Далия Трускиновская

Гори, гори!..

Рассказ

— Магия буквальна, мой юный друг, — сказал Викентий Карпович, — и не нужно прятаться за эти самые образы. Образы вы придумали сравнительно недавно, милостивый государь, и вам кажется, будто сей словесный пассаж имеет исключительно лингвистическое значение.

— Языковедческое, — поправил юный друг, которому, впрочем, было уже более двадцати пяти. И подлил сливок в свой крепкий чай по-английски.

Они втроем сидели на веранде — как бишь ее, крыльцо, гульбище? — за плетеным столиком и наслаждались чаем, домашним печеньем и вареньями семи сортов в хрустальных вазочках. Летний вечер был тих до полной отрешенности, и даже голоса ребятишек, что-то пытавшихся поделить за сараями, и мычание коров, идущих с выгона, и птичьи вскрики не нарушали безмятежности, а казались необходимой ее составной частью.

— Пусть так. Я знаю, вы с Верочкой ходили в деревню записывать бредни старой Козлихи. Но все сии причитания и угрозы, над которыми вы проливали слезы умиления, находя в них художественные достоинства, есть на деле грозная и древняя магия. Вы полагаете, что, коли обманутая девка шлет черную змею обвиться вокруг сердца своего соблазнителя, то змея и сердце существуют лишь в воображении озлобленной девки? Ничуть! Змея не менее реальна…

— Вещественна, — совсем тихо произнес юный друг, а невеста его, Верочка, кивнула. Они предпочитали обходиться без заимствованных у Запада слов, в простоте своей полностью полагаясь на словарь, составленный господином Далем. А открылось, кстати говоря, что господин Даль в порыве благородного заблуждения немало слов сам на древнерусский манер, то бишь образец, сочинил, и по этому поводу были у него некоторые неприятности.

— Сколь вещественно сердце соблазнителя, столь же вещественна и змея, только все сии события происходят как бы на ином плане, в мире, где имеются проекции и девки, и деревенского донжуана, и всего их окружения. А совершившееся в проекции оказывает влияние на действительность.

Верочка настороженно взглянула на жениха — слово было незнакомое.

— Это из математики, — шепнул жених.

— При чем же тут математика, Коля?

Викентий Карпович усмехнулся. С высоты почтенных лет, а родился он столь удачно, что был благодаря маменькиным связям при дворе крещен самим достопамятным господином Зубовым в тысяча семьсот девяносто втором году, еще он мог и посмеяться над этой чересчур серьезной молодежью, имеющей устремления и идеалы, но пока еще не нажившей своего собственного разума.

— Я знаю, каких страстей наговорили вам бабы про старую Козлиху. Стоит ей пошептать, побормотать, сдвигая брови, как тут же у соседской коровы молоко пропадет, или на огороде объявится убыток, или… ну, я уж не знаю, какие там еще за старой дурой числятся грехи. Я сам несколько лет назад из любопытства беседовал с ней и даже кое-что записывал, могу поделиться, коли ту тетрадь Глафира моя не пустила на растопку. Но тут есть одна тонкость…

Викентий Карпович поднял палец.

— И что же за тонкость, дядя? — спросила Верочка.

— Козлиха, как всякая безграмотная баба, в молодости заучила свои заговоры и причеты с голоса. И та бабка, от которой ей сие имущество досталось, тоже с голоса заучила. Возможно, деревенским колдовкам и ворожейкам удалось более или менее точно передать словесную часть своих заклинаний. Но полностью был утрачен музыкальный лад!

Юный друг достал хронометр.

— Простите, Викентий Карпович, нам с Верочкой еще возвращаться, мне бы не хотелось идти с ней в темноте через лес, Верочка пугается…

— Ах, Коля, когда же я пугалась?! Это ты что-то совсем несообразное сказал. И что ты называешь лесом? Борщовскую рощицу? Там только птицы и водятся! — возмутилась Верочка и тоже встала.

Дядя залюбовался племянницей — тоненькой, изящной, как картинка из французского журнала, с высоко поднятыми и пышно уложенными пепельными волосами, с чуть прищуренными глазами — Верочка была близорука, но пенсне полагала принадлежностью зрелой дамы.

— А то бы поужинали, и я велел экипаж к крыльцу подать. За двадцать минут бы и доехали.

— Нет, дядя, мы прогуляемся.

Верочка сказала это с угрозой, так что дядя поежился — он предчувствовал, что жениху Коле солоно придется. Достаточно посмотреть на этот маленький румяный ротик, на плотно сжатые губки, на манеру вздергивать подбородок…

Впрочем, он полагал, что ссора будет недолгой. Уж очень жених и невеста друг другу соответствовали, даже имели внешнее сходство, оба тонкие, с нежно-румяными лицами и почти одинаковым цветом волос, у Коли — чуть светлее, и даже с одинаковой повадкой — то щуриться, то вдруг распахивать до крайнего предела серо-голубые глаза…

Викентий Карпович проводил молодую пару до калитки сада, туда же прибежала Глафира с корзинкой пирогов, пироги из собственноручно квашенной капусты особенно ей удавались, и их уважала соймоновская барыня, матушка Коли, Николая Ильича, и все домогалась подробностей квашения, но Глафира держалась стойко.

До Соймонова идти было часа полтора, по летнему времени — одно удовольствие. Коля помахивал корзинкой, Верочка собирала цветы и даже пыталась на ходу плести венок.

— Это дядюшкин конек — магическое воздействие голосовых вибраций, — говорил Коля довольно громко, — и тайные происки музыкальных ладов. Помнишь, как он по хрустальному флакону стеклянной палочкой стучал, сильфид приманивал? Его послушать, так все на свете следует не произносить, а петь.

— Поют же в храме, а если не поют, так говорят нараспев, — заметила Верочка. — И, кстати, как по-русски «вибрация»?

— Сотрясение, колебание, дрожание…

— Голосовое сотрясение, голосовое дрожание? — Верочка рассмеялась. — Это что, по-твоему, дрожание?

И она запела итальянскую баркаролу, которую разучила недавно для благотворительного концерта. Голос был сильный, над голосом немало потрудились преподаватели, и старые опытные меломаны считали, что даже в самой Италии не много сыщется подобных голосов, совершенных по тембру и безграничных по диапазону.

Допев эту достаточно вычурную вещицу со всеми ее фиоритурами — по-русски сиречь переборы, — Верочка подошла к Коле и положила ему руки на плечи.

— Ну вот я и набралась смелости. Эти итальянские напевы как-то внушают уверенность… Коля, я возвращаю тебе твое слово.

— Ты о чем, Верочка? — он не понял, точнее, ни одна клеточка в нем не желала понимать смысла ее слов.

— О нас с тобой, Коля. Ничего не получится. Мы не созданы друг для друга.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Да, Коля. Свадьбы не будет. Я так решила.

— Но почему?! Я тебя чем-то обидел? Так прости! Я в чем-то был неправ?

— Нет, Коля, ты по-своему прав. И я по-своему права. Только наши дороги разошлись.

— И куда же тебя ведет твоя дорога? — совсем ошалев от внезапной ревности, спросил он, хватая невесту за руку.

Верочка с неожиданной силой высвободилась.

— На сцену, Коля. На оперную сцену.

— Ты сошла с ума… Но, Верочка, разве замужняя женщина не может быть артисткой?!

— Не может, Коля. Я слишком серьезно понимаю и предназначение замужней женщины, и предназначение артистки. Извини…

Корзинка с пирогами упала на придорожную траву.

* * *

Петербургское чиновничество в ту зиму словно помешалось на гитарах и романсах. Молодежь только ими и бредила. Большие и маленькие, дамские, украшенные алыми, бордовыми, пурпурными, огненными бантами гитары выглядывали изо всех углов, уверенно держали равновесие на подоконниках, нежились в креслах гостиных, красовались единственной роскошью на ободранных стенах дешевых съемных квартир, и когда господа офицеры, кинув клич «К цыганам!», валились с хохотом в сани, непременно чья-то рука возносила ввысь, к царственному ночному небу, спасенную от кучи-малы гитару, и летели по ветру распустившиеся ленты…

Потому и Коля в трудную жизненную минуту сидел на продавленном полосатом диване, взъерошенный и расхристанный, имея перед собой на столе ополовиненный стакан водки, тарелку с колбасой и огурцом, толстую свечу в медном, давно не чищенном подсвечнике, а в руке — старинную гитару.

Напротив стоял сослуживец, Митя Ведерников, в расстегнутой шинели, припомаженный и даже, кажется, подрумяненный. Он имел вид человека, залетевшего игривым мотыльком на одну краткую минутку, и вечерней своей мотыльковостью явно гордился. Не так уж часто она случалась, а все больше было сиденье в присутствии, составление и переписывание хитросплетенных записок, докладов, циркуляров и отношений, иные из которых приходилось для скорости брать на дом.

— Пошел бы ты, право, чем так сидеть, к Анне Матвеевне, — говорил не в меру молодцеватый сослуживец. — Она все об тебе интересуется, уж такая настойчивая, право! И пошел бы. И было бы все, как у людей. Буфет там, ростбиф, шампанское, дамы, барышни, кадриль с котильоном. А то еще Овсовы маскарад затевают. Взял напрокат в театре домино с маской — и вот ты уже Мефистофель!

Постаравшись соорудить из скромного своего голоска бас, сослуживец вдруг запел: «На земле весь род людской!», но запел до того фальшиво, что Коля замахал на него рукой.

— Садись, Мефистофель, — сказал. — Я Антипку еще за бутыльментом пошлю. На что тебе Анна Матвеевна? Белила одни, весом в полпуда, и кудерьки из лавки, пищит, как институтка, а сама только и промышляет насчет женихов.

— С ее приданым жених нужен, — подумав и сев, вдруг объявил Ведерников. — С бабьим присмотром и самое хорошее имение дохода не даст. Она это очень хорошо понимает. А у нее в Орловской губернии две тысячи десятин. Пошел бы, право? Она от твоей гитары тает, ну как вот эта свечка…

— Сегодня у нас что?

— Ну, ты, брат, допился! — с восхищением воскликнул сослуживец. — Пятое января, вот что, самые святки!

— Пятое? Афиша где?

И, к большому удивлению сослуживца, Коля отставил гитару, пошел копаться в бумажных рулончиках за шкафом и один из них развернул.

— У расклейщика покупаю, — объяснил он. — Пятое. Вот. Я заранее пометил. Спасибо, брат, что напомнил. «Немая из Портичи», «Жизнь за царя», так… Вот! «Маргарита», сочинение господина Гуно! Сегодня, сейчас!

— Ну так, может, в театр стопы направим? Успеем ко второму акту, — Ведерников, натура добрая и отзывчивая, хотел изъять сослуживца из этой темной комнаты, располагающей исключительно к водке с огурцом, встряхнуть его, развлечь, втравить в мимолетное амурное приключение. Бутыльмент хорош в свою пору, но и без барышень тоже невозможно.

— Незачем, Митя. Решительно незачем. Знаешь ли? Я и сейчас в театре…

— Душой, что ли?

— Душой… Я счастлив, что не поступил по-свински, Митя. Я счастлив, что не встал ей поперек пути, что не восстановил против нее всю родню, что ее не повели насильно под венец! Да! Счастлив! И теперь, когда она выходит на сцену, я, Митя, я… Мне даже незачем брать билет, тем более, что с моим жалованием это будет исключительно билет на галерку… Она поет Маргариту, и я знаю, шаг за шагом и нота за нотой, все, что происходит на сцене, я вижу, я слышу, и тут…

Коля схватил стакан и решительно допил водку.

— Коли не хочешь идти к Анне Матвеевне, так я сам пойду, — сердито сказал Ведерников. Сослуживец опять запил, и кому-то придется выгораживать его перед начальством.

— Нет, ты слушай, слушай! Ты мне друг, Митя, только тебе одному и скажу! И тут я замираю, жизнь во мне прекращается, и только одна мысль существует — милая, милая Верочка, моя душа сейчас с тобой, если тебе не хватит силы — вот моя сила, путь только твой голос взлетает, а я, если нужно, лягу тебе под ноги… Старик был прав — на ином, на высшем плане имеется проекция — и моя, и Верочкина, и ее голоса, который веществен не менее, чем все остальное… Там я лежу у нее под ногами и она возвышается над всеми, и блистает нестерпимым блеском!

— Да ты, брат, поэт… — Ведерников начал отступать к двери.

— Она — звезда моя! И всю свою жизнь я ей, моей звезде отдал… и отдаю ежедневно, понимаешь, Митя? Старик совсем помешался на ундинах и сильфах, он мне поклялся, что у него в хрустальном флаконе жила сильфида… Но насчет вибраций он был прав! Я недавно это понял, вот, слушай! Сейчас у нее трудная сцена — сперва баллада о Фульском короле, ну, это несложно, потом безумный вальс, алегретто, помнишь, когда она открывает ларчик с дьявольским жемчугом? Ей сейчас потребуется моя помощь, ты только молчи и слушай…

— Ты собрался петь арию Маргариты? — осведомился пораженный пьяной причудой Митя.

Но Коля только рукой махнул.

Он устроил на коленях гитару, тронул струны с такой нежностью, что его уже заметно опухшее лицо вновь стало тонким и юным. И он запел голосом, которого Митя за ним не знал. Не тем приятным в дамским обществе куцым баритончиком, удобным для исполнения водевильных новинок, а каким-то иным, глубоким и сильным, проникающим в душу омывающим ее, словно легкое текучее пламя…

— Гори, гори, моя звезда! — пропел Коля. — Звезда любви приветная… Ты у меня одна заветная… Другой не будь хоть никогда…

Митя прекрасно знал этот романс и сам исполнял его, особенно когда была возможность исполнить с намеком, бросая страстные взоры в нужную сторону. Но так — ему никогда в жизни не удавалось.

Это был доподлинно голос иного мира…

— Умру ли я — ты над могилою гори, сияй, моя звезда… — эти слова Коля пропел дважды.

Митя молча покивал.

Сейчас произошло нечто, чего объяснить он не мог. Формальных признаков чуда не было — и все же оно совершилось.

Коля резко провел пальцами по струнам.

— А она и не знает, откуда столько блеска в ее колоратурных пассажах… А это все я, я, я… Вот почему она — звезда… Послушай, на что тебе Анна Матвеевна? Оставайся, я за бутыльментом пошлю, право, оставайся…

* * *

— Верочка, голубушка! — кричала, пробиваясь к ней с шалью, Наташа. Услышав, Верочка подпрыгнула, взмахнув рукой, совсем как гимназистка, и поклонники расступились, пропуская сестру.

— Накинь, просквозит!

— Да что ты, не надо! — Верочка увернулась от шали. — Мне жарко, а тут ты с этим одеялом!

— Сквозняки же! — чуть не плакала Наташа.

Сквозняки за кулисами были настолько привычны, что, пропади они вдруг, весь здешний народ, от генерала при звездах, поклонника балетных ножек, до самой разнесчастной фигурантки из миманса, ощутили бы досадную неловкость.

— Господа, господа! Не задерживайте ее здесь, ей нельзя! — Наташа приникла к старому знакомцу, тайному советнику Липинскому, который имел на Верочку серьезные виды. — Андрей Евгеньевич, да хоть вы скажите! У нее слабое здоровье! Она вся разгоряченная, и этот сквозняк!..

Но Верочка не желала покидать мужское общество.

— Вы пели бесподобно! Лучшей Маргариты не бывало на этой сцене! Государь император изволил отметить!.. Сцена с жемчугом!..

— Господа, от кого пармские фиалки? — перебила Верочка. — Мои любимые!

Мимо как раз несли со сцены корзины с цветами. Верочка вырвалась из круга поклонников, подбежала к служителю Степану, выхватила из фиалок карточку.

— Так и знала — вы, Касьянов! Вы всегда умеете угадать!

— Наверху вас ждет еще сюрприз, — сказал, подкручивая ус, жандармский полковник Касьянов. Сюрприз этот был уже всем известен — портрет Верочки в костюме Маргариты, в этом узком шнурованном корсаже, с рукавчиками буфом, с обрамляющими лицо кружевами, с большим медальоном на шее, точь-в-точь как тот, который она сейчас поправила. Только пепельные волосы, что по роли были заплетены в косы, а к последнему действию, к сцене в тюрьме, распущены, художник изобразил собранными в модную прическу.

Разумеется, и сюрприз привел Верочку в восхищение, и вынутая из корзинки с чайными розами продолговатая коробочка — купленное в складчину по подписке обожателями с галерки ожерелье-ривьера[1].

Наконец они с Наташей временно остались одни. Внизу, у служебного входа, ждали роскошные, с единственной на весь Петербург полостью из белого медведя, сани Касьянова, получившего на этот вечер право катать и развлекать певицу. А также еще вереница саней, готовых вытянуться в летящую кавалькаду.

— Тебе плохо, сиди, я тебя разую… — Наташа волновалась, ей очень не нравился румянец младшей сестры.

— Нет, ничуть, перестань, я никогда еще не была так энергична…

И Верочка замолчала — прошли те дни, когда всякому слову искали соответствия в русском языке.

Горничная Маша поднесла чулки и туфли.

— Погоди, погоди, не надо, — отстранила ее Верочка. — Я вся горю…

— Опять?

— Это пройдет…

Но не проходило. Наташа, приоткрыв рот, смотрела, как сестра медленно клонится со стула. И вдруг увидела пламя…

Легкое розовое пламя гуляло по лицу Верочки, и лицо наливалось блеском, и от него шли лучи.

— Господи, да что же это?! — Наташа хотела кинуться к сестре, сбить руками язычки ласкового огня, но они сделались длинными, острыми, и каждый — с ложбинкой, как клинок, они побелели, смотреть на них стало невыносимо. Горничная же, отшатнувшись, закусила кулачок.

— Маша, принеси водички… — расслабленным голосом попросила Верочка. — Что вы так на меня глядите? Маша, платье приготовь, Касьянов обещался свезти нас в ресторан, там стол уже накрыт… Наташа, одевайся! И непременно я должна быть в ривьере и с тем браслетом, что из шкатулки государыни, это такая честь, Наташенька, а ведь мне еще и тридцати нет, а такая честь…

Голос угасал, а сияние становилось все острее.

И в тот миг, когда Наташа наконец закричала, хрупкая фигурка сестры совершенно растаяла в бело-огненном пятне.

Тут же огонь иссяк, опал, словно у него не стало больше пищи.

На стуле осталось серое рубище Маргариты из последнего акта, поверх лежал сверкающий камнями медальон. Он словно впитал в себя тот огненный ком, в котором пропала Верочка, и светился, как маленькая, непонятно зачем залетевшая в эту комнату из иного мира звезда.

2003

Примечания

1

Ожерелье из плотно подогнанных одинаковых или однородных камней, в котором незаметны элементы крепления, из-за чего создается иллюзия непрерывного потока реки (rivière). Исключительно вечернее украшение. — Прим. книгодела.

Content

Далия Трускиновская
Гори, гори!..

Примечания