Каролина Светлая

ЛЕСНАЯ ФЕЯ

Усадьба старосты деревни Светлой была расположена в самом красивом мосте у Ештедских гор. Дом стоял прямо против костела, под окнами был небольшой палисадничек, где струился источник с ключевой водой. Здесь с самой весны и до снега росло столько цветов, что человек боялся ступить, дабы случайно не помять их.

Позади дома раскинулся огромный сад. Летом, когда ветви старых деревьев сплетались между собой, он походил на закрытую со всех сторон беседку, сквозь купол которой одинокими звездочками просвечивало голубое небо. За садом шло поле, откуда открывался вид на горы.

На севере, как зеленая исполинская стена, возвышалась отвесная Ештедская гора; на западе, за Гральском, громоздились вершины гор, похожие на гигантские окаменевшие морские волны, и на каждом таком горном лесистом хребте виднелись какая-нибудь древняя, полуразрушенная временем башенка, или часовня, или развалины старинной крепости.

С южной стороны на холмистой равнине возвышались серые, похожие друг на друга, как два близнеца, Бездезы. По преданию, в давно минувшие времена здесь было убежище всех духов, обитавших в чешском королевстве. Но когда на одной из вершин построили монастырь, духи разбрелись по округе, а многие укрылись в ештедском лесу, где они такие штуки вытворяли и до сих пор вытворяют, что у человека волосы на голове становятся дыбом.

На востоке виднеются Панны; ныне люди называют их «развалинами». Говорят, что в давние времена в наших краях жили две девушки. Они были столь прекрасны, невинны и набожны, что мужчины вызывали у них отвращение. Чтоб избежать соблазнов, они ушли в эти пустынные места, где и закончили свою жизнь в посте и молитвах.

Спустя сто лет на одной из этих скал поселилась вдова, а на другой — ее невестка, муж которой ушел на войну в турецкие земли.

Свекровь была злая, привередливая, ненавидела жену сына за ее красоту и благонравие и целыми днями, высунувшись в окно, поносила ее разными скверными словами. Долго и терпеливо сносила молодая жена рыцаря причиняемые ей оскорбления. Проходил год за годом, а муж все не возвращался с войны. И тогда, отчаявшись дождаться его, на глазах своей свекрови она ринулась из окна своего дома в бездонную глубину горного ущелья.

Вправо от дома старосты раскинула свои покореженные временем, поросшие мхом ветви древняя дуплистая липа. Липа эта была особенная. Целый день в ней что-то гудело, шумело и пело, напоминая пение большого воскресного хора. Может быть, по той причине, что стояла она возле самого костела.

Местный священник часто говаривал, что эта липа — украшение всей деревни, и любил отдохнуть в тени ее ветвей, когда шел навестить больного или по другим делам.

Если он был благодушно настроен, то обычно восклицал: «Где ты, лесная фея? Расскажи мне какую-нибудь сказку».

И лесная фея появлялась, как быстроногая лань, и, поцеловав почтенному пастырю руку, рассказывала сказку. Она знала их великое множество — грустных и веселых, и умела так рассказывать, что у слушателя то сердце сжималось от страха, то голова шла кругом от удивления, то он вдруг заразительно смеялся, радуясь тому, что в конце концов все неожиданно и счастливо закончилось. Из ее рассказов будто живые вставали рыцари в золотых доспехах; они побеждали отвратительных чудовищ, терзавших прекрасных принцесс. В этих сказках жили злые волшебники, заслужившие справедливое возмездие, и честные, благородные люди, терпеливо и мужественно прошедшие неслыханные испытания и получившие в награду за это хрустальные замки, где были спрятаны золотые и серебряные клады, охраняемые стоглавыми чудовищами.

Старый священник с улыбкой слушал эти рассказы и, ласково гладя ее волосы, приговаривал: «Девушка, ведь ты же сама поэзия!»

Лесная фея хотя и улыбалась в ответ, но относилась к его словам с недоверием. В этих словах ей чудилась усмешка, означавшая лишь то, что она плетет несуразицу. Чтобы успокоить ее, священник повторял для нее по-латыни то, что другие говорили по-чешски. Однако лесная фея пропускала это мимо ушей, ибо…

Да, я совсем забыла сказать вам, что лесную фею звали Карла и что она была единственной дочерью сельского старосты. Из-за того, что волосы у нее были мягче льна и спадали до самой земли, дети в школе прозвали ее «лесная фея». Это прозвище так и пристало к ней.

Я не вижу надобности объяснять, почему у лесных фей длинные, с золотым отливом волосы, которые они при свете месяца расчесывают на лесных полянах. Кто сам захочет узнать, пусть пойдет к Ершманской скале или Красному камню, где в светлые, ясные ночи они водят красивые хороводы — просто глаз не отвести. Но тот, кто действительно желает на них посмотреть, должен стоять не шелохнувшись, иначе в то же мгновение они исчезнут, как туман, который под вечер покрывает луга и ручьи, а неосторожный человек испытает чувство горького разочарования и корит себя за излишнее любопытство.

Карла не была виновата в том, что люди дали ей такое прозвище, мало заботилась, что говорят о ней другие, и прекрасно чувствовала себя в одиночестве. Она не любила ходить на танцы и посещать ярмарки, как другие девушки. Поэтому и судачили за ее спиной со злой усмешкой: дескать, оттого она так горда, что сам бог уделил ей от себя небесной красоты, из-за чего и должен теперь держать ее взаперти дома.

Но это не было правдой. Карла сама по себе была прекрасна. Глаза ее напоминали фиалки, губы походили на красный мак, лицо было подобно цвету вишни, а стан был гибкий, как прутик вербы. Сама она даже не задумывалась о своей красоте, даже не подозревала, что она прекраснее всех своих подруг, и это придавало ей особенную прелесть.

Да, она размышляла о чем угодно, только не об этом. В голове у нее днем и ночью что-то гудело, шумело и пело, точно так же, как и в той липе, что стояла возле костела. Может быть, это было оттого, что еще с детских лет днем и ночью слушала она голос этой липы.

Когда в деревне гасли огни и все засыпало крепким сном, кроме звездочек на небе и шаловливого ветерка, который и ночью не дает спать спокойно, слушала лесная фея, как начинает старая липа разговаривать разными голосами. Это был какой-то особенный разговор. Из него можно было узнать об огромных городах, по улицам которых с шумом и гамом движется так много людей, что все это похоже на растревоженный пчелиный улей; о необыкновенно широких реках, по которым плывут корабли с яркими парусами; о водопадах, сверкающих всеми цветами радуги; о горах, вершины которых покрыты снегом, а склоны опоясаны цветущими садами, где зреют серебряные и золотые яблоки; об озерах, из бездонной глубины которых в сумерки показываются башни давно затонувших городов; о сиренах, подстерегающих в прибрежных камышах молодых путешественников, чтобы заманить их в свои дворцы, воздвигнутые из морских раковин. И о многом другом, что сейчас просто трудно припомнить, можно было услышать от старой липы. Словом, старая липа рассказывала ночью лесной фее дивные сказки, ими фея днем людей удивляла; тут не было ее особенной заслуги, как это казалось священнику.

Карла не знала большего удовольствия, чем слушать свою липу. Она хотела, чтобы это чувство с ней разделили и другие, и уговорила своих подруг посидеть вместе с ней под липой. Девушки пришли, расселись, прислушались, но не услышали ничего, кроме шума ветвей. Они высмеяли Карлу и решили между собой, что она немного помешанная, а с их слов об этом начала говорить вся деревня.

Однажды утром по деревне разнеслась весть, что к священнику приехал знатный гость — молодой граф, которого в детстве обучал священник.

Священник очень обрадовался, ходил с молодым человеком в горы, в леса, собирал вместе с ним редкие камни, растения, разных жучков и бабочек, а когда это им наскучило, привел своего воспитанника к старостиной липе и позвал из дома лесную фею.

Она выпорхнула, как перепелочка, и на щеках у нее сразу же заалел румянец, едва она заметила на лавке незнакомого молодого человека.

В смущении забыла она поцеловать руку священнику, но он не обратил на это внимания, потому что в этот момент молодой граф поднялся со скамейки, приветствуя девушку, словно знатную даму, которая не нуждается в почтении, но милостиво его принимает. При этом он устремил на нее такой взгляд, от которого бы и спичка вспыхнула.

— Мы пришли к тебе, лесная фея, послушать сказки, — приветливо обратился к ней священник.

Карла закрыла лицо ладонями, она смущалась перед незнакомым мужчиной и не знала, как быть.

— Да, да, прелестная лесная фея, расскажи нам какую-нибудь сказку, — попросил молодой человек.

И что бы вы думали! Вместо того чтобы еще больше смутиться от его ласковых слов и постараться скорее уйти, у нее вдруг взялась откуда-то храбрость. Она была уверена, что молодому человеку понравится все, о чем она будет рассказывать, но этого чувства она далее вздохом не выдала. Удивительнее же всего было то, что она в точности угадала его мысли; графу ее сказка понравилась еще раньше, чем она успела вымолвить хоть слово.

Вскоре подтвердилось, что люди, которые называли ее гордой, были правы только отчасти. Не желая, чтобы граф стоял перед ней как слуга, она с достоинством села на предложенное ей место и начала свою сказку.

— Мой прадедушка пошел однажды за дровами в ештедский лес. В тот день была страшная жара. Прилег он тогда в тени немного отдохнуть. Приятно было ему лежать на мягком мху, и не заметил он, как заснул.

Он проспал много часов и когда проснулся, то внизу, в деревне, звонили в колокол вот в этом самом костеле, возвещая наступление праздника.

Он испуганно вскочил, схватил топор, выбрал дерево, размахнулся, изо всех сил ударил по стволу. Но прежде чем дерево упало, быстро вырубил на пне три креста для того, чтобы знали лесные феи, где они могут отдохнуть, когда темной ночью пробираются по лесу.

Он уже хотел обрубить на стволе ветки, но вдруг налетела такая страшная буря, словно бы началось светопреставление. Вода потоками низвергалась с неба, молнии ударяли прямо в деревья, а ветер ворочал бревна и расшвыривал их, как сухие листья, но среди всего этого грохота слышались звуки еще страшнее: будто сто бешеных псов выли и лаяли одновременно.

У прадедушки от страха полосы на голове стали дыбом, он хотел бежать, но не мог сдвинуться с моста; казалось, ноги у него налились свинцом. Он понял, что это лесные феи мчатся по лесу, и прямо в ту сторону, где он стоял недвижимо, точно окаменев.

Вдруг ветви деревьев перед ним раздвинулись и из глубины леса с быстротой молнии выбежала девушка, словно бы закутанная в золотой плащ. Не было на ней никакого плаща, это ее длинные волосы светились в темноте, будто чистое золото.

Девушка продолжала бежать, и прадедушка слышал, как тяжело она дышит, видел, как от усталости подгибаются у нее ноги и как от страха слезы текут по щекам; вдруг она увидела пень, вскрикнула и схватилась за него изо всех сил. Она сделала это вовремя, ибо в тот же миг выскочила из леса стая черных, отвратительных псов, с огненными пастями и сверкающими глазами, и промчалась мимо нее, как злобно ревущий ветер. Но псы ее не увидели благодаря тому, что лесная фея держалась за пень, возле которого стоял тот, кто вырубил на нем три креста.

«Ты спас мне жизнь, — сказала лесная фея, обращаясь к моему прадедушке, когда пронеслись мимо злые псы и утихла буря. — Без тебя я была бы уже растерзана. Проси все, что хочешь, и я выполню любое твое желание».

«Я хотел бы, чтобы ты стала моей женой», — ответил прадедушка не раздумывая, потому что ни одна девушка не казалась ему такой прекрасной, как эта, с длинными золотистыми волосами.

Лесная фея глубоко вздохнула, вспомнила о своих сестрах, с которыми вместо играла в лесу, о том, как сплетали они красивые венки из папоротников и голубых колокольчиков и утоляли жажду чистейшей росой с цветов — приходившие в лес рано утром дровосеки совершенно точно узнавали, где водили свои хороводы лесные феи; в этих местах потом не оставалось и капли влаги. И вот теперь она должна была навсегда разлучиться с любимыми сестрами, заботиться о муже и нянчить детей, как самая обычная женщина! Но она была связана словом, и у нее не осталось другого выхода.

«Я исполню твое желание, — с грустью сказала лесная фея. — Но сначала подумай хорошенько, прежде чем возьмешь меня в жены; ты должен знать, что я не такая, как все остальные женщины, и вполне может случиться, что мои привычки тебе не понравятся. Но если ты хоть один раз оскорбишь меня, то в ту же минуту я тебя покину и унесу с собой самое дорогое, что у тебя будет! Такой уж у нас закон!»

Прадедушка поклялся, что будет любить и почитать ее, а утром вся деревня Светлая удивлялась, какую жену-красавицу он из леса привел.

Однако красота была ее единственным свойством, которому люди завидовали; лесная фея совсем не умела вести хозяйство, она не знала, как обращаться с той или другой вещью, и все валилось у нее из рук. Соседки осыпали ее насмешками, а мужчины стыдили прадедушку — дескать, взял себе в жены барыню, которая скоро пустит его добро на ветер.

Прадедушку это очень огорчало, но он старался не сердиться на жену и потихоньку внушал ей, чтобы она была более внимательной, а чего она не умела делать, то ночью делал сам, лишь бы уберечь ее от насмешек. И, несмотря на это, любил ее еще сильнее.

Возвращался он однажды откуда-то домой, а было это в праздник святого Иоанна Крестителя; хлеба, посеянные на взгорье, уже начали колоситься. И вот, едва подошел он к околице, как вся деревня высыпала ему навстречу.

«Ну и шустрая же у тебя хозяйка, — с издевкой кричали ему соседи, — мы только посеять успели, а она уже урожай снимает. Чем сильнее мы ругали ее, тем упорнее она трудилась, советуя и нам поторопиться убрать рожь в амбары. Ты как раз подоспел к концу жатвы».

Прадедушка не знал, правда это или шутка, но когда подошел к своей усадьбе, то увидел, что хлеба и в самом деле сжаты, а на крыльце стоит его жена и протягивает ему сына, который незадолго до того у них родился. И тут угасла в его сердце любовь. «Убирайся с глаз моих ты, проклятая лесная баба!» — крикнул он вместо того, чтобы ласково поздороваться. Лесная фея опечалилась, побледнела, сделалась вдруг прозрачной, а потом и совсем растаяла в тумане вместе с ребенком.

В ту же ночь разразилась буря, и страшный град побил все вокруг, не оставив целой ни одной травинки. Люди плакали и рвали на себе волосы от горя, не зная, как проживут они теперь зиму.

Прадедушка же мой, когда открыл утром свой амбар, чтобы выбросить оттуда зеленые, недозревшие колосья, сложенные туда его женой, замер на месте, словно пораженный громом. Колосья лежали созревшие и отливали золотом, а когда он начал их молотить, то зерна было в сто раз больше, чем обычно, и он мог поделиться хлебом со всей деревней.

Только теперь поняли все, как добра была к ним лесная фея, и оплакивали ее горькими слезами. Больше всех горевал мой прадедушка, но скорбь его была напрасной: лесная фея обратно не вернулась. Память о том, что она жила в нашей деревне Светлой, сохранилась в горах, и никогда с той поры наши посевы не были побиты градом. А на том месте, где она стояла со своим ребенком в последний раз и откуда исчезла навсегда, выросла эта липа, под которой мы с вами сейчас сидим.

Граф посмотрел на липу, но и то только потому, что Карла на нее показала, и снова перевел взор на девушку.

— Почему ты выбрала именно это предание? — спросил священник. — Ведь ты знаешь много других, лучше и интереснее.

— Другие просто не пришли мне на память в этот момент, — ответила девушка, задумчиво глядя на молодого человека.

Но графу сказка очень понравилась.

— Твой прадедушка сам виноват, — промолвил он грустно, — что прекрасная его жена исчезла вместе с самым для него дорогим существом, ведь она его предупреждала; почему же он оказался таким неблагодарным!

При этом он сказал Карле еще много лестных и приятных слов об ее умении рассказывать; утверждал, что, слушая ее, словно читаешь интересную книгу, и выразил надежду, что до своего отъезда услышит от нее еще много разных историй.

— Да ты ведь просто сама поэзия, девушка, — сказал он.

В этот раз Карла нисколько не рассердилась, что он сравнил ее с поэзией. По выражению его лица она поняла, что поэзия — это что-то возвышенное и очаровательное, и она слушала его с таким чувством, как слушала темными ночами соловья, который пел в цветущем шиповнике, внизу, у подножия гор.

Священник и его ученик давно ушли, а лесная фея долго еще сидела под липой. Но сегодня ветви старого дерева напрасно шептали свои прекрасные легенды — Карла их не слышала; сегодня в сердце Карлы звучали совсем иные слова, которых до сих пор старая липа ей еще не говорила. С этого знаменательного дня новые мысли овладели Карлой.

На другой день граф вместе со своим учителем снова был под липой. Он затрепетал, когда увидел Карлу, а она подумала, что сейчас умрет. Сердце ее было ранено.

В этот раз Карла рассказала о двух возлюбленных. Сто раз без всякого волнения рассказывала она эту сказку, а нынче вдруг неожиданно заплакала, дойдя до того места, когда осиротевшая возлюбленная так долго плакала над могилой милого, что из угасшего сердца, словно в утешение ей, выросли три прекрасных куста розмарина.

— Глупенькая, — смеясь сказал ей священник, — зачем лить слезы по-пустому.

Граф же не сказал ничего, но Карла, вытирая глаза фартучком, видела, как он побледнел.

Он снова ушел со священником, но весь день был печален, за ужином ничего не ел и вскоре встал из-за стола, сказав, что у него болит голова. Но вместо того чтобы идти в свою комнату, как поступил бы всякий другой, он осторожно выскользнул из дома и побежал к липе.

Он как будто знал, что Карла еще сидит там, прикладывая к глазам свой фартучек. Он сел рядом с ней и дрожащими руками оторвал от залитою слезами лица ее руки. Очень жаль, что именно в этот момент старая липа зашумела, яростно размахивая ветвями, и нельзя было ничего увидеть и услышать. Можно только догадываться, что липа снова рассказывала легенды.

С этого дня каждый вечер граф тайком выбирался из дома и спешил к липе, где сидел вместе с Карлой до тех пор, пока над Паннами не занималась заря. Что-то торопливо шептала она ему, что-то спешил сказать он ей, верно повторяя те прекрасные сказки, которым она его научила.

К молодому графу мать приставила старою слугу, чтобы за ним наблюдать и прислуживать ему. Слуга быстро обнаружил, что его подопечный ходит по вечерам куда-то на прогулку, пошел следом за ним и увидел, что граф, вместо того чтобы спать, слушает под липой сказки лесной феи.

Слуга ничего не сказал, но послал старой графине письмо, в котором подробно описал ночные похождения графа; при этом он самым тщательным образом описал, как выглядит лесная фея, какие у нее золотистые волосы, ясные очи и румяные щеки и как увлекательно рассказывает она прекрасные сказки.

Он стал ожидать ответа, но письма от графини все не было; вместо того однажды утром по деревне прогромыхала огромная коляска и завернула прямо к дому священника. На козлах сидел кучер в красном кафтане, который так решительно затрубил в рожок, что во дворе всполошились куры, а жена священника бросила все дела и выбежала из кухни посмотреть, что такое случилось.

Из коляски вышла дама с большим пером на шляпе, с толстой золотой цепочкой вокруг шеи, одетая в шелковое шуршащее платье, которое на метр волочилось за ней по земле. За версту можно было определить, что это графиня. Жена священника низко ей поклонилась, а она в ответ только чуть кивнула головой.

Графиня пожелала говорить со священником и велела послать за сыном; тот, сидя под липой и держа в объятиях дрожащую девушку, ответил присланному за ним слуге:

— Не пойду отсюда без нее никуда!

Напрасно убеждала его Карла, чтобы он послушался мать, а ее оставил, что она простая, бедная девушка, которая не подходит такому знатному господину, что она годится лишь для того, чтобы рассказывать ему сказки, но граф еще крепче прижал ее к себе и не отпускал до тех пор, пока сама мать не предстала перед ним с грозным пером на шляпе и в гневно шуршащем платье.

Сначала она обратилась к нему ласково, говоря на языке, незнакомом лесной фее, потом заговорила все резче и резче и, видя, что он сидит неподвижно, начала грозить ему в полный голос, вся красная от злости.

Карле, испуганной и бледной, удалось наконец вырваться из объятий графа. Вскочив на ноги, она опрометью бросилась в свою комнату. За обедом священник уговаривал графиню, чтобы она успокоилась: ведь лесная фея сама отвергла ее сына, девушка слишком любит графа, и ради этого она не захочет сердить его мать.

Карла действительно так думала. Напрасно обманул граф бдительность старого слуги и ускользнул от зоркого материнского ока, чтобы прийти и постучать в окошечко лесной фее; она его не открыла, не сказала ему ни одного словечка перед разлукой, даже не подала своей руки для последнего прощания.

Молодой граф обнял вместо нее старую липу, которая раньше к нему ревновала, а теперь, увидев его искреннее горе, вместе с ним плакала горькими слезами. Несчастный молодой человек отошел от липы и обещал матери уехать вместе с ней.

Графиня обрадовалась, что сын образумился, приказала быстро выкатить из сарая коляску и запрячь коней, чтобы, чего доброго, он не передумал.

Кучер в красном кафтане вскочил на козлы и снова затрубил в рожок так громко, что куры разбежались кто куда, а собаки подняли лай на всю деревню; графиня опять гордо кивнула головой жене священника и, прошелестев шелковым платьем, уселась в коляску. Молодой граф вышел вслед за ней, но едва вступил он на порог и увидел вершину липы, зеленевшую над крышами низких хатенок, схватился за сердце, упал на землю и много часов лежал без движения, как мертвый.

Когда он пришел в себя, то не узнавал никого. Сам же он лежал под мягким одеялом в своей постели в доме священника, а ему казалось, что он сидит на скамеечке под липой возле лесной феи, заплетает и расплетает ее золотые волосы, месяц с улыбкой смотрит на них, а она рассказывает ему о могиле умершего влюбленного, из сердца которого выросли цветы розмарина.

— Ты меня не оставляй одного в могиле, — шептал он в беспамятстве, — ведь ты хорошо знаешь, что там без тебя во мраке и холоде я погибну. Только там позволит тебе моя мать быть вместе со мной, поэтому я охотнее стремлюсь в могилу, чем в Прагу, в свой золотой дворец…

Его пальцы судорожно хватают край одеяла, и священник, решив, что он уже отходит, приготовился его соборовать. «Он не проживет долго, раз желает себе смерти», — говорили старухи, ухаживавшие за больным, и эта весть разнеслась по всей округе.

Священник поделился своими опасениями с графиней, о чем тут же пожалел, ибо она кинулась к сыну и так страшно закричала, что у всех мороз прошел по коже. Шляпа свалилась с ее гордой головы, перо поникло, золотая цепочка разорвалась, а шелковое платье помялось. Она уже больше не была похожа на графиню.

Граф очнулся от обморока.

— Почему же ты не хочешь, чтобы и в могиле лесная фея была со мной? — с горечью обратился он к матери. — Ты так кричала, что она убежала от страха. Оставь мне ее хоть там; ведь там во мраке никто не увидит и не узнает, что я обнимаю невесту в белом!

— Обнимай ее хоть перед всем светом, только перестань думать о смерти! — вся в слезах сказала графиня. — Быстрей приведите сюда эту девушку; если она спасет мне сына, то пусть возьмет его себе в награду!

Карла пришла. Кроме графа она не замечала никого, опустилась на колени возле его постели, покрыла ему грудь фартуком своей покойной матери (у нас в горах это считается самым верным средством от любой болезни), положила ему на сердце свою руку и начала тихо молиться.

Она была бледная, как мертвец, но ни одной слезинки не было у нее на глазах. Она, не отрываясь, смотрела на графа, не разогнулась, ничего не ела, выстояла на коленях возле его постели весь день и всю ночь, шепча молитвы и держа руку у него на сердце, пока пальцы его не перестала сводить судорога, со щек не сошел белый налет смерти, грудь не начала ровно вздыматься, а сам он спокойно уснул под шепот ее губ и молитву ее любящего сердца.

Кома же граф пробудился от своею глубокого сна, он был опять здоров, а графиня обняла лесную фею, как родную дочь, объявив, что согласна, чтобы она стала ее невесткой, и священник начал готовиться к венчанию.

— Подумай хорошенько, прежде чем жениться на мне, — сказала Карла наполовину грустно, наполовину шутливо, обращаясь к своему жениху, когда они вечером перед венчанием в последний раз сидели под липой. — Я ведь только простая девушка, и вполне может случиться, что ты будешь стыдиться меня и мое происхождение поставишь мне в вину. Если ты сделаешь это, то знай, что я исчезну в тумане вместе с самым для тебя дорогим. Меня не зря зовут лесной феей.

Граф закрыл ей уста поцелуем и посмеялся над ее опасениями, так как только ее одну мог он любить в эти сладостные минуты.

На другой день Карла села в коляску возле старой графини. На шляпе у нее было такое же длинное перо, на шее такая же золотая цепочка, она была одета в такое же шелестящее платье, что и графиня. Проще сказать, она сама уже стала графиней, только не научилась еще гордо кивать головой, когда соседи прощались с ней; каждому она так сердечно пожимала руку, что старая графиня укоризненно закашляла, а граф немножко смущенно начал разглаживать подушку, на которой сидел.

Молодые супруги отправились в путешествие в далекие страны, и Карла своими глазами увидела все, о чем в свое время старая липа так интересно ей рассказывала.

Она ходила по улицам тех странных городов, где людей было как пчел в улье, видела водопады, отливающие всеми цветами радуги, всходила на горы, вершины которых покрывал вечный снег, и гуляла по их склонам, где в садах зрели золотые яблоки и ярко пламенели сказочные цветы. Она была так ослеплена и поражена всем увиденным, что ей порой казалось, она сама превратилась в живую сказку. У нее не было и минуты, чтобы вспомнить о старой липе.

Целый год путешествовали они, наслаждаясь полной свободой, порхая по свету, как два мотылька, избегая сближения с другими людьми, живя только для себя и своей любви, думая, что они на небесах.

Через год привез граф Карлу в свой пражский дворец. Дворец был великолепен: стены обтянуты бархатом, карнизы покрыты золотом, окна из горного хрусталя, вся посуда из чистого серебра. Пола не было видно, его закрывал зеленый ковер, расписанный цветами. Карле этот ковер из всей пышной обстановки больше всего понравился. Когда она шла по нему, казалось ей, что ступает она по мягкому мху. Она вспоминала, как хаживала, бывало, в ештедский лес за ягодами и фиалками, но вслух она об этом не говорила, чтобы свекровь не упрекала ее за неподобающие разговоры. Теперь все было иначе, нежели во время их свадебного путешествия; тогда она смело говорила обо всем, что приходило ей в голову, сейчас она должна была следить за своими словами. Не только свекровь, но и муж просил ее об этом. Он очень ласково поцеловал ее, но все-таки сказал. Карла сама на себя сердилась, чувствуя свою вину, и всякий раз, когда она вспоминала его слова, у нее тоскливо сжималось сердце.

Теперь у нее вообще началась другая жизнь; шалости, шутки, шепот влюбленных должны были уступить место занятиям более серьезным и важным. Карла должна была теперь очень многому учиться.

Учиться, спросите вы у меня с удивлением, но чему? Ну, хотя бы, как стать графиней. Этого она не умела до сих пор. Для того чтобы быть графиней, нужно такое же умение, как и в любом другом деле. Оно не приходит к человеку сразу, и тот, кто не рожден вельможей, должен постичь сию премудрость путем труднейшей науки. Карла и подумать раньше не могла, как она тяжела.

Тот, кто смотрит на это со стороны, очевидно, думает, что быть графиней — значит всего лишь уметь красиво одеваться, ездить в коляске, танцевать в блестящих залах и развлекаться на прогулках; но тот, кто оказался бы в положении Карлы, понял бы, что это еще не все. Она часто ездила в карете, но прошло много времени, прежде чем она поняла, как в ней нужно сидеть! Научилась держаться ровно, небрежно облокотись на шелковые подушки; поняла, как нужно красиво ходить на прогулках в длинном платье, на которое раньше она наступала ногами. Теперь она знала, как нужно держать в руках кружевной платок, веер, цветы, научилась со всем этим обращаться непринужденно; она должна была все замечать и за всем наблюдать, не проявляя любопытства; на все она должна была смотреть так, словно ничего особенного не произошло. А умение одеваться! Ее затянули в корсет, надели на нее десять крахмальных юбок, зажали в такое тесное платье, что слезы навертывались от боли на глаза; в уши вдели серьги, в волосы воткнули сотни шпилек, а она должна была при всех этих пытках улыбаться и не показывать вида.

Однако самым тяжелым было то, что Карла не знала другого языка, кроме чешского, а графиня требовала, чтобы в общество она не смела говорить по-чешски: исключительно по-французски и по-английски, и только дома немножко по-немецки.

Едва лесная фея встанет со своей шелковой постели, ее уже ожидает учитель французского языка, за ним следует англичанин, потом немец — и так продолжается до обеда.

Потом приходит учитель музыки, и Карла должна петь. Она думала, что умрет от смеха, когда учитель в первый раз показал ей, как нужно открывать рот, как дышать, как задерживать дыхание, как управлять голосом, чтобы звуки всегда были чистые и ясные. Ничто не казалось ей таким смешным и бесполезным, как учиться тому, что каждое дитя умеет с пеленок.

После пения приходил учитель танцев: он показывал несчастной Карле, как нужно ходить, кланяться, становиться к роялю, брать в руки ноты. Все это он делал так потешно, что Карлу смех разбирал еще сильнее, чем во время уроков пения. Но старая графиня всегда присутствовала на занятиях и, если у Карлы что-нибудь не получалось, окидывала ее суровым взглядом; Карла старалась всему выучиться, чтобы не сердить графиню.

Удивительно — теперь у нее было значительно меньше времени для размышлений, чем во время путешествия, но она все чаще вспоминала свою добрую липу.

Поначалу граф сердился, что очень мало видит свою молодую женушку, и выгонял учителей вон.

— Красота и невинность не нуждаются в учении, — отвечал он матери, когда она начинала гневаться.

— Если ты хочешь жить отшельником, тогда поступай как знаешь, — отвечала ему графиня, — но я надеюсь, что ты не забыл, какие обязанности возлагают на тебя семья и твое положение, и что из-за жены ты не можешь пренебречь светом. Уверена, что ты изменишь свое мнение, когда увидишь супругу свою на карнавале, в кругу благородных женщин.

Карла всегда беспокойно прислушивалась к разговору, когда он касался этой темы. Она страстно желала, чтобы граф достойно ответил матери, чтобы он оставался тверд, но он обычно задумчиво умолкал и не пытался отвадить учителей, когда они приходили терзать ее и мучить.

У Карлы всякий раз сжималось сердце, как только она слышала о карнавале; она боялась и подумать об этом.

Но страшное время наступило, и старая графиня однажды сказала:

— Приготовьтесь сегодня, дорогая Каролина, я даю вечером бал и хочу вас представить нашим родственникам. Смотрите, чтобы вы были достойны Ричарда. Позанимайтесь особенно усердно с учителем танцев! От первого выхода все зависит, по нему вас будут судить и оценивать. Не забудьте также примерить самое лучшее платье и драгоценности. Постарайтесь окружить моих гостей таким же вниманием, каким вы окружили Ричарда. Я очень желаю, чтобы вы правильно поняли его любовь к вам и мою снисходительность.

Карла оцепенела; свекровь говорила так серьезно, будто именно сегодня должна решиться ее судьба.

Она исполнила приказание графини и все утро повторяла поклоны и красивые движения, но никогда у нее это не получалось так плохо. Все утро она примеряла бальные платья, но никогда прежде не казалась себе такой уродливой, хотя раньше надеялась, что будет выглядеть лучше всех остальных.

Она выбрала дымчатое платье, украшенное зелеными листьями, а в волосы вплела венок из голубых колокольчиков и зелени. Она надеялась, что приятно удивит Ричарда, если будет выглядеть как лесная фея. Но он взглянул на нее таким испытующим и встревоженным взглядом, когда она вечером вышла ему навстречу, что у нее губы и щеки стали белыми. Он сказал, что ее наряд безвкусен и неудачно выбран, что цвет платья не подходит к золотистым волосам, а темно-зеленый венок при вечернем освещении не будет ей к лицу. Он отругал горничную за то, что она раньше не предостерегла свою госпожу, и не отговорила от этого наряда, и не нарумянила немного, хотя видела, что та сегодня необычно бледна. Он подал Карле цветы и, когда она сняла перчатку, чтобы приколоть их к груди, отвернувшись, печально вздохнул. Карла почувствовала, что этот вздох относится к ее руке, которая хотя и очень маленькая, но не выглядит изящной. Она так огорчилась, что уколола себя булавкой, и большая капля крови упала на платье.

— Что ты делаешь? — спросил Ричард недовольно. — Быстро приколи цветы пониже, чтобы не было видно пятна.

Карла послушалась, цветы прикрыли кровь, но место укола не перестало болеть.

Молча села она в карету возле Ричарда, надеясь, что здесь он обнимет ее, приласкает; но, вопреки своему обычаю, Ричард не сказал ни слова. Застенчиво коснулась Карла его плеча. Наступила тягостная минута ожидания, и она почувствовала, что мужество покидает ее. Одно пожатие руки могло ободрить ее и наполнить доброй надеждой ее бедное сердце, но он только раздраженно прошипел:

— Будь добра, Каролина, хоть здесь веди себя разумно!

От этих слов кровь застыла у нее в жилах. Он впервые назвал ее так, до сих пор он всегда говорил «моя лесная фея».

Что же имел в виду Ричард, говоря о разумном поведении? Если бы только слышала эти слова старая липа, что сказала бы она в ответ?

У Карлы дрожали колени, когда карета остановилась перед дворцом старой графини и она поднималась рядом с супругом наверх по освещенной лестнице. Если раньше она была бледной, то сейчас посинела, губы стали фиолетовыми и от напряжения были судорожно сжаты. Она еще раз искоса взглянула на Ричарда и снова увидела, что он неспокоен; никогда еще не смотрел он на нее с таким выражением, и ей показалось, что он стыдится идти рядом, что возле него, статного и красивого, она выглядит убого. На глаза у Карлы навернулись слезы.

Прежде чем она успела их вытереть, они очутились уже в приемной, где множество слуг устремилось им навстречу и где с нее сняли горностаевую шубку, бархатные сапожки. Кто-то из любопытных прошептал так громко, что граф наверняка услышал:

— Это и есть красавица? Да ведь у нее красный нос и плаксивые глаза; а, говорят, граф умирал от любви!

Карла не заметила, каким образом она вдруг очутилась среди множества разнаряженных людей, среди сверкающих зеркал. И каждое зеркало отражало ее заплаканные глаза, ее красный нос, каждая лампочка особенно ярко освещала только ее, и каждый взгляд, устремленный навстречу ей, как будто говорил: «Вот это и есть красавица? Вот уж действительно, стоило графу умирать от любви!»

Вдруг ей показалось, будто железный обруч стянул плечи — старая графиня схватила ее за руку.

— Господа, это супруга Ричарда! — представила она ее, возвысив голос, и сто голов, молодых и старых, увенчанных тюрбанами, венками, диадемами, кланялось ей одной.

— Поклонитесь же и вы наконец! — сердито зашептала графиня, и Карла быстро и испуганно поклонилась, но при этом толкнула лакея, который разносил чай. Тот опрокинул поднос на золотое камчатное платье какой-то сморщенной старой дамы, которую величали княжной и колючие глазки которой при появлении Карлы сверлили ее, словно говоря: «Ну и глупец же был тот, кто чуть не умер из-за тебя!»

— Извинитесь же! — приказала свекровь приглушенным, дрожащим от бешенства голосом. Но как извиниться, когда не знаешь, что сказать, и когда у тебя горло будто железными тисками сжато. Однако свекровь так властно на нее взглянула, что Карла вынуждена была что-то сделать: она нагнулась и поцеловала княжне руку.

Все, кто стоял рядом, засмеялись и начали перешептываться, а старая графиня с такой злостью ткнула веером лесную фею, что та зашаталась, наступила при этом себе на платье, оторвала кусок кружева и упала на руки какого-то господина, грудь которого сверкала звездами, как южное небо.

К счастью, тот успел ее подхватить, усадил в ближайшее кресло, сел сам возле нее, предложил конфет, занимал разговором, улыбался, и лесная фея понемногу пришла в себя.

Вдруг в зале поднялся большой шум, стулья поставили полукругом, все уселись возле рояля и наступила тишина. К роялю подошла дама, поклонилась всем и улыбнулась, но как улыбнулась, боже мой, как! Карла подумала, что она никогда не сумеет так улыбаться, хотя бы еще десять лет училась этому.

Дама начала петь. Карлу бросало то в жар, то в холод. Что такое пение жаворонка по сравнению с этим? Что трели соловья в цветущем шиповнике, которые она слушала долгими ночами со слезами на глазах, взволнованная до глубины души? Так могли петь только ангелы в раю.

А как была красива эта дама! На ней тоже было белое платье, но оно дивно оттеняло ее черные волосы, которые спускались длинными локонами. У нее тоже был венок, но из красных роз, и он пылал на ее гордо посаженной голове, будто огненная королевская корона. А ее глаза! Какие яркие молили метали они в то время, когда губы ласково улыбались! Она ведь тоже, наверное, умела плакать, просить, тосковать? Едва ли, подумала про себя Карла.

Певица охотно пела песню за песней, и Карла, забыв обо всем на свете, слушала ее как зачарованная. Только теперь поняла она, что такое пение и почему люди должны этому учиться. Словно луч солнца сверкнул перед ней, и она начала сознавать, что такое искусство, какой силой оно обладает, если делает певца богом и покоряет сердца, творя или разрушая в них целые миры.

Потрясенная, она решила, что будет стремиться стать такой же, как эта дама, чтобы доставлять Ричарду столь же радостные минуты. А где же Ричард, верно и он наслаждается сладостными этими звуками?

Она поискала мужа глазами; он стоял среди толпы, и Карла не видела его лица; в это время господин, стоявший возле него, нагнулся, и она увидела, что Ричард смотрит на певицу тем взглядом, каким он смотрел на Карлу там, под липой, когда впервые увидел ее и, почтительно стоя перед ней, словно перед благородной дамой, говорил: «Твоя сказка очаровательна, как и сама ты, лесная фея!»

Певица кончила петь, дамы рукоплескали, мужчины с поклоном подходили к ней, добиваясь чести довести ее до места. Она подала руку Ричарду, потупив взор; Ричард тоже опустил глаза и, проходя мимо Карлы и уже не замечая ее, прошептал: «Вы же сама поэзия, Амалия!»

А дамы, сидящие рядом с Карлой, переговаривались вполголоса:

— Старая графиня хотела их поженить, но граф предпочел выбрать себе невесту в лесу, глупец!

От этих слов очень холодно стало у Карлы на сердце, в голове была какая-то пустота, и ей казалось, что она тотчас умрет. «Что бы сказала мне сейчас старая липа!» — успела подумать Карла и упала в обморок.

Этим она довершила скандал, который начался с заплаканных глаз, испорченного платья княжны и падения на руки незнакомого господина. Старую графиню при этой сцене едва не хватил удар, а Ричард, стиснув зубы, спешил от прекрасной Амалии к своей супруге, чтобы побрызгать ее холодной водой и натереть виски духами.

«И я чуть из-за тебя не умер!» — словно говорили его глаза, когда среди нарядных людей он увидел ее лежащей в кресле — бледную, измученную, с помятым венком, в разорванном платье, невзрачную и смешную. И его мысли все время возвращались к образу поющей, восхитительной Амалии.

«Глупец!» — говорили ему не только дамы, но и его собственное, изменчивое сердце.

Лесная фея все еще была в обмороке; пришлось отвезти ее домой. Позвали доктора, уложили в постель, приставили трех служанок, считая, что исполнили свой долг. Может быть, именно оттого, что они исполнили всего лишь свой долг, Карла не скоро выздоровела. Она хворала и хворала, а когда болезни кончились, Карла родила сына. Вот было радости! Ричард чуть не задушил ребенка в своих объятиях, а графиня, которая до сих пор не простила Карле скандала при ее первом выходе в свет, радовалась, что та подарила им наследника. Она просто не спускала дитя с рук. Наняла кормилицу, купила дом, только садом отделявшийся от дома Ричарда, поселилась там и взяла ребенка к себе — с тем расчетом, чтобы он находился вблизи от родителей, но чтобы с первых же шагов под ее руководством получил благородное, дворянское воспитание.

Бедная лесная фея попыталась спорить, когда у нее забирали сына.

— Не будем мешать матери, — сказал Ричард спокойно, но таким же голосом, как тогда, когда они ехали на тот постыдный бал и когда он предложил ей вести себя разумно. — Мать все силы приложит, чтобы из нашего маленького Ричарда сделать настоящего кавалера…

Карла не упала в обморок, для этого у нее уже не было сил, но ей показалось, что она в дурном сне и что никогда не склонялась над ней зеленая липа, тихо шелестя ветвями, и что никогда она не путешествовала с Ричардом по чужим землям, свободная и счастливая, как мотылек, порхающий над цветущим лугом, а всегда была несчастной, одинокой — такой и останется навсегда.

Когда Ричард увидел ее угрюмой и молчаливой, он также замолчал и замкнулся в себе, стараясь меньше бывать у нее в комнате. Каждую ночь Карле снились одни и те же сны, где в диковинном хороводе мелькали заплаканные глаза, порванные кружева, огненные розы, пронзительные взгляды, вышитые золотом платья, насмешливые глаза, и голос Ричарда при этом без устали повторял одно и то же: «Поэзия, Амалия, поэзия, Амалия».

Был один из первых чудесных весенних дней, когда после болезни Карла вышла на галерею своего роскошного дворца. Небо голубело, как васильки в поле, ясное солнышко золотило крыши домов, сады благоухали сладкими запахами цветущих деревьев, а чуть подальше на улице мальчишки за ничтожные гроши продавали пучки ароматных фиалок.

Карла облокотилась на позолоченные перила, упиваясь свежим дыханием весны, подставила лицо ласковому ветерку. Его благодетельное прикосновение помогло ей забыть ночные кошмары, которые так долго ее мучили, и сердце вновь потянулось навстречу счастью, как тянется цветок навстречу солнцу. Счастье перестало казаться ей призраком, она снова жила и надеялась.

Вдруг услышала она топот коней и увидела кавалькаду дам и кавалеров, скачущих по улицам к городским воротам. Впереди скакала дама на белом коне в облегающей амазонке из фиолетового бархата, и белое перо развевалось на ее черной шляпе.

Она оживленно разговаривала с молодым кавалером, который ехал с нею рядом, губы у нее алели ярче, чем лепестки нежной розы, вплетенной в локоны.

Вдруг она заметила лесную фею, попридержала коня, и ее красивое лицо исказилось злой и насмешливой гримасой. Кавалер ревниво обернулся, дабы увидеть, что же привлекло вдруг внимание его спутницы, и пылающий взгляд Ричарда встретился с грустным взглядом побледневшей Карлы.

— Ведь это, кажется, ваша супруга! — язвительно заметила наездница. — Почему же вы не пригласили ее принять участие в нашей прогулке?

Ричард помрачнел.

— Сейчас еще не время косить траву, — со злостью сказал он. — Да и за грибами еще рано ходить: эти забавы были бы для нее более интересны.

Прелестная амазонка громко расхохоталась, хлестнула своего коня и вмиг исчезла за поворотом вместе с Ричардом.

Весь день простояла Карла неподвижно на том месте, откуда их увидела, не замечая, что люди, проходящие по улице, с удивлением посматривают на нее.

Только вечером, когда начало смеркаться, она собралась с духом и твердым шагом вошла в комнату Ричарда.

Он давно возвратился со своей утренней прогулки, однако снова куда-то ушел. Комната была пуста, но на его письменном столе горела забытая свеча, и хрустальная ваза рядом с ней отбрасывала бриллиантовый блеск.

Лесная фея подошла ближе — в вазе алела роза, цветом своим напоминавшая губы страстной женщины. Она взяла цветок в руки, тонкая черная шелковая нить вилась вокруг стебля. Нет, это не был черный шелк — это был черный длинный и мягкий женский волос…

Карла, держа розу в руках, так же тихо и неспешно, как вошла в комнату, никем не замеченная вышла из дворца.

На следующее утро Ричарда разбудили плач и причитания. Это кормилица его сына ползала на коленях, умоляя сжалиться над ней. Охваченный страшным предчувствием, побежал он к матери, заботам которой вверил свое дитя.

Колыбель, где лежал его маленький сын, была пуста, а возле нее, ошеломленная, в испуге сидела его мать.

Но нет, колыбель не была пустой: когда сломленный горем Ричард склонился над ней, то на маленькой подушке ослепительно сверкнула роза — ярче, чем страстные губы прелестной женщины.

Лесная фея исчезла со своим ребенком, словно растаяла в тумане. Никто с тех пор и следа ее не видел.

Перевод С. Чепурова

Content

Каролина Светлая
ЛЕСНАЯ ФЕЯ