Далия Трускиновская

Даниэль

Рассказ

И вспомнился мне лафонтеновский заяц…

Только наоборот.

Заяц сидел на берегу то ли ручья, а то ли канавы, переживая, что вот ведь он какой несчастный — всех боится, самый слабенький, самый хиленький. Очевидно, страдал он, картинно ломая лапки, как актриса Шанмеле на премьере трагедии Расина (тренированное воображение сразу же снабдило местным колоритом). И вспугнул лягушку. Лягушка шлепнулась в воду, а заяц возликовал — есть, оказывается, в мире творение, которое и его, зайца, боится.

Жан де Лафонтен не додумался до слона, сидящего на берегу Индийского океана в полном расстройстве чувств. Счастливый французский баснописец Лафонтен, дедушка дедушки Крылова, не знал, что быть на вершине пирамиды слабости, когда слабее тебя разве что амеба, психологически не поганее, чем быть в основании этой пирамиды, когда в скверной ситуации и на помощь позвать некого — вся пирамида ждет помощи именно от тебя!

* * *

Столкнувшись с мистическими и запредельными явлениями, осилить которые не смогла самостоятельно, я решила поискать профессионалов.

На каждом углу в городе торчит по гадально-астрологическому салону, где ведут прием потомственные ведьмы, мастера и магистры Черной, Белой и никому не известной Зеленой магии, а также всевозможные знаменитые ясновидящие. Когда такой салон называется «Оракул» — еще куда ни шло. Но если хозяйка окрестила его «Кассандра»?..

Трех ведьм с меня хватило. Все их ведьмовство происходило от трагического отсутствия мужчины в жизни. А дешевый антураж на манер черного балахона, нечесанных распущенных волос, медальона из самоварного золота и лексики из словаря эзотерической терминологии и я могу обеспечить кому угодно в любое время суток.

Я видела их штуки насквозь. То же самое мне доводилось проделывать на пари, изображая цыганку. И получалось.

А между тем проклятые сны совсем меня замучили. Это были доподлинные фильмы ужасов для единственного зрителя. И режиссер демонстрировал редкую фантазию. Клайв Баркер и Стивен Кинг наверняка были наняты в сценаристы.

Я просто боялась ложиться в постель. Часам к двум ночи вроде бы укладывалась, читала до одурения, чтобы вырубиться наповал, и в пять утра вскакивала в холодном поту. Хоть иди сдавайся психиатру…

После экспериментов со снотворным и алкоголем стало ясно, что причина этих снов — не во мне, а вне меня. Это была настоящая диверсия — а я не знала, как ей противостоять. Вычитанные из псевдонародных книг методики снимания порчи и прочее женское колдовство пользы принесли примерно столько же, сколько мертвому припарки. В соответствии с указаниями я старательно строила над собой сверкающие купола, выставляла перед собой умозрительные зеркала, скрещивала руки-ноги, купила все положенные мне по зодиаку талисманы, в ночь с четверга на пятницу держала речь, обращенную к домовому, а также обошла церкви, заказала несколько молебнов и понаставила ко всем иконам свечек.

Я бы и на кладбище отправилась — есть много чего, проделываемого именно на кладбище, но в городе завелся маньяк. И шастать в одиночку меж могилок я вовсе не хотела — последнюю его жертву именно на кладбище и подняли…

Обычно за помощью такого рода люди шли ко мне. Я не колдую, Боже упаси, я только знаю кое-какие приемы массажа и умею разговаривать со страдальцами. Я умею гаркнуть на них, когда надо. Кто бы на меня сейчас гаркнул!

Очевидно, кошмарные ночи отшибли у меня память. И только через полтора месяца этих мучений я сообразила, кто мне нужен.

* * *

Я проснулась, потому что и во сне сопротивлялась напасти молитвой. Проснулась, лишь дочитав до конца «Отче наш», — и с последними словами тяжесть, чугунной бочкой накатывающая по моему распростертому и безвольному телу от ног и бедер к горлу, отвалилась от меня, серо-лиловое чудовище с гримасой отлетело назад, все еще протягивая ко мне наманикюренные руки, и я поскорее зажгла торшер.

И еще я рывком села в постели — как будто тяжесть могла вернуться.

Тут-то и осенило меня!

И я позвала вслух:

— Даниэль! Даниэль!

Я повторяла это имя, пока не заснула снова. И кое-как дожила до утра.

Даниэль был сильнее меня!

Сейчас мысль об этом обрадовала меня куда больше, чем лягушкин всплеск — лафонтеновского зайца.

Хотя в ту ночь, когда мы схлестнулись, никак не меньше обрадовало меня к утру осознание победы — я не поддалась ему!

Скажем так: между нами произошла боевая ничья.

Это была наша первая и последняя встреча. Потом я хотела еще раз увидеть его — но, честно говоря, побоялась. Потому что имела дело с профессионалом. Однако связь между нами держалась еще несколько дней — пока при одной мысли, имевшей отношение к той ночи, я чуть не потеряла сознание. Случилось это на подножке троллейбуса — место самое подходящее для обмороков. Я ощутила подлинный удар, причем довольно жестокий. Больше он мне за ту ночь не мстил. Думаю, что он, успокоившись, порвал ту нить, которой привязал меня, и перекрыл тот канал, через который проникал в мое подсознание — или куда там еще?

А мстил он мне за то, что я нашарила его слабую точку.

Он втайне от всего света писал стихи.

Если мужчина старше двадцати пяти пишет стихи, то это либо Пушкин, либо графоман. Поэтов-песенников я в расчет не беру, они деньги зарабатывают. Сообразив, что Даниэль имеет-таки блокнотик, куда мелким почерком заносит свои четверостишия, я предложила ему принести, показать, пообещала профессиональную консультацию и так далее. Причем исходила из того, что он не Пушкин. И дала ему это понять.

Свое предложение я сделала, сидя в его машине, а получилось это уже в третьем, чтоб не соврать, часу ночи. Ничего чистосердечного и благожелательного не было в этой литературной благотворительности — я нанесла ответный удар, не более того. Удар не очень вроде бы и сильный, но, как оказалось, чересчур меткий.

Если бы я дала ему пощечину, или заорала на него, или учинила еще какое безобразие, он был бы только доволен. С выведенной из равновесия женщиной он бы справился быстро. А я сохраняла спокойствие, причем довольно простым способом — рассеивала внимание.

Не помню, где я вычитала про этот метод сопротивления гипнозу. Он-то меня и спас — Даниэль оказался гипнотизером высокого класса.

Когда экстрасенс при большом стечении народа выводит на сцену и заставляет выкаблучиваться под Майкла Джексона дядю шестьдесят восьмого размера, это не доказывает его экстрасенсорного профессионализма. Просто на тысячу человек, набившихся в зал, всегда найдется десяток сверхвнушаемых. Пока экстрасенс проводит первые безобидные эксперименты с залом («Слушаем музыку, воображаем, что плывем по волнам, закрываем глазки и раскачиваемся, раскачиваемся, раскачиваемся…»), ассистенты определяют этих несчастных и приглашают их на сцену.

Даниэль мог бы загипнотизировать контролера в автобусе или охранника в банке.

Я знаю, что в той компании выделялась среди прочих женщин. Еще и потому, что была счастлива. Женщина, которой недавно признался в любви Избранник ее души, и выглядит как победительница, и ведет себя соответственно. Очевидно, по моей праздничной физиономии Даниэль решил, что заполучить меня просто — достаточно блеснуть в беседе. Мы сцепились и блистали оба, пока на него не накатил азарт. Как человек, который сам в приступе азарта становится неуправляемым, понимаю и сочувствую, но это еще не повод ложиться в постель…

Видимо, за последние десять лет он впервые напоролся на сопротивление.

И наблюдательность подвела его.

Мы оба — из той породы, которую больше всего возбуждает поединок, просто у меня, как у женщины, этот процесс протекает чуть медленнее. Если бы Даниэль продолжал сражение в рамках приличий, то час-полтора я бы, пожалуй, продержалась, все-таки он меня тогда сильно заинтересовал, да еще ликер «Кэроленс», да еще общее возбуждение, которое не покидало меня той осенью из-за постоянных разъездов, бурных сцен и творческих заскоков… Но после первого облома он рассвирепел и попытался меня загипнотизировать. Уж что бы он сделал с моим бессознательным телом — могу только догадываться. Возможно, оно бы получилось и неплохо…

Всего попыток было четыре, предпоследняя и последняя — как раз в машине.

И это оказался уже не совсем гипноз.

Когда человек, которого видишь в первый (а через четыре часа мечтаешь, что и в последний!) раз в жизни, сообщает тебе такие подробности твоей биографии, которые может знать только твой теперешний любовник, да еще, заведя глаза к потолку кабины, рисует тебе портрет этого любовника — Рембрандт, блин! — с малоприятными психологическими подробностями, а потом закатывает сцену ревности к человеку, о существовании которого утром еще не подозревал… Ну, в общем, снисходительно-благожелательный пассаж о стихах был ответным ударом, и ударом заслуженным.

И все это время, все эти полтора года, я знала, что Даниэль — единственный в городе профессионал по гипнотически-потусторонней части. Только вот когда сподобилась ночных кошмаров, почему-то не сразу о нем вспомнила.

Но вспомнила же!

И принялась звать.

* * *

Когда не знаешь ни официального имени, ни фамилии, ни места работы, ни адреса, ни охотничьих угодий, то найти человека сложно. Приятели, у которых я с ним познакомилась, когда еще уехали в Германию! Я даже не была уверена, что по паспорту он Даниэль. Вся эта публика обожает брать псевдонимы.

В общем, лови черную кошку в абсолютно темной комнате, все больше подозревая, что ее там, скорее всего, нет.

Я вытащила все научные пособия по черной магии — если от них не было ни малейшей пользы в одном деле, то, может, они помогут в совершенно другом деле? Призывы на дым полуночной свечи, на встречный ветер и на тому подобные поэтические образы немедленного результата не принесли.

Дурная голова ногам покоя не дает — я отправилась слоняться по тем местам, где мы ночью странствовали на машине, здраво рассудив, что если он планировал уложить меня в постель, то это и должна была быть постель — а, значит, мы вертелись где-то неподалеку от его дома.

Я тупо обходила квартал за кварталом, поражаясь количеству новых магазинов и повторяя про себя:

— Даниэль, будь ты неладен, куда же ты подевался, объявись, Даниэль!

Озарение настало возле некой подворотни — я вспомнила, как смотрела вдаль и видела псевдоготический шпиль церкви в створе длинной, узкой и прямой, словно пробитой пушечным ядром, улицы, так что шпиль стал продолжением этой улицы, устремленным в ночное небо — светлое ночное небо над большим городом, почему и оказался виден, а, может, я просто помнила, что именно отсюда он кажется продолжением, отметив это каким-нибудь солнечным днем, кто меня разберет…

Я с большим сомнением посмотрела на подворотню — если машина и стояла возле нее, то проверить это сейчас я все равно не могла.

Мы сидели рядом, повернувшись друг к другу, и он, начав речь вполне логически, свел ее на перечисление каких-то чисел, и если следить за ними, числами, и пытаться понять, почему одно вытекает из другого, то как раз и очнешься неизвестно в чьей постели! Обнаружив, что мозги мои уже плавают в тумане без руля и без ветрил, я стала носками туфель выбивать ритм, что-то испанское, кастаньетное, и раздвоила внимание, и высвободилась. Даниэль вдруг замолчал, а я откинулась на спинку сиденья, увидела церковь вдали, увидела налетающие оттуда фары машин, и, возможно, увидела справа от себя темную расщелину среди домов.

Это был третий по счету прокол Даниэля, а четвертый состоялся уже неподалеку от моего дома, куда он меня подвез не из джентльменства, а желая совершить последнюю безнадежную попытку.

Недолго думая, вошла я в эту подворотню, благо на стене была вывеска магазина «Second hand» со стрелкой во двор, а время еще вполне торговое.

Но там, во дворе, оказалось, что вход в магазин занесен снегом. Лавочку прикрыли, а вывеску снять забыли.

Я прошла дальше — и вдруг вспомнила этот двор. Когда-то я попадала сюда с другой улицы, кто-то приводил меня сюда — и я, по природной пылкой любви к проходным дворам, отправилась искать тот путь, примерно представляя, где должна быть параллельная улица.

Я вошла в низкую дверь, спустилась по двум ступенькам, поднялась по двенадцати и оказалась в закутке под большой лестницей. Пройдя мимо лестницы, я встала посреди парадного и обернулась.

На лестничную площадку выходили три двери. Средняя была распахнута. В дверном проеме стоял Даниэль.

Я снизу и из полумрака видела лишь силуэт — а как узнала этого человека, объяснить не могу.

Ну что же, я сама искала его, он мне нужен, ради него я тут шатаюсь по темным подворотням, рискуя утонуть в сугробе, так что без всякого стеснения следует подняться, поздороваться и войти в квартиру.

Он пропустил меня в комнату.

Ничего особенного — стенка книг, компьютер в углу, журнальный столик. Раскладной диван под клетчатым пледом — дождался-таки меня! Высокий потолок, высокие окна… что еще?.. Ну, комната в коммуналке, не более того. Большая — дом-то старый, почтенный. Видимо, светлая. Да не жить же мне в ней, в самом деле!

— Кофе? — совершенно спокойно спросил Даниэль.

— Если можно.

Как и многим одиноким мужчинам, кухня ему была не очень-то нужна. Кофеварку он держал на журнальном столике, тостер — на книжной полке, низкому холодильнику в якобы деревянной шкуре, видно, не нашлось места на общей кухне, и Даниэль приспособил его как постамент для музыкального центра.

Он молча выставил две чашки с горячим кофе и тарелку с печеньем.

Вопросов он не задавал.

Я уже поняла, что никто и никогда не приводил меня в этот двор, неоткуда было мне знать, что он проходной, и так далее. Очевидно, Даниэль уже понял, что погнало меня на поиски. Но молчал, ожидая, пока сама расколюсь.

А я колоться не стала. Я молча пила кофе.

Он сидел напротив, положив локти на низкий столик, колени торчали где-то на уровне плеч — этакая лягушка, и пасть лягушачья, от уха до уха, хотя губы сомкнуты. Смешно — на узком и худом, совершенно бесцветном лице — такая решительная прорезь, как будто тесаком рубанули, был у моей бабки подходящий тяжелый тесачок, употребляемый для кухонных дел… Вот им бы…

— Бодливой корове Бог рог не дает, — заметил Даниэль. — Ну что же, если вы не боитесь поперхнуться кофе, то приступим. Сверим наши часы…

— У меня нет часов, — призналась я.

— Я не о часах, — отвечал он. — Ну, значит, мы имеем дело с женщиной примерно своего возраста, но несколько себя крупнее, с волосами темными и прямыми, имеющими прилизанный вид, с широким лицом, которое когда-то было пикантной круглой мордочкой. Фигура этой женщины настоятельно требует жилетов, балахонов, прочего камуфляжа. От этой женщины пахнет модными тридцать лет назад польскими духами, которые в киосках продаются дешевле доллара. Когда-то они считались престижными — в те очаровательные времена, когда французские духи мы имели только в переводных детективах.

— Спасибо, — я подняла руку в жесте, означающем «хватит». — Все это я знаю и сама. А вы узнали это от меня.

— Да, это я сейчас узнал от вас, потому что вы сами любезно предложили мне портрет этой женщины, — согласился он. — А если вы попытаетесь не думать о ней, то тем сильнее будет рисоваться ее физиономия перед внутренними глазками. Она одета по-летнему, на ней даже широкие штаны из какой-то пестрой и тонкой ткани. Вы в последний раз видели ее летом?

— В первый и в последний, надеюсь.

— Понял… — протянул он. — Поговорим о чем-нибудь другом. Просто поговорим. И я пойму, что произошло.

— А вы еще не поняли?

— Нужно кое-что уточнить.

Ну, ладно. Ему виднее. Я спросила о тех наших общих знакомых, что умотали в Германию. Мы потолковали о проблемах русской диаспоры как таковой. Вполне светская беседа.

Странно было устроено его лицо. Как бы полупрозрачная форма, в которую забыли влить цвет. Светлые волосы — и те его не имели. На взгляд они были довольно жесткими. Рот при каждом слове так и расползался по-лягушачьи. Словом, ни малейшей смазливости, кроме… кроме… молодости?..

Да, это была бледность книжного мальчика, все еще — мальчика, который искренне уверен, что подпираемый пирамидами книг интеллект заменит ему когда-нибудь мужскую привлекательность.

При всей подвижности этой физиономии на ней не было морщин.

— Ясно, — произнес Даниэль. — Это любопытно. Значит, невообразимо прекрасная и с неслыханным вкусом одетая женщина держит перед вами омерзительные длинные речи, напуская при этом чудовищ, а вы не можете ответить ни единым словом, потому что придавлены гранитной глыбой? И она обещает вам тысячу смертей, одну другой краше, а вы ей верите!

— Логика сна, — отвечала я. — Поди не поверь! Главное, во сне я всякий раз знаю, что это она и есть, хотя сходства никакого. Она, сволочь, показывает мне, видно, как она прекрасна в его глазах…

— И эти изысканные серо-лиловые тона…

— Будь они прокляты!

— Не возражаю…

Он задумался.

— Вы сделали то, чего она требует от вас? — вдруг спросил он.

Деликатный, однако. Не спросил прямо — отказалась ли я от Избранника в ее пользу? Впрочем, ему ведь и без такого вопроса все ясно! Стоп, деликатность отменяется.

— Физически — да, морально — нет.

— Вас наказывают за сопротивление. Любопытно… Не могли бы вы раздобыть ее фотографию в молодости?

— Нет.

— А если постараться?

— Правда — нет. И она, и фотография — за полторы тысячи километров отсюда.

— Могла ли она быть когда-нибудь так красива, как пытается навязать эту мысль вам?

— А черт ее знает. Она всю жизнь была на вторых ролях — так что вряд ли… Скорее — была смазлива…

— Ну, ну?..

— Она не состоялась ни в чем. Знаете, во всех сферах искусства есть такие околоженщины. Околобалетные, околоживописные, понимаете? Они когда-то думали, будто подают надежды, и потратили кучу времени на то, чтобы быть около, да так и остались…

— Ну, ну?..

— А если околоженщина вдруг обнаружила, что рядом болтается бесхозный на ее взгляд художник или артист, то она ведь из шкуры вон вылезет, чтобы его заполучить! Так вроде бы вся ее дурацкая жизнь получает оправдание. Понимаете? Тут уж все в ход идет. Включая воровство!

— Естественно. А не можете ли вы сообразить, откуда у нее в последнее время завелись деньги? Неплохие деньги…

Вот уж странный вопрос… Я пожала плечами.

— Не хотите ничего предпринимать, — заметил он. — А зря.

— А как — за тридевять земель? Допустим, я узнаю, где она взяла деньги. Что мне это даст?

— Вам — ничего…

Он уже продумывал что-то, заставляющее его усмехаться собственным мыслям.

И он был спокоен. Он не выделывался передо мной. Не щеголял способностями. Они имелись, они действовали — и точка.

— Хорошо, — сказала я. — У меня нет при себе того телефонного номера, по которому я могу получить информацию. Я поеду домой, выну его из машины, позвоню…

— Не надо. Вы сами его записали?

— Да.

Тут же я увидела перед собой клавиатуру компьютера и свои пальцы, выстучавшие семь ударов по цифрам.

Даниэль уверенно назвал номер.

Я вздохнула.

— Как насчет того, чтобы переночевать здесь? — спросил он.

— Это было бы идеально!

Наверно, я ответила слишком быстро. Так должен отвечать измученный пациент врачу, который меланхолически спрашивает, как насчет того, чтобы принять замечательное безотказное лекарство.

— Хорошо. Вы примете снотворное. А насчет оплаты моих услуг поговорим утром.

— Я платежеспособна.

— Да. Доллары спрятаны в кукле-грелке, которая стоит на кухне там, где чайная посуда. Кукла в кокошнике и сарафане, а доллары между сарафаном и стеганой подкладкой.

— Совершенно верно, — согласилась я. Очевидно, мое подсознание сейчас выудило из закромов картинку с куклой, потому что никаким пресловутым внутренним взором я ее не приметила.

— Доллары мне ни к чему.

Он усмехнулся.

Ему таки нужен был реванш за ту ночь! Вот почему он был так спокоен — знал, что теперь я никуда не денусь.

А мне нужно было избавиться от кошмара.

Тогда я не могла быть с ним потому, что любила другого человека. Он преподнес мне такие подробности этой любви, что его расстрелять было мало. Теперь же между мной и любимым встало нечто сильнее меня. Меня отпихивали от Избранника, как в свалке у магазинных дверей. На него положили глаз — и прикормили его, как уличного кота! Тут тоже дело было нечисто, — но ему она, я полагаю, все же не вредила — он был ей нужен здоровый и дееспособный.

Когда человека загнали в угол, он не должен пытаться спасти решительно всю свою собственность… Чем-то приходится жертвовать. Не психикой же! Ладно, если Даниэль считает мою близость валютой, тем лучше для меня. Я убью двух зайцев — сохраню доллары и избавлюсь от своей верности!

Тут Даниэль рассмеялся.

— Не сейчас! Потом. Я сам скажу когда.

— Когда угодно. Я своему слову хозяйка.

— Поэтому я и помогу вам.

Мы оделись, съездили ко мне за всем необходимым и вернулись к нему. Он уложил меня на своем диване, а сам остался бодрствовать за книгой.

Что было, пока я спала, не знаю.

— Тебе нечего тут делать, — говорила прекрасная мерзавка в серо-лиловых одеяниях и со свежей парикмахерской укладкой, и говорила с улыбкой кинозвезды, играющей нежную мать над колыбелью. — Я здесь хозяйка! Зачем ты приехала? Он — мой, он всегда любил меня. Убирайся, убирайся! Убирайся!..

Я не могла пошевельнуться, и хуже того — что-то вцепилось в меня и потащило вниз, сквозь пол, в преисподнюю.

Я завопила — а голос во мне умер! Остался один разверстый рот — и ее лицо.

Потом я оказалась на морском берегу, лежала на дюне и просто дышала.

— Кофе? — спросил Даниэль.

Похоже, он не ложился.

А комната действительно оказалась очень светлой.

— Доброе утро, — сказала я. — Давайте я хоть бутерброды изготовлю.

— Готовьте, — позволил он. — После завтрака я провожу вас до дверей. Вы пойдете в церковь, купите свечек на все деньги, сколько есть в кошельке, оставив себе только на дорогу домой. Поставьте к любым образам. И постарайтесь пробыть там, в церкви, подольше. Не меньше двух часов.

Он замолчал.

— А потом?

— Потом погуляйте по городу и — домой.

— А?..

— Я сам появлюсь. Я же знаю ваш адрес и телефон.

С тем я и ушла.

В церкви по утреннему времени народу было немного. Я изучила всю религиозную литературу, которая была выставлена в скромной витринке, купила пять десятков свечек и пошла вдоль образов, пытаясь настроиться на общение с ними. Один из самых любимых был святитель Пантелеймон — древней византийской красоты юноша, похожий на коротко стриженую, кудрявую, черноволосую девушку. Николаев-угодников в храме было четыре, и один из них считался чудотворным. Перед ним горело столько свечей, что я из чувства протеста не присоединилась к общему хору, а отыскала остальные три образа, перед которыми в больших круглых подсвечниках вообще ни огонька не горело.

Восстановив таким манером справедливость, я вернулась к Спасу Нерукотворному, который был у самого входа. Беседу с этим образом я обычно оставляла напоследок. Он как бы провожал меня из храма в мир.

Зажгла последнюю оставшуюся свечку, капнула воску в держатель, утвердила ее — и тут огонек затрепетал, забился в отчаянии.

Я было подумала на сквозняк — да только все прочие свечи в подсвечнике вели себя спокойно, я бы сказала — сдержанно.

Мой огонек откровенно буянил — не гас, но и гореть толком не собирался. Я окружила его ладонями в надежде, что есть какая-то снайперски нацеленная струйка воздуха, и я оберегу огонек, все-таки гаснущая перед образом свеча — дурная примета. Я хотела дать ему успокоиться, но он, как бы сознательно не желая прикасаться к ладоням, взмыл вверх, вытянулся в желтую нить, испустил тонкий дым и задрожал.

Тревога!

Не перекрестив лба, я выбежала из церкви.

Два часа еще не прошли, да и не велел мне Даниэль возвращаться, однако я направилась к его дому. Транспорт в этой части города ходил по трем длинным и параллельным друг другу улицам, а между самими этими улицами сообщения не было вовсе. Чтобы попасть к Даниэлю, я должна была или ехать троллейбусом с двумя пересадками к вокзалу, а оттуда — целую вечность трамваем, либо пешком прошагать не более не менее как шестнадцать кварталов.

Я прибыла к его дому запыхавшись (квартал шла, квартал бежала) и вовремя — одновременно с пожарной машиной. На улице собралась толпа, и неудивительно — из двух разбитых окон второго этажа валил дым.

Если честно, то пожарные явились на пару минут раньше меня, их машина с воем обогнала меня квартала за полтора до Даниэля, только я и представить не могла, что это мчатся спасать именно его.

В дом, разумеется, никого не впускали. С улицы. И я, опять-таки бегом обогнув квартал, забралась в парадное со двора.

Пока я носилась по закоулкам, прибыла и скорая помощь. Мне навстречу по лестнице вывели Даниэля. Он шел сам, отпихивая санитара, но покачивался, а сзади суетилась докторша и грозила ему обмороком, потому что он надышался черт знает чего.

Даниэль увидел меня и встал, держась рукой за стену.

— Я убил его… — произнес Даниэль.

Санитар вовремя подставил объятия.

Я так и осталась стоять посреди парадного, слушая и не слыша, как орудуют в квартире пожарные.

* * *

Убил?!.

Убил.

Ну что же…

Я знала, с кем связалась.

Даниэль поступил разумно с медицинской точки зрения: если одна женщина потусторонним образом допекает другую из-за мужчины, грозя нарушить психическое здоровье соперницы, то из треугольника нужно изъять мужчину — и все пакости прекратятся.

Я должна была предусмотреть и такое элегантное решение.

Ну что же…

Значит, все кончено.

Пустота…

И наконец-то я высплюсь.

Наверно, надо бы зареветь в три ручья. Но я плачу по большим праздникам. Наверно, надо бы пойти и напиться до поросячьего визга, чтобы хоть так вышибить из себя слезу.

Все мои эксперименты со спиртным кончались одинаково — через полчаса после принятия нормальной дозы я мирно засыпала в ближайшем кресле. Тьфу ты, неужели я не найду способа оплакать свою утрату? Идиотизм какой-то…

Я обнаружила себя в совершенно незнакомом переулке. Забрела, не разбирая дороги… Хорошо, что не угодила под машину. И, между прочим, довольно далеко забрела.

Пустота…

Я утратила все разом — и хорошее, и дурное, и кошмары, и надежду. Но сегодня ли это случилось? Я же еще недавно, стоя перед образами, соглашалась никогда больше не видеть Избранника, которого у меня отнимали потусторонним образом, и не помышлять о нем даже, лишь бы прекратилось преследование! Стало быть, для себя я его уже похоронила, оплакала и даже, возможно, износила те башмаки, в которых шла за его гробом (вот и Шекспир к Лафонтену пристегнулся…)

Даниэль только материализовал мою мысль.

И могу ли я винить его в этом?

Ни в одном уголовном кодексе ничего не сказано про убийство на расстоянии в полторы тысячи километров силой мысли. Что же там произошло? И почему для этого убийства Даниэлю непременно потребовалось поджигать свою комнату?

Насчет пожара я была в большом недоумении.

Та женщина, что преследовала меня, какими-то способностями обладала, и она могла нанести ответный удар, но если в ней сидела такая силища, то почему она так долго и однообразно возилась со мной?

Я поспешила к телефонной будке и принялась доставать диспетчеров «скорой помощи». Никто ничего, разумеется, не знал — и меня, в конце концов, направили в первую городскую больницу, куда обычно свозятся жертвы всего на свете, включая пожары.

Когда я добралась до больницы, выяснилось, что Даниэль оттуда сбежал. Как — понять не могли. Вот только что лежал и помирал! И гля — одно помятое одеяло осталось! Я-то понимала…

Разумеется, к моему приходу он уже успел малость прийти в себя и даже прибраться. Холодрыга в комнате была страшная, и Даниэль хозяйничал, не снимая куртки.

— Этих пожарных никуда пускать нельзя, — удрученно сказал он. — От воды, оказывается, вреда больше, чем от огня. Буду знать.

— А что, собственно, загорелось? — вообще-то я собиралась спросить совсем о другом.

— Машина взорвалась.

Он отверткой показал на раскуроченный компьютер и обгоревшие шторы.

— Обидно! — но разве я собиралась ему сочувствовать? Я собиралась круто с ним разобраться за то, что он учудил там, в далеком городе, за полторы тысячи километров отсюда!

— Еще бы не обидно. Конечно, у меня весь архив на дискетах, но оперативные данные сгорели. И еще стекла. В домоуправлении обещали стекольщика только после трех. Садитесь…

Он и всегда-то был бледен, а сейчас и вовсе сквозь него покойный компьютер было видно.

— Как вышло, что вы отравились дымом? — спросила я. Вот уж нелепый вопрос — не все ли равно теперь как?

— Так вот и вышло…

— Может, не стоило из больницы удирать? — черт побери, да я, кажется, пытаюсь сама спасти его от своего мщения!

— Я знал, что вы меня ищете.

— Так это ради меня такие жертвы?..

Он посмотрел так, что целый ядовитый монолог сдох у меня на устах.

И тут я поняла наконец, зачем сюда явилась.

Настал час расплаты — Даниэль сдержал свое слово, мне полагалось сдержать свое. Невзирая на холодрыгу! Надо отдать ему должное — он привел меня к себе мягко и ненавязчиво. И гасил все мои яростные порывы.

Это было омерзительно.

Уж лучше бы он честно меня загипнотизировал — и я очнулась бы на скомканных простынях, ничего не зная, не понимая, а главное — не помня!

Гадкая бледная лягушачья рожа висела передо мной в розовом тумане, широкий рот кривился…

— Да перестаньте вы дергаться, — брюзгливо сказал Даниэль. — Вы в таком напряжении, что это окончится кровоизлиянием… Все в порядке, ваш Избранник жив. Хотя я бы охотно… ну да ладно…

— Жив?

Не спросив позволения на междугородный звонок, я схватила телефонную трубку.

— Слушаю, — произнес совершенно живой голос.

Я озадаченно молчала.

Там, на расстоянии в полторы тысячи километров, Избранник догадался, что молчание принадлежит мне, и закричал, не соблюдая падежей и спряжений, и стало ясно — наваждение спадает с него, еще немного — и он вспомнит все то, что мы обещали друг другу…

Видя, что со мной творится неладное, Даниэль из милосердия нажал на рычажок.

Я положила трубку.

Что же сотворил Даниэль, будь он неладен?

— Я и есть неладен, — сказал он. — Ничего сверхъестественного — обыкновенный поединок двух неслабых магов, обмен ударами.

Маг! Приятно в такой денек столкнуться еще и с манией величия…

— А что любопытно, — продолжал Даниэль, усмехнувшись (рот — от уха до уха, но всего на мгновение…), — так это причина поединка. Не из-за женщины, как полагалось бы, и даже не из-за двух женщин, как оно формально и было, а из-за… мужчины?.. Хм…

— Даниэль, я не телепат. Иронию вашу я поняла, но факты все еще от меня ускользают, — сухо ответила я. Общение со студентами, которые норовят получить зачет за красивые глаза, тоже, оказывается, чему-то полезному учит.

— Факты? Ну, если вы не боитесь, что они вас оскорбят…

— Боюсь. Но они же существуют независимо от моих страхов. Ничего. Побоюсь и… переживу!

— У вас есть способности. Если найдется человек, который вас обучит, то столкнуться с вами будет крайне неприятно. В вас очень сильно выражено сопротивление.

— Вы обещали факты.

— Ну вот они. Привязанность вашего друга к вам была, как бы сказать… не совсем естественной. Вы покорили его на ментальном уровне и не позаботились о том, чтобы сделать это на гормональном. Он приглянулся другой — и она сразу увидела прореху. Сама она куда слабее вас, но гораздо практичнее. Гормональный уровень — это товар, который покупается за деньги.

— Значит, есть и продавцы?

Даниэль опять усмехнулся.

— Тут, если вам угодно, целая экономика. Не теневая, а скорее ночная. В каждой деревне есть такой продавец и в каждом городе… Вам просто не пришло в голову искать обыкновенного допотопного деревенского колдуна. Интеллект подвел вас.

Ну да, молча согласилась я, интеллект и гормоны — это, конечно, как гений и злодейство, две вещи несовместные! Пушкин… Неужели интеллектуальность в меня на лбу написана???

— Ну, а она искала именно этот товар, — продолжал Даниэль. — Тут она просто по-бабьи сыграла вернее. Она заплатила довольно сильному специалисту — его в тот момент заинтересовали именно деньги, потому что внешние данные у вашей соперницы… м-м-м… унылые.

— Благодарю за комплимент! — как можно быстрее вставила я. Он не успел нейтрализовать мой яд — так ему и надо!

— Когда два специалиста такого уровня выходят на связь, им бы лучше договориться мирно, — Даниэль больше не употреблял слово «маг». — Он нанес мне удар, я дал сдачи. Он сжег мою машину, я сжег его самого.

Сгоревший компьютер — вот он… Неужели же Даниэль хочет сказать, что спалил огнем живого человека?.. Вот этот бледный лягушонок с острыми плечиками — сознательно убил человека? И сообщает об этом, как о выполненной работе — малоприятной, но такой, которую никому поручить невозможно — приходится самому…

Наверно, я до сих пор жила слишком благополучно. Убийство было до такой же степени за пределами моей личной этики, как скотоложество.

Но если это единственный способ…

И Даниэль сразу же понял, что я уже пытаюсь его оправдать.

— Трудоемкое, скажу вам, дело, — признался он. — У нашей этики — другие пределы… Но на мне теперь повисли его долги. Он довольно часто за деньги… или, скажем так, за услуги вмешивался в судьбы. Я посмотрел — там ему уже впору было свое кладбище открывать. И если я взял на себя обязанность разобраться с ним, то должен проделать это до конца. Ваш случай — еще самый легкий, раньше такое называли приворотом, а отделывать приворот может любая выжившая из ума знахарка. Там есть и кое-что посерьезнее.

Он замолчал. Но я не задавала вопросов. Я вовремя вспомнила несложную методику «барьера». Если мне удастся ее выдержать хотя бы полчаса… то что?.. Спасена? Опять же — от чего? От справедливой расплаты за выполнение моего заказа?

— Очевидно, мне придется поехать туда, — сказал Даниэль. — Не все можно произвести на расстоянии. Буду вам очень признателен, если вы дадите мне рекомендации. Хотелось бы остановиться не в гостинице, а, хотя бы на пару дней, — у вашего Избранника. В сущности, мы могли бы даже поехать вместе. Я доведу дело до конца, высвобожу его полностью на всех уровнях и присмотрю, чтобы у вас с ним все наладилось. А потом займусь другими делами… Выехать мы могли бы и завтра.

Я чуть не кинулась ему на шею. Но что же это получается? Он ко мне — всей душой, а я — скотина бесчувственная и неблагодарная?

— Даниэль! Вы с ума, часом, не сошли? — я еле удержалась, чтобы не схватить его за руки. — Вам нужно отлежаться! Посмотрите, на что вы похожи!

Он негромко рассмеялся.

— Другим я уже никогда не буду. Вам не приходило в голову, что мы… специалисты… ведем довольно аскетический образ жизни и соблюдаем посты? Прежде, чем снять так называемое проклятие на три гроба, мы должны поститься двенадцать дней.

— Аскетический образ жизни?..

Я сразу же вспомнила ту ночь.

— Да, — твердо сказал он. — Когда-нибудь вы поймете.

— Мне остаться? — спросила я.

Однажды я уже допекла его своим ехидством — и получила сдачи так, что мало не показалось. Вопросец мне и самой понравился — таким милым образом я красиво усомнилась в его мужской дееспособности.

Он призадумался. Вскинул глаза.

— У вас в голове сейчас страшная путаница. Вы прекрасно наступаете и замечательно отбиваетесь, но совершенно не представляете себе, ради чего следует наступать и отбиваться. Тогда — помните?

— Помню.

— Тогда вы были уверены, что сохранили верность своей любви.

— А разве нет?

— Вы сохранили верность своему упрямству.

— А басни Эзопа вы читали?

Пауза длилась довольно долго. Это даже было странно. Он мог бы дать мне сейчас сдачи — ну хоть напомнить, что сегодня тот недосягаемый виноград, который лисица назвала зеленым, в общем-то, сам ей в пасть и свалился… Но не напомнил.

Черт знает что — опять я демонстрирую словесную атаку, опять я наношу удар, а ради чего — уму непостижимо, мне же еще расплачиваться с этим человеком, и что у нас получится после таких перестрелок?

— Когда-нибудь я разберусь, почему вам непременно нужна формальная победа, — в конце концов сказал он. — Это на самом деле несложно. Всем женщинам нравится красивая оболочка, но не до такой же степени.

— Но если в жизни не будет хотя бы маленьких красивых формальных побед, то жить станет совсем скучно.

— Ваши большие победы тоже формальны.

— То есть?

Даниэль усмехнулся.

— Я уже тогда — помните? — знал, что вы клюнули на внешние приметы красивого романа — ах, расстояние, ах, песни, ах, Избранник, ах, стихи по телефону, прекрасные короткие встречи, бурные страсти, поцелуи на всех вокзалах мира…

— Продолжайте, продолжайте, — с неподдельным интересом попросила я. — Должна же я в конце концов понять, как вы считываете с моих извилин всю эту информацию.

И тут же я поняла, почему Даниэль такого мнения обо мне. Он, вольно или невольно, провоцировал мощнейшее сопротивление. Сопротивление такой убойной силы, что его бы и камень ощутил.

— Вам это непременно нужно? — он задал вопрос, которым явственно хотел сказать мне: кончай ты словесный жонгляж…

— Допустим.

— Вы одержали совершенно вам ненужную победу лишь потому, что это была красивая победа. Доказать?

— Докажите.

— Когда ваша соперница пустила в ход все возможные и невозможные средства, вы даже не попытались с ней побороться. Вы хотели только одного — любой ценой избавиться от тех кошмаров, которые она вам насылала. А ведь кассы на вокзале работают круглосуточно, есть еще самолет, есть друзья, готовые помочь, есть деньги, чтобы оплатить помощь специалиста. Если бы победа была вам жизненно необходима, вы бы замучили всех знакомых, узнали адрес и поехали за тридевять земель в Свиридово к бабке Настасье, которая утверждает, что у нее за кадкой живет настоящий черт, по имени Прошка. Эта бабка Настасья орудует по-простому — вы бы потом не знали, как от ее ворожбы избавиться. Но ваш ненаглядный ходил бы за вами следом, как пришитый. Однако вы пришли ко мне вовсе не за приворотным зельем…

— Так. Очень хорошо, — не своим голосом ответила я. — Значит, я купилась на побрякушки. Я сочинила роман на ментальном уровне, а нужно было сочинять на гормональном.

— Вы просто выбрали беспроигрышный для себя вариант, — жестко сказал он. — А когда замаячил проигрыш, вы немедленно отступили.

— Я отступила потому, что он уже состоялся, этот проигрыш. Мужика увели — и этого не переиграть. Факт состоялся. Не хочу собирать пролитую воду в разбитый кувшин!

— Ваша соперница сейчас бессильна, а ваш Избранник завтра будет звонить и домогаться встречи. Вы ему тоже скажете про воду и кувшин?

Я вздохнула.

Даниэль был прав.

Нужно было отступить — но с поднятыми знаменами!

— Я вообще не буду с ним разговаривать, пока не расплачусь с вами. Возможно, вы в постели произведете такое впечатление, что я влюблюсь… — ага, попался, не ожидал такого поворота! — Буду добиваться свиданий, воспарю до гормонального уровня! Это же непредсказуемо, Даниэль, а я не звуковоспроизводящая конструкция, я — женщина из плоти и крови, и вы тоже — мужчина из плоти и крови! Что же мы станем делать, если эта расплата доведет нас до гормонального уровня? Это же будет крах всего! Я перестану бороться за формальные победы, а вы?.. Вы ведь тоже чего-нибудь этакого перестанете?..

По-моему, это был первый случай в истории криминалистики, когда гормональный уровень использовался в качестве тяжелого тупого предмета!

Даниэль смотрел на меня с огромным интересом.

И не более.

Паузу мы оба продержали — будь здоров.

— Эта расплата не доведет нас до гормонального уровня, — сказал он наконец. — Вы сами сделаете все возможное, чтобы этого не случилось. А если почувствуете, что с вами творится неладное, то вашего актерского мастерства на все хватит…

Будь ты неладен!..

Мужчин, способных читать такие мысли, нужно изолировать от общества. И снабжать надувными куклами. Хотя — мерзость страшная, мы нарочно бегали смотреть в sex-shop. Зато там он ни одной мысли не считает!

— Хорошо, — ответила я. — Комплимент принимаю. Клиент останется доволен!

Такое вот вышло побоище…

Прелюдия, блин!

Я вытащила деньги из куклы-грелки и полдня ходила по магазинам — искала неотразимое эротическое белье. Много было в жизни идиотских ситуаций, связанных с мужчинами, такой — и вообразить не могла. Купила что-то вроде купальника, спереди закрывающего все целиком, а сзади открывающего все целиком. Он действительно благодаря прозрачной ленте на уровне лопаток давал иллюзию совершенно голой спины. Только черная ниточка, пропущенная спереди между ног, поднималась по спинной ложбинке к середине прозрачной ленты. Как в такой экипировке действовать — я понятия не имела. Но клиент останется доволен!

Черные чулки с подвязками я отвергла сразу — банально. Пошло!

Видимо, именно борясь с пошлостью, я пошла и сделала зеленый маникюр и педикюр. Клиент обалдеет — но он, чтоб он сдох, останется доволен!

Даниэль прекрасно знал, что я рассвирепела и впала в азарт. Очевидно, и он готовил какие-то сюрпризы. Я носилась по городу в поисках черных шлепанцев с зеленой отделкой и желательно на шпильке, а на ходу считала варианты. И напала-таки на один замечательный. Зная, что я готова продемонстрировать высший класс актерского мастерства, Даниэль, скорее всего, применит обычную суггестию. А я — поддамся! Откуда ему знать, может, я просто перед постелью брыкаюсь, а в постели — страсть какая внушаемая?

А потом я выйду из якобы внушенного им состояния и дам ему понять, что своим успехом он обязан гипнозу. Вот так-то…

Самое любопытное — изобретая эту пакость, я напрочь забыла, что из-за меня Даниэль понес материальный убыток — в виде компьютера, штор и оконных стекол. И вообще мне хотелось только одного — в этой дурацкой ситуации соблюсти хоть остатки верности Избраннику. Не ради него, а как бы назло Даниэлю!

Когда час его визита близился, я (раз уж все равно меня упрекнули в применении актерского мастерства) села к зеркалу и принялась вспоминать те ночи, когда я отбывала сексуальную повинность. У всякой женщины за несколько лет подвигов накопится и с пару десятков подобных ночей. В полном согласии с системой Станиславского я входила в образ продажной женщины. Ну, конечно, не уличного класса, а, скажем, постоянной содержанки, которая неплохо относится к содержателю, но деньги важнее всего.

Кстати, было безумно интересно, как поведет себя Даниэль. Положил ли он на это приключение два-три часа или намерен остаться до утра? Каков он в деле? Умеет ли хоть целоваться?

Словом, я ждала и даже хотела сюрпризов.

Сюрприз был — Даниэль не явился.

Прождав его час, я ликовала — струсил!

Через два часа я припоминала, как мы уславливались о встрече, и ужасалась — неужели я перепутала день?

Через три часа стало ясно — что-то случилось.

Я набрала его номер. Занято. Стало быть, жив.

Приготовив язвительную речь, набрала через пять минут. Занято. Жив. Трепло. Еще через пять минут — занято, жив, трепло, на проводе баба! Еще через пять минут — занято, жив, трепло, на проводе баба, но не позвонить ли на телефонную станцию? Может, там на линии неполадки?

Выяснилось — трубка плохо положена.

И встала перед моим внутренним взором картина, не имеющая решительно никаких предпосылок, но страшная — болтается трубка на шнуре, а на полу без чувств лежит Даниэль…

— Телепатему приняла, — сказала я вслух. — Вы, сударь, уверены, что я догадалась, откуда взялась перед глазами душещипательная картинка, и встану на дыбы! Вы просчитали мои поступки — возмущение, гордую позу и злобную реплику.

Почему-то мне казалось, что высказанные вслух мысли он прочтет наверняка.

И я наговорила ему малоприятных вещей решительно обо всем, включая внешность.

Внешность… Никакая. Стеклянная. Лягушка — та хоть зелененькая… стоп! Какого лешего я выкрасила все двадцать ногтей в зеленый цвет?

Уже невозможно было понять, общаюсь я с Даниэлем телепатически, получая от него картинки, или спятила окончательно.

Дальнейшие мои действия были на грани шизофрении.

Я напятила на голову полиэтиленовый пакет, чтобы с его помощью легче вообразить пресловутый защитный купол, уселась в кресло, скрестив руки, ноги и все возможные пальцы, и принялась раздваивать внимание.

Вдруг меня осенило — купол должен быть металлическим! Я кинулась на кухню и взяла большую эмалированную кастрюлю.

Тому, кто смеется, представив меня в эротическом купальнике, при зеленом маникюре и с кастрюлей на голове, искренне желаю сцепиться с профессионалом класса Даниэля. А тогда и посмотрим, не взгромоздит ли он себе на башку котел для кипячения белья.

Не знаю, каким образом, но кастрюля подействовала успокоительно. Я отвлеклась от внутреннего спора с Даниэлем и снова набрала номер.

Занято…

Взяв из куклы-грелки двести долларов, я оделась по-человечески, вышла из дому и поймала такси. Такси — это железная коробка, защитный купол на колесах, может быть, я смогу подкрасться к дому Даниэля незамеченной и застать его врасплох.

Когда я поднималась по лестнице, он уже открыл дверь.

— Добрый вечер, — сказала я, хотя вечер иссяк, ночь стояла на дворе.

— Добрый вечер, — ответил он. — Я вас не звал. Честно.

— Ясно.

Он посторонился, пропуская меня. Я вошла в прихожую. Он молча снял с меня шубу.

Трубка не болталась на шнуре — она просто лежала рядом с телефоном.

Это становилось интересно.

— Все-таки есть вещи недопустимые, — тихо произнес он. — Даже для меня.

— Мы заигрались.

— Да.

Он машинально включил кофеварку.

— На ночь глядя? — удивилась я.

— Действительно…

И тут он посмотрел мне в глаза.

Он спрашивал, а о чем — не понять…

Прах побери, да сколько же ему лет? За то время, что мы не виделись, он не изменился. Сколько было тогда? Тонкий, звонкий и прозрачный.

Я уселась в кресло, всем видом показывая — пришла всерьез и надолго.

Когда противник производит отступление — нужно преследовать и добивать у него же в логове. Все это время Даниэль был именно противником, даже та помощь, что я получила от него, была ловким ходом с его стороны. Мы завязали узел — и этой ночью должны развязать его. Именно этой ночью, пока я — в наступлении, а он — отступает!

Даниэль сел напротив.

Кресла были неудачные, низкие, раздолбанные, колени у него опять торчали выше ушей, тем более, что он наклонился вперед и поставил локти на столик. Поза, требующая неплохой растяжки, кстати. Шею вытянул, голову скособочил — а может, он и не человек вовсе? Был фильм про пришельцев, с виду люди, а стянут человеческую кожу с лица — рептилии! И живыми крысами питались.

— Хотя дом и старый, но крыс тут нет, — мрачно сказал Даниэль.

Ощущение у меня сразу же возникло такое: ему надоело валять дурака и притворяться нормальным! Он такой, как есть, — способный разглядеть картинки, возникающие в голове у собеседника. Если же собеседника это не устраивает, пусть катится на все четыре стороны!

— Даниэль!

— Да?

— Помните — тогда?..

— Помню.

— Зачем я вам тогда понадобилась?

— Просто вам не повезло. Вы мне подвернулись под горячую руку. Через неделю после развода.

Он был женат?!. Ну естественно! Только разводом его брак и мог окончиться! Какая жена станет терпеть чтение мыслей? И у какой жены полгода спустя мысли будут достаточно благопристойны, чтобы оглашать их вслух?

— Она продержалась четыре месяца, — ответил Даниэль.

И на прощание наверняка запустила в него тарелкой… нет, кастрюлей. С борщом. Нет, горячей сковородкой!

— Тапочками, — поправил он.

Лицо было такое, с каким на амбразуру ложатся. Губы стиснуты. Но углы рта подергивались. Даниэль злился и нервничал. В машине, между прочим, он был другим. Безмерно разговорчивым. Припекло мужичка…

Очевидно, он не стал бы возражать, если бы я поднялась и ушла, не дожидаясь кофе.

На эту мысль он и не возразил.

Похоже, что меня напрасно понесло к нему на ночь глядя.

Опять — без комментариев.

Идиотское затяжное молчание!

Он и не спорит…

Какого же черта он назначил мне за избавление именно такую плату? Не мог придумать цифру с нулями? Уже горячо… Если я соображу, для чего ему понадобилась и почему более не нужна, то смогу выйти из нелепой ситуации если не с воинскими почестями, то хоть не уронив достоинства.

Он вскинул глаза — ага, прямое попадание! Не удержался, а я взяла след. Ну-ка, что было тем вечером и той ночью? Если только что разведенный мужчина яростно пытается уложить малознакомую женщину в постель, не помышляя при этом о минимальной этике, то дело не в красоте и сексапильности женщины. Мы спорили и выделывались, как две примадонны… ну, допустим, я предельно разозлила его… злость и эрекция пока не синонимы… может быть, он решил, что его дразнят?..

Даниэль встал и дошел до книжной полки. Снял толстый том, перелистал, сердито сунул обратно. Снял соседний — и в нем отыскал фотографию, которую спрятал, видимо, от самого себя. Бросил на стол передо мной… Ну, теперь ясно.

— Вы не возражаете, если я ее порву и сожгу? — спросила я, хотя вопрос был совершенно необязательный. Он не только по мыслям, но и по физиономии мог понять мой первый и благой порыв.

— Не надо.

— Надо.

Когда он схватил меня за руки, я одновременно комкала и рвала жесткий глянцевый листок.

И я успела безнадежно погубить треклятый снимок!

— Вы спасли меня от наваждения? А я спасу вас. Хотите вы того или не хотите. Услуга за услугу! Надеюсь, других снимков у вас нет? Этот последний?

Запищала кофеварка. Даниэль был вынужден оставить меня и заняться агрегатом.

Я демонстративно выложила бумажный комок на стол.

С чего он взял, что я на нее похожа? Волосы? Разве что волосы и овал лица. Нехорошо сводить счеты с бывшей женой таким причудливым образом. Но, Боже мой, когда были те четыре попытки гипноза? Вечность назад. Неужели он до сих пор жаждет мести?

По себе знаю — когда чего-то упрямо желаешь, а оно никак не дается в руки, желание начинает в тебе загнивать. И обращается в какую-то извращенную мерзость.

В детстве был у меня случай — поймала занозу. Зная, что бабка вынимает занозы варварским способом при посредстве иглы, я терпела и пыталась ее выдавить сама, пока ладонь не стало нарывать. Извлекали потом ту занозу чуть ли не вчетвером… До сих пор след на ладони виден.

Экстрасенс, блин! Маг, блин! Специалист, блин!

Он резко обернулся.

Резко, да поздно.

Я уже приняла решение.

Он считал это решение с моих извилин и застыл с банкой кофе в руке.

Очевидно, сам себе не поверил, потому что медленно поставил банку мимо стола…

— Не надо этого, — сказал он.

— Надо.

— Я не звал вас. Честно…

— Вы уже говорили.

— Да…

— Что делают с гордиевым узлом? — спросила я.

Он понял. Если человек столько времени не может развязать узел, то надо рубить. Не думая о том, что из этого получится, потому что хуже не будет.

Очевидно, Даниэль сразу понял, что я не в восторге от его лица. Именно поэтому он сперва погасил свет, а потом неслышно подошел.

На нем был свитер с высоким горлышком, колючий свитер с высоким и узким горлышком… да и ему бы побриться не мешало… ну да не в этом счастье…

* * *

Нельзя слишком долго быть одной.

Нельзя копить в себе то, что следует расходовать регулярно!

Много чего нельзя…

А что можно?

Забывать!

Ведь могла же я забыть раз и навсегда неизменный сценарий близости с Избранником! Очевидно, все мы происходим не столько от обезьяны, сколько от собаки Павлова, и в любви условные рефлексы значат больше, чем нам кажется. Если признаться совсем честно — мне надоел тот сценарий, где с точностью до пяти минут были расписаны первое объятие, страстный поцелуй, второе объятие, прелюдия в постели и даже смена поз вплоть до той, которая нам обоим больше подходила в качестве завершающей. Любовь отлилась в форму — в неплохую форму, в стабильную и надежную форму, в исполненную всяческого удовольствия форму, и его это устраивало куда больше, чем меня.

Я же задавала себе смешной вопрос: и что, теперь вот этак — всю оставшуюся жизнь?..

Но я несколько месяцев была лишена именно этой привычной любви, и, поскольку тосковала по далекому Избраннику всему целиком, то и по форме любви, очевидно, тоже.

Знал ли это Даниэль?

Он должен был это знать. Он умный, проницательный, умеющий, в конце концов, считывать с моих мозгов что надо и чего не надо!

Но потом я поняла: искусство считывания почему-то заменило ему в ту ночь рассудок. Иначе бы он понял — нельзя играть новую пьесу по старому сценарию. С ним произошло то самое, что с миллиардами мужчин и женщин, потерпевших в своих страстных стремлениях жестокий крах. Они хотели как лучше…

Даниэль сперва погасил свет, а потом неслышно подошел. С другим человеком было иначе — поскольку близость стала привычной, тушение света в ритуал не входило.

На Даниэле был свитер с высоким горлышком, колючий свитер с высоким и узким горлышком… Тот человек не носил свитеров с высоким горлышком, и насильственное высвобождение головы из тугого воротника не вызывало у меня улыбки.

Но потом началось что-то вроде бреда — только не бреда с кошмарами, который мне присылал, стараясь сломить мою волю, уничтоженный Даниэлем колдун, а совсем иного… Но и в том, и в другом случае я знала, что последует дальше.

Я помнила прикосновение руки к своей груди — вот оно и состоялось, точно такое, каким запомнилось мне! И все остальное — тоже!

Даниэль не угадывал мои желания — он их знал. Он, понимая, что ввалился в мою личную жизнь, как слон в посудную лавку, старался нанести моей психике минимальный ущерб. А уж лучше бы изнасиловал.

Это я поняла потом, когда сообразила, почему впала в такую диковинную прострацию, между сном и явью, и уже не соображаю, с кем это я оказалась…

Смешно? Мне самой сделалось смешно, я даже представила себе бывшую жену Даниэля. Если и у нее до встречи с ним была какая-то личная жизнь, хорошо же она себя чувствовала с мужем, который старательно отрабатывает сценарий, созданный совсем другим мужчиной!

Может быть, Даниэль действительно полагал, что считывает желания? Может, он и теперь так думает?

Когда щелка в портьерах пропустила первый свет — не утренний, разумеется, а свет от окон, что зажглись напротив, — мне захотелось встать и тихонько уйти. А если у Даниэля хватит ума притвориться спящим, тем лучше.

Вот почему в половине восьмого утра я вышла на улицу.

Холод зимнего утра обрадовал так, как никогда не радовала жаркая прелесть летнего дня.

Мне доводилось уже выходить в зимнее утро, и всякий раз оно очищало от всей дури минувшей ночи, и оно стало для меня как широкий и светлый нож, отсекающий напрочь и навеки ночь. Отрубающий — как бабкин тесак.

Я пошла по пушистому снегу, обернулась взглянуть на цепочку своих следов, убедилась, что носки смотрят чуть в стороны, как и положено при хорошей дамской походке. Вот такой походкой уходила я всякий раз, когда широким и светлым ножом (а скорее бабкиным тесаком) отрезала нечто ненужное.

Но, прах побери, что же я отрезала на сей раз?

Дальнейшие мои действия прямо доказывали наличие у меня пресловутой женской логики.

Во-первых, я поехала на базар, который открывается в восемь, и съела в грязнейшей забегаловке четыре пышки, жаренные на том самом масле, которое припасливый Ной взял в свой ковчег. И я съела их с удовольствием!

Во-вторых, я пошла на вокзал, поменяла там деньги и подошла к окошечку кассы, но брать билеты не стала. Я поняла, что никто мне в этой жизни не нужен, ехать куда бы то ни было незачем, а хочу я еще пышек.

В-третьих, приняла наконец мудрое решение — пошла по магазинам. Именно в беготне по магазинам у меня рождаются умные мысли. А чтобы объяснить, почему я после этой ночи решила не ехать к своему Избраннику вместе с Даниэлем, нужна была уж очень умная, изощренно умная мысль.

В-четвертых, ни до чего не додумавшись, я вернулась на вокзал и взяла один билет, для Даниэля.

В-пятых, понесла ему это приобретение, по меньшей мере час подходила к дому и отходила подальше, наконец, догадалась сунуть конверт в почтовый ящик. Он же наверняка отслеживает все мои метания! Значит, за пять минут до этого решения уже знал, где искать конверт.

Чем я занималась до половины одиннадцатого, когда у меня лекция для второго курса, лучше спросить у Даниэля. Я лично этого так и не поняла.

Во время этой самой лекции меня и озарило. Ровно за десять минут до конца второго академического часа.

Я поняла, что в перерыве между второй и третьей парой нужно накинуть шубу и перебежать через дорогу. Там, в дирекции филармонии, меня же ждут честно заработанные деньги!

Грешна, каюсь — подрабатываю на русских романсах. У нас есть несколько хороших исполнителей, и они приглашают меня в соучастники. Я выхожу на сцену в концертном платье и проникновенным голосом рассказываю историю русского романса. Слабые женские сердца, а ходят на такие концерты преимущественно женщины, не выдерживают. Первый всхлип обычно раздается, когда я проникновенно вещаю про слепого поэта Козлова и его изумительную «Баркаролу», которую еще Анна Керн Пушкину пела.

Отпустив второкурсниц на три минуты раньше, я сбегала за шубой и понеслась вызволять свои денежки. Которые мне сейчас были как бы и не от смерти, я укладывалась в бюджет, но почему-то вдруг показалось разумным немедленно их взять и, возможно, потратить. Может быть, даже на эротическое белье!

Я вошла в эту самую дирекцию и остановилась в дверях, как монумент.

Я обнаружила в этой самой дирекции человека, которого в жизни уже не чаяла увидеть!

Сказать, что я любила его, — так нельзя. Он мне нравился. Нравился до дрожи в коленках. Я понимала, что от этого плейбоя в хозяйстве толку мало. Тогда, три года назад, его несло. Возможно, так вел себя Робинзон Крузо, вернувшийся с необитаемого острова и норовящий за полгода компенсировать себе двадцатилетнее отсутствие женщин.

Но это все — для самоутешения. Просто я ему была совершенно не нужна. В силу специфики своей сексуальной деятельности он предпочитал безмозглые варианты. Или и это — для самоутешения?

В общем, он не обратил на меня того внимания, которого я, как мне казалось, заслуживала. И умчался завоевывать столицу. Были там у него какие-то договоренности в телебизнесе, какие-то проекты с заграничными спонсорами…

Судя по всему, затеи окупились. Он и в старых штанах выглядел достаточно эффектно — высокий, тонкий, но плечистый, черноволосый и с орлиным профилем, хотя ничего кавказского в его физиономии не было, скорее уж испанское. Он и в старых штанах исправно задирал свой орлиный нос, так что порой и подойти было боязно.

— Привет! — воскликнул он, вылетая из кресла так, как если бы там лопнула и пробила ткань пружина.

— Привет, — сказала я, делая независимый цвет лица.

— Ты меня не узнаешь? Ну, значит, разбогатею!

Он надвигался на меня так активно, что я решила — пьян с утра, сукин сын, и не я его — он меня не узнал. Вот любопытно, за кого же он меня принял?

— Это же я, Игорь Казаков! Неужели так изменился?

— Ты действительно изменился, — задумчиво соврала я. А, может, и не соврала — если имела в виду его одежду. Одет он был лучше манекена в сверхфирменном магазине.

Он растерялся от такого странного ответа. Я попыталась проскочить в бухгалтерию.

— Постой! — он удержал меня за руку. — Я уже третий день в городе. Я всех о тебе спрашивал. Отсюда я собирался к тебе на кафедру. Мне сказали, что ты все еще на кафедре.

— Только не лаборантом, а младшим преподавателем, — уточнила я. — Читаю курс средневековой литературы, семнадцатый и восемнадцатый век, романтизм, русскую — восемнадцатый.

— Вот и замечательно… — я думала, что его молчание означает финал необязательной светской беседы, но жестоко ошиблась. До такой степени ошиблась, что вынуждена была рухнуть в то самое глубокое кресло, откуда его выпроводила воображаемая пружина.

Безумно жаль, что из поля моего зрения выпала секретарша Татьяна Иосифовна. По ее лицу я бы хоть приблизительно могла представить, как выглядело мое собственное!

— Так вот! — решительно начал он. — Мне сообщили, что ты сейчас свободна. И я понял, что наконец могу тебе сказать, что ты мне давно нравишься. Это серьезно. Не просто нравишься. Я был бы просто счастлив, если бы ты согласилась стать моей женой!

Тут-то у меня и подкосились резвы ноженьки.

Господи, взмолилась я, сделай так, чтобы он сейчас действительно был пьян! А потом проспался от вина своего и забыл про это предложение!

Логика в его словах была.

Так уж сложилось, что он и мой Избранник были друзьями-приятелями. Оказывается, есть еще люди, считающие, что мужское приятельство к чему-то обязывает и что женщина приятеля под запретом… Меньше всего я ожидала подобного рыцарства от Казакова.

Так вот, сперва я взмолилась Господу о казаковском похмелье. А потом поняла, что же произошло на самом деле.

Это Даниэль послал меня сюда! Это его работа!

Ведь найти меня в университете во время второго перерыва физически невозможно. У нас есть студенческая столовка, две кафешки, на третьем этаже кафедра французского языка и литературы имеет свою кофеварку и туда всегда можно заявиться с домашним бутербродом. Даниэлю зачем-то понадобилось, чтобы я обязательно услышала сегодня это предложение. И вообще — чтобы услышала!

А зачем?

Понял ли он, почему я сбежала в половине восьмого утра?

Знал ли он, что я в сегодняшнем сюрпризе опознаю его почерк? Ведь знает же, знает, сидит сейчас дома с отверткой и наблюдает за моим обалдевшим подсознанием!

Человеческим языком говоря, он мне выдал следующее: милая моя, я на тебя вовсе не претендую, эта ночь никого и ни к чему не обязывает. Вот тебе кое-что получше, чем я, вот тебе нормальный здоровый мужик, с деньгами и без отклонений, и ты никогда не будешь беспокоиться о том, что он читает у тебя в извилинах!

Ну, ладно.

Если я этой лягушке не нужна, тем лучше!

— Игорь! — как можно проникновеннее сказала я. — Ты сошел с ума!

Есть древний анекдот про солдата, дипломата и девушку. Если солдат говорит «да», значит, да. Если «нет», значит, нет. Если «может быть», то какой же это солдат? Насчет дипломата дело обстоит так: если «да», значит, может быть, если «может быть», значит, нет, а если «нет», то какой же это, к черту, дипломат? Если девушка (анекдот настолько древен, что имеется в виду девственница) говорит «нет», значит, может быть, если «может быть», значит, да, а если «да», то какая же это девушка???

Так вот, если женщина говорит «ты сошел с ума», это значит «да», и не просто «да», а «да» окончательное и безоговорочное.

Казаков это правило знал. Он выдернул меня из кресла, рывком прижал к груди и поцеловал. И я ответила на этот поцелуй изо всех силенок, даже старательнее, чем полагалось бы.

Вот тебе, лягушка зловредная, думала я, вот тебе, немочь бледная! А ты думал, я откажусь? Вспомню своего несостоявшегося Избранника и откажусь? Или вспомню тебя — и откажусь?

Дудки!

Я посылала Даниэлю такую злость, такую ярость, что если бы компьютер еще раз вспыхнул, я бы не удивилась. Тоже мне, сват нашелся! Ну, раз я ему до такой степени не нужна, что он готов меня сблагостить хоть замуж за плейбоя, то и замечательно! Давненько я не выходила замуж!

Потом мне какое-то время было не до Даниэля. Казаков нес ахинею, я отвечала ахинеей, а тем временем перерыв иссяк — и я понеслась читать лекцию, в которой, боюсь, девчонки мало что поняли. После занятий Казаков меня встретил — и мы понеслись! Опомнилась я у него дома — вернее, дома у его родителей. Там заниматься любовью было как-то неприлично, а к себе я его звать не хотела — после всех мучений и страданий квартира нуждалась в генеральной уборке, и не простой, а при помощи бульдозера и экскаватора.

Дома меня ждал в почтовом ящике сюрприз. Обычно я заглядываю туда по утрам, а вечером проскакиваю мимо. На сей раз Даниэль беззвучно велел открыть и покопаться в глубине. Я вытащила конверт с деньгами. Он вернул мне стоимость билета.

Это что же получается? Он по моей милости понес материальный ущерб, сгорели компьютер, занавески и еще что-то, я втравила его в историю с тем неизвестным колдуном, так что он вынужден бросать все дела и ехать разгребать колдовское кладбище, и он же швыряет мне в лицо деньги, которые, кстати говоря, честно заработал!

Уж не полагает ли он, что таким образом расплатился со мной за ночь любви?

Примерно к половине второго ночи (ложиться раньше я разучилась навеки), очухавшись от бурного денька, я наконец-то задала себе разумный вопрос: а какого черта Даниэлю вообще туда ехать? Он ведь мог решать проблемы на каком-то астральном уровне, и для чего ему тащить свое физическое тело за тридевять земель, я не понимала.

Уж не от меня ли он удирает?

После казаковского предложения во мне наконец проснулась обыкновенная бабья мания величия.

Полтора месяца назад, пытаясь справиться с хорошо оплаченным наваждением, я купила несколько оккультных книг. Тогда от них пользы не было. Я вылезла из постели, отыскала их и стала искать ответы на несколько четко сформулированных вопросов. И я их, кажется, нашла…

Другой вопрос — зачем я их вообще искала?

Видно, тогда я проскочила в книге мимо нужной страницы. А сейчас она распахнулась тютелька в тютельку. До чего же скверно осознавать, что кто-то время от времени к тебе подключается и приказывает твоим ногам идти через проходной двор в нужном направлении, а рукам — открывать нужные страницы!

Даниэль не спал. Он, видать, тоже полуночник. Он следит за моей бурной деятельностью… Где кастрюля?

Я усомнилась, действительно ли эмалированная желтая кастрюля экранирует посылы мага и защищает мое подсознание от его шаловливых ручонок. И читать с этой штуковиной на башке — та еще морока… Но ничего другого придумать не получалось.

Оказалось, что мне в этой жизни больше всего нужна призма из горного хрусталя. Это следовало сделать изначально, и даже странно, что я тогда не додумалась. Уж коли к домовому речь держала и деньги на самозванных ведьм переводила, то хрусталь на шею — это было бы более чем естественно… Хотя он бы помог мне примерно так же, как и все остальное.

А что мне нужно в жизни, кроме призмы?

Нужен ли мне красавец Казаков со своим орлиным носом и плейбойскими повадками? Сейчас-то у меня коленки вовсе не дрогнули, как три года назад! Потому что в жизни был Избранник…

Вдруг меня осенило: этот чертов Даниэль делает все возможное, лишь бы не допустить моей встречи с Избранником! Неужели с той давнишней ночи заточил на его зуб? Ну, это уже тогда и не зуб вовсе, а слоновий клык!

— А шиш тебе! — сказала я ему из-под кастрюли и пошла за дорожной сумкой.

В моей жизни был человек, которого я вспоминаю всякий раз, когда заглядываю в шкаф. Он научил меня держать белье и трикотаж в полиэтиленовых пакетах — и других следов в моей биографии, к счастью, не оставил. Поэтому дорожные сборы для меня — минутное дело.

Я кинула в сумку три пакета, из которых один был набит довольно туго, а два других — на треть, не более.

Вот так. Помчусь к Избраннику! Не ожидал, голубчик?

И тут зазвонил телефон.

Это вполне мог быть Казаков. Имеет ведь жених право разбудить невесту, чтобы сказать ей, что все еще любит?

Но на самом деле это был Избранник.

Я слушала эти звонки в полном отупении с некоторой долей испуга. Мысли в голове возникали одна другой краше: бежать! заткнуть уши! лечь на дно! заорать благим матом от восторга! треснуть по телефону чугунной кувалдой, которой, к счастью, отродясь в хозяйстве не водилось!..

Я знала, какие слова услышу от Избранника. Но… но…

Неужели пакет порвался?

Сиреневое кружевце торчало из сумки самым лихим образом, петушиным гребешком! Гребешок словно надломился — и тончайшее белье перетекло через «молнию», соскользнуло на пол и улеглось там этакой трогательной кучкой.

Это что еще за цирковые трюки?..

Если бы Даниэль сейчас сидел передо мной, мир не досчитался бы одного мага. Вот ведь лягушка чертова! Значит, кастрюля действительно экранирует его посылы и приказы, раз он не нашел ничего лучше, как баловаться с телепортацией. Ладно. Будем привыкать.

Будем учиться жить под колпаком. Под микроскопом! В фильме ужасов! Если сегодня белье поползло, завтра, чего доброго, шкаф пойдет в атаку. Проснусь — а он уже дверь перегородил.

Я треснула кастрюлей об пол. Раз уж все летит в тартарары — пусть и эмаль от кастрюли отлетает. Ну, смотри, лягушка треклятая! Что ты там сейчас хорошего увидишь, кроме отборного мата?

Ты ведь, кажется, собрался меня замуж отдавать? Ты все для этого сделал? Ты плейбоя околпачил! Вот и замечательно. Раз я все равно не сплю, то займусь уборкой. В таком настроении только залежавшуюся дрянь в помойку выкидывать. Тогда есть шанс, что я действительно от всего лишнего избавлюсь. А то завтра Казаков уж точно сюда ночевать соберется…

Я начала с революции в холодильнике. Сунула туда включенный фен и стала разгребаться. Удивительно, как много огрызков колбасы скапливается всего за месяц. Не иначе, как на черный день. Ну, вот я и сделала черный день колбасе, ветчине и тушенке. То есть черную ночь. Тщательно вымыла холодильник. И на этом сломалась.

Странно, какое мощное отвращение могут вызвать колбасные огрызки, успела подумать я, засыпая…

Утром, до встречи с Казаковым, я побежала к кришнаитам. Они завели магазинчик, где можно купить сари, курительные палочки, пряности и благовония. Еще там бывают камни — хороший лазурит, бирюза, отшлифованные кабошонами бледные, зато настоящие рубины и тому подобное для женщин, презирающих штампованную бижутерию. Хрусталя в подходящем для меня виде не было — только на каменной подставке. А призма должна висеть на шее.

Я прислушалась к себе. Кастрюли на голове сейчас не имелось — и если Даниэль следит за мной, то он, треклятая лягушка, должен был бы довести меня до такого места, где хрусталь продается!

Но он, очевидно, укладывал дорожную сумку. Для мужчины это тяжкое испытание, в такие минуты не до сумасбродных дам. А что кладут туда маги? Черную книгу? Сушеных жаб и ящериц? Шкуру черного козла, зарезанного в полнолуние?

Тем лучше для меня… Значит, я в какой-то мере его одолела. Но что он толковал там о необходимости красивых побед?..

Как бы я ни вывернулась, он все спишет на мою погоню за победами, свершениями и беспроигрышными вариантами. И каждый из нас останется при своем.

Значит, и выворачиваться решительно незачем.

Проехали. Не желаю возвращаться. Вчерашний день! Прошлогодний снег!

Вот это ему будет обиднее всего!

Кажется, я запуталась…

— Куда пойдем? — бодро спросил Игорь. Он хотел показать меня всем сразу. И покормить в самом дорогом заведении. И на эту ночь остаться у меня — наивный, он полагал, что я действительно занималась уборкой…

С двух часов дня примерно до шести часов вечера я старательно блаженствовала. Только вот… дикость какая-то, но тем не менее…

С той минуты, как я повыбрасывала из холодильника колбасные огрызки, я не могла смотреть на мясо.

Даниэль — тот еще тип, думала я, глядя в ресторанное меню. Но только сумасшедший стал бы навязывать посторонней бабе свое неприятие мяса. Скорее уж наоборот, по вредности натуры он должен был бы насылать на меня мясные кошмары, искушать ароматными копченостями, чтобы я их пожирала пудами и засоряла шлаками свой любимый организм. Наверно, стоило бы попросить официанта, чтобы принес с кухни кастрюлю. С кастрюлей на голове я смогу разобраться в себе и наконец сделать выбор!

Игорь и официант смотрели на меня сперва с повышенным вниманием, а потом — с тревогой. Я таращилась в меню уже минут двадцать, и на моем лице отразилось, скорее всего, отношение к Даниэлю.

По его милости что-то во мне изменилось. Я чувствовала, что тяжелая мясная пища мне уже не нужна. Интересно…

— Прежде чем снять так называемое проклятие на три гроба, мы должны поститься двенадцать дней, — сказал Даниэль.

Но при чем тут я?

За полторы тысячи километров отсюда он погубил другого профессионала. Ну, колдуна! И едет исправлять то, что тот, другой, понапортил. Разгребать кладбище… Безропотно и беспрекословно едет. Я бы сказала — он так решил. Да в том-то и дело, что он — не решал! Это в его ситуации само собой разумелось.

А, кстати, какой я ему взяла билет? Только недоставало, чтобы сгоряча я сунула Даниэля в плацкартный!

И тут же два числа прозвучали у меня в голове, произнесенные моим собственным голосом. Семь — девятнадцать, это были вагон и место, и восемнадцать — двадцать, это было время отправления.

— Ну, лягушка чертова! — воскликнула я, насмерть перепугав бедного официанта.

А потом выскочила из-за стола и, отмахнувшись от Игоря, понеслась, понеслась!..

* * *

Даниэль стоял у вагона. Народ клубился возле проводника, а он стоял себе, как бы и не собираясь ехать. Народ был сам по себе, а Даниэль — сам по себе.

Как привидение, незримое для толпы, что явилось одному-единственному зрителю.

Должно быть, мысленно он уже въезжал в тот далекий город, а то, что творится в этом городе, его уже не касается!

И я ему уже сто лет не нужна! Побаловался — и хватит!

Мысль — штука быстрая, но рука иногда бывает быстрее. Он и уловить мое налетающее на него со свистом желание не успел, как уже схлопотал здоровенную оплеуху.

— Ты перестанешь копаться у меня в башке?! — завопила я. — Ты перестанешь подслушивать, что я думаю?! Ты перестанешь подсовывать мне женихов, книги, страницы и постную кухню?!?

— Ведьма! — воскликнул он, и мгновенная улыбка распахнула его лягушачий рот, от уха до уха. — Честное слово, ведьма! Настоящая!

— Ты что такое несешь? — полагаю, проведя вместе ночь, мужчина и женщина могут перейти на «ты». — Если ты помог мне избавиться от наваждения, это еще не значит, что ты можешь загонять меня ни с того ни с сего в дирекцию филармонии! Я ни в каких столичных женихах не нуждаюсь! И в том, чтобы кто-то изображал моего бывшего жениха, я тоже не нуждаюсь! И вытаскивать белье из моей сумки я тоже не просила! Оставь меня наконец в покое! И незачем было сообщать мне номер вагона и время отправления!

— Я ничего тебе не сообщал, — он не то чтобы изумился, он был просто ошарашен. — Какое время? Какой вагон? Ты же сама брала билет и все это запомнила!

— Я даже не посмотрела, что там напечатано, на билете! — строптиво отвечала я. И тут же поняла, что вру. Я собиралась посмотреть прямо у кассы, я держала голубой листок с серьезным намерением убедиться, что там все в порядке, но меня оттеснили, я сунула листок в сумочку…

Даниэль взял меня за локоть и оттянул в сторону, чтобы не мешать пассажирам с чемоданами.

— Для этого не обязательно смотреть, — сказал он. — Ты все еще не понимаешь?

И я поняла! Действительно, не обязательно…

Что же со мной происходит?

Он посмотрел мне в глаза, и я поняла — что.

Дико вести беседу с человеком, который читает твои мысли. Наверно, так же дико ему от того, что я прочитала его мысль. Или он привык к таким собеседникам?

Что же это он со мной сделал? Как? Когда?

— Это ты все сама. В тебе скопилось. Ну и вот. Все стало получаться так, как ты хотела… То есть на самом деле хотела.

Почему он так серьезен? Улыбка у него страшненькая, но лучше уж эта улыбка.

Он не тот, кого я знала. Не тот, кого я за двое суток возненавидела. Там, куда я по его милости угодила, у меня никого и ничего, кроме него, нет. Все, все изменилось! Мир полетел в тартарары со всеми своими дурацкими проблемами, а другой мир всосал меня и сразу же озадачил новыми обязанностями и долгами.

Ощущение было — словно я встала в военный строй.

— Чем я должна тебе помочь? — спросила я.

— Пост. Связь. Медитация на свечу, — сразу же ответил он. — Остальное — по ходу…

Так. Значит, я уже не я.

Я — что-то другое…

Я ушла… я вышла из прежней себя, мало что прихватив на дорожку… и куда-то пришла… в иную себя, окруженную иным миром, где связь через огонек свечи на расстоянии в полторы тысячи километров — дело обычное…

Но ведь должен же был быть какой-то порог, который принято в таких случаях перешагивать! Он, конечно же, был, только я умудрилась его не заметить.

Даниэль сунул руку за пазуху, в потайной карман куртки.

Достал он маленькую призму из горного хрусталя, вроде карандашика, с одного конца оправленную в тусклое серебро и на серебряной же длинной цепочке.

Он молча расправил цепочку и надел мне на шею. Призму пропустил под шарф, так что я ощутила на шее пальцы — прохладные, уверенные, задержавшиеся на коже ровно столько, чтобы ощутить неслучайность контакта, не более.

Оберег?

Да нет… что-то другое…

У него очень светлые глаза. Прозрачные. Обратного пути нет…

— Только не угадывай больше, — попросила я. — Это у тебя плохо получается. Желания и воспоминания — вовсе не одно и то же.

И тут же приняла ответ. Смешной такой ответ! Я увидела задумчивого лягушонка, который сидит посреди пруда на листе кувшинки и задумчиво подперся лапой, а на рожице выражение: «Ой, и чего это я такого натворил?..»

Я выдернула из-под лягушонка лист, и он шмякнулся в воду.

Ведьма? Этого мне только недоставало! Почему во всех книгах, которые я изучила, борясь с наваждением, было так много о том, что ведьма может, и так мало о том, что она должна?

Вот он уехал, а я варю себе густую кашу из «геркулеса» на воде, жарю ее потом с луком на растительном масле, как научили в монастыре, получается вполне терпимо, трогаю хрустальную призму и думаю, что бы означал сей подарок? И подарок ли? И есть ли ему какой-то прок от того, что я соблюдаю этот самый необходимый специалисту пост? И каждый вечер гляжу на свечу?

Узнаю я это, когда он вернется. По моим соображениям, через четыре дня. Как я до этого додумалась, не знаю, но так оно будет. Ему там тяжело, он вытаскивает человека, которому жить бы осталось недели две, и еще маленькую девочку, которую испортили в порядке мести родителям. Действительно ли сила передается только ночью и только через огонь? Или я потом научусь это делать иначе?

Странное состояние…

Хоть бы оно продлилось подольше!

Такое бывает примерно в конце февраля, когда почему-то кажется, что первого марта непременно наступит весна. Но наступают предвесенние метели, и они веселят душу поболее, чем хрестоматийные приметы весны.

Ненавижу снег в ноябре и декабре, но люблю гулять под этими метелями, чтобы полная шевелюра снега и полная душа радости!

И куда же это я иду — со снегом в волосах и с призмой горного хрусталя на шее? Понятия не имею. Нет, вру — имею.

Просто это начинается совсем другая история…

Рига, 1999

Content

Далия Трускиновская
Даниэль