старом городе Бристоля. Здания с колоннами знавали лучшие времена и пережили бесчисленные поколения голубей, которые жались друг к другу в мощеных двориках, пренебрегая кораллитовой фантасмагорией, разыгравшейся за их пределами. Ральф изучил потемневшую медную табличку.

– Полагаю, настало время повернуть назад.

– Но тогда получится, что мы впустую зашли так далеко, – возразила Мэрион, и ему пришлось согласиться.

Войдя внутрь и поднявшись по скрипучей лестнице, они оказались в кабинете, уставленном высокими стеллажами с древними на вид папками. На столе стоял камертон. Ральф тронул его.

– Да? – Появился сутулый человечек и посмотрел на них сквозь очки в металлической оправе. – Да?

– Я мастер-настройщик Джон Тернер. Это моя жена, мистрис Элиза. Мы только сегодня утром прибыли в Бристоль из Кента.

– Наверное, ищете работу?

– Мы хотели бы сориентироваться…

– Весьма мудро. Я мастер Макколл из Второй гармоники. – Он протянул руку. Ральф пожал ее, размышляя, не упустил ли какую-нибудь мелочь из жизнеописания гильдейца, чью личность подарил ему отец, – может, надо было как-то по-особенному согнуть указательный палец.

– Боюсь, у меня украли, э-э, гильдейскую карту.

– На Востоке вам попался какой-то ловкий негодяй, хе-хе? Я слышал, там такое случается постоянно. Никаких проблем. Если позволите…

Самый необычный момент наступил, когда мастер Макколл развернул длинную распечатку. Пробегая столбцы имен, бормоча себе под нос «С-с-с» и «Т-т-т», он наконец-то остановил темный палец на строке, в которой значилось: «МСР ДЖ ТЕРНЕР (Э: СПРГ) ИНДКТ КНТ ГД ОКТ 1», а далее следовал длинный уникальный номер, который Ральф почерпнул из отцовского числобуса и вызубрил.

– Вот временный пропуск. Действителен в течение шести месяцев. Сделайте как-нибудь новое фото и принесите, мы оформим настоящий, но спешить некуда. Инструменты тоже потеряли?

– Кое-какие… Мы оставили багаж в Темплмидсе.

Мастер Макколл захлопнул огромный регистрационный журнал. Сняв очки, протер их. «Сейчас все вскроется», – подумал Ральф. Какой-то очевидный пункт протокола, который он пропустил.

– Проблема в том, – сказал гильдеец, – что вы можете оставаться, сколько вздумается, однако работу я не обещаю. Здесь так же тяжело, как, вероятно, и в Кенте. Не то чтобы я считал переезд на Запад неправильным решением, но вы уже третий динь-дон за последнюю сменницу. Заметьте, многие просто продолжают путь. В колониях можно найти работу получше. Фула, Блаженные острова, может быть, даже Африка. Вот куда я бы вложил деньги… – Он усмехнулся. – Если бы они у меня были.

Ральф кивнул. Он взглянул на Мэрион. «Динь-дон», вероятно, было жаргонным выражением, отражающим специфику гильдии.

– Что касается того, где бы остановиться, – рекомендую «Саншайн Лодж», если вам нужно дешевое, но не слишком грязное место. Если налички совсем мало, попробуйте «Ласком». И держитесь подальше от восточной части Редклиффа по ночам. – Мастер Макколл со стуком заверил печатью временную гильдейскую карту и театральным жестом вручил ее Ральфу. – И добро пожаловать в Бристоль.

Они позавтракали в ближайшей закусочной, громко называя друг друга «мастер Джон» и «мистрис Элиза», просто ради забавы. На нем была кожаная куртка с заплатками и брюки, одолженные у Уилкинса. На Мэрион – свободная домотканая шаль и длинная твидовая юбка. Насколько он мог судить, пара, которая отражалась в витринах по пути с вокзала Темплмидс, вписывалась в утреннюю толпу. В любом случае вряд ли кто-то к ним приглядывался среди дыма и суеты. Мэрион взяла отпуск на целый день, скопившийся за время труда на посту горничной. Только вчера Ральф завизировал еще несколько бумаг, которые регулярно присылала мать. Чем визирование отличается от подписания? Какая разница. Было так чудесно сбежать от всего, даже от Инверкомба и стресса, связанного с попытками осмыслить все, что они знали о врожденной адаптации. Ему нравились черствый хлеб и жесткое мясо. Он действительно почувствовал себя другим человеком – и как будто с плеч свалилось огромное бремя. За эти мгновения, за возможность пить теплое пиво в бристольской забегаловке с мистрис Элизой, которая также была Мэрион, он был бесконечно благодарен отцу.

Они вывалились наружу, как никогда готовые кричать, смеяться или танцевать вальс с толкающими тележки старушками, направлявшимися к рынку Апмит. Они пересчитали оставшуюся мелочь, которая в основном принадлежала Мэрион. Ральф не привык к деньгам и, входя в банк «Мартинс» с его небесно-голубым потолком и колоннами, гораздо больше нервничал, чем в палатах настройщиков. В банке царила деловитая суета, атмосфера была пропитана важностью, богатством и таинственностью. Армия клерков, похожих на раков-отшельников, выглядывала из застекленных ниш, перед которыми стояли в очереди многие жители Бристоля.

Кричали младенцы. Грандмистрис ворковали с необычными собачками, которых держали на руках. Бизнесмены в ярких галстуках хмурились и поглядывали на часы. Ральф огляделся в поисках других обычных гильдейцев, таких как Джон и Элиза Тернеры. Здесь их было достаточно, чтобы не выделяться, но не очень много. Он попытался представить, что оставил отец. Настройщики почти наверняка были из тех людей, которые хранят деньги в сберегательной кассе или банке из-под чая. Пожалуй, банковская ячейка и записка с объяснением этого маскарада были куда вероятнее, чем деньги на счету.

– Меня зовут Джон Тернер. Это моя жена Элиза. Мы только сегодня утром приехали из Севеноукса… – Он сильно вспотел и понимал, что говорит лишнее, но с чего начать, когда понятия не имеешь, чего хочешь?

– У вас есть счет? – протянул светловолосый клерк в костюме с высоким воротничком и длинными манжетами.

– У меня есть моя гильдейская карта, если вам нужно подтверждение личности, и я хотел спросить…

– Вы хотите снять деньги со счета? – Клерк с рассеянным взглядом красноватых глаз уже стучал по клавишам стоявшего перед ним устройства, похожего на кассу. – Сколько?

Ральф понятия не имел. Он посмотрел на Мэрион.

– Думаю, три фунта и десять шиллингов нам бы не помешали, – сказала она и пояснила Ральфу: – Как ни крути, нужно заплатить за номер в «Саншайн Лодж».

– В таком случае, если вы… – Клерк потянулся за квитанцией о снятии наличных, как вдруг заметил что-то на дисплее «кассы». Выражение его лица изменилось. Он посмотрел на Мэрион. Окинул Ральфа взглядом с ног до головы. Это уже заняло больше времени, чем любая другая операция, и собравшаяся за ними очередь волновалась все сильнее.

– Вы сказали, три фунта и десять шиллингов?

– Было бы полезно… – Мэрион наклонилась к окну мимо Ральфа, – сообщи вы нам о состоянии нашего счета.

– Я запишу. – Даже этот простой процесс занял больше времени, чем Ральф или люди, стоявшие позади, могли бы предположить. Когда клерк передал записку, он понял почему.

Мэрион первой взяла себя в руки.

– Думаю, в таком случае можно округлить сумму до пяти фунтов – согласен, дорогой?

Чтобы забрать деньги, Ральф должен был всего-навсего воспроизвести на квитанции о снятии наличных подпись, которую видел записанной в числобусе, и вскоре они с Мэрион вышли на улицу. События развивались по неожиданному сценарию. Ну в самом деле, почему бы не снять комнату в «Саншайн Лодж», раз уж у них теперь есть средства? Местечко располагалось за сахарными заводами, и воздух там был дымным, сладким. Спросив дорогу, они вышли на широкую замусоренную улицу. В ее дальнем конце высились какие-то конструкции и дымовые трубы. Вокруг прогуливались другие пары, кто-то тащил за собой детей, кто-то – багаж, а были и такие, которые шли рука об руку, даром что по возрасту и одежде друг другу не подходили. Ральф не сразу догадался, в чем дело. «Саншайн Лодж» мало чем отличался от множества других пансионов с веселенькими названиями.

– Интересно, на что похож «Ласком», – пробормотала Мэрион, пытаясь открыть окно после того, как женщина в сеточке для волос провела их в номер 12А. Ральф рассмеялся. Он вскочил на кровать, которая опасно содрогнулась. Из других комнат доносились голоса, кашель, пахло чем-то жирным и неприятным. Комната во всех смыслах выглядела ужасно, однако принадлежала им одним. Бросив возиться с окном, Мэрион подошла к Ральфу. Он развязал узел ее домотканой шали. Коснулся волос.

– Ну что, госпожа Элиза?

Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Вскоре они жадно ласкали друг друга, и момент был сладостным, как никогда раньше; они раскачивались и задыхались, а кровать раскачивалась и задыхалась вместе с ними. Они были наедине, они были вместе, впервые испытывая чистое безрассудство пребывания в большом городе, где никто их не знал и всем было наплевать. Дома, в Инверкомбе, страсть охватывала их чаще всего в каком-нибудь тихом уголке сада, где они пытались разобраться в собранных данных, или в прохладной темноте подле вычислительной машины, где Ральфа отвлекала вена на внутренней стороне ее локтя или биение пульса в ложбинке на шее, и занятия любовью как будто отрывали от более важной цели. А здесь все происходило иначе, и Ральф не сомневался, что сквозь пожелтевшие стены доносятся другие такие же крики. Звуки любви уподобились заклинаниям гильдии, в которую мог вступить любой, и Мэрион была неимоверно прекрасна, ее плоть стала безграничной территорией. Ему показалось, что ее соски стали больше и темнее, и она ахнула и почти оттолкнула его, когда он взял один в рот и почувствовал, как тот затвердел. Женщины, охваченные страстью, переменчивы, как погода в окрестностях Инверкомба в конце лета, и Мэрион, обернувшись бурей, неистово и почти сердито оттолкнула Ральфа, оскалила зубы и посмотрела на него издалека в то самое мгновение, когда должна была быть ближе всего.

Они лежали на спине, разглядывая замысловатые разводы на потолке.

– Четыре тысячи пятьсот фунтов – это много? – спросил он наконец.

Мэрион хихикнула, и кровать хихикнула вместе с ней.

– Достаточно, чтобы прожить в этой комнате всю жизнь.

Мысль была приятная. Раздался гудок корабельной сирены – достаточно громкий и близкий, чтобы задрожали оконные стекла.

Он положил руку на крутой изгиб ее бедра.

– Я и не думал, что смогу понять отца. Но теперь, кажется, понимаю. Я имею в виду… посмотри, что он нам дал. Это имя. Эти деньги. Все равно что дверь.

– Мой отец не заработал столько за всю свою жизнь.

– Это много. Но в то же время… – Ральф умолк.

Мэрион накрыла его руку своей.

– Я понимаю, что ты пытаешься сказать. Много для меня, но не для тебя.

Он видел в гильдейских документах суммы такого рода – в качестве процентов по единственному счету, нарастающих за сменницу. Но эти деньги принадлежали Гильдии телеграфистов. Личное состояние, которое можно положить в карман и потратить, встречалось гораздо реже. На самом деле он полагал, что четыре с половиной тысячи фунтов – это было все, чем обладал отец, или, по крайней мере, все, что он мог передать сыну незаметно. Да, немного, но в то же время немало, по крайней мере для настройщика, и, лежа рядом с Мэрион, он чувствовал растущее возбуждение. То, что дал ему отец, и впрямь было дверью – путем к жизни, совершенно отличной от той, которую пришлось прожить самому Тому Мейнеллу. И они с Мэрион могли войти в эту дверь.

– Видишь, к чему все идет? Он хотел, чтобы я сбежал. Он знал о тебе и желал этого для нас обоих. Вот послание, заключенное в том камешке… – Мысли, которые приходили ему в голову, стали реальностью. Казалось, все – Инверкомб, его выздоровление, врожденная адаптация, их любовь друг к другу, даже слова его матери про ключ от клетки – было лишь преддверием нынешних событий. – Мы действительно могли бы стать мастером и мистрис Тернер.

– И куда бы мы отправились?

Ральф уставился на коричневые разводы на потолке. В их разбросе и форме было что-то знакомое, напоминающее о странствиях по картам во время лихорадки. Еще он вспомнил, как кухарка на кухне достала связку бананов и изнутри выполз огромный паук с волосатыми лапами – крупнее любого жужука, но, судя по всему, возникший естественным путем. А затем ему на ум пришла фасолина, которую Мэрион как-то раз показала на берегу.

– Мы могли бы отправиться на Блаженные острова. Ты слышала, что сказал мастер Макколл. Ты же на самом деле не хочешь остаток жизни проработать горничной или прожить на берегу?

Вот они, острова во всем своем головокружительном разнообразии, отразившиеся в пятнах на потолке номера 12А в «Саншайн Лодж». Ральф подумал о фруктах, насекомых и птицах. Подумал о возможности доказать врожденную адаптацию на материале куда более обширном, чем побережье. Молчание затянулось. Очертания островов как будто вновь превратились в обыкновенные пятна. Неужели Мэрион так нравилась ее обычная жизнь – или та, которую она проживала сейчас?

– Ну, нам совсем не обязательно быть вместе до гробовой доски. Я не…

– Нет, Ральф. Дело не в этом. Я с радостью поеду с тобой куда угодно. Просто…

– Что?

Он услышал, как она вздохнула. Приподнявшись на локте, положила руку ему на грудь.

– Один пустяк. В Бристоле есть место, куда мне надо попасть. И я хочу, чтобы ты пошел со мной…

Более важные здания Бристоля – отели, особняки, магазины, памятники, гильдейские дворцы, фабрики; частенько было трудно отличить одно от другого, – выглядели потрясающе. Сфинксы и львы, пронизанные сияющими прожилками или сделанные из цельного стекла, вырастали из богатой каменной кладки. Одно из зданий, Гильдейский дворец колесных мастеров, имело по всему фасаду террасы, где мерцали и журчали фонтаны. Другое, оплетенное сетью труб, выглядело так, словно его вывернули наизнанку. Кораллитовые деревья поддерживали мраморные облака, а внизу, на улицах, нищие с запавшими глазами путались под ногами у гильдмистрис, за которыми следовали чернокожие слуги с красными, как ревень, зонтиками. Мэрион повела Ральфа мимо оживленных рынков, под развешанной между многоквартирными домами стиркой. Бывала ли она здесь раньше? Он окончательно заблудился. Они подошли к воротам, которые поначалу показались входом в общественный парк, ведь люди устраивали там пикники. На лондонских кладбищах такого не бывало.

– Люди называют это место Бристольской свалкой костей, – сказала Мэрион. – Мама была единственной, кто пришел сюда, когда Салли забрали. Оказалось, на кладбище при церкви Латтрелла нет свободного места, по крайней мере, для Прайсов. Похоже, это распространенная проблема – всем тесно…

Многие могильные плиты в нижней части склонов были высокими и узкими, как каменные телефонные будки. Встречались и не особенно миниатюрные копии бристольских частных и общественных зданий. Памятники в форме языков пламени, сделанные из красного хрусталя, построенные в виде катайских храмов или египетских пирамид, опирающиеся на могольских слонов, воевали за место под солнцем и внимание. Предпочтение отдавалось фотографиям в рамках, черепа и кости были так же популярны, как херувимы, но живых на Бристольской свалке костей тоже хватало. Одни – те, кто не устраивал пикники, – возлагали цветы или о чем-то думали, преклонив колени; другие бродили от надгробия к надгробию, проявляя, казалось, всего лишь праздное любопытство. Многие щупали самые невероятные монументы, словно убеждаясь, действительно ли они сделаны из пластилина или желе. Затем Ральф заметил, что во многих мавзолеях центр композиции представляет собой шептемму. Он пересек лужайку, чтобы дотронуться до одной из них, и увидел улыбающееся лицо молодого человека. Другая шептемма показала смеющегося малыша. Третья – пожилого священника, который прочистил горло и начал размеренным голосом объяснять, что с миром не так.

По мере того, как они поднимались на холм, могилы становились все менее богатыми. Здесь для бристольских мальчишек нашлось место, чтобы поиграть в футбол, с наклонными каменными стойками вместо ворот, а сама дорожка, как заметил Ральф, была вымощена кусками старых надгробий. Надписи и гильдейские символы появлялись и исчезали. Иногда вместе с ними возникало слабое, давящее ощущение какого-то послания, записанного при помощи эфира. Размытые лица, недосказанные слова и чужая неизъяснимая тоска терзали Ральфа.

Они вышли на участок, который по большей части представлял собой поле, но в одном-двух местах виднелись холмики сырой земли, словно там поработали большие и трудолюбивые кроты. Кое-где виднелись квадратные скромные плиты. Чаще попадались почти незаметные в траве деревянные колышки, ненамного больше тех, которыми мастер Уайетт отмечал свои посадки. Мэрион сосчитала могилы слева и справа. Присела на корточки.

– Я знаю, это худшее место, куда я могу тебя отвезти после всего, через что ты только что прошел, но…

– Нет, я понимаю. Хочешь, чтобы я оставил тебя одну на некоторое время?

Она покачала головой.

– Не знаю, чего я ожидала. Это просто…

Ральф огляделся. Место было красивое, с видом на город и холм Бридон.

– Салли была почти на девять лет моложе меня, и я не думаю, что мама с папой когда-нибудь ожидали… – Она провела пальцами по траве. – Мы спали в одной постели. Все любили ее и баловали. А потом она как-то утром пожаловалась на головную боль. Затем ее стошнило. Ей быстро становилось хуже. На следующий день ее не стало.

– Мне так жаль, Мэрион.

– Когда Салли умерла, дома никто не хотел о ней поговорить. – Она встала, отряхивая ладони и колени. – Раньше меня беспокоило, что здесь нет плиты. Когда я получила свой первый конверт с жалованием, подумала, что на эти деньги можно было бы ее купить. Дурацкая была идея.

– Послушай. Часть денег…

– Не будь смешным, Ральф. Я этого не хочу, особенно теперь, когда увидела, где она упокоилась.

Ральф кивнул. В Лондоне в это же самое время занимались изготовлением формы для отливки памятника вельграндмастеру Томасу Мейнеллу, который собирались представить публике на Рождество.

Предлогом для их поездки в Бристоль была встреча с докторшей Фут в бювете[14] Хотуэллса, где официант смерил вновь прибывших взглядом еще более критическим, чем клерк в банке, прежде чем проводить к ее столику. Тот уже был накрыт к чаепитию, стоимость которого равнялась целой неделе в «Саншайн Лодж»; струнный квартет играл, над головой порхали попугаи, будто эхо Благословенных островов, и между столиками струился небольшой ручей. Фонарницы в Инверкомбе уже завяли, а здесь горели так ярко, что было больно глазам смотреть прямо на них. На докторше была шляпа с плюмажем, которому наверняка завидовали попугаи. Ее энергичное личико сияло от возбуждения.

– Послушайте, мне следует называть вас «мастером» или теперь правильно «вельграндмастер»?

– Просто Ральф.

– Ух, взгляните-ка на вас! Когда мой супруг сказал, что случилось чудо, я думала, он преувеличивает.

– Это… – Ральф заколебался. – Мэрион Прайс. Она работает в Инверкомбе. Она помогает мне с изысканиями.

– Да-да. – Ее сияющий взгляд переместился на Мэрион, затем на Ральфа, затем снова на Мэрион. – И вы хорошо смотритесь вместе, уж простите за прямоту. Я так рада возможности поговорить. Можно за вами поухаживать?.. – Докторша Фут разлила чай. Ее собственная страсть, объяснила она, все еще переводя взгляд с одного на другого, – это жуки. В детстве она коллекционировала божьих коровок, и теперь у нее было множество ящичков с жуками. Она восхищалась их челюстями и усиками, любила их характерную жучиную независимость. Проблемы, связанные с их классификацией, были огромны. По общему мнению, они были самым многочисленным из всех ныне живущих видов.

– Доктор Фут, – продолжила она, – все время твердит, что они любимые создания Старейшины, раз тот создал их в таком количестве. Это не фигура речи. Мой муж думает, что Господь просто сидел, вроде как чертежник за столом, и придумывал ту или иную форму крыла. Вы, мастер Ральф – и мистрис Мэрион тоже, – вы, как никто другой, оцените его врачебные навыки, но иногда кажется, что его отношение к миру в целом довольно… не хотелось бы так говорить, но… бесхитростное.

Ральф еще не дошел до того, чтобы считать эту женщину с причудами единомышленницей, и все-таки было приятно, что она с интересом восприняла концепцию врожденной адаптации, отлично сочетавшуюся с ее ящичками, в которых хранились приколотые булавками и каталогизированные образцы. Насекомые из близлежащих мест часто имели схожее строение тела, но с вариациями, зависящими от конкретной среды обитания. А в отдаленных регионах и на других континентах у двух видов жуков, обитающих в примерно одинаковых условиях, мог обнаружиться ротовой аппарат с почти идентичной функцией, но совершенно непохожим устройством.

– Послушайте… – Она порылась в своей сумочке. – Я сделала кое-какие заметки. И вот, посмотрите – по моему мнению, это лучшие библиотеки и коллекции. Просто назовите мое имя. – Она улыбнулась. – Или скажите, что вас прислала Владычица жуков.

– Кажется, – шепнула Мэрион Ральфу на ухо, когда они покинули докторшу Фут и снова погрузились в суету бристольского дня, – она поняла, что я не просто твоя ассистентка…

Камуфляж, думал Ральф, был одним из самых простых, но в то же время самых поразительных примеров врожденной адаптации. Например, в Хотуэллсе они с Мэрион выделялись своей безвкусной, но практичной одеждой, тогда как докторша Фут в шляпе вписывалась безупречным образом. И, возможно, это также объясняло оперение павлина, которое в целом беспокоило исследователя. Так много всего еще предстояло сделать. В гильдейских чертогах на них таращились с ожидаемым изумлением, но при упоминании Владычицы жуков разрешали посетить священные комнаты, полные пыльных знаний. Архивы Отделения членистоногих Гильдии звероделов оказались одними из самых впечатляющих. Раскрашенные вручную страницы поражали многоцветьем, читальный зал украшала лепнина с изображениями саранчи и жука-навозника. Складывалось впечатление, что в мире насекомых воплотились все возможные фантазии относительно формы, и все-таки Ральф, по мере того как они заполняли заявку за заявкой и книги приносили из запасников, поймал себя на том, что сосредотачивается на разнообразной фауне Блаженных островов. Они расписались в журнале выдачи: «Дж. и Э. Тернеры». Они обещали передать привет Владычице жуков.

Ральф и Мэрион бродили по Бристолю, в то время как в гильдейских чертогах готовились к вечерним церемониям. Люди обедали вне дома, на рынках было оживленнее, чем когда-либо. Гнали свиней и гусей. Повсюду торговали лавочники и лоточники. Прогуливаясь рука об руку, юноша и девушка рассматривали сумки, обувь и другие полезные вещи, обсуждая, что Джон и Элиза, только что приехавшие из Кента, могли бы купить. Шарфик для бессменника, галстук для вечерних прогулок. Огромные корабли стонали над высокими трамвайными путями, собираясь отплыть до начала отлива, и стены повсюду пестрели плакатами: «Начни сначала, пути открыты». Кто-то отплыл на прошлой сменнице, кто-то собирался отплыть завтра. Навыки и возраст не имели значения. «Удобные койки». Дым, паруса и легкая щекотка от воздействия метеоворотов, призывавших попутные ветра по-над головами провожающих с носовыми платками в руках. Корабли уходили к Благословенным островам, к Фуле.

Потеряв голову от счастья, они едва не забыли про последний поезд и были вынуждены бежать в Темплмидс со всех ног. Разгоряченные и запыхавшиеся, плюхнулись на скамью, и вагон тотчас же тронулся. Вскоре в открытые окна подул прохладный ветерок. Мэрион прислонилась к Ральфу, состав ускорился, и за окном замелькали окутанные сумерками западные пейзажи. Это, с уверенностью подумал Ральф, не что иное, как начало куда более долгого путешествия.

XXII

Сады Инверкомба изменились. Ели взъерошили окутанные золотистой дымкой ветви, когда метеовед Эйрс, тайно проверяя и перенастраивая метеоворот по случаю приближения «Прозерпины», обрушил на долину короткие ливни, шквалы холода и полуденные туманы, которые часто утекали на побережье, приводя в замешательство перелетных гусей и куликов. Сисси тоже сделалась необычно раздражительной, она отчитала младших горничных за пятна сырости, появившиеся на стенах павлиньей комнаты, а затем удалилась в свой кабинет, чтобы еще раз попытаться составить заявление об уходе. Она решила, что принять решение – это просто. Что трудно, так это совершить поступки, которые воплотят его в жизнь.

Так или иначе, Ральф тоже покидал это место. Уже сняли мерки для униформы старшего подмастерья, уже состоялось неохотное интервью с заискивающим репортером из газеты «Вестник выпускников Хайклэра». Теперь каждое утро и после обеда прежде ненадежная западная почта доставляла просьбы от незнакомцев о пожертвованиях или рекомендациях, а также новые бумаги, которые следовало завизировать. Он должен был отправиться в Хайклэр первого октября, в пятисменник, и это означало, что им с Мэрион придется сбежать на Блаженные острова до означенной даты.

Сосновый остров, безусловно, был самым большим и густонаселенным в архипелаге, но с этой точки зрения интересовал его меньше прочих. Эспаньола и даже Аравак показались слишком цивилизованными с точки зрения их целей, как исследовательских, так и необходимости затеряться. Именно на небольших островах, где сахарный тростник выращивали реже, можно было полнее ознакомиться с грандиозным механизмом врожденной адаптации. Остров Угрей. Остров Святого Духа. Кривой остров. Лоскутный остров. Названия казались знакомыми, однако подробные сведения о флоре и фауне этих небольших островов найти было невозможно. Все, что он узнал в Бристоле и Инверкомбе, – сбивчивое беглое описание ящериц, ананасов и гигантских черепах, а также чушь про кипящие озера, чакчарни – красноглазых эльфов – и птиц размером не больше ногтя на большом пальце. Это вызывало замешательство и одновременно вселяло надежду. Он поверил, что там раскинулись нетронутые природные ландшафты, которые только и ждут, чтобы их занесли в каталог и изучили.

Тем временем Мэрион стала скрытной и непохожей на себя. Конечно, она оставляла позади гораздо более существенную жизнь, чем когда-либо была у Ральфа. Теперь у нее было меньше времени, чтобы помогать с каталогизацией, и их интимные отношения уже не протекали так бурно. Ральф знал, что Мэрион чувствовала себя неловко из-за необходимости обманывать родных. И все же было странно и волнующе открывать «Бристоль Морнинг Пост» и вместе просматривать рекламные объявления, обещающие новую жизнь. Они остановились на «Вертикордии», которая предлагала «Удобные простые койки» и отплытие в последний день сентября. Она направлялась на остров Пенн, один из самых маленьких Антильских островов, хотя они с Мэрион договорились, что пробудут там всего несколько сменниц, прежде чем двинутся дальше. В любом случае работа настройщика предполагала странствия. Они говорили о путешествиях с острова на остров и о том, что Ральф мог бы по-настоящему вникнуть в тонкости своего ремесла, занимаясь им на палубе, пока у носа корабля прыгают дельфины; так или иначе, цель оставалась прежней – доказать и усовершенствовать теорию врожденной адаптации. Ральф согласился, что Мэрион лучше съездить в Латтрелл и снять необходимую наличность, чтобы купить билеты у агента транспортной компании.

Не стоило и пытаться закончить их летний труд по систематизации береговой живности в виде заметок или с помощью вычислительной машины; Ральф в любом случае был слишком рассеян. Он бродил в садах. Шагал по берегу. Топал по дорогам. Посетил Храм ветров. Погода была так переменчива. Почему метеовед Эйрс ее не исправит? Как-то утром Ральф обошел Дернок-Хед, рассчитывая поглядеть на бухту Кларенс. Ночью прошел сильный дождь, и к его ботинкам прилипала земля, хотя небо успело проясниться и вид с мыса открывался превосходный. К его удивлению, на вершине работали два младших садовника. По какой-то причине они старательно разбирали часть стены, сложенной из камней без раствора.

Он остановился с ними поболтать, и откуда-то из-за края холма тотчас же появился метеовед Эйрс, вытирая лоб носовым платком.

– Э-э… я-то думал, вы собираете чемоданы.

Ральф улыбнулся и покачал головой. Он заметил на соседнем поле еще одну брешь в стене. Вместе они образовывали линию, ведущую к узкой тропе, огибающей Дернок-Хед и соединяющейся с проселочной дорогой к Латтреллу.

– Кстати, как мне вас теперь формально называть? Не просто «мастером», как раньше?

– Называйте меня Ральфом. Именно об этом я всегда прошу.

– Всегда, м-м? – Метеовед подвигал губами. – Что ж, вот вы и уезжаете в академию, прямо как брат Мэрион.

– Верно. Впрочем, – счел нужным прибавить он, – Хайклэр и местная Морская академия, наверное, немного отличаются друг от друга.

– Я в этом не сомневаюсь. – Уперев руки в бока, прищурившись, метеовед Эйрс изучал холмистый ландшафт, который теперь был окрашен в коричневые и темно-зеленые тона. – И когда именно, простите за любопытство, вы уезжаете?

– Мама заберет меня в следующий пятисменник.

– Не поздновато ли для первокурсника?

– Ну… – проговорил Ральф, недоумевая, к чему клонит метеовед. – Я не первокурсник. Разве что формально, ведь на самом деле я опоздал на целый год, если вы понимаете, что я имею в виду.

Эйрс, на лице которого по какой-то причине все еще читалось сомнение, кивнул.

– А знаете, что говорят о телеграфистах?

– Что?

– Не стоит посвящать их в секреты, потому что они, вероятно, и так все уже знают.

Ральф ухмыльнулся. Эту шутку он слышал впервые.

– Когда вы уедете, а потом возглавите свою гильдию в Лондоне, вы же будете помнить, как обстоят дела у нас, на Западе?

– Конечно. Обещаю. Хотя до того я еще много раз вернусь в Инверкомб. Это я тоже обещаю.

– Ну конечно, вы вернетесь, молодой человек.

Метеовед снова вытер лоб, шмыгнул носом и ушел. Предоставив младшим садовникам возможность продолжить странный труд и отказавшись от идеи поглядеть на бухту Кларенс, Ральф вновь задумался об их с Мэрион планах, о времени и месте встречи, путешествии на остров Пенн, один из Блаженных островов, на борту «Вертикордии» с ее удобными койками. Конечно, в его намерения не входило навсегда разрывать все контакты с Англией. Он воображал, что, вероятно, позвонит матери через несколько сменниц и что она в конце концов все поймет. В конце концов, разве ей самой не было свойственно стремление к независимости? Через два-три года, когда его теория врожденной адаптации будет доказана и доведена до совершенства, они с Мэрион смогут вернуться домой на своих собственных условиях. Тогда он будет вполне готов изучить догматы гильдии и взвалить на себя бремя вельграндмастера. На самом деле он сделает это с радостью. К тому времени мать снова будет рядом с ним, и Мэрион тоже. Воодушевленный Ральф не сомневался: то, что он узнал и чему научился на Западе, ему очень пригодится.

XXIII

Это был последний день сентября, и прежняя жизнь Мэрион тоже подошла к концу. В то утро, после молитвы и завтрака с другими младшими горничными, она взяла щетку и ведро и, как обычно, пошла чистить каминные решетки. Ральф приноровился спать допоздна, его мать была в отъезде, и дом казался холодным и заброшенным. Когда в западной гостиной Мэрион наклонилась, выгребая пепел, накатила волна тошноты. Ей повезло, она успела добежать до гардеробной у парадной лестницы – даром что пользоваться удобствами для гостей было категорически запрещено, – прежде чем ее вырвало. Мэрион прополоскала рот и посмотрела на себя в чистейшем зеркале с богато изукрашенной рамой. «Это, – подумала она, – жизнь, которую ты сотворила». Вернувшись к своим обязанностям, чистя и полируя решетку, Мэрион обнаружила, что вдыхает густой запах аммиака и не спешит заканчивать начатое.

– Замечталась, да?

Это была Сисси Даннинг, и Мэрион быстро встала, чтобы сделать легкий реверанс, как того требовали правила на случай встречи со старшими слугами в главной части дома, пусть при этом у нее и самую малость закружилась голова.

– Извините, мистрис. Не слышала, как вы вошли.

– Я бы хотела, чтобы все всегда работали с такой самоотдачей. Кстати, ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь немного…

– Я в порядке, мистрис. Но спасибо, что спросили.

– Ладно. Это хорошо. – Сисси потирала руки. Звякнули одни часы. Загудели другие. Приближалось восемь утра. – Полагаю, мастер Ральф сегодня будет собирать вещи. И я просто хотела сказать, что не возражаю, если ты поможешь ему, как только он встанет и ты закончишь с решеткой.

– Спасибо, мистрис. Но сегодня я работаю до обеда. Наверное, пойду домой.

– Конечно. И… что ж, я знаю, что тебе трудно. Я понимаю. Если нужно будет поговорить, сейчас или позже, придешь ко мне?

Мэрион кивнула.

– Приду, мистрис. И спасибо вам.

Сисси улыбнулась, помедлила и пошла прочь. Вздохнув, Мэрион вернулась к камину.

К одиннадцати, когда у нее закончились все обязанности и отговорки, Ральф все еще не встал с постели. Скомкав фартук и бросив его в корзину для грязного белья, она миновала задний коридор, осторожно открыла восточную дверь и, нырнув под развевающуюся стирку, вышла на дорожку, ведущую к главным воротам. Ветер завывал. Небо заволокло тучами. Мэрион покидала Инверкомб, никого не предупредив. Она была худшей из младших горничных.

Ральф проснулся от какого-то замысловатого сна, но тут же его позабыл. Он позвонил, чтобы ему принесли завтрак, и поковырялся в нем, прежде чем отложить в сторону и одеться. Полдень, но за окном только метеоворот казался отчетливым – как часть коллажа, покрытый поталью фрагмент какой-то другой картины. Наступил тот самый день. У Мэрион уже были билеты на «Вертикордию», которая отправлялась из Бристоля на остров Пенн завтра с утренним приливом, и они должны были встретиться в девять вечера на станции Латтрелл, чтобы успеть на последний поезд.

Ему следовало упаковать багаж для двух поездок, и он начал с более простой задачи, пусть и предполагавшей намного больше вещей для Хайклэра, куда Ральф не собирался отправляться. Новые чемоданы, заказанные матерью, сладко пахли кожей и магазинными витринами. Рубашки и пиджаки. Галстуки и спортивное снаряжение. Казалось важным, чтобы у Ральфа, отбывающего в Хайклэр, имелось при себе все необходимое. Его взгляд остановился на раковине апорраиса на каминной полке. Он взял ее и задумался, почему у брюхоногих раковины всегда закручены по часовой стрелке. Приложил к уху, улыбнулся и пристроил поверх стопки рубашек, прежде чем застегнуть чемоданы. Все готово; сложено и рассортировано, как научила мать во время долгих путешествий по Европе из отеля в отель, гораздо лучше, чем это мог бы сделать какой-нибудь невежественный носильщик или горничная.

Он вытащил из-под кровати просторную холщовую сумку, найденную в подвале особняка; возможно, даже мастер Тернер мог бы позволить себе взять в дорогу что-нибудь поприличнее, но придется обойтись тем, что есть. Что же Ральф мог увезти с собой на Блаженные острова? Его одежда была слишком нарядной, слишком маленькой или чересчур поношенной и испорченной. Его книги… ну, он начинал склоняться к точке зрения матери: в них содержалась всего-навсего информация, и к тому же Ральф знал, что, начав выбирать, уже не сможет остановиться. Ракушки, перья, листья, плавник – все это было записано, а если и нет, уже слишком поздно. Вчера вечером, после нескольких дней внутренней борьбы, он наполнил ту же холщовую сумку отцовскими камешками и отнес их на берег. Начался отлив, и Ральф забросил их далеко за границу неспокойной воды, в сторону окутанных облаками холмов Уэльса. Он оставил числобус с отцовским посланием напоследок, но эта штука столько раз побывала в его руках, что почти иссякла. Просто еще один камень, если не считать слабого эха. Теперь, как ни крути, Ральф Мейнелл стал настоящим Джоном Тернером.

Ральф открыл сумку. Сунул в нее несколько перфокарт, хотя и знал, что они изобилуют ошибками. В конце концов, тащить с собой даже кропотливые конспекты казалось бессмысленным, ведь на Блаженных островах он займется изучением целого нового мира. Он уставился на аккуратную аннотацию, сделанную Мэрион. Не смог вспомнить, в какой день они написали эти строки и к какому приливному бассейну они относились. Все утонуло в сверкающей неопределенности морской воды, а затем – в Мэрион, которая наклонилась, заглядывая в блокнот. «Разве нам не следует рассказать и об этом?» До сих пор он ни разу не задерживался в одном и том же месте на протяжении стольких сменниц и не испытывал ощущение мимолетности времени с подобной силой. Итак, все в прошлом. Все без исключения. Почти наугад и в какой-то степени сердито он запихнул в сумку несколько блокнотов и какие-то вещи. Во всем доме было темно и тихо, если не считать завывания ветра. Тучи одна темнее другой неслись по небу, морская даль выглядела опасной и неприветливой. В заливе не было ни одного корабля. Куда все подевались? Даже будучи поглощенным собственными планами, Ральф чувствовал, что происходит что-то странное. Так или иначе, он должен был поговорить со своей матерью.

Температура в доме падала градус за градусом. Даже на первом этаже, в уютной телефонной будке, воцарился страшный холод, пока отражение Ральфа тускнело, уступая место образу матери, которая всегда сама отвечала на звонки, если была дома. Она находилась в их лондонском особняке, и воздух там был значительно теплее. Повеяло полированным деревом. Вельграндмистрис все еще носила траур, однако настолько умеренный, что его можно было и не заметить. Такие наряды, подумалось ему, уже входят в моду в чайных и салонах.

– Ты собрал багаж?

– Почти закончил.

– Что это за звук?

– О, просто ветер. – Ральф предполагал, что солгать матери будет сложнее всего, что ему предстояло совершить сегодня, однако им овладело необыкновенное спокойствие.

– Там действительно так холодно, как кажется? Жалею, что не надела кардиган перед тем, как ответить на твой звонок, милый. Но я уже давно задавалась вопросом, насколько прекрасная летняя погода в Инверкомбе зависела от метеоворота, а насколько была просто удачным совпадением. Ты никогда не думал о том, что метеовед Эйрс, он… довольно скрытный тип, замешанный в темных делах?

– Ну… возможно.

– В любом случае я приеду завтра к обеду. Предупреди, пожалуйста, Сисси и кухарку. Я подумала, потом мы могли бы проехать половину пути и, возможно, перекусить где-нибудь в окрестностях Оксфорда.

– Это было бы здорово.

– И я знаю, дорогой, как тебе трудно. Я не про Хайклэр – там, думаю, все сложится очень хорошо. В твоей жизни случился огромный перелом. Все события этого года меркнут по сравнению со смертью твоего отца… – Она помолчала. Ральф услышал отдаленный шум лондонского транспорта. – Еще я знаю, как ты привязался к особняку. И к той горничной.

Ральф кивнул.

– О, можешь ничего не говорить. Знаю, в такой момент бесполезно твердить, что я понимаю. Тебе кажется, что ты единственный человек в целом мире, который когда-либо испытывал подобные чувства, и ты в некотором роде прав, ибо так устроена жизнь. Но все меняется. Время не стоит на месте. Иногда и впрямь приходится на какое-то время оставить что-то позади, прежде чем сможешь оценить, насколько оно для тебя важно.

«Или нет».

Ральф моргнул и вздрогнул, сомневаясь, действительно ли услышал последние слова. Теперь его мать отдалялась, становясь серой и тусклой, как будто он смотрел на нее через запотевающее стекло. Еще она выглядела странно искаженной, не такой, какой была на самом деле. Вообще-то она смахивала на привидение. Затем он понял, в чем дело: при столкновении горячего и холодного воздуха внутри телефонной будки образовался туман.

– Сомневаюсь, что это соединение стабильно. – На ручке номеронабирателя выступили капельки конденсата. – Или хотя бы надежно.

Она усмехнулась.

– Милый, я всего лишь хотела сказать, что иной раз чересчур критикую жизнь, которую должны вести мы, гильдейцы, наделенные высоким положением в обществе. Ну, ты понимаешь – визиты, знакомства. Однако все это весьма изумляет, возвышает и захватывает. У тебя есть авторитет, Ральф. Ты наделен властью. Ни то ни другое никуда не денется…

На этом, однако, разговор закончился, и Ральф вышел из будки, чтобы снова погрузиться в полумрак, сгустившийся в холле. В любой другой день он, конечно, пошел бы к метеоведу Эйрсу, чтобы справиться о погоде, но почувствовал, что ему не обрадуются. Возможно, причина всему – осень. Или дом. Не исключено, он просто скучал по лету.

Он просмотрел утреннюю почту. Надо было завизировать еще несколько документов, но это оказалось выше его сил. Затем Ральф заметил знакомый почерк на конверте поменьше и вскрыл его. Это оказалось письмо от докторши Фут, в котором она объясняла новые озарения относительно своей коллекции, случившиеся благодаря теории врожденной адаптации, и обещала сделать все возможное, чтобы продвинуть ее вопреки «безднам абсурдной глупости», под которыми, подумал Ральф, подразумевался ее супруг. Он улыбнулся. Приятно иметь союзника. В постскриптуме она упомянула о доселе неизвестной разновидности жуков. Сообщалось, что эти насекомые с коричневой спинкой и рожками вовсю пожирают молодые побеги сахарного тростника на острове Аравак. Можно ли, спрашивала мистрис Фут, считать это хорошим примером адаптации к изменившейся среде обитания? Мысль была любопытная, но Ральфу показалось, что жук появился слишком уж внезапно. Скорее всего, подумал он, это дело рук человека, а не исключительно природное явление. Он положил письмо обратно на серебряный поднос и направился в библиотеку. Было уже слишком темно, чтобы читать как следует, не включая свет, но он в последний раз посидел в своем любимом кресле.

Сисси Даннинг поднималась по тропинке к метеовороту, а деревья в долине мотались, как прибрежные водоросли во время шторма. Ветер толкал и тянул ее, налетая холодными нежданными порывами.

Она отыскала метеоведа Эйрса, который расхаживал по внутренним платформам, попыхивая сигарой и насвистывая писклявую версию той же песни, которую выкрикивал ветер над метеоворотом. На нижнем уровне стояло несколько бочонков с красными трафаретными надписями, которые, хотя она и не понимала гильдейский язык, походили на запреты и предупреждения.

– Это лишь часть необходимого, – объяснил он, когда она перевела дыхание.

По крайней мере, здесь было теплее, но ее кожа покрылась мурашками и зачесалась от наэлектризованного воздуха.

– Что, черт возьми, ты задумал, Элайджа Эйрс?

– Всего лишь поставку, о которой упоминал.

– Ты сказал, до нее еще несколько сменниц.

– Ты же знаешь, как все меняется. Помнишь ту сильную грозу, из-за которой перегорели все лампочки в люстрах? Ну, она зацепила нас лишь самым краешком. Один из самых страшных ураганов за всю историю наблюдений обрушился на залив Фулы, и «Прозерпине» сильно досталось как раз во время оснащения и загрузки.

Она провела языком по зубам и вздохнула. Он такое уже говорил, и это было хуже всего.

– Ральф Мейнелл все еще здесь, и он ведет себя странно. И мне действительно не следовало соглашаться с его матерью и разрешать ему и Мэрион Прайс сблизиться. И утром, Старейшина свидетель, приедет вельграндмистрис собственной персоной.

– К утру все закончится. А парень нам не навредит, он не попадет в бухту Кларенс – уж такой моими стараниями будет ночь. И это последняя поставка, обещаю. После нее…

– Да-да. – Она потерла виски. – Совершенно новая жизнь.

– Вот увидишь, Сисси, – сказал он, положив ладони ей на бедра, и глаза его сияли так же ярко, как множество индикаторов вокруг. – Ты и я, мы заживем шикарно. Станем уважаемыми людьми.

Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, от него пахло чем-то острым и притягательным, чем-то большим, чем чистое масло, сигары и электричество. Она оттолкнула его.

– Нам нужно поговорить.

– Мы говорили на эту тему миллион раз, Сисси, – пробормотал он. – Сейчас самое подходящее время для того, чтобы уехать из Инверкомба.

– Все это просто замечательно. И да, я написала заявление об увольнении и передам его вельграндмистрис, когда она придет завтра.

– Чудесно, Сисси.

– Итак, я ухожу на пенсию, и я действительно думаю, да поможет мне славный Господь Старейшина, что ты самый милый, странный, приводящий в бешенство и очаровательный мужчина, которого я когда-либо знала. Но то, что я хотела тебе сказать, связано со всей этой чепухой, которую мы скармливали друг другу, – о драгоценностях и роскошных домах.

– Сисси…

– Нет. В кои-то веки дай мне высказаться. Посмотри на себя и на меня. Посмотри на свою руку. А теперь на мою. Обрати внимание на разницу в цвете нашей кожи. Может, для нас и нормально прогуливаться рука об руку здесь, в Инверкомбе, но сколько таких пар ты видел на Бореал-авеню?

– Это…

– Я не договорила. Мечты – прекрасная вещь, как и любовь, но никакие деньги на этом корабле не купят нам с тобой жизнь гильдейской знати. Так что я хочу сказать, что да, возможно, мы могли бы обзавестись садом и, вероятно, даже горничной, но лишь в таком тихом месте, где люди смогут болтать в свое удовольствие, при этом не тревожа нас. Я подумала о милом маленьком коттедже в Корнуолле. Мне всегда нравилось бурное море. Там все занимаются своими делами, а у корнуолльцев на самом деле нет хвостов. Мы можем бродить по скалам и разговаривать обо всех тех местах, где, по твоим словам, ты побывал, сколько душе угодно. Ну что ж. Как тебе мое предложение?

Когда Мэрион добралась до Клиста, туман сгустился. Он хлынул вместе с ней в кухню, где мама вываривала белье.

– Надеюсь, ты не рассчитывала на ужин. Вся эта кутерьма с отъездом Оуэна и Дениз в конце сменницы… кстати, не пора ли тебе получить жалование?

Усаживаясь за длинный семейный стол, Мэрион рассматривала ожоги и царапины в тех местах, где папа, к большому раздражению мамы, использовал его в качестве верстака. В Инверкомбе она оставила записку, которую Сисси не найдет до завтра, с просьбой проследить, чтобы ее выходное пособие отправили сюда.

– Недавно я ездила в Бристоль с Ральфом, – проговорила она наконец.

– М-м, и что?

– Мы нашли время, чтобы сходить на Сва… гражданское кладбище. Я нашла могилу Салли.

– Ну, она же и не могла никуда деться, верно? – Мама продолжала яростно мешать исподнее, и пар скрыл выражение ее лица.

– Я просто хотела сказать… что она в красивом месте и, по-моему, тебе не строит покупать каменное надгробие. Лучше сбереги деньги.

– Ха! Можно подумать, они у нас есть…

Мэрион замолчала. Все свелось к ее собственным угрызениям совести. Мама не переставала думать о Салли, как и папа, Дениз и Оуэн. Дочь и сестра притаилась в их паузах, в очертаниях скал и дуновении ветра. Она и сейчас была рядом, отразилась в маминых глазах, пока та рассматривала белье, вытирала руку о юбку и говорила, дескать, надо все-таки состряпать на ужин хоть что-нибудь.

Лишь теперь Мэрион поняла, что жили они не так уж плохо. Имели еду, обувь, когда таковая требовалась, крышу над головой и чувство собственного достоинства – в каком-то смысле, целую жизненную философию. Береговой народ в действительности был своеобразной гильдией, куда лучше многих. Чтобы твердо знать, каков ты на самом деле, не нужны сертификаты, дурацкие клятвы и глупые церемонии.

Она помогла маме накрыть на стол, затем вернулись папа, Дениз и Оуэн. Папа быстро проглотил свою порцию. Мэрион разбиралась в приметах: при таком густом тумане вечером должна была состояться поставка, в которую были вовлечены он и еще несколько местных мужчин. Оуэн, в свою очередь, болтал о множестве вещей, которые хотел успеть до отъезда в Бристоль. Он казался расслабленным и уверенным в себе. Теперь, достигнув базового уровня знаний, необходимого для того, чтобы стать моряком, брат понял, что остальное было в основном показухой, которую устраивала каждая гильдия, чтобы ее труд казался сложнее, чем был на самом деле. Мэрион все еще размышляла, не рассказать ли семье, что они с Ральфом отправляются на Блаженные острова, когда папа встал из-за стола, Оуэну нужно было заполнить бланки, Дениз занялась своей ученической вышивкой, а мама вернулась к вывариванию белья. Казалось постыдным отвлекать родных от важных вещей.

– В большом доме все в порядке? – спросила Дениз позже, когда они сидели вдвоем на ее кровати наверху и сестра делала последние малиновые стежки на жилете. – Разве Ральф не уезжает?

– Мать заедет за ним на автомобиле завтра, чтобы отвезти в академию Хайклэр.

– Разве ты не должна быть с ним? – Дениз перекусила нитку. – Последняя ночь вдвоем и все такое прочее?

Мэрион пожала плечами. Взгляд скользнул к ящику из-под апельсинов, где она спрятала билеты на «Вертикордию» среди старой одежды и забытых школьных тетрадей.

– Не подержишь свечку? Вот так, да… – Дениз расправила жилет. – Неплохо, если не приглядываться к спинке. Кстати, тебе не кажется, что время пришло?

– Для чего?

– Для того, чтобы признаться в задуманном тобой.

Мэрион попыталась задать какой-нибудь невинный вопрос.

– А ну-ка прекрати! Хорошо, что у меня в руках нет ножниц, иначе я бы воткнула их в тебя сию секунду, Мэрион Прайс. Папа, может, слишком озабочен своей частной торговлей, Оуэн полирует новые значки, а мама кипятит подштанники, но любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, должен был заметить, что последние несколько сменниц тебя одолевает какая-то блажь. И ты действительно думаешь, что я не беру на себя труд время от времени хорошенько порыться в твоем оставшемся барахле?

– Ты видела билеты?

– Конечно, я видела чертовы билеты! Но почему ты называешь себя мистрис Элизой Тернер?

Мэрион кивнула. Какое облегчение – признаться кому-нибудь, и теперь она хотя бы знала, что Дениз все объяснит маме, папе и Оуэну после ее отъезда. И все же, когда она закончила рассказ, сестра продолжала смотреть на нее с некоторым недоверием.

– Это правда, сестренка, – ты же видела билеты.

– Ты ведь не сказала ему, правда?

Мэрион моргнула.

– Ты не принимала зелье? Я от тебя такого не ждала, Мэрион!

– Я думаю, все случилось раньше, – вздохнула она. – Возможно, в тот самый первый раз. После него мы старались быть осторожными.

– Сколько месяцев?

– Три.

– И ты не обращалась к врачу?

– До недавнего времени я чувствовала себя прекрасно. Теперь начинаю бояться завтракать.

Дениз усмехнулась.

– Все говорят, это признак здорового ребенка. Ральф ничего не знает?

– Нет.

– Да уж, мужики. Только и умеют, что ворчать, когда у тебя месячные, словно ты в чем-то виновата. Но тебе придется ему рассказать, раз уж вы с ним собрались на этот остров?

– Я думала о том, чтобы рассказать… я была так близка к этому. Но с ним столько всего случилось. Его отец умер. А потом, когда он заговорил об отъезде, я не хотела, чтобы это превратилось в обязанность. Я хотела, чтобы он чувствовал, что начинает новую жизнь со мной, потому что сам этого хочет. А не из-за какого-то… – Мэрион замолчала. У нее все еще были проблемы со словом «ребенок».

– Конечно, не стоит говорить еще и потому, что он может передумать.

– Ральф так не поступит.

Дениз втянула воздух сквозь зубы.

– Если ты права, тебе повезло.

– Ты не представляешь, на что он идет, чтобы все получилось. Вообще-то я не думаю, что он сам все осознает.

– А если ничего не выйдет?

– Я не беспомощна, Дениз.

Стемнело. Из люка в полу чердака высунулся Оуэн и сообщил, что уходит. Папа уже ускользнул, чтобы вернуться только утром. На кухне Мэрион поцеловала в лоб дремлющую у очага маму и открыла дверь коттеджа. Ветер снаружи утих, и в воздухе чувствовался привкус соли и дыма. Жирные капли оседали на лице и одежде. Вдоль берега виднелись тусклые огни костров. В подобные ночи перед крупными поставками береговые жители пускали как можно больше дыма, чтобы усилить туман, созданный метеоведом Эйрсом.

Она повернулась к Дениз.

– Надеюсь, в Бристоле ты найдешь все, чего желаешь.

Ее сестра усмехнулась.

– Говорят, моя академия находится прямо рядом с фабрикой по производству ирисок. Но кто бы мог подумать, а? Ты удираешь с вельграндмастером на какой-то тропический остров. О тебе будут петь песни, Мэрион, как только об этом узнают. Но ты ведь пришлешь мне весточку?

– Конечно, пришлю.

Сестры обнялись. Мэрион отыскала прибрежную дорогу, продвигаясь скорее наощупь. Даже на самой дороге было трудно понять, в какую сторону идти. Она подумала о Ральфе, но решила, что нет времени возвращаться в Инверкомб. Она миновала изнуренные деревья и какие-то фрагменты неузнаваемых стен и в конце концов увидела впереди главную улицу Латтрелла, окутанную клубящимся светом фонарей. Разбудив кассира на станции, купила два билета в один конец до Темплмидса на деньги, оставшиеся от суммы, снятой со счета Тернера. Платформа пустовала, но в зале ожидания горела жаровня. Мэрион села на скамейку и стала ждать.

Измученный и запыхавшийся, Ральф карабкался по тропинке, которая, как он думал, вела к берегу, и вдруг обнаружил, что находится в шаге от падения в мутные глубины бассейна с морской водой. Огни тлели. Завеса из тумана и дыма сгущалась. Холщовая сумка била его по бедру. В какой-то момент он заметил метеоведа Эйрса, который вышел из тумана, чтобы тотчас же вновь скрыться в ночи. Подумав о том, что стоило бы вернуться по своим следам, – и задавшись вопросом, как же это сделать, – Ральф наткнулся на дорогу вдоль побережья. Дальше все складывалось попроще. Затем мимо проехал большой фургон без фонарей, запряженный лошадьми с копытами в чехлах, – так внезапно, что его чуть не задавили. Отлепившись от живой изгороди, он откашлялся, вытер рот и побрел дальше.

Латтрелл сильно изменился, и воспоминания Ральфа о точном местоположении станции оказались такими же расплывчатыми, как и сам туман. Он миновал грязные дворы, услышал слишком близкий лай злопсов, а затем в буквальном смысле споткнулся о деревянную ручную тележку носильщика. Мэрион сказала, что купит билеты, но платформа пустовала, и на мгновение его сердце замерло, но в зале ожидания он увидел ее, сидящую посреди смога чуть светлее того, который застил все снаружи. Обнявшись, они почувствовали, что одежда намокла, и на вкус Мэрион была как ночь – ее плоть оказалась холоднее, чем Ральф привык. Он опоздал. Грохочущий эфемерный поезд уже подходил к станции, светящиеся вагонные окна мелькали, как кадры кинофильма. Ральф машинально повернул налево, к первому классу, но Мэрион схватила его за руку и потащила к третьему.

Трое парней вошли в вагон на станции под названием Ост. Сперва Ральф почти ничего не понимал из того, что они говорили, усевшись на жестких скамейках, расставив ноги и передавая друг другу коричневый кувшин с узким горлышком, но потом сообразил: их с Мэрион спрашивали, куда они едут. «У твоего мастера нету языка, да?» Ральф, которому не слишком понравилось, как они смотрели на Мэрион, заверил, что очень даже есть, и парни расхохотались, выпучив глаза и хлопая себя по бедрам. «Вы только послушайте его. Прям важная шишка. Глотнешь?» Самый краснолицый из парней протянул кувшин, подцепив за ручку полусогнутыми пальцами. Мэрион взяла, отпила из него и передала Ральфу.

– Давай, Джон. – Она вытерла подбородок. – Одному Старейшине известно, когда мы с тобой сможем опять что-нибудь выпить.

«Джон?» Тут он опомнился. От напитка – что-то вроде сидра, но густого и маслянистого – перехватило горло. Не очень-то приятно путешествовать, задыхаясь и отбиваясь от назойливого внимания мизеров во хмелю, но, по крайней мере, туман постепенно рассеивался. Бристоль наконец-то дал о себе знать, демонстрируя огни фонарей, дворы и дома, сомкнувшие ряды плечом к плечу и спина к спине[15].

Они миновали нищих и бездомных вдов на окраине вокзала Темплмидс, обсуждая самый быстрый и безопасный способ добраться до «Саншайн Лодж». Медленно побрели на север. Склады и заборы образовывали тупики, полные коброкрыс, драконьих вшей, луж и грязи.

– Билеты у тебя?

Мэрион с шуршанием похлопала по карману пальто. Несколько минут спустя, когда они наконец оказались среди жилых домов, она прижала ладони ко рту и шмыгнула в переулок. Ральф опустил сумку и почувствовал, как холодный городской воздух овевает его кожу. Судя по звукам, ее тошнило.

– Это все из-за того ужасного сидра, Мэрион. Тебе не следовало его пить.

– Нет, сидр ни при чем. Это…

– Что?

– Мы почти на месте.

Они вышли на улицу, вымощенную выпуклой брусчаткой. Мимо сновали парочки, шумные и сонные. В «Саншайн Лодж» знакомая женщина в знакомой сетке для волос сняла со связки знакомый ключ. Неимоверно уставший Ральф поставил сумку на пол и опасливо тронул выключатель в номере 12А. К его удивлению, лампочка загорелась, хотя это не сильно улучшило вид комнаты. Сняв ботинки и носки, Мэрион плюхнулась на скрипучую кровать. Ральф сел с другой стороны, лицом к стене.

– Мне нужно в уборную.

Мэрион и пружины кровати захихикали.

– Загляни под кровать. Там наверняка есть ведро.

И оно там было, но он не смог заставить себя им воспользоваться. На ощупь спустившись по неосвещенной лестнице, он в конце концов ограничился наружной стеной, которая смердела так, словно это и было ее единственным предназначением. Пробираясь обратно, Ральф сказал себе, что к таким вещам придется привыкнуть. Мэрион уже спала, свернувшись калачиком, полностью одетая. Не желая выключать свет, он лег рядом на засаленные одеяла, чувствуя спиной продавленный матрас. Летом, когда они занимались любовью, все было по-другому. Даже пятна на потолке изменились. Не осталось и следа Блаженных островов или какого-либо узнаваемого моря, континента. Теперь перед ним был пейзаж его лихорадочных грез, искаженный и нелогичный. Потом далекий генератор перестал гудеть, и свет погас, воцарилась темнейшая ночь. Где-то неподалеку смеялась женщина, но слишком громко и долго, чтобы смех можно было назвать счастливым. Мэрион тихо похрапывала. От нее пахло рвотой и сидром. Он перевернулся на другой бок, подавляя приступ кашля.

Кожа зудела. Жаль, что он не захватил с собой побольше записных книжек. Жаль, что выбросил отцовские камни. И вообще, что это было за послание – почему отец, который всегда гордился тем, что был телеграфистом, предложил сыну жизнь мелкого гильдейца? А может, послания не было, или Ральф его неправильно истолковал, поддавшись детскому желанию избежать ответственности. Он вздохнул. Кровать вздохнула вместе с ним. Но возвращаться нельзя. Он здесь, он с Мэрион. Они должны вместе встретить свое будущее.

Он закрыл глаза. Попытался представить себе белые пляжи и прозрачные океаны, изобилующие доказательствами его теории; там должно быть множество красивых рыб. Ральф с трудом заснул.

Как бы Сисси ни ворчала, метеовед Эйрс был убежден, что с хорошей поставкой ничто не сравнится. В конце концов, экономка с радостью принимала лучшие вина, свежайшие фрукты, наличные деньги, а сам он считал, что частной торговле свойственна некая правильность, которой столь многие вещи в обычной жизни лишены. Даже прибытие «Прозерпины», чьи спонсоры и инвесторы включали богатеев-завсегдатаев Хотуэллса, воспринималось как достойное событие. Метеовед считал контрабанду моральным долгом, и он, скорее всего, нынче вечером занимался бы тем же самым даже без солидного барыша, обещанного за старания, хотя стоило признать, перспектива воодушевляла.

Когда Эйрс в компании с одним из самых надежных младших садовников Уайетта подкатили бочки с взрывчаткой к берегу, им подали сигнал с того места, где готовилась к отплытию большая шлюпка. Кто-то взмахнул факелом. Они перетащили бочки в лодку и отчалили, погрузили весла в воду и передали по кругу фляжку с лучшим пойлом, острым, терпким и сладким – то, что нужно в подобную ночь. Словно призрак, шлюпка скользила в клубящейся тьме. Эйрс доверял этим людям так, как никогда бы не доверился ни одному моряку-зазнайке. Скоби, Джек и Малыш Пол, а также Билл Прайс, отец девчонки, Мэрион. Они направили лодку в сторону дальнего приливного течения, уверенные, что в столь темную ночь поблизости не окажется других судов. На Дернок-Хед устанавливали лебедки. На проселочной дороге должны были ждать фургоны.

Впереди простирался еще более густой мрак, но по мере приближения к месту встречи они первым делом почувствовали запах корабля, а еще ощутили медленную пульсацию его двигателей. И вот высокие мачты «Прозерпины» нарисовались в тумане – метеовед узрел собственными глазами судно, являвшееся к нему в мечтах с того самого дня, когда он коснулся числобуса в зале Гильдии заморских коммерсантов. Он заметил лица над ограждением борта и извивающиеся веревки, а когда настало время забраться наверх, сказал себе, что эта поставка ничем не отличается от предыдущих.

Капитан, испанец по фамилии Конвертино, приковылял из тумана, когда они уже стояли на накренившейся палубе.

– Рад, что это путешествие закончилось, хотя и жаль терять корабль, даже если он старый – судя по документам, уже затонувший… – У испанца были седеющие волосы, зачесанные назад, и лицо без морщин. Море так поступает с некоторыми людьми: раздувает, вместо того чтобы запечатлеть в них себя.

– Я метеовед Эйрс. А это Билл Прайс, Джек Петти, Пит Скоби…

Нельзя было терять ни минуты. Они немедленно приступили к извлечению эфира из трюма с помощью нескольких матросов, оказавшихся слабыми и безвольными даже по меркам закабаленных трудяг. Как правило, метеовед не одобрял такой способ комплектования экипажа, и этим вечером ничто бы не заставило его изменить свое мнение. Признаками их неопытности были воспаленные от соли раны на руках и ногах, шрамы на ладонях. Так или иначе, за этот рейс они получат вознаграждение, которого хватит, чтобы выкупить свободу.

Эфир оказался не в ящиках или бочонках, как он ожидал, а в больших кувшинах, украшенных языками, драконами и символами, которые ни один член английской гильдии никогда бы не расшифровал. Они скапливались на палубе, как толстые терракотовые идолы, пока метеовед помогал опускать взрывчатку через главный люк в пустеющий трюм. Пол был заляпан маслом, покрыт лужицами трюмной воды и соломой. Не обращая внимания на сердитые взгляды тварей на оставшихся сосудах, метеовед прислонил к каждой из переборок по бочонку, затем снял с них восковые пробки и воткнул огнепроводные шнуры. Витые полоски кордита сверкали в его руках, как личинки светляка. Конверт с уникальным заклинанием пришел, снабженный предупреждениями о том, что его не следует вскрывать до момента активации шнуров, но метеовед без особого труда вызубрил витиеватые знаки фонетических иероглифов. Они пели в нем и сейчас, когда он поднимался обратно на главную палубу.

Тихий приказ по-испански – и якорь подняли с похвальной тишиной. После короткого разговора об осадке и водоизмещении метеовед встал за штурвал и щелкнул переключателем золотникового гидрораспределителя. Звук двигателя изменился, крен «Прозерпины» увеличился. Любой бы понял, что несчастное судно обречено. Поворачивая в сторону каналов, Эйрс думал о душистых связках табачных листьев, сверкающих бутылках и запахе апельсинов и бананов в прохладных пещерах летними ночами. Суть частной торговли заключалась в этом, а не в происходящем прямо сейчас. Старейшина свидетель, мексиканцы на вершинах своих пирамид вырывали людям сердца, принося их в жертву солнцу. Неудивительно, что ему не терпелось произнести заклинание, поджигающее шнуры.

Полосы тумана были еще достаточно плотными, чтобы окутать нос, но Эйрс знал, что они входят в бухту Кларенс, по изменившемуся запаху воды, по силе течений, по эху тишины вокруг него. «Прозерпина» заскрипела. Он до предела убавил обороты, приближаясь к шелесту волн в пещерах. Подал сигнал о постановке на якорь. И все равно внезапно проступившая в тумане громада скал удивила его. Вода плескалась, шуршала. Кто-то крикнул. Кто-то помахал факелом. Впереди виднелся сооруженный на краю самого большого грота куцый причал – его предстояло уничтожить вместе со всеми остальными уликами, как только они покончат с этим делом. Корабль резко остановился. Сперва тишину нарушали только захлебывающиеся стоны двигателей, но потом и они стихли. Послышался скрип весел.

Пересекая палубу, метеовед наблюдал, как забрасывают канаты и «Прозерпина» в последний раз швартуется у причала. В промежутке между кораблем и утесами покачивались на волнах шлюпки. Теперь оставалось только с помощью лебедки переместить сосуды с палубы на дощатый настил и протащить через пещеры к проходу, который вел прямо на поле, а затем дальше, к фургонам. Для всего этого туману требовалось продержаться еще несколько часов, хотя, как ни странно, он как будто начал редеть.

Эйрс попробовал воздух на вкус. Озадаченный, погладил свои влажные усы, которые были индикатором не хуже любого другого. Прокрутил в уме настройки метеоворота. Теперь над ним отчетливо виднелись мачты «Прозерпины». Он даже мог различить неровный кончик ее бизань-мачты на фоне накренившихся скал и лица людей в лодках на воде. Но ветра не было, воздух оставался неподвижным. И впрямь странно, однако метеовед сказал себе, что это воздействие проклятого груза. Не то чтобы оно имело значение – главное, чтобы лебедка работала и ночь длилась, хотя урок следовало усвоить: происходящее не стоило тех денег, о которых говорили в чертогах Гильдии заморских коммерсантов. Они-то никогда не рисковали конечностями и свободой в столь темные, морозные ночи. Он тоже не будет. Это последний раз. В конце концов он произнесет заклинание, которое отправит корабль на дно бухты, к остальным, уже упокоившимся, судам. И да пребудет с «Прозерпиной» Старейшина. Туда ей и дорога.

И все-таки туман рассеивался. Мокрые скалы поблескивали, когда корабль поднимался и опускался на волнах, а за кормой, у входа в бухту, сгущалось сияние – и сгущалось так сильно, что Эйрс мог бы сказать, что наступил рассвет, если бы не был уверен, что половина ночи еще впереди. Затем он услышал шум и на мгновение подумал, что двигатели «Прозерпины» каким-то образом проснулись, но добавились вспышки и крики. Внезапно он понял, что туман разгоняет метеоворот большого корабля, который как раз вошел в бухту Кларенс. Вот дурак. Это же было так очевидно. И не солнце взошло, а лучи прожекторов пробились сквозь редеющие полосы белизны и озарили потасканный рангоут «Прозерпины», снующие фигуры на ее палубе. И не одно судно, а целых два; пара окованных белыми металлическими листами блюстительских кораблей с орудиями на носу.

– Всем покинуть корабль! Быстро!

Уже не было смысла прятаться и соблюдать тишину. Даже кабальные матросы бросились врассыпную. Послышались выстрелы, что-то с громким плеском упало в воду, чьи-то бренные останки рухнули на палубу. Мужчина на носу одного из блюстительских судов усиливал неразбериху, выкрикивая неразборчивые слова в громкоговоритель. Судя по пышным бакенбардам и униформе, это мог быть только блюститель Корнелиус Скатт. Метеовед Эйрс огляделся. Палуба была уже пуста, и ярко освещенная вода между «Прозерпиной» и утесами бурлила от весел, лодок и плывущих тел. Он ждал. Шлюпки уходили, подобрав людей, которые забирались на борт сами или с чьей-то помощью. Не то чтобы он вообразил, что существует способ удрать из этой бухты, но хотел убедиться, что все окажутся как можно дальше, прежде чем сам сделает то, что было необходимо.

Метеовед Эйрс облизнул губы. Коснулся усов. Подумал о Сисси, о Корнуолле, о вечерних прогулках вдоль утесов, где колышутся на ветру армерии, а в вышине кружат чайки, о том, как они проводили бы время у камина в коттедже, и о пряничном запахе ее кожи. Теперь он был как никогда в жизни рад, что проигнорировал предупреждения и открыл тот конверт. Фразы воспламеняющего заклинания пребывали внутри него и ждали своего часа. Пропеть их оказалось проще простого.

XXIV

У входов на бристольскую пристань скапливались все более плотные толпы гильдейцев низкого ранга, которые толкались и кричали, а над ними серые, бесформенные облака колыхались от соперничающих друг с другом ветров, возникавших, когда метеоведы на больших судах проверяли свои приборы. Флаги то развевались, то повисали, паруса надувались и опадали, и на меловой доске с восточной стороны значилось, что «Вертикордия» отправится в половине третьего пополудни, что было значительно позже, чем ожидали Мэрион и Ральф. Когда они проталкивались обратно к дороге, Ральфу сунули в руки листовки. Смазанные строчки обещали «новую жизнь, новое начало, легкую и интересную работу», а также «зеленые пастбища». Казалось, по меньшей мере половина Бристоля покидает Англию или пытается это сделать. Взглянув на вход для первого класса, на увенчанные львами сверкающие черные ворота, Ральф вспомнил другие путешествия: ковры, обшитые панелями каюты и приветствия капитанов.

За завтраком в кафе недалеко от пристани он поковырял порцию яичницы и жареного моретофеля, который раньше никогда не пробовал и не испытывал особого желания попробовать еще раз. Он подумал, хотя и не сказал ничего вслух: опять потратили деньги впустую.

– Я все время жду, когда что-нибудь начнется, – проговорил он. – Ну, ты понимаешь… – продолжил, рассматривая щербатую кружку с чаем, – мы ведь за этим сюда пришли, верно?

Мэрион уставилась на него поверх своей тарелки. К еде она почти не прикоснулась, что в последнее время случалось все чаще.

– Наверное, сперва что-то должно закончиться.

– Мы, вероятно, вспомним об этом лет через десять, когда будем в Лондоне, и…

– Лондон? Ты о чем?

– Мы же не собираемся провести остаток жизни на Блаженных островах, не так ли? Нам нужно доказать теорию, и для этого придется вернуться сюда.

– Что будет с Элайзой и Джоном Тернерами?

Он пожал плечами.

– Возможно, мы с ними покончим.

До посадки оставалось еще много времени – целые часы, – и они решили вернуться в общественные читальные залы Отделения членистоногих Гильдии звероделов. В любом случае было облегчением вновь оказаться в более приличной части Бристоля с ее чистыми улицами, снующими прохожими в цилиндрах и экипажами, мальчишками-газетчиками, выкрикивающими что-то про аресты. Как и в прошлый раз, мастера и мистрис Тернер пустили в зал с колоннами, украшенными крыльями насекомых, поскольку они были знакомы с Владычицей жуков.

После того как они подали заявки на десяток книг, которые, по мнению Ральфа, могли просмотреть до отъезда, ждать возвращения клерка пришлось дольше, чем он рассчитывал, – наверное, представителю малозначимой гильдии стоило привыкнуть к плохому обслуживанию. Мэрион села на скамейку и принялась разминать лодыжки. Время шло, и Ральф начал беспокоиться, как вдруг появился какой-то пожилой мужчина.

– Мастер и мистрис Тернер? Вы не могли бы пройти со мной?

Миновав стеклянные витрины с гигантскими насекомыми, которые могли быть увеличенными моделями или настоящими образцами более экстравагантных работ мастеров этой гильдии, они оказались в небольшом кабинете, и гильдеец, назвавшийся вышмастером Сквайрсом, спросил, давно ли они покинули Кент.

Ральф, не желая разрушать остатки достоверности их личин, заверил вышмастера, что не слишком давно.

– И вы знакомы с Владычицей жуков? Докторша Фут – прекрасная ученица, особенно для той, кто не является членом нашей гильдии.

Вышмастер Сквайрс, седовласый, с пухлыми щеками и животиком, а в остальном худой, казался довольно дружелюбным человеком. Ральф заметил, что у его письменного стола было шесть ножек. Как и у стульев, подлокотники которых были вырезаны в виде личинок. Гильдии, с их внутренними замысловатыми правилами, были воистину крайне необычными организациями.

– Не хотите ли чаю?

– Честно говоря, – сказала Мэрион, – у нас мало времени. Наш корабль отплывает, когда прилив достигнет высшей точки.

– Уезжаете, да? И решили посетить наше скромное заведение. Должен признаться, я польщен. Особенно учитывая, что вы оба знаете о естественных науках столько, сколько можно предположить по заказанным книгам. И в этот, и в прошлый раз – впрочем, если позволите заметить, я не стану утверждать, что вы зря тратите время в Гильдии настройщиков.

– Простите, я не понимаю.

– Знаете, вникнуть в суть чужих исследований проще, чем можно предположить. Вы удивитесь, что можно узнать, просматривая заявки, и Владычица жуков также кое-что упомянула. Хотя эта милейшая дама, похоже, немного запуталась в ваших именах и званиях.

– Могу вас заверить, – сказал Ральф, – что она имеет в виду именно нас.

– О, хорошо. Или, по крайней мере, в основном хорошо. Но дело в том, что эта ваша идея, это предположение, эта теория… как вы ее называете?

– Врожденная адаптация.

– Слыхал кое-что и похуже. – Встав и позвякивая ключом, вышмастер Сквайрс отпер шкаф. Внутри были книги, блокноты, свитки и стопки бумаги. – Вот, например.

Из вежливости Ральф взял предложенную книгу. Она была маленькой, напечатанной в дешевой типографии. На корешке значилась с трудом различимая надпись: «О силе естественного развития».

– Или это…

Стопка покореженных страниц, кустарным образом прошитых тесьмой, исписанных от руки, с красивыми иллюстрациями, изображающими всевозможные вариации глаз насекомых. «Доводы в пользу лучшего понимания процессов жизни на Земле».

– Красивый почерк, да?

Другой том был просто компендиумом разновидностей пчел, но кто-то написал столько пометок, что хватило бы на приложение, и вымарал на страницах все, что счел противоречащим здравому смыслу. А еще был «Принцип отбора». «Жизнь: исследование». «Происхождение разнообразия видов».

– Ага! Начинаете понимать?

У Ральфа закружилась голова, заныло в груди. Он почувствовал опустошенность и слабость.

– В некотором роде я не так уж удивлен, что вы не состоите ни в одной из гильдий, которые на самом деле занимаются жизненными процессами. Хотя должен сказать, большое достижение – забраться так далеко и в столь молодом возрасте. Если бы вы посещали одну из наших академий, несомненно, любой растениевед сказал бы вам то же самое – и первый же проблеск подобных идей удостоился бы осмеяния, был бы уничтожен на корню до того, как мог бы к чему-либо привести. Поверьте мне, это ради вашего же блага. Хотя кое-что все-таки выживает. Отсюда и моя небольшая коллекция.

– Вы хотите сказать, что это неправда?

– Не уверен, что это подходящее слово. Но, раз уж вы спросили, я считаю, что унаследованные свойства определяются сочетанием случайных изменений и природных состязательных сил, хотя вынужден признать, что у меня есть вопросы касательно некоторых вещей вроде появления птичьих клювов одновременно с развитием раковин моллюсков, ну или того, что возникло раньше – пчела или цветок? – Он пожал плечами. – И тому подобное.

– Хотите сказать, такие исследования замалчиваются?

– Я хочу сказать, мастер Тернер, что наше изучение того, как функционирует природный мир, должно отражать реальные потребности человеческого общества. Например, какой-нибудь фанатик может использовать вашу теорию, чтобы доказать, что мы, люди, произошли от обезьян. И что же тогда произойдет с уникальной концепцией священной человеческой души, нашей возлюбленной церковью и верованиями, столь дорогими людям? Далее, если жизнь всегда находится в переменчивом, текучем состоянии, определяемом лишь тем, кто живет дольше всех и рожает больше детей, разве это не должно относиться и к человеческому обществу? Что же тогда случится с гильдиями, со всей той поддержкой, уверенностью и стабильностью, которые они обеспечивают? Я понимаю ваше разочарование. Но все устроено так, как устроено. Насколько я понимаю – если это вас как-то утешит, – в других научных областях существуют аналогичные необходимые ограничения…

Они покинули заведение. Врожденная адаптация оказалась совсем не уникальной идеей, хотя случившееся, по крайней мере, убедило Ральфа, что он прав. И он больше не был одинок. Он чувствовал себя обязанным что-нибудь сделать во имя всех авторов сгинувших книг. Вернувшись в номер 12А, Ральф принялся ходить из угла в угол, ударяя кулаком о ладонь. Он был полон решимости.

– Мы не можем сдаваться сейчас, Мэрион. Это еще одна причина не поступать таким образом.

– Кто, кроме вышмастера Сквайрса, говорит о том, что нужно сдаться? – Она сидела на кровати. Кончик ее носа побелел, и что-то в Ральфе возжелало его коснуться, волшебным образом все изменить.

– В каком-то смысле все прояснилось. Да, мы можем остаться мастером и мистрис Тернер, но нам понадобится вся мощь моей гильдии, чтобы довести это дело до конца, когда мы вернемся.

– «Когда мы вернемся». Ты сегодня уже не в первый раз об этом говоришь. Если ты так хочешь быть Ральфом Мейнеллом, зачем вообще уезжать из Англии?

– Нам нужны доказательства, Мэрион. Нам нужно все собрать и сопоставить…

– В этом все дело?

Ральф понял, что она вот-вот расплачется, что было совсем не похоже на ту Мэрион, которую он знал. На самом деле его разочаровало, что она так отреагировала именно тогда, когда он больше всего нуждался в ее силе.

– Послушай, Мэрион. Ты береговушка… и не понимаешь, как все устроено.

– Я думала, ты покидаешь Англию, потому что хочешь быть со мной.

– И это тоже. Но сейчас гораздо важнее, чтобы…

Вскочив, Мэрион протиснулась мимо него так быстро, что кровать все еще скрипела и раскачивалась после того, как она захлопнула дверь номера 12А. Ральф покачал головой, слушая ее затихающие шаги и грохот входной двери «Саншайн Лодж»; женщины и впрямь крайне необычные создания. Он не подыграл ей и не подошел к окну, чтобы посмотреть, как она стоит на улице. Демонстратив-

ные уходы и драматичные ссоры как таковые всегда казались ему бестолковыми поступками. Она скоро вернется. Разве могло случиться иначе?

Он лег на кровать. Уставился в потолок. Пятна и снова пятна. Никакого пейзажа. Возможно, в пансионе было два номера 12А, и, возможно, они с Мэрион побывали в другом, где радостно занимались любовью, прежде чем отправиться в солнечное путешествие к цепи прекрасных островов, где устройство мира обретет смысл. Он посмотрел на дверь, желая, чтобы Мэрион вошла. Взглянул на часы. Оставалось меньше часа. Ворота уже должны были открыться, и семьи, путешествующие третьим классом, толпились, спеша занять лучшие койки. А билеты остались у Мэрион, сообразил Ральф. Возможно, она уже там. Он решил выйти и проверить.

Толпы рассеялись, и корабль, который он принял за «Вертикордию», был хорошо виден за одним из множества причалов. Дым из высокой ржавой трубы колыхался и расплывался. Топсели опускались и поднимались, как будто корабль дышал. Но Мэрион нигде не было видно. Он поспешил к билетной кассе.

– Тернер? Тернер? – Клерк пробежал пальцами по списку пассажиров. – Не Тертон? Тайлер?

– Разве вы не можете проверить наличие билетов? Они были приобретены через ваших агентов в Латтрелле.

– Нет-нет, если бы у вас были билеты, вы были бы в этом списке. Понимаете, мы все сведения получаем посредством телефона.

– Но билеты у нас есть. Я…

А он их когда-нибудь видел?

– У нас очень строгие правила. Если бы у вас были билеты, вы были бы в этом списке. У нас осталось несколько свободных мест – второго класса, а не третьего.

Ральф выскочил из конторы как ошпаренный. Мэрион наверняка уже вернулась в номер 12А. Задыхаясь от запаха сахарных заводов, он побежал по улицам. Поднялся по лестнице, затем спустился, чтобы попросить ключ у женщины с сеточкой для волос, хотя уже понял – это означало, что Мэрион там нет. Схватив сумку, выбежал обратно на светлеющую улицу. У него оставалось двадцать минут. Может, полчаса. Его не покидало неприятное ощущение, что Мэрион либо отстает на несколько шагов, либо опережает. Но он не мог стоять и ждать, пока она вернется или догонит его. Ему нужно было купить новые билеты взамен исчезнувших без следа.

Он быстро заковылял к банку «Мартинс» с сумкой, болтающейся у бедра. В залах банка сегодня было тише, но Ральф узнал бледного клерка с челкой, который обслуживал их в прошлый раз, и направился к его окошку.

– У вас есть удостоверение личности? Гильдейский значок. Счета за обслуживание с адресом? Чековая книжка? Можете хоть как-нибудь подтвердить, кто вы такой?

– Вы должны меня помнить. Меня и мою жену… Джон и Элиза… мастер и мистрис Тернер. Мы настройщики. Моя жена – темноволосая, привлекательная… – Ральф слизнул пот с губ. – Когда мы приходили сюда в прошлый раз, у нас на счету было более четырех тысяч фунтов.

Клерк кивнул.

– Разумеется. – Его пальцы забегали по клавишам устройства. Оно издало радостный писк.

– Я бы хотел снять деньги.

– Боюсь, это невозможно.

– Но вы только что сказали…

– На счету не осталось денег. – На лице клерка отразилось сочувствие. – Все средства были сняты. Я могу дать вам распечатку…

Ральф заковылял обратно по сверкающему полу, вышел из банка и сквозь послеполуденную толпу направился к «Саншайн Лодж». Ведь Мэрион, возможно, все еще была там. Все это было довольно нелепо и удивительно. Как они посмеются, когда узнают, что случилось на самом деле, – и реальное объяснение, несомненно, было крайне простым и очевидным, но требовало от его интеллекта гораздо больше усилий, чем это когда-либо делала теория врожденной адаптации.

Небо подернулось дымкой. Как же он ненавидел Запад и этот брезентовый мешок, когда, спотыкаясь, плелся по булыжной мостовой к «Саншайн Лодж» и смотрел на грязные окна пансиона. Прозвучал корабельный гудок. Возможно, это была «Вертикордия».

Он поднялся по ступенькам и толкнул плечом входную дверь, за которой простирался густой полумрак коридора. Женщина в сеточке для волос сидела на своем обычном месте. Она покачала головой, когда он попросил ключ от номера 12А. Его не было на крючке. Видите?..

Ральф протолкался мимо женщины. Взбежал по лестнице. Комната 12А; номер обозначен на двери. Он толкнул ее. И она была там – сидела на продавленной кровати, но какая-то другая и одетая в более темную одежду, чем он помнил.

– Ральф…

Он почувствовал прилив радости, затем недоумения, а потом и сокрушительного облегчения, когда мать, чье лицо было красиво обрамлено волосами цвета зимнего солнца, повернулась к нему.

Часть вторая

I

Давным-давно в некоей части суши существовало в рассеянном виде сознание, которое в конце концов сосредоточилось в куче камней, приобретшей известность под названием Инверкомб. Жизнь этого сознания была подчинена множеству ритмов. Чередованию приливов и отливов. Солнцу, летящему неспешной кометой. В лучах светила и с приходом тьмы сознание с переменным успехом воевало с морем за территорию и наслаждалось сменой времен года. Оно ощущало мелькание крошечных жизней, которые большей частью оказывались легче теней от облаков, хотя были и те, кто умудрялся запустить в землю отростки, и еще попадались другие, совсем уж мимолетные – они возникали и исчезали, преследуя собственные, непостижимые цели. Сознание смутно воспринимало, как деревья тянулись ввысь, их кроны густели, а потом все это погибло с приходом белой и как будто бесконечной зимы. Оно особым, медленным образом поучаствовало в том, как земля сперва вздыбилась, а потом сдалась под безжалостным натиском ледника, и очертания эстуария изменились.

Когда сильные морозы отступили, эстуарий забурлил от потоков талой воды, далекие холмы утратили обширные белые шапки, и вернулись мимолетные живые существа. Деревья росли, колыхались на ветру, падали и возрождались, оплетенные закономерностями распада. Появлялись, а потом исчезали другие существа, незнакомые и еще более преходящие. Некоторые вели себя странно. Валили деревья. Выкапывали камни, складывали из них пирамиды и поджигали – много позже потрескавшиеся от жара останки обнаружат и признают исторической загадкой, назвав «горелыми курганами»[16]. Из них впервые высвободилась частица сознания. Поначалу странные существа использовали ее наугад, если вообще использовали. Позже, когда на утесы, вздымавшиеся вокруг будущей бухты Кларенс, затащили камни покрупнее и установили в самой выдающейся части мыса, словно венец, существа придумали церемонии посложнее, связанные с богами, магией и притяжением луны. Однако пронизывающее землю сознание по-прежнему ничего не понимало, и когда венец вместе с соорудившим его народом пали, были похоронены и забыты, оно так и осталось в неведении.

Из стихий самой чуждой всегда оставалось время. Даже по мере того, как в заливе появлялись все более замысловатые суда, а на поросших лесом берегах возникали расчищенные места, мыс взирал на все это отстраненно, свысока. Преходящие существа вырубили еще больше деревьев, и на пастбищах появились серо-белые звери. Первые строили сооружения из камней и бревен, становившиеся все более замысловатыми, взбиравшиеся друг на друга, образуя укрепления, в чем-то похожие на величественные утесы, обрамлявшие бухту, – но и эти сооружения вскоре рухнули, как и предшествовавший им венец. Мыс давал и отнимал, а сам оставался неизменным, даже преображаясь. Его земля питалась плотью и испражнениями, умывалась дождем, грелась на солнце и трескалась от мороза, черви и жуки прогрызали в ней ходы, прилив терся у подножия мыса, ореол чаек кружился над его вершиной – и, невзирая на целый сонм существ, которые приходили и уходили, руководствуясь собственными непостижимыми правилами, оставалась все той же, что раньше.

И вот местность стали называть Инвер-Дернок, с некоторыми вариациями в звучании и написании, а долину поименовали особым словом «комб»[17], как и все похожие долины в этой части света. Позже возникло словечко Инверкомб и распространилось на окрестности целиком; впрочем, огромный и горделивый мыс Дернок-Хед сохранил особое название. Если бы сущность осознавала течение времени, она бы поняла, в какой момент так называемые люди постигли суть вещества, которое их предки когда-то грубым методом извлекали из треснувших от жара камней. Вещество назвали эфиром и воспользовались им для сооружения новой груды камней, чья сложность была доселе невиданной, расположив ее в верховьях долины, как будто на сторожевом посту. Дом, украшенный яркими витражами, напичканный заклинаниями, таящий в себе высокий изящный каркас из нервюр, балок и арок, на изготовление которых пошли первые удивительные деревья, выращенные и сваленные Гильдией лесоводов, превратился в миниатюрную копию эфирированных диковинок Лондона, Бристоля, Престона и Дадли. Он величаво маячил над долиной, пусть даже с точки зрения мыса был легким, как пронизанная солнечными лучами тень, – всего-навсего недвижный воздух. И все-таки эфир, наполнявший дом от замковой пластины до самой высокой флюгарки, содержал в себе отголоски того самого сознания, которым обладал мыс, и они пробудили в земле некое подобие любопытства.

Мыс и дом медленно перемешивались – хоть первый и не понимал, что значит «медленно», – и вбирали в себя сады, которые, сами пропитанные эфиром и неудержимо зеленеющие, все больше расползались по долине. Века, как бы мало они ни значили, начинались и заканчивались. Там, где на Дернок-Хед когда-то стоял круг из камней, похожих на оскаленные зубы, вырос белый Храм Ветров. Дом, сад и мыс смутно ощущали новый прилив, нарастание чужого волеизъявления, спорить с которым они не имели желания. Они понимали, конечно, что бытие усложняется. Эту сложность они приветствовали в той степени, в какой вообще могли что-то приветствовать. Теперь сознание, пронизывающее округу, подчинялось не только чередованию времен года и рокоту прибоя, но и зыбкой игре света и тени, многообразным приливам и отливам человеческих жизней, связанных с ними надежд, а также машинерии.

Долина превратилась в террасный сад, питаемый бассейнами с водой из реки Риддл. Над ней крутилось мельничное колесо, и жернова перемалывали в муку зерно с новых золотых западных полей; хлеб выпекали в печах и еще горячим доставляли в дом. Погреба, которые очередные строители открыли и расширили, полнились вином. Вместо бойниц для лучников и пушек появились обращенные к морю балконы из чугунных завитушек, хрупкие, словно ласточкины гнезда. Инверкомб всегда был таким местом, куда хочется приехать, но откуда не хочется уезжать; поколение за поколением некая семья жила здесь счастливо, кормя рыбу в пруду, вырастающую до невероятных размеров, или прогуливаясь по огороженным садам ночью при фантастическом сиянии луноплюща. Возможно, чересчур счастливо, потому что, когда Первый индустриальный век сменился Вторым, телеграфные линии и железнодорожные пути протянулись по всей стране, города разрослись под пеленой смога, влияние этой семьи начало ослабевать. Газовое освещение так и не добралось до Инверкомба, и грандмастера и грандмистрис, являясь с визитом, улыбались и переглядывались, стряхивая пыль со своих стульев, и решали, что вряд ли вернутся. Инверкомб все больше приходил в запустение. Птицы свили гнезда на высоких дымоходах, которые напоминали старых курильщиков в шляпах. Пришло время пьянства и самоубийств. В конце концов род прервался, и Инверкомб превратился в строчку в бухгалтерской отчетности Великой гильдии телеграфистов. Разноцветный солнечный свет по-прежнему проникал в холл сквозь великолепные окна, однако лишь ради того, чтобы растаять в чрезмерно пыльном воздухе.

Опять наступила новая эпоха. Появились невиданные прежде технологии. Однажды летом в Инверкомб прибыли люди, и он снова наполнился звуками заклинаний и стуком молотков. Это было совсем не похоже на великое прошлое, но пробудились свет и жизнь. Кроме того, Инверкомб впервые почувствовал, что его питает нечто под названием «электричество», а затем по тоненьким проводам, протянутым по-над полями, его подключили к сознанию, которое одновременно превосходило его собственное и было его частью. Люди вскоре ушли, и их говорящие отражения в зеркалах исчезли, но Инверкомб был уже не одинок. Переданный во владение вельмастера Адемуса Изамбарда Порретта из Главной гильдии маляров в качестве компенсации за расторгнутый брачный контракт, он пережил ремонт крыш и покосившихся дымоходов. Ночью окна Инверкомба сияли невиданным образом, а при дневном свете все тени были изгнаны прочь. Затем долину согрел метеоворот, который, сражаясь с пасмурным небом и дождем, выражал волю мыса, дома и сада в той же степени, что и волю вельмастера Порретта. Даже если над Бристольским заливом простирался густой туман, террасы с цветниками и плюсовыми деревьями окутывала всего лишь легкая дымка, какую можно увидеть на заднем плане картины эпохи Возрождения. В жаркие летние дни, когда рукотворная погода была прекрасна, а свет золотился, как и эфирированная латунь, которая его привлекла, вельмастер Порретт без устали вышагивал по чугунной наружной платформе метеоворота и посматривал на подъездную дорогу, как будто надеялся на возвращение своей потерянной невесты.

За пределами Инверкомба Англия процветала, жирела. Настал Век телефона и патефона, Век новых неистовых ритмов и танцевальных увлечений, принесенных с Блаженных островов благотворными ветрами коммерции. Специи и шоколад; малли и джаг; платья из чудесного шелка с утяжеленным подолом, ниспадающие, словно водопад, и почти такие же прозрачные; раскопки в Египте; новые амбициозные поселения в диких глубинах Фулы. Зоопарки были заполнены чудовищами, и скандалы стали такими же модными, как обои с тем или иным рисунком, и мода была всем, и деньги были повсюду, и вечеринки следовали бесконечной чередой. Настал Век Света, когда улицы больших городов сияли невиданным образом; сыпали искрами трамваи; призрачные образы актеров и актрис мелькали на экранах богато украшенных синематографов, вытеснивших старые мюзик-холлы. Автомобили стали таким же распространенным явлением, как и повозки, на смену старому сложному телеграфу, который работал благодаря песням, передаваемым от гильдейца к гильдейцу, от кормила к кормилу, пришел телефон. Ко всему прочему, это был Век информации и денег, умных машин, осуществляющих торговлю в масштабах страны со скоростью и точностью, с которыми не мог сравниться ни один человеческий мозг, и Инверкомб подпевал им благодаря крошечному разуму собственной вычислительной машины.

Однажды зимним утром последний из слуг нашел вельмастера Адемуса Изамбарда Порретта примерзшим к платформе метеоворота и смотрящим на подъездную дорогу в ожидании гостьи – казалось, в его заледеневших глазах все еще сквозила вера в ее приезд, хотя все знали, что эта женщина умерла почти в самом начале новой эпохи. Его похоронили на территории поместья – как и было заранее оговорено, в безымянной могиле, – и Инверкомб вернулся во владение Гильдии телеграфистов. О нем вновь забыли, а точнее совсем забросили. Слуг осталось мало. Иногда вследствие действий суетливых существ, которых дом и мыс по-прежнему не понимали, собирался туман или успокаивались волны; по ночам крошечные суденышки сновали по эстуарию, словно водяные жуки. Время шло, все менялось, но, по сути, оставалось прежним.

Дом снова ожил, когда начал спадать холод особенно долгой зимы, пробравший его старые камни до самого отсырелого нутра. Казалось, толчком для внезапной суеты послужило появление двух новых существ, хотя дом по-прежнему мало что смыслил в причинно-следственной связи. Еще он почти ничего не знал о закономерностях, которые вынуждали этих деловитых зверьков держаться порознь или вместе, и понимал лишь то, что более крупные и взрослые особи из множества видов – как летающих и роющих землю, так и тех, которые складывали разрозненные камни и сплетали заклинания в единое целое, – кормили и защищали своих малышей, ради чего нередко приходилось убивать представителей другого вида. Итак, вельграндмистрис Элис Мейнелл во многом показалась дому совершенно обычной, и все-таки он ощутил ее уникальность. Камни и сам мыс заговорили с нею, как говорили со всеми обитателями Инверкомба, не потому что считали, будто она слышит или хочет общаться, но потому что не могли себя сдерживать – они желали петь.

Лето выдалось теплым. Инверкомб наслаждался, дышал. Чайки на утесах в бухте Кларенс высиживали яйца и объедались килькой, а одно из созданий, при появлении в доме бывшее на грани жизни и смерти, выздоровело и проводило много времени с другой особью своего вида, родившейся неподалеку, на побережье. Для Инверкомба все эти события имели одинаковое значение. Затем наступил животрепещущий момент, когда поставка эфира обернулась неудачей, и поместье снова опустело. С другой стороны, именно в ту долгую зиму телефонные линии принесли новости – Век Света подходит к концу, Восток восстает против Запада, – и даже Инверкомб начал ощущать смутные перемены.

II

В начале была песня, и песня была всем, и песня была обо всем. Клейд, даром что всегда считал, будто живет счастливо, иной раз вспоминал позабытые дни своего младенчества как период утраченного блаженства. Он постепенно начал различать в песне отдельные голоса, формы, чье-то присутствие. Руки Иды, шершавые и нежные. Потом голос Сайлуса и черты его бледного лица. Стены и потолки, струящийся в окна свет, отчетливый образ вкупе с ароматом – возможно, первое настоящее воспоминание – Цветочка, стоящего над детской кроваткой; того, как он покачивался, лил тихие слезы, скулил и пел надломленными лепестками своего лица. Ибо Цветочек тоже был песней, а песня была не счастьем или печалью, не голодом или теплом, но всем сразу, а еще – ощущением смятых простыней и Фермерами, которые каждый вечер мычали своим коровам на полях, заросших чертополохом. Песня была упругой соской, втиснутой в рот, и горячим всплеском жажды; впрочем, Клейд понимал, что последнее воспоминание придумал сам, когда начал исследовать Большой дом и обнаружил в Кухне множество бутылок.

Время шло, он рос и менялся, но песня никуда не девалась. Она превосходила Большой дом, Сад или Лес, куда ему запрещалось ходить, ибо там обитали Осененные, и именно там песня звучала громче, яростнее всего. «Песня – это ты, и песня – это мы, – шептала Ида своим привычным образом, который отличался от звучащей речи, от всего, что можно увидеть. – Ты, Клейд, Избранный».

Он, моргая, взирал на угловатые черты ее темного лица.

«И мы тоже…»

Избранный. Бродя среди сухоцветов в Саду, отковыривая с деревьев серебристую кору, Клейд смаковал это слово, будто камешек со дна Непроходимого ручья, какие он иногда посасывал из-за их прохлады и гладкости. Избранный, он – Избранный. Как же это было приятно на вкус. Избранный, Избранный, Избранный!.. Как солнце, облака, а также крошечные грязно-серые рыбки, ускользавшие сквозь пальцы в ручей. Вода тоже ускользала, нежная и холодная, и еще пела, а он подпевал и смеялся, набив рот камешками. Выпрямившись, Клейд увидел Большой дом с кривым, будто манящий палец, дымоходом, с серыми оконными стеклами. Сад трепетал, напоенный восхитительным ароматом крапивы, и тут появился бледноликий Сайлус, совершая губами причудливые движения, от которых в воздухе возникали дрожащие формы, словно облака на ветру. Клейд попытался проделать тот же фокус, но обнаружил, что его рот все еще занят твердыми, блестящими, прохладными камешками.

Песня преобразила и воодушевила его. Песня заставила расправить плечи. Песня изверглась потоком камней. Итак, что-то происходило за мутными окнами Большого дома, которые ему категорически запрещали лизать той пухлой штуковиной во рту, которая называется «язык» и которой у Иды не было. Затем послышались голоса – зимние голоса, хотя он понимал, что все дело в поющей реке и тех камешках. Его вразумляли: вот так к чему-нибудь можно «прикоснуться». Вот так нужно «прислушиваться». Вот это «вкус», опять-таки, совсем другое дело. Вот это, Клейд, называется «цвет», а вот это – «запах». Мир надо исследовать руками и пальцами, а не ртом; впрочем, когда он сидел на трехногом табурете у очага в Большой комнате, огонь трогал его и дарил тепло без всяких пальцев. Огонь был хорошим, но в то же время опасным, и надлежало оставаться сидящим на табурете, ни в коем случае не приближаясь к пламени, что он и делал, заодно слушая доносящиеся из-за двери зимние голоса.

«Даже его имя – Клейд. Ты когда-нибудь слышал, чтобы кого-то так звали?»

Это была Ида, которую он мог слышать хоть с открытой, хоть с закрытой дверью, потому что у нее не было языка, и звуки, которые она издавала, проявляли себя только в его голове.

– Если хочешь, вини Цветочка – это был всего лишь первый набор звуков, который он издал. Однако мальчик уникален. С какой стати у него должно быть имя, побывавшее в употреблении?

«Но мы делаем его чересчур уникальным. Ты же видел, как он все путает. То слышит всякое, то не слышит. Нам не следовало соглашаться и идти в это заведение святого Альфеджа…»

– Тебя послушать, Ида, так у меня был выбор. Чего бы ни хотела Элис Мейнелл, она определенно не собиралась позволять Клейду жить обычной жизнью. Ты ее не знаешь, Ида, – по крайней мере, не знакома с нею по-настоящему. Она…

Тут речь Сайлуса – а Клейд заметил, что в последнее время он старается как можно больше слов произносить ртом, пусть это и неудобно и к тому же от этого лицо обдает теплым дождем, – превратилась в песню, и смысл песни Клейд не понял, потому что она была такой же сердитой, странной, опасной и притягательной, как пламя в очаге.

«Мы не можем отказаться от него, Ида…»

«Просто я… иногда впадаю в отчаяние. Хотя очень сильно его люблю. Пусть даже у нас нет выбора».

– Мы должны стремиться к практичности. Это самое важное. И, вероятно, самое трудное. Кто знает, что принесет будущее, но он – его часть.

«В конце концов, кому он нужен сейчас?»

– Он совершенен. Он уникален, и он наш. Он действительно Избранный. Сожалеть слишком поздно. Подумай о том, как сюда попали мы с тобой, Ида…

Многое из этого и многое другое не имело для Клейда особого смысла. Но мир рос, и он тоже, и ему надо было учиться. Учеба на вкус отдавала пауками и пылью. Для нее даже отвели особую комнату, расположенную высоко в дальнем углу Большого дома, где бук стучался в окна, а летом можно было услышать, как чирикают птенцы ласточки, разучивая свою часть песни.

– А теперь послушай. Произнеси это медленно. Не торопись. «Меня зовут Клейд».

Клейд так и сделал, но Сайлус покачал головой. Он растянул губы в улыбке, однако Клейд почувствовал, что ему грустно.

«Нет…»

– Не хочу, чтобы ты говорил так, как говорю я, Клейд. Открывай рот как следует. Ты не должен бормотать или плеваться.

«Но ведь…»

– Знаю, знаю. Я сам виноват. Уж таким я стал после преображения. – Серость в глазах Сайлуса поблекла, песня в его голове утихла. Другие аспекты песни – пение птиц, постукивание букового дерева – окружили Клейда. Ида бродила по саду, и он знал, что она прислушивается. Или не прислушивается – потому что для того, чтобы слушать, надо было использовать уши; лишь часть песни представляла собой звук. Так что, возможно, Ида вообще не слушала.

– Я думаю, ты должен выражать свои мысли вслух… – проговорил Сайлус.

«А может, и нет. Наверное, так мы еще сильнее запутаемся».

– Говори, как будто подражаешь Иде. Которую слышишь в своей голове.

«Столь же четко».

– Стало хоть чуть-чуть понятнее?

– Да.

Ида в Саду отломила сухой побег ворсянки, и плоть растения слилась с ее плотью.

«Да».

Потом стало проще. Клейд должен был издавать звуки ртом, а не внутри собственной головы. Как поющая птица, да, хотя мы и не птицы, Клейд, мы Избранные, мы Дети Нового века. Нельзя класть камешки в рот, какими бы они ни были прохладными и сладкими на вкус, и тайком облизывать оконные стекла тоже нельзя.

Затем, с приходом весны, появились порхающие штуковины, которые пахли, как угол дома, где бугрились стены и просачивался дождь. Штуковины, которые Ида держала в сомкнутых неуклюжих ладонях или клала на шершавые колени и подолгу разглядывала. Они назывались «книги», и да, Клейд, это буквы, слова. «Они – особая часть песни». С наступлением лета коровы вырвались в Сад, и Фермеры убежали вместе с ними – мычали и чавкали среди мушиных облаков, топтали крапиву, пока не пришли Кузнецы и не прогнали их ручищами-лопастями, все еще раскаленными после Кузни.

Летом все шло просто замечательно. Летом они с Идой сидели на старой скамье, и в жарком воздухе порхали бабочки. Лето предназначалось для книг. Летом он учился читать. Ида тыкала черным пальцем в зернистые картинки. «Корова». «Птица». Затем «собака» – все равно что «кошка», но он ее не видел, пока Ида не показала. Как они смеялись, когда она заставила собаку возникнуть у него в голове и завилять хвостиком! Да, он скоро запомнил все эти штуки и особые формы, которые они приобретали, стоило раздавить их, словно мух, между так называемыми «страницами». Но… «мужчина», «женщина»? Ида, что в этих словах такого грустного? И как пишется «Избранный»?

Задолго до того, как Клейд узнал, что такое выражение на самом деле существует, он сделался «заядлым читателем». На самом деле, он был заядлым во всем. Он вбирал в себя все подряд, не только камешки, ведь «заядлый» – тот, кто со страстью отдается любимому занятию. Он поглотил Большой дом. И чердак, где солнечные лучи пронзали дырявую крышу. И Сад до самого Леса, где обитали Осененные, но не дальше. И длинное пространство, называемое Проезда Нет, ведущее в одном направлении к Кузне, а в другом – в никуда.

Он любил сидеть в сводящем с ума жаре Кузни, среди пыхтения мехов, криков и грохота. Кузнецов было двое, оба с плоскими красными физиономиями, широченными плечами, бряцающими серыми руками со следами ожогов, но с тем же успехом мог быть и один. Когда раскаленный металл погружался в одну из больших бочек с водой, чья поверхность была покрыта красивой пеной, возникали некие образы, и Кузнецы сливались друг с другом, растворяясь в жарком воздухе, сиянии и клубах пара. Удары их молотов сопровождались громкими звуками, но слова, что срывались с их губ, совсем не походили на вычитанные Клейдом в книгах или те, которые он сам должен был произносить. Ида объяснила, что они «неустанно читают заклинания, которые выучили, когда были подмастерьями», и это означало некую загадочную и далекую часть песни, пока что непостижимую.

В уголке за Кузней, рядом с тем местом, где журчал и гремел Непроходимый ручей, Клейд обнаружил очень большие листы со словами, которые каким-то образом вырвались из книг, что показывала ему Ида, а потом были сложены, связаны и сплющены, и в них обжились мыши, пометили мышиными пятнами и запахами. Клейд, зачарованный побуревшими страницами, прокладывая путь через дырки и помет, узнал множество новых слов про существ, именуемых «женщины» и «мужчины», – Ида, Сайлус и Цветочек называли их Потусторонними, если хоть как-то называли, и говорили, что они не Избранные. С ними случалось нечто под названием «рождение». И еще «бракосочетание». У них были какие-то «гильдии». А также «смерти». Некоторым Потусторонним нравилось, когда их раскатывали в картинки и помещали на страницы, в точности как мух и собак. Они всегда были красновато-коричневыми – Клейд прочитал на одной банке, что такая краска называется «железный сурик», – и выглядели так, словно на них помочились мыши, даже если ничего подобного не произошло.

Он понял, что Айнфель – это определенное место, и существовали другие места, расположенные далеко, с названиями вроде «Лондон», «Престон» и «Бристоль», где Потусторонние то ли складывались в штабеля, как кирпичи в стенах многочисленных зданий, то ли кишели, словно мокрицы, которых можно было обнаружить, отодрав кусок стены Большого дома, пока Сайлус чем-нибудь занят. Куда ни сунься, всюду Потусторонние.

Еще был грузовик. Каждый десятисменник он приезжал по Проезда Нет из ниоткуда и останавливался на Скотном дворе возле Нового амбара, где жили кошки. Спереди у грузовика имелось что-то вроде лица с глазами, которые зимой горели, словно в них попали крошечные осколки солнца, а в другое время года оставались абсолютно безжизненными. Он фыркал и клохтал, а на боку можно было прочитать написанное большими буквами: «Я. Сурик. Тонтон. Поставщик бакалеи». Итак, Клейд притаился в зарослях сорняков на дальнем краю мощеного двора и смотрел во все глаза, как машина выставила крыло, словно жук на солнцепеке, а потом изнутри вышел Сурик. Впрочем, он не весь был суриковый. Лицо у Сурика местами оказалось ярко-красным, а на голове росли редкие рыжеватые плети, по которым он то и дело водил рукой. Глаза у него тоже были красные, и немножко белые, а также голубые. Подбежали кошки, замурлыкали, стали крутиться у ног Сурика, обвивая их хвостами, а он что-то ворковал зверькам, уделяя им все свое внимание без остатка. И надо же было такому случиться, что Сурик подвигал губами, пока гладил кошек, заклокотал, провел языком по зубам, а потом повернул голову и изверг сияющие струйки, которые, поблескивая, вспучились на булыжниках и повисли на сухоцветах. Сурик был до того суриком, что из него сочилось что-то суриковое.

Клейд придвинулся ближе. Потрогал суриковое вещество, понюхал и попробовал на вкус. Что-то резкое, терпкое, теплое. Больше похожее на краски, которые он иногда размазывал на клочках бумаги, пытаясь изобразить «собак», «кошек» и «коров», чем на то, что можно извергнуть из собственного рта. Сурик вытаращил глаза. Потер макушку.

– Чтоб мне…

– Здрасьте, – сказал Клейд, гордый собой. – Я Клейд.

Суриковый язык Сурика облизал его суриковые губы и передвинул что-то суриковое, что он жевал, от одной суриковой щеки к другой. Песня кружилась и вертелась вокруг него, закладывая лихие виражи, но ей так и не удалось проникнуть внутрь. Он был как валун посреди Непроходимого ручья.

– Клянусь славным Старейшиной, – сказал Сурик своим голосом-без-песни, унылым, как выкрашенные суриковой краской ворота амбара. – А ты не слишком ли юн, чтобы быть одним из них?

– Но я Избранный. А ты нет.

– Не то слово… Ты у нас пацан, верно? – Сурик присмотрелся к Клейду, сощурив глаза и не двигаясь с места. – По виду и не скажешь. Мамашу, значит, зацепило? Вот бедолага…

Затем пришла Ида, и еще Сайлус, потом Кузнецы и Охотник, а также несколько Избранных из Дальнего поселка, которые были в силах помочь. Сурик раскрыл большие крылья в задней части грузовика. Изнутри появилась всякая всячина: капуста, мешки с сахаром, мукой и моретофелем, но в основном консервы и даже новые книги, которые Ида прижала к груди, и песня вокруг нее на какое-то время вспыхнула, словно глаза машины, которые назывались «фарами», и питало их «электричество», которого в Айнфеле не было, но в мире Потусторонних оно имело огромную важность.

Ида усадила его на табурет у камина в Большой комнате и разложила вокруг газеты, на которые мыши еще не успели покуситься. Она погладила его по спине, и прикосновение ее рук походило на прикосновение веток. Песня внутри Иды всегда звучала одновременно радостно и печально. Взмывая к самым высоким нотам, она напоминала ему ту часть песни, что доносилась от Осененных из дебрей Леса, потому что была такой же одинокой и мощной. Когда Ида взяла в руки штуковину из двух соединенных частей, называемую «ножницы», Клейд понял, что ей трудно их не выронить их своих причудливых пальцев.

Щелк-щелк, звучала песня, и воздух шелестел вокруг головы Клейда, щекотал его шею. В песне было что-то еще, что-то из воспоминаний Иды, как кусочек лета, украденный фарами Суриковой машины. Клейд сидел на прежнем месте, однако Ида стригла не его волосы – «живое» и «мертвое», запомни разницу, но уж его-то волосы точно мертвые, иначе от ножниц было бы больно, – а чьи-то другие, в другой комнате, и у волос был цвет самой памяти, то есть цвет солнечных бликов на сияющих золотистых кудрях.

«Мне так жаль, Клейд. Все в тебе заставляет меня думать о…»

«Не надо грусти и сожалений». Тут он опомнился и продолжил вслух:

– Скажи мне, Ида. Мне интересно. То, о чем ты думаешь, находится По ту сторону? – Он вспомнил одну из многочисленных этикеток, которые пристрастился читать, если попадались какие-нибудь банки. – Это на Фладгейт-стрит, в Деритенде, где делают порошок для «Заварного крема Альфреда», лучшего друга каждой хозяйки, готовящей ужин?

Ножницы замерли, и он услышал перезвон – это был смех Иды, хотя печаль, скрывавшаяся за ним, никуда не делась.

«Нет, Клейд, не там. Я думала про одно местечко в Йорке. Не то чтобы это имело значение. С таким же успехом оно могло быть и в Африке…»

И вот он сидел, и ножницы щелкали, щелкали, и на стенах Африки появились растения, похожие на те, что творил Цветочек, но нарисованные на бумаге, и форма окна, а также запахи и звуки, проникавшие через него, полностью изменились. Эта часть песни совершенно не походила ни на одну из тех, что доводилось слышать Клейду. Рычание и шелест, пропитанные дождем, – все это было какое-то «уличное движение». Много-много голосов, и Ида смеялась другим голосом, который все же напоминал ее собственный, и гладила его мягкими пальцами, теперь уже одной рукой, пока другой отстригала золотистые пряди.

– Осторожнее, осторожнее, а не то я отрежу тебе уши…

Звучало одновременно похоже и не похоже на нее.

Пощелкивание ножниц, присутствие Иды здесь-и-сейчас и в далеком месте под названием Йорк – все это вызывало сладостное беспокойство. Щелк-щелк! То, как она окинула Клейда взглядом, когда ножницы замолчали, а волосы красиво рассыпались вокруг, пробудило в нем ощущение чего-то бесценного и рокового. Заболели глаза, горло и живот, но Ида окружила его собой, теплая, как солнце, и холодная, как луна, и такая огромная, что на мгновение сделалась похожей на самого необузданного из Осененных, и не было в ней ничего, кроме песни. Клейду почему-то захотелось прильнуть, ощутить нечто большее, чем прикосновение рук, похожих на ветки. Он завидовал книгам – Ида их прижимала к себе! – и хотел, чтобы она стала мягче, светлее, щедрее. Ида была хорошей и такой же красивой, как все Избранные, но он желал, чтобы она стала кем-то другим.

Рука с ножницами опустилась.

«Что ж, думаю, с этим покончено».

Она сгребла газеты, скомкала их вместе с обрезками волос неуклюжими пальцами и бросила в камин, который дохнул в ответ резко пахнущим дымом.

Наступила зима. Дождь барабанил в окна. Вглядываясь изо всех сил, Клейд видел, что в каждой капле поместился Сад целиком, вплоть до мерцающей тьмы Леса.

– Это оптический эффект, – сказал ему Сайлус. – Преломление света.

– Как в зеркале?

Пауза. Кап-кап-кап, не унимался дождь.

– Ах, но ты же ни разу не видел зеркало. У нас в Айнфеле их нет.

– Но По ту сторону, у суриков, их много?

Водосточные желоба захихикали.

– Думаю, да. Но они не сурики. Клейд, мы ведь тебе это уже объяснили. Мастер Сурик – просто один конкретный бакалейщик, который привозит нам кое-что из провианта. Сурик – это еще и краска, просто случайно получилось, что у бакалейщика именно такая фамилия. Мы называем людей, которые живут за пределами Айнфеля, в городах вроде Бристоля или Тонтона, Потусторонними. Но лишь потому, что они живут по ту сторону, а мы – по эту. Понимаешь?

– Да. Еще есть Йорк. И мы – Избранные.

Кап-кап-кап. Хи-хи-хи. Всматриваясь в темнеющее стекло, Клейд видел отраженное в нем лицо Сайлуса, подернутое рябью и искаженное, как луна среди туч. Он почти разглядел и свое собственное.

– Это верно. Не брызгай слюной во время разговора, Клейд, – я думал, мы и это уже объяснили.

Дождь и перестук капель продолжались день за днем, и Ида бросала в камин в Самой большой комнате отсыревший уголь, из-за чего все вокруг затянуло дымкой. Клейд помогал на кухне. Иногда Иду одолевала забывчивость, она просто замирала посреди светящегося марева, ее песня затихала и втягивалась вовнутрь, словно завитки дыма. В такие моменты ему приходилось напоминать ей о делах и о том, как их делать. Она снова подстригла ему волосы, и на этот раз отвлеклась, действительно задела ножницами ухо. Клейд был поражен. Внутри он был алый, а не суриковый – впрочем, он же знал, что Избранный, и теперь понимал разницу между мыслями в голове и словами, произнесенными вслух. Кап-кап-кап, не умолкал дождь, а водосточные желоба знай себе хихикали, и тут вдруг раздался ужасный грохот: крыша вознамерилась сойти по ступенькам, и дом наполнился небывалой песней, выражавшей себя через скрежет и стон.

Пришли кровельщики, чтобы починить крышу. Клейд, к тому времени прочитавший множество объявлений о «Строительных услугах» в старых номерах «Бристоль Морнинг Пост», был чрезвычайно взволнован. Он наблюдал из зарослей чертополоха на дальней стороне Проезда Нет, как они вытаскивали лестницы из своего фургона. От горящих штук у них в губах поднимался дымок. Когда одну штуку выбросили, Клейд прочесал мокрую траву. Нашел короткий влажный белый обрубок, понюхал и со знанием дела кивнул: эти гильдейцы, вне всяких сомнений, сурики.

Он прислушался к их голосам, к этим песням-без-песни.

– Вот же угораздило, да? Тройная оплата в пятисменник. Всего лишь крыша, хе-хе. А того типа видели? Господи Иисусе… Что за дыра! Никогда бы не поверил, что здесь кто-то живет. И еще твари в долбаном лесу. Летает этакая дрянь, как белье, удравшее с веревки…

– Прошу прощения.

Кровельщики смотрели на него со своих лестниц, на их лицах застыли ухмылки, обнажавшие зубы, которые казались еще ярче и острее, чем у Охотника. Потом один выплюнул их себе в руку, и Клейд увидел, что это металлические штуковины – так называемые «гвозди».

– Я хотел спросить, не из Франдонов ли вы, что из Фримли, которые предлагают услуги всевозможным гильдиям по разумным ценам, с бесплатным расчетом стоимости, – сказал Клейд, довольный тем, что вызубрил объявление и ни разу не брызнул слюной, пока говорил.

– Чего?

– Я хотел…

– Тьфу. Ты один из них, да? Маленький ублюдочный тролль. Эдди, твое мнение?

Другой кровельщик по имени Эдди посмотрел на Клейда, распластавшись с молотком в руке на заново уложенной части сланцевой кровли.

– Да ну, не может быть. Ты глянь на него.

– Но… смотри-ка, на запястье… Отметины нету. Сдается мне, он уже достаточно взрослый для Испытания.

Клейд тоже опустил взгляд, изучая грязно-белую кожу там, где вены достигали ладоней, а затем поднял руки и продемонстрировал двум кровельщикам, балансирующим на мокрой крыше под плачущим зимним небом.

– Может, ты и прав. Ну, знаешь… все эти байки. Ублюдочные подменыши на самом деле крадут наших детей, мать их за ногу. Вот погоди, я расскажу Ширли…

Мужчины, отвернувшись от Клейда, вновь занялись своим трудом в небесах и вскоре после этого закричали ему, чтобы убирался прочь, долбаный урод, потому что внизу небезопасно. У обоих с внутренней стороны левого запястья, как заметил Клейд, были одинаковые ранки, как будто они поранились, когда стригли волосы или стучали молотком. Позже он заметил, что у Сурика и других доставщиков были такие же ранки. Он затеял эксперимент – щелк-щелк ножницами, и вылилось еще немного красной дряни. Тут появился Сайлус и заплевал Клейду все лицо, снова и снова повторяя, что так делать нельзя и употреблять подобные слова тоже нельзя. Потом велел убираться прочь, а позже пришел извиняться и сказал, что иногда забывает, как все сложно.

– У Потусторонних, – начал он, – есть Отметина на запястье, которая показывает, что они не Избранные. У нас ее нет – или была, но мы ее утратили. И они не называют нас Избранными, Клейд. У них для нас плохие слова. Вроде тех, которые ты использовал. «Тролли», «монстры» и иногда… пусть это и не слишком грязное слово, они бывают разными… «подменыши». Они нас боятся, и именно поэтому кровельщики разговаривали с тобой таким образом.

– Эта Отметина… откуда она?

Долгая пауза. Песня звучала на удивление тихо и в основном состояла из запаха новой крыши, струганого дерева и необработанного камня.

– Отметину оставляет эфир, Клейд. Это то же самое, что делает нас Избранными.

– На что похож эфир? На электричество?

Сайлус задумался. Черты его лица были гладкими, как фарфор.

– Будет лучше, если я покажу тебе все, чем эфир не является, прежде чем помогу понять, что он собой представляет. В конце концов, пришло время тебе узнать побольше об этом мире…

Сайлус показал ему так называемые «карты», которые Клейд раньше видел в объявлениях в газетах – «Как найти наш демонстрационный зал», – но никогда по-настоящему не понимал. Голубым была обозначена вода, и ее оказалось очень много, а зеленым – и да, Клейд, суриковым тоже – нарисовали сушу. Клейд прикоснулся пальцем к тому месту, на которое указывал черный ноготь Сайлуса, то есть к Айнфелю, затем перевел взгляд на окно, в которое стучался бук, чтобы посмотреть, не покажется ли палец из-за облаков. Сайлус рассмеялся.

«Ну ты даешь, Клейд…»

Клейд полюбил карты. Голубую воду, которую нельзя пить, потому что в ней слишком много соли. Больше всего ему нравились карты, на которых вся страна, в которой они жили, – то есть Англия – выглядела крошечной. Ему нравилась залитая светом огромного солнца Африка, такая жаркая и яркая, но с темным сердцем. Люди там тоже были суриковые… ну вот, Клейд, ты и меня запутал. А помнишь, когда ты спрашивал об электричестве, я сказал, что в Айнфеле его нет?

День был теплым, окно кабинета оставили открытым, и песня полнилась птицами, вившими гнезда, и мхом, растущим на новой части крыши. Сайлус удовлетворенно вздохнул. Его глаза заблестели.

– Это, Клейд, первое, что мне показали, когда я учился на электрика. Несмотря на все, что произошло с тех пор, я до сих пор помню. – Он достал красивый и тяжелый стержень из какого-то «янтаря» и, шепча, потер его тканью, которую назвал «шелком». – Итак. Смотри, что получится, когда я проведу им над этими клочками бумаги…

Клейд ахнул от изумления. Они поднялись и заплясали, как снежинки.

Клейд попробовал пойти в другую сторону, по Проезда Нет, где сквозь плиты пробивались тонкие деревца и встречались поваленные штуковины, называемые «фонарными столбами». Он чувствовал, как жизнь и краски утекают прочь, и в конце концов увидел вдалеке густую изгородь из пираканты, а за изгородью – окутанные дымкой холмы По Ту Сторону, уходящие вдаль и утыканные шестами, к которым были привязаны веревки, словно мир ими прошили, а иначе он бы мог развалиться на части. Он стоял, затаив дыхание. Песня едва слышалась в нем, и ему было жаль этих серых, этих суриковых, этих Потусторонних, вынужденных жить в пустом мире, который они сами создали. Да, он им сочувствовал, но в то же время был очарован.

На дальнем краю леса располагалось Место Встречи. Оно напоминало газету-до-того-как-на-нее-помочились-мыши, то есть было серым и плоским, окруженным обширным газоном, который Мастер Косарь – тот, с кем лучше не встречаться, – выходил подстригать летними вечерами, и его руки-не-руки вертелись роями мошкары в трепещущих сумерках. Здешняя песня была подобна течению воды зимой, когда Непроходимый ручей покрывался льдом и Клейда носили через него на руках. Итак, он вошел и вдохнул запах Места Встречи, который был всепоглощающим, но в то же время никаким. Дрожа от возбуждения, Клейд с шумом помчался по коридорам.

Иногда в Место Встречи приводили людей – Избранных или Потусторонних, Клейд; такие вещи не всегда важны. Но это всегда означало, что с ними случилось Плохое. Как-то раз принесли существо под названием «дитя», похожее на котенка, который родился у кошки; какой-то Потусторонний оставил его у ворот. Оно испоганило чистые коридоры Места Встречи своим лишенным песни мяуканьем и неприятным сладковатым запахом. Клейд его разглядывал; когда оно затихло, потыкал – и дитя опять заверещало; выкрутил запястье, проверяя, относится ли это создание к Избранным. Ничего не узнал наверняка. Но ему не понравилось, что вокруг собралось так много Избранных: даже Охотник принес куски мяса, красно-синие и кровоточащие, – оставил на крыльце Места Встречи, где их и нашли утром, и Ида велела все выкинуть и вымыть ступеньки. Ему не понравилось, что изменилась песня Осененных в глубине леса.

У дитяти было личико, затянутое перепонками из плоти, и только один глаз – судя по всему, слепой. Само по себе, Клейд, это не указывает на Избранного. Просто иногда существа рождаются неправильными, как те котята, которых Сайлус собрал в мешок и бросил в бочку Кузнецов, сказав, что так будет лучше. Дитя тоже долго не протянуло, ну и то славненько, пусть Сайлус и рассердился на Клейда, выразившего свое мнение вслух, а ведь Клейд даже не употребил слов вроде «сука», «ведьма», «чудище» или «ублюдочный долбаный подменыш».

Затем появился тот, кого Клейд назвал Ныряльщиком. Судя по тому, что он успел увидеть, вновь прибывший походил на картинку из «Бристоль Морнинг Телеграф» с изображением гильдейца, одетого в громадный водолазный костюм, увенчанный латунным шлемом с иллюминатором, хотя в случае Ныряльщика это была часть тела, будто его изначально сотворили из прорезиненного полотна, латуни, стекла, окровавленной плоти и кожаных ремней. Ныряльщик, как узнал Клейд, не имел никакого отношения к морю и на самом деле был каким-то эфирным работником. Бедолага происходил из близлежащего местечка под названием Инверкомб, где в него попало так много вещества, что он светился ночью и излучал тьму днем – это называлось «дивоблеск». Клейда предупредили, что к нему нельзя приближаться, – «Тебя это особенно касается, Клейд!» – но он все равно прокрался к Месту Встречи и заглянул через неплотно закрытую дверь в дрожащий мрак, где Ныряльщик лежал на койке, истекая жидкостью и с трудом дыша через иллюминатор, а Цветочек пытался песней успокоить боль. Вокруг парили темные и светлые завитки газа, похожие на клочья Осененных.

Клейд обрадовался, когда Ныряльщик оставил их, чтобы упокоиться под землей, и Место Встречи вновь опустело. В коридорах царило ощущение бесцельности, напоминавшее ему о газетных объявлениях по поводу Дней открытых дверей, которые, как ему теперь подсказывали даты, устраивали в гильдиях давным-давно. Он часто приходил туда побродить, если не сомневался, что поблизости никого нет, и приносил банки с новыми напитками, которые ему полюбились, и он всегда просил мастера Сурика привезти еще в своем фургоне. Сладость – так назывался напиток, и это было очень точное слово, а еще он был «на основе гореслада», который представлял собой «Продукт Нового века». «Спелая малина», «Медовый апельсин», «Карамельное яблоко» и «Мягкий тоник», а также списки ингредиентов крошечным шрифтом – Клейд любил все это читать, сидя в каком-нибудь коридоре, прислонившись к холодной белой стене. Позже, ощущая во рту потаенную сладкую горечь, он бродил по комнатам, посвященным печальным эпохам, на протяжении которых Избранных заковывали в цепи, бросали в темницы и клеймили крестом с большой буквой «П». Он находил крапчатые гравюры и фотографии Избранных во всем их поразительном разнообразии одновременно успокаивающими и завораживающими. Он экспериментировал – смущенный и взволнованный, совсем как в те моменты, когда разглядывал рекламу «Гигиеничных поясов для чулок и подтяжек для рубашек»[18], – защелкивая скрипучие кандалы на лодыжках и запястьях, но в большинстве случаев они оказывались такими большими, что просто спадали с него.

Потом объявились другие Потусторонние, по причинам, ведомым лишь им, и в той внезапной, необъяснимой манере, которая свойственна живущим в мире По Ту Сторону. И нет, Клейд, они не привезли продукты – уж подавно не привезли эти твои любимые банки. И с ними не случилось ничего Плохого. Иногда они как мы, и приходят, просто чтобы поздороваться, как ты навещаешь Кузнецов. Эти конкретные Потусторонние были из Йорка – оказалось, он совсем не в Африке, но Клейд счел совпадение поразительным и захотел поделиться новостью с Идой, однако почувствовал скорбное волнение ее песни и унюхал угольную влагу ее лица.

– Оставайся здесь, в этой части Места Встречи, – сказал ему Сайлус. – Не попадайся им на глаза, когда они придут.

– С чего это вдруг… Не потому ли, что они считают нас гоблинами и думают, что мы крадем их детей, хотя на самом деле просто оставляют их у наших ворот?

Сайлус задышал со свистом и хрипом. Его взгляд сосредоточился на Клейде, и тот почувствовал себя так, словно заблудился в густом тумане.

«Сейчас нет времени ругаться. Пожалуйста, просто сделай, как я сказал…»

К этому моменту Клейд уже знал, за какими дверями прятаться и по каким коридорам петлять. А еще знал, где расположены окна, куда можно заглянуть. И вот они пришли. Потусторонние. Большие и маленькие, с громкими и тихими голосами, но без намека на песню; и еще они держались друг за друга, как будто почти ослепли или заблудились.

– Давай, Стэн. Ты же обещал.

– Хреновый способ провести бессменник.

Появился Сайлус, а с ним Ида – оба в просторных зеленых плащах с надвинутыми капюшонами, под которыми почти ничего не было видно, словно они стыдились того, что были Избранными.

Потусторонний по имени Стэн издал лающий стон.

– Иисусе, Ида… – проговорил он.

Клейд примерно представлял себе, кто такой Иисус, – одна мертвая и очень важная персона – и знал, что его имя не следует употреблять подобным образом.

«Я не знаю, что сказать. Неужели вы были моими детьми… вы такие взрослые! Я же действительно вас родила? Это ты, Терри, – что бы ни случилось с твоими золотыми кудрями…»

– Господи, не делай этого… не говори у меня в голове!

«Но я не могу иначе. У меня нет…»

Клейд удивился, когда Стэн закрыл уши руками, чтобы не слышать песню Иды. Это не очень хорошо работало даже с обычными звуками и явно не могло помешать Иде разговаривать с кем-то. Но вся сцена продолжалась на удивление долго, сопровождаясь рыданиями и воем Потусторонних, которые производили звуки куда хуже, чем Фермеры во время дойки. Клейду не особенно нравились эти Потусторонние, потому что Ида из-за них чувствовала и вела себя странно. Сайлус все твердил: «Пожалуйста, успокойтесь», но шепелявил сильнее обычного, и вместо слов выходило шипение с брызгами слюны.

В конце концов Потусторонний Стэн вышел, спотыкаясь, из Места Встречи на залитую серым светом красивую лужайку Мастера Косаря. Клейд из любопытства прошмыгнул следом через боковую дверь и понаблюдал из-за угла, как гость вытирал лицо и оглядывал лес, будто увидел там что-то ужасное, хотя в такое время суток не было даже следа Осененных или Охотника. Затем Стэн опять издал лающий звук и начал старательно извергать то, что было у него внутри, и оно поразило Клейда своим обилием и красочностью, учитывая, что из мастера Сурика всегда выходили только суриковые сгустки.

Стэн закончил и вытер рот. Взглянул на штуковину на запястье чуть ниже Отметины – Клейд знал, что это «наручные часы», – и его взгляд снова устремился к главному входу в Место Встречи, чтобы затем упереться в Клейда.

Клейд не двинулся с места. Стэн тоже некоторое время просто стоял, его рот то открывался, то закрывался, и он судорожно глотал воздух, как рыба в Непроходимом ручье, а его лицо еще сильнее покрылось белыми пятнами.

– Милосердный Старейшина, это место еще хуже, чем я думал… – Стэн снова закашлялся, отшатываясь от Клейда, отплевываясь и отхаркиваясь. Затем он вернулся через сияющие двери в Место Встречи, а Клейд спрятался – на этот раз как следует, – и в конце концов Потусторонние ушли. Это был не первый случай, когда у Клейда возникали проблемы с Потусторонними. Он уже знал, что каким бы ни было то качество Избранных, которое вызывало отклик у Потусторонних, ему, похоже, оно было свойственно в наибольшей степени; даже сильнее, чем Мастеру Косарю, а это вам не мелочь какая-то. Обычно Клейда такие вещи не волновали, как и слова, которые говорил ему мастер Сурик, когда привозил очередные баночки Сладости, но сегодня он расстроился, сам не понимая почему. Ида нашла его сидящим на столе в самой дальней комнате Места Встречи, пинающим гулкий металлический шкаф для документов. Настроение у Иды было пасмурное; печаль струилась из нее, как дождь из туч.

«Мне очень, очень жаль. Люди могут причинять та-кую боль. В каком-то смысле Айнфель действительно убежище…»

– А зачем еще нам здесь жить?

Он еще раз с грохотом пнул шкаф.

«Мы все начинаем как Потусторонние, Клейд. Быть Избранным – значит попасть под удар заклинания».

Клейд кивнул. Бум, бабах! – и шкаф наполнился гулкой песней, которая была именно тем, что он чувствовал. Бум! Он знал все, о чем Ида пыталась ему рассказать. Бум! Он уставился на стену. Там были фотографии, но в этой конкретной комнате на них были изображены не Избранные, а так называемые покровители и друзья Айнфеля. Мужчины и женщины. Гильдейцы и гильдейки. Леди и джентльмены. Стэн, Эдди, Мамуля, Терри. Ишь ты, какие имена себе придумали. Вертел он их на вертеле, ублюдков долбаных.

«Когда ты здесь только появился, Клейд… когда мы тебя привезли, мы подумали…»

– Не говори! Не хочу знать!

«Но…»

– НЕТ!

Хотя приближался вечер, в этой комнате было еще очень светло, и лучи солнца, проникая сквозь тщательно вымытые окна, заставляли стекло, под которым прятались фотографии в рамках, испускать такое яркое и чистое сияние, что оно стерло картинки внутри. И куда бы ни посмотрел Клейд, всюду он видел одно и то же лицо, моргающее и изумленное; лицо, которое принадлежало Потустороннему и всегда было таким.

Клейд рос. Клейд тоже менялся, на свой лад. В конце каждой сменницы он помогал мастеру Сурику разгружать провиант – точнее, делал это в основном сам и складывал все в так называемом Новом амбаре, где кошки гоняли крыс. Мастер Сурик, которого звали Яков, теперь охотнее с ним беседовал и реже сплевывал, хотя по-прежнему жевал табак, пусть и по его собственному признанию жалел, что обзавелся этой ужасной привычкой. Клейд мог принимать участие в составлении заказа, особенно в том, что касалось новых рекламных акций и баночек Сладости с изумительными новыми вкусами.

– Все в порядке, – говорил он, пересекая Скотный двор, если видел, что из кабины или из задней части машины выбирается новое лицо. Теперь Клейд умел почти безупречно отличать Потусторонних друг от друга. – На самом деле я не тот, о ком вы подумали…

Он идеально отрепетировал фразу и соответствующую ей улыбку, глядя в стекла фотографий в рамках, висящих на стенах Места Встречи. Он научился в такие моменты общения и взаимодействия приглушать песню внутри себя, чтобы не отвлекаться. Ибо Клейд теперь понимал, что похож не на Ныряльщика, отравленного эфиром, а на того младенца, который мяукал и вонял. Не то чтобы с ним когда-нибудь случалось Плохое, но мать бросила его в каком-то бристольском заведении, и это было почти то же самое, как оказаться брошенным у ворот Айнфеля.

Иногда Сайлус или другой Избранный отправлялись По Ту Сторону. В конце концов, нужно было всего лишь забраться в сверкающую зеленую повозку и запрячь прекрасных лошадей, за которыми ухаживали Фермеры. Тем не менее для Клейда оказалось сюрпризом, когда однажды утром Сайлус пришел к нему, одетый в свой лучший серый плащ, и объявил, что Клейду тоже пора прогуляться.

– Почему?

Сайлус издал звук, заменявший смех.

– Ты же столько газет прочитал, Клейд! – «Я-то думал, сгораешь от нетерпения…» – Надень вот это. – Сайлус держал в своих белых руках еще один плащ.

– Но разве я не… ну, как же они…

– Дело в том, Клейд, что ты со мной. – «Сам видел, как люди реагируют…»

Лошади уже ждали на Скотном дворе, и Клейд порадовался, что у него есть плащ, когда повозка тронулась с места и фрагменты Айнфеля заскользили мимо. Повозка проехала вдоль опушки Леса, выглядевшего темным, уютным и странным. Через лужайку, в центре которой дрейфовало Место Встречи. Сайлус разговаривал с лошадьми. Его песня была сосредоточенной и странной.

– Открой ворота, Клейд. Просто подними защелку.

Скрежет ржавого металла. Удивительно, что Клейд не додумался сделать это сам. Потом он вернулся в повозку, и они оказались По Ту Сторону. Живые изгороди зеленели, длинная и ровная дорога стелилась впереди. Вокруг раскинулись поля. За ними, а иногда и ближе, виднелись аккуратные остроконечные фасады домов. Из-за деревянных ворот выскочила собака. Это была первая собака, как на страницах книг и в мыслях Иды, которую Клейд увидел собственными глазами.

Во время первого и последующих путешествий По Ту Сторону Клейд был поражен тем, насколько там все одинаковое. Вот квадратное поле, и следом – еще одно такое же. Он гадал, как Потусторонние понимают, в какой дом заходить ночью, когда хотят поспать, и каким образом Сайлус понимает, куда сворачивать на этих сбивающих с толку улочках. Песня иссякла, почти оборвалась, и тишина наполнилась топотом лошадей и грохотом колес. Дыхание и сердцебиение, ощущение его прижатых к скамье ягодиц и языка, онемевшего и застрявшего во рту, и отрешенный Сайлус, сосредоточенный на дороге. Появились другие повозки. Скопления домов, с прямыми, не манящими к себе трубами и садами, похожими на крошечные участки поля, такими же квадратными. Окна, опять же, таращились, как стеклянные глаза. Клейд заметил, что одни Потусторонние смотрели на проезжавшую повозку, а другие нет. Одни плевали вслед, вывернув шеи, как Яков Сурик, а другие прижимали маленьких Потусторонних к себе и пальцами рисовали знаки на груди, красными губами изображали фигуры.

Оказалось, что По Ту Сторону можно услышать обрывки песни. Один из первых донесся до него, когда они ехали мимо кузни, которую можно было узнать по дыму и грохоту, а еще по непристойному пению работников – они были кузнецами, но имели лица и руки из плоти, как Потусторонние. Клейд испытал отчаянную тоску по дому. Затем послышались трели и каскады других нот, резких и неожиданных, из так называемых гильдейских чертогов, суматошных мастерских, мельниц и заводов; еще они звучали, когда повозка проезжала под черными шнурами, развешенными тут и там на длинных столбах, – в последних случаях песня всегда была тихой, но бодрой. Клейд склонил голову набок и просиял, увидев еще одну веревку, рассекающую небо между верхушками деревьев. Однако ее песня оказалась иной. Невыразительной, не похожей на собственно песню, и все-таки что-то знакомое в ней слышалось. Он узнал, что существуют две разновидности опор. Одну использовали телеграфисты для передачи сообщений, а другую – электрики, для передачи электричества, и каждая гильдия, поместив свои опоры на эмблему, гордилась ими.

Они добрались до Бристоля. Здесь песня звучала и в зданиях, если это вообще были здания, ибо, оторванные от газетных страниц, приобретшие объем и цвет, они превосходили любые фантазии Клейда. К песне присоединялись обычные звуки – шум, крики, колокола гильдейских домов. Потусторонние кишели здесь, словно мокрицы, сновали по улицам, садились в экипажи и выходили их них, и маленькая повозка из Айнфеля безнадежно затерялась в потоке транспорта.

В тот раз, когда Клейд впервые оказался По Ту Сторону ради того, что Сайлус называл Деловой Поездкой, все свелось к необходимости оплатить множество счетов, возникших в результате деятельности Айнфеля, а также к распределению средств, оставшихся в фондах, учрежденных в начале эпохи. Выбираясь из повозки, Клейд велел себе сохранять спокойствие и не забыл натянуть капюшон. Тротуар вызвал леденящий душу ужас. Тела, локти, запахи. Слова блестящими комочками падали к его ногам. Тролль. Ублюдок. Подменыш. В ожидании, пока Сайлус договорится с теми, кто должен был сторожить лошадей, Клейд вытянул шею, разглядывая петляющие телефонные и электрические провода, а также рекламные объявления из газет, разросшиеся до колоссальных размеров. «Сладость со вкусом снежноягодника». «Водяблоковый пирог мистрис Бесси». Затем последовали темные кабинеты с изукрашенными стенами и потолком, и в затянутом дымом воздухе песня звучала то тяжело, то приглушенно, пока Потусторонние звали бухгалтеров и советовались с машинами, которые располагались одновременно далеко и близко и назывались «вычислительными», – Клейд предположил, что эти штуковины совсем не похожи на двигатель, приводивший в движение грузовик мастера Сурика. Со временем он стал замечать многое в поведении Потусторонних. То, как сидящие за столами люди разглядывали его, когда он смотрел в сторону, и поспешно отводили глаза, стоило ему повернуться. Как у них дрожали руки, когда они предлагали Сайлусу перо, чтобы подписать какой-нибудь документ. Как они дышали через рот, будто спасаясь от крайне неприятного запаха. Как шептали, уходя, те же самые слова, которыми плевались другие Потусторонние на улице.

«Урод».

«Подменыш».

«Колдун».

«Иисусе».

«Господь Всемогущий».

«Тролль».

Сайлус повел Клейда к Клифтонской плотине. Здесь песня была многоголосой: к эфиру и электричеству присоединилась вода. Когда они стояли на смотровой площадке высоко над городом, струи, изгибаясь дугой, падали в глубокую пропасть. На протяжении минут, которые Клейд провел там, он не чувствовал себя одиноким. Песня звучала почти так же громко, как в Айнфеле, но была чище и изящнее, и опоры вереницами удалялись по склонам холмов, и мыслями он удалялся вместе с ними, а кожу покалывало в туманном, наэлектризованном воздухе. Сайлус увлекся обсуждением шуршащих чертежей, и гильдейцы чуть ли не прильнули к нему, их взгляды почти перестали выражать панику. Клейд побрел прочь по гудящему настилу платформы. Осмелился провести пальцами по извивам покрытых росой труб над поразительной пучиной. Он даже позволил капюшону немного соскользнуть с лица, когда посмотрел вниз.

– Глянь, уродская морда.

– Самое уродское в нем то, что выглядит нормальным.

– Интересно, есть ли у него член.

– Ты на второго посмотри. Лицо как череп, но с глазами.

– Старикан Мэнни все утро трясется.

Клейд повернулся на звук.

– Все в порядке. На самом деле я не тот, о ком вы…

– Оно говорящее.

– Ртом то ли дребезжит, то ли ссыт.

– Это что за говор, дружочек?

Двое молодых Потусторонних. Мужчины – точнее, парни, Клейд теперь мог их различать – с закатанными рукавами и инструментами на поясе. У одного за ухом была сигарета, у другого лицо было несколько обезображено красными высыпаниями – хотя он, конечно, не был Избранным. Клейд почувствовал на своем лице частицы их мясного, Потустороннего дыхания. Отступил на шаг. Уткнулся в холодные перила платформы.

Чьи-то пальцы дернули его за плащ. Клейд был одет, но почувствовал себя голым.

– Может, член у него и есть…

– Но он не знает, как им пользоваться. – Рука, которая дергала его за плащ, опустилась. Пальцы сомкнулись на неожиданной части Клейдовского тела и испытующе сжали ее. – Вот бедолага.

– Может быть, стоит долбануть его током. Посмотрим, сколько вольт…

– Не усложняй. Давай просто кинем его за ограду.

– Да запросто.

– А он тяжеленький для твари из фейских чар.

Ощущение того, что он физически окружен Потусторонней плотью, было настолько странным для Клейда, что он не сразу осознал, что ступни больше не касаются платформы, а перила ускользают из-под него. Вскоре он уже почти висел в воздухе, но по-прежнему чувствовал чужую руку в паху, хотя ее там уже не было. Он мельком увидел всю плотину, ее чудесные стены, песню, воплотившуюся в бетоне, бесконечно падающую воду, неровные клочья пены далеко внизу. На самом деле ощущение было противоестественно приятным, и когда раздались крики, а потом его резко швырнуло обратно на платформу, Клейд испытал сожаление. Парни отряхнули его плащ. Просто немного повеселились. Без обид. Но на обратном пути в Айнфель Клейд подумал, что Сайлус и впрямь выглядит таким грозным, каким его вполголоса называли Потусторонние. Он хлестал лошадей поводьями и злился на них.

Теперь Клейд позаботился о том, чтобы получать самые свежие газеты: «Бристоль Морнинг Пост», «Ивнинг Телеграф», «Лондон Таймс» или старую добрую «Тонтон Эдвертайзер», если больше ничего не было. Он читал их от корки до корки, от главного заголовка до судоходных новостей. Он пришел к выводу, что во многих отношениях гораздо лучше понимает Ту Сторону через газетные публикации, чем находясь там на самом деле.

– Не стоило бы тебе покупать эту дрянь, – сказал ему однажды Яков Сурик на Скотном дворе, пока новое поколение кошек вилось у ног, а Клейд тащил ящик с двадцатью банками новейшей Сладости – «Черносмородиновой мечты», – чей вкус уже ощущал во рту, хотя еще не попробовал. – Сплошные химикаты, из-за которых славные бристольцы и те, кто выращивают сахарный тростник на Блаженных островах, остаются без работы.

Вернувшись из амбара за следующим ящиком, Клейд решил, что бесполезно указывать Якову на простой факт: если товар ему не нравится, логично было бы прекратить продажу. Потусторонние были почти как Избранные в своей неспособности узреть очевидное, и он уже сталкивался с реакцией Якова и прочих торговцев на мнение, которое их не устраивало. В конце концов, он оставался всего-навсего подменышем, вдвойне странным из-за того, что выглядел как Потусторонний, – «Делать мне нечего, слушать какого-то долбаного гоблина-детеныша!» – пусть и был Клейдом.

Но ему-то все было очевидно. Сайлус проговорился, что трастовые фонды, учрежденные при основании Айнфеля, не приносят былого дохода. Для Клейда деньги были простым понятием, основанным на логике прибавления одного фунта к другому – или нет, в зависимости от обстоятельств. Он также понимал, что значит падение стоимости акций, и еще – что при снижении прибыли людям неизбежно урежут жалование, а значит, они будут тратить меньше денег, и это в передовицах «Бристоль Морнинг Пост» назвали «порочным кругом». Он понял, как обстоят дела, когда грузовичок Якова неумело перекрасили, и новая надпись на боку гласила: «Высококачественная продукция Гильдии лесоводов». Вскоре ее стерли и ничего не нарисовали взамен. Клейд все понял по шипению Сайлуса о том, что тот едва сводит концы с концами.

Теперь, когда Сайлус собирался в Бристоль, Клейд куда-нибудь удирал. Он сам себе говорил, что гораздо интереснее сортировать припасы – необходимый провиант и более странные вещи – и разносить по тем местам в Айнфеле, где обитали самые призрачные и одинокие Избранные. В солнечную или дождливую погоду он, будто Охотник с добычей, оставлял разные штуки на подоконниках грязных окон, чтобы их оттуда быстренько забрали конечности, отдаленно напоминающие руки, или на опушке леса, где Осененные мелькали, словно лучи солнца, прорывающиеся через тучи во время грозы, оглашая заросли стонами. Клейд тихонько насвистывал мелодию, чего не умели делать другие Избранные. Ну и к чему, в конце концов, ему Та Сторона, когда он про нее знает больше, чем сами Потусторонние? Он был подобен птицам, взирающим на мир с высоты курящегося над трубами дыма на рекламе «Нашей фабрики»; он был подобен Господу Старейшине, который предположительно парил где-то высоко над всеми картами. Клейд насвистывал и шел вперед, абсолютно ничего не боясь. И все Избранные знали, кто проходит мимо; даже самые неистовые из Осененных изменили свою песню. В конце концов, он был уникален. Он был Клейдом.

Иногда появлялись новые Избранные. Некоторые так сильно преображались, что сразу присоединялись к Осененным в лесах или находили пристанище в Дальнем поселке. Другие могли на время остаться в какой-нибудь комнате в Месте Встречи, чтобы там умереть, как вышло с Ныряльщиком, и Цветочек пел над ними, пока их боль не утихала. Но Фэй не была похожа ни на Ныряльщика, ни на других Избранных, которые все были уникальны в той же степени, что и заклинания, сделавшие их таковыми. Несколько сменниц она бродила по окрестностям, волоча за собой лохмотья, оставшиеся от платья из тафты, в котором ее привезли, пока Сайлус не послал Клейда с кое-чем получше.

– Вот, пожалуйста…

Она дернулась при его появлении, словно от испуга, хотя, сидя на корточках на опушке леса, под ветвями, тяжелыми ото мха, наблюдала, как он шел в сумерках по заросшим чертополохом полям.

– Меня послали к тебе с вещами.

Она схватила их, понюхала, попятилась во мрак, а потом ринулась вперед и как будто впервые по-настоящему рассмотрела его своими глазами обезумевшей птицы в силках.

Клейд не привык судить об Избранных по внешнему виду, но все-таки облик Фэй его заинтересовал. То немногое, что было на ней надето, напоминало промокшую от дождя рекламу «Дамских штучек», пусть даже ее шея, плечи и, вероятно, бывшая грудь срослись в неразрывный пирамидальный вырост, переходящий в остроконечный гребень, который торчал из остатков волос. По сравнению с ним предплечья казались крошечными, а на коже под пятнами мха и грязи проступали темные переменчивые завихрения. Как и у сумерек, у нее не было определенного цвета. Возможно, Фэй было суждено вскоре присоединиться к Осененным, обитающим в холоде и под дождем. Возможно, ее ждала смерть. Так или иначе, Клейд захватил с собой немного еды – банку вязкого моретофеля в таманском кетчупе, с этикеткой «Лучшая из всех марок». Он протянул угощение.

– Тебе надо…

Выхватив консерву, она скрылась среди деревьев.

Но на следующий вечер вернулась на то же место. И через день опять.

– Что это за место? Гадес?

– Это Айнфель. Ты, конечно, слышала о нем?

Фэй рассеянно прожевала еще один кусочек моретофеля и стряхнула крошки своими грязными ручками. Одежда, которую она нацепила, – старая и новая – едва прикрывала тело. Клейд видел, что даже по меркам Избранных между ног у нее совсем не то, что у него.

– Ты можешь говорить, не произнося слова?

Фэй покачала головой с набитым ртом. «Я не понимаю…» Некоторым это было не под силу. Ида сказала, что вспоминать – или не вспоминать – для Избранных труднее всего. День за днем он приносил разные штуки в то место на опушке, где Фэй, похоже, поселилась. Драные одеяла из фургона с вещами, отданными на благотворительность. Гофрированный лист и столбики ограды, чтобы соорудить укрытие от дождя. Гвозди, чтобы все закрепить. Как только вытащил их изо рта и застучал молотком, Клейд начал насвистывать. В лесу у нее за спиной прорастали колокольчики. Приближалось лето.

– Раньше я жила в Бристоле, – сказала Фэй, ведя себя спокойнее и увереннее теперь, когда они вдвоем устроились в логове под низкой крышей.

– Можешь показать?

Она протянула крошечную руку над одеялом, испачканным мхом. На коже проступили спиральные узоры. Она коснулась Клейда. Он увидел дом, втиснутый среди таких же домов, полный огня, трубочного дыма и сладкого пудрового аромата. На подоконнике стояли вазы, на ступеньках лежал ковер, и гнилью не пахло. На следующий вечер она снова все это ему показала. Клейд пришел, Фэй помогла ему увидеть, и Бристоль оказался ярче газет и лучше того места, которое он видел во время путешествий По Ту Сторону с Сайлусом. Да, он ему куда больше понравился. В «Ивнинг Телеграф» писали о «беспорядках», «локаутах», а еще о «судебных процессах» и «демонстрациях». В передовицах и письмах читателей разгорелись споры по поводу кабального труда, который некоторые называли рабством. Но в Бристоле, куда его забирала Фэй одним прикосновением своих покрытых завихрениями пальчиков, никто ни с кем не ссорился, зато там были поездки на трамвае в солнечные дни и холодные напитки в пивных садах Грин-Латтис. А еще корабли, пришвартованные у набережной Святой Марии и покрытые трепещущими лесами, ярмарка Горам и сладкая вата, чей вкус Клейд ощутил во рту, хотя никогда в жизни ее не пробовал, и она оказалась едва ли не лучше самой Сладости.

«Да…»

Пока поля чертополоха бурели, Клейд осматривал амбары и заброшенные дома в поисках вещей, которые могли бы сделать логово Фэй уютнее, и добрался до места в конце Проезда Нет, где когда-то стоял и смотрел По Ту Сторону. Лишь холмы и деревья, а вдали – намек на море. Ничего не изменилось, кроме времени года и очертаний облаков. Телефонные линии подходили так близко к живой изгороди из пираканты, окружающей Айнфель, что могли бы и проникнуть внутрь. Сайлус сказал ему, что когда-то так и было – и даже есть, причем провода идут под землей, а подключены они к заброшенной будке в лесу. Достаточно приблизившись, Клейд даже чувствовал и слышал характерный скрип, как будто где-то далеко скрежетали дверные петли. Он рассмеялся от души, вообразив, каким мог бы стать мир, если бы Та Сторона и Айнфель объединились, как в грезах, что дарила ему Фэй.

– А ты уверен, Клейд, – спросил Сайлус, – что не беспокоишь ее?

«Ты должен помнить, – прибавила Ида, – что вспоминать трудно».

Они испытывали и другие серьезные сомнения, умудряясь скрывать их от Клейда даже внутри своей прозрачной песни. Но он помогал Фэй проживать жизнь заново, и она, несомненно, в этом нуждалась. Они были проводниками друг для друга. У них были пикники и лучший сидр из Нейлси. Фонари, развешанные над Грином, а над ними – мерцающие звезды, и все вокруг покачивалось в такт гулкой мелодии духового оркестра.

Лето было в разгаре, и вдали маячила осень. Насвистывая, держа под мышкой очередной кусок брезента, предназначенный для защиты от дождя, когда тот неизбежно случится, Клейд пересек мерцающие поля и постучался в гофрированную стенку убежища Фэй. В этом не было особой необходимости, потому что она всегда пряталась в этом темном закутке, который он соорудил для нее рядом с летним лесом. На жару она обращала не больше внимания, чем на запах.

– Сайлус говорит, тебе надо переехать в Большой дом. Там полно свободных комнат.

«Я все еще не знаю…»

Фэй поерзала, почесалась. В ее присутствии сильнее, чем с другими Избранными, ощущалась двойственность: Клейд видел Фэй из песни и настоящую Фэй. Они казались ему почти отдельными существами. И все-таки здесь, под раскаленной железной крышей, он почти узрел молодую Потустороннюю, какой она когда-то была. В форме рук. В тенях, скрывающих изгибы груди и бедер. Когда она его касалась, на ее коже появлялись завихрения, и она дарила ему грезы, но Клейд все сильнее осознавал, что Фэй раньше была женщиной и отчасти ею являлась до сих пор.

«Ты выглядишь…»

Она подалась вперед и коснулась его лица.

«Совсем как человек…»

Она и раньше просила у него зеркало, но в Айнфеле не было зеркал, кроме полированных стеклянных рам для фотографий в Месте Встречи, и Клейд без всяких предупреждений Сайлуса понимал, что Фэй не должна про них знать.

– Раньше я считал себя суриком.

«Суриком? Сурикового цвета? Нет, Клейд, ты бледный, ты темный…»

Ее горячие пальцы прошлись по его волосам, губам, влажным от пота щекам. С удивлением очертили форму ушей. Он услышал собственный тихий смешок.

– Я просто однажды придумал всю эту историю с суриком. Трудно объяснить…

Пальцы цвета облаков продолжали странствовать. Снаружи стрекотали кузнечики, жара в их гофрированной лачуге спадала, и Клейд чувствовал озноб, печаль, теплоту. Ощущение чем-то напомнило те дни, когда Ида стригла его волосы. То же восхитительное чувство, будто он оказался в самом центре песни, но мощнее. Во рту у него возник кисловато-медовый привкус гореслада, а в паху что-то напряглось. Он снова рассмеялся, смех вышел писклявым. Пришлось отодвинуться.

«Прости…»

– Не надо, Фэй. Не извиняйся. Это все я. – «Мой голос… мое тело. Я тоже меняюсь».

«Но у меня возникла идея».

– Да? – Его голос дрожал. – Какая?

«Ты можешь стать моим зеркалом, Клейд».

И она снова потянулась к нему, и Клейд перестал видеть похожее на жабу существо, сидевшее перед ним на корточках среди полуденных теней в вонючем логове. Он узрел взамен заключенную в позолоченную раму и куда более реальную, чем все прочее, молодую Потустороннюю – женщину с длинными и черными как смоль локонами, которые она расчесывала блестящим серебряным гребнем, напевая себе под нос, изгибая алые губы в загадочной улыбке; она как будто испытывала веселое удивление, думая о том, сколько же в мире разной ерунды. Ее плечи были обнажены. На груди плясали отблески пламени. Возможно, за пределами зеркала на ней было что-то надето. Но совершенно не обязательно. Она в любом случае, решил Клейд, была совершенна.

Убогая лачуга на опушке леса смердела.

Фэй отпрянула.

«Это была я».

Сайлус удивился, когда Клейд настоял, что хочет снова побывать на Той Стороне. «Я думал, ты потерял интерес…» Тогда Клейд объяснил, что именно он намерен увидеть, и все удивление Сайлуса прошло. Но он все равно сопротивлялся этой идее.

– Ты читаешь газеты, Клейд. Разве ты не знаешь, что в наши дни в Бристоле небезопасно?

– Там живет полмиллиона человек. Насколько это может быть небезопасно?

– Я даже не уверен, что место, откуда мы тебя привезли, все еще существует, Клейд. И что нам там будут рады.

– Разве не ты всегда говорил мне, что Избранному важно понять, кем он был?

Сайлус склонил голову в ответ, но без особого одобрения. В этой части песни чувствовалась невысказанная усталость, покорность судьбе. И все-таки он согласился. Из-за жары тело Иды высохло и затвердело, как сосновая шишка, и пока Фермеры заводили во двор лошадей и затаскивали тщательно отполированную повозку, Клейд чувствовал, как ей больно в Большом доме. Плащ, который он надевал раньше, оказался ему мал, а этот, попросторнее, вызывал странный зуд. Почему он должен прятаться, ведь он же Клейд, а день такой теплый, и в наряде из толстой ткани неудобно, к тому же тяжело дышать…

Пахло кожей и лошадьми. Разогретым гудроном. Они ехали мимо безмолвных полей, и воздух был плотным и мутным, а вблизи от города в нем появились темные завихрения, порожденные едкими промышленными выбросами. Нынешний Бристоль и впрямь был невыразительным, словно фотография в газете. Непрекращающаяся песня Сайлуса, полная сожалений, также казалась частью мегаполиса и тянулась во все стороны, как сточные канавы и провисшие веревки со стиркой. Солнце померкло, запахло жженым волосом. Люди бежали мимо и вопили, раскачивали борта повозки, стучали по ним. Потом посреди дороги в расступившемся дыму возникли мужчины в форме.

– Стоять! Кто тут у нас… а-а, феечки! Дружище, повернул бы ты назад. Мы не можем нести ответственность за то, что случится с вами, уродами.

Но Сайлус настаивал. Он бросил на Клейда безмолвный взгляд, а потом повозка объехала баррикаду, и лошади с трудом двинулись вперед по битому стеклу и брошенным транспарантам. В конце примыкающей улицы несколько домов горели, кто-то висел на фонарном столбе, подвешенный за шею. Сегодняшняя песня города была мрачной и бесформенной.

Они выбрались на более тихие улицы, где, как ни странно, выглянуло солнце. Теперь перед ними были сады, а внизу, в клубах дыма, виднелся Бристоль.

– Вот оно, Клейд. – Сайлус вытер воспаленные влажные губы. – То место, которое ты хотел увидеть.

Лошади успокоились, но чувства Сайлуса были заразительны, даже когда он скрывал их изо всех сил, и пока они ехали, Клейд понял, что боится. Но теперь вокруг было так спокойно. Они увидели длинную стену, из-за которой торчали колючие ветки розовых кустов, и ржавые кованые ворота с табличкой. Надпись из металлических завитков и нескольких застрявших листьев гласила: «Приют святого Альфеджа для бедствующих гильдеек».

– О нем не пишут в газетах. Это не такое место, Клейд.

Дорожка к дому заросла кустами желтушки и лаванды, окна были закрыты ставнями. Клейду раньше никогда не приходило в голову, что безмолвие По Ту Сторону бывает разным, но здесь оно явно говорило о долгой заброшенности. А ворота были заперты на цепь, соединенную штуковиной, которая, как было известно Клейду, била заклинанием любого, кто пытался их открыть. Чем бы ни занимались здесь когда-то, все явно прекратилось много лет назад.

– Ты не знал, что приют закрылся?

– Мы не поддерживали связь, Клейд. Это было частью сделки… договора.

– Как удобно.

– Раньше было устроено иначе. Девушки приходили в «Альфи»…

– «Альфи»?

– Люди предпочитали так выражаться. Девушки и женщины приходили сюда, если ждали ребенка, которого, как им казалось, они не смогут вырастить. Ты и представить себе не можешь, какую трудную жизнь устраивают Потусторонние тем, у кого есть внебрачный ребенок. Как правило, детей усыновляли так называемые хорошие семьи. Всегда, как и в твоем случае, происхождение ребенка держалось в строжайшем секрете. У заведения была хорошая репутация… по крайней мере, так все считали.

– Моя мать приехала сюда, чтобы родить меня? Как ее звали?

– Я не знаю, Клейд. Весь смысл «Альфи»… был… в том, чтобы дать ребенку новую жизнь. Чтобы он начал с чистого листа. Я думаю, она была горничной в местечке под названием Инверкомб. Я не уверен. Но твой отец, безусловно, из какой-то важной гильдии.

– Они бросили меня?

– Я не знаю. Вполне возможно, оба считают тебя мертвым, если вообще знают о твоем существовании… – «”Альфи” был обителью секретов, Клейд».

– И я один из них?

«Полагаю, можно сказать и так…»

За домом простирался Бристоль, занимавший обширное углубление, затянутое смогом и потому зернистое, как газетное фото. Это было совершенно не похоже на город грез, который показывала Фэй.

– Клейд, много лет назад кое-что случилось. Между мной и одной женщиной. Вельграндмистрис. Я не должен был… мне не следовало с ней сближаться. Но так уж вышло. Клейд, я поступил неправильно. Я предал людей, которые мне доверяли и отчаянно во мне нуждались. Когда становишься Избранным, многое меняется, но сожаление остается прежним. И когда Элис Мейнелл снова пришла ко мне – к нам, в Айнфель, – я обнаружил, что по-прежнему в долгу перед ней, несмотря на все, что она со мной сотворила.

Под пристальным взглядом Сайлуса эта женщина, Элис Мейнелл, понимающе улыбнулась Клейду, и глаза ее были одновременно ярко-голубыми и бесцветными.

– Она попросила, чтобы мы усыновили тебя, Клейд. Я думаю, ты ребенок ее сына, которого звали Ральф и который болел много лет. И у нас действительно не было выбора. Избранные не обладают властью, Клейд, и она щедро заплатила нам за согласие. Члены высших гильдий – это тоже своего рода Избранные, Клейд. С ними нельзя воевать…

Клейд кивнул. Мир, откуда он пришел, был похож на этот взбаламученный город, от которого саднило в горле. Он чувствовал себя побуревшей газетой, под которой копошилось ненаписанное, будто плохие слова, которые он отучился произносить даже в мыслях. Нежеланный отпрыск… разве не таков подлинный смысл слова «ублюдок»? И впрямь глупо было ожидать чего-то другого. Избранные оказались столь же слепы, как и Потусторонние.

«Прости, Клейд. Мне не следовало…»

Они снова сели в повозку и поехали обратно через Бристоль. На одном из сахарных заводов вспыхнул пожар, и у Клейда пересохло в горле, болели глаза.

– Я всегда думал, что Потусторонние врут, – сказал он, – когда говорят, что вы воруете их детей. А что мне теперь думать?

Вернувшись в Айнфель, Клейд тяжело опустился на землю в жаркой духоте амбара. Плащ пропитался запахом бристольской гари. Он его скинул и уставился на коробки с припасами. Он читал их утешительные истории – адреса фабрик и призы, полученные на соревнованиях, – экспериментируя с различными способами выражения своей собственной, пока наконец не свел ее к сухому остатку. «Ты нежеланный ребенок какой-то безымянной служанки, Клейд. Ты зачат, Клейд, каким-то гильдейцем, который, вероятно, даже не знает о твоем рождении». Все эти годы он, вероятно, вел себя мудрее, чем осознавал, принимая осторожность Сайласа. В Айнфеле не было лжи, но и правды тоже. Кошки бродили вокруг него, мурлыча. Рассеянно поглаживая зверьков, он чувствовал, как они впиваются коготками.

Достав консервный нож, который держал здесь же, Клейд проделал треугольные отверстия в крышке банки с «Вишневым восторгом». Поначалу жидкость была теплой и солоноватой, как галька на дне пересохшего ручья, пока наконец сладость не начала ощущаться в полную силу. Он слизнул каплю в уголке рта, провел пальцем по краю банки и протянул его ближайшему тощему котенку, который педантично слизал угощение шершавым язычком. Клейд попытался вспомнить имена, упомянутые Сайлусом. Элис… как же ее… Мейнелл, верно? Выходило, она его бабушка, но Сайлус на эту тему высказывался так осторожно, словно шел по тонкому льду и боялся провалиться, если чересчур задержится на одном и том же месте. Так или иначе, она была из какой-то высшей гильдии; одно из тех лиц, которые можно увидеть на страницах светской хроники. Элис Мейнелл. Звучало почти знакомо. Улыбка, лицо и ее сын, которого, возможно, звали Ральф, и который, возможно, жил в доме под названием Инверкомб, и от которого забеременела безымянная горничная. Клейд нашел еще одну банку – «Спелая малина», – и котята нетерпеливо вились вокруг, пока он пил.

Он уже заметил, что одним из приятных противоречий Сладости было то, что она усиливала жажду. Раньше он всегда относился к своим запасам чересчур бережливо, чтобы поддаваться искушению, но этим жарким вечером оказался во власти безрассудства. Яркие крышки банок манили, суля прохладу, и оставалось лишь проткнуть каждую и поднести теплые металлические губы ко рту. Его собственные губы покрылись клейким налетом. Он рыгнул. Кошки, горячие и пушистые, собрались вокруг. Да. Он был Клейдом, он был песней. Когда банки опустели, он вышел из амбара, спотыкаясь и чувствуя жжение в горле. Небо было цвета «Смородиновой мечты», а закатное солнце скрыли облака цвета «Лимонной шипучки». Он побрел по Проезда Нет. Он был песней, Сладостью и светом. Был самим горесладом, и насвистывал бы мелодию, если бы его губы не были такими липкими. Он пересек заросшие чертополохом поля, над которыми поздние насекомые и ласточки шныряли по невидимым лабиринтам. Постучал – бум-бум-бум! – по гофрированной крыше логова Фэй, а потом присел и заполз внутрь.

Как всегда, она была там: темнеющее пятно в сияющих сумерках.

– Я был на Той Стороне, Фэй. Пытался понять, кто я.

Она почесалась, завозилась.

– Я был в месте, которое Сайлус называет Бристолем. Хотя мне больше нравится город, в который меня уносишь ты.

«И кто же ты, Клейд?»

– Я – история, которую, похоже, никто не удосужился узнать до конца или слишком ее стыдится. Ребенком я прибыл из местечка под названием «Альфи».

«„Альфи“…»

– Слышала о таком?

«Наши школьные учительницы говорили, что мы туда попадем, если будем плохо себя вести. Но я не верила, что оно существует. Не больше, чем я на самом деле верила в Айнфель или Гадес…»

– И вот мы здесь.

«Сожалею, Клейд».

– Нет. – Он покачал головой. Долбаный ублюдочный фейри-подменыш. – Пожалуйста, не надо меня жалеть.

«И я тоже размышляла, Клейд. Я вспоминаю все больше и больше из того, что случилось перед моим преображением».

Крыша весь день грелась на солнце. Теперь, остывая, она скрипела и повизгивала – такие же звуки издавали ласточки, когда пикировали на поля, заросшие чертополохом.

«Хочешь, покажу?»

Мечтая о лучшем Бристоле, чем тот, в котором он побывал сегодня, Клейд позволил Фэй прикоснуться к нему влажными кончиками покрытых завихрениями пальцев и открыл разум навстречу ее песне.

«Сегодня ты другой, Клейд. Не только в том смысле, о котором думаешь сам».

– Я выпил много Сладости.

«А-а… это я тоже помню».

Еще она помнила скопления блеска в комнате, где жила, спала, снова и снова расчесывала свои черные, как смоль, волосы. На протяжении тех долгих часов, пока лоснящаяся щетка поднималась и опускалась, кожа Фэй обретала сверхчувствительность. Она чувствовала искры; потрескивающие всплески ленивого света, зависшие в воздухе. Фэй любила спальню, считая ее своей вотчиной во многих неочевидных смыслах. Картины на стенах, которые она бездумно покупала на рынках, если того требовала душа. Египет, Фула, иные края и эпохи. Зеркало с закругленными краями так ярко блестело в свете абажура с кисточками, что напомнило Клейду о фотографиях в Месте Встречи. Однако прямо сейчас он видел только алые губы Фэй и сияние ее груди, ее волос.

– Ты прекрасна. Ты знаешь об этом?

Фэй покачала темной блестящей головой, но не в знак отрицания. Стало жарко и темно; так жарко и темно, как только возможно, как еще никогда не бывало в логове Фэй на опушке леса в Айнфеле. Видение в зеркале, мягко светящиеся волосы и комната – все исчезло, когда пребывавшее рядом с ним существо убрало руки.

«Прости, Клейд. Я больше ничего не помню… даже к какой гильдии принадлежала. Да, это глупо».

– Произошел несчастный случай, Фэй. Или ты просто допустила ошибку. Вот что нужно помнить Избранному. Такая судьба может быть уготована любому.

«Но все случилось не с кем-то другим. Случилось со мной. Ты не понимаешь. Да и как ты можешь понять?»

Клейд теперь воспринимал лишь звук ее дыхания и сам тяжело дышал; жаркая субстанция, которая не была воздухом, вливалась в него и изливалась. Во рту все еще ощущались привкус Сладости и пудровый аромат ее старой комнаты. Песня теперь была в нем. Мощная, как никогда раньше. И другая. Она вилась и сплеталась, словно бесплотный ветерок выписывал на его напряженных, потных конечностях тайные письмена. Песня – потребность чувствовать, знать, касаться, понимать. Мимолетный образ Фэй, которая повернула голову, строя кокетливую гримасу. Ее изогнутые губы в тот момент, когда она улыбалась собственному отражению.

Клейд заерзал. Он чувствовал то же самое, когда Ида его стригла. И когда подмастерья пытались скинуть его с Клифтонской плотины. И когда взял тяжелые оковы в выставочном зале Места Встречи и примерил их на собственные лодыжки и запястья. И когда подолгу разглядывал рекламные объявления «Дамских штучек» на последних страницах «Ивнинг Телеграф» – те самые объявления, на которых «ткань с изысканной отделкой» туго обтягивала сокровенную плоть. И еще когда тер себя, а потом на ладонь выходило нечто, сперва похожее на чистейший эфир, но на самом деле соленое и плотное, более липкое, чем Сладость.

– Фэй. – На этот раз он протянул руку. – Прошу тебя… пожалуйста, покажи…

Он подался вперед. Фэй отпрянула, задела его крошечными руками. Он их схватил.

«Нет!..»

– Ты не понимаешь.

Он давил, плотно сжимая дрожащие изгибы ее тела, представляя себе одну Фэй и ощущая другую, а потом и третью, хаотичное переплетение конечностей и способов сопротивления, которое намеревался преодолеть. Он видел животных, которых содержали Фермеры. Видел кошек и котов, котят, извлек из газет все крохи, какие были, на тему плоти и ее секретов. Он щупал выступы и впадины.

Фэй сражалась, брыкалась. Ее песня звучала в его голове яростным криком. Только притупляющее воздействие Сладости позволило это вынести. Если бы не жара и тьма, возможно, он бы остановился. Но он не мог. Не мог. Она отползла прочь. Металлическая крыша оглушительно загрохотала.

«Прекрати!»

И вот Фэй предстала перед ним, скрючившаяся в углу, почти нагая. Ее плоть была луной за покровом из облаков. Фэй была Избранной, а он нет, и в ее глазах застыл чистейший ужас. Клейд судорожно вздохнул, у него на миг потемнело в голове. По животу расползалась липкая жидкость.

– Мне так жаль, Фэй. – Он двинулся к ней, желая искупить вину, но ее страх хлестнул, как бич, и покончил с остатками Сладости. Тщетно затыкая уши, спотыкаясь, пробираясь сквозь скопившийся в логове мусор, Клейд заковылял прочь.

Он всю ночь ломился через подлесок. Его руки и ноги были изранены, исцарапаны и ободраны; в какой-то момент начался дождь. Он запрокинул голову и позволил тяжелым каплям наполнить рот, желая, чтобы их было больше и чтобы они все смыли. Во тьме и на заре он смутно слышал голос Сайлуса и песню Иды. Оба безнадежно звали его.

Дождь продлился недолго. Когда предрассветные сумерки рассеялись, Клейд обнаружил, что вновь стоит на краю заросших чертополохом полей. Капли дождя стекали по вмятинам в гофрированной крыше логова, которое он соорудил для Фэй. Клейд заглянул внутрь. Пусто. Фэй ушла, спряталась в глубоком лесу вместе с Осененными. Возможно, именно там ей всегда было самое место.

Стараясь не приближаться к Большому дому и не слышать радостных, звонких криков Кузнецов за работой, Клейд снова побрел по Проезда Нет. Он еще никогда не чувствовал себя таким далеким от песни. Он добрался до того места на окраине Айнфеля, за которым простиралась холмистая Та Сторона, пришитая к живой изгороди из пираканты проводами на опорах. Куда же ему податься? Перейти границу или остаться здесь? Он осознал, что больше всего похож на изгородь, топорную, безжалостную и губительную. Может, забраться на нее, и пусть шипы втыкаются в плоть, кровь течет рекой, пока тело целиком не покроется Отметинами. Золотистые, желтые, зеленые холмы излучали приглушенное сияние. Внезапно земля содрогнулась, по ней прокатилась мощная волна. Всплеск силы, эфира и электричества прошелся с запада на восток с тихим рокотом, заставив телефонные линии сверкнуть, а колосья на полях – склониться.

III

В жарком сиянии того же полудня лондонский воздух поднимался от тротуаров и складских крыш Тайдсмита, а потом низвергался с небес, чтобы закружиться у вершины Доклендской телеграфной станции. Какой-то метеовед призвал ветер, но в результате лишь повеяло затхлым теплом духовки. Это был полусменник, шел сто четырнадцатый год Светлого века – впрочем, люди уже давно прекратили их считать, – телефонные линии провисли, устав от сообщений, и казалось, что со временем случилось то же самое, что солнце застряло на небосводе, потому что в мировых часах кончился завод. Потом что-то случилось. Сперва оно прошлось через Уэстерли. В зоопарке драконы захлопали крыльями в клетках, слоны начали хрипло трубить. В Гайде и вдоль бульвара Вагстаффа бездельничающие таксисты потушили сигареты и посмотрели вверх, словно в ожидании дождя. В Голдсмит-Холле вычислительные машины, которым было поручено заботиться о больной английской экономике, странным образом оживились в душной жаре. Надвигалось что-то громадное.

Что бы это ни было, оно двигалось в сторону Тайдсмита. Телефонные линии наполнились тьмой и сделались толще. Силовые кабели вздохнули. Те, кто поднял глаза в этот момент, увидели, как эти кабели, устремляющиеся во все стороны с вершины Доклендской станции, извиваются, словно подхваченные незримой бурей. Земля содрогнулась, Лондон померк, и всплеснулась тьма с прожилками молний. За оглушительным взрывом последовал скрежет рассыпающейся каменной кладки и визг стали: замысловатая сеть, присоединенная к станции, взметнулась ввысь. Оборванные тросы продолжали подниматься, срываясь с опор, на многие мили по всему Лондону.

Когда ударило заклинание, вельграндмистрис Элис Мейнелл усердно работала в своем кабинете. Из-за августовской жары она немного поступилась обычной элегантностью и была в блузке с короткими рукавами, босиком, обмахивалась папкой с документами, которые следовало бы читать. Все утро Элис провела, рассеянно размышляя о том, что следует вести себя как обычно, а значит, надо заняться бумагами. Потом понадобится подпись Ральфа, но, по правде говоря, последние девять лет он все больше пренебрегал обязанностями вельграндмастера. Она надеялась, что посвящение изменит его. Потом женитьба. Потом дети. Но ничего не вышло – по крайней мере, результат получился не лучше, чем после Инверкомба или Хайклэра. Сын по-прежнему считал, что именно она должна все решать. В некотором смысле это разочаровывало, потому что он так сильно напоминал беднягу Тома с его бессмысленной деловитостью, хотя во многих других отношениях Элис была вполне довольна сложившейся ситуацией.

Сквозь открытые балконные двери в кабинет проникали дым и грохот доков. На самом деле, ей не следовало находиться здесь в подобный момент. Но, по опыту Элис, глаз бури частенько оказывался самым безопасным местом. Все случилось внезапно. Пришла мощная волна; когда картины попадали со стен, а в теле сотряслась каждая косточка, Элис уверилась, что станция целиком вот-вот взлетит в небо, как фейерверк на рождество. Балконные двери загрохотали, а потом не стало ни дверей, ни балкона. Головокружительное ощущение падающей каменной кладки и кованых фрагментов. Заклинание, которое она призвала, было направлено на замковую пластину, встроенную в хрупкий фундамент Доклендской станции, заложенный в скользкой лондонской грязи два века назад, и по мере того, как пластина разрушалась, все огромное здание с содроганием осознавало, что теперь его удерживают от распада лишь банальные физические закономерности – трение, сила тяжести и предел прочности, – которых явно не хватало.

В кабинете Элис обрушилась половина потолка. Поспешив на этаж ниже, она обнаружила, что подчиненные сражаются с бумажной бурей. Конечно, они понятия не имели, что происходит – в этой ли комнате, на этаже или во всем Лондоне? – но Элис знала из чертежей, что главные лестницы уже непроходимы, и крикнула всем, чтобы следовали за ней по служебной, которая тугой спиралью обвивала центральную ось Доклендской станции. Здание стонало. Мимо прогрохотал лифт, будто скорый поезд. Этажи складывались один за другим. Что бы она себе ни вообразила, события определенно развивались не по сценарию.

Люди уже устремились из Истерли и со всего Норт-Сентрала, чтобы поглядеть на зрелищную гибель станции. Она сияла ярче Халлам-тауэр, и в напряженной толпе – которая уже видела бомбы, заложенные в мусорные баки на вокзале Грейт-Олдгейт, и несколько громких похищений – мало кто сомневался, что во всем виноваты диверсанты-террористы с Запада. Зазвенели пожарные колокола, завыли сирены. Насосы начали выкашливать струи воды, которые разлетались бесполезными брызгами, ударяясь о первые этажи дымящегося здания. К этому времени казалось, что любой, кому выпал шанс на спасение, им уже воспользовался, – слава Старейшине, что был полусменник! – как вдруг появилась вельграндмистрис Элис Мейнелл, ведя за собой на удивление длинную вереницу потрепанных работников. Газетчики уже прибыли, и мглу рассеял залп фотовспышек.

Два часа спустя в дымных сумерках Доклендская станция обвалилась: сперва башня сломалась надвое, и верхняя половина крутанулась, как пылающая булава, чтобы в итоге обрушиться на причалы, сминая склады и корабли, и красивым каскадом сгинуть в Темзе, породив белые клубы пара.

Элис не была свидетельницей последнего акта того, что уже называли Падением. Она дала несколько интервью, недолго побродила в толпе и сумела удрать в свой особняк, где доковыляла до кровати. Да, не зря люди говорят, что в горячке сражения не чувствуешь боли, – она приходит потом. Вельграндмистрис с трудом держалась на ногах, а когда плеснула в лицо ледяной водой, заметила, что кожа на руках болит и кажется странно огрубелой. К вечеру, когда пришли Ральф, Хелен и дети, у нее слегка поднялась температура, а кожа почти от самых плеч до ладоней вздулась. Ноги не изменились. Голова грохотала от мигрени. И все-таки в целом Элис была довольна.

– Тебе следует показаться врачу, мама, – сказал Ральф, целуя ее в щеку. Хелен, овеянная слабым ароматом лаванды, сделала то же самое. Затем настал черед малышки Флоры, которая так крепко схватила бабушку за левую руку, что Элис едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Я в порядке… это, наверное, просто легкий шок. Уже узнали, сколько погибших?

Ральф озабоченно пожал плечами. Хелен взяла Гасси из рук горничной, которая внесла его в комнату, и приподняла над грудой одеял, чтобы Элис смогла поглядеть, в то время как Флора топала по углам, от скуки осматривая вещи. Элис позаботилась о том, чтобы в момент магической атаки все они были в безопасности в том изысканном домике, купленном по настоянию Хелен, ибо он находился на полпути между магазинами на Оксфорд-роуд и кафе в Гайде.

– Все говорят, – Хелен улыбнулась, глядя в глаза малышу Гасси, – что это сделали больные ублюдки с Запада.

– Воздержимся от поспешных выводов, – сказал Ральф, который всегда так поступал. В этой бесцветной комнате он больше, чем когда-либо, походил на призрак Тома Мейнелла. Уже в плечах и, возможно, привлекательнее. Но все же… Элис вздохнула. Ее тело покалывало и чесалось.

– Не проследили, откуда пришло заклинание?

– Оно, по-видимому, затронуло Рединг и Ньюбери. То есть явилось с Запада, хотя сомневаюсь, что получится определить точнее. Не могу поверить, что люди способны на такое. Что они могут так бессердечно… – Ральф махнул рукой. Элис поняла, что его волнение вызвано не только ужасом от случившегося. Ральф, вероятно, отчетливо понимал, что по тому, как он справится с этой катастрофой, о нем и будут судить, особенно с учетом недомогания матери. Он по-прежнему каждый вечер возвращался с работы и посвящал час изучению какого-нибудь загадочного растения. Хелен, похоже, не возражала; Элис сомневалась, что к настоящему времени им было о чем поговорить, ведь брак – союз двух одиночек. «Неужели мир действительно хочет лишить меня того единственного, что меня интересует и возбуждает?» – ответил он с неожиданной горячностью, когда она подняла этот вопрос. По правде говоря, да, мир этого и хотел.

Элис ощутила неподдельную усталость. Пришло время попрощаться с сыном и внуками.

– Все изменится, верно? – сказал он, глядя на нее сверху вниз после того, как Хелен, Гасси и Флора вышли. – И я не в том смысле, что нам теперь нужен новый гильдейский дом. Как прежде уже не будет…

Он поцеловал ее и ушел. Элис снова легла, чувствуя изнеможение и боль. Но какая-то часть Ральфа, нечто большее, чем просто удивительно быстрое прикосновение его губ к ее щеке, как будто задержалась с ней. Что же это было? Похоже, какая-то перемена в его настроении… Элис улыбнулась, осознав, в чем дело. Сегодня вечером ее сын был не просто взволнован, а возбужден. Он достаточно часто жаловался на приземленный характер своих повседневных обязанностей. Но сегодня, этой ночью, завтра и послезавтра значимость его роли больше не вызывала сомнений. В результате Падения Лондон погрузился в хаос. Да, едва ли не впервые с тех пор, как Ральф победил болезнь, которая настигла его в детстве, он искренне рвался в битву. Возможно, загнанный в угол, он окажется в большей степени сыном Элис, чем ей казалось время от времени.

На протяжении всей той ночи, вплоть до пылающего рассвета, а также мучительного второго дня Элис размышляла, как пришла к той точке, в которой находилась. Как говорится, знала бы, где упасть… впрочем, на самом деле у нее не было выбора. И вот она здесь. В промежутках между почти лихорадочными размышлениями о месте и архитектуре новых чертогов Великой гильдии телеграфистов – они должны были занять значительную часть бульвара Вагстаффа, предпочтительнее с восточной стороны, где полированные фронтоны по утрам будут сиять в лучах солнца, – она изумилась, как далеко все зашло.

И все-таки, с чего же оно началось? Возможно, с тех мудреных бланков на Бристольском почтамте, или с того, как ей пришлось ждать в кондитерской, словно простой смертной. Или же моралисты правы, и все дело в уродливой колониальной практике – кабальном труде, от которой на Западе не отказались до сих пор. Не то чтобы Элис ненавидела Запад, но в глубине души давно считала этот регион, оплетенный паутиной лжи и преступной халатности, серьезнейшим из всех препятствий на пути развития ее гильдии, связанной в основном с Востоком. Вельграндмистрис не в первый раз пришла к выводу, что все указывало на Инверкомб. Они прибыли туда вместе с серым рассветом, и Ральф сидел рядом с ней в машине, а его дыхание оседало на оконном стекле влажным пятнышком, которое то росло, то уменьшалось. Она почувствовала, что это место ждало их; ждало конкретно ее. Затем то мгновение вскоре после приезда, когда в зеркале ей открылись обвисшие щеки вместе с ужасным осознанием того, что она стареет. А также встреча с береговушкой и все, что за нею последовало. Да, Инверкомб был в центре событий задолго до недавнего времени, когда она задалась вопросом, где бы найти скрытый источник эфира, которого хватит для генерации заклинания, способного уничтожить Доклендскую станцию. Итак, Элис вернулась – сперва не в физическом смысле – и исследовала заросшие сады, раскинувшиеся за оградой и предупреждающими знаками, которые сама же и приказала установить. В конце концов, это место принадлежало ее гильдии, и люди, которых она послала туда, всего лишь выполняли свой долг, пытаясь собрать и очистить испорченный эфир, проникший в фундамент Инверкомба, даже если некоторые пострадали в ходе этого, по общему признанию, опасного труда. Чистый эфир – как будто этому месту нужно было еще больше магии! И да, разумеется, пришлось пустить в ход юридические и прочие средства, чтобы Гильдия телеграфистов получила право на спасенное при кораблекрушении имущество. Это был один из множества проектов, которыми Элис занималась почти автоматически, нечто с большим, но нереализованным потенциалом, – пока она не задумалась о том, как бы наилучшим образом ускорить сползание страны к конфликту, способному принести несомненную и огромную пользу Гильдии телеграфистов.

Она распорядилась, чтобы работы по расчистке эфирированных обломков в морских пещерах под Инверкомбом свернули, а последнему минимальному штату дали расчет. Вельграндмистрис намеревалась приехать одна на машине через несколько сменниц и застать имение совершенно пустым. Разумеется, на самом деле кое-кто там все же притаился, но ни это, ни протекающая крыша и прискорбное состояние брошенной мебели не стало для нее сюрпризом. Она и так понимала. Она чувствовала. Даже несмотря на беспокоящее присутствие метеоворота, погруженного в дрему, или шепоты, которые она как будто слышала, стоя посреди взбунтовавшихся садов, Элис Мейнелл, как шаман, когда-то танцевавший вокруг окровавленных камней на Дернок-Хед, понимала, что это место обладает силой. А разве предназначение силы не в том, чтобы ее использовали?

Восстанавливаясь после событий того полудня, вельграндмистрис приняла холодную ванну с травяным отваром, съела половину булочки и немного супа из кресс-салата. На лондонских улицах вершили самосуд, преследуя всех, кто говорил с западным акцентом или носил западное имя, включая испанцев. Кого-то должны были и арестовать, но так называемые западные власти знай себе блеяли о надлежащей правовой процедуре и отсутствии веских улик. Эта позиция взбудоражила всех, и у причалов Бристоля подожгли корабли, чьим портом приписки значился Лондон.

В своей комнате, заперев двери и отослав служанок, Элис с еще большим усердием занялась исцелением. Она заглянула в свой саквояж, и пока листала блокнот, машинально потеребила пальцами правой руки отваливающийся струп на левом запястье. Ее кожа нуждалась в смягчающих средствах, чего не случалось десять-пятнадцать лет назад, и, несомненно, за Падение Доклендской станции она всерьез поплатится цветом лица. В обычной ситуации она усладила бы слух, включив патефон, но песня уже звучала, и Элис вновь оказалась в Инверкомбе с его ручьем, бегущим по камням, соленым ветром над песком и силой, взывающей в трудную минуту… Нельзя было отрицать, что в последнее время она несколько утратила остроту ума. Легче отвлекалась и была вынуждена снова и снова обращаться к одним и тем же разворотам блокнота, чтобы завершить заклинание. Ребенок… да, вот же угораздило. Странное решение, на самом-то деле, но это существо было отпрыском ее сына, и Элис – спустя столько лет ей казалось, что ввиду банальной брезгливости, – не нашла в себе сил избавиться от младенца или даже от девчонки. Мэрион Прайс – так ее звали, и по отсутствующему выражению, которое иногда появлялось на лице Ральфа, вельграндмистрис могла сказать, что он все еще вспоминал о ней, причем вовсе не с гневом.

Готово. С лицом разобралась. Элис моргнула. Нахмурилась. Она постарела. Было бы глупо, если бы этого не случилось, – что скажут люди, если вельграндмистрис перестанет меняться? Медленно и печально Элис провела по своим бедным рукам смоченными в зелье ватными дисками. Обмакнула еще раз, снова провела, поморщилась и бросила вату в мусорное ведро. По крайней мере, кисти не пострадали в пожаре. Такие изящные. Такие элегантные. Да-да. Элис. Элис Мейнелл. Эти пальцы стольких вещей касались, столько всего сделали и довели до совершенства. Она рассматривала их в тусклом свете, сидя перед зеркалом, и сперва улыбалась, а потом в уголках ее глаз появились морщинки от зарождающегося удивления. Это, конечно, было совершенно невозможно, но вельграндмистрис видела блестящий край туалетного столика прямо сквозь свою ладонь…

IV

С наступлением осени Мэрион решила, что наконец-то пришло время покинуть Бьюдли и отправиться в своем плавучем домике[19] вниз по реке. Нолл отнесся к этому с привычным хладнокровием и на следующее утро стоял на причале, засунув руки в карманы белого халата, и смотрел, как она исчезает, даже не потрудившись помахать. У него все должно получиться, если сестра Уитерс немного поможет. В конце концов, он часто говорил – так часто, что Мэрион вечно подозревала какой-то подвох, – что неплохо управлялся с больницей до ее появления. Когда застава на мосту заслонила крышу больницы, где еще смутно виднелась надпись «Комбикорм Мерроу», Мэрион спросила себя, будет ли он ждать ее возвращения.

Городок окончательно скрылся из вида, берега стали выше и покрылись рощицами, в которых зелень легко переходила в янтарь и бронзу. Работая и путешествуя по Северну, Мэрион полюбила это время года больше всего на свете. На морском побережье осени как таковой не было, в отличие от этих краев, где дымок вился над ближайшим поселком лесорубов, сливаясь с серым куполом небес. А сама река стала ее другом, чего она ни за что в жизни не подумала бы о Бристольском заливе и открытом море; впрочем, стоило признать, что друг этот бывал опасным и капризным, способным оставить кого угодно без гроша или даже отправить на тот свет. Да, решила Мэрион, такая жизнь ей по душе. Здесь ей и место, пока все идет так, как идет.

К середине утра она добралась до Стаурпорта. Здесь Северн встречался со Стауром, соединенным с каналами Дадли и Деритенд, через которые можно было попасть на север, к Тренту и Престону, а также на юг и запад, к Темзе и Лондону. Если и существовал город, смотрящий одновременно на восток и запад, то это был он, и вместо плакатов «ДОЛОЙ КАБАЛЬНЫЙ СТАТУС» и «РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ ЗАПАДА», трепетавших по всей Англии, на стенах можно было увидеть лишь рекламу синематографов и танцев; она была уверена, что эти приметы обычной жизни скоро исчезнут. Выбравшись из системы шлюзов, Мэрион достигла более ровной местности, состоящей из полей и городков. Начался Вустершир. В обед она пришвартовалась в Вустере под сенью громадного, как утес, собора и отправилась перекусить, жалея, что больше ничего не сказала Ноллу.

– Мы получили письмо от приходского совета, – сообщила она ему вчера вечером, когда они сидели на причале. – Нашу больницу передают в управление какому-то комитету по чрезвычайным ситуациям.

– Мы можем отказаться?

Она покачала головой, а Нолл продолжил курить сигарету. Ему удавалось оставаться таким же равнодушным ко всем недавним плохим новостям, как и к практической стороне ведения больничных дел.

– Кажется, – проговорила она в конце концов, когда оба уставились на темную журчащую реку, – у меня возникло желание съездить на несколько дней к родственникам.

Мэрион покидала Глостер, слегка повеселев после пирога и светлого эля, минуя проворные флиботы на конной тяге и неторопливых почтовиков, джоуи рядовых трудяг и повсеместные буксиры, волокущие троу с носом, неотличимым от кормы; ей вспомнилась первая встреча с Ноллом. Мэрион порезала правую руку о кабестан, и повезло, что Нолл был на месте в больнице, куда она кое-как дошла от причала, зажимая рану куском брезента, через который просачивалось тревожно много крови. Она вспомнила напряженное, сосредоточенное лицо, с которым он затягивал жгут и зашивал зияющие края раны. Нолл – вероятно, чтобы отвлечь пациентку – еще и расспрашивал Мэрион о работе и о том, чем она занималась раньше. Список оказался на удивление длинным. Временно утратив возможность пользоваться правой рукой, она предложила отплатить ему, наведя порядок в больничных бумагах – которые в основном пришлось выбросить, – а затем стала присматривать за другими пациентами.

Работа ей нравилась, она брала на себя все больше обязанностей. Нолл был бесполезен в том, что касалось людей, денег, да и почти всего, за исключением медицины, в которой демонстрировал истинный талант. Мэрион организовала уборку палат, выкинула старые матрасы, позаботилась о том, чтобы еда была качественной и не пропадала зря. Больницу открыли при одной из церковных миссий, основываясь на благочестивом постулате, согласно которому любой труженик английских водных путей остро нуждался в спасении – впрочем, Нолл охотно сообщил, что сам ни во что не верит, просто берет из собранной благотворителями аптеки то, что способно даровать покой. Мэрион из любопытства попробовала. Она не испытала ничего, кроме тошноты, хотя однажды ночью, когда Нолл предложил перестать валять дурака и переспать, притворилась достаточно окосевшей, чтобы согласиться. Она наслаждалась их физической близостью – два одиночества во многом совпали, – и в больнице дела пошли на лад; фактически теперь заведение в большей степени принадлежало Мэрион, чем Ноллу, и преобразилось почти до неузнаваемости.

Более длительный отрезок пути до Тьюксбери занял у нее весь день. Мосты были похожи друг на друга, словно близнецы. Возовики плелись навстречу. Она тихонько запела, подсказывая двигателю лодки нужный ритм, а потом зажгла фонари на носу и корме. В сгущающихся сумерках, под мостом короля Иоанна и подле слияния с Эйвоном Северн становился необыкновенно широким, и воздух пах иначе. Это было самое дальнее место, куда добирался прилив, и чайки покачивались на волнах в пристани, пока она нащупывала путь шестом во тьме. Мэрион показалось, что в городе намечается праздник, и она успела размечтаться о шарманках и аттракционах на главной площади, однако вместо них увидела, как перед восхищенной толпой маршируют мужчины в мешковатой униформе. Некоторые держали топоры или метлы, собираясь ими вымести лондонских прихвостней и покончить с нежеланным вмешательством в дела Запада. Лишь немногие имели при себе ружья.

На следующий день она отчалила рано утром. День был серее, чем прежде, деревья – краснее. Как только Мэрион добралась до больших причалов Глостера, влияние моря сделалось несомненным. Корабли приплывали по этим каналам из далеких мест вроде Фулы, хотя ей-то с первого взгляда это место показалось расположенным глубоко внутри страны. Будучи береговушкой, она думала, что знает толк в воде и лодках, но приливы в Северне отличались капризным нравом и запаздывали. А вот речные жители вели себя достаточно дружелюбно, особенно заглядывая под кепку Мэрион, чтобы понять, мужчина или женщина спрашивает о работе.

Она работала на простых грузовых лодках. Выходила в рейсы на троу с железом и древесиной. Трудилась бок о бок со шлюзовиками и бурлаками из туннелей, с целыми семьями рабочих и сама по себе. Она стала – невзирая на время, проведенное в больнице, – речной девушкой. На пути от Глостера до Шарпнеса ее суденышко казалось крошечным по сравнению с почтовиками и дебаркадерами, и никто, кроме самой Мэрион, не мог следить за тем, чтобы ее случайно не раздавили. Затем берега расступились, открылся горизонт. Теперь надо было избегать отмелей и следовать за буйками. Тучи пролились коротким дождем, когда она проходила под самыми утесами Чепстоу и отметила, что замок стал выглядеть намного лучше. Пушки, причем современного образца – с излучающими дивотьму стволами, похожими на толстые ноздри огромного зверя, – теперь стерегли эти ворота, ведущие на Запад. Затем показался Севернский мост, который разросся до невероятных размеров по мере того, как прилив тащил ее вперед. По мосту беззаботно промчался скорый поезд, едущий в Уэльс, и Мэрион ощутила в ливне привкус его дыма. Затем в наступившей грохочущей тишине она заметила горгулий, которые ремонтировали мост, ползая по опорам, как гусеницы по цветной капусте.

Она промокла до нитки и дрожала от холода, резко поворачивая к Эйвонмуту, но вместе с тем была в восторге от того, что привела свою лодочку так далеко, полагаясь лишь на собственные навыки мореплавателя. Потом дождь прекратился, солнце выглянуло из-за плотных туч, и все причалы эстуария окутались дымкой испарений. Здесь, решила Мэрион, на самом деле встречаются река и море. В этом самом месте, где несамоходные плоскодонки-батти, приволоченные из Шрусбери, швартовались бок о бок с парусниками, обогнувшими мыс Доброй Надежды.

Когда Мэрион, покинув «Альфи», пришла из Бристоля в Эйвонмут пешком по берегу спрямляющего канала Эйвон-Кат, она первым делом изучила написанные мелом объявления о вакансиях для безгильдейцев, задешево. Тот, кто не отличался разборчивостью, мог отсюда отправиться к морю или вверх по реке. В глубине души она мечтала о путешествии на Блаженные острова. Но в конце концов мысль о том, чтобы отправиться вверх по течению вглубь страны, которую Мэрион толком не знала, оказалась привлекательнее. Учитывая все обстоятельства, с тех пор она редко сожалела о принятом решении. Не пожалела и сейчас, хотя задержалась на причале, откуда с ночным приливом отправлялась в Аравак «Девонская девица», нанимавшая матросов. Мэрион могла бы прибегнуть к старому трюку – нацепить шапку, и ее почти наверняка приняли бы за парня, – бросив прошлую жизнь и эту страну, истосковавшуюся по войне. Помедлив некоторое время, она зажгла фонари на своей лодочке и направила ее сквозь сумерки в самое сердце Бристоля.

Заплатив кругленькую сумму за стоянку, Мэрион отправилась бродить по мостам. Этот город всегда заставал ее врасплох. Оказалось, наступила не поздняя ночь, а самое начало многообещающего вечера, на улицах было очень многолюдно, и ее несло по Бореал-авеню, как ветку по реке, мотало вместе с прочей чернью от одного зазывалы к другому. Она прошла мимо замка, опутанного строительными лесами, и дальше, вверх по склону холма, застроенного домами средних и малых гильдий. На многих стенах висели плакаты о призыве в Западную армию, но в остальном мало что изменилось. Кроме «Альфи», разумеется. Мэрион остановилась у ворот и пощупала тяжелую цепь. Как и писала Дениз, заведение закрылось.

После Клиста и Инверкомба комнаты «Альфи» казались крошечными, а его правила – до невозможности узколобыми. К беременности относились как к болезни, и воздух был густо пропитан тоской по дому напополам с угрызениями совести. Мэрион предполагала, что они с другими девушками могли бы стать хорошими подругами, если бы не обстоятельства; они приходили, рожали детей во флигеле и уходили, не прощаясь. Немногочисленные поездки в город происходили в сопровождении строгих дуэний, как будто кто-то мог сбежать – но куда, скажите на милость? Этот вопрос начал мучить Мэрион по мере того, как приближалось ее время, и она стала недоверчиво относиться к вечернему чаю, а когда приноровилась поливать им аспидистру, с удовольствием обнаружила, что стала куда хуже спать и начала скрежетать зубами во время молитв. До той поры она придерживалась соглашения, заключенного с Элис Мейнелл, но в конце концов решила, что не сможет отказаться от ребенка.

Мэрион понятия не имела, чего ожидать от родов. Девочки рассказывали много историй, но не стоило к ним прислушиваться, и мама ничем не помогла, только плакала в тот единственный раз, когда приехала; да и Дениз тоже. Мэрион никогда еще не чувствовала себя такой одинокой и решительной: она спрятала сверток со старой одеждой, чтобы прикрыть нелепую униформу «Альфи» и завернуть ребенка, и следовала по пятам за мастером Паттисоном, внимательно прислушиваясь к заклинаниям, которые он бормотал у запертых дверей. Потом пришло ее время, и мысли о чем-либо, кроме того, чтобы пережить следующую волну боли, стали невозможны. Но все же она боролась не только за жизнь своего ребенка, но и против всего, что привело ее сюда, и она оттолкнула пропитанную зельями губку, которую мистрис Паттисон пыталась протолкнуть сквозь плотно сомкнутые губы. Наконец все завершилось, и в изнеможении она была уверена, что слышала плач ребенка. Даже чувствуя неумолимый натиск усталости, она прикидывала, как бы сохранить несуществующие силы. Комната закружилась – и пришла мистрис Паттисон с дитем, которое обмыли и взвесили. Но что-то пошло не так.

Мэрион положила руки на ворота «Альфи», и та белая комната закружилась вокруг нее, словно яркая галлюцинация. Она увидела мертвое синевато-белое существо, которое ей протянули, и услышала слова мистрис Паттисон. «Даже не вздохнул. Милостивый Господь Старейшина некоторых забирает к себе сразу…» Это разрушило ее мир, как ни одно из предшествовавших событий. Холодного, мертвого ребенка вырвали из ее рук, и она погрузилась в лихорадочный сон. Три дня спустя, так и не повидавшись больше ни с одной из девушек, Мэрион покинула «Альфи» и отправилась пешком сперва в город, а потом вдоль Эйвон-Кат.

Теперь, вновь повернув к городу, она обошла пустые рынки, где когда-то бродила с Ральфом, и повернула к дому грез, где работала Дениз. Было еще слишком рано для вечерней деловитой суеты, и дверь открылась с большой задержкой. Оказавшись внутри, Мэрион осознала, что одежда еще не высохла после недавнего дождя, и к тому же от нее воняло рекой. Они с Дениз обнялись.

– Оуэн в Бристоле, – сказала Дениз. – Было бы намного лучше, если бы ты заранее предупредила меня о своем приезде. Разве в этом твоем лазарете нет телеграфа?

Пока они шли по Сильвер-стрит к чертогам Гильдии моряков, Мэрион размышляла о том, что Дениз, конечно, изменилась. Ее сестра всегда стремилась выглядеть безупречно – в этом сезоне на Западе вошли в моду чрезвычайно экстравагантные красные платья с рюшами и рукавами-буфами, – но, несмотря на все старания, возраст начал сказываться. От простой ходьбы она запыхалась, и сквозь шлейф парфюма просачивался характерный кисловато-пыльный запах дыма, дарующего грезы. Мэрион напомнила себе, что сестре уже за тридцать – как, впрочем, скоро будет и ей самой.

Они позвонили в ворота Гильдии моряков и дождались, пока Оуэн выйдет из флигеля со множеством окон. Конечно, он тоже изменился, и Мэрион спросила себя, прошла бы она мимо моряка в униформе, располневшего, с просвечивающим сквозь поредевшие волосы черепом, если бы они повстречались на улице. Затем встал вопрос о том, где бы моряк, работница дома грез и девушка с реки могли бы перекусить; их выбор пал на вычурную таверну в начале Парк-стрит. Там было не слишком многолюдно, играл музыкальный автомат и в воздухе повисла дымка. На стенах висели на гвоздях предметы, знакомые Мэрион и, видимо, имевшие чисто декоративное значение. Сети для ловли креветок, тяпки сборщиков моллюсков, полусгнивший руль… Она с удивлением поняла, что у берегового и речного народа было кое-что общее: их образ жизни теперь считался странноватым, но привлекательным.

– Итак, Мэрион, – сказала Дениз, – ты по-прежнему медсестра?

– Я проработала в больнице четыре года, Дениз.

Сестру не смутил ее тон, она ответила Мэрион красноречивым взглядом: «Мы все знаем, в чем дело».

– Я не понимаю, почему тебя до сих пор так мотает. Уверена, ты могла бы много добиться, если бы занялась чем-то одним. И не думай, – прибавила она, – что в доме грез живется легко.

Оуэн ковырялся в своей тарелке. Его серая с серебряными пуговицами униформа рулевого бросалась в глаза здесь, в Бристоле, где принадлежность к одной из Великих гильдий уже не наделяла весомым авторитетом, как прежде.

– Ну почему люди не могут просто жить в мире друг с другом? – философски заметила Дениз. – Я столько раз помогала всяким младшим счетоводам и старшим закройщикам грезить о победе Запада, что иной раз кажется, будто сама выиграла войну…

– Что я никак не пойму, – проговорил Оуэн, – так это гордости, которую иные испытывают по поводу рабства.

– Здесь это слово не употребляют, – прошипела Дениз.

– Сестренка, ты не понимаешь, о чем говоришь. Людей до сих пор перевозят на кораблях из Африки. О, я знаю, говорят, что все неправда, но это так. Достаточно разок подняться на борт такого корабля, и ты никогда в жизни не прикоснешься к сахару.

– Ну, я сомневаюсь, что… – Дениз умолкла.

– Ладно, – сказал Оуэн. – А как насчет тебя, Мэрион? Какова твоя позиция?

– Я не согласна с кабальным трудом, если ты это имеешь в виду. Но я не понимаю, как лондонские гильдии могут просто принять закон, отменяющий его.

– Расклад такой, – проговорил Оуэн и положил вилку и нож возле тарелки с недоеденным ужином. – Меня перевели на другой корабль. Завтра мне придется отправиться на восток, в Лондон. Его только что переоборудовали в так называемое сторожевое судно. На нем будут пушки…

Последовала долгая пауза. Дениз цыкнула зубом.

– И ты ничего не можешь предпринять?

– Мне пришлось сделать выбор. Если я останусь в Бристоле, то попаду на что-то в том же духе либо в тюрягу. Это не… – Он мрачно усмехнулся. – Не значит, что я стану блюстителем.

Когда они вышли из заведения, снова пошел дождь, и Дениз, опасаясь за свой наряд, поспешила прочь. Напоследок она предложила Мэрион переночевать на диванчике в доме грез, и та отказалась, как делала уже много раз. Они с Оуэном сперва проследили взглядом за сестрой, которая убегала по мокрой улице, а потом вместе вернулись к чертогам Гильдии моряков, посмеиваясь. Дениз всегда была такой забавной.

– Знаешь, Мэрион, ты могла бы остаться…

Она покачала головой. Они стояли у ворот гильдейского дома.

– Моя лодка – мой дом.

– Да уж… мы, моряки, забываем про другие виды судов.

– Не забывай, Оуэн.

– Нет. – Он пристально посмотрел на нее. – Я не забуду. – Попытался улыбнуться. – С мамой повидаешься?

– Хотела заглянуть к ней завтра.

– Передай, что я ее люблю… – Он повернулся. – Мне пора.

Мэрион положила руку на его мокрые эполеты.

– Твои слова, Оуэн… про работорговлю. Выходит, ты служил на таком корабле?

Оуэн моргнул.

– Они хорошо платили, сестренка. – Она почувствовала, как он пожал плечами. – И теперь я просто обязан что-то сделать. Я должен это возместить.

– Даже если придется встать на сторону Востока?

– Даже так. Я знаю, звучит неправильно, но это лучшее, что я смог придумать.

– Тогда удачи.

– Она и тебе не помешает…

Сахарные заводы – «Болт», «Киртлинг» – пахли запустением и влажным пожарищем. Большая часть Бристоля утратила блистающую роскошь, которую демонстрировала еще несколько лет назад, а вот в дешевом жилье люди по-прежнему нуждались, и неудивительно, что «Саншайн Лодж» продолжал работать. В холле даже стоял тот же запах отсыревших ковров. Неужели и женщина та же самая, в той же сеточке для волос? Мэрион попросила номер 12А и поднялась по узкой лестнице. Кровать переставили, и ночной дождь рисовал на потолке новые пятна. Из-за стен доносились голоса. Она подумала о том, чтобы вернуть ложе на прежнее место. Словно ритуал, часть заклинания: если все сделать правильно, она опять станет Элизой Тернер, но Ральф-то останется Ральфом, и у них, вероятно, снова случится размолвка. Кровать приняла ее с унылым скрипом, и воронка усталости засосала комнату вместе с Мэрион.

Отъезд из Инверкомба определенно оказался не таким радостным, как она себе представляла. За последние месяцы Ральф изменился – или стал больше похож на самого себя, – хотя Мэрион и надеялась, что после отъезда из Англии отношения вернутся к тому, что она наивно считала естественным состоянием. Однако Ральф все чаще говорил о путешествии на Блаженные острова как о некой экскурсии, собирался вернуться через год-два и просто продолжить свою гильдейскую жизнь. А с ней что будет? И с ребенком? Пришло время все ему рассказать, но Мэрион все медлила и гадала, не в том ли причина, что Ральф решит, будто она хочет его к себе привязать, и просто уйдет. Потом они отправились в гильдейский дворец, где колонны блестели, словно панцирь насекомого. Теперь Мэрион считала, что милая самонадеянность юности заставила их поверить в уникальность своего открытия… как же они называли ту теорию… врожденная адаптация? Неуклюжая формулировка. Да, она понимала, какое разочарование испытывал Ральф, когда расхаживал из угла в угол, но потом он заговорил так, словно кроме доказательства его теории ничто другое не имело значения. Вопросы роились у нее в голове, и, надо признать, ее подташнивало. Ей нужно было немного побыть одной, хотя, спускаясь по лестнице, она рассчитывала вернуться через несколько минут. В конце концов, им нужно было успеть на корабль.

Затем она оказалась на улице, и у нее не перехватило дыхание, ей не хотелось плакать или бежать – она была в состоянии, объединявшем все перечисленное. Раздавались гудки, воздух трепетал от возбужденных порывов ветра, хлопали яркие плакаты, а лоточники продавали брошюры с лучшими маршрутами, по которым можно проехать в фургоне через солончаки Западной Фулы. В те дни сахарные заводы еще работали на полную мощность, и в воздухе стоял характерный запах пожара в кондитерской. Этот запах Мэрион никогда больше не сможет ощутить, не почувствовав легкого прикосновения к плечу и не услышав хорошо поставленного женского го-лоса.

– Прошу прощения. Мэрион Прайс?

Она без колебаний обернулась. Вельграндмистрис Элис Мейнелл была одета в длинное пальто, юбку и узкие сапоги – все черное, и если раньше Мэрион считала, что существует только один черный цвет, то теперь поняла, что у него множество нюансов, фактур и оттенков.

– Я так рада, что нашла тебя, Мэрион. Да-да, я знаю, ты беспокоишься о времени и о Ральфе – но, право, не стоит. Мы не могли бы где-нибудь поговорить пару минут наедине?

Мэрион захотелось повернуться и убежать, но мысль о том, что они с Ральфом сумеют незамеченными добраться до Блаженных островов, растаяла без следа, и она, как и прежде, почувствовала, что этой женщине нельзя перечить.

– Ты бледненькая, Мэрион, – сказала вельграндмистрис, когда они сели за столик в маленьком кафе. – Я, как мать, понимаю, насколько утомительно твое положение.

Элис Мейнелл улыбнулась. Казалось, она знает все на свете. Затем она отодвинула в сторону солонку и перечницу и положила перед собой свежий номер «Бристоль Морнинг Пост». Мэрион смутно слышала что-то про «аресты» и «конфискацию», когда они с Ральфом проходили мимо газетчиков с плакатами, но не понимала, что случилось, пока не увидела первую полосу.

– Увы, но Инверкомбом – и моим доверием ко всем причастным лицам – жестоко злоупотребили…

Мэрион знала, что прошлой ночью должна была состояться какая-то поставка, хотя и не придавала этому событию особой важности, однако целый корабль с эфиром был трофеем, превосходящим все, о чем ей доводилось слышать, и тот факт, что блюстители обнаружили его в ходе разгрузки в бухте Кларенс, под прикрытием тумана, рожденного метеоворотом, означал колоссальное предательство.

– Боюсь, Мэрион, твой отец среди арестованных. Метеовед Эйрс не выжил. Вся эта история – прискорбный пример того, что вы, западники, называете «частной торговлей». Возможно, я сумела бы предотвратить подобное безрассудство, если бы находилась в Инверкомбе и лучше следила за происходящим…

– Мой отец. Вы сказали…

– Он арестован, и я слышала, что также ранен, но, честно говоря, не могу сказать, насколько серьезно. Насколько я понимаю, в Инверкомбе теперь небезопасно. Какая утрата… все эти прекрасные сады… и столько людей под арестом. Не только твой отец, но слуги из Инверкомба, береговые жители и множество высокопоставленных лиц, ведь спонсировала этот проект Гильдия заморских коммерсантов. И в этом, на самом-то деле, заключается основная проблема.

Несмотря на все, что уже услышала, Мэрион похолодела. А вот Элис Мейнелл выглядела более собранной и красивой, чем обычно, и ее взгляд, неизменно внимательный, стал почти гипнотическим. Еще никто, подумала Мэрион, пока вельграндмистрис Гильдии телеграфистов объясняла, что должно было, по ее мнению, случиться, – совершенно никто, ни ее мать, ни Ральф, и абсолютно никогда не смотрел ей в глаза так внимательно.

Сисси Даннинг уже арестовали. Как и Уилкинса, Уайетта и многих горничных из Инвекомба. Даже если убедить прокуроров, что эти люди не причастны к использованию дома в качестве перевалочной базы контрабандистов, им придется нелегко с поисками новой работы в рамках своих гильдий. Береговых жителей из Клиста ждала участь похуже. Как-никак, именно они жгли костры и сидели в лодках. Прискорбный факт заключался в том, что это дело почти наверняка запятнает даже тех, кто не был связан с ним напрямую. Например, Элис знала, что брата Мэрион недавно приняли в Гильдию моряков, которая в подобных вопросах отличалась известной строгостью. И даже намерение ее сестры сделаться… швеей, верно?.. могло оказаться под угрозой…

– На что вы намекаете?

– Я намекаю, Мэрион, что ситуация крайне неблагоприятная. Конечно, я пущу в ход все свое влияние, чтобы власти действовали с предельным состраданием. И к тому же надо помнить про Ральфа. Так или иначе, он слишком сильно втянут во все это. Я однозначно не поддерживаю контрабанду, Мэрион, и все-таки мне кажется, что ответственность должны нести высокопоставленные бристольские гильдейцы, которые финансировали эту и многие другие эскапады, а не мужчины и женщины, просто пытавшиеся заработать на жизнь.

Похолодев еще сильнее, Мэрион медленно кивнула.

– Вы хотите сказать, что поможете?

– Разумеется, помогу. Но я ожидаю от тебя некоторой взаимности. И прежде, чем ты скажешь что-то еще, напомню, почему ты сейчас в Бристоле и в какой афере приняла участие. Мошенничество. Присвоение чужой личности. Кстати, ты ведь тоже знала про поставку? Боюсь, в этой истории не осталось невинных, но жизненно важно, чтобы Ральф сумел отправиться в Хайклэр без дальнейших задержек и помех, и поэтому ты должна согласиться, что больше не будешь иметь с ним ничего общего.

– А если я откажусь?

– Верю, что ты задала этот вопрос исключительно из любопытства, Мэрион. Точнее… ты правда думаешь, что ваши отношения могут продолжиться? Понимаю, тебе тяжело это переварить, дорогая, но, если это хоть как-то утешит, молодым людям свойственны мечты о побеге вроде тех, какие лелеяли вы с Ральфом. Конечно, ничего подобного не может случиться, что бы ни думал мой бедный муж Том, оставляя свое странное посмертное распоряжение. И да, я уверена, что по ходу дела вы изрядно повеселились. – Она улыбнулась. – Я же не чудовище. Я понимаю, какие чувства испытывает женщина к своему ребенку. А еще я понимаю, что в жилах этого дитяти отчасти кровь Мейнеллов, и последнее, что мне нужно, – это чтобы с ним приключилось что-то плохое.

– Как вы узнали?

Элис улыбнулась.

– Назови это интуицией. Но, откровенно говоря, моя дорогая, я не думаю, что ты можешь гарантировать, что в состоянии дать этому ребенку ту жизнь, которую он заслуживает. Я хочу, чтобы ты отдала его на усыновление.

– Вы просите меня отказаться от единственного, что у меня осталось.

– Я прошу тебя быть практичной. На холме недалеко отсюда есть одно местечко. Оно называется приют святого Альфеджа, или, в просторечии, «Альфи». О, я вижу, ты о нем слышала. Я уже организовала финансирование и могу заверить, что с тобой будут хорошо обращаться. А как только ребенок родится, он попадет в хороший дом, и ты сможешь жить, как захочешь. Как и, должна добавить, твои брат и сестра, а также, насколько я смогу, жители Клиста и слуги из Инверкомба. Аресты и расследования будут сведены к минимуму. Твой раненый отец будет освобожден ввиду смягчающих обстоятельств. Даю слово, что сделаю все, что в моих силах, чтобы гарантировать, что пострадает только Гильдия заморских коммерсантов и вельграндмастера Бристоля. И я почему-то сомневаюсь, что они тебя сильно волнуют…

Мэрион задумалась. До чего же странным образом эта женщина перетасовала ее жизнь, как колоду карт, и разложила невиданный жуткий пасьянс – и все-таки береговушка нашла в себе силы встретить взгляд вельграндмистрис, полный ледяного милосердия, и взвесить все за и против.

– Если я откажусь?

– Пожалуйста, не ставь меня в такое положение, Мэрион.

Она попыталась вспомнить, что ей известно о матери Ральфа. Она вспомнила, как впервые увидела, как та бродит по берегу в поисках особого, но совершенно бесполезного жемчуга, хотя и не сомневалась, что у Элис Мейнелл были на то свои причины. Эта женщина ничего не делала просто так. Неужели она действительно не поможет обитателям Инверкомба и Клиста, если Мэрион не откажется от ребенка? В конце концов, глядя в бездонные голубые глаза со зрачками чернее всякой мыслимой тьмы, Мэрион поняла: лишь в этом можно не сомневаться.

– Рада твоему здравомыслию, Мэрион.

Неужели она действительно сказала «да»? Затем Элис Мейнелл оплатила счет за то, что они якобы пили, и обе женщины вышли из кафе на ветреную и солнечную улицу, а потом Мэрион, чью жизнь отняли, извратили и вывернули наизнанку ради всех, кого она любила и знала, пустилась в путь по склону холма к приюту святого Альфеджа, и с той поры уже ничего не было таким, как прежде.

Она спозаранку оплатила счет в «Саншайн Лодж», вышла навстречу тающей серости утра и двинулась дальше, срезая путь через городские кварталы, где когда-то проживали евреи, затем катайцы, после них – спасавшиеся от голода ирландцы и, наконец, кабальные трудяги, выкупившие свободу. После этих жалких лачуг Мэрион с радостью вернулась на свою лодку и направила ее обратно по Эйвон-Кат, покорившись течениям, которые вынесли суденышко из шлюзов в Бристольский залив.

Она раньше не посещала Портисхед, прибыв водным путем, и путь по каналам к его малолюдной пристани стал навигационной задачей, отвлекшей Мэрион от других мыслей. Для отдыхающих было уже поздновато, и в окнах домов за усыпанными песком террасами виднелось множество объявлений о сдаче. В конце концов Мэрион подошла к дому, где теперь жила ее мать.

– Она в своей комнате… – Кузина Пенелопа рукой в мыле указала на лестницу. Ткнувшись в несколько одинаковых дверей, Мэрион нашла мать сидящей у окна в спальне, расположенной в передней части здания.

– Мэрион, ты ли это? – Мама куталась в дырявую шаль и что-то вертела в пальцах правой руки.

– Я приехала из Бьюдли. Вчера вечером видела Дениз и Оуэна в Бристоле. У них обоих все хорошо.

– Оуэн уплывает на каком-то корабле?

– Вроде бы этим утром.

– Значит, ко мне не придет.

– Он разве не приходил в прошлую сменницу?

– А вот Дениз, она хорошая девочка. Присылает мне шарфики, которые сама связала. Конечно, я носить их не могу… какая мне от них польза? Эта, которая внизу, так и зыркает на мои вещи…

Взгляд мамы скользнул к окну, у которого, судя по потертому линолеуму, она сидела почти все время. За задними дворами, забытой стиркой и фронтонами соседних домов виднелся небольшой треугольник моря. Мэрион немного посидела с мамой, и они обе уставились в окно. Она бы взяла маму за руки, но беспокойные пальцы были слишком заняты.

Позже, когда миновал тусклый полдень, Мэрион повела маму к морю.

– Я еще не в чертовой коляске… – Мама оттолкнула протянутую руку.

Они обошли каменный пирс, где куполообразный эмпориум[20] в облупившейся краске, с виду заброшенный, обещал «Морских змеев из глубин».

– Всех забрали, – сообщила ей мама. – Сказали, на нужды фронта.

Над заливом поднялся и опал белый шлейф. Бум! Еще один.

– Здесь такое происходит постоянно. – Мама усмехнулась. Ее пальцы вертели что-то синее и блестящее. – У озера, где раньше катались на лодочках, устроили огневую точку. Они пристреливаются.

Бум! Звук катался туда-сюда над заливом, пока они сидели на скамейке и ели рыбу с жареным моретофелем, причем мама ела одной рукой, потому что пальцы другой продолжали вертеть осколок стекла. Когда Мэрион оторвала от газеты последний серый кусочек, вельграндмистрис Элис Мейнелл улыбнулась ей с засаленной страницы светской хроники. Мэрион скомкала бумагу и бросила в переполненное мусорное ведро.

Вернувшись домой, стоя в холле и отказываясь от настойчивых уговоров кузины Пенелопы остаться на чай, Мэрион решила, что еще способна убедить себя в том, что мать, если и не совсем счастлива, то не вполне печальна. Когда они поцеловались, Мэрион взяла ее за руки и увидела, что вся мамина ладонь в струпьях от бесконечного вращения осколка синего бристольского стекла[21].

Отчалив от Портисхеда, Мэрион обнаружила, что ее собственные пальцы сами нервно сжимают руль, и подумала о маминых руках, об этом синем стеклышке. Травмы отца от взрыва «Прозерпины», если не считать значительного удара по самолюбию вследствие ареста блюстителями, поначалу казались несущественными. Его поместили в небольшой лазарет Латтрелла, где достали несколько впившихся в плоть щепок и стали лечить от ожогов, и когда стало известно, что обвинений предъявлять не будут, Мэрион решила, что Элис Мейнелл сдержала слово. Она перестала ждать возвращения Ральфа Мэйнелла, но испытала слабый проблеск подлинной надежды, когда ей в первый раз разрешили покинуть «Альфи», чтобы повидаться с отцом. Билл Прайс, конечно, не винил метеоведа Эйрса за взрыв «Прозерпины». Сам бы поступил так же. Еще пару сменниц, твердил он, и снова в путь по водам залива. Но его руки постепенно обретали странный вид, превращаясь в нечто темное и стеклянистое, и процесс шел по нарастающей.

Мэрион лишь еще один раз увидела отца живым, и к тому времени его кожа посинела и покрылась трещинами. Кровь пульсировала в бутылочных стеклянных глубинах, он не мог говорить, а все пальцы на одной руке были уже обломаны нерадивой медсестрой. На самом деле, Мэрион сомневалась, что отец все еще помнит, кто он такой. Поговаривали, что его следует отвезти в Айнфель, но это же был гильдейский дурдом; даже в таком состоянии папа ни за что не захотел бы туда попасть. Так или иначе, он умер примерно через день после встречи – в буквальном смысле от разбитого сердца.

Несмотря на изменившееся течение, в Латтрелле все еще можно было порыбачить, и береговая линия оказалась увешана сетями, хотя они выглядели так, словно провисели уже долгое время, а быстро наполняющийся ручей теперь каким-то образом окружал стены того, что когда-то было Морской академией. Мэрион знала, что сам Латтрелл пострадал из-за упадка Инверкомба. Идя в сумерках от нового аляповатого пирса, она заметила, что старый маяк превратился в еще одну огневую точку; возможно, благодаря грядущей войне городок ждет новый расцвет.

Прибрежная дорога, которая никогда не отличалась широтой и красотой, приобрела запущенный вид после церкви, которая сама по себе выглядела так, словно ее никто не посещал. Как быстро все изменилось! И все же шелест и запах колышущегося на ветру песчаного тростника были ей хорошо знакомы. Когда первые домишки Клиста перестали сливаться с побережьем и робко показались на глаза, Мэрион увидела на пути предупреждающий знак, ржавый и рябой. Потом был забор из проволоки, свистевший на ветру. И еще один знак. Красными буквами: «ОПАСНОСТЬ». Но она не остановилась.

Ветер утих, и рябь на приливных бассейнах пропала. Приближалась ночь, заборы подступали со всех сторон; почти невидимая колючая проволока цеплялась за руки и одежду. Мэрион прошла по деревянному мосту через канаву, по которой, возможно, когда-то ходили лодки. Это был Клист и в то же время не он, потому что новые скалы с совершенно неузнаваемыми, откровенно странными очертаниями торчали во тьме там, где когда-то были дюны. Конечно, здесь никогда ничего не оставалось неизменным надолго, но не до такой степени. Ее воспоминания, ее прежняя жизнь – своенравные течения, хлынувшие из хаоса бухты Кларенс, стерли все без остатка. За ручейком Мэрион увидела, что осталось от коттеджа, в котором она появилась на свет; всего лишь развалины фундамента, поврежденные волнами, хотя, когда она была ребенком, лишь во время сильнейших штормов в окна стучались брызги. Все изменилось.

Но Дернок-Хед теперь виднелся чуть лучше, и Мэрион не сомневалась, что стоит на том самом участке берега, где когда-то собирала моллюсков по три шиллинга за ведро. Капризные волны, стерев с лица земли многое другое, не тронули несколько валунов характерной формы, по которым она машинально определяла свой путь. Тяжелый синий воздух сгущался, оборачиваясь тьмой. Кожу покалывало. Погода менялась с привычной быстротой, и Мэрион ощутила признаки грозы, соль и электричество. Что-то грохнуло, вспыхнуло, и на миг она узрела Инверкомб очень отчетливо, и метеоворот сверкал, и сад лекарственных растений зеленел, и плюсовые деревья исчеркали склон до самого виноградника, и дальше, и выше – все искрилось у нее перед глазами, – до пика Дернок-Хед и Храма Ветров. Потом свет померк, и Инверкомб растаял в беспокойном мраке.

Крепчающий ветер толкнул Мэрион, когда она отвернулась. Она миновала предупреждающие знаки, колючую проволоку, разрушенные дома, а потом и переполненное кладбище при церкви Латрелла. Было совершенно темно, но, быстро и без ухищрений подсчитав время, топливо и деньги, странница зажгла фонари и отчалила, рассудив, что найдет обратный путь в залив, если будет придерживаться главного канала. Вокруг нее плясали блики на воде. Она находилась в том месте, где морской прилив и натиск Северна почти сдерживали друг друга, и было не так уж трудно вообразить, что это суденышко, так славно послужившее в путешествии сюда, может с той же легкостью увезти ее дальше – через Бореальный океан, прочь от Англии и надвигающейся войны. Но в конце концов она решила, что банальное возвращение вверх по Северну в больницу Бьюдли, к Ноллу, чтобы встретить грядущее лицом к лицу, окажется достаточно трудным, и именно туда повернула Мэрион, когда с неба хлынул дождь.

V

Времена года сменяли друг друга. Приливы и отливы чередовались. Существа в причудливых нарядах, нахлобучив шапки с окнами, бродили в пещерных недрах Инверкомба. Для некоторых песня, которую взлелеяла земля, превратилась в крик. Фургоны приезжали и уезжали. Потом всего, кроме приливов и отливов, стало меньше. Умей Инверкомб испытывать одиночество, он бы ощутил что-то в этом духе, потому что ему стали уделять мало внимания, хотя воспоминания о прошлых надеждах и чьем-то присутствии еще бродили и шелестели в его коридорах и садах, и неспешные грезы особняка сделались обширнее прежнего – теперь в них иной раз возникали корабли, далекие горизонты, окутанные облаками белые плечи гор и пахнущие кровью отголоски невиданных заклинаний. А еще иногда, словно призрак среди других признаков, Инверкомб чувствовал приближение существа, которое вместе с единственным отпрыском провело в особняке самое теплое лето. Нет, он был не один.

– Ну, здравствуй, – сказала вельграндмистрис Элис Мейнелл, открывая главную дверь, когда вернулась в особняк в своем физическом облике.

Инверкомб не ответил, но слушал и смотрел, как она смахивает паутину и поправляет декоративные тарелки или картины на стенах, переходя из комнаты в комнату легкой походкой, но уже не такой легкой, как прежде. Затем она вошла в телефонную будку и немного посидела там, как часто делала в прошлом. Поскольку особняк приветствовал что угодно, он приветствовал и гостью, и его каменные стены, сквозняки, падающий из окон свет и притаившаяся по углам тьма были готовы принять ее вместе с прочими дрейфующими воспоминаниями, но вместо этого она произнесла заклинание такой сложности, что даже Инверкомб испытал причудливое благоговение. Мыс узрел свою историю. Как будто солнце и луна одновременно зависли в небесах, дрожа. Прилив замер, словно кто-то надолго – до боли – задержал дыхание, и вокруг бушевал эфир, однако случившееся где-то далеко Падение выглядело сущим пустяком по сравнению с мощью, которая так и осталась заперта в недрах суши.

А как зазвенели телефоны, не успели отголоски катастрофы затихнуть! В Лондоне и на Востоке говорили о рабстве. На Западе – о праве на самоопределение и свободной торговле. Об этом, а еще о деньгах, о том, кто на самом деле управляет колониями, и о замысловатом переплетении интересов компаний и гильдий. Во Франции, Испании, Саксонии и Нижних землях происходили такие же или похожие конфликты – плоды затянувшегося Века роста и мотовства, постепенно сходившие на нет, – и для чужаков Англия, как в минувшие века, стала удобной ареной борьбы, на которой можно было решить все вопросы. Поставки сахара с Блаженных островов рухнули из-за нескольких лет неурожая и появления нового жука-вредителя, а еще широкое распространение получил новый продукт – гореслад, который был сладким до тошноты, но, если преодолеть первоначальное отвращение, к нему возникала странная тяга, и еще он рос на беднейшей восточной почве, словно сорняк. В Бристоле и Глостере вспыхивали мятежи и бунты, случались локауты и захваты зданий митингующими. В открытом море появились пираты. Обедневшие жители Запада во время волны арестов, стрельбы в общественных местах и введения комендантского часа почувствовали себя настоящими рабами. У кабальных трудяг, как ни крути, была гарантированная работа и крыша над головой; надежная, простая жизнь. Протесты усиливались. Возникали внутрисемейные распри. Происходили поджоги и взрывы бомб.

Как и конфликт, случившийся много веков назад, эта Английская гражданская война началась с, казалось бы, незапланированных стычек. Силы, призванные с Востока, чтобы отбить Суиндон у так называемых мародеров, взбунтовались и еще больше укрепили городские оборонительные сооружения. Преимущественно западный военно-морской флот блокировал Гастингс, пока из тюрьмы

не освободили заключенных – работников сахарного завода, которые разграбили и сравняли с землей фабрику по переработке гореслада. Мудрые седые головы Востока призывали к осторожности, однако в Лондоне, невзирая на предупреждения из Бристоля о том, что это приведет к окончательному разрыву, приняли закон, запрещающий то, что на Западе называли «кабальным трудом», а на Востоке – «рабством». Катастрофы еще можно было избежать, но – ввиду махинаций, которые, возможно, смогла бы объяснить только сама Элис Мейнелл, – закон также предусматривал, что вся продукция, произведенная с использованием такого труда, должна быть реквизирована Великими гильдиями. Иными словами, это было требование к Западу о безоговорочной капитуляции, и Запад ответил отказом. Его армии – уже не мятежные, а хорошо мотивированные и пополненные благодаря множеству безработных и недовольных, а также тех, кто все еще верил, что эта история обернется легкой прогулкой, – отправились в Лондон, и сперва происходящее называли Вооруженной демонстрацией. План заключался всего-навсего в том, чтобы захватить чертоги Великих гильдий и разорвать печально известный Закон о кабальном труде; расквасить нос Востоку. Лондон, более удивленный этой внезапной агрессией, чем следовало бы, выставил встречные, кое-как организованные войска, и при Оксфорде их без труда разгромили. Последовали поражения Востока при Уотфорде, а также при Питерборо, когда Йоркшир, перейдя на сторону Запада из того, что некоторые называли чистым оппортунизмом, отправился на юг; в итоге вся Англия погрузилась в затяжную и кровавую Гражданскую войну.

Если предводители Востока оставались за кулисами – всего лишь фигура речи, которая не мешала им считать себя силами порядка, разума и постоянства, – то на Западе прославился грандмастер Чейни, краснолицый сановник старой школы, который провел годы в заключении за контрабанду эфира, что любой уважающий себя западник вовсе не считал преступлением. Страдающий одышкой и подагрой, в неизменном твидовом костюме, с седыми волосами и белейшими бакенбардами, он хорошо смотрелся на плакатах и в целом стал достойной символической фигурой; а еще были энергичные, пунктуальные и красноречивые братья Пайк, чей отец покончил с собой в результате разорительного судебного процесса с Гильдией телеграфистов из-за подряда на строительство. Казалось, что у Запада лучшие песни и даже лучшие солдаты. А еще некоторые небеспочвенно заявляли, что и пейзажи там красивее. Господь Старейшина, разумеется, сражался на обеих сторонах.

Хотя Инверкомб давным-давно задумали как крепость, он вскоре был вычеркнут с карт западных стратегов, потому что по меркам современной артиллерии казался чересчур уязвимым и бесполезным в практическом смысле. И кстати, разве он не был заброшен и разрушен? О нем снова забыли, и оставшиеся окрестные жители предпочли держаться подальше. Особняк и мыс вновь погрузились в давние и привычные грезы. Но тем не менее они слушали. Когда телефонные линии, раньше связывавшие всю Англию воедино, были разорваны и переделаны, став жизненно важным для Запада средством военной связи, Инверкомб пережил бойню как множество былых инцидентов, благодаря которым чья-то кровь удобрила его

собственную почву. Он не чувствовал боли, ему было все равно. И все-таки он впервые начал кое-что понимать. Эти деловитые существа убивали друг друга столь же охотно, как и представителей других видов, и так было всегда, с тех самых времен, как они приносили кровавые жертвы на Дернок-Хед.

Война была смертью. Война была песней – яростным барабанным боем. Война накатывала и уходила, словно некий капризный прилив. Война вбирала в себя все – плоть, дерево и металл, – а потом выплевывала искореженные куски. В гноящихся лагерях для раненых неподготовленным и дезорганизованным членам целительских гильдий препоручали разрубленное и покрытое волдырями мясо прямиком с поля боя. Вскоре многие повредились умом, оставшиеся же искали спасение в алкоголе или бдительном цинизме, учились носить медицинские маски, а в конце смены – тихо плакать и блевать.

Вроде бы место было самое неподходящее для появления символа надежды, но – для Запада – именно там он и возник. Раненые солдаты, которым удалось выжить, или те, кто в предсмертном бреду обращался к товарищам, говорили об одном и том же необыкновенном существе, таком добром, мудром, заботливом и красивом, что оно едва ли походило на женщину, не говоря уже о простой медсестре. Сами гильдии, провизоры первого и второго разряда, великие, малые, а также средние химики, вместе с головокружительным разнообразием фармацевтов, медсестер и медбратьев, санитарок и сиделок – все, чей труд был связан с исцелением, – обрели единый настойчивый голос, призывающий к единению и организации, к которому, как бы им ни хотелось иного, нельзя было не прислушаться. Грандмастер Чейни, совершая утомительную поездку по глостерским лазаретам, столкнулся с этой женщиной. То же самое при других обстоятельствах случилось с братьями Пайк. К тому времени ее имя уже было у всех на устах, про нее сочиняли легенды и распускали слухи, и звали ее Мэрион Прайс.

С сознательного благословения Гильдии заморских коммерсантов, которые были сыты по горло влияющими на их кампании ограничительными практиками других гильдий, про женщину, чье имя называли в предсмертном бреду, упомянули на первых полосах газет. Она стала героиней песен. Ей посвящали брошюры. Поскольку больничные учреждения по-прежнему не справлялись с потоком больных и раненых – как выяснилось, война поставляла их без особых усилий, – Мэрион Прайс получила полную свободу действий. К своему великому разочарованию те, кто выступал против нее, обнаружили, что иной раз трудно отделить настоящую женщину от окружающей ее ауры обожания и мифов. В этом заключалась часть ее силы. Появились медальоны с изображением Мэрион Прайс и статуэтки Мэрион Прайс. Другие трудолюбивые медсестры уверяли несчастных мужчин, которые судорожно хватались за них, чувствуя приближение смерти, дескать, да-да, та самая. Даже когда Мэрион в ярости стучала кулаком по столу из камнекедра в зале заседаний какого-нибудь бристольского гильдейского чертога, ее дух витал целительным ветром над зловонными, стонущими кроватями. Сам звук ее имени стал сперва ободряющим возгласом, а затем и боевым кличем. Мэ-ри-он. Он поддерживал ритм топота усталых сапог и придавал смысл грохоту орудий. Он заполнял телефонные провода, он прилетал в Инверкомб вместе с обрывками старых плакатов из верховий залива, чтобы зацепиться за ветку ракитника на обочине садовой тропки, и особняк прислушивался. В то время как другие существа, бормоча что-то непостижимое, подползали к границам Инверкомба из близлежащего Айнфеля, поверхность его бассейна с морской водой сверкала, осененная поблекшими воспоминаниями об ушедшем лете.

Часть третья

I

Пушки грохотали весь день, но к вечеру все как-то затихло. Ветер вздыхал над болотами, которые лежали между батальонами противоборствующих армий и были теперь осквернены кровью, щепками и отработанным металлом; Ральф в это самое время бродил среди умирающих животных и огромных мертвых машин. Вороны, которые в последнее время сопровождали его войско, сбились в черные стаи. Он вдыхал вонь смерти, жженой резины и кордита. Ботинки хлюпали в радужных лужах и грязи. Он спросил себя, так ли ощущается победа.

– Сэр?

Четверо элитных гвардейцев, следовавших за ним на почтительном расстоянии, понимая настроение генерала, но все же остерегаясь необезвреженных челюстей крюк-мины или последней пули умирающего снайпера, обернулись на звук. Вскинули ружья. Это оказался всего лишь рядовой из одного из новых полков, собранных на Востоке для летней кампании. Он пробирался по руинам взорванных путей, за которые и сразились войска. Голенища сапог рядового были слишком велики для тощих ног, а сам он выглядел до нелепости юным.

– Нашли?

Ральф сразу понял, что за весть принес парнишка, но в таком месте и в такой момент надо было просчитывать каждую реакцию. Господь Старейшина, быть может, на них не смотрел – Ральф пришел к выводу, что старина вот уже несколько лет как отвел взгляд, – но его верные слуги, несомненно, сохраняли бдительность.

– Да, да! Мэрион Прайс…

Ральф почувствовал, как давно назревавшая мигрень начинает расползаться внутри черепа. Спокойно отдавая указания об оценке потерь, допросе офицеров и обустройстве лагеря, он повторил давний приказ: разыскать ее. Но это была просто рутина. По крайней мере, так он думал, хотя то, что сейчас творилось у него в голове, говорило об обратном. Ральф взмахом руки велел своим людям опустить оружие и подошел к рядовому.

– Хочешь сказать, что ее схватили?..

Возможно – мысль опередила слова, – она уже мертва.

Рядовой кивнул и с опозданием отдал честь. Его грудь пересекал пустой патронташ, и он был, судя по всему, безоружен. Ральф, сам без брони и с непокрытой головой, не без оснований завидовал гвардейцам в доспехах из голубовато-серого живожелеза – даже потертые, со следами ржавчины и крови, они в какой-то степени маскировали усталые позы. «Как она?..» – чуть было не сказал вслух. Голова кружилась. Пришлось сдерживать мысли. Он не имел права демонстрировать слабость, уязвимость. И еще нельзя было спешить, особенно в те моменты, когда это казалось необходимым. Безмозглый инстинкт – животная роскошь обычного солдата или этих проклятых птиц. Всего один необдуманный шаг ведет туда, где лежит твое надгробие.

– Какие меры были приняты для ее охраны?

– Я не знаю… сэр.

– Покажи мне, где она. – Ральф махнул охранникам. – А вы ступайте перекусить и отдохнуть.

– Сэр? Вы уверены?..

Но рядовой уже ковылял прочь от искореженных путей, и Ральф последовал за ним.

– Откуда ты?

Парнишка указал туда, где мерцали среди густого дыма огни костров.

– Шенстоун. Кому ни скажу, никто про такое место не слышал, и даже название вечно произносят неправильно.

– А что там поблизости?

Рядовой пожал плечами.

– Мой папа как-то раз ездил в Стаффорд. Но это было много лет назад…

Ральф предположил, что это какая-то деревушка, затерянная в центральных районах Англии. Местечко, где люди живут своей жизнью, не выбираясь дальше ближайшей церкви и пивной. По крайней мере, так было до войны. Он спросил себя, окажется ли Шенстоун на прежнем месте, если и когда парнишка вернется домой. Будет ли его семья в живых, устоит ли их дом.

– Почему ты пошел воевать?

– Да я, вроде, как все. – По бледному лицу рядового Ральф понял: он удивлен, что услышал этот вопрос не от кого-нибудь, а от генерала. – За свободу и честь.

В главном лагере, который перенесли из близлежащего Дройтвича, едва замолчали главные орудия Запада, на чердаке какой-то фермы обнаружили спрятанные бочонки с сидром, и на недолгое время всюду зазвучали песни и непристойности – «Благослови вас Г’сподь, с’дарь!» – а также воцарилась фамильярность, немыслимая до битвы. Восточники одержали несомненную победу, что случалось нечасто, и понесли куда меньшие потери, чем ожидалось. Этот перевалочный пункт в срединной части Англии пал на удивление легко. Остатки Третьей армии Запада превратились в бумажного тигра, который к тому же угодил в клещи и прибегнул к хаотичному отступлению, а его боевой дух, инфраструктура и основные вооружения были уничтожены.

Идя по окраине главного лагеря, Ральф ощутил приятно пахнущий дымок от шкворчащей на сковороде еды. Озаренные огнем лица, сложенные кучей винтовки и сваленные как попало нагрудники, похожие на совокупляющихся черепах, капрал и рядовой, распевающие дуэтом скандальные песенки, некогда звучавшие в мюзик-холлах и синематографах. Они шептались и пихались, а мясо шкворчало, и искры улетали ввысь, кружа, пока генерал шел мимо. «Насладитесь…» Но он уже ушел. Неподходящий вечер для расшаркиваний и усталых приветствий, на которые пришлось бы отвечать. Неподходящее время, чтобы заглядывать в будущее или вспоминать прошлое. Пусть завтрашний день сам о себе позаботится.

– Осторожнее, сэр, – пробормотал рядовой. – Вы же знаете, что говорят…

– А что говорят?

– Ну, что она ведьма.

– Ошибаются. Она всего лишь гильдейка, да и то не факт. Вот почему западники так ее… – Он запнулся на слове «почитают». – Относятся к ней так, как относятся.

«Мэ-ри-он. Мэ-ри-он». Три слога этого имени превратились в речовку для походов, в боевой клич. И все же для ушей Ральфа они звучали так мягко.

Во тьме горбились главные орудия. Пушки высовывали сонные морды из-под брезента, словно огромные стальные кроты. День, полный густого дыма и заклинаний, оставил после себя мглистый туман, впитавшийся в землю. У мастеров-артиллеристов, как у любовников, для каждой подопечной с чернейшей пастью, излучающей дивотьму и извергающей смерть, имелось особое имя; сочетание звуков, которое шептали в темноте и мраке битвы, но не раскрывали даже под пыткой. Сейчас было тихо, насколько это возможно в военном лагере, как будто весь дневной грохот орудий проделал в ткани вечернего бытия воронку безмолвия.

– Как думаете, стоит ли ее судить за государственную измену, когда все это закончится, – спросил рядовой, – вместе с остальными?..

Ральф не стал утруждать себя ответом. Даже сейчас, после того, что, как он предполагал, назовут Битвой при Дройтвиче, когда казалось, что победители действительно смогут добиться мира, ему не нравились рассуждения об окончании войны. За несколькими разрушенными снарядами зданиями виднелись клетки и цепи стервятников; причудливая кунсткамера из огромных когтей и невероятно сочлененных конечностей. Сегодня ночью, под звуки рвущейся плоти и чавканья, они пировали, пожирая себе подобных. Добыча достается победителю. Один из них, отчасти рептилия, но с рогами, как у быка, и вдвое выше человеческого роста, посмотрел на Ральфа красными глазами, а изо рта у него свисали кишки горгульи, лежавшей у ног. Существо как будто опасалось, что генерал посягнет на его пищу.

Затем он прошел мимо лазарета, где с точки зрения вони и звуков, за вычетом стихших орудий, битва как будто продолжалась. Миазматическая пелена оказалась слишком плотной, чтобы ее смогли развеять ветры с нижних болот, и она даже посрамляла все привычные запахи грязи, кордита и отхожих мест, давила их болезненным потом и первыми проблесками гангрены, в ближайшие дни обещавшие усилиться и превратиться в подлинный смрад, от которого никаким заклинанием не избавиться. Мухи являлись из ниоткуда, в точности как вороны. Рядом были сложены ровными рядами тела павших, чтобы утром священники провели их в последний путь. Ральфу как будто намеренно демонстрировали все ужасы его кампании.

Впереди показался край долины Салварп. Здесь, посреди лунного пейзажа с кратерами и грязью, где происходили самые ожесточенные обстрелы, блестели в кровавых лучах заката почти нетронутые рельсы, за которые они и сражались. Платформа с навесом и табличкой «Узловая станция Дройтвич» каким-то образом пережила разрушительное воздействие, хотя автомат по продаже шоколада был изрешечен пулями и разграблен. За платформой высилась гофрированная громада ангара для локомотивов.

– Вот… – Рядовой указал на вход. – Она там…

Но в голосе парня не было особой уверенности. С некоторой опаской они вошли в теплое сумеречное помещение, где все еще смутно пахло чьим-то упоительным трудом, маслом и железом.

– Смирно… – Восточники снова повесили ружья на плечо. Они казались настороженными, нервными, испуганными.

Ральф откашлялся.

– Все в порядке?

Капрал, невысокий человек с ослепшим глазом и пятном крови – предположительно, не своей – на кителе, с ухмылкой отдал честь.

– Насколько это вообще возможно, сэр.

– Рядовой принес мне известие. Я знаю, прозвучит нелепо… – Ральф усмехнулся и действительно почувствовал себя нелепым. – Он сказал, что вы захватили Мэрион Прайс.

– Она в яме.

– В яме?

Пауза. Свисающие цепи.

– Наверное, с ее помощью металловеды забирались своим машинам под днище. Я хочу сказать, место показалось годным для пленницы. И мы подумали…

– Нет-нет. Уверен, вы поступили наилучшим образом.

Ральф не имел ни малейшего представления о том, чего следует ожидать. Возможно, должно было случиться событие, о котором он так долго мечтал. В совершенно неподходящем месте и совершенно немыслимым образом. Но каким образом Мэрион попала сюда, если Запад все время держал ее подальше от фронта? Теперь Ральф и капрал стояли почти на краю ямы между двумя рельсами. Она была не меньше двенадцати футов глубиной, и в дальнем конце на бетонном полу маслянисто поблескивала лужа. На миг показалось, что внизу никого нет, и головная боль вонзила когти Ральфу в глаза. Его разыграли? За добрыми словами и бравадой, озарениями и моментами непредсказуемой ярости генерала всегда пряталось ожидание того момента, когда он утратит авторитет. Очень знакомое чувство, словно воспоминание о дурном сне. Он вновь ребенок, голый или в пижаме. «Милый, тебе пора спать». Весь мир над ним посмеется, подчиненные сочтут дураком. И все же…

Нечто в углу, похожее на сверток мешковины, внезапно подняло голову. В пустых глазах вспыхнул лихорадочный блеск. Ее волосы свалялись, кривая улыбка обнажала черные зубы. Она начала петь – медленно, с невнятным западным акцентом, глядя Ральфу в лицо. Надтреснутый голос, чуждый крошечному телу и худому лицу, пробудил эхо в бетонном колодце, заставил мертвые машины и цепи всколыхнуться. Уставившись Ральфу прямо в глаза, она поднялась и раскинула руки; ее ноги походили на ершики для чистки трубки. Одета она была весьма необычно: в лоскуты, сплетенные из нанизанных на нитки и выпотрошенных насекомых. И хотя она была худая и оборванная, хрипловатый голос каким-то образом звучал мощно, полный веры в Господа Старейшину, без тени сомнений в победе.

Когда Ральф отвернулся, песня превратилась в насмешливое карканье. Потом узница смягчилась и завела – одновременно с ветерком, пронесшимся по ангару и зазвеневшим лебедками, цепями, – воркующую колыбельную без слов. Генерал увидел, как солдаты украдкой осеняют себя защитными знаками. Покачал головой, чувствуя, как волосы на затылке встали дыбом.

– Это точно не она… просто очередная, э-э… последовательница. Тронутая, как и все они. Возможно, потеряла возлюбленного или сына. Или просто выпила слишком много церковного вина. – Он пожал плечами, ощущая, что покрылся холодным потом.

– И что же, – спросил капрал с пятном крови на униформе и единственным зрячим глазом, – нам с ней делать?

– Отпустите ее утром. Посадите в повозку и отвезите куда-нибудь подальше, чтобы она нас больше не тревожила. А пока не трогайте. Вы меня поняли?

Капрал ответил непостижимой улыбкой. «Мэ-ри-он. Мэ-ри-он», – грохотало в голове у Ральфа. Он снова бросил взгляд на существо в яме. Женщина выглядела воплощением безумия войны. И помыслить нельзя, что она существовала до того, как все это началось, и все-таки Ральфу показалось, что он ее знает… Возможно, у него изменилось выражение лица или и без того усталая поза, потому что узница перестала напевать свой мотив и протянула к нему худую руку, похожую на лапку паука.

– Ты… – раздался визгливый шепот. – Ты был там. Вспомни, вспомни – то лето в Инверкомбе. Ты ее знал… ты – это он. Ты тот самый…

В бок существа врезался кусок железа, она взвизгнула и скорчилась на бетоне, постанывая, качаясь из стороны в сторону, а еще один рядовой в это время с ухмылкой прицелился.

– Хватит! Я же приказал не причинять ей вреда.

Ральф отвернулся, по его коже бегали мурашки, и он уже сомневался в увиденном и услышанном. Как ни крути, война была средоточием страхов и суеверий, и его работа заключалась в том, чтобы подняться над ними, обеспечив ясность, логику и лидерство. Свернув не туда, он рухнет в бездну, о которой не стоило и думать. Но… она действительно упомянула Инверкомб? Нет, ему послышалось. Это, несомненно, просто еще один признак его смертельной усталости. Уверенный, что произвел плохое впечатление на солдат, которых, вероятно, больше никогда не увидит, пока не пошлет на верную смерть, Ральф велел рядовому, который привел его в ангар, немного отдохнуть, а сам вышел наружу.

В воздухе по-прежнему ощущалось зловоние, хотя дым немного рассеялся. Запахи войны: дерьмо, гарь и соленый привкус кордита. А еще гангрена и всепроникающая сырость, которая не пропадала даже в столь теплые дни. Понимая необходимость сосредоточиться на насущных делах, он по пути к себе зашел в командные палатки. Звякнул телефон, его зеркало засветилось, а потом виновато померкло, и, хотя чьи-то склоненные над картами головы поднялись, на звонок не обратили внимания. Штабные офицеры обсуждали вопросы и варианты, чтобы представить их генералу на заре. Оперативные планы, которые во имя высшего блага и великой победы неизбежно приведут ко множеству смертей. Впрочем, Ральф понимал, что они должны воспользоваться своим преимуществом в той мере, на какую способны усталые войска и работающие на пределе возможностей линии снабжения.

Здесь, впервые выйдя за пределы карт, на которых планировалось сражение, они обозначили дальнейший путь, и он витиеватым потоком зеленых стрелок, на которых еще не высохли чернила, вел на запад Англии. Черные челюсти Ральфовой мигрени опять клацнули позади глазных яблок, как будто у него в черепе поселилось нечто огромное, реальное, как уховертка, которую он однажды в детстве узрел увеличенной в картонной трубке калейдоскопа. Он в те времена был со смертью на короткой ноге, она вечно ошивалась где-то в тени, пряталась в чернильных останках каждого дня. Маленькое и невинное насекомое – то, каким образом оно ползало и трепетало на фоне ярких красок и света, проникавшего в окно больничной палаты, – стало частью галлюцинаций, которые сегодня опять вернулись в образе женщины в наряде из жуков. Он пошатнулся и схватился за край шаткого столика.

– Сэр? С вами все в порядке?

Он закашлялся, сглотнул, кивнул и вновь уставился на карту. Змеистые очертания дорог, изолиний и рек. Вьющееся русло реки Уай, Эйвона и более широкого Северна; милый, истинно английский пейзаж, оказавшийся в заложниках у чужеродных сил невежества, жадности и нетерпимости, намеренных его уничтожить. Реки сливались, делались полноводными, и где-то там, в точке столь же зыбкой, как и запах, что остается после женщины, покинувшей постель, вода становилась неприятной на вкус, начинала прибывать и убывать сообразно переменчивому настроению луны, и земля распахивала объятия навстречу соленому океану. Ральф задержал взгляд на части карты, о которой нередко думал, но едва ли осмеливался представить завоеванной – и да, он знал, что верным словом было «отвоеванной», – хотя именно в этом и заключалась цель всех стратегий. Но, возможно, после сегодняшней победы он и впрямь мог позволить себе мысли о том, что они добьются успеха, продемонстрировав такое мастерство и силу, что Запад признает поражение и положит конец этой ужасной войне. Да, размышлять о подобном финале было приятно.

Он осторожно коснулся новой точки на карте. Бристоль. Севернский мост. Те далекие холмы Уэльса, на которые он смотрел сквозь запотевшее окно автомобиля давным-давно, во время утренней поездки навстречу самому счастливому и самому печальному лету своей жизни. Он помнил колючие одеяла, шум мотора и грязную шею водителя. Из всех многочисленных мест Европы, которые они с матерью объехали в поисках лекарства, Запад Англии почему-то казался самым чуждым. В этом отношении ничего не изменилось. И, конечно, Инверкомб. Вот он, обозначен на карте, будто рядовой населенный пункт.

Ральф выпрямился и кивнул, пресекая речи офицера, твердившего о необходимости пополнить запасы угля. Под настороженными взглядами генерал вышел наружу и побрел дальше во мраке. В его маленькой палатке едва хватало места для сундука и койки. Так и было задумано; эта палатка стала его последним приютом, куда не мог проникнуть никто. Ветер все-таки доносил голоса солдат. Время непристойностей прошло, теперь они тихонько пели. Усталая песня звучала очень похоже на ту, что мурлыкала себе под нос сумасшедшая в наряде из мертвых насекомых. Это какой-то гимн? Может, новая патриотическая баллада? Ральф подумал, как было бы здорово, если бы завтра его увезли на телеге куда-нибудь в поле, подальше от грязи и хаоса. Потом он вспомнил ухмылку капрала с пятном крови на униформе.

Наклонившись, он поднял крышку сундука и отодвинул в сторону одежду и письма. Пахнуло плесенью. Этой вездесущей напастью. Ральф достал свою старую холщовую сумку. Расшнуровал, вытащив веревочки из ржавых люверсов. Внутри лежала россыпь блокнотов и перфокарт для вычислительной машины; резинка, которой они когда-то были скреплены в аккуратную стопку, рассыпалась на горстку хрупких червячков. «Мэ-ри-он. Мэ-ри-он». У него перед глазами все еще колыхался дикарский силуэт. С какой стати солдаты приняли странное существо в ремонтной яме за Мэрион Прайс? И действительно ли та женщина сказала «Инверкомб»? Впрочем, теперь сквозь мешанину неприятных запахов военной жизни просочился давний аромат соли. Песок еще блестел в швах старого блокнота, между словами и набросками, с чьей помощью он когда-то пытался запечатлеть и объяснить мир. Ральф ногтем подцепил несколько драгоценных крупинок и покатал их по странице кончиком пальца. Нахлынул свет маяка. Он подумал об утраченных днях. Утраченной любви. Утраченном ребенке. Несмотря ни на что, он улыбнулся.

II

Что же это была за песня? О чем в ней пелось? Клейду нравилось единение голосов, тяжелый топот и рокочущий грохот колес, которые он слышал до того, как установившуюся в окрестностях тишину нарушали звуки артиллерии, но какой-то фрагмент песни неизменно ускользал. Позже, когда битва была проиграна или выиграна, у лагерных костров, над которыми кружился трепещущий пепел, солдатские голоса звучали в унисон, делаясь громче, и ветер сплетал их со стонами стервятников в клетках и раненых в длинных палатках, с голосами идущих следом – таких, как Клейд. Они радовались и печалились. Они были храбрыми и одновременно боялись.

Растут деревья, растут,

В лесах зеленеет трава,

И пусть зимой холода нас гнетут —

Любовь поныне жива.

Милый мальчик еще очень юн, но годы идут, идут…

Клейд выучил отрывок наизусть, и он всегда наполнял его сладостной грустью, вынуждавшей забывать о собственных застарелых болях и голоде. Но смысл прочих строф ускользал. Он понимал, что они еще печальнее, он чувствовал и разделял эту тоску, но все-таки не мог уяснить, что же такого плохого в том, что Милый Мальчик еще юн, но растет – ведь это же, несомненно, радостная вещь. Однако песня была о войне[22] – об этой войне и войнах как таковых, – и Клейд знал, что подобные песни часто кажутся грустными, если в них поется не о Мэрион Прайс и если они не переполнены яростью, непристойностями или чистейшим безумием.

Первая западная армия была огромным чудищем. Она растянулась на мили вдоль живых изгородей и обочин дорог в тихой предрассветной тьме вблизи от местечка под названием Дройтвич, что в Вустершире. Чудище дышало, лязгало и источало смрад. Клейд не питал иллюзий по поводу того, какое значение имели для Первой западной армии последователи вроде него: они были клещами на спине зверя, и их раздавили бы с таким же мрачным удовольствием, с каким он расправлялся с паразитами в собственной одежде и волосах. И зверь казался особенно взволнованным на этом этапе утомительного цикла движения и ожидания, ползя по английской сельской местности. Навстречу ему шла, то медленно, то быстро, невидимая, как дым, но огромная, как город, другая армия – восточная. Казалось, было предначертано, что два колоссальных монстра встретятся именно здесь, среди валунов на полях, подле ярко блестящей драгоценной железной дороги, соединяющей Портсмут с Престоном, хотя Клейд и представить себе не мог, чтобы в такое время по ней ездили поезда.

Клейд пошевелился, чувствуя на лице капли росы. Было еще темно, однако он различил шарканье ног других последователей, собравшихся поблизости. Где-то грохнула пушка, но за увертюрой ничего не последовало, и переполнявшая Клейда усталость никуда не делась. Приближалась битва, а он бы с удовольствием поспал. Еще он бы с удовольствием вспомнил, как на самом деле рос Милый Мальчик… Вместо этого ему пришла на ум дрожь, которая пробежала по проводам и опорам над изнуренными жарой полями в тот самый день, много лет назад, когда он стоял у изгороди Айнфеля, а Фэй ушла к Осененным. Вскоре в газетах опубликовали фотографии здания в Лондоне, которое рушилось, охваченное пламенем. Сами газеты стали выпускать на дешевой бумаге в связи с «текущим чрезвычайным положением», и вся Англия начала рассыпаться, подобно смятым страницам обветшавших карт. Так или иначе, Клейд знал, что он западник, – ведь Айнфель расположен на Западе, и Сайлус предупредил, что утверждать иное было бы неразумно.

На небе проступали первые отблески зари. Вместе с ними пришло воспоминание о туманном весеннем дне, когда в Айнфель приехали грузовики. Клейд, чьи запасы истощились и от голода болели голова и брюхо, бежал за ними, прыгая через колеи, в надежде на щедрую поставку «Вишневого восторга» или «Черносмородиновой мечты», но с разочарованием увидел, как из кузовов высыпали вооруженные мужчины, одетые по-солдатски, даром что в целом они выглядели – насколько Клейд мог судить о внешности и чувствах Потусторонних – такими же нервными и перепуганными, как торговцы вроде Якова Сурика, который больше не появлялся.

– Все в порядке, – сказал он, подходя к ним. – На самом деле я не тот…

Но они уже поворачивались к Сайлусу, вскинув ружья, и солдат, на форме которого было больше всего ярких пятен, громко кричал. Песня становилась все более взволнованной, и лес зазвенел потерянными голосами Осененных, и Кузнецы завыли в своей кузне, и птицы покинули Господина Ворона, сбившись в плотную стаю. Даже Сайлус, как видел и чувствовал Клейд, трепетал от сильнейшей тревоги.

– Это совершенно невозможно! – слова слетали с его блестящих серых губ неуклюже, невпопад. – Я не позволю…

Но солдат покачал головой: похоже, всем Избранным надлежало забраться в теплое, пахнущее металлом нутро одной из машин.

– А с этим что делать? – спросил другой солдат, тыкая дулом в Клейда. – Он-то что за отродье?

Сайлус подошел и встал рядом с Клейдом.

– Он никто. Просто случайно оказался здесь. Оставьте его в покое…

– Покажи запястье, сынок.

Клейд замешкался, и его схватили за руку.

– Не-а. Он тоже поедет.

– Но…

Кажется, это был неподходящий день для всяких «но». Понукаемый дулом Клейд подошел к грузовику и увидел, что под бесформенными зелеными и коричневыми пятнами скрывается какая-то надпись. Возможно, машина раньше принадлежала Якову, и это его почти обрадовало. Потом из Большого дома вывели, выволокли – почти вынесли – Иду. И Господин Ворон потерял немного перьев. Кузнецам пришлось бросить все инструменты, кроме собственных рук. Цветочек вышел последним, печально роняя лепестки и плача.

– Это все?

Вскоре и впрямь собрали всех, не считая Осененных, которые впали в неистовство. Нескольких солдат отправили в лес, хотя песня звучала так пронзительно, что ее должны были слышать и те, кто стоял во дворе. Посланцы вернулись, опустив оружие и качая головами.

– Они бесполезны, сэр, – всего лишь призрачные лохмотья. От них мурашки по коже еще похлеще, чем от этих уродов…

Остальных Избранных запихнули в кузов, и два солдата, после недолгих споров, присели на корточки рядом с ними, аккуратно обнимая металлические дула своих драгоценных ружей. Клейд оказался поблизости. Он вдохнул исходящий от солдат запах страха и захотел расспросить их о войне. Он следил за ее ходом так внимательно, как только мог, хватаясь за каждый обрывок газеты, запутавшийся в пиракантовой живой изгороди вокруг Айнфеля. Он радовался победам при Бистере и Суиндоне, а еще – когда войска Йоркшира встретились с основной армией у Грэнтема. Даже Клейд, с его прискорбно ограниченными военными познаниями, понимал по фрагментам драгоценных карт, что у Востока не было никаких шансов теперь, когда Лондон и Престон оказались разделены. Так называемая столица была почти в пределах досягаемости западных орудий. К Рождеству все должно было завершиться, и Клейд с нетерпением ждал возвращения к нормальной жизни и Сладости. Но это было Рождество, предшествовавшее позапрошлому.

– Выходит, ты западник? – спросил солдат в кузове, оглядывая Клейда с головы до пят.

Клейд с энтузиазмом подтвердил, но солдат в ответ только сплюнул ему под ноги. Грузовик, битком набитый недугами и песнями, прибыл в какой-то двор, где их высадили посреди луж, велели прекратить ублюдочный вой и бормотание и просто построиться в шеренгу. Раздалось странное позвякивание, и Клейд на миг подумал, что солдаты прихватили с собой содержимое старых витрин из Места Встречи, но эти кандалы были новыми и блестящими, и возникли некоторые трудности, когда Потусторонние в коричневых плащах попытались надеть их на руки и ноги Избранных, зачастую имевшие слишком нетипичную форму.

А вот Клейду они пришлись впору, в отличие от тех, с которыми он когда-то игрался в Месте Встречи. Сайлус, у которого текла кровь из-за неправильно втиснутой стальной заклепки, опять начал невнятно требовать, чтобы парнишку отпустили. Он продолжал кричать, брызгать слюной и истекать кровью, когда его волокли прочь. Вскоре во дворе остались только Клейд и Ида. Хотя Ида казалась Клейду красивой, он знал, что трещины на ее лице и то, каким образом она говорила, не имея рта, заставляло Потусторонних бояться ее сильнее, чем большинство Избранных. И они притащили ее сюда без обычного плаща с капюшоном.

«Он со мной», – вот и все, что она сказала, протягивая черные ветви своих запястий, чтобы их заковали в кандалы, и хотя двух подменышей не раз могли разлучить, близость Клейда и Иды приняли как должное на протяжении следующих сменниц, когда их перевозили с места на место в кузовах грузовиков, повозках, вагонах, фургонах и прочих машинах.

«Мы должны были знать, что нас ждет – цепи… – Она поднимала свои худеющие дрожащие руки, хотя на самом деле цепи давно сняли. – Именно так всегда относились к таким, как мы. Скоро начнут клеймить крестом и буквой „П“…» Клейд видел приспособления в старых витринах и знал, что она имела в виду, но ничего такого не случилось, и он говорил Иде во время долгих переездов, ночей в тесноте и бесконечных часов на фабриках, что все не так уж плохо и, вероятно, скоро изменится к лучшему, как только наступит Рождество, Запад выиграет войну и они вернутся в Айнфель.

Он в смятении следил за новостями о битве при Ройстоне, которую даже «Бристоль Монинг Пост» назвала «значительным регрессом», а затем о Второй осаде Оксфорда и затянувшейся череде стычек на важнейшем участке фронта между Лидсом и Йорком. Карты теперь были на вес золота – если надзиратели случайно замечали, что он разглядывает, их немедленно отбирали у «пронырливого уродца-подменыша», то есть у него. Но Клейд все же сумел вникнуть в то, как обстояли дела в стране. Он понимал, что западные войска, встретившиеся с армией Йоркшира в Грэнтеме, теперь оказались разделены и что Лондон слишком далеко, орудия возмездия до него не достанут.

Война, их путешествия – все вошло в беспокойный ритм. Ничего толком не заканчивалось и не начиналось. Не было ни полного поражения, ни безоговорочной победы. Они все время что-то делали, все время ждали. Насмешки. Холодная бурда. Отсутствие Сладости – он узнал, расплатившись за урок синяками, что надзирателей бесит даже простое упоминание о ней. Иду нередко приходилось затаскивать волоком в двери очередной конторы или фабрики, а она беззвучно вздыхала, хрустела костями, и раны на ее теле кровоточили. Это дело все чаще перекладывали на Клейда, поскольку ему она сопротивлялась меньше, да и стонала не так сильно. «Осторожно… вот так, хорошо…» Бетонные полы. Вода в старых жестяных кружках. Ида и Клейд, мобилизованные в армию Запада, трудились на нужды фронта.

Он даже не догадывался, что до преображения Ида работала на сахарных заводах и обычно их возили как раз в такие места. Огромные бункеры с облупившимися наименованиями. «Болт» и «Киртлинг» в Бристоле, «Фрипп и Эддингтон» где-то еще. Сахар там уже не производили, но липкий запах еще витал в воздухе; не слишком приторный и смешанный с солоноватой горечью новых химических веществ, он вызывал у Клейда болезненные воспоминания о Сладости. Сахарный тростник, который удавалось протащить через французскую блокаду, был слишком ценен, чтобы тратить его на обыкновенную еду, и хлопок, в той же степени редкий, никто бы не пустил на изготовление банальной одежды. То и другое, а также кашеобразная древесная масса, измельченная порода из шахт и кристаллы, полученные из навоза, – все стало частью жизненно важного производства взрывчатки. Работа Иды заключалась в том, чтобы петь чанам, чье содержимое бурлило, кипело и извергалось, класть изувеченные руки на горячие края и уворачиваться от вращающихся шкивов, слушать бессмысленную песню машин, обучать их самих и их хозяев тому, как можно работать продуктивнее. Эти заводы со сломанными колесами и забитыми желобами выглядели очень грязными и совсем не похожими на аккуратные картинки, которые Клейд когда-то видел в газетных объявлениях. Иногда – и это были худшие выезды из всех – напичканные взрывчаткой фабрики просто взлетали на воздух, и Клейду с Идой приходилось бродить по руинам среди фрагментов тел в поисках ценных амулетов и пластин с заклинаниями.

Ида оставалась все такой же строптивой, и надзирателей часто приводили в бешенство ее медлительность и потеки липкой крови на коже цвета подгоревшей ириски. Она сказала Клейду, что всегда ненавидела свою работу в Гильдии кондитеров и вернулась к ней лишь после того, как Терри пошел в школу, потому что ей и Стэну понадобились деньги. Не то чтобы это – или что-нибудь еще – имело значение; песня Иды, даже когда она искренне пыталась общаться с машинами, звучала слабо, была пронизана болью. Однажды утром Клейд проснулся в полутемном сарае, к двери которого их нынешние надзиратели прислонили газонный каток, чтобы подменыши не сбежали. Прошло еще одно Рождество, и снова наступила весна, а Западу до победы было еще очень далеко, что приводило в бешенство, учитывая все усилия, которые приложили он, Ида и все остальные. Он слушал пение птиц и наслаждался отсутствием привычных отголосков боли Иды в собственных конечностях. Он надеялся, что в грузовике, фургоне или повозке, куда их сегодня погрузят, окажутся окна и скамейки. Что на завтрак будет не только вода, а на обед – не скисшая бурда. Но песня и впрямь звучала по-другому. Была негромкой, но тем не менее наполненной бодрящим чувством освобождения. Он проковылял к Иде, обойдя какой-то разбитый горшок, чтобы поделиться новостью. Она лежала неудобно на сваленных в кучу граблях, и Клейд некоторое время толкал и тряс ее, озадаченный неподвижностью, пока наконец не сообразил, что она мертва.

Клейд знал, что есть час до того, как придут надзиратели, чтобы разбудить их тычками и криками. Будут проблемы – надзиратели всегда сердились и расстраивались, если что-то ломалось, и как же они отреагируют на Иду в таком состоянии? Разум Клейда, пока он бродил среди сломанных стульев, а мертвые глаза Иды глядели на него с изуродованного лица, кипел от торопливых практичных соображений, а потом юноша начал толкать дверь. В щель проникало все больше света и птичьего пения. Клейд толкал. В какой-то момент дверь распахнулась, и Клейд выскочил наружу. Клейд бежал. Клейд освободился.

Солнце уже взошло, местечко под названием Дройтвич окуталось паутиной шума и света, и Клейд пролез под живой изгородью как раз в тот момент, когда солдат западной армии спустился с холма, отпихнул нескольких последователей и приказал им убираться к черту. Но его мысли явно были чем-то заняты, и орудия уже перекликались друг с другом. Над головой раздавался свист, поднимались клубы дыма и пахло разрытой землей. Вскоре Клейд остался один, и теперь песня войны окружала его со всех сторон, ее выражали запахи, заклинания и дым. Горячий пар поднимался неподалеку от кратера, чьи края под воздействием остаточного тепла и эфира излучали гнойное сияние, и Клейд спросил себя, почему его вообще тянуло к подобным сценам после того, как он сбежал из сарая с останками Иды. Отчасти, предположил он, причина в песне битвы. А еще в том, что взрывчатка пахла горесладом. Его тянуло туда, где прошла война: в почти заброшенные городки, где в какой-нибудь кладовой или магазине можно было обнаружить забытую банку Сладости и вскрыть осколком снаряда или камня. Он наткнулся на первую группу последователей, которые веселились на кладбище и пили церковное вино. Они не обратили внимания на его шепелявость и странный акцент. Они рассмеялись, когда Клейд сказал, что он из Айнфеля и один из Избранных, и к тому же показал нетронутое левое запястье. Они предложили ему наполненную до краев красную чашу, которую передавали друг другу, и голова Клейда наполнилась видениями и песнями. Несмотря на похмелье с болью и рвотой, он был счастлив присоединиться к последователям, стать таким же неприкаянным, как они.

Последователи на самом деле не пировали на телах павших, как утверждали некоторые люди. Они также не уродовали трупы – по крайней мере, так поступали очень немногие. Они воровали, это правда, и кое-кто называл себя сыном Старейшины, посланным на Землю, или самой Мэрион Прайс, способной исцелять одним прикосновением. Были среди последователей совершенно обычные жены и матери, увязшие в поисках своих мужей и сыновей. Попадались даже Избранные; Клейд замечал знаки, хотя большинство обычно не обращало на них никакого внимания, и они умирали или исчезали до того, как преображение завершалось должным образом.

Бабах!

Клейд пригнулся и повернулся. Вокруг него что-то засвистело. Повсюду был дым. Люди распростерлись в грязи на поле битвы. Возможно, пустили галлюгаз. Солдаты его очень боялись, а Клейду нравились причудливые видения, которые он приносил. Мимо протопало ревущее чудище: стервятник вдвое выше человеческого роста, с торчащими из пасти бивнями. Дымно рыгнула мина, и от стервятника осталось лишь мясо.

– Эй-эй-эй…

Клейд поступил наиболее логичным образом – повернулся на голос. Последовательница, одетая во что-то звонкое и блестящее, подбежала к нему. Он ее смутно узнал и подчинился, когда она схватила его за руки и потянула.

– Эй, ты же так погибнешь!

Она потащила его вдоль канавы в более защищенное место. Клейд выглянул через наполовину засыпанный пролом в низкой стене. Что-то просвистело над ними, и дерево взлетело на воздух, зашипел вскипевший сок. Ветки загорелись.

– Просто подождем здесь, ладно? Сиди смирно и уцелеешь…

Клейд не был так уверен, но не стал возражать. Эта неготовность перечить была частью боевой песни. Та же история, что с Милым Мальчиком; один из тех куплетов, которые Клейд забывал, едва услышав. Его спутница успокоилась. В ярком свете пылающего дерева ее наряд выглядел особенно эффектно, ибо она украсила сероватые лохмотья множеством разнообразных насекомых. Всяких, от тех крошек, которых Клейд находил копошащимися на собственном теле, и до огромных драконьих вшей с твердыми разноцветными панцирями, которыми кишели склады боеприпасов. Некоторые, подумал Клейд, заметив в угасающем свете пылающего древа, что они продолжали шевелиться, могли быть еще живы.

– Мощная битва, да? Такой мы еще не видели. – Женщина – тут Клейд вспомнил, что она называла себя Владычицей жуков, – посмотрела на него глазами, обрамленными чернотой усталости и сажи. – Как думаешь, кто победит?

Клейд пожал плечами.

– Лично я думаю, что нам крышка… в смысле, Западу…

Клейд кивнул. Хотя он и понимал, что это смахивает на предательство, ему давно наскучили разговоры о войне, и к тому же еще один стервятник ревел слишком близко, чтобы можно было не переживать.

Владычица жуков наклонилась вперед. Покопалась в недрах своей мантии из насекомых и вытащила клочок газеты, на котором виднелись знакомые голова и плечи. Как раз в этот момент орудия выкрикнули имя. МЭ-РИ-ОН.

– Я знала ее, – выдохнула женщина, когда земля содрогнулась от нового взрыва. – Давным-давно, когда она была девчонкой…

Стервятник уже удалился, но в тот момент, когда слова посыпались из уст Владычицы жуков, словно камешки, Клейд испытал такое чувство, будто его настиг сам рок. Перекрикивая грохот сражения, она рассказала, как когда-то жила в местечке под названием Латтрелл, совершая необходимые светские визиты со своим мужем-врачом, пока однажды лето не скрасил приезд вельграндмистрис и ее больного сына в прекрасный особняк неподалеку. Он назывался Инверкомб и был таким восхитительным, что Владычица жуков очень жалела, что не навещала его почаще, когда могла, тем более что теперь от него остались руины.

Песнь битвы затихла вокруг них, но продолжала бушевать всюду. Они были в ее тихом застывшем сердце, и вот по грязи поползли бледные щупальца галлюгаза, приносящие яркие видения.

– Слушай, слушай… я все время забываю рассказать тебе, что у Мэрион Прайс была одна теория. Взгляд на мир, придающий ему абсолютный смысл. Даже нынешняя битва, и эти… – Владычица жуков тряхнула своей дребезжащей мантией из насекомых – теперь из-за галлюгаза Клейду казалось, что все они стрекочут и копошатся. – Если бы я только могла вспомнить. Что же это была за теория? – Она склонила голову набок. – Что-то про жизнь и одновременно про смерть, о том, что они имеют одинаковую важность и сплетаются друг с другом в безупречном узоре…

Клейд и Владычица жуков соображали все хуже по мере того, как усиливалось сияние галлюгаза, тянулся день и продолжалась битва. Она рассказала, как в начале войны ее вместе с мужем отправили заботиться о раненых, и работа была отличная, весьма интересная, ведь ее увлечением были насекомые, и она никогда в жизни не встречала такого разнообразия оттенков и форм; личинки, черви, мухи, вши человечьи и драконьи, скорпионы, осы, блохи и жуки прекрасно себя чувствовали во время войны, в отличие от людей.

К этому времени стрельба из крупнокалиберных орудий в основном стихла, и остался только треск стрелкового оружия, редкие тихие взрывы гранат и крики раненых. Все указывало, что битва заканчивается и оставшиеся позиции противника зачищаются. Вопрос лишь в том, подумал Клейд, пока женщина продолжала бормотать и бредить о своей прошлой, потерянной жизни, кто победил?

Бабах! Крики, голоса солдат. Клейд выглянул из-за остатков стены. Галлюгаз рассеялся, но было трудно сказать, насколько измененный мир, который он теперь видел снаружи, был реален, а насколько представлял собой кошмарную иллюзию. Неподалеку лежала голова, и похожая на скорпиона тварь грызла изодранную плоть на шее. Огромные черные стаи мух, которые каким-то образом появлялись в конце каждой битвы, затмевали потускневший свет.

Бабах!

Владычица жуков хихикнула.

– Я же говорила, что восточники победят, ага? Но не думаю, что мы произведем на них сильное впечатление. Хм… наверное, стоит показать им это… – Она опять достала потрепанный обрывок газеты с фотографией. – Я могла бы сообщить, что знакома с Мэрион Прайс…

– Все так говорят.

– Ах, но я-то знала ее на самом деле. Ты, наверное, совсем не слушал? Я познакомилась с ней в чудесном местечке под названием Инверкомб. Ты наверняка о нем знаешь. Оно на берегу Бристольского залива, и не так уж далеко от Айнфеля. А-а, значит, про него ты в курсе – про все эти байки, хе-хе, о подменышах и гремлинах? Когда-то Мэрион Прайс ничего особенного собой не представляла, была обычной горничной, хоть и весьма миловидной. У нее была интрижка с бедным больным парнем… я вроде его упоминала. Как же его звали? Короче, он был какой-то богатей из важной гильдии, точно с Востока. Ну, неплохой малый, и у них с Мэрион все, как говорится, сложилось. Я даже слышала, что они ожидали прибавления в семействе.

– Прибавления?..

– Ну, ты понимаешь. – Владычица жуков выпятила живот, покрытый мотыльковыми крыльями. – Впрочем, к тому времени все уже пошло наперекосяк, да так и продолжается до сих пор. Сомневаюсь, что ребенок вообще выжил. Как же звали парня? И еще была его мать…

Клейд съежился среди руин убежища из кирпичей и земли и перестал слушать, его охватила внезапная дрожь. Последователи плохо помнили недавние повседневные события, что уж говорить о том, что случилось много лет назад, и все-таки, невзирая на топот и стрельбу восточников-победителей, которые становились все ближе, он ощутил во Владычице жуков, ее историях, ее жужжащей, копошащейся мантии некую важную истину. Горничная… какой-то высокородный юноша… и место недалеко от Айнфеля. Инвер… как его там? Не об этом ли упоминал Сайлус?

– Расскажи еще раз, – прошептал он. – Неужели все…

И тут в дырах в кирпичной кладке показались солдатские сапоги и ружья.

– А ну встать. – Восточник самого высокого ранга смотрел на них сверху вниз единственным бешеным глазом, улыбаясь, и на его заляпанной кровью униформе сидело множество мух. – Славненько все в итоге сложилось, да? – Остальные солдаты тихонько рассмеялись, а один взвел курок, но тут Владычица жуков вскочила и замахала дребезжащими руками.

– Послушайте, пожалуйста, послушайте…

Она пробормотала что-то невнятное, окруженная роем мух. На миг он стал таким плотным, что Клейд утратил способность дышать и видеть.

– Вы что, не знаете, кто я такая? – крикнула она сквозь оглушительное жужжание, когда солдаты отшатнулись. – Эй, дураки, – я Мэрион Прайс! Разве не видно? – Она, по-прежнему окруженная трупными мухами, запела – и голос оказался таким чистым и красивым, что даже Клейд на миг уверовал.

Владычица жуков закружилась, покрытая блестящими насекомыми, и выглядела она при этом на удивление восхитительно. В лучах жаркого заката, от которого блестели крыши и механизмы расположенной неподалеку узловой станции, она могла быть кем угодно – чьей-то спасительницей или злым роком. Солдаты беспокойно переглянулись.

– Она же врет?

– Ну конечно…

Но оружие все-таки опустили и повернулись к капралу, а Владычица жуков все пела, покачиваясь и воздев руки.

– Сдается мне, ее нам лучше оставить. Отведите в тот ангар для допроса. Пусть посидит до утра.

– Думаете, и впрямь она?

– Старовата…

– Пусть померзнет ночью, да?

– А с ним что делать?

Кто-то снова взвел курок, и Клейд увидел перед собой дуло, отверстие в мире.

– Беги! – крикнула Владычица жуков.

Клейд сиганул вверх по склону, и в ожидании выстрела казалось, что с его спины содрали кожу. Но выстрел так и не прозвучал.

Клейд сбежал.

Милый Мальчик освободился.

III

Месяц, последовавший за победой при Дройтвиче, был месяцем неуклонного продвижения вперед. Офицерам Ральфа, а в минуты хорошего настроения и ему самому действительно казалось – когда они следовали по плавно петляющим дорогам и занимали незащищенные и часто почти пустые города, – что Запад стремительно отступает. Но потом случился Херефорд. Даже погода, до того мягкая, сухая и теплая, предала их, обернувшись проливным дождем как раз в тот момент, когда они обустраивали передовые позиции, а вместе с раскатами грома загрохотали, засвистели снаряды западной артиллерии.

Ужасная патовая ситуация привела к тому, что несколько жизненно важных недель были потрачены впустую, а еще – погублено множество людей, драгоценных снарядов и припасов на грязных дорогах и поврежденных путях, которые змеились от предположительно безопасных центральных районов Англии к этой новой линии фронта. Ральф с самого начала утверждал, что им не хватает людей для надлежащей работы линий снабжения, но Лондон снова и снова заверял его, что графства Вустершир и Салоп полностью укрощены, пока там не случились первые диверсии. Диверсанты были не солдатами в подобающей униформе, с четкой субординацией и соответствующими званиями, а потрепанными бандами, живущими за счет грабежей и ворованного оружия, состоявшими во многом из женщин и детей. Ральф невольно восхитился стратегией, которую Запад применил, компенсируя свое летнее поражение: отступить и снова отступить, чтобы у наступающего врага возникли проблемы с логистикой, а потом воспользоваться собственными изголодавшимися гражданами для удара с тыла. Сам Херефорд теперь казался уже не добычей, за которую стоит сражаться, а символом тщеславия Востока и хитроумия Запада, который в беде сделался особо изобретательным. И местные жители по-прежнему даже слышать не желали про убежища и эвакуационные маршруты.

В конце концов погода улучшилась, и остатки тумана, сквозь который Ральф утром уехал из полевого штаба, сменились невинным осенним солнышком, пока бронепоезд нес его обратно в Лондон через столь же невинные – по крайней мере, на вид – сельские просторы, грохоча и подпрыгивая на кое-как отремонтированных рельсах. Неспокойные волнистые холмы, старые каменные короны заброшенных эфирных мельниц, подражающие сарсенам, несомненно, стоявшим здесь когда-то. Настороженные путейцы, ожидающие нового взрыва или разрушительного заклинания, не на шутку встревоженные из-за недавней истории об отравленных яблоках, которые враги оставили созревшими в саду, чтобы их кто-нибудь сорвал. Ральф понятия не имел, правда это или нет, но ему все чаще казалось, что дело дошло до того рубежа, за которым подобные различия уже не имели особого значения. Бронепоезд наконец-то ускорился, миновав недавно укрепленный замок в Уорике. Почувствовав угрызения совести из-за того, что бесцельно пялился в окно, генерал вернулся к изучению бумаг и карт, которые разложил на сиденьях вагона.

Аккуратно напечатанный отчет представлял собой попытку разобраться в ситуации с боевым духом Запада, о котором на самом деле не было известно ровным счетом ничего. С одной стороны, нельзя было отрицать, что в обществе восторжествовал пессимизм. Но капитуляция – совсем другой вопрос, и интуиция подсказывала, что Лондон и Великие гильдии пойдут навстречу Западу в том, что касается территорий, законов и торговли, если он будет упорствовать в своих требованиях, а к хваленому новому оружию восточники относились с почти религиозным пиететом. Фактически, подумал Ральф, эти люди потеряли слишком многое, чтобы признать, что все было зря, а значит, удары союзнических армий, нацеленные на окружение Бристоля и отрезание Бата с Глостером и Суиндоном, к которым он раньше относился как к теоретическим задачкам по стратегии и логистике, должны состояться. Но сперва придется захватить Херефорд.

Он подставил под косые, трепещущие лучи света машинописное заключительное дополнение, в котором говорилось о «тревожащей нежности», с которой многие военнослужащие низких рангов из его собственной армии теперь относились к образу Мэрион Прайс. Конечно, в отчете имелся в виду миф, а не реальная персона – про нее, как сообщалось далее, западная пресса в последнее время писала редко. Скорее всего, какие-то реальные поступки этой женщины могли помешать дальнейшему распространению историй, песен и медальонов; имелись основания предполагать, что она поссорилась с какими-то важными членами Гильдии заморских коммерсантов. Возможно, даже пала жертвой одной из болезней, которые, по слухам, терзали переполненные западные госпитали, или была убита, а то и взята в плен во время очередной вылазки на фронт, хотя на этот счет имелась лишь масса опровергнутых новостей и ни единой достоверной улики.

Ральф откинулся на спинку сиденья, вспоминая вечер после победы в Дройтвиче и легкое помешательство, которое, должно быть, овладело им, раз он поверил рассказу потрепанного рядового. Поезд все ехал, покачиваясь, и усталость накатила анестетической серой волной. Бумаги выпали из пальцев. Облака, холмы, овцы, поля, весь этот стремительный поток проносился мимо, а потом совершенно внезапно Ральф распахнул глаза, ошарашенный всем, что запланировал и не сделал, и оказалось, что поезд, пыхтя, въезжает на лондонский вокзал Грейт-Олдгейт. Он встал и подхватил рассыпающиеся бумаги как раз в тот момент, когда в дверь купе заглянул адъютант и поезд дернулся в последний раз. Потом Ральф выбрался на солнечный свет, навстречу голубям и клубам пара; горло саднило, лицо казалось онемевшим, по левой руке бегали мурашки, и тут появились дети, за ними – Хелен, все завертелось и расплылось.

– Тебе в самом деле нужно научиться расслабляться, – сказала ему Хелен через дверь ванной, когда они тем вечером готовились ко сну. – Мы, конечно, претерпеваем трудности и лишения. Но смеемся над ними и живем дальше…

В просторной, выложенной плиткой ванной одетый в непривычно мягкий халат Ральф открыл шкатулку с бритвенным прибором, провел бритвой, чей бриллиант на ручке потускнел от наплывов мыла, по ремню для правки, намылил лицо и коснулся обновленным лезвием огрубевшей щеки. Затем умылся и с наслаждением погрузил лицо в теплую воду, дарующую забвение, однако на огромном белом полотенце, которым он вытерся, остались розовые разводы. Ральф вздохнул, и изможденный мужчина в зеркале вздохнул в ответ. Так и не научился бриться как положено.

– Люди все еще говорят о Дройтвиче. Зря ты сам себя не ценишь. – Голос Хелен замедлился, когда она приблизилась к приоткрытой двери ванной. – Все говорят, что я замужем за военным гением. Но для тебя это все мелочи, верно? Даже в Лондоне трудно думать о чем-то кроме войны…

Голос стих, хотя Ральф, стоя у зеркала и наблюдая, как две тонкие струйки крови стекают по шее, мог с уверенностью сказать, что жена стоит на прежнем месте.

Он откашлялся.

– Выйду через минуту.

Вытерся, выключил свет и пересек длинную спальню. Забрался в прохладную постель, которая показалась огромной. От тишины свистело в ушах.

– Дорогой, я не могу дождаться, когда это закончится.

– Я тоже.

– И я так сильно по тебе скучала.

Она склонилась над ним, опираясь на локоть. В этом городе никогда не бывало по-настоящему темно. Несмотря на бархатные шторы, в комнату просачивался неизбывный электрический свет Лондона, серебря ее щеку и плечо, подчеркивая изящество и дерзость модной короткой стрижки. Он слышал, как шелестят, соприкасаясь, плоть и шелк в такт ее дыханию. Шум машин звучал фоном.

– Мой герой. – Ее пальцы коснулись его челюсти недалеко от того места, где подсыхал порез, потом поиграли с верхней пуговицей пижамы, двинулись вниз. – Дети так сильно тобой гордятся, пусть им не всегда удается это продемонстрировать.

– Я знаю, им трудно. Мне следовало бы уделять им больше времени… – Ральф сглотнул. Ночь трепетала перед ним крыльями летучей мыши. По слухам, на Западе давно разрабатывали новый вид существ. Он сомневался в их существовании, но отчеты, прочитанные в поезде перед тем, как сон атаковал генерала из засады, упоминали об инциденте с разведывательной группой недалеко от Слау. Эти существа, ноктюрны, как летучие мыши… и мотыльки… испытывали самоубийственное влечение к теплу. Их сочащиеся кислотой крылья забивали вентиляционные отверстия двигателей и систем охлаждения, вызывая неисправимые поломки. А еще тварей тянуло к человеческим лицам.

Глаза Хелен сияли слишком ярко. Чуть приподнявшись на подушке, так что он мог видеть только бледный край ее щеки, она спустила бретельку ночной рубашки с плеча и подставила ему грудь. Он прижался к ней, охваченный внезапным желанием.

Утром на подушке была кровь – удивительно много крови, словно улика с места преступления, а ведь он всего-навсего порезался во время бритья; впрочем, Хелен, которая уже привела себя в порядок, хотя и без того была красавицей, это просто позабавило. Возможно, подумал Ральф, натягивая униформу, готовясь к событиям грядущего дня, женщины по-другому относятся к подобным вещам. В конце концов, с ними такое случается каждый месяц. Он замер с ногой в середине штанины, сраженный внезапной тоской, воспоминанием. У женщин течет кровь, но у Мэрион ее ни разу не было за те три почти полных летних месяца, что они любили друг друга. Все их разговоры о науке, любви, природе, и он так упивался ее телом, но исхитрился не понять и не заметить, что она беременна. До него дошло лишь теперь, посреди проклятой войны, и было уже слишком поздно.

Снаружи туман приглушил шум уличного движения, и величественные городские здания, потускнев и усохнув, как будто дрейфовали рядом, пока генерал шел по ветвящимся тротуарам. В какой-то момент он призадумался, куда идет, повернул назад и едва не угодил под несущийся с бешеной скоростью трамвай. Он запыхался и почти опоздал к назначенному часу, добравшись до облаченной в серое триумфальной арки Чертогов Великих гильдий, жалея, что не вызвал машину и не поберег силы.

В холодных мозаичных залах Ральфа встретили штабные офицеры еще моложе тех, с кем он служил на фронте, и провели вверх по лестнице. Мимо плавно шествовали кофе-леди. С балкона большого конференц-зала он увидел огромную карту Англии. Земля была зеленой и плоской, как затянутый тиной пруд. Города обозначались пронумерованными точками. По этой безмятежной поверхности курсировали под флагами Востока и Запада армии и флоты, которые толкали длинными шестами красивые ассистентки. Перемещения были продиктованы бумажными лентами, извергнутыми дальней стеной. Через огромные двери из-за нее доносился шум, похожий на шелест волн о гальку, – это трудились вычислительные машины, принимая и обрабатывая все сообщения о войне.

Конференц-зал предсказуемо поражал размерами, хотя в остальном его бы превзошел любой зал в каком-нибудь гильдейском дворце на бульваре Вагстаффа. Хотя гильдии вот уже несколько веков совместно управляли страной, что было делом нелегким, они всегда охотнее демонстрировали друг другу превосходство, чем сотрудничали. Когда Ральф отодвинул стул и занял свое место в дальнем конце стола, а позолоченные двери, через которые прошел бы средних размеров океанский лайнер, с грохотом закрылись позади, ему пришло на ум, что резьба на колоннах топорная, а большие картины тускловаты. В этом зале не было ничего шедеврального. Его таким и задумали. Возможно, подумал он и кашлянул, ощутив, что в горле пересохло, я начинаю снова осваиваться в Лондоне, раз замечаю такие вещи.

Мужчины, чьи лица и ордена отражались в столешнице, кивали, моргали и едва заметно шевелили пальцами в ответ на его слова. Чего Ральф хотел, так это двигаться дальше. По общему признанию, погода в последнее время была плохая, но мобильность – не проблема для дивизий, которые уже набрались опыта боевых действий в условиях зачастую ужасной – иными словами, типичной для английского лета – погоды. Транспортная инфраструктура имелась в наличии с момента захвата узловой станции Дройтвич, когда на миг показалось, что в плен попала Мэрион Прайс. Они готовы! Полны сил! Грызут удила! Ральф понимал, что эти фразы, в сущности, нелепы, но прибегнул к ним, потому что знал, что Верховному командованию такое нравится. Затем он умолк, чувствуя, как звенит в голове. Он действительно упомянул Мэрион Прайс? Если да, то очень зря. С трудом довел свое выступление до конца, потом ответил на несколько вопросов, которые Верховное командование сочло нужным задать. Собрал планы, бумаги, заодно собрался сам. Вышел из конференц-зала и, оказавшись снаружи, с удивлением увидел, что туман рассеялся и улицу заливает теплый солнечный свет.

После обеда Ральф, Хелен и дети отправились в Большой Вестминстерский парк. Когда они шли по элегантным улицам Гайды, синее небо, казавшееся монументальным по сравнению с городскими зданиями, то и дело темнело в просветах между янтарными кронами деревьев, подчиняясь головокружительному ритму Халлам-Тауэр. Ральф сказал себе, что именно за это и сражается. И его люди тоже… хотя в их случае речь могла идти о привилегии жить в Истерли и вставать до зари, чтобы успеть к чьей-то двери для прислуги.

Зеленую парковую гору окружали высокие перила. В трудные предвоенные годы случилось несколько взрывов и прочих злодеяний, так что теперь посетителей у входа обыскивали несколько рядовых из Эссекского полка. Ральф ожидал, что ему отдадут честь у турникета, а потом вспомнил, что переоделся в гражданское. Извилистые тропинки круто уходили вверх, исчезая в невероятно густых зарослях, и Флора с Огастесом побежали вперед. Парк был таким огромным, что вскоре, несмотря на толпы людей, они с Хелен оказались гуляющими в одиночестве. Им открылся вид на набережную и серую трудовую круговерть Конца Света со снующими туда-сюда по широкой маслянистой реке буксирами, чьи трубы волочили за собой дым, как длинное знамя. Ральф не мог не задуматься о траекториях снарядов, которыми противник мог бы закидать позиции. Захват Большого Вестминстерского парка вследствие внезапной атаки со стороны Темзы. Эти бесчисленные изгибы и гроты идеально подошли бы для смертоносного шквала пулеметного огня.

Украдкой поглядывая на Хелен, пока они делали вид, что рассматривают какой-то особо необычный цветок, Ральф решил, что она выглядит почти той же высокой, холодной и очаровательной блондинкой, к которой его когда-то так неудержимо влекло. Тот факт, что это устраивало обе их гильдии – и что они были, по общему признанию, весьма красивой парой, – казался всего лишь бонусом. В прошлом она даже была готова разделить его увлечение миром природы, хотя теперь лишь улыбалась, едва скрывая скуку, когда он указывал на особенные или чудесные свойства того или иного растения.

Они направились вверх. Здесь не было нужды в метеовороте; весь смысл сооружения заключался в том, что независимо от времени года цветы продолжали цвести. Изящная белокорая сосна из Катая. Красноствольные монстры из Фулы. Лозы и лианы из Африки. Ральф, несмотря на все свои ботанические пристрастия, почувствовал себя так, словно бродит внутри колоссального стеклянного шкафа, и воздух показался ему спертым, негодным для дыхания. Но потом они вышли на залитые солнцем дорожки, посвященные Блаженным островам, и здесь иллюзия оказалась более полной. Они находились слишком высоко, и искусственные джунгли были слишком плотными, чтобы расслышать рокот уличного движения, к тому же воздух пропитался ароматами зелени. Здесь росли пальмы, имбирь, перечные и миртовые деревья. И казалось, что рядом с ним шла совсем другая женщина… Ральф выкинул эту мысль из головы. В последнее время он слишком часто думал о былом. Моменты в кругу семьи имели слишком большую ценность, чтобы тратить их впустую.

Они достигли вершины горы, где уже ждали Флора и Огастес, и на него обрушилась перевернутая чаша небес, и от яркого света заболели глаза, и раскинувшийся внизу Лондон показался маленьким. Всё без исключения – мусорные корзины, гуляющие семьи и мальчишки, игравшие в футбол, – будто плыло неведомо куда, сорвавшись с якоря.

В тот вечер, пожелав детям спокойной ночи, Ральф вспомнил отца. Он обещал себе, что в подобных ситуациях не будет копировать Тома Мейнелла, однако сам факт обещания, как и попытки воплотить его в жизнь, наведываясь в экстравагантные игрушечные гроты их спален, часовни детства, где Флора сидела и читала, а Гасси уже лежал, выключив свет, каким-то образом сводили на нет саму возможность сдержать данное слово. Он все вспомнил. Крупный мужчина, уставший за день, неуклюже вваливался в комнату и присаживался на край кровати, пока Ральф лежал и мечтал, чтобы и гость, и все, что он приволок с собой, исчезло. А отец все сидел и задавал вопросы, которые сын выучил наизусть, – теперь-то, понимая их подтекст, он жалел, что все так вышло. Ах, чистый и сладкий запах детства… Хуже всего было то, что часть Ральфа – львиная доля! – жаждала поскорее прочитать донесения, принесенные военным курьером, который стоял и ждал в холле, пока генерал распишется в получении.

– До Рождества осталось совсем немного, да? – В голове у него мелькали красные стрелки: варианты атаки и взятия врага в клещи. – Чего ты ждешь от Владыки Бесчинства?

Темнота сгустилась по углам, не давая дышать полной грудью. Неправильно оценив расстояние – жалея, что не побрился снова, но это, скорее всего, привело бы к новому кровопролитию, – он поцеловал дитя в щеку, ударившись скулой о скулу.

Торопливо сбежав по лестнице, отнес темно-желтые папки в свой редко используемый кабинет. Письменный стол принадлежал отцу – Том обычно сидел за ним, когда мальчика, скрывающего свое недовольство, посылали иной раз пожелать мужчине спокойной ночи, доброго утра или счастливого пути; Ральф был лишь чуть-чуть старше, чем Флора прямо сейчас. Да и обстановка в целом почти не изменилась. Когда мать решила продать дом, он присвоил мебель в качестве своеобразной дани уважения ее прежнему хозяину. А потом, воссоздав комнату, в которую так не любил заходить, понял, что сам над собой издевается. Вздохнув, Ральф развязал папки и принялся за работу, но мысли о Блаженных островах, белых и черных пляжах, чистейшей синеве моря то и дело возвращались. Он редко сомневался в истинности врожденной адаптации, но с годами привык относиться в ней иначе. То, что когда-то казалось воистину прекрасной феерией жизни, бурлящей и производящей все более необычные и сложные адаптированные формы, теперь смахивало на комментарий к событиям затянувшейся эпохи. В конце концов, разве война – не продвинутый способ уничтожения слабых людей сильными? И разве какая-нибудь разновидность существ могла процветать, подчинив все и вся личным интересам? Мы все должны были стать чудовищами, иной раз думал он. При условии, конечно, что уже не стали ими.

Ноктюрны – твари, похожие на летучих мышей, – не представляли собой серьезной военной угрозы, но породили еще одну страшную байку, дали его солдатам новый повод бояться и пробили очередную брешь в крепости боевого духа. А еще были сообщения о быстрорастущем и доселе невиданном плюще, который блокировал многие дороги, преграждая путь передовым колоннам. Казалось, что загнанный в угол Запад обернулся опасной змеей и начал разворачивать кольца. Ральф также просмотрел донесения с северного приморского фронта, где дела, похоже, шли гораздо лучше, чем вблизи от дома. События на море никогда особо не волновали генерала, но этим вечером, развернув распечатки в конусе света настольной лампы, он отчетливо осознал, что победа близка. Примерно год назад Северное море представляло собой бурлящий котел, где постоянно кто-то сражался и тонул. Теперь там надо было лишь собрать мины и обезвредить немногочисленных боевых дельфинов.

Ему бросилось в глаза название. Каботажное судно «Адское блаженство» – штурман Оуэн Прайс – в настоящее время находилось в Лондоне на текущем ремонте. Ральф спросил себя, не потому ли в первую очередь просматривал документы. В конце концов, нет ничего лучше незаживающей раны, наполовину оторванного струпа. Но, возможно, он просто должен был кое-что сделать здесь, в Лондоне, – прочистить мозги и обрести цель, – прежде чем вернется в зияющую пропасть Херефорда с любыми новыми приказами, поддержкой и финансами, какие сможет выжать из Верховного командования. Ральф убрал папки, выключил свет в кабинете, запер дверь и спустился на первый этаж.

– Все в порядке?

Он вздрогнул, услышав голос Хелен, доносившийся с площадки второго этажа.

– Кое-что случилось, – крикнул он, уже взявшись за ручку входной двери. – Я ненадолго, и если вдруг ты собиралась…

– Да? Я тут подумала…

– О чем?

– Да так, пустяки, дорогой.

Она прекрасно выглядела в голубом платье и бриллиантах и явно что-то запланировала на этот вечер – возможно, небольшой ужин, вечеринку-сюрприз или поход в кинотеатр на какой-нибудь ужасный патриотический фильм.

– Я скоро вернусь. Я мог бы…

– Нет. – Она махнула рукой. – Ступай и делай, что должен.

Глядя на жену снизу вверх, Ральф подумал, что на самом-то деле она выглядит обрадованной.

Вечерний Лондон снаружи потускнел. Приближалась зима со всеми логистическими сложностями. Он это чувствовал нутром. И все-таки город в свете уличных фонарей казался больше похожим на самого себя, и Ральф сумел без раздумий отыскать дорогу на северо-восток, к докам. По бульвару Вагстаффа, мимо Чертогов Великих гильдий и театров Стрэнда. Окна Голдсмит-холла напоминали звездный мост, Большой Вестминстерский парк остался у него за спиной в виде светящейся пирамиды. Мимо сновали прохожие. Женщины в палантинах и сверкающих украшениях, мужчины – черно-белые, блестящие, словно только что отпечатанные фотографии. Ральф невольно окинул себя взглядом, проверяя, что на нем надето: оказалось, те же самые рубашка и пиджак, что и утром; в них генерал успел замерзнуть, пока добрался до Тайдсмита, и поскольку он забыл взять с собой удостоверение личности, пришлось вытерпеть несколько минут допроса охранниками у Коллис-гейт, прежде чем его пропустили.

Портовые районы во время войны, похоже, процветали. Работали метеовороты. Стонали корабли у причалов. Линия горизонта показалась Ральфу странной, а потом он вспомнил, что главная башня Гильдии телеграфистов рухнула. На пристани он отыскал, где разместили штурмана, назвал часовому свое имя и звание, а потом дождался широкоплечего силуэта в дверном проеме. Идя навстречу Оуэну Прайсу, Ральф понял, что дрожит.

– А-а. Это ты.

– Я узнал, что ты в порту, Оуэн. Подумал, мы могли бы найти время, чтобы выпить. Конечно, если ты не…

Оуэн Прайс, каким его сотворили все эти годы войны и мира, пожал массивными плечами под кителем, выглядевшим так, словно раньше его носил кто-то другой, и они пустились в путь между складами, шагая в ногу в почти полном молчании. Они никогда не были настоящими друзьями, но во время таких случайных встреч Ральф часто думал, что оба рады присутствию друг друга, ибо оно позволяло вспоминать о непрожитых жизнях и непостижимых предательствах. В первый раз он случайно наткнулся на Оуэна в расписании нарядов почти в самом начале войны. Взгляд упал на фамилию Прайс. Не то чтобы он успел как следует познакомиться с Оуэном Прайсом в то утраченное лето в Инверкомбе, но точно помнил, что брат Мэрион учился на штурмана – по ее словам, ему пришлось нелегко, – и та самая профессия вкупе с известным именем никак не могла оказаться совпадением. Это случилось до того, как Восток узнал о родстве Оуэна и Мэрион, – на самом деле, до того, как она по-настоящему прославилась, и Ральф все еще считал себя в некотором смысле виноватым во всей случившейся позже шумихе, которая, вместе с предшествующим арестом и обвинениями в шпионаже, едва ли прибавила сердечности их нынешним отношениям. Впрочем, как выяснилось, Оуэн Прайс в той же степени чурался фоторепортеров и болтологии, как и сам Ральф, и в конце концов предпочел от всего этого спрятаться, продолжив службу в качестве безвестного моряка.

Они добрались до таверны возле старой канатной мастерской, излюбленного места мореплавателей, где было полным-полно верзил с лицами, обожженными солнцем, с руками, посиневшими от татуировок и следов кормила. Ральф смотрелся чужаком, хотя изо всех сил постарался перехватить инициативу, заказав у мрачного бармена два пива, а потом с радостью уединился с Оуэном в уголке.

Разговор зашел, как и следовало ожидать, о ходе войны, и собеседники изображали оптимизм, которого не чувствовали. Оуэн допил свое пиво и взмахом руки заказал еще, а потом еще, с «прицепом». Ральф наблюдал, как брат Мэрион Прайс пьет дешевый алкоголь, который теперь выдавали за бренди – по крайней мере, по эту сторону границы, разделившей Англию. Еще одна порция, и легкая дрожь, которую Ральф заметил в руке Оуэна, почти пропала. Конечно, в подобном кругу пьянство было вещью естественной, как сквернословие или дыхание, но по заметной сеточке красных сосудов на щеках и в глазах штурмана, а также по слегка опухшему лицу было ясно, что он употребляет больше многих или хуже справляется.

Ральф не поспевал за товарищем, и стаканы скапливались вокруг него, пока Оуэн не приноровился заказывать выпивку только для себя. Но все-таки генерал опьянел, и голова у него кружилась, когда разговор, как обычно, зашел о прошлом и Мэрион.

– Просто жуть, ага? – агрессивно бормотал разгорячившийся Оуэн. – Столько лет прошло, и ты мог бы стать папашей, не умри этот ребенок при рождении.

Ральф передвинул запотевший стакан, из которого якобы пил, и кивнул. В этом, по крайней мере, они достигли полного согласия. Он признал, что испытал подлинный шок, когда узнал от Оуэна, что Мэрион была беременна. И до сих пор от этого шока не оправился. Наверное, и не оправится.

– Она мне ничего не говорила.

– Вот такая она, наша Мэрион. И ты все еще думаешь, что она не брала деньги твоего отца?

Ральф покачал головой.

– Разумеется, не брала.

– Четыре с половиной тысячи фунтов. – Оуэн присвистнул. – Может, и зря не взяла. Может, мы бы удрали на Блаженные острова, и папе не пришлось бы влезать в ту историю с поставкой. Может, мы бы тогда здесь не сидели, как два дурака, и не мечтали о совсем другой жизни.

– Мне правда жаль, Оуэн…

– Засунь свою жалость куда подальше. – Все еще добродушное лицо Оуэна исказилось от вспышки гнева. – Мой отец умер из-за твоих долбаных акцизников.

В такие моменты Ральф неизменно задавался вопросом, зачем он мучает себя этими встречами. Но рана оставалась свежей и кровоточащей.

– Ты, наверное, не получал от нее вестей? – спросил он как обычно, не в силах совладать с собой.

– Э-э? Думаешь, она могла послать мне письмишко и оно бы дошло? Кое-кто точно решил бы, что это какой-нибудь код или заклинание… погибель Востока, чтоб ему провалиться. Клянусь Старейшиной, да я сам не могу ей написать, потому что мне не разрешают!

И все-таки, подумал Ральф, Оуэн Прайс по характеру не был воинственным человеком, просто судьба его сильно обидела. И вот перед штурманом сидит генерал восточной армии, против собственной воли обрюхативший Мэрион, удравший из Инверкомба, – самая подходящая кандидатура, на которую можно взвалить вину за все свои обиды. Возможно, со стороны Ральфа это было в каком-то смысле одолжение. Давным-давно, сразу же после возвращения в ту комнату в «Саншайн Лодж», Ральф позволил себе поверить, что Мэрион и остальные Прайсы сбежали на Блаженные острова с деньгами его отца. Но, по правде говоря, в том состоянии, с растерзанной душой, он бы ухватился за любой предложенный матерью повод, чтобы и дальше оставаться Ральфом Мейнеллом, избранным вельграндмастером Гильдии телеграфистов. Затем, не успел он опомниться, началась жизнь в Хайклэре, с которой он справился хорошо, как и предсказывала Элис, но ненавидел сильнее, чем мог предположить сам. Новые испытания следовали волна за волной. Он стал вельграндмастером, а затем мужем и отцом. И случился этот проклятый конфликт. Война искажала время и суть, будто пропуская их через призму с изъянами, поэтому, когда Мэрион Прайс вновь возникла в его жизни – ее лицо на страницах западных газет выглядело изменившимся, но вполне узнаваемым, – Ральф удивился куда меньше, чем следовало. Даже узнав от Оуэна правду о ее беременности и ребенке, который родился мертвым, он счел, что в этом есть некая грустная логика. На самом деле во время войны его уже мало что могло по-настоящему застать врасплох.

В спертом воздухе таверны скапливалось все больше дыма, который колыхался из-за хулиганских сквознячков: подвыпившие моряки призывали ветер, выпевая заклинания, специально предназначенные для таких посиделок. Ральф почувствовал, как отдаляется от этой мизансцены и самого себя. За неимением лучшего, чтобы прочистить внезапно сжавшееся горло, он сделал большой глоток пива. Не помогло. Пузырящаяся жидкость хлынула обратно. Он поперхнулся, откашлялся и вытер рот.

– На твоем месте я бы к этому теперь не прикасался… – Оуэн кивком указал на стакан, чье потревоженное содержимое колыхалось и блестело. – В нем кровь.

Потом они стояли снаружи, на пугающем холоде, и Оуэн рассказывал о своих обязанностях на борту «Адского блаженства», кое-как переоборудованного траулера, который охотился за несколькими оставшимися западными боевыми дельфинами, чьи тела были покрыты пришедшей в негодность броней и ржавыми от крови заклепками. Взрывчатка, которую они несли, в основном испортилась – и она изначально была скорее оружием пропаганды, чем подлинной угрозой для судоходства. Работа несложная, главное – гнать прочь из головы мысли о том, что эти гниющие создания были разумными существами.

– Почему ты решил, – спросил Ральф, прежде чем они расстались, – перейти на сторону Востока?

Оуэн Прайс окинул его взглядом почти столь же презрительным, как и в самом начале встречи.

– Если задаешь такой вопрос, – сказал он, – тогда какого черта сам сражаешься за Восток?

На следующее утро, после того как детей увели, Ральф позавтракал с Хелен.

– Все прошло хорошо? – спросил он.

– О чем ты? – Она поставила на стол свой стакан с лимонным соком.

– О твоем… вчерашнем вечере.

– А-а… да так, ничего особенного. А вот ты и правда выглядишь усталым, милый. Знаешь, мир может обойтись и без тебя. Во сколько вернулся?

– Не помню. Я подумал, вздремну вечером в поезде, возвращаясь на фронт.

– Так вот какой у тебя план на сегодня?

– Я разве не сказал?

Откусив от тоста непривычно большой кусок, Хелен отмахнулась от вопроса.

– Я действительно думаю, что все скоро закончится, – сообщил он ей несколько минут спустя, когда они стояли в коридоре.

– Что именно? – Ее голос звучал раздраженно.

– Война. Все признаки налицо.

Хелен внимательно посмотрела на него; она еще не причесалась и была без макияжа. Да, так даже красивее. Неужели женщины и правда думают, что с помощью краски и прочих ухищрений становятся привлекательнее для мужчин? На ней был всего лишь легкий домашний халат, надетый, похоже, почти на голое тело. Странно попахивало сигаретами, хотя ни один их них не курил; тем не менее Ральфу страстно захотелось к ней прижаться, раздвинуть шелк и забыть обо всем, кроме простого желания быть в физическом смысле как можно ближе к другому человеческому существу. Однако она поцеловала его в щеку холодными губами, затянула пояс халата и быстро отстранилась.

Теперь, когда большой городской особняк снова перешел во владение гильдии, мать жила в элегантном террасном доме, расположенном в укромном тупичке, недалеко от главных проспектов Гайды. Она всегда обещала Ральфу, что на пенсии переедет в такое место, хотя, конечно, на самом деле ни о какой пенсии даже не думала.

Когда она приветствовала его в выложенном плиткой коридоре и провела по нескольким комнатам, Ральф обратил внимание на немногочисленную, но замысловатую мебель, цветовые контрасты, ощущение продуманности и контроля. Помимо новейшей модели телефонной будки, у нее имелась и собственная вычислительная машина; настолько современная, что Ральф понятия не имел, как ею пользоваться.

– Удивлен, что ты вообще выходишь отсюда ради работы…

Она улыбнулась.

– Я должна служить примером для других. Но можно устроиться и снаружи…

– Гидравлика, – объяснила Элис, когда они уселись в ротанговые кресла с перламутровыми спинками. Подняв глаза, Ральф увидел, что пространство над ними закрыто стеклом. – Летом крышу открывают, однако последние дни были холодными, и ни один из этих цветов мороза не выдержит. Мы, конечно, не в Большом Вестминстерском парке.

– Побывали там вчера с Хелен. И с де… с Флорой и Гасси.

Она потянулась за серебряным кофейником через стеклянный столик.

– Кофе?

– Только если в нем нет гореслада.

– Милый, ну что за унылый консерватизм! Как же еще, по-твоему, можно сделать это эрзац-пойло годным к употреблению?

Мать наполнила чашку и подвинула к Ральфу, хотя тот заметил, что сама она ничего пить не собирается. Он послушно сделал глоток и почувствовал, как кислое тепло разливается по усталому телу. Элис в последнее время носила тонкие шелковые перчатки; лицо ее было гладким, прическа – безупречной, почти как у статуи. Отточенное изящество до такой степени было частью ее натуры, что она никогда не расслаблялась. Даже в подобной обстановке, даже перед собственным сыном. На миг он ее пожалел.

– Ну и как прошла вчерашняя встреча с Верховным командованием?

– Может, сама расскажешь? – Он убрал чашку в сторону. – Уверен, ты знаешь гораздо больше, чем я.

– Э-э… – Ее изумление продлилось долю секунды. – Ну да, надо признать, кое-какие слухи до меня дошли. В целом, милый, они разделились на тех, кто требует действовать, и тех, кто колеблется. Половина Верховного командования склоняется к мысли, что конец войны приближается стремительно и потому нет никаких поводов для дополнительных усилий или инвестиций… они, кстати говоря, считают Херефорд делом второстепенным, неважным. Другая половина – надо признать, это во многом люди, склонные действовать по инерции, – предпочла бы идти дальше.

– Намекаешь, что они готовы сдаться как раз в тот момент, когда у нас больше всего шансов на полную победу?

– Но дела идут неважно, если сравнивать с ура-патриотизмом, который господствовал пару лет назад. После твоих успехов в Дройтвиче летняя кампания обернулась, скажем так, разочарованием. – Она устремила на Ральфа долгий взгляд, в котором читался легкий упрек. Он ощутил нелепые угрызения совести: не за то, как командовал войсками, а за то, что оказался всего-навсего компетентным и усердным, а не колоссальным и легендарным – тем образом, который был у Запада и которого так явно недоставало Востоку. – Прибавь к этому резкое повышение налогов, потерю важного рабочего персонала, социальный сдвиг, смешение гильдий… такие вещи обходятся куда дороже, чем рассчитывали эти бедолаги.

– Выходит, все упирается в деньги?

– Ты же знаешь, – вздохнула она, – что у Великих гильдий переменчивый нрав.

Ему стало жарко. Он подавил кашель.

– Вопрос лишь в том, что необходимо для скорейшего завершения войны.

– Разумеется… Милый, ты выглядишь таким измученным. Я беспокоюсь…

– Вчера вечером я повидался с Оуэном Прайсом. Он все еще штурман в Северном море.

– Что ж, я рада, что хоть кто-то из этой семьи прилагает достойные усилия для освобождения рабов…

– Дело не в этом. Но ты права, он достойный человек – жаль, что меня таковым не считает.

– Ну… – Ральф наблюдал, как мать изучает собственные пальцы, разглаживает безупречно чистый шелк перчаток, прежде чем снова поднять глаза на него. – Это неподходящий момент, чтобы снова ворошить старые угли, милый. Хоть я и не удивлена, что они по-прежнему сохраняют для тебя некое тепло. У него есть какие-нибудь предположения, где сейчас эта береговушка, его сест-ра?

Ральф покачал головой.

– Если и были какие-то письма или попытки общения, цензоры их давным-давно перехватили. И я бы хотел, чтобы ты ее так не называла. Она часть нашей жизни. Подобное нельзя игнорировать.

– Знаешь, возможно, она мертва. Это объяснило бы… – Элис подыскала нужные слова. – Расплывчатый характер нынешних известий про нее. Ну и учти все нелепые слухи о том, что она попала в плен! Однако моя интуиция подсказывает, что ее смерть – разумеется, мученическая – принесла бы гораздо больше пользы Западу, чем нам. Поэтому я считаю, что в наших военных интересах, чтобы она осталась в живых и внесла хоть какой-то вклад в деятельность госпиталей Востока.

– Почему ты возвращаешь разговор в военное русло?

– А разве война – не главное?

– Прямо сейчас – нет, не главное.

– И что же, по-твоему, я должна сказать? – Элис словно застыла. Она сделалась такой неподвижной, что Ральф подумал, уж не случился ли обрыв на линии, прежде чем вспомнил, что разговаривает с матерью во плоти, а не по телефону.

– Я хочу, чтобы ты еще раз рассказала мне, что тебе было известно.

– Мне было известно, – со вздохом проговорила она, помолчав, – что Мэрион забеременела. На самом деле я помогла ей попасть в приют для девушек в трудном положении. Я изо всех сил пыталась помочь и ее семье. Ее отца так и не арестовали. Его смерть проистекает из преднамеренного уничтожения корабля, нагруженного эфиром, которое устроил метеовед Эйрс, – ну, в этом вряд ли есть наша вина. Но я тебе уже все рассказала.

– Не раньше, чем я сам узнал. – Ральф теперь понимал, что полжизни отворачивался от правды про Мэрион и Инверкомб, как будто мать наложила на него какие-то чары.

– Ты бы и сейчас ничего не знал, Ральф, если бы не встретил ее проклятого братца. Ну что, полегчало? Считаешь, мне следовало оказать тебе колоссальную услугу, взвалив на твои плечи дополнительное бремя, чтобы ты тащил его на протяжении учебы в Хайклэре, а потом и остатка своей молодости? Ты был недостаточно силен, Ральф. По крайней мере, не так силен, как мне бы хотелось. Я пыталась тебя защитить.

Он кивнул.

– А что случилось с деньгами?

– Об этом я знаю не больше, чем ты. И как бы тебе хотелось разобраться с проблемой? Расследовать ее, как уголовное преступление? Твой отец перед смертью вел себя странно. Кто знает, почему он оставил тебе эти деньги и насколько по-дурацки было оформлено завещательное распоряжение. А сбои, потери и искажения данных действительно случаются – уж кому как не тебе об этом знать.

– А тот отель… как ты меня там нашла?

– Ральф, Ральф, сколько раз я должна объяснять? Ты пропал, я отправилась на поиски. Поскольку берего… поскольку Мэрион также исчезла, казалось вероятным, что вы сбежали вдвоем, и явно первым делом в Бристоль. А потом докторша Фут… помнишь ее?.. ну вот, она сказала, что видела вас в городе. Мне жаль тебя разочаровывать, Ральф, но отыскать вас было не слишком трудно. Я проверила гильдейские библиотеки – те, что про всяких насекомых, где вы назвались фальшивым именем, – и мне сообщили, где вы остановились и что в планах у вас отъезд на Блаженные острова. Вас просто заметили, Ральф. Помимо всего прочего, вы с Мэрион Прайс были потрясающе красивой парой…

Он мог бы задать больше вопросов, но мать была права; они уже все это обсуждали раньше, и Ральф не сомневался, что услышит логичные объяснения, которые вновь соединят расползающиеся лоскуты его прошлого в единое целое. У нее это всегда получалось. Как она и говорила, прошло слишком много времени, поэтому истину, скорее всего, было уже не воскресить. Однако проблема заключалась в том, что Ральф больше не верил словам матери.

– Милый, лучше всего оставить эту печальную историю в прошлом. Я вижу, что она причинила тебе боль. Я это понимаю. Но потому и нужно отпустить и забыть. Только подумай, что случится, если люди узнают, что у человека твоего положения была связь с Мэрион Прайс, независимо от того, насколько ты был юным и как давно все случилось. А еще подумай о бедняжке Хелен, о детях. Представь себе, что они почувствуют…

Прозвучала ли в ее словах тень угрозы или это было всего лишь разумное предупреждение? Как и со многими другими вещами, связанными с матерью – странными событиями, смертями и совпадениями, – Ральф ни в чем не был уверен.

– Выглядишь совсем больным, – проговорила она наконец, так и не дождавшись от него ни слова. – Меня совершенно не радует, что ты вернешься на фронт в таком состоянии, особенно если учесть все новые задачи.

Кровь. Что-то про кровь. Вчера он порезался, когда брился. Кровь на подушке и в пивном бокале вчера вечером. И эта война. Всюду кровь.

– Ральф? Ты меня слышишь? Я действительно не могу просто взять и отпустить тебя, милый. Ты обязан показаться врачу. Ты и впрямь нездоров.

IV

Нагрянула осень, всколыхнула деревья, сорвала сланец с крыш. Клейд пытался бежать от войны, однако такой передышки, как в предыдущие годы, когда напряженность летних кампаний начинала спадать по мере того, как удлинялись ночи, не случилось. Раньше им с Идой позволяли отдохнуть и даже почти не сажали на цепь, пока надзиратели отправлялись собирать то да се на заброшенных полях или устраивали попойки, но теперь Ида была мертва, а он – в бегах, и этот год оказался другим во всех смыслах. «Бум-бум-бум, Мэ-ри-он!» – грохотали пушки и топали солдаты, преследуя Клейда во сне и наяву, а он все ковылял навстречу ветру, надеясь, что продвигается на юго-запад.

Он давно научился вести себя тише воды ниже травы, не высовываться, избегая криков и тычков любопытных Потусторонних, и все-таки судьбе было угодно снова и снова повторять урок. Фермеры, которые все еще заботились о своих посевах и животных, но никогда им не пели, как это раньше делали настоящие Фермеры, владели ружьями, словно солдаты, и та же история складывалась со многими хозяевами домов, из чьих окон доносились запахи, весьма заманчивые для того, кто был голоден и готов на риск. А еще они бросались камнями – если точнее, так поступали маленькие Потусторонние, проворные, словно кролики. Клейд подбирал камешки, которые от него отскакивали, и запихивал в рот, чтобы ощутить вкус сырой земли. Почему-то от этого маленькие Потусторонние удирали быстрее, чем если он отвечал той же монетой.

Лучшим, что даровала осень, были ягоды. Они испещряли кусты, словно капли крови, которые Клейд часто видел на обугленных собратьях этих самых кустов на поле боя. Он сражался за ягоды с птицами. Выковыривал червячков и съедал на второе, хотя понимал, что, строго говоря, надо бы изменить порядок – сперва мясо, потом десерт. Но не стоило вспоминать о Сладости, хоть он, конечно, часто про нее думал. Сладость была все равно что Дом. Сладость была светом в окнах жилищ, от которых он теперь держался как можно дальше. Чем-то чистым, желтым, стойким. Сладость была Айнфелем и Инвер-как-его-тамом.

Раньше, когда Клейд странствовал с последователями, многие из них часто говорили о Доме – или плакали, стонали, что было почти то же самое. Если бы кто-то удосужился спросить, Клейд бы ответил, что у него нет Дома и вообще он не слишком-то понимает, зачем нужен Дом, раз уж от него сплошное расстройство. Та же самая история складывалась с Любимыми, но это понятие до сих пор озадачивало Клейда. Зато теперь он наконец-то понял, что такое Дом. Он даже понял, почему Потусторонние так грустят из-за этого места – точнее, мест, поскольку Домов явно было больше одного, – ведь аналогичные мысли и у него вызывали печаль, пусть слово и казалось не слишком подходящим, потому что внутри печали пряталось счастье, как вода подо льдом замерзшей реки или сюрприз в коробке, которая так и просит, чтобы ее открыли. Его Домом, конечно, был Айнфель – теперь Клейд в этом не сомневался, – и он сбился со счета, перечисляя причины вернуться туда и в Инвер-как-его-там, пока ночевал в заброшенных сараях, обходил города и брел, прячась за живыми изгородями, надеясь, что не сбился с пути и по-прежнему продвигается на юго-запад.

В конце концов, Дом был связан с так называемым Детством и всем оттаявшим, распакованным счастьем, которое оно в основном означало. Дом был местом, где Ида еще жила, где он мог бы опять повстречать Фермеров, Кузнецов, Сайлуса и даже Фэй. Он понимал умом, что они, скорее всего, до сих пор трудились на нужды фронта, как когда-то сам Клейд, если были еще живы, но какая-то часть его души – весьма обширная, изнуренная и изголодавшаяся – в этом сильно сомневалась. Клейд обнаружил, что в подобном состоянии воспоминания становятся чем-то иным. Он мог беседовать с Идой почти всякий раз, когда возникало такое желание, и эфемерность Идиного присутствия, не влекущего за собой отголоски чужой боли, превращала ее в приятного спутника, которого больше не надо было таскать на собственном горбу.

Итак, Клейд возвращался Домой, и люди осеняли себя знамениями, когда он отваживался спросить дорогу, и частенько проклинали, а он принимал проклятия за пожелания счастливого пути. Дом был Домом, но еще и чем-то большим. Пока Клейд оставался далеко, Дом успел разрастись, и не только благодаря воспоминаниям. Ибо Дом – если только карты не изменились, что казалось вполне вероятным в те частые дни, когда Клейд брел под проливным дождем, не видя солнца, и капризный холодный ветер так и норовил сбить его с пути, – находился поблизости от Инвер-как-его-тама, а в Инвер-как-его-таме когда-то жила горничная, у которой был ребенок. В этом месте мысли Клейда делались смятенными и противоречивыми, как обступившее его ненастье. Возможно, переел червячков. Возможно, превращался в ту женщину – Владычицу жуков. Но здесь притаилась история, которую Сайлус ему рассказывал, или ее версия, похожая на песню про Милого Мальчика, не менявшая смысл, даже когда ее исполняли на особый мотив и с непохожими куплетами. И разве та песня не была тоже о Доме, и разве самая грустная и радостная весть про Милого Мальчика не заключалась в том, что он вернулся, чтобы лежать под деревом, а не под крышей? Однако мысли Клейда блуждали все сильней, и он понимал, что такой финал был бы плохим для него самого и вообще для всех.

Да. Нет! Взгляни. Послушай! Он почти убедил себя, что все так. В местечке под названием Инвер-как-его-там у девушки или женщины, когда-то работавшей горничной, родился ребенок, как у кошек Дома в Новом амбаре рождались котята, и котенком был он сам. Разве не об этом ему рассказывал Сайлус, когда они стояли у того заведения в Бристоле, еще до начала труда на Нужды Фронта? Но тут в смятенной круговерти Клейдовских мыслей промелькнуло самое важное: лицо девушки или женщины, когда-то работавшей горничной, запечатленное в потрепанной газете, которую показала ему Владычица жуков, прежде чем солдаты ее увели, чтобы сделать то, что обычно солдаты делают с женщинами, и лицо это принадлежало Мэрион Прайс. Вот и ответ, подумал Клейд. Если подумать, совершенно очевидный, как нос на его лице. А потом налетел ветер, и на живых изгородях затрепетали капли крови и червячки, и где-то далеко загрохотали орудия, и каракули на стенах заброшенных домов подхватили, выпевая ее имя: Мэ-ри-он. Иной раз он чувствовал, что картина почти сложилась и ее уже невозможно забыть. Но потом все без остатка утекало, как просачивается сквозь пальцы вода, капая на одичалое лицо, глядевшее на Клейда из потревоженных луж, пока он утолял жажду. И все-таки Клейд шел дальше.

Ближе, ближе. На юг, на запад. Закатное солнце походило на красную ягоду, которую ему очень хотелось сорвать червеобразными пальцами. Иногда в дорожных знаках или их останках он чувствовал отголоски тех мест, где они с Сайлусом проезжали в повозке. Не Бристоль, нет. От Бристоля с его трудом на Нужды Фронта лучше было держаться подальше, если ты Ублюдочный Подменыш. Возможно, Латтрелл или Хоктон; воздух и свет впереди приобрели иной вкус и аромат. Клейд не разбирался в морях и заливах, но понимал, что Айфель от них достаточно близко, чтобы его обитателей донимали чайки, и вот они опять появились, паря над головой и впереди, у каждой на клюве была капелька свежей крови, как будто они клевали солнце. Сомнений не осталось. Даже изгибы дороги пели ему, пусть живые изгороди и сошли с ума. Он наткнулся на станцию – она, заброшенная и пустая, была поименована в честь Айнфеля. Далее заборы и живая изгородь из пираканты – через ржавчину и густой плющ Клейд почти сумел разглядеть милый одичавший уголок – пытались его не пустить, словно он был Потусторонним, а не Ублюдком-Троллем-Подменышем. Преграда, загадка, безжалостно впивающиеся в тело металлические шипы – перелезть казалось почти невозможным, однако Клейд был Клейдом, и он вернулся Домой. И Дом был Сладостью, и Клейд упал, рухнул, покрылся синяками и ссадинами, и Дом был Всем. И Дом был здесь.

Что-то пошло не так. Тишины и пустоты оказалось одновременно и больше, и меньше, чем в его воспоминаниях, а сами воспоминания провалились в какую-то дыру внутри Клейда, когда он больше всего в них нуждался. Он ковылял по Проезда Нет в безмолвии ветреного вечера. Вокруг кружились листья. Ни единой тени или призрака. Дверь Большого Дома открылась с трудом. Клейд крикнул, и ему ответило лишь эхо, равнодушное и приглушенное. Он порвал сгнившую подушку, на которой должен был лежать Сайлус, разбил кулаком безмолвное стекло, отделявшее его от Сада и Леса. Большой Дом жалобно скрипел и шептал под натиском его гнева, но лишь пылью, воздухом и трухлявыми досками. В Саду, где Клейд когда-то смеялся и наслаждался жизнью, Неприступный ручей предал его, скукожился и зарылся в грязь. Камни и те на вкус были другими, и он взамен напился собственной крови, сочившейся сквозь осколки стекла.

И все-таки Осененные никуда не делись, просто раньше их песня была полна жизни, а теперь он уловил лишь ее слабый отголосок. Раскинув руки, хватая лохмотья тьмы, Клейд вошел в тернистый лес. Теперь он не боялся ни Охотника, ни Мастера-Косаря, потому что они были словно Любимые, по которым часто рыдали последователи, да и сам Клейд за компанию. Он их не боялся. Он их не ненавидел; он любил. На самом деле, тем, кого Клейд боялся и ненавидел той ночью, когда бушевал в равнодушной тьме и выл на дразнящую луну, был сам Клейд. Фэй… где же Фэй и прощение, которое он так жаждал получить от нее за ужасное преступление – за то, что был Клейдом? Клейд оказался в ловушке внутри самого себя. Наедине со своим гневом. Тем не менее время шло, как обычно, пусть и не подсказывало, как выбраться из западни. Среди причудливо украшенных деревьев замешкались волокна ночи, а с ними и несколько прядей тумана, но даже они ускользали от Клейда, как бы отчаянно он ни старался их схватить. Это было просто очередное утро, и Айнфель оказался не Домом; всего-навсего еще одним местом. Клейд, обхватив себя руками, покачивался из стороны в сторону и слушал, как неласковые голоса птиц раззадоривают почти лишенную песен тишину. Кое-что все же осталось. Как ни странно, внимание Клейда привлек кирпичный сарай, в котором он раньше никогда не бывал. На один безумный миг ему показалось, что внутри притаился Охотник, но это трепетало в зеркале его собственное отражение. «В Айнфеле нет зеркал», – всплыл из памяти старческий голос Сайлуса, и Клейд неуклюже выскочил наружу, пока его не сцапало нечто жуткое.

Он брел среди деревьев в лучах холодного утреннего солнца. Вот тебе и Дом. Вот тебе и Айнфель. Вот тебе и труд На Нужды Фронта. Вот тебе Ида, Сайлус, Мэрион Прайс и Владычица жуков. И все-таки интуиция подсказывала, что песня не утрачена целиком. Разве Владычица жуков не говорила – по крайней мере, в его самых невероятных фантазиях и пока бредила под воздействием галлюгаза, – что Айнфель находится так близко к Инвер-как-его-таму, что можно почти его увидеть, ощутить вкус воздуха, и разве Инвер-как-его-там не был еще одной частью Дома? Клейд побрел по дороге, пересекавшей лохматый серый луг, который теперь окружал Место Встречи, где никто ни с кем не встречался. Бросив укоризненный взгляд на необитаемый лес, он миновал железную пасть открытых ворот. И вновь, как уже много раз до того, оказался Снаружи.

«Куда теперь идти?» Это был главный вопрос. Клейд двинулся наугад по тихим пустынным тропам. Небо затянуло тучами, ветер утих. Он слышал собственное сбивчивое дыхание. Как будто был внутри какого-то помещения. Здесь даже оказалось теплее. Да, очень похоже. Знать бы еще, на что. Он был Милым Мальчиком и возвращался домой, он бы прилег под любым деревом, а здешние деревья, в отличие от множества увиденных ранее, продолжали переживать раннюю осень. Опять появились ягоды, а вслед за ними – знаки, предупреждавшие об Опасности и о том, что Проход Воспрещен, но с каких пор Клейд нуждался в знаках? Он бы с радостью прилег отдохнуть у корней любого из них. Вот он побежал, ноги сами понесли. Взвизгнул, и звук вернулся песней. Склонил голову набок, почти застыл, преисполнившись подозрений в тот самый момент, когда как будто оказался в шаге от чего-то крайне важного, ибо можно ли отыскать Дом там, где ты никогда не бывал?

Холмы раскинулись, как страницы открытой книги. Вместо корешка был еще один холм, повыше, а на нем, словно бородавка, выделялся какой-то храм или церковь. Небо было совершенно ясным. Здесь действительно оказалось теплее, и листва на деревьях даже не покраснела. Клейд спросил себя, не провалился ли каким-то образом на несколько дней в прошлое, и вновь испытал сомнения. Но возвышенность по-прежнему маячила впереди, он действительно к ней приближался, а слева виднелся небольшой замок со шпилями и башенками – такое место, где обитали бы фейри, если бы существовали на самом деле. Потом Клейд увидел сторожку у ворот, а за ней – поросшую травой подъездную дорогу, которая сворачивала в долину, и его руки и ноги продолжили своевольничать: он вскарабкался по забору и цепям, а потом двинулся вниз по склону, дальше. Что-то блеснуло, как латунная голова лысого великана, потом сверкнули окна, и в поразительной густой зелени мелькнули, словно чьи-то лица, самую малость увядшие цветы. Все прошлые мысли Клейда о Доме подтвердились, и вместе с тем он растерялся, поскольку привык считать, что Дом – это много разных мест, но здесь, несомненно, был Дом для всех. Его песня взывала к Клейду, поражая богатейшим звучанием и мощью. Еще здесь хватало света и Сладости – Клейд безошибочно ощутил тот самый аромат…

Ноги Клейда свернули с тропы и угодили на ступеньки, где он споткнулся и упал. Солнце напирало. Влажная трава шевелилась под распростертыми руками, щекотала щеку. Это была какая-то роща, сохранившая, похоже, все тепло, которого ему так не хватало на протяжении долгих дней. Скопление деревьев отбрасывало в его сторону зигзагообразные тени, а ягоды, свисавшие с ветвей, оказались крупнее яблок, и были они зелеными, оранжевыми, ослепительно желтыми, богатство их оттенков звучало громкой ликующей песней в его разуме. Клейд встал, потянулся и захотел сорвать ближайший плод. Сперва показалось, что он такие никогда не видел, а потом ошибка сделалась очевидной. Яйцевидный, с шишечками на обоих концах; Клейд встречал его миллион раз на этикетке «Лимонной шипучки». Он даже узнал, когда ногтями царапнул восковой наружный слой, тот самый горько-сладкий аромат. Он вгрызался в твердость и сочную мягкость, и сок из сердцевины, хлынувший в рот, оказался такой острой и восхитительной мукой для потрескавшихся губ, что Клейд вскрикнул, едва не захлебнувшись от счастья.

Клейд ни в чем себя не ограничивал, пока наконец не насытился; лежа в липком изумлении, он впился пальцами в склон холма. Но солнечные зайчики продолжали плясать, и Клейд, разлепив веки, почувствовал перемену в песне, связанную не только с колыханием ветвей, пусть оно и преобладало. Среди теней, которые не были тенями, что-то двигалось зигзагами. Он рыгнул, отчего рот наполнился кислотой, сел и почувствовал, как лицо расплывается в улыбке. Песня еще никогда не звучала так близко. Пришли Осененные, которых он безуспешно искал в Айнфеле, но это место преобразило даже Избранных. Он разглядел их с огромным трудом, и все же пение звучало с сокрушительной силой. Вот Мастер-Косарь, которому больше не нужно было косить. Вот Фермеры, которым не нужно было заниматься сельским хозяйством. Вот Охотник, на которого никто не охотился. И вот он, Клейд, Милый Мальчик, который наконец-то вернулся Домой.

V

Ветер, ливень и пальба из стрелкового оружия сливались в настоящую какофонию. Направив бинокль на изрытые оспинами внешние стены Херефорда, Ральф прошептал нужное заклинание, и дешевые линзы очистились, как будто превратились в аккуратно обточенное первоклассное стекло, и город вновь проступил сквозь пелену дождя. После возвращения генерала на фронт прошла сменница, казавшаяся теперь бессонной чередой нескончаемых проблем и трудных решений, и одновременно большая часть дворов, мастерских и жилых домов, из которых состоял Херефорд, обратилась в развалины. Но защитники города продолжали сопротивляться, и Ральф не отваживался пойти на штурм, понимая, что тот повлечет за собой очередное кровопролитие.

Он заметил какое-то движение. Вдоль проломленных укреплений пробирался, пригнувшись, мужчина без шлема. Приостановился, словно любуясь видом, и их с Ральфом взгляды встретились. На небритом лице солдата западной армии появилась улыбка. У него были глубоко и близко посаженные глаза. Как в детской игре: кто первым моргнет? А потом ему оторвало макушку, и во все стороны полетели частицы плоти и осколки костей.

Сняв бинокль, Ральф передал его дежурному капитану, а потом спустился по скользкому дощатому настилу, проложенному на противоположном от города склоне холма. То, что два месяца назад было полями, превратилось в военный лагерь, раскинувшийся на вытоптанной, уничтоженной пшенице. И все-таки во многих отношениях это был максимум достижений нынешнего затянувшегося технологичного века. Прошлой ночью генерал наблюдал, как готовят к пуску последнюю партию осадных драконов. Это были не те драконы, на которых любили охотиться богачи, зато красноглазые существа в фигуральном смысле умели дышать огнем. Они дрожали и хрипели на привязи, пили керосин из бочек. Опустился факел, поджигая драконов, а затем их отпустили. Со свистом работая крыльями и испуская маслянистый дым, они ринулись к городу, как гигантские бумажные фонарики, и там извергли пылающие внутренности на цели, запечатленные в крошечных разумах. Это было красиво, хоть и представляло собой истинную жуть.

Генерал откашлялся и, сложив большой носовой платок так, чтобы не было видно пятен крови, пересек блестящее море грязи, чтобы попасть в старый фермерский дом, где полевое командование собралось для вечерней летучки. Все ответили на его приветствие.

– Сэр, мы хотели вам кое-что показать. Трофейный боеприпас…

Когда они шли по разрушенным дворам, генерал понял, что жалящие лицо капли – уже не дождь, а мокрый снег. Он красиво переливался в свете дуговых фонарей, которые установили, подсвечивая что-то определенное. Ральф наклонился, вспоминая о далеком дне, когда они с Хелен бродили по Большому Вестминстерскому парку, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться тем или иным образцом гильдейской изобретательности.

– Не приближайтесь так сильно. Оно еще плюется.

Ноктюрн, деформированная разновидность летучей мыши, смердел гнилью и серой, в предсмертной судороге вцепившись в титановые прутья клетки, и кислоты, каким-то образом содержавшиеся в его теле, просачивались наружу. Ральф не сталкивался с другими такими тварями, в большей степени похожими на заклинание во плоти, чем нечто, созданное человеком.

– Интересно, почему они не нападают на западную технику и комбатантов?

– Мы думаем, что нападают. Вероятно, когда войско отступает, их бросают в клетках из тонкой проволоки, позволяя самим прогрызть себе путь на свободу.

Умный ход – придумать оружие, которое лучше всего сработает при поражении. Не хуже ультракоррозии, от которой покрывался волдырями и рассыпался в труху любой зараженный металл; мин, срабатывавших после того, как по ним пройдет определенное количество человек, или когда кто-то применит конкретное заклинание; слюнявых уродцев из когтей и зубов, на которых можно было наткнуться, пробиваясь в замурованный подвал. Когда штурм начнется – и если завершится успехом, – взятие Херефорда превратится в кошмар. Ральф закашлялся. Его ладони побагровели.

– Сэр, с вами все в порядке? – Он почувствовал, как вокруг собираются штабные офицеры, прикрывая мокрые лица от непогоды. – Мы немного обеспокоены…

– Беспокойтесь лучше о враге, – отрезал он.

Когда летучка наконец-то завершилась, Ральф швырнул куртку на стул в своей спальне в фермерском доме. Проклятый ноктюрн; трепыхание тьмы где-то вне поля зрения. Он дрожал и чувствовал боль во всем теле, но про сон не мог даже помыслить, и к тому же надо было кое-что изучить. Бесконечные россыпи, необработанная порода, добытая военной разведкой – документы, распечатки, числобусы… – отошли на второй план, когда образовался гнусный Херефордский тупик. После возвращения из Лондона Ральф с маниакальным упорством вникал в подлинную историю вельграндмистрис Элис Мейнелл. Теперь он знал, что гильдейская родословная матери вовсе не так безупречна, как она утверждала, и что тех, кто выступал против нее, преследовали странные совпадения и неудачи. Ей, безусловно, везло. Еще она умела манипулировать людьми. И не всегда была абсолютно искренней. Он во многих отношениях пребывал под воздействием ее чар. Так или иначе, Ральф чувствовал – как это было с врожденной адаптацией, – что стоит на пороге крайне важного открытия.

Он сел на кровать, и случайный числобус игриво покатился в сторону углубления в матрасе. Ральф подхватил штуковину пальцами, все еще испачканными в крови. Допросы пленных западников, перенесенные с грампластинок в эфирированный камень. Когда усталый разум генерала выскользнул из спальни, его внимание привлекло кое-что необычное: допрашиваемый был подменышем. Звали его, судя по записям, Сайлус Беллингсон, и он знал много полезных фактов о западной энергосистеме – по крайней мере, так считали те, кто его допрашивал…

После череды отрицаний раздались нечеловеческие вопли, затем странный трескучий смех, и гул стал тише. Ральф понятия не имел, как выглядело это существо и что с ним делали.

– У вас в ротаторе контакт барахлит… – прошипел подменыш. – Надо перепаять. Я же вам сказал, что эту работу мне поручил Запад. Я занимался ею еще до того, как… до того, как она… Расскажите мне про электричество то, чего я не знаю…

Гудение усилилось. Опять раздался вой.

– Ну и какого еще наказания мне следует ожидать? – Послышался звук плевка. – И все же позвольте сказать вот что. Да-да, кое-что интересное. О вашей драгоценной вельграндмистрис. Только не трогайте ту ручку. Она не то, о чем вы думаете. Видите ли, когда-то я любил эту женщину…

Потрескивающая запись продолжилась, хотя и несомненно потеряла всякую важность с военной точки зрения.

– Она приехала в Лондон и оказалась прекраснейшим из всех созданий, с которыми мне доводилось сталкиваться. У нас с женой дела шли… нет, обойдемся без оправданий. Элис была остроумной, лучезарной кокеткой, и она нуждалась во мне, а я в те времена был важным человеком, джентльмены. Причем важным с точки зрения вашего драгоценного Востока. Мы были любовниками, я и Элис Смарт, да, тогда она звалась именно так. О, я знал, что она опасна. Но вместе с тем ничего не понимал. Или, быть может, опасность мне и понравилась. Знаете ли, джентльмены, Элис так действует на мужчин. Все, что тебе известно, становится каким-то размытым, и… Суть в том, что она заинтересовалась молодым телеграфистом, гильдейцем высокого ранга, завидной добычей текущего или грядущего сезона. От меня она уже получила все, что хотела. Я ей больше не был нужен. И вот я перед вами, джентльмены. Элис забрала мою прежнюю жизнь и сделала таким, каким вы меня видите. Мне кажется, это ее фирменный стиль – человек, которого она хочет уничтожить, как будто все делает собственными руками… наверное, так оно и происходит, да. В конце концов, мы, люди, порочны… да, подменыши тоже… а вот Элис, Элис Мейнелл – она выше всего этого. Да, джентльмены, я один во всем виноват, раз оказался здесь и в таком виде, а она ни при чем, и за это я заслуживаю наказания…

Вновь раздался электрический гул, перемежаемый воплями допрашиваемого.

Утром Ральф вытер с лица запекшуюся кровь, натянул куртку и, не найдя в себе сил позавтракать, отправился инспектировать войска. Проходя по захваченной внешней улице, он был в равной степени поражен как разрушениями, которые произвело его собственное оружие, так и ловушками и опасностями, которые оставил враг. Обугленный след умирающего осадного дракона заканчивался почерневшей массой оперенного мяса. Пыльный грохот прокатился по тому, что осталось от крыш. Возможно, взорвалась еще одна мина, но, скорее всего, его собственные инженеры занимались одним из многочисленных восточных снарядов, которые – из-за заводского брака или какого-то противодействующего заклинания, разработанного Западом, – не взорвались при ударе. Казалось, что Запад и Восток, сами того не ведая, объединились для выполнения одной и той же трудной задачи, смысл и конечная цель которой были скрыты за кровью, дымом, руинами и краснобайством.

Подул холодный ветерок, когда генерал вызвал армейский вездеход, чтобы проехаться на юг вдоль фронта. Один из адъютантов откашлялся.

– Сэр, возникли некоторые опасения по поводу состояния вашего здоровья. Нас уполномочили…

Тут подъехал полугусеничный вездеход. Ральф забрался в него, и разрушенный город остался позади, за бугристыми коричневыми холмами грязи. Первоначальная попытка окружить город завершилась крахом, и встреченный на пути мусор в основном был гражданским: тележки, шкафы и прочий скарб, брошенный теми, кто спасался бегством. Дальше стали попадаться кости и кровь, останки возовиков и коров, которые двигались слишком медленно. Солдаты восточной армии расстреливали на месте любой бесхозный скот, опасаясь, что в раздутом от голода брюхе скрывается бомба. Мух не было – хоть какая-то маленькая радость от приближения зимы, – зато вороны пировали, умножая трепыхание черноты в его измученных глазах.

За голубым небом притаилось нечто черное, и тучи – как же быстро они нагрянули! – ползли с юго-запада, словно дым. Пейзаж впереди сделался еще более хаотичным. Тут и там виднелись машины. Слышалось тихое ржание возовиков. Дозорные были на постах, остальные прикрывали друг друга, сильно встревоженные тишиной, которая могла означать приближение новой атаки. Ральф выбрался из вездехода там, где дорога уткнулась в немыслимо разросшуюся живую изгородь. Дежурный офицер отсалютовал ему и поприветствовал.

– Это он и есть? Ночезатвор?

– Торчим здесь целую сменницу, сэр. Все равно что распутывать огромный клубок колючей проволоки…

Солдаты, срезавшие пружинящие пурпурные стебли с двойными шипами, были в полной броне и орудовали тяжелыми кусачками.

– Поджигать не пробовали?

– От этого оно становится только крепче, сэр. Мы прорвемся, но потребуется время.

– Никаких проблем с тыла?

– Совершенно никаких, сэр. Однако от этого лишь тревожнее – поди знай, что они задумали…

Справа стояла маленькая телефонная станция, окруженная красными флажками, свидетельствующими о том, что строение разминировано. Два сапера – до войны они были телеграфистами – разматывали провода, готовясь подсоединить станцию к лондонским линиям связи. Ральф понаблюдал за их работой, пока вокруг кружились первые хлопья снега, крупные и легкие, как гусиные перья, а затем сказал, что присмотрит за оборудованием, если им нужен перерыв на чай. Слегка озадаченные саперы отдали честь и ушли в сторону полевой кухни.

Они оставили на голом земляном полу приземистого кирпичного строения испытательный прибор. Рядом лежал кабель толщиной с руку, пучок проводов из эфирированной стали и меди, только что уложенный и заново оснащенный клеммой, готовый передавать сообщения на Восток. Изучая испытательный прибор, Ральф заметил, что у него нет рукоятки, как у похожих устройств, с которыми он сталкивался в Хайклере. С механической точки зрения он был достаточно простым, а с магической – необычайно сложным. Итак, в этом месте обрывалась всякая связь. Здесь Восток и Запад не могли сойтись. Он поднял отсоединенный западный кабель, который телеграфисты собирались уничтожить, подключил и затянул винтовые зажимы. Легкие очистились, а дыхание в холодном воздухе превратилось в витиеватую струйку пара, когда он пропел активирующее заклинание. После Падения по всей восточной сети были установлены массивные отказоустойчивые шлюзы, которые должны были предотвратить любую попытку подключения к западному сегменту, однако для поддержания системы в рабочем состоянии все равно требовался несущий сигнал. Ральф коснулся двух винтовых зажимов на крышке испытательного прибора. Мир подернулся рябью. Трудяги-телеграфисты часто пренебрегали зеркалами и пели, как их предки, стоявшие у кормила; впрочем, Ральф понимал, что зашел слишком далеко, прибегнув к этому способу. Так или иначе, процесс был пугающе простым, и генерал испытал облегчение, когда перестал чувствовать телесную боль и настолько приблизился к состоянию чистой информации, насколько осмелился бы любой телеграфист в здравом уме и трезвой памяти. Информация проносилась мимо то со свистом, то с тихим шелестом, и вскоре Ральф безошибочно определил, что проник в сеть Бристоля, где пришлось отыскать самый большой и суетливый сгусток данных, не то истинный водоворот, не то извергающийся вулкан. Несомненно, это и было Верховное командование Гильдии заморских коммерсантов.

Зазвонил телефон, и Ральф увидел, как западный солдат, одетый в форму, похожую на его собственную, встал из-за стола и уселся перед зеркалом. Выражение лица западника изменилось, как только он узрел перед собой генерала восточной армии. Сообразительный, не какой-нибудь престарелый маразматик, и это хорошо. Возникло смутное ощущение, что они с Ральфом, вероятно, пересекались на какой-то вечеринке или собрании в Лондоне, Бристоле или Дадли задолго до войны…

– Я вельграндмастер Ральф Мейнелл. Я командую Вторым восточным батальоном лояльных вооруженных сил.

Мужчина моргнул.

– Зачем вы мне звоните?

– Я хочу поговорить о мире.

Стоило отдать западному генералу должное: на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он поджал губы. И тотчас же все полетело кувырком. Ральф пришел в себя и обнаружил, что лежит навзничь на холодном земляном полу телефонной подстанции и падающий через дверь свет загораживают солдаты-восточники в полной броне.

Его отвели обратно к вездеходу, где уже ждал начальник штаба, мрачный грубиян с рыжими усами, бывший естествоиспытатель по фамилии Арундель. Колонной из трех вездеходов они двинулись по раскисшей дороге обратно в Херефорд. Снегопад усилился, первая зимняя белизна падала так густо, что темная земля как будто поднималась ей навстречу.

– Выпейте немного. – Арундель предложил ему глоток спиртного из фляжки, которую Ральф с трудом удерживал непослушными руками, пока вездеход прыгал и трясся. Жидкость обожгла гортань. – Судя по виду, вам это нужно. Возможно, мы сумеем отправить вас поездом в Лондон, если этот проклятый снегопад не усилится.

– Я предатель. Я не заслуживаю такого обращения.

– Вы больны, Мейнелл. – Арундель забрал фляжку, захотел было глотнуть из нее, но, взглянув на Ральфа, закрутил крышку и закурил сигару. – Что вы сказали западникам?

Ральф, у которого не было причин относиться к этому человеку неприязненно, постарался описать разговор во всех подробностях.

– И это все? – Арундель сплюнул наружу и вытер усы. – Вы назвали свое имя и звание и сказали, что хотите мира?

– Меня прервали.

– Вряд ли вы в состоянии обеспечить мир, дружище. Никому из нас это не под силу.

– Но я устал воевать.

– Послушайте, Мейнелл, вы явно не в себе, вы заработались. Сегодняшний поступок был такой безнадежной глупостью, что над ним просто посмеются. Расскажите в Лондоне то же самое, что рассказали мне, и дело ограничится несколькими сменницами отдыха. Вы вернетесь в этот богом забытый Херефорд раньше, чем мы его возьмем.

– В таком случае, мне лучше сказать им что-нибудь другое.

Оба тихонько рассмеялись. Иногда на этой войне трудно было удержаться от смеха. Снаружи тем временем возникли сугробы. Вероломный ландшафт смягчался, ретировался. Все сделалось красивым, словно во сне. Затем вездеход перед ними накренился. Он беспомощно пыхтел и рычал, как будто застрял в глубокой колее, и их машина была вынуждена остановиться.

Арундель выругался и затушил сигару.

– Да что с вами такое… – Он начал вставать, а потом, в тот самый момент, когда в расплывчатой белизне что-то громко щелкнуло, охнул и повалился обратно, наполовину прикрыв Ральфа своим массивным телом. От тела исходило влажное тепло, и потрясенный Ральф, вопреки всему, что видел и испытал, не сразу понял, что это кровь и моча. Он попытался оттолкнуть Арунделя. Тот застонал, сопротивляясь из последних сил, его жизнь и сознание стремительно угасали.

Солдаты высыпали из других вездеходов, белое безмолвие сменилось криками и треском выстрелов. Ральф наконец-то высвободился из-под Арунделя и тоже вывалился наружу. Вокруг свистели пули, звякали о броню. В метельной мгле клубился дым, то и дело возникали оранжевые вспышки. Он понятия не имел, что происходит, и было вполне вероятно, что их атаковали солдаты-восточники, сбитые с толку плохой видимостью, а не какой-то западный отряд. Он откатился от вездеходов, упал в придорожную канаву, закашлялся. Лишь после того, как его вырвало, Ральф пришел в себя и пополз прочь сквозь грязную воду.

Канава расширялась. Крики и стрельба позади звучали с прежней силой. Впереди были только белизна и тьма. Никак не получалось выкинуть из головы дурацкую мысль: столь раннее наступление зимы превратит снабжение в подлинный ад. Несмотря на то что теперь он стал настоящим предателем, Ральф поразмыслил, сможет ли добраться до следующего КПП и поднять тревогу. На четвереньках, время от времени останавливаясь, поскольку каждый приступ кашля завершался тем, что его рвало тонкими яркими струйками крови, Ральф пробирался сквозь твердеющую от мороза грязь. Звуки стрельбы почти стихли. Затем впереди показался силуэт, а вместе с ним и голос, и этот голос что-то напевал.

Друг или враг? Восток или Запад? Но все обычные вопросы казались неуместными. В конце концов, он-то теперь кто? И все-таки следовало остановиться, разобраться в ситуации. Если не обдумать как следует, куда дальше идти – точнее, ползти, – можно угодить прямиком в могилу. Но каким бы странным ни казался силуэт, как бы причудливо ни дрожал голосок, беглец продолжил двигаться вперед. На самом деле самым странным было то, что он узнал этот голос, этот силуэт, эту песню.

– Ах, ну надо же. Вот и он…

Она прекратила напевать и встала над канавой, благодушно протянув к нему руки в лохмотьях, похожие на лапки насекомого.

VI

Каждое утро, просыпаясь, Мэрион позволяла себе роскошь не осознавать, где находится. Тот факт, что она всегда понимала, что это и впрямь роскошь – ведь, безусловно, есть вещи, важные вещи, которые, будучи сделанными или не сделанными, приведут к хорошим или ужасным последствиям, – только добавлял ей очарования. Первым делом она подумала о воде, о прохладных сверкающих просторах, бурлящих и стремящихся навстречу. Вода захлестнула ее ноги, с головой погрузила в соленые крики чаек. А затем нагрянуло новым приливом журчание волн. Она вознеслась сквозь чудесное тепло и великолепные сады в комнату с высоким потолком, единственным косым окном и узкой кроватью, полной бескрайней прохлады. И да, было еще очень рано, солнечный луч только-только перебрался через оконную перемычку на побеленные стены; в воздухе витал легкий запах хлорки и необыкновенной, продуманной, важной и прекрасной чистоты. Ах, впереди так много дел.

Подумав о том, сколько латуни надо отполировать и сколько каминных решеток почистить, Мэрион открыла глаза. Хотя она и знала, что на самом деле это не Инверкомб, полутемная комната не так уж сильно отличалась от того места, где она когда-то спала. Вздохнув, поднялась с кровати и оделась. Половина шестого, холодрыга. Она поднялась по длинной центральной лестнице и направилась мимо темных кабинетов, чтобы выслушать отчет старшей медсестры. Ночь выдалась спокойная. Мало смертей, вновь прибывших тоже немного. Никаких чрезвычайных происшествий, которые могли бы потребовать ее пробуждения.

– Это все?

Старшая медсестра кивнула, и по ее лицу отчетливо читалось, что нет.

– Вы что-то хотели сказать?

– Всего лишь спросить, знаете ли вы, о чем люди говорят.

– Это здесь при чем? – Мэрион поняла, что уже устала. – Простите, сестра. Я имела в виду…

– Не переживайте. Я понимаю. Просто с фронта дошли вести, что Херефорд пал…

Она спустилась по следующей лестнице, затем прошла вдоль основных палат. Учитывая, что три года назад Сайренсестерский колледж был школой Объединенных гильдий инженеров, он необычайно хорошо приспособился к роли военного госпиталя. Спальни, каждый огороженный альков на четыре койки – медсестрам было удобно наблюдать, почти ничего не нуждалось в переделке. Вечный холод, эхо шагов и голосов, даже чувство скрытой утраты и одиночества – все существовало задолго до того, как Мэрион реквизировала это место. Вероятно, среди учителей царило такое же тайное пьянство, как сейчас среди медсестер.

Раненые привыкли к ее присутствию, но все равно, когда она входила в полутемные палаты, начинались крики и стоны. Бом, бом, бом! Они превратили ее имя в жуткую речёвку и отбивали ритм подкладными суднами. Отдельные пациенты затихали, когда она приближалась, но все равно по больнице разносились эти чертовы три такта. Мэ-ри-он! Она этого не хотела – ее никто не спросил, – но тем не менее все из-за нее, и бесполезно кричать и злиться на сестер и санитарок. Единственным выходом было бы не проводить такие обходы. Ну и зачем она тогда нужна?

Изувеченные головы поворачивались на подушках в ожоговом отделении. Руки, которые не были руками, жаждали ее якобы исцеляющего прикосновения. Кто же я, думала Мэрион, слушая их сдавленный шепот: усталая и раздраженная женщина, которая изо всех сил старалась не замечать запаха жареного мяса, или ангел-хранитель, какого они себе вообразили? И конечно, слухи о предполагаемом поражении в Херефорде распространились повсюду. В зависимости от того, кто их пересказывал, про Запад говорили, что он отступает, перегруппировывается, окапывается… Зевающий персонал предсказывал много работы и очередную бессонную ночь, однако новых поступлений пока не было, не считая заурядные несчастные случаи, контузии, сифилис и пищевые отравления. Холодея от тревоги, она вышла из палаты в коридор.

Несколько лет назад, до телохранителей и амулетов, Мэрион тотчас же отправилась бы в Херефорд сама. Или, на худой конец, провела бы всю ночь здесь, занимаясь сортировкой раненых, помогая разбираться с прибывающими повозками и экипажами. Теперь она понимала, что система, установленная ею в этом и большинстве прочих госпиталей Запада, лучше работает без вмешательства. Когда она была рядом, у людей дрожали пальцы. Почкообразные лотки падали. Солдаты пытались оторваться от пропитанных кровью носилок, чтобы прикоснуться к ней. Мэ-ри-он! Мэ-ри-он! Такого и врагу не пожелаешь. И она никогда не была достаточно тщеславной, чтобы вообразить, будто без ее присмотра все разладится. Тем не менее она не могла сидеть сложа руки, поэтому вошла в административное отделение и объявила, что отправляется в Бристоль, – не мог бы кто-нибудь, пожалуйста, узнать расписание поездов?

На вокзале царил хаос, родственники солдат толпились в ожидании несуществующих новостей, и Мэрион одним присутствием его усилила, пробиваясь сквозь протянутые в мольбе руки и полные надежд лица в свой вагон. Когда поезд тронулся, она подумала, что в том, чтобы быть Мэрион Прайс, есть преимущества. По крайней мере, у нее было отдельное купе и приятная свобода просматривать утренние газеты, которую прерывали только заикающиеся охранники, просившие подписать что-нибудь для дочерей, жен, матерей…

О Херефорде, конечно, писали в газетах, но всего лишь обычную чепуху про «отважное сопротивление Запада» и «переломный момент», а на первых полосах доминировало известие о потоплении французского корабля, что, предположительно, означало ослабление блокады. Мэрион отложила газеты в сторону. Она попыталась вспомнить пьянящее чувство тех первых успехов, времена, когда до Лондона осталось совсем немного, и она, вероятно, хотела увидеть Восток запуганным и побежденным не меньше, чем любой другой житель Запада, хотя и сугубо по эгоистичным причинам. А потом, несмотря на все неудачи, постоянно казалось, что скоро появится новое оружие, альянс, воплощение мира – словом, победа не за горами. Теперь война бушевала уже три года, и даже Херефорд, предположительно, пал. Взгляд Мэрион переместился с мелькающей за окном сельской местности на короткую репортажную заметку. «Войска, очевидно, возглавляемые генералом Мейнеллом…» Война была похожа на лихорадку – кошмар, подчиненный особой внутренней логике, вплетающий в себя проблески утраченных воспоминаний.

Она никогда не стремилась следить за успехами Ральфа, но, как и его мать, он всегда был где-то рядом, и в каждой газете, которую она читала на протяжении многих лет, его или ее имя упоминалось где-нибудь в длинном списке «Гильдейских мероприятий». Чаще всего это было так мимолетно, что никто другой не заметил бы, но она неизменно замечала. Но ее былой гнев и чувство предательства, которое она взлелеяла в «Альфи» и после потери ребенка, а потом на протяжении долгих лет жизни на реке и с Ноллом, – все это ушло или, по крайней мере, переродилось в энергию, которую она вложила в борьбу с глупостью, неэффективностью и предрассудками. Сегодня в Бристоле предстояло выдержать очередную битву.

За годы она привыкла к этому городу, но каждый приезд по-прежнему вызывал у нее воспоминания о том, как они с Ральфом ехали на грохочущем поезде из Латтрелла, о толпе и шуме на раскаленном от летнего солнца вокзале Темплмидс, о чудесном избавлении от личины Элизы Тернер. Однако сегодня, когда состав замедлил ход и рельсы протянулись серебристыми нитями под темнеющим пасмурным небом, она могла быть только Мэрион Прайс и думать лишь о близости восточной армии и о маршруте, которым та пойдет из Херефорда через долину Уай, отрезая жизненно необходимые Западу территории. С этого момента, помимо чудес, в которые Мэрион больше не верила, впереди Запад не ждало ничего, кроме пора-жения.

Весь день Мэрион сражалась в гильдейских чертогах Бристоля. Она давно знала вельмастера Чейни как человека, а не персонажа с плакатов, и к тому же человека, который слишком сильно состарился, чтобы и дальше нести бремя принятия ежедневных решений относительно ведения войны; теперь он мог ей предложить лишь сочувствие и чашку чая дрожащей рукой. Даже у одного из братьев Пайк, хотя она была одной из немногих, кто знал об этом, случился нервный срыв. Мэрион начинала верить, что выживали и преуспевали только те власть имущие, у кого была самая зыбкая связь с реальностью. И разве могло быть иначе с такой реальностью, какая им всем выпала?

Вельмастера, с которыми она общалась, по поводу Херефорда были столь же уклончивы, как и газеты. Возможно, они и впрямь ничего не знали сверх газетных заметок. Но Мэрион теперь все понимала. Не то чтобы она призывала к капитуляции, однако было крайне важно эвакуировать несколько госпиталей в окрестностях Росса и Монмута немедленно и упорядоченным образом. Иначе обреченных пациентов будут запихивать как попало в трясущиеся вагоны с отступающими солдатами и гражданскими, и вся медицинская инфраструктура, которую она с таким трудом выстраивала, рухнет. В невероятно роскошных залах ее выслушали спокойно и сочувственно, предложили кофе со сливками и липким коричневым сахаром, какого теперь было не сыскать, и она слишком устала и проголодалась, чтобы отказаться. Снаружи крупные хлопья снега касались окон нежными пальцами. Первый в этом году снегопад, ранний, верный признак наступления зимы – и того, что ужасная война продолжится, ничто ей не воспрепятствует. Именно в этих чертогах Мэрион одержала свои самые важные победы, когда боролась с нелепой чрезмерной специализацией медицинских гильдий, но теперь она чувствовала себя беспомощной, одинокой…

– Понимаете, мистрис Прайс, если мы начнем опустошать госпитали за Херефордом – который, кстати говоря, еще удерживают с прежней отвагой, – это примут за поражение. Нашим парням будет неприятно узнать, что Мэрион Прайс закрывает свои заведения именно в тот момент, когда в них сильнее всего нужда. Конечно, мы понимаем ваш практичный подход к делу и восхищаемся им. Хотите еще печенье?

– А если я все равно отдам приказ об эвакуации госпиталей?

– Это война, мистрис Прайс. Даже с учетом того, кто вы, подобное было бы государственной изменой.

Вечером в Бристоле намечались танцы. Не то чтобы в ее честь – у Мэрион сложилось впечатление, что танцы здесь устраивают с размахом чуть ли не ежедневно, как раньше, – но ее все равно ждали, и поездов, чтобы вернуться в Сайренсестер, не было. Она чувствовала себя загнанной в ловушку, но, по крайней мере, могла увидеть Нолла, и был слабый шанс, что здесь она добьется большего, чем гоняя медиков в своей больнице.

Когда Мэрион вошла в чертоги врачебных гильдий на площади недалеко от Хорсфэр, пройдя под каменным свитком с оккультными догмами, охранники отдали ей честь, а потом пялились вслед. Она спустилась по лестнице в выложенные белой плиткой катакомбы, где запах всегда напоминал о лавке мясника. Ей, конечно, брезгливость была непозволительна, и все-таки, в отличие от Нолла в его белом халате с пятнами и желтоватой улыбкой на бледном лице, Мэрион предпочитала работать среди живых.

– Слышал, ты сегодня успела разворошить старый муравейник. – Он удостоил ее формальдегидных объятий. – Выглядишь… – Стянул резиновые перчатки. – Вынужден сказать, уставшей.

– Слышал про Херефорд?

Он прислонился к мраморной плите, закурил сигарету и пожал плечами.

– Опять трупы.

– Ты не настолько циничен.

– Приходится таким быть.

– Мы проигрываем войну.

Он выпустил струю дыма и снова пожал плечами.

– Но нет смысла сражаться в битвах, которые мы не можем выиграть. Этим летом нам следовало заговорить о мире. Погибло уже достаточно людей…

– Ты уже говорила это раньше, Мэрион. Смотри. – Он улыбнулся и махнул рукой. – Я хочу тебе кое-что показать.

Непринужденные мертвецы с посиневшими руками и ногами спали вечным сном. Пока Нолл демонстрировал Мэрион, чего добился в деле усовершенствования гильдейских знаний о работе человеческого сердца, она вспомнила, как он страдал и жаловался на всевозможные ограничения, когда они вместе работали в Бьюдли. Теперь, в этом холодном и важном месте, она видела перед собой другого Нолла, который был спокойнее и вел себя куда лучше, поскольку мог действовать по собственному усмотрению. Война пошла ему во благо. Он бы мог сказать то же самое про Мэрион Прайс. Но она всего лишь поступила так, как поступил бы любой другой разумный человек на ее месте. Она всегда считала, что целительское ремесло сводится к здравому смыслу. Имея в своем распоряжении чистое постельное белье, вымытые полы, достаточное количество бинтов и одеял, а также все стандартные гигиенические рутины, можно было рассчитывать, что значительная часть прочих вопросов решится сама собой. Она и не думала, что придется выступать перед публикой или разглагольствовать перед грандмастерами, когда те приедут в своих длинных элегантных автомобилях инспектировать мертвых и умирающих. Впрочем, никто не заставлял ее ни давать те первые интервью газетчикам, ни позировать фотографам – а позднее для первого портрета, – ни писать менторские «Аспекты ухода», недавно переизданные в восьмой раз.

Нолл всегда оставался в тени. Даже это место, несмотря на всю научную строгость, было слегка засекреченным, подземным – жилищем отшельника. Он показал ей банки, наполненные светящимися и вязкими разновидностями паразитов, которых извлекал из трупов и сохранял, наблюдая, как они росли и адаптировались поколение за поколением: слабейшие покорялись судьбе, а сильнейшие передавали свое наследие потомкам.

– Война изменила окружающую среду, – объяснил он, ставя на место банку, в которой что-то большое, белое и со множеством отростков покачивалось, как будто все еще плавало. – Так появление новых видов – лишь вопрос времени.

– Сейчас ты мне скажешь, что война – это хорошо.

– Судя по всему, она представляет собой неизбежное, необходимое состояние; катастрофу, которую мы, люди, так рвались устроить самостоятельно, раз уж нам удается в основном избегать природных катаклизмов. – Он рассмеялся. Смех был искренним, радостным. – Только подумай, чего добились гильдии за считаные годы – а ведь этих успехов при ином раскладе могло и не быть…

Нолл привел ее в свою квартиру, обставленную со вкусом, в холодном и абстрактном современном стиле. Он разделся, продолжая делиться занимавшими его мыслями и идеями. Возможно, ожидал, что Мэрион сделает то же самое, но она улыбнулась, когда он положил руку ей на плечо, и, подавив дрожь, покачала головой.

– Понимаешь, я…

– Все в порядке.

Он чмокнул ее в щеку, затем, слегка насвистывая и попыхивая сигаретой, начал надевать элегантный вечерний костюм. У Нолла всегда был крайне мрачный взгляд на мир, но теперь, когда сбылись все его худшие ожидания, он казался таким же жизнерадостным, как узор на жилете, который застегивал.

Она посмотрела на свой наряд, который представлял собой продуманную комбинацию повседневной рабочей одежды различных гильдий, занимающихся уходом за немощными; безыскусный символ равенства.

– Я не могу никуда пойти в таком виде.

– Мэрион, ты разочаруешь людей, если объявишься в каком-то другом облике, не такая, как сейчас. И вообще, разве тебе не нравится вот так… выделяться из толпы? – Нолл, от которого теперь пахло никотином и амброй, поцеловал ее в щеку. – Мэрион, я думаю, ты просто великолепна. И остальные того же мнения.

Мэрион переоценила Нолла – он выглядел блекло по сравнению с богатыми и удачливыми бристольцами, которые элегантно покидали свои экипажи и шли по Бореал-авеню, окруженные поземкой, однако она не видела ничего плохого в стремлении хорошо одеваться, пусть даже накрашенные лица женщин, словно безмолвная дань уважения Нолловским трупам, выглядели синевато-бледными. Наверное, из-за холода. И… ах да, взгляните, как и обещали заголовки последних номеров… Мэрион Прайс вернулась в Бристоль, чтобы все исправить! Поклонники собрались шепчущими рядами, их лица белели в свете фонарей, а воздух вокруг серебрился. Кто-то присел в реверансе. Раздались внезапные трескучие аплодисменты.

Мраморные балконы и искусственные осыпи вскипали над головой, выражая давящее великолепие главного дворца. По крайней мере, скоро – если прекратится снегопад – будет фейерверк. Определенно, будет выпивка. А еще довольно скоро – даже если Херефорд пока не пал – это красивое здание окажется в пределах досягаемости пушек Востока, и какая-то из сторон этого раздутого конфликта арестует Мэрион Прайс за то, чего настоящая женщина, обитающая в ее тени, вероятно, никогда не говорила и не делала. Но внутри уже танцевали. Еда была изобильной, как обычно – по крайней мере, для этой обители привилегированных. Полюбуйтесь, как официанты и официантки зачернили лица в знак уважения к жителям Блаженных островов, которые так же яростно, как и бристольцы, сражаются за свободу, которой у них никогда не было!

– Entre nous[23], то, что ты совсем недавно сказала о проигрыше в войне, – пробормотал Нолл, ведя ее внутрь, – скорее всего, не стоит повторять в этом кругу.

Бальный зал как будто кренился из стороны в сторону, покачивался, и танцоры скользили по нему, покоряясь музыке. Мэрион заметила, что бутылки были без этикеток. Кто-то засмеялся и постучал себя по носу. Казалось, весь Бристоль упивается наслаждением от незаконной частной торговли и преодоления блокады, но поверхностное веселье, до нелепости замысловатые танцы и странные завывания оркестра скрывали глубины куда более мрачные. Среди мужских медалей и имитирующих их женских брошей попадались украшенные бриллиантами лица сыновей, братьев и мужей, погибших в одной из недавних кампаний или эпидемий. Коснувшись их ненароком, в попытке отделаться от светской болтовни, можно было услышать шелест драгоценных воспоминаний и голосов.

Пребывая во власти этих течений, видя улыбающиеся или отчаявшиеся лица, Мэрион наткнулась на статную женщину в серебристом платье с красными полосками и пышным кружевным воротником.

– Мэрион… – Дениз прожевала и проглотила последний цукат. – Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже…

Дениз облизала кончики пальцев.

– Я прихожу на такие мероприятия только по делам. Грезы о победе, грезы о поражении, о том, чтобы любимый вернулся не в деревянном ящике… сама понимаешь. Хозяйки грез еще никогда не пользовались такой популярностью…

– Сегодня утром люди говорили, что Херефорд пал.

– О, я бы о таком и не подумала. Разве он не последний оплот Запада и все такое? Впрочем, тут кое-кто рассказал, что командующий восточной армией был убит из засады, а это явно хорошая новость.

– Кто?

– Вон тот тип, одетый в золото и синеву, рядом с толстухой, которая… а-а, ты про восточника! Мэрион, понятия не имею. Они же все одинаковые, верно? У них на уме только грабеж, кровопролитие и девственницы…

Приближался момент, когда начнутся речи; Мэрион чуяла нутром. Скорее всего, ее попросят произнести несколько слов, которые она никогда не готовила заранее, но они все равно рождались сами собой. И действительно, усиленный репродуктором голос со сцены заставил гостей вечеринки хлынуть по сверкающему паркету туда, где сняли чехол с клетки, в которой сидели какие-то недавно созданные монстры. Похожие на летучих мышей, но черные, как ночь, они трепыхались, верещали и скалили кислотные клыки.

– Может, навестим белого друга, м-м?.. – пробормотала Дениз.

В туалете, где было прохладно, светло и, к счастью, пусто, она поманила Мэрион в кабинку, которая была больше, чем весь их старый коттедж, и с шелестом опустилась на закрытый крышкой унитаз.

– Вот так-то лучше.

Мэрион вынуждена была согласиться, что да, действительно.

– Что-нибудь слышно об Оуэне? – спросила Дениз, роясь в сумочке.

Мэрион покачала головой.

– Ну, сама понимаешь, что сейчас творится с почтой с Востока. Он, наверное, все еще занимается разминированием и убивает наших бедных дельфинов в Северном море. Почему-то я не слишком беспокоюсь о нем. Даже если Оуэн отправился воевать за Восток, он все равно свой парень, верно? И я не верю, что он причастен к каким-нибудь зверствам.

– Маму навещала?

– В последнее время – нет. – Дениз достала шприц из стекла и серебра, сделанный настолько лучше тех топорных штуковин, с которыми приходилось иметь дело медсестрам Мэрион, что она не сразу его опознала. – Хотя у нее все хорошо, – продолжила Дениз. – В Портисхеде царит небывалое оживление – хотя я понимаю, что это ни о чем не говорит. Но кузина Пенелопа гребет деньги лопатой, там сейчас столько офицеров-артиллеристов, а она родственница Мэрион Прайс, и тут еще матушка в качестве постоянного экспоната… – Она слегка щелкнула по шприцу, проверяя, нет ли пузырьков. – Она, наверное, о мире думает с ужасом. Да, кстати, не обращай на меня внимания…

Дениз одной рукой расстегнула серебряный браслет на левом запястье и воткнула иглу в свою Отметину. С чисто медицинской точки зрения это был катастрофически неудачный выбор места для инъекции, поскольку остаточный эфир в шраме заражал любой обычный препарат, но заклинание, которое вводила Дениз, было достаточно сильным, чтобы жидкость излучала тьму на фоне белого кафеля, и тьма проступила в ее глазах. Когда она вынимала иглу, ее взгляд уже затуманился.

– Угощайся, если хочешь. Уж ты-то, не сомневаюсь, знаешь процедуру.

Мэрион, которая наблюдала за Ноллом в схожих ситуациях, покачала головой.

Прислонившись спиной к бачку, Дениз мечтательно улыбнулась.

– Ну, поехали. Как я уже говорила, большинство из нас не бедствует из-за войны. Даже если мы проиграем, люди все равно будут стремиться в дома грез. Так чего же бояться?

Верхняя пластина вставных зубов Дениз слегка постукивала о нижнюю при разговоре. Ее улыбка становилась все более широкой и вместе с тем кривой.

– У всех нас есть свои местечки, верно? Даже хозяйкам грез нужны собственные грезы. Что касается меня, я люблю возвращаться в тот праздник Середины лета – ты помнишь какой… Я была королевой, меня украсили цветами, а ты работала в том прекрасном доме. Погода была отличная, и все парни хотели меня. А я такая – нет, нет, нет… Понимаешь, я собиралась в Бристоль, чтобы стать швеей. У тебя тоже должна быть греза, Мэрион. У всех они есть. Но получается то, что получается. Взгляни на маму. На нашего Оуэна. На папу, бедного папу… и Салли. Ну и ты сама, Мэрион Прайс. Только посмотрите, какая ты стала… – Она коротко рассмеялась, глядя в пустоту. – Незачем печалиться. Даже тот малыш…

– Какой малыш?

Она снова рассмеялась.

– Твой малыш, дурочка. Как я и говорила. Все всегда заканчивается хорошо, а не грустно.

– Мой ребенок умер, Дениз.

– Да ладно? Ты не поверишь, какие истории может узнать тот, кто проникает в чужие грезы. «Альфи» не такое уж плохое место – твои слова, да? Конечно, там отдавали детей, но всегда в хорошие семьи. Недавно у меня побывала одна богатая гильдейка. Неплохо устроилась. Думала, ее ребенок умер, как и твой. Но потом…

Мэрион присела на корточки рядом с Дениз, схватила ее за руку.

– Что потом, Дениз?

– Если внушить девушкам, что дети мертвы, это избавит всех от кучи проблем, ага? Они будут молчать. Особенно те, которые опасные, – вроде тебя, да, сестренка? Ты так ничего и не проверила, не стала совать нос в чужие дела. Все просто продолжили жить как жили.

– Но я же видела!

– Ха! Да что ты видела, м-м? Измученная и накачанная всякими зельями, ни на что не годная. Я слыхала, в «Альфи» была одна штука. Типа портновского манекена, к которому одежду цепляют, но в форме младенца. Несколько минут, коротенькое заклинание… ты же понимаешь, Мэрион, к чему я клоню?

От блаженства, подаренного иглой, Дениз все больше оседала в руках Мэрион. Прислонившись к облицованной плиткой стене, та кое-как удержала сестру в вертикальном положении, а потом подумала, не будет ли безопаснее уложить ее на пол. Но Дениз вряд ли такое бы одобрила. Мэрион посмотрела хозяйке грез в глаза.

– Я тебя ненадолго оставлю, сестренка. Ты меня понимаешь?

Дениз кивнула и выдохнула. Ее глаза закатились. Веки затрепетали.

Мэрион огляделась по сторонам. В кабинке, как и во всем туалете, было тихо, хотя люди должны были ворваться сюда, как только отзвучат торжественные речи. Подобрав юбки, она забралась на крышку бачка, обогнув тихонько похрапывающую Дениз. Оттуда было довольно далеко до окна, но имелся мозаичный выступ – переплетение волн и ракушек – на уровне, куда она как раз могла вскарабкаться. Что и было сделано ценой немалых усилий, и к тому же с трудом удалось выкинуть из головы нелепый образ: великая Мэрион Прайс найдена без сознания в туалете рядом со своей обдолбанной сестрой. Даже западным газетам, подумала она, открывая окошко, будет трудно сотворить нечто мифическое и позитивное из такого происшествия.

Места едва хватало, чтобы протиснуться наружу, и только головой вперед. К счастью – а может, и нет, – под окном во тьме виднелся переполненный мусорный бак, и Мэрион оставалось лишь пролезть. Она так и поступила, а потом плюхнулась во что-то скользкое и вонючее, быстро выбралась – или вынырнула – из бака и тяжело ударилась каблуками о брусчатку в темноте переулка.

Отдышавшись и отлепив от платья самые крупные куски гнилых овощей, Мэрион пошла на звук уличного движения. Сквозь медленно падающий снег мерцали и искрились трамвайные огни и провода, однако людей было немного, и Мэрион решила, что лишь кто-то очень внимательный смог бы заметить, что она пролезла через окно и свела близкое знакомство с мусорным контейнером. Миновав белеющие стены отреставрированного замка, она добралась до домов на Грейшот-стрит, где сквозь падающие снежинки, постепенно скапливавшиеся на перилах, мерцали во тьме ночные цветы. Ворота «Альфи» по-прежнему были на цепи, а по стене, несмотря на все ее неровности, взобраться оказалось куда сложнее, чем к окну в туалете. Мэрион спрыгнула на клумбы с желтушкой и лавандой, за которыми ее и других девушек заставляла ухаживать мистрис Паттисон, стряхнула снег и окинула взглядом дом.

Разбитых окон не было, только валялись несколько упавших с крыши кусков сланца. Какая нелепость, что это место заброшено, – здесь можно было бы размесить немало столь важных коек. Входная дверь была заперта, но Мэрион вспомнила заклинание, которое выучила, украдкой подслушав бормотание мастера Паттисона. От сырости дверь перекосило, поддалась она с содроганием. Внутри было темно, и Мэрион по памяти пробралась через холл к запретным дверям, ведущим в родильные комнаты. Туда попадали только один раз, и даже сейчас она испытала странное чувство, прошептав отпирающее заклинание и войдя в коридор, где по-прежнему лежали на своих местах подносы, инструменты и даже простыни. В мягком снежном свете виднелись покрытые густой паутиной фотографии в рамках: младенцы, благотворители. Находиться здесь оказалось еще труднее, чем она предполагала.

Она добралась до чего-то вроде кладовой или судомойни. Полки со склянками блестели от машинного льда, нараставшего по мере того, как истощался эфир в снадобьях. Не нашлось ничего неожиданного, и вскоре неосмотренным осталось лишь прикрытое шторкой пространство под раковиной. Конечно, вряд ли там спрятали что-то секретное и проблемное. Почему же в тот момент, когда Мэрион потянулась к потрепанным хлопковым лоскутам, ее пальцы начало покалывать? Почему сердце забилось чаще?

Старая щетка для мытья с почти стершейся щетиной, комковатые и затвердевшие пакеты «Универсального чистящего порошка Скотта» и еще манекен – кукла, в общих чертах напоминающая младенца. Мэрион вытащила ее. Набивное тельце и конечности, обычные стекляшки вместо глаз; но, когда она погладила спину куклы, пальцы нащупали колючие выступы и иероглифы магической начинки. Пока Мэрион баюкала манекен и дышала на него, стеклянные глаза начали тускло светиться, и все-таки она понятия не имела, какое заклинание могло заставить этого «младенца» ожить до такой степени, чтобы казаться мертвым.

Вернувшись в холл, Мэрион вошла в гостиную, куда также было запрещено входить. Ей впервые пришло в голову проверить выключатель, и она моргнула, когда желтый свет ламп озарил белый снег, скопившийся на окнах снаружи. В эту комнату с большим серо-черным камином и аккуратно расставленными креслами приходили гильдейки, чтобы забрать своих младенцев, и было невозможно не ощутить давнее чувство утраты и нужды. Мэрион взяла кочергу и разнесла в щепки запертую конторку в углу. Выдвижные ящики были забиты документами, которые бросили вместе с домом. Это доказывает, мрачно подумала Мэрион, просматривая отсортированные по алфавиту папки, что ни здесь, ни в западных больницах никто ничего не читал… Да, кое-какие имена казались знакомыми. «Мэрион Прайс». Она вытащила бланк, узнала каракули Нелл Паттисон, однако остальная часть документа была заполнена чьим-то более ровным почерком. В графе «мальчик» поставили галочку. Сейчас ему было бы восемнадцать. Почти мужчина. На какой улице? Мэрион терялась в догадках. В каком доме? Школе? Что у него за жизнь? Кого он любит? Чего боится? В чем находит утешение? На что надеется? К какой гильдии принадлежит? Почерк казался мужским. Сайлус как-его-там. Она вгляделась в замысловатую подпись. Беллингем? Беллингтон? Хеллингсон? Адрес нашелся в отдельной графе, записанный гораздо разборчивее. И все-таки Мэрион долго не могла поверить, что все верно прочитала.

Айнфель.

VII

И собрались они вокруг костра поясами укреплений, обрамляющими холод. Обратили к пламени свои лица и не-лица, глаза и не-глаза. Раненые и уцелевшие, но такие непохожие друг на друга. Ушами слушали песню те, у кого таковые имелись, а остальные – любым доступным способом. Владычица жуков пела, раскачиваясь из стороны в сторону. Владычица жуков плакала и била себя кулаками в грудь.

– Разве вы не слышите? – сказала она, и в воздухе перед нею возникли некие очертания. – Разве вы не чувствуете?..

«Уже близко!» – согласились остальные, и возгласы одобрения перелетали из уст в уста, а мертвые деревья за спиной, во тьме, и густеющий ночезатвор вздыхали и экстатически колыхались.

И шли они в заупокойном мраке. Когда свет окутывал их саваном, останавливались, прятались, зарывались под землю. День за днем, миг за мигом, все дальше и дальше сквозь бесконечную, неизменно переменчивую зиму. Ползли, еле переставляя ноги в грязи и снегу, следовали – как и положено последователям.

– Прислушайтесь… разве вы не слышите песню деревьев? Прислушайтесь! Это красивейшее место взывает к нам. Оно превосходит даже Айнфель. Только представьте себе… представьте лето своей мечты. Забудьте про жизнь. Нет, нет… прислушайтесь, ну прислушайтесь же! Грезы! Вообразите…

Поднялся ветер и потревожил снег, белыми всплесками поднимая его с черной земли, и засеребрились снежинки, словно унося частицы пламени в чернейшие небеса.

– Вообразите аромат травы и красное сияние плодов. Ветер и воду, свет и воздух, чередование теней и медовых лучей солнца, которые словно подмаренником устилают пол прохладных коридоров. Прислушайтесь. Представьте себе…

Здесь словами уже нельзя было выразить то, что она хотела сказать, и тепло костра, струившееся в лицо, и холод, подпиравший спину, и голова сидящего рядом с нею, похожая на скопление сухих и утративших аромат цветов, – все вспыхнуло и выразило истинную славу песни. О, как танцевал снег, как он смеялся и какие выкидывал коленца! Через садовые арки, вперед и вперед, будто сквозь темный туннель, к месту, которое они всегда знали. Ральф встрепенулся, тихонько рассмеялся, когда нахлынул теплый ликующий свет и упоительный ветерок всколыхнул снег. Да-да, прислушайтесь! Он поднял голову; хрипя, охая и содрогаясь, влился в песню.

Последователи собрались вокруг Херефорда, как обычно, привлеченные запахами битвы, пусть поле боя и выглядело красивым из-за снега. Нет, не террористы и не партизаны, не борцы за свободу, не восточники и не западники, бормотала Владычица жуков, пока тащила и толкала его мимо утопающих в снегу саперных флажков к руинам, где ждали другие, одетые почти так же безумно, как она. Не чокнутые, не вменяемые, не здравомыслящие и не заблудшие, ведь любое подобное деление просто дурь и чушь. Они были не то, не другое и не третье, ибо они были последователями, плодом битвы, а роль последователей – как бы они ни бормотали и стонали в ответ на призывы этой, по сути, крошечной и вздорной женщины – заключалась в том, чтобы за кем-то следовать.

Ральф прикинул во время первого же заката, пока они брели прочь от того, что он, судя по всему, уже не мог называть своей армией, что путь их лежит примерно на юго-запад. Снегопад усилился, сугробы росли, у него онемели лицо и конечности. Задыхаясь, почти захлебываясь в очередной приливной волне белизны, он почувствовал, как его вытаскивают наружу грубые, нетерпеливые руки Владычицы жуков.

– Эге-гей, мастер Мейнелл. Уж кто-кто, но вы сдаться не можете…

Пение, хорал – все замерло вместе с огнем. В темноте зазвучал хор из храпа и кряхтения, неимоверно банальный после всех вечерних воплей и стонов. Сколько дней прошло? Ральф сбился со счета, и этот нырок в беспамятство был почти намеренным. Еще он совершенно не понимал, кем следует мнить себя – заложником, узником, дезертиром, военнопленным? В конце концов, о чем нередко бормотала Владычица жуков, помимо прочих вещей, которые сочла нужным сообщить своей банде оборванцев, такие различия обернулись полной ерундой. Они последователи, и только. И день за днем, ночь за ночью, миля за милей их становилось все больше. Среди них были не только уставшие воевать солдаты Запада и Востока, которых Владычица жуков каким-то образом убедила организовать ту засаду, но и множество гражданских, если таковые и впрямь существовали во время войны – мужчин, женщин, детей… и других существ. Неподалеку сидел стервятник, обхватив волосатые ноги лапами с когтями, как у муравьеда; физиономия у него была невозмутимая, даром что из пасти мастиффа текли слюни. Рядом спал злопс, у которого один бок покрылся блестящей коростой, обгорев в каком-то взрыве, но сам он был спокойнее щенка и явно не чувствовал боли. Ральф предположил, что обоим при создании неправильно вложили приказ убивать или он каким-то образом стерся в бою. А еще нечто из лепестков… Ральф закашлялся и вытер рот. Его лихорадочные галлюцинации становились гораздо убедительнее окружающей реальности – если, конечно, это и впрямь была реальность.

– Вот вы где… – тоном светской беседы проговорила Владычица жуков, присаживаясь на корточки рядом с ним. Ральф понятия не имел, где она раздобыла личинки светлячков в такое время года, но от нее определенно исходило свечение. Может, она просто украсила себя тлеющими угольками из костра. – Мы уже недалеко, да?

– Вы действительно надеетесь, что мы доберемся до Инверкомба?

– Ах, но я бывала там много раз. Так же как и вы, мастер Мейнелл. Почему, по-вашему, у нас так много общего?

Если приглядеться – или закрыть глаза, что было намного проще, – Ральф иной раз мог вообразить, что видит чопорную женщину, с которой однажды ужинал в Инверкомбе, а потом встретился в Хотуэллсе вместе с Мэрион. Как и все прочее, это ощущение приходило и уходило. Неудивительно, подумал он, когда что-то маленькое, с черной спинкой выползло изо рта Владычицы жуков, а она сняла существо со щеки полусогнутой ладонью и запустила во тьму, что он не узнал докторшу Фут, когда увидел в яме в том депо в Дройтвиче. Но… он ее почти узнал, верно? Опять начались неясности. После Дройтвича, если верить истории, которую она рассказывала, приукрашивала, исправляла и расширяла сообразно настроению, собственному и прочих последователей, ее выпустили в какой-то заброшенной деревне, и она добралась до Инверкомба как раз на исходе лета. Что бы она там ни увидела, оно возвело ее безумие на небывалую высоту – а может, причиной была война или то, что сделали с этой женщиной его собственные солдаты, – и все же ее бредовая уверенность обладала сверхъестественной притягательностью. Неудивительно, что последователей к ней так влекло.

– Почему вы заявили, что вы Мэрион Прайс, когда мои люди арестовали вас?

– А как бы еще вы пришли ко мне, м-м? И Мэрион здесь, она с нами. Прислушайтесь! – Владычица жуков склонила голову набок. – Разве вы не слышите ее имя в грохоте орудий?

В тот момент не было никакой стрельбы, но Ральф понял, что она имеет в виду, а еще внезапно осознал, чего хочет Владычица жуков в целом, и даже перестал по этому поводу тревожиться. Ибо «Мэ-ри-он» слышалось повсюду, даже здесь, в бормотании и храпе. Нечто похожее произошло с местом утраченного отдыха, лета и вечного покоя, имя которому было Инверкомб. Как и сказала Владычица жуков, он не раз туда возвращался в своих путаных воспоминаниях и грезах. Ральф закашлялся и посмотрел на свои ладони, но они были слишком грязными, чтобы свежая кровь как-то выделялась. Впрочем, это не имело значения. Они направлялись в Инверкомб. Какая бы судьба ни была им уготована, он не мог придумать лучшего места, чтобы умереть.

VIII

Новые чертоги Великой гильдии телеграфистов в некотором роде были обращены окнами на Восток и Запад одновременно, ибо лучи рассвета и заката пронзали их насквозь. Здание, возведенное посередине бульвара Вагстаффа, казалось висящим на проволоке; обман зрения возникал благодаря отражениям Лондона во множестве огромных стеклянных панелей, расположенных под углом. Халлам-тауэр частенько висела там; танцующая игла. Как и массивная пирамида Большого Вестминстерского парка, в отраженном виде выглядевшая хрупкой. Чертоги фигурировали в маршрутах всех новейших путеводителей по Лондону. Птицы врезались в них, думая, что видят перед собой продолжение неба.

Для Элис здание стало воплощением множества амбиций ее гильдии. Оно было решительно современным, воодушевляющим, прозрачным и одновременно надежным, отлично спроектированным. Однако начало войны усложнило строительство, многие контракты на внутреннюю отделку и украшательство так и остались невыполненными. Из-за нерешенных внутренних проблем и неправильного использования кое-каких пространств чертоги превратились в памятник этому вооруженному конфликту.

Она стояла на балконе своего кабинета. Прошла неделя после того, как до нее дошли новости о странном аресте Ральфа и еще более странном исчезновении; она была не в настроении обмениваться любезностями с подчиненными. Балкон был стеклянный, пронизанный заклинаниями и хрустальными нитями. Элис словно парила в пустоте, без опоры. Лондон внизу был синим, серым и золотым. По улицам двигались крошечные машинки. Деревья были пламенными перьями феникса. Она мечтала о чем-то вроде этого давным-давно, в доме тетушки у водопада, когда еще была заурядной Элис Боудли-Смарт, но, по правде говоря, повседневная рутина вельграндмистрис Элис Мейнелл ее частенько утомляла.

Элис выдохнула облачко пара. Она бы облокотилась на холодные перила, но стекло было слишком острым. В одиннадцать была назначена встреча с Верховным командованием, и вельграндмистрис знала, что все уставятся на нее вопросительно. Жизнь – ужасно несправедливая штука. Даже материнская боль, которую она испытывала, думая о единственном сыне, больном и беззащитном, скитающемся по разоренной войной земле – ибо Элис не сомневалась, что Ральф еще жив, – казалась жалкой тенью ее прежних чувств. Ни солнечный свет, ни прекрасный вид на город, ничто не трогало ее с былой силой. Глубоко в костях засела боль. В голове роились смутные мысли и чувства. Ее красота увядала. Конечно, все по-прежнему твердили, что она «изумительна», «изящна», «элегантна» и – эту фразу Элис ненавидела сильнее прочих – «необычайно хорошо сохранилась». Но ее сравнивали не со смеющимися юными дебютантками, а с гарпиями и раздувшимися морскими чудищами, ошибочно полагая, что они того же возраста, что и вельграндмистрис Мейнелл.

Ощутив некий дискомфорт в руках, она оторвала ладони от хрустального поручня и поняла, что сжимала его слишком сильно, до крови. Всего лишь поцарапалась, однако зелья и тональные кремы, которые Элис тщательно наносила на все тело, размазались и потекли. Она присмотрелась к обнаженной плоти в дневном свете. Это была уже не совсем плоть; скорее, подтаявший лед, и солнце поздней осени сияло так ярко, что вельграндмистрис могла разглядеть и свои кости, которые выглядели весьма неплохо, если принять во внимание, какую боль они ей теперь причиняли. Впрочем, они тоже показались чуть-чуть прозрачными…

Совсем не похоже на ту почти мгновенную перемену, которая однажды по ее вине случилась в Баттерси с бедолагой Сайлусом… надо же, совсем забыла его фамилию… но кумулятивное отравление эфиром, согласно большинству тематических книг, прочитанных ею поныне, случалось не реже, чем единовременная катастрофа. Она объясняла свое состояние в основном многолетним использованием заклинаний из саквояжа, а еще, возможно, Инверкомбом и опасными экспериментами по развоплощению, начавшимися тем летом, и отголосками Падения, которые ее чуть не убили.

Она с интересом читала старинные тексты, в которых измененные были описаны как монстры, ведьмы, гоблины и демоны. В те времена их сжигали или изгоняли из общества. Позже стали клеймить, заковывать в цепи и использовать те необычные заклинательские способности, которыми они иной раз обладали. Судя по всему, во время этой войны происходило то же самое, особенно на Западе, который, конечно, имел преимущество в виде прямых поставок из Айнфеля. И все-таки цветистые байки и мифы о жизни некоторых подменышей вызывали немалый интерес. Например, о Белозлате, которая, как говорили, привела нищих и обездоленных к самым вратам Лондона во время Войны за воссоединение, а потом ее предали и сожгли на костре.

Приближалось время встречи с Верховным командованием, и Элис знала, что для этого придется вернуться в кабинет и заново нанести макияж. На самом деле было бы забавно однажды впорхнуть в зал заседаний, и пусть бы они увидели, во что она превращается. Конечно, она никогда не думала, что в старости будет обычной маразматичкой. Ну и насколько хуже, иной раз спрашивала себя вельграндмистрис, изучая почти исчезнувшую Отметину на запястье, была бы жизнь Избранной, измененной? Несомненно, Элис начала ощущать кое-какие преимущества нового состояния. Ее слух слабел, но вместе с тем она иной раз слышала то, о чем люди – судя по изумленной реакции – говорили лишь мысленно. Разумеется, это усилило слухи о ее легендарной проницательности. И еще магия все сильнее взывала к ней. Эфир, этот город и все, живущие в нем, уходящая на запад сеть телефонных проводов, проложенных ее собственной гильдией, – все это как будто невыразимым образом пело, обращаясь к Элис.

Тем не по сезону ярким ноябрьским утром перед Верховным командованием предстала гораздо более собранная, энергичная и, несомненно, жизнерадостная вельграндмистрис, чем мог бы предполагать любой участник заседания. Если веры в нее и стало меньше, если и возникло ощущение, что она уже не та поразительно умная и наделенная зрелой красотой женщина, вызывавшая восхищение и скрытую похоть, все это рассеялось под дерзким взглядом ее голубых глаз, которым она с улыбкой окинула зал. Даже прискорбная история с ее сыном – с каким достоинством она приняла случившееся! – скорее усилила ее позиции, а не наоборот. И все-таки даже в такой ситуации по поводу ее предложения должны были возникнуть вопросы, кто-то должен был возроптать. Они не сомневались в ее таланте – каждый в отдельности слишком хорошо ее знал и был ей слишком многим обязан, – но существовали или, по крайней мере, должны были существовать практические соображения секретности и субординации, которые следовало учесть.

Но за окнами сияло солнце, и Элис Мейнелл тоже сияла. Даже циники, коих за длинным столом оказалось большинство, были несказанным образом тронуты. Ибо они насытились по горло этой войной, смертями и хаосом и в глубине души задавались вопросом, стоило ли ради проблем со свободной торговлей, налогами, рабством и местным влиянием идти на такие жертвы. Они также опасались, что население в целом воспротивится продолжению войны, если она не закончится намного лучше и быстрее, чем ныне представлялось вероятным, и что справляться с этим народным протестом придется им. И вот вельграндмистрис Элис Мейнелл заявила о готовности отправиться на запад и либо захватить, либо уничтожить незаживающую рану, в которую превратился Херефорд. И когда Элис вскинула руки, ее волосы засияли чистейшим серебром, а вся она вознеслась на крыльях надежд и стремлений, невесомая, словно здание, которое сама же и сотворила, присутствовавшие ощутили, что им открылась истина, утраченная на протяжении нескольких лет войны на истощение.

IX

Приближался рассвет, медленно размывая ночную определенность серостью сомнений. Было ужасно холодно, и пламя угасало. Ральф плотнее закутался в ветхое одеяло. Он не был уверен, трясется ли сам или это трепещет тяжелый сырой воздух, но картина у него перед глазами дрожала по краям в меркнущем свете и рассеивающемся дыму костра – безусловно, это весьма смахивало на лихорадочный бред. Его пробрал озноб, потом начался кашель. Все вокруг содрогалось вместе с ним. Затем, когда поднялся ветер и потревожил снег, белыми всплесками поднимая его с черной земли, и засеребрились снежинки, словно унося частицы пламени в чернейшие небеса, Владычица жуков поднялась на ноги и начала кричать.

– Нет, прислушайтесь! Нет… вступайте! – Она стояла, покачиваясь, и по ней ползали блики света от костра, насекомые в панцирях. – Она грядет, разве вы не слышите? Она приближается…

Имеющие головы кивнули. Имеющие уши прислушались и услышали. Ветер завыл, словно злопс.

– Мэрион Прайс, да-да, когда-то я ее знала. Знала, какой она была и какой станет. Знала, что она возглавит нас в этой последней битве. Уже не Клеркенуэлл, нет. Больше не Боудикка и не Белозлата. И не Лондон, не Бристоль. Не Восток и не Запад. Она вернулась в прошлое, но она же здесь, пред нами, в грядущем настоящем. Она ведет нас туда, где нет холода и жажды. Да-да, я побывала в том месте за Айнфелем, что зовется Инверкомб. Я его увидела и уверовала. И прислушайтесь, разве вы не слышите грохот орудий?..

Бум-бах-бум!

Мэ-ри-он…

В лагере последователей наступало очередное утро, и человек, который был священником – или, по крайней мере, носил похожее одеяние, – шел среди причудливой толпы. Он держал голыми руками артиллерийскую гильзу, разогретую в золе костра. Ральфу потребовалось серьезное волевое усилие, чтобы взять предложенный сосуд, но латунь была прекрасно зачарована, и металл оказался прохладным. Либо так, предположил он, пристально глядя в курящееся, кружащееся содержимое, либо его ладони окончательно омертвели. Над темным водоворотом церковного вина вились сумеречные струйки галлюгаза. Ральф сделал глоток и вернул гильзу священнику, который направился к следующему кающемуся грешнику.

Ральф уже почти привык к таким ритуалам и знал, что будет дальше. За кровью следовало тело. Огромный шмат мяса, истекающий жиром, – Ральф почему-то не помнил, чтобы его кто-то готовил на костре. Таких больших и сочных кусков ветчины он не видел даже на фуршетах в Уолкоте, где попадались янтарные окорока, выдержанные в меду. Ральфу передали порцию, и восхитительные жилистые полоски тотчас же застряли между его расшатанными зубами. Сок потек по подбородку. Он разделился на две части: одна думала, что пробует такое неимоверно вкусное мясо впервые в жизни, а другая пыталась глотать и не давиться, поскольку другие последователи ели нечто непривлекательное, вяленое, почерневшее от старости и мороза. Но потом Ральф глотнул еще церковного вина, которое даровало ответы на большинство молитв; поел, попил и уверовал.

Он вспомнил о других завтраках – о кофейно-шоколадных конфетах, которые Хелен обожала до того, как решила, что ради стройности ей следует пить только лимонный сок или горячую воду. Он вспомнил, как завивались спиралью струйки пара, соревнуясь с ароматами в прохладной утренней тишине, пока двое читали свои ежедневные газеты. Вспомнил, как звякали ложечки о фарфор с монограммами. Взглянув на Хелен поверх белой скатерти, где хрустальные солонки и перечницы казались фигурами на шахматном поле, он увидел, что дети сегодня завтракают за одним столом с родителями. Постучал ложечкой громче, надеясь привлечь их внимание. Он смутно осознавал, что умирает, и чувствовал, что перед этим должен извиниться.

Владычица жуков встряхнула его.

– Нет-нет. Нельзя умирать… нельзя спать… А теперь слушайте, слушайте… Я побывала в месте под названием Инверкомб, гром позвал меня туда. Да, там тьма, но за ее пределами… ах, за ее пределами… – Ее глаза закатились и побелели. – За пределами… она поведет… прислушайтесь…

Ральф прислушался. Это гром? Ветер? Орудия?

Мэ-ри-он.

Он бы с радостью остался здесь или в любом другом месте, но знал, что скоро настанет время идти дальше. Он попытался встать и уйти прочь от умирающего костра. Его шатало от голода, усталости, болезни и нехватки сна. Он поверил Владычице жуков, когда та говорила о Мэрион Прайс с той же интонацией, с какой повествовала об утраченном мифическом прошлом, другом Айнфеле и армии оборванцев во главе с Белозлатой.

Он ковылял среди мертвых деревьев и распростертых тел все еще спящих. Последователи превратились в своего рода процессию, приют для неопределенного числа людей, чья степень безумия варьировала. День ото дня их ряды росли. Становилось все больше солдат, и с ними появились знакомые утренние ритуалы и омовения: бренчало оружие и доспехи; скрежетали лопаты; кто-то шумно чесал голову; кто-то сквернословил и харкал. Дезертиры с Востока и Запада объединились так легко, словно всегда были частями целого, и Ральф гадал, узнал ли его кто-нибудь, – впрочем, без униформы, с истощенным и бородатым лицом это было маловероятно.

– Ральф Мейнелл?

Он остановился, обернулся. Человек, сидевший на корточках, выглядел не гражданским и не военным. Он был в фуражке и свободном сером пальто, его ботинки – точнее, их останки – лежали рядом с босыми ногами. Незнакомец с унылым видом разминал покрытые волдырями, обмороженные пальцы. Как ни странно, именно эти пальцы ног с характерным изгибом, а не что-либо другое в ее внешности заставило Ральфа Мейнелла осознать, кого он видит перед собой. Как ни крути, Владычица жуков оказалась права. Ибо где еще, как не здесь, среди последователей, он мог повстречать Мэрион Прайс?

X

Электричество отключилось задолго до рассвета, и в штаб-квартире Первой и Второй восточных армий, над которыми Элис за считаные сменницы различными способами обрела почти полный контроль, – в прекрасном реквизированном доме, выражающем смесь стилей и эпох, – царил пронизывающий холод. Заклинания, которыми когда-то укрепили изобильную лепнину на экстравагантных потолках, переставали действовать одно за другим. Каждую ночь раздавался грохот, напоминающий пальбу из пушки, когда падал очередной фрагмент. Та мебель, что еще осталась в опустевших комнатах, была кривой и ненадежной. Трубы пришли в негодность, их пришлось заменить шлангами, ведрами и водозаборными колонками. Ковры хлюпали под ногами. Шелковые обои отслаивались от стен. Во время предыдущих визитов на фронт Элис всегда осознавала серый и мрачный военный быт, но впервые столкнулась с ним так близко.

Выбравшись из походной койки, приютившейся в клочковатой тени огромной кровати под красным балдахином, слишком сырой, чтобы на ней можно было спать, Элис поморщилась и подождала, пока минует приступ головокружения. В ушах свистело. Тропические лианы серой плесени взбирались по стенам, осваивая каждую щель в камне, дереве и штукатурке. Элис взлохмаченным сгустком полумрака побрела по остаткам ковров. Ее саквояж дрогнул, просел и открылся. Многие баночки были засунуты в те места, куда помещались с трудом; вокруг криво завернутых крышечек образовалась корка. Страницы из блокнота и вложенные в него вырезки рассыпались по темному дну вместилища, будто опавшие листья, вестники ее персональной осени. Элис пообещала себе, что однажды наведет порядок в саквояже. Но, по правде говоря, ей стал нравиться этот разнузданный, дребезжащий и пахнущий пудрой хаос. Это был целый мир, принадлежащий ей, и все в нем вертелось вокруг расположенной в центре звезды – маленького сосуда с эфиром, который засиял с небывалой яркостью, когда Элис его достала. Шипящий свист в ушах тоже усилился. Это чувство, эта песня эфира наполнила ее. Почти с сожалением она поставила склянку на туалетный столик, потом стала копошиться в поисках других принадлежностей и порошков, которыми собиралась наполнить маленькую реторту. Она чиркнула спичкой и зажгла спиртовку; пламя на фоне ослепительного сияния эфира казалось трепещущим лоскутком тьмы. Подняла лакированную крышку безмолвного патефона и поставила иглу в середину пластинки, уперлась в нее кончиками пальцев и стала вращать. Раздался тихий рев. Элис крутанула пластинку в другую сторону. Смутные, невнятные голоса, продолжение песни…

Через час командующая вельграндмистрис Элис Мейнелл шла по промозглому коридору. Войдя в зал для совещаний, она подумала, что у военного образа жизни имеются некоторые преимущества. Например, откровенная близость смерти; непоколебимая уверенность в том, что некоторым людям приходится идти на жертвы. Убивать было во многом проще, чем сохранять в живых. Она выслушивала утомительные доклады командиров дивизий или их заместителей, читала распечатки и изучала сухое содержимое числобусов. Подносила к губам чашку с омерзительным кофе.

«Серьги-то разные…»

«Непричесанная…»

«Почему она опять спрашивает о том, что мы рассказали вчера?..»

«Надо же, как дрожат ее руки в перчатках…»

Всего лишь обрывки мыслей этих кисло пахнущих мужчин, прорвавшиеся через заслоны самоконтроля, пока те разворачивали карты и обсуждали детали расположения огневых точек, – с какой стати такое должно было волновать Элис до той поры, пока ее боялись? Позже она отправилась осматривать войска в двух парах перчаток, шляпе и завернувшись в плед; автомобиль трясло из-за ухабов и воронок от мин, и тряска причиняла боль. Жаль, что титул вельграндмистрис не превратился в речовку с той же легкостью, что имя той береговушки, которая недавно поступила как умница – исчезла, и тем самым неудобный вопрос относительно реального прототипа легенды решился сам собой. Конечно, это был еще не тот мир с безмятежно светящимися телефонными линиями и бескрайними полями гореслада, который всегда воображала Элис. Но она считала Англию неоконченным проектом. Скоро все должно было измениться.

Машина уныло ползла по грязным, полузамерзшим дорогам, где велись хаотичные инженерные работы. Вельграндмистрис взбодрилась, когда они подъехали к западному рубежу обороны Востока. Здесь, где ждала своего часа тяжелая артиллерия, сидели в клетках сытые стервятники, сверкали стальные кончики снарядов и сама земля была ненадежна, Элис испытала животворное чувство новизны и опасности. И даже осмысленности – по крайней мере, того, что казалось ею в военное время. Пока гостью вели по дощатым настилам к палаткам и временным убежищам, пока она разговаривала с собравшимися мужчинами, чары эфирированной машинерии так и фонтанировали вокруг. Магия звала ее и тихонько пела.

Тем вечером в сыром доме по-прежнему не было электричества, и тени следовали за Элис по пятам, когда она, сутулясь, шла в свою комнату, где открыла саквояж и разделась в звездном свете эфирного сосуда. Сняв непохожие серьги, подвеску-слезу Джеки Брамби, тонкий серебряный браслет Шерил Кеттлторп и пуговицу с серебряным ободком с рубашки, которая была на Томе в ночь его смерти, она открыла склянку и нанесла немного эфира на запястье, где была Отметина. А потом на другое, на ладони и шею, на кончик языка и за уши, еще и еще, и в конце концов эфир загудел в ее жилах. Огромная красная тень балдахина затрепетала в дивосвете. Улыбаясь, напевая, сияя, Элис вернулась к саквояжу и достала черные, излучающие эфирное сияние страницы, на которых было записано величайшее из ее заклинаний, и стала танцевать с ними, а они светились, скользили и падали. Затем освещение изменилось. Наконец-то дали электричество, пусть даже одинокая лампочка была тусклой, как сегодняшнее солнце, и такой же нежеланной. Элис погасила ее небрежным взглядом, и в ту же секунду ее патефон издал долгий медленный рык, оживая. Песня не имела ничего общего с прелестью мотива, который вельграндмистрис уже напевала, но она позволила пластинке вертеться, и игла со свистом и треском дошла до конца канавки. Да, так гораздо лучше. Музыка, свист, вздох. Приливы света. Что-то огромное, живое. Океаны и пещеры. Утраченное лето вернется к ней. О да, Инверкомб – или то, что притаилось за ним. Элис Мейнелл улеглась среди разбросанных листочков с заклинанием, в тени собственных замыслов, и с улыбкой погрузилась в сон.

XI

Шествие, сонмище, вереница сгорбленных спин, шляп и голов, к которым теперь добавились разнообразные повозки и тачки, а также возовики и пони разной степени истощения, вновь змеились по землям Запада. Источая дым и вонь, она то разбивалась на ссорящиеся группы, то прирастала фрагментами, которые приветствовали друг друга. Флаги и знамена, куски брезента и шесты, даже зонтики плясали над ней. Кто-то мог внезапно зарыдать, кто-то запеть. Обычно Владычица жуков бегала впереди, звала и манила с растущим волнением, дескать, да, сюда, прислушайтесь, мы на правильном пути. Что-то внутри нее – та женщина, которой она когда-то была, – действительно узнавало эти дороги.

Снег растаял, но холод усилился. Каждый шаг по грязи, покрытой осколками льда, был громким, а грохот колес и шорох волокуш заставляли живые изгороди колыхаться. Если шествие и боролось с какой-то явной стихией, пересекая местность, охваченную зимней иссушенной серостью, то это определенно была стихия звука.

Бум-бам-бум…

Мэ-ри-он…

По пути к последователям присоединялись музыканты или, по крайней мере, те, кто воображал, что способен творить музыку, и каждый из неустанно циркулирующих от человека к человеку слогов сопровождался звуком трубы, экстатическим воплем, грохотом барабана. Эффект был гипнотический, особенно теперь, когда процессия растянулась настолько, что ритм прокатывался по ней волнами, то нарастая, то затухая. Сильнее пронзительных криков Владычицы жуков, сильнее многочисленных отдельных звуков, которые в морозной дали сливались в холодный рокот, как будто доносившийся из той самой земли, по которой они странствовали; этот ритм подавлял всех и вся.

Женщина, которую звали так же, коротко остригла волосы и нарядилась в толстую войлочную шапку, мешковатые штаны с веревкой вместо пояса, разваливающиеся ботинки, от которых болели ноги, и шинель. Этого не хватало, чтобы согреться даже в самой гуще ковыляющей толпы, и она бы что угодно отдала из того, чего не имела, за достойную пару перчаток, однако благодаря одежде ее обычно принимали за мужчину – по крайней мере, тот, кто пытался с ней заговорить и слышал что-нибудь в ответ, думал, что имеет дело с парнем. Впрочем, этот «парень» всем своим видом предупреждал, что лучше к нему не приближаться.

Ральф Мейнелл – точнее, инвалид с жидкой бороденкой, в которого Ральф Мейнелл превратился, – теперь шел рядом, и Мэрион Прайс предположила, что безумие войны или этого шествия, а может, степень общей усталости выразились в том, что ни один из них как будто не удивился при виде другого. В конце концов, над процессией последователей витали многочисленные отголоски чужих утрат и воссоединений, любви и вражды; того, что забылось, и того, что возродилось…

– Я столько всего повидала после бегства из Бристоля, – сказала она ему. – До того я еще могла притворяться, что все в порядке. Я могла внушать самой себе, что в происходящем есть какой-то смысл и надежда на спасение жизней.

– Эта война… – прошептал Ральф и прижал ладонь ко рту; они брели посреди тесной толпы, которая ворчала, кричала и топала, пока он содрогался в приступе кашля, и Мэрион ждала его окончания. Она много раз видела такой горячечный румянец и зыбкое, наигранное воодушевление у туберкулезных больных и знала, что обычно все это предваряет заключительный кризис. – Она как наркотик, зависимость, – проговорил он в конце концов. – Сама видишь, куда она завела меня. Я даже думал, что сумею все закончить к Рождеству… я имею в виду войну. По крайней мере, взять Херефорд. Но все, что я сделал, – это причинил больше, намного больше смертей…

Кашель утих. Мэрион заметила, что на нем все еще надета потрепанная форма старшего офицера Восточной армии, но никто из окружающих не обращал внимания,

как не замечали они и того, что сутулый человек рядом с бывшим солдатом, то ли мужчина, то ли женщина, на самом деле представляет собой физическое воплощение Мэрион Прайс.

– Так вот почему ты удрал из Херефорда? – спросила она, когда они прошли еще немного. – Дезертировал… или что конкретно ты натворил?

– Меня арестовали. Я пытался связаться с Западом, восстановив телефонную связь. Я думал, что смогу поговорить с ними о мире.

Мэрион почти улыбнулась. Возможно, хромающий рядом с ней инвалид действительно сохранил в себе что-то от прежнего Ральфа Мейнелла с его нелепым идеализмом и верой в существование здравого смысла и логики.

– А потом?

Он снова закашлялся.

– Я попал в засаду. Думаю, Владычица жуков жаждала заполучить меня так же сильно, как тебя.

– Зачем?

– Она помнит нас по Инверкомбу или думает, что помнит. В прошлой жизни она была гильдейкой, докторшей Фут. Мы встречались с ней в Хотуэллсе. Помнишь? В тот раз, когда поехали в Бристоль.

Мэрион кивнула. Раньше было трудно вообразить, что человек может измениться до такой степени. Но теперь перед ней был Ральф, живое доказательство, да и она сама…

– Все пути ведут в Инверкомб, – вздохнул он. – Все без исключения.

– Но почему? Почему мы?

– Мы – ничто. А вот они, – он обвел рукой последователей, – имеют значение.

– Но это безумие.

– И ты идешь с нами, Мэрион. – Он слегка понизил голос при упоминании ее имени, хотя она сомневалась, что кто-нибудь еще услышал его хриплый шепот в этом топающем и вопящем стаде. – Значит, ты тоже сумасшедшая.

Местность, которую они пересекали, к счастью, не пострадала от разрушений в ходе боев. Те жители, которые не покинули свои дома, настороженно наблюдали из окон верхних этажей или приоткрыв дверь, а немногочисленные солдаты и полицейские при первых признаках шествия произвели нехитрые подсчеты и исчезли. И все-таки, пока они шли, били в барабаны и излучали энтузиазм, дудели в трубы и заставляли землю дрожать, никто никого не ограбил, вопреки ожиданиям Мэрион. Владычица жуков в своем безумном наряде все кричала, звала и махала руками – «Нет, нет, нам не сюда… Слушайте меня! Вы должны идти дальше…» – и они шли мимо фермерских ворот, почтовых ящиков и указателей. До чего же странно было наблюдать, как последователи проходят через этот заурядный зимний пейзаж; как будто два мира сошлись, но не соприкоснулись. За ними следом увязались любопытные, лающие псы, дети, сумасшедшие. Кто-то отстал и скрылся из вида. Но многие, очень многие присоединились к грохочущему маршу.

Мэ-ри-он…

Бум-бам-бум…

Мэрион гадала, как долго продлится этот зыбкий порядок. Когда начнутся голод и отчаяние – в следующем городе, на следующей ферме, в следующей деревне? И как только этот рубеж будет пройдет, что останется от здравомыслия? Она беспокоилась еще и потому, что к шествию присоединялось все больше дезертиров. Весть об их прибытии, несомненно, разнеслась по телефонным линиям, которые темными нитями тянулись над полями. Несомненно, только вопрос времени, когда вызовут регулярную армию, которая позаботится о том, чтобы их разогнать, пролив немало крови. Ситуация в целом была безнадежная, и все же Мэрион шла в направлении Айнфеля и Инверкомба в ритме своего украденного имени в надежде найти потерянного сына. По-видимому, Ральф прав; возможно, она и сама немного сошла с ума…

Окрестности потускнели. По мере того, как год клонился к закату, темнело все раньше. Зажглись факелы, пылающие короны на мертвых ветках. По мере того, как разлетались искры, а пение становилось громче, казалось, что им открывается невообразимая даль за раскинувшимися холмами. Что это за свет на самом горизонте? В отблесках пламени мелькнул дорожный указатель, и название показалось знакомым. Не то чтобы Мэрион бывала в Эдингейле, но разве папа однажды не купил свинью у человека, который там жил? Все это было так невероятно странно…

Последователи сошли с дороги, чтобы отдохнуть среди зарослей и пастбищ. Развели костры. Странные существа, бывшие частью процессии и прятавшиеся от дневного света, робко появились, чтобы припасть к поющему теплу. Еда была скудной, воды почти не осталось. Несмотря на все ободряющие слова Владычицы жуков, звучало разочарованное бормотание. Ну и где манна небесная? Где столбы, облачный и огненный? Где это счастливое место под названием Инверкомб, Авалон, Рай, Эдем, Айнфель и так далее? Но песни помогали, и в тесноте собраний тепло собственных тел и костров до некоторой степени согревало.

Она нашла Ральфу несколько грязных ломтей хлеба и несколько глотков водянистого молока. То, что он оказался не в состоянии съесть, отдала старику, который сидел рядом с ними, обнимая себя за плечи. Даже себе оставила чуть-чуть, поскольку тоже была нездорова и, покинув Бристоль, стала относиться к бренной оболочке Мэрион Прайс как к пациентке. По-доброму, но отстраненно. Она попрошайничала, остригла волосы, сменила одежду, выпрашивала одолжения, спала где попало и ела что попало, хотя уже пришла зима, – и в конце концов, избавившись от остатков прежней личности, привыкла смотреть на себя сверху вниз, с дежурным больничным сочувствием. Она поняла, что Мэрион Прайс никогда не принадлежала конкретному времени или месту. Она всегда надевала чью-то личину, заимствовала чужую цель. Береговушка, горничная, согрешившая будущая мать, речная жительница, медсестра, администратор, духовный лидер, любовница; никто из них по-настоящему не был ею.

И эта война. Оружие, безумие, всеобщее упоение организованной жестокостью. Неужели ценность добра и зла оправдывала торчащие из грязи кости и свисающую с деревьев кожу? Что именно защищали эти армии? Образ жизни? Предпочтения в еде или религии? Она не была адептом кабального труда, но теперь ей казалось, что большинство жителей Англии в том или ином смысле пребывают в рабстве. Сбежав из Бристоля и пытаясь отыскать дорогу в Айнфель в преддверии нового вражеского наступления, она увидела собственными глазами войну, которую сдерживал антисанитарный хаос ее больниц. Бум-бам-бум… Мэ-ри-он… Как будто сброшенная личина Мэрион Прайс срослась с самой сутью разрухи, которую она наблюдала вокруг, пока назревал некий последний конфликт и пушки обеих сторон насмехались над ней в своей отдаленной ярости. Ее имя сотрясло воздух. Оно было нацарапано на стенах. Она обнаружила его вырезанным на ухмыляющихся ребрах трупа. А потом встретила последователей, которых становилось все больше, и они, в свою очередь, присоединились к огромному шествию, чтобы теперь препираться, кашлять, петь и мечтать. В конце концов она встретила Ральфа Мейнелла – или кем он там стал.

– Знаешь, я был неправ, – сказал он, дрожа под найденным ею одеялом. – Когда ты ушла… когда я наговорил тебе всякого в тот день в «Саншайн Лодж»?

– И что же ты наговорил?

Он хрипло рассмеялся.

– Не помню. И мы же так и не добрались до Блаженных островов… ни ты, ни я… И не подыскали название получше для врожденной адаптации. Кстати, я видел Оуэна. Я говорил тебе об этом, Мэрион?

– Как он? По-прежнему?..

– С ним все в порядке, насколько это вообще возможно на войне. Его работа не слишком опасна, хотя ему пришлось нелегко, поскольку он брат Мэрион Прайс. – В покрасневших, тусклых глазах Ральфа что-то промелькнуло. – Но он сказал мне правду, Мэрион. До этого я ничего не знал. Он рассказал мне о ребенке, который умер…

Прежний гнев и недоверие вспыхнули в ней мгновенно, как будто кто-то чиркнул спичкой.

– Твоя мать знала, твоя так называемая вельграндмистрис. Именно она убедила меня пойти в приют святого Альфеджа. Она-то и помешала мне вернуться к тебе в тот день в Бристоле.

– Теперь я знаю об этом, Мэрион… Но деньги исчезли со счета, который открыл для меня отец. Ты знала? О том, что все пропало?

– И ты подумал, что я…

Ральф кивнул и закашлялся.

– Я не знал, что и думать. Я рухнул в забвение, как в пропасть, и было еще много всякого другого. Того, что я не мог… Матери было удобно, что я блуждал во тьме.

– Столько лет прошло, а ты все блуждал! Да что ты знаешь про тьму?!

Но Ральф не ответил, продолжая возиться под одеялом, и Мэрион ощутила, что, несмотря на высокий статус, прекрасные дома, тупое восточное невежество и все, что обрушила на него война, он, возможно, углядел некий мрак пострашнее за занавесом своей жизни – такой мрак, с которым ему едва ли хватало сил повстречаться лицом к лицу. Он перестал дрожать, но дышал по-прежнему тяжело и со свистом. Мэрион пришло на ум, что Ральф, подобно многим пациентам, с которыми ей приходилось сидеть рядом в их смертный час, просит отпущения грехов. Но она не могла его дать. Та девушка или молодая женщина, которая могла, давно покинула этот мир, как и тот самонадеянный молодой человек. Возможно, вместо прощения она могла бы даровать новому Ральфу истину. Но это оказалось самым трудным; с истиной так всегда. На протяжении всех скитаний по полям сражений зимней войны ей было сложно думать про Айнфель. Воспоминания о колыбели, морщинистых пальчиках, запахе пушистых волос – все, о чем она пыталась забыть с того дня много лет назад, когда, идя прочь из Бристоля вдоль Эйвон-Кат, решила отправиться вверх по реке, – все вернулось той ночью, когда она просматривала записи в приюте святого Альфеджа. Ее ребенок не умер. Но с этим знанием пришли все старые байки о монстрах, рожденных эфиром. И еще был папа, синее стекло, мамины пальцы в шрамах…

Мэрион спросила себя, думая о Ральфе, словно о пациенте, выдержат ли его разум и тело известие об их сыне. Это было сродни решению перевезти больного куда-то ради лечения, зная, что путешествие может его убить, или рассказать солдату, что все его товарищи погибли, или сообщить, что письмо, которое он послал невесте, вернулось с пометкой «По этому адресу не проживает»… Но эта боль, если «боль» было правильным словом, была в равной степени ее болью. И ведь надежда и вера еще живы? А если окажется, что нет, тогда, возможно, им с Ральфом будет лучше покинуть этот мир вместе.

– Послушай, Ральф… – начала Мэрион.

Она думала, насколько могла думать о таком моменте, что рассказывать о событиях и чувствах будет очень трудно, если вообще возможно. Однако слова полились рекой. И не только о ребенке, которого она теряла столько раз и столькими способами, что известие о том, что он якобы жив, казалось еще одной разновидностью разлуки; но еще и о ее семье, о реке и погибшем поселке под названием Клист, о снах про побережье и да, черт побери, про Ральфа и Инверкомб, о том, что сотворила с ней его проклятая мамаша, обо всех разрушенных планах и счастье того лета, которое она в глубине души по-прежнему с тупым упрямством пыталась восстановить.

Она ждала сомнений или изумления, но Ральф просто лежал рядом и слушал. Он прижался к ней поближе, и она почувствовала горячечный жар его тела, а потом, к своему великому разочарованию, начала всхлипывать.

– Кто знает, что к добру, а что к худу, Мэрион.

– Как эта война. – Она вытерла лицо, затем впилась пальцами в землю. – И прочее.

– Нет, я о другом. Ты же ее слышишь? – Владычица жуков, которой лихорадка даровала куда больше сил, чем Ральфу, все еще бродила среди последователей, заикаясь и вереща; крепчающий зимний ветер трепал кроны деревьев, завывая. – Завтра мы окажемся недалеко от Айнфеля. Скоро все узнаем…

По утрам было сыро и ветрено. Хоть Мэрион и Ральф жались друг к другу в самой гуще толпы, она замерзла как никогда в жизни, пока продолжался марш. Вчера и позавчера местность выглядела поразительно нормальной, но теперь немногие попавшиеся им дома оказались заброшены. Ветер пел унылую песнь, пронзая насквозь живые изгороди, и мир казался то ли недоделанным, то ли распадающимся на части. Но невозможно было не узнать окрестности, указатели и мильные столбы, очертания деревьев, цвет и текстуру холмов. Она даже ощутила близость моря. Вот деревянный палец указал на Айнфель, как будто это был заурядный населенный пункт, и процессия свернула, хотя сквозь речовку прорезался тревожный ропот, который сделался громче, когда впереди появился длинный темный забор. Несмотря на все рассказы о потрепанном войске Белозлаты и дворцах из грез, мало кто хотел посетить это место даже сейчас, среди неопределенности войны.

Затем дорога уткнулась в высокое заграждение из колючей проволоки, но Владычицу жуков это не смутило: она, действуя вполне логично, заставила их повернуть на юго-запад и вела все дальше, пока в конце концов они не наткнулись на открытые ворота.

Приободренные последователи хлынули в Айнфель, поборов страхи благодаря своей многочисленности, увещеваниям Владычицы жуков, а также поразительной обыденности того, что обнаружилось внутри. Дороги были из сильно заросших и перекошенных бетонных плит. Зимние поля и леса выглядели заброшенными. Ну надо же, восклицали последователи, пробираясь мелкими группками через покинутые пространства, среди покосившихся ветхих домишек с просевшими крышами, это же всего-навсего очередной поселок, разоренный войной! Но Мэрион, которая оставила Ральфа и побежала в авангарде повеселевшей толпы, поняла, что корни заброшенности Айнфеля уходят намного глубже. Здесь вообще кто-нибудь жил в конце нынешнего века? Впрочем, на крыше дома побольше виднелся светлый участок, и сад, заросший мертвой крапивой, демонстрировал некоторые признаки ухоженности. Входная дверь выглядела так, словно ее недавно выломал кто-то очень сердитый. Затаив дыхание, Мэрион оглянулась, но крики ближайших последователей все еще раздавались достаточно далеко. Она вошла.

Неужели момент настал, пришло ей на ум, неужели это то самое место? Хотелось крикнуть «Привет!», но скрипучая тишина угнетала, и поди знай, кто или что ответит ей здесь, в Айнфеле? Она миновала вымощенный серой плиткой холл, где царил полумрак, поскольку свет проникал через грязные окна. На гвоздике висел то ли плащ, то ли мантия, серая от плесени, но тяжелая и просторная, с капюшоном, как будто ее владелец предпочитал скрывать лицо. Мэрион потрогала мантию и почти решилась надеть. Но это смахивало на какое-то преступление, на кражу. Несомненно, здесь жили люди или существа, похожие на них. Ножи в кухне. Тарелки на столе. Ржавые ножницы. Забытая на сковороде еда. Кто бы ни обитал в этом доме, судя по слою пыли и обвалившейся штукатурке, они ушли несколько лет назад. За еще одним окном, на чьем стекле нашелся островок чистоты, простирался темнеющий лес на противоположном берегу небольшого ручья.

Этажом выше обнаружилось больше признаков того, что здесь кто-то жил, а потом внезапно куда-то подевался. Кровати. Кучи неимоверно старых газет, которые тем не менее, судя по аккуратно сложенным стопкам, однажды внимательно читали. Ну а чего она ожидала? Ребенка, которого вырастили чудища, или еще одно чудище? С самого начала войны Мэрион сталкивалась с последствиями чрезмерного воздействия эфира – она видела конечности, обросшие стальными пластинами, или ветвистые костяные рога, торчащие из окровавленной плоти, – однако такие пациенты попадались редко и неизменно умирали. Тех, кто пострадал сильнее всего, добивали задолго до того, как они могли бы попасть в полевой госпиталь, особенно если товарищи думали, что бедняги могут выжить. По крайней мере, так говорили.

Еще один лестничный пролет, и Мэрион услышала, как гремит на ветру расшатанная черепица, как последователи вопят, ломают и крушат Айнфель, продолжая его исследовать. В спальне на чердаке было арочное окно, разделенное на две части. Стол, еще одна кровать. Журналы и газеты, стопками и хаотично разбросанные. Что-то покатилось, соприкоснувшись с ее ботинком; это оказалась пустая жестяная банка из-под напитка без сахара под названием «Сладость», который, как вспомнила Мэрион, испытал всплеск популярности на Востоке незадолго до начала войны. Никаких игрушек, но была одна детская книга, которая легко открылась на странице со словом «собака». Мэрион села на кровать. Поднесла к лицу серые простыни, но ощутила лишь запах царившего в Айнфеле запустения. Да, то самое место. Но не осталось сомнений, что обитатели Айнфеля давно ушли или, скорее всего, их отправили трудиться на нужды фронта, ведь война забирала все.

Время шло. Дом продолжал шевелиться и поскрипывать, ветер – тихо шептать и петь. Какой бы нелепой ни казалась эта мысль женщине, которая когда-то была Мэрион Прайс, ее как будто пытались утешить. В конце концов, это была не такая уж страшная жизнь. Разве она сама в детстве не спала на сене, вдыхая запах дыма и рыбы? Она встала, медленно спустилась по лестнице и вышла из дома, чье пятно относительно новой черепицы выглядело чьей-то дурной шуткой.

Несмотря на кажущееся запустение, последователи нашли в одном из амбаров Айнфеля изобильные запасы продовольствия, собранные еще до войны и в основном хорошо сохранившиеся. У разведенных костров пили, ели, кричали. Мэрион предлагали присоединиться, не потому что знали ее или им было до нее дело, просто после скудных сменниц наконец-то было чем делиться. Она побрела дальше. За редкой рощицей посреди зимнего пастбища стояло белое здание. Оно выглядело почти современным, и все последователи, которые не растаскивали содержимое амбара, кишели вокруг него. Стулья и прочую мебель выкидывали из разбитых окон просто ради забавы. Внутри сумбурное разрушение приобрело еще более впечатляющий размах. Повсюду были раскиданы старые документы. В своеобразном музее, расположенном отдельно от приемной и кабинетов, последователи весело гремели кандалами и охали над старыми книгами и картинками с изображением различных вариаций измененных. То, что испортили в соседнем помещении, куда сильнее расстроило Мэрион: там был вполне достойный медпункт с койками и ширмами, и ее ноздри затрепетали от запаха препаратов, небрежно выкинутых из шкафчиков и разлившихся по полу. Ее инстинкты пробудились. После всего, что она сегодня нашла и не нашла, надо было сделать хоть что-нибудь.

Вскоре у нее уже было что-то вроде расписания нарядов. Все потенциально полезные лекарства следовало разложить по коробкам и завернуть в бумаги из старых папок. Чтобы обработать множество мелких травм – ибо последователи по определению были ходячими ранеными, – Мэрион распределила обязанности среди тех, кто вызвался помочь. Она скинула шинель и закатала рукава. Она даже сняла шапку. Но если кто и упоминал легендарную Мэрион в ее присутствии, то не чаще, чем это случилось бы с другим толковым медиком в такие времена. В конце концов, настоящая Мэрион Прайс вытаскивала бы шипы из кожи очередного бедолаги так, чтобы он не вопил от боли, и еще она бы не выглядела такой усталой. Так или иначе, работа воодушевляла; она теперь имела дело не с людьми, а с болезнями и жалобами, у нее была пикриновая кислота для ожогов и перекись водорода для порезов, а также медицинский спирт, йод и слабое, обнадеживающее свечение новых швов. К середине дня она оказала помощь всем, кто в ней нуждался, и все, что представляло медицинскую ценность, унесли на улицу и сложили в повозку.

Она нашла Ральфа в задней части здания сидящим на старом стуле и смотрящим на седеющие деревья.

– Здесь ничего нет, – сказала она, подтаскивая другой стул. – И никого.

– Ты уверена, что это правда – то, что рассказала тебе сестра, то, что ты видела в том месте в Бристоле?

Она вздрогнула. Надо было все-таки взять тот плащ. Но кто-то другой все равно уже нашел его и, вероятно, нуждался в нем больше, чем она. Дом с залатанной крышей разграбят, как и все прочие, да и в любом случае, разве она нашла там что-то важное?

– Во время войны люди теряются, Мэрион. Вряд ли ты нуждаешься в этом напоминании. Но ничто не потеряно навсегда. Еще нет. У меня все еще такое чувство, будто мы пока не дошли.

– В Инверкомб?

– Все именно так, как сказала Владычица жуков. Айнфель – это перевалочный пункт. То, что ты там делала, помогая этим людям, – это тоже часть того, почему мы здесь и что должно случиться.

Она пожала плечами. Ральф выглядел и разговаривал точно так же, как все остальные последователи; на самом деле, намного хуже кое-кого. Что за ерунда и чепуха.

– Никто не узнает во мне Мэрион Прайс.

– Разве ты не этого хотела?

Мэрион перевела дыхание. Внезапно она разозлилась. На это место, на этого мужчину, на все нелепые грезы и речовки.

– Я хочу знать, что случилось с моим сыном, Ральф! Неужели, черт возьми, я так много прошу?

Она оставила его и направилась к деревьям, окутанным сумерками. Там, где лес становился реже, играли блики света. Также появились новые признаки обжитости. Деревья были увешаны завитками коры, причудливыми переплетениями жести, тряпок и кухонной утвари. Участок земли был вымощен обеденными тарелками. Все сгнило и заржавело, но замерзшие ленты и крышки от бутылок звенели, как колокольчики. Украшенные льдом деревья сверкали, как люстры.

Бах! Бах! Бах!

Выстрелы и крики раздавались впереди, там, где последователи собрались на широкой поляне. Мэрион наблюдала за ними из-за деревьев. Неужели они что-то нашли? Или кого-то? Но нет… просто еще более странные сочетания повседневных вещей. Цветочные узоры из шестеренок, шпалер и клавиш пианино. Между деревьями была натянута старая рыболовная сеть с резиновыми сосками от детских бутылочек, шаткий вигвам из старых досок пытались превратить в костер, а другие последователи прыгали и палили из оружия, пока Владычица жуков хлопала радужными крыльями.

На дальней стороне поляны стояло небольшое приземистое кирпичное здание. Это было что-то вроде подстанции; Мэрион узнала знаки Гильдии телеграфистов на кирпичах. Она нырнула в разбитый дверной проем, когда неистовое пение усилилось. Там было сыро, но обстановка удивительным образом уцелела, зеркало телефона поблескивало, а рядом стоял стул. Свет от костра проник через дверной проем, и беспокойные отблески запрыгали по ее отражению. Образ проступал фрагментами

в мутноватом стекле, намекая на что-то, вторя танцу языков пламени. Когда она в последний раз смотрелась в зеркало? Наверное, в квартире Нолла, а то и раньше. Волосы снова отрастали, хоть и торчали во все стороны. Она выглядела совсем не так плохо, как Ральф, но все же…

Бах! Бах! Бах!

Мэ-ри-он!

Снаружи запели громче, чем когда-либо. Черты Мэрион Прайс или какой-то женщины, похожей на нее, замерцали красным. Подстанция была антикварная и явно не подключенная к сети, но устройство, похоже, сохранило долю магии. Впрочем, она никогда не любила зеркала, даже совершенно обыкновенные. То, что она увидела, – то, что она видела прямо сейчас, – не имело ничего общего с настоящей Мэрион Прайс. От поверхности телефонного зеркала начали отделяться хлопья густой тьмы, и она спросила себя – вдруг телефон работает и пытается установить какое-нибудь случайное соединение? Но тьмы становилось все больше, и вместе с ней появился шелест. Еще секунда – и ей в лицо хлынула визжащая волна.

Размахивая руками, она выскочила наружу, окруженная хлопаньем черных крыльев. В свете костра вокруг нее вертелись лоскуты тьмы, а последователи бежали, кричали и катались по земле от непостижимой боли. Почувствовав укол в плечо, Мэрион увидела, как к лицу приближается уродливая тупоносая морда. Она попыталась сбросить существо. Визжа, с одним болтающимся сломанным крылом, оно все еще пыталось цепляться, пока наконец она не растоптала его окончательно. Там, где слюна ноктюрна попала на кожу, уже вздулись волдыри.

Стервятник, наконец-то обнаруживший в себе боевой инстинкт, выл и молотил огромными когтями по воздуху, в то время как дезертиры, отступая, открыли стрельбу.

– Вот! Смотрите! Слушайте, слушайте!..

Владычица жуков сунула в огонь охапку веток, а потом начала размахивать ими над головой. Она кружилась, кричала, манила, и ноктюрны собрались над нею, словно клубы дыма. Одни садились на нее. Другие улетали. Но она продолжала их звать, размахивая ветками, с которых сыпались искры, она продолжала танцевать вокруг костра. Зрелище было ужасное, и все больше крыльев прижимались к ее телу. Попятившись к костру, она упала в пламя в тот самый миг, когда на нее приземлились последние ноктюрны.

– Отойдите! Не толпитесь… – Мэрион склонилась над тем, что осталось от Владычицы жуков после того, как ее вытащили из огня. Ее одежда дымилась и тлела. Один глаз блестел, другой превратился в черную яму, но она почему-то улыбалась.

– Ты – это она, – прошептала Владычица жуков.

Мэрион наклонила голову ближе, проверяя, не ослышалась ли. Но умирающая заговорила громче.

– Ты – это она, ты – Мэрион Прайс!

Мэрион огляделась. Похоже, почти все последователи, которые добрались до Айнфеля, стояли широким кругом вокруг разбросанного костра и наблюдали за происходящим. При упоминании ее имени они начали шептаться и делать знаки.

– Теперь я тебя вспомнила. – Обугленные пальцы сжались на запястье Мэрион. – Скажи мне…

Мэрион посмотрела в ее тускнеющий глаз.

– Да, – сказала она. – Я Мэрион Прайс.

По толпе пронесся нарастающий шепот.

– А-а-а… – И снова, что было еще более невероятно, Владычица жуков улыбнулась. – Я знала, что ты придешь. А теперь… – выдохнула она. – Теперь слушай, слушай, слушай…

Мэрион наклонилась еще ближе, но Владычица жуков больше ничего не сказала.

Они похоронили останки женщины, которая когда-то была докторшей Фут, на той же поляне, где она умерла, под грубой пирамидой из камней, поверх которой последователи сложили собранные со всего Айнфеля предметы в память о ней. Вскоре сгустились тучи, и пошел дождь.

Теперь на Мэрион бросали странные взгляды, но никто не подвергал сомнению ее приказы. Загрузив повозки припасами, они двинулись под усиливающимся ливнем к воротам Айнфеля. В конце концов, она была Мэрион Прайс, и она пришла к последователям в труднейшие времена, как и предсказывала Владычица жуков. И все же было ясно, что дождь никому не нравится. А сколько еще до Инверкомба? По прикидкам Мэрион, оставалось меньше пяти миль, и теперь она не могла отказаться от места в авангарде; ей пришлось возглавить шествие. «Это она… Взгляните на эти руки. Эти черты…» К ней тянулись пальцы, с которых капала вода. Ей заглядывали в лицо и тотчас же отворачивались. Нелепая надежда. Мэ-ри-он. Как в ожоговом отделении. Как на том балу в Бристоле. Она от этого и сбежала. Но с одичавших живых изгородей текла вода, гремели барабаны, звучала речовка, скрипели, покачиваясь, ржавые цепи и предупреждающие знаки, и Мэрион, которая тащилась во главе исходящей паром, сверкающей процессии, казалось, что даже свистящий порывистый ветер и ливень на свой лад повторяли все те же три слога ее имени.

XII

Ральф все утро наблюдал за Мэрион. Она была единственной, на кого после смерти Владычицы жуков могли положиться последователи, которых стало заметно больше. Не то чтобы он был готов к точному подсчету, однако новички прибывали прямо сейчас, с трудом пробираясь по раскисшим полям, толкая детские коляски и волоча мешки с пожитками. Последователей скопилось достаточно, чтобы бросаться в глаза, но их бы точно не хватило – невзирая на все ружья и барабаны, – чтобы дать достойный отпор армиям Востока или Запада.

Чернильные тучи клубились, росли, менялись. Казалось, шествие будет вечно идти под проливным дождем. А потом впереди мелькнула сланцевая крыша, заросшая сорняками, которые неистово колыхались на ветру; сквозь завесу ливня проступила сторожка у ворот Инверкомба. Казалось, чьи-то огромные руки распахнули ворота и оставили их открытыми. Последователи приостановились: итак, они прибыли в то самое место, о котором говорила Владычица жуков. Врата в лето – в некий край за пределами Айнфеля, туда, где царит неописуемая красота, – как будто пролили на них ослепительное сияние истины. Тем временем ветер выл все громче, и последователи стонали и съеживались, когда их шляпы и зонтики улетали в бурлящее небо.

– Это просто смешно, – сказала Мэрион, наклоняясь к Ральфу, пока трясущееся шествие продолжало топтаться на месте. – Укрываться в Инверкомбе! Там опасно. Мой отец умер из-за того, что там случилось. Наверное, еще остался чистый эфир…

– Мэрион, никто не знает, как сейчас выглядит Инверкомб, – если Владычица жуков и впрямь здесь побывала, если она что-то видела, то унесла свое знание с собой…

Ральф потерял Мэрион из виду, когда последователи начали нетерпеливо проталкиваться мимо него через ворота Инверкомба. Была середина дня. Скоро опустится сырая тьма. Возможно, они действительно найдут лучшее укрытие в долине, размышлял он, тащась следом, замерзший и промокший насквозь. Но это казалось маловероятным. Ивы, растущие вдоль дороги к поместью, размахивали ветвями, исступленно жестикулируя. Ветер то и дело вздымал мокрые листья. Прищурившись, он попытался разглядеть метеоворот, но сквозь стекающую с бровей воду увидел лишь новые завитки крапчатой серости. Когда он впервые приехал в Инверкомб с матерью на машине из Бристоля, его чересчур одолела лихорадка, чтобы любоваться видами, а после было слишком много других дел. Прогремел раскат грома, и, хотя это казалось невероятным, ливень усилился.

Ральф уставился на свои посиневшие руки, на перепачканную одежду. Было по-прежнему невероятно холодно, хотя ветер теперь задувал реже, игриво нападая из засады, а потом улетая прочь со звуком, напоминающим смех. Несколько раз Ральф чуть не упал. По этим лужам было бы проще ползти. А еще лучше лечь в одну из них и остаться там. Но он знал, что в этом случае его затопчут последователи. Только эта мысль и вынуждала идти дальше. Наконец раскаты грома стихли, а с ними начали успокаиваться ветер и дождь. Ральф громко рассмеялся: надо же, они и впрямь могут найти здесь приют. Докторша Фут опять оказалась права. Деревья покачивались, сверкая. Вот и последний поворот дороги, спускающейся в долину; впереди на фоне прояснившегося закатного неба сиял метеоворот.

Это была южная плантация. Дальше простирались фруктовые сады и цитрусовая роща. Зима, конечно, пришла и сюда. К тому же приближалась ночь. Многое выглядело по-другому. И все же… это было то самое место. В окнах особняка не горел свет, но каким-то образом стало понятно, что их там ждут, и последователи, шедшие впереди него, серой рассеивающейся волной побрели по заросшим склонам к чаше долины. Ральф заковылял следом. На подступах к главному двору и конюшне было установлено еще больше знаков, предупреждающих об опасности и запретной территории; на посыпанном гравием пространстве виднелись какие-то сараи и торчал ржавый эфирный станок-качалка. В наступающих сумерках последователи толпились, тыкали пальцами, что-то восклицали. Ральф услышал голос Мэрион. Она стояла в дверях особняка, запертых на цепь, и говорила людям, что дальше идти нельзя, в Инверкомбе небезопасно, под фундаментом дома и в бухте за ним случилась огромная утечка эфира. Поначалу они с ней согласились, хоть и громко возроптали. Возможно, грядущую ночь и впрямь стоило провести в мрачных старых сараях. Однако постепенно толпой овладевали сомнения. Если это не место, которое обещала Владычица жуков, зачем они шли в такую даль? И с какой стати женщина, называющая себя Мэрион Прайс, заявляет им, что в этот прекрасный дом нельзя входить? Она точно та, за кого себя выдает? В наступающей тьме прозвучал выстрел. Прошел слух, что в садах обитают странные существа. Вероятно, монстры. Люди охали и ахали, хватали друг друга за руки. Ральф уже видел такое в беспокойные предвоенные времена: когда сталкивались надежда и разочарование, ситуация легко могла стать опасной.

– Мы не можем просто так позволить им войти туда, Ральф! – крикнула ему Мэрион, когда он протиснулся к ней. – Это символы твоей собственной гильдии. Вот ты и скажи…

– Они не станут меня слушать, Мэрион.

Она кивнула, но скорее в знак разочарования, чем согласия. Из вещей, собранных по двору, разожгли костры. По высоким стенам Инверкомба заплясали отблески пламени и силуэты.

– Я пойду внутрь, Ральф. Если я расскажу им, что там творится, возможно, они мне поверят. В конце концов, здесь столько трудились ради того, чтобы сделать особняк вновь пригодным для жилья, верно?

– Им было наплевать на дом – работы велись ради того, чтобы собрать сырой эфир. И никто не знает, сколько его там осталось. – Ральф заметил, что дверь под старинной перемычкой была уже приоткрыта. Кажется, на гравии и пыли даже остались чьи-то следы. – Мэрион, тебе нельзя идти. Ты же только что внушала толпе, что это опасно.

– Но кто пойдет?

Ральф медленно перевел дух.

– Дом принадлежит моей гильдии. И взгляни на меня – что я теряю?

В одном из сараев нашли фонарик с целой лампочкой и рабочими батарейками. Еще там были чертежи Инверкомба: поверх знакомых очертаний густо наслаивались завитки магии. Последователи услужливо притащили Ральфу бесполезные журналы учета, расписание нарядов на приготовление чая и довоенные календари, а он понятия не имел, что с этим делать. И все-таки чувствовал некое родство с покинувшими это место гильдейцами. Сколько же эфира осталось? Наверняка достаточно, мрачно подумал Ральф, когда возбужденная группа помощников принесла ему нечто черное и человекоподобное. Для работы в таких местах надевали прорезиненные костюмы. Роба воняла, как будто ее носили много смен, но у него, похоже, не было другого выбора, кроме как облачиться в нее, хотя бы для вида, а потом еще и смириться с дополнительной тяжестью – шлемом, похожим на аквариум. Опорный латунный воротник врезался в плечи. Сквозь косое стекло мир виделся разделенным на части. Старые фильтры делали воздух тяжелым и затхлым. Кто-то – возможно, гильдеец, которому доводилось пользоваться такими штуками, – нашел среди раскиданного оборудования эфирометр. Ральф изучил прибор, держа его руками в перчатках: прямоугольная рифленая штуковина со стеклянной передней стенкой, примерно вдвое больше пачки сигарет; указатель лениво покачивался в резервуаре с ртутью – уровень эфирного воздействия пока что был низкий и безопасный. Вряд ли он представлял себе возвращение в Инверкомб таким. Все это определенно походило на сон.

Ухватив фонарик неуклюжими пальцами, он кое-как снял последнюю цепь и толкнул дверь, за которой простирался холл Инверкомба. Пыльный паркет блеснул в тусклом свете фонарика. Потолок пострадал от сырости, но в общем уцелел. Ральф двинулся вперед. Когда луч фонаря задержался на картинах, он увидел, что многие висели вверх ногами, а на мраморных столешницах комодов вместо прекрасных катайских ваз стояли банки для солений и раковины моллюсков-черенков. Наверное, гильдейцы так развлекались. Дрожа то в горячке, то от холода в липких объятиях костюма, Ральф побрел дальше.

Всюду были маленькие перестановки. Опять посветив фонариком на потолок, он увидел, что все лампочки аккуратно выкручены. Но, может быть, это тоже дело рук эфирщиков – и, конечно, лучше сосредоточиться на практических соображениях, а не тревожиться из-за призраков и сомнений. В той стороне библиотека; ковер устилали гнилые водоросли, как будто море невероятным образом поднялось на такую высоту. В другой стороне – западная гостиная и павлинья комната. Все выглядело на удивление целым. Он проверил эфирометр. По-прежнему никаких признаков опасности. Возможно, это место действительно могло стать убежищем для последователей.

Он посветил фонариком в каждую из комнат на первом этаже, увидел прекрасные стулья, на которых когда-то сидел, и ему захотелось посидеть на них снова; всюду валялась галька и другие приметы побережья. Дальше надо было выбирать, вверх идти или вниз. Он обдумал маршруты и вероятности. Голова болела, он дышал с трудом – то ли легкие подвели, то ли фильтры защитного костюма, но ощущение в любом случае было очень знакомое… Ральфу не слишком хотелось исследовать сырые недра Инверкомба, но если здесь и притаилась опасность, то, несомненно, внизу. Заодно он сможет проверить генераторы. Очень логично.

Слева от лавандовой комнаты была зеленая служебная дверь с прибитым красным треугольником, предупреждающим об опасности. Двигаясь вслед за пляшущим по полу и ступенькам овалом света от фонарика, Ральф спустился по винтовой лестнице, а потом, чтобы перевести дыхание, прислонился к стене длинного коридора со сводчатым потолком. По одну сторону от него располагался старый кабинет экономки Даннинг (внутренний голос, к которому он не хотел прислушиваться, пробормотал: «А вдруг она все еще там?»), по другую – различные кладовые и еще одна лестница. Она была намного уже. Дальше появились следы сырости или, быть может, машинного льда, хотя их по-прежнему было недостаточно, чтобы вызвать тревогу. Забавно: по логике вещей Ральфу следовало желать, чтобы вокруг него по-прежнему царила безопасная тьма, но что-то в нем жаждало света. Он осмотрел фонарик. Не потускнел ли луч? На последних ступеньках он споткнулся и растянулся на полу.

Это был технический этаж. Ральф, неуклюже выпрямляясь, даже сквозь кокон шлема слышал, что генераторы по-прежнему работают. Их гул пронизывал его до костей, а фонарик, как будто ободренный их присутствием, стал светить ярче, озаряя бронированные кабели и красные бока. «Да, да, да, да…» Он почти слышал песню генераторов сквозь собственное прерывистое дыхание. Потом раздалось какое-то пощелкивание. Ральфу померещились шаги, и он оцепенел, затаив дыхание. Но и этот звук был ему знаком. Там, за последними выцветающими наставлениями, вышитыми крестиком, – «Кто рано встает, тому Бог дает», – стояла вычислительная машина, которая по-прежнему что-то высчитывала, питаемая остатками электричества. Он уставился на нее в изумлении. Она как будто ответила таким же прямым, но куда менее изумленным взглядом. Он двинулся дальше. Новые красные треугольники. Ральф никогда не проникал так глубоко в недра Инверкомба; решетчатые металлические ворота, ведущие к морским пещерам, оказались взломаны, уходящий вниз туннель как будто поглотил луч его фонарика, при этом излучая отчетливое собственное свечение, становившееся все ярче по мере спуска. Эфирометр сообщал, что магическое излучение значительно усилилось, хотя и осталось пока что в безопасных пределах. Он поскользнулся и с трудом сохранил равновесие. По мере того, как он спускался, цепляясь за веревки, свисавшие с ржавых скоб, вбитых в стены, потолок становился то выше, то ниже, блестел и сочился влагой, а через некоторое время пространство раздалось. Несомненно, Ральф добрался до пещер, сотворенных морем. В свете его фонарика клубился туман. Показания эфирометра росли. Кто знает, какие приливы и разрушения обрушились на бухту Кларенс? Несомненно, дальше идти не стоило, ведь ступеньки были покрыты ярко-зеленым скользким налетом. Но он забыл про усталость в этом странном месте, пропитанном морским духом.

И вот перед ним раскинулась во всю ширь естественная пещера, откуда можно было попасть в бухту. На показания эфирометра не было смысла смотреть. Волны колыхались, источая темное сияние. Соленый воздух светился. Ральф выключил фонарик, который теперь рождал лишь бесполезный конус мрака. Пропитанное эфиром море мерцающей черноты с грохотом билось о камень, вздымалось и опадало, и Ральф дышал в унисон с ним, а оно – в унисон с Ральфом. Морская пена изобиловала клочьями водорослей, щепками и прочим. Накатила и рухнула волна, неся с собой цепи, кости, тела странных рыб, обломки затонувшего корабля и осколки терракоты. С судорожным вздохом море подступило еще ближе. На фоне простиравшейся снаружи тусклой ночи виднелись сооружения, с помощью которых эфирщики пытались укротить это место: какие-то строительные леса, буйки и понтоны, прикованные цепями, уводящие вверх по камням бетонные дорожки с перилами, словно чьи-то неудавшиеся попытки побега. Эфирщики не преуспели, и на руинах их труда словно в насмешку взошла кукушечья поросль. Море смеялось зазубренными пурпурными пастями гигантских мидий, помахивало светящимися побегами фукуса. Наконец-то возблагодарив судьбу за свой неудобный костюм, Ральф повернул обратно к лестнице, и тут в отдаленной части пещеры что-то шевельнулось. Глаза или блики на куполе медузы? Фосфоресцирующие волосы или просто гниющие водоросли? И да, кого последователи видели в садах Инверкомба? Наверное, все дело в том, что стекла в его шлеме запотели, а может, пещера вскружила ему голову.

Направив вниз луч фонарика, который постепенно становился ярче, Ральф пустился в обратный путь через катакомбы под особняком. Подъем продлился куда дольше спуска. Он кашлял, хрипел. Ему хотелось сорвать проклятый шлем и вдохнуть полной грудью, но в то же самое время было глупо так подставляться под воздействие эфира сейчас, когда в доме осталось осмотреть всего ничего. Он необъяснимым образом продолжал слышать гул генераторов и пощелкивание счетной машины и видеть то промелькнувшее на краю поля зрения лицо, когда поднимался по служебной лестнице, вваливался в зеленую дверь и ковылял к парадной лестнице, что текла навстречу ковровым водопадом. Он закашлялся, и брызги крови испещрили внутреннюю сторону иллюминатора.

Все как в старые добрые времена, и даже хуже. В конце концов, ползя на четвереньках – его сознание дрейфовало на тускнеющем луче фонарика, – Ральф добрался до лестничной площадки. Захотел проверить эфирометр и понял, что оставил его у далекого подножия лестницы, куда вряд ли хватило бы сил вернуться. Оставалось лишь сдержать слово, которое он дал самому себе и последователям, доказать, что в Инверкомбе безопасно. А потом можно и отдохнуть. Шлем Ральфа со звоном ударился о стену, когда он брел по главной лестничной площадке. Он помедлил, покачиваясь от тяжести. Все забытые ужасы давних лихорадок, размытая абсурдная логика, жгучие коллизии, которые он один мог разрешить, возвращались. Затем впереди что-то шевельнулось, и на этот раз он был уверен в том, что видел, как не сомневался в боли, сопровождавшей каждый вдох.

Тот же коридор с теми же картинами. Пыли, конечно, стало больше. И все выглядело искаженным из-за пятнышек крови на иллюминаторах шлема. Так или иначе, это были те же самые картины с изображением цветов в позолоченных рамах, пусть теперь то увитые водорослями, то украшенные старыми спиральками лимонной цедры – с какой стати? – то висящие вверх ногами. Да, то самое место, каким оно было когда-то, и, вне всяких сомнений, что-то двигалось впереди Ральфа. Какой-то силуэт, удаляясь, свернул в ту же сторону, куда намеревался свернуть и он, чтобы попасть в свою старую комнату, которую много раз навещал во сне. Ничего не изменилось. Даже он сам не изменился. Ральф снова двинулся вперед. Фонарик почти погас, и эфира здесь не было, однако ночное небо снаружи прояснилось, и взошла луна, которая словно плясала, прыгая из одного арочного окна в другое. Блеснул комод. Тень Ральфа ползла по стенам, и дом как будто двигался вместе с ним. Как тем вечером перед ужином, когда он отправился бродить по садам. Тогда-то он и понял главное про призраков: встречу с ними осознаешь потом. А в тот момент, когда все происходит, оно кажется всего-навсего реальностью.

Продолжая продвигаться к своей старой комнате, Ральф спросил себя, почему он так долго цеплялся за здравый смысл. После всего, что произошло, с какой стати особняк должен был подчиняться той или иной логике? И дело не в опасности или отсутствии таковой. Не в толпах последователей, Владычице жуков, этой войне или даже Мэрион Прайс… Дверь в комнату Ральфа захлопнулась прямо перед ним. Это было уже чересчур, но, с другой стороны, этого следовало ожидать. Время текло вспять, и было произнесено столько заклинаний, и столько раз нахлынули моря, что он, взявшись за дверную ручку затянутыми в резину пальцами и повернув ее, ничуть бы не удивился, обнаружив самого себя в юности лежащим в кровати, в тисках той самой лихорадки, которая не покидала его на протяжении минувших лет. Мимолетное ощущение осмысленности происходящего, безжалостный горячечный жар, неуемное стремление к некоей цели, все казалось абсолютно верным. Возможно, в самом сердце абсурда и впрямь существовала определенная логика. Не исключено, что он ее постиг.

В лунном свете старая спальня больше, чем когда-либо, отражала увлеченность Ральфа морской живностью, которую, как он вдруг подумал с улыбкой, до него никто сюда не приносил. Камней и образцов с побережья стало больше, однако они были разбросаны как попало и вернулись к своему естественному состоянию. Даже сквозь шлем он почувствовал запах гниющих водорослей. Из его горла вырвался свистящий стон. Он уронил бесполезный фонарик. Перед ним в тусклом свете маячило мертвенно-бледное лицо с посиневшими губами.

– Кто ты? – Ральф услышал себя со стороны.

Лицо наклонилось. Губы изогнулись в странной улыбке. Оно странным образом напомнило ему то ли Мэрион, то ли собственное отражение в зеркале. По крайней мере, это было не лицо из гальки и рыбьей чешуи, но потом Ральф увидел, что множество других существ, одновременно нагих и отчасти сотворенных из опавшей листвы, ржавого металла или голых костей, копошились в дальних углах его утраченной комнаты и в тусклых закутках шлема.

– Я тебя знаю.

«Тебя знаю… тебя… знаю…» Отголоски слов заметались в сознании Ральфа. Он закашлялся и тряхнул головой. Комната кружилась и вертелась. Одно дело существа, что кишели среди тьмы и лунного света, и совсем другое – этот шепелявый незнакомец; он, невзирая на свои лохмотья, увешанные морской дребеденью, несомненно был человеком. Он протянул руку. Ральф смутно почувствовал, как палец коснулся прорезиненной ткани на груди.

– Ты один из нас. Ты Ныряльщик. – Шепелявый голос и красноречивый шелест, звучавший будто эхо, придавали каждому слову дополнительный вес. – А это Осененные. Здесь теперь наш дом.

Спорить с этим заявлением казалось бессмысленным, и Ральф внезапно осознал, что несмотря на облик юного дикаря и причудливых существ, наводнивших каждую тень в спальне, – он уже догадывался, что это были подменыши, – его собственный защитный костюм и шлем с окровавленным стеклом, прячущим лицо, почти наверняка производили столь же странное и пугающее впечатление. Он сорвал перчатки и расстегнул застежки шлема. Его обдало спертым, вонючим, благословенным воздухом.

– А ты кто? – прохрипел он, почти потеряв голос.

– Я Клейд, – ответил парнишка. – Я Милый Мальчик. Я тот, кого сотворила Мэрион Прайс. Я побывал в Айнфеле, но теперь там стало пусто, и я пришел сюда. Я трудился на Нужды Фронта.

XIII

Кое-кто из самых отважных или более безрассудных последователей той ночью проник в Инверкомб, невзирая на все увещевания и запреты Мэрион, и один из этих смельчаков, изготовитель пуговиц из Пензанса, обнаружил Ральфа Мейнелла, а с ним – диковатого парнишку по имени Клейд. Оборванные, мокрые, измученные, но гордые последователи приняли тот факт, что Ральф выжил, за доказательство абсолютной безопасности особняка. В конце концов, иначе зачем бы они забрались в такую даль? Бродя в изумлении по коридорам, салонам, гостеприимным спальням и изобильным кладовым, они охали и ахали. Владычица жуков именно это и обещала! Нашли свечи, зажгли лампы, развели огонь в каминах. Сняли ботинки и, уныло рассматривая и массируя ступни, подставили их свету и теплу. Какие бы угрозы ни обитали здесь прежде – измененные, монстры, что угодно, – они явно сбежали. Ну и невелика потеря. Да и кому какая разница? Той ночью и на заре, пока последователи заполняли дом, умывались, находили свежее белье и тотчас же его пачкали, толпились, разговаривали и смеялись так, как никогда не делали на протяжении своего долгого путешествия, а трубы Инверкомба дымились впервые за почти двадцать лет, на каждом лице отражалось одно и то же чувство: изумленное узнавание.

– Совсем как дома.

– Ты никогда не жил в таком доме!

– Может, как у нашего сына в Ноттингеме?

– Но мы-то в Ноттингеме не жили.

– А вообще где мы находимся?..

– Только поглядите, какие большие стулья!

– Так сигаретку хочется, прям помираю.

– Вроде тут есть комната, а в ней коробка с книгами. Кажется, вон там…

– Чертов лабиринт.

– Ну здорово же.

– Совсем как дома.

– Знаете, мне это место точно снилось.

– Я все еще сплю…

Всюду звучал этот неустанный радостный гул голосов. Семьи из Типтона и пары из Брейсбриджа, одиночки и разлученные возлюбленные, сгорбленные старики с артритными пальцами – все они воссоединились и нашли родственные души, и Мэрион почти влилась в происходящее, пока усаживала сутулое существо, называвшее себя Клейдом, в старом кабинете Сисси Даннинг в дальнем конце безыскусного коридора с низким потолком и белыми стенами, увешанными наставлениями в рамках. Ей показалось, что там их вряд ли побеспокоят. Парнишка был дикий, все время чесался и держал ухо востро. От него воняло, и Мэрион тотчас же поняла по тому, как он озирался и ерзал в скрипучем вращающемся кресле, что в маленьких, замкнутых пространствах ему не по себе. А обстановка в кабинете была такая, что ей оставалось лишь сесть за стол, словно она была тут начальницей; в то же самое время каждый предмет в свете лампы – от фасолины, игравшей роль пресс-папье, до старого ежедневника, открытого на той самой дате, когда они с Ральфом запланировали побег, – взывал к ней голосом утраченного прошлого. Да уж, с выбором места она ошиблась.

– Ральф – тот человек, который тебя нашел, – говорит, что ты можешь быть…

– Ты кто такая?! – прошипел он в ответ, оскалив зубы, с незнакомым ей акцентом.

Вопрос, каким бы он ни казался бесхитростным, вынудил Мэрион помедлить с ответом. Она, конечно, не была той, чье имя последователи по-прежнему выкрикивали и выстукивали по утвари в кухне, пока растаскивали ее по частям, и это придется учесть, когда она попытается навести порядок в доме – ведь никто другой не возьмет на себя такую миссию. Так или иначе, пришлось сказать вслух.

– Я Мэрион Прайс. Кажется, я твоя…

– Врешь! Ты не она!..

Пришлось признать, что он был немного похож на молодого Ральфа. Но, возможно, сходство ей померещилось, как бывало уже не раз в те мгновения, когда она видела людей, охваченных страданием.

– Прости, но это правда. Видишь ли, у людей сложилось обо мне… неверное впечатление.

Он отодвинулся подальше, все еще угрюмый и напряженный, словно стальной прут. Его кресло скрипнуло. Но, по крайней мере, он не пытался удрать. Или напасть на нее.

– Ты действительно вырос в Айнфеле?

Он то ли кивнул, то ли дернул подбородком. «Он не выглядит ни молодым, ни старым, – подумала Мэрион. – Он выглядит никаким – словно те солдаты, чья плоть исцелилась, а раны внутри продолжают кровоточить. Такого, как он, могла породить лишь война…»

– Ты знаешь, где родился, Клейд?

– В приюте… – Парнишка облизнул губы. Он брызгал слюной, когда говорил, и ее лицо покрылось пеленой влаги. – В приюте святого Альфеджа. Меня туда Сайлус повез, когда мы поехали в Бристоль, и показал. Там не звучит песня.

– Сайлус?

«Песня?..»

– Он… – Клейд неопределенно взмахнул рукой. Как и все прочие его слова и жесты, этот казался слегка неестественным. Как будто ему пришлось научиться быть человеком. Мэрион подозревала, что так оно и случилось на самом деле…

– Да?

– Они с Идой вырастили меня.

Подписи на бумагах, которые она видела в приюте святого Альфеджа, хоть и не запомнила имена. С внезапным ужасом Мэрион осознала, что Клейд, должно быть, смотрел на заведение сквозь те же самые кованые ворота.

– Ида умерла, – пробормотал он. – Про Сайлуса ничего не знаю, а тот человек, который назвался моим отцом, не говорит…

«Который отец? Когда?»

Имел ли он в виду Ральфа или подменышей?

– Прости.

Сколько раз ей придется это повторить? Клейд с его покрасневшими глазами, торчащими во все стороны грязными волосами, беспокойными руками, невероятным голосом и именем больше смахивал на повзрослевший манекен, который Мэрион обнаружила под раковиной в приюте, чем на сына, что ей пригрезился.

– Я хочу сказать, Клейд, что не знала про тебя. Когда узнала… когда узнала, я тотчас же отправилась на поиски. И выяснилось, что тебя могли отослать в Айнфель. В глубине души я боялась…

– Чего? – Его руки скользнули по блестящему черному металлу. Задвижка щелкнула и открылась, сверкнув эфиром. Его глаза внезапно вспыхнули. – Что я окажусь одним из избранных, подменышем?

– Я же не знала, Клейд.

– Ну я такой и есть. Смотри. – Его пальцы яростно впились в рукав. Затрещала ветхая ткань. Он протянул к ней левое запястье над столом Сисси Даннинг. – Вот! Смотри! Можешь пощупать!

Впервые прикоснувшись к плоти сына, ощутив ее гладкость и тепло, впадины и кости, Мэрион поняла, что у него нет Отметины.

– Это означает лишь то, что…

– Что я как ублюдочный Цветочек. И тот паршивый стервятник. Я долбаная луна в небе над Инвер-как-его-тамом. А теперь иди-ка ты на хрен и оставь меня в покое.

Мэрион слишком часто приходилось иметь дело со страдающими пациентами, и она понимала, когда следует выполнить эту простейшую из просьб. Она медленно встала, обошла стол, стараясь выглядеть совершенно безобидной, и вышла из кабинета, оставив дверь полуоткрытой. А затем побежала по коридору в сторону главных помещений Инверкомба. Она совершенно растерялась. Собственные чувства сбивали с толку. Получается, Клейд и несколько подменышей – они, похоже, успели сбежать из Инверкомба – нашли приют в этом месте. И вот как все обернулось.

В первых проблесках серого дневного света шумный хаос затихал при виде Мэрион. Ее провожали взглядами. Молились и шептались, и во многом обстановка была довольно привычной. Реквизированный дом, в котором следовало навести порядок; здесь в первую очередь требовался лидер. Несмотря на все, что Мэрион видела и перенесла, ею овладело внезапное осознание того, что она… снова в Инверкомбе. Она выжила, и ее сын тоже, и дом, чья сила их соединила, приветствовал старую знакомую, лениво протянув лапу и позевывая, словно лев. Ох, сколько же предстоит дел! Вымыть стекла. Отремонтировать протекающие трубы. Переложить изразцы. Поднять упавшие статуи обратно на постаменты. Разобраться с забитыми канавами и неисправными клапанами. Сады совсем одичали. Всюду пыль. И половина простыней и полотенец уже грязные. Да к тому же этот нелепый мусор с побережья. В спальнях антисанитария. Беспорядок. И грязь. Со всем этим надо бороться. Что бы сказала на ее месте Сисси Даниннг? Надо составить список и определить приоритетные пункты. Добиться порядка, а затем поддерживать его. В конце концов, эти люди, в отличие от Клейда, считали ее Мэрион Прайс, и Мэрион, ударив в обеденный гонг в холле и забравшись на стул, пока люди собирались вокруг, чтобы ее выслушать, приняла решение: настал час доказать сыну и всему миру, чего она стоит на самом деле.

XIV

В последующие дни и ночи гильдейцы и гильдейки вернулись к своим прежним занятиям. В Инверкомбе хватало работы для целого батальона блудных ремесленников. Электрик и каменщик, кухарка и посудомойка – почти каждому нашлось дело по плечу. Возникали споры о разграничении гильдейских обязанностей, которые могла решить только Мэрион Прайс, а она не успевала со всем справляться, как ни старалась. Тем не менее работа продолжалась, и они, как раньше, продолжали петь ее имя.

Расчистили дымоходы. Развели огонь в каминах. Заполнили котлы, которые тотчас же дали течь. Дом звенел, скрипел и дымился; разыскали лампочки, которые теперь неистово сияли посреди тусклого полудня, ибо генераторы заработали в полную силу. На ветвях сочилась влагой постиранная, отбеленная одежда. И всюду, где развернулась эта кипучая деятельность, люди пели, пока стирали, мыли, вытирали пыль, и запотевшие окна обретали перламутровый блеск. Клейд искал утешения в одичалых садах, в кислом вкусе разбросанных по земле яблок и лимонов, гниющих под дождем. Роскошный, шумный дом сиял, и в нем Потусторонние ели, разговаривали, суетились, расхаживали рука об руку и соединялись ртами – он больше не был тем убежищем, которое когда-то так гостеприимно открылось Клейду. Когда последователи прибыли в Инверкомб, Осененные сбежали в отдаленные пещеры, куда он не мог добраться. Они прикасались друг к другу, кричали, готовили, танцевали, убирали, полировали, ломали, надоедали и ели – это продолжалось днем и ночью, и Клейд чувствовал себя совершенно одиноким. Он бы заткнул уши, но это не помогало от песни Потусторонних.

На третий вечер должны были состояться Танцы. Они называли это Танцами, хотя, насколько мог судить Клейд, эти Потусторонние с тех пор, как объявились здесь, не переставали приплясывать, танцевать и петь под дудку женщины, которая называла себя Мэрион Прайс. Это было уже слишком, и ему снова пришлось выйти наружу, в гостеприимную темноту, через большую главную дверь, где на него зарычал злопс, который теперь стоял на страже. Клейд зарычал в ответ. Инвер-как-его-там был всем, о чем он мечтал, тихой гаванью Сладости и Домом, но теперь ничто не будет как прежде…

Голоса. Лица в ярком свете, льющемся из окон. Поддавшись давним инстинктам, Клейд съежился и спрятался.

– Вдохни этот воздух.

– Как же здесь тепло. Кажется, вот-вот снова наступит весна.

– Самый вкусный сидр, который я когда-либо пробовал.

– Ты бы выпил мочу своей бабушки, чтобы опьянеть.

– О да.

– А знаешь, говорят, что раньше здесь жила не она, а ее сестра.

– Ну, значит, она тоже здесь жила, м-м?

– Вот уж нет. Мэрион Прайс вырастили гоблины в Айнфеле. Вот почему они здесь, прячутся в стенах…

Долгая пауза.

– Говорят, к Рождеству все закончится.

– Выходит, недолго осталось? – Женский смех, тихий и мелодичный.

Клейд понаблюдал, как Потусторонние сплетаются друг с другом. Тем временем Пение и Танцы продолжались, и от них было не скрыться даже снаружи, где он наткнулся на стервятника, которого двое молодых Потусторонних уговаривали выкатить бочку из подвала. Они на мгновение перестали смеяться, когда заметили Клейда. Он побрел дальше. Когда начался дождь, нашел местечко потише и присел там на корточки, слушая, как капает вода, а поющий дом сиял впереди сквозь сверкающее колыхание листьев. По крайней мере, Клейд переставал его слышать, если напевал себе под нос или открывал рот и кричал, глотая барабанивший по голове дождь, холодный и с резким привкусом, и позволяя другой, истинной песне струиться по телу леденящими струйками.

Холод и голод заставили Клейда вернуться в дом, когда ночь уже подходила к концу. Он ожидал беспорядка и вони, но те Потусторонние, кто не Танцевал допоздна, встали пораньше и весело и шумно убирали, мыли, подметали, полировали и раскладывали вещи по местам, пока первые лучи солнца, пробившись сквозь тучи, заглядывали в окна. По коже Клейда пробежали мурашки. У него зачесался нос так глубоко, что не дотянуться. По крайней мере, Потусторонние немного притихли, когда увидели его. Но пауза была недолгой, и Инвер-как-его-там засиял, загудел, словно мотив, который ненавидишь, но не можешь от него избавиться, и от блеска коридоров и поверхностей заболели голова и глаза.

– Передай тряпку.

– Уютненько, совсем как дома, ага?

Но Клейд еще никогда не чувствовал себя в большей степени Не-Дома, чем в Инвер-как-его-таме прямо сейчас: все еще насквозь промокший от дождя, ловя на себе косые взгляды Потусторонних, которые продолжали выпевать имя его предполагаемой матери, он шаркал, чихая, по мягким коврам, с которых убрали милую россыпь ракушек и водорослей. Он терял это место кусок за куском по мере того, как его приводили в порядок. Действительно ли Потусторонние когда-то здесь жили? Какого роста должен быть человек, чтобы ему понадобились такие потолки? И столько комнат для разговоров, еды, сна. Учебная комната для Учения, Рисовальная для Рисования. Тут он чуть не попал под гудящую машину, за которой точно хвост коброкрысы волочился провод, а управляла этой штуковиной женщина в шарфе и фартуке, напевая в унисон. Гудящее нечто всасывало с пола последние остатки драгоценной пыли. Клейд сбежал.

Огромный темный стол в пустой комнате поблескивал, словно озеро в безветренный день. Бывал ли он здесь раньше? Сложно сказать, все чересчур изменилось, однако Клейд заметил внутри сияющей древесины свое подобие. Другие подобия – может, не его, а какого-то угрюмого оборванца, который двигался одновременно с ним, – виднелись в стекле множества картин в рамках, что висели на стенах. Даже окна, с которых стерли туман, бросали ему вызов, сверкая. Он чихнул. Взял нож с полки, где тот лежал и блестел среди множества других ножей – они были словно рыбки, пойманные в сеть, – и кончиком провел по столу, гася сияние. Вот так. Ему понравился скрежет; и, как будто призванная шумом, часть сверкающей комнаты высвободилась откуда-то из-за стула с причудливыми завитушками и зашагала к нему на неполных ногах. Частично она состояла из плоти, да. Частично была настоящей. Но не во всем остальном; впрочем, когда Фэй приблизилась, Клейд почувствовал, что от нее по-прежнему исходил приятный аромат, напоминающий о камнях, воде и тумане. Он заставил себя улыбнуться, хотя и знал, что она не поймет.

– Я сомневался, что ты еще здесь.

«Ты не искал нас, Клейд».

Он пожал плечами. Искать Осененных, которые не хотели, чтобы их нашли, было все равно что ловить листья в бурю. Его взгляд скользнул по Фэй – по тому, что осталось от Фэй. Она была бликами на воде, пролитой серой краской. Присмотревшись, он почти мог вообразить, что видит то недавно преображенное создание, с которым познакомился жарким летом на опушке леса в Айнфеле, но с первой же встречи здесь стало ясно, что те мгновения, хорошие и плохие, сгинули, как будто их вовсе не было. Такова была особенность Осененных. Каждый их миг был бесконечным побегом. Для них ничто не длилось, не оставалось прежним. Конечно, у них еще имелись измененные останки прежних тел, но они не заботились о пропитании, не боялись боли и с радостью исчезали. Первое время, бегая с ними наперегонки в конце осени, которая никак не покидала Инвер-как-его-там, и набивая рот шипучей падалицей, сперва радовавшей, а потом вызывавшей головную боль, Клейд чувствовал то же самое. Ибо он был Клейдом, а песня напоминала песню Айнфеля, которую он услышал, едва открыл глаза впервые в жизни. Но в здешних ощущениях было больше горечи, хотя и сладости тоже, и Осененные всегда ускользали, как бы он за ними ни гнался. Только по ночам, когда многообразная тьма холодала и Клейд искал убежище в доме, который украсил сам себя гирляндами знаков и цепями, они приближались, чтобы насытиться его снами. Море с его все еще незнакомыми запахами и вздохами накатывало вместе с их певучим приливом, и комната с кроватью, которую он чаще всего посещал, облачалась в тленную красу. Теперь он понимал, почему Сайлус всегда предостерегал от общества Осененных. Не из-за того, кем они были, а из-за того, во что они превращали его самого. И дом перешептывался с ними в принесенной течением темной тишине, и поблизости раздавались их шаги, но лишь после того, как его руки и ноги делались вялыми и непослушными. Иногда соприкасался не с чем-то, пребывающим во власти чередования дней и ночей, сменниц или даже времен года, а с чем-то вечным, слишком медленным, чтобы считаться временем как таковым, и он сам, а также измененные и неизменные ползали по этому непостижимому чему-то, как муравьи, которых Клейд когда-то давил или ел, просто чтобы ощутить на языке жгучий привкус, и исчезали они так же быстро.

Он знал, что Осененные могут сделать так, что ты увидишь в них лишь то, что, по их мнению, тебе хочется видеть. Потому на Фэй было лишь подобие одежды, зыбкая дымка, и она казалась насквозь промокшей. Образ Фэй, которую он когда-то знал, а также той юной девушки из Бристоля, о которой мечтал, были для Клейда по-прежнему сильнее, чем все Потусторонние, пришедшие в Инвер-как-его-там, чтобы уничтожить его своей чистотой и шумом. Он увидел, как ее рука, облаченная в серовато-белую сеть, серебристая, как рыбья чешуя в лунном свете, потянулась к столу и длинному шраму, оставленному ножом Клейда. Прошептав сладчайший потаенный фрагмент песни, Фэй заставила след исчезнуть.

«Так лучше».

– Прости, Фэй.

«За что? – Она склонила голову в лучах света, бдительно прислушиваясь, но, похоже, не к нему. – Это не считается. Это просто стол».

– За тот день. Когда я пытался…

– А-а-а-а. – То ли настоящий звук, то ли ветер ударился в стекло. «Я забыла…»

– Я тогда был молод. Я не знал… – Он помолчал, облизывая губы, гадая, чего же не знал.

«Это не имеет значения, Клейд. Ничто не имеет того значения, которое ему придаешь ты. Я удивлена, что ты этого до сих пор не понял».

– Знаешь, здесь сейчас полно Потусторонних, – сообщил ей Клейд, как будто такие новости могли ее встревожить.

«Ты сказал, тот день, Клейд. Тот жаркий день. Да, теперь я припоминаю. Дело в том, Клейд, что я всегда была той, какова я сейчас. Раньше я не понимала, что Бристоль – всего лишь прекрасный сон».

Такие разговоры уже случались. Они терзали его, как чувство, которое возникает, если съешь червивое яблоко, чья мякоть превратилась в кашу. Но от новой попытки, как от яблока, было трудно отказаться.

– Я же тебе говорил! Я побывал в Бристоле – на оружейных фабриках. Он совсем не такой, как ты мне показывала!

Смех Фэй был звонким, как хрусталь.

«Но это не значит, что он не настоящий, Клейд! Чем дальше я ухожу от Бристоля, тем реальнее он становится. Этот дом мне помогает – он слушает. И мне нравится песня его ветреных морей».

Снаружи пылесос еще фырчал по коврам, а крошечное, смутно пахнущее морем и отдаленно напоминающее рептилию существо, в которое превратилась Фэй, протянуло к нему перламутровую конечность, служившую рукой.

«Помнишь, Клейд, как мы прикасались друг к другу…»

Хотя Клейд был уверен, что Фэй ничего не помнит, он видел ее черные как смоль волосы, сияющие в той спальне во сне о Бристоле, среди видов Египта и звуков ночного уличного движения. И она их расчесывала, снова и снова. Искры, мерцание света. Но абажур лампы на ее туалетном столике был украшен перьями чаек, а вместо баночек перед ней громоздились пустые яйцевые капсулы[24], и свет роился и колыхался, пока пылесос продолжал приглушенно стонать.

«Я могла бы стать твоей подводной возлюбленной, Клейд. Я могла бы стать твоей русалкой…»

Клейд, отпрянув, так неистово тряхнул головой, что закружилась вся комната.

Фэй, теперь спокойнее, чем прежде, больше похожая на ту, какой она была, просто смотрела на него.

«Ты становишься тише, Клейд. Я тебя почти не слышу. Ты действительно изменился с тех пор, как появились эти Потусторонние. Когда дом был в нашем распоряжении, мы думали, что ты один из нас. Увы, но теперь ты свою песню утратил…»

Клейд знал, что Избранные – вот такие, настоящие Избранные – давно избавились от способности в чем-то разочаровываться или сожалеть. И все-таки он почувствовал печаль; возможно, свою собственную.

– Только не говори, что сожалеешь, Фэй.

«Я не знаю жалости».

– Сожаление и жалость – разные слова.

«Но всего лишь слова. Ты ими чересчур увлекся…»

– Я не…

Но было слишком поздно поправлять ее, потому что она уже пересекла роскошную сияющую комнату, спряталась за стулом и вжалась в панель на стене. В любом случае, какая разница, что о нем думает Фэй или кто-то другой? Избранный, не Избранный, Потусторонний – он был Клейдом, и это самое важное.

Деловитая суета не унималась. Даже сады приводили в порядок, и костры весело пылали красным, пока дикость Инвер-как-его-тама предавали огню.

– Клянусь Старейшиной! Мне не сказали, что ты здесь.

– Я думал, мы потеряли тебя в Кливе…

Люди все время что-нибудь друг у друга трогали. Руки, плечи, губы.

– Клейд?

Клейд вздрогнул, ожидая увидеть кого-то другого из Осененных. Но это был мужчина, назвавшийся его отцом; он хромал, пошатываясь, по чистым мокрым плиткам, которыми была вымощена терраса.

– А-а, это. – Он коротко взмахнул тростью. – Я состарился раньше времени. Послушай, Клейд, я хочу тебе кое-что показать. Ну, вообще-то, много что…

Дом сиял. Его внутренний свет бил в глаза Клейду.

– Тебе ведь это здесь не нужно? – Одной рукой отчаянно цепляясь за трость, мужчина потянулся другой – почти такой же прозрачной, как у Фэй, – к ножу, который, как понял Клайд, он все еще держал в руке. Чувствуя, как в горле что-то заклокотало, он отпрянул.

– Дело в том, Клейд… – Без бороды лицо мужчины казалось более суровым, худым и серым. – Мы установили несколько правил. И одно из них – никаких ружей или ножей в доме. Ты же понимаешь, что это логично?.. – Клейд уступил холодным безжалостным пальцам и выпустил нож. В конце концов, ему ли судить?

Мужчина двигался медленно. Клейда это не волновало, он привык путешествовать с бедняжкой Идой. Вниз, вниз по ступенькам. Пока они углублялись в туннели и ниши, где висели гирлянды лампочек и воодушевляюще пахло сыростью, мужчина то и дело останавливался, чтобы подышать со свистом, а в перерывах, постукивая тростью, рассказывал Клейду о том, как «это старое место возвращают к жизни»…

В нише рядом с тем местом, где рычали генераторы, притаилась большая машина. Мужчина сказал, она называется «вычислительной», и такими машинами гордятся гильдии, его собственная и прочая – ты, Клейд, должен об этом знать. Это была старая модель, но все-таки очень умная. Она могла думать о тысяче вещей разом быстрее, чем человек – об одной-единственной, хотя и не умела думать сама по себе; такое заявление показалось Клейду, рассматривавшему оскал машинных керамических колес, чепухой, которую мог сказать только Потусторонний или Осененный. Так или иначе, он имел некоторое представление о вычислительных машинах. Он же читал газеты! Наблюдая за мужчиной, бродившим вокруг жужжащего аппарата, еле дыша, Клейд гадал: действительно ли это его отец и действительно ли роль отца в том, чтобы сообщать и без того известные факты.

– Это спинет, разновидность клавиатуры, с помощью него вводят данные. А сюда вставляются перфокарты. Может, попробуешь, Клейд? Я проводил здесь долгие часы, когда был моложе тебя. У нас с Мэрион была теория о том, как устроен мир. И я надеялся, что эта машина сможет хранить и обрабатывать данные…

– Владычица жуков мне рассказала.

– Владычица жуков? Но ты же не был с ней знаком, Клейд. Наверное, ты что-то услышал после того, как мы сюда добрались…

Они двинулись дальше. Шум генераторов утих, и вокруг одновременно стало тише и громче.

– Слышишь, да? Туннель спускается прямо к морю… Я прошел этим путем… – мужчина взмахнул тростью, – когда впервые проник в особняк после возвращения. Ты видел… э-э… существ, которые явились сюда из Айнфеля? Они, похоже, до сих пор прячутся где-то в доме. В полостях за деревянной обшивкой стен и в этих пещерах. Наверное, есть и какие-то проходы. Интересно, что их никто не боится. Все просто с ними смирились. Как с злопсом и стервятником, видимо. Хотя я понимаю, что сравнивать нельзя. Это не кажется тебе удивительным, Клейд? То, как люди научились принимать их?

Клейд кивнул. До сих пор он избегал этих глубин и с морем почти не сталкивался, но теперь слушал, как оно вдыхает громадные валы пены в гулкие полости.

– Внизу находится бухта Кларенс. Но мы туда не спустимся, потому что у нас нет костюмов вроде того, который был на мне в прошлый раз. – Прислонившись к влажному камню, мужчина откашлялся. – Дальше показания эфирометра слишком высоки с точки зрения безопасности.

– Фиру-метра?

– Ладно, забудь… это просто такой прибор. Сейчас увидишь, куда ведет путь… – Мужчина заковылял вперед, потолок туннеля опустился, и стало темно. Потом посветлело. Они оказались в маленькой пещере, освещенной благодаря дыре, за которой простиралось небо. В грубо вытесанной нише стояли две сияющие бутылки – Клейд видел такие в разграбленных храмах.

– Итак, перед тобой… – Мужчина взял одну; воздух выходил из его груди со свистом, как из пробитого шара. – Сосуды с дистиллированным эфиром. Вероятно, их оставили здесь эфирщики, после того как извлекли из бардака внизу и очистили… думаю, просто забыли, хотя они стоят очень дорого… Что тебе известно о деньгах, Клейд?

Клейд покачал головой. Несколько найденных пенни понравились ему на вкус, но он понимал, что мужчина, называвший себя его отцом, имеет в виду что-то другое. А эфир он уже видел – на фабриках, куда их с Идой привозили, где ее заставляли петь машинам, когда те делали неправильные бомбы, этого вещества было предостаточно. В светящейся штуке, называемой сосудом, заключалась песня, но она была суровой, резкой. Словно проволока скреблась по сланцу. Единственная стальная нота. Одновременно целеустремленная и неконтролируемая.

– В общем, они действительно стоят очень дорого. – Свет сосуда отразился в глазах мужчины, его грудь трепетала, словно птичья. – Даже странно, что их здесь оставили. Смотри, как сияет. Итак. Взгляни-ка… – Он протянул руку с сосудом к дыре в стене пещеры. На миг причудливые завихрения эфира сделали его похожим на Осененного. Потом свет изменился и перестал быть светом. Вокруг них разлился мрак. – Это называется дивотьма. Кстати, никогда, ни в коем случае не пытайся открыть такой сосуд и вообще приближаться к емкости с чистым эфиром. Потому-то здесь и повесили столько предупреждающих знаков. Если он попадет на тебя или внутрь тебя в слишком большом количестве, э-э… он может… Короче, это чрезвычайно опасно, Клейд. Опаснее ножа или ружья. Понимаешь? Но вот что я хотел сказать… – Мужчина благоговейно вернул сосуд в нишу из мокрого камня. – Что я на самом деле хотел сказать, Клейд, так это пообещать, что, когда ты выйдешь отсюда… когда эта война закончится, что рано или поздно случится… для тебя найдется место. Когда я говорю «место», я имею в виду хорошую работу с достойной оплатой. Неважно, что случится со мной, – ты, Клейд, не обязан жить так, как жил до сих пор.

– Как Потусторонний, как последователь?

– И до этого тоже. Ни Мэрион, ни я не бросили бы тебя, если бы знали, что ты жив.

– У меня была песня получше.

В отблесках дивосвета на лице мужчины промелькнуло чувство, похожее на то, что Потусторонние называли «озлоблением».

– Это неважно, Клейд. Важно то, что ты больше не будешь одинок. Люди важны друг для друга, Клейд, и ты важен для меня.

Клейд его выслушал. Клейд кивнул. Клейд удивился, почему люди чаще всего повторяют «Клейд», когда сердятся или раздражены. Даже Сайлус так делал во времена Большого Дома, когда он никогда не чувствовал себя одиноким. И все же ему было жаль этого человека, который явно был нездоров. Поэтому он решил сделать то, что, по его наблюдениям, делали многие другие Потусторонние: раскрыл объятия и двинулся навстречу, чтобы они могли Обняться-Спеть-Потанцевать.

– Нет-нет-нет… – Мужчина по имени Ральф так поспешно отпрянул, что едва не выронил свою трость. – Прости, Клейд, – проговорил он, рухнув на одно колено. – Я болен. Ты не должен ко мне приближаться… – Потом он согнулся пополам, закашлялся до рвоты, и дивосвет озарил красную рябь слюны.

Клейд в одиночестве отыскал путь назад, в особняк. Как обычно, там кричали и пели. Из кухни пахло едой. Из прачечной – паром. Еще даже не наступил полдень, а люди уже вовсю пели-танцевали-обнимались-работали. Он раньше и не догадывался, до чего неуемные эти Потусторонние. Потом Клейд учуял еще один запах, и его потянуло к источнику.

– Она ко мне прикоснулась. А к тебе прикасалась?

– Конечно. А как же иначе она могла это сделать?

– Она просто нашла себе занятие, как и все остальные…

– Малый, тебе бы тоже подстричься не помешало… – Чья-то рука хлопнула Клейда по плечу, пока он плелся по коридору. Клейд зарычал и попятился.

Мэрион Прайс подметала пол в комнатке с единственным стулом и большим ярко полыхающим камином. Она медленно, с сосредоточенным выражением лица взмахивала метлой. Долгое время не замечала Клейда, который стоял и наблюдал, а когда наконец заметила, то попыталась скрыть потрясение.

– Вот ты где…

– Меня увел мужчина.

– Мужчина… а-а, Ральф. Рада, что он тебя нашел. Он занят?

– Все заняты.

– Полагаю, так оно и есть. – Мэрион Прайс оперлась подбородком на руки, которыми удерживала метлу в вертикальном положении, и посмотрела на Клейда загадочными синими глазами. Вокруг нее на полу шелестели сугробы черных с сединой волос, словно озаренных дивосветом, и пахло в комнате жженым волосом. Ее собственные волосы тоже изменились: они теперь были прямыми, ровными, а еще достаточно чистыми, чтобы переливаться в отблесках пламени, и достаточно длинными, чтобы скользнуть по щекам, когда она наклонилась за совком для мусора. Он подумал про Фэй. Мэрион бросила собранные волосы в камин, и они там вспыхнули, затрещали. – А чем еще ты занимался?

Он пожал плечами, все еще глядя на нее.

– Что ж… можешь сесть на этот стул. Тебе нужно подстричься не меньше, чем всем остальным, кого я сегодня видела.

Клейд, словно во сне, подчинился. Кажется, ей нравилось, когда он сидел на стуле или в кресле. Этот конкретный стул был не слишком удобным, но он решил, что может потерпеть. И даже не слишком испугался, когда почувствовал, как она ходит сзади. Наверное, начал лучше понимать, отчего Потусторонние так разговаривали и вели себя в присутствии Мэрион Прайс.

– Я знаю, что наши жизни были совсем другими, Клейд. Но что прошло, то прошло.

– Ида пела песни. – Он раздвинул, а потом сомкнул указательный и средний пальцы. – Когда стригла мне волосы.

– Песня заменяла Иде речь? Это она была под… той, кто присматривал за тобой в Айнфеле? Той, с кем ты провел начало войны, – и потом она умерла. Ох, Клейд, мне так жаль…

«…не жаль, совсем не жаль, никакой жалости…»

– Ты, должно быть, скучаешь по ней.

– Я скучаю по «Черносмородиновой мечте». Я скучаю по «Вишневому восторгу».

– Но это всего лишь напитки, не так ли, Клейд? – Он вздрогнул, услышав жужжание. – Не волнуйся. Это всего лишь машинка для стрижки волос, так что сиди спокойно…

Жужжание стало громче, и он успел заметить маленькую, черную и злобно выглядевшую машинку, прежде чем она зарылась в его волосы в тревожной близости от уха.

– Некоторые приходят во второй раз. Подумать только, как будто волосы можно состричь дважды!

– Они думают, что ты Мэрион Прайс.

Она усмехнулась.

– Знаешь, Клейд, я теперь не очень-то и возражаю. По крайней мере, я делаю что-то полезное или притворяюсь – так с какой стати волноваться?

Жужжание становилось то громче, то тише, как будто вокруг него летало какое-то громадное летнее насекомое, и Мэрион Прайс то появлялась, то исчезала. Он видел ее руки с закатанными до локтя рукавами, и ее кожа была белой, но иной, и голубоватые вены на одном запястье пролегали ровно, а на другом – огибали струп, имевшийся у каждого Потустороннего, так называемую Отметину.

– Знаешь, Клейд, я рада, что вы с Ральфом смогли узнать друг друга получше. Все эти годы мы с ним даже не подозревали…

– Он тоже так говорит.

Жужжание прекратилось. Затем, но уже в слегка изменившемся ритме, оно возобновилось, когда Мэрион Прайс наклонилась ближе, а затем отстранилась от него, и он уловил сладковато-горький запах, исходивший у нее из подмышек.

– Он плохо себя чувствует, Клейд. Мы… между нами все осложнилось еще до твоего рождения. Трудно объяснить, но я хочу, чтобы ты знал: мы когда-то очень много значили друг для друга.

– А теперь?

– Мы изменились, Клейд. – Машинка с небывалым усердием прильнула к его затылку. – Нельзя исправить то, что случилось. Но разве не чудо, что мы все повстречались здесь?

Клейд подумал о паузе, которая случалась всякий раз, когда мужчина по имени Ральф и женщина по имени Мэрион Прайс упоминали друг друга. И они не Любили-Танцевали-Обнимались, как другие Потусторонние, что бы она ни говорила о чувствах былых времен, до того, как Клейда бросили. Но машинка продолжала жужжать, волосы падали ему на плечи и медленно дрейфовали к ладоням. Да, этого ему не хватало. Ведь в машинке звучала песня, и Мэрион Прайс также была этой песней, пока она и ее машинка продолжали жужжать в унисон. Звук был чистым и тихим, он таился где-то глубоко внутри, но все-таки вырывался наружу – Клейд это замечал по мимолетным переменам в уголках ее рта. Когда она наклонялась ближе, он часто видел лишь отдельные ее части. Ладонь, щека, быстрый взмах свободной руки, которой она убирала за ухо собственные волосы. Прикосновение белой мягкой блузы в тот момент, когда она прижалась к нему всем телом. Клейд вспомнил, как щелкали ножницы Иды в Большом доме, как она думала про золотые кудри, падавшие на пол в другой жизни. Голова кружилась. Он не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Ну вот. – Мэрион Прайс отступила на шаг и склонила голову набок, и в свете каминного пламени он увидел ее лицо целиком, красиво обрамленное локонами. В них, как он теперь заметил, притаились крошечные серебристые Осененные. – Впрочем, это еще не конец. – Она положила руки ему на плечи, когда он попытался встать. – Еще кое-что… – Она погладила его пальцами по лицу. – Я так понимаю, ты ни разу в жизни не брился, м-м?

Клейд услышал звонкое журчание – что-то наполняли водой, – а потом ощутил на плечах тяжесть полотенца, прохладного и пахнущего чистотой. И вновь она оказалась перед ним, неся эмалированную миску с голубой каемкой. Над миской клубился пар.

– Подержи-ка. Постарайся не дрожать. – Она подтащила табурет, села перед Клейдом, взбила большой кистью облака белой пены и стала переносить их ему на лицо. Пахло свежей краской и цветами. Пощипывало; края поля зрения затянуло белизной. – Наклони голову. – Она коснулась его подбородка кончиками пальцев, кисть прошлась вверх-вниз. – А теперь не вздумай шелохнуться…

Клейд начал понимать эту недавно обнаруженную одержимость чистотой, свойственную Потусторонним. Ведь Мэрион Прайс делала с ним то же самое, что делали со всем особняком: полировали, чистили, подметали, пели, жужжали, трогали. Неудивительно, что дом так ожил. Неудивительно, что он испытал то же самое. А потом она достала длинный острый нож, и это его испугало.

– Нельзя. Мужчина по имени Ральф сказал…

– Пожалуйста, замри…

Нож завис в воздухе, поблескивая, и в нем отразились рот и нос Клейда.

– Не напрягайся так сильно. Просто выдохни как следует…

Нежно надавила, потянула. Звякнула эмалированная миска. Затем нож вернулся, и прикосновение воздуха к лицу сделалось прохладнее. Воздух был пронизан искрами, что плясали над дровами в камине, и дыханием Мэрион Прайс.

– Всегда думала, что именно так высекают статую из камня. Да, я любила заниматься такими вещами раньше… – Ее язык мелькнул между приоткрытыми губами. Она взмахнула бритвой в последний раз. – Когда люди позволяли мне быть заурядной медсестрой. Такие мгновения драгоценны, Клейд. Здесь и сейчас. Война не закончилась. Ничего на самом деле не изменилось. А я не та, за кого меня принимают эти люди, пусть иногда мне и хочется ею быть…

По необычному новому ощущению, которое разлилось по лицу, Клейд понял, что дело сделано, и вместе с тем пауза, на протяжении которой они с Мэрион Прайс смотрели друг на друга, подсказывала, что обоим хотелось бы продолжить. Она подняла и опустила плечи, перевела дыхание.

– Итак… – Голос звучал отрывисто. – Сполосни лицо как следует и вытрись.

Клейд умылся пенной водой, затем вытер полотенцем лицо, казавшееся чужим.

– Клейд, тебе в самом деле нужно как следует помыться. Можешь воспользоваться любой из множества ванных комнат. А потом сожги всю старую одежду. Ее бессмысленно стирать, у нас достаточно вещей получше. И я хочу, чтобы ты воспользовался вот этим. – Она сунула ему в руки упругую резиновую бутылку. – Посыпь порошком везде, особенно в тех местах, где растут волосы. – Она опять наклонилась довольно близко, однако взгляд ее был таким же суровым и отстраненным, как у мужчины по имени Ральф, когда тот говорил о запрете на ножи и ружья. – Клейд, ты меня понял? Припудрись везде. Иначе так и будешь вшивый и в коростах. – Ее рука вновь легла ему на плечо. – И последнее…

Она что-то поднесла к его лицу. Картину в раме и под стеклом – нет, настоящее зеркало, каких Клейд обычно избегал; однако изображение оказалось таким блеклым, что на миг он принял самого себя за Осененного.

– Этот пар…

Мэрион Прайс со скрипом протерла стекло пальцами, и отражение в зеркале прояснилось. На Клейда уставилось отчетливое до боли, худое и потрясенное, похожее отчасти на мужчину по имени Ральф, отчасти на Мэрион Прайс заемное лицо, принадлежавшее Потустороннему.

XV

Все казалось таким обыденным, и это было крайне странно. Мэрион полагала, что ведет себя так же, как и остальные: ищет убежища в старых привычках, возвращении к истокам, какими бы те ни были. Шел третий день после их прибытия в Инверкомб, и он по-прежнему был домом, о котором все мечтали, пусть даже мечта казалась слегка расплывчатой. Все часы были заведены, и все маятники отсчитывали ход времени – иными словами, особняк звенел, тренькал и дребезжал, а в дымоходах завывал ветер, поскольку буря никак не унималась.

Стрижка волос и обработка легких ран стали ее убежищем, в точности как другие нашли утешение в копошении с котлами или полировке фарфора, однако она провела всю войну, приказывая людям делать то-то и то-то, и она была Мэрион Прайс – ей подчинялись. Она смирилась с этой личиной как с чем-то неизбежным. Кто-то должен был руководить. И поскольку последователи каким-то образом поверили, что она, а не Владычица жуков привела их сюда, ее также считали хозяйкой дома. Они принимали из ее рук слабительное, очищающее внутренности от паразитов, но еще одной обязательной частью этого странного формального танца было то, что Мэрион Прайс ночевала одна в лучшей спальне особняка, еду ей подавали на серебряном подносе в западной гостиной, согласно заранее одобренному ею меню. В конце концов, думала она, смирившись с тем, что ее обувь чистили, а одежду раскладывали, дом был задуман именно для такого труда, и эти люди, вернувшись к старой гильдейской иерархии, не желали признавать иных правил. Но это не могло длиться вечно.

Ральфу также присвоили некий статус. Он его в каком-то смысле заслужил, и слухи о том, что когда-то они были вместе в этом особняке, просочились в новую мифологию. Однако бедного Клейда, которого трудно было отыскать – а если это удавалось, он частенько убегал, – не считали их общим ребенком. Он и сам об этом никому не говорил, и когда она и Ральф ужинали за противоположными концами длинного стола, казалось, что их разделяет пропасть с очертаниями Клейда. Женщины, одетые горничными, и мужчины, одетые лакеями, разносили супницы. От их неуклюжести и промахов кухарка и Сисси Даннинг закатили бы глаза, но все-таки они действовали с трепетной сосредоточенностью, которая была Мэрион по душе, и еда, как обычно в Инверкомбе, оказалась восхитительной.

В отдалении озаренный свечами Ральф вдумчиво ковырялся в тарелке. Было непонятно, ест он вообще. Когда он наконец-то поднес вилку ко рту, его рука так дрожала, что почти все набранное рассыпалось. Потом он резко отложил приборы, как будто пытаясь дребезжанием заглушить звук, с которым тотчас же закашлялся, прижимая ко рту один из множества скомканных носовых платков, рассованных по карманам. Мэрион захотелось пересечь нелепую пустыню из белого полотна, что их разделяло, и покормить его с ложечки, но она сдержалась. На самом деле ни она, ни кто-то другой не могли помочь Ральфу, им оставалось лишь беречь чувство собственного достоинства и целеустремленность, которые он как будто обрел в Инверкомбе. Под его исхудавшим лицом просматривались кости черепа. Серые рябые руки, которые то сжимали, то роняли столовые приборы, могли быть руками древнего старика. Но все-таки его глаза сияли, он улыбался и отвечал на ее реплики с живостью, иной раз напоминавшей прежнего Ральфа. Он мыслил здраво, пусть и проводил слишком много времени, сидя за вычислительной машиной или изучая книги в библиотеке.

Одно блюдо убрали. На смену принесли другое. Подали прекрасное вино из погребов особняка. Его, по крайней мере, Ральф употреблял – хотя нечто красное на его губах вполне могло быть кровью из гноящихся легких.

– Сегодня я показал Клейду то немногое, что осталось от эфира, – сказал он, снова промокнув губы. – Мы говорили о жизни, которая его, возможно, ждет, – или, по крайней мере, я говорил. Он, похоже… – Ральф издал смешок, сопровождавшийся влажным хрипом. – Думаю, он сделал мне одолжение. Я хотя бы отобрал у него нож, который он носил с собой. Сомневаюсь, что это было безопасно.

– Я тоже его видела. Он впервые пришел ко мне сам – думаю, это кое-что значит. И позволил себя подстричь и побрить.

– Он, должно быть, выглядит совсем по-другому.

– Очень похож на тебя.

Ральф склонился над тарелкой.

– Удивительно, не правда ли, – проговорил он через некоторое время, – как хорошо все сохранилось? В глубине души я по-прежнему сомневаюсь в показаниях прибора и думаю, что мы травим себя эфиром. – Он закашлялся. Консервированная спаржа упала с вилки. – Мэрион, Клейд меня тревожит.

– Я тоже беспокоюсь из-за него. То, как он смотрит… что говорит… всегда неожиданно. Но кто знает, что ему пришлось вынести? Он-то не рассказывает. А если и рассказывает, мы не понимаем…

– Наверное, этот разговор состоялся бы в любом случае.

– В смысле?

– Если бы мы с тобой… – Ральф опять схватил платок, и Мэрион подождала, пока приступ закончится. – Если бы мы с тобой… если бы… – Он никак не мог договорить.

– Кажется, я тебя понимаю, – сказала она в конце концов. – Клейд не в том возрасте, когда родители могут рассчитывать, что дети будут вести себя должным образом.

– Выходит… наши дети неизменно нас разочаровывают?

– У тебя есть другие дети, Ральф. Тебе виднее. – Она отодвинула тарелку и подумала, что была к нему чересчур строга. – Я хотела сказать…

– Не надо, Мэрион. – Ральф поднял худую руку, признавая капитуляцию. – Ты, в сущности, права. Хотя на деле все обстоит шиворот-навыворот. Несомненно, родители разочаровывают детей, но еще больше – самих себя. И это… – Подавив очередной приступ кашля, он поспешно глотнул вина. – Это труднее всего вынести.

Принесли еще еды. И вина. Благодаря ему Ральф повеселел. Даже через это обширное пространство, покрытое тканью, она почти ощущала исходящее от него тепло.

– Состояние равновесия, которое сохранилось в этом доме, просто поразительно, – говорил он. – Такое ощущение, что Владычица жуков была права и он действительно ждал нас. И врожденная адаптация. Знаешь, все, что мы внесли в ту вычислительную машину, до сих пор там. Даже мы с тобой. И Клейд. Все разрозненные кусочки нашей жизни здесь вновь стали единым целым. Тебе не кажется, что мы обязаны не упустить этот шанс?

Мэрион кивнула, хотя и гадая, какой именно шанс он имел в виду.

– Мэрион, я действительно сожалею о том, от чего отвернулся, когда покинул это место. Мои решения были неправильными. Теперь я это понимаю. Наверное, всегда понимал. Единственное, что у меня осталось, – эта теория. Данные никуда не делись. Мы поработали лучше, чем думали. Нам просто не хватило навыков, чтобы все расположить в нужном порядке. Но благодаря моей учебе – я, кстати говоря, ее ненавидел – теперь эти навыки у меня есть. Все было не зря. Знаешь, я уже перестал верить в судьбу. А теперь верю. И я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– И что же?

Она предположила, что речь пойдет о Клейде. Ральф воображал странные вещи по поводу сына, считая, что его судьба – стать гильдейцем, причем, если сложится, не рядовым, ведь по меньшей мере сам Ральф считал его членом клана Мейнеллов.

– Э-э… – Ральф, почувствовав ее настороженность, обнажил в понимающей улыбке расшатанные зубы с усохшими деснами. – Я просто хотел попросить, чтобы ты забрала с собой все, что сможешь, из моей… нашей… работы касательно врожденной адаптации, когда покинешь Инверкомб. Я не прошу тебя свернуть горы, Мэрион. Интуиция подсказывает, что после войны мир окажется более готовым принять эту теорию.

– Сделаю, что смогу. – Не было смысла твердить, что он справится и сам; ложь – негодная помощь умирающему. – Но, по правде говоря, я не знаю, с чем мы столкнемся там, за пределами Инверкомба. И как долго все это продлится.

Огоньки свечей наклонились. Неужели под сенью метеоворота только одна Мэрион чувствовала приближение неминуемой бури? Увы, Ральф в той же степени, что все эти как бы горничные и как бы лакеи в униформе не по фигуре, неуклюже звякающие бокалами и сбивающие края тарелок, увлекся фальшивой нормальностью.

– Я бы очень хотел, чтобы мне хватало сил исследовать сады и спуститься к берегу, но все данные здесь. Здесь есть библиотека и сведения о погоде, которые записывались автоматически все прошедшие годы, а еще – записи рабочих, которые сюда приезжали. Времена года в Инверкомбе, несомненно, чередуются очень причудливо. На протяжении последних сменниц, если тебе интересно знать, потеплело.

– Разве можно обратить времена года вспять?

– За осенью не следует лето, если ты это имеешь в виду.

Где-то в глубине особняка послышался мелодичный звон часов.

– Такая мощь, – проговорила Мэрион, – и столько эфира. Кто же за всем этим стоит?

Ральф пожал плечами, похожими на вешалку.

– Я не знаю. Впрочем…

– Что?

– Я просмотрел кое-какие записи. Они тоже фигурируют в памяти вычислительной машины, где-то на заднем плане. Эфирщики ушли отсюда не из-за войны. Они ушли раньше. А потом случился колоссальный выброс энергии. Почти весь эфир, который они извлекли, очистили и, судя по всему, никак не зарегистрировали, был израсходован одним махом. – Он замолчал.

– Ну? Что же случилось?

– Это… – Ральф не закашлялся, но сжал в кулаке последний носовой платок. – Это случилось в день Падения. В день, когда рухнула Доклендская станция.

– И никто не обнаружил след, ведущий сюда?

Ральф покачал головой.

– Инверкомб был частной собственностью моей гильдии. И к тому времени здесь уже никого не было. Никаких свидетелей. Попытки вернуть оставшийся эфир признали чересчур дорогостоящими и опасными.

– Кто признал?

– Моя мать всегда брала на себя ответственность за принятие важных решений по поводу управления имуществом Гильдии телеграфистов. – Его пальцы сжимались и разжимались на носовом платке. – Ее подпись – последняя в документах…

Когда трапеза закончилась, Ральф пробормотал что-то насчет желания проводить Мэрион; когда они шли по главной лестнице, он прислонился к изогнутым перилам, словно хотел передохнуть, да там и остался. Она знала, что он, скорее всего, допоздна просидит у вычислительной машины и в конце концов заснет. Если, конечно, он вообще спал по ночам. Спальня, в которой Ральф провел то безвозвратно утраченное лето, формально по-прежнему принадлежала ему, однако он ее сторонился, пусть комнату и привели в порядок, убрали морской мусор и проветрили.

Огонь в камине озарял теплым светом широкую, аккуратно заправленную кровать в ее собственной спальне. Шторы были задернуты, но не совсем ровно, и Мэрион поддалась желанию пересечь устланный ковром пол, чтобы их расправить; когда она это сделала, они колыхнулись в ее сторону, влекомые холодными пальцами ветра, пронесшегося над бухтой Кларенс. Ночью было видно тусклое свечение внизу. Инверкомб казался застрявшим во времени, как позолоченные, изукрашенные птичками часы, которые тикали, хотя их стрелки не двигались. Она бы с куда большим удовольствием поселилась в своей прежней спальне для прислуги, но ту комнату заняла одна из женщин, исполнявших ее прежние обязанности. А эта спальня, конечно, была прекрасна.

Множество прекрасных английских особняков подверглись разграблению во время войны. Сама Мэрион с деловитым ликованием, которое теперь понимала намного лучше, шла по их коридорам, требуя немедленно убрать гобелены и нагромождения ненужной мебели, поскольку они не соответствовали требованиям санитарии. Здесь, однако, она чувствовала себя как дома. Она подняла лакированную крышку патефона. У нее никогда раньше не было такой штуковины, а ведь наверняка приятно послушать музыку в конце трудного дня. Мэрион улыбнулась, наблюдая, как тонарм[25] поднимается и опускается по направлению к диску, двигаясь с изяществом хорошего механизма. Она уже напевала какой-то мотив себе под нос, хотя не имела ни малейшего представления о мелодии, записанной на пластинке, однако стоило игле скользнуть в канавку, раздался трескучий вой. По непонятной причине диск крутился в обратную сторону. Мэрион быстро выключила устройство.

Она разделась, подбросила дров в камин и легла. Шторы колыхались. Звук патефона все еще отдавался эхом у нее в голове, но, когда наконец пробили позолоченные часы, их звон безупречно влился в сновидения.

На следующее утро ее разбудили, принеся завтрак на подносе. Шторы были раздвинуты, в окна барабанил дождь, пришедший со стороны моря, а солнечный свет то появлялся, то исчезал. Было уже девять часов. Мэрион редко спала допоздна, хотя, наливая себе третью чашку чая и размышляя, не съесть ли еще один тост, она не могла не задаться вопросом почему.

Инверкомб мог существовать сам по себе, и мелкие дилеммы, с которыми она столкнулась, обходя особняк, были всего лишь частью ритуала. Она одобрила обед из меню, которое составил гильдеец, ранее державший чайную в Бате. Похвалила мастера-прачку из Сент-Остелла за белизну простынь. Сказала себе, что надо бы заняться учетом припасов и организовать что-нибудь попрактичнее этого вялого маскарада. Но ничего такого не сделала. «Мэ-ри-он». Теперь ее имя звучало тише, это был скорее шепот, чем крик во все горло, и звуки с шелестом проносились по суетливым коридорам, где вышитые и обрамленные изречения кухарки выцвели под стеклом так неравномерно, что их смутные очертания теперь напоминали какие-то загадочные заклинания.

Стричь было некого, и Мэрион почувствовала себя не у дел. Громкий стук распахнутого ветром окна привлек ее в павлинью комнату. Закрыв створку, Мэрион заметила, что одна из расположенных рядком катайских тарелок стоит неправильно, если судить по рисунку. Она ее поправила, и другая тарелка тотчас же перевернулась вверх тормашками. Она попробовала еще раз. Повернулась третья тарелка, каким-то невидимым образом связанная со второй. Покачав головой, куда менее озадаченная, чем следовало бы, Мэрион вернулась в холл, где под парадной лестницей темнела телефонная будка, и поймала себя на том, что смотрит на ее колокольчик. Похоже, он был единственным в Инверкомбе, который еще ни разу не звонил.

Натянув свою поношенную шинель, Мэрион вышла на улицу. Действительно потеплело. Хотя в небе по-прежнему клубились тучи, солнечные лучи скользили россыпью по верхней террасе, где статуи застыли в таких небрежных позах, словно только что запрыгнули на свои постаменты. Дребезжали огромные семенные коробочки. Колыхались на ветру сухие заросли желтушки и лаванды. Она подумала о бедном Ральфе: мальчишка, который когда-то жаждал логики, превратился в мужчину, говорившего о том, что ему судьбой предначертано доказать теорию, опровергающую существование предназначения. Прогремел гром. Синеватая вспышка, волна солнечного света, затем раскатистый грохот. Фруктовые сады по одну сторону, по другую – огороды и партерные цветники. Она надеялась, что, блуждая и не ища Клейда осознанно, может наткнуться на сына случайно, однако вокруг не было ни души, и пруды на мгновение сделались совершенно плоскими, наполнились небом, а затем подернулись рябью, когда снова подул ветер. В тенистых ложбинах мелькали яркие краски: вечнозеленые кусты робко производили на свет молодые листья и плоды.

По мере того, как Мэрион взбиралась на Дернок-Хед через посадки плюсовых деревьев, все больше садов расстилались перед ней; чаша долины полнилась зеленью, как углубление на скалистом берегу – морской водой во время прилива. Неужели Элис Мейнелл действительно воспользовалась невостребованным эфиром Инверкомба, чтобы сотворить заклинание, разрушившее главное здание ее собственной гильдии? Разве она сама не оказалась там во время Падения и выжила лишь чудом? И все-таки она выжила, а ее гильдия стала сильнее… к тому же эту войну можно было определенным образом связать с последствиями Падения. Невзирая на все слухи, думала Мэрион, поднимаясь по ступенькам к храму, никто никогда не поверит, что гильдия, которая пострадала сильнее прочих, могла все это организовать…

Ветер гудел под куполообразной белой крышей храма, и колонны были для него струнами арфы. Потом небо внезапно прояснилось, и Бристольский залив сделался отчетливо виден. Уэльс раскинул свой гористый пейзаж. Куда-то шли несколько кораблей. Севернский мост горделиво протянулся над водой всеми пролетами, озаренный солнцем. Хоть Мэрион не слишком волновали гильдейские инженерные чудеса, ее сердце сжалось при мысли о том, что это изящное сооружение почти наверняка будет разрушено той или иной стороной в ходе заключительного наступления.

Бум-бум-бум! Ветер, низкий и пронзительный, мощный и громкий, тихий и медленный, звал Мэрион, пока она спускалась из храма. Она знала, что приближается время обеда, но ее неудержимо тянуло к берегу. В пруду с морской водой шумно плескались волны, когда Мэрион прошла через ворота, а затем направилась по гладкому мокрому песку туда, где прилив разливался по обширному пространству, источавшему яркий и безупречный серебристый свет. В последний раз она шла этим путем еще до войны, и сейчас, как и тогда, неизменно переменчивый берег дразнил ее, притворяясь все тем же. Эти камни, запахи, груды фукусов… Не задумываясь, Мэрион сняла туфли. Босые пальцы утопали в холодном песке, пока она шла мимо кучек, выброшенных червями-пескожилами, и пустых раковин морских черенков. Креветки метнулись в укрытие в приливной луже, когда Мэрион наклонилась, и что-то кольнуло в пояснице, но было так приятно запустить пальцы в песок и найти ребристую раковину сердцевидки. Устрицы тоже попадались. Она пальцами раскрыла одну, и существо внутри судорожно сглотнуло, задышало. Мэрион расстроилась из-за своего необдуманного поступка, но тут заметила под блестящим язычком что-то красное и вытащила находку. Ей попалась Cardium glycymeris, бусинковая устрица, внутри которой была кровавая жемчужина. Когда-то она притворялась, что эти штуковины – деньги или настоящие драгоценности, а если рядом была Дениз – конфеты.

Врожденная адаптация – действительно корявое название для чего-то столь сурового и прекрасного, как процесс, который Ральф пытался описать. Процесс был основан на смерти и не заботился ни о чем, кроме размножения и выживания, но все же смог создать этот берег, дом, мир. Ни одно слово, ни одна фраза не могли сравниться с чем-то столь необузданным и всеобъемлющим. Мэрион огляделась по сторонам и в усиливающемся приливе вжала пальцы ног в песок. Внезапно она увидела чей-то силуэт. По коже пробежал холодок. Все происходящее показалось ей повторением знакомства с Элис Мейнелл. Однако силуэт был меньше, проворнее и легче. А еще смеялся. Мэрион побежала навстречу, но в вихре теней и солнечного света мираж в облике ее сестры Салли исчез.

День пролетел необъяснимо, как это всегда случалось в Инверкомбе, и солнце уже садилось, когда Мэрион вернулась в долину. Наверху, в доме, скоро остынет приготовленный чай, а она даже не видела Клейда. Тем не менее Мэрион отвернулась от освещенных окон и пошла по тропинке, которая вилась между вздыхающими пихтами к метеовороту. Тот поначалу слабо светился, а затем, когда погасли отблески заката, стал пепельно-серым.

Повернув кованую ручку двери, она нащупала выключатель. Одна за другой озарились светом платформы, огибающие уходящую ввысь колонну – огромное, полное энергии сердце устройства. Раздавался деловитый гул, похожий на шум генераторов и вычислительных машин, на вздохи телефонных линий и жужжание лампочек, но звучащий иначе, более утонченно; это была песня нынешнего или, быть может, грядущего Века. На приборных панелях подергивались стрелки, вращались цифры, и пока она поднималась на верхний уровень, было очень трудно не поддаться искушению, не потрогать хоть какую-то ручку или рычаг. Вообрази, Мэрион: обуздать такую мощь, обратить ветер против всех глупостей этой войны…

Она огляделась по сторонам. Это еще что такое? Наверное, всего-навсего ее отражение в наклонном стекле дисплея. А может, кто-то из Осененных. Она обхватила пальцами теплую, покрытую изящным узором ручку, но та не поддалась. Как и соседняя. Они все были заблокированы, заклинены; потом Мэрион увидела, как один из больших рычагов – как ей было известно, контролирующий атмосферное давление, – плавно скользнул вверх. Другой, словно партнер в неспешном танце, двинулся вниз. Метеоворот гудел. Свет спускался по латуни. Мэрион с опаской, но по-прежнему во власти чар забралась внутрь шепчущей латунной раковины.

Когда она вышла на наружную платформу метеоворота, ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть, хотя снаружи еще не совсем стемнело. Бристольский залив все еще сиял. Западный пейзаж, в долине и за ее пределами, раскинулся во всю ширь. Трудно было поверить, что почти наступила середина зимы, потому что ветер, который овевал ее и свистел в перилах, был влажно-теплым. Небо мерцало. Возможно, надвигался более сильный шторм, хотя разве метеовед Эйрс однажды не сказал ей, что это самое безопасное место в целом мире? Она окинула взглядом окрестности, поражаясь тому, как далеко может видеть. По одну сторону лежали руины Клиста, огни Латтрелла, а за ними Хоктон. Мэрион показалось, что она летит. А вон там Айнфель… впрочем, нет – было какое-то другое, освещенное и живое место. Моргая, Мэрион повернулась на северо-восток в надежде, что глаза наконец-то привыкнут, но и там увидела движение. Походные костры, короткие блистающие ожерелья поездов, тусклые фонари в палатках. Несомненно, это были огни и очертания двух собирающихся армий. И еще звуки. Барабаны, проблески орудий, которым с радостью подражал гром.

Она ринулась домой сквозь метеоворот. Что бы ни случилось во время предстоящего окружения, Мэрион не сомневалась, что обитатели Инверкомба будут ждать от нее указаний. Но она не имела ни малейшего представления, как быть. Советоваться с Ральфом, таким больным и заплутавшим в собственных понятиях о лояльности, казалось нелепым, и все-таки Мэрион, пересекая холл, намеревалась его отыскать, как вдруг колокол над телефонной будкой в тени парадной лестницы зазвенел.

Затаив дыхание, не веря своим ушам, так и не сняв грубую старую шинель, Мэрион остановилась и повернулась. Ей очень не нравились эти устройства, и все же она знала, что обязана ответить тому, кто звонит в Инверкомб. Она открыла дверь будки и села.

– Мэрион. Так и думала, что это будешь ты.

По ту сторону зеркала ей улыбалась безапелляционно красивая и совершенно не изменившаяся Элис Мейнелл.

XVI

Центр вихря представлял собой бесконечное падение, но Элис уже не боялась таких путешествий. В черной круговерти сияли звезды. Это были империи света.

Добраться до средоточия знаний было делом всей ее жизни. Теперь она это понимала. Ее родители на борту яхты плыли к нему даже в тот момент, когда тонули. То же самое вышло и с теткой, когда она корчилась под серыми водами у водопада вблизи от того ужасного дома. Путешествие продолжилось в Личфилде, и когда Элис прогуливалась вокруг Стоу-Пул с Шерил Кеттлторп, и когда вдыхала запахи керосина, сырости и кошек в лачуге, где она жила с подругой, и когда они обе раздвигали ноги перед множеством гильдейцев. Потом Дадли, пианино, зонтики от солнца и скучные прогулки в замковом парке каждый бессменник. Дальше случился Лондон, а мечта так и осталась мечтой, и Сайлус стал перевалочным пунктом, коим в конце концов оказался и Том. Да, став вельграндмистрис, она не окончила свой путь, жизнь и время струились мимо, разрушая плоть и кость – и даже надежду, – но оставляя нетронутой важнейшую истину, которой было путешествие само по себе. Оно продолжилось с Ральфом в вагонах поездов, неустанно покачивавшихся в лихорадочной ночи, когда она страшилась заглянуть в его тускнеющие глаза, – и теперь Элис понимала, что все это было лишь очередной частью туннеля, в конце которого покоилось абсолютное знание.

И вот она добралась до места, известного как Айнфель, и позади не осталось ничего, все сосредоточилось впереди, в глубочайшей тьме Инверкомба. Взятие зимней кампании под свой контроль было крайне сложной задачей даже по меркам ее махинаций. Она прибегла к востребованию долгов, угрозам и связям, которые бездействовали так долго, что соответствующие персоны наверняка вообразили себя свободными от всех обязательств. Она лестью и логикой склоняла к новому наступлению по блистающей карте, за которой следило Верховное командование в Лондоне, а затем доказывала необходимость стремительности, противоречившей всем правилам планирования, к которым относились с огромным пиететом. Но в этом и был весь смысл, в этом и заключалась вся цель. Иначе война грозила превратиться в бесконечный смертоносный танец. Именно это она пыталась им продемонстрировать.

Элис знала, что добилась лишь частичного успеха. Да, было получено согласие на отвлекающий маневр. На самом деле ее поздравили с быстрым продвижением батальона, которое, как она и предсказывала, стало для Запада полнейшей неожиданностью. Но ее приказы и одобренные ею действия не вполне соответствовали тому, что она совершала в конце концов, и расхождения достигли той степени, которую уже нельзя было игнорировать. Элис потратила на выполнение своего маневра куда больше ресурсов Востока, чем было оговорено, а затем не смогла отчитаться или обеспечить снабжение, вследствие чего даже неохотная поддержка, которой она добилась в Лондоне, прекратилась. Конечно, если бы ей удалось достичь берега залива и повернуть к Бристолю, ее бы провозгласили Ангелом Востока. Но Элис не хуже лондонских вельграндмастеров знала, что были упущены важные практические тонкости, кое-кто умер при подозрительных обстоятельствах, Запад наконец-то выставил немалое количество солдат, чтобы сразиться с ее войском, – одним словом, отпущенное ей время истекало. Однако вооруженное столкновение было последним в списке того, что она запланировала.

За последние несколько сменниц дела определенно пошли на лад. Недавно она покорилась тяге телефонного зеркала с безрассудством, в котором долго себе отказывала. Пока ее отряды неслись на юго-запад, она проникла сквозь тьму в глубине собственных зрачков и полетела в потоке эфира, воспарила над светом и тьмой. Она видела, словно ястреб, обозревающий свои охотничьи угодья, как все конфликты и коллизии в Европе и Фуле вынуждали узел английских надежд и предрассудков затягиваться все туже, пока это не привело к войне. Нити извивались по всей стране, как наполненные кровью вены, однако ядро, сердцевина, бездонный зрачок, средоточие ждало ее внутри облачного, грозового столпа Инверкомба.

Она знала, что люди, которые пока еще выполняли приказы, балансировали на грани мятежа. Лишь тот факт, что этот неистовый натиск приковал их к ней неразрывными узами, завел их так далеко. А еще дурацкое уважение к титулам и иерархии, которым даже сейчас было пропитано все связанное с гильдиями. В последние сменницы по настоянию Элис все важные вопросы решались по телефону – она не хотела лишний раз напрягаться из-за встреч лицом к лицу. Люди в любом случае способны увидеть перед собой лишь хаотичное скопление допущений, вранья, игры света и тени. Только Элис могла узреть истину, и та лежала далеко за зеркалом, в бездонной глубине ее зрачков.

Стоило признать, заброшенный Айнфель вызвал легкое разочарование, ведь она ждала новой встречи с теми бледными, потерянными существами, которых Сайлус однажды назвал Осененными, – теперь казалось, что у нее с ними есть нечто общее. Впрочем, если вдуматься, все складывалось логично: ее войска в последнее время продвигались по следам какого-то шествия оборванцев, и это подтверждалось вонью дыма и нечистот, сожженными разграбленными домами, нацарапанными на стенах надписями «МЭРИОН». Оборванцы тоже пошли дальше. Для них, как и для нее, унылые руины Айнфеля оказались всего лишь перевалочным пунктом. Целью был Инверкомб.

Облачив стареющее тело, с которым намеревалась вскоре расстаться, в любимый с недавних пор плащ с капюшоном, Элис вышла на поляну в лесу, изукрашенную всевозможной ерундой. Сама она воспринимала обстановку как нечто само собой разумеющееся, а вот встревоженные вооруженные мужчины, идущие следом, были растеряны и потрясены. Кто-то воздвиг посреди поляны курган, который она велела раскопать. Осклизлые останки, покрытые саваном из кишащих насекомых, потревожили ее память. Так или иначе, у Элис появилась куда более приемлемая альтернатива переносной телефонной будке, которую притащили в такую даль, – на самом деле, она настояла на обеспечении и защите ведущей на Восток линии связи с максимальной пропускной способностью, хотя с поставками обычного провианта и боеприпасов царил полнейший бардак.

Элис помнила это небольшое кирпичное строение по своему предыдущему визиту в леса Айнфеля. Она приказала установить свою палатку рядом и поверх него, а также вымостить тропинку найденными неподалеку тарелками. Наконец-то обустроившись и оставшись в одиночестве, избавленная от необходимости изображать вельграндмистрис, она включила патефон, установив иглу на сбег[26], и вслушалась в приятное шуршание. Танцуя в такт движениям мерцающего воздуха, изучая и перекладывая усеивающие новое обиталище обожженные трупики, похожие на птичьи, она в конце концов приступила к относительно простому делу – подключению будки к сетям. Эта древняя подстанция была связана лишь с одной точкой, но по мере того, как саперы и телеграфисты разматывали и прокладывали кабели, ведущие на Восток, эта проблема должна была решиться. Впрочем, Инверкомба для начала было более чем достаточно.

Когда зеркало наконец-то прояснилось, Элис не ощутила иных чувств, кроме смеси удивления и грусти по поводу того, что когда-то внешность была предметом ее беспокойства. Сбросив капюшон и стерев остатки макияжа скомканной перчаткой, она пригляделась к своему отражению. Осунувшаяся. Мертвенно-бледная. Больше похожа на труп, который они раскопали снаружи, чем на Элис Мейнелл былых времен. Слегка расслабив некий внутренний нерв – теперь это получалось благодаря волевому усилию и почти абсолютному контролю, – она сделалась совершенно прозрачной. Элис с улыбкой покосилась на свой потрепанный саквояж. Да уж, слишком долго она возилась с кремами и лосьонами, тревожилась из-за очертаний нижней челюсти. Надо было лишь напрячь свою несгибаемую волю, и она сумела бы переделать себя без всех скучных рутин, описанных в блокноте. Пока Элис продолжала разглядывать свое отражение, изможденная полупрозрачная плоть сделалась гладкой и шелковистой. Почти безгубый рот превратился в пухлые, мягкие, алые уста, и легкая улыбка продемонстрировала безупречные зубы, игривый кончик влажного языка. Сногсшибательные скулы. Четко очерченный подбородок, преисполненный лебединого изящества. Волосы не золотистые и не серебристые, а цвета того бесконечно благородного металла, чьими поисками издавна занимались алхимики. Она приспустила плащ. Улыбнулась, коснувшись сияющей ложбинки между идеальными грудями. Да, она была Элис, Элис Мейнелл, и неважно, что вся красота представляла собой иллюзию. Она была трескучим шелестом патефона, песней, вздохом умирающего возлюбленного, и ее глаза, с их темным средоточием красоты, ничуть не изменились. Она рухнула в бездну своих зрачков. Во тьму и то, что лежало за пределами тьмы.

Ах, Инверкомб. Да, Инверкомб. На самом деле, просто удивительно, до чего хорошо все сохранилось. Дымоходы, деревья, окна, угодья. Это место, наделенное силой и загадочностью, всегда взывало к ней, но она, будто глупый Одиссей, привязанный к мачте своих обязанностей, слишком долго игнорировала песнь сирены. Конечно, она воспользовалась Инверкомбом, чтобы устроить Падение, и все-таки слишком долго оставалась вдали, слишком долго опасалась разочаровать олухов, которые ее окружали.

Она следила. Она наблюдала, ждала. Увидела то, о чем давно догадывалась. Со смесью грусти и облегчения узрела в библиотеке окруженное шелестящими страницами, горбатое и изможденное существо, в которое превратился ее бедный сын. Как она и подозревала, Ральф был среди банды оборванцев, которые направились в Инверкомб, чуть опередив армию. Случайные вспышки света и тихие отголоски песни подсказали ей, что в Инверкомбе присутствуют Осененные, явившиеся по причинам, не столь далеким от ее собственных. Когда ослепительно горящее солнце почти опустилось за горизонт, снаружи заполыхал огромный костер. Собравшиеся вокруг него выглядели куда более дикими и опасными, чем те, кто занимался уборкой и готовкой внутри. Среди этих бормочущих чужаков даже попадались нелюди. Один особенно привлек внимание Элис, пока она кружилась вместе с клубами дыма. Что-то в его лице… и в повадках… неужели это… да, несомненно. Элис, огненный ангел, на которого теперь смотрели собравшиеся и поющие у костра, улыбнулась. Это было дитя, зачатое Ральфом с той береговушкой. Языки пламени дрогнули на ветру, и Элис унеслась прочь, спрятав в шелесте листьев свой смех. Взмыла повыше и узрела еще одного человека, который, сутулясь, целеустремленно продвигался под сенью колышущихся сосен к вершине холма, где последние отблески заката отражались на куполе метеоворота.

До чего же странно, что береговушка, которую она всегда считала более-менее важной соперницей, вскоре должна была стать ее жизненно важной союзницей. С другой стороны, ничего удивительного. Элис могла бы уничтожить Мэрион Прайс миллионом разных способов. Но всегда сдерживала свои порывы. То ли в чутье дело, то ли в судьбе. Как бы то ни было, Элис понаблюдала за Мэрион, пока та стояла на платформе метеоворота. Несмотря на дурно подстриженные волосы с сединой и грязную шинель, в том, как она выглядела и вела себя, ощущалось нечто особенное. Элис часто думала и замечала, что некоторые женщины обретают новую, куда более мощную красоту, когда первые легкие победы юности остаются в прошлом, когда характер и жизненные перипетии оставляют на них свой след. Это было что-то куда более важное, чем приятная внешность, и теперь оно досталось Мэрион Прайс. Успехи на медицинском поприще были ни при чем, хотя благодаря им ее так обожали люди, готовые идти следом. И она не осознавала, в чем дело, ей было наплевать. О да, в этом заключалась еще одна составляющая ее очарования…

Элис с невольным восхищением признала, что тот, кто сумел провернуть подобный фокус со всем миром, заслуживает уважения. Смотрите на меня – нет, не смотрите. Следуйте за мной – нет, не следуйте. М-да, все равно что пройти по канату, высоко-высоко над всеми банальными жизненными неурядицами. И все-таки Элис понимала, что здесь, в Инверкомбе, Мэрион балансировала над некоей еще более внушительной пропастью, и ее все сильнее влекло к опьяняющей истине – признанию того, кем она была на самом деле или кем могла стать. Это было особенно заметно, пока она стояла на платформе – принцесса, императрица, соперница – и обозревала темнеющий мир. Да, Элис понимала, что чувствует Мэрион Прайс. Она даже могла чуть-чуть усилить зрение соперницы, чтобы западный пейзаж открылся ей во всех подробностях. Ах! До чего же Элис дорожила такими моментами. Какая мощь. Какая власть. Первые восхитительные дуновения из открывающегося портала в новый Век. Затем сбитая с толку Мэрион, у которой под ногами дрогнул туго натянутый канат – какие бы силы ни таились в ней, он был скручен всего-навсего из неоправдавшихся надежд и страхов, – со всех ног побежала обратно в особняк.

Элис полетела следом. Звякнув колоколом над телефонной будкой Инверкомба, она вновь нарисовала свой образ по ту сторону зеркала и стала ждать, пока Мэрион займет положенное место.

XVII

– У меня к тебе просьба.

– Полагаю, вы ожидаете, что я сдамся.

– Нет, вовсе нет. Мэрион Прайс, мне нужна твоя помощь.

Мэрион отвела взгляд от необычайно красивой женщины в зеркале. Она почти удивилась, увидев наборную рукоять и будку, обтянутую кожей, вместо клетчатой скатерти в той бристольской чайной, где они виделись в последний раз. Ею тотчас же овладело знакомое ощущение: оказывается, Элис Мейнелл уже давно тихонько превращала весь окружающий мир в громадную замысловатую ловушку, которая вот-вот захлопнется.

– Ты не обязана мне подчиняться, дорогая, – продолжила вельграндмистрис сладким мелодичным голосом. – У тебя еще есть выбор. Но, прежде чем ты прервешь этот разговор, я думаю, тебе следует узнать, если ты еще не в курсе, что две враждующие армии находятся в пределах десяти миль от Инверкомба. Если вы просто будете сидеть сложа руки, очень скоро одна из них начнет вас обстреливать. Или кто-то попытается захватить Инверкомб – взять штурмом, пробраться в него тайком. Возможно, все перечисленное случится одновременно… – Она пожала плечами под расплывчатой тканью того, что на ней было надето. Мэрион увидела и учуяла землю, кирпичную стену. Элис Мейнелл находилась в знакомом месте – в той старой будке в Айнфеле, откуда вылетели ноктюрны. И в самом деле, судя по расплывчатым очертаниям в тени, обгоревшие тельца тварей все еще были там, и кто-то причудливо развесил их на стенах будки вместе с другими непонятными предметами. – Ты не хуже меня знаешь, Мэрион, что в пылу битвы никто не рассчитывает на логику и порядок. Когда в подобных обстоятельствах возникает шанс, его нельзя упускать, иначе кто-то другой растопчет все твои надежды.

Сердце Мэрион бешено колотилось.

– Вы же не рассчитываете, что я перейду на сторону Востока.

Она все еще с трудом могла поверить, что они с Элис Мейнелл разговаривают друг с другом.

– То, что я хочу предложить, не имеет отношения к битве или кровопролитию. Я намерена со всем этим покончить. Или мы просто подождем, пока мои артиллеристы и те, что с Западом, начнут палить друг в друга? Уверена, ты и сама понимаешь, что у Инверкомба большой стратегический потенциал. А уж когда люди поймут, что он вовсе не лежит в руинах, как всем кажется… Итак, ты меня выслушаешь или разговор окончен?

– Продолжайте.

– На самом деле, Мэрион, многое из того, что мне нужно тебе рассказать, ты и так знаешь. Поэтому, пожалуйста, отнесись ко мне с пониманием, если покажется, что я недооцениваю твой интеллект… – Загадочное выражение лица Элис Мейнелл слегка изменилось – так она улыбалась. Неужели эта женщина пыталась польстить ей после всех тех ужасных поступков, которые совершила? Но нет, решила Мэрион. Это было взаимное признание, от которого ей было трудно избавиться, даже когда она перевела взгляд с зеркала на реальный мир за его пределами. Присутствие Элис Мейнелл внутри телефонной будки ощущалось сильнее, чем во время разговора с кем-то другим; казалось, она сидит напротив во плоти. А вот Мэрион чувствовала себя так, словно парила в пустоте, застигнутая в момент перехода из одной формы бытия в другую.

– Возможно, чистый эфир Инверкомба растрачен, – начала Элис, – но немалая его часть явно заточена внутри энергетических контуров имения. Потому-то и существует метеоворот. С моей точки зрения, Мэрион, это место всегда было зачаровано. Возможно, где-то в толще скал есть неоткрытый источник эфира, а может, там даже обитает нечто разумное. Но я отвлеклась. Ты понимаешь, в силу возможности нашего с тобой общения, что существует линия связи, объединяющая особняк и место неподалеку, именуемое Айнфель. Над этой линией сейчас трудятся мои инженеры, чтобы продлить ее и подключить к моим, прискорбно хрупким, а через них – к магистральным сетям Востока. Тем временем другая линия связи уходит на запад от подстанции на границе Инверкомба. Итак. Вообрази, что кто-то сумеет быстро выковать несколько завершающих звеньев цепи, которая вновь объединит всю Англию. А потом представь себе, как мы передадим силу Инверкомба, заставим ее течь по этим линиям связи в обоих направлениях…

– Вы говорите о каком-то губительном заклинании.

– Именно.

– Которое и привело к Падению.

Элис Мейнелл утратила самообладание на долю секунды.

– Это уже история. Существуют…

– После всего, что вы натворили, вы ожидаете, что я передам контроль над моим… – Мэрион замолчала, – над Инверкомбом, чтобы вы могли нанести еще больший ущерб?

– Мэрион. – Лицо Элис Мейнелл излучало неподдельную печаль. – Мы могли бы обсудить многое относительно того, что случилось или не случилось много лет назад. Мой бедный сын – полагаю, он с тобой, хоть ты и предпочла о нем не упоминать, – такой же невольник прошлого, как и мы с тобой. Но он всегда поступал благородно в том, чего пытался достичь. И ты также поступишь благородно, если сделаешь то, что я предлагаю сейчас. Но жизнь не стоит на месте. Даже в Инверкомбе часы иногда спешат. Заклинание, на которое я предлагаю потратить мощь Инверкомба, не разрушит ни одного здания – или, по крайней мере, очень немногие, которые все равно скоро рухнут из-за каких-то скрытых дефектов. И оно никого не убьет. Хотя, опять же, люди все равно умирают, и тебе это известно, как никому другому…

Мэрион, подумай об этих армиях, стоящих друг против друга. Со всей откровенностью признаюсь тебе, что мои войска измучены. Если нам придется атаковать, это надо делать быстро, до того, как западники окопаются и дождутся подкрепления. Запад, в свою очередь, понимает, что должен покончить с наступлением в зародыше. В любом случае обе стороны обязаны пойти в атаку. Конечно, Западу пришлось передислоцировать войска, и это ослабило его позиции на других фронтах. Мои так называемые начальники меня пока еще не поблагодарили, но я позволила им приблизиться к Бристолю с севера. Так или иначе, но, скорее всего, завтра в этом театре войны будут грохотать пушки. И как бы обе стороны ни твердили, что продолжение бойни – последнее, чего они желают, прольются реки крови.

Но подумай вот о чем. Подумай, что случится, если все телефонные линии в Англии окажутся повреждены из-за внезапного воздействия одного-единственного заклинания. Главные вычислительные машины мгновенно выйдут из строя. Через считаные секунды по всей Англии отключится электричество. Перестанут ходить трамваи, поезда тоже остановятся. В высотных зданиях застрянут лифты. Очень быстро всюду восторжествуют холод и тьма. Откажут насосы. Скоро даст о себе знать нехватка топлива, воды и газа. И это еще не все. Например, мои артиллеристы-наводчики, которые загружают сведения о целях в числобусы, окажутся совершенно беспомощными. Не только электричество, но и потоки данных, без которых современная армия не может действовать, внезапно иссякнут. Мэрион, я не утверждаю, что все орудия сразу же замолчат. Но поскольку солдаты – это еще и гильдейцы, как только приказы прекратятся, станет гораздо тише. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Вы совершенно не правы, – сказала Мэрион, – насчет того, что никто не умрет. Ох… в больницах так много систем, которые зависят от электричества, информации и порядка. И даже канализация выйдет из строя… Наступит хаос.

– Ха-ха! Хаос! – Элис весело рассмеялась. – Как это непохоже на мир, в котором мы живем прямо сейчас, не правда ли? Но я рада, что ты мне веришь, когда я говорю, что так может случиться. А теперь давай расскажу кое-что еще. Мы с тобой не единственные, кого тошнит от войны. Подумай о бедном Ральфе. О каком-нибудь заурядном солдате и гражданине. И даже о тех, кто пришел за тобой в Инверкомб. Им всем нужен новый предводитель, Мэрион, а также новый путь. Иначе зачем они неустанно повторяют нараспев твое имя? Вельграндмастера в Лондоне и Бристоле не просто знают об этом наваждении – они чувствуют то же самое и боятся. Они тоже потеряли любимых и деньги. Их гильдии ослабли. Их авторитет подорван. Это заклинание, этот маленький акт разрушения, который я предлагаю, даст им долгожданный повод свернуть с дороги, ведущей в пропасть. Через несколько сменниц, на протяжении которых воевать по-настоящему не получится, пока все будут заняты восстановлением сетей и систем, не останется другого выхода, кроме мирных переговоров.

Мир… до чего же странно было слышать, как о нем говорит это красивое создание. Но Элис Мейнелл умела убеждать – если Мэрион и была в чем-то уверена, то лишь в ее способности воплотить обещанное в жизнь. Однако напрашивались кое-какие вопросы.

– Скажите, вельграндмистрис. Если все это действительно случится, какова будет ваша выгода?

Элис опять улыбнулась. Это было признание, констатация – у них имелось кое-что общее. «Мы можем быть друг с другом откровенны. Нас, Мэрион, – о да, я знаю, ты чувствуешь то же самое, – окружают олухи, подхалимы и идиоты».

– Мэрион, моя гильдия пострадала от войны не меньше прочих. Чем возиться с остатками и обломками, лучше уж все выкинуть и построить новую национальную сеть с нуля. Но это мелочи. Мэрион, я уже не та, кем была когда-то. Я смирилась с тем, что должна измениться. Но пришла к выводу, что и мир изменится вместе со мной. Для меня это наступление – последний бросок костей. Я не могу вернуться в Лондон, к прежней жизни. Возможно, Запад одержит победу, но те, кто когда-то призывал к войне, столкнутся с последствиями. Будут суды, расследования. Ни один скелет в шкафу не останется незамеченным. А теперь взгляни на меня. Посмотри, какой я стала. Узри мое настоящее лицо…

Образ в зеркале как будто истончился. Элис Мейнелл превратилась в посеребренное стекло, игру света и тени. Ее почти не было видно.

– Так не может продолжаться, Мэрион. Я должна измениться.

– Я так понимаю, вы хотите войти в Инверкомб. С какой стати…

– Ничего подобного. Все получится, если я останусь в Айнфеле, а ты – в Инверкомбе. В конце концов, сейчас Технологический век. Заклинание само по себе передать нетрудно. Я думаю, Ральф, пусть ему и нездоровится, вполне сможет понаблюдать за тем, чтобы все прошло как положено. Как я уже сказала, связующее звено с восточной телефонной сетью наладят очень скоро. Сдается мне, оно уже работает. – Элис улыбнулась. Ее образ и стекло, в котором она пребывала, подернулись дрожью. – Теперь тебе остается лишь подключить Инверкомб к западной системе, запустив подстанцию, которая находится на границе имения. Я могу объяснить, что конкретно следует сделать, но уверена, что Ральф справится не хуже меня. Конечно, это вотчина Гильдии телеграфистов, и ему придется раскрыть парочку секретов, но в подобной ситуации, сдается мне, из-за такого не стоит беспокоиться.

– Что ж… мы подключим Инверкомб к западной телефонной системе, которая затем будет выведена из строя. Вы хотите, чтобы я поверила, будто с восточной случится то же самое?

– А-а. Ну да. – «Я бы на твоем месте подумала то же самое…» – По-твоему, это может быть моя уловка, нацеленная на то, чтобы ускорить победу Востока! И конечно, ты не обязана мне доверять, да? Но, возможно, ты поверишь Ральфу – по крайней мере, не усомнишься в том, что он не превратит все это в диверсию? Будучи телеграфистом, он сможет точно определить, какая часть английской телефонной сети подключена. Если я попытаюсь что-нибудь учудить, он просто остановит заклинание. В любом случае, Мэрион, я не этого хочу. Я лишь хочу закончить войну…

Где-то дул ветер. Где-то раздавался бой часов. Несмотря на все красноречие, с которым Элис Мейнелл убеждала Мэрион в необходимости спешить, казалось, что время в Инверкомбе непринужденно замерло, мгновенье остановилось. Мэрион сомневалась во многом – прежде всего в чистоте побуждений вельграндмистрис. Но все свелось к очень простому выбору. Она могла сказать да. Или она могла сказать нет.

– И последнее, Мэрион. Я не собираюсь говорить о том, что случится, если мы не пойдем этим путем. Ты и сама можешь просчитать последствия. Но чтобы заклинание сработало, оно должно стать не просто технической, гильдейской или политической уловкой – не заурядным, хоть и масштабным отключением электричества. Ведь с такими авариями население Англии уже сталкивалось. Заклинание должно обрести смысл. О да, оно должно стать чем-то большим, чем на самом деле. Не буду утомлять тебя детальными формулировками, но для зрителей – которыми, разумеется, будем все мы – оно прозвучит тремя быстрыми тактами. Слогами. Одним-единственным словом…

«Мэ-ри-он».

– По всей Англии, Мэрион. Твое имя промчится по каждому кабелю, раздастся из каждого устройства и машины. Я-то всего лишь вельграндмистрис. Но ты – о, ты легенда. Если это должно быть сделано и если это должно сработать, то следует действовать от твоего имени, Мэрион Прайс, или не действовать вообще.

«Но как?..»

«Почему?..»

Вопросов было много, однако все они куда-то ускользали, как ускользала и сама Мэрион Прайс. Доводы вельграндмистрис звучали убедительно. Логика казалась почти безупречной. И эта дурацкая слава, что притащилась вслед за ней в Инверкомб, продолжая расти, – если все сложится, от каракулей на стенах, песен, залпов на три такта и сложенных в мольбе рук будет хоть какая-то польза. Может, Мэрион даже поймет, кто она такая на самом деле.

Раздался какой-то звук. Поскрипывание, потрескивание. Мэрион осознала, что он порожден неистовым давлением ее собственной руки, сжимающей наборную ручку.

– Сколько у нас времени?

– Очень мало… считаные часы. К утру битва развернется во всю ширь. Ты должна попасть на подстанцию. Я это не сумею сделать за тебя, Мэрион. Я не могу вызвать больше подозрений, совершив больше, чем уже совершила. Но ты должна поговорить с Ральфом. У него в этом своя роль. Пришли его сюда, в эту будку, как только сможешь.

– Он очень болен.

– Но он боец, не так ли? Он сын своей матери…

– И что я ему скажу?

– Скажи… – Элис Мейнелл умолкла. Выражение ее лица изменилось. – Скажи ему: мы скоро узнаем.

Затем зеркало погасло. Мэрион видела перед собой только себя.

В Инверкомбе уже начались волнения, поскольку к этому времени присутствие двух армий заметили и другие. Мэрион обнаружила Ральфа сидящим за длинным белым столом в западной гостиной, где перед ним остывала тарелка с супом. Он казался бледнее обычного. Почти как Элис Мейнелл в тот момент, когда зеркало ее как будто подвело.

– Я только что разговаривала по телефону с твоей матерью, – сказала Мэрион.

Ральф, не сомневаясь, что это шутка, попытался улыбнуться.

Осторожно, медленно, с бешено колотящимся сердцем, Мэрион села. Неаккуратно разлитый суп так и остался неубранным, а голоса в холле звучали все громче, пока она объясняла. Даже без того, что она рассказывала Ральфу, в Инверкомбе усиливались паника и беспорядок.

Ральф, к его чести, слушал. Ей приходилось прерываться, только когда его одолевал кашель. Казалось, не было ничего такого, чего бы он не понимал.

– Ты ей доверяешь? – спросил он наконец.

Мэрион покачала головой.

– Я считаю, она совершала ужасные вещи. Это противоестественно… невозможно так хорошо выглядеть в ее возрасте… все в ней совершенно неправильно. Я даже думаю, что она больше, чем кто-либо другой, ответственна за эту кровавую войну.

Запавшие глаза Ральфа смотрели сначала на нее, а затем сквозь нее. Он знал об Элис Мейнелл гораздо больше, чем мог признаться самому себе, не говоря уже о ней. И с каждым вдохом, каждым ударом сердца его силы уменьшались. Мэрион не могла удержаться от эгоистичного вопроса, готов ли он к подобному испытанию.

– Ральф, она хотела, чтобы я тебе кое-что сказала. Просто фраза: «Мы скоро узнаем».

Ральф улыбнулся. Он медленно кивнул.

– Именно это мы обычно говорили друг другу, когда путешествовали, гадая, каким будет следующее место, куда мы приедем… – Скользя руками по скатерти, вынуждая приборы звенеть, он поднялся со стула. Мэрион заметила, что на скатерти остались красные пятна, хотя нетронутое вино в бокалах было белым. – Нам пора начинать…

Он шепотом объяснил ей, держа за руки – его собственные были слишком слабы, чтобы дрожать, и слишком хрупки, чтобы ощутить холод, – что она должна сделать, чтобы перезапустить подстанцию на границе Инверкомба и открыть путь на запад.

– Забавно, – сказала она ему. – Этот павильон… издалека он всегда выглядел таким заманчивым. Но мы так ни разу туда и не пошли.

Он продолжал держать ее за руки.

– Ты не пойдешь туда одна.

– Зачем привлекать внимание к…

– Мэрион, ты не понимаешь. Обе армии вышлют разведчиков, чтобы оценить противника и изучить местность.

– Мы не можем сражаться – в этом все дело.

– Они и не станут. Если ты во тьме наткнешься на отряд разведчиков с Запада, надо только пару раз выстрелить. Они отступят и доложат о случившемся. Вот как все устроено.

В его теле пробудился жар, яростный и далекий, как солнце. Они столько говорили о хаосе войны, а теперь он как будто разъяснял правила какого-то неторопливого танца.

– Возьми с собой кого-нибудь из дезертиров, Мэрион. Они были солдатами и пойдут за тобой куда угодно.

– А где Клейд?..

Вскинув ружья на плечо, пересчитав патроны, дезертиры прошли по освещенной террасе мимо высоких и красивых окон Инверкомба – промелькнули их лица и блестящие доспехи, злопс рысью бежал впереди, а стервятник, вздыбив облезлую шкуру на загривке и настороженно озираясь, замыкал процессию. Остальные последователи собрались на террасе, провожая их; скандировали, воодушевляюще кричали, нестройно дудели. Вокруг Мэрион и Ральфа образовалась пустота.

– Как ты узнаешь, что я на месте? – спросила она.

Сверкнула молния. Ральф выпрямил спину.

– Я узнаю, как только установится связь.

– А если ничего не произойдет?

Он улыбнулся.

– Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Прогремел гром.

– Что ж…

Со свистом пронесся снаряд, озарив светом партерные сады. Плотный воздух ударил в лицо волной, которая отхлынула, шипя, и со звоном посыпались вертящиеся, заряженные эфиром осколки шрапнели.

– Это было неизбежно, – спокойно сказал Ральф, наблюдая, как полыхает растительность. – Возможно, Восток, но куда вероятнее, что Запад. Артиллеристы пристреливаются, дают о себе знать. Телефонным линиям это не повредит – они под землей. А теперь ступайте. Поторопитесь!..

Мэрион повернулась. Она и дезертиры направились в ночь, а затем Ральф, который отправил немало таких отрядов во тьму неизвестности, заковылял обратно в дом вместе с другими последователями. Откашлявшись, он велел всем спуститься в помещения для прислуги, где они будут в безопасности от любого шального снаряда. На самом деле он не ожидал серьезного обстрела, но хотел побыть в одиночестве.

Волоча ноги, он пересек западную гостиную, где свечи, зажженные к ужину, давно погасли. В просторном и пустом холле сияла электрическая люстра, и Ральф порадовался, что дальше идти не надо – точнее, не надо подниматься по парадной лестнице. Теперь каждый вздох отдавался в голове гулким эхом. Сердце колотилось. Происходящее еще сильнее походило на сон, чем в тот раз, когда он вошел в особняк в шлеме-аквариуме. Через несколько секунд он снова поговорит с матерью. Это казалось совершенно невозможным, но у него не было ни тени сомнения. Он ступил на этот путь в тот снежный день под Херефордом, и грядущей ночью, так или иначе, он, путешествие и война закончатся навсегда.

До будки осталось несколько шагов. Потом он даст отдых телу, а действовать будет разум. По крайней мере, больше не стреляли. Во всяком случае, пока. Ральф переживал, не соврал ли он Мэрион по поводу намерений двух армий, а еще – о том, имело ли это значение, о том, насколько сильно он ее на самом деле любил, и что случилось с бедолагой Клейдом, и было ли им что терять. Затем он со смутной радостью подумал про Хелен в Лондоне, про Флору и Огастеса – Гасси, – которые, вероятно, проспят все эти события, когда столица погрузится во тьму и тишину. А утром… о да, утром…

Ральф остановился, пошатываясь. Он осознал, что был не один. Из потаенных пространств Инверкомба явились преображенные, которых Клейд называл Осененными. Серебристые и легкие, как потревоженная пыль, пахнущие морем, камнем и немыслимо древним деревом, они рывками, с шелестом скользили над ковром и казались ему уже не печальными и ужасными, а причудливо красивыми. Ральф оставил дверь телефонной будки открытой, и Осененные собрались вокруг, когда он набирал номер. Cтоило соединиться с Айнфелем, и вся боль прошла, а в голове зазвучала невыразимая песня.

XVIII

Клейд бежал по мерцающим ночным просторам следом за Мэрион Прайс и другими Потусторонними. С неба донесся жуткий грохот. Деревья, раскрашенные бесконечной осенью в безумные цвета, вспыхнули. Разъяренный ветер бил его по лицу. Но он был Клейдом, Милым Мальчиком, и это было поле битвы. Ничто не могло его остановить.

Небо вновь рассекла белая рана. Тени распластались на умирающей земле. Что-то вспыхнуло, повалил дым, посыпались камни. Клейд оглянулся на Инвер-как-его-там. Он превратился в центр земли и неба, которые соединялись через колонны света и тьмы. Особняк был войной и бурей, и земля вращалась под ногами Клейда, и воздух на бегу казался ему плотным, неподвижным. Опять вспыхнул свет, на этот раз в отдалении; пролился сверкающим потоком. Клейд нашел Потусторонних, которые прятались в кустах. Его встретили ругательствами и ружейными щелчками.

– Не стреляйте! – Голос Мэрион Прайс. – Клейд… – Ее лицо в полной тишине между громовыми залпами казалось бледнее обычного. Ее сердце. Ее маска. – Ты должен вернуться.

Он покачал головой.

– Здесь небезопасно. – Ее рука на его щеке. На этот раз он не вздрогнул, просто спросил:

– А где безопасно?

Кто-то из Потусторонних хмыкнул. Мэрион Прайс улыбнулась.

– Тогда держись поблизости от меня. Нам надо двигаться дальше.

Клейд понятия не имел, куда они направляются, хотя знал, что нечто жизненно важное следует совершить как можно скорее и тайком – и тогда война закончится. Еще он понимал – как будто такое вообще можно было не понять, когда орудия со всех сторону рокотали свое гулкое «Мэ-ри-он!», – что надо любой ценой защитить Мэрион Прайс. И вот впереди на небольшом холме показались блистающие хрустальные башенки с радужными переливами, похожие на чью-то манящую ладонь.

Странное сооружение из блестящего, как стекло, камня как будто двигалось к ним по разрушенной земле. Почти на месте. Другие Потусторонние вглядывались в наступившую тишину холодными черными глазами своих ружей. Несмотря на причудливый сверкающий облик, это строение с декоративными башенками не было миражом, ибо к нему вела тропа. И упиралась в дверь, к которой побежала Мэрион Прайс, вырвавшись из-под защиты Потусторонних. Клейд побежал следом, и именно в этот миг темноту заполнили вспышки выстрелов.

Элис Мейнелл запустила руку поглубже в свой саквояж и, вдыхая его утраченные чары, сама почти такая же легкая, как вздох, собрала прозрачными пальцами страницы, излучающие дивотьму. Символы – белые завихрения эфирированных чернил, кометы, вращающиеся планеты, звезды на своих орбитах – пели ей песню. Это была та же самая песня, которую слышал обычный точильщик, затачивая нож, – ощущение, подсказывающее, что сотворенное тобой давно ждало своего часа и ты всего лишь протаскиваешь нечто совершенное через крошечную дырочку, проделанную твоим желанием в ткани бытия, – но еще никогда она не звучала так громко. Даже в замковом камне величайшего здания, даже в узах, сковавших Луну с Землей. И даже в момент величайшего из всех творений, когда сам Господь Старейшина повелел вселенной возникнуть. Впрочем, подумала Элис, управляя опадающими хлопьями ночи при помощи чувств, которые больше не могла описать, почти наверняка Он чувствовал себя именно так.

Ее никогда особенно не мучили сомнения, однако все прошлые смелые предприятия казались форменной ерундой по сравнению с тем, что происходило сейчас. Телефон включен? Да, разумеется. Телефоны, как приливы и отливы, времена года и ее неуемное стремление к совершенству, не знали покоя. Зеркало перед нею – установленное, если верить глазам, в старом и сыром кирпичном домике, странно украшенном и освещенном единственной электрической лампочкой, – вспыхивало и искрилось. Голоса мужчин, которыми она командовала и которые теперь слишком ее боялись, чтобы обращаться напрямую, смахивали на крики далеких птиц, и то, что осталось от прежней Элис Мейнелл, отвечало на их вопросы деловым тоном, который восхитил бы ее когда-то. Западные орудия обстреливали территорию. Это было не полномасштабное наступление, но проверка боем, настройка, и она приказала им вести ответный огонь с обманных позиций, не задействовать и не демонстрировать главные пушки – несомненно, враг придерживался той же тактики. Строго говоря, в битве обе стороны были равны друг другу. Единственным, что когда-либо имело значение, была способность одной из сторон поверить в свою победу – и даже это вскоре окажется неважным.

У Элис не было причин лгать Мэрион Прайс. Она действительно в точности просчитала последствия разрушительного заклинания. Восток и Запад, а также земли за их пределами, настигнет паралич. Прекращение военных действий не заставит себя долго ждать. Англия, скорее всего, воссоединится. Даже по меркам, отличным от ее собственных, установившийся по воле Элис мир окажется весьма далеким от идеала. Но такие вещи ее обычно не интересовали; она умела притворяться, что имеет на руках карты, позволяющие направить игру в нужное русло. Ее действия всегда подчинялись логике. Стоило признать, иной раз они приводили к упадку и печали – к этой войне, например, или к чувствам, которые она испытала при виде потерянного и больного сына, – но Элис предпочитала верить, что в этом отношении не отличается от прочих людей. А вот что ее на самом деле выделяло, служило ей маяком, личным маленьким Инверкомбом, так это способность видеть сквозь ворох мелочей скрытые за ними великие истины.

«Теперь, – подумала она, глядя в ждущие глубины зеркала, – я вижу насквозь даже себя». Хоть ситуация и выглядела странно, впереди не было ничего, кроме ясного и продуманного до мелочей пути. Когда заклинание, которое она скоро продиктует Ральфу, подействует, сбудется все, обещанное Мэрион. И еще кое-что. Элис – или то, во что она превратится, – станет частью заклинания и совершит ликующий прыжок в сети, системы и вычислительные машины, от которых будет зависеть Новый век и тот, что последует за ним. Она станет бессмертной. Чистейшей мощью. По сути – и да, новая Элис Мейнелл должна была ею стать – вся страна окажется в ее власти. Перспектива, конечно, открывалась головокружительная. Элис убеждала себя, что ничего не упустила. Она осторожно заглянула в саквояж в последний раз и нанесла немного крема и пудры, добавила толику румян на выцветающее лицо. Потом вспомнила о зеленой бархатной коробочке, в которой долго хранила трофеи, полученные в своих маленьких битвах. Пуговицы, броши, шляпные булавки, подвески – Элис уже не помнила, что кому принадлежало, но все равно их надела. «Это, – подумала она с торжествующим содроганием, поправляя серебряную цепочку с подвеской в виде слезы, – оковы, которые я скоро сброшу».

Затем зазвонил телефон, и Элис по одному только тону поняла, что звонят из Инверкомба и что это Ральф. Она улыбнулась, обрадованная, как обрадовалась бы любая мать, чей сын позвонил, не дожидаясь, пока она сделает это сама.

Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел мать? Ральфу пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить, как он сидел с ней в застекленном саду ее лондонского дома, где задержалось последнее летнее тепло, и от этих мысленных усилий он совсем обессилел. Он спросил себя, много ли от него осталось и что она подумает о призраке, которым он стал.

– Ральф. – Она, как всегда, видела его насквозь. И, как в старые добрые времена, он почувствовал, что одолевавшие его сомнения и боль начинают рассеиваться. – Мой дорогой. Мы почти у цели.

– Я… – Он замолчал, осознав, что уже не может кашлять. Он с трудом расслышал собственный голос, но знал, что она слышит все. – Я уже не тот, каким был.

– Кто мог бы ожидать иного после такой войны?

Он вяло пожал плечами. Слова им были не нужны в большей степени, чем когда-то. Еще он обнаружил, что может придать существу, которое видит в зеркале перед собой, любую форму, какую захочет. Да, он понимал, какие чувства испытывала Мэрион к Элис Мейнелл. Он даже мог смутно вообразить вестницу возмездия и хаоса – возможно, многие считали его мать именно ею. Но она была не такая. Он-то знал. Он ее любил – как и отец, в чем теперь не было сомнений. Это была самая простая и естественная вещь на свете.

– Как дела у Хелен? Гасси? Флоры?

– С ними все хорошо, Ральфи. По крайней мере, было – но я думаю, что и есть. А будет еще лучше, когда мы покончим с этим делом…

«Но я волнуюсь. Меня надолго не хватит…»

«Ральф, ты не должен так думать. Вспомни все наши долгие путешествия по Европе…»

«Экипажи, фойе, ужины на подносах…»

Ее рука протянулась сквозь зеркало, коснулась его. Он вдохнул исходящий от нее аромат свежего белья, и боль сгинула без остатка. Осененные также были рядом с Ральфом. Как листы бесконечной книги, как солнечные лучи, падающие на побережье. Шепча заклинания, регулируя технические параметры, настраивая входы и степени доступа, Ральф расширил пропускную способность соединения между Инверкомбом и Айнфелем, а также открытыми телефонными системами всего Востока, чувствуя, как им вновь овладевает давным-давно утраченное чувство общности с матерью, а заодно – как крепнут связи с этим домом и всеми его замыслами. Он бы с радостью продлил эти ощущения до бесконечности. Но часть его – та самая часть, которая когда-то лежала в постели и боролась с лихорадкой, в то время как остальное путешествовало по континентам, – почувствовала, как будка содрогнулась от нового снаряда. А потом с настойчивостью, которая взволновала его даже в этом отрешенном и блаженном состоянии, все часы Инверкомба начали бить.

– Вот что покончит с войной, Ральф.

Темные листы с заклинаниями из недр ее саквояжа засияли. Они были похожи на ночное небо или блестящую поверхность воды в летний день, когда солнце светит так ярко, что углубления в сверкающей ряби кажутся абсолютно черными. Он услышал, как они поют. Почувствовал набегающую прохладу. Вдохнул их соленый запах. Под ним притаились невообразимые глубины, и его легкие болели.

«То, что мы делаем…»

На миг проснулись сомнения, и бескрайний океан скукожился до мелкого светлого бассейна для детей в Кайт-Хиллз. Он ощутил горьковато-сладкий привкус хлора и соли.

«Получится ли? Честно говоря, Ральф, понятия не имею. Но…»

Улыбка. Тихий смех. Руки. Защищающие. Поднимающие.

– Мы скоро узнаем.

Они спели заклинание вместе, и Осененные присоединились к ним.

Мэрион Прайс инстинктивно пригнулась, и Клейд, явно привыкший к свисту пуль, тоже пригнулся. Она отползла на несколько ярдов, к углублению в траве. Даже стервятник, покорившись какому-то сохранившемуся воспоминанию или инстинкту, припал к земле. Впереди раздавались звуки глухих ударов, перемежаемые визгом: пули рвали на части злополучного безобидного злопса. Воздух звенел и пел. Потом наступила тишина.

Судорожно втянув воздух, Мэрион поняла, что лежит в луже грязи. Комок земли и травы у самого лица – вот и все, что защитило ее от ружей, которые еще недавно озаряли дульными вспышками тьму, а хотелось бы иметь укрытие понадежнее. Остаться здесь и переждать? Когда тишина затянулась, она спросила себя, притаились ли вражеские разведчики на прежнем месте или бесшумно подбираются все ближе. Возможно, Ральф был прав – заметив чужаков, они отступили. Но разве дезертирам не полагалось первым делом открыть ответный огонь? Она даже не догадывалась, как много неопределенности возникает в тот миг, когда кто-то начинает в тебя стрелять.

Громыхнуло. Опять нахлынула волна света, и бутафорская крепость, высившаяся примерно в восьмидесяти ярдах, озарилась льдистым сиянием, отовсюду с шумом полетели комья земли. Со звоном сыпались гильзы, но Мэрион не шевелилась. Ею завладел страх. Вот так просто. Подобное не происходит осознанно. Тело действует само по себе; ощущение поднимается откуда-то изнутри. Но страх не был ею. В конце концов, она была Мэрион Прайс. И пока рядом с тем местом, где лежали они с Клейдом, сыпались пули, разбрасывая камни и землю, Мэрион вдыхала знакомую вонь страха, дыма и грязи, которую за годы войны много раз смывала с чужих тел. Вонь была знакомая, но в изменившихся обстоятельствах казалась чем-то совершенно иным. Гром как будто стих, и противник перестал стрелять. Зрение Мэрион обострилось почти до сверхъестественной степени. Она теперь видела Клейда куда отчетливее, чем до сих пор. Она коснулась его руки, и он улыбнулся ей в ответ. Он и дезертиры были готовы на все ради нее. И бутафорская крепость ждала впереди. Осталось лишь навести порядок в собственной голове, чтобы вновь начать мыслить разумно.

Тьма вспыхнула, когда обе стороны начали стрелять. Изменившееся восприятие демонстрировало Мэрион траектории пуль как тонкие полосы дивосвета, а еще она различала отдельные ружейные стволы и осознавала силу и целеустремленность, с которой действовали западные пехотинцы, занявшие позиции между ними и крепостью. Кто-то что-то крикнул, взметнулась сигнальная ракета, и все вокруг залил белый свет, куда более яркий, чем недолговечное сияние снарядов. С особым рвением огонь направили на ближайшего дезертира, которому повезло меньше, чем ей и Клейду, припавшим ко дну ложбины. Он задергался, словно марионетка, повернулся, поднялся, побелел, покраснел, а затем рухнул неузнаваемой грудой мяса, из которой торчали осколки костей. Отбрасывая растущие тени, сигнальная ракета с шипением упала на землю. Мэрион осознала, что ситуация абсолютно безнадежная. Вскоре противник должен был запустить еще одну ракету.

Внезапно она вскочила, крикнув Клейду оставаться на месте. Бросилась бежать по кочкам и грязи, поскальзываясь, – и ощущение было удивительное, сродни полету. Бросилась ничком туда, где прикорнул мертвый дезертир. Роясь во влажном и скользком месиве, в которое превратилась его плоть, нащупала его пистолет. Вот-вот должна была случиться еще одна вспышка, но Мэрион уже нацелилась туда, где стоял на коленях стервятник. Она опять побежала и врезалась в мохнатого гиганта, который вздрогнул и зарычал. Даже в полной тьме она отчетливо видела его красные глаза и загнутые черные когти. Снова полыхнула ракета, мир побелел и покрылся черными траекториями пуль, словно шрамами. Кто-то начал кричать, и Мэрион погладила грязную бугорчатую спину стервятника и шепотом, вдыхая зловоние, велела сидеть тихо и не шевелиться. Теперь она не сомневалась, что солдатам Запада приказали охранять фолли. Она потрогала свой пистолет, ощущая каждую борозду и каждый выступ. Как только ракета погасла, ткнула стервятника дулом в бок. Существо взревело, поднялось во весь рост и, пошатываясь, ринулось прямиком к фолли. Мэрион тоже побежала по изрытой земле, поскальзываясь, уклоняясь влево, опять испытывая ощущение полета, в то время как стрелки сосредоточили огонь на стервятнике. Брызги крови летели во все стороны, и все-таки гигант ковылял вперед. Мэрион продвигалась зигзагом. Бутафорская крепость, которую она видела теперь сбоку, становилась все ближе.

Очертаниями архитектурный каприз напоминал замок, но зубчатые стены были всего лишь украшением, бойницы для лучников пустовали – строение совершенно не годилось для той цели, которую имитировало. Вот почему солдатам пришлось окопаться снаружи. Но в этом было их слабое место, ведь они оказались на виду и фактически неподвижны. Обращали внимание только на то, что находилось впереди. По крайней мере, Мэрион надеялась, что ее умозаключения соответствуют истине. Стервятник рухнул замертво. Град пуль перешел в кратковременный дождь.

Солдаты-западники были уже совсем близко, слева от Мэрион. Она слышала, как они что-то шепчут своим винтовкам. Потом вспыхнула еще одна сигнальная ракета, и ей осталось лишь побежать. Она ударилась о стену подстанции, ошеломляюще реальную. Крошки цемента сыпались из-под пальцев, пока она ощупью пробиралась вдоль стены сквозь ослепительно белый свет. Потом, к вящему изумлению, перед Мэрион оказался дверной проем, и она в него рухнула, ударилась коленями о залитый бетоном пол. Внутри было темнее, но не совсем темно – даже когда ракета погасла. Впереди была лестница. Подняв пистолет, тяжело дыша, с трудом веря, что добралась, Мэрион начала подниматься.

С каждым витком узкой спирали свет становился ярче. Послышались голоса, появилось изменчивое желтое свечение. Голоса были мужские, настойчивые, но она не смогла разобрать ни единого слова и не сомневалась, что они начнут стрелять, едва увидят чужачку, если не удастся застать их врасплох. Ее пальцы вновь пробежались по рукояти пистолета. Она беззвучно шептала все те многочисленные молитвы и заклинания, которые услышала когда-то в виде шепотов и заклинаний в палатах для душевнобольных, а кирпичная колонна в центре лестницы завивалась, как будто стремясь отдалиться от непрошеной гостьи, приблизиться к свету наверху. Еще один дюйм, еще одна ступенька, и она точно их увидит. Но этот миг никак не наступал.

Внезапно Мэрион оказалась на краю комнаты, освещенной фонарями, и двое мужчин, присевших над чем-то, повернулись к ней. На их лицах проступило изумление, но Мэрион уже подняла пистолет. Штуковина рявкнула и подпрыгнула в ее руках – шум был просто немыслимый. Мужчин отбросило на стену, которая покрылась красными каракулями, а когда двое сползли на пол, каракули превратились в длинные мазки. Пистолет Мэрион умолк. Комната опять стала маленькой. Вспомнив о необходимости дышать, она двинулась вперед. Странное дело, убитые не носили униформу и, похоже, были безоружны. Осмотрев их, Мэрион нашла талисманы Западного крыла Великой гильдии телеграфистов, а предмет, подле которого они сидели на корточках, был ящиком с инструментами. Так вот кого защищали солдаты Запада, окопавшиеся снаружи, – этих двоих, пытавшихся отключить подстанцию. Что говорил Ральф? Полностью отключить подстанцию было куда сложнее, чем включить, как-то так. Надеясь, что не ошибается, Мэрион попыталась сориентироваться.

Даже когда снаружи гремели выстрелы, внутри бутафорской крепости раздавался лишь приглушенный деловитый гул. Она как будто угодила внутрь тесной копии метеоворота. В опасной близости от того места, где рикошетящие пули повредили стену, находились главные проводники. Словно грибы из анодированной латуни вырастали регистры октав и пространственных измерений. Нашлось даже маленькое кормило, ведь эта древняя подстанция была единственной в своем роде. Множество особенностей отличали реальное устройство от гипотетического, описанного Ральфом, и все-таки Мэрион, касаясь кончиками пальцев проводов и металла, поняла, что суть одна и та же. Когда она приступила к работе, не было слышно ничего, кроме деловитого гула, а потом внезапно нахлынуло ощущение близости Инверкомба. Нет, его подлинного присутствия. Ибо он был рядом, он сложился из кувыркающихся блестящих осколков зеркала, как узор в калейдоскопе, и Мэрион убедилась, что Ральф установил соединение. Она улыбнулась; сдержать улыбку было невозможно. Она помнила заклинание, повороты, действия. И они помнили ее. В тот миг, когда следовало бы тревожиться, она ощущала совершенно неуместное спокойствие. Паника подступила, лишь когда оказалось, что отсутствует предохранитель, последний ключевой фрагмент, замыкающий соединение между Западом и Востоком. Она огляделась по сторонам, сосредоточившись на безликой реальности этого реального места, на пальбе снаружи, которая все еще продолжалась, и на истекающих красным телах телеграфистов-западников, от которых уже попахивало смертью. Мэрион присела на корточки, перевернула их, ощупала промокшие карманы, отбросила бумажник, зажигалку, наткнулась на металлический предмет со знакомыми очертаниями, вытащила его и вставила штырь в розетку, соединила «папу» и «маму». Звук внутри подстанции стал громче. Она почти выполнила свою миссию.

Последний рубильник – большой, т-образный, с керамической ручкой – торчал из прорези в стене под углом сорок пять градусов, и когда она взялась за него обеими руками, возникло ощущение тяжести, явно механического свойства и вместе с тем поразительно волшебное. Мэрион надавила, но окровавленные пальцы соскользнули с белой ручки, покрытой трещинами. Штуковина оказалась упрямее, чем она рассчитывала. Вытерев ладони о шинель, Мэрион навалилась всем весом. Рубильник еще мгновение сопротивлялся, а потом как будто сдвинулось с места нечто огромное, но безупречно сбалансированное. Раздался механический щелчок. Тональность шума, наполнявшего подстанцию, сделалась выше. Мэрион отступила. Что-то изменилось, нет сомнений, но она понятия не имела, что именно. Снаружи тоже наступили перемены. Перестрелка прекратилась.

Мэрион предположила, что сделала все необходимое, и к тому же в комнатке все сильнее воняло смертью. Она машинально, как поступила бы с любым другим трупом, уложила тела мужчин на спину. Поправила их гильдейские значки, прикрыла одеждой глубокие раны. Закрыла им глаза. Они были намного моложе, чем ей показалось поначалу, – наверное, занялись гильдейским трудом уже после начала войны. Один отращивал жиденькие усы, другой грыз ногти, и Мэрион не понимала, что чувствует по поводу содеянного. Снаружи было тихо: дезертиры утратили боевой дух, который помог им выстоять ради нее, а Клейд… нет, Мэрион была не в силах думать о таких вещах. Она опять взяла в руки пистолет. Теперь он вызывал отвращение. Но если бы она здесь задержалась еще на какое-то время, солдаты-западники наверняка поднялись бы и покончили с нею. Мэрион охватило нетерпение. Подняв пистолет, она начала спускаться по узкой винтовой лестнице.

Снаружи все еще была ночь, и ее глаза медленно привыкали к темноте. Неуклюже ступив на скользкую землю, она повернулась, прицелилась во что-то и нажала на спусковой крючок, но пистолет лишь щелкнул впустую. Из тьмы к ней скользнул силуэт, похожий на стервятника. Она съежилась, а потом узнала эти сутулые плечи.

– Мы победили, – шепеляво известил Клейд.

Во время того, что позже стали называть Сражением при фолли, погибло четверо дезертиров, а также злопс и стервятник. Не выжил никто из западников, сбитых с толку отсутствием какой бы то ни было организации нападения и бешеным пылом нападавших; Мэрион, пока они молча плелись во тьме, оставив позади холм с воздетой в запретительном жесте ладонью крепости, решила не спрашивать, что именно случилось с ее защитниками.

Этот звук, его изменившаяся тональность по-прежнему не давали ей покоя, как и убитые. Иной раз такая перемена случается в той части какой-нибудь песни, что сильнее всего берет за душу, и выразить ее словами невозможно. Неужели война действительно окончена? Неужели они сделали хоть что-то из того, что должны были? Она не имела понятия. В тот миг предполагаемой победы Клейд привлек ее к своему большому, поразительно мужественному телу, а она отбросила оружие и, кажется, обняла его в ответ. Но в голове у нее было пусто. Не считая отголосков того ощущения, с которым поддался рубильник. И долгого, бесконечного звука… Так или иначе, пальба прекратилась, и небо над устьем посветлело от первых проблесков зари. Смутно проступали очертания Дернок-Хед, особняка и метеоворота. Инверкомб воссоздавал себя, как и каждое утро на протяжении своей долгой жизни.

Когда они достигли садов и последователи, которых внезапная тишина заставила покинуть безопасные помещения для прислуги, хлынули навстречу вернувшемуся отряду, посыпались вопросы. Мэрион держалась позади и в кои-то веки ее не искали. Этот звук, эта песня… что-то изменилось, какой-то узел, который она долго пыталась развязать, поддался ей. А потом ей вспомнились слова Элис Мейнелл, которая обещала, что послание, разрушительное заклинание, прозвучит в виде трех тактов, выпевающих ее имя. Ну какая нелепость, поверить в такое. И к тому же безмерное тщеславие. «Мэрион». Как же это звучало? Но бесконечный звук, запущенный ею в телефонную сеть, заглушил воспоминания. «Что бы еще ни погибло этой ночью, – подумала она, из последних сил ковыляя по террасе к холлу, – Мэрион Прайс умерла».

Дом казался пустым. Не временно покинутым, а заброшенным. Часы не тикали и не звенели, пока она плелась по коврам, оставляя следы из грязи и кое-чего похуже. Даже когда посветлело за окнами, чьи шторы в суматохе минувшего вечера никто не задернул, в комнатах не шелохнулась ни одна тень. Дверь телефонной будки под парадной лестницей была приоткрыта, внутри сидел всеми забытый Ральф. После стольких смертей было почти странно обнаружить его живым, пусть он и рухнул без сознания прямиком на наборную ручку. Мэрион, за чьей спиной столпился народ, покосилась на зеркало. Оно было совершенно пустым.

Ральф был горячим, слабым и легким.

– Кажется, пушки перестали стрелять, – сообщила она ему, пока вытаскивала из будки, думая о младших членах его гильдии, которых убила.

Ощущая, как Ральф дрожит, она подумала, что они еще ни разу не были так близки за все годы, минувшие после расставания в «Саншайн Лодж», и теперь она в глубине души понимала, что виновна в разлуке не меньше, чем он, и что истинной жертвой случившегося был только Клейд. Но преступления, промахи, войны и убийства, будучи совершенными, исправлению не подлежали. Оставалось лишь предаваться самобичеванию, чем она и занималась.

Пренебрегая вялыми протестами Ральфа, она велела отнести его в старую спальню, а сама, не в силах выносить молчаливые выжидающие взгляды окружающих, вышла на улицу. В партерных садах становилось все светлее. В цепи прудов журчала вода. Плюсовые деревья трепетали ветвями, просыпаясь. Она пустилась в путь по тропинкам, пересекла упругий газон и присела у бассейна с морской водой. Прохладная вода всколыхнулась от прикосновения, и внезапное любопытство заставило Мэрион замереть, чтобы дождаться, пока поверхность успокоится и на ней проступит отражение. Восходящее солнце раскинуло по небу алые знамена, и весь бассейн, впитав кровь, которую она смыла, ненадолго сделался алым. Ее лицо, отраженное в воде, было совершенно неузнаваемым. Мэрион направилась к берегу.

Как бы Ральф ни убеждал ее в обратном, время могло течь вспять, ибо Мэрион всей своей сутью безошибочно чувствовала приход весны; она знала, чем пахнет и дышит весна, она чувствовала, каким неистовым сделался солнечный свет, и видела движенья птичьих стай, похожих на поднятые хлопья пены. Как же просто было бы взять и остаться здесь. Или уйти, сбежать, держа путь вдоль берега, а то и свернуть прямиком навстречу забвению, что надвигалось вместе с приливом. Что, в конце концов, ее сдерживало? Она теперь понимала, что даже к собственному сыну Клейду испытывает лишь смутную привязанность пополам с еще более смутным сожалением. Она не принадлежала ему, а он не принадлежал ей, и сегодня на водах канала не было ни единого корабля, зато Севернский мост висел на прежнем месте серебристой тенью чуть плотнее окружающего воздуха.

Мэрион слишком устала, чтобы наклоняться за ракушками или даже снять свои испорченные ботинки. Но свет вновь померк и сгустился в силуэт среди знакомых камней. Вновь кто-то шел навстречу, и Мэрион спокойно наблюдала, потому что привыкла к призракам. Не Салли, нет. Не Дениз, не Оуэн, не отец или мама и даже не отражение самой Мэрион, хотя в болезненной позе ей померещилось что-то знакомое. Пока нечто пробиралось среди сверкающих приливных луж, оно показалось ей скорее морским созданием, нежели обитателем суши. Ожившая куча водорослей. Принесенный волнами мусор. Обломок рангоута, обрывок парусины. Возможно, умирающая олуша.

– Так и думала, что найду тебя здесь, – пробормотало существо.

Дрожащая рука напряженно сжимала подобранную на берегу палку, под дряблой и рябой кожей проглядывали очертания костей, сплетения жил. Щеки обвисли по обе стороны от усохших губ, но глаза на дне сизых мешочков век глядели с прежним спокойствием, сбивающим с толку. Это была все та же Элис Мейнелл, пусть она и выглядела старухой-береговушкой, способной лишь собирать уголь на границе прилива.

– Вы изменились… – ошарашенно пробормотала Мэрион.

Элис рассмеялась. На ее черепе всколыхнулись остатки волос.

– Да что ты говоришь…

– То заклинание… минувшей ночью… Вы знаете, что произошло?

Вельграндмистрис взмахнула дрожащей свободной рукой.

– А ты не слышишь? Где пушки? Где корабли? Почему мы тут стоим? Я думала, ты умнее прочих береговушек и сможешь должным образом оценить то, о чем говорят твои собственные чувства. Ральф выжил, да? Так и думала, что дом не позволит ему умереть…

– По-вашему, война закончилась?

– Все не так однозначно… и все же я полагаю, что в Лондоне и Бристоле уже идут процессы, нацеленные на это. – Еще один смешок. – Мое собственное войско, несомненно, в смятении. – Хриплый вздох. – Ты получила то, что хотела. И даже не осознаешь этого, не знаешь, что с этим делать. До чего же типично для… – Пока Элис подыскивала нужное слово, на кончике ее крючковатого носа образовалась капля, которую подхватил и унес ветер. Она поглубже воткнула в песок свой костыль. – Для людей. Мы, люди, все одинаковые.

– Вы знали, что фолли будет под защитой. Там погибли люди. Я убила… – Мэрион вытерла лицо. Берег покрылся соленой паутиной. – Я убила двух человек. Западников из вашей собственной гильдии. Они даже не были вооружены. И я…

Тощие пальцы схватили ее за руку и сжали.

– Ты сделала то, что было необходимо. Разве ты могла поступить иначе? Неужели ты думала, что мы можем положить конец войне, не пролив еще немного крови? По-твоему, сейчас люди не умирают в городах, где отключилось электричество? Если мы не слышим пушек, это не значит, что они больше не стреляют. Ради высшего блага надо быть готовым к худшему – и ты, Мэрион Прайс, этого не понимаешь, когда твоя собственная жизнь об этом и вопиет?

– Я всегда старалась поступать наилучшим образом.

– Наилучшим образом! – Элис фыркнула. Ее взгляд блуждал по блестящим залежам фукуса. – Однако ты помогала исцелиться бойцам, вернувшимся с фронта, а кто-то другой изготавливал для них пули, выращивал пищу, чтобы они набили животы, вернулись и опять вступили в битву. Ты разве не понимаешь, что виновна не меньше тех, кто стрелял из пушек? По крайней мере, прошлой ночью ты на время прекратила всю эту белиберду с самооправданиями и хоть раз в жизни сделала что-то от собственного имени. Иначе зачем ты вернулась в этот дом? И почему позволила этим людям идти за тобой? Потому что тебе так хотелось, Мэрион Прайс. Кстати, прошу прощения, что твое имя не прозвучало под конец этой истории, как ты ожидала, но заклинание оказалось еще сильнее, чем я думала. Но ты… ты хотела узнать, каково это – обладать властью, командовать людьми. Жизнь и смерть – вот что бередит твою так называемую душу. А прочее всего-навсего антураж. Ты вообще способна любить, м-м? Думаю, не так, как тебе хотелось бы. Не так, как в твоем разумении ощущает любовь кто-то другой, вроде моего бедного Ральфа. Ах, Мэрион, любовь… Давай-ка я расскажу тебе о любви…

Любовь – чувство, которое движет этим берегом. Любовь – причина, по которой вон те морские птицы кружат и зовут друг друга. Любовь – солдат-насильник или муж, который отправляется на войну, чтобы убивать других мужей. Любовь – это пчела, любовь – это цветок. Любовь – добыча, которую мать приносит в гнездо. Любовь – то, что привело тех печальных женщин в приют святого Альфеджа. Также любовь удержала твоего сына в Айнфеле. Рискну предположить, из-за любви он сейчас чувствует себя таким одиноким. Ибо любовь – то, чем мы пользуемся, чтобы придать нашей жизни видимость смысла, или то, что оплакиваем, когда смысл найти не можем. Любовь привела нас на войну, Мэрион. Любовь к месту, к человеку, к себе, к порядку вещей. Любовь, Мэрион, – слепой инстинкт. Хитрый ход природы, которая тем самым вынудила свои творения совокупляться и защищать потомство. И ты, и я, Мэрион, по какой-то причине – мы чувствуем ее, но не можем выразить – вообразили, что неподвластны ей. Но, позволь заметить, это не так.

Ах, до чего же здорово было бы обретаться в горних высях, в обители чистой энергии и духа! О да, мне это желание знакомо, Мэрион. Совладать с тупой силой, которую вы с Ральфом тщились определить тем летом. Почему врожденная – как бишь вы ее назвали, судьбина?.. – должна управлять нашими жизнями? Мы же разумные существа, мы должны быть выше этого! И да, прошлая ночь. Прошлая ночь… – В набегающей волне прилива песок заблестел и поплыл; Элис, вздрогнув всем телом, чуть не упала. – Я искренне верила, что могу стать чем-то другим. Я тщательно спланировала прошлую ночь. Те смутные силуэты, с которыми ты столкнулась в особняке, – самые тусклые из подменышей, сильнее прочих приблизившиеся к тому, чтобы превратиться в истинные чары. Этим утром их нигде нет, верно?

Мэрион ждала. Карга опять содрогнулась, пошатнулась; обнажила редкие зубы в гримасе – возможно, в улыбке.

– Это могла – должна! – была быть я, Мэрион. Вчера я не сказала тебе об одном: я тоже должна была стать частью заклинания. Я планировала пройти через зеркало, сбросив оболочку, которую ты видишь перед собой. Но вместо этого… вместо этого… я по-прежнему здесь. О, невелика тайна! Я всего лишь старуха, и я бы выглядела еще более нелепо, наштукатурив лицо и залившись духами. Так почему бы не выглядеть такой, какая я на самом деле? Все шансы, какие у меня были прошлой ночью, я по глупости потеряла. Они сбежали от меня в зеркало, а я осталась – такая, какой ты меня видишь на этом берегу. А самое забавное, Мэрион, заключается в том, что я ужасно устала – и теперь мне на все наплевать.

– Вы были такой же, как Осененные?

– Я, безусловно, изменилась. Я считала, что изменилась достаточно. – Она поколебалась, о чем-то размышляя, потом кивнула. Прилив подбирался все ближе, сияя. – Нет, меня остановило не это. Ты вообще слушаешь? Я же пытаюсь объяснить! Я сидела перед зеркалом, готовая к прыжку в тот самый миг, когда ты потянула тот рубильник на подстанции. Мне помешала моя собственная слабость. Мой Ральф. Все дело в… – Она замолчала. Ее лицо болезненно сморщилось. Она выплюнула слово: – Любви! Прошлой ночью я слишком долго колебалась, Мэрион. Боже, помоги мне, я не хотела покидать своего сына… много лет назад, когда ему становилось совсем плохо, у меня была собственная, особая молитва. Я мысленно кричала: «Пусть это буду я!» И прошлой ночью те же слова, та же мысль вернулась ко мне, а потом было уже слишком поздно…

Блестящий мусор, который Мэрион приняла за хлопья пены или кусочки ракушек, прилипшие к одежде Элис, к ее дряблой шее и обвисшим мочкам ушей, были, как теперь стало ясно, дорогими украшениями, бусинами, пуговицами…

– Возможно, Мэрион, мы с тобой могли бы пойти навстречу приливу вместе. Или просто остаться здесь. В любом случае вода скоро нас заберет. Ты же слышишь, как шумит прилив! И ты меня утопишь, Мэрион, или я тебя, и какая разница, кто из нас выживет…

Элис все еще сжимала руку Мэрион, но теперь с мольбой. Несмотря на все прочие эмоции, было трудно не пожалеть эту старуху, настолько непохожую на то поразительное создание, которым она когда-то была.

Мэрион покачала головой.

– Достаточно смертей.

– Смертей никогда не будет достаточно, Мэрион. В этом-то все и дело…

Когда Элис, опираясь одной дрожащей рукой на палку, а другой держась за локоть Мэрион, заковыляла вверх по берегу, сперва показалось, что женщин вот-вот накроет приливом, но их отражения медленно растворились в набежавшей и растаявшей волне, а потом обе добрались до калитки и исчезли в цветущих садах Инверкомба.

XIX

Сигнал, который распространился по Востоку и Западу, пришел не в виде всплеска, а в виде изменения тональности. Всего лишь смена модуляции, и пусть речь шла об обычном звуке, волна тем не менее оглушила машины и системы, с которыми столкнулась, сделала невосприимчивыми к заклинаниям гильдейцев, пытавшихся ими управлять. Возник новый язык, удручающе близкий во всех аспектах синтаксиса к тому, который он заменил, но невероятно трудный для понимания и произношения.

Как и предсказывала Элис Мейнелл, из телефонных сетей сигнал устремился к вычислительным машинам, от них перекинулся в электрораспределительные сети и вскоре затронул все эфирированные устройства и материалы; по меркам промышленно развитого Века это означало практически всё. Даже многие аспекты современной жизни, не связанные с основными системами коммуникации, оказались неосуществимы. Пропали не только электричество, газ и вода в трубах; песня передавалась по воздуху, из рук в руки, из мыслей одного сбитого с толку гильдейца в разум другого. Вскоре другие страны столкнулись с такими же сбоями, и даже метеовороты на кораблях в отдаленных морях закапризничали, прежде чем с последним порывом ветра отключиться. Если точнее, они погрузились в спячку, ибо гильдейцы знали по непрерывному гулу и жужжанию своих машин, что те по-прежнему в рабочем состоянии и полны энергии. Они просто не желали подчиняться.

Были жертвы. Беспорядки. Обрушения зданий. Но песня была скорее упрямой, чем разрушительной. Халлам-Тауэр не рухнула, но ее фонарь застыл, повернувшись на запад, излучая то свет, то тьму. Зиккурат в Вестминстерском Большом парке также не пострадал. То же самое произошло с Севернским мостом и чертогами Гильдии заморских коммерсантов в Бристоле. Как и устройства, которые в них находились, они не разрушились; просто перестали общаться.

В таких обстоятельствах, когда приходилось передвигаться на лошадях и возовиках – и даже те были дергаными, – прошло два долгих дня, прежде чем главы Великих гильдий Запада и Востока вышли на связь. Письменное общение оставалось затруднительным, поэтому они встретились на полпути через Англию, в Меридене. Конечно, было много недоверия и неприязни. Но эти люди знали друг друга. В лучшие довоенные времена они были друг другу родней, любовниками и любовницами, соседями по купе и ресторанным столикам, делились сплетнями. Пока они дрожали в озаренном свечами полумраке заброшенного дома, который их солдаты, отказавшись от бесполезных винтовок, охраняли при помощи мечей, собранных в гильдейских музеях, обсуждение закономерно сосредоточилось не на том, как делить трофеи, а на том, осталось ли вообще то, что можно разделить.

Целую сменницу бушевали грозы, а потом на большей части Запада установилась не по сезону мягкая погода. В Инверкомбе замерзло водяное колесо, однако метеоворот продолжал вызывать волны тепла, такие сильные, что ненадолго наступило лето. Вопреки предсказаниям Ральфа, на деревьях и кустах проснулись почки, а трава зеленела на глазах. Стены потеплели. Низкое зимнее солнце ввиду некоей рефракции обзавелось тенью-двойником, висевшим в безоблачном небе выше и светившим ярче, чем положено.

Последователи утратили стремление к чистоте: окна в особняке распахнули, на лужайках разложили коврики для пикников, да там и оставили, втоптали в землю. Мебель со смехом вынесли на террасы. Вскоре над комодами распустились розы, а часы покачивали маятниками в зарослях мальв. По ночам мерцающие, полные очарования сады казались куда привлекательнее неосвещенного дома, и многие предпочли спать на улице. Конечно, если они вообще спали, ибо не только в Инверкомбе, но и почти по всей Англии наступило недолгое время, когда различие и вражда забылись и всех интересовали только бесстыдные плотские утехи. В ночном воздухе витали шепоты и пыльца, он то и дело оживал, когда трепетали лепестки или чья-та плоть, а еще вибрировал от криков и вздохов.

Старая кровать Ральфа, его прежняя комната – ничто уже не было таким, как раньше, и он уговорил двух последователей вынести его в сад, где до смешного прогревшийся воздух стал горяч во всех смыслах. Он выбрал место у бассейна с морской водой, куда уже притащили диван из павлиньей комнаты. Ральф прилег и взглянул на небо. Бабочки, пробужденные жарой раньше срока, устроились на подушках с вышитыми цветами, вьюнки устремились ввысь с оживающего травяного ковра, а тени колышущихся древесных ветвей скользили по его лицу. Вокруг него дышал Инверкомб, и он дышал с ним в такт. Потом раздались шаги. Они медленно приближались и удалялись, его усталый разум то пробуждался, то засыпал, и Ральф успел решить, что никаких шагов на самом деле нет, когда на него надвинулась чья-то дрожащая тень.

– Ральф…

Голос и лицо были почти неузнаваемы. Но он улыбнулся. Он знал, что настало время почтить бормочущую развалину, в которую превратилась мать, пусть даже он никогда не сумеет ее до конца простить. Скоро все в Инверкомбе привыкли к «старушке Элис», которая ходила туда-сюда с подносами еды для выздоравливающего сына или сидела рядом и разговаривала с ним, как делала во время их давних путешествий по Европе, – на самом деле, теперь это было почти все, о чем она помнила.

Посреди этого буйства зелени дом казался сырым и старым. Он потрескивал и поскрипывал, сдаваясь под натиском плюща, старые балки прогибались, а камни – смещались. Парадная лестница уже не взмывала стрелой, и под гобеленами, снятыми со стен, чтобы обустроить гнездышки для любовников в цитрусовой роще, обнаружилась вздувшаяся пузырями штукатурка. Мэрион изучала незнакомые, опустевшие комнаты или сидела часами в телефонной будке, где в зеркале по-прежнему ничего не отражалось. Она испытывала странное ощущение жизни, из которой исчезла манящая тьма, как будто что-то происходило слишком быстро или медленно, чтобы она могла это заметить. Сады ее не очень-то привлекали, пусть там маргаритки весело пробивались между плитами, которыми были вымощены террасы, а луноплющ успел обвить статуи; устав натыкаться на парочки, которые совокуплялись на вытащенных из дома постелях, она сворачивала к берегу. Там тоже ненадолго воцарилось лето, хотя стоило удалиться от знакомых камней, и вода вдруг стала необычайно холодной, и Уэльс растворился в тумане, которым затянуло все за пределами этого средоточия тепла. Возможно, Инверкомб терял свои дымоходы, но ее берег не изменился, и Мэрион бродила босиком, хотя продолжала чувствовать – особенно в сумерках или когда возвращалась через сады, – что кто-то по-прежнему за ней наблюдает.

На четвертое утро, когда лепестки ранних роз уже осыпались, а поздние желтушки цвели буйным цветом, она повстречала Ральфа. Он был на ногах и прогуливался по саду, опираясь на палку; выглядел лучше, пусть и постарел с почти такой же быстротой, что его все более слабая сенильная мать.

– Ах, Мэрион!

Словно два гостя на званом вечере, не сумевшие друг от друга спрятаться, они испытали мгновенную неловкость, стоя рядом в ярком и душистом свете дня, но она выдавила улыбку, пусть и заметила седину в его волосах, иссохшую, обвислую кожу на лице. Он уже не был прежним Ральфом, и со смутной печалью Мэрион осознала, что они стоят на тропинке сразу за клумбой с пламемаками, где когда-то исступленно занимались любовью. Они пустились в путь, шагая в ногу. Мир как будто затих, и оба согласились, что последователей стало меньше. Если, конечно, эти люди еще называли себя так.

– Кто-то уходит из Инверкомба, кто-то приходит, – сказал Ральф. – В конце концов, кому сейчас есть дело до гильдейских предупреждающих знаков? Новички приносят поразительные слухи. Говорят, что все главные вычислительные машины еще работают, но ими никто не управляет. А ты знала, что между Лондоном и Бристолем заработала примитивная почтовая система? Всадники, пешие гонцы, телеги. Подумать только… мы откатились на триста лет!

– Нельзя же только танцевать и заниматься любовью.

– Ну да, конечно. А знаешь, я так до сих пор и не понял, стоит ли сожалеть о таком повороте. Как бы то ни было… – Он замедлил шаги среди зеленых теней пинария. – Как бы то ни было, Мэрион, я отправил письмо своей жене в Лондон. Только Старейшина знает, дойдет ли оно когда-нибудь до нее, но я буду продолжать писать и отправлять их, пока сам не приеду туда и не спрошу Хелен, хочет ли она, чтобы я вернулся.

– Теперь тебя здесь мало что удерживает, Ральф. Если не считать твоей матери, но, полагаю, ее место тоже на Востоке, если оно у нее вообще есть.

– Я не это имел в виду, Мэрион. Я просто хотел сказать… Я просто хотел сказать тебе, как сильно я тебя любил. – Он засмеялся. – Вот так! – Остановился и повернулся, указывая на деревья, озаренные зеленым светом. – Я это сказал! И взгляни-ка, в мире ничего не изменилось.

– Это неправда, – сказала Мэрион. – Я тоже тебя любила. Просто…

– Просто мы не сумели подобрать нужных слов?

Не задумываясь, не вынуждая друг друга, но разделив некое общее побуждение, они обнялись. Мэрион положила голову Ральфу на плечо. Она ощутила очертания его тела и проблеск плотского желания, а не былую отстраненность сиделки у постели больного. Они поцеловались, и Ральф положил руку ей на правую грудь. Но даже в сияющем саду это был всего лишь призрак былой страсти, и вскоре они отстранились.

– Итак… Ты уезжаешь?

– Нет. – Ральф пожал плечами. – Или еще нет. Та моя ипостась, что остается гильдмастером, мужем и отцом, хочет как можно скорее попасть в Лондон. Но в глубине души я чувствую, что здесь, в Инверкомбе, все еще есть какое-то незаконченное дело. В конце концов, именно отсюда было отправлено заклинание. И, как я уже сказал, ходят очень странные слухи. Так что, думаю, я просто подожду здесь еще несколько дней, буду набираться сил.

– Ты видел Клейда?

На лице Ральфа проступила серая тень былой тревоги, и он покачал головой.

Мэрион было трудно найти Клейда, потому что обычно он был где-то рядом, наблюдал за ней и следовал по пятам. Пока полуголые последователи резвились среди зеленых зарослей, он стремился к вожделенному спокойствию, обретая его на границе тихих местечек, в которых она бывала, в тишине и далеком сиянии ее силуэта, идущего по берегу, и в растерянном, отрешенном выражении, появившемся на ее лице, когда он споткнулся, бредя за ней к дому по озаренным цветами тропам в сумерках.

Иногда он наблюдал и за другими последователями, был свидетелем того, как они возились, хрипло дыша, слушал их мелодичные стоны. Пока его отец, мать и чахлое существо, называвшее себя его бабушкой, были поблизости, Клейд твердил себе, что больше не одинок. Но он чувствовал себя одиноким, и это ощущение усиливалось по мере того, как Инвер-как-его-там все больше напоминал Айнфель – те же запахи, тот же хаос. Он скучал по Иде. Он скучал по Большому Дому и Кузнецам. Он скучал по Осененным. Ему не хватало их песни. На самом деле, Мэрион Прайс стала его единственным утешением, потому что Клейд, следуя за ней по пятам, решил: они во многом похожи. Они были одинаково склонны бродить, глядя на мир широко открытыми любопытными глазами. Каждый предпочитал быть наедине с самим собой, и Клейд эту потребность уважал.

Идя по ее следу – она шла к берегу каким-то непостижимым маршрутом, – пробуя на вкус покрытую росой траву, на которой остались впадины от ее босых ног, Клейд оказался свидетелем того, как Мэрион и мужчина, называвший себя его отцом, повстречались и поговорили. Вздыхающие деревья заглушили их речи, но Клейд не сомневался, что скоро они призовут его из тени, где он притаился. Втроем они будут Смеяться, Обниматься и Танцевать в лучах солнца. Но вместо этого они перестали разговаривать и соединились губами, в точности как все остальные. Клейд разочарованно наблюдал за ними, и все-таки опечалился, когда они отошли друг от друга. В отчаянии Клейд так и остался сидеть на корточках на прежнем месте, и Мэрион Прайс, вынырнув из-за поворота тропинки, увидела его.

– А-а… Клейд. – Когда он выпрямился, на ее лице появилось странное выражение. – Я хочу, чтобы ты мне кое с чем помог. – Она улыбнулась ему, как улыбалась Потусторонним и последователям, когда хотела, чтобы они выполнили какую-нибудь работу. – Немного мрачная история, но надо выкопать могилы для солдат, погибших у фолли. Тебе не придется иметь дело с трупами… – Можно подумать, Клейд ни разу в жизни их не видел. – Мне просто нужно, чтобы кто-то помог вырыть ямы.

Он последовал за ней через заросли травы и цветов к пропахшему плесенью сараю, где она нашла две лопаты. Когда плоское острое лезвие вонзилось в землю Инверкомба, Клейду показалось, что они готовятся похоронить саму войну. Полдень миновал. День выдался не таким жарким, как предыдущий, но от работы стало жарко. Когда яма сделалась достаточно глубокой, Мэрион Прайс, чьи руки были теплыми и скользкими от пота и земли, помогла ему выбраться, и Клейд сделал то же самое для нее. Он обнял ее за талию, когда она прижалась к нему, – и шум деревьев, небесная синева стали отчетливее. В золотистом полуденном свете, когда на лужайке образовались восемь полос тени, словно восемь червяков, он заметил, что цветы позднего лета уже отцвели и скоро завянут. Опершись на лопату, он стал наблюдать, как Мэрион режет дерн, намечая следующую могилу.

– Я рада, что мы сделали это вместе, Клейд. Это не награда, но что-то всегда лучше, чем ничего… – Пели деревья. Ее блузка от пота прилипла к телу и потемнела. К этому времени Клейд уже достаточно хорошо знал, чем отличается женское тело от его собственного, и был озадачен своим бездумным желанием выяснить точную природу тела своей матери. – И я… ужасно об этом говорить, но у меня была сестра, которая заболела и умерла очень быстро, когда я была молода. И когда я смотрю на Ральфа… ну, я удивляюсь, почему его пощадили, а ее нет. – Она рассмеялась. Почувствовав на себе его пристальный взгляд, заново застегнула пуговицы на блузке. – Как будто я все еще надеюсь найти в этом мире какой-то смысл.

– Его нет.

Она напряглась.

– Не обращай внимания на мою болтовню, Клейд. Ты молод и здоров, у тебя прорва времени. Ральф поможет тебе начать новую жизнь, когда уедет из Инверкомба, – у него это получится гораздо лучше, чем могло бы получиться у меня. Просто помни, что та старуха вовсе не милая пожилая дама, какой она кажется. Она…

– Почему ты меня боишься?

Она откинула назад волосы.

– Но я не боюсь.

Запах обнаженной земли становился все сильнее, пока он шел к ней вдоль ряда могил.

– Клейд… я не понимаю…

Но она понимала. В конце концов, если его отец и прочие последователи могли этим заниматься, почему не мог Клейд? И он любил Мэрион Прайс. В этом не было никаких сомнений. Конечно, она, как мать, тоже должна была его любить? Он потянулся к ней, она попятилась, споткнулась об упавшую лопату, и Клейд тоже упал, осознавая ее сопротивление, но еще и то, что он был большим, а она – маленькой, и стоит ему схватить ее за руки, прижать к ароматному осеннему дерну, она не сможет сбежать, пока он не совершит все, что захочет. Но, конечно же, любовь не должна была быть такой, ведь она кричала, чтобы он ее отпустил, и одновременно уворачивалась от его алчущих губ, а потом еще и ударила локтем в висок. Клейд тряхнул головой, у него из глаз посыпались искры. Когда все прояснилось, он увидел перед собой женщину с вытаращенными глазами и распахнутым от ужаса ртом; это заставило его ослабить хватку. Пинаясь и извиваясь, сопротивляясь всеми возможными способами, Мэрион Прайс отползла от него.

Опечаленный и измученный, он лежал, прижимаясь лицом к ароматной земле, и слушал тихий звук ее удаляющихся шагов. Его рука свесилась с луговой травы в одну из могил, и казалось логичным, что ему следует и самому в нее заползти. Он же Милый Мальчик, ему положено упокоиться в мягкой земле. Клейд свернулся калачиком, и воздух остыл, стало совсем темно. Потом начался дождь.

Опавшие листья плотным ковром устилали тропинки, через канавы попадали в бассейны, где вместе с лепестками, семенами, гнилыми плодами и насекомыми – всем, что скопилось из-за быстрой смены времен года в Инверкомбе, – вызвали переполнения и засоры, превратившиеся в россыпь луж, в которых вздувались от сырости шкафы на львиных лапах и истекали радугой красок драгоценные гобелены.

Мэрион провела ночь, скорчившись и дрожа, на железной наружной платформе метеоворота, глядя в беззвездную тьму. Время от времени, когда ветер усиливался и дождь хлестал яростнее обычного, она чувствовала, как конструкция угрожающе покачивается. Погода наконец-то стала обычной, и в Инверкомб ее принесли абсолютно заурядные преобладающие ветра. Она спросила себя, чего же Ральф ждет здесь, а потом предположила, что он мог уже отправиться навстречу прежней жизни и семье, не попрощавшись. Еще Мэрион гадала, зачем она сама задержалась в этом месте так надолго. Но мир за пределами высокой скрипучей платформы, с которой сочилась вода, оставался пустым и бесформенным, даже когда река Риддл с ликующим ревом и грохотом прорвала дамбу далеко внизу. Выйти в этот мир было все равно что шагнуть в зеркало или броситься с края платформы в пустоту.

Ночь была долгой, но на заре оказалось, что Мэрион все еще сидит, скорчившись, на голом мокром железе, и руки у нее посинели, а зубы стучали. Сквозь завесу ливня проглядывал зимний послевоенный Сомерсет: голые деревья, голые серые поля… Сперва показалось, что пейзаж абсолютно безлюдный, но потом Мэрион увидела, как за черной живой изгородью мелькнуло что-то желтое. Два огонька. Желтых, бестрепетных. Она поднялась на ноги, не в силах отвести взгляд от фар единственного в Англии исправного автомобиля, который приближался к Инверкомбу.

Колеса с серебряными спицами прошуршали по мокрому гравию, и машина остановилась у парадной двери Инверкомба. Дворники остановились, фары погасли, и двое мужчин с военной выправкой – пусть на них и не было узнаваемой военной формы – поспешно вышли. Они с подозрением оглядели фасад Инверкомба с плачущими водосточными желобами и голые деревья. Обменявшись кивками, открыли заднюю дверь машины, и оттуда появился некто в темно-зеленом плаще. Выпрямившись во весь рост, он откинул капюшон и огляделся вокруг бездонными серыми глазами.

Сайлус никогда раньше не был в Инверкомбе, но чувствовал, что знает это место слишком хорошо. В неумелой попытке навести порядок в холле расставили несколько ведер там, где сильнее всего текло и капало с потолка, но многие из них переполнились; незапертые ставни хлопали; отчетливо пахло мокрой штукатуркой и испорченными коврами. Это весьма напоминало Айнфель, вплоть до тех задач, которые требовали внимания, но, скорее всего, так и остались бы невыполненными. Сайлус понимал, что особняк не просто болеет, а умирает. От песни – от чар, лежащих в основе, – остался лишь тихий шепот, и его почти не было слышно за плеском набегающих волн, доносившимся из глубоких туннелей. Давнее противоборство приближалось к концу. И Осененные ушли.

Сайлусу почудилось, что эти лица он тоже знает. Да, этот мужчина когда-то едва не умер здесь, потом принял командование большей частью восточных войск во время недавней бессмысленной войны, а затем вновь едва не умер. Теперь он выглядел довольно бодрым, хотя Сайлус видел, что болезнь его ослабила и долго он не протянет. А это, несомненно, та самая женщина, которую он когда-то любил, – мать Клейда, знаменитая Мэрион Прайс, ставшая настолько легендарной, что было трудно поверить своим глазам, особенно если учесть, что она выглядела бледной, насквозь промокшей, настороженной и смятенной. Однако было ясно, что здешние события соответствовали сценарию, восходящему к тем временам, когда третья персона, ныне приближавшаяся к ним, – сутулое нечто с тростью, грохочущей по полу; Сайлус понимал, что должен узнать это существо, но подобное оказалось выше его сил, – властвовала над ним и его желаниями до того безграничным образом, что теперь в это было невозможно поверить. Сайлусу хотелось расспросить Элис, Ральфа и Мэрион про Клейда, который, несомненно, обретался где-то недалеко, но ощущение притаившейся тьмы, головокружительной бездны вынуждало медлить. В последнее время было чересчур много плохих новостей. И боли. Кроме того, он никуда не спешил.

Предложили устроить в плавно разрушающейся западной гостиной Инверкомба то, что должно было стать последним званым ужином в особняке. После недолгих споров два надзирателя Сайлуса – одного назначили бристольские заморские коммерсанты, другого – лондонские Великие гильдии, – не доверявших друг другу гораздо сильнее, чем ему, согласились. Щели в окнах заткнули набухшими от сырости подушками, свечи разместили в том конце стола, где еще не осыпалась штукатурка. Разложили по разномастным тарелкам холодное содержимое консервных банок, для питья принесли кувшины с дождевой водой из переполнившихся бочек. Сайлус не возражал – когда-то они с бедняжкой Идой именно так и жили.

Под стук дождя и столового серебра он попытался объяснить цель своего визита. Выступать перед человеческой аудиторией всегда было трудно, хоть на самом-то деле долго говорить не пришлось, пусть даже вслух. Его, как многих других, призвали и принудили к труду на нужды Западной армии. Последовали годы утомительных путешествий и работы. Далее он попал в плен к восточникам. Сайлус приподнял рукава, чтобы показать посеребренные шрамы от электродов, которые к нему применили на допросе. «Видите, у меня теперь тоже есть Отметина». Шутка всегда казалась Сайлусу хорошей, по-настоящему смешной, но никто ни разу не улыбнулся – ни прежде, ни теперь. Наверное, подумал он, его просто боялись.

– После этого меня увезли на восток. Там были месяцы скуки. Я сидел в крошечной камере с единственной лампочкой, только ей и мог петь. Затем наступила ночь, когда песня изменилась и в один миг все погрузилось во тьму. Люди кричали. Замки отказались повиноваться охранникам. Мне все это казалось такой мелочью…

То, что это была не мелочь, Сайлус понял, когда вывел своих тюремщиков и других узников в хаотичную лондонскую ночь, где не горело ни одно окно и ни один фонарь. Он и теперь понимал масштаб событий. Пусть даже он и другие измененные, Избранные – их теперь называли как угодно или не называли вообще, – которые выбрались, моргая и вопя от страха из своих убежищ, из камер с испорченными замками и бесполезных оков, взялись за дело, чтобы разобраться в новой песне, считая это своим неотложным долгом, работа обещала затянуться на годы. Но Сайлус, который когда-то был человеком, наделенным властью, все еще осознавал ее суть и не намеревался выпускать из своих преображенных рук, поэтому в последующие дни, пока город все сильнее охватывали беспорядки, он шаг за шагом, ранг за рангом восходил к вершинам гильдейских советов. Он снова и снова объяснял, что изменившаяся модуляция – то, что он и другие Избранные могут насвистывать, мурлыкать, петь и вытанцовывать с той же легкостью, что и какую-нибудь трактирную песенку. Ему показали заклинившие оси. Он заставил их вращаться. В качестве более осторожной проверки из какого-то гильдейского дома притащили небольшой электрический генератор. Он тоже ожил. С еще большей опаской Сайлуса доставили к небольшой вычислительной машине в релейном щите некоей младшей гильдии; машина была куда важнее, чем признавали те, кто его туда привел. Он отказался выполнять это задание до той поры, пока не будут выполнены различные условия, касающиеся обращения с другими Избранными. Конечно, гильдейцы могли его убить или заковать в дешевые, неэфирированные цепи, но что бы они делали дальше? А он уже установил контакт с Осененными, которые каким-то образом больше не существовали во плоти, но поселились глубоко внутри сетей, оплетающих всю страну. Постепенно Избранные сплачивались, и на этот раз отказывались от всех условий, кроме тех, которые выдвинули сами. Все упиралось в умение терпеливо ждать. Ну и еще в несколько просьб.

– На этот раз, Элис, я был безжалостен в том смысле, который ты бы одобрила и оценила. Но сам я абсолютно доволен тем, что поступил правильно и сделал то, что было необходимо…

Старуха непонимающе глядела на него через стол, и Сайлус понял, что у нее слабое зрение, и еще, вероятно, ей трудно расслышать его шепелявый голос сквозь шум, который она производила за едой. Из них двоих Элис изменилась намного больше. Она была как этот гниющий дом с дырявой крышей; утраченное и умирающее заклинание. Он знал, что скоро ему придется собраться с силами и заняться расшифровкой застывшей песни Англии, как он пообещал гильдиям Лондона и Бристоля. Но даже когда колеса наконец-то начнут снова вращаться, а генераторы – гудеть, заклинания окажутся не теми, которые их старые хозяева могли бы узнать или вызубрить. В одном, как признался Сайлус со всей искренностью, он был полон решимости. Отныне управлять эфиром будут те, кто от него сильнее всех пострадал и чувствовал его. Это, сообщил он усталым людям за столом, справедливая сделка.

Клейд поднялся из могилы, словно оживший ком грязи, и с первыми лучами зимнего рассвета приполз к особняку. Он пообещал себе, что в последний раз взглянет на дом и уйдет. Тот уже выглядел опустевшим. Большинство последователей ушли, испуганные плохой погодой и слухами об изменившемся мире, и все дымоходы Инвер-как-его-тама упали. К своему немалому удивлению, Клейд увидел перед парадной дверью красивый и величавый длинный автомобиль. Он потрогал хромированные поверхности, покрытые капельками, и кожаную обшивку, вдохнул теплый солоноватый аромат двигателя и прислушался к странной тусклой песне. Как же эта машина сюда приехала, если ничего не работало?

Клейд увидел на террасе отблески света, горевшего в окнах западной гостиной. Сквозь шум ливня услышал голоса и почувствовал кое-что еще. Кое-что утраченное. И знакомое. Присутствие и голос, чье звучание наводило на мысли о плюющемся водосточном желобе, и все-таки этот голос заставил Клейда вытереть лицо грязными руками. Он пересек лужайку, где от воды под ногами хлюпало, и скорчился под мертвыми черными листьями зонтичника, по которым барабанил дождь. Из укрытия он мог заглянуть во французские окна с треснувшими стеклами, но те, кто находился внутри, его не видели и не чувствовали – даже Сайлус, который сидел во главе стола и жестикулировал. Клейд теперь понимал, что так ведут себя наделенные властью.

Он мог сидеть под зонтичником вечно или постучаться в окно и попросить, чтобы его впустили. Сайлус улыбнулся бы ему по-змеиному, и Избранный наконец-то воссоединился бы с Милым Мальчиком, который и впрямь вырос; впрочем, теперь Клейд понимал, что с парнишкой в песне случилось не это. Ибо Милый Мальчик вырос, потому что его закопали в яме вроде тех, которые они с Мэрион копали вчера, и чтобы с Клейдом произошло то же самое, надо было дождаться, пока корни и черви им насытятся. Бывали вещи и похуже, чем превратиться в цветы и листья. Например, нечто, проскальзывающее во взгляде людей в тот момент, когда Клейд попадался им на глаза. Или вопли и сопротивление перепуганной Мэрион Прайс, когда вчера он навалился на нее. Или то, что он никогда не мог по-настоящему быть вместе с Сайлусом. А также с Идой, Фэй или даже Кузнецами, когда они ударяли своими железными руками и пели веселые песни. То, что он так и не нашел своих и свое ни в Айнфеле, ни за его пределами.

Деревья, дождь, голоса, отблески свечей – в саду все шумело и переливалось. Клейд выбрался из своего укрытия, обогнул дом и вышел на лужайку, где вода струилась по забытой стирке. Он вошел в дом через помещения для прислуги, пробрался мимо вышивок в рамках, покрывшихся цветущей плесенью, наощупь отыскал лестницу и устремился вниз.

Темнота сгущалась. В ушах у него уже не шумела гроза, а гулко стонала неутомимая соленая вода, которая колыхалась под Инвер-как-его-тамом с незапамятных времен. На четвереньках, а потом на брюхе он полз во влажной тьме среди рокочущих камней, будто червь. Это было нелегко. Даже опасно. Не то чтобы его тревожила опасность, но эти тоннели были на грани обрушения, а с ними сгинул бы весь мыс с садами и особняком. Еще день, еще несколько часов, и было бы слишком поздно. Однако впереди мелькнул свет, разросся до бесформенного пятна. Насколько мог судить Клейд, он продвигался тем же маршрутом, какой показал отец несколько дней назад, пусть камни и накренились, а в непостижимо изменившемся пространстве поселилось эхо. На миг давление скользкого потолка впереди и сзади Клейда сделалось невыносимым, и он поверил, что и впрямь окажется погребен, но потом его как будто сама земля толкнула в сторону – и оказалось, что он стоит в каком-то коридоре, почти выпрямившись во весь рост. Свет, шум волн и колыхание соленого воздуха указали ему путь.

В маленькой каморке внутри утеса ничего не изменилось. Клейд, с которого трудный путь через хваткие камни смыл грязь и содрал истлевшую одежду, уставился на нишу. Там по-прежнему стояли два сосуда, источающих мерцание. Они пульсировали в такт дыханию моря. Отец, демонстрируя ему эти штуки, говорил о власти и деньгах. И еще что-то про какую-то фиру-метру и новую жизнь для Клейда, который уже тогда понял, что ни за что не сможет так жить. Он взял один из сосудов. Почувствовал энергию его света, услышал ревущую песнь. Это был эфир, доставленный сюда из дальних краев еще до его рождения, когда Мэрион Прайс и Ральф Мейнелл ненадолго вообразили, что любят друг друга, а старое существо по имени Старушка Элис сделала то, за что ее никто так и не смог простить. Ибо это был эфир, и теперь Клейд все решал сам.

Пробка с трудом, но все-таки поддалась, и открытый сосуд до краев наполнился тьмой, запел Клейду, когда тот поднес его к губам. Рука дрогнула в последний момент, когда нахлынула неуверенность, знакомая всем людям. А потом Клейд выпил, и увидел свет, и услышал песню – больше не было ничего.

XX

Весенним утром первого года этого нового и все еще безымянного века Бристольская свалка костей выглядела удивительно красиво. Когда Мэрион шла между большими мемориалами, лица и голоса тех, в память о ком они были воздвигнуты, больше не взывали к ней, и разбитые мраморные фрагменты, которыми вымостили белую дорожку, молчали. Заклинания, вложенные в камни, ослабли, и их воскрешение ни для кого не было приоритетом – меньше всего для Избранных и, возможно, даже для скорбящих семей, которые когда-то сильно на них потратились. Но ей казалось, пока внизу шумел и курился Бристоль, где кипела разнообразная жизнь, что в этом нет ничего плохого. Пришло время похоронить мертвых, а тем, кто еще жив, позволить жить.

Небольшой памятник стоял посреди поля, которое, также заброшенное, заросло высокой травой и цветами. Он был из простого черного мрамора и не отличался особым изяществом шлифовки или гравировки, поскольку каменотесам, как и представителям любой другой гильдии, пришлось заново осваивать свое ремесло. Но его грубая шероховатость казалась уместной, и ее пальцам, скользившим по кривоватой надписи, нравилась холодная завершенность камня.

Здесь покоятся тела

Салли Прайс,

которая жила и умерла до начала нынешнего Века,

и ее отца

Билла Прайса,

Папы – гордого прибрежного моряка.

Дальше была еще одна надпись, совсем мелкая и еще более грубая:

Здесь же нашла последний приют

Мэрион Прайс.

Едва заметная тропа, протоптанная среди колеблющихся колокольчиков и сухоцветов, подсказала, что сюда приходили и другие. Возможно, знакомые последователи, солдаты или речные жители, которых Мэрион Прайс когда-то выходила, или те, кто прочитал о ней в западных газетах и носил с собой дешевенький амулет с ее лицом. Но их было довольно немного, и Мэрион не слишком тревожилась при мысли, что ее могут застать, а еще меньше – что узнают и кому-то и впрямь будет не наплевать.

Выпрямившись, она окинула взглядом луг, в который превратилось кладбище. Она поняла, отчего здесь все так неистово росло и цвело: дело в том, сколько раз землю перекопали, чтобы похоронить погибших во время войны. Нолл мог бы сардонически подчеркнуть, что в последние годы английскую почву особенно хорошо удобрили; впрочем, это замечание уже не казалось ей печальным, колким или даже смешным. Оно просто отражало устройство мира.

Люди устали от Мэрион Прайс и недавней войны, с которой она всегда будет ассоциироваться, почти так же, как и она сама. Они были благодарны за возможность спрятать такие легенды вместе с прилагающимися к ним песнями куда-нибудь подальше и поверить, что она умерла во время перемен, которые и определили облик этого нового, до смерти уставшего мира. Даже ее собственные воспоминания о случившемся в Инверкомбе путались, хотя она знала, что никогда не забудет кровь двух мертвых телеграфистов или изменившуюся ноту песни. Теперь, когда люди говорили об окончании войны, внезапный коллапс электроснабжения и технологий казался частью неизбежного движения к миру. Поговаривали, что Великие гильдии Востока и Запада уже минувшей зимой начали осторожно изучать варианты, а державы континентальной Европы утратили интерес к войне, развернувшейся у них на заднем дворе, и перспектива еще нескольких лет боевых действий казалась невыносимой. Впрочем, напомнила Мэрион самой себе, она и тогда казалась невыносимой. Однако это не мешало продолжать воевать.

Отросшие волосы Мэрион, черные с проседью, были завязаны в хвост, свободная коричневая одежда трепетала на ветру. Она неторопливым шагом направилась по еле заметной тропе к городу, окутанному маревом. Этой весной дым Бристоля пах иначе, и его звуки тоже изменились. Бесполезные трамваи висели на ржавеющих подвесках, в то время как в Лондоне, сообщал Ральф в недавнем письме, они работали на конной тяге и выглядели еще нелепее. Тем не менее их движение и медленное возрождение мира вселяли надежду. Еда была скудной и неважного качества, но никто не голодал, а водопровод и канализация периодически работали, по крайней мере, в городах. Чтобы всего этого добиться, люди прилагали немыслимые по меркам прошлого усилия.

Мэрион покинула нижнюю часть Свалки костей и вышла на улицы Бристоля. Они, во всяком случае, были еще громче и оживленнее, чем раньше, хотя во многом из-за ремонта, которым занимались несколько залатанных дребезжащих машин, приведенных в рабочее состояние без умасливания эфиром. Многие здания, разобранные чуть ли не до замковых пластин, были окружены шаткими строительными лесами, изнутри таскали ведрами щебень, вокруг горели костры, и утро казалось туманным из-за дыма и пыли. Всюду развернулась кипучая деятельность. Не хватало лишь знакомых протяжных гильдейских напевов – и Мэрион по-прежнему считала, что сама навлекла эту перемену, потянув за рубильник в той бутафорской крепости в Инверкомбе.

Она миновала Дингс, а чайки все еще кружили над Эйвоном, и на рынке Апмит все как обычно бурлило и воняло. Это тоже был Бристоль: лица всевозможных оттенков, говоры и акценты всех разновидностей, недоверчивые ругательства на десятках диалектов в ответ на озвученные нелепые цены. На многих красивых бутылках вина, как заметила Мэрион, когда продавец улыбнулся ей и постучал себя по носу, не было этикеток. Оставалось лишь гадать, каким образом не слишком влиятельные государственные службы получали свою долю от этой частной торговли – впрочем, подумала Мэрион, так уж устроен Запад. А вот и медвежья яма, где, если верить плакатам, в качестве главного аттракциона этим вечером выставляли стервятника-ветерана. Несколько ранних пташек легкого поведения расхаживали туда-сюда по Стай, выставив напоказ свой товар на витрине низкого декольте, а за ними над набережной Святой Марии высился лес мачт: корабли, чьи метеовороты теперь были бесполезны, ждали прилива и благоприятного ветра. Сохранившееся со времен жизни на побережье чутье подсказывало Мэрион, что собирающиеся на небе редкие облака предвещали усиление ветра во второй половине дня.

Нолл по-прежнему работал в Бристольской больнице, и она знала, что должна его навестить. Но, как и с Ральфом, предпочитала обмениваться письмами, а не встречаться лицом к лицу. Ей нравились губчатая мягкость переработанной бумаги, чернила из сажи, неторопливость странствий каждого конверта и смутные мысли о том, что он может и не добраться до адресата. Как ни странно, после безудержной непредсказуемости войны ей и другим гражданам Англии пришлось свыкнуться с неопределенностью, свойственной этому причудливому новому миру. О да, именно с неопределенностью воевал Нолл, бросив все силы на то, чтобы представить широкой публике забытую и вновь обретенную теорию врожденной адаптации. Мэрион считала, что рано или поздно найдутся нужные слова, которые позволят описать довольно любопытный феномен языком, понятным Новому веку. Еще она помнила, что Элис Мейнелл сказала про любовь в их последнем связном разговоре. Ее не покидала тревожная мысль о том, что вельграндмистрис стала безупречным воплощением того, во что могли превратиться люди, покорившись исключительно тем силам, которые они с Ральфом когда-то тщились описать. Чего-то не хватало, какой-то фрагмент уравнения был утрачен, и разверзшийся темный провал пожрал все, кроме алчности. Вероятно, Элис считала неизбежным тот последний прыжок навстречу чистой энергии и разуму вычислительных машин, но Мэрион считала еще более неотвратимым тот фатальный шаг с хрустального балкона безумного, разваливающегося гильдейского дома, который вельграндмистрис совершила минувшей зимой.

Чего не хватало Элис Мейнелл, подумала Мэрион, сворачивая к прекрасным зданиям на Бореал-авеню, так это человеческого духа, который питал город, пусть даже на многоярусном фасаде Чертогов колесных мастеров больше не работали фонтаны. Это был тот же дух, благодаря которому Ральфу и Ноллу доставляла удовольствие переписка о теории, не способной полностью объяснить их зарождающуюся дружбу. Для Нолла, претендовавшего на должность старшего профессора в Бристольском университете, где кое-как наводили порядок, изучение жизни было карьерой, в то время как для Ральфа оно оставалось хобби, которому он, как и прежде, не мог уделять столько времени, сколько ему хотелось бы. Но это тоже казалось Мэрион правильным, ведь Ральф, которого теперь часто восхваляли как первого высокопоставленного гильдейца, который заговорил о мире, оставался во главе того, что по-прежнему звалось Великой гильдией телеграфистов, хотя телефонные сети не работали. Несомненно, поддержание связи между частями Англии, которые внезапно оказались отрезаны друг от друга, было важной работой, чем-то сродни жонглированию. Он часто писал о том, что хотел бы приехать в Бристоль, но теперь путешествие занимало почти два дня, и он не спешил рисковать здоровьем или расставаться с семьей. Мэрион в ответ писала, что ему надо отдохнуть и что Флора и Гасси – самое важное из всех дел.

В дальнем конце Бореал-авеню над дымом и копотью высилось огромное здание, когда-то именуемое Чертогами заморских коммерсантов. Оно всегда было необычным, но теперь сделалось еще необычнее. Кораллит, который шестьдесят лет назад обзавелся последними витиеватыми фрагментами, снова пошел в рост. Теперь чертоги были увенчаны «шапкой», из которой как грибы торчали шпили и башенки, и все это покрывали колоссальные полупрозрачные жилы – ночью они светились и пульсировали над городом, озаренным фонарями, словно огромное живое сердце. Кое-кто считал этот дворец, ныне именуемый Домом Избранных, зловещим из-за головокружительно переменчивого внешнего вида, но Мэрион находила его прекрасным. Он напоминал ей скалу, густо покрытую ракушками. В Лондоне старый зеленый зиккурат Большого Вестминстерского парка претерпел в чем-то схожую, хотя на самом деле совершенно иную трансформацию под руководством Сайлуса, и Ральф считал результат еще более поразительным. Но он был лондонцем, что еще он мог сказать?

То, что когда-то было широкой улицей, перегородили заборами, и те, кто охранял этом место, имели при себе раритет Нового века: рабочее огнестрельное оружие. В Бристоле, как и во многих других городах, случались беспорядки и дурно организованные попытки штурма, ближайшие стены были исписаны ругательствами про фейри, гоблинов и дьяволов, но Мэрион заметила, что мерцающие стены самого Дома Избранных остались нетронутыми, и ощутила проблеск сомнений, которые могли бы помешать ей приблизиться к этому зданию, даже если бы рядом не было охранника с винтовкой наготове.

– Родня? – спросил он, бросив взгляд на листок бумаги, который она показала.

Мэрион покачала головой.

– Есть множество Прайсов.

Те, кто проходил мимо по Бореал-авеню, ускорили шаг или осенили себя старыми гильдейскими знаками, увидев, как охранник пожал плечами и пропустил ее в Дом Избранных. Главная арка, частично сохранившаяся от старого здания – Мэрион посещала его однажды, пытаясь разобраться с очередной задержкой в поставке медицинских припасов, – превратилась в каменную радугу, бросающую вызов силе тяжести. Ей пришло на ум, что Избранные знали, как произвести впечатление на людей. Они точно не были глупыми или наивными.

Свет изменился. Город померк. Это что, огромная хрустальная птица пролетела над головой? Нет, всего лишь старый бристольский трамвай на монорельсе, уходящем внутрь здания, – или, точнее, блистающее украшение, в которое превратился этот самый трамвай. И он снова двигался, плавно и целеустремленно, хотя Мэрион понятия не имела, как, почему и куда.

Она уже бывала в этих преображенных чертогах. Но с каждым новым визитом все выглядело по-другому. Огни, формы и цвета двигались столь же неутомимо, как и здешние обитатели, и Дом Избранных действительно казался ей бьющимся сердцем теперь, когда она была внутри него, неслась по чудесным артериям. Она видела чьи-то силуэты или намеки на них. Вокруг было слишком много стекла или каких-то иных завес, чтобы сказать наверняка. Один раз на Мэрион ринулось нечто чудовищное и замерло в тот же миг, что и она; оказалось, это было ее искаженное отражение. Миновав достойные ярмарочного аттракциона подъемы и повороты, пещеры, неотличимые от настоящих, и редкие проблески старой обстановки – бюсты, портреты, тележка носильщика, – она внезапно оказалась в помещении, которое, несомненно, было одним из старых залов заседаний Гильдии заморских коммерсантов. Она вспомнила эти обшитые деревянными панелями стены и собственное бессильное разочарование, когда сидящие за столом мужчины мягко отказались принять ее планы. За окном виднелся почти тот же старый Бристоль, хотя главная башня собора немного накренилась; длинный стол перед нею стоял пустой и пыльный; панели на стенах покоробились от сырости, а расшатавшийся паркет гремел под ногами, пока она шла к сгорбившемуся силуэту сына. Мэрион предположила, что Клейд выбрал это место отчасти чтобы подбодрить, еще – чтобы отдать должное прошлому, а может, подчеркнуть смену ролей и, не исключено, шутки ради; несомненно, причин было множество, ибо Избранными движет совсем не то, что движет обычными людьми.

– Сегодня прекрасное утро. Весна действительно пришла…

«…пришла…»

Мэрион помедлила. Каждый раз, приходя сюда, она говорила себе, что привыкла к тому, что почти не изменившийся голос сына звучит вслух и вместе с тем прямо у нее в голове. Чувство было одновременно интимным и странным, и каждый раз к нему надо было приноровиться заново.

– Забавно, – сказала она, – что каждый год мы наблюдаем одни и те же перемены и все равно удивляемся им.

«Это часть того, кто мы есть».

– Да. – Она улыбнулась, немного расслабившись. – И мы, выходит, в этом смысле одинаковы? Все мы.

Ее глаза привыкли к тусклому свету в комнате, и она увидела Клейда, который все еще был немного похож на прежнего юношу. Это, как она полагала, всегда было самым трудным для семей, которые когда-то храбро приезжали в место, которое они привыкли называть Айнфель, чтобы навестить изменившихся родственников. Это и еще тот факт, что они знали, что ты видишь, и понимали, о чем ты думаешь. Насколько Сайлус был светлым, настолько тело Клейда выглядело темным, его плоть отчасти напоминала влажный прибрежный камень, отчасти – посеревшую кожу того опасливого парнишки, с которым она впервые повстречалась у костров последователей. Его глаза ввалились, углубились и расширились, но все еще напоминали ей о Ральфе.

– И чем же ты занималась?

«…занималась?»

– Всякой ерундой, – сказала она. – Писала письма.

«Выясняла имена тех двух погибших телеграфистов?..»

– И это тоже.

Их семьи теперь владели большей частью денег, которые скопились на счетах Мэрион благодаря брошюрам, некогда изданным от ее имени, но никто из родственников убитых не должен был узнать, откуда эти деньги взялись.

Мэрион и Клейд немного поговорили о семье Прайс. Оуэн, как всегда смелый и непредвзятый, пришел в Дом Избранных на прошлой сменнице, прежде чем отплыть в Испанию. Как и Дениз, после долгих колебаний и сомнений. Она даже заявила, что ей здесь нравится, – в конце концов, она привыкла бродить по чужим грезам. Но мама, которая теперь жила в маленьком прибрежном коттедже в Латтрелле, который Мэрион для нее купила, побывала в Бристоле всего один раз, когда на Свалку костей привезли останки Билла Прайса. С учетом хрупкого здоровья вряд ли она осилила бы еще одну поездку.

– А что насчет тебя?

«…тебя?»

Мэрион пожала плечами. Клейд испустил прохладный вздох и медленно склонил каменное лицо. Одним из многих новых приятных свойств общения с сыном было отсутствие необходимости объяснять, что она чувствует. Он всегда знал. И впервые в жизни она ничего не делала – в этом был весь смысл. Но, даже подумав об этом, она почувствовала отголоски былых угрызений совести.

– Возможно, это из-за весны.

– До чего же вы, люди, беспокойные создания. – «Только взгляни на город снаружи…» – Но именно об этом я и хотел поговорить с тобой, Мэрион. Столько всего произошло за столь короткое время. Мы по-прежнему получаем бесконечные просьбы от гильдий исправить то да се, с угрозами катастрофических или жутких последствий, если ничего не будет сделано. Только вчера мне сказали, что из-за неминуемого прорыва Клифтонской дамбы погибнут пять тысяч человек.

– Тогда их следует перевезти.

– Я именно так и сказал. И людям вполне по силам осушить долину, однако они жаждут всего и сразу, любым доступным способом. Они хотят, чтобы их заклинания вновь заработали, и они хотят электричество – как будто это мы его отняли и можем вернуть. Оно природная сила и существует от начала времен. Я хотел, чтобы они это поняли. Если бы они на самом деле знали, как работают их собственные генераторы, если бы они озаботились тем, чтобы их восстановить или переделать, получили бы столько электричества, сколько душе угодно. Они бы забыли дорогу к Избранным…

– Но они все равно придут к тебе, Клейд, и к твоим сородичам.

– Поэтому я и хотел поговорить с тобой. Буду откровенен. Мне нужна помощь того, кто сможет выступить в качестве надлежащего посредника. Кого-то, кто привык иметь дело с гильдиями. Кто-то, кого они будут уважать и разговаривать, не глотая ругательства. Кого-то, кто, насколько это в человеческих силах, понимает, каково быть по обе стороны баррикад.

«Я?..»

– Кого же еще я мог иметь в виду? Я знаю, я знаю, что Мэрион Прайс, как предполагается, умерла. Но ее можно воскресить. Это добавило бы твоему образу… очарования. Люди прислушались бы к тебе, Мэрион, так, как никогда не прислушались бы к подобным мне.

«Я не Мэрион».

«Тогда кто ты?»

Было слишком легко придумать какой-нибудь расплывчатый ответ, который Клейд понял бы гораздо лучше, чем она сама. Мэрион откашлялась.

– Это единственное, чего я не рассчитываю узнать.

От рокочущего хохота внутри у нее все затрепетало.

– Ты права. – «Ну разве я могу не согласиться…» – И, возможно, эта работа не предназначена для тебя. Возможно, надо дать шанс кому-то еще.

«Какая жалость, что у нас больше нет Владычицы жуков…»

«Или стервятника…»

«Или злопса…»

«Или Иды, которая когда-то была мне так дорога…»

– Я люблю тебя, Клейд. Ты ведь знаешь это?

Каменная голова слегка шевельнулась. Огромные каменные руки легли поверх ее собственных, и прикосновение было призрачно-легким. Ее Милый Мальчик действительно вырос.

«Я тоже тебя люблю».

– Но эта фраза мне никогда не надоест.

– И мне.

Мэрион огляделась по сторонам. В комнате стоял сырой домашний запах. Это немного напомнило ей старый коттедж в Клисте, а также о днях угасания Инверкомба.

– Итак… Что ты теперь собираешься делать?

Настала очередь Клейда колебаться.

– Полагаю, сперва мы должны окопаться. Ненавижу военные термины, но, боюсь, в мире людей они всегда будут уместны. Люди не станут нам доверять, мы всегда будем для них наполовину пугалом, наполовину нежеланным ответом на молитвы. Не мы уничтожили старые гильдии. Они сами себя уничтожили, разделившись по территориальному признаку во время Гражданской войны. Как только люди поняли, что город и семья превыше гильдии, обратного пути не было. Но, по крайней мере, теперь мы, Избранные, можем жить по своему усмотрению. Я тут покопался в архивах. В конце прошлой эпохи одна Избранная также сыграла ключевую роль в развернувшихся событиях. Ее звали Анна Уинтерс, и она основала место, известное как Айнфель, где я вырос. Но она могла сделать намного больше. Были моменты, когда в ее руках оказалась безграничная мощь, однако Анна предпочла ее упустить. Она отказалась от собственной сути, и я не верю, что такой выбор может кого-нибудь осчастливить. По крайней мере, я сам сделал осознанный выбор и рад, что так вышло. Что касается Айнфеля, он не имеет ничего общего с той старой деревней или даже с мифом про фейри. Владычица жуков была права. Место, которое мы искали, превосходит даже Инверкомб, а теперь его тоже нет…

– Кое-кто говорит, что Айнфель находится здесь.

– Это просто еще одно здание. Истина всегда кроется где-то еще. И подлинный Айнфель – не то место, куда можно прийти. – «По крайней мере, не в твоем теле из плоти и крови, мама. Он находится там…»

Клейд махнул рукой, и Мэрион увидела зеркало, висевшее там, где раньше был самый дальний и темный угол этой длинной комнаты. Оно и само ненадолго осталось темным, а затем посветлело и продемонстрировало отражение красивой юной девушки, почти ребенка, которая улыбнулась им, расчесывая свои блестящие волосы цвета воронова крыла.

– Каково это, быть там?

«Я не знаю. Это тот шаг, который даже я пока не в силах осуществить в полной мере».

Спрятав незнакомку в невообразимых матрицах вычислительных машин, зеркало потемнело. Снаружи краски тоже поблекли, и Мэрион увидела, что свежий ветерок гонит тучи над Бристолем.

– Мне нужно идти. Жаль…

«Ни о чем не жалей. И ни за что не извиняйся».

Она улыбнулась.

– Ладно, не стану.

– И куда ты направляешься?

– Точно не знаю. Но скоро пойму.

– Это хорошо. И ты будешь поддерживать со мной связь?

Клейд протянул пальцы – всю тяжелую руку, и Мэрион сжала ее, поднесла к лицу, погладила, поцеловала, почувствовала вкус скалы, омываемой приливом, и соли.

«Всегда».

Затем греза сменилась, она оказалась на улице и быстрым шагом направилась к своему жилищу. Старые силосные башни и сахарные склады все еще были частично заброшены, но из их руин начали подниматься крошечные ростки новых зданий поменьше, винокурен и дробильных цехов. Цены на небольшие партии сахара, которые начали поступать с Блаженных островов, по-прежнему оставались непомерными, особенно с учетом того, что любимый на Востоке гореслад оказалось невозможно вырастить без бесконечного применения заклинаний. Некоторые говорили, что спрос не восстановится – в конце концов, люди годами жили без сладкого, – но, думая о Дениз, Мэрион не сомневалась в обратном.

«Саншайн Лодж» по-прежнему пах и ощущался почти так же, как и раньше. Там, в номере 12А, она сложила свои немногочисленные пожитки в старую холщовую сумку и расписалась в книге, которую ей вручила женщина в сеточке для волос. «М. Прайс» с кляксой на «М», способной превратить ее в «Ж», «Н» или «У»… а может быть, даже «И». Ведь Мэрион была мертва, а Прайс – достаточно распространенная фамилия. Да и кому хотелось думать о прошлом? Направляясь к докам, она решила, что то, как она отныне будет жить, станет гораздо лучшим памятником ее утраченной жизнерадостной сестре, чем все, что когда-либо смог бы создать каменщик. Потому что Салли любила и смеялась бездумно и бескорыстно, и старая, увядающая Мэрион решила, что постарается прожить свою жизнь так же. Захочет поспать – заснет, и проснется, когда захочет, а если потянет всплакнуть, не будет сдерживать слезы. Она тоже научится смеяться. От одной только этой мысли она ускорила шаг, улыбнулась небу, громко хихикнула и чуть не упала, споткнувшись о какой-то канат.

– Ого… это же девчушка из семьи Прайс!

Обернувшись, Мэрион увидела, что крупная чернокожая женщина сидит на скамейке рядом с парой чаек. Теперь ее волосы превратились в белый узел, а черты лица немного обмякли и осунулись, но в ней все еще можно было узнать Сисси Даннинг. Мэрион села рядом с ней, прогнав птиц, которые тотчас же начали жаловаться.

– Девушка из семьи Прайс, – сказала Мэрион. – Вы действительно так обо мне думаете?

Сисси улыбнулась.

– Ты не поверишь, сколько всего я узнала о тебе с тех пор. Мысль о том, что ты все такая же, какой была тем летом в Инверкомбе, помогала мне оставаться в здравом уме.

– Вы хорошо выглядите.

– Ты имеешь в виду, что я старая… валяй, можешь не стесняться.

– В таком случае, Сисси, вы можете сказать это и обо мне…

Две женщины рассмеялись, и те, кто шел мимо, отнеслись бы к их манере держать себя и беседе, принимая во внимание лишь то, что видели: две женщины, черная и белая, одна вступала в средний возраст, другая оставила его позади, и обе вспоминали старые добрые времена, чем теперь часто занимались бристольцы. По крайней мере, Сисси была жива, и дела у нее после Инверкомба шли неплохо. Элис Мейнелл сдержала слово и позволила экономке снова устроиться на работу, а потом началась война, и ее навыки в организации питания и проживания оказались еще более востребованными.

– До того я думала, что моя работа – присматривать за домами. Но я обнаружила, что всегда заботилась о людях, хотя учиться на собственной шкуре сложновато. Дома рушатся… – Она кивнула в сторону необычных новых шпилей Дома Избранных. – Даже величайшие.

Сисси сказала, что уже давно вышла бы на пенсию, если бы гильдия выплачивала ей таковую. В сложившихся обстоятельствах ей приходилось работать. И она часто думала об Инверкомбе. Да, она побывала там – поглядела на бушующее море, ведь больше почти ничего не осталось. Она даже слышала истории, которые рассказывали моряки и жители побережья, и посмеялась над их дикостью. Инверкомб никогда не был волшебным дворцом. Единственными призраками, которые когда-либо посещали его, были те, кого люди вообразили сами. Нет, чего ей не хватало, так это настоящего особняка, прохлады его коридоров, сияния окон, мягкого тепла садов и смеха деловитых горничных. И метеовед Эйрс… она скучала по нему и по той жизни, которую они планировали вести, хотя при первых признаках войны он уплыл бы на каком-нибудь западном фрегате, таким уж он был упрямцем. Скорее всего, она бы до сих пор сидела на этой самой скамейке, по-прежнему не имея приличной пенсии, все еще горевала по нему и гадала, как долго ей удастся продержаться, с такими-то суставами.

– Вы никогда не думали о возвращении на Блаженные острова?

Сисси сморщила нос.

– В мыслях я посещаю другое место. Мы с метеоведом Эйрсом часто гуляем там по белым пескам. Но, насколько я слышала, на настоящих островах такой же беспорядок, как и здесь. Конечно, отменили то, что на Востоке все еще называют рабством. Но стало меньше работы и платят меньше, что, с точки зрения банальной арифметики, усложняет жизнь. Люди на островах говорят об Англии так же, как мы привыкли говорить о них. Те корабли, которые ты видишь уходящими, вернутся не просто с тростником. Все больше и больше людей с таким цветом кожи, как у меня, будут приезжать в Англию и не удовлетворятся тем, чтобы просто подметать улицы, проверяя, действительно ли они вымощены золотом.

– Это пойдет на пользу стране.

– Ха! Попробуй объяснить это обычному гильдейцу. Кража рабочих мест – я это уже где-то слышала. А еще есть эта новая дурацкая теория – если читаешь газеты, то, возможно, слышала о ней, – что все мы произошли от обезьян, нас не сотворил Старейшина, и вся жизнь сводится к тому, кто сильнее ударит. И на собраниях рассказывают, что такие, как мы, африканцы, гораздо более близкие родственники обезьян, чем вы, белые.

– Это не…

– Нет, нет, – перебила Сисси, то ли из упрямства, то ли намеренно неверно истолковав возражение. – Это правда. Плакаты повсюду. Посмотри. – Она кивнула на стену позади них. – Вон там есть один.

Обе женщины замолчали. Как ни крути, они слишком долго не виделись.

– Ну что ж… – Сисси поерзала, собираясь встать. – Пора мне вернуться к работе.

Мэрион ей помогла, взяв за руки, и Сисси, покачнувшись, перевела дыхание.

– Знаешь, из тебя вышла бы хорошая экономка. Такое расточительство… – Усмехнувшись про себя, покачав головой, она повернулась и заковыляла прочь.

Был ранний полдень, и в доках царило оживление, отправляющиеся и загружающиеся спешили воспользоваться благоприятными ветрами и приливом. Паруса гудели, канаты скользили, грузы перекатывались, но все равно было на удивление тихо без дымного гула многочисленных двигателей. Корабли, которые храбро отказались от парусов, теперь разбирались на металлолом на судоразделочных заводах, хотя Мэрион заметила, пока шла мимо, несколько шумных и дырявых посудин, снабженных моторами без эфирного усиления. Клейд был прав; чем меньше Избранные будут помогать, тем лучше для человечества.

Не было никаких сомнений в том, что торговля сократилась. Объявления о поиске матросов, которые когда-то писали мелом на досках рядом со сходнями, теперь были редкостью. Койки также были редкостью, потому что большие пассажирские суда, приползя обратно в порт, как правило, больше в море не выходили, и люди, что бы ни говорила Сисси, по-прежнему стремились покинуть Англию. За погрузочными площадками и эллингами, где все еще витал застарелый запах трюмной воды и патоки, стояло множество никому не нужных и зачастую совершенно непригодных к плаванию судов, и на корпусах некоторых как будто в тщетной надежде были намалеваны предложения о продаже. Ее внимание привлекло одно суденышко. Оно было небольшим и, казалось, нетерпеливо выписывало восьмерки верхушкой своей единственной высокой мачты, пока вокруг него змеился прилив.

Она нашла безработного моряка, который представился владельцем, играющим в карты в старом сарае неподалеку. Переговоры прошли быстро. Мэрион была уверена, что сделка невыгодная, и даже подумала, не участвует ли в воровстве, но, по крайней мере, она знала достаточно морских выражений, чтобы держать старика в рамках. Они договорились. Поплевали на ладони и пожали друг другу руки. Возвращаясь на свое судно после покупки воды и припасов, Мэрион обнаружила, что он проверяет веревки и ржавые крепления и бормочет заклинания, которые больше не действовали. Но маленькое суденышко казалось вполне годным, и они оба сошлись во мнении, что его главной обузой был метеоворот, покрытый пятнами кислоты, ржавчины и машинного льда, бесполезно торчавший посреди палубы. Повозившись с гаечным ключом, напрягая мышцы и заставляя доски трещать, они сняли эту штуку с креплений и покатили к борту. Перевалившись через него, метеоворот сгинул в воде с громким всплеском.

Мэрион отчалила в середине дня вместе с несколькими последними судами, которые торопились миновать Эйвон-Кат, пока не закончился прилив. Зазвенели колокола. Моряки что-то прокричали друг другу. Затем через открытые шлюзы, и более глубокие течения за Эйвонмутом, и более сильный ветер, и весь Бристоль съежился. Она чувствовала, как киль ищет направление, она чувствовала, как руль жмется к руке. Это было место, где Северн и приливы в Бристольском заливе встречались среди изменчивых запахов и ряби на воде. Море или река? Но это судно было гораздо более маневренным, чем та лодочка, на которой она когда-то плыла из Бьюдли, и она позволила ему повернуть носом на юго-запад, к расширяющемуся устью реки. С одной стороны лежал Уэльс, чьи города и горы она так и не посетила, а с другой раскинулись зеленые холмы Запада, озаренные солнечным светом. Севернский мост по-прежнему нависал в целости и сохранности над ускоряющимся течением, словно застывшее заклинание, хотя по ночам он больше не светился. Поговаривали, что к лету он будет вновь открыт, хотя людям придется научиться взбираться на его опоры и красить их вместо горгулий, которых не смогла создать бедствующая Гильдия звероделов. Как и многие другие подобные сооружения, он оказался гораздо прочнее, чем могли себе представить его проектировщики. До чего же странно, подумала Мэрион, что многое в жизни, ныне зависящей от неумолимой физики, по-прежнему остается вопросом веры.

Дальше, хоть вокруг было немало отмелей и буйков, облегчающих навигацию, и на горизонте Бристольского залива все еще виднелась суша, Мэрион безошибочно поняла, что вышла под парусом в море. Она поменяла курс, и нос качнулся, а гик развернулся над растущей глубиной. От штормов минувшей зимы, природных и рукотворных, осталось много плавучего мусора, и огромные острова коричневых водорослей, разлагаясь, излучали жуткое свечение, не имевшее ничего общего с магией. Мэрион чувствовала, чуяла нутром, что это будет хороший год для жителей побережья.

Теперь, когда течения усилились, и как раз в тот момент, когда береговая линия слева должна была стать наиболее знакомой, все сделалось странным. Бухта Кларенс расширилась, а от Дернок-Хед остались только разбивающиеся о берег волны, увенчанные белой пеной. Налегая на руль, Мэрион подвела суденышко так близко, как только осмелилась. Огромные новые утесы были более грубыми и отвесными, но от того места, где когда-то стоял Инверкомб, почти ничего не осталось – даже дальние границы поместья обвалились и изменились. И все же, глядя вниз через борт, проверяя, нет ли препятствий, пока ее судно танцевало на волнах, она на миг уверилась, что видит внизу, среди колыхания морской жизни, тропинки и жестикулирующие статуи, золотое сияние метеоворота и сверкающие высокие окна дома, который она еще часто навещала во сне. Но морские птицы, кормящие свое потомство новой добычей этого сезона, с возбужденными криками носились вокруг нее, и эти воды не были нанесены на карты, здесь не было буйков, предупреждающих об опасности. Повернув руль и ослабив парус, она направилась обратно к более глубоким водам. А после – на юго-запад.

История мастера-мельника

Нынче на холме Берлиш остались только руины, неровный круг из камней. Дорога, которая когда-то вела туда из деревни Стагсби, расположенной в долине, превратилась в едва заметное углубление в траве, а некогда крутившиеся парусиновые крылья мельницы забыты. Время бежит, и жизнь течет следом за ним. Лишь ветер знай себе дует.

Когда-то Уэстоверы были мельниками. Они принадлежали своей мельнице в той же степени, что она принадлежала им, а холм Берлиш был настолько тесно связан с их ремеслом, что в местном диалекте слова «мельница» и «холм» стали значить одно и то же. Мельница стояла на холме, холм был неотделим от мельницы, и кто-то из Уэстоверов, отец или сын, отвечал за вращение лопастей, вот и все, что жители Стагсби и все работники с окрестных ферм и мелких хозяйств желали знать. Сама мельница с четырьмя наклонными стенами из дранки, выгоревшей на солнце и выбеленной непогодой до такой степени, что она стала едва ли не бледнее парусины, относилась к так называемому козловому типу. Ее верхняя, средняя и нижняя части поворачивались разом вокруг центральной оси на приземистом каменном цоколе, подставляя лопасти любому преобладающему ветру. В Элфорде была башенная мельница, в Лохе и Скримби – водяные с колесом верхнего боя, но мельница Берлиш на холме Берлиш знай себе крутилась год за годом. Может, где-нибудь подальше расценки были лучше, однако все уравновешивалось дополнительным временем в пути, дорожными сборами и тем фактом, что это ведь Стагсби, и Уэстоверы были здешними мельниками с незапамятных времен. Поколение за поколением Уэстоверы укрепляли связи, беря в жены дочерей фермеров, которые приезжали в повозках на холм Берлиш, а если кому из Уэстоверов нечем было заняться, он возделывал некую часть из многих тысяч акров земли, окружавшей мельницу. Уэстоверы были бледнолицыми, с волосами песочного цвета, пухлыми руками и близко посаженными глазами, казавшимися почти прозрачными, словно впитавшими в себя часть неба над их домом на вершине холма. Они рано лысели – люди шутили, дескать, ветер волосы сдувает, – усердно трудились, мало разговаривали и предпочитали все силы беречь для работы.

Натан Уэстовер оказался последним из мастеров-мельников с холма Берлиш, пусть ему и понадобилась большая часть жизни, чтобы это осознать. В детстве Натану даже в голову не приходило, что такое может случиться. Неустанный скрежет и постанывание работающей мельницы сопровождали его ежесекундно и как будто заставляли кости вибрировать в унисон.

Ему велели следить за шкивом, который грозил сорваться.

– Посмотри, как он установлен, вон та металлическая лента удерживает его, где надо… – объяснила мать, часто бравшая на себя мелкие мельничные задачи. – Эти детали работают так давно, что мы с твоим отцом уже и не помним, сколько им лет. Но срок их службы истекает… – Шкив вертелся, мука шуршала, мельница рокотала, а валик подле шкива крутился как-то сбивчиво, через силу. – И у нас столько работы, что мы не можем остановить мельницу, просто чтобы все отремонтировать. Поэтому кто-то должен следить – ну, не просто следить – за ними. Я хочу, чтобы ты пел валику, помогая шкиву вращаться, оставаясь на положенном месте. Ты меня понял?

Натан кивнул, ибо мельница постоянно напевала свои заклинания, откуда-то снизу доносился ее глубокий рокочущий голос, и теперь мать повторила маленький фрагмент этой песни собственным мягким голосом, четко проговорила фразы из машинного вокабулярия, и он подхватил, и как валик, так и весь механизм шкива стали вращаться легче.

Вскоре на Натана начали перекладывать все больше и больше обязанностей. Он даже научился выпевать заклинания посложнее, благодаря которым мельница поворачивалась, а потом сделался достаточно сильным, чтобы таскать полные мешки с зерном. Он вертел рукоятки лебедок, занимался увлажнением зерна[27], чистил желоба, смазывал механизмы. Ему нравилось, каким элегантным образом на мельнице были уравновешены вес, длина, количество и объем. Когда в школе приходилось решать задачу о пятнадцати рабочих, копавших яму такой-то ширины, это было ни о чем, зато он даже во сне решал другие задачи, связанные с зерном, мукой и особенно с ветром.

Иногда их навещали толстомясые мужчины из окружного отделения Гильдии мельников. В такие дни мельницу надо было привести в полный порядок – вовремя сделать записи в бухгалтерских книгах, подмести верхние этажи, навощить нижние, постирать парусину и смазать металлические детали, чтобы они стали черными и блестящими, как новые сапоги, – однако Натан вскоре узнал, что эти люди хотели бы ее заткнуть, затормозить и разобрать, покончить с предприятием навсегда. Для них она была чем-то мертвым под холодным небом, и он начал испытывать к своим так называемым гильдмастерам то же презрение, что и всякий уважающий себя мельник.

На третьем этаже мельницы, над бухгалтерскими книгами и чернильницами с зелеными и красными чернилами, в глубокой зарешеченной нише стоял трехтомный Тезаурус заклинаний. В один из тихих дней, когда улеглись весенние ветра и парусиновые крылья вращались неторопливо и грациозно, отец достал тяжелые книги и сдул с них слой той бесцветной пыли, которая в мельнице оседала абсолютно на всем, как ни подметай и ни проветривай помещения.

– Вот, сынок… – Он кашлянул. – Ну, ты знаешь, что это такое. Однажды они станут твоими. В каком-то смысле, полагаю, уже твои…

Пожелтевшие страницы колыхались и хихикали. Как и сама мельница, они все время двигались и были исписаны тем же фонетическим кодом, чьи значки Натан видел отштампованными, вырезанными или выгравированными на балках, опорах и механизмах. Еще имелись схемы. Написанные от руки примечания. Смазанные строчки и загнутые уголки там, где попалось особо полезное заклинание. Натан впитал все это в тусклом свете мельницы. Нашлись и первые магические фразы, которым его научила мать, приставив к шкиву, а также более длинные и сложные мелодии, отгонявшие четырех апокалиптических демонов, известных любому мельнику: долгоносиков, древоточцев, огонь и крыс. И как всегда в вопросах, касающихся семейного дела, Натану казалось, будто он заново открывает то, что и так уже знал.

Бывали периоды затишья, а бывали и напряженные. Конец августа, когда фермерам не терпелось поскорее смолоть яровую пшеницу и рассыпать муку по мешкам и когда погода часто стояла безоблачная и тихая, считался одним из худших. Именно в такие жаркие и душные дни позднего лета, когда бурая трепещущая земля простиралась во все стороны под голубым небосводом, а мельница шептала и поскрипывала с такой интонацией, будто задыхалась, на холм Берлиш иной раз наведывался торговец ветрами.

Отец Натана уже стоял, скрестив руки на груди, сжав кулаки, и смотрел, как одинокий силуэт гостя проступает в тусклом мареве долины. Торговец ветрами был темноволосым коротышкой с бледным изможденным лицом. Он носил скрипучие сапоги и кутался в плащ почти того же грозового оттенка, что закинутый за худое плечо мешок, в котором хранилось собранное на продажу.

– Хм, кто тут у нас – следующий мельник? – Он устремил на Натана пристальный взгляд немигающих глаз, и Натан, потеряв дар речи, оцепенел до той поры, пока отцовская рука не встряхнула его.

– Лучше займись своим делом, торговец!

Определенно, его отец не испытывал к этому человеку симпатии. В конце концов, каждый мельник, съевший собаку в своем ремесле, гордился тем, что умел извлекать максимум из любой погоды – бури и безветрия, избытка и недостатка. Так или иначе, когда торговец скинул свой мешок, развязал его и высыпал ворох потрепанных веревок, завязанных узлами, было невозможно удержаться и не наклониться вперед, чтобы вдохнуть, ощутить, потрогать, особенно в столь безнадежно жаркий день.

– Вот, попробуйте этот… – Пальцы, похожие на лапки паука, порылись в куче узлов, издававшей шорох и шелест, и вытащили нечто серое, как показалось Натану, очень похожее на клок грязной овечьей шерсти, трепещущий на голой живой изгороди в темнейший из зимних дней. – Новый, свежий ветер с востока. Разгонит летнюю духоту в два счета. Пронзает до костей, все равно что лимонного сока глотнуть, но вдвое слаще. Ласковый, да, и в то же время очень крепкий. Ему ваши паруса повернуть проще пареной репы.

Натан уже ощутил вкус ветра, почувствовал, как тот копошится, оживая. Медленно и неохотно отец взял клок шерсти в руки, и торговец ветрами скривил губы, то ли улыбнувшись, то ли осклабившись.

– А вот этот… с этим шутки плохи. Он из шлейфа бури, из мантии ночи, из охвостья зимы. Чуете, какой морозец в нем притаился? Конечно, он чуток капризный, но в то же время сильный, а еще холодный и освежающий…

Он показал всего-навсего кусочки старой ивовой коры, которые оторвались во время грозы и отсырели, полежав в покрытых рябью лужах, но парусиновые крылья ветряной мельницы вдруг всколыхнулись и нетерпеливо заскрипели. Отец Натана мог сколько угодно ворчать и качать головой, однако торговался после такой беззастенчивой рекламы прискорбно недолго. Они знали, причем еще до того, как силуэт торговца проступал черным пятном в мареве, окутавшем долину, что какими бы странными ни были эти штуковины, это завязанное узлом дыхание забытых дней, мельнику придется купить свою долю ветров.

Хоть мастерам-мельникам никто не верил, они утверждали, будто могут по вкусу произведенной муки определить, какой конкретный ветер вращал лопасти мельницы. На холме Берлиш преобладала погода с востока, с привкусом соли и отблесками сияния бурного Северного моря, однако нет двух одинаковых ветров, они меняются каждый миг каждого дня, пока дуют, и Натан был убежден, что установка мельницы под правильным углом, позволяющим поймать ветер, – самый важный навык, каким должен обладать мастер-мельник. Пока хозяин пел своей мельнице и закреплял в нужном положении, она откликалась и перенимала неустанно меняющееся настроение ветра, ловя его в свои паруса. Но ощущения и ароматы ветров из мешка странствующего торговца были другими. В иссушенные периоды мертвого штиля, когда небосвод становился твердым, словно видавшая виды оловянная миска, отец Натана наконец-то бросал все надуманные предлоги и с ворчанием шел отпирать сарай на задворках мельницы, где хранил купленные ветра.

Они выглядели такими же потрепанными, как и в тот миг, когда вывалились из мешка: всего-навсего куски линей, спутанные обрывки высохшего по осени плюща, какие-то истрепанные, застиранные лоскуты, – но каждый был завязан узлом с применением сложной магии, и что же еще можно было с ними сделать в такой день? Вокруг уже кружил и шумел какой-то долгожданный ветер – нечто серое, скорее ощутимое, чем зримое, жаждущее свободы. Наверху, в поскрипывающей тишине главного – жернового – этажа мельницы, отец Натана с блеском в глазах, каким-то образом говорившим одновременно о надежде и признании своего поражения, разрывал узел своими мельничьими ручищами, и его содержимое громко и стремительно вырывалось на волю. Атмосфера внутри мельницы преображалась мгновенно, как будто где-то распахивалась незримая дверь. Балки скрипели в изменившемся воздухе, парусиновые крылья колыхались, сперва сдвигаясь совсем чуть-чуть, а потом главный вал приводил в движение кулачковое колесо, к которому прижималась цевочная шестерня, передающая крепчающее дыхание ветра на все уровни мельницы, расположенные ниже. Далекое небо и весь обширный мир оставались в тисках того же самого душного дня. Но сухая трава на холме Берлиш шевелилась, серебрилась, и мельница давала понять всем окрестным холмам, что хотя бы здесь – о да, в такой-то день! – хватает ветра, чтобы вращать ее парусиновые крылья.

Ветра сами по себе бывали существами грубыми и капризными: то не по сезону жаркими и сухими, то неприятно влажными и серыми. Казалось, они приходят – если вообще уместно так говорить про ветер – с направлений, недоступных компасу, откуда-то из-за пределов севера и юга, востока и запада. Даже когда Натан и его отец начинали радостно закидывать содержимое скопившихся мешков в лотки, атмосфера на мельнице оставалась странной. Глядя наружу сквозь вращающиеся парусиновые крылья, Натан почти ожидал увидеть преображенные просторы, узнать, что мир сместился каким-то причудливым, несуразным образом. Тихой ночью, когда ветра истощались, он лежал в своей койке и представлял себе, как торговец бродит по серым полям некоей страны вечной осени, украдкой собирает и завязывает узлами обрывки и обломки неведомых бурь, и его странные пальцы проворны, и он не перестает бормотать над тряпками и щепками свои заклинания.

Другие ученики деревенской школы – сыновья и дочери фермеров, плотников, разнорабочих, лавочников, которым вскоре предстояло заняться тем же делом или жениться, выйти замуж за ровню, – всегда казались обычными людьми. Впоследствии Натан частенько думал о том, что Фиона Смит должна была как-то выделяться, но на самом деле она выглядела лишь еще одной девчонкой, предпочитавшей сидеть в конце класса, и в ее апатичном поведении ощущалась внутренняя готовность совершить какой-то неведомый проступок, на который, впрочем, вечно не хватало энергии. Тем не менее она могла постоять за себя в драке и метко бросала камни, по крайней мере, по меркам девчонок. Если бы Натан удосужился об этом подумать, он бы также осознал, что Фиона Смит жила в Стагсби-Холле, строении куда более крупном и обособленном, чем любой другой деревенский дом, и даже с озером неподалеку, которое мерцало, отражая бегущие по небу облака, если смотреть на него с холма Берлиш, но он никогда никому не завидовал из-за размеров их жилищ, ведь из его скрипучей, вращающейся, живой мельницы можно было обозреть весь Линкольншир.

Он был удивлен тем, как засуетились родители, когда Уэстоверам – судя по всему, как и прочим жителям Стагсби – прислали приглашение на вечеринку по случаю четырнадцатилетия Фионы Смит, а также тем, как они нарядились. В назначенный день, когда трое шли к распахнутым воротам Стагсби-Холла, он сердился из-за того, что новый воротничок натирал, ботинки жали, а славный южный ветер дул впустую.

Натан мог бы с неохотой признать, что было в каком-то смысле интересно поглядеть на такую впечатляющую резиденцию с близкого расстояния, а не с вершины холма. Просторные зеленые лужайки раскинулись со всех сторон от многочисленных золотистых окон, а за лужайками начинался темный лес, и в синем взоре того самого озера по-прежнему отражалось почти безоблачное небо. Там были статуи, одетые вопиюще нескромно, а среди статуй вились тропки, будто обладавшие собственным разумом. Впрочем, для Натана, как и для большинства жителей деревни, куда важнее была еда. А ее оказалось так много! Желе и сосиски. Сыры и трайфлы[28]. Кексы и жаркое. Крепкие настойки, сладкое вино и разные сорта эля. Младшие дети с перемазанными физиономиями пытались по очереди липкими пальцами пришпилить хвост ослу, нарисованному на грифельной доске, и ровесники Натана вскоре отбросили высокомерие и присоединились, а взрослые с не меньшим энтузиазмом собрались возле палатки с пивом. Был еще настоящий осел, оседланный и украшенный лентами, приглашающий прокатиться. Но когда его попытались поймать, он заревел и ускакал галопом, опрокинув ломившийся от еды стол, высыпав множество трайфлов, желе и кексов блестящей кучей на траву. Взрослые смеялись, а дети радостно вопили, пока ослик мчался к деревьям. За ним с каменными лицами наблюдали мужчины и женщины в строгих черных костюмах, которые, как Натан теперь догадывался, были слугами Стагсби-Холла.

Вторая половина дня – по крайней мере, для жителей деревни – превратилась в веселую вневременную круговерть. Они выпили много пива и вина, и крепкие настойки, предназначенные для детей, оказались не менее хмельными. Они лазали по деревьям, причем даже те, в чьем возрасте это уже не принято. Запускали в озеро камешки и пару раз – серебряные подносы. Затем из дома вынесли новое угощение: неимоверно большой многоярусный торт. Громадный кондитерский шедевр разместили в тени одного из самых раскидистых дубов, окружавших лужайку. Деревенские жители столпились возле торта, кивая друг другу, толкаясь локтями, перешептываясь. Он был украшен завитками и цветами, ярусы держались на колоннах, как в соборе, а вместо шпилей было четырнадцать свечей, каждую из которых слуги торжественно зажгли.

Еще более глубокий вздох, чем тот, что ознаменовал зажигание свечей, прокатился по толпе, когда в возникшем вокруг торта пустом пространстве появилась Фиона Смит. До того момента Натан не замечал ее присутствия. Но теперь заметил и был потрясен. Он и множество его одноклассников уже были выше и сильнее родителей, в чьи гильдии им вскоре предстояло вступить. Некоторые разбились на пары и, как говорили местные, гуляли вдвоем, и даже Натан заметил, что некоторые девочки стали чем-то большим, чем просто девочки. Но ни одна из них даже отдаленно не напоминала Фиону Смит, какой она предстала в тот день.

Хотя платье на ней было похоже по фасону на наряды других женщин, его сшили из материи, переливавшейся и сверкавшей так, что невозможно было определить ее цвет. Густые рыжие волосы, которые, как смутно припомнил Натан, она раньше носила собранными в хвост, ниспадали на плечи и также лучились огненным блеском. Казалось, что к торту подошла совершенно другая Фиона Смит, и еще до того, как она надула щеки, свечи вспыхнули ярче, как если бы поднялся незримый ветер. Затем она дунула, и все огоньки, кроме одного, сплющились и погасли, а над черными фитилями взвились тринадцать струек дыма. Она с улыбкой протянула руку, словно намереваясь погасить оставшуюся свечу. Но когда рука Фионы поднялась, огонек продолжал мерцать между ее большим и указательным пальцами, словно пылающая иголка. Щелк! И он погас. Крона дуба над ними содрогнулась от последствий заклинания, несколько сухих листьев и кусочков коры осыпались, кое-что упало на торт. Когда слуги начали нарезать угощение губчатыми желтыми ломтиками, деревенские жители уже брели прочь по лужайке, бормотали и качали головами. Непрошенная демонстрация гильдейской магии никого не впечатлила, и к тому времени уже никто не был по-настоящему голоден.

Не вполне понимая, как такое могло случиться, Натан обнаружил, что они с Фионой Смит оказались наедине возле остатков торта.

– Ты с холма, да? – Она дернула подбородком в ту сторону, где за ветвями пряталась мельница. – Наверное, тебе бы хотелось прямо сейчас быть там, где крутятся паруса? А не сидеть здесь и смотреть, как славная погода пропадает впустую.

Натан, хоть и не готовый в этом признаться, против собственной воли кивнул.

– Как же искусно вышло, – проговорил он, – то, что ты сделала с тортом.

Она рассмеялась.

– Все на меня так таращились! Я поняла: надо что-то учудить или взорвусь. Слушай, а почему бы нам не прогуляться до твоей мельницы?

Натан переступил с ноги на ногу.

– Ой, не знаю. Отец не любит, когда чужаки околачиваются возле работающих механизмов, и ведь это праздник в честь твоего дня рождения, ну…

– Наверное, ты прав. Давай-ка вместо этого я покажу тебе кое-что из своих секретов.

Растерянный Натан молча последовал за Фионой Смит к дому со множеством окон, а затем вошел в дверь с коваными гвоздями. Внутри было душно и тепло, комнат оказалось не счесть, намного больше, чем требуется для житья, и почти вся мебель была покрыта простынями. Казалось, все это место засыпало горячим и пыльным снегом.

– Вот. – Фиона со скрипом открыла двойные двери. За ними была комната с высоким синим потолком, украшенная херувимами и звездами со множеством лучей. – Это… – Она с шумом выволокла из россыпи всякой всячины на полу огромный шуршащий гроб из упаковочного картона. – Это подарил отец. Правда, нелепость? – На них уставился мертвыми стеклянными глазами лежащий фарфоровый труп. Натан всегда считал кукол нелепыми, хотя эта была большой и впечатляющей. – По крайней мере, я думаю, что она от него. У него ужасный почерк, и я не могу прочитать записку.

– Твоего отца здесь нет?

– Вот еще, дудки. Он в Лондоне, в одном из своих клубов.

– В Лондоне?

– Такой, знаешь ли, населенный пункт. – Пожав плечами, Фиона пнула куклу. – И он решил, что я не могу оставаться ни здесь, ни в школе, ни даже в Стагсби. На самом деле, я уверена, что он давно бы так решил, если бы вспомнил про меня. Потому сегодня все собрались, а на меня напялили дурацкое платье. Это чтобы напомнить вам, кто я, прежде чем меня затащат в какую-нибудь дурацкую академию для так называемых юных леди.

Фиона пересекла просторную комнату, направляясь к самому большому из всех покрытых простынями предметов, который, стоило ей сдернуть пыльную ткань, оказался огромной кроватью. Эмалированные птицы вспорхнули с шелковых башенок, словно пытаясь слиться со звездным небом на потолке. Натану доводилось видеть дома поменьше размером.

– Раньше это была спальня матери. Я приходила сюда и просто разговаривала с ней, пока она болела после очередной попытки родить сына. Ничего не вышло, разумеется, и остался мой отец с наследницей-девчонкой, разве что женится снова – но, по его словам, скорее Ад замерзнет.

– И все это в итоге окажется твоим?

Фиона огляделась по сторонам, уперев руки в бока.

– Я знаю, о чем ты думаешь, но мой отец говорит, что мы по уши в долгах. Уверена, что у вас, Уэстоверов, гораздо больше денег, чем у нас, Смитов, и все благодаря мельнице. Мой дедушка был умным человеком. Имел настоящий деловой склад ума. Он был мастером-кузнецом. Занимал высокое положение в гильдии, но продолжал работать в кузнице. Он часто показывал мне разные вещи. Как разжигать печь, какие нужны заклинания для того, чтобы получить самую прочную сталь…

– И тот фокус с огоньком?

Фиона посмотрела на Натана и улыбнулась. Ее глаза были прохладными, сине-зелеными. Он никогда не испытывал такого головокружительного чувства сопричастности, даже усердно трудясь на мельнице.

– Я покажу тебе его старую комнату, – прошептала она.

Пока они поднимались по широким беломраморным ступенькам, мимо еще большего количества спрятанной под тканью мебели и закрытых ставнями окон, пространство сужалось. Натан едва успевал заметить снаружи озеро, лужайки, холм Берлиш, а затем снова озеро – очередная лестница завивалась штопором. Тесный, заполненный книгами, бумагами и шкафами чердак, куда они наконец добрались, был совсем не похож на огромные комнаты внизу. Фиона повозилась со ставнями и впустила яркий солнечный свет в узкое окно. Натан прищурился, заморгал и оглушительно чихнул.

Она рассмеялась.

– На тебе еще больше пыли, чем в этой комнате!

Стоя посреди солнечного столба, Натан увидел, что его действительно окружает туманная невесомая дымка.

– Это не пыль, – виновато пробормотал он. Это был больной вопрос; дети в школе часто шутили по поводу того, что над ним витали облака пудры. – Это мука.

– Я знаю. – Что-то затрепетало у него в груди, когда она потянулась вперед, чтобы взъерошить его волосы, и туман вокруг него стал гуще. – Но ты мастер-мельник, или будешь им. Это часть того, кто ты есть. А теперь смотри.

Расчистив место на залитом солнцем столе, Фиона со скрипом корешков открыла книги, которые были гораздо крупнее и написаны на более странном языке, чем мельничный Тезаурус. Те же теплые пальцы, которые он все еще ощущал на своей голове, теперь блуждали среди символов и схем. Гильдии берегли свои секреты, и он знал, что она не должна была показывать ему все это, но не сумел справиться с любопытством.

– Вот как закаляют сталь… Это заклинание отжига, одно из множества… – Шелест страниц. – А здесь – названия огня и пламени. По крайней мере, некоторые из них. Потому что всегда происходит что-то неожиданное, когда ты закидываешь топливо в печь, разводишь костер или даже зажигаешь свечу.

Натан кивнул. Все это было странно для него, но он вник достаточно, чтобы понять, что пламя для Фионы Смит было подобно ветру и никогда не оставалось неизменным.

– Не то чтобы моего отца это интересовало. Он любит шутить о том, что сдал экзамены на грандмастера только из-за фамилии. И я женщина, так что я ни за что не смогу сделаться кузнецом… – Она на мгновение замолчала, глядя на заполнивший страницу огненный вихрь. В ее волосах играли медные блики, рожденные солнечным светом.

– Чем ты займешься вместо этого?

– Я не знаю. – Она посмотрела на него снизу вверх, сжав кулаки на столе. Ее лицо пылало. – Это расстраивает больше всего, Натан. Больше всего на свете. Знаешь, все старые заклинания, глупые традиции, бормотание, суеверия, обереги и древние методы работы – все это уходит в прошлое. Современные заклинания не похожи на традиционное ремесло – к чему оно, когда можно добывать магию прямо из земли. Этим сейчас и занимаются на севере, в местечках вроде Редхауса и Брейсбриджа, извлекают нужное из земной тверди, почти так же, как добывают уголь, соль, битум или селитру.

Натан кивнул. Эти простые факты были ему известны, однако он ни разу не слышал, чтобы про них – как, впрочем, и про многое другое – говорили с подобным пылом.

– Мне повезло. Так говорил мой дедушка. Мне повезло, что я живу в такое время. – Она покачала головой и усмехнулась. – Будущее окружает нас со всех сторон, как мир, который ты, должно быть, видишь со своего холма. И вот еще что… – Она отодвинула книгу и сняла с полки большой и сложный на вид механизм. – Он сам это сделал, будучи подмастерьем.

Штуковина занимала большую часть стола и состояла из множества керамических шариков, установленных на замысловатой системе стержней и шестеренок, расположенных на большом расстоянии друг от друга вокруг более крупного и яркого центрального шара, сделанного из серебра, золота или какого-то еще более ослепительного металла.

– Это модель вселенной. Вот планеты, а в центре солнце. Эти крошечные бусинки – главные звезды. Смотри… – Когда она наклонилась вперед, их сияние стало ярче и приобрело красный оттенок из-за водопада ее волос. – Вот где мы находимся, Натан. Ты, я и все остальные, даже язычники-готтентоты. Это наша планета, и она называется Земля…

Натан наблюдал, как ее руки, ее волосы порхали от света к тьме среди всей этой хрупкой и прекрасной машинерии, и его мысли, легкие, сердце и желудок порхали вместе с ними. Хотя его не слишком тревожили вопросы философии, он не мог отделаться от ощущения, что стал свидетелем чего-то экзотического и запретного, ведь Фиона Смит позволила ему взглянуть на вселенную со стороны, словно он был Господом. Но в то же время это было захватывающе.

– А теперь смотри.

Наклонившись поближе к столу, паря в солнечном свете, она надула щеки и подула так же, как дунула на свой праздничный торт. Но теперь планеты плавно и бесшумно начали вращаться.

– Попробуй сам.

Она освободила место, и Натан придвинулся ближе. Затем, ощущая тепло от присутствия Фионы рядом с собой так же явственно, как жар солнца, он наклонился и подул.

– Так вот как мир устроен на самом деле?

Она рассмеялась.

– Уж кто-кто, а ты, Натан с холма, должен все понимать.

Модель крутилась – безмолвно, как будто по собственной воле, в сиянии и блеске планет, отбрасывающих длинные тени. Натан наблюдал, желая, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы он растянулся на целую вечность. Но в конце концов все замерло. Ошеломленный, словно внутри его головы что-то продолжало вертеться, он помог Фионе закрыть ставни и пошел следом за ней по лестницам и коридорам огромного особняка. Все казалось другим – и покрытая простынями мебель, и горячий воздух. Снаружи солнце опустилось ниже и заалело, лужайку рассекли причудливые тени. А мир-то, мечтательно подумал Натан, все-таки повернулся.

Когда Натан и его одноклассники вернулись в деревенскую школу, одно место за последней партой пустовало, хоть в этом и не было ничего примечательного. Скоро они все покинули класс, каждый был озабочен собственной жизнью, ремеслом и бременем ответственности, предначертанным от рождения, и если праздник в честь Фионы Смит кому-то и запомнился, то лишь из-за выпивки и еды.

Ветряная мельница на холме Берлиш крутилась, а вместе с ней поворачивалось колесо года. Натан все больше и больше становился главным и выпевал для мельницы сложные заклинания, на которые отцовский голос уже не годился. Единственным развлечением, к которому он прибегал осознанно, было пение в церковном хоре. Набирая воздуха в легкие, чтобы выпустить на волю приятный хрипловатый тенор, появившийся вместе со щетиной на щеках, глядя на облупившихся святых и звезды, он думал, что петь Господу Старейшине и петь мельнице – это почти одно и то же. Вместо того чтобы после зайти в паб или задержаться на лужайке, где играли в футбол, Натан спешил обратно на холм Берлиш, поглядывая на горизонт.

Он всегда мог точно определить, насколько хорошо мельница мелет и какой сорт зерна перерабатывается, просто по вращению парусиновых крыльев, но однажды по пути на холм его что-то необъяснимым образом встревожило. Конечно, не случилось ничего по-настоящему плохого, вроде поломки одного из главных зубчатых колес, но паруса двигались как-то несообразно приятному ветерку. Он бросился бежать, зовя мать, вскарабкался по ступенькам и приставным лестницам внутри мельницы. Главный мешочный этаж был захвачен грозой, повсюду была мука, и все больше и больше ее струилось по желобам. Отец Натана блуждал среди серых туч, судорожно втягивая воздух. Он походил на усталого призрака.

Несмотря на слабость, мельник сопротивлялся попыткам Натана и жены вывести себя на свежий воздух. Он продолжал бормотать, что мельник никогда не покидает свою мельницу, и рвался наполнить остальные мешки, пока ветер не стих, хотя партия уже была погублена. В конце концов они убедили его лечь в постель, находившуюся на верхнем этаже мельницы, и он пролежал там несколько дней, то и дело начиная бредить, выкрикивая заклинания, и машинерия мельницы скрипела, вертелась в перерывах между приступами мучительного кашля.

Как назло, установилась безветренная погода. К тому же началась жара. Небеса как будто захлопнулись наглухо. Теперь Натан мечтал о ветерке скорее ради отца, чем ради мельницы. Он поискал спрятанный ключ от сарая и без труда нашел его в банке с гвоздями – как раз в таком месте, куда ему раньше и в голову не пришло бы заглянуть. Несколько ветров, оставшихся в маленьком тесном пространстве, висели на железных крючьях, как высохшие летучие мыши, и Натаном завладели смешанные чувства: он никогда не видел ничего более потрепанного и бесполезного, но вместе с тем тотчас же ощутил странный радостный порыв, содержавшийся в каждом искусном узле. В Тезаурусе не было заклинаний, которые подсказали бы, как освободить пойманный в ловушку ветер, и он понятия не имел, какие звуки при этом надо выпевать, но все получилось легко, как смех и плач, когда он стоял на жерновом этаже. Воздух изменился, наполнившись шумом и стонами. Парусиновые крылья мельницы заскрипели, шевельнулись и начали вертеться. Наконец-то появилась работа, которую нужно было выполнить, и Натан принялся за нее с воодушевлением. Он знал, даже не поднимаясь по лестнице, что теперь, когда на мельнице вновь все пошло на лад, отцу будет легче дышать.

Натан слишком вымотался, чтобы использовать еще один ветер для работы, но все-таки выпустил его на свободу в сумерках исключительно ради того, чтобы ощутить, как поток воздуха пронзает мельницу насквозь, проникает в каждую щель в стенах и полах. На этот раз товар торговца ветрами больше обычного соответствовал его байкам про яркое весеннее утро и траву, что колышется на холмах, когда по небу бегут облака. Когда Натан наконец поднялся по лестнице, чтобы увидеть своего отца, мать, которая весь день просидела рядом с ним, улыбалась сквозь слезы. Молодой мельник взял старика за руку, почувствовал ее горячечную легкость, и мозоли, которые образовались за годы работы с мешками и лебедками, и нежную шероховатость муки, въевшейся в плоть, и улыбнулся, и заплакал – все одновременно. Они просидели рядом со стариком его последнюю ночь, ощущая переменчивое настроение мельницы, наблюдая за движением звезд сквозь шелестящую круговерть ее парусиновых крыльев.

Мать Натана поселилась на старом складе возле дюн в Донна-Нук, где когда-то хранился южный хмель, пока каналы не заилились. Он навещал ее там в дни святых – сперва ехал на утреннем молочном фургоне, а последние мили шел пешком по солончаковым равнинам. Она, хоть сама теперь страдала одышкой и быстро уставала, выглядела вполне счастливой, дни напролет беседуя с другими вдовами мельников о славных временах, когда и ветра были слаще, и урожаи лучше. В те дни Гильдия мельников еще заботилась о своих членах, но, конечно, самих мастеров там не было. Натан давно понял, что мельник остается с мельницей до конца.

Теперь мастером-мельником был он – и пусть не случилось пригрезившейся ему церемонии посвящения под золотой крышей какой-нибудь величественной гильдейской часовни, пусть все свелось к бумажке с подписью в трех экземплярах, это все равно вдохновляло. Возвращаясь в темноте из Донна-Нук на холм Берлиш, он всякий раз обнаруживал, что мельница его ждала: пощелкивала, поскрипывала, вздыхала от нетерпения, желая поймать ветерок. Он часто пел ей вслух, даже когда заклинания не требовались. Иногда он задумывался о том, что лишь с другими людьми чувствует себя одиноким.

Мельница принадлежала Натану, и это многое возмещало, хотя времени для хора оставалось все меньше. Заклинания из шепчущих книг, каждый скрип, настроение, запах, каждое зернышко пшеницы и каждая частица произведенной муки определяли его жизнь. Если он и отдыхал, то только для того, чтобы попробовать ветер на вкус, стоя на вершине холма. Оттуда в самые ясные дни действительно можно было увидеть весь Линкольншир и посмотреть вниз на сгрудившиеся крыши Стагсби и рябь на поверхности озера, лежавшего подле Стагсби-Холла с его запертыми ставнями.

Все отмечали энергичность Натана Уэстовера в последующие сезоны. С мельниками всегда было тяжело договориться, но никто не торговался так отчаянно. Фермеры и торговцы зерном могли бы уехать куда-то еще, однако вот перед ними был мельник, готовый все сделать к любой назначенной дате, не позволив ни одному мешку испортиться. В полнолуние можно было увидеть, как лопасти мельницы на холме продолжают крутиться. Казалось, он вообще не спит, а на следующее утро его видели спозаранку на зерновых рынках в Элфорде и Лауте, где он покупал и продавал собственную муку, заключая все больше сделок после ожесточенных торгов, хлопая по спине и пожимая руки, зарабатывая деньги и уважение.

Для богатых фермеров Линкольншира наступили славные времена. Крупные города Центральных графств Англии разрастались, втягивая рабочую силу в свои дымные объятья, и эту силу – наряду с растущим средним классом, который благодаря ей обогащался, и высокопоставленными гильдейцами, которые спекулировали акциями, облигациями и недвижимостью, – надо было кормить. На бесконечных телегах, все чаще по железной дороге в вагонах, приводимых в движение тем же теплом и паром, которые питали процветающие заводы и фабрики, прибывали всевозможные товары, не в последнюю очередь мука для тортов, бисквитов и хлеба.

Иногда, пусть такое как будто случалось реже, чем в детстве Натана, торговец ветрами возвращался на холм Берлиш. В редкие жаркие, безветренные дни в долине что-то мерцало – с первого взгляда казалось, что это всего лишь мираж, колыхание пыли, – и Натан задавался вопросом, где еще побывал этот человек, чем он занимался в другие, менее душные времена. Молодой мельник всегда покупал несколько образцов товара, хотя на самом деле в них почти не нуждался, поскольку научился эффективно использовать ветра, ниспосланные небом, и в большинстве случаев мог обойтись без старомодного колдовства. Мир менялся, как и предсказывала Фиона Смит. В городах на севере магию выкачивали из-под земли. Можно было купить смазочное масло и новые подшипники, пропитанные ею – точнее, веществом, которое обычно называли эфиром и которое при дневном свете изливало тьму разных оттенков, а ночью призрачно сияло. Натан с радостью пользовался им – по крайней мере, в тех случаях, когда это шло на пользу его ремеслу. Он знал или предполагал, что холм сам по себе когда-то был источником силы, питавшей мельничные заклинания, но, вероятно, она истощалась, и что еще оставалось делать, кроме как дышать и трудиться, извлекая пользу из смены сезонов, происходившей в унисон с течением времени, и петь, и ждать, и улыбаться, и надеяться на лучшее?

Мало кому в этом мире удавалось чем-то управлять так, как Натан Уэстовер управлял своей мельницей. Ему даже доставляли удовольствие задачи, которые большинство мельников ненавидели, и он любил в самые холодные ночи, когда паруса обвисали, потяжелев от льда, записывать в бухгалтерские книги красными и зелеными чернилами выгоду и убытки. У чисел была своя погода, своя магия. Даже если чернила замерзали, а пальцы горели от холода, числа шептали, как далеко он продвинулся. Натан собирал деньги на банковском счету в Лауте – иногда он их использовал для новых вложений, и все же сумма все время росла, и время от времени, когда мельник стоял снаружи и морозный ночной воздух искрился от инея, ему казалось, что темные очертания большого дома вновь озаряются огнями.

У вас, Уэстоверов, гораздо больше денег, чем у нас, Смитов, и все благодаря мельнице… В тот момент это не было правдой, но теперь-то уж наверняка; а еще ходили слухи, что грандмистрис Фиона Смит скоро вернется в Стагсби-Холл. Натан ждал. В конце концов, Лондон и прочие отдаленные города были просто населенными пунктами, как Стагсби, и капризный климат Линкольншира приучил его быть терпеливым. Он даже купил себе костюм, который ни разу не надел после примерки у портного, хотя часто доставал, чтобы полюбоваться фасоном и стряхнуть слой серой пыли.

Следующей весной он еще жестче торговался, заключая сделки по поставкам ржи и пшеницы, а лопасти мельницы вертелись еще быстрее. Потом наступило новое лето, и жаворонки кружились и пели над зреющим зерном, а голубизна небосвода сделалась такой глубокой и незыблемой, что обернулась чем-то непостижимым. Потом погода перестала капризничать, дожди прекратились, и от жары озеро возле Стагсби-Холла уменьшилось в размерах, а пшеница высохла, собаки дышали, высунув язык, и даже мельничные лопасти наконец-то замедлились – и вот в конце концов наступил день, когда все в мире будто замерло, включая мельницу на холме Берлиш.

Выглянув из окна верхнего этажа, Натан заметил нечто темное в трепещущем мареве застывшей долины. Несомненно, это был не один из фермеров – зерно погибало на полях, им нечего было везти на мельницу. Поспешив вниз по веревкам и приставным лестницам, он остановился, щурясь и вытирая заливавший глаза пот, всей душой желая, чтобы размытое пятнышко превратилось в пыльный силуэт.

Марево издевалось над ним. Пятнышко двигалось чересчур быстро. Сквозь густой и безжизненный воздух Натан расслышал бодрый стук копыт. Он ждал. Всадник на блестящей от пота гнедой лошади приблизился, спешился и быстрым шагом направился к нему. Женщина, высокая и хорошо одетая. Сняв шляпу для верховой езды, она встряхнула рыжими волосами.

Грандмистрис Фиона Смит подошла, улыбаясь при виде его изумления, и Натан увидел, что невзирая на все перемены пламя в сине-зеленых глазах пылало с прежней силой. Потом ее взгляд перебежал на парусиновые крылья над ним, и улыбка сделалась шире, выражая восторг, который Натану случалось видеть лишь на лицах собратьев по ремеслу. Продолжая улыбаться и смотреть вверх, она начала обходить коричневую вершину холма Берлиш.

Натан двинулся следом. На Фионе Смит был темный костюм для верховой езды – сапоги, жакет и длинная юбка, – все новое, хорошо сшитое, с блестящей шелковой отделкой. Она совсем не походила на ту девушку, которая однажды стояла перед многоярусным тортом со свечами. Не то чтобы он не грезил, не осмеливался мечтать, но, глядя на эту женщину, наблюдая за каждым ее движением, он поражался тому, как она изменилась и выросла, превратившись в человека, совсем не похожего на его выдумки, и вместе с тем оставшись узнаваемой Фионой Смит… Столько нелепых размышлений, столько лет – и вот она была перед ним, реальная и одновременно превосходящая всякое представление о реальности.

– Здесь ты держишь ветра?

Хоть день был жаркий, вокруг каменного сарая царила совершенно иная атмосфера.

– Ты знаешь о торговце?

– Я немного изучила твое ремесло. – Фиона вздрогнула, оживилась. – Почему бы тебе не воспользоваться одним из них сейчас? – Оттенок ее глаз изменился, когда она посмотрела на Натана. – Но это старый способ, верно? Ни один уважающий себя мельник не хочет признавать, что природных ветров ему недостаточно. И такие ветра стоят денег. Вот что восхищает меня в тебе, Натан Уэстовер. Ты влюблен в свое ремесло, но вместе с тем практичен. Знал бы ты, что люди говорят. Все без исключения… – Она закружилась под застывшими лопастями, раскинув руки, словно желая объять стороны света. – И здесь, и там. Они все знают, кто ты такой.

– Ну, вряд ли мое имя им известно.

– Мельник с холма Берлиш! – Она рассмеялась. – Разве это не ты? До чего же странно, что столь весомая слава основана всего-то на колыхании воздуха.

Натан тоже засмеялся и почувствовал, как внутри что-то изменилось, словно заевшая шестерня наконец-то пришла в движение. Подобные мысли ему раньше не приходили на ум, но Фиона была права.

– Я всегда надеялся, что ты придешь.

– И вот я здесь. – Она присела, по-видимому, в реверансе. – И у меня к тебе предложение, Натан. Ты не мог бы для начала показать свою мельницу изнутри?

Натан потерял бы дар речи, но мельница была единственным, о чем он мог говорить всегда, и скоро гордость возобладала над потрясением от присутствия Фионы. Он даже выкинул из головы мысль о том, как выглядит: с обнаженными руками, в рабочем комбинезоне, все еще покрытый пылью после долгой утренней уборки и, наверное, воняющий потом и льняным маслом. По крайней мере, его упорный труд означал, что мельница была почти в идеальном состоянии. Даже окажись Фиона Смит гильдейским инспектором вроде тех, которые приезжали сюда во времена его отца, Натан сомневался, что она сумела бы обнаружить хоть один недостаток. Безупречно чистая мельница, застывшая на своем каменном цоколе, гостеприимно приняла их в свое жаркое, благоухающее нутро, пронизанное солнечными лучами.

– Ты и я… – пробормотала Фиона, поднимаясь по последней приставной лестнице и беря его за руку, чтобы перебраться через край. – Я все время поглядывала на мельницу и гадала, смогу ли стать частью того, что она делает.

Теперь она была так близко, что Натан почувствовал, как ускорилось ее дыхание, и разглядел, что на коричневой коже сливались друг с другом созвездия веснушек.

Затем оба восхитительным образом прижались друг к другу у самого верхнего окна, глядя наружу – на мир, который открывался с высоты холма Берлиш и стоящей на нем мельницы. Натан чувствовал теплую щекотку от волос Фионы. Сегодня все вокруг заволокло дымкой, но, когда он показывал Фионе стороны света, откуда прилетали ветра, его мысли были ясными, как небо в самый погожий день. Перед ними простирался Линкольншир, и Натан почувствовал, как мягкое тело прильнуло к нему, когда гостья наклонилась ближе. Несмотря на все, что отвлекало, говорить с ней было не сложнее, чем петь простейшее заклинание. Когда большинство людей обозревали мир с холма Берлиш, они пытались вспомнить название того или иного города, высмотреть море или шпиль Линкольнского собора. Они видели здания, места, жизни, расстояния, которые можно было преодолеть, а Натан видел и чувствовал притяжение неба, неустанно меняющееся настроение воздуха. И Фиона Смит понимала. Она даже понимала – на самом деле, давно знала, – что разные виды зерна нагружают мельницу по-разному. Ей было известно, что жернова надо регулировать, поднимать и опускать в зависимости от необходимого помола и погоды, и она разбиралась в сложных процессах грохочения и сортировки, а также опробования муки[29] и увлажнения зерна, которые почти не волновали ни фермеров, выращивающих его, ни пекарей, производивших хлеб. Она была прирожденной женой мастера-мельника.

Затем, когда они склонились еще ближе, она рассказала ему о годах, проведенных вдали от Стагсби. Школа, куда ее отправил отец, была именно такой унылой, как она и опасалась, но потом Фиона отправилась путешествовать – покинула Англию, повидала жаркие и песчаные края на далеком юге. Выглянув наружу, Натан ощутил запах нездешнего воздуха, почувствовал пряный жар жизни темнокожих людей, которые, как она выразилась, спали, когда им хотелось спать, и танцевали, когда хотелось танцевать. Он никогда не задумывался о путешествиях, ведь ветра со всего мира прилетали к нему, но теперь кое-что понял. Мельница была повернута строго на юг, перед ней расстилались коричневые просторы Англии, а где-то далеко лежали иные берега. Затем, хоть он и не произнес ни единого магического слова, вся огромная машина содрогнулась, ее шестерни пришли в движение, а парусиновые крылья совершили один полный оборот. Это был знак.

Помогая Фионе спуститься, он приподнял ее и ощутил поразительное тепло и легкость. Она рассмеялась и задышала чаще, когда расстояние между ними сократилось до предела. А когда они закружились, словно в танце, на главном жерновом этаже, она прильнула к нему всем телом и запечатлела на губах долгий горячий поцелуй.

Мельница снова застыла, стоило им выбраться наружу, но Натанова голова знай себе кружилась.

– Мне было почти стыдно возвращаться в Англию. – Фиона вздохнула, откидывая назад волосы и обмахивая шею растопыренными пальцами. – Я ненавижу Лондон с его суетой, туманами и вонью. Но здесь, здесь… знаешь, я почти забыла, как тут живется. В Линкольншире я как дома. И мы с тобой, Натан, действительно могли бы стать партнерами, равными. Позволь показать…

Сунув руку в карман юбки, она достала что-то маленькое и круглое. Монету, бусинку или, возможно, просто камешек. Но он излучал черное эфирное сияние. Присев на корточки, она бросила его, как игральную кость, на ломкую коричневую траву, и тьма растеклась во все стороны. Натану это напомнило миг, когда торговец ветрами вываливал свой товар из мешка, но открывшееся его взгляду выглядело иначе и таило в себе намного больше силы. Тьму пронзили огненные сети. Затмив даже ослепительно яркое солнце, они породили искры в волосах Фионы. Когда она подняла на него глаза, в них полыхал тот же огонь.

– Это, – сказала она, – карта, план. Он охватывает намного больше, чем можно увидеть даже отсюда, с вершины холма. Здесь есть великие города, порты, поселки и фабрики всей Англии. Взгляни-ка, Натан, как они сияют! Ты наверняка используешь огонь. Но подумай, что огонь значит в действительности. Огонь – это сила. Та сила, которую ощущаешь в разгоряченном теле, пока крутишь свои хитроумные лебедки, но умноженная, увеличенная почти до бесконечности. А теперь представь себе, что этой силой, этим жаром можно управлять.

Пламя в темном зеркале, раскинувшемся перед ними, полыхнуло ярче. Оно разливалось, двигалось по жилам, пульсировало. Натан ощутил себя Господом, взирающим сверху на этот необычный мир, ибо видел каждое шевеление и деталь так же отчетливо и в таких же подробностях, что и прекрасный рыжеватый пушок на обнаженной шее склонившейся над планом Фионы. Мерцали клубы пара, пылали жерла печей, скользили бесчисленные металлические рычаги. Он почувствовал вкус угля и дыма.

– Мир меняется, Натан, и мы с тобой… мы оба… должны меняться вместе с ним. Забудь о старых обычаях, песнях и заклинаниях. Смотри, железнодорожная ветка уже тянется до самого Сполдинга. Скоро она будет здесь, и еще здесь, и вот здесь. – Огонь стекал с ее пальцев, распространяясь между тлеющими углями городов. – Паровозы, рельсы уменьшат расстояния. Включая те, что между людьми – их ремеслами, их жизнями.

Натан моргнул. Он увидел, как крошечные машины стали больше и невероятно мощнее благодаря хитроумным стальным механизмам. Но зачем она ему это рассказывает? Он изо всех сил старался понять.

– Я уже обследовала землю вокруг Стагсби-Холла. Саму дорогу можно легко расширить, а озеро обеспечит нас всей необходимой водой – по крайней мере, в тот период года, когда случаются сильные дожди. А ты знал, что в Ноттингемшире нет ничего, кроме угля? С транспортировкой не будет проблем даже до того, как мы построим железнодорожную станцию в Стагсби. Прямо сейчас инженеры разрабатывают чертежи машинного зала. Но они всего лишь эксперты, Натан, люди, которые работают за столом с пером в руке. Мне нужен тот, кто действительно разбирается в здешних рынках и, вероятно, знает о помоле зерна больше, чем кто-либо другой во всей округе. Мне нужен человек, который все это впитал с молоком матери.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что мы могли бы работать вместе там, внизу. Мы живем в начале нового века. Забудь о гильдиях и всех старых ограничениях, мы можем стать королями и королевами. Как только будут выделены деньги, сразу после свадьбы – или раньше, если я добьюсь своего, – я отдам приказ начать рыть фундамент паровой мельницы.

Несмотря на то что Натан Уэстовер был деловым человеком, разговор принимал неожиданный оборот.

– А с этой мельницей что будет?

– Я знаю, знаю, она замечательная. Конечно, пройдут месяцы, прежде чем мы сможем ввести паровую мельницу в эксплуатацию. Даже после этого я не предлагаю немедленно останавливать эту твою ветряную мельницу. Все совсем не так – уверена, мы будем нуждаться в ней долгие годы, чтобы справляться с сезонным наплывом клиентов. Но я не фантазирую, Натан. Избыток чувств или разыгравшееся воображение ни при чем. Мой жених – старший мастер Гильдии естествоиспытателей. У него акции почти всех крупных железнодорожных компаний, и они разрабатывают новейшие, самые мощные разновидности магии в области пара и железа. Конечно, он старый, но по-прежнему…

– Что ты имеешь в виду? Ты помолвлена?

– А где еще, по-твоему, я достану деньги для финансирования проекта?

Натан выпрямился. Несмотря на яркое солнце, темная карта как будто поблекла. Затем он расхохотался, в промежутках между взрывами смеха судорожно втягивая воздух.

– И ты думала… ты думала, я все брошу? Всю мою жизнь? Перейду работать туда… – Он поднял дрожащую руку.

– А как иначе, Натан? – Теперь она снова стояла рядом с ним, и чересчур близко. Ему пришлось отвернуться.

– Столько лет. Столько лет коту под хвост. Я надеялся…

– На что надеялся, Натан? – Последовала пауза. Свет сгустился. Он почувствовал перемену в ее дыхании. – Я бы хотела, честное слово, очень хотела, чтобы жизнь была устроена иначе. Но она не такая, Натан, и даже если бы она была такой… Даже если бы она была такой, ты хоть представляешь себе, сколько денег нужно для проекта, о котором я говорю? Ты о такой сумме и мечтать не посмеешь, хотя, не сомневаюсь, считаешь себя богатым. Мой муж получит мое имя и время от времени – мое общество, в коем будет нуждаться, когда я окажусь в городе, а я получу его деньги и возможность жить здесь в свое удовольствие. Это вполне справедливая сделка. Но что касается прочего… Что касается прочего… это не значит… Ты мне нравишься, Натан, правда нравишься, и я чувствовала то же самое, что и ты, когда мы были внутри мельницы. И если бы мы оказались рядом, если бы мы сделались деловыми партнерами, а ты стал управляющим моей мельницы, кто знает… – Ее рука легла ему на плечо, массируя плоть, двигаясь к шее. – Кто знает?..

Он резко обернулся, охваченный яростью.

– Ты вообразила, что я могу стать твоим наемным работником… и служить какой-то инфернальной машине! С тем же успехом могла бы сразу послать меня в Ад.

– Ад, значит? – Отшатнувшись, она наклонилась, чтобы поднять камешек. Заклинание закружилось вокруг нее темным огненным вихрем, и миг спустя карта исчезла. – По-твоему, это был бы Ад? – Она схватила поводья своей кобылы, вскочила в седло и яростным рывком вынудила животное развернуться. Кобыла встала на дыбы, закусив удила. – Есть только одна инфернальная машина, Натан Уэстовер, – крикнула гостья, – и мы оба внутри нее, как и все люди в этом мире!

Дав шенкеля, грандмистрис Фиона Смит галопом умчалась с холма Берлиш.

Жара наконец-то ослабела, и послышались раскаты грома. Над Линкольнширом разверзлись хляби небесные, и зерно, уродившееся в том году, плохое, слежавшееся и отсыревшее, доставили по размокшей дороге на холм Берлиш для помола. Если мельник и казался еще более резким и ворчливым, чем обычно, на это почти не обратили внимания, потому что все разговоры были только о происходящем в большом особняке. Когда грозы в конце концов иссякли, наступил последний удивительно теплый день; последний отголосок лета, затерявшийся на суровых просторах осени. Это была невероятная удача, пусть даже жители деревни сошлись во мнении, что свадебный пир, на который их пригласили, вряд ли мог стать лучше. Мельком увидев невесту с ее огненными кудрями и в платье, расшитом жемчугом, они вновь сошлись во мнении, что она выглядела прекрасней некуда. Жаль, сказать то же самое про жениха не мог никто: при одной лишь мысли о невесте наедине с этим иссохшим, весьма старым мужчиной бросало в дрожь… Вряд ли у них вообще что-то получится, решили все, пока вино и пиво текли рекой; детей уж точно ждать не стоит. С наступлением сумерек зажглись огни. Посреди лужайки пыхтела огромная машина с прожорливой топкой и гудящими трубами. Она извергала пар, дым и музыку, и вскоре все начали танцевать. Среди такого веселья мало кто удосужился бросить взгляд на холм Берлиш. Еще меньше людей заметили, что парусиновые крылья мельницы продолжают вращаться.

Зима выдалась суровой. Земля побелела и замерзла, а потом загудела от железных колес множества телег, въезжавших в ворота Стагсби-Холла, чтобы оставить свой след на одной из разоренных лужаек. С наступлением оттепели появилось много дел: жители деревни гнули спины, копая нечто вроде крайне замысловатой траншеи. Лампы и жаровни горели до глубокой ночи, пока продолжалась работа, и нередко присутствовала сама грандмистрис, одаривая мужчин желанными улыбками и ободряющими словами; впрочем, по-прежнему мало кто понимал, что происходит. Позже, сидя в пабе и пропивая лишние деньги, они сошлись во мнении, что в конце концов все узнают про Стагсби. Им и в голову не пришло, что про Стагсби благодаря холму Берлиш, увенчанному ветряной мельницей, вот уже несколько веков и так знал весь Линкольншир.

И вот в весенней грязи на коричневом берегу грязного озера выросло нечто новое, наполовину фабрика, наполовину машина. Выглядело оно совершенно чужеродным. Открытие стало поводом для нового праздника. К тому времени люди уже пресытились такими событиями. Они с видом знатоков рассуждали о пирогах и пиве и нисколько не удивились, когда запустить ведущее колесо не удалось. Тем не менее грандмистрис произнесла речь с трибуны, и обе – что она, что трибуна – были весьма прелестны.

На протяжении всей долгой зимы и последовавшей весны Натан поглядывал с холма Берлиш в долину и впитывал байки и слухи вместе с запахом угольного дыма, который теперь витал в воздухе. В окнах Стагсби-Холла часто горел свет, но это было ничто по сравнению с дымом и заревом, сиявшим неподалеку от особняка. В безветренные дни он слышал крики с незнакомыми акцентами, свистки, недовольное пыхтение огромного и неуклюжего вращающегося механизма, зов причудливых заклинаний. Однако первое лето нового соревнования прошло хорошо. Натан стремился быть таким же надежным и конкурентоспособным, как всегда – на самом деле, в большей степени, чем всегда. Он потратил кое-что из сбережений, снизил ставки, и урожай был обильный, не чета прошлогоднему. Зерна оказалось более чем достаточно, чтобы он работал днем и ночью, и ветра в основном прилетали именно тогда, когда он в них нуждался. А вот механизм в долине, казалось, только и умел, что срывать сроки. Если местные фермеры и доверили некоторую часть зерна новой грандмистрис, то лишь из любопытства, чтобы поглядеть, как работает огромный паровой монстр, ну и еще потому, что она была хорошенькая, а качество ее услуг оказалось совершенно ни при чем. Зная кое-что о фермерах и их нраве, Натан не сомневался, что эффект новизны со временем иссякнет. Он же был мельником, и мельница стояла на холме Берлиш испокон веков. Он был готов довериться ветрам и временам года, набраться терпения.

Еще Натан был настроен оптимистично в отношении других перемен, которые заметил в мире. Задолго до того, как грандмистрис Смит продемонстрировала свою хитроумную карту, он понял, что одной из главных причин его успеха как мельника было улучшение перевозок и коммуникаций, случившееся благодаря распространению новых паровых железных дорог. Когда одна из линий наконец дотянулась до побережья Линкольншира, он с радостью воспользовался ею, чтобы навещать свою мать в Донна-Нук; это сэкономило несколько часов и позволило больше не жертвовать целым рабочим днем. Летним утром тесные грохочущие вагоны, которые тянули необычные машины, заполнялись семьями из больших городов, стремящимися провести день на одном из новых курортов. Иногда Натан и сам выходил на какой-нибудь станции, чтобы прогуляться по набережной, хотя для него побережье Линкольншира оставалось, по сути, зимним местом. Вот это, думал он в морозный, ветреный день, когда яркие новые здания закрывали ставни, а по улицам гулял только песок, и есть правильная погода – бодрящая, холодная и ясная.

Рельсы теперь вели и к городским рынкам, где к традиционной вони и хаосу загонов для скота, вопящим корзинам с гусями и курами, выкрикам и трубочному дыму добавились пар и визг свистков. Попадались и невиданные животные. Лошади, слишком крупные, сильные и тупые, чтобы называться лошадьми; утки и куры с пугающе замысловатым оперением. В этот новый век новой магии появились и новые странные профессии. И все же высокие залы, в которых проходили зерновые аукционы, оставались средоточием замечательного покоя, пусть и с нотками суматохи. Само зерно хранили в амбарах или на складах. В залы приносили только плетеные корзины с образцами, с которых можно было ногтем снять оболочку и попробовать мягкую белую сердцевину. В такие дни Натан наслаждался процессом от начала до конца. Он иногда думал, что ходил бы на аукционы, даже если бы сам не торговал. Ему нравилось все, включая разговоры, неизменно вертевшиеся вокруг воздуха, земли и урожая.

В тот сентябрьский рыночный день в Лауте было как всегда многолюдно, в зале воцарились издавна знакомые гул и толкотня. Стоявший на задворках Натан был достаточно высокого роста, чтобы глядеть поверх шапок и голов торговых агентов и фермеров, и все еще обладал сильным голосом, которого лишились мельники постарше, столпившиеся в первых рядах. Затем, когда начались торги, он заметил перемену в обычном колыхании толпы. Возле стола аукциониста произошла какая-то суета, и всеобщее внимание оказалось приковано к одинокой голове с огненно-рыжими волосами.

То же самое случилось на следующем аукционе, и на том, что состоялся позже. Вопреки всем традициям грандмистрис Фиона Смит – женщина, не являвшаяся членом одной из уважаемых сельскохозяйственных гильдий, – участвовала в торгах от собственного имени. Мало того, ей удавалось обращать на себя внимание аукциониста гораздо успешнее, чем кому бы то ни было из присутствующих. И даже хуже, мужская сдержанность деревенских гильдейцев означала, что они отказывались делать новые ставки, когда цены еще были слишком низкими. Фактически она получала зерно по дешевке из-за своей внешности.

Натан был потрясен, обнаружив, что вроде бы здравомыслящие люди способны вести себя как дураки. Если партия пшеницы или овса продавалась по цене, которая, как он знал, была смехотворной, он старался предложить более выгодную. Иногда таковая оказывалась чересчур высокой, и рыжая голова, с которой не сводили глаз собравшиеся, покачивалась в знак отрицания. Но зерно есть зерно, и Натан хранил его за свой счет, пока не отыскивал время и силы, чтобы доставить на мельницу и смолоть. Он всегда считал себя трудолюбивым, но в тот сезон и последующие превзошел собственные понятия о трудолюбии. Парусиновые крылья мельницы вертелись с небывалым усердием, и постоянно находилась новая работа, и даже сильного ветра не всегда хватало. В те дни, когда дул умеренный восточный или пронизывающий северный ветер, Натан ловил себя на том, что все равно с досадой поглядывает на медленный ход лопастей. Найти на каком-нибудь крючке в сарае ветер, который был бы достаточно близок к тому, что и так дул, было совершенно новым навыком, который мельник осваивал изо всех сил. В те дни, когда у него все получалось, на мельнице все вертелось и гудело с такой скоростью и напором, каких он ни разу в жизни не видел. Это было захватывающе, и нужды множества механизмов заставляли его петь, пока не заканчивались силы и не пропадал голос. Но иной раз ветра яростно сражались между собой, и балки скрипели, подшипники скрежетали, а крылья болезненно стонали. Нагрузки неизбежно увеличивали износ деталей, поэтому на ремонт приходилось тратить намного больше денег и сил.

Холодными зимними ночами, когда еще оставалось зерно, нуждавшееся в помоле, или мука, которую надо было каким-то образом подсушить, прежде чем выставить на продажу, Натан устало плелся к столу, бухгалтерским и заклинательным книгам, над которыми сидели многие поколения Уэстоверов, включая его отца. Однако перо дрожало в руке, легкие болели, и красные цифры упрямо не сходились с зелеными. Когда-то ему бы и в голову не пришло бросать работу недоделанной, но теперь он ковылял к своей койке, чтобы поспать несколько часов, а разноцветные чернила продолжали воевать друг с другом. Ему снились бури из цифр, или мельница сама превращалась в бурю, и он понимал, что над Линкольнширом больше никогда не всколыхнется воздух, если не запустить ее парусиновые крылья.

Натан почти ничего не слышал в ответ в тех редких случаях, когда упоминал торговца ветрами в разговорах с другими мельниками. Приходил ли этот человек к ним в такие же тихие жаркие дни, как и к Натану? Судя по всему, нет. Существовал ли только один торговец ветрами или их было несколько и они состояли в какой-то гильдии? Откуда он взялся – и, если на то пошло, из какой материи были сделаны его ветра?

Настал безжалостно жаркий день. Мельница стонала и поскрипывала, и кости Натана ныли от тоски по тому времени – оно как будто завершилось совсем недавно, – когда зерна было слишком много, а часов в сутках вечно не хватало, чтобы его перемолоть. Этим летом ему пришлось сдерживаться во время торгов, помня о необходимости вовремя расплатиться с банком, а телеги доставляли зерно на холм Берлиш не так регулярно и в меньших количествах. Фермеры отводили взгляды и не говорили Натану, что происходит, но улики были налицо – точнее, в долине, откуда сквозь марево доносились гул и грохот. Неужели люди могли работать в таких условиях? И без паровой машины вокруг царило настоящее пекло. Натан вытер лицо. Закашлялся, сплюнул и каблуком ботинка втоптал кровавую мокроту в сухую землю. Не далее как на прошлой неделе в Гейнсборо он обедал в одной из гостиниц вблизи от рынка, прежде чем сесть на поезд, доезжавший теперь до самого Бервелла, всего в пяти милях от Стагсби. У булочки был привкус песка и серы. Он выплюнул откушенный кусок.

Вдалеке прогудел локомотив, волоча за собой шлейф пара. Где-то раздался свисток. Натан кашлянул. У него не было зерна для помола, но все равно захотелось отпереть сарай и выпустить оставшиеся ветра, просто чтобы стало легче дышать, чтобы почувствовать прохладу, когда они обовьют его руки…

Серая мерцающая тень появилась из долины, и она была слишком сутулой и одинокой, чтобы сердце Натана забилось быстрее. Он вспомнил свой страх и волнение в те времена, когда хозяином мельницы был отец и каждое заклинание было новым, каждый порыв ветра свежим и юным. И все же было приятно думать, что кое-что не изменилось, и он почти улыбнулся торговцу ветрами, почти пожелал ему доброго дня.

Мужчина взмахнул своим старым плащом. Казалось, он вздрогнул, вглядываясь в жаркий, сухой горизонт.

– Тяжелейшие времена настали, да?

Натан пожал плечами. Почти каждый фермер, приезжая сюда, говорил ему что-то в этом духе. Обычно дальше следовало повествование о том, что его ставка им не по карману, и соглашаться с ними вряд ли было в интересах Натана. И все-таки мельник против собственной воли кивнул. Времена и впрямь настали хуже некуда.

– У меня есть сотня испытанных средств… – Торговец ветрами снял с плеча мешок, и в нем было все: множество завязанных узлом тряпиц, неимоверно красивых, особенно в такой день. Бури, ветра и ветерки роились над мешком тысячью беспокойных штрихов, синих, черных и серых. Натан умел торговаться, и, Старейшина свидетель, он был не в том положении, чтобы пускаться во все тяжкие, но что-то в нем всколыхнулось, взволновалось, потянулось к мешку. И… было ли это его собственное хриплое дыхание или сама мельница жалобно застонала?

Натан едва слышал болтовню торговца ветрами о своем товаре. Уж кому-кому, а мельнику не надо было рассказывать о поэзии небес. Он взял связку просмоленного пенькового каната, в котором притаился северный ветер, прилетевший вовсе не с севера, и ощутил щемящее блаженство, когда тот закружился рядом; затем мягкую бечевку с юго-западным ветром, явившимся из некоего места далеко за пределами юго-западного горизонта. Его дыхание в лицо было ласковым и теплым, как поцелуй. Натан отнес их все, одной копошащейся охапкой, в свой каменный сарай и развесил на железных крючках, где они шуршали и колыхались, требуя свободы. Это была приятная, восхитительная работа; поди знай – он владел этим бураном, завязанным в тугие узлы, или буран владел им; и Натан осознал, что его больше не волнует, сколько ветров на самом деле нужно и сколько он может себе позволить. К тому времени, когда он закончил, не осталось ничего, кроме самого мешка, и, если бы торговец ветрами предложил, мельник купил бы и его.

Натан вспотел и тяжело дышал. Он то содрогался от жара, то трясся в ознобе. Сколько же пришлось отдать за это изобилие? Он не помнил. Да и какая теперь разница. Но в тот же миг, когда торговец, насвистывая тонкими губами, закинул на спину пустой мешок, Натан почувствовал, что сегодня ему причитается нечто большее.

– Скажи мне, торговец, – спросил он, хотя и понимал, что лишь тот, кто принадлежит к соответствующей гильдии, практикует то же ремесло, может задавать подобные вопросы, – из чего на самом деле созданы твои ветра?

– Я ведь раньше имел дело с твоим отцом? – Казалось, гость продолжает смотреть на мельника, однако Натан почувствовал, как холодный взгляд скользнул по нему, мельнице и холму Берлиш. – Вы с ним похожи как две капли воды. Та же мельница, тот же человек, те же жертвы… И постоянно мерещится, что все уже было, так? Лучшие дни, крепчайшие ветра, вкуснейшее зерно. То, что у тебя есть прямо сейчас, ничто по сравнению с тем, что было. Чем больше ты работаешь, тем чаще приходится от чего-то отказываться и тем быстрее летит время. И кажется, что самый сильный ветер, самые белые облака остались во вчерашнем дне… или в позавчерашнем.

– Хочешь сказать, твои ветра из прошлого?

Торговец дернул подбородком, потом покачал головой.

– Давным-давно здесь не было ни парусов, ни жерновов, ни мельника. Но ветра все равно дули, а солнце восходило и садилось. В те времена люди были прозорливее. Ты, мельник, пролил немало пота и потратил годы, поплатился здоровьем легких – все ради того, чтобы лопасти мельницы продолжали крутиться, но те люди заботились о чередовании времен года и кружении самого солнца. – Торговец ветрами рассмеялся. Смех у него был неприятный. – Только подумай, сколько они пролили крови, сколько принесли жертв, чтобы обеспечить приход весны и наступление очередного рассвета! Но прошлое осталось в прошлом, мельник, оно… исчерпало себя. Стало таким же сухим и мертвым, как эта земля, из которой высосали всю магию. Все, что у нас есть, – шелуха воспоминаний. Подобных этому небу и этим полям…

Натан проводил взглядом силуэт торговца, который в конце концов растворился в мареве долины. С тем же успехом, подумал мельник, можно было попытаться поговорить с самими ветрами.

После торгов в пивных Линкольншира всегда громко и невозбранно беседовали. Натан никогда не искал общения, но внезапно обнаружил, что на душе становится немного легче, если пропустить стаканчик-другой в компании, а потом пожаловаться на очередное бестолковое утро на аукционе. Грандмистрис Смит теперь мало кого удивляла и уже не так легко побеждала, поскольку в Вудхолле и Крануэлле появились новые паровые мельницы, а в Саут-Ормсби строили еще одну, побольше. Мир менялся с головокружительной скоростью в пределах жизни одного поколения, и не только ветряные и водяные мельницы проигрывали в этой гонке. В жаркой толчее пивных за липкими столами теснились ткачи-ремесленники, возчики и даже кузнецы: хотя Гильдия кузнецов была заодно с финансистами, благодаря которым создавались новые механизмы, выгоду получали воротилы, крючкотворцы, протиравшие штаны на толстом заду, сидя за письменным столом, – они неплохо зарабатывали и плевать хотели на старые обычаи и местные деревенские предприятия, основанные на уважаемых, традиционных навыках. Это была странная коалиция, одновременно тревожная и вселяющая надежду, и разговоры делались все жарче по мере того, как за окном темнело, дела шли хуже некуда, а выпивка лилась рекой.

Планы рождались и отвергались со смехом, когда снова приносили пиво. Но одни и те же жалобы повторялись снова и снова, усиливая беспомощную ярость. Натан не был зачинщиком, но все сошлись во мнении, что есть лучшие способы потратить время и силы, чем без толку сидеть в пивной. Они же были гильдейцами, верно? У них имелась своя гордость. Лучше погибнуть в бою. А еще лучше отчаянно сразиться и выжить.

Однажды вечером они встретились в Бенниуорте. Наутро оказалось, что дорогущий, только что доставленный горн превратился в покореженную груду металла, словно на него градом обрушились удары молота. Они собрались снова в Литтл-Которпе. Взорвалась водопропускная труба под насыпью новой железной дороги, по которой собирались доставлять уголь из Ноттингема гораздо быстрее, чем по старым каналам; впрочем, ущерб оказался меньше ожидаемого при таком количестве использованной взрывчатки. Линкольнширская земля была прискорбно тяжелой и вязкой, что подтвердил бы любой фермер. Требовалось что-то помощнее и получше, и Натан принес это с собой в следующий раз, когда они встретились в лесу на окраине Торрингтона, где ухали совы.

– Что у тебя там, мельник?

Озаренные лампой лица маячили вокруг, и каждый заговорщик пытался подобраться ближе, чтобы поглядеть на странный неровный узел в его руке.

– Оно живое?

– Оно заставит их дважды подумать, прежде чем лишать достойных гильдейцев средств к существованию?

Натан не сумел подобрать слова. Он просто кивнул и почувствовал восхитительную легкость ветра, который прилетел с восточного румба, не обозначенного ни на одном компасе. Эти люди на самом деле и не рассчитывали что-то понять. Их союз был непрочным, и они относились к навыкам и секретам друг друга почти с той же опаской, что и к умениям своих противников.

К этому времени они уже называли себя Людьми Будущего, вывернув наизнанку те слова, что кричали им вслед жены и соседи, и их целью сделалось еще одно искусственное сооружение, на этот раз гораздо крупнее железнодорожной насыпи. Паровые мельницы и связанные с ними механизмы нуждались в воде еще больше, чем водяные, которые они заменили, и недавно в Торрингтоне построили водохранилище для снабжения одной из таких новых конструкций, заняв хорошее пастбище и вызвав недовольство многих местных жителей. Когда безлунной ночью, шикая друг на друга и спотыкаясь, они подошли к земляной дамбе, она показалась огромной. Положив несколько бочонков у основания, заговорщики повернулись к Натану.

– Что бы ты ни задумал, мельник, пришло время пустить это в ход.

Натан кивнул, но не спешил. Ветер, что извивался в его руке, отчетливо пах весенней травой. Бросить его в этом болотистом месте было все равно что уничтожить драгоценное воспоминание. Но что же еще он мог сделать?

Они поспешили обратно во тьме, оставив за спиной шипящий, полыхающий запал. Ожидание продлилось долго. Казалось, огонь погас. Потом раздался приглушенный взрыв; после тягостной заминки нагрянул шквал из пламени и грязи с привкусом болота, и белая пена воды озарила темноту.

Они завопили от радости, но рокот продолжился, почва под ногами затряслась. Кто-то упал, и все угодили под ливень горячей земли и камней. Опять вспыхнуло пламя, а затем поднялась кипящая, ревущая волна. Они побежали, рассеявшись под яростным натиском ими же пробужденных стихий. После переклички на ближайшей возвышенности оказалось, что им повезло: никого не завалило, не унесло ветром, никто не сгорел и не утонул. Судя по всему, дамба полностью разрушилась. Несомненно, окрестные поля превратились в трясину. Теперь всем придется считаться с Людьми Будущего.

Путь домой оказался долгим. Промокший, заляпанный грязью Натан держался обочин, хотя вряд ли ожидал встретить кого-то в столь темную ночь, но тут позади раздался грохот. Он обернулся и увидел, как приближается нечто, похожее на корзину горящих углей. Потом выяснилось, что это какой-то экипаж, приводимый в движение паром. Узнавая все больше о таких машинах, он еще ни разу не встречал разновидность, которая ездила бы по обычной дороге, и любопытство помешало ему спрятаться.

Экипаж прогрохотал мимо. Большие колеса. Большой двигатель. Эта штука заставляла землю дрожать. Проехав всего несколько ярдов, она остановилась, пыхтя и брызгая кипятком, и задняя дверь распахнулась.

– Полагаю, нам с тобой по пути, Натан Уэстовер, – сказал кто-то. – Может, сжалишься над своими ногами?

Ошеломленный Натан отошел от края придорожной канавы и забрался внутрь.

– Ну и вид у тебя… – Грандмистрис Смит скользнула по нему взглядом.

– Уж такие нынче времена.

– Это точно. Я только что вернулась из Лондона, где похоронила мужа. Мы полюбили друг друга, вопреки тому, что говорят люди, и он был вполне достойным человеком. Кстати, не имею обыкновения подбирать мужчин на обочине во время поездок, хотя знаю, что именно такое про меня рассказывают.

Натан никогда не слышал, чтобы о ней такое рассказывали, и в груди у него проснулась боль от внезапной перемены воздуха в этом жарком салоне с бархатной каретной стяжкой[30] и светом от какой-то странной лампы. Сидевшая напротив женщина была в черном с ног до головы, и этот оттенок оказался гораздо темнее, чем запомнившийся ему по ее наряду в тот единственный визит на мельницу. Никакой шелковой отделки или украшений. Ее волосы тоже потускнели, в них струились седые пряди, словно дым. Лишь огонь во взгляде не изменился.

– Полагаю, – пробормотала она, – ты считаешь нас смертельными врагами?

– А разве мы не такие?

Она взмахнула рукой.

– Между нами простая конкуренция, как между тобой и такими же мельниками. И я никогда не…

– Такими же мельниками! – прохрипел Натан и закашлялся. – Нас осталось очень мало.

– Но, когда ты говоришь «нас», Натан, почему исключаешь меня? Мы производим одинаковый продукт. Я торгуюсь за то же самое зерно в тех же самых залах. И мы с тобой… Есть новая наука. Называется френология, и она позволяет определить характер мужчины – и женщины, разумеется – всего лишь по форме бугров на черепе. Я сама прошла через такое исследование, и оно показало, что я упряма и своевольна, часто в ущерб собственным интересам. – Она попыталась улыбнуться. – А ты… – Она потянулась через салон. Ее пальцы коснулись его лысой головы. – Теперь тебя легко изучать, Натан. И даже не нужно быть экспертом, чтобы понять, что ты во многом такой же. Полагаю, ты помнишь, какое предложение я тебе сделала… – Паровая карета, шумная и неуклюжая, тряслась и дергалась на ходу. – Мы могли бы поделиться друг с другом навыками. Это по-прежнему возможно. Конечно, мне приходится нанимать людей из новых гильдий, чтобы они брали на себя множество магических и технических особенностей работы паровой мельницы. Их разговоры о давлении и реконденсации, странные заклинания – я с трудом понимаю, что к чему, даже когда они не говорят на языке своих гильдий. Когда-то я могла щелкнуть пальцами… – Она так и сделала. Огонек не появился. – И эта твоя мельница. Ты дышишь пылью, и последствия очевидны кому угодно. Мы по-прежнему можем…

Она замолчала. Машина с грохотом и плеском ехала сквозь ночь, по лужам, оставляя след из искр и пламени.

– Знаешь, в этом нет смысла, – сказала она наконец, когда они приблизились к Стагсби. – Невозможно сопротивляться тому, что уже произошло. Те люди, что называют себя по-дурацки и причиняют такой ущерб. Они вообразили, что играют в какую-то игру, но это не игра. Блюстители их…

– Не это главное – кто-то должен бороться с паром!

Морщинки вокруг ее глаз стали глубже.

– Натан, ты борешься не с паром. Ты борешься с самим временем.

Ветра теперь были Натану ближе, чем зерно и мука, и даже ближе, чем сама мельница. С работой или без работы, как бы ни вели себя воздух и облака, ветра кружили подле него и холма. Он разговаривал с ними в сарае, снимал с крючков, гладил израненное, беспокойное пространство, окружавшее каждый узел, выносил наружу. Пока мир за пределами холма Берлиш занимался тем, что его ныне интересовало, мельница Натана крутилась, и он крутился вместе с ней. Он смеялся и танцевал. Пронизывающие ветра с темного севера впивались в его плоть и превращали сердце в кусок льда. Весенние резвились и дурачились, усеивая небо кружевными перистыми облаками. Стоило пропеть заклинание, вынуждавшее узел развязаться, ветер с гулким шорохом взвивался, хватал мельника за руки, а мельницу – за крылья. В такие моменты радостного освобождения Натану казалось, что он и сам превратился в воздух и что пределы его познания расширились. Сквозь круговорот радужных бликов мелькали другие Линкольнширы. Он видел противосияние[31] более ярких закатов, блеск разных лун. Все это напомнило Натану о затерявшемся в прошлом мгновении – до чего же оно казалось невозможным, нелепым, – когда он, богоподобный, глядел сверху вниз на яркий, струящийся гобелен размером с целую вселенную, где все кружилось подобно колоссальной машине. Он видел, как города достигают пика развития и приходят в упадок. Он видел пришествие огня и льда, видел, как огромные горы поднимаются и раздвигают океаны. Видел стеклянные башни и блеск проворных машин, мчащихся по магистралям, озаренным мерцающим светом. Кажется, он даже видел Рай, когда солнечный блик вспыхнул на серебристых крыльях где-то посреди облаков. Видения блекли, стоило мельнице принять напор ветра на себя, но не покидали его полностью. Они возвращались вместе с ветрами, когда он лежал на койке и безуспешно ловил порхавшие вокруг обрывки сна. Они возвращались, притихнув, без стонов, воплей и рева, а обернувшись шепотом лесов, вздохами пустынь, шелестом блистающих волн, шуршанием юбок. Они колыхались над ним, и он колыхался вместе с ними, а потом позволял заключить себя в благоухающие объятия. То погружаясь в сны, то выныривая, Натан смеялся и танцевал.

Купив множество ветров у торговца во время последнего визита, Натан расходовал их не слишком экономно. Иногда, в дни твердого неба и земли, обернувшейся миражем, он тщетно высматривал характерный силуэт на ведущей из долины тропе, которой мало кто теперь пользовался. Торговец так и не появился, и Натан в глубине души знал, что не появится, – не из-за нескромных вопросов, не из-за денег, которых у мельника больше не было, а потому что ремесло этого человека было связано с мельничным делом и тоже пришло в упадок. Натан даже слышал, что моряки – несомненно, для гильдии торговцев ветрами они были еще одним рынком сбыта продукции, – теперь устанавливали на палубах кораблей хитроумные латунные устройства, которые могли во время мертвого штиля вызвать ветер, наполняющий паруса. Это отчасти напоминало байки, которые рассказывают в дымной пивной, еле ворочая языком, но Натан уже понял, что мир в основном стал именно таким. Он все равно ждал торговца ветрами в те унылые дни дурной погоды, которые теперь как будто случались все чаще, но на самом деле понимал, что знакомый силуэт никогда не проступит в дыму и мареве долины. Те последние покупки, те изобильные сокровища были подобны потоку муки в спускных желобах, когда загрузочные бункеры почти опустели. Скоро не останется ничего, кроме пыли.

Натан берег последние ветра, как голодающий – тающие запасы пищи. Он мысленно с ними забавлялся, носил с собой, разглядывал, нюхал, пел им, ощущал вкус воздушных течений во рту. Неизбежно наступал момент, когда надо было отпустить очередной ветер, и все закончилось слишком быстро. Но как же они были созданы, откуда взялись? Теперь вопрос мог бы показаться несущественным, однако он не давал Натану покоя. Мельник изучил узлы с удвоенным вниманием, не только чтобы ощутить, как бушует связанная сила, но чтобы вникнуть в истинную природу пут. Конечно, он всегда понимал, как их развязывать – это было столь же просто, как поднять мешок с зерном при помощи лебедки, – а вот с завязыванием все обстояло совершенно иначе. Он водил пальцами по длинному извилистому узору, который всегда был одним и тем же, независимо от материала. Он изучал изгибы, оставшиеся на бесполезном мусоре после того, как ветер улетел. Поскольку запасы так истощились, а торговец исчез без следа, мельник решил, что стоит попытаться самому поймать какой-нибудь ветерок.

И да, это и впрямь оказались всего-навсего ветерки. Им точно не хватало чего-то жизненно важного, пусть он и припоминал, как торговец ветрами обмолвился, что это важное успели подчистую высосать из самой земли. Так или иначе, невзирая на угрызения совести, Натан иногда покидал мельницу на несколько часов, чтобы собирать травинки или бродить по окрестностям среди живых изгородей в поисках клочков овечьей шерсти, оленьей шкуры, змеиных выползков – всего, что можно завязать в узел и через что когда-то могли дуть ветра. Узлы выкручивали ему пальцы. Ранили в самое сердце. Расплывались перед глазами. Что бы ни оказывалось заточено в них, оно не исчезало полностью, потому что, когда мельник их развязывал, они вздыхали, осеняя его дуновением безвозвратно ушедшего времени года. Этого было недостаточно, чтобы привести в движение огромные мельничные крылья, но вполне хватало, чтобы облегчить дыхание в самые трудные ночи, когда легкие как будто сжимались в грудной клетке, и сделать очередной пожар, устроенный Людьми Будущего, ярче и зрелищнее.

Торговец ветрами так и не вернулся, но на мельницу на холме Берлиш то и дело являлись другие гости. Мужчины с тростями и женщины в экстравагантных шляпах, добравшись первым классом из центральных регионов Англии почти до самого Стагсби, поднимались летними вечерами на холм и с улыбкой спрашивали, сколько будет стоить экскурсия с гидом. Натан поначалу был чуть менее резок с художником, который притащил с собой коробки, холсты и мольберт, но разглагольствования на тему запечатления мельницы для потомков испортили мельнику настроение, и этому визитеру тоже пришлось ретироваться. Аналогичная история приключилась с типом, нагрянувшим с деревянным ящиком, в который был вмонтирован выпученный стеклянный глаз, и заявившим, что это причудливое устройство способно поймать в ловушку свет и втиснуть его в рамку.

Поездки в Донна-Нук стали менее регулярными, и последний раз, когда Натан решил навестить мать, выпал на морозный и ветреный зимний день – он высыпал бы в бункеры мешки с зерном, по которому так скучали жернова, если бы это зерно у него осталось. Он надеялся, что на побережье будет легче дышать, чем в тесном вагоне, но, когда брел, ссутулившись, к старому хмелевому складу, засыпанному песком по самые нижние окна, как будто с трудом продвигался сквозь доселе невиданную, чужеродную среду. Матери в комнатке наверху не оказалось, и огонь в камине не горел. Он блуждал по окрестностям, спотыкаясь, и в конце концов нашел ее – сгорбившуюся на дюне, лицом к морю. Ее тело было покрыто инеем, словно легчайшей мукой самого тонкого помола.

Теперь ночи, когда он работал на Людей Будущего, превратились в единственную возможность отвлечься от нужд мельницы. Мир за пределами холма Берлиш все сильнее казался ему темным, безлунным местом, где от взрывов летели во все стороны куски раскаленного железа и высились черные горы клинкера и угля. У Людей Будущего стало лучше с организацией, и места их грядущих визитов держали в секрете от всех, кроме внутреннего круга избранных, войти в число которых Натан совершенно не стремился. Он был рад, хотя и понимал, что «рад» – не слишком удачное слово, просто встречаться с соратниками в каком-нибудь лесочке или на вересковой пустоши, а потом совершать долгий молчаливый марш к очередной цитадели дыма и пламени. Их теперь было так много, и они были предназначены для очень разных вещей. Не только ткачество и мельничное дело, но и молотьба, строительство дорог, ковка металла: столько новых технологий и заклинаний. На лесопилках и даже в печатных мастерских ставили паровые машины, и ряды Людей Будущего неустанно пополнялись теми, чьи профессии оказывались под угрозой. Бледные узколицые мужчины из далеких городов, трудяги с непостижимыми для Натана навыками, стали верховодить, и они гораздо лучше своих деревенских товарищей знали, как надежно разрушить паровой станок. Кувалды, кирки и даже взрывчатка тут не годились. Столь грубый образ действий отнимал много времени, был неэффективным и шумным. Гораздо лучше, объясняли они, непривычно выговаривая слова, использовать мощь и магию самих машин. Натан оценил их хитрые методы: можно было установить два мельничных жернова таким образом, чтобы они, начав крутиться, сами себя разрушили. Также он понимал, до чего умно бросить негашеную известь в холодную топку или вылить патоку в чан с водой, а вот кое-что из более сложных навыков, которыми пользовались новички, – тихие короткие фразы и ряды символов, заставлявшие машины и печи выходить из строя, когда их снова запускали, – слишком уж смахивало на то, чем занимались в самих новых паровых гильдиях. Но что-то надо было делать, и они это делали, и новые Люди Будущего неустанно поощряли использование малых ветров, которые приносил Натан. Он понимал, что особой необходимости в них нет, но призрачные потоки воздуха, создававшие на проклятых мельницах и фабриках зловещую, пробирающую до мурашек атмосферу, стали чем-то вроде визитной карточки Людей Будущего, которую они оставляли по всему Линкольнширу.

Ночи, когда они встречались, не бывали заурядными. Им всегда была свойственна одинаковая смесь страха и оптимистического волнения. Натан иной раз думал, что это немного похоже на полуночную версию тех поездок на поезде на озера, побережье и в горы, которые летом устраивали семьи из больших городов. Некоторые Люди Будущего даже приезжали на очередное место встречи последним поездом в дневном расписании, а домой возвращались вместе с утренним молоком. И вот они собрались в очередной раз в типичном уединенном местечке, хотя Натану пришлось пройти куда более короткий путь, чем обычно. Он даже знал фермера, на чьей земле они теперь стояли; когда-то это был его постоянный клиент.

Опустив лица и сгорбив спины, Люди Будущего в настороженном молчании плелись к своей цели. Как всегда, ночь была безлунной, но Натан хорошо знал эти дороги. Он не считал себя дураком и уже давно ждал тот вечер, когда они отправятся в Стагсби. Годом или двумя раньше он, вероятно, отпустил бы их на дело, а сам вернулся на мельницу или, возможно, даже попытался бы убедить их испортить другую машину. Не в этот раз. Когда он серым утром возвращался домой после очередного пожара, проезжавший мимо торговец зерном остановил безволосых тварей, тянувших его фургон, чтобы спросить дорогу к мельнице Стагсби. По запаху, исходившему от мешков, Натан понял, что хорошего ячменя здесь хватит на несколько дней работы, и с необычным воодушевлением поприветствовал мужчину. Торговец перебил Натана, когда он начал объяснять дорогу. Ну разумеется, ему нужна паровая мельница в долине, а не та, хе-хе, развалина на холме.

Холм Берлиш был всего-навсего незримой тенью во мраке, когда Люди Будущего проходили через деревню, где царила тишина и не горели огни. Приблизившись к закрытым воротам мельницы Стагсби, они увидели тусклый блеск стали. Как уже случалось, один из узколицых мужчин, возглавлявших процессию, что-то проворковал засову, и металл поддался – ворота распахнулись.

В Стагсби-Холле теперь не было ни лужаек, ни деревьев, только кирпичи и грязь. Натан вертелся и крутился, натыкаясь на своих спутников, он не мог удержаться от воспоминаний, не мог не смотреть по сторонам. Это был самый опасный момент в их предприятии. Они знали, что однажды налетят на ловушку, людей с оружием, отряды блюстителей или тех тварей с ядовитыми клыками, похожих на собак, – так называемых злопсов. На самом деле многие Люди Будущего, особенно те, с кого все начиналось, жаждали драки; возникло некое оживление, когда сквозь завесу тьмы блеснули глаза какого-то зверя. Потом раздались сдержанные смешки, мелькнули оскаленные в ухмылке зубы. Всего-навсего осел, старый и шелудивый, привязанный к железному обручу. Похоже, им опять удалось сохранить свой визит в тайне.

Люди Будущего добрались до дверей самой мельницы, которые поддались так же легко, как и прочие преграды. Внутри было тепло, и во тьме что-то мерцало. В топке котла гудело пламя, питаемое достаточным количеством угля, чтобы утром не пришлось его разжигать заново. В трубах, которых коснулся Натан, также чувствовался жар. Мельник уже побывал в достаточном количестве таких сооружений, чтобы некоторые аспекты казались менее странными, но все-таки, особенно когда дверцы топки распахнулись и из нее вырвался свет, он призадумался. Как ни крути, здесь мололи зерно. Хоть это место и было чужим, кое-какие детали – разбросанные мешки, запах подгнившей шелухи, бочки с водой и черпаки на длинных ручках для увлажнения зерна – оказались ему хорошо знакомы. И это еще не все. Натан принюхивался, прикасался. Он так увлекся своими мыслями, что ударился головой о балку и удивленно вскрикнул. На него сердито зыркнули. Тихонько призвали не шуметь. Потирая голый лоб, он осознал, в чем дело. По сравнению с фабриками, которые за недавнее время подверглись их нападениям, здесь было тесно, неуютно и грязно. В конце концов, мельница Стагсби работала в этой долине почти двадцать лет и постепенно устаревала.

Он наблюдал, как узколицые мужчины принялись за работу, тихо забрасывая уголь в топку, чтобы разогреть ее, в то время как их соратники, ухмыляясь, возились с кранами и рычагами, регулирующими давление и нагрев, бормоча свои собственные тайные заклинания. Становилось все жарче. Кирпичи и сталь в машинном зале начали наполняться новой энергией. Балансир паровой машины издал протяжный стон. Шепот, взмах рукой – Натана вызвали к пылающей топке. Ветер, который он держал в руках, был одной из его лучших находок – всего лишь несколько скрученных стебельков заколосившейся травы, но их содержимое казалось одновременно ласковым и резким, как солнечный свет летом, – и было грустно его отпускать, хоть Натан и понимал, что иначе нельзя. Он бросил ветер в пылающую пасть, и пламя заскрежетало зубами. Топка издала гулкий рев. Кашляющего и задыхающегося мельника отшвырнуло назад.

Люди Будущего поспешили наружу, преисполнившись нетерпения и возбуждения. Вновь оказавшись в безопасной прохладной тьме, они повернулись и уставились на сооружение, прикрывая глаза от нарастающего сияния, что лилось из открытой двери машинного зала. Когда этот свет загородил чей-то силуэт, послышались насмешки и разочарованные стоны: надо же, какой-то идиот встал слишком близко и испортил представление.

– Мартин, Артур, Джош!

Голос был женский, и они не узнали ни одно имя из прозвучавших. Когда она повторила призыв и добавила еще парочку имен, а заодно помянула адское пламя и гнев Господень для пущей убедительности, стало очевидно, что вновь прибывшая не рассчитывала оказаться одна против толпы. Люди Будущего издевательски рассмеялись. Вот тебе и наемные головорезы, вот тебе и злопсы… Впрочем, когда грандмистрис Фиона Смит шагнула по лужам навстречу группе мужчин, притаившихся в густой тьме, стало очевидно, что в руках у нее ружье.

– Вы вторглись на чужую территорию! Предупреждаю – я выстрелю… – Она вскинула свое оружие, явно старого образца. – Это вам не какая-нибудь заурядная дробь.

Смех перешел в хохот. Зрелище становилось все интереснее. Когда из каждой щели в здании позади грандмистрис внезапно хлынул свет, она обернулась.

– Что вы сделали с моей…

И тут машинный зал взорвался.

Натан ринулся сквозь обжигающе горячий воздух, падающие кирпичи и комья земли. Полыхало неимоверно – как будто он сражался с самим солнцем. Лежащее впереди тело мерцало, словно двигалось в дикой пляске огня и дыма. Он схватил это тело, потянул, закинул на плечо и поволок по горящей земле, будто ополчившейся против него, и прошла вечность, прежде чем неимоверный жар начал ослабевать. Кашляя и задыхаясь, он положил Фиону Смит на щебень и грязь рядом с тем, что когда-то было озером Стагсби-Холла. Теперь вода в нем была отравлена, и пламя, ярившееся у него за спиной, расцветило ее радужными бликами. Натан все равно неуклюже зачерпнул эту воду, вылил на почерневшую и обуглившуюся плоть, а потом понял, что уже слишком поздно. Над обгорелым телом Фионы Смит плясали язычки пламени и вились струйки дыма, а вот огонь в глазах угасал. Натан наклонился ближе, его руки скользнули по тлеющим остаткам ее волос, и в ее взгляде что-то мелькнуло – быть может, проблеск узнавания, – затем по телу прокатились последние судороги, в которых ощущался намек на избавление, облегчение. Руки Натана что-то плели. Он опустил взгляд и понял, что пальцы, действуя сами по себе, завязали узлом единственную уцелевшую прядь прославленных рыжих волос Фионы Смит.

Подъем в гору еще никогда не давался с таким трудом. Его собственная плоть пострадала от огня. Его легкие склеились, обуглились, забились сажей. Наконец-то добравшись – по большому счету, ползком – до вершины холма Берлиш, Натан сообразил, что впервые в жизни не ощутил витающее в воздухе настроение. Он с трудом выпрямился и огляделся по сторонам: не считая пожара, который все еще полыхал в долине, мир со всех известных сторон света погрузился во тьму, и не было ни малейшего намека на ветер – кроме того, который содержался в последней завязанной узлом пряди волос, срезанной еще горячим куском металла, оберегаемой в кармане скрюченными пальцами, ибо этот ветер был слишком дорог, чтобы отпускать его на свободу.

Натан закашлялся. Еле дыша, попытался позвать свою мельницу. Голос почти пропал: остался лишь шелест мертвых листьев давным-давно прошедшей осени. Казалось немыслимым, что огромная машина откликнется на столь ничтожный зов, но каким-то образом она это сделала – шумная, мощная, но неизменно полная радости. Парусиновые крылья начали крутиться. Натан в глубине души всегда верил, что ветра в той же степени рождаются на мельнице, как и где-то под куполом небосвода, но еще ни разу это не случалось так откровенно, как в ту ночь. Далеко-далеко за луной и звездами расступились облака, распахнулось нечто незримое, и – неуловимый, как грань между вдохом и выдохом, естественный, как гармония в танце, легкий, как греза, и куда более безмятежный, чем любовь, – задул пронизывающий восточный ветер, который проносился над холмом Берлиш чаще других ветров, но в отдельно взятый миг всегда был не таким, как секунду назад.

На мельнице не осталось ни зернышка для помола, но Натан все сделал как положено. Он освободил ее от оков лебедки, тормоза и шкива, позволил деталям невозбранно крутиться, пока каждый механизм из тех, какие он знал и каким пел всю свою жизнь, не превратился в пышущее жаром, размытое вертящееся пятно. Мельница звучала невероятно – казалось, она пела все мыслимые заклинания каждым голосом, когда-либо певшим ей. Натан услышал в этом многоголосом рокоте отца, который звал свою мельницу властно и отчетливо, как ему удавалось когда-то, и мурлыкал что-то себе под нос за работой, и время от времени смеялся лишь потому, что труд доставлял ему радость. Мать звучала мягче, как и остальные жены мельников, также влившиеся в хор. Посмотри, Натан, как он установлен, вон та металлическая лента удерживает его, где надо… Срок его службы истекает… Натан Уэстовер услышал звук, издаваемый стопорившимся валиком, а потом собственный, еще не ломавшийся голос, заставивший деталь вращаться ровнее. Все ветра этой и прочих земель вздохнули вместе с ним, и паруса мельницы крутились, и мир вращался, и небеса распахнулись, и звезды с планетами летели по головокружительным орбитам, и времена года приходили, чтобы уйти. Он увидел, как совсем юная Фиона Смит надувала щеки перед огромным тортом в Стагсби-Холле, когда там еще были лужайки, а дубов не коснулся топор. Увидел ее вновь на этой самой мельнице. У меня к тебе предложение, Натан… Увидел, какой она была на зерновых аукционах, когда ее рыжие волосы пылали в лучах света, падавших из высоких окон, и какой сидела в той причудливой машине, что грохотала по сельской местности, когда в тех самых рыжих волосах вились дымные струйки седины. Он это видел, но острее всего ощущал теплое, мягкое прикосновение ее тела в те восхитительные мгновения, когда единственный раз держал ее в руках на этом самом жерновом этаже, и горячую, поразительную неподдельность вкуса ее губ, ее рта, прильнувшего к его собственному.

Мельница взревела, и Натан взревел вместе с ней. Оси задымились, шарниры взвизгнули, шестеренки полетели во все стороны, а затем, когда что-то окончательно прогнулось и сломалось, верхний жернов в поставе рухнул всей тяжестью на нижний, пробудив визжащий каскад ослепительных искр.

В ту памятную ночь жители деревни Стагсби уже суетились, как муравьи, вокруг останков паровой мельницы, как вдруг они подняли глаза и увидели, что ветряная мельница на холме Берлиш тоже горит. Посреди хаоса выстроилась неровная очередь, чтобы медленно передавать из рук в руки ведро за ведром то немногое, что осталось от озера. Но расстояние было слишком велико, а мельница уже вовсю пылала, ее охваченные огнем крылья крутились во тьме, хотя ветра как будто не было совсем. Вскоре жар стал слишком яростным, чтобы приближаться, и все же многие стояли поодаль и наблюдали, до того ужасным и прекрасным оказалось зрелище – как будто мельница обернулась огромной мифической птицей.

Впоследствии ходило много слухов. Самым популярным в Стагсби было то, что паровая мельница долгое время находилась в упадке и что грандмистрис намеренно подстроила ее разрушение, чтобы получить страховку, только вот внезапность взрыва застигла ее врасплох. Также пользовалась успехом, особенно среди тех, кто имел слабое представление о страховках, идея о том, что она трудилась сверхурочно с одним из своих работников, ну, вы же понимаете, и вот они оба, скажем так, излишне разгорячились. А что касается старой ветряной мельницы, то, скорее всего, она сгорела от искры, взлетевшей на холм при пожаре – все знали, что это место уже было наполовину в руинах и, несомненно, вспыхнуло как спичка. Люди предполагали, за неимением других свидетельств, что мельник погиб на своей мельнице. Поверхностные официальные расследования не дали особых оснований менять свои взгляды. Другая теория заключалась в том, что богатые владельцы новейших машин с конденсаторами пара использовали так называемых Людей Будущего, чтобы устранять конкурентов; она завоевала мало сторонников, да и то лишь среди тех, кто любил тяпнуть.

Вскоре, когда ветер поднял пепел и унес его на запад, а дождь растопил обуглившееся дерево и трава выросла заново, на холме Берлиш не осталось ничего, кроме каменного круга. Паровую мельницу в долине тоже не отстроили заново. Фермеры теперь продавали свой урожай оптом крупным новым фабрикам, тем самым отказавшись от финансовой независимости ради того, что на протяжении некоторого времени казалось вполне достойной ценой. Одна из главенствующих в паровых гильдиях семей купила Стагсби-Холл в качестве загородной резиденции. Вскоре лужайки были восстановлены, озеро почистили и заполнили блистающей влагой; внутри все обставили экстравагантным образом, по последней моде. Руины паровой мельницы укрепили и украсили виноградными лозами и декоративным мхом. Прошло пять лет, и они стали напоминать древний замок, реликвию совершенно другой эпохи. Но многое было известно людям лишь понаслышке. Судя по пыхтению современных экипажей, проезжавших через деревню, в Стагсби-Холле часто устраивались вечеринки, однако они были не из тех, на которые приглашают деревенщин. Нужно было взобраться на вершину холма Берлиш, чтобы по-настоящему оценить, как прекрасно теперь выглядел особняк. А еще понаблюдать, как облака бегут наперегонки со своими отражениями в озере, лучатся солнечными бликами окна, колышется и мерцает листва деревьев; но мало кто, за исключением искавших уединения парочек, предавался подобному созерцанию. Ибо к чему оно, скажите на милость?..

Долгоносики, древоточцы, огонь и крысы – четыре апокалиптических демона в жизни мельника, и из них огонь – самый страшный. Опаленный и помертвевший Натан бросил взгляд на огненную реку, что утекала с холма Берлиш на запад, и подумал: бывают вещи и похуже. По крайней мере, твердил он самому себе, продолжая идти, мельник не покинул свою мельницу, ведь покидать было уже нечего.

Он шел до самого утра, не выбирая дороги, и наткнулся на станцию, которую смутно помнил по своим поездкам в качестве Человека Будущего. Сел и дождался первого поезда, который привез его на побережье. День был ясный. Хотя летний сезон только начался, семьи уже устроились за цветными пляжными параванами[32]. Смеющиеся дети купались на ледяном океанском мелководье или держали в руках веревочки от метавшихся в вышине воздушных змеев. Натан смотрел и чувствовал, как соль обжигает лицо, радовался, что мир все еще вращается и ветра по-прежнему дуют, независимо от того, существует мельница на холме Берлиш или нет.

Рельсы теперь распространились повсюду. Они приводили в невообразимые места, которые как будто не существовали до того, как стальные параллели отыскали к ним путь. Даже когда заканчивалось движение по расписанию и Натан оказывался на пустой платформе, зная, что в такой час поезд не придет, рельсы были готовы нести его дальше, как сверкающая река. Он путешествовал. Он странствовал. Он высовывался из окна вагона, смотрел вперед, на пылающий, дымящийся закат, и слизывал с губ соленую сажу. Он мог бы спеть гудящему воздуху, если бы легкие в груди не омертвели.

Приближалось новое лето, и на полях обширного, изобильного края начал созревать урожай. Натан сидел на ступеньках у моста в прибрежном городке, где мать и дочь кормили гусей и лебедей корочками от бутербродов. Обе были рыжеволосыми. Пальцы Натана сжали завязанный узлом локон, который он все еще хранил в кармане. Мельнику часто хотелось его развязать, и пусть бы последнее ветровое заклинание освободило и его самого. Но он помнил выражение в угасающих глазах Фионы и гадал, что же ему на самом деле удалось поймать; что упорхнет, если он отомкнет западню.

Ночь за ночью он продолжал свои странствия, мчась на север и на юг, и раскинувшиеся вокруг него пейзажи были словно вышиты пламенем во тьме. На рассвете оказалось, что куда ни кинь взгляд, сплошные крыши и дымоходы. Гигантские здания поглотили его, а потом выплюнули на оживленные улицы вместе с мусором и голубями, и он бродил там, глазея по сторонам. Его ругали, на него наталкивались. В обмен на деньги, которых больше не было, делали непристойные предложения. Небо здесь было жестким и серым, а воздух, поднимавшийся ему навстречу из пропастей улиц, отдавал чем-то мерзким. В этом месте не было времен года, или же они представляли собой нечто совершенно особенное. Натан, успевший привыкнуть к приливам и отливам пассажирского моря на вокзалах, растерялся.

Он бродил по темнеющему городу, сворачивая наугад в поисках направления, которое не было ни севером, ни югом, ни востоком, ни западом. Далеко позади строили какое-то огромное сооружение из ферм, которые расчертили небо черными линиями, но люди здесь встречались реже, и те, которые все-таки попадались ему навстречу, бросали на него косые взгляды или убегали с криком и топотом деревянных башмаков. Наверное, подумал Натан, здесь не место тому, кто слоняется без дела. Впрочем, все сильнее казалось, что дело у него все-таки было. Он почти побежал, и мимо проносились кирпичные стены, шелестя эхом его ссохшихся легких. Также шептали начертанные на них светящиеся заклинания и символы. Он был почти уверен, что видел знаки собственной гильдии. Встречались и другие, как будто с привкусом моря. Еще были эмблемы гильдейцев, которые трудились на самых высоких крышах или где-то еще на верхотуре, вдыхая переменчивый воздух и глядя сверху вниз на совершенно другой мир.

Еле дыша, без сил, словно в бреду, он побрел дальше. Увидел какие-то ворота, тропинки. Из глубин земли доносился гул огромных машин. Рассвет открыл иной пейзаж. Натан совершенно изнемог и удивлялся, что все еще может волочить ноги, что его сердце по-прежнему бьется, пусть и сбивчиво, а легкие вмещают хоть малую толику воздуха. Город остался далеко позади – так далеко, что скрылся за переменчивым горизонтом, полностью стерся из памяти и бытия. Испещренные лужами и изрытые колеями узкие дороги разбегались, разделялись, следуя велению покосившихся и пустых дорожных указателей, и вдоль обочин тянулись бесконечные живые изгороди, а также заборы, калитки и ворота, ограды, препоны из веревок, проволоки и колючек. И отовсюду, со всех сторон дул ветер – мир трепетал, покрытый обломками и обрывками, словно принесенными некоей архетипической бурей. Шляпы и шарфы, одинокие туфли, газеты, книжные страницы, зонтики, целые веревки со стиркой, потрепанные флаги гильдий и даже порванные паруса кораблей; все это развевалось, куда ни кинь взгляд, или, умчавшись в небо, кружило там, словно стая одичалых воздушных змеев.

Пальцы Натана вновь сомкнулись на локоне Фионы Смит. Здесь и только здесь таился секрет ее освобождения. Он наконец-то понял цель своих странствий – ему надо было добраться сюда, где бы это место ни находилось, и узнать заклинание, позволяющее развязать последний узел. Но он устал. Он невероятно устал. Прислонившись к очередному пустому указателю, Натан решил, что ходьба – это занятие, которое ему, возможно, еще по силам, а вот по поводу дыхания и стука все более изнуренного сердца он не был так уверен. Но все равно продолжил путь, и ветра, налетавшие отовсюду и из ниоткуда, толкали его, рвали на нем одежду, заставляли трястись то от жара, то от холода, закручивались вокруг него спиралью, завывали и свистели. Затем раздался другой звук – что-то вроде пронзительного крика. Он понятия не имел, что это было, но звук завладел его вниманием.

Еще один забор с поломанными, сгнившими перекладинами, и еще одна калитка, которая то закрывалась, то открывалась на ветру, но не ее петли пронзительно кричали. Натан невольно улыбнулся. Это оказался всего лишь старый флюгер на столбике забора: штуковина с бешеной скоростью вращалась на ветру то в одну, то другую сторону, словно упиваясь им. До чего знакомо, пусть Натан никогда раньше не стоял так близко. Единственная странность, понял он, когда флюгер, продолжая вопить, в очередной раз повернул в другую сторону на своей древней оси, заключалась в том, что от горизонтальных штифтов, которые обычно в таких устройствах обозначали четыре стороны света, не осталось даже ржавых пеньков. Затем калитка снова открылась, и флюгер с визгом указал череду направлений, неведомых компасу, и ветер тоже закружился, подталкивая Натана к тропе, что лежала за калиткой.

Он увидел дом, чьи оконные створки хлопали на ветру, черепица и дымоходы пришли в негодность, а вокруг простирался странный сад. Ощущение размытости, которое Натан испытывал все утро, здесь оказалось еще сильнее. Он увидел деревья, которые как будто цвели, но уже через миг стали просто зелеными, затем побурели и зазолотились, и в конце концов внезапно налетевшая метель ободрала их кроны до черных костей. Розы раскрыли алые уста, а потом зачахли. В этом саду все времена года наступили разом, подумал Натан, еле дыша и продолжая идти вперед, пусть даже зима преобладала над летом, а осень – над весной.

Показавшийся впереди сутулый силуэт был, как и все прочее, будто соткан из переменчивой воздушной материи. Он состоял не только из ветреных дней или внезапных летних гроз, но также из жаркой тишины после полудня, когда как будто не стоит и мечтать о ветре, по крайней мере, до тех пор, пока не увидишь, как нечто отделяется от серого марева, охватившего раскинувшийся внизу мир. Рядом с торговцем ветрами лежал открытый мешок. Он собирал упавшие веточки ближайшей ивы, чья буйная крона все время колыхалась из стороны в сторону, словно танцуя. Где-то в голове Натана флюгер все еще пронзительно кричал, и, вторя этому крику, в груди родились мучительные рыдания. Он понял, что не осталось сил объяснить торговцу ветрами, что ему нужно, и получил избавление, облегчение в тот миг, когда мужчина просто протянул бледную руку, чьи пальцы сами походили на ободранные ивовые прутики, и взял великолепный рыжий локон. Споткнувшись и рухнув в жидкую грязь, Натан Уэстовер увидел, что руки торговца ветрами трудятся не над тем, чтобы освободить последний вздох Фионы Смит, а над тем, чтобы скрутить прядь ее волос новой петлей и затянуть еще один, последний узел.

Послесловие

Я давно являюсь большим поклонником творчества Томаса Гарди. Того, как он описывает превратности судьбы. Передает дух места. Умещает колоссальный масштаб общечеловеческих проблем на холсте, как будто отображающем чьи-то личные невзгоды. И, прежде всего, какие в произведениях Гарди героини. Своенравные, часто отвергнутые и непонятые, но всегда сильные и незабываемые.

Еще одной нитью, вплетенной в это повествование, стало мое желание написать «эфирный рассказ» в дополнение к двум «эфирным романам», «Светлым векам» и «Дому бурь». Главным образом, думаю, – обычно со мной так и случается, – просто чтобы доказать, что это мне по плечу. Оба романа основаны на идее промышленной революции, которая проистекает из магии. По этой причине некоторые читатели называют их «стимпанком», хотя, честно говоря, не думаю, что термин уже был изобретен, когда я только начал разрабатывать концепцию, а к тому времени, когда закончил, он успел устареть. Я пишу не быстро, но в конце концов добиваюсь поставленных целей.

Так или иначе, размышления о судьбе честолюбивого героя, чем-то похожего на Джуда в «Джуде Незаметном», и героини, напоминающей Вирсавию, которую он пытается впечатлить, в конце концов столкнулись с воспоминаниями о старой деревянной ветряной мельнице – о том, как я смотрел на сооружение, похожее на огромный корабль, и думал: «Надо бы про это написать». Что в конце концов примерно двадцать лет спустя, наконец-то сделал.

Об авторе

Йен Р. Маклауд – автор книг «Светлые века», «Дом бурь» (The House of Storms), «Великое колесо» (The Great Wheel) и множества рассказов и повестей. Роман «Песнь времени» (Song of Time) в 2008 году получил премию Артура Кларка. Роман «Красный снег» (Red Snow) стал финалистом премии «Локус» в номинации «Лучший хоррор».

Примечания

1

Фолли, архитектурный каприз – разновидность садового павильона; миниатюрный замок, крепость, башня, руина или экзотическое здание (пагода и т. д.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Пинарий (англ. pinetum) – территория, отведенная под культивацию в открытом грунте хвойных растений.

3

Плюсово`е дерево – наилучшее по ряду признаков дерево в лесу, отбираемое в целях селекции.

4

Cardium glycymeris – сердцевидка глицимерис. Название составлено из слов, относящихся к разным видам реально существующих моллюсков.

5

Спинет – небольшой музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

6

Выгонка растений – комплекс мер по ускорению роста.

7

Камербанд – широкий пояс, традиционно надеваемый со смокингом.

8

Разумный замысел – основанная на наукообразных доводах и относящаяся к креационизму теория, согласно которой вселенную создал разумный творец.

9

Выбросы – холмики характерной формы, которые оставляет многощетинковый червь пескожил, пропуская песок через свой желудочно-кишечный тракт.

10

Если точнее, отдаленно похожие на щупальца конечности морского ежа называются амбулакральные ножки.

11

Интертитры – кадры с текстом в немом кино.

12

Прообраз этой гильдии – реальное Общество заморских коммерсантов (Society of Merchant Venturers), на протяжении веков игравшее важную роль в жизни и экономике Бристоля. Английское слово venturer в контексте названия имеет архаичное значение «купец, ведущий заморскую торговлю».

13

Актуарий – специалист по страховой математике.

14

Бювет – павильон для питья минеральной воды из источника.

15

Back-to-back houses (англ. «дома, стоящие спина к спине») – особая разновидность террасной застройки, появившаяся в Великобритании в период Промышленной революции в связи с необходимостью как можно быстрее предоставить жилье стремительно растущему рабочему классу. Такие дома стоят сплошными рядами, и 2–3 стены (задняя и боковые) у них общие.

16

Горелый курган (англ. burnt mound) – встречающийся в основном на территории Великобритании и Ирландии археологический памятник эпохи неолита. Кроме груды потрескавшихся камней может включать следы очага и выдолбленное в камне углубление для воды. Среди археологов нет единого мнения по поводу того, для чего предназначались эти места.

17

Comb(e), coomb(e) – форма рельефа; не имеющее точного перевода и аналогов в русском языке название особой разновидности долин, которые часто встречаются на юге и юго-западе Англии.

18

Стоит пояснить, что в рекламе начала XX века ссылка на гигиену была очень распространенной маркетинговой уловкой, позволяющей представить товар в лучшем свете – как соответствующий новейшим исследованиям в области медицины, санитарии и т. д.

19

Все виды речных судов, упомянутые в этой главе, существовали исключительно в Англии и возникли вследствие активного строительства каналов в XVIII–XIX веках. Весьма разнообразные лодки имели как конструктивные особенности, так и схожие черты: узкий корпус, идентичные нос и корму (чтобы для разворота просто перевесить руль) и т. д. Уже к середине XX века «канальный флот» утратил актуальность, и сохранившиеся до нашего времени нэрроуботы (букв. «узкие лодки»; однако именно этот известный термин автор не употребляет) в восстановленном виде используются энтузиастами как плавучие дома, а также представляют собой туристическую достопримечательность. В силу исторической и региональной специфики их названия не имеют аналогов в русском языке.

20

Эмпориум – устаревшее название большого магазина, аналогичного современным торгово-развлекательным центрам.

21

Синее бристольское (кобальтовое) стекло высокого качества и характерного оттенка начали производить в XVIII веке, и оно быстро приобрело широкую известность.

22

Речь идет о шотландской народной песне The Trees They Grow So High («Деревья тянутся ввысь»), известной во множестве вариантов и под разными названиями с приблизительно таким сюжетом: девушку сватают за совсем юного мальчика, и поначалу она вынуждена ждать и следить, как он растет. В 14–16 лет он становится ее мужем, через год у них рождается ребенок, а еще через год герой погибает в битве, и трава зеленеет уже не в лесу, а на его могиле.

23

Между нами (фр.).

24

Яйцевые капсулы – пустые оболочки яиц акул и скатов, за необычный внешний вид называемые также дьявольскими или русалочьими кошельками.

25

Тонарм – деталь проигрывателя грампластинок, к которой крепится звукосниматель с иглой.

26

Сбег – часть грампластинки между звуковой дорожкой и центральной этикеткой.

27

Увлажнение зерна – подготовительный этап в мукомольном процессе.

28

Трайфл – английский десерт из бисквитного теста с заварным кремом, желе и взбитыми сливками.

29

Грохочение муки и круп – механическая сортировка путем просеивания через вибрационное сито (грохот); также сортировка может осуществляться иными методами, например с использованием ситовеечной машины, где на муку или крупу направляется ток воздуха. Опробирование муки – проверка ее качества по ключевым критериям (зольность, цвет, запах, клейковина и т. д.).

30

Каретная стяжка – метод обивки мягкой мебели путем создания узора из объемных ромбов с пуговицами. Изначально использовался для отделки карет знати, что и дало ему название.

31

Противосияние – слабое, размытое пятно света на ночном небе, возникающее вскоре после захода Солнца из-за отражения его света пылевыми частицами.

32

Пляжный параван – экран для защиты от ветра.

Content

Йен Р. Маклауд
Дом бурь

Дом бурь

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

История мастера-мельника

Послесловие

Об авторе

Примечания