Александр Гиневский

Жисть моя — жестянка!..

Автобиографическая повесть

Когда строку диктует чувство…

Б.Л.П.

…Все силы писатель тратит на то, чтобы создать живых людей… у него нет времени, чтобы обдумывать смысл символики, которая обнаружится или которую захотят увидеть в его произведении… Ему приходится выбирать: либо он обосновывает какой-то тезис, либо старается создать живых людей, страдающих, мучающихся, живущих.

Уильям Фолкнер

Так жизни рукопись жива

Всей искренностью закорючек

От радости к слезе горючей

Во всём живого существа…

Только разгильдяи и шуты гороховые составляют радость человечества.

Игорь Губерман

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уважаемый читатель, первую главку можно пропустить. Думаю, никакого урона общему впечатлению это не принесёт, так как главка сия может быть интересна скорее ребёнку.

1

«А когда же я расту?..» — Лужа — Жеребёнок — «Был бы я…» — Из школьных воспоминаний Ильи Муромца — Обращение со щуками — Мы завтра должны заболеть — Однажды у молочной бочки

А КОГДА ЖЕ Я РАСТУ?..

Вот я встал,

кота погладил,

вот — я шлёпнулся

на льду,

вот — болею,

ем оладьи,

а когда же я расту?..

ЛУЖА

Хорошо живётся

Луже,

если летний дождь

идёт.

А зима придёт —

от стужи

Лужа спрячется

под лёд.

ЖЕРЕБЁНОК

Мать бредёт

Неторопливо,

А сынок —

Летит вперёд!

И коротенькая

грива

от него

не отстаёт.

СНИТСЯ СОН КОТУ БОЛЬШОМУ

Снится сон

коту большому,

будто стал он

маленьким,

и на лапках

у него

маленькие

валенки.

Будто он

один,

без мамы;

лес кругом

дремучий,

и за шиворот

ему

сыплет снег

колючий.

К блюдцу

с тёплым молоком

не видать

дороги;

хоть бы

встретился

медведь —

где там! —

спит в берлоге.

Не поможет он

ни чем —

жди, когда

проснётся.

А ведь холодно

и хвост

вон уже —

трясётся…

Замяукал

бедный кот

жалобно,

как маленький —

…ну и сон

ему приснился

в дедушкином

валенке!

В МУЗЕЕ

Смотрю

на богиню

в музее

и что же?..

Я вижу

богиня

на маму

похожа:

такие же

уши,

и брови,

и нос.

Вот жаль,

нет у мамы

кудрявых

волос.

Зато

моя мама

часто смеётся,

а эта…

из камня…

и не

улыбнётся.

ПОПУГАЙСКАЯ ПУТАНИЦА

Ну, дружок, запоминай:

На Горе дремал Сарай.

Под Горой бежал Трамвай

И кричал в нём Попугай.

На Горе дремал Трамвай?

Под Горой бежал Сарай?

А в Сарае Попугай

Пил с лимоном сладкий чай?

Околесица сплошная

Из-за Горки и Сарая,

Попугая и Трамвая

И, конечно, из-за чая!

Тут бы всякий переврал

Где и кто дремал, кричал.

Ну-ка снова: вот Сарай.

По нему бежит Трамвай.

Там на Горке попугай

Пьёт давно остывший чай.

НЕ ЛЮБЛЮ

Не люблю я, если маме

Про младенчество моё

В разговоре между нами

Вдруг приходит то да сё…

Голопузый будто был я,

Слюни весело пускал,

Будто с чайною бутылью

Я в обнимку засыпал;

Что четыре триста весил,

Что полметра ростом был,

Что из соски ел я смеси,

Смеси — ел, а соки — пил;

Что бывало из каприза

Зареву — ну, не унять!..

Самый громкий телевизор

Мог тогда переорать.

Мокрый по уши, всё гукал,

Бодро ножками сучил…

Ножку как-то раз от скуки

В рот беззубый затащил…

Говорю сердито маме:

«Я?!. Такое?!. Нет, не мог!..

В рот себе залезть ногами

Может только дурачок».

ВОЗЬМИТЕ В РУКИ ЧАШКУ

Возьмите в руки

Чашку,

с рисуночками

Чашку, —

что в рот вам

наливает

чаи и кисели,

а также

наливает

и соки и компоты,

и даже просто

воду:

лекарства запивать.

И этой самой

Чашкой,

прищурив левый

глазик,

без суетливой

спешки

забейте в стенку

Гвоздь.

А Молотка —

не надо,

про Молоток —

забудьте.

Прошу вас,

позабудьте

скорей

про Молоток.

Пускай себе

там где-то

тихонечко

ржавеет

и тоже забывает

своё

«Трах — тарарах!..»

Поскольку есть

привычка,

есть скверная

привычка

у Молотка

любого

по пальцам

попадать.

Но если Гвоздь

не очень,

не очень-то и

нужен:

Не очень нужен

Стенке,

не очень нужен

вам,

тогда родную

Чашку, —

подругу наливашку, —

для

ГВОЗДЕЗАБИВАНЬЯ

не стоит

в руки

брать.

БЫЛ БЫ Я…

Был бы я,

был бы я

лампою

настольной,

вот тогда б

вся семья —

вся была б

довольна.

Я бы ей

не носил,

хоть и с плюсом

«тройки»,

этих красных

чернил:

«Бегал по

помойке…»

Я светил бы

как мог.

Тихо так…

Послушно…

Я бы в дом

не волок

железяк

ненужных.

Мне б мурлыкал

Маркиз,

намываясь лапой:

«Что, Мишаня,

раскис —

стал

настольной лампой?..

Ох, не сладко,

поди.

Надоело —

видно.

Ни к Толяну

зайти,

ни покушать

сытно.

Уж терпи,

коли ты

выбрал это

дело…

По душе

нам котам,

чтобы сверху

грело…»

А потом,

как вчера,

папу

я услышу:

«Эй, братва,

спать пора!

Вырубайте

Мишу!..»

ИЗ ШКОЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ ИЛЬИ МУРОМЦА

Меня нечаянно

Кульков

треснул так,

что будь здоров!..

Тут уж я,

как водится, —

не стал с ним

хороводиться:

повалил

Кулькова.

А заодно —

Смирнова.

А на Смирнова —

Ложкина

и Витьку

Поварёшкина,

Сметанкину

с

Коляскиной,

математичку

Баскину.

Хватило даже

пороху

на физрука

Егорова.

ОБРАЩЕНИЕ СО ЩУКАМИ

Она лежала в кухне на столе. Такая большая и такая зелёная. И живот у неё был толстый. Только не зелёный, а весь из белых чешуинок. Я увидел её лицо. Оно было злое. Щука лежала на боку и одним своим свирепым глазом смотрела на меня. Тут я подумал: хорошо, что мы с ней не в реке встретились, а на кухне. У нас дома.

Я подошёл к щуке ещё ближе и погладил её рукой. Она даже не шевельнулась. Оказывается, она совсем не страшная. Чуть — чуть прохладная и всё.

Я взял щуку за плавник и сказал:

— Здорово, щука! Боишься меня? И правильно. Потому что я тебя не боюсь. А ну, раскрой рот!

Щука не послушалась. Я взял и руками раскрыл ей рот. Раскрыл и увидел зубастую пасть. В пасти было много-много зубов для еды, а остальные, наверно, чтобы пугать. Раскроет щука пасть, увидят маленькие рыбки такую кучу зубов и от страха забудут спасаться.

Из-за этих зубов я не сразу заметил щукин язык. На нём никаких зубов не было, и я захотел его потрогать. Язык оказался шершавый, как тёрочка.

Я стал вытаскивать палец и вдруг чувствую, что он никак… никак не вытаскивается. Вот она какая: лежала себе и притворялась, а теперь схватила меня за палец.

— Щука, отпусти! Отпусти палец, кому говорят! Ты меня всё равно не проглотишь. Я вон — больше тебя. Понятно?

А щука будто ничего не слышит.

Я стараюсь вытащить палец, а мне всё больней и больней.

Вошла мама. Увидела меня. Схватилась за голову и бросилась в комнату к папе.

— Что здесь творится?! — раздался папин голос.

Он вошёл в кухню, увидел всё и строго сказал:

— Ты зачем суёшь руку в чужую пасть?

— Хотел посмотреть щукины зубы, — говорю.

— Ну и смотрел бы, а палец зачем сунул?

— Я думал, она неживая… Думал, потрогаю зубы какие они, а они, оказывается, и не зубы, а острые крючки…

— Ну, любопытная Варвара! Вот и ходи теперь со щукой на руке, раз она к тебе прицепилась. И спать ляжете вместе…

И когда папа вытащил мой палец, мама смазала его йодом. Потом забинтовала, и я стал ходить, как раненый.

А наш сосед Виктор Степанович сочинил песенку про меня и про щуку:

Подбегает к щуке Вовка,

— Ну-ка, пасть разинь, плутовка!

Любопытный Вовку руку

Храбро сунул прямо в щуку!

То-то был мальчишка рад

Руку вытащить назад.

Виктор Степанович и принёс нам щуку. Он на выходные уезжает с друзьями ловить рыбу.

Недавно он снова привёз щуку. Я у неё тоже зубы потрогал. И — ничего. Потому что теперь я знаю, как обращаться со щуками.

ПРИДЁТСЯ ПЕТЬКУ ПОБЕДИТЬ

Когда я его увидел, он сидел на заборе. Такой большущий, как телевизор. И весь-весь чёрный. Только ноги жёлтые, клюв жёлтый и глаза. А на голове гребень. Красный и большой. И борода у него тоже была очень красной. Я прямо засмотрелся на такого красавца.

Мне захотелось с ним подружиться, и я пошёл к нему. А он вдруг раскрыл клюв да как кукарекнет, да как замашет крыльями, да как полетит! Я и крикнуть не успел, как он запрыгнул на меня. Клюёт клювом, крыльями бьёт, а я бегу. Хорошо, что прибежал к бабушке Оле. Она увидела петуха, схватила полотенце и — хлоп меня по голове! Петух свалился на пол.

— Кыш, нечистая сила! Хулиган проклятый! — кричит бабушка. А петух даже не испугался. Посмотрел сердито на бабушку, постоял-постоял и — пошёл своими важными шагами на улицу.

Теперь я во двор не выхожу. И вообще никуда не выхожу. Сижу у раскрытого окна, смотрю на деревья и кусты. А под кустами муравьи ползают. Трудятся. Куда-то что-то всё носят. И хоть бы один муравей догадался ко мне в гости приползти. Я бы дал ему какую-нибудь палочку для строительства или кусок сахара — покормить муравьят.

Однажды пришла к нам соседка тётя Нюра. Бабушка ей и говорит:

— Ты, Нюра, зарежь своего Петьку. Добром прошу. А не то подам в суд — и будут тебя с твоим петухом бандитом судить. Что ж такое получается? Внук отдыхать приехал, а из-за твоего Петьки будет всё лето сидеть в доме?

— Да как же это, — заплакала тётя Нюра. — Ведь у меня куры… Им без Петьки никак…

— А ты другого заведи. Посмирнее, — говорит бабушка.

— Другого… Забыли, тётя Оля, как в прошлом году у нас пристройка загорелась? Ночью случилось. А Петька как закричит — мы все и выскочили. Хорошо, ещё только пожар занялся — потушить успели. Как же я Петьку зарежу? Разве на такого рука поднимется?..

— Ну, уж не знаю. А только придётся мне идти в милицию.

«Бабушка пойдёт, — подумал я, — пожалуется, и Петьку в милицию отведут. Судить. И тётю Нюру тоже, потому что она его хозяйка. А ведь этот Петька…»

Тут я подошёл к тёте Нюре и сказал:

— Тётя Нюра, можно, я вашего Петьку поколочу? Чтобы он меня больше не трогал.

— Милый ты мой! Головушка золотая! — закричала тётя Нюра. — Да поколоти ты этого ирода! Сделай милость, попужай его, попужай… Только как тут быть? Ведь он в руки не даётся. Вот горюшко-то…

— А я на него, тётя Нюра, с саблей…

— Сидел бы уж… Аника — воин, — сказала бабушка.

Но я сидеть не стал. Я взял длинную палку от швабры и крышку от стирального бака. Из крышки получился хороший щит. У тёти Нюры муж ездит на мотоцикле, и поэтому тётя Нюра сбегала домой. Она принесла мне шлем с очками и такие длинные мотоциклетные рукавицы. Шлем оказался очень большой, не по моему росту, поэтому я надел только очки. А вместо шлема бабушка дала мне маленькую кастрюльку. К ручкам бабушка привязала две верёвочки, чтобы шлем не свалился.

— Ну, Петька, теперь берегись! — сказала тётя Нюра.

Я вышел на крыльцо. Я думал, что Петька уже давно забыл про меня, что, может, и драться с ним уже не надо. Но только я сошёл с крыльца — смотрю, Петька на заборе.

— Сейчас же иди в дом! — кричит бабушка.

— Не бойся, бабушка, — сказал я и потихоньку пошёл к забору.

Петька взмахнул крыльями, кукарекнул и бросился мне на голову. Он думал вцепиться, а у него ничего не вышло. Ведь у меня на голове был шлем! Петька немного побарабанил по моему шлему ногами и упал на землю. Он очень рассердился, закричал — снова прыгнул на меня. Я подставил щит — и Петька опять свалился на землю.

Он оказался очень смелым. Он всё нападал и не собирался сдаваться. Хорошо, что у меня на голове был шлем, а на глазах мотоциклетные очки! А саблей я промахивался, всё по воздуху попадал — потому что вдруг попаду по Петькиной голове?! А ведь Петьке голова ещё пригодится!

И вот мы с ним оба здорово устали. У меня ноги прямо сами стали сгибаться, и мне очень захотелось посидеть. Я бы даже сейчас с удовольствием и полежал, если бы на меня никто не запрыгивал, и никто не клевал. Если бы этот Петька хоть чуточку перестал.

И вдруг оказалось, что Петька устал сильнее. Он взлетел на забор, хотел кукарекнуть, не смог и свалился к себе в огород. Я подошёл к забору и стал смотреть на Петьку. Теперь я его не боялся, потому что я его победил.

Петька лежал в траве. От усталости клюв у него разевался, а глаза закрывались.

Я сказал ему:

— Петька, вставай! Не лежи на сырой земле — простудишься! А я драться больше не буду, ладно? Вот смотри! — я размахнулся саблей и забросил её в кусты.

Петька всё лежал.

— Ну, вставай, Петя, — говорю. — Ведь ты живой — я вижу. Ты просто очень устал. И я тоже. Зато тебя теперь судить не будут. И мы с тобой подружимся.

Петька встал на ноги. Он посмотрел на меня своим жёлтым глазом, да так, что я сразу спрятался за щит. Хорошо, ещё щит не выбросил.

С тех пор Петька на меня не нападает. Только, если я подойду к забору, он начинает хлопать крыльями и готовится к бою. Бабушка говорит, что Петька злопамятный. Глупый всё-таки он. Ведь я подхожу, чтобы послушать, как здорово он кукарекает.

ТРАМВАЙ ИДЁТ В ПАРК

Мы с папой были в гостях у дяди Пети. Уже вечер наступил, а дядя Петя с папой всё разговаривают и разговаривают. Прямо непонятно: откуда они столько слов знают?

Я сидел на диване, слушал, слушал их и заснул.

Просыпаюсь, смотрю: на мне что-то мягкое и тёплое. Укрыли меня.

— Уж больно сладко ты сопел, — говорит папа, — будить тебя не хотелось, но что поделаешь. Пора, мой друг, пора…

Мы попрощались с дядей Петей, выскочили на улицу и побежали к трамвайной остановке.

— Везёт же нам, Вовка! — кричит папа. — Наш трамвай идёт!

Мы только в него вскочили, двери — ш-шик — и закрылись. И трамвай помчался так быстро, что даже стал качаться с боку на бок. Потому что в нём народу никого не было, он совсем пустой был, а трамваю от этого легко бежать.

Трамвай мчится, а мы с папой ходим по нему и ищем сиденье, чтобы под ним была очень тёплая печка. Нашли мы сиденье — сели.

— Ну, устраивайся поудобней и спи, — говорит папа. — Ехать нам далеко, а ты за это время во сне увидишь что-нибудь дельное.

— Да я папа, знаешь как выспался?! Так выспался, что целый год могу не спать!

— Ну, уж, прямо-таки год! Сказал бы — месяц.

Я сидел у окошка. Оно было всё замороженное. Я стал в него дышать, и у меня получилась дырочка. В дырочку было видно ночь и много разноцветных огней. Они переливались. Я смотрю на них и вдруг слышу — вожатый говорит по радио:

— Вагон идёт в парк.

— Ну, Вовка, — папа нагнулся, посмотрел в мою дырочку, — нам скоро выходить и топать домой пешком. Возможно, это последний трамвай и больше не будет.

— Во как повезло! — говорю. — Прогуляемся.

А ты знаешь, какой сегодня мороз?

— Двадцать градусов, да?

— Пожалуй, похолоднее. Сегодня мороз настоящий — трескучий. Такого не боишься?

— А мы побежим и согреемся.

— Посмотрим какой из тебя бегун, — говорит папа.

Мы стали около кабинки вожатого. Дверца была открыта, и мы смотрели в совершенно чистое окно вожатого. Мы видели одиноких путников.

— Не найдётся ли закурить? — спросил папу вожатый. — Совсем без курева остался…

Папа достал сигарету. Потом зажёг спичку.

— Благодарю, — сказал вожатый.

Папа положил на какую-то железку ещё много сигарет.

— А это вам про запас.

Вожатый кивнул головой и даже не посмотрел на папу. Он только спросил:

— Далеко?

— До Софьи Ковалевской.

— Порядком. Придётся вам пешедралом.

Когда мы выходили из трамвая, папа сказал вожатому:

— Счастливо доработать смену!

— А вам добраться! — крикнул вожатый.

Трамвай убежал, а мы остались на улице совсем одни. Только лампы горели на столбах, луна горела и звёзды. А снег скрипел и тоже мигал огоньками.

— Ну, давай свою руку, — сказал папа, — и пошли. Будто мы с тобой два отважных северных мореплавателя. Наше судно раздавило льдами, и вот мы выбираемся на материк к какому-нибудь селению. Мы замерзаем, выбились из сил, но пусть звёзды станут свидетелями нашей отваги! Хорошо?

— Ага! И нам будут попадаться белые медведи!

— А мы им будем говорить, чтобы они не путались у нас под ногами и не мешали нам совершать подвиг.

— А если они будут нам всё равно мешать?

— Ну, тогда ты подойдёшь и треснешь одному такому толстопятому нахалу кулаком по уху. А я пока покараулю наши лыжи. Согласен?

Я засмеялся.

— Папа, а если он мне по уху треснет?

— Тогда… тогда ещё проще. Подойду к медведю я! Для серьёзного разговора. Только мне и говорить-то не придётся. Медведь как увидит, что ты не один, сразу брякнется на колени и заплачет: «Вовка, прости меня за то, что я тебя огрел. Я не знал, что ты с папой… Я больше не буду. Ступайте себе спокойно до самой Африки».

— И мы пойдём в Африку?

— Только прихватим с собой кусок льда. Вдруг через пустыню пойдём, пить захочется, а у нас при себе вода. В твёрдом виде.

— Это ты хорошо придумал. Папа, а в Африке тоже на небе звёзды?

— Звёзды, Вовка, везде есть, где есть небо. А в Африке, говорят, они очень крупные — с твою голову.

— Правда?!

— Ну, может, чуть поменьше.

— Ого! А они тоже высоко висят?

— Во всяком случае, допрыгнуть до них трудно.

— Папа, а вот у нас есть тень, да? И у столбов есть. А у звёзд бывает?

Папа остановился и тихонько свистнул.

— Да, Вовка, признаюсь: на этот вопрос я ответить не в силах.

— Ну как же, папа?! Ты же взрослый!

— Ты думаешь, что взрослые всё знают?

— Конечно!

— Ты ошибаешься. Иногда мне кажется, что взрослые знают меньше, чем дети…

— Папа… а ты меня любишь?

— Немножко…

— Немножко? А почему так мало?

— Если мне тебя любить множко, то это значит, что мне не ходить на работу, к друзьям и не чистить зубы. Сидеть около тебя и говорить всем: «До чего же у меня хороший мальчишка!»

— А я тебя — множко… Я тебя очень даже люблю.

Папа остановился, присел и стал смотреть мне в глаза.

— Правда, сынок?..

Я потрогал папин воротник со снежинками и сказал:

— Ага.

— За что же ты меня так?..

— Не знаю… Потому что ты мой папка… И ещё — весёлый… И ещё ты дал вожатому сигареты на запас. Вот.

— Знаешь, Вовка, — сказал папа, — а я ведь тебя тоже множко… Я тебя тоже очень… Это я так — шутил. Мне бы без тебя было бы знаешь как скучно на свете. Я и сам этого раньше не знал, а ты появился — и я узнал. Оказывается, и ты мне нужен и я тебе.

Мы пошли дальше.

— Это хорошо, что я тебе нужен, — сказал я.

— Конечно. Только ты вот меня любишь, а у меня перед тобой есть грехи…

— Грехи?! А что это такое «грехи»?

— Ну, это когда один человек виноват перед другим. Вот я виноват перед тобой, и мне сейчас даже стыдно за себя.

— Виноват?!

— Представь себе. Помнится, однажды отлупил я тебя за то, что ты постриг ножницами соседского кота. Ты постриг его под барана. Кот выглядел смешно, но мне было совсем не до смеха. Ведь ты мог отрезать ему уши или хвост. Любое животное не только дышит, слышит и видит, как человек, но оно, как и человек, страдает, когда ему причиняют боль. Пришлось тебе это внушать. Досталось тебе тогда на орехи… Помнишь?

— Нет, папа, не помню.

— Неужели забыл?

— Забыл.

— А вот я помню. Я тогда долго не мог найти себе места. Ведь ты так плакал. Ты уж прости меня…

— Конечно, папка. Раз я забыл, и ты забывай. Ладно?

— Ладно. Попробую.

— Зато я помню, как ты мне рассказывал про ток. Я полез за мухой в настольную лампу — и меня током тюкнуло. А ты даже и не ругался.

— Ну, тут я не мог ругаться, потому что тебе и так досталось от электричества.

— Я тогда вместе со стулом в стенку врезался.

— Помню, помню… А вот в прошлом году я был в командировке и совсем забыл поздравить тебя с днём рождения. Представляешь? Совсем заработался.

— Совсем забыл, что у тебя есть я?!

— Что ты?! Этого я не забыл. Я забыл дату — день твоего рождения. Как-то вылетело из головы.

— Ну и что, что забыл? Ведь ты же не нарочно! Ты же был занят. Ведь ты же заработался!

— Всё равно некрасиво получилось…

— Я вырасту и тоже тебя один разик не поздравлю, ладно?

— Ладно. Только разик. Договорились?

— Договорились.

— Ну как, не замёрз ещё?

— Немножко. Вот только эту руку чуть-чуть щиплет как иголочкам.

— Давай-ка её сюда.

Папа снял мою варежку. У него рука была горячая, и он две наших руки положил себе в карман.

— Сейчас домой придём, — сказал папа, — чайку попьём. Попьём?

— Попьём. Только мама, наверно, уже спит.

— Пускай спит. Ей рано вставать. А чай мы и сами умеем заваривать. Справимся?

— Справимся. Папа, а ты маму любишь?

— Гм… Думаю, что да… Чаёк-то покрепче заварим?

— И погорячее. Папа, а за что ты маму любишь?

— Ну… она женщина… И потом, она твоя мама. Без неё и тебя бы не было на свете.

— Совсем-совсем?!

— Совсем. И вообще — ни одного бы человека не было на свете, если бы не было мам… Вовка, видишь, в наших окнах свет?

— Горит.

— Это нас мама ждёт.

— Она там ждёт и беспокоится, что мы пропали.

— Конечно.

— А беспокоиться — это больно?

— Пожалуй, больно.

— А зачем же она тогда беспокоится?

— Потому что она нас, наверно, тоже немножко любит.

Папа схватил меня одной рукой, как большой пакет, и я повис в воздухе.

— Вовка, люди потому и живые, что беспокоятся, плачут, смеются и любят! — сказал пап и помчался со мной по лестнице. А у меня болтались руки и ноги в разные стороны, будто я плыл под водой.

МЫ ЗАВТРА ДОЛЖНЫ ЗАБОЛЕТЬ

Как же мы забыли про него?..

Вчера встречаем его маму, Валентину Андреевну.

— Не скучаете? — спрашивает.

— А чего нам? — говорю.

— А он скучает. Всё спрашивает: как там Вовка? Как Боря с Вадиком?

— Про нас спрашивает?! — удивился Борька.

— Про кого же ещё?.. — Валентина Андреевна вздохнула, покачала головой. — Завтра воскресенье, — говорит, — вы отпроситесь у своих. Если разрешат, я вас свезу навестить его. У него не заразная болезнь, так и скажите дома. А уж он-то обрадуется…

Мама, как услышала про Тольку, про больницу, сказала:

— Какие разговоры. Обязательно надо поехать. Стыд-то какой, что ты сам об этом не догадался. Ведь это же Толька! Ведь это же твой… — и тут она стала так меня распекать, так чихвостить. Оказывается, я вот какой человек: живу себе страшно плохой, и даже не догадываюсь об этом. И правда! Толька в больнице, а я живу припеваючи: по утрам пью молоко с оладушками, а по вечерам чай с бубликами. И когда я понял это, я и сам начал ругать себя.

— Вот, вот… — приговаривала мама. — Так его, так… Авось поймёт, что нельзя быть чёрствой коркой…

Мама завернула мне два большущих оранжевых апельсина. Это называется передача. Для больных. Чтобы они поскорее поправлялись.

И вот мы едем в больницу.

Столько народу в трамвае, и никто не знает, что я везу Тольке два большущих апельсина. А про то что в передаче у Борьки — даже я не знаю. Спрашиваю у него, а он говорит: «Секрет». Это от меня-то — секрет?!. Навалился я на него, стал отбирать передачу, чтобы рассмотреть. Тут моя передача хлопнулась в проход. Хорошо, никто не наступил.

— Сейчас же прекратите! — прикрикнула Валентина Андреевна. — Нашли время баловаться!

Приехали.

Валентина Андреевна подвела нас к стульям возле лестницы.

— Сидеть смирно, ждать меня и никуда не отлучаться, — строго погрозила она пальцем.

Мы с Борькой очень смирно посидели, подождали, а потом стали ходить по белым квадратикам на полу. Ходить было трудно, потому что квадратики маленькие, вся нога на них не помещалась. Из-за этого Борька чуть не уронил бородатого доктора. Он сбегал по лестницы и налетел на Борьку. И хоть очень ловко поймал свои очки, всё равно рассердился:

— Кто такие?! — закричал. — Если больные, то почему прыгаете под ногами? Если здоровые, то как здесь оказались и что делаете?

Стоим, молчим. Совсем забыли как мы здесь оказались и что делаем. Но тут подошла Валентина Андреевна, выручила нас.

— Вот взяла вас на свою голову, — сказала потом огорчённо.

— А где же Толик? — спросил Борька убитым голосом.

— Да, где он? Мы же к нему с передачами приехали.

— Пойдёмте. Они сейчас выйдут на прогулку…

Мы вышли во двор больницы. Встали у забора с железными прутьями. За забором виднелись кусты, скамейки и ни одного больного.

Мы с Борькой стали думать, как быстрее всего перелезть через такой забор без всякой лестницы.

— Вовка! Борька!.. — слышим вдруг.

Смотрим: бежит к забору какой-то мальчишка. В синей куртке. И штаны такие же. Только длинные и висят как мешок. Мальчишка всё спотыкался, чуть не падал. Остановится, запрыгает на одной ноге к отлетевшему тапку. И всё ему никак сразу ногой в него не попасть. Торопится, а сам кричит:

— Вовка! Борька!.. — и руками машет.

А мы стоим. Потом опомнились, кинулись на забор, потому что там, за ним, бежал наш Толька.

— Вы что — с ума сошли?!. — прикрикнула Валентина Андреевна.

Тут он подбежал. Схватился руками за прутья забора. Стоит, смотрит то на меня, то на Борьку. И дышит. Тяжело так. Будто сто километров бежал.

— Привет, Толян, — спокойно сказал Борька. — Вот и мы. Приехали к тебе.

— Мне мама сказала, а я не поверил…

— А я тебя сначала не узнал, а потом узнал, — говорю. — Мы с Борькой к тебе хотели. Через забор…

— Ну что ты человеку голову заборами забиваешь, — проворчал Борька. Он даже плечом меня толкнул. — Толян, вот тебе что от меня, — Борька стал разворачивать свою передачу. — Вот. Держи.

Он протянул Тольке большого красного петуха из пластилина.

— Сам слепил. Для тебя, — сказал.

— Здорово-то как! — обрадовался Толька и осторожно взял в руки петуха. — Я его на тумбочку поставлю. Он меня будет по утрам будить. Понарошку. У него вон — и клюв-то открыт, будто сейчас начнёт будить.

— Ты только смотри, чтобы он у тебя там в больнице не растаял. Понял? — хмуро сказал Борька.

— Знаю! Не учи, — Толька всё не мог глаз отвести от петуха.

— И вот что ещё тебе, — говорю и протягиваю ему два большущих оранжевых апельсина. — Смотри, какие!

— Тю-у, апельсины… — недовольно поморщился Толян. — Да я их и видеть уже не могу.

«Вот. Притащил… Кому они нужны — эти апельсины? — подумал я. — Вот Борька — молодец! Такого петуха!.. Сам слепил».

Я посмотрел на свои апельсины. Они были такие красивые.

— Толян, — говорю, — ты положи их на тумбочку рядом с петухом, и они у тебя будут светиться. Как солнышки. Ты только посмотри какие они…

— Как солнышки? — переспросил Толька. Подумал немного, на меня посмотрел. — Ладно. Давай сюда солнышки. Будут лежать у меня на тумбочке как боевые гранаты.

— Ну? Как леченье? — спросил Борька.

— Как… Процедуры всякие…

— А больно?

— От процедур не больно. От уколов…

— А ты скажи, чтобы процедуры делали, а уколы — нет.

— Говорил.

— А они?

— Говорят и то надо, и это. Ещё двадцать три укола надо…

Я вдруг подумал про Тольку: «Ох, и достаётся ему. Ведь весь, наверно, истыкан уколами…»

— Толик, — говорю, — ты прости, что я тогда тебя с лестницы спихнул… Помнишь?

— Да что, Вовка?! Ты погоди, выздоровею и тебя спихну. Ещё как полетишь у меня!

Тут и Борька говорит:

— А помнишь, Толян, мы с Вовкой тебя отлупили? Ты наш шалаш разломал… Ты уж прости нас, ладно?

— Да что вы тут разнылись! — рассердился Толька. — Вот как дам сейчас обоим! Вы лучше про Вадьку расскажите.

— А что про него?.. Он теперь на скрипке учится…

— Ну-у?! — удивился Толька.

— Уже семь нот знает, — говорю. — Остальные потом выучит. У него ведь, сам знаешь, память какая.

— Он нам давал на своей скрипке поскрипеть. И тебе бы дал, он всем даёт. А у нас здорово получалось. Вадька сказал: «Вам тоже учиться надо». А мы не хотим. Верно, Вовка?

— Не хотим.

Из-за кустов вышла женщина в белом халате. Она посмотрела в нашу сторону, крикнула:

— Терентьев, на инъекцию!

Толька вдруг побледнел. Опустил голову и ещё крепче вцепился в прутья забора.

И так мне стало вдруг жаль его. Из-за этой странной чужой синей куртки. Из-за процедур. Из-за уколов. Из-за этого железного забора…

— Терентьев, слышишь?

— Надо идти, — сказал Толька совсем грустным голосом.

— Толька, — говорю, — ты продержись до завтра. Завтра я заболею, меня к тебе привезут, и тогда пусть нам обоим делают…

— А я?!. — сердито сказал Борька. — Нам всем вместе будут. — Он хмуро посмотрел на меня. Стукнул кулаком по забору. — Решено: мы завтра должны заболеть.

ОДНАЖДЫ У МОЛОЧНОЙ БОЧКИ

Очередь у бочки с молоком большая. До меня не скоро дойдёт. Ну и пускай не скоро. Я пока кой о чём подумаю. А-а!.. Вот о чём. В один прекрасный день у нас на кухне появляется третий кран. Два, конечно, водопроводные, а этот третий — для молока. Такой большой красивый кран белого цвета! Мне даже руке прохладно стало, будто я дотронулся до его ручки. Повернул такую ручку, набрал кастрюлю и — ставь на плиту. Кипятиться. Смотри только, чтобы не убежало. Красота! Никаких тебе хождений с бидоном по всяким бочкам. Никаких тебе стояний в очереди. Да-а… Здорово! Чего там! Стоп… А если у кого-нибудь в доме труба молочная лопнет?.. И зальёт соседей! И ведь не водой, а молоком. Нет, так не годится. И я попробовал быстренько забыть про эту трубу. Но она всё лезла и лезла мне в голову. Такая длинная-длинная. Никак её было не выкинуть. Ещё бы! Ведь если такая лопнет, то это же целое море молока погибнет!..

— Мальчик, двигайся! Видишь, очередь подвигается.

— Мечтать будешь дома.

— А я и так подвигаюсь, — говорю, а сам про себя думаю: значит вот почему в домах не ставят больших белых кранов? Да жаль…

Мне на глаза попались собаки, и я стал думать про них. Ну, ладно, мы люди, — думаю, — мы постоять можем, а вот собак жаль. Вон они: эрдели, овчарки, пудели, таксы, доги. Лежат в очереди. Кто на поводке, кто — без. Ждут, когда их хозяевам молока нальют. Им бы в зубах палки таскать, мячики или ещё что-нибудь дельное. Им бы сейчас бегать, прыгать по программе дрессировки. Ведь куда интереснее, чем друг другу от скуки длинные языки показывать. Так что если бы в домах были большие белые краны, собаки людям только спасибо сказали…

Я прямо расстроился из-за этих собак. Так расстроился, что не заметил как дождь начался.

— Мальчик! Ну, что ты стоишь, помоги!

Смотрю: девчонка впереди. Откуда только взялась. Без очереди что ли? Они ведь девчонки такие. Только на вид тихие. Вот и эта. Неизвестно как впереди меня очутилась, и ещё ей помоги…

У девчонки в руках зонтик. Возится она с ним. Тужится и так, пыжится и сяк, а зонтик — не раскрывается.

— Ну, мальчик! Что же ты?!.

— Я ничего, — говорю. — Я тебя даже пальцем не тронул, а ты пищишь…

— Помоги мне зонтик раскрыть!

И суёт мне его в руки.

Кругом народ, собаки. Все на нас смотрят. Один хозяин овчарки без намордника говорит мне:

— Помоги, помоги. Ты же мужчина.

И собака его посмотрела на меня с презрением. Мол, эх, ты-ы… И отвернулась.

Некуда деваться. Взял зонтик. Он у меня в руках сразу раскрылся. Только никак на рычажок не защёлкивался. «Ну вот, — подумал я, — с этой спешкой зонтик сломал. Ну и пусть! Так ей и надо. Будет знать, как с зонтиками к незнакомым лезть». Только девчонки же глупые. Вот и эта. Даже не заметила, что я ей зонтик сломал.

— Держи мой бидон, — говорит, — а я буду зонтик держать. Ну куда ты пятишься?

— Больно нужно, — говорю. — Я и под дождём постою, не сахарный. И дождь тёплый.

— Какой ты прямо!.. — говорит, а сама всё старается у меня над головой свой зонтик взгромоздить. Хоть из очереди убегай.

Дошла до нас очередь. Налили нам молока. Ей два литра и мне два литра. Отошли мы с бидонами в сторону, она и говорит:

— Я тебя знаю. Ты часто за молоком ходишь.

— Ну и знай себе!

— Ты вон в том доме живёшь. А я — вон в том. Так что ты проводи меня. Пожалуйста. Ведь дождь идёт…

— Чего, чего-о?! — говорю. — Проводить?! Вот спятила! Да ты что — старушка какая-нибудь?! Или ребёночек заблудившийся?! Сама дотопаешь! Провожать её ещё! Делать мне больше нечего…

— Ну что ты прямо… Разворчался, разворчался. Как старый дед. Видишь, зонтик какой? Его же одной рукой не удержать. А как я бидон понесу?

— Заметила, значит, что я её зонтик сломал. И вот ведь какая вредная — молчит про это. «Эх, Вовка, — говорю себе мертвецким голосом, — влип ты, как муха в варенье. Зонтик поломал? Поломал. Теперь от этой девчонки просто так не отвертишься. Теперь ты к ней в плен попал. Вот погоди, она тебе, пленному, через минутку напомнит… Про зонтик…»

— Ладно, — говорю злым голосом. — Давай сюда свой бидон. И быстрей! Дома у меня дел выше головы.

Пошли мы. Вернее, я пошёл, а она побежала. Семенит сбоку, зонтик свой держит. Всё старается, чтобы на нас обоих не капало. Говорит:

— Мне простуживаться нельзя, понимаешь?

— И мне нельзя, — говорю.

— Тебе можно, а мне нельзя.

— Тоже мне, принцесса на горошине… Ей нельзя, а другим можно. Это почему же?

— Я недавно воспаление лёгких перенесла.

— И я перенёс.

— Ты?!

— Угу.

— И ты в больнице лежал?

— Вот ещё, в больницах лежать! Я на ногах перенёс.

Она вдруг остановилась и посмотрела на меня. Строго так посмотрела. А глаза у неё почему-то смеялись. В них вспыхивали и гасли весёлые искорки. Я даже засмотрелся, потому что было совсем не понятно откуда эти искорки появлялись и куда исчезали. И вообще, удивительно, что у человека в глазах могут быть искорки.

— Вот врунишка! Я так и знала, что ты неправду сказал.

Тут я чуть её бидон об асфальт не трахнул.

«Вот растяпа, — говорю себе. — Уставился. На искорки засмотрелся. Она тут над тобой посмеивается, а ты рот разинул…»

— Чего-о?! — говорю. — Знала?! Ну, и топай со своими знаниями!

Сразу прекратился дурацкий разговор.

Дошли мы до её дома.

— Спасибо тебе, — говорит.

— За то, что зонтик твой поломал?..

— А он и был сломан, — отвечает спокойненько.

— Бы-ыл?! Ну, тогда дуй, давай! И на дороге мне больше не попадайся! Понятно?!

Наконец-то я вздохнул. Кончился мой плен. Ведь я шёл и мне всю дорогу мерещились Борька, Вадька или Толька. Как они выходят из-за угла. Мне навстречу. А я с двумя бидонами… Под зелёным зонтиком с цветочками… И эта девчонка… Путается под ногами… Да такое во сне увидеть — Волосы дыбом встанут! Эх, повезло!..

Повезло, да не совсем…

Дома мама меня спросила:

— Как звать эту девочку?

— Какую девочку?! — взорвался я. — Какую ещё девочку?! Я молоко принёс в дом! Такую очередищу выстоял! Устал, понимаешь ли, а ты меня не про молоко, не про очередь, а про какую-то девчонку спрашиваешь!

— Я в окно видела, как ты проводил девочку, — сказала мама спокойно. — И ничего ужасного в этом нет. Напрасно ты голосишь.

Мама помолчала и добавила, вздохнув:

— Просто жаль, что ты не знаешь её имени.

— Жаль, жаль… нашла о чём жалеть.

— Вова, надо бы за молоком сходить, — сказала мама на другой день.

Будто я и сам не знаю что надо.

— Успеется, — говорю.

Чуть позже мама снова вспомнила о молоке.

— Пусть очередь немного схлынет, — говорю.

— Достукаешься, что ни очереди, ни молока не будет.

— Не достукаюсь.

— Знаешь, надоедает каждый раз воевать с тобой по пустякам.

Мама загремела бидоном и стала собираться на улицу. Тут я подскочил к ней.

— Нет уж, — говорю, — молоко — это моя забота. У тебя и так дел хватает. Ты лучше скажи: воспаление лёгких — очень страшная болезнь?

Мама с удивлением посмотрела на меня.

— Воспаление лёгких?

— Да, воспаление.

— Болезнь не страшная, но опасна осложнениями. А почему ты это спрашиваешь?

— Так, надо…

— Знаешь, Вовка, посиди-ка ты сегодня дома, — сказала мама с тревогой в голосе.

— Нет уж!.. Пока я на ногах, я буду ходить за молоком сам. К бочке я пошёл окольным путём.

Ещё издали внимательно осмотрел очередь. Что-то не видно было чтобы она схлынула. Люди, собаки. У одной женщины на руках кот сиамский сидит. В общем, как всегда.

Дальше я поспешил совсем уже бодрым шагом.

Только встал в самый хвост, вдруг:

— Ты последний?

Оборачиваюсь, она.

— Здравствуй! — говорит.

— Здо-здорово, — отвечаю. Чувствую, что-то с моим языком неладное. Во рту долго повернуться не мог. Только она, похоже, не заметила.

— В тот раз ты за мной был, а в этот — я за тобой. Здорово!

— Ага. А ты это… зонтик взяла?

— Конечно. Вчера взяла и — не зря. Сегодня тоже, может, пригодится.

— Правильно сделала, что взяла. А то эти воспаления такие осложнения дают, что ого-го… Может так согнуть, что потом ни один профессор медицины не разогнёт. Я знаю…

Дальше мой язык замолол такую ерунду, такое понёс, что я только стоял и удивлялся: чей же это язык? Ведь мой только что и повернуться не мог!

— А я сначала подумал, — говорю, — что ты зонтик починить принесла. У меня это… случайно отвёртка в кармане. Так что давай. Я мигом — раз, два и — сделаю. Там же пустяковина. Уж точно пустяковина!

— Ой, спасибо! Мне его уже починили!

— Починили?! Как так починили?..

— Очень просто. Как зонтики чинят.

— Может, какой-нибудь мастер-ломастер чинил?

— Нет. Хорошо починили.

— Эх, жа-аль…

— Да ты не огорчайся. У меня зонтик всё время ломается, так что ещё починишь.

Тут я разозлился на неё.

— Что ж, по-твоему, так и таскать мне каждый раз инструмент, да?!

— Подумаешь, большая тяжесть — отвёртка. Можешь мне её отдать. Мне не трудно будет, подержу.

Теперь, наверно, что-то случилось с моим лицом. То ли веснушек прибавилось, то ли ещё что. Только она вдруг взглянула на меня и громко рассмеялась. Но я почему-то не обиделся. Просто удивительно, что не обиделся.

— Мальчик, мальчик, двигайся, — раздался чей-то голос. — Видишь, очередь подвигается.

— Я и так подвигаюсь, — говорю по привычке.

И тут мы оба замолчали. Понятно, стоишь, разговариваешь с человеком, а тебе вдруг: «Двигайся, подвигайся…» Как-то сразу не о чем говорить становится. Не про погоду же? На небо посмотреть, и так ясно: хорошая погода.

И вот стою себе, как истукан. В голове пусто. А говорить хочется. Просто ужасно хочется. И куда только все слова подевались?

— Знаешь, — вдруг говорит она шёпотом, — вот здорово было бы, а?..

— Что здорово? — обрадовался я.

— Если бы у всех в квартирах на кухне были бы краны такие…

— Молочные что ли?

— Ну да! Открыл и — молоко тебе прямо в кастрюлю, а?!

У меня вдруг зачесалось ухо, а я стою и никак не могу сообразить, что это ухо очень просто почесать.

— Ты что? — спросила она.

— Ухо зачесалось.

— Вот чудак! Так почеши своё ухо!

— Послушай, — говорю, — ты где это вычитала?

— Что вычитала?

— Да про краны…

— Нигде, — почему-то обиделась она. — Нигде не вычитывала. Только сейчас в голову пришло. Само.

— Само?!

— Само. А что?

— Вот здорово! И мне это в голову пришло! Только ещё вчера, понимаешь?

И тут я начал рассказывать ей про молочные трубы. Вернее, про всякие молочные аварии. И как бы я устроил, чтобы их не было…

Я говорил, а сам думал совсем о другом. Я и не знал, что так бывает: говоришь, а думаешь про другое. И это совсем не трудно. Даже, оказывается, очень легко. И даже весело. «Всё-таки здорово, — думал я, — что есть на свете всякие молочные бочки. И просто удивительно, что длиннющая очередь может быть такой короткой. И пускай там кто-нибудь без очереди… Пускай лезет…»

Я всё говорил.

Она слушала и смеялась. И теребила свой зонтик. И грохала по нему своим бидоном. А я почему-то этому страшно радовался. Ещё бы! Ведь если что, у меня отвёртка, плоскогубцы, молоточек, проволока и мелкие винтики с гайками. Всё здесь! В карманах.

2

Родился — Питер — Мелитополь — Война — «Зачем они?..»

Родился в Москве, в 1936-м.

Мать умерла после родов. Я так и не знаю ни её фамилии, ни имени. И фотографии не сохранилось.

Отец позвал из Питера своего брата с женой. Женщина эта иметь своих детей не могла по медицинским делам. Однако взялась вынянчить меня. Муж её поддержал.

Так они стали моими родителями.

Ни отца, ни матери приёмных давно нет на свете, но вспоминаю их с сердечной нежностью. А родной отец мой, во всей последующей жизни, ни разу не дал мне толком понять, кем я ему прихожусь…

Так я оказался в Питере.

Довоенный Питер. Зима. Раннее утро. Сильный мороз. Улица. Темно, редкий свет фонарей. Мы с матерью на остановке, ждём трамвая. Давно. Стоим у стены. Поворачиваюсь к ней и вижу дверь. Она заперта — металлическая полоса идёт по диагонали двери. По верх полосы — огромный висячий замок. Высовываю язык и пробую эту железную скобу. Подходит трамвай, мать дёргает меня за руку. Обливаясь кровью, я реву во всю Ивановскую…

Бедная моя мамуля. Ведь я и дальше, по раскладу замусоленных цыганских карт своей судьбы, столько раз лез языком к замороженному железу.

Война застала на Украине, под Мелитополем. Отец был там в командировке. Отчётливо помню отсветы ночной бомбёжки 22 июня. Хозяин дома повёл нас в подвал. И, как позднее не раз вспоминала мать, я тогда cлёзно простонал: «Зачем они?.. Я жить хочу…» Это ж сколько патетики! Быть может, мамуле с годами, приблазнились эти сценические наклонности в малолетке…

3

Из блокадного Питера в Ташкент — На письменном столе

Мы успели вернуться в Питер. Отец ушёл на фронт. Через месяца два его с фронта отправили в Челябинск на танковый завод. Инженер экономист, он когда-то, участвовал в строительстве и пуске завода вместе с иностранными спецами.

Блокада, эвакуация. С матерью оказываюсь в Ташкенте. Но не сразу. По пути мы попадаем в Мордовию. В глухую деревню. Там жила родственница матери. Её муж, уже весьма пожилой человек, был председателем колхоза. У этих людей мы прожили не долго. Я по ночам мочился. И ничего со мной нельзя было поделать. Страдала мать, страдал я, не зная как помочь общему горю. А негодование, приютивших нас, нарастало. Меня уже укладывали спать на большой письменный стол, покрытый стеклом. Стекло не промокало, и потому хорошо заменяло матрас и простынь…

Мать не выдержала, стала умалять хозяев отправить нас в Ташкент, куда валил поток беженцев.

Наконец тронулись в ту сторону и мы.

4

Продолжение пути в Ташкент — Мать счетовод — Объездчики — Зерно в чулках

До узловой железнодорожной станции было далеко. Мы проходили через деревни, каждый раз находя попутчиков.

Запомнилась одна такая попутчица. Загорелая, сильная. Несла большой мешок за спиной. Разговаривая с матерью, она порою останавливалась, раздвигала ноги, и из неё вдруг водопадом текло. Меня поразило то, что мне для этого дела пришлось бы стягивать штаны. А тут так просто… Помню, мать смущённо косилась на меня, стараясь как-то заслонить от странного зрелища.

В одной из деревень ей предложили работу счетовода. Она согласилась. Устроили нас у одинокой крестьянки. Жили и здесь очень голодно. Я частенько подходил под окна избы, где работала мать и орал во всё горло: «Хлеба хочу! Хлеба!..» Обливаясь слезами, краснея, мать выходила и пыталась меня угомонить. Но я орал, пока кто-нибудь из бригадиров или сам председатель, проходя мимо, не совал, молча, мне в руки кусок сухаря.

Запомнилась мне та деревня вот чем. Созревала рожь. Поля её охранялись. Особенно ночью. Мужики объездчики на одноколках стерегли урожай. Однако кое-кто из ребят набирался храбрости, рисковал. Заползали ночью в рожь, нашелушить зёрен…

Прибился к этим хлопцам и я. Нашелушённое зерно мы собирали в материнские чулки. Но чаще чулки оставались пустыми — всё тут же съедалось. Иногда я всё же умудрялся хоть горсть ржи принести. Мать приходила в ужас. Было чего пугаться. Если бы объездчик поймал кого-то из нас, то взрослых родственников отдали бы под суд. Без проволочек. Об этом все знали. Но объездчики поступали иначе. Пойманного драли кнутом нещадно и отпускали. Деревня сразу узнавала об инциденте, но все помалкивали. И только молитвенно благодарили мужиков…

Мамуля чуяла, что если я попаду в руки объездчиков, то вряд ли выдержу заслуженную экзекуцию. Долго умоляла она начальство отпустить нас и помочь уехать в Ташкент.

Так мы оказались в «хлебном городе».

5

Детдом — Глухонемой — Бак с кашей

Мать взяли на военный завод шлифовщицей. Только освоилась с работой, как заболела тифом.

Я — в детдоме. Одном, другом. И во всех страшно голодовал вместе со всеми, кто, по воле судьбы, оказывался рядом.

В памяти о первом детдоме остался мальчик… Как сейчас мне кажется, лет пяти. Щуплый, темноглазый. Глухонемой. И передвигался на четвереньках. Ребята постарше, от скуки, любили над ним позабавиться. К концу тонкой верёвки они привязывали маленький кусочек сухарика. Жестами показывали мальчишке, что если догонит, то достанется ему. Мальчонка бросался в горячей надежде. Но догнать ему так и не удалось. Ни разу…

А как он бился! Как отчаянно перебирал руками и ногами. Из глаз его текли слёзы не случившейся удачи.

Нечто подобное испытал и я. Уже в другом детдоме. То, что произошло, и сейчас стоит перед глазами. Так, будто случилось вчера.

После ужина осталась каша. В большом алюминиевом баке. Воспитатели решили пустить её в дело на завтрак. Но бак не унесли на кухню, как делали всегда, а заперли в большой пустой книжный шкаф со стеклянными дверцами. Он стоял в нашей палате. В этом шкафу хранились и миски с ложками.

Пришёл час отбоя. Легли спать. Воспитатели ушли. И только дежурный несколько раз заглядывал. Наконец и он угомонился. Тишина стояла мёртвая.

Уже за полночь. Казалось, все спят. Но вот поднялся с кровати один.

Стали подниматься и другие. Тихо, бесшумно.

При свете оконной луны, направлялись к шкафу. И хоть бы кто-нибудь проронил слово. Однако, многовато лунатиков на один детдом, было в ту ночь…

Раздался звон стекла. Скрежет выволакиваемого бака, звон падающих ложек.

Я нащупал под ногами ложку, успел пролезть с нею к баку. Даже зачерпнул кашу. Но поднести её ко рту мне не привелось. Паренёк, стоявший сзади, ловко вычерпнул мою кашу своей ложкой из моей.

В следующую минуту меня уже оттёрли от бака ребята постарше и покрепче. А ещё через пару минут бак был пуст, был вылизан до последней крупинки.

Я стоял и ревел. Ревел беззвучно. Ревел и тогда, когда в полной тишине все разбрелись по койкам.

6

Назад в Питер — «Этот День Победы…»

Мать перенесла тиф, выжила. Нашла меня. Война катилась к концу. Мы с нею пробирались в сторону Питера.

9-е мая сорок пятого хорошо помню. Этот день застал нас в каком-то селе. Я со сверстниками болтался у околицы. Вдруг видим: мчится по дороге всадник. Со стороны полей к нам. Он кричал во всю мочь, уже охрипшим голосом: «Победа!..» С этим возгласом он промчался через всю деревню. Словом, всё было так, как потом я не раз видел во многих фильмах о войне. Красиво… Но на моей памяти случилось именно так.

7

Весна 46-го — Комната на Смоленской — Питер не для нас…

Выжил и отец. С весны 46-го мы снова в Питере.

После войны наша комната в коммуналке на Смоленской была занята капитаном из Большого Дома. Отвоевать её не удалось. В поисках «правды» отец ездил в Москву. Аж в приёмную Климента Ефремовича Ворошилова. Напрасно. Однако кое-что мы с капитана всё же слупили. Мать, слёзно умоляя, выпросила у него моего довоенного плюшевого медведя. Уж больно памятная была вещица. Для мамули…

Пройдут годы и наша борьба за свою комнату сохранится лишь в моём рассказе «Куинджи и хлеб сорок шестого». Он выйдет в журнале «Звезда»,№ 2, аж за 2010 год.

А тогда мы были вынуждены поселиться в литейном цеху завода № 800, у Володарского моста. Отец надеялся зацепиться за какую-нибудь комнатёшку в коммуналке. Я даже пошёл в школу на проспекте Обуховской Обороны. До школы было далеко, добирался трамваем. Иногда, для разнообразия ощущений, ездил на трамвайной «колбасе». Это было в порядке вещей среди тогдашней школьной шантрапы. В один прекрасный день такой езды, с пешеходного тротуара, меня разглядела моя учительница. Не веря своим глазам, она окликнула. Я откликнулся. После этого отвертеться никак не мог, и был с треском исключён на две недели…

В конце концов отец устроился на работу, связанную с командировками. Потому и учиться в дальнейшем мне пришлось в разных школах от Усть-Нарвы (Эстония), до Верх-Нейвинска (Урал, Свердловская область).

8

Школьные муки начальных классов — К доске на коньках

В военное время, в младших классах, учился я очень плохо. Два года сидел в первом. Посмотреть на меня, как на живого балбеса приходили учителя других классов.

Вот образчик моего дебильства. В городе Нарве, уже после войны, мы жили далеко от школы. Зимою я чаще всего ездил туда на коньках. Прикручиваю свои «снегурки» к валенкам и — дую. Однажды примчался к первому уроку только-только. Не успел снять коньки, как вошла учительница. Вызывает к доске. Я был так поглощен предстоящим получением «единицы», что совсем забыл про коньки. Так и вышел с озадаченно-растерянным лицом.

Класс закатился в приступе хохота. Учительница решила, что я издеваюсь. Досталось мне тогда по полной…

9

Кровообращение рыбы — Алфавит — Суровость отца и беззаветность мамули

Я уже было смирился с мыслью, что пребывать мне в безнадёжном ничтожестве до конца дней своих, как вдруг, в четвёртом классе получил первую в жизни «четвёрку». По зоологии. За кровообращение рыбы.

Вышел к доске. Нарисовал это самое кровообращение. И даже рассказал о нём что-то. Учительница была поражена. После моего ответа она подошла ко мне и с суровой подозрительностью уставилась в мою макушку. Мол, не подменили ли ей этого патологического двоечника…

Домой я летел на крыльях. Свалившееся счастье «не тяготило их взмахов». В башке шевелилось крамольное: оказывается могу. И я…

«Взлёт» оказался случайным. Я снова получал «колы» и «пары». Снова моя учительница вызывала меня к доске и спрашивала алфавит. И какое же это было для меня унижение! Никого в четвёртом классе уже на эту азбучную вшивоту не проверяли.

С грехом пополам вызубрил я эти тридцать три буквы. Давно. Но как только доходил, тараторя, до согласных: «Кэ, Лэ, Мэ, Нэ…» — меня осаживали на полном скаку сабельным взмахом: «Садись! Два! Кэ, Лэ, Мэ, Нэ…» А надо было произносить: Ка, эЛ, эМ, эН… И такого пустяка я не мог усвоить. Это в четвёртом-то классе!

Разумеется, дома мне доставалось. От отца. И крепко… Он был человеком суровым. Антимоний не разводил. И рука у него была тяжёлой, более подходящей для взрослого «оппонента». Спасала мамуля. Она бросалась под отцовскую руку, как самоубийца под поезд.

10

Лучик света в тёмную душу — Метаморфозы этого лучика — «Кол» за оленёнка

Но и от этой, такой однообразно-мучительной, беспросветной жизни, осталось у меня в памяти светлое, солнечное пятнышко. Имя ему Зоя. Так звали девочку из соседнего третьего класса. Облика её не помню. Но как теперь понимаю, я влюбился в неё буквально по уши. По утрам я встречал её далеко от школы. Она всегда появлялась с подругами. Это меня так огорчало!.. Но не уверен, что осмелился бы подойти к ней, будь она одна. Смелости моей хватало лишь на то, чтобы, потупившись, брести сзади, не сводя «глаз души с предмета обожания». Девчонки о чём-то громко трещали. Над чем-то хохотали. В эти минуты я ничего не понимал. Не в силах был вникнуть в их шутки и болтовню. Я слышал только её голос. Его весёлую раскатистость и чарующий тембр. И такие пустяки сводили меня с ума, перехватывали дыхание…

Но вот появлялась группка знакомых мальчишек. Они догоняли девчонок, с хохотом толкали их в сугроб. Те визжали, со смехом убегая вперёд. Я присоединялся к мальчишкам. Мчался только за своей Зоей, ставил ей… подножку, и с такой силой толкал в снег, что получал в ответ увесисто-гневное: «Дур-рак!..»

Я был готов провалиться.

И уже дома, вечером, ложась спать, я вспоминал всё. Щёки мои дышали жаром глубокого стыда. Я долго не мог заснуть от осознания своей подлости. В голове клубился слёзный бред: я почему-то клялся, давал слово, что никогда в своей жизни не обижу женщину… И никогда, никому не позволю этого в своём присутствии. Может, мне в эти минуты открывалась Великая Божественная сущность Женского начала…

Но наступало утро. С тягостным чувством я собирался в школу. Выходил из дома, и уже ничего не мог поделать со своими ногами. Они несли меня туда, где опять меня ждало, полное гневной, жгучей неприязни «Дур-рак!»

Не удивительно, что «на гребне всепоглощающего чувства» я однажды, в очередной раз, стал посмешищем всего класса. Нам задали на дом написать маленькое изложение по рассказу о весенней погоде. О сосульках на крышах… Как они светятся в лучах солнца, как с них капает холодная весенняя влага…

Я бодро приступил к делу. И написал. Но что-то чудовищное… Какой-то идиотский рассказ. На него у меня ушла чуть ли не вся тетрадка…

Какие сосульки?!. Какая весенняя влага?!. Я запечатлел почему-то лесника… Как он спасает раненого браконьером оленёнка… С чего? Откуда?! Поди, догадайся!.. Впрочем, гораздо позднее я убедился, что «на гребне всепоглощающего чувства» и высоко одарённые натуры городили огороды куда заковыристее и бессмысленнее. Потому писал, в странном, не знакомом мне ещё, угаре.

В какой-то момент этого душевного затмения я почувствовал, что волосы у меня стоят. Потрогал — точно, стоят. Дыбом. И глаза мои почему-то были мокрыми. Видимо, от осознания вздыбившихся волос…

Я и на следующий день оставался в невменяемом состоянии, если сдал тетрадку.

Пришёл час, когда наши описания сосулек были оценены.

Я, как всегда, получил «кол». Если бы только это… Учительница удостоила меня прочтением моего опуса всему классу вслух. Класс от хохота валялся по партам. Особенно, когда демонстрировалась моя полная неграмотность, недописанные слова, пропуски букв. Проколы с гласными, а так же с согласными. Учительница очень выразительно демонстрировала дремучесть автора. Это делало мой текст источником искреннего веселья. Ведь приятнее проехаться на чужой счёт, самому, оставаясь в стороне. А я слушал и чувствовал себя опять несчастным, заслуженно барахтающимся в геенне огненной…

Кулаками размазывал что-то по щекам. Кулаки были мокрые.

11

Усть-Нарва — Оружейные игры — Сумка почтальона — Лев Квитко

Из Нарвы переехали мы в Усть-Нарву. Маленький, некогда курортный городишко.

Отец работал в Силламяе. Он уезжал туда вместе с другими в кузове грузовика на рассвете. Возвращался, когда я уже спал.

Пошёл в школу. Но мне и тут было не до учёбы.

Время послевоенное, в лесах полно оружия, и нам мальчишкам было чем заняться. Мы пропадали в окопах, блиндажах, постреливая изо всех видов стрелялок в белый свет, как в копеечку.

И вот в условиях такой «боевой» жизни, однажды я испытал настоящее потрясение совсем иного рода.

Частенько встречали мы нашего почтальона с тяжёлой сумкой на плече. Это была женщина средних лет. И, как мне теперь вспоминается, не занудного нрава. Она разносила письма, газеты, журналы. И всегда у нее было несколько книг на продажу. Завидев её, мы спешили к ней, обступали её. Она охотно заговаривала, называя нас шутливо «беспризорниками», предлагала полистать журнал, книжку. Она говорила, что ей хочется наставить нас «на правильный путь».

И вот, как-то, развернул предложенную книжку один из моих приятелей и тут же швырнул ее на землю: «Тю-у! — сплюнул. — Да это ж для девчонок!..» «А ну, сейчас же подними!..» — грозно сказала почтальонша.

Книгу поднял другой мой приятель. Раскрыл её и тоже слепил кислую физиономию. Ну, и я захотел убедиться в том, что книжка чепуховая, не достойна нашего внимания. Взял ее в руки с уже некоторым отвращением. Раскрыл и по складам, про себя прочёл:

ЛЕМЕЛЕ ХОЗЯЙНИЧАЕТ

Мама уходит,

Спешит в магазин:

— Лемеле, ты

остаёшься один.

Мама сказала:

— Ты мне услужи:

Вымой тарелки

Сестру уложи.

Дрова наколоть

Не забудь, мой сынок,

Поймай петуха

И запри на замок.

Сестрёнка, тарелки

Петух и дрова…

У Лемеле только

Одна голова!

Схватил он сестрёнку

И запер в сарай.

Сказал он сестрёнке:

— Ты здесь поиграй!

Дрова он усердно

Помыл кипятком,

Четыре тарелки

Разбил молотком.

Но долго пришлось

С петухом воевать —

Ему не хотелось

Ложиться в кровать.

Кажется, впервые до меня дошло, что слова могут звучать так складно. Что их можно записывать в такие забавные короткие строчки, что это может быть так весело, так интересно.

Возвращая книгу почтальону, я всем своим видом старался показать: и зачем только такую «фигню» носят в сумках почтальоны?..

Однако что-то со мной и с моим лицом сотворилось неладное.

Я вдруг засобирался домой. И ребята, похоже, решили, что я действительно вспомнил что-то важное. Во всяком случае, возражений с их стороны не последовало.

Прилетел домой. Очень долго ныл и причитал, выбивая из матери стоимость книги. Она ничего не могла понять. Не мог же я сказать ей, что в этой книжке одни стихи… Язык не поворачивался. Это же позорище какое! Если о таком узнают мои приятели, то они же меня сначала заклюют насмешками, а потом и водиться со мной перестанут…

И вот выцарапал я у сердобольной мамули нужные деньги. Бросился в погоню за почтальоном.

Поймал. Она тоже долго не могла понять моей словесной тягомотины. А когда, наконец, поняла, то так расхохоталась, что я мигом вспотел и стал красным, как спелая земляника.

Книжку она уже продала. Но сказала, что на почте, кажется, есть ещё одна.

На другой день я болтался у почты с замутнённой душой, не позволявшей мне зайти туда самому.

Дождался, укараулил. Она вышла со своею толстой сумкой.

Я подождал, пока она не свернула на тропу меж сосен и — помчался. Догнал.

Мне повезло.

Книжку я прятал в самом потаенном месте. И, прежде чем достать, раскрыть, убеждался, что поблизости никого.

Прошло шестьдесят лет. Книжка эта стоит у меня в шкафу. На видном месте. Теперь я и прилюдно достаю её с удовольствием. И снова ломаю голову над непостижимостью чуда: время летит, а дружеская улыбка, а тепло большого щедрого человеческого сердца не улетучиваются. Наоборот — участливо греют, поддерживают, переключая сознание на внимание, на восхищение Солнцем, Небом, Травой и всем живым что копошится в этой траве.

Эта первая моя книжка стихов, сознательно приобретенная мною, называлась «К СОЛНЦУ». Перевод с еврейского. Издана была в Москве. В 1948 году. Написал её поэт Лев Квитко. А переводили стихи М.Светлов, М.Алигер, Е.Благинина и сам С.Михалков.

Квитко начал сочинять стихи до того как освоил грамоту, чтобы записывать придуманное на бумаге.

Он родился на Украине в 1890 году. В глухой деревне. Рано остался круглым сиротой. С десяти лет уже был сам себе работник и учитель.

Кем только он не был! И маляром, и сапожником, и разносчиком у торговцев кожами, и работником на маслобойне, скитаясь по городам и сёлам. Вместе с ним скитался и его талант, радуя собой всё большее число людей.

И хоть писал он для детей, хоть стал очень известным в Советском Союзе, судьба не пощадила этой светлой ребячьей души. Расстреляли, как «врага народа». И даже знаменитое его предвоенное стихотворение «Письмо Климу Ворошилову», прогремевшее на всю страну, в переводе Маршака не спасло…

А в 1969 году в издательстве «Детская литература», Москва, была издана книга стихов Льва Квитко «Моим друзьям». С рисунками В.Конашевича и с предисловием всё того же Сергея Михалкова. Вот концовка этого предисловия: «В дни Великой Отечественной войны, когда на долю советского народа выпало тяжкое испытание, Лев Квитко отдал на службу Родине всю силу своего поэтического дарования. В его стихах страстно зазвучал голос поэта-патриота, до конца своих дней остававшегося верным делу революции.

Безвременная смерть вырвала из наших рядов поэта-коммуниста Льва Квитко. Но стихи его, полные жизнеутверждающей силы, живы и будут жить».

Грустно теперь перечитывать такое…

А тогда… Не от ушибленности ли этими звонкими, весёлыми стихами, в моём дневнике «колы» и «двойки» стали вытесняться «тройками» и даже «четвёрками»?..

Неожиданно отца по работе командировали на Урал. У меня и там учёба покатилась по тем же рельсам везения…

12

На Урал — Полипы — Шахтёр стахановец под видом лекаря — Эскимо на палочке

Казалось бы, мирное время. Переезжаем из Эстонии на Урал. Через Москву. Но и тут цыганские карты судьбы легли для меня, мягко говоря, не в сторону радости.

Врачи донесли моим родителям, что у меня в носу полипы. Что их надо срочно удалить, пока они бесповоротно не отравили жизнь отпрыску. Оказалось, в Москве есть специалисты, которые могут помочь делу. Мол, надо обязательно воспользоваться случаем, и найти этих мастеров.

И отец нашёл. Такого. Оказался здоровенный мужик с бородой. Если бы не белый халат, готовый на докторе вот-вот лопнуть. Если бы не партизанская борода, его можно было принять за могучего шахтёра стахановца.

Шахтёр-стахановец смотрел на меня как-то хмуро, и даже сердито. Похоже было, что ему до чёртиков надоела эта мелкота с полипами в носу.

Оба мужика — отец и доктор — спеленали меня простынею. Я и глазом не успел моргнуть, как накрепко был принайтован к длинной скамье. Рядом с моей головой на полу появился эмалированный таз.

Два мужика — отец помогал — навалились. В руках бородатого появились блестящие железяки. Они полезли мне в нос и в рот. Раздался хрящевой хруст, я почувствовал нестерпимую боль. Заорал, как зарезаемый. Даже в голодуху так не орал, выпрашивая у матери хлеб…

Лицо доктора оставалось непреклонным и свирепым. Он то и дело поворачивал мою голову, и кровь из меня хлестала в таз.

А я всё орал. Как мне теперь кажется, не столько от боли, сколько от человеческой подлости. В самом деле, взять скрутить, привязать человека намертво, и начать над ним изгаляться.

Обида долго сидела во мне занозой. Ещё и потому, что накануне операции отец мне говорил: «Всё будет пустяки-мелочи…» Мол, самое серьёзное, что ждёт меня впереди — это десяток эскимо, которые я получу в награду. И никто не будет возражать, если я их слопаю все, не сходя с места…

Тут отец не врал. Не успели меня отвязать от лавки, как папаня засунул мне в рот первую порцию мороженого, со смехом сказав: «Не забудь с доктором поделиться…»

Какая анестезия, когда есть эскимо на палочке?.. Суровое было время. И лечили тогда тоже сурово.

13

Верх-Нейвинск — Колючка и заборы лагерей

Прибыли мы в таёжный городок Верх-Нейвинск.

Весь он был окружён лесами и колючей проволокой бесчисленных лагерей разных категорий.

Было это в 1949- м, кажется.

Поселились в выделенном нашей семье маленьком финском домике на улице Бунарской. За сараем домика протекала река Бунарка.

Со стороны крыльца, прямо через грунтовую дорогу, за канавой, тянулся бесконечный забор лагерей. С входными воротами, с вышками по углам. На вышках виднелись стволы пулемётов, сутулые фигуры охраны. Бликами играли стёкла прожекторов…

14

Первый день в новой школе — «А у них, оказывается, такие же руки и такие же ноги!..» — «Друзья познаются не в беде, а в драке»

Первый день в школе.

Шёл я туда, неся в душе чугунную гирю ужаса. Утром, тяжело вздохнув, отец с молчаливым сочувствием потрепал меня по плечу своей тяжёлой лапой. Что он мог сказать?.. Сказал только: «Отбивайся сам. Моя помощь только добавит тебе врагов…»

Учительница вызвала к доске и стала настойчиво выколупывать из меня членораздельное произнесение имени и национальности. Я вертелся, как уж на сковородке… Молил Бога, чтобы учительница подошла ко мне, склонилась и я все эти «секретные данные» прошептал бы ей на ухо. Но учительница была неумолима. Она требовала здесь и сейчас, твёрдо и громко выложить: моё настоящее имя и национальность. Дабы эти важные сведения занести в классный журнал при свидетелях.

Настойчивость учительницы была железной. И как я не вертелся мухой с оторванными крыльями, — сломался.

Гиря ужаса рухнула мне прямо на ноги.

Не успел прозвенеть звонок на перемену, как вся школа знала, что в их ряды затесался приезжий жидёнок. Событие чертовской важности: в их школе ещё не было ни одного еврейца! Я оказался первым.

Как проходили уроки того дня — не помню.

Помню, как они кончились.

Учителка смоталась. А я сидел, не зная что делать, куда деваться, в какую щель забиться. Вот бывают в жизни случаи, когда позавидуешь и кухонному таракану.

Доброхоты донесли: у центрального крыльца школы (на него как раз выходили окна учительской) уже собралась кодла. Оравушке не терпелось поскорее отметелить первого еврейца. Управлял ею Ванька Окунев. Переросток. С болезненно серым истощённым лицом. Явно многолетний сиделец начальных классов. Наверняка мы с ним по этой части были кунаками… Только мой кунак огромного роста, и совсем не детских габаритов. К тому же был он с какими-то слишком замедленными движениями рук и ног. У него и в голове, похоже, всё варилось на слишком медленном огне.

Со временем мы с ним подружились, и он меня даже полюбил. Но до этого было ещё так далеко…

А тогда я получил вдруг сообщение от очередного доброхота, что и с чёрного хода мне путь заказан. Там тоже околачивался боевой отрядик «по борьбе с контрой…»

Я не плакал, не стонал. Гиря, упавшая на ноги, не позволяла тяжестью своей ни шевельнуться, ни сорваться в истеричное трепыхание телесами, сопровождаемое криком пациента с недовыдернутым зубом или полипом. Зато теперь, по прошествии стольких лет, мне кажется, что со стороны я походил на Наполеона… Обдумывающего тупиковость своего положения на острове Св. Елены… Ни меньше, ни больше!..

Возможно, тогда мой молчаливый, сосредоточенный вид толкал доброхотов на совет: прорываться всё же через чёрный ход. Там, вроде, ватага была пожиже…

В конце концов, мне и самому стало стыдно вот так вот трусливо отсиживаться. Была — не была!.. Но сам, всё же, решил идти через центральный вход. Малодушно надеясь, что кто-то из учителей увидит в окно учительской всю дикость несправедливости и… возмутится. И… не допустит… И сермяжное «не убий…» восторжествует…

Но видно, учителям было не до выглядывания в окна. Они явно были поглощены другой борьбой. Борьбой за повышение общей успеваемости и дисциплины.

Я спустился с крыльца. Желающих меня отметелить было человек двадцать. Что-то громко орал и размахивал руками Окунев. Он руководил акцией.

Обступили. Особой, жгучей ненависти в лицах я не заметил. Было голое любопытство: живой евреец! Надо же!.. С руками!.. С ногами!.. И даже ходит, как все мы!.. Странно…

Один из любопытных вдруг толкнул меня кулаком в грудь, и я полетел на спину. Раздался дружный хохот. Я только успел вскочить на ноги, как опять последовал толчок, и я опять лечу на спину. Оказалось, что каждый раз кто-то из толпы вставал за моей спиной на четвереньки, и тогда достаточно было лёгкого толчка, чтобы меня опрокинуть. Наконец кулак самого Окунева дотянулся до моей сопатки. Тут уж искры посыпались из моих глаз. От удара я как бы очнулся, во мне затеплилась злость обиды. Я даже выкрикнул: «Ну, гады!» и двинул в ухо первого подвернувшегося. Смех прекратился. Посыпались удары кулаками — куда придётся…

И вдруг!.. Крепыш, ниже среднего роста с решительным лицом крикнул: «Не бзди!..» Своей спиной он примкнул к моей.

Больше никто не мог подкрасться ко мне сзади.

Мы пошли молотить кулаками направо и налево. Внезапно с души спала пелена страха и ужаса. Я вдруг почувствовал «упоение в бою…» (Да, тогда я испытал это чувство. А вот слов этих, их автора — ещё не знал…)

Сражение продолжалось. Окунев разбил моему спасателю губу в кровь. Но тут к нам двоим примкнул ещё один. Долговязый… Он как-то лениво размахивал руками, будто хотел просто утихомирить раззадорившихся: «Ну, чё вы! Чё вы!.. На одного-то!.. Подумаешь, жид…» При этом он, как-то между делом, навесил под глаз Окуневу добротный синяк.

Словом, мы прорвались сквозь окружение. Этого было достаточно. Преследовать нас не стали. Все были удовлетворены полученными оплеухами и синяками.

Тут необходимо сделать важное замечание. То были времена, когда, в обычной драке ребятни, лежачего не то что ногами, но и руками не били. Времена циничного изуверства над поверженным, были ещё далеко впереди…

Моих защитников: крепыша звали Серёга Куклин, а долговязого — Генка Деньгин. Серёга был из потомственной семьи кержаков. А у Генки отец — офицер охраны лагерей.

После той потасовки мы стали друзьями. Как уточнял мой папаня: «Друзья познаются не в беде, а в драке».

15

Из рогаток по прожекторам на вышках — Зэки и вертухаи

С этими новыми, подаренными судьбою друзьями, чуть позднее, делал я рогатки, и лупил ночами по прожекторам на вышках лагерей. Трудно себе представить, что было бы с нами, если бы нас застукали.

Мы люто ненавидели охрану. Было за что. Часто видели мы, как вертухаи издевались над зэками, когда сопровождали их колонны на работу и с работы.

Впереди колонны всегда шли те, кто в чём-то провинился на работе или во время движения строя. У провинившихся вытаскивали брючный ремень. Приказывали расстегнуть ширинку до самого низа. А руки — за голову.

Человеку приходилось мучительно корчиться всем телом, чтобы штаны не сползли до самого низа…

Частенько в дождь, кто-нибудь из охраны, будучи под мухой, выпускал автоматную очередь поверх голов. И тогда колонна тут же останавливалась. Садилась на землю, руки — за голову. И сидеть так недвижно в лужах, приходилось людям до команды «Подъём!..» Бывало подолгу.

Вдоль сидящих на земле, прохаживались вохровцы с собаками. Они неприязненно вглядывались в лица заключённых. Один из солдат вдруг молча показывал пальцем в спину сидящего зэка и спускал овчарку. Собака бросалась. И всегда точно. На того, на кого показал хозяин. Зэк не видел летящую собаку. Она мчалась со спины.

Вцепившись в ворот телогрейки, собака опрокидывала человека на спину и, жарко дыша ему в лицо, ждала следующей команды. Человек не смел шевельнуть и пальцем.

Все эти штудии диктовались, скорее, скукой охранной службы.

Такое доводилось видеть часто. Потому к вертухаям у нас пацанов была жгучая затаённая ненависть, хоть и трендели нам в школе, что в зонах сидят враги, недостойные ни жалости, ни снисхождения. Даже у Генки Деньгина была эта ненависть. А ведь его отец, как я уже говорил, был офицером вохры.

16

Недреманное око завуча — Портрет вождя

Совсем иначе преподавались нам уроки «патриотического воспитания» в школе. Вот один из запомнившихся. Получен был мною от самого завуча школы.

Дело было зимой. Мы — ребятня, многие, любили придти в класс пораньше. Выключить свет, погоняться друг за другом в темноте с хохотом и визгом. Или же попугать девчонок.

И вот, в такое утро, поднимаюсь я на свой второй этаж, а у дверей стоит завуч.

Все мои тетрадки и учебники были аккуратно завёрнуты в газету и лежали в авоське. Были тогда в ходу такие дырчатые нитяные сетки-сумки. Вдруг завуч внимательно посмотрела на мою авоську, поманила пальцем и строго сказала: «А ну-ка, пошли со мной!..»

Вошли в кабинет. Она села за стол. «Что там у тебя в авоське?» — спрашивает. «Тетрадки, учебники», — говорю. «А ну-ка, выложи всё на стол». Выложил. Сам про себя думаю: «Чего это она? Делать что ли нечего?..»

Разворачивает газету. Разглаживает её. Всматривается в страницу. Вдруг говорит: «А это кто? Чей портрет?..» Я посмотрел. «Сталина!..» — говорю даже с некоторой радостью. А она вдруг поджала губы, лицо у неё стало суровым как у вохровца. «Это ты в портрет… В портрет нашего вождя Иосифа Виссарионовича… заворачиваешь тетрадки?!. Как ты посмел?!.»

И как она учуяла?..

Я ещё не врубился в глубину своей вины, но пол у меня поплыл под ногами.

Что тут началось!..

Бедный я. Бедные мои папаня с маманей.

Целый месяц отца таскали по кабинетам местной госбезопасности. Наконец-то у «недреманного ока» появилась работа, и можно было показать вышестоящему начальству, что они не зря хлеб едят.

Отец мой, сильный, мужественный. Настоящий мужик. Остроумный, находчивый… Но и он совсем потерял лицо за те дни, что мотался по кабинетам «недремлющих».

Дома он не рассказывал, о чём и как с ним беседуют. Но мы с матерью по усталому и бледному лицу его чуяли, что все мы висим на волоске…

Господь миловал.

17

С учёбой тип-топ — Новые отношения с Ванькой Окуневым

Я влился в коллектив класса. Учился прилично. Помогал всем желающим направо и налево. Любил, готовясь дома к уроку, почитать какую-нибудь дополнительную литературу. А в учебнике — прочесть «дальше заданного». Это приводило учителей в некоторое остолбенение. Они похваливали меня, но как-то сдержанно. Может, чтобы вдруг не зазнался? Может…

Для меня было обычным прорешать все домашние задачки и на другой день дать списать любому желающему. Потому вся пацанва то и дело выказывала мне свою дружбу. Даже Ванька Окунев, хоть и учился в параллельном классе, подходил ко мне на предмет списать. Порою на лице его угадывались мною следы «глубокой вины». Я старался спихнуть с его души этот камешек. И не просто спихнуть, а закинуть его куда подальше. И не вспоминать…

Но самыми моими сердешными, закадычными дружками оставались Серёга Куклин и Генка Деньгин.

18

Зимние и летние забавы — Мотоциклисты на папиросной пачке — Навыки мелкого воровства

Зимой мы шастали по таёжным горам на лыжах.

У меня и здесь были коньки. И не простые. Фигурные. Настоящие.

Как-то отец по работе был в Свердловске. Зашёл в комиссионный магазин и увидел их среди трофейного товара. Купил. И не напрасно. Ведь у нас, чуть ли не во дворе, протекала река Бунарка. Вот на её-то льду я и начал изучать фигуры по книжечке Панина — первого русского олимпийского чемпиона в фигурном катании.

А подарил мне эту книжку отец Генки Деньгина. Он купил её в Москве, когда был в командировке. Генка про мои кувыркания на льду отцу рассказывал. А тот вот — не забыл…

Летом же развлечений было побольше. Лес с грибами и ягодами, купаниями в озёрах, с походами к родне Серёги в глухие кержацкие деревеньки. А какие рыбалки!..

Не забыть эти летние рассветы, когда мы ещё в туманных сумерках спешим по узкой тропе с удочками на плечах. Конец удилища вдруг задевает ветку, и тяжёлая холодная капля росы упав, закатывается тебе за шиворот. Так неожиданно, что всего передёргивает.

Эти замершие поплавки на тёмной поверхности воды. Внезапная поклёвка… Поплавок исчезает, и ты с бьющимся сердцем делаешь подсечку. И вот уже плотвица трепещет, сверкая розоватой сталью чешуи… И кто-то из твоих друзей шипит: «Ну, ты, морда!.. Тише!..» И в этом шипении ты улавливаешь нотку зависти. Эти мгновения счастья упадали на дно души, чтобы в ней укорениться на всю, как говорится, оставшуюся…

Однако кроме таких мигов переживали мы и другие. Не столь пафосные.

Однажды мы с Серёгой увидели, что наш Генаха курит. Нас не столько удивил сам факт, сколько: где взял? Генка рассказал о романтичном способе добывания курева. Меня это так заинтересовало, что приспичило проверить методу Генахи.

Приступил к освоению.

Заключалась она в следующем. Мой папаня имел обыкновения с получки покупать тридцать пачек папирос. На месяц. Папиросы назывались «Красная Звезда». На серой пачке изображался мотоцикл с коляской. За рулём сидел боец в каске. Лицо его было непреклонно и внутренне готово к любой фазе сражения.

В коляске мотоцикла сидел другой боец. Тоже в каске. Он крепко сжимал гашетку пулемёта. Глаза его профессионально, неспешно выискивали цель. Техника и бойцы — всё это было новенькое с иголочки…

И вот из таких пачек стал я, будучи один дома, тоненькой иголочкой вытягивать одну-две папиросы. Из одной, другой, третьей пачки… Курить было чертовски противно. А вот вытаскивать папиросы иголочкой — это было стрёмно.

Но однажды папаня заметил нелады. Он при мне сказал мамуле: «Что за чёрт! Пачки продают неполными! Вот стервецы!..» После такого замечания я затаился на некоторое время. Потом продолжил. И вдруг папаня догадался. Я думал, он меня ликвидирует, как класс… А он позвал. «Садись», — кивнул на стул у стола. Я сел. Вижу — что-то уж очень хитро улыбается. Достаёт из шкафа пачку папирос и коробок спичек. С прихлопом кладёт перед моим носом на стол. «Вот. Кури при мне… Я разрешаю. А то прячешься по углам. В один прекрасный день устроишь нам тут пожар…» И при этом, глядя мне в глаза, хитрюще улыбается. Я от этой улыбки был готов провалиться.

С тех пор как отрезало. До поры…

19

Застолье у Куклиных — Cуровое испытание брагой

Куклины жили на старинный манер — большим кланом, в огромной избе. У Серёги было три старших брата. Все трое уже женатые. Но все жили под одной крышей, отделяться и не мыслили. Авторитет главы семейства — Константина Константиновича — был непререкаем. Старшие сыновья называли его «тятей». Так же звали его и невестки.

Как-то, кажется в пасху, я оказался у Серёги. Не сразу врубился в значимость предстоящего празднества. Женщины в доме стряпали пельмени и выносили готовые противни в сени.

В самые большой горнице составили столы и скамьи. Начали накрывать их. Было и нам с Серёгой указано куда садиться. Появились деревянные тарелки с горячей картошкой и рыбой, с дымящимися пельменями. Я с тревогой увидел возле своей тарелки небольшой гранёный стаканчик. Успокоил себя мыслью, что в него мне нальют квас. Квас они делали изумительный. До сих пор его сладкая свежая терпкость стоит во рту. Отведать вкуснее — больше не доводилось.

Один из старших братьев проходил за спинами сидящих, и всем наливал из большой мутной бутыли в стаканчики. Налили и мне. Понял, что это не квас. Понял и испугался. Говорю Серёге: «Я не буду». А тут, по команде Константина Константиновича, все подняли стаканы. Серёгин батя заметил, что мой стакан на столе. Он нахмурился, встал. «А ну подними!.. — строго сказал. — Подними со всеми…» «Не буду», — сказал я в отчаянии. «Поднимай, тебе говорят, — прошипел Серёга. — Ведь хуже будет…» «А ну, Гришуха!.. — сказал спокойно Константин Константинович. — Придётся гостю уважить наши порядки…» Я не успел понять что к чему, как средний брат Серёги — Григорий подошёл, взял мой стакан и вылил содержимое мне за ворот рубашки…

Несколько минут я ошалело смотрел прямо перед собой, ничего не видя. Наконец заметил, что никто надо мной не смеётся. И вообще никому до меня нет дела. Я встал с лавки и направился к дверям.

Вот тогда-то я впервые приблизился к пониманию: что значит затесаться в чужой монастырь со своим…

После того случая, ох и не скоро появился я в семье своего друга. Случилось это так.

20

Я уносил за пазухой тёплое и уже такое родное…

Однажды Серёга сказал мне, что сам Константин Константинович приглашает меня в гости. Обида к тому времени почти рассосалась, уже виделась мелким недоразумением.

Я пришёл. Константин Константинович как-то не обратил внимания на мою молчаливую хмурость и насупленность. Похоже было, что он не собирался меня снова проверять на брагу…

Худощавый, жилистый, низкого роста. Лицо рябое, губы поджаты. Он вообще говорил мало. А то, что говорил, скорее походило на приказ, который должен выполняться без проволочек.

Сухо и коротко взглянув на меня, Константин Константинович сказал: «Пошли».

Он привёл меня во двор, к сараю. Открыл дверь. Слева в углу на сене увидел я Найду. Она лежала, а у брюха её копошились щенки. Я невольно присел, стал гладить собаку, с изумлением разглядывая щенков. Всю мою недавнюю хмурость как рукой смахнуло.

О том, что у Найды родились щенки, я знал давно. А о том, что я мечтаю иметь собаку, давно знал Серёга. Правда, мои родители были против моего желания. К тому же я никак не мог рассчитывать на щенка чистопородной лайки — любимицы Константина Константиновича.

Я разглядывал щенков, а в глубине души моей кипели эти «собачьи страсти».

Ещё стояли снежные холода. Серёгин отец распахнул дверь сарая. Встал у порога. Носком сапога подцепив щенка, он ловко перенёс его за порог и опустил в сугроб. Найда вскочила, но раздалась команда: «Сидеть!»

Вскоре все щенки барахтались в пушистом снегу и беспомощно повизгивали. Но вот они поползли в сторону высокого порога. Самым первым оказался чёрный пузанчик. «Возьми!» — сказал Константин Константинович собаке. Найда ухватила щенка за шиворот и перенесла на подстилку. С разрешения хозяина на подстилке оказались и остальные. Однако Константин Константинович повторил «эксперимент естественного отбора». Снова щенки кувыркались в белоснежном сугробе. И снова к порогу приполз первым чёрный пузанчик. И как же я любил уже его!..

Константин Константинович взял щенка в руки, протянул мне. «Это твой. Держи…» — только и сказал.

Домой я уходил, унося за пазухой тёплое и уже такое родное… Между тем радость омрачалась тревогой: «Как-то нас встретят дома…» Но я был готов постоять за нас обоих.

21

В театре — Виринея Семёновна — «Живые мощи» И. Тургенева — «ЧГАДАЙ!»

В этой же уральской школе, как я позднее понял, мне несказанно повезло с учителем русского языка и литературы. Фамилии не помню. А вот звали её Виринея Семёновна.

В нашем городке открыли театр. Настоящий. Первой постановкой был спектакль по пьесе Павленко «Счастье».

Виринее Семёновне было поручено сводить на премьеру несколько классов. В том числе и наш.

И вот сидим. На балконе. Все мы в театре впервые. Состояние тревожно-восторженное.

Я сижу не далеко от учительницы.

Поднимается занавес. Сцена заливается солнечным светом. На авансцене человек. В руках лопата. Возится с деревцем. Сажает…

Вот он распрямился. Во рту — трубка. Из неё тянется сизый дым…

Знакомый китель, брюки, сапоги блестят…

Сталин.

Улыбается.

Все узнают вождя. Повисает кромешная тишина — у всех разом перехватывает дыхание. Длится эта бездыханность удивительно долго.

Наконец, как сорвавшаяся скала, грянул гром аплодисментов.

Я невольно взглянул в лицо Виринеи Семёновны и увидел закушенную губу и крупные слёзы, медленно катившиеся…

Не с того ли вечера мне её чёрные глаза всегда казались влажными?..

Говорила она мало. Но когда говорила, класс замирал. Вопроса о поведении на её уроках никогда не возникало.

Она была постоянно внутренне сосредоточенной. Рассеянным взглядом скользила по окружающей жизни. Этот её вид вызывал невольное сочувствие, близкое к состраданию.

Сейчас мне кажется, что она перенесла какое-то большое горе. Гибель кого-то близкого. Или, может, муж её не вернулся с войны…

Однажды она задала на дом прочесть рассказ Тургенева «Живые мощи» и приготовиться к его пересказу.

Дома я прочёл этот рассказ в полном одиночестве. Так получилось, что на тот час никого рядом не было.

Отложил книгу, долго сидел молча, всё острее ощущая, что со мной творится что-то неладное. Наконец поднялся. Заходил по дому. Подходил к окну. Рассеянно смотрел в него сквозь туман наворачивающихся слёз…

Мне не хватило духа перечитать ещё раз текст, дабы деловито подготовиться к пересказу.

Вечером родители решили, что я заболел. И всё тянули из меня жилы, мол, как и что?.. Ничего путного сказать им я не нашёлся. Я и сам ничего не понимал, продолжал жить в густом тумане.

Пребывал в нём и тогда, когда на другой день Виринея Семёновна вызвала меня к доске. Я должен был первым начать пересказ, а продолжат — другие.

Я поднялся с места и стал отнекиваться. Потому что вдруг почувствовал, что ничего не знаю, ничего не помню. Тургенев… рассказ… а дальше — полная пустота смятения. Я даже брякнул: «Рассказа не читал… Не успел…» Но Виринея Семёновна, не замечая моей заклинитости, продолжала почему-то мягко выталкивать меня к доске взглядом своих больших тёмных и влажными глаз. Скандально перечить этой учительнице никому бы и в голову не пришло. И я вышел.

Вышел в полной прострации…

Долго не мог рта раскрыть. Виринея Семёновна стояла у окна, смотрела куда-то на деревья и терпеливо ждала. Чтобы учитель столько ждал?!. И чего?!.

Помню, что рот я раскрыл. Что-то начал мямлить… Дальше не помню…

Прозвенел звонок с урока, но никто не шевельнулся. Я продолжал нести, что-то своё. Виринея Семёновна потупившись стояла рядом.

Прозвенел звонок на следующий урок.

Но вот, наконец, я остановился.

Мне запомнилась эта повисшая в классе тишина. Она длилась долго.

Никаких комментариев со стороны учительницы не последовало. «Садись», — сказала она.

Я чувствовал на себе глубокий взгляд её глаз.

Когда я сел, она склонилась над журналом.

Похвалы в свой адрес не услышал. Не удивился бы, если бы за торчание у доски схлопотал «трояк» или «пару». Я не помнил что конкретно молол, и не достойна ли осуждения была эта моя молотьба?

С той поры между мною и Виринеей Семёновной протянулось невидимая ниточка глубинно-нежного взаимочувствования. Во всяком случае, мне так кажется и теперь. А тогда я лелеял в душе эту ниточку. Но мне и в голову не приходило расчётливо «попользовался её благами».

Несколько дней после того случая мои одноклассники поглядывали на меня с какой-то подозрительной серьёзностью. Мол, не с лешаками ли он в тайге снюхался?..

Вскоре потусторонний нимб над моей головой то ли растаял, то ли покатился искать другую, более достойную голову.

Случилось это так. На одном из классных собраний мне поручили выпустить к какому-то празднику классную стенгазету. Выпускалась она кем придётся, от случая к случаю и по приказу. Выпускающего назначала классная.

Нимб над моей головой ещё не совсем растаял, потому вопроса кому выпускать следующий номер газеты не стоял. Сама судьба управляла раскладом моих цыганских…

Я для порядка начал отбрёхиваться, но за дело взялся с тайным желанием.

Колдовал над материалом днём и ночью. Забывал про еду, уроки и гулянки. Серёга с Генкой решили, что у меня крыша тронулась. Они требовали разъяснений, а я вместо этого орал на них зло и без видимой причины. Они от меня уходили, переглядываясь и пожимая плечами. Я ведь им даже не давал возможности взглянуть на то, как у меня идут дела.

Больше всего я надеялся удивить ребят рубрикой «Угадай!». В банально-казённом тексте обычных школьных стенгазет эта рубрика была самой живой. К ней-то и устремлялись читатели, как только газету вывешивали.

Долго бился я в поисках свежих хороших загадок.

Газета была готова. Вывесил её сам, когда никто не видел.

И нет чтобы отойти — уйти, чуток отвлечься. Сел на своё место. Эдаким рабом на галере… Сижу, жду удара плетью… И ведь дождался… Не сразу, правда…

Стали приходить ребята. Газету замечали не сразу. Подходили группками и тут же бросались в хохот. Это от загадок-то?.. Первое что я подумал с некоторой гордостью: «нет, видно, я здорово с загадками вмастил. И сам не ожидал…»

Вдруг слышу в разрывах хохота слово: «Чгадай!». Что за слово? Что за чушь?..

Ох, и не сразу понял, что это я так здорово искалечил название рубрики «УГАДАЙ!». Преисполненный свалившейся на меня ответственностью, я, видимо, от волнения загнул хвост первой буквы не туда… Короче, опять лизнул ту самую железяку…

Никто до моих загадок так и не дошёл. Всем хватало заголовка, чтобы впасть в истерический хохот.

После того случая я решил никогда больше не приближаться к стенгазетному слову. И на пушечный выстрел.

Кстати, немного позднее, летом я дал себе слово не приближаться на тот же выстрел и к утопающим… И вот почему.

22

Папаня учит меня держаться на воде — Чтобы спасать, не обязательно уметь плавать — Инициатива наказуема

Небольшая предыстория.

Как-то летом отцу дали трёхдневный отпуск на отсыпание. Тогда отпуска в принципе были не приняты. Готовились к очередной войне…

Батяня проспал сутки и тут вспомнил, что я не умею плавать. Так расслабился всего за двадцать четыре часа, что более серьёзного, о чём вспомнить, у него не нашлось. Он даже рассердился. Разумеется, на меня. Действительно, стыдоба, чтобы его малец не умел плавать…

Он прерывает свои отсыпавния, и мы с ним следуем к озеру Большое. На лодочной базе папаня берёт лодку. Сажает меня, и — пошёл от берега. Гребёт — заглядеться можно.

Мы уже далеко от берега. Батя сушит вёсла, закуривает. «Пока докурю, — говорит, — чтобы научился плавать». С этими словами берёт меня за шкирку и «бросает в набежавшую волну…»

Я, в двух метрах от лодки, молочу руками и ногами. Ору, как недорезанный. Уже воды нахлебался. А батяня покуривает, и будто не слышит. Дальше не помню.

Дальше помню: папаня делает мне искусственное дыхание. Папиросы в зубах не видно — явно докурил. И на лице у него растерянная озадаченность: мол, раньше с мальцом такого не случалось…

Когда я ожил, он недовольно сплюнул. Посмотрел на меня, как на последнее ничтожество, прыгнул за борт и поплыл в сторону берега великолепнейшим брассом. И не взглянув в мою сторону, бросил: «Греби к берегу. И не вывались…»

А теперь об утопающих. Кое-что ещё…

Это случилось уже следующим летом, на каникулах. Шёл я как-то по берегу озерца в наших окрестностях, вдруг слышу: «Караул! Спасите! Тону! Спа-аси-ите-е!»

Гляжу, какой-то не знакомый паренёк с выпученными глазами, метрах в десяти от берега, дико молотит руками по воде и истошно орёт.

Как он попал в воду, при каких обстоятельствах — не знаю.

На другом берегу мужик спортивного кроя. Наблюдает с интересом. Впечатление такое что он-то и зашвырнул пацана в воду для какого-то эксперимента. Было видно, что эксперимент не удался, что пора переходить к решительным действиям по спасению.

Я надеялся, что мужичок вот-вот приступит к этим действиям. Но он продолжал стоять, сунув руки в карманы. И любопытство на лице его нарастало. Его явно интересовало чем всё кончится…

А утопающий… Как он орал! Думаю, погромче меня во время моего обучения.

Тонул человек. У меня на глазах.

Под магией истошного крика я забыл про мужика и вошёл в воду. Направился к утопающему. Зачем?.. Ведь я ещё не умел плавать. Но крик человека, не желающего расставаться с жизнью, был таким истошно-отчаянным, что я забыл не только про мужика, но и о своём неумении.

Воды мне было уже по грудь, когда крикун из последних сил кинулся ко мне. Ещё один мой шаг, и он оседлал меня, крепко обхватив моё горло обеими руками. Подмяв меня, он воздвигнул своё тело над моим. В одну секунду я превратился в постамент скульптуре, и потому погрузился. Утопающий продолжал орать, но не так убедительно. Ведь ему дышалось вполне прилично. Я же превратился из постамента в банального бессловесного утопающего… Второй раз.

Как я не отдал концы сам — одному Богу известно.

Я инстинктивно рванулся раз, другой к берегу. И вот стою в воде, задрав голову и — дышу. Буквально всей пастью.

Какое-то время спасаемый продолжал сжимать моё горло своими клешнями. Наконец он понял, что сегодня не утонет, и разжал их. Тяжело дыша, мы выбрались на берег. Я глянул в сторону мужика. Его и след простыл. Дальнейшее, видать, ему было не интересно…

До меня не скоро дошло, что я спас человека.

Вечером я рассказал об этом дома. Надеялся на отцовскую похвалу. Но схлопотал жестокую порку. И если бы не мамуля, вы бы о моём подвиге здесь не прочли…

По понятиям отца выпорот я был справедливо. Чтобы спасать утопающего, оказывается, надо, по меньшей мере, уметь плавать. Так что влетело мне не за спасение человека, а за само поползновение.

Этого первого, мною спасённого, звали Андрюха Журавлёв. Через тридцать лет он стал известным дирижёром.

Надо сказать, что охоту к поползновениям папаня тогда у меня так и не отбил. Далее, по жизни я спас из воды двух детей. И себя самого — подростка, умудрившегося провалиться по весне в Неву на самой её середине. Но тогда я уже умел плавать.

Остальных, и себя самого, я спасал при других обстоятельствах. Совершенно далёких от мокрой субстанции…

23

Что мучит, то и учит — Родительская затрещинка, как знак одобрения

А плавать я научился. Здесь, на Урале.

После папаниного урока мне и впрямь стало стыдно оставаться таким неумехой. И это при том, что и Серёга, и Генка плавать умели.

Я стал регулярно ходить на озеро Большое. То самое, на котором тонул под наблюдением родителя.

Там была городская купалка с дощатым настилом. В длину метров пятьдесят, и в ширину — метров двадцать. Старался приходить, когда там почти никого не было.

Спускался по лестнице в воду. Держась за ступени лестницы то двумя руками, то одной, нещадно молотил по воде всем, чем можно. Иногда на долю секунды убирал руки от спасительной ступеньки.

С каждым днём я всё дольше обходился без неё.

И пришёл день, когда я протащил свою «бурю в стакане» поперёк купалки. Раз, другой, третий…

Пришёл и день, когда я протарахтел по-собачьи вдоль всей купалки.

И когда я без отдыха проделал этот путь туда и обратно, я не выдержал — позвал отца.

Отец долго брыкался, мол, ну что ты там можешь… Но однажды пришёл.

И я поплыл. И проплыл.

Во время заплыва я поглядывал на отца. По лицу его бродила ухмылка недоверия. Ничего больше. И только когда я поднялся на настил, когда подошёл к нему, он вдруг наградил меня мягкой затрещинкой и громко рассмеялся. В его смехе я уловил нотки невольной радости. Но ни слова одобрения не услышал.

24

Прощай, Урал… — Павлово-на Неве — Ещё одна школа — Высокие дискуссии с преподавателями

Уже учился в седьмом классе, когда заболела мамуля. Врачи говорили, что здесь нет таких специалистов, которые смогли бы ей помочь, что здесь ей не выжить. Это обстоятельство и позволило отцу выхлопотать разрешение на отъезд в Ленинград.

Наш Уральский городок был «почтовым ящиком». Сам Берия навещал его раз-другой в год. Из такого выбраться было почти невозможно.

Нам повезло, мы уехали из Верх-Нейвинска.

В Ленинграде остановились у дальних родственников на Разъезжей. Отец пропадал целыми днями в поисках работы с жильём. Я же ходил по городу с открытым ртом и широко открытыми глазами. Всё вокруг мне было в диковинку. Всё вызывало восхищение. Понятное дело, после уральских лесов и гор.

Наконец отцу повезло. Нашёл работу на заводе силикатного кирпича. Далеко за городом. В посёлке Павлово — на Неве, Мгинского района.

У частного хозяина сняли комнату. Её оплачивал завод.

Дом был с большим огородом. Грядки и посадки спускались к Неве.

В школу нас возили в Ивановскую. На грузовой машине с тентом и лавками. В Павлове была только начальная.

С первых же дней в новой школе учёба у меня заладилась. Я даже стал усматривать в этом некое скучноватое однообразие. Мне приходило в голову слегка умягчить увеселением эту скучноватость. Выбрав момент, я поднимал руку и задавал учителю вопрос. Разумеется по существу дела. К такому вопросу я готовился ещё дома. И не лень было?..

Завязывалась невольная дискуссия. Она съедала добрую часть урока. Все видели как не просто приходится учителю, чтобы оставаться на высоте своего положения. Меня же, балбеса, это веселило. Впрочем, не только меня…

Мне не составляло труда сорвать любой урок. Бывало весь класс, падал мне в ноги с просьбой «потрудиться». Я приступал.

В результате на оценочный опрос не оставалось времени. Те, у кого были часы, взглянув на них, показывали мне отогнутый большой палец — оценка моей работы.

Звенел звонок. Учитель спохватывался: «Ну что ты будешь делать?!. Опять он мне сорвал урок!..»

Я, конечно, извинялся. И оправдывался тем, что поднятый вопрос слишком серьёзен…

25

Наказание за мелкое любопытство — Финские сани в деле спасения — Шикарный подарок

Здесь же — в Павлове-на Неве мне пришлось снова столкнуться с делом спасения утопающих. Сначала это дело коснулось меня самого. Пришлось спасть себя…

По весне, кажется в конце марта, отправляясь в школу, хозяйским огородом вышел к Неве. Кругом был ещё лёд и снег. Не замерзал только стрежень. Чернел сильной струёй. Вглядываясь в него, я увидел какой-то плывущий предмет. Оставил портфель и пошёл. Приближаюсь, чтобы рассмотреть получше.

Оказалась пустая деревянная коробка. Развернулся к берегу. Сделал несколько шагов и… провалился.

Течение было таким сильным, что тело моё вытянуло подо льдом горизонтально и потащило дальше. Так стремительно, что я быстро ушёл с головой. Но успел каким-то чудом ухватиться руками за кромку проруби, в которой оказался.

Странно, я не успел испугаться. Напрягая все силы, стал подтягиваться, пока не удалось выложить локти на лёд. Лёд стал обламываться под их упором. Таким образом я двигался в сторону берега. Прямо как ледокол… Сравнение с ледоколом мне в те минуты, надо думать, не приходило.

Наконец лёд перестал обламываться, но вытащить тело на лёд мне удалось не скоро.

Моё утонутие произошло в прямой видимости от дома. Я даже не простудился. А вот мамулю тогда напугал.

Этот опыт с провалом под лёд, мне пригодился буквально через неделю.

Каким-то ветром меня занесло на берег реки Мга. Она окаймляла окраину посёлка и впадала в Неву.

Весна наступает. Лёд уже тонок. По нему носилась ребятня на финских санях.

Я не сразу обратил внимание на двух бегающих с криком тёток. Оказалось, парнишка провалился в прорубь, и они это видели.

Дома были совсем рядом. Я велел тёткам сбегать за верёвкой. Как сообразил?.. Сам же взял финские сани у кого-то из ребят и медленно тронулся в сторону проруби. Убедился, что лёд тонок, но держит.

Подъехал к самой проруби. Парнишка не кричал. Держался за кромку льда. Оглянувшись, я увидел, что тётки бегут по берегу с верёвкой. Дал задний ход. Подъехал к ним. Один конец верёвки привязал к саням. За другой конец велел тёткам тянуть, когда крикну. Они всё поняли.

Осторожно снова подъехал к проруби. Говорю пацану: «Хватайся за нижнюю перекладину. И держись крепче».

Тётки потянули верёвку, и вытянул нас обоих.

Я даже лица этого мальчонки не запомнил.

После батиной науки мне и в голову не пришло рассказать кому-либо о своём «подвиге». Плавать я умел, и дело спасения тонущих стало для меня, видимо, банальным занятием.

Буквально летом того же года пришлось мне вытаскивать маленькую девочку из реки Смоленки в Питере. Мы там оказались с матерью у знакомых.

Девочка лет шести, у меня на глазах, спустилась с берега в причаленную лодку. Она прошла к корме и сразу, убедившись, что я на неё смотрю, опрокинулась в воду. Я сбежал вниз, прыгнул в лодку и тут же вытащил ребятёнка. Он не успел проглотить и пару «огурчиков». А я, при моей квалификации, обмочил только руки по локоть.

Довёл девочку до её дома, и пошёл дальше своей дорогой, невольно стараясь держаться подальше от воды. Чтобы утопающие мне не попались вдруг на глаза. На сегодня, думалось, и хватит…

Забавно то, что родители девочки меня разыскали. За своё деяние я получил волейбольный мяч. Настоящий. В те времена это был шикарный подарок.

26

Трудовые будни в каникулы — Дормидонтыч — Пьянка-гулянка с мордобоем

Кончался учебный год. Наступали каникулы. Отдыхать бы. Да где там! Для меня наступали трудовые будни. Месяц — два я работал. Натуральным образом. Зарабатывал себе на новые учебники и одежду. Это делалось по суровому настоянию отца. Он меня и устраивал. То в бригаду дорожников — укладывать асфальт. Самосвал ссыпал горячий дымящийся груз на дорогу, а я с мужиками, лопатами, разбрасывали его ровным слоем под колёса катка.

То подручным к малярам, плотникам или каменщикам. Даже бывал в рабочих командировках. Особенно запомнилась одна. В деревушку под Войбокало.

Я туда поехал с пожилым и опытным каменщиком Дормидонтом Васильевичем. Славный старичок. Я о нём и сейчас вспоминаю с тёплой улыбкой.

У него была странная привычка время от времени зажимать большим и указательным пальцем обе ноздри и что-то такое пробулькотать, надувая щёки. Так он обычно размышлял, о чём-то задумавшись. В остальном это был добродушный человек, любивший шутку. Жили мы с ним душа в душу.

В деревне нам надо были выложить кирпичом две силосные ямы для животноводческого совхоза.

Работали спокойно, аккуратно. Я месил раствор, подавал кирпичи. Иногда доверялось и мне мастерком пристукнуть, выравнивая ряд по шнуру.

Приходил вечер и мы, перекусив у хозяев, выпив по кружке парного молока, отправлялись на чердачный сеновал. Какое это было блаженство растянуться на пахнущем сене после трудовых кувырканий!

Как-то, в предвкушении такого отдыха, я вдруг обронил: «Ну, что, Дормидонт Васильич, не пора ли нам на кроваткин переулок, да забинтоваться?..» Начальнику моему понравилось моя мысля. Он то и дело повторял потом: «Айда, забинтуемся! Пора!..»

Не жизнь была у нас, а идиллия.

Но судьбе человеческой, рано или поздно, идиллия начинает казаться стоячим болотом. Настолько, что это её начинает раздражать. И тут она нет-нет да подсунет нам что-нибудь эдакое… Чтобы мы не обрастали коростой благоденствия.

Случился какой-то праздник. То ли церковный, то ли казённый — не помню. Словом, загуляло село. Песни и пляски под гармошку. Пьяные весёлые мужики с добродушными улыбками подмигивали нам. Разговоры между собой они вели на повышенных тонах, но незлобиво.

Я во все глаза смотрел на происходящее. Даже вспомнился праздник в кержацкой семье моего друга Серёги. Там, на Урале…

«Во как народ гуляет!..» — подмигивал мне Дормидонт Васильевич, уже изрядно наклюкавшийся. Его то и дело звали в дом, наливали. Он, для вида, осуждающе качал головой, но порцию принимал, занюхивал куском хлеба, умильно крякал и смачно закусывал солёным огурцом. При этом он не спускал с меня глаз, из чувства ответственности.

Всё было так здорово. И вдруг!.. С чего?!. Почему?!.. Гуляющая толпа распалась на две части. И обе бросились к ближайшим огородным заборам, выдёргивать колья!

И понеслась рубка!.. Крик, мат. На рубахах кровавые пятна. Лица перекошены злобой.

Смотрю, на меня с колом над головой летит парень. Я инстинктивно чесанул со всех ног в сторону.

Оглянулся. Парень исчез. А за мной бежит Дормидонт Васильевич. И кричит: «Бляха-муха! Во попали!..» Он хватает меня за локоть, и, дворами, повлеклись мы к своему сеновалу. Забрались наверх. Дормидонт Васильевич и лестницу откинул. На всякий случай.

Продолжение битвы мы теперь наблюдали из своего укрытия.

Вот женщина, по тропинке вдоль дороги… Несёт трёхлитровую крынку, Явно с какой-то закусью. Навстречу ей — пьяный мужик, с колом на плече. И вроде, мужик занят своими мыслями: кого огреть. И женщина, вроде, тут не причём. Вот они поравнялись. Вот почти уже разошлись. И вдруг мужик останавливается, упирается взглядом в крынку. В следующую секунду — хрясть колом по банке. Осколки стекла вместе с содержимым прыснули брызгами врассыпную. Мужик хватает с земли огурец, жуёт со смаком и смехом. «Чёрт, поганый!.. Ведь по руке мог попасть!..» — раздаётся визгливый крик.

Я всё пытался понять: как? Из-за чего заварилась каша? Но вразумительного от Дормидонта Васильевича так и не услышал… «У Фили пили, да Филю ж и побили… Распотешили душеньку…» — бубнил он. И получалось, что ни правых, ни виноватых тут не было. «Ну, зачем же до крови?!.» — не мог я всё успокоиться. «Да это же!.. Как на собаках!.. Быстро заживает!..» — в недоумении разводил руками мой начальник.

27

Николай Самуилович и Моденов — Курс на Военмех — Случай под мостом

Подкатил выпускной, десятый. Стали мы задумываться о своей дальнейшей судьбе.

Надо сказать, что учителем математических предметов был у нас Николай Самуилович со сложной финской фамилией. Он же вёл и астрономию.

Никогда не спрашивал он теорию у доски. Его уроки отдавались решению задач, примеров, объяснению нового материала. Теорию мы штудировали дома самостоятельно. Потому как без неё, оказавшись у доски, в два счёта сядешь в лужу на глазах всего класса.

На уроках Николая Самуиловича царила творческая атмосфера конкуренции. Поощрялось любое неожиданное решение. Вплоть до самого бредового. При этом учитель и сам светился священным азартом. Его узкое, бледное морщинистое лицо улыбалось. Он колко шутил, и то и дело поправлял свою причёску. На голой голове у него было не более десяти длинных волосинок, но он поправлял их таким жестом, словно усмирял богатую шевелюру.

У него, конечно, были любимчики. От прочих они отличались тем, что им он задавал особо трудные задания. Большое значение имело и то, кто из любимчиков придёт к финишу первым. «Тройка» любимчика равнялась «пятёрке» ученика со средними способностями. Учитель подходил к нашим возможностям великодушно-дифферинцированно.

Любая минута его урока переполнялась весельем непринуждённой игры. И как же много мы успевали!..

Мне и в голову не приходило «изячно сорвать урок» Зачем? Когда само присутствие этого человека превращалось в духовное пиршество для всех. И это пиршество хотелось продлить.

Я не входил в число его закоренелых любимчиков. Скорее занимал некое пограничное положение. Я соображал чуть-чуть медленнее, чем закоренелые.

Приближались выпускные экзамены. Мой дружок Толя Тихомиров, с которым я сидел за одной партой, круглый отличник, всё бубнил мне: «Давай на пару двинем в Военмех».

Николай Самуилович говорил нам: «Большинство из вас легко поступят в любой технический вуз. Вы подготовлены хорошо, я за вас спокоен. Главное, не дрейфите!»

Я тянул на серебряную медаль. Но надо было для этого пересдать «конституцию» по программе седьмого класса. Я имел по ней четвёрку. Мне предлагали это сделать. Но я решил, что и без медали поступлю куда захочу.

Дело в том, что я к тому времени основательно перерешал толстенный том Моденова. Он состоял из задач и примеров для поступающих на физико-математический факультет Московского университета имени Ломоносова. С благословения Николая Самуиловича, многие основательно погружались в этого Моденова…

Когда я дома заикнулся о желании поступать в Военмех, отец повертел пальцем у виска: «Ты соображаешь, куда лезешь?!. Хотить-то ты хоти, да кто ж тебе дасть!..» «А если я всё сдам на отлично?». Отец с усмешкой пожал плечами.

В глубине души я чуял правоту папани. Но в башке моей засело: как, каким макаром они меня зарубят? Самоуверенность моя, настоянная на Моденове была такова, что во мне вспыхнул спортивный интерес: как?.. Я готов был идти на этот эксперимент из жгучего любопытства.

И вот мы с моим Толяном подали документы. Выяснилось, что конкурс в это заведение очень высокий — пятнадцать человек на место. Это обстоятельство только подзадоривало нас. В середине пятидесятых такая «давка на пороге» была обычным делом. «Ничего — пролезем…» — говорил уверенно Тихомиров при том, что ему, как медалисту, вместо экзаменов предстояло только собеседование.

В институт на консультации я ездил на пригородном поезде со станции Ивановская. Но чаще всё же с попутной машиной, везущей кирпич в Питер с нашего завода. Надо сказать, что к тому времени мы уже жили в посёлке Никольское Тосненского района. Там тоже был кирпичный завод. Только лепил он не силикатный, а обычный «красный». Здесь моему отцу дали отдельную квартирку из двух смежных маленьких комнат. Наконец-то. Для нас это было долгожданным счастьем.

До моей школы теперь было всего пять километров. Я ходил пешком или ездил на велосипеде.

Когда надо было выбраться в Питер, то чаще шли к заводу. Договаривались с водителем, и ехали с ним в кабине.

В то время даже платить за езду как-то не было принято. Большинство шоферов охотно брали попутчика, было с кем перекинуться словом. Все эти кирпичные грузовики ходили с прицепами.

Вот на таких машинах я чаще и ездил в город на консультации и экзамены.

Одна из таких поездок чуть не оборвала всю эту суету.

Мы въехали в город, шпарили по проспекту Обуховской Обороны.

С водителем давно уже было обо всём переговорено. Я рассеянно смотрел сквозь ветровое стекло. Светило солнце. Приближались к мосту Володарского. Под ним видна была сплошная тень. Навстречу нам шёл трамвай. Я даже не сразу увидел его. А когда увидел, понял, что мы летим на него в лобовую атаку. Глянул на водителя — спит. Мы были уже под мостом. Не знаю почему? Как?.. Я вцепился в руль и стал выворачивать влево на тротуар. Слава Богу, по нему никто в эту минуту не шёл. Тротуар узкий — почти никакого пространства для маневра. Тут мой водитель очнулся. К его чести, он без паники, спокойно взял управление на себя.

Мы проскочили мост. Я выглянул в окно. Трамвай стоял. Вагоновожатый, высунувшись из дверей, показывал нам кулак.

Мой водитель стал прижиматься к обочине. Наконец остановился. Мы оба переводили дух. «Ну, ты, пацан…» — сказал он наконец.

Меня трясло. В голове каталась мысль об институте, как о чём-то не обязательном. А, может, и совершенно не нужном. Так он был далёк от меня в эту минуту.

28

Победное выражение «морды лица» — Шелупонь вопросов — Полный облом

Первый экзамен математика письменная. На него я шёл с тревогой. Результаты письменных работ абитуриентам не показывали. Эксперимент был, как говорится, не совсем чистый. И точно. Получил «четвёрку». Было с чего задуматься. Но впереди устные математика и физика. Тут-то я и думал «дать не шутейный бой…»

Наконец-то математика устный.

Вышел к столу, тяну билет. В голове мелькнуло: «А не взять ли сразу штук пять и на все шандарахнуть!..»

Взял. Один. Тут же глянул содержимое. «Семечки!» — мелькнуло. Пошёл, сел на место. Про себя решил: выйду к доске, и прямо с ходу буду писать что надо.

Видя мою незанятость и победное выражение «морды лица», мне передали бумажку с примером и большим вопросом. Я тут же раздолбал пример и отправил шпору страждущему. За первой бумажкой последовала вторая, третья… Словом, понеслась живая работа.

Экзамены принимали два моложавых преподавателя. Каждый сидел у своей большой доски.

Моя занятость была ими замечена. Они посматривали на меня всё с большим недовольством. Наконец один подошёл: «Готов?» «Всегда готов!» — ответил я. «Ну, давай», — и он кивнул головой в сторону доски.

Я вышел. Мне было предложено сесть на стул. Преподаватель сел напротив. Спросил фамилию ещё раз. Я ответил. Он глянул в мою бумажку. «А где решения?» «Прямо на доске буду… — говорю. — При вас…» Он посмотрел на меня с усмешкой: «Ну, валяй!».

Первый вопрос был теоретический. Я шустро начал. Дошёл до половины объяснения. Он вдруг говорит: «Ясно. Давай следующий вопрос». Я с удовлетворением перешёл к следующему — тоже теоретическому. Вскоре услышал: «Так. Давай следующий…».

Дошло до задач и примеров. Я взял мел, сунулся к доске. «Да, ладно. Не надо, — он протянул мне чистый лист бумаги. — Вот давай на нём». Он придвинул свой стул поближе, сел слева от меня.

Я пошёл крошить шелупонь задачи на листке. Он только «такал». Вдруг обрывал: «Ладно. Давай следующее, что там у тебя?..». Я в упоении продолжаю крошить… Вдруг он: «Ну, ладно. Хватит. Иди забирай свои документы…» «Как это — забирай документы?..» — я ошалело захлопал глазами и не сразу нашёлся со своим вопросом. Уж такого удара в лобешник не ожидал.

Губы его были поджаты, глаза смотрели холодно. Они усмехались. «Сказано тебе: забирай свои документы. Ты нам не нужен…» Сердце моё вдруг упало в глубокую яму чёрной безнадёжности. Но голова, ум ещё цеплялись: «Как это не нужен?..» «А вот так…» — он улыбался уже широко, заметив моё потрясение. И тут я вскипел: «Так я вам не нужен?!.» — «Ты что, глухой? Повторять надо?..» — «Суч-чары!.. Ну, и хуй с вами!..» — вырвалось.

Выскочил в коридор, вдруг испугавшись. Руки потные, дрожат.

Сейчас вспоминаю всё это и думаю: это надо же как ловко тот стервец сыграл на моём мальчишеском самолюбии.

А дружок мой, Тихомирыч — поступил. Потом как-то говорит мне: «И не предполагал, что так сурово. С этим… пятым пунктом. Да ведь и вуз-то какой… Особый. Понятное дело. Однако мне неловко — втравил тебя…»

«Не переживай, Толян, — говорю. — Ты тут не причём. Сам виноват. Соображать надо было… Батя мне говорил. Да я всё думал: как они меня завалят? А тут, оказалось и заваливать не надо… Послали в жопу — и все дела…»

В те времена пробовать в другие ВУЗы было не принято. Давалась только одна попытка. Да и поздно уже было в моём положении. По возрасту я годился в армию. Сказывались мои второгодничества…

29

Токарь-пекарь на кирпичном заводе — Маэстро Свистулькин

Свершилась мечта папани. Я был зачислен учеником токаря всё на тот же кирпичный завод. До осени. Приближалась армия. Медицинскую комиссию я уже прошёл.

А пока я колбасился у суппорта огромного токарного станка с четырёхкулачковой головкой шпинделя. Самое трудное было отцентровать деталь. Как правило, такой деталью был здоровенный вал. Его надо было проточить до определённого размера.

Мой учитель по фамилии Свистулькин справлялся с центровкой быстро. Я же мог проколупаться и час. Потому учитель мой, собственноручно установив деталь, закрепив заточенные резцы, поручал мне черновую обдирку. Сам при этом усаживался в огромное, замызганное и изгрызенное долгой жизнью, старое кресло. Взгляд Свитсулькина становился мечтательно-отрешённым. Устремлённым в глубины вселенной, которые открывались ему за стенами и крышей цеха. А со стороны можно было подумать, что он внимательно следит за процессом обработки детали.

С моим появлением он не долго засиживался в своём любимом седалище. Посидев минут пять, уходил к друзьям-приятелям слесарям и электрикам. В какой-нибудь глухой бытовке забивали они козла или перекидывались в картишки.

Возвращался Свистулькин не скоро. И всегда в дурном расположении духа. Хмуро бухался в своё любимое кресло. Оправдывая своё настроение, он мне рассказывал про какого-нибудь Кольку или Ваську. Как они пытались мухлевать, да не на того напали…

У Свистулькина я научился азам картёжной игры в «Кинга». На прочее — уже не хватало времени.

30

Побивание камня бутылками — Страдалец Наливайко — Обманчивость иных сладких предвкушений

Пришёл день и я оказался на Фонтанке, 90. За высоким забором. Сюда свозили призывников со всей области. Нас, из Мги, было человек пятьдесят. Одеты мы все были в полурвань и старьё. Вид был живописный. Впрочем, на казённую службу иначе и не ходили.

Первый шмон, как только ворота закрылись за нами.

Выстроили рядами. Приказали развязать рюкзаки и мешки, положить их у ног. Суровые сержанты рылись в мешках. Извлекали бутылки с водкой и передавали их капитану. Офицер стоял у огромного камня. Картинно размахнувшись, он швырял бутылку о глыбу гранита. По челу глыбы горючей слезой сползала не реализованная радость…

Каменюка возвышался над морем битого стекла. Он показался мне не меньше каменюки под «Медным всадником». Может, и этот сюда приволокли специально. Сделать из него основание памятника какому-нибудь достойному сержанту, расколотившему, скажем, тысячу не початых посудин.

Несколько дней мы околачивались в огромных казармах.

Нас то и дело водили в баню на профилактическую помывку. Именно там, в бане на тщедушного призывника Остапа Наливайко свалилась вдруг слава гарнизонного масштаба. Этот щуплый паренёк, с печальным лицом, имел член почти до колена. Посмотреть на чудо природы приходили в баню даже серьёзные офицеры — пузатые, с лысинами.

Наливайко стеснялся, безуспешно пытался прикрыть срамоту. Увидевшие впервые мужское достоинство бедолаги невольно восклицали: «Причиндал!..», «Эх, не тому дрын достался!..», «Во жердина!..», «Вот это хобот! Мне б такой на недельку!.. Ко мне бы бабы в колонну по одной строились…» Словом, заинтересованных разговоров хватало от завтрака до обеда и от обеда до ужина.

Между приёмами пищи нас то и дело строили во дворе. И начиналось… «Спортсмены высоких разрядов, шофера, художники — два шага вперёд. Марш!..» Мы — остальные — этим избранным завидовали. Было ясно, что счастливчиков ожидает приятное будущее. И ещё было ясно: начальство снимает сливки.

Я обратил внимание на парня с плоским сосредоточенным лицом. Маленькие глаза его были полны напряжённого внимания: не проморгать бы… Он каждый раз выходил из строя. К нему подходил офицер, расспрашивал. Затем командовал ему: «Круго-ом! Шагом марш в строй!»

Опять назывались лакомые профессии, и парень опять выходил из строя. Наконец офицер взорвался: «Слушай, ты! Нам вот балерины нужны. Ты как — не годишься?!. Жопа у тебя круглая, подходящая… Ступай в строй и не высовывайся! Держись, вошь, своего тулупа!»

Про себя я думал, что с моими данными, зашлют куда-нибудь на Кольский или на Сахалин. Хоть увижу дальние края. Такой вариант мне был симпатичен. Я уже сжился с ним и предвкушал… Потому не шибко переживал, что я не киномеханик, не ресторанный повар, не спец по сапожным делам.

Известное дело, сладкие предвкушения чаще всего обманчивы. Вот и я… Оказался в Пушкине. В воинской части при штабе артиллерийской дивизии. Правда, дали понять, что это ещё не конечный пункт назначения.

Тут тоже строили нас. На плацу. И тоже выискивали спецов. Но так как сливки были уже сняты, удовлетворялись второразрядными и третьеразрядными.

Я продолжал тешить себя надеждой, что не всё потеряно. Что, может, зашлют меня всё же на какой-нибудь дикий остров у Ледовитого океана…

Заслали в Гарболово. Местечко в километрах пяти от станции Грузино. А до Грузино мы добирались из Питера с Финляндского на поезде часа два. Словом, не сбылись надежды на путешествие в дальние края за казённый счёт.

Часть была артиллерийской. Тяжёлогаубичной. Из Резерва Верховного Главного Командования (РВГК).

Казарма — четырёхэтажная. Сержанты вели нас по лестнице наверх. Из дверей, этажами ниже, пёрли старики и орали во всё горло: «Салаг пригнали!..» Ещё не понимая смысла этого крика, — но таков уж был его дикий напор, — я подумал: живыми мы из казармы не выйдем. Было страшновато. Вспоминался Урал, зэки, вохровцы…

31

«Курс молодого бойца» — Жеребцов, Лобановский, Почукаев — Корыстные устремления заматеревших

Расположились мы на самом верхнем этаже, на двухъярусных койках. Каждый день привозили ещё группы молодняка.

Начался «курс молодого бойца». Гоняли нещадно. Чего стоили одни марш-броски в противогазах. Казалось, у военного начальства одно на уме: чтобы эти скорее передохли. А тогда можно будет требовать новую порцию «пушечного мяса».

Словом, вечером, в койки валились мы замертво.

А тут ещё эти старики. Приставали махнуться с ними сапогами, бушлатами или шинелями. Старикам предстоял дембель. Им хотелось прибыть домой покрасивше.

В ходе курса, мы должны были определиться с будущей армейской профессией. Мне казалось, что моя судьба — орудийные номера. В голову не приходило, что со средним образованием среди призывников не густо, что это может иметь значение.

По вечерам на наш этаж проникали опять эти старики. Они не только охотились за новыми шапками и сапогами. Они выискивали среди молодняка подходящих. Из которых можно было бы подыскать и подготовить себе замену. Только при этом условии у старика была возможность уехать домой пораньше.

Завязывались разговоры, знакомства.

Так вошли в мою жизнь Васька Жеребцов и Валерка Лобановский. Оба радисты. Правда, им дембель не светил. Впереди у них был ещё год службы. А чалились они, и не только ко мне, по простой меркантильной причине. Салагам, горюющая родня, слала посылки. С носками, свитерами и куревом. Задружившись с таким, можно было рассчитывать на поживу. В дальнейшем через хозяина можно было заказать и «горючее». Стоило только научить салагу, что слать самогончик надо в обычной грелке.

Ко мне Васька с Валеркой прицепились почему-то после того, как узнали, что я прошёл полосу препятствий быстрее всех салаг, поступивших в часть. Я и сам тому очень был удивлён. Кстати, мой рекорд продержался до самой моей демобилизации…

И вот как-то Васька спрашивает меня: «Слушай, а не податься ли тебе к нам, в радисты?..»

Словом, глянулся я Жеребцову и Лобановскому. Стали они меня обхаживать и охмурять. Начали издалека. Мол, как у меня было с физикой в школе?.. Не играю ли на каком инструменте?.. Последнее было намёком на слух. Я отнекивался с сожалением. Глядя на гладкие рожи обоих стариков, я уже было загрустил: не судьба, видать, мне заякориться на приличной службе. Но однажды этот Васька — мелкого роста — поперёк себя шире — криком по любому поводу восполняющий недостаток в росте, спросил с азартом: «А не собирал ли ты там на гражданке какие-нибудь ламповые приёмнички?» И тут я вспомнил. Когда-то мы с Толяном Тихомировым действительно собирали детекторный приёмник. Он собирал, а я больше следил за качеством олова на кончике паяльника, громко и весело что-то насвистывая. Толян и схемы уже хорошо читал. Всё пытался и меня обучить. Но я с куда большим энтузиазмом насвистывал. Отчего дружок мой, не имея толкового советчика, погружался надолго в задумчивость…

За идею Жеребцова я ухватился. И потому оказался в радиоотделении взвода связи ПБО — Подразделение Боевого Обеспечения. Понял, что место тёплое. Командир взвода лейтенант Аношин опускал на землю: «Ещё глянуть надо — пойдёт ли обучение… Не пойдёт — спишем в орудийные…»

Как становятся радистами, я позднее рассказал в повести «Мои друзья — армейские радисты». Так до сих пор и лежит в столе… Здесь же надо заметить: профессия, своей новизной, меня очень заинтересовала. Я горячо взялся за освоение азбуки Морзе.

Где-то через пару месяцев стало ясно, что меня пора отчислять. В моей башке все песенные звучания букв и цифр перемешались. Во время тренировочного приёма я вдруг откладывал карандаш, отрешённо слушая писк в наушниках.

Я был в отчаянии. Уплывало тёплое место, а заодно и профессия, пригодная на гражданке.

Заместитель начальника связи бригады, капитан Карагодин дал мне ещё десять дней до решающего экзамена. Это был его ответ на мою малодушную просьбу послать меня куда-нибудь подальше из этой части. Служить не так далеко от дома казалось мне обстоятельством шибко муторным. Да и та прежняя ребячья мечта увидеть край света — всегда теплилась во мне…

И тут Лобановский с Жеребцовым взяли меня в оборот.

После ужина до отбоя, я торчал в радиоклассе вместе с другими новичками. Старики лупили нам «смешенный» на приём.

У меня стало что-то получаться. На радостях я пообещал своим мучителям затребовать от домашних посылку с грелкой.

Было уже и обговорено, что получать её пойду под наблюдением одного из них. Дабы на обратном пути не отобрали у меня её какие-нибудь инопланетяне.

Мои учителя рады были бы пойти вдвоём. Им нетерпелось. Они просто грезили полной резиновой ёмкостью… Но, оказывается, двоим по одному и тому же поводу увольнительную даже Аношин не выпишет.

Через десять дней интенсивной терапии я выдержал экзамен. Выдержали ещё двое. Один из них Толька Почукаев — из Казахстана. Русский парень, но смуглокожий, с тёмными глазами, хорошо владевший казахским. Он любил на чистейшем смачном русском повыпендриваться насчёт своего азиатства. Со временем он стал моим другом и напарником. Как радист он был способнее.

Остальные ребята, кому повезло меньше, были определены во взвод телефонной связи.

32

Разгружая ящики со снарядами, помните об очках — И без очков, оказывается, можно неплохо стрелять

После зачисления в отделение радистов, мои наставники, на резонных основаниях, потребовали от меня уже две грелки. Деваться было некуда — пообещал.

В процессе прохождения «курса молодого бойца» нас много дрессировали не только по части полосы препятствий и на плацу. Бывало поднимали ночью. Везли в крытых грузовиках на станцию разгружать вагоны со снарядами.

Орудия наши 152-х миллиметровые. Один снаряд весит 64 килограмма. Он упакован в элегантный ящик из сосны. Ящик зелёного цвета, браться за него надо непременно вдвоём. Боже упаси уронить. Сдетанирует снаряд и — того света не миновать… Так нам трендели начальники любого ранга. Правда, мы вскоре смекнули, что нам вешают на уши тёплую лапшу. И стали мы с этими ящиками обращаться не так вежливо, как требовало начальство. Фамильярнее. По обстоятельствам.

Ещё дома, когда я проходил комиссию, офтальмолог выписал мне очки для дали. Очки я выправил. Футляр с очками носил в кармане штанов. И в первый же сеанс неуклюжей возни со снарядными ящиками, угол такого ящика угодил мне на мои окуляры. Очки были выведены из строя невосстановимо…

Кроме разгрузки вагонов, шагистики и полосы препятствий нас ещё стали водить на стрельбище. Там мы осваивали карабин СКС из «положения лёжа». Палили по мишеням. Самым главным в этой стрельбе было: следить не за тем куда летят пули, а за тем, куда отлетают стреляные гильзы. Потом эти гильзы собирали и сдавали все до единой. Бывало такую улетевшую гильзу искали часами. Шёл 1955-й год. Большому начальству везде мерещились шпионы, которые охотятся за образцами нашей боевой техники. В частности за гильзами для патронов карабина СКС…

Что-то много чести шпионам, пора возвращаться к очкам.

Казалось бы, мне без них при стрельбе должно было быть совсем невпротык. Мишень-то я видел расплывчатой. Однако, дело у меня пошло. Как не странно. Оказалось, я сразу ухватил важность сочетания дыхания и момента нажатия на спусковой крючок. Прочувствовал я и то, что называется «твёрдостью руки» стрелка. В дальнейшем я поняли ещё одну вещь: оружие надо пристреливать самому. Тогда ты вернее будешь управлять «мушкой».

В дальнейшем, на разгрузке снарядных ящиков, привелось мне угробить ещё пару очков. На том успокоился, очков больше не заводил. Ни к чему было. Через год я поражал, хоть и расплывавшуюся под мушкой мишень так, что был включён в команду стрелков части. Команда состояла из одного офицера, сержанта и рядового. Я Представлял рядовой состав.

33

Ложкой по заднице — Прелесть армейского киносеанса — Чреватость такой прелести

По окончании «курса молодого бойца», мы с Почукаевым перебрались на третий этаж. Там помещалось всё ПБО — топографы, вычислители, радисты, телефонисты, шоферня. Нам, как салагам, койки полагались только верхние.

По вечерам в казарме, кое-кто из стариков, от скуки, хватали салагу. Втроем — вчетвером они раскладывали его на койке. Снимали штаны, доставали из-за голенищ алюминиевые столовые ложки, и с диким хохотом лупили ими по голой заднице. Полагалось десять ударов. Для салаги это и значило «принять присягу». Экзекуция не носила характера злого издевательства и унижения. Скорее это был лёгкий солдафонский кураж над бестолковым ещё молодняком.

Мне побывать распятым не привелось. Перепадало, как всегда, совсем уж нерасторопным. Самым беззащитным и доверчивым сельским тюфячкам. Тем, кому легко было вешать на уши всё, что угодно. Тут старики отводили душу не только «приведением к присяге». Скажем, шоферня любила посылать молодняк с ведром на кухню за… компрессией…

Однако, не миновал и я стариковских злокозней. У меня стырили новую зимнюю шапку. Ещё когда обитал на четвёртом этаже. И это при том, что на каждой вечерней поверке сержанты и старшины трендели нам, чтобы были мы начеку. Даже во сне.

А случилось так. По выходным, после ужина, водили нас иногда на фильмы. В этой же казарме. И не имело значения сколько раз ты эту картину уже видел когда-то на гражданке. Отказаться от мероприятия было невозможно: чай не на курорте, а в армии. Как считало начальство, такая метода приучала солдата к мысли: один за всех и все — за одного. Вот она — тонкость идеологического воспитания…

Реакцией на такую изощрённую тонкость с моей стороны было то, что я насобачился засыпать, как только гасили в зале свет. Словом, превращал своё подневольство в удовольство.

Разумеется, сев на место, я брал шапку в обе руки. И только после этого приступал к размеренному дыханию, вкушая отдых.

Как только включали свет, я просыпался.

И вот раз просыпаюсь, а шапки — нет.

Народ уже выходил из зала. Я — туда — сюда! Нет шапки! Уже пошли солдаты с вениками. Подметали пол под стульями после сеанса.

Запахло суровыми нареканиями начальства…

Тут ближайший подметальщик, брезгливо так, выкатывает из-под стула какую-то… «Твоя?» «Нет!» «Ладно тебе! Надевай пока эту…»

Смотрю, а она вся рыжая от машинного масла, старая.

И на голове вертелась, как горшок на колу плетня.

В результате на вечерней поверке я был поставлен перед строем и отдрючен старшиной показательно-назидательно, со всей строгостью.

После того случая, я ещё долго всматривался невольно в шапки стариков. Свою так и не встретил. Жаль, не пометил сразу, как делали более умные.

34

Некоторые тонкости работы радиста — Идея Почукаева

Упорство в радиоклассе приносило всё более ощутимые плоды. Появилась стабильность в работе на ключе и в приёме текста. С Толяном Почукаевым мы уже готовились к экзаменам на третий класс.

В работе на ключе мне стали открываться притягательные стороны профессии.

Можно подделать любую подпись и надпись, но руку радиста подделать невозможно. Передача такой руки всегда индивидуальна, неповторима. Мне это казалось маленьким чудом.

Но атмосфера эфирного братства радистов, пожалуй, оказалась самой дорогой моему сердцу особенностью работы классного специалиста.

Месяцами общаешься с человеком в эфире с помощью телеграфного ключа. Ты его в глаза не видел, а, между тем, чувствуешь: характер. С особинкой. Проникаешься к нему симпатиями или антипатиями. Но чаще всего всё же симпатиями. Ведь то он тебя выручает во время трудного по прохождению сеанса с другим корреспондентом, то — ты его. Чего стоит одно кодовое обращение: «ОМ» — друг…

За эту готовность в любую минуту помочь другому, я полюбил свою армейскую профессию.

Позднее встречаешься с таким «индивидуалистом» где-нибудь на сборах воочию. С улыбкой трясёшь его лапу, а сам замечаешь как многое в его личности тебе уже вестимо. И он тоже смотрит на тебя, мол, вот ты какой? И, вместе с тем, говорит и улыбается так, будто вместе не раз уже сиживали на рыбалке за стопарём. Славное ощущение!..

Ко времени этих моих открытий я получил от своих домашних пару грелок со спиртным. Словом, с учителями-помощничками расквитался сполна. Однако они основательно сели на хвост… Стал я подумывать как бы мне избавиться вообще от их опеки.

Толян Почукаев считал, что со следующей грелкой мы вполне могли бы справиться и без посторонней помощи…

35

Сплошной колотун и его заморочки — Опущен в телефонисты — Утренний подъём с помощью топора

Первая зима, с 55-го на 56-й год выдалась суровой. Январь и февраль мы провели на учебных стрельбах в Псковской области. Артполигон Струги Красные. Морозы стояли под сорок и за сорок. В последующие годы такого уже не случалось. А тогда нам крепко перепало. Особенно молодняку. Сколько ребят поморозилось… Особенно южан. При этом надо сказать, что одеты мы были подобающим образом: простое нижнее бельё, тёплое бельё, ватные штаны, ватники под шинелью или под бушлатом, на ногах — валенки.

Мы всё время были в движении. И днём и ночью. Дислокация то и дело менялась.

Временами колонна машин останавливалась. Крытых брезентом, было мало. Солдаты размещались больше в открытых. Звучал команда: «Осмотреть друг друга!» Выпрыгивали на дорогу. Вглядывались друг в друга. «Эй, да у тебя щека белая!» — начиналось. «Скорее нос оттирай!» Лекарство одно — белый рассыпчатый снег. Ежели кто в кузове засыпал, того — за руки, за ноги — раскачивали и — в сугроб обочины. Его толкали, пинали, заставляя шевелиться для сугреву. Ох, и матерился пинаемый!..

И перекусывали в основном на ходу. Одним хлебом. Хлеб промерзал так, что резать его было невозможно. Буханки засовывали под капот машин — вплоть к радиатору. Позднее доставали такую буханку. Клали на доску. Доска — на дороге. И лупили топором по буханке. Если она ещё не отогрелась толком, то топор отскакивал, как от тугой резины. Да и порушенный на оковалки, поедался с большим трудом. В глубине куска оставались кристаллы льда. От такого сухаря ломило зубы. Но ели. Со смехом. С весёлым трёпом. Ведь были молоды…

Старые опытные радисты сидели в передвижных радиостанциях. Как положено аристократам профессии. Держали связь с округом, с другими соединениями, со своими дивизионами. Нам же молодняку доверяли пока только переносные станции Р-109, с работой в УКВ. Посылали обеспечивать связь штабов дивизионов с батареями — для передач и дублирования команд на батареи. Для самой стрельбы.

Когда же боевая суета затихала. Опять же по команде, разворачивались и ставились брезентовые палатки с металлическими печками. Кстати, мы и дрова возили с собой. Заранее заготовленные. Рубить лес на полигоне запрещалось.

В дни отдыха «между боями» элиту радистов вытуривали из радиомашин в палатки. А в машинах собирались офицеры. Топили печь, играли в карты и пили коньяк или водку — кто что припас на войну. Словом, «…пили всё, — чего горит…»

Как-то раз, к ночи, когда мы только-только оборудовали палатку. Затопили печку. Малость отогрелись. Устроились на засыпание. И вдруг вызывает меня начальник связи бригады подполковник Пирогов. Приказывает взять две катушки с кабелем телефонии и проложить линию. На расстоянии порядка двух километров. «Вот тебе раз! — подумал я. — За что?!. Телефонистов что ли нет?..» Словом, обиделся я. Не дело радиста линию тянуть… Это я уже знал. Но пришлось. Приказ.

Встал на лыжи, нацепил катушки и — двинул. Ещё хорошо — ночь была лунная, светлая.

Проколупался я больше часа. Вернулся в палатку весь взмокший. Смотрю — все уже храпят, разметались по теплу. Мне и прилечь негде. Однако пристроился с краю, у самого выхода. Так потный и завалился. Ещё подумал: «Уж точно простыну, в санчасть попаду. Ну, да хрен с ним, отдохну там…» Заснул, не успев и ноги толком вытянуть. Просыпаюсь, всего от холода трясёт. «Ну, схлопотал…» — мелькнуло в голове.

Уже все поднялись, колготят. Хочу подняться на ноги и я, но — никак. Кто-то увидел мои старания. Озадачился, подошёл. И вдруг как захохочет. Выскакивает из палатки и тут же возвращается с топором. Оказалось, ворот моей шинели под затылком вмёрз в лёд. А я-то всё не мог понять в чём дело… «Башку не отруби!» — ору подоспевшему помощнику.

Хохотали и прочие, видевшие эту картину.

А самое смешное то, что и насморка маломальского я не удостоился в ту ночь. Как тут не вспомнить рассказы фронтовиков об окопной жизни. О сверхвыносливости человека в стрессовой ситуации.

На всю оставшуюся жизнь запомнилась мне моя первая армейская зима. Но не поморозился я тогда. Повезло.

36

Один из аспектов попадания в дезертиры

Зато летом, в тех же Стругах — благодать! Там мы жили в лагерях с ранней весны до поздней осени.

Мой первый весенний выезд. В марте месяце.

Орудия, тягачи, машины — всю технику грузили на платформы в Грузино. Сами загрузились в телятники с буржуйками.

Вечером, после ужина из походных кухонь, уже в потёмках — тронулись. С устатку залегли на нары. Только кое-кто тихо кучковался у раскочегаренной печки, забавляя друг друга воспоминаниями о гражданке.

Просыпаюсь. Стоим. В приоткрытую дверь видны яркие звёзды. Показалось, что уже глубокая ночь. Чую: охота мне до ветру. И по серьёзному. Слезаю с нар. В телогрейке, в ватных штанах, в валенках. Весь распаренный, со сна чумной. Пошёл на выход. И шапки не взял. И ремень с бляхой на нарах оставил. Вылезаю из вагона, а параллельно нашему составу стоит другой товарняк. Устроиться тут же — показалось малоприличным. Пролез под составом. А там — ещё один. Тоже грузовой. Я и под ним пролез. Вот и свободная насыпь. Воссел орлом. Быстро справился. Ползу обратно под составами. Вот и мой. Только он, стервец, уже тронулся и шлёт мне привет двумя красными фонарями последнего вагона. Кажется, только тут я проснулся. Перепугался — в дезертиры угодил… И что теперь делать? В какую сторону бежать? Стоять на месте я не мог.

Побежал. Вернее, ноги понесли.

Через какое-то время увидел огни сторожки стрелочника. Оказалось, это домик, в котором отдыхали машинисты маневровых дрезин. Ввалился туда весь в мыле. Кое-как объяснил мужикам. Отнеслись с сочувствием. Подсказали куда выйти, где товарняк сбавит ход и можно заскочить на ступеньку. Поезд этот меня доставит почти к Витебскому вокзалу. А там — двигать на вокзал. Словом, есть шанс успеть на пассажирский в сторону Пскова. Догнать своих.

Вот и Витебский.

К нему пришлось добираться на трамвае. Забился в угол задней площадки. Кондукторша подходила, явно желая получить с меня. Но вид закопченной рожи, замызганной телогрейки и засаленных ватных штанцов не давал ей и рта раскрыть. Лицо выражало лишь брезгливую неприязнь и огорчение по тому поводу, что об меня может замараться приличный пассажир. Я это понимал. Настолько, что хотелось уменьшиться до размеров потёртого чемодана.

Когда я ступил под своды вокзала, первое что подумал: «Патрульные хлопцы, поди, сейчас где-нибудь подрёмывают в тепле. Миновать бы их…». Только я это подумал, как передо мной нарисовались капитан и два курсанта. С красными повязками на рукавах. Они были бодры. Увидев меня, даже оживились: наконец-то в их службе прорезался смысл. Окружили, отрезав все пути отступления. Повели в помещение вокзальной комендатуры. Там приступили к допросу. Хорошо, что на мне была гимнастёрка с документами в кармане. Я всё рассказал капитану, а он вдруг: «Так как же вы покинули вагон, не доложив командиру отделения, не захватив ремень и шапку?» Я опять стал объяснять, что дело было со сна, командир отделения в это время тоже спал на нарах. А потом — мне так приспичило, что я про всё забыл. Курсанты улыбались, а капитан был серьёзен и недоверчив. Он и пристальностью взгляда пытался вывести меня на чистую воду… Я уже вяло мямлил — вконец устал повторять в подробностях своё незамысловатое приключение.

Прошло часа два. Капитан с курсантами несколько раз уходили и приходили. Наконец они пришли с майором. Я его видел впервые. Офицер, оказалось, ехал в качестве поверяющего в нашу часть. Он слушал то, что капитан говорил обо мне, и лицо его всё более хмурилось. Под конец объяснения оно выражало жгучую неприязнь к губошлёпу солдатику, так некстати свалившегося на его шею.

Мы вышли из комендатуры. Увидев как майору неприятно идти рядом со мной, я отстал и шёл сзади в двух шагах. Эдаким незадачливым пентюхом-денщиком… Эдаким Швейком, не испытывающим никаких угрызений в своём положении…

Вошли в вагон. Майор прошипел мне в ухо: «Забирайся на третью полку, и чтобы я тебя не видел. И, смотри, не проспи Струги…» «А в туалет как?» — вырвалось у меня. «Под себя! Под себя!.. Понял?!..» «Ну, под себя — это мы уже проходили когда-то…» — говорю в духе Швейка.

37

Резюме полковника Пирогова — В Стругах летом — Лопаткин — «Кина не будет!..» — Тим Хуманен — Берём от жизни…

Лёжа на верхней, багажной полке, не спал. Какой там сон!.. Было тревожно. Боялся прозевать Струги. Всё вглядывался сверху в тёмное окно. Швейк этого бы не делал. Он первым делом задал бы храпака…

А Ночь длилась и длилась…

Был в полудрёме, когда меня потянул за руку проводник: «Струги, дружок, Струги…» Я был безмерно благодарен этому пожилому человеку с такой участливостью в голосе.

Выскочил из вагона. Всмотревшись в серую муть рассвета, я увидел на запасных путях платформы с техникой. Рычащие тягачи тянули гаубицы, исчезали в лесу. Побежал в их сторону с радостным чувством: успел!

Наконец увидел на платформе наш стоящий грузовик связи. Запрыгнул в него и повалился на брезент. Братва радостно заорала: «Ну что, дезертир, явился!». «Хитрован! Выкладывай: у какой подруги ночевал?!.» Я огрызался вяло и однообразно — посылал всех на три скучные буквы…

И тут прямо надо мной нависло лицо подполковника Пирогова — начальника связи бригады. Запахло суровыми нареканиями. «Так-так… Вернулся?.. Это ж как ты изловчился покинуть часть?..» — сказано было таким тоном, что я и впрямь почувствовал себя виноватым. Стал сбивчиво объяснять. Выслушав, Пирогов недоверчиво покачал головой: «В военное время мы таких ставили к стенке…»

А ведь Пирогов прошёл войну. не врал…

Я с тоской подумал, что суровый спрос с меня ещё впереди. Вытянут перед строем бригады, и начнут трендеть о дезертирстве. Мол, оно сродни предательству. Вот тоска-то!..

Однако обошлось. Время-то было другое…

Прибыли на место лагерей. Надо было обустраиваться. Ставить палатки, налаживать быт.

Пошли чередой стрельбы, тренировки в радиоклассе. Выезды с радиостанциями «на пленер», скоростная работа по радиообмену в соответствии с требованиями классности. Словом, пошла потогонная работа с рассвета до заката. Спать мы валились замертво.

И при этом порою перепадали нам чудесные мгновения простого человеческого бытия. Как не странно, случалось это на многодневных учениях с постоянными передвижениями по полигону, при ночных и дневных стрельбах, когда отрабатывались различные задачи отдельных дивизионов и всей бригады. Но факт того, что всё это происходило летом, когда солнце сияло, небо — голубело, трава — зеленела и манила рухнуть в её ласковую нежность — всё это скрашивало тяготы нашей жизни.

Бывало, измочаленные от усталости, с остервенением ставим на ночь палатку, и вдруг узнаём от начальства, что завтра день отдыха. Мол, завтра можно спать напропалую. Сообщается это не официально, намёком. И тут, откуда только берутся силы — все вдруг становятся бодры и веселы. Кто-то начинает устраиваться спать, предвкушая заслуженный отдых. А кто-то начинает подшивать свежий подворотничок… У кого-то оказался гуталин… Хозяин этого сокровища смотрит: кому дать, кому — не давать. Мало ли что кое-кто ещё тоже хочет иметь надраенные сапоги…

Офицеры устраиваются в своих палатках, в фургонах радиостанций и штабных машин. Там начинаются картёжные баталии. Голоса игроков всё громче, развязнее. То и дело слышен хохот.

И уже когда совсем темнеет, десяток самых отчаянных любителей приключений, выползают из палаток.

Направляемся к джипу — по нашенскому прозванию «козлик». Впереди Димка Лопаткин — шофёр. Буквально на руках выносим «козлика» на дорогу — подальше от начальства. Лопаткин обматывает глушитель старой телогрейкой. Тоже — чтобы не услышало начальство.

Наконец машина заводится. Мы трогаемся, облепив «козлика», как мартышки вершину пальмы с кокосами. Довольный Лопаткин весело талдычит свои несуразицы: «В броню ударила болванка, а экипажу хоть бы хны…», «Я упала, под шофёра — там тепло и хорошо!..» И уже ближе к теме: «Попка круглый, как орех, — так и просится на грех…»

По правую руку от Лопаткина сидит второй человек по значению — Тим Хуманен. На коленях у него аккордеон в чехле. Тим наша краса и гордость. Любой из нас сейчас готов выполнить и самую сумасбродную его просьбу. Но Хуманен паренёк скромный, и при этом играет на своём инструменте, как Бог.

Мчимся по просёлочным дорогам. Лопаткин уверенно ведёт машину. Все эти грунтовые пути-перепутья давно изучены по картам и загодя.

Наконец въезжаем в деревню. У клуба останавливаемся. Там темно, тихо. Кто-то бежит в ближайшую избу. Потом докладывает, что в соседних Криушах кино кажут. До Криушей пять километров. Летим туда. И точно — в Криушах кино. Кто-то бросается в ближайшую избу. Просит у хозяйки соли. Ему дают кулёк.

Вот и сарай, в котором трещит движок. В бензобак движка высыпается соль. Движок чихает и утомлённо замолкает. В зале включается свет. Кто-то из наших выходит к экрану. Говорит: «Кина не будет — кинщик заболел… Завтра доглядите, а пока — танцы!» Раздаются радостные возгласы девчат и матерщина матёрых мужиков колхозников.

И тут наш Хуманен достаёт инструмент, ударяет по клавишам. Лица, было огорчённых мужиков и тёток, просветляются, разглаживаются. Не каждый день им такие артисты играют…

Звучит зажигательный фокстрот, затем томное танго. Пожилые с интересом смотрят на танцующих. Кое-кто из девчат убегает домой прихорошиться. Вскоре возвращается. Ребятня наша уже с распаренными красными лицами. Счастливая. Никаких следов усталости. Пришёл миг, когда надо «брать от жизни…»

Время от времени выскакиваем на крыльцо перекурить. Кто-то из местных парней приволакивает бутыль с самогонкой. К ней — только по укусу солёного огурца. Счастливо и торопливо глотаем. «Ну, у вас и гармонист!..» — с восхищением говорит хозяин спиртного. Наливает в стакан — «Это ему». Кто-то с этим стаканом бежит к Тиму. Не отрываясь от инструмента, Тим раскрывает рот, ему вливают порцию и дают сначала занюхать, а потом и куснуть огурца.

А музыка звучит…

Как мало надо молодому! Звёздное небо, весёлый фокстрот, умопомрачительная близость горячего девичьего тела, лёгкий хмель в голове.

Улетучиваются тяготы однообразной тяжёлой работы. Душа парит…

Кое-кто умудряется закадрить деваху и проводить аж до избы.

Наконец небо сереет. Приближается рассвет.

Собираемся у «козлика». «И молодая не узнает, какой у парня был конец…» — напевает Лопаткин. И уже деловито добавляет: «Кажись все… По машинам. Пора!..»

На подъезде к нашему табору, Лопаткин гасит мотор. Опять на руках затаскиваем «козлика». На прежнее место.

В палатках ещё какое-то время слышно доверительное шушуканье про то, как она посмотрела…, что сказала… и как ударила по руке, когда полез под юбку…

Думаю, начальство знало о наших «вылазках», но, разморенное картами и выпивкой, благодушно помалкивало. Впрочем, случись чего, — пощады не было бы. Уж точно.

38

Радист комбрига — Воровство отцовских папирос наконец-то аукнулось — Иван Федотович Скрябин

В конце второго года службы я на такие масштабные ученья ездил в фургоне комбрига, в качестве его личного радиста. Правда, работа была исключительно в режиме УКВ — радиотелефон. Работа нервотрёпистая.

Не удивительно, что я уже курил. По-настоящему…

И как бездарно втянулся в эту глупость! Занимался лыжами. Имел первый разряд в гонках на десять километров. Многие из моих коллег по гонкам стонали: «Вот если бы я не курил, я бы показывал времечко оё-ёй!..» И захотелось мне доказать им, что вот я начну курить, привыкну и — брошу. Прямо у них на глазах. То есть послужу для них образцово-показательным примером.

Начал привыкать. Дело плохо шло, не нравилось — потроха не принимали. Словом, организм возражал. Да и забывал я порой про своё обязательство. Мне то и дело напоминали. Давали махорку, газету, спички. И вот однажды на учениях, во время ответственных стрельб, мне вдруг чертовски захотелось курить. А своего — не было. Я попросил. В ответ услышал: «Не хрен! На паперти подадут! Своё надо иметь!..» Конечно, дали в конце концов. Но только после того, как я униженно повалился в ноги обладателю кисета с махоркой. С той минуты стал я злейшим курильщиком. Потерпев сокрушительное поражение в дурацком и самоуверенном желании кому-то что-то доказать. Сорвался. На целых сорок пять лет…

…И вот идут учения. Без затяжки — никак. Особенно в напряжённый момент. Когда от того, как примут твою команду в дивизионе или на какой- нибудь дальней батарее, зависит качество стрельбы, её оценка.

Какую цифирку не так расслышали на огневом рубеже и — снаряд полетел не туда. Правда, на каждый ствол орудия делались из брёвен ограничители. Чтобы снаряд ненароком не разорвался где-нибудь на базарной площади или у сельсовета. К тому же наш снаряд, по тем временам, стоил пару хромовых офицерских сапог. Понятное дело, швыряться хромовыми сапогами считалось неприличным.

Словом, на радиста комбрига ложится тяжкий груз ответственности. Как тут не закурить… В присутствии комбрига я старался делать это осторожно, потому как он не курил. Дым слегка столбился, комбриг морщился, но помалкивал. А мне от этого становилось совсем неловко…

Звали нашего комбрига Иван Федотович Скрябин. В звании полковника.

Смуглолицый, с широким крестьянским лицом. Воловья двужильность деревенского мужика так и пёрла из него.

Глаза маленькие, тёмные. Я не помню его улыбающимся. Всегда глубоко озабочен. Не любил устраивать командирских, показательно-воспитательных разносов. Особенно нижних чинов. Был хладнокровен, сдержан, говорил мало. Авторитетом пользовался непререкаемым. Его указания и спокойные приказы выполнялись не просто охотно, а даже, я бы сказал, с радостью. Думаю, всё по той же причине: ему была глубоко чужда любая начальническая рисовка. Он всегда был поглощен только сутью вопроса, сутью дела. Его смекалистый ум схватывал главное мгновенно. Он обладал глубокими знаниями тонкостей дела ведения артиллерийского огня… За глаза его звали Федотыч. «Федотыч приказал…», «Распоряжение Федотыча…» — этого было достаточно, чтобы приказ или распоряжение выполнялись без проволочек. И, главное, не за страх…

Я так и не пойму до сих пор, почему он выбрал именно меня к себе в обслугу. В нашем радиовзводе были ребята куда сильнее. Более опытные. Такие удальцы, что работали уже по программе мастеров спорта радиодела. Не знаю…

Трудился я у комбрига без серьёзных накладок.

Внешне он не выказывал по отношению ко мне никаких симпатий. Ничем не выделял среди окружающих. Чаще мне казалось, что он в своей сосредоточенности, не замечает меня вовсе.

Насколько я знал, детей у него не было. Может, потому обращался он к солдатам «сынки». И то на ученьях и стрельбах. Правда, в свой адрес я такого обращения не слышал ни разу.

Бывало ночью, в разгар работы подойдёт: «Все дивизионы на связи?» — «Так точно». — «Батареи?» — «Батареи тоже». — «Пробегись ещё раз, приструни. Чтобы держали ухо. Потом можешь подремать. Разбужу…» И я со спокойной душой тут же нырял в глубокий короткий сон. А разбуженный Федотычем, чувствовал наплыв бодрости и желания отработать без сучка и задоринки.

В одну из таких минут затишья, когда офицеры штаба ушли на перекус, я его спросил: «А вы не родственник ли композитора Скрябина?» Он надолго задумался. На лице его появилось подобие усмешки. «Не-ет. Куда там! Все мои предки были смердами. Моя родина — глухая Тамбовщина…»

39

Федотыч и Аника воин…

Там, в казармах, когда мы в основном торчим за столами радиокласса, вдруг вызовет Федотыч к себе. «Хочешь домой на сутки?» «Хочу!». «Иди к Саркисову, возьми увольнительную. После обеда можешь поехать. Только доложи Аношину или Карагодину. И заедь к Клавдии Степановне…»

У Ивана Федотовича на Литейном была маленькая квартирка. В ней он проживал с супругой. Не знаю, бывал ли он в этой квартирке когда сам, ежели в части он дневал и ночевал?..

Предстояло заехать к Клавдии Степановне. Нарубить мелких дровишек из чурок для водогрейной колонки в ванной. И не миновав её обильного угощения, её расспросов о жизни в части, двигать на Московский вокзал. А там — к моим старикам в Никольское.

Я иногда спрашивал себя: «За что?.. За что Федотыч, так балует именно меня? Неужели простая необходимость в дровах — и только?.. Странно».

Удивительно то, что никто из ребят не подначивал меня, по случаю свалившейся на мою голову благодати. Не слышал я со спины: «Прохиндей, блатарь…» Благодать-то исходила от самого Федотыча. А он, в силу своей натуры, был вне корыстных подозрений. Даже чуток гнусненькое, в виде естественной заботы об собственной заднице, к нему как-то не липло.

Однажды вызывает. «В увольнение пошлёт, — мелькнуло радостное в башке. — Но, вроде, не должен — недавно был…»

Вхожу в кабинет. Докладываю бодро, мол, явился…

Федотыч сидит, склонившись над какой-то папкой. Казалось, он и не заметил моего появления.

Наконец говорит, не поднимая головы от стола: «Слушай, я вот смотрю тут. Что это у тебя за имя какое-то?..»

У меня всё внутри оборвалось. Во рту пересохло. Перед глазами поплыли круги. Вопрос его попал в самую болевую точку. Думаю, никто и предположить не мог, какие муки приносит порою мне эта кровоточащая, не заживающая язва души…

Я был застигнут врасплох. Смотрел в пол. Не было сил раскрыть рот, а в голове — ни мыслей, ни слов для ответа.

Ещё на Урале, я как-то роясь в родительских бумажках, нашёл и ту, из которой следовало, что я дитё приёмное. О том, что это так, я догадался куда раньше. Чуял. Но тут наткнулся на документальное подтверждение. Сам факт этот меня не колебал. Но вот имечко… Я глазам своим не поверил. В бумажке значилось: Аник. Я тут же люто возненавидел это слово, похожее на щенячью кличку. Откуда оно взялось?.. Что означает?.. И кто его прилепил мне?.. Присобачил…

А надо сказать, что родители звали меня Алик. Мне это имя тоже чертовски не нравилось. Какое-то сопливое, пригодное человеку, быть может, пока он ходит пешком под стол. Я и его ненавидел. Но терпел с зубовным скрежетом — куда деваться. Родители это чувствовали. В разговорах со мной старались тактично обходиться без него. Но это в семье, ладно. А как мне дальше жить? На людях — мучался я…

Время катилось. Пришёл день. На отвальной, когда уходил в армию, сидели с батей за столом.

Благодушно треплемся. И тут вдруг, сам не знаю с чего, спросил его в упор: «Так что это за кличка Аник?.. И кто её навесил?.. Хоть бы было чисто жидовское…» Батяня мой тут же сник, опустил голову. Это мой-то батяня! Никогда не лезущий за словом в карман, сейчас имел жалкий вид. Мой батяня, который говаривал мне: «Ну что это за слово «еврей»?! Жалкость извиняющихся соплей!.. То ли дело слово «жид!». Звучит коротко, ясно и… гордо! С ним и под пулю встать достойно!..»

«И сам можешь догадаться, — не сразу промямлил он наконец на мой вопрос. — Это Яков… Когда ты родился…» «А почему Аник? Что это за имя? Откуда он его выкопал?..» Отец растерянно пожал плечами. И добавил совсем беспомощно: «Ну, есть выражение Аника воин… Яков мне так говорил. Слыхал?..» Я ушам своим не поверил. Не поверил, что это выдал Яков Маркович — старший брат отца. Человек с высшим филологическим образованием, заведующий одним из отделов Большой Советской Энциклопедии, владеющий девятью языками. Это какой же таракан пробежал в его заучившейся макитре!..

С годами, вспоминая ту минуту разговора с отцом, я каждый раз ловил себя на жгучем желании навесить откровенный фингал под глаз своему кровному родителю только за то, что он в своё время не подумал над тем, каково мне будет жить с его лингвистическими фантазиями.

…И вот стою перед Федотычем. Молчу, разбитый параличом.

Глянул исподлобья, а он сидит — всё так же уткнувшись в бумаги. «Слушай, — говорит задумчиво — давай, мы это дело поправим. А то как-то совсем уж не хорошо. А?.. Согласен?»

И на кивок головой — не достало сил.

«Ну что, — продолжал Федотыч, — исправим твою чепуху на Александра? А?.. Как ты смотришь?..»

Горло перехватило. Из глаз покатились слёзы. Размазывал кулаком.

Федотыч, похоже, на меня и не смотрел. Скорее, это было проявлением глубокого такта его органичной натуры.

Я кивнул головой и одобрительно промычал.

Если бы он только знал, как давно я присвоил себе это имя! Как сросся с ним и сжился. Как сделал его своим в обычной жизни. Конечно, я подумывал, что когда-нибудь я проверну это дело официально, в паспорте. Чувствовал, правда, что мне это будет очень непросто. Что палки в колёса будут ставить энергично. Как-никак — пятый пункт… Ведь это он сковырнул меня с ковровой дорожки в ВОЕНМЕХ…

Перспектива предстоящей борьбы с мертвящим холодом казёнщины удручала. Порою повергала в глухое отчаяние и уныние.

И вот… Все мои душевные муки разом, легко и просто — одним прикосновением, разводит представитель этой казённой машины…

«Ступай, — сказал Федотыч. — Зайди к писарям. Скажи Саркисову, что я его жду».

40

«Салаг пригнали!..» — Арчил Габуния — Пентюхи Почукаева

Поздней осенью мы возвращались из Струг в казармы Гарболово. Начиналась размеренная жизнь. Сидения в радиоклассе. Наряды на кухню и дневальства. Дежурства на радиостанции. Разгрузка эшелонов со снарядами. Снотворные кинокартины в солдатском клубе и сладкие деньки увольнений… Наступала пора ожидания прихода пополнения.

Появление молодняка на четвёртом этаже венчало целый этап жизни. Приближало долгожданный праздник тем, кто уже давно спит и видит во всех деталях свой дембель.

А начинался этот праздник с тех самых минут, когда, наконец, по лестницам казармы прокатывалось истошное и сакраментальное: «Салаг пригнали!..»

От этого внезапного звериного рыка, зенки ошарашенного молодняка округлялись. Теперь в них было больше страха и тревоги. А в головах — тоже самое: пощады не будет… «За что?..» «С какой стати?..» Эти естественные вопросы из голов вытеснялись невольным ужасом…

Однако вскоре выяснялось, что не так страшен чёрт, как его малюют. Всё вставало на свои места. Становилось ясно, что этим старикам только бы похохотать да поиздеваться над неотёсанностью салажни.

Но бывали случаи…

С очередной группой молодняка как-то прибыло несколько грузин. Один из них, красавец, — выделялся ростом и статью богатыря. Природа явно изощрялась, лепя это создание. Возможно, предполагала подкинуть его новому Микелю Анджело…

Звали его Арчил Габуния. Призывная комиссия сняла этого пастуха с какого-то высокогорного пастбища. Глядя в его огромные чёрные глаза, по самые ресницы залитые ужасом, было ясно, что кроме заснеженных скал, стада овец и овечьего сыра, он ничего больше не знал в своей жизни. Какая-то дикая, неясная сила скрутила его — горного орла — и доставила в эту казарму, похожую на бесконечный тоннель с сырым асфальтом пола.

Дневальные, по делу и без дела, заливали пол водой, демонстрируя кипучую деятельность. Потом со смехом разгоняли швабрами и тряпками воду по углам. И потому над койками в два яруса постоянно дымился сырой сизый туман…

Но самое печальное было то, что Габуния ни слова не знал по-русски. Он не понимал за что его сюда?.. Ведь там остались овцы… Без него… Почему? Зачем так?..

Он не ел и не пил. Вдруг выскакивал из строя. Подбегал к стене и начинал биться головой. Его хватали, валили на пол, скручивали руки ремнями. Лупили с ненавистью: «Сука!» «Симулянт!» «Сачкануть захотел, гад!» «Ничего! Научим свободу любить, сучара черножопая!..»

Было видно: парень обречён. Глядя на него, с тоской думал я: за такого ортодокса оттянул бы ещё один казарменный срок…

Сам, зверея, пытался заступиться. Но мои слова тонули в криках злобы и ненависти.

Габуния исчез из части. От штабных писарей узнал я, что его долго мытарили по госпиталям. В конце концов, комиссовали. Наверняка полным инвалидом, вконец искалеченным.

Парадокс… Природа сварганила гармоничное, прекрасное существо. И что с ним сделали те, на радость и на пользу коим было оно сотворено?..

За молодняк всегда было тревожно. Особенно из Средней Азии. Многие из них плохо говорили по-русски. Не понимали того, что с ними произошло и происходит. Всё новое, окружающее было им враждебно. Это был стресс, парализующий мозг и душу. Да тут ещё старики-обормоты, которые не прочь были похохмить над «чурками…» Я невольно старался помочь им, поддержать, не дать в обиду. И не потому, чтобы думать о себе «получшее», выглядеть «благодетелем». А потому, что уж очень муторно было видеть страдание замороченной мордуленции…

Такие ходили за мной, как цыплята за курицей. Порою было неловко. К тому же братва похохатывала, не давала проходу и мне.

А вот Почукаев, зная язык, опекал своих казахов основательно. Правда, был он не прочь и сам мягко похохмить над подопечными на ломаном русском. При этом подмигивал нам — окружающим. Мол, во какие стоеросовые экземпляры, чистые пентюхи… Однако, родная азиатская темнота в нём души не чаяла. И Толян, несколько снисходительно, всегда приходил салагам на помощь.

Но то ли дело было русакам из глухой деревни Вологодчины или Архангельщины. Многие из них смотрели на чистое постельное бельё, как на чудо. А неизменное трёхразовое питание делало их просто счастливыми. Жратвы, конечно, не хватало, но они знали: сегодня дадут, завтра дадут и послезавтра — тоже. Как положено. По уставу. Чего тут не жить…

41

«Курить строго запрещается» — Витя Соснора — Без тёти Маши никак…

Уныние поздней осени и приближающейся зимы скрашивалось для меня дежурствами на радиостанции.

Машина с фургоном станции стояла на колодках, у самого центрального КПП. Славно было сидеть одному в этом фургоне. Покуривая, топить печку, слушать морзянку или приятную музыку. Музыку слушать не полагалось. И курить на станции — тоже. У нас даже на передатчике красовался плакатик «Курить строго запрещается». Присобачили его ещё на заводе. Основательно. И потому любо было обдавать его струйкой табачного дыма…

Многое чего не полагалось. Категорически запрещалось находиться на станции посторонним. Однако у меня бывал такой посторонний. Звали его Витя Соснора. Сейчас, убей — не помню как, при каких обстоятельствах познакомились. Он служил в соседней части 122-х миллиметровых гаубиц. Казармы наших частей были обнесены общим забором. И столовая у нас была общая. Может, как-то при сдаче-приёме кухонного наряда мы с ним и снюхались?..

Витя служил орудийным номером в одной из батарей. Он был настолько поглощен своими стихами, что его не смущало положение в самом низу армейской иерархической лестницы. Был он третьим или четвёртым орудийным номером.

Приходил ко мне во время моего дежурства. Читал стихи. Я чуял, что поэт он без дураков, «высокого строю». Потому про свои «пробы пера» помалкивал. К тому же самому себе я эти игры объяснял временным помутнением рассудка. Я надеялся, что помутнение покинет меня. В один прекрасный день. Навсегда. Что тогда я вздохну и заживу, как все нормальные…

А Витя в моих глазах был конченный ненормальный. Он не просто много писал, в ту пору началось его восхождение на поэтический олимп.

Он со смехом рассказывал как на тренировках по разворачиванию гаубицы лез он из кожи, перекрывая нормативы. Он знал, что от этого зависит, дадут или нет ему очередную увольнительную в Питер по литературным делам. Начальство смотрело на него хоть и озадаченно (чтобы в орудийные номера затесался поэт — такого они, пожалуй, упомнить не могли). Потому смотрели на него всё с большим почтением. Шутка ли, человека привечают аж в Союзе писателей. Из Союза уже приходили в штаб части телефонограммы с просьбой предоставить рядовому Сосноре возможность присутствовать на серьёзном мероприятии по части культуры…

Суровое начальство пребывало в нерешительности: то ли пора этого Соснору перевести из орудийных номеров куда-нибудь в местечко более престижное, потеплее, то ли оставить в самом низу. Для гордости. Мол, у нас ходят в орудийных вон — даже поэты. Сам Виктор в своём положении не видел ничего удручающего. Наоборот… Да. он и мужик-то был настоящий.

К тому времени его уже заметил Асеев. Пошли публикации с солидной поддержкой. Но приятно было видеть, что сам поэт к затеплившейся своей известности относится спокойно, с юмором.

Вспоминается глухой ноябрьский вечер. Ветрило. Временами на землю обрушивался залп ливневого заряда, а мы с ним у меня на радиостанции. Топим печку, беседуем. И приспичило нам выпить. Только не было у нас на ту минуту тугриков… А я в тот день получил новые кирзовые сапоги. Притащил их на станцию. И тут мы решили, что мои старые сапоги запросто могут выдержать ещё один срок. Только надо будет что-то разыскать на сдачу. Одним словом, я со своими новыми оказался за КПП (благо дежурили свои хлопцы), вышел на трассу, стал останавливать грузовики. Довольно быстро толкнул свой товар. Побежал в офицерский городок к тёте Маше. Она командовала военторговским ларьком. О ней шоферюга Димка Лопаткин восторженно говаривал: «Какая задница!.. Какая!.. Ширше прилавка!..»

От других тёть Маш она отличалась тем, что слишком часто доставала маленькое зеркальце, вглядывалась в него, и кончиками пальцев поправляла свои светлые букольки. Не удивительно, что она, как я слышал, донашивала уже третьего мужа…

Тёть Маша глянула в зеркальце и выдала искомое.

Прибегаю на станцию, а Витя исправно топит печку. И только тут до меня дошло: а случись, что Аношин или Карагодин вздумали бы проверить… на боеготовность?.. И чтобы сказал им мой поэт, любимец Асеева? Того самого Асеева, который был когда-то закадычным дружбаном Владимира Владимировича. Сказал бы: «Дежурный радист ушёл за водкой?..»

Эх, дуроломная молодость!..

Но всё обошлось.

На радостях мы достали из потая стаканы. Разлили, чокнулись за неувядаемость ямба с хореем. За неминуемый дембель и протчее… Нашлась и корочка — занюхать. А уж потом и закурили, пуская струйки дыма в лицо плакатику «Курить строго запрещается».

42

Секретная почта — Верный присяге Остап Черненко — Ещё один отрезок беспорочной службы

Размеренная казарменная жизнь второго года моей службы неожиданно обогатилась новым занятием. Не помню за что и как, но выпало. Всё по тем же цыганским, замусоленным…

Выпало доставлять секретную почту. То ли кто-то из старых письмоносцев заболел, то ли был разжалован в орудийные, то ли наоборот — ушёл куда на повышение.

Выдали мне портфель и солдатика с автоматом для охранения. Солдатика звали Потап, а фамилия — Черненко. Перед этим капитан из спецотдела три вечера морочил голову мне и рядовому Черненко. Мол, секретная почта — дело чрезвычайной государственной важности. Мол, окружающий нас мир кишит американо-английскими шпионами. Мол, эти фармазоны-ухари спят и видят, как ловко они отымают у нас с Потапом секретный портфель. Словом, учил нас капитан умению держать ухо востро. Мне как-то его и первая лекция показалась шибко занудной. А вот Остап, тот прямо на глазах расцветал. Он с упоением, широко раскрытыми глазами, смотрел в рот капитану. Видно было, что ему чертовски не терпится повстречаться на узкой тропе с заокеанскими посягателями на наш портфель. И не просто повстречаться, а глянуть: кто кого? Было ясно, что Черненко не минуты не сомневался в нашей победе.

Капитан сурово предупредил, что за нами будут следить и его люди. Чтобы мы, значит, не вздумали останавливаться у пивных ларьков без особой надобности. И так далее, и тому подобное.

И когда я впервые получил этот портфель из рук писарей секретной части, мой Потап всё мудрил: где лучше находиться ему самому. То ли впереди портфеля (и меня), то ли позади? То ли справа, то ли слева. Всё прилаживался, чтобы, значит, ловчее было вскинуть автомат. Словом, наш с портфелем телохранитель нам обоим быстро надоел своей суетой. И стал я уже тогда подумывать над тем, как бы этому молодцу по фамилии Черненко найти более достойное применение.

А тогда, в первый раз мы прибыли в Грузино. Дождались поезда на Питер. Сели в него. Проехали две остановки. Вышли на станции Осельки. Дождались встречного поезда. Взошли в почтовый вагон. Со стороны могло показаться, что мы хитро запутываем следы, сбивая с толку заокеанских следопытов.

Мой Потап очень подозрительно смотрел на почтарей, которые показывали мне засургученные пакеты. Ему явно не терпелось взять любого из них на мушку.

Я расписывался, где надо, складывал пакеты в портфель. Потап шевелил губами. Похоже, он считал их. Так, на всякий случай…

К тому моменту, как мы подъезжали к нашей станции, все манипуляции с портфелем были закончены. Мы выходили.

И стали раз — два в неделю мы с Потапом ездить по почтовым делам то в Осельки, то в Питер — в штаб округа, то в Пушкин — в штаб дивизии.

Разумеется, мне было чертовски интересно знать: что же я таскаю в своём портфеле. Что за тайны прячутся в засургученных пакетах.

Однажды, когда кроме меня и писаря спецчасти никого в кабинете не было, я спросил его: «Слушай, Мишаня, ну какие такие стратегические секреты я таскаю в портфеле? Жутко охота знать». Мишка поднял голову от бумаг, с которыми возился, улыбнулся. «Да на, глянь», — говорит, и протягивает мне под скрепкой несколько бумаженций, затюканных лиловыми печатями. Читаю. Речь идёт о трёхстах парах кирзовых сапог направляемых для ремонта. Все сапоги, по своему состоянию разбиты на целый ряд групп. Часть сапог с искалеченными каблуками нуждается в их исправлении. Другая группа — с истёртыми подошвами, с дырками на кирзовых сгибах — к третьей и т. д. и т. п.

Дырявые сапоги!.. А я-то думал, что служу на таком благородно-ответственном участке воинского долга…

«Мишань! Да что ж тут секретного?!.» — вырвалось тогда у меня. «Не скажи, — ответил тот. — А цифры? Сколько, чего… Понял?»

Я ничего не понял. Вдруг потускнел и совсем исчез во мне возвышенный ореол доставщика секретной почты. Такое разочарование пережить!..

Потапу я не стал рассказывать. Знал: всё равно не поверит. Хватит того, что иллюзий лишился я один из нас двоих.

Понятное дело, что меня всё чаще подмывало во время следований с портфелем, зайти в кино на какой-нибудь дневной сеанс. Разумеется, когда время позволяло. Но мешал Черненко. Со своим автоматом. Куда его денешь? Однажды я для смеха предложил ему где-нибудь в кустах разобрать оружию, сложить её в портфель и зайти в кинотеатр. Но Потап пришёл в ярость от моего намёка. И не потому, что это было бы нарушением наставлений капитана из спецчасти, а потому, что вдруг нападут… На нас в темноте… Заокеанские… А автомат — в портфеле. «Верно. Это ж чистой воды трибунал…» — сказал я на это. «Не в том дело, — ответил Потап. — Они же нас как котят безоружных!.. И портфель унесут…» «Не дожидаясь конца сеанса…» — развил я мысль Остапа до логического конца. Он посмотрел на меня ещё куда более подозрительно, чем на почтарей тогда, — в первый наш совместный рабочий день. Я даже поёжился от его взгляда, сказал: «Но мы-то с тобой в любом случае без боя не сдадимся. Кулаки-то при нас. Верно?» «А то!..» — ответил Потап, успокоившись.

Со временем, то ли по причине сокращения штатов, то ли ещё почему, но забрали у меня рядового Черненко. Дали пистолет Макарова, и стал я за почтой ездить один. Первое время я даже грустил по Потапу. В конце концов, с ним было не скучно. Особенно когда он рассказывал про свою деревню Горобцы… В ней, как в любой точке земного шара, бушевали свои человеческие страсти. Скажем, свои противостояния рода Спагетти роду Капулетти и протчее… В изложении этих страстей моим оруженосцем Потапом была своя прелесть.

Видимо от грустного одиночества я стал заглядывать в кинотеатры на дневной сеанс. Пистолет — в карман штанцов, портупею — в портфель. Мало того. Бывало, приехав в штаб дивизии вечером, я мог остаться на ночь, но говорил, что успею на последний поезд. А сам уезжал к старикам. Ночевал у них, положив под подушку портфель с пистолетом, чем жутко пугал свою мамулю. Отец успокаивал её словами: «Авось обойдётся. Время-то мирное… А потом, мне кажется, он у него не заряжен…»

Рано утром уезжал в Питер, а там — в часть.

Такая лафовая жизнь не могла продолжаться до пенсионной старости. В конце концов, и я попал то ли под сокращение штатов, то ли под очередную ротацию кадров. К чести своей замечу, что и этот отрезок моей службы прошёл беспорочно.

43

Разминирование — Старший лейтенант Чейгин — Гибель ребят — Шумная рыбалка

Пришла весна третьего года моей службы. Впереди светило лето в лагерях Струг Красных. Но вдруг привычная размеренная жизнь была резко выбита из накатанной колеи.

По распоряжению свыше, второй дивизион был отправлен на разминирование в Ленинградскую область. Туда, где на берегу Волхова прозябал посёлочек Кириши. После войны от него оставалось не больше десятка изб. Окрестные леса и землю предстояло разминировать силами нашего дивизиона. На этом месте предполагалось построить город. Зачем? Для чего? Мы тогда ещё не знали.

И вот туда, радистом для связи со штабом бригады, дивизии и округа, откомандировали меня. Со станцией РБМ и работой исключительно в телеграфном режиме. Я этому обрадовался. Подумалось, что впереди у меня славная пора заслуженного сачкования. Дело-то подвигалось к дембелю.

В назначенный день я выехал с дивизионом к месту будущей работы. На сей раз не было с нами ни гаубиц, ни тягачей. Было только несколько машин.

Переехав Волхов, разгрузились. На высоком сухом косогоре поставили палатки, стали обустраиваться.

Начались занятия по разминированию. Солдат обучали обращению с миноискателями, щупами, правилам проверки отдельных участков земли. Так называемых «нарезанных проходов».

Для меня и моей станции была оборудована отдельная землянка. Поставил антенну. Основательно, высоко.

Так соскучился по своим обормотам, что не чаял поскорее выйти в эфир. И как только высунулся со своим позывным, тут же услышал руку Толяна Почукаева. Он долбил из штаба бригады. Долбил торопливо, захлёбываясь от радости встречи. И понеслось у нас. Будто родные братья!.. Год не виделись!..

Рванулись обмениваться впечатлениями. Открытым текстом. Хотя это категорически запрещалось. Но мы к тому времени знали что, когда и как можно нарушать.

Вдруг мой Почукай будто поперхнулся. Умолк его ключ. Я почуял: «Стоп! Осторожно… Не та карта легла…» Кинул несколько кодовых фраз в рамках суровых правил радиообмена: запросил повторно слышимость… Словом, угадал… В ответ понеслись кодовые, но уже то была не рука моего Толяна, а — самого капитана Карагодина. Капитан ничего не заметил, и остался доволен качеством связи. Даже похвалил. Что для него была большая редкость.

Бывает, вспомнишь человека, и вдруг захочется о нём ещё что-то сказать, что-то ещё вспомнить. Я о Карагодине… Особенностью этого человека была глубокая постоянная молчаливость. В этом смысле он походил на Скрябина.

Мне иногда казалось, что Карагодин оставался в армии по какой-то случайности.

Грузный, уже в годах. Лицо изрыто глубокими рябинами. Голова — сплошной седой ёжик. И всё ещё в чине капитана… Видно, странно складывалась его карьера. А ведь он, как и комбриг, застал войну, понюхал пороху. Мне казалось, что на военной службе он пережил что-то такое, что выбило его из колеи обычного служаки, и теперь он просто равнодушно плыл по течению жизни и судьбы.

Я никогда не был свидетелем его гнева. В таких обстоятельствах его лицо выражало замкнутое страдание. Мне казалось, что оно от необходимости быть жёстким. А такое легче удаётся толстокожим.

Наконец Карагодин уступил ключ Почукаеву и мы опять затоковали о своём.

Было у меня в день всего три сеанса связи. Утром, днём и вечером. Я, конечно, изображал кипучую деятельность. Мол, вот каждый сеанс требует серьёзной подготовки. Торчал в штабе дивизиона в ожидании шифрованных текстов. Копался с бумагами, с журналом работы, экспериментировал с антенной. Попутно, раздевшись по пояс, — загорал. Моей задачей было так почернеть, чтобы при встрече с Почукаевым, любому не вооружённому глазу было видно, кто из нас негритосистее.

Понятное дело, вид загорающего подчинённого вызовет раздражение у любого начальства. Вот и моё — начальство — набрело на мысль, что у солдатика слишком много свободного времени. Смотреть на такое сквозь пальцы запрещают все воинские уставы. Начали запрягать меня в наряды то дневальным, то на уборку территории, то на разгрузку продуктовой машины. И тут ещё умудряйся не пропустить очередной сеанс связи. Мне это быстро надоело. Я стал искать выход из положения.

Обратил внимание на группу солдатской элиты — на подрывников. Её возглавлял старший лейтенант Чейгин. Эдакая тощая каланча в очках. Любопытно, что этот офицер очень интересовался научным аспектом тропической флоры. Где-то доставал журналы по этому профилю, штудировал и даже посылал в них заметки со своими соображениями и замечаниями. Это обстоятельство не мешало ему руководить делом взывотехники — подрыва найденных взрыведениц. Чейгин и тут был основателен и скрупулезен, как и в изучении загадок тропической флоры.

К обеду те, кто прочёсывал «солдатские проходы», заканчивали работу. Любое места в земле, подозрительно озвученное миноискателем, отмечалось красным флажком на стольной проволоке.

Приходил Чейгин, считал флажки. На основании общего счёта, составлял требование. По нему со склада выдавались толовые шашки, взрыватели и бикфордов шнур.

После обеда, со всем этими причиндалами, во главе с Чейгиным, отправлялись взрывотехники на дело. Оно показалось мне более достойным занятием, чем подметать дорожки между палатками. Меня не остановило и то обстоятельство, что два наших разминёра уже погибли…

На третьей неделе с начала работ. Погибли Холкин и Мурзаев. Я обоих хорошо знал ещё по карантину. На носу дембель, а тут… такой поворот…

Они прорубали «солдатский проход». Перед тем, как браться за топор полагалось тщательно проверить миноискателем почву. Видно это было сделано небрежно — чувство опасности притупляется быстро. И вот — удар топора по взрывателю противотанковой мины.

От ребят остались мелкие лоскутки на ветвях ближайших кустов и деревьев.

Приехали родители, но хоронить было некого… Начальство перед приехавшими сухо открещивалось: погибли при исполнении воинского долга. Мол, таковы «суровые накладные расходы производства…»

До конца работ никто у нас больше не погиб. Уж слишком высока была плата за урок…

И вот пристал я к Чейгину: «Возьмите. Хочу к вам…» После некоторых колебаний, он, наконец, согласился. Убедил его тем, что у солдата с миноискателем во время работы на ушах наушники. То же самое, что и у радиста… Мол, слух радиста может и тут послужить делу. Более высокое начальство, в лице подполковника Пирогова, не возражало против зачисления меня в отряд подрывников. Начальник связи не возражал и против того, чтобы с нашей стороны было всего два сеанса связи. Утром и вечером. С тем убили и другого зайца: теперь мне было уже некогда действовать на нервы кой-кому своим загоранием.

Буквально за неделю до зачисления в отряд Чейгина, мне довелось столкнуться с толовыми шашками.

Пара младших офицеров, в выходной день взяли меня в качестве гребца на лодку. Выплыли на стрежень Волхова. Я думал, мелким начальникам просто охота покататься от скуки. А оказалось, что они решили глушануть рыбу. Подожгли что надо и кинули за корму. Подальше. Грохнуло. Всплывшей рыбы показалось маловато.

Через день попытку повторили. И опять мне было велено отвечать за греблю. На сей раз рыбы было поболе.

Шумная рыбалка проходила ниже по течению от железнодорожного моста. Мост был охраняемый. Офицеры, видя, как с моста охрана грозит нам кулаками, только посмеивались. Но в следующий раз они отправились гораздо ниже по течению. И без меня. Я этому был даже рад. Что-то мне в этой рыбалке не нравилось. Уж больно шумная…

Грохот и шум были куда естественнее в процессе разминирования земли.

Чейгин объяснил и показал мне работу подрывника. Ничего сложного. Главное, продумать где и как устроить укрытие на момент взрыва. Словом, в отряде Чейгина нашлось место и мне.

44

Работа взрывотехника — «Экономия» толовых шашек — Самогон — Следователи — Окружная прокуратура на Дворцовой

Через некоторое время узнаю о том, что мирные жители очень даже интересуются взрывчаткой.

В посёлке электричества не было. Сидели с керосиновыми лампами. Кое-кто держал радиоприёмник на батареях. Как-то один из таких владельцев попросил у меня старые списанные батареи для своего приёмника. У нас они применялись и в миноискателях. И моя рация работала на них. Я и дал мужику этого добра с просроченным сроком годности. И не только ему… За это меня угощали парным молоком при каждом моём появлении.

А однажды от одного из владельцев приёмника поступила просьба дать или продать толовую шашку. «Охота рыбки глушануть…» — сказал находчивый человек полушёпотом. За это было обещано тоже молоко. Но из-под бешеной коровки… «Ещё чего!.. — возмутился я. — Да и шашки мы получаем строго под расписку, по акту. Все они идут в дело, на ликвидацию взрыведениц…»

Вдруг подумалось, что просьба эта возникла не на пустом месте. Усекли жители то, как наши офицеры добывали рыбу безо всяких хлопот. Захотелось и им…

Любопытно, что почти всё, что мы подрывали — на самом деле оказывалось простым куском железа или недоржавевшей консервной банкой. Редко-редко попадался снаряд, развалившаяся противопехотная или противотанковая мина. «Это ж сколько тола уходит впустую», — подумалось однажды.

И как-то, вместо того, чтобы, вытащив красный флажок, угнездить заряд, я коротким щупом стал осторожно расковыривать землю. Делать это было недопустимо по всем инструкциям. А я сунулся. Из любопытства. Из того ли самого, которое когда-то толкнуло меня лизнуть мёрзлую железяку… Или когда в Усть-Нарве лазал с приятелями по ещё не заросшим окопам, ковыряясь в итальянских противопехотных минах.

Наконец извлекаю из земли ржавый кусок полосового железа. Вот тебе раз!.. Что ж тут взрывать-то?.. И осталась у меня шашка с полным взрывкомплектом. А что с ней делать? Не говорить же Чейгину о способе экономии госимущества… Короче, когда в посёлке ко мне опять пристали, я выложил эту шашку. За что и получил бутылку самогона.

Бутылку распил с двумя приятелями. В кустах, без свидетелей. Просил обоих помалкивать. Очень просил…

Дело в том, что впереди, этой осенью, маячил для меня долгожданный дембель. Учитывая это, решил поступать в Политехнический институт. Комбриг одобрил моё желание. Мало того, он распорядился, чтобы меня раз в две недели отпускали в город на консультации. И как-то совсем не увязывались эти поездки с распиванием самогона в кустах.

Однажды возвращаюсь после такой консультации и узнаю. Несколько архаровцев, когда на посту охраны склада стоял свой друг — тоже архаровец — унесли десяток толовых шашек со всеми причиндалами. При этом вскрывали пломбы на ящиках.

Было от чего расстроиться. Как-то сразу понял: попался. Больше всего мне было не по себе от того, что об этом узнает комбриг.

Стало ясно, что один из тех, с кем я в кустах тогда распивал, хвастливо проболтался. А те, кому он проболтался, не нашли ничего умнее, как грабануть склад. Мол, чем мы хуже тех…

Как-то некстати подумалось, что теперь и офицеры, глушившие рыбу, спишут под эту музыку всё, что брали с того же склада.

Из Питера нагрянули следователи. Понеслось, завертелось… Архаровцев повязали, увезли в Питер. Следователи ходили по посёлку, разговаривали с мужиками.

В разговорах появилось упоминание железнодорожного моста через Волхов. Как стратегического объекта… Это уже было серьёзно.

Наконец тот, которому я толкнул шашку, показал на меня. Прямо перед строем. Я вспомнил выражение его лица, когда он выпрашивал у меня шашку. Теперь оно было иным… Теперь оно было полно значительности момента: он помогал разоблачению пособника диверсантов. А может, и самого диверсанта… При этой мысли у меня даже волосы на голове шевелились и холод пробегал от затылка по хребту. Но особенно мучительным было думать, что такой поворот дела будет представлен комбригу… Странно, о родителях я не думал.

На другой день, после моего разоблачения, один из следователей доставил меня в окружную прокуратуру. Она располагалась на Дворцовой, под аркой генерального штаба. Там, в подвалах и провёл я два месяца.

45

Допросы — Капитан Старателев и старший лейтенант Чихайлов — Исключён из рядов комсомола

Меня не били, не пытали. Это был пятьдесят восьмой год, когда всплывала чернуха «культа личности». Когда на всю читающую страну прогремел «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Когда, наконец, вроде, замаячила впереди жизнь совсем иная…

А пока меня то и дело приводили на допрос. И днём и ночью. Записывали показания.

Капитан по фамилии Старателев смотрел на меня со жгучей ненавистью. Ему нетерпелось, чтобы я выдал пароли, явки и тех, кем послан на задание взорвать стратегический мост. Капитану явно блазнились и повышение по службе, и, глядишь, какая-никакая медаль, а то и орден… Тут тебе не украденное яйцо из-под колхозной курицы. Но я, по счастью, был всё ещё «молодо-зелено». К тому же чётко знал, что задания на подрыв моста я ни от кого не получал. Такого в природе просто не было. Только бы не выбили из меня это знание… И потому, когда представлялась возможность заснуть, упадал в яму сна со спокойной душой. Тихо радуясь тому, что крыша у меня пока не едет. Посадят? И хрен с ним!.. Посадят-то по лживой заморочке… Одно меня мучило: как ко всему этому отнесётся Скрябин. Только это и угнетало.

И чуть отделавшись от мысли о комбриге, я спокойно выдавал Старателеву одну и ту же «версию», какую выкладывал ему с первого дня. Буквально слово в слово. Это его бесило. Глушение рыбы и бутылка самогона… Какие мелкие крючки. Он нервничал. Я как-то не сразу заметил, что в такие минуты сосредоточенности он рьяно ковырялся в носу и сощёлкивал с пальца в сторону добытые козявки. Это было так странно, если учесть серьёзность дела.

А она — эта серьёзность — всё не вытанцовывалось.

Во мне же крепло ощущение невиновности. А за самогон я был готов отвечать по полной программе. Готов был тянуть любой срок, какой присобачат.

Иногда вместо Старателева допрашивал меня старший лейтенант Чихайлов. С самого начала он великодушно предложил называть его просто Анатолием Григорьевичем.

У него была крупная голова. Уже лысеющая, с глубокими височными впадинами. Он не горячился. Наоборот. Улыбался. Хитро так. Мол, куда ты от нас денешься…

К делу он подходил творчески. Придумывал внезапный подвох и выпаливал им в меня. Я чаще всего не понимал его игры и долбил всю ту же, по его словам, «чушь», от которой он морщился, как от зубной боли, но при этом смотрел мне в глаза внимательнейшим образом, чтобы не упустить «поведенческий прокол» во мне.

Или он вдруг заходил за спину, не позволяя мне повернуться. И вдруг с силой ударял ладонями по моим рукам чуть ниже плеч. И хотя я уже ждал этого, каждый раз от такого удара я вздрагивал так, что и дыхалку перехватывало, и пульс в висках начинал колотиться.

А однажды, выйдя из себя, звезданул мне по уху открытой ладонью. С неделю правое ухо было распухшим. А слух с той поры временами резко ухудшался. С годами прибавился и хронический отит. Думаю, треснул он меня скорее для тренинга. Чтобы не потерять навыки квалифицированного удара…

А тогда, видимо, увидев вспыхнувшее моё ухо, он расхохотался: «Ну, так как?! Может, хватит в игрушки играть? Не пора ли отвечать по делу?!.» «Да я же всё по делу…» — задыхаясь, мямлил.

Я устал. Мне всё до чёртиков надоело. Порою накатывало выпалить: «Да это ж я и собирался взорвать мост! Сам!.. Один! И пошли вы все со своими диверсантами в жопу!..» Только бы всё кончилось. И было мне уже совсем не важно, что мне пришьют. Словом, я созрел для «полной сознанки…» Но тут, однажды, привели меня к Старателеву. Чуть в стороне от стола сидел полковник Скрябин. Страшно стало до смерти. Я наконец взглянул ему в глаза. Взглянул — и… мне полегчало. Я прочёл в его глазах: «Ну, ты и болван!.. Мешок дури!.. Выпороть бы тебя!..» И больше ничего не было в них…

Он ни о чём меня не спросил.

По приказу Старателева меня увели.

На душе было совершенно спокойно. И только тут я вспомнил отца с матерью. Подумал: как и что я им объясню? Смогу ли объяснить?.. И эта новая тревога поселилась в моей душе. Она росла и была не менее мучительной, чем та — первая…

В конце концов за мной приехал младший сержант Кулинич, командир нашего отделения радистов. Я был так рад видеть его лицо, с сурово и вечно поджатыми губами!.. Лицо Кулинича, который нещадно мордовал меня мелкими придирками по поводу заправленной койки или бардака в тумбочке. Сейчас я был готов расцеловать его. Разумеется, если бы он позволил…

Кулинич и доставил меня в часть. А через несколько дней штабные писаря сообщили мне, что я официально выгнан из рядов комсомола. Кстати, меня и приняли в него здесь, в армии. Без моего ведома. В те времена это было в порядке вещей.

Вспомнилось как на втором году службы моё начальство запихивало меня в партию. По-армейски, чуть ли не пинками. Но не уломали… Иначе теперь меня бы вычистили и из партии. А это — дело куда серьёзнее. Так что я, получается, в своё время поступил очень предусмотрительно…

46

В казарме — Живу ожиданием приказа — Приказ — Прощай, Гарболово и в/ч 11209

Не верил тому, что отделался пустяком. Жил в ожидании, что в любую минуту за мной приедут.

Дежурил на радиостанции, ходил в наряды, ездил разгружать вагоны, Словом, жил. Но жил в тумане тревоги. С маленькой тайной надеждой дожить до приказа о своём увольнении.

Мысли об институте давно выветрились из головы. Какие институты?!. Не до жиру, быть бы живу…

Тягостное ожидание скрашивалось тем, что помогал приятелям собирать дембельные чемоданы. А когда приходил приказ об их увольнении, провожал счастливчиков до КПП. Там мы прощались, а я с тяжёлым чувством возвращался в казарму. Даже не смел попроситься у того же Кулинича разрешения проводить уезжающего до станции на поезд.

Это моё состояние объяснялось ещё и тем, что комбриг ни разу меня не вызвал к себе, не расспросил о деталях случившегося. Думается, он переживал глубокое разочарование во мне. Горько было это сознавать. Я был уверен в том, что всё именно так. Главное не было ничего такого, чтобы позволило мне хоть в какой-то мере вернуть к себе его прежнее расположение. Полная безнадюга…

А тут ещё такой инцидент. Демобилизовывался из второго дивизиона парень. Из того самого, который был в Киришах на разминировании. Я того парня лично не знал.

Вечером после ужина он уехал на станцию. Ему там надо было дождаться поезда. И вот только он ушёл, буквально через пол часа дежурный по части с двумя сержантами помчались на УАЗике за ним следом. На станции они задержали парня. Стали шмонать чемодан и нашли в нём… толовую шашку со всеми причиндалами. Его в машину и в — казарму. Ну каков болван!..

И ведь кто-то заложил. Не иначе.

Началось расследование. Меня, конечно, тоже пристегнули. Мол, не моё ли тлетворное влияние.

Парень ревел белугой, что он так… рыбку глушануть… там, дома… на озере… под Курском…

Каково-то было мне? Возвращаться к тому, что так хотелось поскорее забыть. Ещё хорошо, что на меня парень так и не кивнул. Хорошо и то, что дальше части дело не пустили.

Через недели две парень, наконец, умотал домой.

Из части уже уехали все мои погодки. Все уже были дома. А я ждал: когда и как ещё лягут замусоленные цыганские моей судьбы…

Однажды вечером сижу уныло на койке. Кто-то тронул моё плечо. Поднимаю голову — Шумилин — молодой писарёк. Улыбается. «Ну что пригорюнился? — спрашивает весело. — Тут, понимаешь, на него приказ пришёл, а он мытарем мается!..» Я вскочил, не веря намёку. «Какой приказ?!.» «Да какой ты ждёшь?!. Дембельный, конечно! Я уже и все документы на тебя оформил. С утра после завтрака приходи, забирай. И дуй, хоть в Африку…» Я не верил ушам своим. «Слушай, Шумилин, — говорю, — а сегодня нельзя?..» «Отчего ж не уважить старика?.. — смеётся. — Пошли в штаб. Только зачем? Потерпи до утра. С ребятами попращаешься, с начальством… Да и шапка у тебя — вон какая старая, замызганная. Новую тебе подберём…» «Не до шапок мне, — говорю. — Пошли в штаб».

Тут я увидел лейтенанта Аношина. Оказалось, он был в наряде дежурным офицером по нашей ПБО. Бросился к нему. Так, мол, и так… Разрешите… Документы пришли… Аношин понимающий улыбнулся и стал меня уговаривать отложить дело до утра. Но я настаивал. «Как знаете, — махнул он рукой. — Только надо бы поставить в известность Карагодина и Пирогова».

«Шумилин, — говорю, — иди в штаб. Я пока сбегаю в офицерский городок. Я мигом…»

Карагодина я застал. Он проживал в холостяцком общежитии. Был в нижней рубашке, один. Сидел за столиком над шахматной доской. На колене лежала газета с задачкой. Рядом с доской возвышалась початая бутылка вина.

Он тоже стал меня уговаривать остаться до утра. «Оставайся, — повторял. — Перед строем зачитаем приказ. Сделаем всё честь — по чести… Простимся как положено…» Но я гнул своё. «Как знаешь, — понимающе, со спокойной улыбкой сказал он. — Давай по стаканчику дёрнем. На прощанье и на твою дорогу…» Последнее его рукопожатие было от души крепким.

К Пирогову я решил не заскакивать — капитан всё и так объяснит. А вот к Скрябину зайти хотелось, но было страшно. Так хотелось объясниться… Но ноги не шли… Казалось, Федотыч давно и резко вычеркнул меня из своей души. Вычеркнул и — забыл… Чувство стыда, вины перед ним свербят во мне до сих пор…

В штабе Шумилин выдал мне мои бумаги. Где надо — я расписался. «Давай, я быстренько нажарю картошки. Поешь на дорогу…» — предложил он, вытаскивая из потая электроплитку и маленькую сковородку. «Какая картошка?! Ты что?!..» — и я побежал в казарму. Собираю своё барахлишко, руки трясутся. Попрощался с теми, кто оказался рядом. Кое-кто пошёл проводить меня до КПП. Среди них были и мои «азиаты», которых я поначалу опекал. Они силой вытянули из моих рук чемоданишко…

Мы вышли из казармы. Было темно. Над головой мерцали яркие звёзды.

На КПП дежурившие ребята говорят: «Да ты погоди, майор Килимбаев должен поехать на станцию, подвезёт». Но я не стал ждать Килимбаева, пошёл пешком. Это километров пять. Я шёл, то и дело рассеянно отвлекаясь на звёзды. Любуясь, ими и… прислушиваясь.

Ни одна машина не догнала меня.

На последний поезд я опоздал. Сидел один у кассы на лавочке. Было зябко. Я подрёмывал. Чувство тревоги, с которым я давно сжился, не позволяло мне опрокинуться в настоящий сон.

Сквозь дрёму прислушивался. Но машины так и не услышал…

47

Дома в Никольском — Снотворное состояние — Приглашение в Москву — У родного папани — Училище — Поиски жилья — Клавдия Семёновна

И вот я дома. В посёлке Никольское Тоснеского района. Где до армии работал токарем на кирпичном заводе, и где продолжал работать мой отец.

У нас маленькая, полуторокомнатная квартирка. Но отдельная. На втором этаже.

Получил наконец паспорт. Раскрыл. Перечитал раз десять… Вспомнил комбрига Федотыча. Воспоминание утонуло в нежной благодарности. Невольно вырвался вздох облегчения. С плеч свалилась гора. Уже окончательно…

В военкомате поставили на учёт. Сказали: «Засиживаться не дадим. Ты радист. На сборы будем таскать каждый год. Чтобы, значит, квалификацию не терял…» Я огорчился. А потом подумал: «Ну, это мы ещё поглядим, как это у вас будет получаться…»

С месяц отсыпался. Ничего мне не хотелось. Хотелось только есть, спать и гулять по берегу реки Тосно.

Неожиданно пришло письмо из Москвы. От Якова Марковича. Приглашал приехать к нему. Родной папашка прислал даже деньги…

И я полетел. На самолёте. Это был первый полёт гражданского реактивного самолёта типа ТУ из Питера в Москву. Событие.

Наконец-то разглядел родного папика. В очках, тощенький. Серое, плохо выбритое лицо, с толстыми губами рот. Нижняя губа чуть вывернута. Извиняющаяся улыбка этих крупных рельефных губ.

Был момент, когда он вертел в руках мой паспорт. И ни слова о моём имени. Ни о том — придуманном им когда-то, ни о моём — теперешнем. А до того, чтобы мне хотя бы спросить имя моей истинной матери я, похоже, к тому времени ещё не созрел — постеснялся бестактно озадачить…

Яков Маркович расстарался, накупил для меня билеты в театры и на выставки.

Самым ярким впечатлением остался в памяти спектакль МХАТа — пьеса Гильерме Фигейредо «Лиса и виноград». Об Эзопе.

В зале — ни единого свободного места. И вся эта людская масса дышала напряжённо и в унисон. Каждое слово со сцены громыхало своим пронзительным смыслом. Оно упадало в разверстую, жаждущую истины, душу.

Мне казалось, вот-вот в зал ворвутся люди в синей форме и всех до единого повяжут. Чтобы отправить в какой-нибудь Верх-Нейвинск… Удивительное ощущение. И когда? Когда уже ушёл Сталин. Когда пришёл Хрущёв. Когда повеяло освежающим сквозняком…

Улетал я из Москвы переполненным впечатлений.

В день отъезда я заметил в книжном шкафу Якова Марковича потёртый томик рассказов о животных Сетона-Томпсона. Книга, о которой я столько мечтал. Я вцепился в неё. Упрашивал, умалял. Но улетел без неё…

Книга эта всё же оказалась в моих руках. Но по прошествии ряда долгих лет. Когда хозяина её не стало. Переслали по завещанию… Кстати, папаня, в последствии, пока был жив, норовил разыскивать мои редкие публикации, сообщая мне о том…

Вернулся домой. Продолжил свои отсыпания.

Мои начали уже немного нервничать. Мол, не заделался ли я в армии отпетым бездельником. Заметил я и то, что стал тяготить собою своих стареющих родителей.

Надо было что-то предпринимать, куда-то пристраиваться. Но так не хотелось буквально шевелиться.

Как-то вечером, узнал из телевизора, глядя в малюсенький экран сквозь водяную линзу, что объявляется набор в техническое училище на специальность: наладчик токарных автоматов. Училище на Васильевском. Когда-то такие училища назывались ремесленными. И были они рассадниками молодого хулиганья. Но тут приглашались особо: отслужившие срочную и демобилизованные офицеры.

Туда-то я и намылился. Поступил. Но ездить на занятия из дома было далеко и хлопотно. Добрые люди подсказали. В нескольких остановках от Сенной был толчок, где у хозяев можно было снять комнату или угол. Живописнейшая публика околачивалась там. Зачастил туда и я. Нашёл старушку, которая сдала мне угол. В удобном месте. Тоже на Васильевском острове, на Косой линии.

Клавдия Семёновна сразу взяла быка за рога, опытная была. В ультимативной форме требовалось от меня являться к ней только для ночевания. И деньги платить вперёд. Помню, невольно рассмеялся, внимая столь напористому диктату старушки. У неё и голосок, между прочим, был подполковничий.

Позднее я перебрался к другой старушке. Типаж этих старушек выведен мною в рассказе «Мост, пролётка и Нева» (журнал «Аврора», № 11, 1986).

48

Военный лётчик Михаил Дмитриевич Грозоватый

Занятия в училище давались легко. Они не требовали особой дополнительной подготовки. Я больше предавался беседам с новыми товарищами. Большинство из них уже попробовали жизнь на зубок. Отслужили срочную, где-то уже поработали. Словом, были интересными собеседниками.

Особо сошёлся я с Михаилом Дмитриевичем Грозоватым. Он был прост, склонен к шутке и великодушен в суждениях. Последнее трогало меня особо.

Я стал обращаться к нему по имени и отчеству после того, как узнал, что он воевал. Пилотом штурмовика. Демобилизовался в чине капитана. Уцелеть штурмовику — редкость. А тут — без единого ранения.

Запомнился мне его рассказ о том, как в конце войны, он, в числе других штурмовиков, прессовал немецкую передовую. Отбомбившись и отстрелявшись, на бреющем, они перелетали линию фронта и садились в расположении американцев. Там их заправляли и горючим, и боекомплектом. Штурмовики отправлялись в обратный путь к своим, снова прессуя по дороге передовые линии немцев.

Американцев Грозоватый вспоминал с тёплой улыбкой. Их дружелюбие. Широту натуры и щедрость.

В первый раз, когда он приземлился у них, его самого потрясло то, что по возвращении с задания американский лётчик первым делом принимал ванную. Добротно перекусывал, коротко отдыхал, и только потом шёл на основательный доклад к начальству. Что после боевого вылета лётчику полагалось три дня отдыха. В это время он мог отлучиться из части. Провести время в питейном заведении или с девушкой. И это не мешало ему оставаться толковым пилотом, у которого и храбрость, и риск в чести.

Странно было слышать такое, что ни в каких газетах не вычитаешь…

У Грозоватого неплохая пенсия. Но ему скучно сидеть дома. И как живой, здоровый мужик, охочий до жизни, он не побрезговал двинуть в техническое училище. Буквально из любопытства. Из желания попробовать себя в каком-то новом деле.

49

Техасский скотовод Стёпа Фёдоров, я и Клавдия Семёновна

Так получилось, что с первых дней занятий ко мне прилип паренёк Стёпа Фёдоров. Высокий, светлый крепыш. С румянцем во всю щеку, как у скотовода из Техасской глубинки. Правда, скотовод этот был какой-то весь расхлябанный, с основательными задатками стоеросовости.

Он только-только окончил среднюю школу аж в Ульяновске. И вот его занесло в Питер, в это училище. Явно морским ветром… Почему морским? Его старший брат оказался капитаном дальнего плавания. Он-то и нашёл, и организовал Стёпе поступление в училище. Стёпу зачислили, а братан ушёл на сухогрузе. В очередное дальнее плавание. Перед этим капитан устроил братика на проживание к семейному приятелю. Но Стёпа так ошалел от впечатлений, вдруг оказавшись в красивейшем городе, что решил, между делом, перецеловать всех красавиц Питера. Он приехал покорять северную столицу. Самоуверенность молодого племенного бычка не позволяла задуматься над невыполнимостью поставленной задачи. Но он предпочитал действовать, заявляясь на место жительства не один. В результате ему было отказано в крыше над головой…

Узнав, что я снимаю угол, он вцепился в меня мёртвой хваткой. Что тут было делать? Переговорил с Клавдией Семёновной, договорился. Но надо сказать, что на момент этих переговоров, я ещё не знал должным образом явления по имени Стёпа… Короче, втиснули мы в коммунальную комнатёнку моей хозяйки ещё одну койку. Стали жить-поживать.

На занятия Стёпа являлся не регулярно. Куда-то он всё убегал. Понятное дело, задача перецеловать добрую, нежнейшую часть населения города требовала упорства и полной самоотдачи.

Я думал: ну вот, братановы денюжки кончатся и Стёпа возьмётся за ум. Братан у Стёпы оказался шибко заботливым.

В училище Стёпа норовил списать, нагло требовал подсказок. Со стороны он и в этом плане выглядел хамоватым, неотёсанным погонщиком, но не лошадей, а баранов. И вместе с тем общая стоеросовость Стёпы была столь очаровательна и непосредственна, что сердиться на него никак не получалось.

Однажды Клавдия Семёновна увидела в койке Стёпы торчащие из-под одеяла две головы. Она и без очков разделила их по половым признакам.

В тот вечер устроила она нам обоим командирский разнос, так как «она с нами так не договаривалась. А договаривалась наоборот». И потому, мол, будет карать и пресекать подобное. Вплоть до изгнания из райского шалаша…

Мне стоило труда урегулировать конфликт.

Пришлось и со Стёпой побеседовать. Беседа была настояна на удручающем однообразии матерщины. Но вроде что-то он понял. Стал реже ночевать. Даже Клавдия Семёновна по этому поводу взгрустнула. «Ладно, — как-то сказала она мне, — пущай приводит… Раз в месяц можно. Только не больше…» «А если он двух приведёт сразу?..» — говорю. «И для тебя, что ли?..» — «Для себя. Ему, может, одной мало». «Ну, ты скажешь!..» — зарозовевшись, нахмурилась Клавдия Семёновна и впала в долгую задумчивость.

50

Становлюсь мелким начальником — Библиотека на Фонтанке — Каток на Васильевском

Я уже говорил, что занятия давались мне легко. А интерес к товарищам по учёбе обернулся тем, что меня выбрали старостой группы. Отбрыкивался, как мог. Ибо по части амбициозности любого вида всегда представлял собой полный нуль.

Однако огляделся. Увидел, что и с этой гирькой на ноге можно жить. Только не суетиться. В моём положении даже всплыл серьёзный плюс: постоять перед начальством за товарища, кому-то чем-то помочь. Скажем, с выбиванием стипендии.

А почти всё свободное время вне училища я проводил в читальном зале библиотеки имени Маяковского на Фонтанке. Прекрасное было время! Я вгрызался в «изделия духа» современных поэтов. Наконец-то с наслаждением открывал для себя классиков. Сидел, зная, что не подойдёт ко мне сейчас папаня, и не вырвет книжку со словами: «Брось! Выйдешь на пенсию, тогда и займёшься чепухой беллетристики!..»

Это ощущение духовной услады буквально свалилось на меня Божеской благодатью.

Библиотекари, видя мою чеконутость, охотно помогали в моих поисках и розысках.

Докопался до Тредиаковского, до Симеона Полоцкого. Потрясало то, что время было не властно над мирами их поэзии. Миры существовали для меня во всей своей свежей, яркой очевидности.

Чудесным дополнением этим Мирам было другое.

С приходом зимы я наладился ходить на каток. Неподалёку, за ДК имени Кирова был стадиончик. Его-то и заливали. Раз-другой вечером на неделе я поспешал туда. А то и в выходной, если не ехал к своим в Никольское.

Коньки у меня были всё те же, фигурные, с Урала.

На стадионе призывно гремела весёлая музыка, ноги сами вели туда, где она звучала.

На катке познакомился с любителями погоняться, почудить на льду.

То и дело нас пытались поймать хлопчики с красными повязками на рукавах. Убегали от них со смехом. Мы их делали, как хотели…

51

Филармония

Ещё одно открытие привалило мне в моей новой гражданской жизни. Это — филармония.

О той поре подробнее в рассказе «Мост, пролётка и Нева…»

Не помню как, когда, при каких обстоятельствах я попал туда впервые. Помню только, что обстановка зала, унисон эмоций, унисон дыхания слушателей, сама музыка меня ошарашили. Я испытал удивительное, ни с чем не сравнимое, волнение. Душа буквально вибрировала.

Не имело значение ни имя композитора, ни к какому разряду произведений относится звучащее. Порою казалось, что мощь этой силы, её резонанс от высоких сводов, — способны раздавить. Душе открывалось нечто глубоко сокровенное, от чего пересыхало во рту и перехватывало дыхание…

У меня в голове не укладывалось: такое чудо обходится мне не дороже билета в баню… Почему?.. Как так?..

Я зачастил в это странное заведение.

Со временем капельдинеры кивали мне при встрече. Кто-то из них подходил и сдержанным шёпотом называл ряд и место в партере, которое сегодня будет свободным.

Однако, я больше любил слушать на хорах, за колоннами. Там, под сводами зала, музыка царила как-то по особому. И когда волнение во мне нарастало до того, что сама жизнь моя повисала на волоске, я отступал к стене, садился на банкетку. Невольно ронял голову в ладони…

И, наконец, чувствовал благодать пощады: музыка великодушно отступала ленивой волной отлива.

52

Спец по заточке резцов — Стёпин брат Максим — Ресторанные беседы

Тяжело мне было с хоров опускаться на землю. Туда, где ждала меня вечно недовольная Клавдия Семёновна. Ей хотелось, чтобы мы деньги платили вперёд, а сами ночевали где-нибудь под Литейным мостом. Потому Стёпа порою справедливо бубнил: «Ей, вишь, щенка, да чтоб не сукин сын…»

Приходилось выслушивать очередные нарекания хозяйки и отвечать за балбеса Стёпу.

Впрочем, не таким уж он был и балбесом. Оказалось, у него руки — растут откуда надо и голова — иногда варит. Это стало ясно, когда мы начали работать на токарных станках. Тут Стёпа буквально прославился. Он безукоризненно затачивал резцы. Удивительно, раньше ему это делать не приходилось. Наш старший мастер по производственному обучению Цейтлин от изумления только руками разводил. У Стёпы всё получалось легко, точно и даже изящно. Но вот изучать «допуски и посадки», «спецтехнологию», расчёты «кулачковых профилей» — это было Стёпе чертовски не по нутру. Тут он, правдами и неправдами, напористо выцарапывал свои «тройки».

Так что, когда его братан Максим вернулся из плаванья, когда пригласил нас в ресторан «Москва» у Московског вокзала, мне было что рассказать.

Сам Стёпа слушал меня, раскрыв рот. В глубине души он думал, что после же первой рюмки водки я начну его закладывать. Я и сам не ожидал от себя такого позитива. Но тут виновата, надо думать, рюмка. Другая, третья… Потом-то я жалел о том, что в моём рассказе было слишком много уделено внимания великолепной заточке резцов.

Максим горячо благодарил меня за опеку над его брательником. Тут дело ещё и в том, что Максим побывал у своего приятеля, который пригрел Стёпу по началу. Там он наслышался о Стёпе такого, что никак не вязалось с дарованием специалиста по резцам… Максим уже не знал что делать. Конечно, можно было устроить младшему хорошую простецкую выволочку в виде трёпки. Но ведь потом, всё равно надо было бы уходить в море. Вестимо, следы выволочки у молодых заживают быстро. А тут, перед ним, похоже, человек, который приглядывает за его Стёпой. И даже, похоже, готов нести ответственность. Это Максим учуял чётко. Учуял и Стёпа. Даже обрадовался, когда это дошло до него окончательно. Я же попал в капкан. Максим стал мне всучивать деньги за мою шефскую миссию. Я наотрез отказался. Тогда он стал их мне всучивать под тем соусом, чтобы я, значит, хранил деньги у себя и выдавал на жизнь Стёпе по необходимости, не забывая и о наградных за классную заточку резцов. У меня хватило духа и тут не поддаться. Капитан стал уверять меня, что на сей раз он уйдёт в море не надолго. Что ежели что, тут же снимет с меня груз ответственности, как только вернётся. Я упирался. Внезапно осерчав, Максим, нахмурился, надолго замолчал. И это как раз в тот момент, когда я собирался расспросить его о Гибралтаре. О том, как его проходят суда…

53

Жора Лаврентьев

Если Стёпа изначально клещом вцепился в меня, то с Жорой Лаврентьевым мы сходились долго, исподволь, прежде чем я привязался к нему. В моей привязанности (в отличии от Стёпиной ко мне) не было никакого делового расчёта. Парень этот оказался независимого характера. Постоянно сочившаяся из него ирония отталкивала. Окружающие относились к нему или с сухим равнодушием, или враждебно.

Доставалось от него и преподавателям. Правда, всегда по существу, касаемо знания предмета. Эдакая манера на каждом повороте резать правду матку.

Аналитик по складу, — ему бы чистой математикой заниматься или физикой. Потому не удивился я, узнав, что он кандидат в мастера по шахматам. Такому прямая дорога в Университет, на физмат, а он — в училище…

Меня он заворожил желанием и умением докапываться до самых глубин предмета или ситуации. Умением увидеть в предмете разговора неожиданную сторону. Чаще всего потаённую, негативную. Увидеть и выложить её на ладони во всей неприглядности. Посмеиваясь при этом.

Учился он неважно, шаляй-валяй. Много пропускал. И в отговорках не проявлял изобретательности. Видите ль, ему-с лень придумывать враньё. Я на него за это «барство» только злился. Приходилась стряпать правдивое враньё самому. А он, зануда, ещё позволял себе посмеиваться над моим вариантом. Понятно, когда за дело берётся аналитик по природе, то любой вариант человека средних способностей окажется уязвимым.

Что же касается практических занятий, работы на станках — Жорка не уступал самым толковым в группе.

Я полюбил этого балбеса с плюсовым знаком за его интеллектуальные потенции. Я их чуял. Потому каждый раз бился за то, чтобы его не обошли стипендией. Моим союзником в этом был Цейтлин. Он слушал меня с недоумением, но внимал. Я сумел внушить ему, что Лаврентьев — личность достойная снисхождения и послаблений.

В конце курса обучения мы сдавали выпускные экзамены. Лаврентьева к ним не допустили — достал он преподавателей своими умнёшными ухмылочками. Предполагали даже вообще его не аттестовать.

После долгой возни мы с Цейтлиным, уговорили начальство позволить ему сдавать экзамены. Я бил себя в грудь, памятуя о том, что удача нахрап любит: «Да завалите вы его — и все дела! Чего вам стоит?!. Конечно, завалите, если у вас получится…» Цейтлин, под натиском моего напора, тревожно выкатывал свои светлые гляделки, и растерянно поддакивал.

54

Ольга Михайловна — Жоркины победные хитрости

Жорка жил в огромной коммуналке на углу Невского и Литейного. Отец его погиб в конце войны. Жил он с мамулей, Ольгой Михайловной В маленькой комнатке. Жили беднюще. Мамуля, на вид старая, умученная страшно переживала за сына. Что-то она знала, о многом догадывалась. Знала, что характер родной кровинушки, ох, занозистый…

Мне было неловко приходить к ним. Его мамуля смотрела на меня, как на благодетеля, в руках которого судьба её сына. Говорила со мной уничижительно, заискивающе. Сам Жорка порой не выдерживал, взрывался: «Мать, ты чего человека в краску вгоняешь?! Перестань!..» Ольга Михайловна тихо уходила на кухню. Или в коридор. Сидела там за круглым столиком с общим телефоном, разглядывая свои натруженные руки.

Бывало я приходил, и Жоркина мать сразу тактично покидала комнату, полагая, что я что-то важное сообщу её сыну. А я рассказывал Жорке про нашу с Цейтлиным возню: мы боролись за то, чтобы Жорку допустили до экзаменов. От моего рассказа, Жорка оживлялся. Его грела и веселила идея утереть нос учебному заведению.

Засучив рукава, он готовился не шутейно. «Ну, смотри, сукин сын, — подливал я масла в огонь, — ежели подведёшь! Голову оторву!.. Оторву и скажу, что так и было… Понял?!..»

К экзаменам его допустили. Всё он сдал на «хорошо» и «отлично», поразив тех, кто был готов показать щенку его место в трухлявой конуре.

Получилось так, что экзаменаторы сломались. Сменили гнев на милость. Охмурил их Лаврентьев. Он рассказывал им порою такое, чего они не знали. Но главное, рассказывал так толково, интересно, совсем не задевая деловых самолюбий наставников, буквально приглашая их в соавторы. Хитре-ец!.. Мы с Цейтлиным ликовали.

Как тут не вспомнить моё поступление в Военмех… То, как меня бортанули тогда… Впрочем, чёрт знает, будь у меня те семь пядей во лбу, как у Жорки, может, и я бы пробился…

55

Тайцы — Стёпа застревает в объятиях роковой женщины — «Красный Октябрь» — Живу на Литейном — Условия труда — Начальники Киримов и Тихонов

Училище я закончил с красным дипломом. Получил четвёртый разряд. Распределили на заводик в Тайцах с предоставлением общежития. Ну и, конечно, рядом со мной был Стёпа Фёдоров. Присосался.

Как же я устал таскать при ключицах этот крест!

Вскоре стало ясно, что в библиотеку и в филармонию из Тайцев много не поездишь. Удалось упросить начальство училища переадресовать моё распределение на завод «Красный Октябрь». Один случайный человек посоветовал заехать туда и разузнать. Я так и сделал. Там охотно согласились взять меня.

Я нашёл новый угол. Буквально в подвальной части Большого Дома на Литейном. И тоже у старушки.

Наконец-то мне удалось оставить Стёпу на рельсах самостоятельной жизни. Он отлепился. Там, в Тайцах нашёл он шикарную тётеньку лет на пятнадцать старше его. Обеспеченную материально, входившую в верхушку администрации заводика. Она без церемоний прижала Стёпу к своей роскошной груди. Новоиспечённый наладчик токарных автоматов буквально утонул в объятиях мадам Грицацуевой…

Поселившись на Литейном, я надеялся, что теперь капитан дальнего плавания не скоро навесит мне фингал за то, что оставил его брата на перепутьи жизненных дорог.

Итак, я начал трудиться на военном заводе «Красный Октябрь».

Долго не мог понять толком что же этот завод производит. Любопытство моё вскоре было вытеснено интенсивностью трудового процесса.

Работали в три смены. У меня было десять токарных автоматов. Чтобы увидеть последний, когда стоишь у первого, приходилось вглядываться в даль.

Надо сказать, что станки эти были в своё время вывезены из Германии. Старые, но надёжные в работе.

Завод военный. Строгий. На смену приходить полагалось аж за час. Чтобы, значит, получить со склада материал на все станки и на всю смену. И пока эту груду металла с помощью тачки растащишь по станкам, упреешь основательно.

Смена передавалась на ходу.

Для охлаждения резцов использовался сульфофрезол. И пока проверяешь качество продукции, капли жидкости попадают на грудь, стекая под комбинезоном тёплыми ручейками. В середине смены меняешь один комбинезон на другой — сухой. После смены, конечно, душ. Отмыть толком сульфофрезол, забивавший поры, было делом безнадёжным.

А платили хорошо. Впервые в жизни я имел приличный заработок. Это обстоятельство весьма поднимало в собственных глазах. Приятно было чувствовать себя крепко стоящим на своих ногах.

Шло время, а чисто наладочной работы мне не давали. Я был прикован к тачке с металлом, следил за размерами деталей, а после смены опять тачками вывозил стружку. Я начинал чувствовать себя зеком, рабом на галере. Расчётами профилирующих кулачков, разработкой операций, подбором резцов занимался мастер Тимур Белдашев. Было ему лет пятьдесят. Дело он знал. Был на своём месте.

Позднее стало ясно, что не хотел он иметь под боком конкурента. Уловил я это не сразу. Попервости подступал к нему с глупым наивом: «Тимур Киримович, ведь я так вконец дисквалифицируюсь. Я же учился на наладчика, а не на голого оператора… Дайте и мне порулить…» Он улыбался: «Не спеши дорогой. Всё успеется. Ты только начал…» За глазами, на висках его тонкой смуглой кожи появлялись лучевые морщинки усмешки.

Я иногда стоял у него за плечом во время переналадки станка. Мне было интересно что и как он делает. И потом, я не собирался сдаваться. Заметив меня, он хмурился. «Шагом марш, работай!» — сердился. Если я продолжал стоять, он с силой швырял ключи в поддон станка. «Терпеть не могу, когда подглядывают!» И уходил, поджав губы. Так я нажил врага. Но я не сдавался. Я решил заглянуть в кабинет начальника цеха Тихонова.

Заглянул. Услышал: «Мастер прав. Отправляйся на рабочее место. Не разводи мне тут… Только на завод пришёл и уже чего-то требует… У нас режимное предприятие! Уж мы заставим рылом хрен копать!..»

Тихонов тарахтел, как радио, не давая мне и слова сказать. Правоту же и весомость каждого своего слова он подтверждал ударом пальцев по столу.

Я подумал, может, начальник не в духе сегодня, план заваливается или жена трёпку дома устроила. Попробую зайти в другой раз. Зашёл. Услышал: «Ты мне тут не чирикай. Никуда не денешься. Отработаешь, как положено по закону, на нашем заводе три года. Понял?..» Наконец стало ясно: попался. В капкан. И все мои упования — детский лепет. «Понятно», — сказал себе, и весь внутренне подобрался, как охотник, вышедший на след.

Душа не смирялась. И стал я думать: что и как дальше.

Теперь уже и заработки не радовали. А ведь мне прибавили.

56

Никольское — Свистулькин научает… — Ухожу по-английски — Встреча с Тихоновым, или Тесен мир…

Как-то приехал в Никольское стариков навестить. Приехал в выходной.

Гуляю по берегу речки Тосно. И встречаю. Кого… Свистулькина! Моего первого учителя токарного дела. Он вырос. Вырос до начальника цеха. Я ему так, мол, и так… «А чего, — говорит, — оформляй перевод на наш кирпичный. И всё тип-топ будет». «Как это?..» «А так. У тебя с училищем отношения остались?» «Остались». «Какие?» «Хорошие». «Вот и пусть помогут в оформлении перевода. Мол, поближе к стареющим родителям…» «А мы тебе здесь поможем с бумагой, мол, не возражаем. Мол, берём…» «Да, но я не собираюсь работать на кирпичном…» «Ну и шут с ним! Из уважения к Марковичу, никто тебя здесь за то не прищучит. Да и ты, помнится, мне в своё время на хвост соли не сыпал… Понял?..» — смеётся. «Стараюсь…» «Чего стараешься?» «Понять стараюсь».

Честно говоря, мне казалось, что план Свистулькина — бред сивой кобылы. Но с другой стороны я чуял: если не вырвусь из клещей Тихонова и Белдашева, то просто заболею.

Деваться не куда. Ныряю в струю авантюры.

В училище меня не забыли, отнеслись с пониманием. Состряпали нужные бумаги. С бумагами от кирпичного завода помог Свистулькин. Но впереди была задача куда посложнее: миновать Тихонова и Белдашева. Как? Этот вопрос катался у меня в голове днём и ночью. Я так и не выработал стратегии. Вела меня тёмная интуиция. Я ждал.

Наконец узнаю: Тихонов в отпуске. Жду дальше. Белдашев неожиданно заболел. И тут интуиция повела меня в отдел кадров. Странно, но мои бумаги там возымели действие. Меня спросили: «Тихонов и Белдашев в курсе?» «В курсе», — ответил я, готовый ко всему.

Уже вышел с больничного Белдашев. Я чувствовал, что всё висит на волоске. Отправляясь в отдел кадров, боялся встретить его. Но обошлось…

Получаю на руки переводку и ухожу из цеха по-английски.

Встретил как-то Тихонова. Но уже через пару лет. Случайно на Невском. Поздоровался, улыбаюсь. Дело прошлое, думаю, можно и без пены… «Ну, сучонок, събал всё же!..» — шипит змеёй. Взыграло тут и во мне ретивое. Отвечаю в том же духе: «Не пизди, начальник, руки теребя!.. Так уж вышло, что обули молодца из сапог в лапти…» Тоже получилось по-змеиному. С тем и разошлись.

57

Курсы по КИПу и А — Череповец — О конторе ЛСПНУ

Где-то с неделю после «Красного Октября» отлёживался в Никольском. Как после армии. И всё мне не верилось, что с заводом я расстался навсегда. Порою, казалось, придут за мной, и втюхают срок за самодеятельные игры с государством…

Но что-то никто не приходил. Скорее всего, по общему разгильдяйству.

И вот однажды читаю в какой-то газетке объявление. Курсы по наладке контрольно-измерительных приборов объявляют набор. По окончании — работа связана исключительно с командировками. Прочёл и понял: вот что мне надо! И от «Красного Октября» подальше, и от военкомата.

Курсы открывались при монтажном техникуме, на Московском проспекте. Загорелся, полетел туда. Прилетаю, узнаю: набор закончен, занятия идут уже второй месяц. Вот тебе раз! Иду к начальству. Так, мол, и так… Разрешите мне походить на занятия с месяц вольнослушателем. Начальство переглянулось, сказало: «Приходите на будущий год…» А я на то: «Пожалуйста, дозвольте… Я армейский радист. Знаком с токарными автоматами. Моё присутствие на занятиях вас ни к чему не обязывает. А вытурить, пинка дать под зад, всегда успеете…» Начальство опять переглянулось, пожало плечами, сказало с усмешкой: «Ну, походите…»

Cтал ходить. Быстро сошёлся с ребятами. Многие из них были иногородние, жили в общежитии техникума. Так что я порою у них мог и заночевать.

Хлопцы оказались находчивыми. Когда было туго с деньгами, они ловили на подоконнике голубей и стряпали куриные супы.

Через месяц мне устроили экзамены. Справился. Зачислили. Оформили, как положено, все бумаги. А за проявленное в учёбе «усердие», выплатили стипендию. И даже за тот месяц, что я пропустил. Я расценил такой поворот, как награду за муки на «Красном Октябре».

По окончании курсов был зачислен наладчиком в ЛСПНУ (Ленинградское специализированное пусконаладочное управление) при монтажном тресте «Севзапмонтажавтоматика». И тут же был направлен в командировку. В Череповец. На металлургический комбинат. Где я протрудился в общей сложности около трёх лет.

Живал там и в гостинице и в общаге. Надо сказать, что проживать в общаге несколько утомительно и однообразно. Вечером в коридоре можно натолкнуться на пьяного сварщика или монтажника. Эдакого здоровенного дурынду. В руках у него, скажем, дуга от унитаза. Монтажнику скучновато. От того и приспичило звездануть по балде этой дугой, хоть кого. А тут подворачиваетесь вы…

Нет, в гостинице как-то спокойней.

Формально командировки наши длились семьдесят дней. Через два с половиной месяца домой уже хочется нестерпимо. Но начальство в Питере не дремлет — присылает продление. В интересах дела. И ты сидишь дальше. До следующего продления…

Вряд ли я без таких продлений поучаствовал бы в пуске мартена, домны и прокатного стана-2500.

Надо сказать, работа наладчика интересна. Требовала самостоятельности, ответственности и сообразительности. Потому народ подбирался толковый, дружелюбный, охочий до дела. И вкалывали. Не считаясь со временем. Зато когда удавалось вырваться домой, по окончании срока командировки, то можно было дома, отдыхая, побыть недельку. Начальство на это благосклонно закрывало глаза. Знало: наладчик на объекте ишачит, не щадя живота своего. Вообще, в этой конторе подобралось на редкость всё понимающее начальство. Как правило, с высшим техническим образованием. Но не корчили из себя белую кость. Не гнушались и сами поработать отвёрткой вместе с рядовыми наладчиками.

Отношения в группе строились на доверии.

58

Вильнюс — Всё как у Мелвилла — Рига, жизнь на Кришьяне Бароне

После Череповца, не помню уж каким чудом, впервые попал в Прибалтику. В город Вильнюс. На завод пенобетона.

Сразу в глаза бросилась красота, чистота — уют города. Это после Череповца-то…

Еду в троллейбусе, а вокруг меня переговариваются. На иностранном… Я — ни бельмеса. Туда ли еду — шут его знает? А спросить — не ловко. Человек советский — человек зажатый. И так не по себе от этого…

Но вскоре освоился. Понял, что здесь, если ты вежливо и с улыбкой, то и тебе ответят по-человечески. Это было приятным открытием.

Со временем появились у меня и приятели литовцы. Славные ребята. С ними можно было говорить о многом и откровенно. Чувствовалось с их стороны желание понять тебя, особенность твоей логики.

Естественно, что вскоре я, само собой, научился здороваться по-литовски. И не только.

Жильё — общага. Но тут в коридорах, скучающие с дугой от унитаза в руке, что-то не попадались…

В комнате постоянно включено местное радио. Потому очень скоро начал понимать в общих чертах разговор. Сами литовцы в моём присутствии старались говорить по-русски. Это чувство такта воспринималось с невольной благодарностью.

В Вильнюсе, в той же общаге познакомился с человеком, ставшим мне другом на всю оставшуюся жизнь.

Он приехал в первую свою командировку по окончании института. Было воскресенье. До общаги он добрался. Но отметить командировку, определиться без нашего прораба и без коменданта было невозможно. Прораб по прозвищу «князь», по фамилии Алпеев уехал за город. На какое-то увеселительное мероприятие, до которых он был весьма охоч. Всё откладывалось до понедельника. А человеку надо как-то ночь перекантоваться. Я и говорю: «Сигай в мою койку. Переспим валетом». Так и познакомились. Ну всё как у Германа Мелвилла в «Моби Дик». Звали моего сопостельника Алексей Зайцев.

Немного позднее мы с ним, через знакомых, сняли маленькую квартирку в самом центре Вильнюса.

Интересуясь жизнью города, мы регулярно читали местную газетку «Вакаринес науенос» («Вечерние новости»). Она выходила и на русском языке. Окраинные части газетки сообщали о культурных мероприятиях — концертах, постановках, выставках. Основное место занимали всякие трудовые обязательства: выполнять планты на си-сю-ся процентов. Та самая мякина, какой были набиты полосы всех газет огромной страны.

Однажды Алексей протянул мне нашу «Вакаринес…». «Ишь, поймали!.. Полюбуйся!» — говорит. Смотрю — фотография. Ничего особенного. Люди разного возраста облепили обычный трамвай и корячатся, стараясь, похоже, его сдвинуть. Подпись гласит: «Вот она — хвалёная американская техника…» Нам с Алексеем показалось странной и сама фотография, и эта подпись. Как-то не было у нас доверия к «этой тонкой улике…» По этому поводу мы ещё долго зубоскалили, потешая себя.

Прошло лет тридцать. Встречаемся как-то. Алексей протягивает мне книжку. «Полюбуйся», — говорит. Смотрю — мать родная! Да это же та самая фотка из Вильнюсской «Вакаринес…». Читаю: «Эта трамвайная линия последняя в Сан-Франциско. Жители города много лет боролись за её сохранность, как исторической и культурной ценности. Каждый пассажир трамвая считает для себя честью помочь вожатому развернуть вагон на кольцевом кругу…» Вот, значит, как.

Кстати, там в Вильнюсе — (начало шестидесятых) — мне в голову закралась однажды догадка: вся власть в этих республиках держится на штыках. На наших. Которыми управляют из Политбюро ЦК… Шевельнулась и другая догадка: стоит штыкам чуток замешкаться, как охраняемые дадут дёру в сторону. И, наконец, третья догадка: на силу мил не будешь… Отношения, построенные на силе, рано или поздно рассыпаются в прах.

В то время мне даже самому это осознавать было страшновато. Озвучивать, тем более. А зубы самому себе заговаривал так: может, я чего-то недопонимаю, может ошибаюсь… И потом, думалось, если и рухнет «союз нерушимый», то очень не скоро. Уж я-то этого крушения не увижу. Хватит нам всем, кого коснулось, и выпавшей на долю последней войны…

Кто бы мог подумать, что я ошибался. Что всё произойдёт на моих глазах.

А тогда, в те годы, мои догадки усиливались, когда я видел, с какой любовью в глубинных деревнях Литвы хранят в сундуках национальные одеяния. Когда видел искреннюю радость, душевный подъём, с какими проходили национальные праздники песни. Какое упорство в желании любой ценой сохранить традиции языка и культуры…

В Друскининкае, в маленьком музее Чюрлёниса была так очевидна эта гордость маленького народа. За то, что сын его, своей самобытностью дарования, обогатил мировую сокровищницу общечеловеческого духа. Масштаб личности художника и композитора осознавались буквально каждым литовцем.

Позднее оказались мы с Алексеем и в Латвии — в Риге. Вынесенные ощущения совпали с теми, какие мы привезли из Литвы.

Забавно вспомнить, комнату, в которой мы жили, там — в Риге. Без удобств, на первом этаже. Дом — на Кришьяна Бароне — в двух трамвайных остановках от железнодорожного вокзала. За любой нуждой надо было бежать на вокзал. Прибежишь туда и думаешь: «Эх, уехать бы домой, к чертям собачьим, чтобы не бегать так часто в такую даль…»

Комната имела два выхода. Один — в коридор на лестницу, другой — прямо на улицу. Словом, конспиративное жилище для разведчиков.

За стеной гремели трамваи. Да так горласто, что в комнате в такие минуты было бесполезно разговаривать.

Спали на раскладушках. И когда с рассветом трамваи начинали свой трудовой день, то от этого начала пол под нашими лежбищами трясся. Так, что раскладушки произвольно перемещались в лёгком дриблинге, согласно наклону поверхности цементного пола. Привыкнув, мы не обращали особого внимания на это обстоятельство. Проснувшись, посмеивались над тем, кто и где оказался на сей раз.

Здесь в Риге свалилась на меня беда.

У нас с Зайцевым был приятель Феликс Метла. Когда-то мы все трое работали в Выборге на судостроительном. Занимались автоматикой сухогрузов, и маленьких танкеров.

Со временем Феликс женился на наладчице Татьяне. С тех пор он разъезжал по командировкам под неусыпным контролем супруги.

И вот получаем от Феликса письмо, из которого следует, что он в Валмиера. Снимает комнату в частном доме с садиком. Что Татьяна уехала в Питер на переотметку командировки. Что хозяева дома уехали гостить к родичам в деревню. Что с работой у него пока никакого напряга. И что по всем этим причинам он кукует один, а потому ждёт нас «на повидэнье…»

Мы с Лёшей прикинули, подбили дела и поехали. Ехать было не далеко, каких-то часа три.

59

К Феликсу — Ещё одна пьянка-гулянка с мордобоем — Розы для Полины Кондратьевны

Стоял конец мая затяжной весны. Было пасмурно, холодно и дождливо.

Приехали к Феликсу и — сразу за стол. Приятель наш расстарался. Стол ломился. И бухалова было с избытком.

Понеслось, поехало!..

День и ночь смешались в один гладкий круг. Какое число?.. Который час?.. Всё это провалилось в самые тёмные глубины сознания.

Расхристанные, с опухшими мордами выходили в сад. Вдруг устраивали соревнование: кто больше присядет или отожмётся от земли. А кончились спортивные выступления тем, что Феля с Лёхой сцепились в драке. До кровищи, до рванья тельняшек. Бросился их разнимать.

Досталось мне по полной…

Такую концентрацию злобы на лицах друзей я и предполагать не мог. В каждый удар вкладывалась силища, которая могла копиться где-то подспудно и долго.

И вспомнились мне слова старого Дормидонта Васильевича: «У Фили пили, да Филю ж и побили». Учитывая имя нашего хозяина, сказано было в лад, да в масть!

Но с чего!?.. За что!?..

Я очнулся, после того, как на меня, лежащего, Феля вылил ведро воды.

«Живой?..» — спросил Лёха. «Слава богу, живой», — ответил Феля, тыча носком ботинка мне в бедро.

С них обоих стекала вода.

«Ну что, соколики, — хрипло сказал Лёха. — А ведь у нас крыша поехала… Чуете? Ведь мы так можем и зарезать друг друга, а? Баста! Хватит!.. Нам пора в Ригу… Слышишь, Феля?!.».

Вернулись в дом. Убрали бутылки. Навалились на чай. Молчали, устало сопя. В голове вертелись строчки из песенки Володи Туриянского: «Смутно помню как вчера Выпили мы с дуру То ли жидкость для стекла, то ли — политуру…» Пропеть их сейчас — только вызвать раздражение…

За окном сумерки. То ли вечер, то ли рассвет, то ли глухая ночь.

Весь следующий день наводили марафет. Даже не опохмелялись с утра. Тут-то дошло, что в питейной прострации мы находились трое суток.

Во второй половине дня просветления, ближе к вечеру, приняли по стопарю — «посошок на дорожку» и тронулись.

Феликс провожал. Он размазывал слёзы по лицу, и всё просил простить его. Всё бубнил: «Не знаю, братцы, как это всё получилось… Ведь я вас так ждал!..» Лёха, положив ему руку на плечо, глухо ворчал: «Да ладно тебе. Все хороши. Не угрызайся…»

В вагоне электрички народу было мало. Мы с Лёхой сидели у окна, друг напротив друга. Смотрели в стекло. Там темнело. Глянуть друг другу в глаза сейчас было тягостно.

Электричка тормозит. Я вдруг срываюсь и бегу на выход. Лёха — за мной. Схватил за шиворот, выворачивая до боли руку. И только когда, дверь закрылась, он отпустил меня, потянул в вагон. Мы уже входили в раздвижные двери. И тут я коротко ударяю кулаком в стекло одной половины этих дверей. Раздаётся звон. Всё стекло осыпается нам под ноги мелкой крошкой. Глянул на кулак. Без единой царапины.

Лёха вышел из себя. Двинул мне в челюсть и поволок на наше место. Он перепугался, надо думать.

Теперь перепугался и я. «Этого нам только не хватало…», — тоскливо проплыло в голове совершенно трезвое.

Не успели сесть, появилась проводница. Пожилая женщина. Она посмотрела на нас, на дверь с выбитым стеклом. Лицо её выражало горькое недоумение: перед нею были нормальные, трезвые.

Появились два милиционера. Тем всё стало ясно. Они приступили к нам, потребовали документы. «Чья работа?» — спросил один. «Моя», — говорю каким-то не своим голосом. «Пойдёшь с нами».

И тут проводница: «Да не трогайте вы его. Видите же! Человек не в себе. Худо ему! Ой, худо!..»

И Лёха мой, вставил: «Он тяжело болен. У него с нервами…» Милиционеры взглянули на меня. Что-то в них дрогнуло. Они переглянулись, пожали плечами. «Так что делать будем?» — спросили у проводницы. «Да ступайте, ступайте, — сказала она. — Сами разберёмся». Милиционеры пошли на выход… Это было так странно…

Через день я встречал электричку. Встречал Полину Кондратьевну — проводницу, каких я больше никогда на свете не встретил, — встречал букетом роз.

Я пытался поцеловать её руку. Она в ужасе отдёргивала. Всё повторяла: «Да я же видела!.. Я же видела как вам худо!.. Видела — беда с вами! Господи, ну что мне с цветами этими делать? Кабы молоденькой была…». И на лице её читалась озабоченность человека, вконец затурканного тяготами серой жизни.

60

Долгий отходняк

Это бы приступ белой горячки.

Лёха уже ходил на работу. Молотил за двоих. А я всё мучался и изнывал жутчайшей тревогой. Не мог ни есть, ни спать.

На третий день голодовки и мучений мне вдруг показалось, что я могу наконец-то поесть.

Вошёл в кафе. Заставил маленький столик тарелками со всяческой едой. Мне казалось, что сейчас я это всё оприходую, всё сметелю. Я ощущал жгучий аппетит. Но стоило мне только сесть, взять в руки вилку… Что-то во мне лопнуло. Вмиг стало так тягостно, что хоть сейчас в петлю. Руки мелко задрожали. Задрожали и губы. Я поднялся на ноги. Схватил столик за край. Дёрнул вверх. Раздался звон. Какое-то время я стоял над опрокинутым столиком, над горкой битой посуды с нетронутой пищей. На неё я и смотреть сейчас не мог. Повернулся и вышел. Вслед смотрели посетители. Никто не кинулся задержать.

Отходняк был долгим.

Наконец в голове моей нарисовалась и причина, по которой я так круто залетел…

Перед последним приездом в Ригу я работал в Сегеже, на бумажном комбинате. Делали мы автоматику линии по производству крафтмешков. Спирта было предостаточно. Умудрись только пронести его через проходную. Изощрялись всячески. Охрана тоже насобачилась в умении ловить. И тут было: кто кого перехитрит. А уж когда ловили несуна, то отыгрывались на всю катушку. Потому, большинство предпочитали принять внутрь в конце смены. Тут охрана ничего не могла поделать. Оставалось только по-своему изгаляться. Работяге, который был явно навеселе, командовалось: «А ну, раскрой пасть! Выдохни!..» Мужик со смехом выпускал струю воздуха. Охрана подносила к этой струе зажигалку. «Проходи!» Работяга и охрана, довольные привычной игрой, хохотали.

Нас наладчиков из ЛСПНУ работало человек шесть. Жили в гостинице. И вот мне захотелось, чтобы у нас на столе всегда был этот чёртов спирт по кличке «табуретовка». Я считал, что ежели «табуретовки» у нас будет в преизбытке, то все мы станем к ней относиться с прохладцей. То есть не станем злоупотреблять. Красивая теория. В России…

Но сначала мне пришло в голову, как доставлять спирт после работы. Чтобы, значит, его было не только в достатке, но с некоторым преизбытком.

По характеру производства нам полагалось молоко. В конце рабочего дня наливаю молоко в чайник и иду через проходную. «Чё там у тебя?» «Спирт», — говорю. «Не болтай! А ну кажи масть!». Показываю. «Во болтун!» — смеётся охрана.

Через пятнадцать ходок я уже сам открывал крышку чайника со словами: «Да вот же спирт!». «Ладно, ладно! Будет болтать-то! Проходи».

В номере гостиницы ставил чайник на стол. Казалось, проблема дефицита решена. Но смазливая моя теория оказалась банальной глупостью. Там, в Риге я и заплатил сполна за свои изыскания…

61

Клайпеда — Ходовые — «И как только выжили?..»

Была у меня командировка и в Таллинн.

Здесь, зайдя в комиссионный магазин, обзавёлся я наконец старенькой портативной пишущей машинкой. Немецкая штучка с нашим шрифтом. До сих пор служит безотказно.

Осваивать машинку эту начал по-настоящему в Клайпеде. Там, на судостроительном заводе, мы занимались автоматикой Больших Морозильных Траулеров. Ох, и запомнились мне эти рыболовные траулеры…

Как всегда, перед ходовыми испытаниями, начиналась штурмовщина.

Перевести дух можно было уже в море, на сдаточных испытаниях.

Выходили обычно ночью. Накануне сдаточная команда отмечала окончание швартовых испытаний. После чего она на ногах не стояла. Эту кучу хрипящих и храпящих слесарей, электриков, монтажников и сварщиков грузили в огромную сетку типа «авоська». Кран осторожно поднимал квалифицированную массу и переносил на палубу траулера. Приёмная команда, поминая эту жизнь и в Бога и в чёрта, растаскивала перегрузившихся тружеников по углам. Теснотища!.. На борту сразу две команды. И хоть приёмная — в вертикальном состоянии, а сдаточная — в горизонтальном, по судну нельзя было пройти, чтобы ненароком не зацепить чью-то обездвиженную руку или ногу.

Кое-как выходили в море. Как только скрывался из виду берег, бросали якорь. И начиналась поголовная всеобщая пьянка. Без должных запасов спирта на испытания не выходили.

То из одной каюты, то из другой доносился струнный перебор гитары и отчаяние хриплого голоса: «Каплет кровь — моя… Над страною — дым… Но зато, друзья, Хор-рошо сидим!..»

Или совсем полный мрак: «Мне сегодня без радости весело. Позабыл я в угаре хмельном, Что навек мне тюрьма занавесила Белый свет за железным окном…»

Интенсивная плановая алкоголизация двух команд продолжалась от суток до трёх.

Наконец наступало утро, когда начальство по радио называла фамилии тех, кто был доставлен на судно с помощью сетки-авоськи. Мол, все ли наличествуют; все ли готовы приступить к труду.

Начиналась работа. Напряжённая. Когда шутки — в сторону.

Но и тут можно налететь на прокол. Был случай.

Я только сдал автоматику защиты и сигнализации главного двигателя. Был вечер. Захотелось дух перевести. Поднимаюсь в рулевую рубку, думаю, подышу свежим воздухом. А в рубке — ни души. Ни капитана, ни штурмана, ни вахтенного рулевого. Штурвал сам, по своей прихоти, лениво переваливается то влево, то — вправо. А судно идёт. Полным ходом. В полной темноте за бортом.

Глянул на экран локатора: у нас слева и справа по курсу, бегущим лучом высвечиваются мели. На голове волосы зашевелились. Бросился в штурманскую.

Чудом обошлось…

Попросили помалкивать. Отчего же не помалкивать, коли обошлось.

Испытания подходили к концу. Сдаточно-приёмные акты подписаны, можно возвращаться. И тут давалась ночка. На «лёгкий опохмел…»

В порт входили с чувством: «И как только выжили?..»

62

Даугавпилс — «Башня слоновой кости» — Семён Исаакович Лейкин

Морские приключения снова перемежались приключениями на суше. Правда, более локального свойства, без угрозы чьей-либо жизни…

Работал я в латвийском Даугавпилсе. Маленькая котельная. На самой окраине города. Мой начальник, Гришаня Килимник, уехал в Питер на переотметку командировки. Сказал перед отъездом, чтобы особо скоро я его не ждал.

Фронт работ был обговорён. А до серьёзного пуска — времени предостаточно. Я оставался один.

Жили мы в здании городской пожарной службы, на третьем этаже. У нас была комната с кухонькой. Все окна выходили в густую зелень окрестного парка. Тишина, лёгкие завихрения зефиров, птичкины трели… Словом, подарила мне судьба «башню слоновой кости…» Всё располагало к тому, чтобы хвататься за чистый лист бумаги. И я хватался… Потом с муками разбирал написанное, придавая ему более отёсанный вид уже на следующем листе. Возня меня так увлекала, что я мог проторчать за столом весь вечер, ночь, а затем и последующий рабочий день. Потому, понятно, я не мог сообразить где я, когда подо мной раздавался вой сирены, грохот сапог, крики, сонная матерщина, звук заводимых машин… Подо мной команды выезжали на пожар, а я ошарашенно думал: «Что это?.. Где это?..»

Вот так, получая командировочные из государственного кармана, я наслаждался погружениями в собственную «индивидуальность».

Вестимо, проживание в «башне слоновой кости» до хорошего не доводит.

Однажды поздно вечером расслышал стук в дверь. Похоже, что расслышал я его ох, как не сразу. Первое, что ударило в голову: пожар! Но подо мной не сотрясался пол, не урчали тяжёлые машины, не орали недоспавшие пожарники. С трудом отлепился я от стола с бумагами, предвкушая скорый возврат к ним и к столу. Помнится, я ещё улыбался от этого предвкушения…

Открываю дверь. Передо мной — Лейкин. Семён Исаакович. Наш начальник участка. Крупный мужчина с глубокими тёмными глазами. Приехал из Питера. Замечаю: на лице его следы лёгкой взвинченности.

Я продолжал улыбаться. Потому что для меня Семён Исаакович был небожителем. По всем кондициям это был учёный. Кандидат технических наук. Он занимался самыми сложными техническими вопросами. Как я знал, спецы проектных организаций и институтов смотрели ему в рот. Не один исследовательский институт пытался его переманить к себе, но он оставался в рядах чисто практической организации. Был её гордостью и знаменем, гарантией высокого уровня выполняемых нами работ. Руководя работами самого сложного участка управления, он всё же находил время для изысков по программе докторской диссертации. Словом понятно, с каким почтением смотрел я в глаза этому человеку…

Там в Питере, в конторе, когда с ним говоришь, видишь по его лицу, что ему сейчас не до твоих мелких пустяков. Что мысли его заняты чем-то очень серьёзным, высоким. Даже как-то неловко становилось занимать его внимание собой.

Вот и сейчас, он рассеянно смотрел на меня. Даже не знаю: видел ли… «Значит так, быстренько собираешься и едешь в гостиницу. Переночуешь там», — говорит он тоном, не терпящим возражения. Я не врубился. «Семён Исаакович, — говорю, — да ведь гостиница в центре. Туда добираться… Да и ходят ли ещё трамваи? Поздно ведь уже… А в чём дело? Вам переночевать надо? Пожалуйста — вторая койка свободна». Он поморщился. «Я не один…» — «Я могу в кухне устроиться, вот вам и вторая койка для того, кто с вами. Годится?» — «Я с женщиной… Она там, в машине… Так что давай собирайся быстренько и отправляйся в гостиницу».

Я понял, что приехал он не на такси, а на своём «Запорожце». В те времена и такая машина говорила о высоком социальном статусе владельца.

К тому, что он с женщиной, я отнёсся с пониманием и сочувствием. Но вот приказной тон… был он вышибающим из меня это самое сочувствие. «А не проще ли вам — в гостиницу? — говорю. — Там и чище и комфортнее?..»

Наконец-то я увидел, что Семён Исаакович рассматривает меня со вниманием. Даже с интересом. Похоже было, что на сей раз он меня увидел. Поразглядывав немного, он пришёл к какому-то определённому выводу. Скорее всего к тому, что перед ним банальное существо четвёртого разряда рабочей сетки… Каковому с суконным-то рылом не пристало… в калашный ряд?.. «Значит так, ты сейчас собираешься и едешь в гостиницу. И — никаких возражений. Ясно?» — сказал он строго. И даже погрозил пальцем. «Чего-о?!.. — промычал я. — А ху-ху, не хо-хо?..» Ответ мой соответствовал уровню рабочей сетки тарификации, но вырвался невольно. Я вдруг осерчал вкрутую. Видимо потому, что у меня холодно, внаглую отымали предвкушение скорого возврата к столу с бумагами… Да, да! Вот в чём дело-то, оказывается!

В эту минуту я смотрел на начальника участка, так, как смотреть не положено. Как никогда бы не подумал, что смогу смотреть на Семёна Исааковича. Смотрел без уважительного трепета…

Он всё понял. Понял даже и то, что банальная драка (он был по сравнению со мной — мужчина, видный и солидный) не решила бы проблемы и при его полном превосходстве.

Он повернулся и вышел.

Я глянул в окно. Увидел, как зажглись фары машины. Услышал, как она заурчала.

Мне вдруг стало неловко. Перед той дамой, что оставалась в машине…

Со смятением в душе вспомнил я замечание друга поэта Константина Кузьминского: «Слова когда-нибудь накажут…» Вот оно!.. Я поймал себя на мысли, что схлопотал пачку. Увесистую, хоть и в виде угрызений. Пока… И за что? За то, что заторчал над бумагами по душевной прихоти. Заторчал настолько, что в макитре полное несварение и раздрай.

Разумеется, ждал возмездия. Конкретного, ощутимого, предрекаемого поэтом… Скажем, лишения квартальной премии.

Но вот приехал Гриша Килимник. Я стал его осторожно расспрашивать про дела в конторе. Из Гришиных ответов было видно, что «на Шипке всё спокойно…»

Шло время, а Семён Исаакович так и не воспользовался своим положением вершителя… То ли ношение роскошного галстука не позволяло ему опуститься до банальной мести, то ли отпугнул возможный треск-шум, от которого могло пострадать его реноме.

63

Отпуска — Прелести и заморочки жизни на лоне…

Трудьба за ради куска хлеба съедала время, сжирала энергию. Было от чего впадать порою в депрессивный ступор. Конечно, сидение за бумажками, за машинкой, действовало оздоровительно, но я чувствовал, что погружаться в работу надо «глыбже». Дело требовало ухода в него с потрохами. В этом я убеждался, когда уходил в свой рабочий отпуск.

Брал его в октябре-ноябре. Во-первых, давали его в эту пору охотно. Правда, изрядно морочили голову вопросом: «А чё это ты, как ненормальный какой?.. На дожди-то глядючи…»

Во-вторых, осень — пора-то какая!.. «…Очей очарованье!..» — душе, склонной к творческим экзерсисам. Ну, да не гоже подмазываться к Александру Сергеевичу, мол, и мы, значит, рюхаем в понятии «Болдинская осень…»

Спасибо семье, — отпускали без особых обид и упрёков.

Отъезда я ждал, как подарка свыше.

Заранее договаривался с теми, кто помогал мне найти достойное пристанище. Скажем, в каком-нибудь лесничестве. Когда мне предоставлялся (бесплатно) целый вагончик. В таких летом жили приезжие лесозаготовители то из Молдавии, то с Украины.

Или в глухую деревеньку Говорово, где у моего друга Бореньки Михайлова имелась маленькая развалюшка, унаследованная от родителей. В Кингисеппском районе.

Добираться автобусом. Часов пять-шесть до посёлка Заручье. И далее — пешком. Километров пять лесной дорогой. Потому, собирая рюкзак перед отъездом, забиваешь его провиантом. Чтобы, значит, в магазин пореже. Только за хлебом ежели…

И едешь. И идёшь эти пять километров. И чувствуешь как бодрит этот ветреный день с серым небом и мелким холодным дождём. Идёшь и рассеянно думаешь, что жить будешь один-одинёшенек на всю деревню. Ка-айф!..

Ещё не дошёл, а уже рассеянно обдумываешь как исхитриться и прихватить дополнительно недельку.

Борина избушка-развалюшка в самом конце деревни. Её увидишь только, когда подойдёшь вплотную. Совсем вросла в землю-матушку. Зато соседняя — высокая изба с затейливыми прибамбасами великолепной плотницкой работы, видна издалека.

Каждый раз, любуюсь ею, вспоминаю Николая Клюева:

…Тепел паз, захватисты кокоры,

Крутолоб тесовый шеломок.

Будут рябью писаны подзоры

И лудянкой выпестрен конёк…

Прихожу. Начинаю обживаться. Пилить-колоть дровишки. Топить печь. Готовить на плите рубон. А между делом рассупонивать машинку. Ставить её на стол у окна. Вытаскивать бумаги, рассеянно заглядывать в них и раскладывать в необходимом для работы порядке, сладостно оттягивая до следующего утра минуту трудового начала.

Для большей смачности такой оттяжки, прихватил я с собой пару книг. И уже вечером, разморённый теплом, едой и рюмахой, с ленцой открываю одну из них. Долго смотрю в страницу, не видя ни строки, ни слова, ибо голова и душа заняты предвкушением сладкой трудовой обузы…

А в это время на чердаке мыши, учуяв возвращение тёплой, полнокровной жизни, на радостях, начинают носиться, как угорелые. И я не сразу услышу их весёлую возню. Скорее я вдруг увижу: с потолка развалюшки сыпется песок.

Не сразу возьму я в руки сапог. Не сразу запущу им в потолок, дабы угомонить расшалившихся.

А на следующий день я встану не раньше чем в полдень… Да-да. Не успел приехать, а уже транжирю драгоценное время, даденное для самого-самого…

Будет уже светло, когда я, зевая, выгляну в окно и увижу на крыльце кота Кузю. Идёт дождь. Кузя сидит нахохлившись под стрехой. Сырость крыльцовой доски подступает к его лапам. Кот недовольно передёргивает шерстью.

Вот тебе раз!.. Выходит, хозяева из Заручьев за котом ещё не приходили! Он, будто знал, что я приеду, и решил дождаться. Не иначе, как мой друг ему проговорился.

Ну что ж, я не один. Заживём на пару.

Спешу пригласить Кузю в избу, соображая при этом, что теперь песок с потолка сыпаться больше не будет. Кузя на чердаке порядок наведёт в два счёта.

И пошли — побежали сладкие деньки то ли труда, то ли благородного безделья…

Умаявшись, иду прогуляться по деревне. Обхожу места, которые ночью посетило стадо кабанов. Смотрю где и как нарыли они своими пятаками землю. Прикидываю: дало им это что-то съедобное? Или так — всё обошлось просто тренингом для поддержания физической формы всё тех же пятаков.

Но не так уж стерильна моя жизнь и здесь.

Вдруг, во время азартно-интенсивного труда я бросаю рассеянный взгляд в окно. И вижу!.. Кузя в прыжке. И как только подкрался?!

На растопыренных лапах серповидные крючья когтей. И эти когти чуть было не схватили сойку, присевшую на сучок валежины.

С перепугу сойка блажит на всю округу. Дура! Она взлетела целой и невредимой. Я видел это своими глазами! Однако горлом исторгает она звуки, искалеченные надсадным хрипом. К кому аппелирует?..

Вместо того, чтобы начать новую мысль с красной строки, я забываю о ней (о строке) к чертям собачьим! Выскакиваю на улицу, дабы сделать Кузе внушение в виде нравственного осуждения.

Смотрю на Кузю. Кузя смотрит на меня. А у него такой вид пирата-душегуба, что я забываю о своём справедливом намерении. В голове невольно мелькает: а не вернуться ли за ружьём? Оно висит у меня над кроватью. Боря мне его оставил с парой «жаканов» на тот случай, ежели пожалуют волки.

Я снова всматриваюсь в Кузю и думаю: «А не волчонок ли передо мной?…»

Но это между нами мелкое недоразумение. А ведь бывают и конфликты. Серьёзные.

Скажем, такой.

Я люблю поздно вечером выйти, прогуляться для отдыха уставшей макитры. В программу прогулки входит и любование звёздным небом, когда оно не затянуто тучами. Хозяин моего пристанища когда-то показал мне сколько-то штук созвездий. Научил их быстро находить. Потому я на небо в огнях смотрю с большим интересом и с некоторым пониманием.

Как-то возвращаясь с прогулки, проходя мимо соседней избы, я увидел над завалинкой оттопыривающийся кусок толя. От нечего делать плеснул светом фонарика в щель между стеной и этим куском. Увидел на самом дне «кармана» сидящую птичку. Синица. Она явно устроилась на ночь. Я тут же погасил фонарик и удалился. На цыпочках…

Надо ли говорить, что следующего вечера я ждал с нетерпением.

И вот подхожу к завалинке, с замиранием сердца жму кнопку фонарика. «Здесь!.. Ур-ра! Отдыхает!..» — беззвучно выкрикиваю.

С тех пор я не ложился спать, не пожелав своей соседке доброй ночи. Этот ритуал был мне дорог. Он символизировал равновесие жизни, нерушимость её порядка, — в лучшем смысле этого слова.

Стал подбрасывать соседке кое — что едоцкое. Лучше всего было бы сало. Постное. А у меня с собой — только солёное. Такое нельзя — погибнет птица…

Ну вот. Однажды плеснул фонариком и… не увидел соседки. Я задумался. Надолго. Задумчивость перешла в огорчение. Такое, что это сказалось на темпе и качестве моей работы с бумажками…

День проходит — нет синички. Второй день — тоже самое.

И тут я вспомнил пиратское нападение Кузи на сойку, его бандитские замашки. Сомнений не было…

Я приступил к допросу с пристрастием. Оно заключалось в том, что теперь я не давал Кузе просто так валяться на моей постели. Я его то и дело заставлял сесть, смотреть мне в глаза и отвечать на вопрос: «Твоя работа?!.» Но он норовил повалиться на спину и сладко зевнув, прикрыть бесстыжие свои зенки. Явно издевался. Наконец я не выдержал, и выгнал живодёра из дома. И на ночь не пустил.

Утром смотрю: он на крыльце. И такой у него несчастный жалкий вид. Арти-ист!.. Но я не дрогнул. И только поздно вечером, как всегда устремился к соседней избе. Плеснул светом фонарика, а она там… Сидит, моя дорогая!..

Отошёл на цыпочках и давай шёпотом её костерить. Мол, дура, ты дура…

Где только пропадала? И так мучительно было сознавать, что никогда я не узнаю, где провела она эти ночи вне дома. У какого сердечного друга?.. Впрочем, такое возможно только весною…

Иду к себе. Кузя на крыльце. Открываю дверь. «Заходи», — говорю. А он входить не спешит, кочевряжится. В обидки играет. Взял его за шиворот и понёс. По дороге выразил ему свои глубокие извинения.

Живу дальше. Продолжаю возиться-трудиться. Радоваться тому, что в избе электрический свет. Что я могу послушать ламповый приёмник. Особливо насчёт погоды. А погода, похоже, грозит катаклизмом…

И точно. Просыпаюсь как-то утром, а в окнах светло — снег выпал. Много. Хорошо намело. Так, что свет электрический исчез. Порвало провода, обычное дело.

Теперь по вечерам я подсаживаюсь к открытой дверце топящейся печки — тоже источник света.

С утра прислушиваюсь: не донесётся ли работа трактора. Из Заручья приезжают сюда за совхозным сеном. Оно стоит в стогах на окрестных лугах.

Наконец слышу трактор. Бегу.

Тракторист — мордастый, небритый. Хохочет над моей «проблемой» со светом.

Он в курсе, что я в деревне. В курсе он и того, что Кузя у меня. Напоминает мне просьбу хозяев, чтобы я, уходя, не забыл кота в деревне. Потому как ему по снегу не добраться самому, скорее лисе на зуб попадётся.

У тракториста керосина нет. Только солярка. Он наливает её мне в старое ведёрко. И опять хохочет, представляя себе мою предстоящую маяту со светом.

Дома я нахожу керосиновую лампу. Заливаю соляркой. Вечером включаю. Через десять минут стекло лампы черно от копоти.

Снимаю стекло, жду, когда остынет. Протираю. И опять у меня нормальный свет. Жаль, не надолго. С досадой думаю о том, что про керосин-то я забыл. И Борюня мой — тоже… Словом, как всегда у нас — что-нибудь да через зад…

Вот и всё. Кончилась моя деревенская жизнь. Накануне составлен список того, что я должен, уходя, не забыть проделать.

Иду по этому списку, проверяя и вычёркивая выполненное.

Кот у меня в большой сумке. Он так орёт, будто знает, что я продам его на опыты медикам за пачку сигарет.

Уходим. Лесная дорога в снегу. Снега по колено.

Часто останавливаюсь на перекур.

Кузя продолжает так выть, что меня подмывает дать ему по шее. Но как вспомню, что я хорошо посидел в Бориной избушке. Что успел кое-что сделать. Почти столько, сколько я успеваю в городе за остальную часть года. Как вспомню это, так склоняюсь над сумкой и бормочу: «Кузя, дорогой, спасибо, что скрасил моё одиночество. Ну, потерпи. Донесу я тебя до парного молока… Надо потерпеть, дружище. Слышишь?.. Хмырь полосатый!?..»

64

Муторность вида чадящих заводских труб — Звонки-звоночки, склоняющие к задумчивости

Работа мне моя нравилась.

Я мотался по стране. И не как праздный наблюдатель, а как участник конкретного дела. Самолюбию это было в самый раз. При том, что мне за мой туризм, ещё и платили. Хорошо платили.

Но вот стал я замечать, что тяготят меня эти города с огромными заводами, с потогонными сдаточными испытаниями налаженных систем. Когда формально сдаёшь подготовленное к работе оборудование, а сам знаешь: уедешь и начнёт это оборудование выходить из строя. И некому будет вовремя поправить дело. Потому что людей должной квалификации почти не встречалось среди тех, кто принимал нашу работу, кому предстояло эксплуатировать налаженное. Конечно, мы охотно делились знаниями и опытом. Но делалось это на скаку, в темпе. И получалось, что ты причастен к сотворению очередной Потёмкинской деревни. На фоне всеобщей неувядаемой пьяни…

Всё чаще стал задумываться над вопросом: а не хватит ли мне этих ударно-боевых строек, этих городов с чадящими заводами монстрами?..

Толчком к такой задумчивости послужили два случая в городе Гродно.

Мы там пускали котельную на текстильной фабрике. Дело было летом. Я прямо на улице прогонял ртутные расходомеры по точкам. Велосипедным насосом имитировал давление, которое должно было соответствовать определённому показанию прибора. Но вот качаю, качаю, а стрелка — ни с места.

И вдруг мне на голову хлынула ртуть. Один из шлангов оказался перегнут. Я этого не заметил, продолжая усиливать насосом давление. Оно-то и распрямило, внезапно перегнутый шланг…

Всего в расходомере было три килограмма ртути. Словом, искупался. Мне бы бежать куда угодно, где есть душ, да отмываться… Я же, дурак, просто стряхнул одежонку небрежно и продолжил тарировку приборов.

И только вечером, в гостинице рассказал ребятам о случившемся. Осуждение было всеобщим и единодушным. Меня буквально погнали отмываться. Через месяц я заметил, что моя густая волосня головы — полезла…

Другим «звонком к задумчивости» послужил случай, уже не связанный с самой работой.

Мы жили в гостинице. В самом центре всё того же города Гродно. На четвёртом этаже. Было нас четыре человека.

Как-то поужинали, выпили немного и решили погулять перед сном. Благо, погода была отличной.

Я быстро собрался и вышел. Стою один на ступенях крыльца гостиницы, жду ребят. Слышу их разговор и смех, доносившийся из раскрытых окон. Вдруг приспичило мне по малой нужде… Ну, не подниматься же на четвёртый этаж. Время было уже первый час ночи. А через узкую дорожку от входа в гостиницу большой сквер, обнесённый невысоким металлическим забором. Я и направился туда. Народу кругом — ни души. Устроился в густых кустиках, которые были мне по плечи. Облегчаюсь, поднимаю голову а на меня смотрят два служителя порядка. По другую сторону заборчика. Смотрят в упор и улыбаются. Старший лейтенант и курсант.

Стояли они на тротуаре, видели только мою голову. И потому, я надеялся, блюстители не станут ко мне цепляться. Ночью-то. Когда кругом — ни души. Спокойно иду к выходу. И тут они меня под белы рученьки. «Это ты чего ж?.. В общественном месте…» «Извините, — говорю. — Никого же кругом… Ночь всё-таки…»

Мне бы, дураку, сказать, что стоял просто задумавшись, ковыряя зубочисткой в зубе. Они же не видели процесса моего облегчения. Только догадывались.

Я перепугался не на шутку. Во-первых, чужачёк — не местный. Во-вторых, они сразу предположили, а потом и учуяли запах алкоголя. Открывалось «широкое поле деятельности», чтобы порезвиться. По их лицам было видно — они предвкушают. Завели меня в гостиницу. Офицер пошёл к окошку администратора, к телефону.

Рядом со мной стоял курсант. Сначала он держал меня за руку, потом отпустил.

Я видел, как офицер звонит. Странно, что никто из моих приятелей до сих пор так и не нарисовался. «Вот заболтались», — подумал.

У меня через неделю кончалась командировка, домой ехать. И — на тебе, приключение. Ведь точно состряпают телегу. Пошлют в контору. А там у нас кадровик Валентина Петровна Слозина — человек суровый. Её гнева мне только не хватало. Словом, грустно мне было до чёртиков…

Я рассеянно смотрел на стенные плакаты. И вдруг во мне что-то шевельнулось.

Я сделал несколько небольших шагов чуть в сторону, не отрывая взгляда от плакатов. Скосил взгляд правее, и увидел открытую дверь лифта. В дверях улыбающаяся рожа Феликса Метлы. Того самого… Палец руки его целился в кнопку. Буквально на автопилоте, двумя прыжками раненого зайца, я влетел в кабину. Лифт взвился… Мне казалось, что курсант даже не заметил моего исчезновения. Стоял он так, что лифт ему не был виден.

В номере мы открыли окно. Смотрим вниз. И точно. Подъезжает милицейский газик. Со ступеней крыльца спускаются старший лейтенант с курсантом.

Офицер распекал курсанта на все корки.

Я поспешил закрыть окно, так как мои охламоны начали швыряться грубыми насмешками в адрес блюстителей.

65

Кольский — Алаки — Боренька Петров — Красавцы окуни — Невольное бригадирство

Окончательно рвать когти я решил в командировке на Кольском. В посёлке Алаки. На самой границе с Норвегией. Там мы с приятелем Борей Петровым налаживали автоматику дробильной установки. Установка измельчала глыбы никелевой руды, которую потом самосвалами доставляли в Никель. На металлургический комбинат.

Работа у нас шла спокойно, размеренно, но…

Был разгар белых ночей. Солнце лупило в окна нещадно. С непривычки мы не могли уснуть. И как же наши мытарства скрашивал Боренька!.. Он вдруг начинал мягким, обволакивающим тембром своего голоса, цитировать Ильфа и Петрова. Крупными кусками, чертовски точно, чертовски изящно. Казалось, что это он — Борис Петров, а не какие-то… другие Петровы… — состряпал эту гениальную галиматью приключений Остапа Бендера…

Как же я был ему благодарен в такие минуты!

Однако, надо было бы и поспать. Уж как только не закрывали окна, сотворяя тёмну ноченьку — ни черта не получалось. Взвинченные, поднимались, шли на работу. А что ещё делать? Благо она была в трёхстах метрах от нашего жилища. «Прозванивали» кабели, «охлопывали» отдельные участки схем. Но надоедало и это. Возвращались к себе. Снова пытались заснуть. Иногда получалось, а иногда — нет. Опять поднимались с коек. Брали удочки и шли на речку Алу.

Довольно быстрая, каменистая. Но какие красавцы окуни в ней водились! С такими ярко алыми плавниками, каких я ни до, ни после не видел. Чешуя тугих тел переливалась от золотистой бронзы до синевы стали благородного клинка.

Занятие рыбной ловлей приносило нам душевное успокоение и надежду на желанный сон. Эта надежда чаще оправдывалась. Вот только бродить с удочками выпадало редко. На ловлю нужны были черви. Обычные земляные. Понятное дело, навозные или выползки — были бы куда добычливее. Но наша дробильная установка вместе с речкой Ала находились на территории вечной мерзлоты. Сюда любые черви попадали, как говорили аборигены, с материка. Авиапосылками. Червей лелеяли, холили и разводили в домашних условиях. Так что добывали мы их у наших монтажников.

Их было восемь человек, во главе с бригадиром Мишей Рубахиным. Управление монтажников находилось в Мончегорске, и все ребята были с Кольского — все северяне. Вроде бы свои — из одного треста. Но когда дело доходило до червей, то тут выяснялось: дружба — дружбой, а табачок — врозь… Словом, расплачивались мы с владельцами червей бутылками… — ходовой нашей валютой. Накладно, конечно. Мы уже с Борей подумывали: а не написать ли нам родным в Питер. Чтобы червей прислали.

Но тут случилась беда.

Миша Рубахин попал в больницу с печенью. Серьёзно и надолго. Его даже из Никеля перевезли в Мурманск.

Странно. Миша не пил вин. Водку пил по производственной необходимости. Он делал целебные настойки на спирту. То на чаге с брусничным листом, то на полыни с ягельными корешками, то на плавниках палтуса. Делал не с бухты — барахты, а начитавшись рекомендаций знатоков и специалистов. Вообще, стряпанье настоек было его хобби. Как другому — игра на губной гармошке.

Толковый бригадир. Работяга. Подчинённые и начальство его ценили и уважали. И вот — на тебе. Печень…

Когда Рубахина увезли, бригада от шока впала в ступор. То есть вся ушла в запой. Какая тут к чёрту работа.

Слух о создавшейся на объекте экстремальной ситуации видно дошёл уже до Мончегорска, до управления.

Получаю вызов на телефонные переговоры. Из Мончегорска. Просят возглавить бригаду монтажников, занять её делом, пока не будет прислан новый бригадир. «Да вы назначьте кого-нибудь из монтажников», — говорю. Но меня и слушать не хотят. Опять просят-умоляют. «Не смешите, — говорю, — у меня на губэ трэщэнка. Из меня бригадир, как из солёного огурца свежий пэрсик», — сказал и повесил трубку.

На другой день — опять вызов на переговоры. На сей раз звонок был из Питера. Из нашего наладочного управления. Сам Молодяшин, Сан Саныч… Приказывает взять на себя полномочия бригадира монтажников в связи с создавшейся обстановкой. Срочно. Согласился я, когда за приказом последовала просьба войти в положение. Уж очень было неловко слышать речь в таком тоне из уст нашего сурового начальника управления. Да ещё с намёком. Мол, могу быть уверен, что мой поступок будет оценен…

Вспомнилось мне, как в армии я несколько раз попадал в похожие ситуации. Когда предлагал выход из положения и меня слушали. Слушали и слушались. Те, кто и по должности и по чину были выше меня. Мало того, охотно подчинялись. Но как только мы выходили из щекотливого положения, как только ситуация разрешалась, окружающим не приходило в голову оставить меня в командирах и дальше…

Я же, с чувством облегчения, был рад вернуться в статус рядового. Было очевидным, что полководческими амбициями природа меня обделила. Не довесила мне шматочек столь важного продукта. Между прочим, этот недостаток чаще меня умилял.

И вот опять… Я не представлял себе как обуздаю монтажную вольницу, пребывающую в ступоре. Хорошо ещё, что кое с кем из них переговорило Мончегорское начальство. К тому же, так или иначе, всех их я знал. Ведь это у них выцарапывались черви для ловли красавцев окуней…

Я зарылся в монтажные чертежи-схемы, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Чуть чего устраивал монтажникам производственную летучку с просьбой о помощи. Помаленьку дело двинулось. Конечно, не обошлось без самого Рубахина. Кто-то из монтажников съездил, навестил его и привёз просьбу бригадира помогать мне.

Что же касается дел наладочных — они легли на плечи Бори Петрова. Он даже как-то на полном серьёзе сказанул: «План-то у нас на двоих… И потом, ты на чьём поле играешь?.. В чьих интересах?..» И действительно. Я же целый месяц был «чужим среди своих, и своим среди чужих». Уже чертовски болела задница от сидения на двух стульях. Устала не только задница.

И тут из Мончегорска прислали настоящего бригадира в замен липового. Наконец то.

Как раз моя командировка закончилась. Я уехал в Питер, оставив Борю Петрова одного. Правда, к тому моменту основная наша работа была всё же сделана. Оставалось сдать, подписать акты. Что было не сложно при нашем позитивном реноме.

Кстати, хочется сказать ещё пару слов о славном существе Боре Петрове. Казалось бы человек, умевший радоваться чуду самой жизни. А прожил до обидного мало. И жизнь его отнята была банальной водкой. На Руси — обычное дело…

А через месяц выпала мне командировка в Таллинн. И там вдруг получаю перевод на изрядную сумму. Из Мончегорска. Был потрясён. Впервые мне пообещали и — не забыли об этом… Но самое удивительное: как? На основании каких бумаг вывели эту сумму благодетели — было не ясно? Вот что значит «добрая воля». Ничто её не остановит…

Деньги эти оказались очен-но кстати. Я только-только женился.

66

Когти военкомата — Майор с испепеляющим взором — Вариант Швейка

Долго очухивался после своего бригадирства в Алаках.

Желание покинуть боевые стройки нарастало. Одновременно проклёвывалось и нарастало желание взглянуть на саму землю, какая ни на есть, — в своём извечном допотопном виде.

Стали мне сниться путешествия в дикие далёкие края. Проехаться туда туристом — это ж какие деньги нужны!.. И потом, приедешь в такой край с рюкзаком, а тебя аборигены — бац! — и за шпиона примут. И такое уже было мне известно, когда в отпуске слонялся с Алексеем Зайцевым по глухим деревням на берегах Оки.

И стала всё чаще приходить мне в голову мысль о геологических конторах. Правда, кем мне туда оформиться, ежели я не геолог?.. Работяг, я слышал, они берут местным наймом, из экономии.

И тут, наконец, припомнилось мне, что был я когда-то радистом. Да и военкомат о том мне периодически напоминал. Но снова в армию мне не хотелось. Я от повесток убегал в командировки. Был даже случай, когда меня чуть было не захомутали… Буквально сразу после женитьбы.

А дело было так.

Принесли повестку. И надо же — я дома случился. Пришлось расписаться.

Оседлала меня головная боль: чего делать? Хоть и не до смеха было, но вспомнилась строчка Володи Туриянского: «…Дорогие алкаши, как нам жить теперя?..»

И срочная командировка, как на грех, не успевалась. Явиться я должен был через два дня. Аж к семи ноль-ноль утра.

Говорю супруге: «А поеду-ка я к одиннадцати ноль-ноль». В ответ: «Да ты что?!. Посодют же, под статью пойдёшь!..» «- А что?!. По ихнему свистку в такую рань лететь?!.»

Намыливаюсь в военкомат к одиннадцати ноль-ноль. Перед тем, как отчалить из дома, принял пол стакана нашего лекарства от всех бед…

Приехал. Встречает меня майор с испепеляющим взором. «Ты военнообязанный или не военнообязанный?..» — стучит кулаком по столу. «Так точно, товарищ майор! Военнообязанный!» — вытягиваюсь в струнку. «Так какого рожна опаздываешь?!. Барин нашёлся, хоть в лаптях да по паркету!.. Вся команда уже отправлена! Это тебе так не просквозит!.. Под статью у меня загремишь!..» — несёт по кочкам. Я же забился в молчанку, как козырь в колоду. «Не велите казнить, а велите миловать… Разрешите доложить, — говорю наконец, строя жутко испуганную рожу. — Тут такие дела…» Подошёл и дышу ему в лицо. «Какие ещё дела?..» — спрашивает хмуро, но уже без крика. Похоже, учуял запах. «Вчера, — говорю, — был на свадьбе у сына начальника участка. Ну, и… на машине домой привезли. Пока везли, где-то плечо рассадил… Утром встал. Повестку, документы — в зубы, в руке-то не удержать. А жена говорит: «Куда ты?! Какие военкоматы?! Ты же на ногах не стоишь! И с такой рукой все бумажки растеряешь!..» Но я вот. Прибыл, товарищ майор, в ваше распоряжение!» «Поздно прибыл», — хмуро говорит. «Дайте адрес, попробую догнать команду…» — «Он догонит!.. И сейчас-то на ногах толком не стоишь…» — «Как не стою? Вот же прибыл в ваше полное распоряжение. Прикажите только!..» — я поморщился и тронул больное плечо. «Пить надо меньше!» — сказал он с некоторым сочувствием в голосе. «Так точно!» — «Ладно. Езжай домой, лечись. И жди повестку. Понял?!.» — «Так точно, товарищ майор!»

Вариант Швейка сработал. О военкоматах можно было на какое-то время забыть. Словом, живи братва, пока Москва не проведала!..

67

Кондрат Шубин — мастер рекомендательных писем — ВНИГРИ — Экзамен — Непьющий по имени Додик

Стал я искать пути проникновения в конторы геологии. Как-то судьба подкинула мне паренька с густой льняной чёлкой, которую он постоянно охорашивал всей пятернёй. Кондрат Шубин. Когда-то он проработал несколько сезонов в НИИГА. Аббревиатура сия наводит на романтические мысли о Скотте, Амундсене, Папанине — о прочих покорителях всяких полюсов. А тут геология Арктики… Правда, подумалось и о том, что Арктику мне не доверят. По той же причине, по какой не доверили ВОЕНМЕХ. Но Кондрат, увидев мой настырный интерес, так расписывал прелести ледяных полей, фейерверки полярного сияния, что я потерял бдительность. Я даже не делал поправку на то, что живопись его описаний расцветала по мере совместного сидения за столом с закуской.

В конце концов Кондрат вручил мне рекомендательное письмо, с которым я, как он заявил, смело мог идти в этот институт. Я прочёл труд Кондрата и мои щёки зарделись. От стыда. Тот, о ком говорилось в труде, оказывается, до отвращения положительный. Оказывается, надёжнее человека, для работы в условиях Арктики институту просто не найти. Что рекомендуемый и радист, и стрелок — что надо. Что хоть и курящий и в меру пьющий, но не зануда. Что коллектив отряда в беде не бросит, и что судимости за плечами не имеет…

От свалившегося откровения я головы не потерял. Понял, виной всему была оприходованная накануне бутылка с добавкой. Видно, добавка и покорёжила истину до неприличия.

Стало ясно, что с такой характеристикой, ноги меня в НИИГА не понесут. Оставил рекомендацию себе на память, дав слово никогда и никому её не показывать. Сам же навострил лыжи во ВНИГРИ — на Литейном. Уж больно часто проходил я мимо того высокого крыльца, которое когда-то с тоской рассматривал Николай Алексеевич Некрасов в своё окно, сотворяя своё знаменитое «У парадного подъезда».

И вот захожу. В отдел кадров. Оттуда меня направили к начальнику связи института. «Вот, — говорю ему, — я радист. Армейский. Хочу в экспедицию. Хоть на край света…» Показываю документ о классности. «Давайте, — говорит начальник, — надевайте наушники. Посмотрим ваш приём».

Посмотрели. Оказалось, по скоростям приёма и качеству я явно не соответствую. По качеству и скоростям передачи — едва-едва. И по знанию мат части — тоже я был не совсем… «Нет, — говорят, — вы нам в такой форме не подходите». «Ладно, — говорю. — А что надо сделать, чтобы подошёл?» «Прямо не знаю… Тренироваться надо, восстанавливать квалификацию. Вы же давно не брались за ключ. Это видно…» «Да давно. А где тренироваться-то на приём?» «Идите в клуб ДОСААФа».

Нашёл и эту контору. Она помещалась у цирка, на Фонтанке. Раз пришёл, другой. Двери радиокласса закрыты. И никто ничего не знает. Навёл дружбу с вахтёрами. Через них вышел на мелкого начальника. Он отрекомендовался: «Додик».

Додик оказался рыхлым пузатым мужиком с одутловатыми щеками, заросшими щетиной. Пухлые губы кривились, придавая лицу крайнюю брезгливость. С ним было трудно говорить. Похоже, он и стоя имел обыкновение досматривать, не увиденные ночью, сны. Он долго морочил мне голову тем, что сейчас в радиоклассе занятий нет, не сезон. Что вообще-то со дня на день там начнётся ремонт. И потом: как он может мне, случайному человеку, доверить казённое имущество. Даже радость совместной выпивки его не прельщала — редкий экземпляр попался. Сам сказал: «Я не пьющий». После такой реплики я подумал: «Хана — туши свет!.. У нас это же полный облом, — говорить по делу с непьющим…»

Только с третьего захода удалось мне, под залог паспорта, заполучить ключ от помещения. В назначенное время я должен был привезти его Додику домой. Он жил неподалёку.

Додик показал мне где и как включается питание трансмиттера, куда прятать наушники после работы и т. д.

Можно было садиться за стол, налаживаться. Но кругом была такая пылища-грязища. В углах батареи бутылок, утопавшие по самые бёдра в жёлтом мусоре окурков. Кое-где островки стеклотары стыдливо прикрывались заплёванными газетными листами, в которых говорилось, что жить надо честно и правильно, как учит партия…

«Додик, — говорю, — я так не могу…» Порылся в шкафах, надыбал мешок. Стал складывать в него посуду. «Посиди, — говорю, — я на помойку схожу».

Додик уныло смотрел на меня, пока я таскал стеклотару. Похоже, ему было любопытно знать: за сколько ходок будет разгружено помещение.

Выносимые мною бутылки были явно не кондиционны для приёмного пункта. В противном случае вряд ли бы Додик так равнодушно смотрел на моё усердие.

Я нашёл ведро, тряпку и швабру. Решил заодно уж…

Тут Додик мягко намекнул, мол, на сегодня хватит. Мол, пора и за бутылкой сходить. Мол, надо же отметить порыв энтузиазма. Вот тебе и не пьющий!.. «Так какого хрена?!.» — говорю. «Не кипятись, — отвечает. — Я пить не буду. Вот только на тебя гляну, как ты с лекарством обращаешься… Можно ли тебе доверять?..» Причём тут доверие?!. Это ж надо какой у человека в голове таракан шастает!..

Я наотрез отказался бежать за бутылкой под таким сосусом. Додик скривился в неудовольствии, напомнил о ключе и отвалил в сторону дома.

Так я стал вхож в апартаменты радиокласса в любое время суток, как позволяли дела. Разумеется, я сделал себе копию ключа. Додик догадался, но посмотрел на это сквозь пальцы. Даже как-то пришёл ко мне и сказал: «Я сразу понял, что тебе госимущество доверить можно. Только потом этот ключик не забудь мне отдать». «Какие разговоры, — говорю, — от лишних ключей карманы рвутся».

За зиму набрал нужную форму, навещая радиокласс между командировками. Начальство моё непосредственное давало мне иногда возможность прихватить недельку, как человеку семейному. Эту недельку я и использовал в «корыстных целях». Наращивал скорости приёма.

А наращивать скорость передачи я мог везде, при любых обстоятельствах — телеграфный ключ всегда был при мне.

68

Повторный экзамен — Кадровик Валентина Петровна Слозина — Идеологическая сшибка на почве моего увольнения

Подступала весна. Чувствовал: надвигается очередная ломка судьбы. Было тревожно. Как-то меня уволят из наладки?.. Вспоминались мои увольненческие страсти на «Красном Октябре».

И как-то примут в этом ВНИГРИ? Удастся ли пройти оба минных поля, не впав в душевный раздрай?..

Понимал, что в этом ВНИГРИ надо иметь хоть одну знакомую душу. Но не было такой. Догадывался и о том, что являться с улицы — дело почти пустое. Но не было другого варианта.

Наконец прихожу в это ВНИГРИ. Начальник связи сделал вид, что не помнит меня. «Тут таких у нас знаете сколько слоняется!..» — сказал. Оставалось положиться на авось.

Стал он меня гонять по приёму, по передаче, по особенностям матчасти и даже по своду кодовых фраз гражданского радиообмена. Я отрабатывал чётко. Даже самому было приятно. Видел: меня не завалить… Однако маленькое личико под кепочкой, надвинутой козырьком на нос, в которое иногда удавалось взглянуть, было равнодушно-холодным. И когда он меня прощупал по всем точкам, сказал даже с каким-то сожалением: «Ну чего… Вроде ничего… В поле, может быть, и освоитесь…» «Так берёте?!.» «Ишь ты, сразу и «берёте»… У нас все отряды радистами укомплектованы». «Так зачем вы меня тут мурыжили?» «Ну, мало ли… Вдруг кто-то из старых кадров не сможет выехать. Тогда будем иметь вас в виду…» «Так мне увольняться с работы или нет?» «Ну, это уж вам решать…» «А не возьмёте, и как я потом?.. Назад проситься?..» «Знаете, в жизни всегда есть место подвигу», — вдруг брякнул с усмешкой мой экзаменатор-экзекутор. Сукин сын, ещё издевается…

За зиму я так сжился с туманными обстоятельствами нового существования, что в конце концов решил уволиться. Было тревожно. И даже страшно. Но после всех кувырканий, оставалось только вперёд — на амбразуру.

Предстояло иметь дело с отделом кадров, а там всегда пахло суровыми нареканиями.

Говоришь с кадровиком, и чувствуешь, что он видит тебя насквозь — всю твою подленькую гнилую сущность, смысл которой: обвести вокруг пальца родное государство. Но усмешка кадровика или его сурово сведённые брови прочитываются всегда одинаково: «А вот хрен-то!..»

В нашей наладочной конторе начальником ОК была Валентина Петровна Слозина. Между прочим, ещё и жена нашего управляющего Александра Александровича Молодяшина.

Слозина — крупная вальяжная женщина, умевшая сразу переводить разговор в русло откровенной прямоты. С лица её не сходила улыбка, которая выражала всё то же: «А вот хрен-то!..»

С трепетом в душе переступил я порог кабинета Валентины Петровны. Увидел её улыбку, и даже непринуждённое приветствие застряло у меня в горле.

«Ну, чего тебе?» — решительно пришла мне на помощь. «Да вот… тут…» — «Ну и чего — вот, чего — тут?..» — «Да понимаете, уволиться надо…» — «Это почему же надо?»

Меня заклинило — я не знал, что ответить на этот вопрос. Словом, тявкнула собачка на свою голову. Подумал: болван, как глупо себя подставил.

И тут Валентина Петровна, видя моё смущение, смилостивилась в той форме в какой это принято у суровых кадровиков. Не дожидаясь моего ответа, он поставила на диск проигрывателя известную пластинку и поехала: «Родина тебя учила. Выучила. Поставила на самый передовой рубеж борьбы Советского народа за высокие достижения. И вот ты намереваешься покинуть фронт, может, в самый трудный, самый решающий момент… Дезертир, у тебя совесть есть?! Совесть гражданина великой Страны… Или ты не гражданин этой страны?!. Отвечай прямо и не вертись мне тут…»

У меня аж зуб заныл. Душа начала злобиться. «Валентина Петровна, — перебиваю её, — не надо песен. Вы что ж думаете, там в геологии работать — пирогами с капустой объедаться? Искать нефть и газ в комариной тайге — это по-вашему отлынивать от передового фронта борьбы?!.» «Так какого же чёрта лысого ты туда прёшься?.. Это объясни мне», — перебила она.

Я сразу не нашёлся. А она уже стояла на рельсах своей бескомпромиссной прямоты: «Тут ты уже освоился, стал специалистом, не плохо зарабатываешь. И комары тут тебя кусают только в отпуске и от скуки. Не так что ли? И начальники участков Пин, Голубев отзываются о тебе положительно…»

Невольным и резким движением руки я скинул с диска пластинку Валентины Петровны и поставил свою. Глупую и прямолинейную. По принципу: голый — что святой: беды не боится!

И повела моя пластинка про то, что города мне осточертели. Вместе со своими дымящими заводами и разбитыми дорогами… Что пока ноги гнутся, охота мне увидеть тайгу. Пока не извели её на спички, к чертям собачьим!.. «Я же не туристом поеду! Дело делать! — брякнул на стол козырёк. — Очень важное и, между прочим, тоже государственное…»

Совсем забыл кому я такие песни пою. Впрочем, наивная вода тоже камень точит…

Пластинка моя кончилась. Я взглянул на Валентину Петровну. Она улыбалась. Но не той улыбкой следователя, который поймал подозреваемого буквально с поличным. Нет, она улыбалась нормальной человеческой улыбкой. Я бы даже сказал нежной, материнской, исполненной глубокого понимания и терпимости. Это было так… чудовищно странно…

«Ладно, — говорит, — увольняйся. Пусть сама жизнь из тебя романтику выбивает, как пыль из картофельного мешка. Знай вот что, когда зажрут комары и мошка, приходи. В этот кабинет. Понял? Ко мне…»

Потрясённый результатом нашей идеологической сшибки, я как-то не сразу нашёл дверь из кабинета.

Больше я таких начальников отдела кадров в жизни не встречал. Мудрая тётенька была.

На сегодняшний день её уже нет на земле. Мир её праху…

69

До встречи, Питер! — Мешки с пивом — «Под крылом самолёта о чём-то…» — Туруханск — Залежи собак на тротуарах — Здесь гнобил их царский «прижим»

Сообщил во ВНИГРИ, что я уволился. Мол, смотрите, весь ваш, мне деваться некуда. Оттуда прохладное: «Ждите». Каждые три дня слышал всё то же.

Уже стал себе представлять с какой повинной мордой являюсь к Валентине Петровне. А она — уж точно — с казённой ухмылочкой: «Никак комары с мошкой спесь сбили?..»

И вдруг звонок из института. Явиться в такой-то кабинет завтра к девяти часам утра.

Явился. На час раньше… Долго ходил по широким коридорам с гранитными полами. Ходил эдаким самолётом, вырабатывающим лишнее горючее перед аварийной посадкой.

Наконец вошёл. Доложился первому подвернувшемуся геологу. Тот препроводил меня к другому бородачу. Этот бородач подхватил меня под руку, и мы помчались в отдел кадров. Оформили меня за несколько минут. Никакой волокиты. Могут, когда хотят…

Потом мы полетели в бухгалтерию. Там мне вручили чековую книжку. Велели срочно лететь в аэропорт и оформить билет на ближайший рейс. «Куда?» — спросил я. «Как куда? Ах, да!.. Вы зачисляетесь на сезон в Туруханскую экспедицию». «Спасибо», — говорю. «За что?..» «За то, что зачислили». От этих моих слов человек поморщился, сказал недовольно: «Слушайте сюда. Внимательно слушайте. Лететь вам до Красноярска, а там — местный рейс — до Туруханска. Билет оформите сразу до Туруханска. Между прочим, вы должны быть там ещё неделю назад…» Вот тебе раз! Меня ещё и упрекают… Ждала коза галку, а выждала палку… Не успел оформиться, а уже попал в разряд нарушителей.

Толком ощериться на это я не успел, потому как в башке крупными буквами, рекламно-ярко, сверкали заковыристые названия далёких населённых пунктов. Царапнула и тревога: «Никак туда, куда Макар телят не гонял…»

Как во сне собирал дома рюкзак. Как во сне прощался с близкими и родными.

Как во сне поднимался по трапу.

Ещё не взлетели, а в сознание уже рисовало ошеломляюще бескрайние просторы под крылом…

И вот летим. И действительно: «…Под крылом самолёта о чём-то поёт зелёное море тайги…» Там — в иллюминаторе.

Состояние столбняка не покидает.

Смотрю на мужиков в салоне. Смотрю тоже — в состоянии столбняка: крепкие, с обветренными лицами. У их ног, как сидящие овчарки, — большие полиэтиленовые мешки с… пивом. Как их на борт пропустили?.. Ведь такой мешок задень, и нутро самолёта будет залито до утонутия экипажа вместе с пассажирами… Но таковы были нравы того времени: мешки с пивом — обычное дело. Там где-то дружбаны ждут питерского пивка. Отчего ж не уважить…

Я смотрел на мужиков, на их мешки во все глаза, как на какое-то предзнаменование удивительной жизни там впереди.

Осознал себя физически в пространстве только тогда, когда шёл по деревянным тротуарам Туруханска.

Шёл а кругом звенящая тишина!.. Это было так странно…

Иду по самому верху крутого берега. Где-то далеко-далеко внизу распласталась вселенская мощь Енисея. Эта мощь прирастала здесь ещё и Нижней Тунгуской, впадавшей в Енисей. Простор слияния двух могучих рек был едва обозримым.

Целиком отдаться восторгу созерцания дикой окрестной красоты не получалось. То и дело приходилось смотреть под ноги. На серых досках тротуарных мостков вальяжно возлежали собаки. Поперёк. Их было много. Они отдыхали. После изнурительных зимних работ. Привыкли, что в эту пору с их положением — заслуженно отдыхающих, — считаются все двуногие.

Лениво, без всякого интереса они иногда посматривали в сторону речных просторов. Ничего съедобного в далях не вырисовывалось, и они снова опускали свои морды на натруженные лапы. Так что идти по такому тротуару надо было осторожно. Со стороны идущего было бы верхом бестактности наступить на хвост или лапу скромно отдыхающего существа.

Приятно было отметить, что и к малознакомым прохожим они были настроены миролюбиво. Я усмотрел в этом широту души рядового аборигена сибирских просторов.

Лавируя между отдыхающими разномастными лайками, вдруг увидел аккуратненький голубой домик с мраморной памятной доской. Золотыми буквами сообщалось о том, что здесь царское правительство когда-то гнобило Иосифа Виссарионович, а заодно и Якова Михайловича.

«Так вот значит, в каких красивейших местах они когда-то куковали при царском прижиме!..» — подумалось. А ещё вспомнился Юз Алешковский: «…Вы здесь из искры возжигали пламя, спасибо вам, я греюсь у костра…» Да-а, «…не заросла народная тропа…» И в эти дебри.

70

Трудовая возня на базе — Халявные дрова — Знакомства — Базовый радист Ефимыч по кличке Будённый

Нашёл базу ВНИГРИ. С просторным двором, обнесённым забором. У высокого большого сарая кучковался народ. Человек пятнадцать. Управлял этой муравьиной оравушкой мужик с изрядным пузом. Я ещё подумал: «Сразу видно: начальник. И как он только промеж таёжных стволов пробирается с такой трудовой мозолью?..»

Пузатый на мой доклад коротко кивнул, велел отнести рюкзак в жилое помещение и присоединяться к остальным.

Все эти остальные прилетели неделю назад. Сейчас они вытаскивали со склада палатки, лодки, клипера и понтоны. Растягивали, раскладывали это хозяйство на земле для просушки. Благо, светило солнышко и было тепло.

Стал и я растягивать и раскладывать… Дело для меня было новым, любопытным. Глядя на других, я старался приноровиться.

В процессе проверки комплектности вёсел познакомился со своим будущим начальником Валентином Филипповым. Когда он впервые взглянул на меня, то, похоже, мысленно сравнил с бывшим радистом. По выражению его лица — не в мою пользу. Да и по тону последующего разговора.

Оказалось, у Филиппова был радист Юрка (фамилия не была упомянута ни разу). Нормальный мужик, отработали с ним три сезона. А нынче зимой он уехал погостить к родне на Украину. И так ему понравились тамошние горилка и галушки, что этот Юрка голову потерял. Не иначе. Потому как он там и женился. При этом звонил и писал, что в поле будет обязательно, чтобы место ему держали, что жена ему не указ…

Ждали этого Юрку до последнего. А не приехал. Приехал я.

К вечеру собрались в самой большой горнице жилой избы. То ли обед был, то ли ужин. По ходу трапезы полагалась и толика спирта в пристойной дозе. Это обстоятельство облегчило мне задачу влиться в коллектив.

В тот же вечер я и влился. Настолько, что мой начальник Валентин стал для меня просто Валей. На всю оставшуюся жизнь. Больше того, в процессе бесед, постепенно, Филиппов перестал вспоминать со вздохом сожаления предателя Юрку, который «…нас на бабу променял…» И даже пузан — начальник базы по фамилии Масюк без всякой обиды отзывался на моё Кол Колыч вместо Николай Николаевич.

У Кол Колыча была отдельная комната. Он позвал меня туда для исполнения некоторых бумажных формальностей, связанных с зачислением в отряд Филиппова. Надо было расписаться то там, то сям. Иногда он выходил с какими-то бумажками, а я разглядывал ружьё. Над хозяйской кроватью, покрытой серым суконным одеялом. Ружьё висело на стене, стволами вниз. Стволы были заткнуты винными пробками. Вот оказывается почему я заторчал на ружье: пробки меня озадачили. Спрашивать, показалось, неловко.

Когда Кол Колыч в очередной раз вышел из комнаты, я прижал стволы к стене и потянул одну пробку. Шла туго. А когда со щелчком выскочила, потекло… машинное масло. Я быстро вбил пробку на прежнее место, но на одеяле осталось с чайную ложку. Носовым платком стал убирать-вытирать. Тут вошёл Масюк, увидел и произнёс в сердцах: «Бляха-муха! Те чё, делать нечего?!.» «Да-а, — подумал я, — не успел на работу устроиться, как оскандалился, нажил врага. В лице большого начальника…»

К этому моменту я уже знал, что за нашим забором, совсем рядом помещается точно такая же база, института ВСЕГЕИ. И тоже Питерского. Подумалось даже: «Может, ежели чего, устроюсь туда каким-нибудь дворником…»

Обошлось.

На следующий день, во главе с Николай Николаевичем мы всей толпой погрузились на катерок с названием «Лось». Двинулись по Енисею вдоль берега против течения. Предстояла заготовка дров для базы на весь сезон — до следующего.

По Енисею, в сторону Игарки регулярно сплавляли лес плотами. В непогоду некоторые плоты разбивало. Часть брёвен оседало по берегам. Эти-то брёвна мы втаскивали на катерок, складывая в штабель. Доставляли на базу. Там пилили, кололи и складывали в поленницы.

В первую же поездку по эту древесную халяву, я проявил такое рвение в труде, что Николай Николаевич перестал дуться и снова откликался на Кол Колыча. И даже при мне высказал Филиппову приятственное: «Ну вот, Валентин Дмитриевич, радист у тебя есть. Ничего вроде. А ты горевал…»

Шло время. Мы готовились к вылету в поле. Проверяли и комплектовали снаряжение, закупали продукты, Валентин бегал к лётчикам оформлять спецрейс.

Вечерами собирались за длинным столом трапезничать. Появлялся Кол Колыч. Он был постоянно в делах и заботах. Окидывал суровым взглядом присутствующих и удалялся к себе.

Обстановка застолий была дружески непринуждённой. Я перезнакомился с ребятами других отрядов. Иногда кое-кто шёпотом предлагал мне на будущий год перейти к ним. Словом, царила та обстановка, когда нет нужды в каких-то бумажно-казённых рекомендациях.

Познакомился я и с базовым радистом Ефимычем по кличке Будённый. Толковый мужик, но как все мы, со странностями. Очень любил сладкое. На этой почве потерял почти все зубы. Обзаводиться искусственными как-то не спешил. Мол, в такой глухомани перед кем выпендриваться?.. Наоборот, любил он на собеседника вдруг ощерить тёмную пещеру рта с выкриком «Гы!..» Вид внезапной остолбенелости человека приводил его в восторг. Эдакая милая шутка сладкоежки. А Будённым его звали за то, что он постоянно носил будённовку из серого шинельного сукна. У Ефимыча были проблемы не только с зубами, но и с ушами. А уши для радиста — наиважнейший инструмент. Потому у его будённовки в любую погоду уши были опущены.

С Ефимычем мы проверили отрядную рацию. Он оценил мою работу на ключе, усёк почерк. Попросил при случае дублировать связь с другими отрядами.

71

Наши хитрости с кутулями

Пришёл день, когда все свои кутули с барахлом мы свезли к Енисею, туда, где парковались гидросамолёты. На таких я ещё не летал, потому испытывал некоторую тревогу.

Весь наш груз был взвешен. Оказалось, что одним рейсом не отделаться. Мы норовили затащить кое-что и из тех мешков, что были оставлены на следующий рейс. Но пилоты это секли. С негодованием выкидывали лишнее на их взгляд. Наш командир Валя пытался пристыдить их за мелочность. Но те были неумолимы. Однако мы всё же исхитрились слегка запудрить мозги летунам…

Наконец погрузились и мы. А было нас трое, не считая Моряка.

Моряк — рыжий пёс. Из тех, что валялись на тротуаре в день моего появления в Туруханске. Летом хозяевам собаки ни к чему. Их даже не кормят. Потому их охотно отдавали геологам, чтобы в конец не разленились. Собаки понадобятся зимой, когда надо будет возить воду из Енисея к избам.

В отряде кроме Моряка были Валентин — наш начальник. Кузьмич — рабочий, нанятый Валентином в Красноярске, и я — радист.

О Кузьмиче я могу сказать пока только то, что ему было за сорок. Седина в бороде, но мужик крепкий. С осени до весны бомжевал в Красноярске. Весной нанимался в экспедицию. С Филипповым он отработал уже два сезона.

Я даже не помню голоса Кузьмича. Чрезвычайно молчаливое существо. Никогда не говорил о себе. И даже выпив, уходил в себя ещё глубже. Расспросы пресекал пренебрежительным молчанием. Знал я только от Валентина, что в своё время Кузьмич оттянул срок. Но при нас никогда не вспоминал о том…

Его реакция, его движения были замедленными. Но от них веяло какой-то крепостью, ухватистостью — точнее деловой надёжностью.

72

Озеро Виви — Непогода — Рацион из одной жареной воды — Провидение подбрасывает щук — Подальше, подальше от места, где нам так не везло…

С первого раза мы что-то взлететь не смогли. Пилоты материли нас последними словами, поглядывая на наши кутули. Чуяли, что мы их всё же нагрели. С каким удовольствием они сейчас утопили бы нас в Енисее вместе с Моряком и нашими мешками. Но была и ещё одна причина, по которой пилоты не хотели с нами вконец разлаяться. О ней позднее.

Через три часа лёта сели мы в самой южной точке огромного озера Виви. Оно на любой карте видно — эдакая вытянутая капелька.

Как только разгрузились, самолёт улетел обратно, чтобы привезти нам остатний груз. Улетая, командир сказал: «Ну, вы, ребята, поставьте сети, чтобы к нашему прилёту рыбки заготовить… Добро?» «Какие разговоры, как водится!» — сказал Валентин.

Самолёт улетел. Поставили палатку, затащили в неё барахло. Стали его разбирать.

Кузьмич несколько раз выходил из палатки, вглядывался в небо. «Северяк дует, — говорил. — Не хорошо дует…» Всматривался в небо и Валентин. «Да, не того чего-то…» — говорил озадаченно.

А небо действительно всё сильнее затягивало облаками. Они всё более темнели. Их нижние слои проносились быстрее верхних. Было в этом движении что-то угрожающее.

По приказу Валентина я развернул рацию. Быстро связался с Ефимычем. И тут выяснилось, что по показаниям метеосводки второй рейс в нашу сторону временно задерживается.

Я передал это Валентину.

«Во прокололись!» — сказал он. «Может, к утру обойдётся», — говорю. «Дай-то Бог…» — хмуро сказал Филиппов.

Мы действительно прокололись. По серьёзному. Оказалось при нас ничего из продуктов. Всё осталось там, на берегу. Со всем, что должно было быть доставлено следующим рейсом. Такого варианта испытывать мне впредь не выпало.

Оставалось уповать.

Надвигалась ночь. Усиливался ветер. Решили с утра осмотреться и поставить сети. Первым делом. Как-то в рыболовной удаче не было сомнений. Горевали больше о том, что у нас и соли-то нет.

Развернули спальники. Устроились. Заснули.

Проснулись среди ночи от свиста ветра и треска палаточного брезента. Включили фонари, зажгли свечу. Видим: посреди палатки торчит край огромной льдины. И медленно, по сантиметру наползает на нас. Выскочили из палатки. До самого горизонта поверхность озера затянута льдами. «Северяк нагнал», — сказал Кузьмич.

Пришлось в темпе снимать палатку, переносить её выше.

За ночь переставили ещё раз.

Рассвет был серым, мглистым с пронизывающим холодным ветром. Печку в палатке топили не переставая. Из еды был у нас только кипяток в чайнике.

Стали думать над тем, чтобы добыть чего покалорийнее к кипятку. Поставить сети, но где? Кругом ледяные торосы. Ходили по берегу с удочками и спиннингами. Думали наткнуться на прогалину во льду — не попадалась. И надежды на ружьё не оправдались. Где-то на третий день увидели очень далеко оленя. Пытались подобраться — не получилось.

Шло время, а ситуация оставалась неизменной.

Грустно было смотреть на нашу собаку. Вместо того чтобы куда-то смотаться, чего-то раздобыть, наш Моряк норовил залезть в палатку и тоже пробавлялся, как мы говорили, «лишь жареной водой». Охотничьих устремлений с его стороны не проявлялось. Ну, что возьмёшь с тягловой собаки?

Я был постоянно на связи с базой. От Ефимыча ничего утешительного, погодный прогноз оставался всё тем же. Ефимыч долбил: «Надо ждать».

Стараясь сберечь силы, мы больше лежали.

На четвёртый день я вышел из палатки, совсем одуревшим от голода и от лежания. Побрёл между кустами. Шёл, шёл — вижу маленькое озерцо метров сто на шестьдесят. Оно было чистым ото льда. Сейчас мне показалось это очень странным.

Я постоял, постоял над водой и пошёл обратно. Дойдя до палатки, увидел наши спиннинги, приставленные к дереву. Как во сне, взял один и пошёл обратно к озерцу. Решил забросить. Так, для очистки совести. Забросил и вдруг такой толчок — чуть спиннинг из рук не вылетел. Я будто проснулся. Подсёк и потянул.

Вода кипела, добыча была очевидной.

Чую — у меня крыша едет, а самого всего колбасит.

Вытаскиваю. Щука. Килограмм на пять… Хватаю её под жабры, бегу к палатке. «Братва, живём!»- ору.

Выползают мои орлы. Протирают глаза. Видят добычу. Снова протирают глаза. Пока они протирают гляделки, наш пёс Моряк набрасывается на сырятину. Тут, очнувшийся Валентин, бросается с палкой на бедного пса. Я вырываю покусанную щуку из пасти оголодавшей животины и подвешиваю её на дерево. Моряк, как заведённый, прыгает, пытаясь достать. Тоже, видать, крыша поехала…

Кузьмич уже со спиннингом, готов бежать. Валентин, наконец, тоже хватает спиннинг и оба следуют за мной.

«Эльдорадо! — ору. — Под самым нашим носом! Теперь не помрём!» «Погоди шуметь, — говорит Валентин, — может, это твоя именная щука. Там, может, кроме единственного экземпляра и нет ничего…»

Встали мы по берегам озерца так, чтобы не заблеснить друг друга и давай.

Наловили. Целую поленницу. Одних щук. Другой рыбы не было. Надо думать, что щуки эти уже питались друг другом. Но их было много. Такого изобилия этих хищниц мне больше не доводилось видеть.

Мы воспрянули духом. Рыбное меню это куда веселее, чем жареная вода. Но через день мы уже и смотреть не могли в это меню. Ведь у нас даже соли не было. И пёс наш, из солидарности, что ли, но тоже вскорости не мог смотреть на белое костлявое мясо, которого было вволю.

Мы мечтали о жареном продукте. Без соли, но жареном. Масло у нас было. Правда, машинное. Для смазки деталей лодочного мотора «Москва». Но воспользоваться им мы не рискнули.

Меня всё подмывало послать в эфир «SOS», но всеми инструкциями это запрещалось категорически. Вдруг какие враги услышат. «А потом про этот случай раструбят по Би-Би-Си…»

Наконец от Ефимыча поступил обнадёживающий прогноз погоды.

На следующий день мы вышли из палатки и увидели лёд далеко впереди. За ночь тёплый Южак отогнал его от наших берегов. Мы ликовали в меру оставшихся сил. Я передал подтверждение Ефимычу: путь свободен.

В ожидании самолёта мы пытались ставить сети, пробовали прочие снасти. Ползали по окрестностям с ружьём, но всё было напрасно. Нам не везло. Я даже с тревогой подумал: если так пойдёт и дальше, то можем отощать до неприличия. И какие тогда из нас работники?..

Наконец долгожданный прилетел. Мы радовались. Разумеется, в меру оставшихся сил. Как-никак, нас спасли, — теперь у нас было на чём жарить осточертевших щук.

Предложили было пилотам с картошечкой… Предложение наше они приняли за оскорбление. Не со щуками же из такой далищи возвращаться? Они-то, по привычке, рассчитывали на приличный калым. Потому оба разом надулись в обиде.

Пришлось угощать их чаем. При этом мы пытались объяснить суть дела. Напрасно. Они отказывались понимать. Им не верилось, что такое возможно. Более того, они намеками дали нам понять, что перед ними не отряд советских геологов, а трое махровых куркулей паразитов.

Тут обиделись в свою очередь мы.

Улетели они от нас по-английски — не попрощавшись. Нам было очень неловко. Из-за какого-то пустяка между ними и нами пробежала чёрная кошка. Но видел Бог, мы не обманывали своих спасителей.

Оставаться на месте, где мы хлебнули не только печали, но и унижений, нам не хотелось.

С рассветом следующего дня мы тронулись вниз по Виви. Речка вытекала из озера и называлась так же.

Тронулись на двух спаренных клиперах под мотором «Москва».

Первым лагерем встали у берега, густо заросшего матёрой лиственницей. Начали рубить плот.

Хоть и трудились от рассвета до заката, целая неделя ушла у нас на это.

В работе блеснул плотницкими навыками наш Кузьмич. Валентин то и дело нахваливал его. От чего Кузьмич, не испорченный похвалами, краснел. Да так, что это было заметно, не смотря на густую сивую бороду. Добро бы только это. А то ведь у него от смущения и топор выскальзывал из рук. Валентин это заметил, и стал со своими похвалами поосторожней.

Трудясь ударно, мы всё-таки успевали и сети поставить, и поблеснить спиннингами на глубоких омутах, и постоять на перекатах, ловя внахлыст. И всё благодаря опыту и расторопности нашего командира.

Наконец-то я увидел благородного сига, знаменитую рыбу ленок, хищного тайменя, красу и гордость горных рек Сибири — хариуса из «класса форелевых».

Иногда по вечерам, когда, сидя у костра, мы наворачивали с картошечкой дичинку из «класса форелевых», явно от переедания, я вдруг заявлял: «Эх, прилетели бы наши асы сейчас!.. Мы бы их загрузили отменной продукцией. Распотешили бы их душеньки! Верно, Кузьмич?» На что наш мудрый член экипажа откликался не сразу. Он бубнил недовольно: «Ага… всё отдай дяде, а сам иди к тёте…»

73

Плот — Достоинства походной бани — Маршруты — Потеря лица в виде потери кисета…

Плот готов. Соорудили и транец, на который можно было навесить лодочный мотор для маломальской маневренности.

На плоту поставили шестиместную палатку. В ней соорудили столик, нары, закрепили печку. В новом жилище просторно и комфортно. И я бы даже сказал уютно. Дело в том, что над изголовьем своего спальника Валентин закрепил фотографию двух своих дочек близняшек. В последствии, в часы отдыха, я очень любил отгадывать: как какую звать. И никогда не был уверен, что угадал.

Поглядывая на наше сооружение, Валентин хмурился и недовольно хмыкал. Как он объяснил, для плота нет хуже дерева, чем лиственница. Но только она и растёт в этих краях — при Полярном Круге. Лиственница быстро намокает, теряет плавучие качества. Валентин говорил, что со временем придётся под плот подводить пустые бочки из-под горючего. Их ещё надо было найти. Это обстоятельство озадачивало нашего командира.

Окончание сооружение плота мы ознаменовали банным днём.

Много я повидал городских бань, саун, деревенских по-чёрному и по-белому, но лучшей бани, чем таёжно-геологическая я не встречал. Один минус: веники не берёзовые, а из тальникового кустарника. Впрочем, некоторые не ленятся привозить с материка и берёзовые.

Так что ж это за баня такая?

На самом берегу реки громоздим пирамиду из камней валунов. Пирамиду обкладываем сухими брёвнами. Костёр получается что надо. И полыхает он часа три — четыре. Подойдёшь и видишь: лоб валуна красный.

Вплотную к большому кострищу устраивается малое. На нём греют воду в вёдрах.

Когда большой костёр прогорает, убираются последние угли. Вплоть до того, что насосом для накачки клипера, сдуваются и последние искры-пылинки. Камни слегка обдаются водой. Теперь они выглядят чисто умытыми.

Над пирамидой натягивается наша большая палатка.

В ней стоит сухой жар высшей оздоровительной пробы.

Наконец голые Валентин и Кузьмич заскакивают в палатку. В ней уже и всякая посуда с водой. И квас, сделанный заранее из сухарей. Слышно, как на камни выплёскивается ковшик кваса. Чудесный аромат щекочет ноздри.

И — понеслась. Я только успеваю подносить горячую и холодную воду.

Вдруг оба красные, пулей вылетают из палатки. Три-четыре шага и они прыгают в речку. Выпрыгивают с круглыми очумелыми глазами. Вода-то в речке градусов восемь-девять. И уж теплее не будет. Теплее будет только на пляже у Петропавловки. И то не для нас…

Выскочив из реки, ребята снова кидаются в парную. И так — пока сил хватает.

Наконец наступает и моя очередь водных процедур. Одному париться, может, не так весело, зато приятно сознавать, что тебя обслуживают сразу двое. Можно и покочевряжиться. Ну, будто ты какой-никакой начальник, и пара крепостных охламонов у тебя на побегушках.

Баня — большое дело в полевых условиях. Потому и полагается по такому случаю праздничный обед. Он готовился, между прочим, на малом костре в тот момент, когда на нём грелась вода для бани.

Но сначала ставим палатку на плот. Всё закрепляем. В палатке наводим жилой марафет. Сами же располагаемся у костра на своих спальниках. Из «НЗ» достаётся спиртишко. Очень кстати к солёненькому сигу. Ох, и хорошо! После бани-то!..

Из сухих овощей у нас — борщ. Ну, и жареный хариус. Как показало время, это блюдо не приедается. А вот тоска по свежим овощам и фруктам нарастает.

Уже темнеет. На небе прорезались первые звёздочки. Они крупнеют, становятся всё ближе к нам. Их мерцающий свет всё ярче. А мы сидим у костра — у этой самой большой, самой тёплой и самой близкой звезды. Вкушаем заслуженный отдых. Душевно и неспешно разговариваем за жизнь.

Но вот медленно угасает костёр. Очень неохотно перебираемся со спальниками на плот, в палатку. Пора и на боковую.

С первыми лучами солнца трогаемся в путь. Впереди работа.

Валентин волнуется — мы и так по воле обстоятельств изрядно задержались. Пора навёрстывать. Тут — у Полярного круга лето слишком скоротечно. Это обстоятельство подстёгивает.

Доплываем до нужного ручья или речушки. Становимся на якорь в устье. Готовимся с Валентином к походу. И на рассвете трогаемся вверх.

Кузьмич остаётся в лагере следить за сохранностью нашего хозяйства. Что-то надо починить, подправить. Что-то простирнуть, подлатать. У него ружьё, рыболовные снасти. За всеми этими занятиями он не должен забывать о главном: встретить нас как следует при возвращении.

Правда, оставлять Кузьмича одного по всем инструкциям не полагается. Ничего не поделаешь. Любая инструкция хоть в каком-то пункте, но непременно отстаёт от жизни…

Уходим дня на два-три-четыре. Смотря по обстоятельствам. С собой берем оружие, спиннинги и лодку «двухсотку» в рюкзаке. И еду, разумеется.

Самое ценное у нас из еды — это шматочек сала, привезённого ещё из Питера. Сало мы бережём — только для перекусов в маршрутах. Когда не до обедов.

По пути Валентин находит нужные обнажения. Описывает их. Работая геологическим молотком, отбирает образцы. Я помогаю упаковывать их в специальные мешочки. Но чаще Валентин делает это всё сам. Он великодушно предоставляет мне радость побродить вдоль речки, половить рыбу. «Иди, давай. Часа на три. Посачкуй…» — говорит, с едва скрываемой завистью.

Бреду с удочкой вдоль речки. Прислушиваюсь к звучащей воде на шивёрах и перекатах. Выбираю перекат где-нибудь в устье ручья, впадающего в речку. Взбираюсь на высокий валун и начинаю. Нахлыстом.

В маршруте, когда везёт с погодой, время пролетает быстро. А ежели попали под дождь, то приходится пережидать. Потому как описывать обнажение полагается только в сухую погоду. Не мудрено, что в такие ожидания и настроения наши портятся. Валентин мой превращается в закоренелого начальника. Глаза б мои не глядели на такого…

Застряли мы как-то из-за дождей. Наконец дождались погоды, отработали обнажение, тронулись дальше. Тронулись в темпе.

Через полчаса сунулся я перекурить, а кисета с махоркой… нет. Вспомнил: кисет остался на камне. И так явственно я это увидел, что под ложечкой засосало. А курильщик я был злостный. Ещё с армии.

Озираюсь по сторонам, но ничего кроме кисета не вижу. И я застонал. Валентин делал вид, что не слышит. Наконец говорю: «Валя, не могу. Помираю…» «А и хрен с тобой, — отвечает зло, — Подыхай!..» «Давай, вернёмся…» — говорю. «Ты соображаешь?!. И где мы его там сейчас в траве найдём?!. Да и некогда нам. Спешить надо. В лагере, будет тебе и махорка и кисет. Терпи».

Продолжаем идти. Наконец не выдерживаю: «Не могу. Никуда я дальше не пойду».

Филиппов, с перекошенным от ярости лицом, матерясь последними словами, набрасывается на меня с кулаками.

Я катаюсь по земле и требую свой кисет с махоркой. Филиппов в сердцах пинает меня ногой. Наконец он обессилено машет рукой и поворачивает обратно…

Кисет нашёлся. Стараниями начальника.

Тут же, трясущимися руками, стал громоздить самокрутку из отсыревшей махры. Выкурив две подряд, я сказал: «Валя. Дорогой. Прости, пожалуйста. А не можешь — пристрели…» «Ещё на тебя патрон переводить…» — и посмотрел на меня с прежней начальнической ненавистью. От неё я невольно вытягивался «в струнку, пятки — вместе, носки — врозь», готовый провалиться вместе со своим сырым кисетом в преисподнюю.

Три дня начальник не разговаривал с подчинённым. Три дня он цедил ему свои приказания сквозь зубы.

С тех пор стал я таскать свой кисет на привязи. На длинном шнурке. Встанешь после перекура, пойдёшь, а кисет — за тобой. Пополз.

…Вот и верхняя точка планируемого маршрута.

Мешочки с образцами, лежащие в рюкзаке, дают о себе знать. Так и хочется потерять их вместе с рюкзаком. Дойдя до конца маршрута, устраиваем основательный отдых и перекус. Разворачиваем лодку двухсотку. Столько её тащили, теперь — пускай она нас. Правда, лодка маленькая. В ней нам с рюкзаками тесно. Но зато теперь налегке, зато — вниз. К лагерю…

Речка или ручей полны шивёр, перекатов и полуповаленных стволов. Тут гляди в оба. То и дело приходится вылезать и обводить лодку стороной. Одно утешает: дорога теперь под горку.

По пути нет-нет да отвлечёмся на короткую рыбалку. А то вдруг попадётся глухарь или тетерев. Но прежде чем взять дичь на мушку, выясняем: не копалуха ли это, не тетёрка ли? У мамаш могут быть птенцы. Конечно, вокруг на сотни вёрст ни души, и можно бы согрешить. Но вот… рука не поднимается. К тому же и с голодухи не пухнем, как тогда, на Виви…

Приближаемся к лагерю. Другой раз надо бы заночевать, а уж утром явиться. Но прёмся буквально в темноте.

Когда остаётся ходу минут на тридцать, лупим из двух стволов в облака. Мол, Кузьмич, мы живы, встречай!

В ответ слышим выстрел Кузьмича. Для нас это знак: дома всё нормально. Важный сигнал.

Наконец между стволами деревьев мелькают высокие языки большого костра. А вот и парок над казаном с варевом. Виден. И наш Кузьмич помешивает в казане большой деревянной ложкой. Вот, кажется, подбросил соли…

Мы ещё не дошли, но обе наши души уже упиваются блаженством долгожданного отдыха.

74

Спешащие начальники — Аромат, сбивающий с панталыку любого начальника — Сказочные подарки начальников — Таймени на поводках — Ответ наш скромен, но от души…

В один из дней трудовых будней, расслышали мы рокот вертолёта. Терялись в догадках: кто бы это?.. По нашим сведениям поблизости ни жилья, ни людей.

А через три дня, уже к вечеру, когда мы чалили наш плот к каменистой косе, расслышали вдруг мотор. Лодочный. Шли сверху. Разумеется, мы к тому времени изрядно одичали, и нам страсть как хотелось увидеть одного-двух собратьев по цивилизации. Не хотелось думать, что в тайге от таковых бывают и большие неприятности…

Звук мотора приближался.

Выбрались мы из палатки. Ждём.

Из-за поворота вылетела «казанка». В ней два мужика. Они явно намыливались проскочить мимо с песнями. Мы засвистели, закричали, замахали руками.

В лодке сбросили скорость. Посовещались и развернулись к нам.

Подплыли. Смотрят на нас сурово, по-начальнически. У каждого на поясе кобура с оружием. Мы же, на радостях, не придали значения этой военной суровости. Приглашаем к себе.

Приплывшие оказались действительно большими начальниками. Аж из Москвы. Из номерного геологического института. Они инспектировали отряды своего заведения. И, между делом, забросились вертолётом половить тайменя. Мы глянули их улов. Экземпляры нам показались мелковатыми. Ну, может, у них только началась ловля, всё было ещё впереди.

Мы беседовали, стоя на нашем плоту. Гости говорили о том, что им надо спешить. Что они, пожалуй, тронутся дальше. Вдруг один из гостей потянул носом. «Какой приятный аромат, — говорит. — Чем это у вас так пахнет?» «Да это у нас в палатке развешен таймень копчёный». «Правда?». «Да вы загляните в палатку. Перекусите, чайку испейте. У нас и переночевать можно. Вон уже как темно. А с утра двинетесь дальше».

Запах копчёного тайменя тем временем заморочил голову и другому гостю. Оба просунулись в палатку. Увидели как с вешала под потолком свисает ряд золотистых «ремней» метровой длинны — таймень холодного копчения. Опытные большие начальники переглянулись. Спесь и командирство исчезло с их ответственных лиц. Появилось здоровое человеческое любопытство.

Гости втиснулись в палатку. Не спуская глаз с вешала, сели за стол. Валентин занял их деловой беседой. Мы же с Кузьмичом зашевелились. Быстренько накрыли стол. На середину стола водрузили бутылку. Запотевшую. Она у нас перед этим чуток повалялась в ледяном роднике.

Когда разлили по первой стопке, я повернулся к вешалу и взмахом эвенкийского ножа отсёк изрядный кус балыка. Попросил гостей не побрезговать, отведать.

Гости отведали и… заторчали.

На первый план их внимания вместо Валентина вышел я. Пошли вопросы научно-практического свойства: как, каким образом достигается эта янтарная золотистость продукта? А этот вкус? А этот аромат? Сколько и какого помола соли уходит у меня на обработку одного «ремня».

Я оседлал своего конька. Это же я занимался экспериментами с копчением тайменя.

Охотно делюсь теоретической стороной дела. Время от времени выводил гостей из палатки. Показывал как я оборудовал экран из брезента для сырой рыбы. Как устанавливал печку и её трубу. Каким образом добивался того, чтобы дым был холодным. Как следил за огнём. Каким видом тальника пользовался, создавая дым нужной кондиции. Словом, выдавал сокровенные военные тайны. Но уж очень внимательно меня слушали большие начальники. И, как не странно, задавали весьма толковые вопросы. В благодарность за мою лекцию гости сползали в свою лодку. Принесли и выложили на стол пяток свежих огурцов, пяток помидорин и пучок зелёного лука! Это было чудом. Чтобы здесь, в Заполярье увидеть такое угощение!.. Мы расценили это как знак высочайшего уважения и дружественности. Мало того, мы были награждены каждый по настоящему яблоку. От последнего подарка у меня навернулись слёзы. У Кузьмича и Валентина я этого не заметил. Что с них взять — толстокожие. Слушали меня толстокожие с некоторой скукой. Мол, мели Емеля… И это при том, что я не скрывал заслуг своего учителя, скромного командира нашего отряда — Валентина Филиппова, который чуть не убил меня за посеянный кисет с махоркой… А ведь это он охмурил меня своим тонким мастерством коптить тайменя.

Разморенные приёмом гости, согласились у нас переночевать.

На утро поднялись они с солнышком. Поднялись и мы.

Выбегая на берег по нужде, один из гостей вдруг истошно заорал: «Спиннинг!.. Скорее спиннинг!..» Второй гость выскочил из палатки тоже с криком: «Где?!. Чего?!.» И оба они уставились взглядами в одну точку.

Встающее солнце высветило под нашим плотом тени крупных рыбин. С берега эти подводные лодки были хорошо видны. Они-то и явились причиной первого крика.

Валентин попросил гостей успокоиться. Он склонился над скобой, вбитой в крайнее бревно плота. К скобе были привязаны пять крепких шнуров. Валентин потянул за один. Вода вокруг закипела. Не без труда была вытянута рыбина. Килограмм на десять. Валентин удерживал её с трудом. Тут подоспел Кузьмич с дровяным полешком в руке. Коротко им размахнулся и… успокоил.

Пришлось объяснять высоким гостям простые вещи такого порядка: мы плывём на плоту, работы много и, чтобы не терять время на чепуху, чтобы иметь пищу свежей и калорийной, придумали этот способ её хранения. Мы его даже не запатентовали.

Гости удивлённо переглянулись. В их глазах появилось ещё большее неподдельное уважение к нам — рядовым работникам геологии. Это уважение значительно возросло после того, как Валентин попросил дорогих гостей принять тайменя в знак подарка по случаю знаменательной встречи. После этого краткого спича, Кузьмич отнёс тайменя в лодку гостей.

С тем и простились.

Словно камень из рогатки, «казанка» наших гостей выскочила на стрежень реки.

Они махали нам, пока не скрылись за поворотом.

75

Дождевая спячка с прибамбасами — Бочки и их применение — Попытка пойти по стопам капитана Врунгеля

Трудовые будни продолжились.

Неожиданно навалилась неделя сплошных проливных дождей. Перезимовывали мы её почти безвылазно в палатке. За картами, играя то в дурака, то в кинга. Тут кто-нибудь лениво замечал: «А балыки-то наши вон — стали плесенью покрываться… Надо бы постным маслом…» Но встать и сделать доброе дело было лень любому.

Из-за этой сплошной дождевой хмари, начали путать день с ночью. И если бы не регулярная связь с Ефимычем, у нас четверги поперёд вторников запрыгали бы.

Далёкий Ефимыч подбадривал. Говорил, что каждый вечер вымаливает у метеорологов приличный прогноз.

А пока нам приходилось кое-как перемогаться и от перепадов настроения, навалившихся на нас вместе с дождями. Порою доходило до крайности, когда лицо коллеги казалось не лицом, а гнусной рожей, по которой хотелось звиздануть сковородником.

Но вот дожди пошли на спад, приплыла срочная работа. По берегам и на косах стали попадаться двухсот литровые бочки из-под горючего. Из-за дождей вода в реках поднялась и начала смывать бочки с берегов у посёлков и факторий. Их оставляли у воды по нашей неискоренимой привычке всё делать спустя рукава. И вот поплыли… Поплыли и те, что были ещё с горючим. Горючее нам тоже было кстати. Для лодочного мотора.

Загнать пустую бочку под большой намокающий плот — было тяжёлой работой для троих. «Эх, — вздыхал я, — сюда бы отделение солдатиков с полигона Струги Красные!..» Но солдатики не слышали моего призыва. Да и командиры наверняка не отпустили бы просто так — за один рыбный закус…

Приходилось корячиться втроём. С муками, с руганью, с криками: «Раз, два, взяли!..»

Вогнали. Три бочки под передок и три — под корму. То-то забавный вид приобрело наше плавсредство. Эдакий лапоть с задранными носком и пяткой.

В самом начале, когда мы только-только соорудили «корвет», я закрепил на шесте антенны обычный чёрный флаг с черепом и косточками. На флаге обозначил и название судна: «ЖЛОБ». Конечно, я поступил некрасиво, ведь я ни с кем не посоветовался по поводу имени для нашего корабля. Это моим коллегам страшно не понравилось, они обиделись. Стали требовать от меня, чтобы я убрал своё «хулиганство». Мол, шибко дискредитирует высокий смысл общего труда… В замен предлагали какие-то сопли. Типа: «Победа», «Удача», «Север». Я ухватился за первое, но при условии, что две начальные буквы будут аннулированы. Не приняли. Мало того, топонимическая комиссия совсем осерчала. Мол, от моего варианта на нас дождём посыпятся одни неприятности, которых и без того хватает.

Не помог и рассказ о капитане Врунгеле.

«Роджер» пришлось снять. Спрятать в рюкзак. До лучших времён. Когда судьба занесёт в круг более интеллигентных, слегка пиратствующих, водоплавателей.

76

На смородинных берегах Таймуры — Отнюдь не бредятина, навеянная витаминным содержанием потребляемых соков

Вот мы и вышли на просторы Нижней Тунгуски. Той самой реки, на берегах которой живали когда-то суровой жизнью купцы Вячеслава Шишкова из его романа «Угрюм-река». Пятнадцать лет жизни потребовал роман от автора. «Угрюм-река» — та вещь, ради которой я родился…» — написал он, когда труд был осилен.

Отменная погода застала нас в устье прекрасной реки Таймуры, впадающей в Тунгуску.

Посреди устья возвышался живописный скалистый бивень.

Пошли маршруты вдоль Таймуры по обоим её берегам. Тут мы заторчали надолго.

Уже лето перевалило свой экватор. Ночи становились всё непрогляднее и прохладнее. Звёзды на небе — всё крупнее и ярче. Млечный путь походил на тракт, выложенный булыганами сверкающей соли.

А днём — жаркое солнце. Вдоль ручьёв появились красные фонарики на ветках — смородина. Мы вымочили фанерную бочку из-под сухого молока. Поставили снаружи — у стенки палатки. Так, чтобы она всегда была в тени. А в ней, круглосуточно, к услугам жаждущих, теперь всегда имелся чистый сок смородины. Хлопотно, конечно. Но, если не лениться, то воздаётся сторицей…

А тут ещё подошла-поспела чёрная смородина. Я и предполагать не мог такое. Крупная, сочная. Совсем не походила на дикую.

Сколько же её было по высоким берегам! Не иначе как вывел её когда-то ученик одного из Вавиловых. Может, за своё почтение к учителю и был он самим академиком Лысенко спроважен в Сибирь отбывать срок… Уж очень не любил академик всемирно известного учёного и его учеников. Придумали, понимаешь, какую-то чепуху — генетику, а она никаким боком не стыковалась с марксизмом.

Слава Богу, время всё расставило по своим местам.

Собирали мы крупную сочную варварским образом. Подойдёшь с ведром к кусту. Стукнешь по нему ведром. Посыплется ягода. Какая — да попадёт в ведро. А какая — мимо — на землю. Не нагибаться же, не собирать по ягодке, как на дачных шести сотках.

Поворачиваешься к следующему кусту. Ведро набирается быстро.

Мы иногда, сидя в тенёчке и попивая дармовые целебные соки, начинали вдруг мыслить и рассуждать по-государственному. Вот нам завозят из экзотических стран бананы, финики всякие, ананасы с кокосами. И мы этим странам выкладываем тугрики за их старание. А ведь этот заморский продукт надо сажать, поливать и выращивать. Так? Так! Затраты? Затраты! А тут — халява! Тут тебе ничего не надо делать. Привезти народ, гуляй рванина!.. Снабдить всех вёдрами и — вперёд к какой-нибудь победе!.. Заодно, глядишь, малость развили бы ведёрную промышленность.

Разумеется, пришлось бы создать и спецзаградотряды. Их задача: строго следить, чтобы сборщики продукта не уединялись, скажем, в кусты для распивания и закусывания дармовой сладостью.

Тогда мы сибирской смородиной и продукцией из неё могли бы не только всю Европу завалить. Заодно и экзотические страны могли бы… Ведь им, в экзотических, поди, уже осточертели финики с бананами. А тут тебе такая новинка! И экологически чистая. Ведь у нас здесь на пятьсот вёрст в округе ни души нет, не то, что какого-нибудь мелкого, гнусно попёрдывающего заводика.

Иногда мне приходило в голову: «Интересно, а как бы развернулись на этом фронте потомки тех купцов Шишкова?.. Но они, судя по всему, не выжили бы… Не смоги бы…»

Мы с Кузьмичом приставали к Валентину взять в руки карандаш (каким он делает описания обнажений), листок бумажки и посчитать. Сколько можно собрать только одних самолётов (в том числе и боевых — ракето — несущих) на деньги, вырученные от продажи продуктов из сибирской смородины. И ведь мы могли бы при этом поберечь свои газ и нефть!.. Вот и был бы у нас солидный фонд на чёрный день! Это ли не государственный подход!..

На наши просьбы Валентин отнекивался. Он морщился, отмахивался, говорил, что не прихватил с собой в поле ни логарифмическую линейку, ни бухгалтерский арифмометр. Без этих приборов наши разговоры, как он считал, лишены математического обоснования. Без него они — «сплошная маниловщина» и детский лепет. Оно и верно, пожуёшь этой чудо смородины, и о чём только не размечтаешься. Какая только в башку бредятина не вопрётся…

77

Трактат о крылышкующей сволочи

Между прочим, окончательно скатиться в «маниловщину» и по любому другому поводу не позволяли нам оводы, комары и мошка.

В самом начале лета, когда, казалось, жизнь ободряюще улыбается из-под каждого кустика, появляются они — гнусные дискредитаторы добрых чувств и настроений.

Бывало, помоешься утречком в хрустально-прохладном ручье. Под натиском бодрящей свежести подумаешь про себя: «И жизнь хор-роша! И жить — хор-рошо!..» И в ту же самую секунду тебя в плечо, сквозь плотность куртки — энцефалитки, ка-ак долбанёт… искрой электрошокера! Изо рта вырывается нутряной волчий взвой в антураже сплошной нецензурщины. Глаза, бешено вращаясь, ищут того милиционера, который нажал кнопку, приняв тебя за демонстранта, нарушившего общий порядок. Не найдя этого милиционера, в досаде шлёпаешь запоздало себя по плечу. Да так, будто это плечо врага…

И весь этот болевой синдром сотворило крылатое серое насекомое, размером всего с пулю от «мелкашки». Это ж сколько надо носить в себе жгучей злобы, чтобы всех стричь под одну гребёнку: и лося, и лошадь, и оленя, и человека в трудовом порыве, и мелкого тунеядца — безобидного зайчика.

Но вот заканчивается месяц июнь. Их — слепней-оводов — Господь призывает к ответу за злодеяния до полного исчезновения.

На авансцену выходят комары. Несметными полчищами. Выходят отравить человеку существование и покорёжить до неузнаваемости его облик.

Именно из-за этой твари частенько не удаётся толком разглядеть: что там конкретно плавает у тебя в миске с первым блюдом. Слой отварных комаров закрывает истинное содержимое. И бесполезно отводить этот слой ложкой.

В результате приходится считать, что отварные комары в таком количестве — тоже мясо. Со временем научаешься не брезговать им. Есть-то охота.

Но с комарами ещё можно сожительствовать. Плотная спецодежда, жидкость диметилфталат или мази в тюбиках. Наконец накомарники, москитные сетки на ночь. Всё это позволяет сохранять некий барьер между телом и наглым натиском хулиганствующей шелупони.

Удивительное дело. Эта сволочная шелупонь как-то очень снисходительно относится к аборигенам. Редко увидишь эвенка в накомарнике. Вот комар садится на смуглый нос оленевода. То он прогуляется по этому носу. То вновь остановится, видимо, выбирая место для бурения. Но, странно, к геологии так и не приступает. Он явно наткнулся на определённый код, позволяющий отличить своего от чужака. Так что дискриминации подвергаемся мы — чужаки. Словом, им наша кровушка — и выпивка, и закуска.

Но особо достаёт крылышкующая сволочь, когда приспичит «сходить до ветру…». Особливо, когда по-большому. Сделать это под кустом, на ходу — значит добровольно подвергнуть себя инквизиторской пытке.

Если поблизости широкая река, то всё просто. Садитесь в лодку и выплываете на стрежень. Там ветру — поболе, сволочья — помене. Оно страшится утонуть, не долетев до лакомства.

А ежели поблизости нет широкой раздольной сибирской реки?.. Тогда остаётся забраться на вершину могучей лиственницы. Это тяжело, хлопотно. К тому же надо успеть…

К восхождению такого рода готовятся загодя. Выбирают дерево. Да так, чтобы оно стояло в стороне от других. Чтобы, значит, было обдуваемо энергичными зефирами.

У этого способа один недостаток. Скажем, сделал дело на вершине, спускаешься вниз к ожидающим товарищам, и тут выясняется, что тебе опять охота…

Слабым утешением при этом может быть мысль, что оводы-слепни, по ходу лета пропадают. Что от засилья комаров можно перевести дух в клубах дыма. Вон, привычные олени, зачуяв костёр, так и лезут в пекло. А ведь у нас ещё и накомарники, и марлевые сетки для ночного отдыха. Есть жидкость диметифталат, от которой не столько комары загибаются, сколько всякие предметы из пластмассы. Загибаются в полном смысле слова: приобретают такую форму, что вконец становятся не пригодными к делу. Скажем, расчёска, шариковая ручка…

Невольно стараешься обходиться без казённой жидкости. И тут со временем возможно некоторое привыкание. Когда начинает казаться, что у крылышкующей шелупони притупляется их человеконенавистническая суть. Скажем, у меня смуглая кожа и получается, что со временем шелупонь начинает принимать меня за аборигена, за эвенка.

Но что такое слепни, комары по сравнению с мошкой?.. Мелкие детские бумажные самолётики.

В реках далёких стран Южной Америки живут пираньи. Известно, людоедствующие создания. У нас в тайге эти пираньи летают. И называются мошкой.

Нашу мелкую тварь только под хорошим электронным микроскопом можно разглядеть. Вернее, разглядеть структуру и механизм жевал этого существа.

Эта тварь гнобит всё живое от рассвета до заката. Плевала она на ваши сетки, накомарники (пролезет в любую их ячею); на дымы с хитрыми мазями.

Она не просто кусает. И на десерт кровь не сосёт. Она (тварь поганая!) мельчайшими щипчиками выхватывает мельчайший кусок вашего кровного мяса, оставляя язвочку. Специально для болезнетворных бактерий. Им — бактериями — в этих условиях язвочки — полная лафа для жизнедеятельности и процветания. В результате работы мошки участки тела человека подвержены жестокому зуду, от чего кожный покров разбухает, краснеет, покрываясь гнойными выделениями. Представьте себе живописность своего лица обработанного нашей порхающей пираньей…

Касаемо этой твари, Валентин как-то рассказал побывальщину.

Несколько лет тому назад взял он в поле мужика. Здоровяка, красавца. Мастера спорта по штанге. Начальник отдела кадров при оформлении штангиста заметил: «Экая дурында!..» А вот геологи тихо радовались, что здоровяк поможет отряду, когда придётся обносить непроходимые водопады рек. Когда всё имущество надо будет перетаскивать на себе до спокойного места под порогами.

Так вот, услугами штангиста толком воспользоваться не пришлось. Как только появилась мошка, этот здоровяк сник, угас и превратился в несчастного, вконец замордованного инвалида.

Он был белокож, с огромной массой тела. Было где порезвиться подлой твари. Штангист невольно расчёсывал шею, лицо, запястья рук до крови. Веки глаз распухали. Он не мог видеть перед собой. Чтобы что-то рассмотреть, он должен был пальцами раздвигать веки. При такой занятости рук, где уж ему было показать удаль грузчика.

Ему не было покоя ни днём, ни ночью. Он потерял сон. Не мог есть. Весь осунулся. Плакал, умолял что-нибудь сделать. У всех на глазах погибал человек медвежьей конструкции и силы.

Пришлось Валентину вызывать вертолёт. Рейс не был предусмотрен никаким предварительным планом. Прокол обернулся для руководителя отряда скандалом.

Штангиста отправили на Большую Землю. С тех пор, по стереотипу, здоровяков не очень-то жаловали при формировании отрядов. Считалось, плюгавые более выносливы и надёжны…

78

Гостеприимство коллег — Тарелкин — «Дама с собачкой» — Сыр-бор из-за ящика с маслом

По мере движения нашего корабля мы стали чаще вглядываться в осколок зеркальца. Вернее, в свои лица, распухшие и расчёсанные до неузнаваемости. Дело в том, что впереди маячили встречи с цивилизацией. У нас на пути были посёлки. Нам не терпелось увидеть собратьев по разуму. Не терпелось зайти на почту фактории. Вдруг долгожданное письмецо, затюканное штемпелями, дожидается тебя.

Первым таким очагом цивилизации на нашем пути оказалась фактория Учами. Но мы сначала отработали оба берега реки Учами. Потом только направились к самой фактории. Она располагалась ниже по течению Тунгуски, на левом её берегу.

В Учами стояли отряды московского геологического института. Мы встречали их лодки. Ребята звали нас остановиться у них. Обещали баню и ночёвки в просторной избе, под крышей. Словом, хорошее это было место, чтобы перевести дух. Тем более что впереди нас ожидал большой и сложный путь.

Так что когда мы причаливали свой неповоротливый дредноут, к нам на помощь сбежались свободные геологи.

Валентин ушёл с деловым визитом к начальству.

Стало ясно, что нас ждали. Что для нас уже протапливается баня. Намечается и товарищеский ужин по случаю встречи питерских и московских тружеников.

Появился Валентин. Он подтвердил дружеское расположение к нам москвичей. Оказалось, что про нас давно наслышаны здесь от тех двух больших начальников. Тех самых, которых мы принимали тогда на Виви. Приятно сознавать, что впереди тебя бежит отнюдь не дурная слава…

Ближе к вечеру мы хорошо попарились, помылись. И уже при свете звёзд и керосиновых ламп нас угостили дружеским ужином с тостами во имя корпоративной дружбы.

Особенно усердствовал завхоз Тарелкин. Уж такой он оказался предусмотрительный. Мы только диву давались. Меня удивило то, что он всё время в шляпе.

Через много лет я узнал про такого же человека, который и спать ложился в головном уборе с широкими полями. Михаил Боярский. Теперь этого певца и артиста почти весь мир знает.

Касаемо же Тарелкина, вернее его шляпы, надо сказать, что была она какая-то серенькая, вмеру мятая, неказистая. Но шляпа. Плешь что ли помогала скрыть? Но кого здесь, среди своих, стесняться? И ещё удивительное: звали все его только по фамилии. Тарелкин. В шляпе на берегу таёжной реки. Странно. Странно и забавно.

Приходил мне на память и наш Туруханский начальник базы Масюк. Шляпа Тарелкина и пробки в двустволке Масюка… Что-то общее виделось в этих нюансах. Нечто такое, что характерно для породы хозяйственников.

Казалось бы, мы дошли до самого дна счастья этого удивительного дня, этого вечера. Но нет. Нам предложили… посмотреть кино. Это уже не укладывалось ни в какие рамки. Мы, было подумали, что это трёп, дружеский розыгрыш, а не блажь сытых и благодушных.

Но нас привели в избу. С осени она станет школой для ребят младших классов. И показали нам кино. «Дама с собачкой». Мы купили каждый по десять билетов. У киномеханика местного — тоже был план.

И сидели мы прямо на партах. Смотрели на экран и всё не верили, что это мы. А там — на простыне протекала другая человеческая жизнь. И не просто протекала, а трогала… Трогала до слёз…

Мы благодарили ребят за сердечный приём. Благодарили Тарелкина в шляпе. Мучались мыслью: как и чем могли бы отблагодарить их всех. Не фирменными же балыками. Слишком мелко. Ничего, адекватно- впечатляющего, нам пока в голову не приходило. Подумывали, мол, вдруг кто-то из них встретится нам когда-нибудь в будущем. Уж тогда-то мы найдём наш достойный ответ Керзону…

На следующий день мы зашли на почту фактории. Три письма получил только Валентин. Кузьмич писем не ждал. Очень давно не было самолёта и потому, видимо, мои письма ещё были в пути. Пришлось оставить заявление, чтобы их переслали в Тутончаны. Фактория — впереди на нашем пути.

С почты тронулись на свой дредноут. По пути зашли попрощаться с ребятами, которые занимались камеральными делами.

Тарелкин в шляпе помог нам затариться необходимыми продуктами в местном магазинчике. Без его записки вряд ли что бы у нас вышло.

На плоту проверили своё ходовое хозяйство и тронулись в путь.

Нам махали и свистели с крутого берега.

Идём вниз по течению, переплывая Тунгуску. Нам надо было посмотреть верховье небольшой речушки.

Подошли к ней. Смотрим, на берегу эвенки. Со стадом оленей.

Вид оленеводов был какой-то шибко унылый. У женщин, возившихся с младенцами, даже слёзы на глазах. Они бросились к Валентину, распознав в нём начальство, и принялись жаловаться.

Не сразу, но выяснилось. Эвенки обслуживали работу одной из партий геологов. По завершении работы их рассчитали, перевезли на пароме со всем стадом через Тунгуску. Отсюда они должны были двигаться к местам своего основного пребывания. Но вдруг обнаружили, что им при расчёте недодали ящик сливочного масла. Стандартный, четырёхкилограммовый… Всё они получили: и чай, и соль, и сахар, и муку. А вот с маслом… Получали три ящика, а у них оказалось два.

При воспоминании о недостающем ящике они начинали плакать. Прямо как дети, от которых вдруг отвернулась мамаша.

В их путанных объяснениях то и дело упоминался «насяльник сляпа», что они «сляпу осень боялся… Балсой насяльник!..»

Да и лодки у них не было, чтобы вернуться.

Они умоляли Валентина: «Насяльник, помоги!.. Насяльник ходи экспедиция!.. Ходи насяльник сляпа. Насяльник, масла давай!..»

«Ладно, подумаем… — озадаченно изрёк наконец Валентин. — Пока некогда. Надо сходить в маршрут. Вернёмся и решим…»

Собрали рюкзаки. Было двинулись. Но тут за нами увязался эвенк с оленем. Каюра звали Коля. Коля взялся нам помочь. Мы отказывались, но Коля мягко отобрал у нас рюкзаки и в два счёта очень ловко приторочил на спину оленю.

Впереди шёл Коля со своим вьючным животным. Чуть позади — мы с Валентином. Таких облегчённых прогулок у нас ещё не было. Даже геологический молоток начальника — ехал на олене.

«Во влипли! — рассуждал Валентин. — Что делать-то? Они нас так по-дружески встретили, приняли, проводили. А мы, значит, вернёмся требовать ящик масла, а!?.. Может, никакого ящика им больше и не полагается? Может, пропили его и затихарили… Поди, разберись… Нечего нам соваться в эту дребедень. Вернёмся и поплывём дальше».

«Валь, — говорю, — да ты вспомни как все они ревели. Ну, не могут они хором так прикидываться валенками… Ты ведь и сам рассказывал как их на каждом повороте норовит нагреть наш брат — европеец. Это же наивные малолетки. И тоже беззащитны перед нашей скотскостью… А этот Тарелкин… Не он ли, хлюст, прошустрил?..»

Вспомнил я армию. Этих беспомощных азиатских новобранцев. Как над ними куражились старики…

Я ныл и давил. Валентин в ответ помалкивал. Лицо его становилось всё злее. «Вот влипли! — повторял. — И подсунул же нам чёрт этот маршрут…»

На следующий день в полдень мы вернулись с Колей и его оленем из маршрута. Перекусили, отдохнули часок. Потом я поставил мотор на нашу «Казанку». Позвали кого-нибудь из каюров поехать с нами. Но ни один не согласился. Они в страхе отворачивались и мотали головами… Ситуация становилась совсем бессмысленной. Ну, приедем. А что говорить? «Давайте нам ящик масла!?..» Ведь и накостылять могут… И будут правы.

Валентин уже срывался в сердцах: «Да пошли все со своим маслом в чёрную жопу!..»

«Валентин, — говорю, — поехали. Чтобы судить — у нас на руках нет козырей. Давай мы просто подъедем и расскажем начальнику всей экспедиции. Как его звать там?.. Расскажем только то, что знаем…» «Сказитель хренов! Езжай сам!..» «Без тебя, Валя, дребедень получится. Совсем не убедительная…»

Уговорил, поехали.

Захара Шураева — руководителя поисковых работ застали на месте.

Здоровенный мужик. Хмурый. Лежал на раскладушке. Слушал приёмник. Похоже, перемогался после простуды: хлюпал носом, хрипел. При нашем появлении сел: «Никак решили в мою шарагу завербоваться?» — спросил безразличным тоном. «Да нет, Захар Иванович. Тут дело такое… Прямо не знаю с чего и начать…» — сказал Валентин. «Начинай с начала. Да покороче».

Шураев слушал опустив голову. Когда Валентин закончил, он постучал в стенку, крикнул: «Виктор, найди Тарелкина и — сюда его».

Появился улыбающийся Тарелкин в шляпе. Чуть позади его — парень. «Виктор, — сказал парню Шураев, тяжело поднимаясь с раскладушки, — выдай ребятам со склада ящик масла». Хмуро взглянув на нас, пробурчал недовольно: «Ладно. Ступайте, ступайте…»

Уже на крыльце мы услышали: «Тарелкин, сволочюга, ты опять?!.» «Чего опять-то?!.» «Дуриком прикидываешься?!.. А кто эвенков опять на масло нагрел?..» Раздался грохот падающего тела, послышались удары.

И вспомнилось из дневника Андрея Платонова: «Как дам, дак ты из сапогов вылетишь!»

Тарелкин верещал: «Я им всё!.. Всё сполна!» «Врёшь, паскуда! Ведь врёшь!..»

Мы спешили поскорее уйти от этих голосов.

Возвращались в свой лагерь с тягостным чувством. На душе было гнусно…

Эвенки, увидев на дне лодки злополучный ящик, запрыгали от радости. Хотели зарезать оленя. Но Валентин раскричался на них: «Всё!.. Кончайте свой балаган!.. Нам некогда! Уходим! Работа ждёт!..» «Насяльник ругаца… Ой, ругаца…» — разом притихли каюры.

Смеркалось. Мы приторочили дюральку к плоту. Навесили на транец плота мотор и… скорее от этого места. Подальше…

Я сидел на руле.

И уже когда вышли на стрежень реки, услышали выстрелы из ТОЗовки. Стреляли с левого берега. Стреляли в нас. Одна пуля попала в колпак мотора.

Филиппов подскочил ко мне, заорал: «Сваливай под правый! Под правый!..» Но я уже и сам инстинктивно взял круто вправо.

И снова вспомнил я, что мы идём по Нижней Тунгуске. По той самой… По Угрюм-реке. На берегах её кипели когда-то не шуточные человеческие страсти…

79

Письма — Кузьмич — Кузьмич и Моряк

Прошли фактории Тутончаны и Ногинск. Впереди маячил конечный населённый пункт — Туруханск. Но как далеко до него ещё было. До того места — где круг нашего рабочего путешествия замкнётся.

В Тутончанах я получил наконец письма из дома. Даже в армии я не испытывал такой радости от писем близких. Видимо, всё дело в расстоянии, которое пришлось преодолеть конвертам.

Я их перечитывал и перечитывал.

По этому поводу Кузьмич спрашивал, ухмыляясь в сивые усы и бороду: «Ну, чё? Выучил-то на зубок-от?» «Ишо нет», — отвечал я ему в тон. «Ну, доиграшша, што одни дырки от бумаги остануца. Тадыть и перестанешь зенки портить…»

Мне всегда было приятно слышать речь Кузьмича. Особенно его шутки. Он вообще почти не говорил. Только если его спрашивали о чём-то. И то не сразу отвечал. А так, в основном, только хмыкал в усы и бороду.

Его ничем нельзя было удивить. А тем более напугать, вывести из себя. Казалось, порцию самого страшного и тяжкого, что выпадает на долю каждого из нас, он уже принял. Здесь в Сибири…

Работал на Лене. Матросом на барже, доставлявшей на фактории различный строительный материал. Как-то по пьяне не углядели — случился пожар. Сами успели выскочить на берег, а баржа ушла в дым.

Люди уцелели. Уцелел и Кузьмич, но загремел.

В лагерях остался мужиком. Без завистливой злобы, в деле — безотказный. Мы с Валентином очень ценили эту его молчаливость, идущую от крепости нутра.

Нежность суровой натуры Кузьмича изливалась на нашего пса Моряка.

Со временем стало ясно, что пёс был создан лишь для одного: в хозяйской упряжке возить зимой воду с проруби Енисея. Никакое зверьё, никакая охота его не интересовали. А, может, тот урок, который ему преподал на озере Виви наш командир, убил в нём здоровый охотничий инстинкт?… Да, да… Тогда, когда он с голоду напал на первую нашу щуку…

Нет всё-таки это был изрядный лоботряс. Он и лаять ленился. Иногда мне казалось, что Кузьмич испортил пса окончательно. Тем, что молча поощрял его постоянное лежание-отдыхание возле миски всегда содержащей толику пищу. Помнится, первое время Моряк ходил с нами в маршруты. Но как-то быстро это занятие ему стало казаться трудовой тягомотиной. Пёс стал задумываться: а зачем она мне? Поощрениями меня и так удостаивают… И быстро прибился к берегу Кузьмича. Кузьмич цацкался с ним, как с инвалидом. Порой было прямо тошно смотреть на то, во что превращалась сибирская лайка. Мы с Валентином помалкивали. При этом мы оба про себя злорадствовали: «Ничего. Придёт зима, потаскаешь бочки с водой… А пока, чёрт с тобой, сачкуй!»

80

Хотели как лучше…

Всё короче становились дни, всё прохладнее и длиннее ночи. Рассветы — всё туманнее.

Солнце поднималось, медленно рассеивая влажную дымку. Наконец оно загоралось таким ярким и мощным светом, словно прощалось со всем живым навсегда…

Не от мощи ли такого солнца всё ярче золотилась хвоя лиственниц на берегах рек и ручьёв?.. В безветрие эта красота была удивительно умиротворяющая. Когда долго и в раздумье упиваешься ею, когда вдруг заметишь золотые нити паутины. Переливаются оттенками всё того же золота, и, кажется, что они покоятся на живой дышащей груди дремлющего великана…

В устьевых каньонах небольших рек на рассвете, всё чаще слышны громкие крики гусей. Они тянулись с Заполярья. Торопились на юг. В их криках слышна была и дерзость вызова судьбе.

Другой раз расслышишь крик приближающейся стаи, выскочишь из палатки — летят! И так низко над плотом, над тобой. Стараешься скорее опустить удилища. Думаешь: «Во прут-то!.. За антенну-то хоть не зацепитесь!..» И невольно приседаешь сам, чтобы какой-нибудь олух молодой не втюхался в тебя… Засвистишь, замашешь руками — уж так охота душе, чтобы он — молодой — впервые долетел вместе со всеми до далёкой теплыни…

От дождей в верховьях вода прибывала. Обстоятельства складывались так, что надо было спешить. Опять спешить. Тунгуска становилась все шире и полноводнее; мы стали двигаться на плоту и ночами. Правда, иногда проснёшься среди ночи, выйдешь из палатки, а плот прибило к берегу. Начинаешь его выводить опять на стрежень. Выведешь и — снова в палатку, спать дальше.

Но однажды Кузьмич вышел вот так же ночью. Смотрит: плот посреди реки, но не плывёт, стоит на месте. Вот тебе раз! Такого ещё не было.

Оказалось плот налетел на булыган по причине резкого падения уровня воды.

Мы сидели на булыгане, как горшок на колу плетня.

Два дня пытались слезть.

Сэкономленное время полетело псу под хвост.

Что только не делали. Пытались стащить плот с помощью «казанки», разогнавшись под мотором. Сами лезли в ледяную воду, орудуя плечами и шестами. Почти весь неприкосновенный запас спирта извели на борьбу с неминучей простудой.

Оставалось ждать. Когда в верховьях усилятся дожди и воды прибавит.

На третью ночь Кузьмич вышел из палатки глянуть окрест. «Мужики! — орёт. — Плывём!»

Мы с Валентином выскочили из палатки. «А ведь плывём», — говорю. Валентин свою радость проявил по-своему. Он набросился на Моряка: «Даромоед! Хоть бы гавкнул, зараза!.. Совсем оборзел! Только жрать умеешь! Заботы коллектива тебе по боку!.. Фармазон! Пентюх рыжий!..»

На это Моряк подошёл к Кузьмичу, прижался к его ноге и посмотрел на начальника сухо. Даже с вызовом…

81

У Большого порога — Малыш — Кажется, заимели ещё одного дармоеда…

Наконец поплыли с верховьев и льдины. Мы всё чаще вглядывались в карты, прикидывая успеем ли до ледостава.

По смете на завершение работ нам уже никаких вертолётов и самолётов не полагалось — только своим ходом до Туруханска.

Когда мы подошли к устьевым скальным порогам, стало ясно: успеваем. От порогов до пункта, где вождь всех времён и народов «возжигал», оставалось нашего хода с неделю. Но пройдёт ли благополучно наш плот пороги?

На подходе к ним, мы прибились к берегу. На «Казанке» пошли с Валентином исследовать диспозицию валунов, характер сливных проходов.

Перебираемся под другой берег. Слышим: собачий лай. Видим: по берегу бежит собака. Полная копия нашего Моряка. Только явно моложе и меньше размером. Лаяла она истошно. Но, чёрт её знает, вдруг где-то поблизости хозяин.

Собака то и дело порывалась броситься в воду, к нам. Потому я был вынужден уводить лодку от берега. Но в конце концов нам надо было посмотреть сливы реки и под тем берегом. Пришлось возвращаться, но гораздо ниже по течению. И каждый раз опять появлялась собака. Она рвалась к нам. Наконец прыгнула в воду. А впереди, как раз, порог с кипящей водой. И пришлось править на собаку. Валентин изловчился схватил её за шкирку и втянул в лодку. «Ещё одного дармоеда заимели», — крикнул. «Не горюй, — стараюсь переорать шум воды. — В Туруханске найдём хозяина. С него ещё бутылку слупим!..»

Валентин, с кислой миной на лице, обречённо махнул рукой.

День у нас ушёл на изучение порогов. Твёрдой уверенности мы не обрели — было страшновато.

Вечером мы закрепляли имущество, компактно и основательно укладывая барахло. Надели спасательные жилеты, как положено по инструкции. Одевали мы их редко, потому они у нас имели жутко новый вид и жутко оранжевый цвет.

Кстати, вся дальнейшая практика моей работы в поле показала, что жилеты выдаются не столько для спасения жизни, сколько для спасения трупа. Дело в том, что встречаются такие порожистые реки, что оказавшегося за бортом человека, непременно расшибёт о валуны насмерть и в жилете. А вот тело сохранится. Будет на основании чего составить соответствующий акт…

Что-то меня занесло не туда.

Итак, мы занимались подготовительными работами. Они порою прерывались. Наш Моряк норовил задать трёпку найдёнышу. Чтобы, значит, знал кто на борту хозяин. Нашёл время для установления собачьей субординации. «Болван!» — взрывался Валентин, наступая на него с поднятыми кулаками. «Это же твой брат по разуму! И, может, по крови. Ты глянь, как он похож на тебя — тоже рыжий! Не твоя ли работа?.. Может, родного сына отпихиваешь, стервец!..» — подливал я масла в огонь.

Пёсика мы назвали Малышом. Странно, он охотно откликался на эту кличку, будто тут мы попали в самую точку.

82

Проходим Большой порог — Прощальный хлебушек

Погожим солнечным утром мы, перекрестясь, оттолкнулись от берега и потихоньку поскреблись в сторону шумного потока первого слива, нацеливаясь в самый его стрежень.

Шум воды и скорость нашего движения всё нарастали. Наконец мы оказались в сильных объятиях течения. Настолько сильных, что теперь бесповоротно были во власти его. И как-то влиять на дальнейшее своё положение посреди водопада мы уже не могли. Всё теперь было в руках судьбы. И от этого в душе нарастало чувство бесшабашной радости рядом с чувством невольного страха. Точнее, эти два чувства в душе «двигались ноздря в ноздрю», неумолимо ведя нас к исходу…

Берега мелькали с такой скоростью, с какой проносятся флажки и деревья на трассе слаломиста.

Плот трещал и скрипел. Казалось, вот-вот переломится.

Вверх взлетали то нос, то корма, обнажая ржавчину бочек, которые составляли основу плавучести нашего дредноута. Страшно было подумать, что эти бочки вот-вот вышибет из-под нас.

Мы были посреди ревущей стихии. Держались за оттяжки палатки и за короткие толстые шесты, воткнутые между брёвен. Брёвна под ногами ходили ходуном. Их заливало волнами пенной воды.

Собаки наши сидели на поводках в крепко принайтванной «Казанке». И если Малыш молча смотрел прямо перед собой с некоторым любопытством, то Моряк орал и истерично рвался прочь. Было видно, что отпусти его, и он кинется с надеждой оказаться как можно дальше от этого всесветского бедлама.

Но вот шум порогов за нашими спинами всё тише и тише. Дредноут ползёт всё медленней.

Мы почти стояли посреди широкого и глубокого улова, каким кончается всякий порог.

Посидели немного, очухиваясь. Потом опустили мотор с транца в воду. Завели. И поскреблись к берегу.

Причалили. Кузьмич зашустрил с перекусом. Сперва, конечно, он смастрячил жратву собакам. Чтобы они, как он говорил, «не стояли над душой».

Малыш трескал жадно, явно с голодухи. Однако жевательные движения его челюстей хранили некое собачье достоинство.

Я думал, наш Моряк, после перенесённого стресса, надолго утратит аппетит. Но ничего подобного. Он наяривал, всем видом показывая: готовьте добавку. Словом, аппетит у него был нездоровым. Пожалуй, от перенесённого, всё того же стресса…

Поев и немного отдохнув, мы с Кузьмичом, взяли лопату, пошли по берегу. Нашли песчаный холмик. В нём соорудили печь, и испекли шесть буханок пшеничного хлеба из остатков муки. Сгребая угли под жестяные формы, мы думали: «Вот и последняя наша выпечка…»

Хотелось отломить ломоть от божественно пахнущей буханки, но… Это запрещалось нашим начальником. Потому как горячий хлеб больно быстро уходил в расход. А это в полевых условиях слишком расточительно.

Но выпечка была последней. И Кузьмич не удержался. Оттяпал от буханки горячий ароматный кус, располовинил его. И мы свинтили вкуснятину вдали от начальнических глаз. Мол, гуляй, братва, пока Москва не проведала… Решили: в случае чего — свалим на собак.

А ещё я подумал: «Эх, мне бы кусочек такого хлебушка тогда… в детдоме…»

Захотелось рассказать Кузьмичу. Но так тяжко стало от воспоминания, что и рот не открылся.

83

Прощальная рыбалка

Ходу оставалось суток пять.

Связался с базой. Доложил обстановку. Попросил разрешения выйти из связи окончательно. Но разрешения не получил. Получил от Ефимыча: «Не кажи гоп, пока не перепрыгнул…»

Валентин начал латать дыры на видных местах своей энцефалитки. Мало того, стал ежедневно бриться. Приказал и нам привести себя в божеский вид.

Стали и мы с Кузьмичом, глядючись в зеркальце, охорашивать ножницами свои дремучие бороды. Валентин, ворчливо, не то советовал, не то приказывал сбрить их к чертям собачьим.

В ответ мы вяло кивали на наступающие осенние холода. И ещё. Специально для начальника я вспомнил вдруг Джека Лондона. Мол, писатель как-то заметил, что собаки охотнее слушаются именно бородатых… На что начальник пробурчал: «Будет врать-то…» И отцепился, добавив: «Так то — собаки. А у нас не собаки, а сплошное недоразумение…»

Я не стал спорить. Попросил у Валентина сгонять завтра по утру на рыбалку. На последнюю, на прощальную.

«И не надоело тебе топтаться в резиновых сапогах? Который месяц…» — сказал он. «Надоело» «Ну, так что?» «Так ведь охота… она пуще…».

Выцарапал-таки.

Проснулся рано. С некоторым усилием заставил себя вылезти из гревшего меня всю ночь спального мешка.

Пока наворачивал портянки, зубы мои выстукивали барабанную дробь. Не удивился бы, если бы она кого-нибудь разбудила. Но никто не проснулся.

Я вышел из палатки. Оба её ската и стены были серебряными от инея. Трава вокруг, — каждая травинка — твердела как шильце и белела, как накрахмаленное бельё. Ступишь ногой и слышишь, с каким хрустом ломаются поседевшие стебли. И только чёрное пятно вчерашнего костра не удалось одолеть предутреннему холоду.

Положив в лодку ружьё, мешочек из мешковины под рыбу, длинное удилище, я оттолкнулся от берега.

Остывший мотор завёлся не сразу. Так что я успел согреться, пока дёргал шнур стартёра.

Лодка шла вниз по течению. Я сидел на корточках у руля, потому что иней на сиденье растаял, и оно было мокрым. Вытирать было лень, да и собирался я недалеко.

На востоке, над вершинами пожелтевших к зиме лиственниц, вставало холодное жёлтое солнце. Очерченный круг его расплывался в белом тумане. В тени берега, скрытого от его лучей, зеркальными бликами играла обледеневшая галька.

Я причалил в устье большого ручья, заросшего тальником. Закрепил лодку, пошёл вверх по ручью.

Идти паберегом было трудно — под ногами скользили валуны.

Немного попетляв, я нашёл оленью тропу и пошёл по ней. Голос ручья всё время доносился до меня справа. Иногда в просветах между деревьями и кустами мне виделись знакомые белые хохолки стремительно летящей воды над тёмным от влаги лбами камней.

Я шёл и думал, конечно, не о рыбалке. Думал о доме. О том, что скоро вернусь туда, где меня ждут. О том, что приятно возвращаться… Печаль осени, даже такой яркой, бодряще-весёлой, как эта сибирская, смягчала моё острое нетерпение скорой встречи с теми, по ком тосковала душа. Зелёно-матовые от инея листики брусники, золотистые хвоинки лиственниц, жемчужный пунктир паутины на чёрных, блестевших от влаги сапогах моих — всё это были мелкие знаки той осенней печали.

Наконец-то совсем уже громкий голос ручья привлёк моё внимание. «Перекат, — подумал я. — То — что надо…» Раздвинув руками кусты, я осторожно вышел к воде. И… так и застыл на месте.

С двухметровой высоты, с вершин каменных глыб низвергалась темная тугая струя воды. С шипением она ударялась о поверхность омута у подножия порога. В этом месте вода бурлила, и белопенная, постоянно колеблющаяся полоса отделяла камни внизу от чёрной тишины омута. А над этой, казалось бы, недвижной поверхностью воды стояли маленькие радуги, словно великан пытался стянуть оба конца дуги настоящей радуги, и она, не выдержав, с хрустальным звоном разлетелась на куски…

Это были хариусы. Они выпрыгивали из воды на высоту человеческого роста. В воздухе их тела сгибались и разгибались, топорщились боковые плавники, а большой спинной, играя на солнце прихотливейшим сочетанием цветов — от тёмно-фиолетового до нежно — розового, разворачивался великолепным веером.

С высоты рыбины проворно ныряли в воду, но тут же выскакивали другие и повисали в воздухе. И рядом с ними, в воздухе, краснели гроздья, редкой здесь, рябины. Ветви её склонялись над омутом.

Я стоял и боялся шелохнуться. Боялся, что видение исчезнет.

И когда я понял, что всё это мне не кажется, я горько пожалел: я видел всё это один. Можно ли любоваться чудом в одиночку? Да, можно. Но не разделённая ни с кем радость — горчит.

Я сел на камень, обросший ягелем, закурил.

А хариусы продолжали взлетать по дуге, и тяжёлые капли прозрачной воды повисали за их радужными хвостами.

Не знаю, почему, но я вдруг свистнул. Пронзительный свист прорезал холодный воздух, и наступила тишина. Чёрная глубина омута поглотила этот весёлый праздник света и цвета. Я пожалел о том, что сделал. И угораздило же меня…

Раздосадованный, перебрался на один из камней самой вершины порога. Посмотрел вниз.

Лимонно-жёлтый берёзовый лист промелькнул у меня под ногами и исчез, влекомый струёй. Через какое-то время — я уже не чаял его увидеть — он лежал недвижно посреди омута. Единственно золотой точкой на его чернобархатной поверхности.

И вдруг, среди тишины, в воздух взлетела рыбина. За ней другая, третья… И вот я уже сбился со счёта. Снова сильное тельце хариуса распускает плавники и дарит мне этот праздник света и цвета.

Но пора и попробовать. Я знаю, в эту пору хариус уже почти не берёт. Но так хочется ещё раз ощутить его упорство на конце дрожащей лесы. Может, в последний раз…

Я достаю коробочку с обманками. Они у меня из оленьего, медвежьего, собачьего меха и цветных ниток. Есть и несколько, сделанных из рыжей бороды Кузьмича. Они удачливые.

Обманки пробую одну за другой — бесполезно. Столько рыбы в воздухе, а в глубине — ещё больше. И всё напрасно. Хариус сыт, полон сил и готов к суровой зиме. Ему уже не нужны запоздалые мухи.

Но я коротко взмахиваю длинным удилищем. Леса ещё длиннее. Взмах похож на движение руки пастуха, когда он держит длинный кнут с коротким кнутовищем.

Обманка, пролетев по воздуху, падает на воду далеко впереди. Удилищем натягивую лесу, выбрав слабину, и моя мушка, как живая, прыгает над потоком.

Хариус любит сначала ударить прыгающее насекомое хвостом — «оглоушить» — а потом уже — схватить ртом. Это и есть: «хариус играет».

Сейчас же редкая рыбина заигрывает с моей обманкой. А схватить её — и совсем не пытается.

И всё-таки один удар хвостом дорого обходится разыгравшемуся хариусу: он зацепился за острый крючок, спрятанный в пушинках меха. Совершенно случайно рыбина не срывается. Мне удаётся её подтянуть и, вытащив, быстрым движением снять с крючка. Ловля хариуса за хвост удовлетворит не всякого рыболова, поэтому я бросаю бедолагу обратно в воду.

Я складываю свои обманки в коробочку и по камням перебираюсь на берег.

Снова присел перекурить. И тут до меня доносится выстрел. Меня зовут.

Трогаюсь в обратный путь.

С чистого неба светит солнце.

Из-за кустов, в последний раз вижу взлетающих хариусов. Теперь мне кажется, что это невидимый ловкий жонглёр подбрасывает в небо десятки сверкающих ножей.

Хариусам предстояла зимовка, и я был рад, что в этих местах ручей силён течением и что он сохранит для рыбы талики — не замерзающие полыньи. Зимой через эти талики воздух проникнет под толщу льда. Рыбы смогут жить дальше, и кому-нибудь ещё доведётся увидеть то, что сегодня увидел я.

84

Доплыли — Рукопожатие Масюка

Вот наконец и завиднелся бескрайний простор Енисея.

Справа — высокий берег, на котором сам Туруханск с базами геологических контор.

Мы подгребаем к желанному берегу. Справа и слева от нас тихо проплывают льдины. Хорошо — мы успели до ледостава.

Долго поднимаемся по крутой тропе. С непривычки запыхались.

Вот и знакомая калитка.

Вхожу в апартаменты Масюка. Он — за столом. Как всегда над бумажками. «Привет конторе!..» — говорю. Масюк с улыбкой вскакивает, жмёт руку.

Невольно бросаю взгляд на ружьё, висящее над кроватью. Всё с теми же пробками. Масюк перехватывает мой взгляд, хмурится. Сила его рукопожатия слабеет.

85

На базе — Оставляю Малыша Благоеву — Подарок в деле — Предотлётное застолье

Полевой сезон позади. Мы на базе. Сушим и ремонтируем снаряжение. Готовим его к следующему сезону. Этим же заняты и ребята других отрядов.

А плот наш Масюк с Валентином продали начальной школе на дрова. С вырученных денег устраиваем по вечерам всеобщее застолье с горячим обменом впечатлениями.

Угощаем друг друга изделиями своей кухни. Наши балыки из тайменя признаны лучшими. Как закуска идут на «ура!»

Друга Моряка, откормленного стараниями Кузьмича, мы вернули хозяину. Забавно, хозяин увидел пса в приличном виде и огорчился. Он решил, что собаку вконец испортили. Но потом вспомнил, что Моряк ему понадобится по снегу. А до тех дней, ежели пса не баловать, он вернётся к своим прежним кондициям. Эта мысль успокоила хозяина, и он даже поблагодарил нас. Что же касается Малыша, никто из местных не признал его за своего. Я стал искать приличного человека, который взялся бы содержать пёсика до следующего сезона. Такое практиковалось. Разумеется, не бесплатно. А пока Малыш носился по территории базы, счастливый тем, что много человеческих рук не прочь были дружески потрепать его за ушами. В благодарность, увидев сквозь штакетник забора сородича, он принимал боевую стойку. Видно было, что «не уступит и пяди» теперь уже родной земли…

Зашёл как-то на базу смуглый мужик угрюмого вида. По фамилии Благоев. Охотник профессионал. Он промышлял соболя. Долго смотрел на Малыша. Щупал мышцы, лапы, трепал за ушами. Как-то очень делово и раздумчиво. Наконец сказал: «Мне нужна ещё одна собака. Оставь мне его… К делу пристрою. Весной заберёшь». «Годится ли он к делу?» — спрашиваю. «Посмотрим. Похоже, пойдёт…» «Ладно, — говорю. — До весны».

Благоев взял Малыша на поводок и повёл. Я был поражён. Малыш пошёл охотно. У меня даже скребануло в душе. «Чего ты? — сказал я себе. — Пёс не успел к тебе привязаться. И потом, радуйся — расставание прошло без надрывных слёз». Тут вспомнился мне мой командир отделения сержант Кулинич. Его строгий тон, когда из провинившегося, буквально клещами, вытягивалось осознание проступка. На что Кулинич изрекал ещё более строго: «Не слышу в голосе рыданья». Говорил на полном серьёзе, без тени улыбки…

Через два дня этот Благоев принёс мне однозарядную ТОЗовку — калым за Малыша. Я обрадовался подарку. Стал думать, как привезти винтовку в Питер домой. Думал, вступлю в общество охотников, заживу совсем новой жизнью… Но умные люди в лице товарища Масюка и других растолковали мне, что охота из ТОЗовок в Питерской области категорически запрещена. Раскопали даже газету, в которой был указ по запрету.

Пришлось мне оружию оставить на базе. Но я всё же успел пристрелять карабин. Да-а, то ли дело пулевая стрельба!.. Я ведь так и не полюбил грохот дробового гладкоствольного ружья.

Как-то поехали втроём на «казанке» вниз по Енисею на прощальную охоту. Тут-то я и испытал подарок.

В одном распадке, на берегу ручья, почти не сходя с места, снял пятнадцать рябчиков. Только запоминай куда они падают. Подобрал всех.

С последней охотой пришло и последнее — прощальное застолье.

Славно сидеть в кругу людей, которых ты узнал в деле. Среди людей, для которых главный критерий отношений: насколько можно положиться на тебя.

И вот Ефимыч тянется ко мне своим стаканом. Чокаемся. Спрашиваю, мол, как моя работа? Показывает большой отогнутый палец. Потом хлопает по лавке, чуть отодвинувшись. Иду к нему. Сажусь рядом. Со смехом вспоминаем моменты, когда мне удавалось связать его с другими отрядами, когда я становился посредником. И как мы в эти минуты оба были довольны друг другом.

Да-а, приятно вспомнить. Когда всё позади, когда в руках стаканы, когда глядим друг другу в глаза, залитые не только хмелем, но и теплом взаимопонимания, от которого и слова-то — лишние…

86

Отлёт — Красноярск — Пивной ларёк, держись!.. — Наш человек Викентий — Дуэль с Джеком

За ночь выпал первый снег.

Мы бежали к самолёту по забелённому деревянному тротуару. «По мосткам тесовым вдоль деревни…»

Мостки свободны. Отдыхающие собак — не видно. Каждая теперь ожидала холода в своей конуре.

На ногах у нас наши туфли-ботинки. И ноги, привыкшие к тяжести болотных сапог, как-то легко и слишком высоко взлетали коленями вверх, к подбородку. Это было так забавно. На память приходили почему-то кузнечики, готовящиеся к очередному своему шагу-прыжку…

Над Туруханском серое облачное небо. Вода Енисея чёрная. И небо будто раздумывало: сейчас, разом завалить белизной эту черноту, или чуток погодить. От неба и воды веяло таким холодом, что хотелось поскорее оказаться от них подальше. Потому-то мы с радостью занырнули в «Аннушку» местной линии.

А через четыре часа были в Красноярске. Братва ещё в самолёте изнывала от предчувствия встречи с первым же попавшимся пивным ларьком. Грозилась опорожнить все бочки, какие подвернутся под горячую глотку.

Наконец вываливаемся из самолёта. А здесь солнце, тепло! Роскошь бабьего лета!

И действительно: досталось первому пивному ларьку. Брали его штурмом. Досталось и второму. И третьему…

Я не любитель пива. Но с сочувствием смотрел на мужиков. На их нетерпение. На то, как они подносят кружки к губам. Как жидкость пробегает по кадыкастому горлу. Казалось, и сам кадык испытывал кайф. Двигался медленно, смакуя…

В Питер мы с Филипповым собирались через два-три дня. А пока надо было навестить приятеля Валентина.

Мужик жил на окраине Красноярска. Он с весны покупал для нашей базы мешками картошку. Покупал и многое другое по заданию Масюка и Валентина. Потом это всё везли на пароходе в Туруханск, на базу.

Подходим к избе. За забором загремела цепь. Меж кольев увидел я огромного пса. Овчарка. Она не залаяла, а забухала. Будто моя армейская гаубица.

Появился хозяин. Открыл калитку. Здороваемся. Ручищи у мужика по имени Викентий были темны и огромны, как совковые лопаты. Пальцы — плоские широкие. С такими же ногтями.

Хозяин прикрикнул на пса. Раз, другой. Тот не унимался.

Видимо потому, что голос у мужика был какой-то ребячий. Явно для овчарки не авторитетный.

И тут ударила мне в голову чужая пивная струя. «Братцы, — говорю, — а хотите я собаку загоню в конуру…» «Не дури, она ж тебя порвёт», — сказал Валентин. «Определённо порвёт», — подтвердил Викентий. «Спорим на две полбанки?..» — говорю. «Тебе чего, делать нечего?!» — повысил голос мой начальник.

«Ладно, давай! — загорелся вдруг Викентий. — Я в случае чего за цепь схвачу. Но ежели чего, чтоб потом никаких…» «Годится», — говорю.

Вхожу в калитку. Смотрю в глаза собаке по кличке Джек. Придаю своему взгляду стальную непреклонность. Резко падаю на четвереньки и… мчусь на Джека. Мчусь с лаем и воем, сознающего неоспоримую правоту своего лая и натиска. Будто я и есть настоящий хозяин дворовой территории. При этом слежу за степенью натяжения цепи. Так, на всякий случай…

Джек опустил голову. Перестал гавкать и уставился на меня с великим недоумением. Мол, может, я, Джек, и впрямь в чём-то неправ… Это глубокая ошарашенность была мне видна не только в его растерянном взгляде, но и в появившейся неуверенности движений тела. Я понял, что победа близка. Прибавив энтузиазма в лае и вое, я бросился вперёд уже без оглядки.

Джек, парализованный всё тем же недоумением, вдруг дрогнул и медленно попятился. Морда его выражала глубочайшую растерянность. Я наседал, а он пятился. Пятился, пока не оказался в своей конуре.

Врываться в дом Джека стало бы с моей стороны актом агрессии. Это было бы уже перебором. Я загавкал более миролюбиво. На что Джек прорычал: «Только сунься за порог… Пор-рву…»

«Ну и дела… — сказал Викентий так, словно Джек заразил и его своей ошарашенностью. — С меня литр…» «Не дури, — сказал Валентин. — Мы у тебя в гостях, мы и поставим…» Повернулся ко мне. «Психолог… как с собакой разобрался. Поди, всего Фрейда проштудировал, чтобы так тявкать на овчарку…»

И вот сидим в избе, отмечаем встречу. Заодно прощаемся с Кузьмичом. До следующего сезона.

Жена Викентия Наталья потчует нас наваристыми щами.

Уступая любопытству хозяина, я рассказал, что вычитал в одной толстой научной книге, как иногда надо вести себя с собаками. Вспомнил это руководство. Захотелось проверить: не враньё ли? Оказалось, не все книги врут.

На мои разглагольствования Валентин вдруг заметил: «Тут главное в роль войти…» «Это уж точно!», — поддакнул Викентий. «Вот именно! — обрадовался я. — Впрочем, и выйти из роли тоже надо умеючи». «Болтуны, — сказала вдруг Наталья. — Собаку до смерти напугали…» «Ничего, — благодушно заметил Викентий — Отойдёт. Теперь к Джеку не скоро на карачках сунутся. Будет думать, что это ему во сне приснилось…»

В дальнейшей беседе хозяин неожиданно заикнулся насчёт заповедника Красноярские Столбы. Оказалось, это за городом, недалеко. И Валентин там ни разу не был. Я загорелся. Время позволяло, и мы на следующее утро двинули туда.

87

Красноярские Столбы — Подъём и спуск под «надёжной охраной» — Дрожь в коленках на финише

Удивительно, что в одном месте были собраны отдельные скалы разнообразной формы. Каждая отличалась от других и конфигурацией, и высотой, и подходами к ней. Это были знаменитые Красноярские Столбы. Местом отдыха молодых искателей приключений. Тут они вёдрами черпали недостающий их натурам экстрим.

Каждая скала имела свою степень сложности, как и своё имечко: Близнецы, Пестик, Дед, Перья, Рукавицы, Первый Столб…

По серым спинам этих именных камушков взбирались вверх одиночки и группки.

Захотелось и мне. Хотя бы на самого простого Ослика.

«И не думай, — сказал мне Викентий, — у тебя туфли цивильные — на коже. Не пойдёт».

Присмотрелся к скалолазам, вижу: верно. Тут надо кеды или сапожки резиновые. Что делать? «В другой раз приедем, ты из Питера прихватишь обувку для такого дела», — смеётся Валентин. Сам сидит на пенёчке и умиротворённо обмахивается веткой от последних комаров.

Смотрю, четверо ребят готовятся к восхождению. Подхожу к ним. Так и так, говорю, я из Питера. Этих столбов, может, уже вовек не увижу. А так охота… Какую малую вершинку покорить… «Из Питера?» — переспрашивают. «Ага». Смотрят на мою обувь. «В твоих бареточках не подняться». «Понимаю». Тут один достаёт из матерчатого маленького рюкзачка пару старых галош. «Прикинь», — говорит. Я обалдел. Но вида не подал. Влез в галошики. Чувствую — чуток болтаются. Тот, что дал мне галошики, достал плотную бечеву. Приладил к одной обувке, потом к другой. «Ну, как? Лучше?» «Другое дело». «А высоты не боишься?» «Чёрт его знает. В горах не бывал, проверить надо». «Понятно». «Пойдёшь следом за Витюхой. Вниз не смотреть. Делать то, что мы будем делать. Понял?» Всё это было сказано так сурово, что я малость струхнул. Подумал: «Тявкнула собачка на свою голову…»

Полезли. На Первый Столб.

Впереди меня двигались двое, и позади — двое. «Надёжная охрана…» — попробовал себя развеселить, но тщетно.

Смотрю как Витюха цепляется пальцами за выступы и углубления в камне. Стараюсь попадать туда же. Стараюсь не упустить и то, как он ставит ноги. Как-то сразу оценил я значение резины моих галошиков. В стопах было ощущение надёжности.

Мы поднимались всё выше. Вершины деревьев только что возвышавшиеся над моей головой, исчезли, опустились вниз. Посмотреть туда не хватало духу, от чего нарастала в груди тревога.

Боковому зрению представлялся голубой простор. По нему плыли очень близкие облака. Но между мной и ими не было спасительного иллюминатора самолёта…

Я продолжал двигаться за Витюхой. Вдруг он: «Всё. Пришли».

Я стоял. Меня немного шатало. Не сразу дошло, что мы на маленькой площадке вершины. Что там вниз!.. Смотреть по сторонам было страшно. Невольно подался впритык к ребятам. Они только улыбчиво хмыкнули, ничего не сказали. Вот тогда-то я и огляделся…

И пришло ко мне, хоть и не в полной мере, но ликование души. От высоты, от простора, от непроизвольной глубины вдоха.

Наконец-то глянул и вниз. Вершины берёз, сосен увиделись травяной стернёй. Там, где-то внизу копошились люди. Среди них должны были быть и Валентин с Викентием. Я подумал о них с каким-то вдруг нахлынувшим на меня душевным теплом. Приветственно помахал им. Правда, не уверен был в том, что они подо мной. Подъём-то наш шёл по спирали. «Ладно, — подумал, — пусть моё приветствие достанется черничным кустикам…»

«Ну, как?», — с улыбкой спросил Витюха. «Здорово!» — говорю. «Теперь — назад. Будем спускаться. Спускаться — это не подниматься. Спускаться будет потруднее…» «Как это потруднее?..» — вырвалось у меня. Видно в интонации моего вопроса было столько животного испуга, что мои проводники весело рассмеялись. «Не бзди, земеля — в обиду не дадим, прорвёмся!» — услышал я наше вечное добродушно-ободряющее.

И мы полезли вниз.

Некоторое облегчение испытал, когда на уровне моей головы появились вершины деревьев.

Наконец оказались на земле. Вдруг подумал: «Господи, как это здорово стоять на ней — матушке родной!..»

Ноги у меня в коленях дрожали. Было смешно и стыдно.

Стал снимать галошики. Делал это, видимо, слишком неуклюже. Ребята со смехом смотрели на мои усилия.

Прощаясь, я тряс руки парням с искренней признательностью. С ними бы посидеть, выпить, поговорить, но не складывалось. Мы завтра на рассвете улетали.

88

Печальная сага Викентия о мужичке, который взялся за большое доброе дело не по указке начальства…

Тем вечером, после похода на Столбы, сидели мы у Викентия не столько за стопкой, сколько за травяным чаем — изделием славной Натальи.

Разговор зашёл об огромности территории богатейшего Красноярского края, о скудной и суровой жизни обитателей таёжных факторий. Порою так несуразно складывающейся.

Услышали любопытный рассказ о бестолковщине этой жизни. Увы, не из Гоголевских времён…

«Заметили, — спросил Викентий, — на дальних факториях и в посёлках у каждой избы горы мусора? Какой там горы! Терриконы бутылок и банок. Товары, продукты доставляются по весенней большой воде баржами. Ну, и самолётами — тоже. А тара — остаётся.

За годы стекла скопилось, — видели?.. Ну, вот. Нашёлся у нас в Красноярске мужик, речник с предпринимательской жилкой. Водил баржи по рекам. Наскрёб, наодалживал денег. Нанял катер, баржонку, несколько мужиков матросами. Городское начальство пронюхало. Накинулось: «Ты чего это удумал, матрос-барбос?» Он им так, мол, и так… «Думаю по осеннему половодью. Сходить на кой-какие фактории. Пособирать бутылки, малость почистить территорию… Стеклотару привезу и сдам в приёмные пункты. Я прикинул, смогу сдавать подешевле обычного». Начальство переглянулось. Уж очень не понравилось ему, что самодеятельность прёт. Что сам додумался, а не по указанию сверху. Не в миллионеры ли лезет собиратель бутылок?..

Не сразу, но разрешило. Предупредило, что следить будет строго… Чтобы, значит, нога капитализма не ступила…

Отправился мужик. Дело у него пошло. За самые копейки покупает у народа эти лежалые бутылки.

Забегал люд, давай ему на баржу таскать мешками. Рады-радёхоньки, что хоть мусора вокруг изб поубавится. Матросы только успевали ящики комплектовать.

Привёл он баржёнку в город. Стал сдавать стеклотару. Тут начальство городское приказало приёмщикам принимать по цене большей, чем вначале договаривались. Деваться некуда… Сдал он всё. Стал расплачиваться с матросами, за аренду катера, баржи. Тут-то его и взяли за жопу. Выручку отобрали и — в суд. Аферист ты эдакий!.. И — на скамью подсудимых. Мол, не хрен… Уж он оборонялся, как мог. Так начальство сначала припугнуло, а потом натравило на него тех матросов, что ещё не всё получили с хозяина. И такое дело запалили! В газетах пропечатали. Шум подняли. Народ взбутетенили. В газеты посыпались письма. Мол, расстрелять частника-кровопийцу. И пошло, поехало…

Посадили. Дали пять лет. Через два года за хорошее поведение выпустили.

Пришёл домой весь в болячках, голова трясётся. И будто говорить разучился. Как его кто спросит: «Хоть копейку какую припрятал?..» Он махнёт рукой, повернётся и — ходу — куда глаза мокрые глядят…»

Вот какую печальную историю поведал нам Викентий.

89

Москва, Красная Площадь — Редкий экземпляр рядового работника государственной машины

На рассвете мы с Валентином улетели. Через Москву. Там у Валентина были тоже дела.

Прилетели. В голове мелькнуло: «А не затесаться ли мне в моём живописном виде к папане?..» Но было ясно, что по времени вряд ли успеть. Вечером мы улетали в Питер. Потому пошёл просто погулять-побродить по городу.

И занесло меня на Красную Площадь. Ни меньше, ни больше. Присел на низкое ограждение. По левую руку — Мавзолей, по правую — храм Василия Блаженного. Смотрю по сторонам, любуюсь историческими реликвиями. Внушают трепет. Захотелось даже закурить. Достаю из кармана кисет с махоркой. Тот самый, который у меня теперь всё время на шнурке… Достаю газетку. Начинаю вертеть самокрутку. В это время по брусчатке проходит стайка экскурсантов. Экскурсовод лопочет им что-то. Похоже, по-немецки. Вдруг стайка останавливается. Все головы повёрнуты в мою сторону. В глазах изумление пополам с восхищением. То ли от моей кержацкой бороды, то ли от ловкости, с которой я верчу самокрутку. Я даже чуток смутился. Чтобы сдемпфировать смущение своё, подмигнул всей стайке. Они заулыбались. А на улыбку я всегда отвечаю улыбкой. Словом, всё получилось естественно.

Но пока я перебрасывался с иностранцами улыбками, экскурсовод ушла вперёд. Оборачивается, а стайка её отстала. Тётенька в недоумении пожимает плечиками и ладошкой подзывает отставших. Те подошли. Что-то оживлённо лопочут, видимо, объясняя. Но лицо экскурсовода так и осталось серьёзным. Всё-таки при исполнении…

Только группка немчиков скрылась с глаз, как передо мной нарисовался милиционер. Признаться, предчувствовал его явление. Почему-то подумалось: «Отберёт кисет или не отберёт?»

А милиционер, с пухлыми губами откормленного детсадовца, в старину про владельца таких губ говорили «брыслатый», взял под козырёк и представился. Я был тронут таким обхождением. «Тут что-то не так… — подумалось. — Наверняка где-то рядом, под серебристыми ёлками, сидит начальство из проверяющих. Решают: принять молодца на более ответственную службу или нет. А мой милиционер, поди, об том только догадывается…»

Он в мягкой форме сделал мне замечание за мой слишком уж не столичный вид. Затем посетовал по тому поводу, что я махорочным дымом усугубляю экологическую обстановку столицы.

Степень такта его замечаний вконец растрогала. Из меня посыпались искренние горячие извинения. Законопослушно сделав шаг в сторону удаления с Красной площади, я почувствовал, что кисет мой ползёт следом. Спохватился, поднял его. Оглянулся. Милиционер улыбчиво и снисходительно качал головой. «С таким низовым работником государственной машины я был бы не прочь встретиться ещё раз…» — подумалось тепло.

90

В Питере — Опять заморочки с моим Жориком Лаврентьевым — Но есть кому сказать спасибо

Прилетели в Питер. А тут — бабье лето! Тёплая золотая осень. На каждом углу — арбузы.

Радостью было получить наконец деньги «за проделанную в Сибири работу». Их так не хватало на семейные нужды…

Впечатления переполняли. Друзья-приятели охотно подставляли головы, на которые я эти впечатления и выливал. В подтверждение достоверности своих баек я выкладывал на стол весомый аргумент. Ну, конечно, кусок балыка тайменя. Действовал аргумент безотказно.

Как-то, возвращаясь с очередной такой встречи, я шёл по Литейному. Вспомнил Жорку Лаврентьева. «Дай, — думаю, — заскочу…» Захожу. Ольга Михайловна, как увидела меня и — в слёзы.

Выглядела она совсем старенькой и беспомощной. Сквозь жиденькие седые волосики головы проступали косточки над ушами. Не сразу удалось мне успокоить её.

Оказалось, Жорку с работы от училища вышибли. Поцапался с начальником цеха. Видно крепко.

Теперь работает в аэропорту грузчиком. Всё время на улице. Часто простуживается. Особенно зимой. Больной, перемогаясь, идёт на работу. Связался с какой-то пьянью… Получку приносит не всегда…

Дождался его прихода. «Привет, — говорю, — как поживаешь?..» «Да так… — кисло отвечает. — Ты лучше расскажи как там Сибирь — матушка…» «Про Сибирь успеется. Ты мне вот что скажи: хотел бы в наладку по КИПу и автоматике? Я тебе рассказывал, помнишь?» «Да, помню. Только ты курсы специальные кончал… А меня такого с улицы кто ж возьмёт?» «Да с твоей башкой никаких курсов не надо, — говорю. — Пойдёшь? Попробую тебя приткнуть. Для начала мне нужно твоё согласие. Что там за работа, я тебе рассказывал. Для тебя годится, думаю. Там развернёшься…» «Пойду. Конечно. Только вот выйдет ли что у тебя? Ты же сам оттуда слинял…». «Посмотрим, — говорю, — может, что и выйдет…»

Теперь у меня был повод навестить Валентину Петровну. Мне было интересно: не изменилась ли в ней что-то… Тогда, прощаясь, мы расстались по-дружески. Если можно дружить с начальниками ОК…

Прихожу. Встретила улыбкой. Не показной и не ядовитой. С явным интересом вкушала мой краткий рассказ о работе в тайге. Я же не забывал о романтическом соусе…

Вещание своё закрепил подарочным куском балыка. Точка — что надо! После такой точки легко перешёл к рассказу о Лаврентьеве. Особо напирал на то, что ежели не придётся ко двору, то — пинка под зад, и — никаких обид…

«Приводи, — говорит, — только сперва поговори с кем-нибудь из начальников участков. Уж как они решат. Сам понимаешь…» «Понимаю», — говорю. И пошёл я к начальникам.

Попался мне Штейман. Большой специалист, большой авторитет в наладке, учёный — кандидат наук. И при таком количестве плюсов имел он вечно печальные глаза. На их грусть я и купился. Подумал: «Этот выслушает и поймёт…» И точно. Слушал он внимательно и долго. А я всё напирал на качество Жоркиных мозгов при полном отсутствии амбициозности. «Ладно, — сказал наконец Штейман — присылайте ко мне. Поговорим, тогда и решим. Мне как раз нужны люди. В Ташкенте у меня большой фронт работ открывается. Поедет ваш друг в Ташкент? Это ж к чёрту на рога…» «Поедет, поедет!.. — обрадовался я. — Он и туда поедет!» — заспешил я успокоить Штеймана.

С тревогой ждал результата переговоров Жорки со Штейманом. Наконец узнаю: взяли. По третьему разряду монтажника. Не наладчика, а монтажника. Но взяли.

Заскакиваю как-то к нему. Он весёлый, живой. Собирается в дорогу. Из вещей у него в основном книги по КИПу и автоматике. Посмотрел я на эту связку книг и подумал с тихой гордостью: «А ведь мой Жорик, дайте только срок, заткнёт учёностью своей не только товарища Штеймана».

Мама его тихо льёт слёзы. Теперь уже по причине расставания. И мы с шутками и трёпом её утешаем.

Я не сомневался в том, что дела у Лаврентьева пойдут. Только бы не сорвался на какой-нибудь чепухе.

Надежды оправдались. За год мой протеже дошёл по стезе квалификации до шестого разряда. То и дело ему приходилось выполнять функции прораба. И он справлялся.

Уже из Ташкента написал он мне несколько писем. Из них следовало, что эта работа пришлась ему по душе. Я же продолжал давить на него, что ему надо поступать в университет на физмат. Зудел ему об этом ещё в училище. Тогда он только отмахивался.

91

Тоска по приличному месту — Кадровик, склонный к шутке — Гришкин

Улеглась моя беготня по друзьям-приятелям. Улёгся и мой фонтан экспедиционных впечатлений. Пора было пристраиваться и на какую-то службу-работу. Кстати, когда я был у Валентины Петровны по поводу Жорки, она спросила с усмешкой: «Ну, дак… Ты — то как?.. На зиму к нам?..» «Возьмёте? Мне главное — Вы…» «Что я?.. — всё с той же усмешкой сказала она. — Надо у начальников участков спросить…» «Замётано…» — говорю.

И вот стал я всё чаще подумывать над тем, куда кости бросить. На память приходило замечание милиционера на Красной Площади… По поводу кисета, махорки и вообще — моего вида заурядного гопника. Милиционер, а какое семечко в душу заронил!

И захотелось мне в приличное место. Которое «дышало бы культурой». После таёжного комарья с мошкой, после залезаний на лиственницы по нужде, о каком другом месте ещё мечтать?

Конечно, можно было бы походить в филармонию. Чуток соскрести с себя коросту одичания. Странно, но теперь эта мысль меня не удовлетворяла. Захотелось, видите ли, быть участником сотворения «чегой-то возвышенного». Нескромное желание, верно?

И тут попадается мне на глаза мелкое объявление на дверях служебного входа Мариинки. Случилось, мимо проходил. И как углядел?

Мариинка. Тогда это был театр оперы и балета им. С.М.Кирова.

В бумажке говорилось о том, что театру нужен осветитель.

Я, конечно, помнил своё малоудачное поступление в ВОЕНМЕХ, когда в очередной раз лизнул замороженную железяку… К тому же был наслышан о суровых порядках по подбору кадров в этом заведении. В нём проходили и торжественные партийные мероприятия высокого уровня. Серьёзное заведение…

Однако, ринулся на зов объявления со смелостью, приобретённой в заповеднике Красноярские Столбы. «Плевать, — сказал себе, направляясь в отдел кадров, — ежели чего, пойду в бетонщики на стройку. Или вернусь в ЛСПНУ…»

В отделе кадров я, как всегда, наяривал основной свой мотив: возьмите на пробу. Возьмите с недельным испытательным сроком. Мол, ежели чего — под зад пинка и — никаких обид. Мол, нанимаюсь я не в статисты-артисты, а в осветители. Это после наладчика по КИПу и автоматики…

Кадровик, пожилой дядечка с бледным высохшим лицом. Очень серьёзный. Настолько, что мне показалось: наверняка у него на ногах хромовые сапоги. Изловчился, глянул — сапог не было. И галифе — тоже… Зато в углах кабинета экспонатами военного музея серели стальные сейфы. Словом, обстановка не позволяла забыться в простоте душевной.

Неожиданно зазвонил телефон. Хозяин кабинета поднял трубку и заладил: «Да, да, конечно… Да, да, конечно… Да, да, конечно… — и вдруг — Целую тщательно…» И при этом лицо серьёзное — серьёзное.

Я невольно попытался представить себе таковой поцелуй…

Мне стало весело. Я отнёс высказывание кадровика к фирменной шутке. От чего сам кадровик показался мне не таким уж замороженным дыханием службы.

Похоже было, что кадровик уже устал от одного моего присутствия. У него явно были дела поважнее. Он нетерпеливо нахмурился и велел мне пойти и переговорить с начальником осветительского цеха.

Я бродил по тёмным коридором закулисья, рассеянно катая в голове виды поцелуев: тщательный и рачительный. Кстати, откуда взялось это «рачительный»?.. Чёрт его знает!.. Но я всё больше склонялся к тому, что кадровикам больше личит именно «рачительный».

Наконец вспомнил о цели своего появления в этих коридорах.

Попадались люди. Они и вывели на Семёна Денисовича Гришкина — начальника цеха. Он оказался в чёрном костюме, в белой рубашке и чёрном деловом галстуке. Стандартный начальник. Полный. Пиджак с трудом сдерживал расползающуюся плоть. Лицо широкое, круглое, светлое и очень серьёзное. От такого лица уже невольно ждёшь сурового замечания. Было видно: понимал Семён Денисович на какой важный пост поставила его партия.

Узнав о том, что я в недавнем прошлом наладчик, он сразу сказал: «Беру, но смотри!.. Но — смотри!!. Неделя испытательного срока. Требования у нас жёсткие. И уж если выкинем, то со свистом, понял?!. Потом не скоро работу найдёшь…» — Пугнул Гришкин. Я, было, даже дёрнулся: не в петлю ли лезу, не тороплюсь ли лизнуть ту самую железяку?.. Потом чертыхнулся про себя: а была не была!.. Я ж не банк собираюсь оприходовать…

92

И за кулисами есть место подвигу — Условия работы — Причащение к таинствам…

На новую работу ходил с каким-то сновиденческим душевным подъёмом. У меня было ощущение: ну вот и я сподобился приблизиться к «подножию высокого…» Искусства профессионального, в котором нет места «дилетантским потугам».

У меня даже перехватывало дыхание, когда я проходил через суровую проходную театрального заднего хода.

Разобрался в нехитром хозяйстве светильников, подсветок, прожекторов, устанавливаемых на сцене и между кулисами. Трудным для меня было запомнить где, когда и что надо поставить, включить. А также когда снять и выключить. Я делал для себя записи и схематические рисунки. Постоянно помогали, подсказывали коллеги во главе с бригадиром — улыбчивым Лёхой. Но не эта моя старательность решила судьбу: оставят или нет.

Буквально в первом же спектакле «с моим участием», поставленный прожектор между первой и второй кулисой по левой стороне сцены, уже включённый, работавший на действие, вдруг погас. Мои коллеги, кто ставил, этот прожектор, зашумели, засуетились: «Ну, зараза!..» «Снимай этот!..» «Тащи другой!..» Я подскочил к прожектору. Открыл дверцу. Зажимая в руке платок, крутанул влево горячую лампу и свет вспыхнул снова. Как я и предположил, со временем лампа разболталась в патроне, пропал контакт в цокольной части.

О моём «подвиге» донесли Гришкину. Если до того он тенью маячил между кулис, приглядывая за мной с большой подозрительностью, то теперь смотрел с недоумением приятного свойства. Подозрительность его притупилась.

Со временем прояснилась и причина этой беспробудной подозрительности, царившей в театре. Гришкин, как и прочее начальство, на полном серьёзе, страшились возможного антирежимного эксцесса. В театре проводились партийные мероприятия с участием обитателей Смольного. Потому в закулисье топтались и хлопцы из Большого Дома. Со временем мне стало казаться, что они есть и среди рабочих сцены, среди бутафоров и среди нас — осветителей. Словом, обстановка в театре была далека от грезившихся пиршеств Мельпомены и Талии. Всё же, на некогда самой большой сцене России, и сейчас оставалось место для божественных условностей танца и пения. Я в этом убедился.

Во время спектаклей я торчал за кулисами. И не затем чтобы пуще войти в доверие Гришкину. Мне было всё чертовски интересно. НУ и, конечно, хотелось скорее запомнить ЧТО, ГДЕ, КОГДА и КАК мне надо действовать.

Во время хода спектакля весь пролетариат сцены сидел в подвальных помещениях, дуясь в домино. Из репродукторов, — они находились даже в туалете, — лилась музыка. Доминошники сражались азартно. Но в нужный музыкальный момент вскакивали и летели на сцену — готовить её к следующему шагу сценария. И всегда успевали. Это и был их артистизм. Класс профессионалов.

Сдаётся, влияние музыки и танца на пролетарскую среду театра было благотворным. Я заметил: по пустяковому поводу, на базарный манер, они промеж собой лаялись редко. Матерщина в их устах не была скучно-вульгарной. Была сдержанной, смачной, не лишённой творческого изыска.

Мне же, за кулисами, открывался новый удивительный мир. Никогда не думал, что здесь может находиться такое количество народа. Тут были артисты, ожидающие своего выхода. Поклонники этих артистов. Родственники артистов и их поклонников. Работяги, кому не хватило доминошных костяшек. И все вкушали, внимали, причащаясь к таинствам высокого…

93

Утверждён в штате — Регуляторная — Мезенцев, Ширшов, Кургапкина

Гришкин утвердил меня наконец в штате.

Со временем я просмотрел и прослушал весь репертуар. Доставая контрамарки, зазывал друзей, приятелей и знакомых на самые интересные постановки. На иные обычным образом и билетов бывало не достать.

Тогда в театре, художественной частью, заправляли Сергеев с Дудинской. Оба — беззаветные труженики. Как мастера, пользовались большим авторитетом.

Считалось, что балетная ипостась театра куда сильнее, чем оперная. Скажем, «Дон Кихот» Минкуса я мог смотреть и слушать без конца.

Когда уже освоился, любил оказаться в помещении ведущих спектакль. Это помещение располагалось рядом с будкой суфлёра и называлось Регуляторная. Командовали делами там Мезенцев и Ширшов. Два матёрых мужика, виртуозы своего дела.

Они сидели на высоких круглых стульях. Сцену обозревали в амбразуру перед ними. Нажимая кнопки, двигая рычаги, они обеспечивали техническую сторону хода спектакля. Вот у кого действительно была ответственная работа. Они управляли подъёмом и опусканием кулис, задников. Силой освещения той или иной части сцены. Музыку помнили и знали до последней ноты. Сценарий помнили и знали до последнего хода, до последней мелочи этого хода.

Я познакомился с этими мужиками.

Когда позволяли обстоятельства, любил спуститься к ним в «капитанскую». Сесть рядом и смотреть на сценическое действо в упор. Такое чудо!..

Краем глаза слежу как капитаны легко, непринуждённо ведут громоздкое судно спектакля. Порою они, из озорства, бросают язвительные замечания болерунам. Те их хорошо слышат. В свою очередь, за словом в карман не лезут — отбрехиваются весело и дерзко.

Вот идёт «Дон Кихот». Льётся музыка. Кургапкина движется по диагонали через всю сцену, приближаясь к нам. Её вращение в фуэте столь стремительно, что слюни изо рта летят, как с поверхности центрифуги.

«Кургапкина! Ты чего тут расплевалась! Прекрати эти верблюжьи замашки!..» — весело орёт один из капитанов.

Балерина услышала. Она успевает взглянуть в нашу амбразуру. Успевает ответить незлобиво: «Заткнись, мудила! Не вякай под ногу!..»

…Прошли годы. По грустным обстоятельствам я оказался на Волковском кладбище. Случайно поворачиваюсь, и вижу высокую мраморную доску с изображением балерины. Кургапкина… Похоронили недавно. В землю, у подножья памятника, воткнут старинный испанский веер… Из того самого «Дон Кихота».

94

Штоколов

Да, когда шли балетные представления, то и за кулисами, и в зале народу было всегда изрядно. Чего не скажешь про оперные спектакли.

При мне пришёл на сцену Кировского Борис Штоколов. Бас. Первое время при его выходах за кулисами было не протолкнуться от любопытных.

Штоколову это не нравилось. Одним тембром голоса он взял за грудки администрацию. Добился, чтобы когда он идёт на сцену, рядом не было ни души. Эта «саранча», как он называл закулисников, мешала ему сосредоточиться и входить в образ.

Вскоре ряды желающих слушать певца за кулисами поредели. А когда театр облетело известие о том, что Боря потребовал для своего выхода на сцену в «Борисе Годунове» костюм самого Шаляпина, висевший под стеклом — дорогим музейным экспонатом, — тогда к нему потерял интерес и последний работяга сцены. Ни одному басу до Штоколова такое и в голову не могло придти.

Вот что иногда бывает, когда амбиции опережают дарование. За такое Господь тоже может призвать к ответу. То и случилось на моих глазах. В «Демоне».

Один из кульминационных моментов. Герой выводит басовые фиоритуры — всё как обычно. Вот последний пассаж. Пора Демону падать со скалы. И Штоколов падает…

Обычно место падения застилали матрасами в три слоя. Потому как солист наш был медвежьего кроя. Но однажды работяги то ли забыли, то ли поленились, но положили лишь один антиударный слой.

Демон падает. Как и положено по сценарию. В нужное место. Но тут раздаётся дикий медвежий вой. От фиоритур этого воя даже доминошники повскакали и прилетели на сцену.

Смеху было! Правда, смех был исключительно сдавленный…

Гнев Штоколова грозил не оставить камня на камне от театра.

В поисках главного «зачинщика» учинили полное серьёзное дознание. С привлечением специалистов из Большого Дома. Я даже немного струхнул. На этой волне выявления диверсантов, не выставят ли меня за ворота?.. Хотя бы за то, что смеялся вместе с прочим людом. И не очень-то сдавленно…

95

Атлантов и Магомаев

Как уже говорил, всё рабочее время я проводил на сцене за кулисами. Естественно, что у меня появились «весьма любимые» и «менее любимые» спектакли. В первые попадали те, от которых в моей голове застревало больше музыкальных фраз.

Вот снова вглядываюсь и вслушиваюсь в «Силу судьбы» Верди. «Господи, — думаю, — какое убожество. Во всех отношениях. И за что только эта вещь превозносилась и превозносится критиками. Не иначе, как из почтения к гениальному автору. Да и тема… Глубокая, философская. Может, она сама по себе вытаскивает всё…»

И вдруг, бац! Приезжает какой-то Атлантов. Правда, приезжает из Милана. Аж из «Ла Скала». Он там практиковался. Целый год.

Выходит этот молодой красавец по имени Владимир на нашу сцену в главной партии «Силы…» За кулисами почти никого. Пролетарская братва в подвале. Козла забивает. Я и то забрёл к реставраторам декораций. В пол уха, как все, слушаю репродуктор.

Звучит первая фраза речитатива. Другая… Реставраторы отложили кисти с пузырьками краски. У меня ухо тоже встало торчком. Бросаюсь в подвал к доминошникам: уж у них-то слух неподкупный. Вхожу. Мешают костяшки, но как-то тихо, без азарта и у всех ушки на макушке. Один встаёт, другой, третий… Встают и, как в сомнамбулическом сне идут по узким тёмным коридорам, поднимаются на сцену. Уже все кулисы забиты рабочим людом.

Кончается акт. Опускается занавес. Закулисники бросаются к певцу. Гремят аплодисменты. И с той стороны сцены и — с этой. Кто-то даже изловчился и букет раздобыть, протягивает Атлантову. По лицу его видно: врубается в обстановку. Понимает что значит, приветствие работяг сцены…

Вот, оказывается, как начинается восхождение звезды.

Кулисы заполнены до конца спектакля. Стою и я «при исполнении…»

Глаз не отвести от сцены. Сама опера теперь видится мне действительно гениальной. Потрясающей по драматизму, по глубине проникновения в сущность человеческих характеров. И как только я этого не замечал?!..

Спектакль кончился. Ушли зрители. В зале полумрак. Основной занавес поднят. На бескрайней сцене работяги убирают последние признаки действа, а разговоры о певце не остывают: «Вот это мужик!», «Наш мужик!..» «Итальяшки балбеса держать не станут. Уж точно — глянулся он им…», «Он там дурака не валял…», «Знай наших!..» Сей кондовый патриотизм «низов» мне и сейчас кажется нежно-симпатичным.

Атлантов спел почти все заглавные партии репертуара и укатил в Москву. В Большой.

Я ещё долго вспоминал певца, который «пришёл, увидел, победил». Но с особым волнующим чувством припоминается один момент. Он не связан с очарованием голосовых возможностей певца.

Шёл «Евгений Онегин». В перерыве между актами Атлантов вдруг решил изменить мизансцену. В окружении режиссёров разного калибра, он горячо объяснял почему это надо сделать. Певец был занят своими мыслями. Никакой рисовки, доводы глубоки и страстны. Мне вдруг увиделось: в нескончаемости творческого поиска для таланта не существует мелочей. Он вечно озабочен, выразить и пустяк — по максимуму. Вот это было отношение к делу, к работе по высшему разряду…

Как же мне повезло в тот мой единственный театральный сезон!..

Следом за Атлантовым прилетел к нам Муслим Магамаев. И тоже из «Ла Скала». И тоже после практики. И тоже молодой, сильный, полный энергии. На ту пору уже хорошо известный всей стране исполнением эстрадно-патриотических песен. Надо думать, «рабочие слои» нашего театра высокомерно относились к эстраде и к тем, кто промышлял на этой ниве. Касаемо же балерунов с голосовиками, — и говорить нечего.

Магамаев вышел в «Севильском цирюльнике», естественно, в роли Фигаро.

И чудо повторилось.

Муслим с первых же фраз показал что такое весёлое, искромётное хулиганство гения — утончённейшее пиршество божественного духа. Джоаккино Россини, у нас на глазах, у нас на слуху, голосом Магомаева, резвился, подкупая, раскованной, бесконечной силой правоты здоровой человеческой сущности. Брызжущая энергия лукавого Фигаро, оперённая талантом исполнителя, хоть на краткий миг, брала в полон любое чёрствое сердце. Вытворяя это «пленение» с простодушием и непосредственностью ребёнка. Это ли, говоря пафосно, не великая сила искусства?..

Осознанно или неосознанно, но каждый ощущал щедрую благодать божественного дара. Магамаев, в свою очередь, дарил нам возможность соприкоснуться с ним, увидеть, ощутить и с невольной радостью сдаться на милость победителя.

Словом, два этих певца щедро подарили душе моей не забываемый праздник.

96

Николай Рубцов

Театр — театром, но не забывал я при случае зарулить на какое-нибудь литературное сборище. Однажды занесло в ЛитО «Нарвская застава». Я о нём был наслышан.

Руководила объединением тогда Наталья Грудинина. Поговаривали, что ребята у неё подобрались сильные. Потому с духом я туда собирался долго.

Пришёл. Народу изрядно.

Читали те, кто был назначен заранее. Тут же любой желающий мог выразить свою оценку, высказаться по существу текста.

Услышанные стихи произвели на меня впечатление крепкой работы. Однако критики, несли очередного автора по кочкам. Хищно и беспощадно. Я мысленно примеривал эти речи на свою продукцию и чуял: порвут.

В конце вечера Грудинина взглянула на меня. «Вы у нас впервые?» «Да». «Пару слов о себе и читайте…» — сказано было с таким нажимом высокого авторитета, что приготовленная фраза: «Да я ничего… Я просто пришёл послушать…» — провалилась во мне куда-то с концами.

Достал бумажки. Стал читать. Чую: руки мои мелкую тряску выводят. И ноги — наполняются рыхлой ватой. Сам себе стал противен. В голове мелькнуло: «Что, прибздел?!. А вот плати и получай в нюх!..» С тем и пришло спокойное ощущение глубинной необходимости произносимой строки для меня самого.

Кончил. Пошло обсуждение.

Порвали в клочья. Разнесли в пух и прах. Да так лихо… Мне даже стало весело: «Это ж из каких пушек, да по серым-серым пташкам…»

Но когда критиканы угомонились, Грудинина произнесла несколько коротких фраз. Она предлагал оставить меня в кандидатах. Мол, надо посмотреть на дальнейшую работу автора. Не проявится ли в ней прогресс…

Я такого никак не ожидал.

Критиканы кисло морщились, но не посмели возникать. Всё закончилось очень даже пристойно.

Стал ходить на занятия. В памяти от тех хождений как-то ничего не осталось, кроме того дня.

Дело было поздней осенью. Наталья Грудинина простыла, заболела. Занятия проходили под руководством Саши Морева и Ирэны Сергеевой — самых продвинутых авторитетов Объединения той поры.

Пришёл момент выслушать новичка. Поднимается щуплый паренёк с мрачновато-печальным выражением лица. Казалось, что-то терзает его, не даёт ему отвлечься, перевести дух.

Начал. Читал сухо, монотонно, но услышанное меня потрясло своей пронзительностью смысла. Вживую я такого больше никогда не испытывал.

Вот он умолк.

Навалились кровожадные… Порвали, разнесли, не оставили камня на камне. Словом, порезвились ребята.

Особенно досталось автору за провинциализм, за неактуальную тягу к жизни и быту деревни, за отсутствие малейших признаков самобытной стилистики. За отсутствие в ней и намёка на эксперимент, на новации…

И Саша Морев, и Ирэна Сергеева были в своих замечания кратки, но тоже — по-менторски суровы.

Лицо парня потемнело. Плотно сжатые губы выражали страдание.

Не сказав ни слова, он поднялся и вышел.

Что-то меня толкнуло. Я вышел следом.

Так я познакомился с Николаем Рубцовым.

Он работал на «Кировском заводе» в котельной, жил в общежитии. Виделись мы редко. Он работал посменно. У меня тоже — не каждый вечер был свободен. Мы встречались на Обводном. Порою днём.

Так странно… промышленный, шумный район, а мы ходили по набережной и читали друг другу.

Сейчас не верится. А ведь было…

Вспоминаю читаемое на камнях Обводного и вижу: самое-самое, что сделало Рубцова гордостью русской поэзии, было уже им написано. Ещё тогда. Самое выстраданное:

…С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую, —

Самую смертную связь…

Поразительно… И как тут не вспомнить Бориса Леонидовича: «…Не читки требует с актёра, А полной гибели всерьёз…» Николай платил по «счетам жизни», не мелочась, готовый ко всему. Готовый и к «гибели всерьёз».

В Питере Рубцов сошёлся с Горбовским, с Эдиком Шнейдерманом, с Борей Тайгиным. Борюня сделал ему первую книжку «Волны и Скалы» в типографском варианте. Единственный экземпляр. С той книжкой поступил Рубцов в Литературный институт. И пошли у него публикации, пошли книжки.

Наконец-то он мог зажить на своей милой Вологодчине не отщепенцем, а, слава Богу, известным, всё более чтимым поэтом.

Несколько раз писал я ему, но ответа ни разу не получил. Обиды у меня не было, потому как мои вещи особого интереса у него не вызывали, я это видел. Так что высшая справедливость «имела место…»

К нему потянулись. Много потянулось… И, как всегда, к глубокому, чистому и высокому норовит примазаться, прилепиться и серенькая шушера. Это было видно. И не просто примазаться. Иные энергичные, в твердолобом порыве, норовили сделать из кумира знамя, дабы самим запечатлеться под ним. И… остаться. Хотя бы в анналах. Грустно было видеть такое. Но и это — было. Слава Богу, ветер времени, заботясь о перегное земли, разносит по ней и шелуху мелких человеческих амбиций.

И вот. В руках у меня альманах «Изящная словесность» № 19, 2011. В рубрике «Мемуаристика» отрывок «…И «Нарвская застава» (Из готовящейся книги воспоминаний «Поэзия, музыка, жизнь») Ирэны Сергеевой. Из отрывка я с удивлением узнаю, что Рубцов как поэт был оценён в ЛитО по достоинству. Странно… Но, может, Николай всё-таки снова появился в «Нарвской заставе»? Может, его стихи были наконец услышаны, поняты и уважительно приняты? Этого — не знаю. Сомневаюсь.

Сам я больше в то ЛИТО не заходил. Скорее, в связи с частыми разъездами.

97

Стас Выборнов — Невольно охмуряю мальца

Говоря о трудовых театральных буднях, следует вот что сказать. Как-то я ни с кем из цеха осветителей близко не сошёлся. Пожалуй, потому, что не стал постояльцем доминошных подвалов. А, может быть, и потому, что знал: весною я слиняю. Опять в тайгу… Она становилась с каждым днём всё желанней. Тяга к ней тайно вызревала во мне, наливалась… Я таскал её, шатаясь по коридорам театрального закулисья. Ни комары, ни мошка даже на ум не приходили.

При таких делах-обстоятельствах я всё же сошёлся с одним человеком. Он был изрядно моложе меня — парнишка парнишкой. И что любопытно, из потомственных осветителей. У него мама до самой пенсии управляла прожекторами на галерее. Теперь это место занимал её сын. Звали его Станислав. Посмотришь на Станислава и скажешь себе: это не Станислав, это — Стасик. По фамилии Выборнов.

Как, при каких обстоятельствах я с ним познакомился, убей не помню. Может, когда стояли за зарплатой у окошка кассы?..

Но почему-то именно ему я рассказал однажды как мы спасали бесхозного пса посреди кипящего порога. Того самого Малыша… И что теперь этот Малыш дожидается своего хозяина в далёком Туруханске…

Написал это и подумал: а не занесло ли меня опять в слезливую лирику?..

Так или иначе, но как-то сразу доверился я, как мне показалось, чистой душе этого паренька. Меня подкупило то, что он любил сам театр, его ауру. И не только потому, что с раннего детства толкался за кулисами возле мамы. Оказалось, он занимался музыкой, играл на трубе и когда-то мечтал оказаться в оркестровой яме этого театра. Но стало ясно, что музыкальных способностей ему не хватало. Он отступился от мечты. Трезво, спокойно. Продолжая любить и театр, и свою причастность к нему. Он знал наизусть партитуры некоторых спектаклей. Музыка питала его душу. И он уже не мог оставаться вне её… Привязанность его была острой и бескорыстной. Такой вот случай…

Это от него узнал я со временем, что «Сила судьбы» Верди была заказана композитору дирекцией Императорских театров для театра итальянской оперы в Петербурге. Что поставлена она была впервые именно в России, в 1862-м году. По этому случаю Верди дважды побывал в Северной столице.

И о «Севильском цирюльнике» я услышал от него много любопытного. Из благодарности я отвечал ему рассказами о своём первом полевом сезоне. Он слушал с интересом. Я невольно выливал на него ушат, всё ещё не остывших впечатлений. Но вот что удивительно. Его особо интересовали чисто практические вещи. Скажем, нюансы ловли крупного тайменя. Почему таймень берёт лучше на «мыша», чем на обычную блесну. И как этого «мыша» делают. Тут я увлекался и нёс по кочкам, потому что мне самому было чертовски интересно поделиться тонкостями регулировки плавучести «мыша» с помощью свинца в его пробковом теле… А кончалось тем, что я рисовал захватывающую картину нашей совместной… ловли двадцатикилограммового тайменя…

Я нёс явный бред. Мол, вот мы оба с ним в устье речушки. Вошли в воду по колено. Стас забрасывает спиннинг под противоположный берег. Тянет «мыша» поперёк мутного, после недавних дождей, потока. Поклёвка. Похоже, взял крокодил. Во всяком случае чуть не вырвал удилище из рук. «Подсекай!» — говорю я спокойно. «Есть!» — отвечает Стас. Начинает тянуть. Катушка от усилия скрипит. Даже повизгивает.

Там в глубине тяжело ворочается серьёзная добыча. «Только не спеши», — говорю я, снимая с плеча ТОЗовку. И как только появляется голова тайменя, похожая на огромный тупорылый лапоть, прицеливаюсь и стреляю. Теперь Стас подтягивает к берегу не крокодила, а съедобное бревно.

Стас замечает, что это не совсем спортивный лов. Я сдержанно соглашаюсь с ним. Обещаю ему и «чистоту эксперимента». Когда он подсечёт крокодила более скромного веса. И потом, для начала не плохо было бы научиться делать точные забросы. Этим замечанием я обоих нас возвращаю на землю, в полумрак галереи, на которой Стас буквально автоматически меняет светофильтры своих прожекторов.

Так что в театре, со всем его многолюдьем, только один Выборнов знал, что я здесь птица залётная. Только до весны…

98

На горизонте Лондон — Козырь Станислава — «Обдурили дурака!..» — Удивительная семья рядового осветителя

Неожиданно поползли слухи, что ближе к лету театр поедет на гастроли аж в Лондон. У меня при этой мысли начинала слегка кружиться голова. Ещё бы, это были времена, когда за границу могли полететь только очень важные номенклатурные птицы. И то по разрешению Смольного или ЦК. А тут — на тебе! Такая перспектива… В глубине души я был готов изменить свои планы и изменить просторам сибирских рек.

Увидеть Лондон. Далёкую столицу туманного Альбиона…

Разглядеть истинный цвет воды в реке Темзе… Конечно, это не Енисей, но тоже… водная акватория…

Работяги, те, что всю жизнь отдали театру, уже бывали в этом Лондоне — одной из столиц прогнившего капитализма. Я расспрашивал их о тех поездках. В ответ слышал какую-то газетную скуку, какую знает любой не бывавший там. Прямо чертовщина какая-то.

Странно, все рассказы сводились к неизбывной обиде… Мол, когда они были на гастролях в Париже… Причём тут Париж?!. Когда я спрашиваю про Лондон. Но рассказчик, подумав минуту, опять выруливал на Париж…

Так вот, в Париже местные работяги — их коллеги — имели право во время работы поддерживать силы. Вином. Причём, сколько душе угодно. А им — гастролёрам такое не разрешалось. Категорически. И это при том, что французские товарищи, из пролетарской солидарности, гребли к нашим товарищам прямо с трёхлитровыми бутылями в плетёных корзинах. Словом, рады были угостить. Но на их пути вставали орлы из Большого Дома с Литейного. Ходили они тоже в робах, маскируясь под зачуханных работяг. Переполненные бдительностью, они угрожающе шипели в уши истинных работяг всякую арифметику. Точнее — сроки, которые им карячатся, ежели они вздумают…

Однажды сам Гришкин спросил меня, сдержанно улыбаясь: «Вы не против поехать с театром на гастроли в капиталистическую страну?..» «Нет, конечно! — вырвалось у меня. — Да ведь вон у вас сколько заслуженных и достойных…» — добавил я, опомнившись. «Верно. Но мы будем ещё думать и решать… И по поводу вашей кандидатуры тоже…» «Спаси-ибо…» — сказал я, вспомнив каково приходилась ребятам там, в Париже…

Я пришёл к выводу, что меня опять приглашают лизнуть железяку. Нет уж…

И вот я снова предан сибирским рекам. Уже безоглядно.

Полагаю, эта безоглядность в конце концов заразила и Стаса. На гастроли его, как он говорил: «по несолидности возраста» не брали.

Однажды он мне говорит: «Я бы очень хотел поехать с вами…» «Куда?» — не сразу дошло до меня. «Куда — нибудь. Туда, где водятся таймени…» «Вместо Лондона?..» «Пусть будет вместо Лондона».

Такого оборота я не ожидал. Чтобы человек вот так вот загорелся.

Но тут вставали всякие «но». Первое. Стасик, год как женился. Этим летом он должен был стать отцом. Далее. Из Питера в поле берут определённых специалистов. Трубачи и осветители там не нужны. Работяг же — набирают местным наймом. Так казне удобней. И потом. Уходить с первой и единственной в жизни работы?.. Чёрт знает куда, без должных гарантий?.. Ради детского желания поглядеть на каких-то тайменей?.. Было бы уж слишком неосмотрительным в его положении. Впрочем, про себя я сразу решил, что из затеи ничего не выйдет, если иметь ввиду маму Стасика, жену и назревающего младенца.

И потом, на меня ложился груз ответственности за эту затею. Этого мне только не хватало.

Я высказал ему свои сомнения: «Уехать от жены на сносях — как-то не по-джентельменски…» — говорю. Но он почему-то не смутился, спокойно махнул рукой, мол, чепуха. «А про специалистов, — говорит, — могу сказать: я хорошо умею готовить». Я невольно улыбнулся, вспомнив как отбирали всяких мастеров тогда, на Фонтанке, 90…

Похоже, Стас даже обиделся. Действительно, человек выкладывает на стол козырного туза, а я «усмешочки строю».

Не стал я ему ничего объяснять.

Конечно, было бы здорово подцепить толкового спеца. Но вот как к этому отнесётся начальство Валентина, учитывая смету предстоящих работ? Как отнесётся к этому отдел кадров, которому совершенно плевать на то, как готовят еду в поле. И готовят ли вообще…

Стас настаивал, всё мусолил в руке свой козырёк.

Мне его настырность показалась смешной и нелепой. Но я решил при случае попытаться что-то сделать.

Случай представился. Валентин пригласил меня к своему другу геологу, который работал на Лене. Этого мужика я уже знал. Он бывал и у меня вместе с Валентином.

Присели к столу. Сразу же пошли воспоминания. Красочность и острота их нарастала по мере согревающего действия нашего лекарства стандартной крепости.

Закусывая балычком, я вдруг оторопело задумался. Уж больно вкусный был продукт. Мало того, он шибко напоминал моё изделие холодного копчения. Я не выдержал: «Братцы! А откуда на этом столе такой чудесный балык?!.»

Хозяин переглянулся с моим бывшим и будущим начальником. Оба заржали в унисон. Так радостно, будто им прибавили к зарплате по червонцу. Причиной внезапного веселья было следующее. Геолог с Лены, у меня на дружеских посиделках, будучи человеком решительным, взял да и оттяпал кусман моего балыка. На память. И вот теперь угощал меня моим же изделием. Теперь оба мужика смотрели на меня, и дружно хохотали. Задыхаясь, они казали в мою сторону пальцами: «Глянь — какую рожу скорчил!» «Умо-ора!» «Обдурили дурака на четыре кулака!..» — притопывая, кричал геолог с Лены.

В какую-то минуту я почувствовал, что весельчаки малость устыдились хамоватости своих насмешек. «В самый раз», — решил я, ловя момент. «Слушай, Валентин, — говорю. — Я тут паренька раскопал. Нам бы пригодился. В отряд…» «Так у нас же Кузьмич?» «Ну, мало ли Кузьмич передумает или что…» «Ерунда это. А что он может, этот твой…» «Он чертовски умеет готовить». Валентин долго смотрел на меня с оценивающим скепсисом. Потом повертел пальцем у виска. «Тебе под водку явно нельзя натыкаться на собственные балыки…» — говорит. Услышав это, я понял, что о профессии Стаса, о его женатости, а тем более о его грядущем ребёнке и заикаться нечего. Мне показалось, что шансов у меня никаких. Я примолк.

И тут, откликаясь на наш разговор, геолог с Лены посмотрел Валентину в глаза и сказал: «А я бы взял такого. Ежели парень надёжный…»

Я спохватился, понёс о надёжности Стаса нечто малость украшенное фантазией.

Понёс о… влиянии театральной среды на воспитание человеческой порядочности. Тут же сообразив, что взял слишком высокую тональность, — упал вниз. Упал на трубу… Ту самую, на которой играл Стасик. Мол, человек музицирует так, что это достойно внимания любого интеллигентного человека…

Эк, куда меня занесло!.. Словом, понёс ахинею, которой тут же устыдился.

Теперь мои собеседники смотрели на меня с недоумением.

Похоже, они заподозрили, что говорю не я, а казённое радио. Которое умудрилось обосноваться в пещере моего желудка. И вот я не говорю, а чревовещаю.

Я умолк. Теперь на меня смотрели снисходительно. Как на переутомившегося.

«Отстань ты от меня со своим поваром, — вяло сказал наконец Валентин. — Он хоть плавать умеет, твой токарь-пекарь — нашему слесарю троюродный кузнец?..»

«Ну что ж, ничего не выходит, — обречённо подумал я. — Бог видел: я старался».

Я даже был несколько рад такому обороту дела. Ведь какую ответственность на себя взваливал. Наверняка пришлось бы смотреть в глаза его матери, в глаза жены. Что-то говорить, обещать, гарантировать… И тут успокаивала мысль, что вряд ли всё же у ВНИГРИ будет интерес к персоне Станислава.

Но оказалось, я недооценивал характер паренька. Того самого, который изрядную часть жизни провёл в потёмках театрального закулисья. Который не знал иной жизни кроме как включения и выключения прожекторов на верхотуре галереи. Но всё дело в натуре. Натура хранит иные качества нашего характера до поры до времени.

И вот приглашает меня Стасик к себе домой.

Ехал я к нему с большой тревогой. С мыслью: «Дёрнул меня чёрт! Похоже, опять лизну чёртову железяку…»

Дома у него, прямо с порога уставились на меня две пары женских глаз. Но в них не было выражения обречённости, страха, холодной неприязни. В них было любопытство: «Неужели этот гость позаботится должным образом о нашем единственном мужчине?..» И была надежда: «Нет, этот гость не похож на пентюха от пивного ларька. Может, стоит ему поверить?..»

Станислав представил меня экипажу своей семьи.

Я учтиво улыбался. Старался улыбаться непринуждённей. Это, видимо, возымело действие. Мамуля Станислава спросила меня с извиняющейся улыбкой: «Скажите, пожалуйста, а моему Стасику по силам будет та работа? Поймите правильно, он у меня единственный, и я, как мать…» — она не договорила, на её глазах навернулись слёзы. При этом она продолжала улыбаться. Мол, конечно, Стасик рассказывал… она доверяет… но хотелось бы услышать подробнее…

Я поспешил успокоить её, напирая на опыт и прекрасные человеческие качества нашего начальника Валентина Филиппова. Слышал бы он сейчас меня. Может, и покраснел бы от смущения. А уж то, что ему сейчас икалось — это точно.

И когда я сказал женщинам, что постараюсь Станислава доставить им в целости и сохранности, они успокоились. «Вот только, — говорю, — если Станислав вернётся возмужалый, с окладистой бородой… Но я надеюсь, вы его узнаете…» А жена Станислава — Неличка вдруг сказала с улыбкой: «Ладно, пусть едет, если ему очень хочется. Постараемся без него справиться. Приедет, а нас будет уже четверо…» При этих словах Стасик обнял супругу и поцеловал. Словом, на моих глазах мелькнул фрагмент сказочной идиллии.

Такая мудрость со стороны жены удивительна. Впрочем… Неля была годами куда старше Стасика. Не был ли он для неё: последний свет в окошке?.. И вот теперь она всем существом дорожила этим светом и была готова к любым жертвам.

Уходя, я думал: «Ай да Стасик! Вон как обработал электорат!» Не предполагал я от него такой прыти.

И всё же я сомневался, что Стаса возьмут. Он был котом в мешке. А Кузьмич в Красноярске — проверенный и безотказный.

Наконец узнаю от Валентина. Кузьмич прислал письмо из нескольких слов: «Валюха, я женюся. Нашёл бабу. Только в поле она ехать не велит. Да и верно, наболтался. Так что ты там думай решай. Привет Михалычу».

Всё вроде бы складывалось. Но вот позволит ли начальство взять работягу аж из Питера. Валентин говорил, что такие случаи бывали. Редко, но бывали.

Пришла весна. Мы со Стасом гадали: выйдет — не выйдет. Уже и Гришкин получил от меня отказ ехать в Лондон. «Вы в Лондон, а я — в Сибирь. На каторгу по Владимирке…», — сказал я ему. Он посмотрел на меня с испугом, враз остекленевшими светлыми глазами. Мол, надо же какого ухаря пригрел, хорошо — сам увольняется.

Полной неожиданностью для него было то, что увольняется и Выборнов. Гришкин звонил матери Стаса. Но мы её предупредили. Она не подвела, не дрогнула. Всё шло к тому, что театральный Рубикон вот-вот будет перейдён…

99

Весеннее смятение — Военкомат не дремлет — Толя Тихомиров — Кому что на роду…

Наступил апрель. Заголубели небеса. Ветра повлажнели и потеплели. От таких ветров в некоторых головах начинался лёгкий кавардак, а в душах — приятно-тревожное смятение. Словом то самое, что испытывают птицы, в крови которых заводится вирус переселения. С этой заразой сладу нет…

И на работе стал я замечать за собой элементы рассеянности и небрежности. То подсветку забуду поставить в нужном месте и в нужное время. То прожектор закреплю только одним штопором. Ретивый болерун, репетируя, по запарке, налетит на него и свалит. Грохоту-у!..

Зато вне работы всё делалось аккуратно, по плану, составленному ещё зимой в недрах Туруханской экспедиции института.

Мы с Валентином уже закупали сало, заказывали крючки-тройники ручной ковки. Покупали фонарики, леску, новые катушки для спиннингов.

И вдруг в разгар этих, милых душе, приготовлений — повестка. Из военкомата. Я был на работе. Моя славная тёща, Анастасия Петровна, человек смелый, решительный; человек не признающий женских антимоний, строго сказала: «Его нет. Он уехал в Сибирь. На работу». «Как так уехал?..» «Уехал нефть искать». Серьёзность упомянутого государственного дела и тон, каким это было заявлено, озадачила разносчика повесток. Он задумался. Тут-то перед его носом и захлопнула дверь моя решительная тёща.

Самое приятное в этом было то, что, оказывается, Анастасия Петровна, в принципе, не против того, чтобы я там, в Сибири, немного порылся в поисках стратегического сырья для державы. Получалось, она одобряла мои намерения. Такую тёщу поискать…

О находчивости тёщи докладываю Валентину. «Именно такие люди нужны нашему институту… — задумчиво заметил он. — Однако тебе надо срочно лететь в Туруханск, — говорит. — И дома уже не ночуй. Любят они брать тёпленькими, прямо с постели…»

И пошёл я по явочным квартирам друзей и приятелей, а то и в Никольское — к родителям.

Как-то в электричке встречаю одноклассника Кольку Денисенко. Разговорились. Пошло: кто куда устроился, чем занимается, у кого как жизнь сложилась. Узнаю: из Перми приехал Толька Тихомиров. Он здесь дома, в Ивановской.

Увидеть его нетерпелось. Я только появился у своих. Сказал им, что Тихомиров вернулся, что у него заночую. С тем в автобус и — обратно — в Ивановскую к Толяну.

В автобусе всё катал в голове прожитую послешкольную жизнь. Что-то подсказывало: мне-то грех жаловаться… Почему-то казалось, что Толька начнёт меня жалеть. За то, что моя жизнь сложилась совсем не так, как думалось нам, когда мы оба штурмовали ВОЕНМЕХ. И вот сейчас мне нетерпелось успокоить его. Дать понять, что я не зачах на корню, не сгнил, а живу себе. Живу так, как хочется душе моей, говоря пафосно.

По памяти нахожу его дом, его квартиру. Звоню. Открывает.

Бог ты мой!.. Да Толян ли это?!. Тихомирыч ли?!. Тот с которым мастрячили когда-то приёмник и со смехом спорили у кого за неделю в дневнике набралось больше пятёрок с плюсом.

Предо мной стоял в майке грузный, оплывший мужик. С круглыми бабьими плечами. С круглым выкатившимся пузом. А главное — совершенно лысый. Вернее, на голове что-то было. Но это был светлый пух. Дунь и — улетит, оставив голый матовый череп огромной круглой головы.

Глазёнки светлые, поросячьи. Без ресниц. И смотрят на меня так равнодушно, так походя. В упор не видя… Будто я сосед по площадке. Заскочил за солью или спичками.

«Толяха! Ты ли это?!. — вырвалось. — Что с тобой?!. Кто ж тебя так?!.» «Да. Это я. Просто давно не виделись», — отвечает как-то потусторонне и не сразу. «Не забыл ли меня?..» — не дожидаясь ответа, я обнял его. По крепости ответного объятия понял: не забыл. Но на лице и на словах — полный штиль безразличия.

Пошли на кухню. Молча, в четыре руки, взялись готовить стол. Я иногда бросал всё, смотрел на него в упор. Но он не отвлекался.

Сколько лет не виделись…

Снова и снова вглядываюсь в него.

Бледнолиц, вельми бледногуб. Телом дебел и грузен. И даже в речи — анемия. Язык ворочается с трудом, тяжело. И так же тяжело, со скрипом ворочаются мысли в его голове.

Сначала вспомнили его родителей. Их уже не было в живых. Помянули. Я всё припоминал его отца Николая Степановича. Это был работяга из работяг. Шоферюга. Редкий, удивительный шоферюга. От него нельзя было услышать не то что матерного, а просто грубого слова. Ему бы пошёл галстук с белой рубашкой. Но ни галстуков, ни белой рубашки я у него не видел. А видел я частенько в руках томик Гоголя «Мёртвые души». Что он в нём выуживал, что высматривал — не знаю. Но частенько, глубоко-сосредоточенно застревал на одной из страниц до такой степени, что вокруг себя ничего не видел и не слышал. Задумчивость его была очень серьёзной — ни тени улыбки, ни краткого междометия саркастического окраса…

Маму Тихомирыча я помнил по её неусыпной, ежеминутной заботе о муже, о сыне и дочке. Сестра Анатолия уехала в Казахстан на целину. Осела там, вышла замуж… Вот и остался в этой маленькой квартирке Толян — один-одинёшенек.

Смотрел я на него и мне было глубоко жаль старого школьного друга. Хотелось как-то его расшевелить, чем-то порадовать. И я стал рассказывать ему про армию, про завод, на котором я работал наладчиком, про наладочные работы по КИПу и автоматике, про экспедиции. Всё это я нёс в шутейном тоне Иванушки-дурачка, который на своей печи чёрт знает куда заруливает. Толян очень сдержанно улыбался и всё повторял: «А ты — не зачах, не скурвился…»

«Ну, а ты-то как пошёл?.. — наконец спросил и я. — Что институт? Дал тебе чего? Чем хоть занимался по окончании?»

Он долго молчал, уставясь в пол. Казалось, ему и говорить было трудно физически.

«А, видать, хорошо, что тебя тогда отшили, — говорит. — Я потом не раз думал, что так для тебя было к лучшему… Да, пожалуй… — помолчал опять и продолжил. — А закончил я факультет по ракетам. Про секретность нам ещё в пору учёбы всю плешь проели. Может, с того и полысел рано, — усмехнулся он без тени улыбки на лице, и провел пухлой рукой по темени. — Так-то вот… Закончили. И — всю нашу группу в Пермь. За колючую проволоку, в шарагу…» — «Как это за колючку?.. Не понял». — «А вот так. Секретное КБ. А уж там понеслось — поехало. Работа с утра до ночи. Споры, дискуссии. Все молодые. Все с идеями и с амбициями. От чего ж для Родины не порадеть… Вкалывали, не щадя живота своего. Даже переписка с родными — и та было под контролем. Мы это знали. Потому особо и писать никому не хотелось…» — «Жили-то прямо как зэки…» — вырвалось у меня. «Ну, почему ж как зэки?.. — усмехнулся Тихомирыч. Лицо его при этом оставалось печальным. — Кормили на убой. Разнообразно. Питья — пожалуйста, — любого. Захотел отдохнуть-отоспаться — валяй. Хоть неделю. На природу вывозили. Там порыбачить, у костерка посидеть…» — «И всё, поди, под охраной… Ты с удочкой, а рядом — вертухай. И пушка у него с предохранителя снята…» — не удержался я.

Толян замолчал. Долго катал пухлым коротким пальцем шарик из хлебного мякиша. И вдруг глухо и тяжело сказал: «То-то и оно… Этот-то и есть самое… Иные не выдерживали. Спивались. У других — крыша ехала. Все они незаметно исчезали из КБ… А для начальства всё это было: естественные потери расходного материала…».

«Ты-то как уцелел?» — спрашиваю. «А благодаря ей, — и он вяло кивнул на стену, где висела его старая мандолина. — Она, милая, и спасла. И сам не заметил как…»

Оказалось, Тихомирыч там — за колючкой — организовал музыкальный кружок. Собрались вокруг него все, кто хоть что-то умел на каком-нибудь инструменте. Надо сказать, что друг мой любил русскую песню. При этом знал и разбирался в джазе. Вникал в современные ритмы и музыкальные новации. Но душа и сердце его тянулись к мелодичности и глубокому драматизму народной песни.

Это он — Тихомирыч показал мне когда-то глубину человеческого страдания и сострадания в песне «Меж высоких хлебов затерялося».

А сколько умного, глубокого услыхал я от него о высоком трагизме расхожей песни «Шумел камыш, деревья гнулись…» Теперь её уже почти никто не знает целиком наизусть. А уж коли вспомнят первую-вторую строчку, то обязательно с паскудными смехуёчками…

Будучи человеком основательным, «системным», Тихомирыч выписывал музыкальную литературу. Переписывался с исполнителями профессионалами.

Дотошный в любой работе, он сколотил коллектив высокого исполнительского уровня. Пришла известность. Секретные фирмочки и фирмы то и дело приглашали выступить. Для всех, кто приходил послушать ансамбль, это была отдушина. Возможность отвлечься от тягот почти подневольной жизни.

Мандолина его спасла. Но вырвался он из зарешеченной Перми надломленный физически и морально. Передо мной был человек в дрыск больной. Я узнавал его с трудом.

Вдруг впервые подумалось: пришедшая ко мне, не вем откуда, слепая жажда марать бумагу, может, и есть — моя мандолина?.. И ежели так, спасибо тебе, Тихомирыч, за эту мысль…

Но тогда, лучшему своему школьному другу, я так и не заикнулся. О своей мандолине… Не хватило духу.

100

Опять военкомат на хвосте — Прощай, театр!.. — Снова Туруханск

Иногда днём я заезжал домой.

Узнал однажды, что за мной ночью приезжали военкоматские. Встретила их Анастасия Петровна. Встретила своим обычным командирским тоном, заставившим военных угомониться и сделать полный поворот кругом.

Позвонил Валентину. «Тебе надо улетать, — говорит. — И поскорее».

Пошёл увольняться из театра.

В душе свербило от поединка двух внутренних голосов. Первый, тихинько шепелявил: «Эх, не дуролом ли?.. Не уходишь ли от шанса увидеть Лондон?.. Ведь такого, может, больше никогда не будет». «Брось! — грубо, с матерком хрипел второй. — Опять захотелось лизнуть железяку? Валяй, дело привычное!..»

Победило отрезвление, неминуемое с годами. И потому — грустное.

Опять улетал в Красноярск один. Только на сей раз, выражаясь по-киношному: «Убегая от погони…»

В самолёте всё думал: удастся ли Валентину протащить по смете Стаса? А как не удастся? «Надо же какую головную боль себе нарисовал…», — молча уедал себя.

Вот и Туруханск.

Ничего тут не изменилось. Аж со времён Иосифа Виссарионовича, думается.

Всё так же на тесовых тротуарах валялись собаки.

На базе меня со сдержанной улыбкой встретил всё тот же товарищ Масюк. Его всё то же ружьё над кроватью мне подмигнуло, мол, глянь. Бросаю взгляд на стволы. Они заткнуты всё теми же пробками…

Зато Ефимыч, в своей буденновке, долго тряс мою руку. «Наконец-то свежий человек!.. — радовался. — Досрочно сослали! За какие такие грехи!?.» Я стал рассказывать про свои отношения с военкоматом. У меня получалось весело и хулиганисто. Ефимыч хохотал. Время от времени он поминал Масюка, шептал мне на ухо: «Ох, и осточертел мне этот начбазы! От него и двух слов человеческих не услышишь. Всё приказания да директивы…» «Горбатого — дубина исправит, — говорю. — Слушай, Ефимыч, я тут Филиппову сосватал паренька толкового в Питере. Ты там, когда будешь выходить на связь с институтом, узнай: включён ли Выборнов в его отряд? Пожалуйста, не забывай спрашивать». «Лады, Михалыч. Ежели не забуду…» — и хохочет своей страшной чёрной пастью. «Я тебе забуду! Я тебе забуду!..» — повторяя ему в тон, стараясь смотреть только в глаза.

101

На базе — Судьба Малыша — Поединок завхозов

И пошла трудовая жизнь на базе.

Для начала Масюк приказал нам с Ефимычем подлатать забор вокруг базы. Затем пошла заготовка дров. Мы трое и пятеро ребят с базы ВсеГЕИ занялись этим делом на катере соседей.

Когда не удавалось заполучить катер, я вытаскивал наше отрядное барохло во двор. Сушил, проветривал. Достал и ТОЗовку — прошлогодний подарок. Повертел, смазал. Спросил у Масюка: «Как там мой Малыш?» «Понятия не имею», — отмахнулся тот.

В тот же вечер пошёл к Благоеву. Он узнал меня, но смотрел хмуро. Внутри закипело: «Сучонок!..» «Так что с собакой?..» — спрашиваю. «Нет твоей собаки. Пришлось пристрелить…» — смотрит в сторону. «Как так?!» — спрашиваю, а сам думаю: «Темнит паскуда. Малыша моего хочет зажилить…» «Хороший пёс был, — не сразу начал Благоев. — И к делу — в самый раз. Но молодой, горячий… Попал в капкан левой передней… Раздробило… Заражение началось…»

Я знал, что здесь любую собаку с малейшим ущербом пристреливают. Даже если отличная охотница, но жмётся к хозяину, почуяв медведя. И при таком «дефекте» — никакой пощады.

Было ясно — Благоев не врал.

Несколько дней я ходил сам не свой. Оказалось, во время театральной зимы я крепко привязался к собаке. Все уши прожужжал Стасу, под музыку Верди и Минкуса, о том, что в Туруханске ждёт меня мой подросший Малыш… Ефимыч, сочувствуя, старался отвлечь меня. Иногда по вечерам, уже в потёмках, он звал на берег. Как раз напротив нашей калитки была лавка. С этого места открывался величественнейший вид водного разлива двух стекающихся рек. Енисея и Нижней Тунгуски.

Берег очень высокий. Видать далеко. Словно с крыши высотного дома.

Часами можно сидеть и смотреть на мощь бегущего простора воды. Видеть редкие суда, кандыбающие в Игарку, Дудинку, на Диксон.

Здесь, на лавочке, любят посиживать и два хозяйственника. Наш Масюк и Краюхин — завхоз соседней базы.

Краюхин лысенький, востроглазый. Плотненький, ловкий в быстрых движениях. И, вроде как, никакой важности, солидности, по сравнению с нашим Масюком. Но зато как он умел объегорить, когда ему того желалось. Или вдруг выставить на смех человека. С такой невинностью на челе, что нельзя было усомниться: человеку-то старались сделать лишь тепло и уютно…

И вот на лавочке, «устремляя взоры в даль», сидят Масюк с Краюхиным. Мы с Ефимычем чуть позади, навалившись на забор, тихо покуриваем. Ждём представления.

Уже смеркается. На небе всё ярче прорезываются звёзды. Свет их лучей набирает силу, и далеко-далеко на тёмном водном просторе вдруг вспыхивает отражение этого света, словно отблеск алмазной грани…

И вдруг Краюхин: «Коль, глянь! Никак на «Бахте» Бан-Баныч прёт?!.»

Долгое молчание. «Сам ты Бан-Баныч!.. Это же на своём «Соболе» Митяй Чепелев!» «Да что ты говоришь?!. А ну, как ты и прав?.. Ты же вон — в четыре гляделки зыришь, а я — только в две. Так что, где нам дуракам чай пить?..» — без всякой ухмылки говорит Краюхин.

На ноке-рее буксира, идущего вниз, хорошо видны огни. Видны и красные огни створных фарватерных знаков.

«Да на!.. На!.. — глянь сам, — сердится Масюк. Он биноклем толкает в бок Краюхина. — Погляди и успокойся!» «Я давно спокоен. Не мне ж тонуть на «Соболе»…» — «А с чего ему тонуть? Сказанул тоже… Походка у буксира Чепелевская…» — «А ты, штурман дальнего плавания, — спокойно возражает Краюхин, — приставь снова к гляделкам свой бинокль. Да посмотри повнимательней. Глянь, как он идёт от знака к знаку… Видишь?..»

Масюк видит правоту Краюхина, но не сдаваться же за просто так.

Оба долго молчат. Наконец Краюхин говорит: «Может, ты и прав. Однако заметь: он же, пьянь береговая, галсами идёт!.. Будто от обстрела уходит. Разве Митька так ходит? Так ходит только Бан-Баныч, когда глаза зальёт. Поди и песни горланит. Слышишь?» «Да отсюда разве услышишь?» — попадается на удочку Масюк. «Где тебе услышать, — тянет Краюхин. — Ежели ты и в бинокль чёрта лысого видишь…» «Да пошёл ты… на хутор бабочек ловить!..» — вскакивает Масюк и направляется к калитке.

«Командир, бинокль оставил! Забери струмент, без него тебе не выиграть — говорит Краюхин и добавляет. — Так какой у нас счёт? Кажись пять — три. Не в твою пользу…»

Мы с Ефимычем повисаем на заборе в бессилье от сдавливаемого смеха.

102

Приплывают Валентин и Стас — Улетаем — Могли бы, но не брякнулись…

Приходит наконец сообщение, что Стаса Валентин отстоял.

Они уже вылетели в Красноярск. Там им надо было зайти к Викентию, забрать три мешка картошки, погрузиться на пароход и… до Туруханска.

Я радовался за Стаса, хоть человек Енисей увидит.

Наконец приплыли и они. «Ну, как?..» — спрашиваю Стаса. Ничего не ответил. Только заторможенно улыбался бледным опухшим лицом. Улыбался как-то пришибленно. Я насторожился — не случилось ли чего у пацана?.. Не заработал ли стресс на почве расставания с любимой женой и мамулей?

Повторил свой вопрос. Стас только приподнял руки, развёл их в стороны и — уронил. Мол, чего тут говорить…

Но тревога моя не проходила. Стас отвечал на вопросы не сразу. И уж очень рассеянно. Странно, но Валентин, похоже, этого не замечал.

Два дня Стас выходил за пределы базы и подолгу стоял, глядя на водную гладь сошедшихся двух могучих рек.

То вдруг уставится на лежащую, поперёк тротуара, собаку. И так пристально разглядывает её, словно хочет загипнотизировать на вечный отдых.

Я старался найти объяснение этим странностям. Всё-таки жизнь «субъекта» прошла в потёмках театрального закулисья. И вдруг — на тебе! Будто морковину выдернули из земли… Столько света, столько простора. И жизнь вокруг такая, о существовании которой и не подозревалось.

Слава Богу, «мягкий обморок» сознания нашего новичка всё же растворился в хлопотах и деловых заботах.

Валентин уже договаривался в порту насчёт вертолёта.

Мы проверили ещё раз всё барахло, основательно упаковали. Вывезли в порт.

Уговорили хозяина Моряка дать нам его снова с собой до осени. Хоть он и законченный тунеядец, но всё — живая душа.

Летуны чего-то тянули. Хотя погода стояла, на наш взгляд, пригодной для дела. В ожидании сидели мы, как на иголках. Боялись. Если погода вдруг испортится, то можем основательно застрять. Потом придётся спешить… Да и житиё на базе, в конце концов, приедается. Хочется усвистать куда подальше. Как-то вечерком сидим на крыльце, покуриваем. Огоньки цигарок, как на бакенах…

Выходит Масюк, и тоном фельдмаршала: «Всё. Хватит дрыном груши околачивать!.. Филипповцы, завтра в десять быть в порту. Летите». От долгожданной вести бакенные огоньки беспорядочно замельтешили.

Утром в порту опять началась обычная перебранка с пилотами. Опять им казалось, что у нас многовато груза. Опять они требовали перевзвесить. И опять мы норовили (на всякий случай) протащить баул — другой, минуя весы.

Уж такие они… И такие уж мы — те же самые.

Кстати, оба пилота показались мне усталыми. Видно было, что им бы сейчас в постельку, а не трястись в облаках с четырьмя пентюхами.

Я ткнулся своей интуицией в черепную коробку командира. Прочёл там: «Ханурики, охламоны… Всё ищут-ищут чего-то… И ни черта ведь не находят… А бюджетные денюжки отсасывают, пидоры…»

Но вот погрузились.

Валентин со Стасом и Моряком разбросали свои телеса в салоне на куче нашего скарба. Приготовились кемарить.

Мне же в дороге, сколько не ездил, не летал, не плыл, — спать не хотелось. Привычка. Да и боязно пропустить что-нибудь интересное. Даже пасущаяся на лугу коза, привязанная к колышку, там — за окном вагона, и та — оказывалась достойной моей бессонницы.

Короче, взял я широкий ремень одного кресла и пристегнул его к подлокотнику другого кресла. В результате нехитрой манипуляции, оказался сидящим между командиром и штурманом.

И сидим мы эдак в ряд все трое. Будто в ложе на спектакле. И смотрим на сцену. А там — за стеклом — есть что посмотреть. Чем полюбоваться. Но сначала надо взлететь.

Взлетаем. Очень тяжело, натужно. Пилоты недовольно косятся на меня и бубнят простые привычные ругательства-комментарии, соответствующие моменту.

Слава Богу, от земли оторвались. Вертолёт повисел чуток и, как бык, опустив голову вниз, дёрнулся вперёд и — заскользил. На невидимую красную тряпку тореодора…

А грохоту при этом! Грохоту!.. Нет, что-то в этой технике недоработано — ну, столько грохоту.

Со временем уши попривыкли. Даже можно было расслышать человеческие слова. Да и режим работы винтов изменился — теперь он был мягче и глуше.

Командир и штурман стали вспоминать вчерашний вечер. Оказалось, они отмечали рождение дочки у одного из пилотов другого экипажа. По столь серьёзному поводу слегка выпили. И, чтобы отвлечься и не шибко захмелеть, завелись гонять бильярдные шары. Да так завелись, что чуть ли не до утра шмаляли по лузам дуплетами.

И вот теперь им не в резвую охоту вести машину.

Набрав высоту, встав на курс, пилоты приумолкли. То ли пригорюнились, осуждая себя за недавнее разухабистое поведение, то ли мысленно решая семейно-домашние проблемы.

На вопросы мои отвечают редко и неохотно. Мол, отстань. Сиди и смотри в окошко, а нам надо «собраться с мыслями». Я отстал.

Сижу, рассеянно смотрю вперёд, а ватными мозгами чёрт знает где. Как-то тоже захотелось прилечь, сладко потянуться.

Вдруг до меня доходит, что впереди валуны сопки. И что каменюки эти всё крупнее и крупнее… Ощущение, будто я каменистый ландшафт разглядываю в лупу. Степень увеличения возрастает… «Ну, — думаю, — шутники ребята, дурака валяют. Попугать хотят…»

Глянул я влево, а командир-то спит. Натуральным образом. Глянул я вправо, а штурман — тоже в полном отрубе. Как говорится, чисто, конкретно, в натуре…

Каменюки же перед глазами всё крупнее. Что делать?.. Крикнуть?.. Так водилы с перепугу дров наломают.

Летим. Чтобы, значит, в сопку врезаться.

Хорошо ребятам, что там сзади спят на куче нашего барахла. Уйдут, не проснувшись.

Все эти мысленные мои экзерсисы длились на самом деле сотые доли секунды.

Левая моя рука ложится на затылок командира. И кто только надоумил?..

Сверлю взглядом его безмятежный профиль. Пальцы мои мягко шевелят короткий ворс волосни.

Командир открывает глаза. Врубается. Рули на себя. Мы взмываем. Мы успеваем…

При этом все трое чуть не вываливаемся из кресел.

Слышен грохот, крики, громкие ругательства из салонного отсека. Лай очумевшего Моряка. Мои сотоварищи, сладко дремавшие, разлетелись с кучи барахла кубарем — кто куда.

Валентин, с красным лицом, во всём блеске справедливого гнева, пролез в кабину. «Вы что?!.» — заорал. И понёс: «Трата-та-та!.. Трата-та-та!..»

Ничего не ответили водилы. Штурман теперь смотрел вперёд сурово, спокойно и… бдительно. Как заслуженный пограничник…

И уже когда сели. Когда разгрузились, командир, прощаясь, сказал мне: «Пять душ чуть на тот свет не ушло…» «Каких пять?.. А Моряк — пёс наш?.. Тоже ведь живая душа…» «Цену себе набиваешь… — усмехнулся и продолжил: — Наградить бы тебя… Да ведь всякий подвиг — это же чьё-то разгильдяйство. А признаваться в том кому охота…» — и пожал мне руку.

В голове мелькнула высокопарная чушь: «Иное рукопожатие ценнее награды…» Красяво-то как!..

103

Маршруты по Вельмо — Талант Стасика во всём блеске — Вечная истина: не мечите бисера…

На сей раз мы оказались в верховьях реки Вельмо. Приток Подкаменной Тунгуски.

У нас был понтон грузоподъёмностью в тонну. Был самодельный транец под лодочный мотор «Москва». Всё хорошо, только каждый раз приходилось заранее выбирать место для стоянки, ставить палатку, мудрить с антенной для рации. Словом, хлопот хватало. Даже дрова для костра возили на своём пароходе, чтобы не кувыркаться потом в потёмках, когда сил оставалось лишь на пожрать и заползти в спальник.

Пошли маршруты по приточным речушкам. И если мы с Валентином уходили дней на пять-семь, то нам очень не терпелось поскорее вернуться в лагерь, где нас ждал Стас. Он оказался действительно надёжным парнем. Я радовался тому, что строгому, в отношении кадров, Валентину, не к чему было придраться. Мало того, мы быстро оценили поварские способности новичка. Готовил он божественно! И откуда такие способности у рядового осветителя театра оперы и балета имени Кирова?..

Я иногда не выдерживал, спрашивал его: а не пишет ли он стихи? На что он с раздражением отвечал: «Нет. Не пишу». Впрочем, и по глазам видно было: человек не врёт…

Даже к приготовлению простой каши Стас относился непомерно творчески. Он не мог допустить, чтобы, цвет каши был, скажем, однообразно-жёлтый. С помощью каких-то корешков и трав (этого добра он приволок из Питера целую наволочку) он менял расцветку и запах конечного продукта. При этом он пускался в объяснения: что, почему и зачем… Нам с Валентином, уже изрядно одичавшим, хотелось жрать. Эти полунаучные объяснения шибко нас раздражали. Но мы не смели об этом и заикнуться. Мы видели с каким религиозным самозабвением трудился человек над пищей, что любое слабое наше брюзжание было бы просто кощунством. Мы терпели. Но иногда срывались. Редко, но бывало…

Случалось это, когда мы возвращались из маршрута. На подходе, выстрелом, давали Стасу сигнал: встречай!..

Уже в темноте продираемся сквозь высокую траву и кусты. Память властно, широкими мазками, рисует в мозгу шик и роскошь предстоящей трапезы. Мы то и дело облизываемся. Не удержаться…

Эти ресторанные щи!.. От воспоминания о них в голове начинали заходить шарики за ролики. А жареный хариус с гарниром из сухой картошечки, размоченной в каком-то хитром растительном растворе!.. Когда всё это под заслуженный стопарь!.. Когда облизывая пальцы, можешь нечаянно откусить разомлевшую от кайфу фалангу.

Господи, продираясь последние десятки метров к костру, заполыхавшему весело и приветливо, мы уже видели как наш Стас ловко и быстро; радостно и громко напевая, суетится у костра. Ему не терпится накормить нас и обогреть теплом своего участливого сердца. Моя душа ликует от мысли, что это я уцепил такой ценный кадр. Такой самородок…

Рядом с костром лежит Моряк. Он, подлец, уже чует нас. Но ему лень оторвать задницу и поспешить навстречу начальству. Впрочем, пожалуй, его лень объясняется тем, что он всегда перекормлен. У Кузьмича так было, теперь и у Стаса. С печалью замечал я, что это обстоятельство развратило собаку вконец. Наше типичное: «Хотели как лучше…»

Валентин не раз делал Стасу по этому поводу строгие выговоры. Но заносить их в личное дело повара у него не поднималась рука. Почему? Прояснится на этой же странице…

Ну вот! Мы уже у палатки. Мы — дома. Мы уже наскоро умылись. Мы сидим у костра на уютных чурбачках. Перед нами стол из ящика. Он накрыт чем-то белым. Жрать так хочется, что не до выяснения фактуры материала, которым он накрыт…

Перед нами тарелки. Не алюминиевые миски, а белые — из фарфора. Стас умудрился притащить их аж из Питера. И самое удивительное, — они не разбились и тогда, когда мы сами чуть не разбились вместе с вертолётом…

Стас наливает в тарелки. Я — в стаканы. Я же произношу первый — свой краткий, на все случаи жизни, — тост: «Чтоб дети грому не боялись!..»

С тем наваливаемся на первое.

Одолели. Передых — перекур. Курю я один. Но смачно — за троих.

Дело доходит до второго блюда. И тут начинаются художества нашего повара, за которые я бы в иные минуты просто убил бы. А Валентин, как он говорил, пинком под зад вынес бы его из славного коллектива геологического отряда института ВНИГРИ…

Читатель, дорогой, ты поймёшь в чём дело и, думаю, согласишься с нами. Вот смотри: Стас склоняется над тарелками и начинает создавать неповторимые натюрморты в каждой. Передвигает куски, меняет их местами, раскладывает какие-то листики то там, то сям. Как настоящий художник в упоении творческого труда, он уже не замечает ничего вокруг.

А мы-то с Валентином уже опять есть хотим. Мы опять хотим жрать… Ведь мы неделю были в маршруте. Не до обедов было. Весь обратный путь волокли рюкзаки с камнями, то бишь с образцами. Ухайдакались…

Вот добрались. Смолотили первое. Нам бы ковать железо, пока горячо… Да и в стаканах — сохнет… А тут учиняют явное издевательство… И кто? Рядовой работяга. Ну, был бы хоть каким-то занюханным младшим научным сотрудником…

Первым не выдерживает Валентин. Он зло выхватывает у Стаса из рук тарелку. Торопливо трескает, не разбирая что, где в ней лежит. Трескает, извиняюсь, с чавканьем. Не до светских приличий. Не до тонкостей обсасывания деталей…

Пока Стас в глубоком ступоре от увиденного и от услышанного, пока он хлопает повлажневшими глазами, я хватаю вторую тарелку и следую примеру начальника. А как же иначе?.. Мы здесь ежеминутно на службе. Даже когда отправляемся до ветру.

Стас оскорблён. Он молчит. Вернее, молча сопит. Наконец говорит: «Хотел вас приветить… по-графски… А вы… как свиньи…» Он встаёт, поворачивается и уходит в палатку.

Вот сидим мы у костра с Валентином. Желудки набиты, а на душе… стыдоба.

Весь следующий день, как два нашкодивших щенка, пытаемся заглянуть в глаза товарищу по трудовой борьбе. Наше речевое мычание исключительно в извинительном тоне. Но Стас отворачивается. Мы видим, что у парня опускаются руки. В условиях нашей работы — это последнее дело… Тогда Валентин приказывает побродить по окрестностям с ружьишками мне и Стасу. Или с удочками — на перекаты. Сам он остаётся камералить — колдовать над своими рабочими записями. Мне же предстоит ещё и восстановить, пошатнувшийся было, нравственный климат коллектива. Перевести его из минора в мажор. И как можно тактичнее. Тоже — почти научная работа…

104

Прохождение «щёк» — Силой судьбы водружён на постамент — Чёрствое начальство

На понтоне мы передвигаемся быстро и без особых приключений, пока не попадаем в «скальные щёки» с порогами. Тут приходится покувыркаться. Причаливаем к берегу. Изучаем карту. Пробираясь по береговым камням вникаем в расположение порогов и сливов. Обмозговываем маршрут для понтона. И это при том, что по всем правилам и инструкциям мы должны весь груз и сам понтон перенести в обход. Но это потогонная работа, это — потеря времени.

Мы рискуем. Покрываем содержимое понтона брезентом. Плотно и основательно принайтовываем груз и брезент к понтону.

Валентин со Стасом отправляются берегом, в обход скал, прихватив самое главное: оружие, карты и документы. Я же, напялив оранжевый спасжилет, подбираю шест понадёжнее, устраиваюсь с ним в носовой части понтона и… вперёд.

Шестом — то гребя, то табаня, помогаю понтону попадать в нужный слив, намеченный заранее. Словом, проскакиваю с песнями за минуты всю трассу, как лыжник слаломист. И внизу, на последнем плёсе, у берега, жду ребят.

Хорошо. Экономия времени и сил.

У меня уже был опыт прохождения «щёк». Я даже получал удовольствие от таких спусков. Валентин, заметив это, морщился и чертыхался. Он не уставал делать выговоры, урезонивая мою спортивную дурь. Но ничто так не вразумляет, как суровость самой жизни…

Однажды я весело летел вниз по ступеням порогов. Шест мой табанил в нужном месте и с нужным усилием. Скалы, с высокими лиственницами на вершинах, мелькали справа и слева.

И вдруг… Шест с треском ломается. Понтон носом врубается в пологий торец огромного плоского камня. Камешек размером с постамент «Медного всадника». Такой камушек встречается мне второй раз в жизни. Первый — на Фонтанке, 90, когда был призван в армию…

Я, с остатком шеста в руках, силой инерции, вышвырнут на этот камень. От удара из-под брезента даже взлетает высоко в небо и берёзовое полешко дровяного запаса. Понтон, как мячик, отскакивает от камня, течение подхватывает его и проносит мимо. Через секунду он уже мелькает где-то внизу. За ним, в кильватере, проносится и полешко. А ведь оно могло угодить мне по балде. Стоило бы…

Вот стою. Кукую на огромном постаменте. С обломком шеста в руках и… без крошки пищи. Потому как мой постамент, по сути дела, необитаемый остров.

Слева и справа — кипящая в скальных щёках вода. Добежать по камушкам до ближайшего берега нечего и думать.

Всей этой картины мои коллеги не видели.

Пока они набрели на приткнувшийся к берегу понтон. Пока думали: утонул или не утонул товарищ по борьбе?.. Пока двинулись в обратный путь, вглядываясь в безобразия реки: не завиднеется ли где оранжевый спасжилет.

Смеркалось, когда мы друг друга наконец разглядели. От неловкости за свой подвиг — хотелось спрятаться в кусты. Но на моём постаменте они не росли.

Из Валентина, на ту минуту, уже и пар негодования высвистел. Его хватило лишь на вялое родительско-слюнтяйское брюзжание: «Я тебя, мудозвона, поставлю в угол!.. На горох коленями поставлю! Романтик вшивый!..» — устало кричал он.

И пришлось мне всю ночь промаячить на гранитном постаменте.

Половина следующего дня ушла на то, чтобы Валентин со Стасом протянули надо мной капроновый трос с берега на берег. Натянули и закрепили. Словом, возни хватило.

Когда всё было готово, Валентин крикнул: «Цепляйся и ползи!»

Вспомнил как перебирают лапами по горизонтальным лианам человекоподобные, и — пополз.

Сооружение оказалось надёжным.

На радостях стал требовать от руководства отметить спасение члена экипажа. На что руководство показало фигу. С таким руководством много ли дельного наработаешь?..

105

Конец сезона — На попутной барже по Енисею до Туруханска

Остальная часть сезона прошла без особых приключений.

Говоря о приятном, следовало бы отметить, что на притоках Подкаменной смородины красной и чёрной куда более, чем мы встречали на берегах других рек.

Пожёвывая «сладку ягоду» и попивая целебные соки, спустились к Енисею. Перебрались через него. Дождались попутной баржи.

На дне её глубокого трюма, отсыпаясь и блаженствуя от безделья, спустились к Туруханску…

106

Дома — Женщины Станислава — УНР-46 — Успехи Жорки Лаврентьева

Вот мы и дома, в Питере.

Как-то заехал к Стасу. Хотелось отчитаться перед его мамулей и супружницей. Мол, обещал вернуть «сокровище»? Извольте получить.

И увидел. Женская часть семьи бросала на своего «надёжу» трепетно- восхищённые взоры. Стас принимал их с достоинством. Спокойный, с уверенными движениями. Выглядел мужиком. Оставалось заматереть. Что он и сделал с годами. Всё в тех же экспедициях, уже без меня…

А сейчас, даже малюсенькое, недавно родившееся существо женского полу, не могло отвести зачарованных глазёнок от своего папули. Понятное дело, видело впервые, глаз ещё не замылился и «объект» показался достойным изучения…

Стас бросал короткий взгляд на это своё мелкое существо, и заметно смущался. Как-то надо было вести себя с младенцем определённым образом, но как?.. Опыта ещё не было, и это озадачивало.

Остальные две женщины невольно гладили по плечу своего героя. Мол, не горюй, научишься. А потом, мы же тут рядом — выручим, ежели чего…

Со слов Стаса я понял, что возвращаться в театр он не намерен. Меня это удивило. «В повара пойдёшь?..» — вырвалось. «Нет», — отвечает. «Но ты же ничего больше не умеешь!..» «Пойду на курсы шоферов, права получу…» — и он посмотрел на своих женщин: не возникнет ли кто поперёк. Никто не возник. На их лицах процветало одно великодушное смирение. А младенец, так тот весело и одобрительно пузырил прозрачными слюнками. Словом, поддерживал батьку…

«А ты как?» — спросил меня Стас. «Пока не знаю…»

Возвращаться в театр мне не хотелось. Для удовлетворения любопытства хватило и одного сезона. И потом, опять иметь дело с Гришкиным. Вспоминая расставание с ним, подумал: вряд ли теперь он меня взял бы.

По поводу того, куда пристроиться, было много советов. Был и такой: «Иди на стройку. Электриком. На стройках работал?» «Работал. Больше на укладке дорожного асфальта. В школьные годы…» «Сказанул!.. Электрик — это тебе не лопатой шуровать».

«Электриком. А что? — подумалось. — Как мне это не приходило в голову». И потом, очень важный момент. Весной я всё равно вынужден буду уволиться. А увольняться со стройки куда легче, чем, скажем, из наладочной конторы. На стройках, известное дело, текучка. Там не воспринимают уход работника как «предательство».

Нашёлся и человек, у которого родственник работал в одном из УНР. Расшифровывалось просто: «Управление Начальника Работ».

Устроиться туда не составило особого труда. Правда, шероховатый момент был. Начальник отдела кадров долго вертел мою трудовую. Бегал куда-то с нею, кому-то показывал. Что-то его насторожило в документе. Но что? Оказалось то, что я наладчик по автоматике, радист и вдруг прошусь простым электриком по четвёртому разряду. Почему? Какой резон? Я это уловил и ляпнул: «Знаете, я, может, весной уволюсь. Опять поеду служить Родине. Радистом». Кадровик успокоился. Похоже, «служить Родине» и убаюкало дяденьку. Успокоился и я — не надо было больше темнить.

Взяли. Потому как любые кадры на стройках тогда нужны были позарез.

Я, конечно, перед заходом в ОК УНР-46, зашёл к своим — в ЛСПНУ. Повидался с ребятами. Узнал, что мой Лаврентьев в Узбекистане. На большой ТЭЦ. В прорабах ходит. Карьера!.. А ведь взяли по третьему разряду монтажником. Под честное слово. И ещё: он приезжал в Питер. Поступил в университет на заочный курс физмата. С блеском. «Ай, да Жорка! Наконец-то!.. Знай наших!..» — исторг мой душевный гейзер на это известие.

Зашёл к Валентине Петровне. Хотелось почувствовать обстановку. А повод — успехи моего протеже.

Поговорили. Она всё расспрашивала меня об экспедиции. Но как-то с ядовитыми усмешечками. Мол, ну и балбес ты, такой чепухой заниматься… Я же всё больше налегал на разговор о Жорке. Невольно выхваляясь тем, что это я его привёл. «Сам-то не собираешься к нам возвращаться?.. — спросила она наконец. — А то давай, возьмём». Слышать мне это было приятно. Так же как помнить, что есть надёжный вариант. «Ну, зачем, — говорю, — Валентина Петровна вам работник до весны?» «Ладно, — отвечает, — набегаешься — приходи». «Вот за это агромадное пионерское спасибо!». С тем и расстались.

107

Условия работы — Инструктаж Коленкина — Трудовые будни

На Белоостровской возводился большой многоэтажный жилой дом. Нулевой цикл был уже освоен. Гнали первый и второй этажи.

Я нашёл бригадира электриков Коленкина. Звали его Вася. Он объяснил мне смысл моей работы. Я должен был подключать переносные трансформаторы, следить за тем, чтобы их не угробили работяги. Подключать переносные прожектора и ламповые гирлянды для работы в помещениях. «Они будут просить тебя другой раз повесить лишнюю лампу то здесь, то там. Так ты не поддавайся. Будь построже, а то на голову сядут. Они ж кокают наши лампы — только так. Бывает, делают, чтобы нам поднагадить. У нас с лампами перерасход, а им по барабану, до фени им… И помни, ты им ничего не должен. Ты — не в строительной бригаде. Ты — в моей, — Вася ткнул пальцем в грудь с напором, будто я имел что-то против. — А обслуживать будешь всю кодлу Мухамедзянова. И смотри, чтобы на тебе не ездили. Если чего, какой конфликт, зови меня…»

Я обошёл территорию работы бригады, запоминая, где установлены переносные источники питания с рубильниками и предохранителями.

Самого Рашида Мухомедзянова не встретил. Как я понял, он человек страшно занятой. Всё время что-то и где-то выбивает для работы артели.

Бригада, как мне показалось, огромная. Много женщин. Мужики — каменщики, сварщики, стропаля. В разговорах между собой, они то и дело упоминали фамилию бригадира с каким-то сокровенным почтением. Как мужики барина. «Ну и хмырь, видать, этот бригадир, — думал я. — Сработаемся ли? Ладно, ежели чего, строек много. И бригадиров разных — тоже…»

Уходя с работы, я немного задерживался. Старался обесточить те участки, которые не понадобятся для второй смены. Утром приходил пораньше, чтобы уловить фронт предстоящих дел.

Вскоре у меня появился контакт с женщинами штукатурами и малярами. Я не ждал, пока меня будут просить прибавить света в том или ином месте. Переноски прокладывал так, чтобы тётенькам было удобно. Они это уловили. Отвечали доброжелательными улыбками и шуточным трёпом.

Зато Коленкин скривил губу, увидев мои дела. «Мухомедзянову жопу решил лизать?.. Давай, давай. Ему такие нужны…» «Вася, запомни, — говорю, — жопу я никогда и никому не лизал. Уйми тараканов, которые у тебя в балде шустрят…» Коленкин так на меня посмотрел, что я подумал: «А ведь пёрнет в карман при случае. Уж точно…»

У меня и с каменщиками установились нормальные отношения. Как-то попросил у одного прогнать ряд кирпичей. Он разрешил, приготовившись позубоскалить. Но я вспомнил уроки старого своего учителя Дормидонта Васильевича. Пристукивая мастерком, быстро и ровно уложил кирпичи в раствор. Зазоры между ними были одинаковыми. И по отвесу — всё было тип-топ. Каменщик мне только сказал: «Ничего, парень. Годится. Переходи к нам. У нас больше платят…Ты сходи к Мухамедзянову…» «Это идея. Надо подумать…» — говорю.

108

Бульдозерист Бирюков — Гнев бригадира — Соратников пора осаживать…

Впервые я этого Мухамедзянова не увидел, а услышал.

В большом просторном помещении обычно собиралась вся бригада на обеденный перекус. Здесь же и решались все внутренние проблемы. Здесь работяги получали как одобрения со стороны бригадира, так и выволочки. Тут им сообщалось о взятых соцобязательствах, которые они должны были выполнить на «си-сю-ся процентов…»

Здесь же разбирались жалобы одних на других. Даже в семейные дела членов бригады Мухамедзянов влезал, как в карманы своей синей робы. Миловал и казнил тут же. Не отходя от кассы…

Да, это был от природы деспот. Но его руки, — как я позднее разглядел — огромные, с глубокими трещинами на пальцах. Сами тёмные пальцы напоминали обрубки стальной арматуры. Эти, неуклюжие на вид руки, знали любую работу. В любую минуту они могли ловко, играючи показать что и как надо…

Бригада работала на один наряд. Кому сколько заплатить, решалось на общем собрании. Естественно, вершителем раздачи материального достатка был он — Мухамедзянов. Вершина вертикали локальной власти. И, как я потом убедился, вершина была вполне справедливой. Редкий случай…

И ещё. Он являлся орденоносцем. У него был орден Трудового Красного Знамени. Штука редкая. Потому, будучи сам работяга из работяг, — он вызывал у подчинённых невольное и безоговорочное поклонение, близкое к трепету.

И вот, проходя как-то по коридору мимо, слышу грохочет цунами генеральского разноса. Мухамедзянов песочит бульдозериста Бирюкова. От этого ора, казалось, поёживаются и кирпичи, которые ещё не схватились раствором.

Долго не мог понять: в чём вина Бирюкова? Оказалось, он, будучи под лёгкой балдой, поехал на своём гусеничном инструменте через два перекрёстка в гастроном за бутылкой.

О том раструбило бригадное сарафанное радио.

Сам бригадир в день диверсии Бирюкова пропадал в конторе, бегал по начальству.

Но пришёл час возмездия, и засверкали молнии над головой бульдозериста. Не за то, что гусеницами изуродовал асфальт на двух перекрёстках. А за то, что казённую технику использовал в личных целях. И — главное — угробил в тех же целях полведра государственной солярки. Особенно Мухамедзянов напирал на бездарную потерю казённого горючего в то время, как вся страна напрягается в трудовом порыве…

Про «трудовой порыв» Мухамедзянов говорил искренне. Он глубоко верил в него. И в «светлое будущее» — тоже. Он строил его своими руками, и потому его гнев был справедлив.

В таком гневе, как потом рассказывали мне каменщики, бригадир пару раз тряхнул за шкирку Бирюкова. Так, что пуговицы с комбинезона посыпались спелыми лесными орехами. Бригадир показал бульдозеристу свой смертоубийственный кулак, но оставил жить. Правда, лишил всех ближайших премий…

После этого мне как-то не очень-то хотелось встретиться с суровым пастухом большого стада.

Он же, как будто и не знал о моём существовании. Иногда мой взгляд натыкался на его широкое хмурое лицо в окне. Мне казалось, он смотрит на меня и обдумывает план вселенского разноса нового электрика.

Иногда, когда у меня было время, я принимал машину с раствором, с плитами перекрытий и стен. Тут надо было стропалить. Научился.

Подключался чаще всего, когда бригада обедала. Делал это я в охотку. Без всякого расчёта и чьих-то указаний. Но работяги подсобники очень скоро стали считать моё «усердие» обязанностью. Был уже случай, когда они осерчали, покатили на меня бочку. Я не подоспел вовремя, к разгрузке машины со стеклопакетами.

Пора было осаживать соратников по борьбе…

109

Схватка с Мухамедзяновым — Стаканы, налитые всклянь

Однажды разгружаю машину с перекрытиями. Глянул случайно на окно — Мухамедзянов. Смотрит. На меня. Зло смотрит… Я даже струхнул.

Не успел разгрузить трейлер, подбегает тётенька штукатур: «Иди. Тебя бригадир зовёт». «У меня бригадир Коленкин», — говорю. А сам думаю: «Дуролом, перед кем выпендриваешься? Перед тётенькой… Ты иди выпендрись перед Карабасом-Барабасом…» И я пошёл.

Вхожу. Смотрю в лицо ему. Невольно замечаю, что ростом и статью он Челубей Челубеем…

Ловлю себя на мысли, что он мне жгуче неприятен со всеми своими достоинствами и живописностью. «Эх, — мелькнуло, — Пересвета на тебя нет!..»

Он тоже сверлит меня взглядом. Долго и неприязненно.

Я не выдержал: «Так в чём дело?»

Он — будто не слышит. Привык первым наезжать…

«Ты какого хуя у меня тут стропалишь?!..» — его голос сразу покатился, как булыган по жестяной кровле.

Я растерялся. Не ожидал упрёка. Да ещё в тоне выговора-угрозы.

«Да так, — говорю. — Дай, думаю, подсоблю. В минуту свободную. Что ж в том худого?..» «А у тебя ксива есть?.» «Какая ксива? На такую хренотень ещё и ксиву?!.» «А ты как думал? Тебя плита придавит — Мухамедзянов отвечай?!.» — заорал он, скорее от моей бестолковости. Тут до меня дошло то, что я стропалил, не имея на то никаких прав по технике безопасности. Словом, опять лизанул злополучную железяку… Опять спасал утопающего, не умея плавать…

Да-а, уел меня чётко. Я даже почувствовал неловкость вины. Ведь и в голову не приходило…

Я невольно улыбнулся. Поймал себя на том, что смотрю в его лицо с почтительным любопытством. «Чего лыбишься?!. - взвился он. — Под сраку пинка захотел?!» «Ладно орать-то, — говорю. — Я вам не родственник, чтобы со мной так… А ежели по делу, то понял: виноват».

Круглое лицо Челубея вдруг расплылось огромным блином по сковороде — мышцы расслабились. Он как-то разом сник. Мощная энергетика агрессии ушла. Как из воздушного шарика, напоровшегося на иглу. Лоб покрылся бисером пота. Чёрные прямые волосы залоснились…

«Выпьешь со мной..» — говорит без наезда, но строго, по-командирски. Тоном, не допускающим возражение.

Я обалдел. «На вшивость проверяете? — говорю. — В рабочее-то время… На то ксиву давайте». Тут и он улыбнулся.

«Ещё же обед», — говорит.

Действительно, обед бригады кончился только-только. И кроме меня было ещё три-четыре человека. Дожёвывали и заодно любовались своим бригадиром.

«Так выпьешь?» — повторил он чуть мягче и уже чуток вопросительно. «Можно», — говорю. «Гришка, давай, доставай…» — скомандовал он.

Гришка полез в тумбочку, в которой всегда была бутылка-другая. Водку держали больше на случай приезда прораба Захваткина.

Прораб, конченный человек, уже без глотка не мог ничего дельного сказать или сделать. Только ежели настроение на ту минуту было у него сносным, бубнил: «Вы на моей могилке, — Когда взойдёт луна, — Поставьте три бутылки Креплёного вина…» И в тоне этих слов была не столько шутливая просьба, сколько тягостное осознание своей конченности…

«Садись», — сказал Мухамедзянов. Я сел напротив. Гришка поставил между нами два гранёных стакана. Мухамедзянов взял у него бутылку и, глядя мне в глаза, медленно налил оба всклянь. «Как?..» — спросил. «Попробую, хоть и ксивы на то не имею…» Он улыбнулся. В его широкой улыбке я почувствовал невольное тепло расположения.

На столе между нами — ломоть чёрного хлеба. Мухамедзянов отломил себе. Жестом предложил сделать то же самое.

«Так за что?..» — спросил. «Чтоб дети грому не боялись?..» — говорю. «Ну, давай», — ещё дружелюбнее улыбнулся Карабас-Барабас.

Он внимательно следил за тем как я, не морщась, обработал посудину. Не спеша занюхал ржаным. Крякнул коротко, без надрыва.

110

Зачислен в бригаду Карабаса-Барабаса — Хозяин Смольного — Не стройка, а сумасшедший дом — Мухамедзянов — краса и гордость…

В конце месяца я случайно узнал, что включён в список бригады. А в зарплату получил денег вдвое больше, чем имел как простой электрик. Такого в бригаде ещё не бывало. Работяги при встрече со мной улыбались и показывали отогнутый большой палец.

Больше мы с Мухамедзяновым за стаканом не встречались. Не вызывал он меня и к себе. Не хвалил, не распекал. Но я знал, что он очень даже в курсе всего того, что я делаю.

Ну и, конечно, стропалить я перестал, что вызвало недовольство некоторых работяг. Но вякать вслух они не посмели.

Наконец, я как-то невольно даже и полюбил Карабаса-Барабаса, он же числился у меня и под псевдонимом Челубей…

А проникся я к нему после одного случая.

Нашу стройку должен был посетить сам глава Смольного той поры — Григорий Романов. Грозный товарищ. Мог любого по элементарной блажи буквально стереть в порошок. О нём, как о сумасброде-самодуре ходили легенды. Одна из них гласила: на свадьбу своей дочери он потребовал царский семейный столовый сервиз из Эрмитажа. Хранители ценностей музея, вместе со своим руководителем, буквально костьми ложились, дабы сиё позорище миновало «рассадник» мировой культуры. Но товарищ Романов вызвал на партийный ковёр бунтовщиков и так их отдрючил, что они уходили с этого ковра, ковыляя…

…В двадцать первом веке, когда уже не будет на свете товарища Романова, где-то через пяток лет, после того, как суждено будет ему угаснуть на Подмосковной даче, он удостоится. Удостоится мемориальной доски на доме, в котором проживал, командуя Питером. Не за манипуляции ли с музейной посудой?..

Между прочим, поговаривали, что своей безоглядной решительностью вершить суд на месте, не откладывая в долгий ящик, он подражал основателю города Петру Алексеевичу. Эдакий Пётр Первый с партбилетом…

Но не этот ли партбилет делает его обладателя скучновато-занудным?.. Уже хотя бы потому, что наш Первый Секретарь ни разу не подхватил озорной клич государя императора: «Адмиральский час пробил, пора и водку пить!..»

…И вот стало известно, что хозяин главной конторы по выдаче этих партбилетов, возможно посетит нашу стройку.

Что тут началось. Как тут не вспомнить: «Минуй нас царский гнев, и царская любовь…»

УНР-овское начальство потеряло сон и покой. Оно и голову потеряло. Дошло до смешного: решили проложить асфальтовую дорожку по территории. Дабы товарищ Романов, обходя объект, ненароком сапогов не замарал. И ещё: отобрать самых смазливых и молодых штукатурш. Одеть в чистые робы. И чтобы они почаще попадались на глаза товарищам из Смольного.

Любопытно то, что против дорожки, против штукатурш Мухамедзянов особо не имел ничего против. Но вот то, что конторская шушера днями слонялась по стройке. Путалась под ногами работяг и мешала устремлению бригады в светлое будущее, — это доводило его до белого каления. Два раза бригадир сорвался. Дал пару поджопников конторским, матеря их на чём свет стоит. Ему сошло… Не зря работяги с тихой гордостью любили повторять про своего бригадира: «Наш трясти гузном перед начальством не станет».

Конторские боялись бригадира в его справедливом гневе, пожалуй, не меньше, чем товарища Романова. Каково им меж двух огней? Больно было на них смотреть, ибо жалка участь угодников. И это при том, что само время тогдашнее диктовало: не нужны нам праведники, а нужны угодники…

А конторские всё приставали к Мухамедзянову, чтобы тот при появлении Романова был в цивильном костюме с галстуком. «Ёб вашу мать, — орал бригадир, — у меня театр что ли?!. У меня стройка. Я работяга! Мне пример подавать другим!.. Что ж я в костюме вашем стену мастерком погоню!..»

Прораб Захваткин — уже «с красной мордой лица» — от всеобщего ужаса он, для храбрости, то и дело заглядывал в тумбочку… Басил в ухо бригадиру: «Рашидушка, уймись. Уймись, дорогой. Не колготись ты так-то. Из Смольного приедут и уедут… Всего-то час-два… Переспим-перетерпим как-нибудь. И… дальше. Дальше пойдём своё, нужное народу, дело делать». Разгорячённый Мухамедзянов не слышал слов Захваткина. «Вот хрен им, а не костюм с галстуком!.. — продолжал. — А орден приверчу. Прямо на робу! Пускай зырят с кем говорят!.. Мне орден вот за эти руки даден!..» — и он сжимает пальцы с толстыми пластинами жёлтых ногтей в огромные жилистые кулаки. Каждый из них был размером с заварной чайник…

111

И вот нагрянули… — «Но Челубей не дрогнул» — Стёпа Фёдоров!.. — Бедолага Захваткин

И вот нагрянули. В первой половине рабочего дня. Заруливает к нам на стройплощадку стадо легковушек с охраной. Выползают из машин. У всех серьёзные деловые лица. Кое-кто поправляет галстук, ослабляя узел перед напряжённой работой…

Им навстречу летит УНР-овская шелупонь. Бойко и коротко докладывает о положении дел. Самые смелые норовят кое-кого из приехавших взять под локоток. Деловито чего-то нашептывают им и отводят в сторону для спокойного обмена мнениями.

Романов, невысокий, плотный с бледноватым строгим лицом, смотрит на окружающих хмуро и недоверчиво. На лице его: «Уж мне-то не впарите, очки не вотрёте… Выкладывайте прямо что и как…» К нему подводят красу и гордость объекта — бригадира Мухамедзянова. Ставят перед Первым Секретарём так, чтобы орден был хорошо виден.

У Мухамедзянова лицо сурово. Никакого трепета, суетного почтения. Спокоен. Судя по его бровям, суровая хмурость лица нарастает.

Романов смотрит в это лицо снизу вверх. В его взгляде — растущее невольное любопытство. Мол, ну-ка, ну-ка… кто такой, откуда выискался?.. Смелый, как я погляжу… А ну, как мы эвту храбрость на зубок испробуем…

Мухамедзянов не обманывает его ожиданий. Берёт с места в карьер: «Товарищ Первый Секретарь. Я так считаю: строить надо как следует. Так я считаю…» «А разве кто-то возражает? — оживляется Романов. — Давайте конкретней». «А чего давать?.. — уже по привычке зло отвечает бригадир. — Вот идём…» Мухамедзянов подводит Романова к ёмкости со свежим, только привезённым, цементным раствором. Ржавый железный ящик обступает вся хевра. Все уставились в серую поверхность. Ни черта в этой поверхности любопытного они не видят, но продолжают упираться в неё глазами: вдруг выскачет какой чёрт из табакерки… И он выскакивает.

Мухамедзянов, загибая пальцы, перчисляет недостатки раствора, то и дело называя изготовителей изделия «курвами…»

Он попадает в точку, стрелочники вырисовываются. Лицо Романова оживляется. На нём уже боевое: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!..» В свите быстро и бойко нашаривают две-три фамилии явных саботажников. «Всех ко мне!..» — бодро заключает Романов. Он от души жмёт руку бригадира. Дотягивается до его плеча, чтобы по-отцовски потрепать. При этом смотрит на орден. «Наш орёл! Наш!.. — говорит. — Молодец! Так и служи партии и народу!..»

Свита облегчённо вздыхает. Деловито смотрит на часы, мол, изрядно задержались. Направляется к машинам. И тут я узнаю среди удаляющихся… Фёдорова! Стёпу!.. У него такая сытая, холёная, чуть скучноватая, морда, что я какое-то время колеблюсь. Наконец не выдерживаю: «Стёпа! Фёдоров!..» Он оборачивается, сурово всматривается в меня, узнаёт. Улыбается с досадой, нехотя подходит. «Привет, — говорит. — А ты что здесь делаешь?» «Как что? Работаю. А ты чего?..» «Тоже работаю… Вот немного в люди выбился… Слушай, ты же хорошим наладчиком токарных автоматов был…» «Был. Да вот тоже в люди малость выбился…» Он засмеялся. Полез в карман, достал картонку, протянул. «Звони, может, встретимся…» «Добро, — говорю. — Как братан-то?..» «Всё плавает». «Да ты, похоже, и братана переплюнул». Стёпа кивает головой, смеётся, садясь в машину.

«Никак дружка встретил?..» — спрашивает краснолицый Захваткин, прятавшийся всё это время где-то под лестницей. «Вместе когда-то ПТУ кончали…» «Вон как!.. Видать, способный парень — дальше тебя пошёл. Обошёл на повороте. Видать, выучился…»

Захваткин долго смотрит вслед удаляющимся машинам. «Мать их за ногу!.. — цедит. — Асфальтовую дорожку сварганили, а какого хрена?!..»

112

Маята терзаний — Письмо Лидии Корнеевне Чуковской — Виктор Юзефович — Рассказ Драгунского о Шумовском — Просьба писателя — «С прискорбием сообщаем…»

Почти всё свободное время проводил я в библиотеках и дома за пишущей машинкой.

В остальном жизнь катилась прежней колеёй.

И вот как-то, возвращаясь с очередного полевого сезона через Москву, надумал я разыскать Виктора Драгунского.

Желание это возникло ещё весной, когда улетал в поле. Но не был уверен, что хватит мне духу осуществить его…

Весь сезон я время от времени возвращался мысленно к своей задумке. Каждый раз мне становилось не по себе. И я, как страус, прячущий голову в песок, нырял с головой в малюсенький по формату томик «Евгения Онегина».

Много лет я с ним не расставался. Он и сейчас у меня. Мой талисман…

Был он и моим лекарством от бед и хворей.

Рассеянно листая жёлтые потрёпанные странички, я хоть на время обретал некоторое душевное успокоение.

Удивительно, что книжицу эту издали в 1937 году… Как-то не укладывался этот факт в голове. Изумление моё по этому поводу не ослабевало ещё и потому, что издана она была на дорогом моему сердцу Урале… В Свердловске, в областном издательстве. Это ж какой чистой душе в то время было дело до игристого вина строк Александра Сергеевича.

А хворь моего духа нарастала. Мне шёл уже четвёртый десяток. А ведь ни к какому делу так и не прибился. Эта мысль терзала. А ведь, что мучит, то и учит…

Жизнь я воспринимал, как драгоценный подарок. Но как им распорядиться достойно? Не знал. Это тяготило. Понимал, конечно, что задачу за меня никто не решит. Только сам. Но как?..

Я нуждался в совете мудреца. Я искал живого Монтеня, всматриваясь во встречные лица.

Заходил в церкви. Вглядывался в каменные черты очередного батюшки. Затевал дрожащим голосом разговор, и чуял: меня не слышат. Как же мне не везло. Мне давали понять, что всё на самом деле проще, что я маюсь дурью. Были и такие, которые советовали лечиться… Убивала категоричность их суждений в мой адрес.

А тут ещё этот «тайный грех — изводить пером бумагу». Со школьных лет… С тех самых пор всё пытаюсь избавиться от него, как от заразы. Зря что ли папаня когда-то вырывал у меня из рук книжки…

Уже работая в наладке, всё норовил заполучить в гостинице одноместный номер. Не столько для «плотских глупостев», сколько, как я думал с раздражением, для «духовного онанизма». Вся моя предыдущая жизнь не позволяла мне серьёзно относиться к «заразе». Сомнения на свой счёт не покидали. Не по причине ли мизерности способностей?..

С годами пришло лишь осознание: без этой дури мне жизни нет. Когда усёк это наконец, всё, как будто, встало на свои места. Всё, как будто, устаканилось. Но приходил день, и напасть мучительных сомнений опять наваливалась, опять наваливалась эта туга…

Набрёл как-то на книгу Лидии Корнеевны Чуковской «В лабаратории редактора». Книга меня так тронула, что я не удержался, написал письмо автору. Осмелился и стихов детских послать. На ответ я и не рассчитывал. Но он пришёл к моему изумлению. По поводу своих вещей я услышал спокойное одобрение. Но поразила меня мысль, высказанная Лидией Корнеевной в мой адрес: «…Впечатление такое, что пытается танцевать человек, у которого очень тяжело на душе…» Как это тонко и глубоко было замечено!..

И вот я, измочаленный душевной смутой, опять в Москве. По окончании очередного сезона. С талисманом в кармане…

Занимаюсь поисками телефона и адреса Виктора Юзефовича. Почему именно к нему решил направить лыжи? Да потому что несколько лет тому, вдруг набрёл на «тему: душа и жизнь ребёнка». Как-то вдруг открыл её для себя. И пошёл, пошёл, «стряпать изделия духа». Свои ли?.. А Драгунский был для меня самым большим авторитетом из работавших в то время для детворы.

Однако малодушно надеюсь, что никакого телефона, никакого адреса мне не светит. Но глаза боятся, руки делают…

Нахожу и телефон, и адрес.

Прихожу. Встречает меня крупный, полный человек с одутловатым, болезненным лицом. Про себя я решил, перед тем как нажать кнопку звонка, что если замечу недовольство, раздражение, повернусь и уйду.

Но открыл он, пригласил войти.

Я заговорил. Увидел, что меня слушают. Слушают внимательно. Слушают с сочувствием.

Самым волнующим было впитывать это сочувствие.

Словно камень свалился с души. Наконец-то судьба даровала возможность выговориться. Я вдруг ощутил великую ценность каждой, подаренной мне, минуты…

Неожиданно он говорит: «Почитайте».

Читаю. «Ещё». Читаю ещё. Никаких комментариев, никаких замечаний.

Он опускает голову и подолгу молчит в задумчивости.

А меня несёт снова. Снова о своей жизни. О своих сомнениях и муках. Даже вспомнил, как пытался найти спасение у церковных батюшек.

«А вы в Бога веруете?» — неожиданно спросил он. Я растерялся. Я честно не знал что сказать. Он вдруг потупился: «Простите, пожалуйста. Мой вопрос бестактен. Это — слишком интимная сфера. Ставить так — не корректно… Я понимаю. — он опять задумался. Поднял голову, посмотрел мне в глаза. — А вы про Шумовского Теодора Адамовича что-нибудь слышали?..» — «Нет. Никогда». — «Удивительная личность. Со своей философией. Он рассуждал так: мне не надо верить в Бога — я просто знаю, что он есть. Он один для всего, что создано им… Богу не нужны церкви. Богу нужно, чтобы те существа, которые он создал, были способны помочь друг другу. Чтобы не лгали, не грабили, не убивали, не воевали, жили честно и трудолюбиво. Вот для чего он нас создал! Наилучшее служение Богу — честность и трудолюбие». — «Как просто и как ясно! — вырвалось у меня. — Не был ли он сам священником, подвергнутым остракизму как протопоп Аввакум?». — «Да-а, сходство есть…» Тут я не удержался, заговорил о пронзительности исповедей протопопа, как о блестящей прозе. Даже вспомнил вдруг кстати пару его фраз: «Не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет…» и «Не может древо Добро плод зол творити, ниже древо Зло плод добра творити…» У меня паршивая память, а тут — вспомнилось. Думаю, «виной» тому был душевный подъём, так внезапно нахлынувший. Невольно опять затоковал о вкуснятине самой фразы Аввакума. Вспомнились слова Тургенева: «Аввакум писал таким языком, что каждому писателю непременно следует изучать его».

Виктор Юзефович улыбался, согласно кивал головой.

Я опомнился, извинился, переспросил: «Так был он служителем культа — этот Шумовской?»- «Нет, священного сана не имел. Но остракизма за жизнь тоже хлебнул… Восемнадцать лет наших лагерей и тюрем. Притом, что владел двадцатью языками, кандидат филологических наук. Первый переводчик Корана с арабского на русский в стихах. Он наш современник…»

Я наконец увидел, что мой собеседник очень устал. Я засобирался. «Вы, конечно, ждёте от меня определённой оценки своих вещей… — сказал он. — Простите, я этого делать не буду. Я не чувствую себя вправе… Но мне кажется, что вы выходите на свою тропу. И тут надо идти до конца. Я желаю вам не терять веры…И ещё. Как там у Ивана Алексеевича: «Господи, не даждь ми духа праздности и уныния…» Он улыбался. И так понимающе…

Я чувствовал себя окрылённым. Лёгкая, пьянящая радость переполняла. Лихорадочно собирал свои бумажки. Хотелось скорее оказаться на улице, наедине с собой. Начать устаканивать этот кипящий водопад ощущений. Убедить себя, наконец, что всё случившееся мне не приснилось…

И тут он вдруг говорит: «Вы в экспедициях охотились и, наверно, имели дело с собаками?..» «Да, имел дело. У меня и в детстве на Урале были собаки». Он вдруг смущённо посмотрел мне в лицо. «Не могли бы вы мне как-нибудь, — говорит, — привезти щенка. Лаечку… Мне бы на дачу… Мне там так не хватает такого дружка…»

Его слова меня потрясли. Писатель. Чуть ли не с мировым именем. Вокруг него столько всякого народу клубится. Да ему бы только заикнуться… Уж сколько бы нашлось доброхотов. А он с такой просьбой ко мне. К случайному, которого видел впервые. Да есть ли у него задушевные друзья?.. Бывает и так. Слава — славой, а вот жилетки дружеской, в какую можно было бы поплакаться — нет…

«Да, конечно», — говорю. Я был тронут его доверием.

Вернувшись в Питер, разузнал о существовании общества охотничьих собаководов. Раздобыл адрес этой самостийной конторки. Побывал там. Познакомился со славным народом. Люди охотно приняли участие в моей заботе. Правда, я им так и не сказал для кого стараюсь.

Наконец подобрали чудесного щенка. Отвёз его к старикам в Никольское. Оставалось ждать возможности поехать в Москву. Я часто себе представлял радость Виктора Юзефовича, когда он увидит своего четвероногого дружка.

Мы переписывались. По его просьбе посылал ему свои вещи. Он отзывался о них с одобрением. Писал я ему и о том, что его лаечка подрастает в ожидании встречи. Что встреча не за горами…

Однажды разворачиваю «Литературную газету», читаю: «С прискорбием сообщаем…»

Не стало Виктора Юзефовича.

Вспомнилось, что рассказ мой, посвящённый ему, напечатал детский журнал «Искорка». Я послал журнал ему. Писатель уже был в больнице. Прочёл, отозвался. В его шутливом отзыве было столько душевности.

Хоть это я успел…

Зимою пришло письмо от жены Виктора Юзефовича. Прислала его фотографию с тёплой памятной надписью.

113

И снова Туруханск…

Весна. Меня опять достаёт птичье нетерпение — «охота к перемене мест».

Со стройки уволился.

Мухамедзянов грозился: «Прикажу отделу кадров не выдавать тебе трудовую книжку». При этом хитро щурился и лыбился своими крупными, желтоватыми, лошадиными зубами. А прощаясь, сказал: «Хрен с тобой! Проваливай! Вернёшься же — куда денешься! Вот тогда вали ко мне». И все, кто оказался поблизости, согласно кивали головами, улыбались. Вдруг подумалось: а ведь и я к ним привязался…

И опять я улетел в Туруханск. Опять с Валентином Филипповым и со Стасом. Удивительно, как его отпустили три дамы… Отпустили. Ай да Стас!

Он за осень и зиму сдал на права, сел за баранку грузовика. Совсем удалился от театральной сцены.

Из разговора с ним я понял, что чувствует он себя в новом качестве устойчиво. Но сам я продолжал удивляться тому, как внезапно и как резко изменилась жизнь человека.

Туруханск, как всегда, встретил нас отдыхающими собаками. Среди них разглядели мы и нашего Моряка.

Отпетый лодырь был тощ. Однако, жив курилка!..

Он нас тоже узнал. Не поленился встать, повилять, приветствуя, хвостом. А Валентина, как начальника, лизнул в нос. Не забыл. Знал, стервец, кого лизать. Вот уж приспособлен к жизни!..

Отработали нужное на базе у товарища Масюка.

Дружным трудовым коллективом, не забыв Моряка, сгоняли на двух спаренных клиперах с мотором по маршруту: притоки реки Тутончана — Нижняя Тунгуска — Енисей.

Отработали без особых приключений.

Поздним золотым октябрём вернулись в Питер.

Разумеется, Моряка мы опять оставили в Туруханске. Чтобы, значит, не забыть туда дорогу…

114

Автостоянки — с чем их едят…

К Мухамедзянову не тянуло. В башке вертелось: «Пока ноги-руки гнутся надо бы попробовать что-то ещё…»

Но вспоминая разговор с Драгунским, я всё чаще подумывал о том, что пора прибиваться к какому-то берегу. Пора кончать сидение на двух стульях. Однако, порвать с работой в экспедициях душа ещё не была готова.

Кто-то из приятелей посоветовал автостоянки. Я о них ничего не знал. Мне рассказали.

Частных автомобилей в городе всё прибывало. Им где-то надо отстаиваться. Во дворах — рисково. С нашим-то уровнем хулиганских игрищ. Вот и придумали автостоянки. Платные. Для постоянных клиентов и для случайных, так называемых «ночников». Достоинство такой работы заключалось в том, что сутки трудишься, трое отдыхаешь. Это обстоятельство вызывало во мне надежду на то, что вот тут-то я, может, и смогу, в конце концов, начать избавляться от второго стула… Глядишь, окажусь окончательно на «своей тропе…»

И я устроился в такую контору.

Сначала меня, видать для проверки, посылали на разные стоянки подменять заболевших. Тут я прибрёл необходимые навыки. Скажем, судить о водительской квалификации сидящего за рулём, при постановке машины на место. Я был удивлён тем, что у большинства она была низкого уровня. Такого, что отправляясь домой после дежурства, остерегался ходить по краю тротуара, близкой к проезжей части. Хорошо было прочим прохожим — они и понятия не имели насколько рискуют, прогуливаясь или спеша…

Постепенно я узнал все точки. Стал присматривать такую, чтобы поближе к дому.

Всё ничего. Но работа была связана с деньгами. Наличными. Мелкими, правда. Однако очень не по душе мне были кошельковые дела с выписыванием квитанций. Сразу стало ясно, что я слаб и в простом устном счёте: ошибался постоянно, и не в свою пользу…

Привыкал я к этим подбиваниям бабок долго. Но кое-как освоился.

Стал таскать с собой на работу в рюкзаке пишущую машинку. По ночам я на ней настукивал. Тем более что и дремать на этой службе не полагалось. Полагалось и ночью быть начеку. Желающих утянуть дворники, оставленные по запарке, боковое зеркало, сигнальные катафоты и даже запаску из багажника, — было предостаточно.

Будочка дежурного, так называемый «скворечник», стояла при въезде.

Сама стоянка, как правило, освещалась кое-как.

Территория обносилась чисто декоративным заборчиком. Таким низким, словно приглашал автомобильного ханурика поозоровать. И таковой появлялся. Крадучись, подбирался к чему-то, плохо лежащему.

Приходилось ходить с палкой. Бывали и стычки. Но чаще ханурик, почувствовав «опасность», ретировался, довольный своей безнаказанностью.

Что говорить о залётных фармазонах, когда порой хозяин одной машины мог прикарманить железяку-другую от машины, стоящей рядом, ему не принадлежащей. Потому я, сидя за машинкой, как только у меня заклинивало с мыслью, брал в руки палку и отправлялся на обход хозяйства? Чтобы как-то оправдать получение заработной платы.

Большинство клиентов, — владельцев постоянных мест, хмурые, озабоченные делами. Они давно пережили радость обладания собственным транспортом.

Редко, но встречались улыбчивые, с чувством юмора. С ними приятно было переброситься впечатлениями не только о погоде. Особенно, доверительные отношения завязывались с теми, кто будучи в подпитии, благополучно прибывал на стоянку. Ставил машину и был в настроении поговорить «за жисть и её превратности…»

Сколько житейских историй услышал я от таких постояльцев! Особенно от тех, которым после очередной семейной разборки, некуда было податься, и приходилось ночевать в походных условиях своего верного конька-горбунка. Правда, это было нарушением инструкций, но как было не порадеть бедолаге…

Пройдясь с палкой по вверенной территории, возвращаюсь в свой скворечник.

В нём телефон. Такой комфортной работы у меня ещё не было. Можно позвонить по делам, далёким от охраны автомобилей. Скажем, пригласить вечерком кого-то из приятелей на посиделки. Потолковать, осторожно принять по стопарю. Особливо, ежели все кони уже в стойле… Словом, лафа, а не работа.

С этого телефона я несколько раз пытался поймать Стёпу Фёдорова по той картонке, что он когда-то мне сунул. Но высоко взлетел Стёпа… У него даже определённые приёмные дни…

Каждый раз мне отвечал медоточивый женский голос, спрашивал кто я и какое отношение могу иметь к товарищу Фёдорову. Я объяснял. После чего мне, как младенцу, втолковывали снова и снова, что Степан Никифорович страшно занят. Что он то на заседании, то вызван наверх, то в отъезде… Однажды после такого звонка до меня дошло: «Я к нему голублюсь, а он от меня тетерится». Да пошёл он… в топкое болото, мягко говоря. И выкинул картонку с важным телефоном. А ведь как бы мы с ним могли повспоминать… Думаю, мне в этом скворечнике очень даже славно бы вспоминалось…

Перед сдачей смены я ещё раз обходил стоянку. Осматривал машины — не успели ли ханурики за ночь подложить свинью. Сверял число машин с числом по бумагам.

В девять утра приходила смена, принимала стоянку со всеми бумагами, деньгами и квитанциями. Я уезжал домой.

Дома обычно ложился спать. Но бывало, в целях «экономии времени», когда самочувствие было бодрое, я опять садился за бумаги. Приятно было сознавать, что и последующие два дня я волен заниматься бумагомаранием. Мог поехать в библиотеку, на какой-нибудь литературный вечер.

Приятно было ощущать себя вольным человеком. Относительно…

115

Вадим Шефнер — ЛитО при ДЕТГИЗе — Борис Никольский — Константин Кузьминский — один из столпов андеграунда

Как-то набрался смелости, зашёл к известному в ту пору поэту Вадиму Шефнеру. Показал ему свои «изделия». Он отнёсся к ним серьёзно. Велел отправляться в издательство «Детгиз». Там, при нём действовало литературное объединение. «Вам непременно надо туда», — сказал Вадим Сергеевич.

Так я узнал о существовании и «Детгиза», и ЛитО.

Долго ждал очередного приступа смелости, прежде чем ноги привели меня туда.

Руководил начинающими тогда Борис Никольский. Его книжки о быте и службе солдат Советской Армии издавались массовыми тиражами.

Наш пастор — человек спокойный, уравновешенный.

Помнится, как он долго, с серьёзным недоумением катал фразу из произведения начинающего: «Вдоль дороги сидел воробей…»

Что же касается подопечных, этих самых начинающих, то это были сплошь голодные крокодилы.

Предложили и мне почитать. Почитал. Так крокодилы налетели всем гуртом на мои тексты. В два счёта порвали в клочья и меня заодно…

Борис Николаевич, со своим учительским авторитетом безуспешно пытался отстаивать моё право оставаться бездарью. А крокодилам что?.. Им бы только рвать. Подсунь им сейчас Державина с Жуковским — и глазом не моргнули бы — порвали. Впрочем, вряд ли… Такого просто не допустила бы Инна Константиновна Тарасова. Работник издательства, прекрасной души человек, принимавший живое участие в судьбе начинающих. Она присутствовала на всех заседаниях ЛитО, подбирала вещи для альманаха «Дружба». И всегда старалась не допустить гибели очередной жертвы под натиском крокодилов…

И всё же, в свой первый приход я был сбит с панталыку. Никак не мог понять: с чего это те, что чуток даровитее меня, такие злые? До того я считал, что злыми чаще бывают бездари. Ошибался… Вот что значит отсутствие опыта…

Обычно новичок после хорошей головомойки убегал домой и больше не высовывался. Мне же первая устроенная выволочка показалась интересной. И даже забавной. Я был свидетелем того, как могут кипеть страсти. А это — штука живая, непосредственная, многого стоит.

Со временем я понял, что поведение крокодилов диктовалось инстинктивно-свирепым желанием уничтожить потенциального конкурента. Явно по Дарвину…

И впрямь. Сколько бы посредственностей топталось на пресловутой стезе без этого жёсткого мордобою с последующим поеданием, без естественного отбора?..

Столкнулся я и с теми, кто гордо причислял себя к смельчакам андеграунда. Они хорошо знали литературу и прочие искусства начала века. Свой крест остракизма несли с достоинством. Понимали: политические игры государственных заправил привели к тому, что огромный пласт культуры был официально отринут и замалчиваем. Как там у Бориса Леонидовича: «Кому быть живым и хвалимым, Кто должен быть мёртв и хулим, Известно у нас подхалимам Влиятельным только одним…»

А хорошо знавшие это, своими поисками, своей преданностью почти забытым именам пытались восстановить порушенную справедливость. Свою работу со словом они рассматривали как продолжение, как развитие творческих устремлений тех, кого идеология власти, списала со счетов и выбросила, как мусор, из истории культуры…

Где-то в самом начале 60-х, мои друзья, супруги Женя и Миша Чернины познакомили меня с ещё одним поэтом.

По какому поводу и у кого именно случилось это кухонное застолье — сейчас не помню.

Народу собралось человек семь. Я опоздал. Дым уже стоял коромыслом. Было шумно.

С трудом протиснулся на указанное мне место в тесной кухоньке. Только устроился, только взял в руки стакан. Поднимаю голову, а прямо напротив — парень. В тельняшке. Рукава закатаны.

Как-то сразу заметил нежно-уважительное отношение к нему со стороны окружающих.

Живописная курчавая волосня головы — невольно залюбуешься. Борода — тоже. Тоже в поэтично-изящных завитушках. Глаза улыбаются. Но так хитро… Так улыбается картёжный шулер, когда перед ним глупое, скромное, неразворотливое простодушие. Потом припомнилось более благородное на ту же тему. Пушкинское… В «Капитанской дочке» о Пугачёве: «Лицо его имело выражение приятное, но плутовское». Чувствуете, разницу между примитивом и высоким?..

Я уже не мог отвести глаз от театрально — раскованного человека в тельняшке.

А он шумно, со смаком обсасывал говяжью кость, громко нахваливая угощение. Весь его облик выражал наслаждение от элементарного процесса жизни. Это было так заразительно… Я поймал себя на том, что мои губы изображают искреннюю улыбку восхищения. Вот тут-то, «шулер», уразумев, что «рыба на крючке», подмигнул мне. Краткий прищур его глаза сквозанул нахальством в шикарной обёртке обаяния.

Через некоторое время я последовал за ним на лестницу для перекура.

Тут он обрушил на меня магию звука и ритма сначала Хлебникова, потом — Кручёных.

Я просил его почитать своё, но он отмахивался, приглашая разделить с ним кайф от строк этих двух мэтров.

Каким-то боком наша, вспыхнувшая, не очень-то трезвая, беседа коснулась и Александра Сергеевича.

И тут он мне стал выдавать. «Евгения Онегина». Главу за главой…

Этот — в тельняшке читал легко, вдохновенно. С тем же смаком, с каким за столом обсасывал говяжью кость. С тем же упоением, с каким только что охмурял меня мэтрами начала века…

Его искромётные комментарии были свежи и оригинальны. В них таилась глубинная любовь, позволявшая комментатору оставаться на дружеской ноге с Поэтом без пошлого панибратства.

По его оживлённому лицу текли струи трудового пота. Он механически стряхивал их со лба тыльной стороной ладони. Они слетали гроздьями капель…

Вдруг между нами возникли разночтения. Неожиданно смешали в одном стакане одного Алесандра Сергеевича с другим Алесандром Сергеевичем — автором «Горе от ума».

И тут, этот в тельняшке, своим чтением наизусть обоих Сергеевичей, своими тончайшими репликами, полными озорства, сразил меня наповал. Во второй раз…

Так я познакомился с поэтом Константином Константиновичем Кузьминским.

Дружбе нашей пошёл уже за пятый десяток. И чем дальше тем ярче вспоминается квартирка на Конногвардейском, где он проживал с мамой.

Дверь не запиралась круглосуточно. По ночам во дворе колодце, если и горел свет в окнах, то чаще у Кузьминских. На свет тех окон и тянулись. Из других городов — тоже.

В сердце хозяина, вечно возлежавшего на диване в халате, хватало места всем. Перепадало всем и внимания, и критической трёпки. При этом Константин не лез назойливо в учителя-наставники. Он лишь уверял всем своим существом: занятие искусством — дело. Дело в высшей степени серьёзное.

Значение его слов, его личности возрасло позднее. Когда стало ясно, что Кузьминский — ярчайшая звезда Питерского андеграунда, создатель антологии «У голубой лагуны».

Поразительно то, что на нашей советской почве взошёл этот цветок самобытного дарования и независимого характера, не желавшего приспосабливаться к официальным правилам поведения и суждений. Верность своим убеждениям Константин Кузьминский пронёс через жизнь, сохранил и по сей день.

Не потому ли книга его писем, адресованных поэту А.Л. Майзель, называется «Не столько о поэтике, сколько — об этике». В 2003 году Ася Львовна выпустила её в издательстве «Петербург — ХХ1 век».

Благодаря своему чутью, энергии, святой преданности русской поэтической словесности, Кузьминский обрёл авторитет среди пишущих. И не только. Вокруг него собирались и музыканты, и художники, и фотографы, и балетные артисты — все кому так не хватало возможности быть услышанным и увиденным. Те, кто искал единомышленников, кто нуждался в их поддержке. Словом, те, кто или не хотел, или не мог вписаться в систему современного официоза культуры, но искал подтверждения того, что он не одинок.

И во всех начинаниях Кузьминского его поддерживала мать. Евдокия Петровна. Удивительнейший человек. Педагог. Когда-то заведовавшая детским домом. Она чувствовала своего сына, серьёзно относясь к его устремлениям. Она была другом поэта. В её доме царила атмосфера непринуждённого тепла. И потому в комнате Кости всегда толпился народ, кипели споры, устраивались всевозможные выставки.

Кузьминские жили бедно. Но любой, вновь пришедший, слышал: «Мамик, чайку! И заварку взбодри, а то она уже писи сиротки Хаси…» Гость знал, сейчас его угостят свежим чаем.

А бывало и так. Подвыпивший гость, рванув входную дверь, вкатывался и опрометью кидался в комнату, где за спором-разговором ожидали чая.

В следующую минуту на пороге возникал милиционер. Но именно в ту же минуту на его пути вставала вальяжно-внушительная фигура Евдокии Петровны. С голосом директора школы, умевшим отчитывать не только второгодника за выкуренную папиросу. Характерный тембр голоса сохранился, и внушал почтение к его носителю.

Евдокия Петровна спокойно просит у милиционера объяснений. Выслушивая, она вставляет сигарету «Памир» в пожелтевший мундштучок из слоновой кости. Предлагает сигарету и блюстителю. При этом она сурово осуждает всех хулиганствующих на свете. Обещает принять меры. Говорит так убедительно, что милиционер удаляется, взяв под козырёк. Это её умение вести себя с властями не раз выручало Константина Константиновича, берегло его до самого вынужденного отъезда за границу.

116

Реакция Кузьминского на мои изделия — «Искорка», Вольт Суслов — Превращение «Драки» в «Сумочку» — Юрий Аршинников — «Быть знаменитым некрасиво…»

К моим вещам Кузьминский относился прохладно. Иногда очень даже изящно издевался над отдельными строчками. Я был готов провалиться. Давал себе слово больше не брать в руки карандаш и бумагу. Но… приходило время и я опять начинал кропать. Опять Костя просил прочесть «чего посвежее». Я читал. Он уныло хмыкал. Но иногда вдруг ронял: «А эвта строчка — ничего…» Его замечание было для меня наградой, оправданием мук и терзаний. Какой там мук и терзаний!.. Оправданием моего существования вообще…

Неожиданно из меня просто попёрло вещичками для детей. Я заметил, что Костя как-то оживился, выслушивая и просматривая их. Однажды он сказал: «Слушай! Попробуй забыть всё, что знаешь. Ну, будто не было этих Маршаков и Чуковских… Попробуй похулиганить, поозоровать со словом, но по-своему… Послушай себя повнимательней. Поищи свою струну…» Казалось бы, простой совет. Казалось бы, само собой разумеющийся. Но проникся я его сутью только со слов Кузьминского. Удивительно…

И вот однажды сижу у него. Мы вдвоём. Приходит поэт Лёня Палей. Читает свои стихи, выслушивает замечания Кости. Вдруг Кузьминский спрашивает: «Ты, вроде, знаешь редактора журнала «Искорка». — «Да, знаю. Вольт Суслов». — «Как бы к нему заслать его… — и Костя кивает на меня. — Я уж его посылал, да он, похоже, бздит…» — «Это можно», — сказал Палей. И тут же стал названивать. «Ты двадцатого можешь?..» — спросил меня. «Могу. Двадцатого я не работаю». — «Ну вот, явишься к трём дня». Костя посмотрел на меня, говорит: «Если не пойдёшь, то подведёшь и Лёньку и меня. Понял? Учти!..»

Деваться было некуда.

Так я оказался впервые в редакции детского журнала «Искорка», который возглавлял тогда Вольт Суслов. Он посмотрел кое-что из мною принесённого. Смотрел с интересом, но ничегошеньки не взял. Комментарии его были живыми. Они обнаруживали совсем другой взгляд на мир, далёкий от моих представлений. Но в них не было холодной неприязни, и я проникся к этому человеку уважением. Более того, я уходил от него в приподнятом, «окрылённом» настроении. Уже на пороге, пожимая с улыбкой мою руку, он вдруг предложил попробовать себя в прозе.

Надо сказать, что я уже пробовал. Как-то случайно и без особого желания. А тут меня «нацелили». Буквально на следующий день я сел и играючи написал маленький рассказик под названием «Драка». Стилистически он совсем не походил на всё, что я делал или пытался делать. Меня и самого удивило таковое открытие. В душе затеплилась амбициозная искорка: «Может, я расту?.. Творчески…» Но столь серьёзно смотреть на себя более двух минут я не умел. Я расхохотался и тут же опустил амбициозную пафосность до земли: «О, да я начал над собою рОсть!..»

А, может, всё это — реализация совета Костика Кузьминского: «Всё забыть к чертям собачьим, и — похулиганить, поозоровать…»

«Драку» я принёс Суслову. Но его не застал. В том же кабинете сидел литсотрудник газеты «Ленинское знамя». Он выразил желание взглянуть на мой принос. Говорит: «Беру. В газету «Ленинские искры».

Того, кто меня внезапно осчастливил, звали Юра Аршинников.

С Юрой мы стали друзьями на долгие годы.

Этот человек, сам писавший стихи, оказался сложным, раздираемым целым клубком комплексов. Он был из тех к кому жизнь часто поворачивается спиной. До некоторой степени это была трагическая фигура, обречённая на сплошное житейское невезение. Да ещё и тихий скромный выпивоха…

При очередной встрече, Юра сказал, что начальство велело изменить название рассказа. А высоким начальством была внучка Виталия Бианки. Она командовала и газетой и журналом. Начальство предложила назвать рассказ «Сумочка». Подумать только!.. Вместо смачной «Драки» предлагают сопливую «Сумочку». Я огорчился. Так, будто у меня ночью на стоянке спёрли колесо от машины…

Юра, увидев, как меня долбануло его сообщение, как оно меня заколбасило, резко переключился. «Слушай, — говорит, — тут парень принёс рассказик. В нём фразочка: «Вдоль дороги сидел воробей…» А?!. Как тебе?!.. Во гениальная графомания, а?!.» — «Тоже мне… — говорю. — Да эту фразу нам Никольский показывал… Когда ещё…» — «Правда?! Надо же!.. Да-а, шедеврик не затерялся…» И он вернулся к моей «Драке». Стал объяснять мне некоторые вещи высшего порядка, которые ну никак не находили себе места в моей макитре. Аршинников всё приговаривал: «Ничего. Со временем научишься разбираться в компромиссах допустимых и недопустимых…»

Я уходил из редакции в полном раздрае. «Из-за чего?.. — корил себя. — Из-за какого-то рассказика, который я написал в один присест. Который и читать-то, может, никто не станет». Но по-настоящему успокоить себя так мне и не удалось.

Вскоре Юра позвонил мне на работу: «Заходи, как свободен будешь», — и повесил трубку. Мне подумалось, что начальство сняло мой рассказик за «драчливый уклон», а Юра не захотел меня огорчать.

Прихожу. Аршин лыбится, протягивает мне развёрнутую газету. Я так и впиваюсь взглядом в злосчастное название «Сумочка». Рядом с названием забавный, в шуточном ключе, рисуночек Ясинского. Взглянул на него, чувствую: мне вдруг полегчало. Это замечает и Юра. Он весело подмигивает, шепчет мне на ухо: «Между прочим, когда в типографии работяги набирали твой рассказ, они смеялись. Врубаешься?..» Ещё бы не врубиться. Я вспомнил, что значила для солиста Мариинки благосклонность работяг сцены. Это была высшая оценка. Награда. Та самая, которая окрыляет…

Был конец рабочего дня. Мы с Юрой, вышли из издательства. Купили «малька», купили пивка, хлеба с парой солёных огурцов. Нашли уютный парадняк. И в лестничном уголку возблагодарили работяг типографии, а заодно и внучку Виталия Бианки.

Сидим, треплемся о пишущих горемыках. И вдруг он: «А между тем, в России заниматься словом — дело рисковое. Надо быть готовым и к тюрьме, и к суме, если хочешь оставаться в ладу с совестью и Богом…»

Я как-то не думал, глядя в помрачневшее лицо Аршина, что он так глубоко пашет…

«Да-да, Юра!..» — горячо вырвалось у меня. В эту минуту я был благодарен ему за сказанное. А он почувствовал, что мой возглас не просто одобрение «высоких красивых слов…», а и моё — «наболевшее».

В разговоре возникла пауза. И опуская пафосность недавнего напряжения, Юра с улыбкой заговорил о другом, но тоже сокровенном: «Знаешь, в каждом человеке я стараюсь увидеть его неповторимость и восхититься ею, — он улыбнулся. — Правда, не всегда получается…» «Ну. ты и копаешь… Глубоко как…»- сказал я в ещё в большем восхищении.

Он смутился. Надо было как-то выкарабкиваться и я брякнул: «Думаю, если бы ты заметил кой-какую неповторимость во мне, ты бы не прошёл мимо… Верно?..» Аршин рассмеялся: «Считай, что я тебя ещё разглядываю… В мелкоскоп…» А я ему: «Знай, я загрущу, когда тебе надоест таращиться в свой мелкоскоп по той причине, что ничего интересного он не покажет…» — «Ну, мало ли — мелкоскоп бракованный попадётся…» — нашёлся он.

И мы расстались с ним в мажорном ключе.

Что там говорить. Я вдруг заторчал от мысли, что почти в каждом уличном киоске лежит газетка с моим рассказиком.

Накупил этих газет… А вот дарить налево и направо так и не осмелился. Виной тому, как я теперь вижу, было тлетворное влияние Бориса Леонидовича: «…Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь…»

Вскоре после появления на свет моей «Драки» («Сумочки»), всесоюзная газета «Советская Россия» (в те времена её ещё не называли уничижительно «Совраска»), напечатала мой рассказ «Соловьиная река». О походе с другом на байдарке по реке Гауя в Латвии. О майских соловьях, с голосами которых мы прожили пять счастливейших дней…

От такого свалившегося на меня подарка я долго очухивался. Мне он казался дико случайным. Может, даже не заслуженным. Ведь послал на удалую… И надо же… «Что-то тут не то…» — думалось. Ну, конечно, в такой не адекватной оценке случившегося виноват всё тот же Борис Леонидович. Со своим тяжёлым утюгом авторитета: «…Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех…»

117

Смачный удар

Я дежурил на автостоянке у «Выборгской» гостиницы по Белоостровской. Стоял месяц март. Было уже заполночь. Поднимаю голову от пишущей машинки. Выключаю настольную лампу. Оглядываю вверенную мне территорию из своего скворечника. Тишина, безлюдье. Машины вкушают свои дорожные сны. В хозяйстве моём, похоже, всё в порядке.

Убрал машинку, — на сегодня хватит. Вышел. После недавнего дождя сыро. Холодный ветер выдувает из тела дрёму. Поёживаясь, иду вдоль ряда машин. Всматриваюсь. Да всё вроде в порядке. Вот только на рассвете могут подсуропить любители краж задних фонарей.

Оборачиваюсь, вижу широкие стёкла моего скворечника. Там тепло — под лавкой электропечка. Невольно убыстряю шаги, возвращаясь. Захожу в будку. Закрываю за собой дверь. Ощущая райскую теплынь, устраиваюсь поудобнее в расхристанное кресло. Достаю книжку. Раскрываю. Глаза уже ползут по абзацу, а голова, мысли где-то там — где машинописный текст, который я минут десять назад обсасывал и правил. В душе борются два желания. Одно: достать текст и продолжить, хотя бы мысленную возню с ним. Второе: плюнуть, мол, пущай там себе отлёживается, а самому отвлечься на мысли и чувства автора уже состоявшегося, реализовавшегося в этой толстой, убедительной до кайфа, книге.

В который раз расколупываю смысл всё того же абзаца. Вдруг стук в оконце, через которое обычно мы беседуем с клиентами и оформляем нужные бумажки. «Никак, ночника нелёгкая принесла», — подумалось. Ночников мы ставим до утра на свободные места.

Открывая окошечко. Смотрю: парень. Улыбается. Губами. Глаза в тени козырька кепки.

«Как служба?» — спрашивает. «Нормально. На коне?..», — спрашиваю. «На коне, на коне…», — отвечает. «А где он?» — говорю, и смотрю в сторону въезда на стоянку. «Да, ладно. Скажи лучше — ты жид?..» — вдруг спрашивает. «Жи-ид!» — отвечаю со смехом, — как всегда на прямоту такого вопроса. «Обрезанный?..» Такую тонкость из меня ещё не вытягивали. Я невольно подался вперёд, чтобы разглядеть дотошного изыскателя. Говорю со смехом: «Жид — он и не обрезанный — жид…» И тут в голове моей вспыхнула белая молния, залившая своей белизной всё, что можно было увидеть или почувствовать…

Ещё было темно. Кто-то тряс меня за плечо.

Сознание возвращалось. Я лежал на полу. В будке было темно и холодно. Дверь распахнута. Ветер с шелестом перебирал бумаги на столе и на полу. Стараясь подняться, я упёрся ладонью в ленолиум пола. Под ладонью густая вязкая влага.

«Земеля, ты чего?.. — расталкивая меня, повторял с тревогой ранний клиент. — Никак вчера на грудь принял?.. Я гляжу, у тебя тут полный бардак. Думал, сбежал дежурный… на блядки…»

Включаю настольную лампу. Гляжу на пол, а там — лужа крови.

«Ого! Как тебя, брат, разукрасили! Или ты это… поскользнулся да об чей-то бампер… Кто ж тебя так?..» — спрашивает. «Мужик, — говорю, с трудом ворочая языком, — только не болтай по стоянке…»

Шатаясь, выбрался из будки. Налил в рукомойник воды, и давай отмываться.

Лицо ломило от боли, к какой бы части не прикоснулся. Приходилось пересиливать. Мне ещё предстояло сдать смену.

В будку я вернулся, когда в конец замёрз от ветра и воды. Как в тумане, проверил бумаги, наличные деньги — всё было в целости. Вздохнул с облегчением.

Достал из шкафчика зеркальце. Глянул. На меня смотрела синяя отбивная. С заплывшими опухолью глазами. Носяра — был вылитый шнобель. Висел фиолетовым баклажаном. И только три рубца кровоточили.

Я всё вспоминал залётного ухаря. Он не выходил из башки: «А ручонка-то гостя моего ночного… похоже, была украшена кастетом… Удар смачный получился…»

Мне показалось, что я этого борца за чистоту кровей всё же видел. Раз-другой. Среди электриков соседнего гаража. Наше электричество и телефон шли оттуда.

«Это тебе за твою «Драку — Сумочку». И за «Соловьиную реку»… Чтоб, значит, не шибко-то воспарял…» — сказал я себе.

118

За бортом дельфины — Морская болезнь — Абордажная команда плашкоута — Не морды, а профессорские фэйсы…

В первых числах мая я опять уехал на восток. На Камчатку.

Попал в отряд начальника Камчатской экспедиции Юрия Степановича Шурыгина.

Матёрый мужик. Плечистый. Высокого роста. Когда-то был чемпионом Питера среди студентов по вольной борьбе. Поговаривали, что у него дома не одна шкура убитого медведя. Да, такой мог и медведю тропу заступить.

Характера он был молчаливого, задумчивого. Так что я каждый раз заново открывал для себя тембр его голоса. Со стороны казалось, что он весь поглощён исключительно работой подчинённых ему отрядов. Хватало забот и мне, как радисту. Он то и дело просил связаться с тем или иным отрядом, минуя базовую станцию в Петропавловске. Мощность отрядных станций была куда меньше базовой, потому порой приходилось подолгу и с трудом выколупывать из эфира нужного корреспондента. Работа муторная, но я справлялся.

Кроме меня были в нашем отряде ещё два человека Колдобин Мишка и Ромка Петренко. Юрий Степанович привозил их аж из Питера. Были они вездеходчиками — водителями вездеходов.

Я, когда их впервые увидел, подумал, что это мастера своего дела, коли их из самого Питера везут. Что мы с Юрием Степановичем будем за ними, как за каменной стеной. Мне уже мерещился сезон сплошного отдыха и кайфа. Тем более что хлопцы уже отработали на Камчатке по два сезона.

Потому я не очень удивлялся, когда на базе в Петропавловске наши трактористы сползали с раскладушек только пожрать да прогуляться в отхожее место. И когда Юрий Степанович собрал желающих побывать в Паратунке, искупаться в горячих ключах, таковых оказалось много. Поехали почти все, кроме наших водил. Они продолжали нагружать своими телами раскладушки.

Их два вездехода, законсервированные с прошлого года, стояли в посёлке Ичинский на берегу реки Ича.

Добирались мы туда большим рейсовым теплоходом.

Однажды во второй половине дня он вышел из бухты Петропавловска-Камчатска. И хоть светило солнце, дул сильный холодный ветер. И тёмные облака стремительно проносились над самой водой.

По пути с нами было ещё двум отрядам. Все ребята быстро попрятались в каюты. Я же напялил тулуп — был у нас таковой — и попёрся на верхнюю палубу. Боялся пропустить момент выхода в Тихий океан. Выходить в него ещё не доводилось, потому я не мог упустить сей торжественный момент. К тому же мне взбрело в голову, что я увижу дельфинов. Живых. На воле… Побывать в Тихом океане и не переброситься с дельфинами дружеским приветствием — этого я допустить не мог.

Кроме меня на самом верху никого не было. Я устроился в тяжёлом деревянном кресле.

Когда мы миновали тёмно-серые зубцы скал у самого выхода из бухты, в борт ударила высокая волна, пошла качка.

Несколько раз мимо меня проходил какой-то мореман. Похоже, боцман. Придирчиво поглядывал на палубу, проверял всё ли принайтовано как надо. Взглянув на меня, качал головой. Наконец не выдержал: «А ты чего тут дурью маешься?» Я сбивчиво стал объяснять про свой первый в жизни выход в Тихий океан… Но он смотрел недоверчиво и с осуждением. «Вот делать-то нечего. Ты чего — того? — сказал хмуро и повертел пальцем у виска. — Добрые люди по каютам остаканиваются, в картишки шмаляют. А ты — будто выродок какой-то…» В его тоне звучала жгучая неприязнь. Мне от неё стало немного жутко и… смешно. Я едва сдержался. Говорю в тон: «Пыльным мешком трахнутый…» «Во, во! Оно и видно!» — обрадовался боцман, позволив мне тем и самому улыбнуться, — смягчить накал его неприязни. «А таким вот, двинутым, могут дельфины нарисоваться?..» — стал я ковать железо, пока горячо. «Сиди, сиди, дурачок, может, и нарисуются. Не проморгай только…» — уже совсем миролюбиво заметил хозяин палубы.

Небо темнело. Волна накатывала круче и круче. Судно буквально валилось «с пятки на носок», да ещё и бортами перекатывалось из стороны в сторону так, что мачты с трубами, казалось, норовили черпануть.

И вдруг я увидел прямо по курсу мелькающие белёсые полумесяцы. Но крупные. Я кинулся к самому борту и понял: такой полумесяц — это светлое брюхо дельфина. Пригляделся, увидел серые — литой стали тела, то и дело легко, непринуждённо взлетающие над водой. Они явно играли, резвились. И это было так странно на фоне сурово нарастающей непогоды. Никаких признаков тревоги. Они были в своей стихии. Казалось, какое-то время они забавлялись с самой громадой судна. Но вот им надоело. Они легко умчались вперёд и вскоре исчезли из поля зрения.

Всё произошло так быстро, что я подумал: а не сочинил ли я себе этих аборигенов океанских просторов… вместе со всей картинкой…

Я замёрз. Было уже совсем темно. В разрывах туч заблазнились звёзды. Пора было убираться в тёплую конуру. Хотелось есть.

Спускаюсь.

Вхожу в каюту. Что за чёрт!.. Мои коллеги бледные, с выпученными глазами… Кто сидит, кто валяется прямо на полу. И всем, судя по всему, плохо. Всех буквально выворачивает наизнанку. Пригляделся, а кое-кто размазывает блевотину руками по лицу или ногами по полу. Удивительно, как я сразу-то не врубился: «Братцы, — говорю, — а пожрать ничего не оставили?..»

И только тогда, когда кем-то брошенный кирзовый сапог, в ответ на мои слова, долбанул меня, дошло: качка!.. Морская болезнь!.. Настал её час прогуляться по внутренностям путешественников. Показать кто тут хозяин…

Меня такие вещи обходили стороной. К тому же, хлопцы до качки приняли на грудь, и тем усугубили…

Я двинул в другую каюту с нашими ребятами. Вдруг там геологи будут покрепче, подскажут путь к пище. Вхожу, а там то же самое: повальное бедствие. Решил заткнуться со своим аппетитом. Уж очень некстати он у меня разыгрался…

Солнечным штилевым утром мы встали на якорь в прямой видимости от посёлка Ичинский. Из-за своих размеров, судно не могло ни войти в устье Ичи, ни подойти ближе к берегу.

К судну подогнали плашкоут. На нём было что-то уж слишком много встречающих. Стояли плотным строем. Всё крепкие щетинистые мужики с сурово-сосредоточенными лицами. Ещё на их лицах можно было разглядеть едва сдерживаемое нетерпение. Что же касается заскорузлых в труде ручищ приплывшего войска, то в них можно было разглядеть, банки, канистры и даже полиэтиленовые мешки. Как только опустили трап на пришвартованный плашкоут, вся эта хевра ринулась вверх. На штурм. И действительно, публика налетела на буфеты всех трёх палуб. Бутылки со спиртным торопливо рассовывались по карманам.

Хозяева судна были, судя по всему, привычны к абордажам такого рода. Прямо на палубах появились тётки могучего телосложения в кухонных халатах. Перед ними, на табуретках стояли огромные чаны, наполненные пивом. Тётки орудовали половниками. Большие половники напоминали бритые затылки будущих скинхэдов…

Кое-кто не выдерживал, тут же, по походному раскупоривал. Тянул из горла, запрокинув голову, застывая на миг в позе пионера горниста. Не удивительно, что среди затарившихся, слонявшихся по плашкоуту, уже подала голос растревоженная песенная душа: «…Когда качаются фонарики ночные…»

И пока на палубах судна вершился разгул страждущих, мы перетаскали своё барахло на плашкоут. В основном запчасти для вездеходов. Нам помогали и ребята других отрядов, которые следовали дальше.

Когда плашкоут отошёл от судна, я вдруг впервые увидел совсем близко торчащую из воды круглую морду. Большие круглые глаза выражали изумление учёного, вдруг оказавшегося на грани великого открытия. Это была нерпа. И Слово морда не совсем соответствовало благородной чеканке её профессорского фэйса. А усы!.. Подобающие. С их длинных и гибких концов тяжело и задумчиво срывались крупные капли воды.

Рядом с одним профессорским обликом появлялся другой, третий, четвёртый, пятый. Целый научный коллоквиум. И на каждой физиономии было написано: «Постойте, постойте!.. По какому праву вы тут шлюндраете?!. И что, собственно, вы тут делаете?!.» Разумеется, те, кто тут «шлюндрал» не обращали никакого внимания на законные вопросы хозяев водных просторов. Плевали они на этих хозяев…

Пароход ещё стоял на рейде. К нему то и дело подплывал плашкоут с очередным отрядом страждущих.

К вечеру мы поставили палатки прямо на песчаной косе, рядом с вездеходами.

119

В сторону Пенжинской губы — Мишка и Ромка — «близнецы братья…»

Началась привычная экспедиционная жизнь. У меня было много работы на рации. Мишка и Ромка как залезли под свои вездеходы, так вылезали только для приёма пищи и для сна. Они как-то сразу перемазались антикоррозийной смазкой. Теперь смуглый Мишка ничем не отличался от белобрысого Ромки. К тому же у обоих лица стали одинаково недовольными. Посматривали они на нас с Юрием Степановичем, как зэки на сволочную вохру, от которой и ждать нечего кроме измывательства.

Начальник наш, похоже, этих изменений не замечал. Он возился с бумагами, картами, с текстами радиограмм. Мне же порой становилось весьма неловко. В иную свободную минуту я подваливал к трактористам. Мол, может, какую железяку подержать или ещё чем подсобить. Но они принципиально смотрели сквозь меня, в упор не видя. Будто я шибко чем-то их обидел. И когда такие постные лица видишь изо дня в день, то поневоле начинаешь чувствовать себя виноватым. Так что готовка и прочие хозяйственные хлопоты по быту легли на меня. Потом-то дошло: поведение трактористов диктовалось желанием загнать меня на эту хозяйственную стезю. Раз и навсегда…

Не известно сколько бы времени мы проторчали в этой Иче, если бы одним погожим вечером Юрий Степанович не выволок из под тягачей обоих водителей. Приказал им отмываться, отдыхать, а завтра — трогаться. «Хватит марафет наводить, — сказал. — Пора за работу…»

Водители было запротестовали. Мишка заговорил о том, что надо сделать то, другое, третье. Что без этого вездеходы не заведутся. Ромка ему поддакивал. Но утром следующего дня вездеходы, к моему изумлению, завелись. И мы тронулись на север в сторону Пенжинской Губы.

В первой машине сидел Мишка с Юрием Степановичем, во второй — я с Ромкой. Основной наш скарб находился в кузове Мишкиного вездехода. У нас с Ромкой были только бочки с горючим.

Я пытался навести приятельские мосты, заговаривая с Ромкой. Но безуспешно. Тот бросал на меня суровый взгляд и говорил, что я отвлекаю его от работы. Поразительный человек. Всё время натянутый, как струна. Я было начал невольно подшучивать над водилой, но потом понял, что такому можно только посочувствовать. Словом, не с кем мне было поделиться впечатлениями. «Ромка, — вырывалось у меня, — глянь какой стланик кедровый!» «Ну и чё?» — хмуро откликался он. «А шеломайник-то, шеломайник — какой высоченный! Поди, в два человеческих роста!» — бренчал я опять. А в ответ: «Ну и чё?» Я иногда всё же срывался: «Чё, чё — через плечо!.. Мать твою за ногу!..»

Даже когда наконец останавливались на ночь. Когда ставили палатку, гоношили дрова для костра, стряпали еду, то делал это я с некоторой долей участия начальника.

Мне всегда думалось, из опыта прошлых экспедиций, что если дружно колготиться у костра, то скорее наступает святая минута трапезы. Но тут было всё иначе. Тут эту минуту оттягивали. Для глубины и смачности ощущения что ли?..

Сначала такое безразличие к общему делу меня озадачивало. Я терялся в догадках, но помалкивал, констатируя только: фармазоны оборзели… Но Мало ли какие обстоятельства в прошлом привели к таким взаимоотношениям начальника и подчинённых? Не проиграл ли когда-то по пьяне Юрий Степанович этим двум чумазым в карты своё командирское право вместе с командирским гонором?..

Вглядывался я и в постные лица наших трактористов, силясь разглядеть в них хоть мельчайшие признаки демонического начала. Но тщетно. Оба понуро, нахохлившись, сидели у костра, рассеянно глядя на прихотливую игру огня. У каждого в руках уже были ложка и миска. К приёму пищи оба были готовы. Всегда. Время суток — не имело значения.

И что удивительно, обоим было совершенно наплевать на то, что им нальют в миски. Лишь бы было мало-мальски тёплым, съедобным и… от пуза.

Со стороны может показаться, что я позволяю себе глумиться над людьми весь день давившим на педали и дёргавшим рычаги управления вездеходов. Разумеется, они уставали. Тем более естественно, что человеку после такого сидения за рычагами, хочется размяться, «сменить сферу» приложения физических сил. В конце концов, поскорее поесть, поскорее лечь спать. Нет, тут была мелко-эгоистическая установка: нам платят за то, что мы по уши в мазуте, за нашу возню с рычагами и педалями, а остальное нам — по барабану.

И ещё одна любопытная деталь.

То и дело приходилось пересекать речушки, впадающие в Охотское море. Чтобы преодолеть водную преграду, надо было ловить прилив. По отливу неуклюжее корыто вездехода могло унести в море.

У нас была лодка «казанка» с мотором.

К бамперу одного вездехода привязывали капроновый трос. Другой его конец мы с Юрием Степановичем на лодке переправляли через речку. Привязывали к дереву. У этого дерева, кроме меня, оставались оба тракториста. Начальник перебирался на лодке обратно, и сам садился за рычаги вездехода. Как только он оказывался наплаву, мы начинали тянуть боевое наше корыто. Таким же макаром переправляли и второй вездеход. Вообще, если возникала сложная ситуация, наш начальник вытуривал Ромку или Мишку, и сам садился за рычаги. У него получалось. Спрашивается: зачем нам эти Мишка с Ромкой?..

Я бы не удивился, если бы в один прекрасный день наш начальник дал бы мне пинка, и сам сел за телеграфный ключ. Глядя на то, как он лихо управляется с вездеходами, я думаю, у него и с телеграфным ключом получилось бы…

120

Нерест — Добыча икры — Тяготы эксперимента

Поведение Мишки и Ромки перестало меня огорчать. И только одного я им долго не мог простить…

Пришло время активной рыбалки. В реки и ручьи пошла на нерест чавыча, кета и горбуша. Сам я больше любил ловить удочкой в нахлыст или спиннингом. При каждом удобном случае брал спиннинг и прогуливался с ним по берегам.

Ловил в основном камбалу. Крупную. Со спортивной точки зрения ловить её было интересно. Но члены нашей команды смотрели на мои игры хмуро, с явным осуждением. Мол, дурью мается, делать ему не хрен… Но трескали мою добычу с удовольствием. Особливо в жареном виде.

Оживились все только тогда, когда красной рыбе приспичило двинуться на нерест. Когда каждая взрослая рыбина инстинктивно устремлялась именно туда, где довелось ей когда-то появиться на свет из икринки.

В ожидании прилива, отягощённая инстинктом, отягощённая икрой и молокой, рыба скапливалась в море напротив устья родной реки или ручья в ожидании прилива. Вода буквально кипела от такого скопища.

И пока уровень в самом устье речушки был по щиколотку, мы с Юрием Степановичем укладывали сеть. Вот именно, что не ставили, а укладывали. Поперёк потока. Словом, на грузах сети буквально лежали наплава. С берега на берег…

Я не люблю ловлю сетями. Хотя конечно, надо же обеспечивать население морепродуктами. Но тут, такая ловля, как наша, мне казалась совершенно мерзопакостной. И действительно…

Вот начинался прилив. Морская вода пересиливает напор пресной. Наплава сети пошли вверх, всплывают. Сила прилива нарастает. Вот уже видно как рыба очумело устремляется в устье. За каких-то пять-семь минут сеть наша грозит лопнуть от перегруза.

Мы с трудом выволакиваем её на берег, подальше от воды. Туда, где всё готово для дальнейшей работы.

Гнусная ловля. Но некоторое облегчение я испытываю, видя как прочая рыба, которой повезло больше, буквально сплошным эскалаторным потоком устремляется в сторону ближайшего переката, вверх.

Я на такой ловле впервые. Выполняю короткие команды нашего командира. Звучат они в непреклонным тоне. Мне даже кажется, что если замешкаюсь, то получу затрещину.

Казалось бы, в такую минуту страды Мишка и Ромка должны быть с нами в одном ряду. Хотя бы из любопытства. Хотя бы для моральной поддержки… Где там!.. Помогли вытянуть сеть и опять… позвякивать ключами под своими вездеходами.

Юрий Степанович показывает мне как правильно шкерить. Как правильно вытаскивать из нутра мешок с икрой. Как отделять его от плёнки, и при этом не давить саму икру.

Начинаю и я. На широкой доске. Острым ножом…

Начальник возится с солью, специями. Я пытаюсь понять что к чему, логику его действий, логику всего процесса. Естественно, задаю детские вопросы. В ответ мне очень сурово дают понять, чтобы я не лез не в своё дело. Со временем я разобрался до некоторой степени что к чему. Но настоящего опыта так и не набрался… И вообще, с первого раза нашей ловли рыбы сетями, между мной и нашим начальником пробежал лёгкий холодок неприязни. Точнее этим холодком повеяло, когда выяснилось, что выпотрошенную рыбу надо закапывать в яму. Потому как главное: икра. Потому как много ли надо на уху и жарёху. Много ли засолишь в наших условиях? А куда девать остальную? В яму, — пока никто не видит. Мне было чертовски не по себе превращать в перегной такое добро. Говорю своему руководству: «Давайте коптить. Всё меньше пропадёт так безбожно. Только коптить надо по-холодному…» «Красную рыбу по-холодному не коптят. По-горячему — да. Это тебе не Сибирь с тайменями и ленком», — услышал я. «Почему не коптят по-холодному?» «Потому. Ничего путного не получится. Я пятнадцать лет работаю на Камчатке, знаю». «Но давайте попробуем, — говорю. — Ведь эта рыба идёт на нерест, она сытая, жирная — должно получиться. Только надо жёстко выдержать режим обработки». «Я тебе говорю: пустое дело», — уже совсем сердито обрывает меня Юрий Степанович. «Ладно, — говорю, — но можно я попробую?» «Пробуй…» — не сразу цедит сквозь зубы.

Легко сказать «Пробуй». Для холодного копчения надо чтобы наша стоянка длилась не меньше двадцати четырёх часов. Нужна серьёзная подготовка. Я видел, что помощи ждать не приходится. Но мне чертовски хотелось посмотреть, что получится. Ну, один-то раз надо рискнуть.

Я буквально клещами тянул из начальника день, когда можно приступить к эксперименту. Наконец выделил он мне его.

Я устроил из брезента навес. Установил печку с длинным коленом трубы. Не сразу, но нашёл подходящий тальник — чрезвычайно важный компонент. Рыбу использовал ту, что была засолена. Надо было только её дополнительно распластать и слегка подсушить, чтобы стекла лишняя влага.

Затопил печку. На прогоревшие уголья стал укладывать тальник. Дело пошло, когда из трубы потянуло холодным пахучим дымком. Теперь самым главным было, чтобы дым такой консистенции держать на протяжении суток. Следить, чтобы печка не потухла, и чтобы не разгорелась внезапно. Ежели проморгал, ежели в печке полыхнул огонь, то получишь рыбу горячего копчения. А такая не хранится долго.

Словом, вся процедура весьма муторная. Хорошо, когда ты не один, с помощником. Можно отвлечься, поспать.

Но я выдержал. И когда увидел, что рыбины становятся золотистыми, что от них исходит аппетитный аромат, что кожица на мясе плотная, маслянистая, был чертовски рад. У меня получилось.

Образчик своей работы я выложил на обеденный стол. Юрий Степанович, недовольно посматривавший на меня всё это время, взял в руки балык. Долго его вертел. Разглядывал, принюхивался. Наконец отрезал кусок, стал жевать, прислушиваясь к ощущениям. Я внимательно следил не только за движениями его челюстей, но и за выражением лица. Наконец наш хозяин изрёк: «А вроде ничего. Есть можно…» После чего Мишка с Ромкой навалились на внезапное угощение.

Слышно было как у них трещало за ушьми.

По такому случаю, начальник достал спиртяги, и мы молча отметили ещё один элемент, украсивший нашу однообразную жизнь.

Теперь я при каждом удобном случае коптил рыбу. Во-первых, вкуснотища. Во-вторых, хорошо сохранялась и можно было мечтать привезти её в Питер для скромного хвастовства. И потом, хоть не вся рыба, после изъятия икры, уходила в землю, в перегной. Для меня это было серьёзным утешением.

Вот тут-то я нашим трактористам не мог простить их паскудства. Не раз просил, помочь, подежурить у печки. Чтобы мне хоть пару часов подремать… Но Мишка с Ромкой только хмуро отворачивались. И даже надувались в обиде. Мол, не видишь что ли, что мы при серьёзном деле, а ты ерундой занимаешься. И продолжали наворачивать балыки с прежним треском за ушьми.

Удивительное дело. Юрий Степанович всё видел и слышал, но как-то помалкивал. Может, такой мелкий раздрай ускользал из его поля зрения? Или ему это каким-то боком было на руку?.. Не знаю. Но однажды, когда мы были с ним наедине, он сказал: «Эта пара мудозвонов хрен получит от нас икорку с рыбой, когда полетят домой…» Но мне такое «сведение счётов» показалось детсадовским ребячеством.

121

Охота на нерп — Юрий Степанович — Сибирские лебеди — Кирилл

Как-то встали мы лагерем на несколько дней.

Мишка с Ромкой полезли под трактора утверждать свою поступь по жизни, свою незаменимость.

Когда раздался мирный звон ключей, Степаныч велел мне готовить мотор и лодку. «Завтра с утра поедем на охоту…» — шепнул.

Недоброе предчувствие шевельнулось в груди. Как-то мне теперь совсем не хотелось на охоту. С моим начальником… Я даже не спросил на кого. Но в назначенное время дёрнул шнур стартёра, и мы двинулись вниз по реке.

В руках Степаныча был кавалерийский карабин старого образца. Я подумал: «Не иначе как на медведя едем…» При этой мысли впервые позавидовал Мишке с Ромкой. Наверняка, как только мы скрылись за поворотом, чумазые водители выползли из-под своих машин. Пообтёрлись, распрямились, прогнали со своих лиц вечную свою постно-трудовую озабоченность. Можно бы и чайку попить, у костра посидеть. Впрочем, вряд ли… Ведь рядом не было человека, который обязан костёр разводить и чайник ставить. Нет, эти хлопцы скорее от жажды усохнут, чем займутся костром и чайником. Даже для себя…

Мишка наверняка достанет замусоленную книжку английского природолюба, переведённую на русский. В книжке говорится о пустыне Сахаре, о скудном животном мире, населяющем далёкие скучные пески.

Я эту книжку видел в руках водителя не раз. Он обычно доставал её на переправе через очередную речку. Читал, пока не приходил наш начальник и не говорил ему: «Ну-ка, вылазь, дальше поеду я…»

Мишка, с этим скудным животным миром Сахары, меня потрясал. Казалось, оторви глаза от книжки, оглядись. Кругом столько удивительнейших чудес! И где?!. На твоей родной земле!.. Но Мишка увлечён Сахарой. В книжке. В книжке, в которой ни рисунков, ни фоток…

И вспоминался мне мой армейский старший лейтенант Чейгин — командир подрывных работ. Чейгин — со своим жгучим интересом к тропической флоре. Тут — понятное дело: тропическая флора — это же какое сумасшедшее разнообразие растительного мира!.. Это я ещё мог понять. Но Мишкин вариант — беспросветная загадка…

Ну, а Ромка… Этот, как только мы скрылись за поворотом, наверняка взялся за составление очередной телеграммы. У него привычка из каждого пункта, где есть почта, отправлять домой телеграммы одного и того же содержания: «Жив, работаю. До встречи Роман». Там, дома эти телеграммы аккуратно складывают. Потом, уже вернувшись, Ромка будет показывать друзьям-приятелям доказательства того, что он побывал в далёких местах с заковыристыми названиями.

Да-а… Сейчас я завидовал нашим водилам, оставшимся в лагере.

Река, с густыми кустами, высоким шеломайником по берегам, петляла. Иногда казалось, что мы вернулись к тому месту, где были минут десять назад. Судя по всему, приближались к устью реки.

Выскакиваем из очередного поворота на простор прямого участка и слева, далеко, на песчаной косе смотрю: шевелящиеся туши. Серые, длинные. Они явно заслышали нас. Видно, звук мотора усвоен ими, как сигнал опасности. И вот теперь, лихорадочно работая ластами, спешили к воде. Когда мы приблизились, на косе уже не было ни одной туши.

Да, это были нерпы. Я вспомнил их добродушные морды, которые увидел впервые близко — с борта плашкоута. Мне стало не по себе. Наконец дошло, что примчались мы сюда по их души.

Вода вокруг кипела.

Степаныч упёрся коленом в поперечную скамейку. Он выцеливал головы, готовые всплыть то слева, то справа. Но нерпы у самых бортов, словно чуя опасность, не всплывали, а уходили под воду ещё глубже. Всплывали те, что были от нас подальше, всплывали неожиданно, и Степаныч резко переводил ствол в их сторону.

Громко и звонко звучал выстрел за выстрелом.

Моя рука на руле резко, но коротко уходила тоже то влево, то вправо. Рука не хотела… Я ничего не мог поделать со своей рукой…

Мы уже проскочили косу. Степаныч повернул ко мне лицо. Оно выражало слепую ярость. Казалось, сейчас он возьмёт на мушку меня. «Тварь поганая!.. — крикнул. — Поворачивай, сука, обратно!» Я развернул лодку.

И опять звучали выстрелы, хотя всплывающих голов не было видно. И не было видно расплывающихся пятен крови…

Такого пятна я так и не увидел. Я думал об этом с облегчением. Ещё я думал, что Степаныч мне не простит…

Представилось, что он поднимает карабин. Я уже видел чёрный кружок ствола… Страха не было. На сердце — такая пустота, словно его из меня уже вынули. Но я ещё вижу оболочку своего тела. Чужим, сторонним взглядом.

И, как в тумане, проплывает картина. Другая…

…Это было в Сибири три года назад. Так случилось, что маршруты двух отрядов нашего института пересеклись. Филиппов вместе со Стасом ушли по притоку реки вверх. Через четыре дня они должны были вернуться. Меня же оставили попробовать починить радиостанцию другого отряда. Звали начальника этого отряда Кирилл. Он сам работал на рации, в телефонном режиме.

Мы с ним вытащили приёмопередатчик из кожуха. Довольно скоро я нашёл в схеме нарушение пайки. Из латунной гильзы охотничьего патрона соорудили подобие паяльника. Словом, поправили дело. Кирилл был доволен. Он пригласил меня пошастать по окрестностям на предмет охоты. У них кончилось свежее мясо, пора было что-то раздобыть.

Час бродили мы с ним по ручьям, но безрезультатно. Уже вечерело. Вернулись. Сидим у костра. Прибегает работяга. «Кирилл! — кричит. — Мясо плавает. Похоже, гуси! Пара! Жирные!..» «Где?» «Тут рядом. По нашему берегу вниз, за поворотом. В устье ручья». «Бери свою ТОЗовку, говорит мне Кирилл, — а я — на вёсла. Придётся подкрадываться, — тут мне и карты в руки…»

Спустили надувную «трёхсотку». Поплыли. Огибаем поворот. Крадёмся у самого берега. Кирилл вёслами работает совсем неслышно. Вот и устье ручья. Вглядываюсь, действительно, два крупных гуся. Изготовился к стрельбе. Оглядываюсь. Кирилл головой кивает, — тоже видит.

Уже изрядно стемнело. Для стрельбы надо бы подойти поближе. И вдруг мелькнуло: если гуси, то наверняка где-то должна быть стая… Дело было осенью. В пору великих перелётов. Но стаи не слышно. «Что-то не то… — подумалось. И в ту же минуту дошло: — Да это же лебеди!..»

Чую: не поднять мне ТОЗовки…

Один поплыл навстречу нам. Стало ясно: лебедь.

Плыл он медленно, в осанке была видна характерная горделивость. Он шёл грудью на выстрел.

Лебёдушка оставалась под противоположным берегом ручья. Она смотрела в нашу сторону. Птицы переговаривались короткими отрывистыми и громкими звуками. Звуки были пронзительно-тревожные. Словно лебёдушка просила: «Милый, будь поосторожней…» А он отвечал: «Не волнуйся, тут какое-то недоразумение…»

«Стреляй!..» — шипел мне в спину Кирилл. Я медлил. «Стреляй, курва! Стреляй, кому говорю!..»

Лебедь остановился. Вытянул шею в нашу сторону. Возгласы его звучали ещё пронзительней.

Я поднял ТОЗовку. Целюсь. Давно я так тщательно не целился. «Блядь ебучая!.. Будет мне тут ещё выпендриваться!..» — Кирилл ударил каблуком сапога меня в спину. Чуть не выбил из лодки.

В это время лебёдушка выплыла из тени куста. Она замахала крыльями. Рванулась по глади воды на взлёт. Несколько раз падала в воду, но снова расправляла крылья и била ими по воде. Что-то неладное было у неё с одним крылом. Но она всё же поднялась. Всё же взлетела и исчезла из поля зрения.

Лебедь же, как мне показалось, почувствовал облегчение. Теперь он был свободен. Он ещё смелее поплыл навстречу. И тут я открыл огонь.

Шмалял пулю за пулей. Я боялся, что Кирилл вырвет у меня из рук ружьё до того, как кончатся патроны…

Но вот они кончились.

Зубы мои выстукивали мелкую барабанную дробь. Она утихала по мере того, как ко мне приходило удовлетворение моей скорострельностью. Я успокаивался.

Лебедь изменил курс. Замахал крыльями. Легко оторвался от воды, взмыл и исчез.

Мы с Кириллом ещё долго сидели. В каждом колыхалась мутная злоба друг на друга.

Не заметили, как течение подхватило лодку и потянуло вдоль берега.

Стало совсем темно. На небе уже вовсю сиял звёздный хоровод. Словно где-то там, на телеге везли в мешках соль. Самый верхний вдруг лопнул, и брызнули широкой струёй вспыхнувшие кристаллы…

Так и расстались мы с Кириллом врагами.

122

Из Паланы в Петропавловск — База — Откровенный разговор — Улетаю с портфеленосцем

Наш вездеходный пробег по восточному побережью Камчатки закончился на реке Палана, в посёлке Палана — в столице Корякского национального округа. Здесь мы оставили вездеходы.

Из Паланы, местным самолётом вернулись в Петропавловск-Камчатский.

На базу съезжались отряды, закончившие работу. Всем не терпелось подбить бабки, сдать барахло да отвалить домой.

По вечерам собирались за столом. За выпивкой и закусью, в тепле жилого дома. Это тепло, простор (супротив зажатости мирка брезентовой палатки) располагал к задушевности бесед и воспоминаний. А рассказать у каждого было что…

В один из таких вечеров, когда за столом оказался и Степаныч, я подвалил к нему.

Мы сидели, развалившись, на раскладушках с раскинутыми спальниками.

Через два дня наши трактористы Мишка с Ромкой улетали домой. Я уговаривал начальника дать каждому по литровой банке икры да по паре балыков. На память. Дело в том, что, как только прилетели в Петропавловск, вся рыба и икра наша были спрятаны Степанычем в базовый погреб. Чтобы, значит, не разматросить добычу ещё здесь на базе.

«Юрий Степанович, — говорю. — чего ж они с пустыми руками вернутся…» — «Как так с пустыми?.. А зарплата за сезон!»

«Да я не об казённых расчётах…» — «Нет. Оглоедам этим — нет. Не заслужили», — был ответ. «Да как же не заслужили?!. Вон же, весь сезон были при деле. И помыться-то толком им некогда было. Так чумазыми и улетят… А потом, с воспитательной точки зрения… Глядишь, в следующем сезоне устыдятся, одумаются и… исправятся, а?..» — «Не-ет, не в коня корм! Уж я-то их знаю!.. — улыбнулся Степаныч. — Ну, да ладно, будь по-твоему! Уступаю. Балыки-то вынес ты на своих плечах…» — «Добро!» — говорю. И вдруг меня занесло на повороте… Говорю: «Юрий Степанович, а ведь я тогда… подумал: шарните вы меня из карабина…» По его вдруг насупившемуся лицу было видно, что он всё помнит. «Как? Могли бы?..» — с задором даванул я на ту же мозоль.

Лицо его стало мрачным. Сжатые губы побледнели. Я и сам был не рад выпрыгнувшему из меня вопросу. Как говорится, тявкнула собачка на свою голову… «Да ладно, хрен с ним!..» — подался я тут же вспять.

«Я тебе вот что скажу, — ответил он с прежней отрешённостью на лице. — Любому мужику трудно поручиться за себя в горячую минуту. Но тебе тогда повезло, ведь даже в морду не двинул… Теперь вот сам удивляюсь. Вообще-то я редко бью. И уж если ударю…» Он вдруг оживился: «Вот в старые времена… Был бы ты мой стремянной или выжлятник!.. За прокол такого калибра, приказал бы на конюшне выпороть. На всю бы жизнь запомнил… В старину так и бывало. Это же охота…», — с коротким смешком закончил он. «Вас извинило бы именно это обстоятельство… Разумеется, ежели вы — барин, а я — смерд — душа крепостная…» — вторил я ему со смехом, и предложил чокнуться за бескровный сезон.

Глубинная антипатия к Степанычу во мне вдруг растаяла. Что было — то было. Прошло оно. Осталось за плечами. А жизнь продолжалась…

И когда я улетал, Степаныч сам подвёз меня на нашем «козлике» в аэропорт. Помог найти мужика с портфелем.

Дело в том, что рюкзак мой весил более пятидесяти килограмм. В то время ещё можно было увозить частному лицу и рыбу и икру. Правда, разрешалось иметь не более тридцати килограмм общего веса. Тут-то и нужен был мужик с портфелем. Тот самый, который прилетал по казённо-бумажным делам в командировку на короткое время. Прилетал без груза, с голым портфельчиком…

Степаныч легко нашёл такого портфеленосца. Я при нём выглядел «зафрахтованным носильщиком». Оформили мой рюкзак на двоих. С тем и пропустили на посадку.

123

«Спецтранс» — Орава — Зубаткин и Соловьёв — Пахан — Шестёрка Хряпов

Вернулся с Камчатки.

Встретился со всеми, кому было интересно послушать байки про далёкий край.

Пора было возвращаться на землю. Пора было снова впрягаться в постромки городской жизни.

И так легли замусоленные карты моей судьбы, что оказался я в конторе с аббревиатурой «СПЕЦТРАНС». На том участке этой конторы, который, занимался экзотическим видом деятельности. Уборкой рек и каналов Питера от всевозможного мусора, хлама и грязи.

Эта новая работа опять сводилась к дежурствам. Сутки работаешь, трое — свободен. Как раз для меня. И никаких тебе автомобилей, за сохранность которых отвечаешь.

Добираться до новой работы было более часа трамваем в сторону порта.

На берегу реки Екатерингофки, под высокими раскидистыми берёзами стоял большой вагон на колёсах. От него вниз к реке спускался трап. Спускался на плот из брёвен. Плот служил пирсом, к которому чалились катера «СПЕЦТРАНСА». На них и выезжали работяги чистить и убирать водные акватории города.

В вагончике был стол, свет, телефон. Было окошко, в которое я следил за причаленными судами. В углу — печка-буржуйка. Были и две трамвайных электропечки. Была и рация. Работала исключительно в телефонном режиме. Круглосуточно. Из центрального пульта старшего диспетчера я получал указания для капитанов судов. Полученные указания записывал в специальный журнал и передавал их капитанам для исполнения.

Странно, у капитанов на катерах были такие же рации. Команды можно было бы передавать им непосредственно. Но заведено было так. Видно, чтобы на бумаге фиксировать этапы задания. У капитанов был свой бортовой журнал. В случае чего можно было сверять записи.

На службу я приезжал с рюкзаком. Привозил и пишущую машинку. По ночам можно было поработать. Бывало и днём, когда вся толпа с катерами и баржонками для мусора расплывалась по рабочим точкам, тоже можно было повозиться с бумажками.

Притомившись, выходил на пирс. Обозревал окрестности, тихо радуясь тому, что пока на горизонте ни одной посудины.

Выходя, оставлял дверь открытой, чтобы не прозевать вызова старшего диспетчера. Если ответишь не сразу на его вызов, то он потом долго будет тебя гнобить шуточками типа: «Хрен моржовый, никак дуркуешь?!. Кончай в носу пальцой шурудить, чай, на работе!» Впрочем, это мелочи. Казалось бы, условия идеальные для моей «подпольной работы». Но очень скоро я понял, что опять лизнул замороженную железяку…

Вся орава работяг состояла из молодых ещё мужиков. Все — одного поля ягоды. Щипачи-карманники, мелкие шулера, хулиганствующая гопота-шантрапа. За плечами у каждого лагеря, — все сиделые. У некоторых не по одной уже ходке. Похоже, другой тип работяг сюда не шёл.

Они уже не мыслили себя вне зоны. Элементарные навыки жизни на воле ими были утрачены. Они знали, что так или иначе, но снова окажутся за колючкой с вертухаем на углу, и потому были плохо управляемы. Им и море по колено: завтра ли, послезавтра окажутся в ментовке — не волновало. И какая тут работа?.. Какой труд на ниве экологии?..

Их работа была сплошным театром. Начальство делало вид, что борется за трудовые достижения, одновременно перевоспитывая недавних… А гопота, не без ехидства, делала вид, что в поте лица помогает начальству в его борьбе. Работяги ставили свой спектакль, от скуки, скрашивая время до следующей ходки.

Что же заставляло их приезжать на работу? Зудёж близких и родных. Близкие и родные трендели им, что пора браться за ум, пора забывать о прошлом и постепенно выруливать. О том им долбили и долбили.

Факт стабильного заработка ради родных и близких — это, пожалуй, единственное, что как-то удерживало в узде. Вот и ездили. Грузили и разгружали всякий мусор через пень колоду. Время от времени схватываясь с капитанами, механиками и мотористами катеров. Последние то дружили с работягами, то в хлам ссорились. От такого тесного контакта они и сами походили на недавних обитателей зоны. «Ботали по фене» и после очередного «внутрицехового» мордобою начальству не жаловались. Блюли принцип: «Не верь, не бойся, не проси». Тем более, что выяснение отношений проистекало в состоянии обоюдного алкогольного транса. Когда море по колено, а лужа — по уши…

Командовал всеми нами Зубаткин Вадим Петрович. Начальник участка, он же — парторг участка. В его подчинении было около десятка таких вагончиков, как наш. В разных точках города. А помогал ему управляться с «контингентом» в нашей точке Витя Соловьёв — мастер. Здоровенный амбал, не так давно отслуживший в десантных войсках. И если Зубаткин явно побаивался встреч с работягами, то Витя не церемонился с братвой. Как свой в доску, раздавал тычки, подзатыльники направо и налево, выкрикивая: «У меня только по заслугам!..» И никто не обижался.

Раза два в месяц Зубаткин приезжал к нам на своих «Жигулях» провести политинформацию. Увидев его, мужики тихо трендели: «Пиздобол приехал!..» Братва любила мероприятие. Можно было подремать, потрепаться. Особенно, если на улице непогода.

Жалкое зрелище представлял Зубаткин, когда с серьёзно-замороженным лицом, с газетой «Правдой» под мышкой, входил в вагончик. Мне казалось, что как только перед ним возникал этот сброд, у него глаза сходились на переносице. А по спине пробегали мурашки. Похоже, он испытывал ужас. Говорил тихо, отрешённо…

Чтобы он делал, не будь у него такого помощника, как Соловьёв?

Вот Зубаткин, уткнувшись в газету, монотонно что-то там зачитывает. Казалось, он ничего не видит и не слышит. Отбывает свою каторгу…

Мужики тихо переговариваются о чём-то своём. Вдруг кто-то во весь голос пропоёт: «Держит мазу финяк на карманчике, а туманчики ночь повисят…» Или выкрикнет: «Тётенька, дай дяде в ухо!..» Раздаётся вялый взрыв смеха, на который запоздало реагирует кулак Витюхи.

Наступает относительная тишина.

Кто-то из мужиков поднимает глаза на лектора. С усмешкой кивает головой, мол, эвон как интересно…

Порою голос Зубаткина тонет в шуме рации. И если вызывают нас, то лекция прерывается. Аккурат, лектору перевести дух.

После всех мук экзекуции начальник участка уходил явно с надеждой, что следующая лекция состоится не скоро.

В присутствии Зубаткина и Соловьёва вся эта гопота немного походила на бригаду. Но случалось и так, что никакого начальства не было. Катер подваливал. Пьяные мужики скатывались на пирс. Красномордые, с криком вваливались в вагончик. Раскочегаривали печку так, что не продохнуть, того и гляди, загоримся. При этом все дымили куревом.

То и дело вспыхивали споры. Хватания друг друга за грудки. Но как-то без зла — на понтах, лишь бы отчебучить.

Вагончик ходил ходуном. Иногда казалось, что его вот-вот опрокинут. «Дежурный! — раздавался крик. — В натуре!.. Мечи на стол жрачку!» А кто-то подходил ко мне: «Да не слушай ты этого горлопана. Слышь, Сашк, может у тебя чего осталось? Хоть корка хлебная?..»

Если у меня оставалось, я выкладывал на стол. Всё это тут же сметалось подчистую.

Но бывало, что вожжа под хвост… Это когда недопили и недоели, а денег на утоление разыгравшегося аппетита не было.

После короткого совещания в вагончике, отряжаются двое-трое на «отхожий промысел».

Они уходят и довольно скоро возвращаются с водкой и закусью.

Грохают бутылками о стол, выкрикивая: «Гуляй, рванина, на халяву!..»

Кого-то тряхнули. Отобрали сумочку, залезли в карман, сорвали дорогую меховую шапку…

Потом уже, в вагончике, в пьяном галдеже расписываются детали «похода».

Удивляло то, что ни разу при мне они не погорели, не привели на хвосте милицию.

Криминальными делами, и не только ими, заправлял Тоха Таранец. Он назначал кому и когда идти на дело.

Бледнолицый, узкокостный с пронзительным взглядом маленьких светлых глаз. У него была манера перебирать пальцами янтарные бусины чёток с маленьким ключиком. Не от сундука ли с награбленным?..

Таранец был умён, хитёр, артистичен. Головы не терял. И пьяным я его не видел. Пахан — паханом. При этом явно старался выглядеть дуриком. Потому оставался в тени. Никогда не рвался что-то доказать, кого-то отругать-наказать. Словом, проявить силу авторитета. Слушая крикливую пьянь сотоварищей, он всматривался в их лица с брезгливым недоумением. Наконец морщился и спокойно произносил своё сакраментальное: «Хватит херню запудрять!..» Наступала тишина. Все смотрели в рот Тохе.

Но бывали и такие минуты, когда казалось совсем невпротык. Когда вся братва кидалась к нему: «Тоха! Тоха, чё делать?!.» «Тоха! Слышишь, ай — нет?!. Давай командуй!» И Тоха, тихим задумчивым голосом, с нотками сомнения, говорил «что» и «как» надо…

Его полководческие указания не подлежали обсуждению. Тут же оголтело бросались их выполнять. А сам Таранец опять уходил в тень.

Мне иногда казалось, что наше начальство — ни Зубаткин, ни Соловьёв не догадывались кто тут главный, кто — пахан. Тохе же внешние признаки власти — уважения и почитания — были не нужны. Его «шестёрка» по фамилии Хряпов буквально раздражал Тоху. Таранец только собирался рот открыть, а Хряпов угодливо гаркал на весь колхоз: «Цыц! Кончай стебаться!..» На этот выкрик Тоха только досадливо морщился.

Когда же Хряпов не суетился перед авторитетом, то любил мирно и тихо порассуждать о бабах. Основой этих рассуждений была своеобразная философская сентенция: «Запиздрючил по самую сурепицу, осеменил — и ладушки, и — на том спасибо…»

Своеобразное благодушие его натуры выражалось и в песенке, которую он запевал, а вся кодла подхватывала:

Получил получку я — топай, топай…

Девяносто три рубля кверьху жопой!

Девяносто — на пропой! Топай, топай!..

Три рубля несу домой — кверьху жопой!..

124

Тоха Таранец — Девушка Лида

Иногда, когда бригада пережидала штормовую погоду в вагончике, когда в нём стоял удушливый смрад грязных сырых телогреек, когда братва забывалась в коротком сне на лавках и на полу. В такой странной, такой неожиданной тишине, мне вдруг доводилось перекинуться несколькими словами с Антоном. Услышать от него мягкое, задумчивое, с улыбкой печали: «Я родился в мирной воровской семье…» или «Карманный вор — тоже профессия. В ней тоже свои профессора…», или «И среди бандитов имеются люди, с которыми приятно иметь дело…»

Со мной он разговаривал странно: не отвечал на вопросы. Хоть и были вполне тактичными. Не пускал Тоха — меня постороннего в свой душевный закуток.

Вдруг ронял ни к селу, ни к городу: «Расслоение общества — это когда на одних ушах — золото, на других — лапша». Или: «Он прорубил окно в Европу, чтоб показать Европе жопу…» Брякнет и при этом скорчит такую рожу. Мол, кто это тут крамолу несёт?.. А в глазах усмешливый, едва различимый вопрос: «Смекаешь?..» Тяжело вздохнёт, и неожиданно добавит: «Вот так-то. Тише едешь — громче сзади бибикают…»

Порою его мозги выдавали натуральный поэтический выверт. Скажем, такой:

«Уж какая ерунда,

а башка сварить не может:

калорийная еда

не приходит лёжа.

Если ктой-то ходит лёжа,

значит ходит под себя…»

У меня невольно вырывалось: «Тоха, да по тебе же Литературный институт плачет! Вот тебе где надо отираться!..» «А чё это такое? — с недоумением балбеса спрашивает. — По мне зона плачет. Пусть поплачет, спешить не буду. Туда спешить — грех…»

И только в одном случае видел я на лице Антона искреннее замешательство и даже тревогу слабого человека.

Иногда к нашему вагончику приходила девочка — девушка. Десятиклассница. Звали её Лида.

Лида никогда не входила в вагончик, стояла под высокими берёзами, если бригада ещё не вернулась.

Или же в вагончике вдруг раздавалось: «Тоха, на выход с вещами!.. Лидка прикатила!»

Таранец выходил. Они долго о чём-то говорили. Потом уходили.

Возвращался он один. За всё это время никто из охламонов не позволял себе пройтись в адрес Тохи и девушки.

А по лицу Лиды было видно, что она страдает, любит. Той юношеской любовью, которая ничего не боится и в упор не видит своей уязвимости…

Когда я впервые взглянул ей в глаза, мне пришла на ум пронзительность интонации Лидии Руслановой: «По морозу босиком к милому ходила…»

Оказалось, Лидка была дочкой подруги матери Антона. Мать Лидки растила дочь одна, трудно. И вот Тоха умудрялся посылать из зоны кой-какие копейки не только своей матери, но и Лидкиной. Но было очевидно, что десятиклассница любит мужика не за то, что он когда-то помогал её матери. Не за это… Тоха был личностью харизматичной. Обаяние такой личности способно внушить обожание. Особливо ещё юному девичьему сердцу…

Словом, было с чего мучаться заматеревшей, остывшей душе Тохи.

125

В кабинете у Одоевцевой — Человек армейской выправки — Отцовы фиоритуры — Миг счастья

Дожил-таки до первой своей книжечки. Для детворы. Да ещё и с кратеньким предисловием Николая Андреевича Внукова.

Редактор — Инна Геннадьевна Одоевцева — молодая симпатичная — пригласила на просмотр сигнального экземпляра.

Входил я к ней в кабинет с бьющимся сердцем, не в силах сдержать очумелую улыбку.

Вхожу. Одоевцева тоже улыбается — понимает торжество момента.

Смотрю, а с торца её стола сидит дяденька. В строгом чёрном костюме с чёрным галстуком. Очень серьёзен. Взгляд оценивающий, проницательный. Не критик ли? Не заметочку ли собирается тиснуть о начинающем в какую-нибудь газетку?..

Невольно улыбаюсь и ему. Но в ответ — всё та же серьёзность. И тут замечаю, что дяденька сидит на стуле уж очень прямо. Чувствуется военная выправка…

Я верчу книжку, листаю. Любуюсь картинками Миши Бычкова. Вспоминаю с какой дотошностью он возился с моим текстом. Кстати, пробегаю глазами и сами фразы. Странно, но как-то с трудом я их признаю за свои…

«Ну как?» — спрашивает наконец Инна Геннадьевна. «Здорово!» — вырывается у меня с придыханием. «Ну и чудесно!.. Но знаете, тут такое дело…» — Инна Геннадьевна продолжая улыбаться, переводит взгляд с меня на серьёзного дяденьку. «И какое?» — спрашиваю нетерпеливо. «Понимаете, но нам надо прежде подумать…» «Над чем?» «Вот мы выпустим вашу книжку в свет… А вы возьмёте и… уедете…»

Я дёрнулся на стуле, захлопал глазами.

Замечаю, как строгий дяденька всматривается в меня с ещё более заострённой проницательностью. «Не искусствовед ли в штатском?..» — мелькнуло.

«То есть как уеду?.. Куда уеду?..»

«В Израиль», — не сразу, и вдруг посерьёзнев, отвечает Инна Геннадьевна.

«Вон оно что!.. — прокатывается в башке. — Понятно… Опять подлянкой в лобешник!.. И дяденька строгий, видать, не из газетки какой, а с Литейного… Благо рядом…»

В груди закипает. Аж дыхалку перехватывает. Тянет встать, натолкать хуёв и уйти, хлопнув дверью.

Но книжечка на столе… Моя… В ней каждое моё слово мирило меня с горькими сторонами моего существования, помогало мне выживать и лепить, пусть на бумаге, «тепло души и сердца».

Но не сдержаться… «Братцы! Мать вашу за ногу!.. — ору. — Инна Геннадьвна, Вы хоть читали рукопись?!. Ни черта!.. Вспомните рассказ «У дедушки Матвея и у бабушки Дарьи». Там у меня пацанёнок впервые оказывается в настоящей деревне, в настоящей деревянной избе, на настоящей русской печи! Он целый мир открывает для себя. Мир близких и предков. Открывает с восторгом!.. А вы мне про отъезд! Про Израиль!.. Ну, не фармазоны ли?!. Вы, наверно, и Левитану подкинули бы такую же подлянку, прежде чем разрешить выставить ему свою картину на обозрение!..»

Меня несло.

«Всё-всё-всё!.. Извините!..» — лицо Инны Геннадьевны покрылось пятнами.

Дошло — переусердствовали.

Строгий сиделец оторвался от стула, засуетился: «Успокойтесь, с вами всё ясно. Но нельзя же так… Всё можно объяснить спокойно. И будет — куда убедительней, согласитесь…» «Не надо песен!..» — оборвал я его. Поднялся, пошёл.

«Книжку-то возьмите! Ведь мы с вами столько над ней трудились. Думаю, не напрасно», — выправляла ситуацию Инна Геннадьевна.

Я повернулся, взял со стола книжку и вышел.

И что уносил в руке — не радовало. Уж больно смачно плюнули. В самую…

Сутки очухивался. Малость отошёл. У меня были ещё сутки до рабочей смены. Не удержался, поехал в Никольское. С книжкой.

Приезжаю. Застаю обоих дома. Сидят на диване, положив руки на стол, беседуют.

Достаю книжку. Кладу на стол перед отцом. «Твоя?» — спрашивает. «Да вон, на обложке написано…Сподобился…» Отец вдруг брезгливо кривит губы. Смотрит на книжку с нарастающей неприязнью. Вдруг сильно щёлкает ногтем в её торец. Она скользит по столешнице, падает на пол.

«Миша! Что с тобой!?.» — вскрикивает в ужасе мать. Она уже вся в слезах.

Видеть её слёзы не могу. Ухожу. Уезжаю.

И только через месяц, снова собравшись с силами, еду к ним. Книжку я тогда с пола не поднял.

Еду и думаю: «Что с ней, страдалицей?.. Жива ли?..»

Приезжаю. Отца дома нет. Мать, как увидела меня, — в слёзы.

Всё внутри упало. И такая тоска навалилась…

«Сынок! Сынок!.. — вдруг широко и радостно улыбается мамуля, бросаясь меня обнимать. — Прости ты дурака нашего!.. Не сердись, умоляю тебя! Он же с твоей книжкой по посёлку бегает!.. Вслух людям читает! Да как читает! Люди смеются, радуются!..»

Глаза мамули светились безбрежным счастьем. А надо сказать, что точно так же светились они, когда она оказывалась свидетелем чьей-то удачи, везения. Когда узнавала о них из уст и совсем чужого человека. И тогда свечение её глаз было искренним, глубоким, исключавшим малейшую зависть. Не потому ли была она всегда готова поделиться и последним с первым встречным нуждающимся?.. Я такой степени бескорыстия в людях больше не встречал.

…Вот дожил и я до минуты слёз, облегчающих душу. Но они застряли в горле. Перегорели в нём.

Я молчал. От потрясения заклинило нутро.

Пришёл отец. Увидев меня, он вдруг смутился, покраснел, задёргался, как нашкодивший пацанёнок. Внезапная щемящая жалость к нему полоснула. Я был готов провалиться, только бы не видеть этого его лица…

Но вот мы вынырнули из бездонной ямы унижения.

«Фира! — орёт батя, вынырнувший первым. — Готовь на стол! Я мигом!..»

Вот и сидим за столом на кухне. Водка уже хорошо разбежалась по жилам. Она уже грела душу, размягчала её, приуготовляя на сей раз к тёмным, потаённым откровениям…

«Фира, выйди! — внезапно гаркает отец. — Нет! Прости!.. Оставайся!..»

Он переводит взгляд на меня. Долго смотрит в глаза. Видно какого труда стоит ему открыть рот.

Внезапно поднимается, обхватывает меня за шею своей ручищей, того гляди, задушит. И вдруг: «Прости меня дуролома! Я был не прав!.. — на губах его жалкая улыбка страдания. — Ведь это я твою жизнь калечил! Своими руками!.. Прости…»

Мать в слезах обнимает отца, целует.

Батя, своей ручищей, выдавил и из меня, влагу глаз, наконец-то облегчившую «заклиненное нутро…»

Он сел на место, вдруг снова вскочил. Посмотрел на меня с обычным своим сарказмом. Дал подзатыльника, расхохотался: «Ну ты и сукин сын! Сукин сын!.. Пролез-таки в игольное ушко!.. Устоял!.. На своих двоих!.. Не растёрся в пыль!..» — и он добавил мне под дых нежным ударом кулака.

Выразить иначе сокровенную гордость батя не умел. Пусть и выраженная так, но мы её оба выстрадали…

Это был вечер, когда над нашим кухонным столом витало нежное облако человеческого счастья. Мы купались в нём, расслабленные сладостным переживанием.

Слова в такие миги грубы и не уместны…

126

Батя и его братья — Аветик Адабашьян

Странно, отца моего, с замашками самодура, в посёлке любили.

Многое ему прощалось, пожалуй, потому, что в его натуре не было ничего шкурного.

Зима. Морозище. Поздний вечер. Отец идёт по тёмному посёлку с редкими огнями на столбах. Полупальто расстёгнуто, — ему всегда жарко. Он что-то насвистывает.

Вдруг останавливается у канавы. Нагибается. Вглядывается под ноги. Видит: лежит. Обездвиженно. «Чистяков, хрен моржовый, ты что ли?!. - сердито спрашивает. — Ну, надрался!..»

С мягкой руганью взваливает мужика на спину.

Подходит к дому, поднимается на наш второй этаж. Открывает дверь. Проходит в кухню и сбрасывает ношу на пол.

На рассвете, когда принесённый лишь изредка подёргивает затекшими ногами, батя грубо берёт его за грудки, сажает на табурет. «Сидеть можешь?» «Могу», — не сразу отвечает Чистяков. Отец смотрит на него скептически. «А ну-ка, встань». Тот встаёт. Стоит пошатываясь. На лице тревога и испуг: не наломал ли вчера каких дров?..

Батя наливает полстакана водки. Протягивает. «Лечись!..» — приказывает. Тот крутит башкой, морщится, наконец, опрокидывает залпом, и берёт из рук отца кусок чёрного с огурцом.

«Легче?» «Спасибо, Маркич», — выдыхает Чистяков, и трясёт головой, будто коник, хватанувший пясть сочного овса. Отец открывает дверь из кухни на лестницу. Левой рукой хватает за ворот устаканившегося, а правой коротко бьёт кулаком в челюсть. Не дождавшись пока Чистяков скатится колобом по лестнице вниз, отец захлопывает дверь.

Вечером вчерашний мученик приходит к нам с супругой. Скромные, молчаливые. У Чистякова основательный синяк в нужном месте. Тихо перебивая друг друга, они жмут руку отца, благодарят за то, что вчера взбрело ему прогуляться по посёлку… Словом, это обычное дело.

Но к отцу не редко приходят пожилые супружеские пары с просьбой рассудить, помочь разобраться в житейских узилищах. Отец этих дел терпеть не может. Он резок, груб. Несёт по кочкам своего недовольства. А в ответ слышит только одно: «Маркич!.. Дорогой!.. Скажи как быть!? Бога ради! Как скажешь, так и будет! Так и будет!.. И никаких обид! Ну, скажи!..»

Батя строит недовольную рожу, медленно, неохотно начинает вникать. Начинает теребить неожиданными вопросами, то и дело намекая на то, что всё это дичь и глупость… Кончается тем, что отец выколупывает из себя некий совет. За него хватаются, как за соломинку. И, чаще всего, совет оказывается достойным тихих благодарений.

Отец не любит, когда ему напоминают об удачном совете. На это он зло орёт: «Всё! Забыто!.. Плюнуть и растереть! Плюнуть и растереть!..»

Вне дома батю частенько можно увидеть в окружении людей.

Любит он гулять по высокому берегу речки Тосно. В хорошую погоду там завсегда пасётся стайка скучающих пенсионеров.

Увидев батю, они устремляются к нему. «Маркич! Маркич! Ну, скажи чего-нибудь весёлое! Ну-у!..» Отец хитро щурится: «Всё весёлое в газетах. А вы, лодыри, читаете их на унитазе, когда и заднице не до шуток. Знаю я вас!..» — «Маркич, не тряси пустым решетом! Выдай!.. Ну, выдай, Маркич!» — «Хрен с вами! Расшиперьте карманы!» И батя, озорно щурясь в очки, выдаёт сакраментальный афоризм ни к селу, ни к городу: «Дорогу женщинам, а мы уж как-нибудь — по тротуару!..» И c довольным потиранием рук: «Как? Годится?…» Тот, кто понял, заливается хохотом. Другие просят, чтобы им растолковали. Наконец и они начинают хохотать, подмигивая друг другу.

И появление отца в магазине вызывает у покупателей оживление и улыбку. Мол, что-то сейчас Маркич отчебучит.

Привезли кур. Очередь вдоль прилавка. Тут и батя. Между женщинами деловое выяснение: «Не знаете, куры как? Свежие?» «Кто их знает. Купим — увидим». «Говорят, свежие». «Так свежие?!. Кто знает?» И тут батя на весь магазин спокойно и твёрдо заявляет: «Свежие, свежие! Только что из-под петуха…» В ответ раздаётся благодарный хохот.

Батя мой на всех поворотах жизни оставался верен самому себе. Я не встречал людей более естественных, более непосредственных. Ну, немножко перегибал он палку в сторону дурковатости. Но это была игра живой натуры, без которой бытиё человеческое скучно, как монотонный осенний дождь. Да и дурковатому простится такое, что не простится наивной чистоте. У дурковатого было больше шансов на выживание…

Жизнь научила батю видеть в людях и неприглядное. До самого дна. При этом он был склонен смотреть с великодушной усмешкой на слабости человеческой натуры, не прощая лишь махровой подлости.

Школа жизни у него была ещё та!..

Он родился в семье мелкого лавочника, торговавшего всякими железяками в украинской провинции. Что можно было заработать на торговле железяками в то время, чёрт его знает. Тем более что хозяин страдал бзиком, не уместным для торговца: писал стихи на иврите. Не берусь судить о качестве «изделий духа» торговца железяками, но каллиграфия исполнения текстов великолепная. Образцы сохранились. Полиграфия высокого класса… Так что не мудрено, что дед всем троим отпрыскам дал среднее образование. Образовались они, аккурат, к началу пролетарской революции, потому приняли её со всей страстью молодых душ. Яков — старший — оказался первым комсомольцем города Винницы. Михаил, который «Маркич» — восемнадцати лет был политруком красного полка во время войны с белополяками. А младшему — Леониду — предстояло ещё только погибнуть в самом начале войны с немцами. На полуострове Ханко, в Финляндии. Он был командиром катера. Попал в плен с прочими экипажами. Фрицы использовали пленных со свойственным им рационализмом: послали на минные поля. Не рисковать же своими специалистами…

Своего сына я назвал в честь этого брата.

Кстати, в начале той войны не стало и деда, когда она покатилась по Украине.

Как-то днём дед вышел во двор. Положил на козла дровяное бревнишко. Стал пилить. Один. Двуручной пилой. На девяностом году жизни.

Во двор вошёл крепкий молодой немец. Посмотрел на деда с похвальной улыбкой — всё-таки человек делом занимается. Снял с плеча карабин и — не стало моего деда…

Немец даже головой покачал с некоторой досадой, что вот, мол, пришлось. Видно, приказ был.

Да, так я о бате… Не о родном — Якове, а об «отчиме» Маркиче…

Война с белополяками. Ему восемнадцать лет. Воевать надо, а он сваливается с сыпным тифом в разгар отступления. Его оставляют в поселковом лазарете.

После очередного приступа приходит в себя и видит, что посёлок захватила «самостийная» банда. Ходят по палатам лазарета, выясняют: кто, откуда, и почему сачкует… Выяснения короткие, заканчиваются контрольным выстрелом из маузера.

Не успели те, с маузерами, подступиться к отцу, как он впал в ступор приступа.

Ночью, он опять вынырнул. И тут молоденькая сестра милосердия, рискуя собой, собрала его и вывела на окраину посёлка к лесу.

В ту ночь батя стал седым, как лунь. Но повезло. Не загнулся. Ушёл. И даже вышел к своим…

Но из партии его всё-таки вычистили. Не за то, что «в плену побывал». А за то, что однажды ночью отлучился втихаря на свидание к девушке… Доброхоты заложили.

Больше отец в партию не просился.

После той войны он оказался в Питере. Поступил в Политех, стал толковым инженером экономистом.

Началась война с Гитлером. Отец ушёл на фронт, но вскоре его с фронта отправили на Челябинский танковый завод. Этот завод он когда-то пускал вместе с американскими спецами…

Отца мы с матерью увидели лишь в 1946-м.

Уже на пенсии, он продолжал работать в кирпичном цеху мастером. Когда приставали, объяснял любопытным из чего складывается прибавочная стоимость по Марксу… Сей научпросвет был костью в горле заводского начальства. Потому как у папани получалось, что работяг элементарно наябывают на каждом повороте. Начальство о разглагольствованиях отца ведало, злилось. Считало, что работягам лучше бы не забывать: аванс и зарплату они получают без проволочек в установленные дни. А всё прочее — «пропаганда вражеских голосов».

И этот человек вдалбливал мне в голову, что читать «всякую беллетристику» я буду, когда выйду на пенсию. А до того должен овладеть профессией, как можно попроще, и стать в ней королём.

Казалось бы, это была скучная логика ума, шибко умудрённого нашей действительностью… Трагизм этой «умудрённости» открылся мне с годами во всей полноте.

У отца был друг Аветик Адабашьян. Погодки, оба работали на «Электросиле». Друг — работяга. Модельщик в литейном цеху. В свободное время он занимался в университете «Красной журналистики». Словом, парень писал, был бойким общественником и ярым пропагандистом новой, советской жизни. В группе таких же, как он, встречался с Алексеем Максимовичем Горьким. Пролетарский писатель даже оставил свои пометки на рукописи молодого человека. Но в 1937-м году за Адабашьяном пришли. Прямо в цех. Не дали даже снять фартук и рукавицы — повели под белы рученьки…

И только через десять лет отец, совершенно случайно, наконец-то узнал, что друг его был расстрелян в том же 37-ом. За что?.. Ответа не было, что и послужило, как я теперь полагаю, основой «шибкой умудрённости» батяни в отношении моего интереса к книжкам…

127

Жизнь у каждого своя… — Не стало Жорки

Иногда вспоминал о Жорке Лаврентьеве. Пока знал, что он стал отличным наладчиком, там, где-то под Ташкентом, я был спокоен. Только в редких письмах всё зудел ему: «Не забывай прилетать, сдавать сессии… Заодно мамулю проведать».

Но вот узнаю: Лаврентьев женился. Там под Ташкентом. На местной девушке по имени Саяра. Пошли дети. Одно дитё — Галя, другое — Альмира, третье — Жанна… Сотворитель потомства погряз в этой созидательной деятельности, настолько, что забыл про кафедру Университета. А кафедра, как выяснилось, о нём не забывала. Два года держала ему место. Слала официальные вызовы и просто человеческие просьбы привести свою даровитую головушку для погружения в высокую науку.

Не внял.

Умерла Ольга Михайловна. Он приехал со всей семьёй в Питер. Похоронил мать, и стал ютиться со всем своим выводком в доставшейся ему по наследству комнате.

Видимо от тесноты, Жорка захандрил, свалился в депрессию. Вдруг уволился из наладки, отказавшись ездить в командировки. Его и тут уговаривали остаться. Обещали ему щадящие условия работы, но…

А Саяра оказалась энергичной, толковой женщиной. Нашла работу в торговле. Ей удалось устроить двух ребят в садик, а третьего — в ясли. Учитывая, что Жорка блокадник, она добилась постановки на очередь по жилью. Словом, основная ответственность за семью легла на её плечи.

Как-то я к ним заехал, и всё это увидел. Увидел, что жена Жорки не тяготится выпавшим жребием. Она не ныла, не жаловалась.

А Жорка меня огорчил. На его крупном круглом лице лежало такое грустное безразличие. Иногда лицо передёргивала гримаса отвращения. Я заводил с ним разговор, пытался понять, но он только недовольно морщился и махал рукой. Мол, пропади всё пропадом…

У меня на глазах рушилась, светлая и сокровенная надежда увидеть Жорку матёрым учёным.

Прошло изрядно лет. Звонит Саяра, раскопала где-то мой телефон. Узнаю, они получили в конце концов квартиру. Жорка закончил курсы… пчеловодов. Только он мог вот так развернуться в неожиданную сторону. Выучившись, уехал в Лужский район работать на пасеке. Больше уже к Саяре не возвращался.

Каким-то ветром его занесло в деревню Бережки Волховского района. Там его взяла в шоры некая Анна с ребёнком. Совхозная доярка.

Жорка остался у доярки в Бережках работать пчеловодом. Совхоз выделил им квартирку, как только запахло ребёнком от Жорки. Родилась девочка Зина, потом — другая — Нина.

С Анной они не расписывались, так как не был оформлен развод с Саярой.

А Саяра не держала на Жорку зла. Она тянула, поднимала детей. Несколько раз приезжала в Бережки с девочками, чтобы они побыли рядом с отцом. Жорка детей любил. Меня всегда поражало уважение, с каким он относился к личности ребятёнка. Дети это чувствовали. Они тянулись к нему…

На ту пору Жорке в Бережках выделили изрядный участок земли под пасеку. На участке — озерцо. Имелась и просторная изба для возни с ульями. Так что приезжим всегда было где остановиться, заночевать.

Выбрался однажды и я к нему туда.

Жорка выглядел бодрым, даже весёлым. Расспрашивал о моих экспедициях. Слушал с интересом. И всё мне втолковывал, что для него счастье жить на природе, что он всем доволен. Водил меня по своей пасеке. Рассказывал о пчёлах, о высоких урожаях мёда, которых он достиг на основании последних достижений науки в этой области. Что начальство им довольно. Но слушая его, я чувствовал, что что-то, что-то было всё-таки не так… Какую-то грусть-печаль он просто забалтывал, отбояривался слишком правильными словесами. Его грусть-печаль колыхалась на самом дне души, и лишь в глазах, иногда, всплывало тёмное облачко глухой тоски. Тоски неизбывной… Он будто и сам чувствовал это. И потому вдруг торопливо, поспешно снова вставал на котурны бодрячества…

Уже поздно вечером, когда мы остались в пасечной избе одни, когда выпили, пошёл разговор. Совсем другой. Жорка поведал мне о том, что местные его не любят, норовят напакостить. Называют «прохвессором» и «шибко вумным». В самом деле, кто ж таких у нас любит? Но печальнее было то, что такие «шутки» глубоко задевали Жорку, что реакция его была не адекватной. Ведь это какой звоночек…

Пожалуй, я поспешил с выводами… Оказалось Жорка предлагал «шутникам» завести на огородах пару-другую ульев. Был готов помочь. Но от него отмахивались: «Нам в совхозе платят и — лады!» Ленились. Зато не ленились мужики у Жорки дрова заготовленные тырить. Да и мёд. Однажды подогнали грузовик и дымом из выхлопной трубы давай гнобить пчёл. Мёд — ладно. Но погубили несколько семей. А ведь завести новую — это ж какая возня!..

Выяснилось, что и новая подруга Анна, тоже — ещё та пташка. Нет-нет да пожалуется на… Жорку председателю совхоза. Зудела даже ему, что Лаврентьев пчеловод так себе. И вообще… мол, надо с ним построже. Ну как у Владимира Семёновича: «…Кто мне писал на службу жалобы? Не ты?.. Так я же их читал…»

Словом, уезжал я от Жорки в тягостном настроении. Мучительно было думать: не состоялась… Личность с такими задатками…

Как-то звонит мне старый школьный друг его Валера. Он инвалид. У него мотоколяска. Он регулярно ездит к Жорке в Бережки, помогает ему, чем может. Звонит и говорит: «А Жорки-то не стало». «Как это не стало?» «Пропал Жорка». «Как это — пропал?» «Так. Ушёл и не пришёл». «В милицию — то заявили?» «Заявили». «Ну?..» «Да кто там искать его будет? Без прописки…»

Звонок этот был в ноябре. А в мае следующего года, когда стал таять лёд на озерце посреди пасеки, всплыл труп Жоры.

Разговоры пошли, что его утопили.

128

С глазу на глаз…

Как-то сидел в вагончике за столом напротив Таранца, когда бригада с хмельного устатку дремала.

Тихо беседовали. Я вдруг вспомнил, что среди зэков национальные противоречия редко носят остро-конфликтный характер. Потому как один и тот же барак, один и тот же забор с колючкой… Словом, положение — уравнивает. Всё решали личные качества сидельца.

Помятуя об этом, я взял и рассказал Тохе о том случае на автостоянке. Когда получил кастетом в нюх… Мне было любопытно то, как он к этому отнесётся.

Таранец и ухом не повёл. Я-то думал, он хихикнет раз — другой. Хотя бы над самой ситуацией. Или по жидам пройдётся…

Уже было решил, что Тохе это всё до фени, когда услышал: «Ну, и чё? — говорит. — Ты этого шлимазла на рыло помнишь?» — «Помню». «Ну, так давай, хлопцы ему салазки загнут…» — «Отлупят?» — «Ну, немножко покуролесят для понту. Фэйсу румянца вмажут…» Я представил себе этот румянец с красными соплями… «Нет, — говорю, — твои орлы, чего доброго, его калекой сделают. Не надо». — «Ну, не надо так не надо…» — лениво протянул Тоха. Он зевнул. Прикрыл глаза. Казалось, задремал. И вдруг говорит: «А хочешь, мужики мои только портки с него стянут и мирно спросят: «Это кто же тут такой необрезанный на людей пипку дрочит?..» Хочешь?» Я невольно рассмеялся изобретательности Тохи. «Эх! — говорю. — Знать бы, что братаны финку не достанут!.. Нет, ладно! Пущай пасётся!..» — «Ну, как знаешь», — зевая, сказал Тоха.

129

Проделки гопоты — Что-то, что-то мне хреново… — Схлопотал… — Расписка — Милейший врач скорой помощи — Больница Чудновского, палата интенсивной терапии — Пока живой…

Я уже год проработал в вагончике на Екатерингофке. За это время трое из бригады схлопотали по сроку, ушли за колючку. Им на смену пришли пятеро свежих.

Что ещё нового? Как-то уронили носилки с камнями на ногу мастеру Соловьёву. Чуть позднее ему же досталось бревном по шее. С тех пор стал он осторожнее, значительно реже давал волю кулакам. Словом, не столь ретиво, справлял он теперь свои пасторские обязанности.

А на лобовом стекле «Жигулей» Зубаткина кто-то из гопоты нарисовал роскошные мужские гениталии. А под «дворники» сунул плакатик с надписью: «Займёмся дружно онанизмом в международный женский день…» Так что те хлопцы, что позднее на Литейном мосту выпендрились тем же макаром и схлопотали всероссийскую известность, не были первыми в творческом порыве…

Зубаткин с Соловьёвым долго бились в поисках художника. Грозились оставить бригаду без премии. Но бригада на это отвечала дружным хохотом. И даже в подпитии не собиралась раскалываться. Братва дружно валила всё на случайного прохожего-пидора…

Словом, всё бы ничего. Только стал я замечать, что страшно устаю после смены, когда архаровцы куролесили в вагончике. Я в такие дни и курил очень много. Две пачки самых дешёвых сигарет «Памир» (с более верным народным названием «Нищий в горах») уходило у меня в день за милую душу.

И вот однажды ночью я почувствовал себя очень плохо. Навалилась какая-то жуткая тоска, ранее мне не ведомая. Временами было тяжело дышать, бросало в пот. Я выходил из вагончика на влажный ветер под звёздным небом. Озябнув, возвращался, пил горячий чай. Ничто не помогало. Ни уснуть, ни подремать мне не удалось. Мешала тревога, будто случилось что-то непоправимое. В глухом отчаянии я перемогался до утра.

Пришёл сменщик. Толя Степанов. Взглянув на меня, спросил: «Слышь, что с тобой? Какой-то ты весь замороженный». Я рассказал. «Ты вот что, — говорит он, — дуй-ка в больницу Чудновского. Тебе как раз по пути будет. Да и контора наша приписана к этой больнице». Я этого не знал. Послушался Степанова.

Шёл я к остановке 14-го трамвая как во сне. На ватных ногах.

В больнице мне повезло. На меня посмотрели две женщины в белом. Переглянулись и повели.

В маленьком кабинете смерили давление.

Последний раз эту процедуру я проходил, собирая медицинские справки для поездки в экспедицию. Я никогда не интересовался давлением — оно всегда было у меня каким надо. А тут эти две тётеньки опять переглянулись и велели мне лечь на кушетку.

Так я впервые узнал смысл аббревиатуры ЭКГ.

«Одевайтесь», — говорит одна из них. А другая спрашивает: «Когда у вас был инфаркт?» Степень моей прострации от вопроса возросла в квадрат. «Не знаю…», — ответил, долго вспоминая частицу и само слово. «Вас нужно госпитализировать. Безотлагательно». «А можно я съезжу домой?.. Предупрежу…» — степень моей прострации теперь явно была третьей. Как минимум. Тётеньки переглянулись. «Пишите расписку, что от предложенной госпитализации вы отказываетесь».

Кое-как накарябал эту расписку. Кое-как вышел из больницы. А стоял август. Жара.

Добрёл до трамвая. Кое-как доехал.

Добрёл до дома. С трудом взобрался на свой третий этажа. Вхожу и говорю жене: «Кажется, у меня инфаркт…» И повалился на диван. Как тот древнегреческий марафонец, пробежавший сорок два километра без перекура, чтобы сообщить согражданам: «Наша взяла!..»

Но в отличие от марафонца, я не отдал концы.

Прихожу в себя. Надо мной молодая тётенька в белом. Миловидная, светлоокая (как теперь мне кажется). Улыбается. В улыбке сострадание и сочувствие. Просит меня сесть на стул. Измеряет мне давление. Выясняется, что это врач скорой помощи. Мы улыбаемся друг другу. «Только везите меня, пожалуйста, в больницу Чудновского», — говорю от избытка вернувшегося сознания.

Жена в это время в другой комнате, собирает барахло для больницы.

А моя волоокая, сидящая напротив меня, улыбающаяся мне в лицо, вдруг и говорит, не меняя сочувствующего выражения лица: «Ну что, соколик?.. Допрыгался? Сейчас твоя сердечная мышца начнёт рваться…»

У меня опять всё поплыло перед глазами. И опять эта беспредельная тоска…

Она повторила своё сообщение всё с той же сочувствующей улыбкой. Я понял, что не ослышался, но, странно, сознание не потерял. А на малейшее возражение сил не было, я только улыбался. Самой последней улыбкой раздавленного человека, изо всех сил пытающегося сохранить лицо. Только мозг снисходительно отметил: иначе и быть не может. Мелкотравчатый слизняк, чувствуя полную безнаказанность, разве может пройти мимо и не покуражиться?..

Повезли меня в мою больницу.

Смутно и отрывочно помню как тяжело дышал в опущенное окно, как смотрел на стену из фасадов домов набережной Фонтанки. Больше ничего не помню.

Очнулся от странного шума. Открываю глаза. Я в тёмной палате. Мне видна стена с явными окнами. Задёрнуты тёмными шторами. Окна, похоже, были открытыми, потому как шторы шевелились.

Долго не могу взять в толк почему я здесь? Где именно? И особенно меня поражал шум, долетавший от стены с окнами. Какова природа этого шума?.. Почему-то именно этот шум, причина его существования, — буквально мучила меня.

Я уже вспомнил, про диагноз врачей. Вспомнил и то, как меня из дома увозили на скорой. Уже понял, что я нахожусь в больнице. Странно, сейчас ничто у меня не болело. Только жуткая слабость и густой туман в голове. Вдруг подумалось: «Сколько я уже здесь лежу?..» И опять вопрос о причине шума. Он меня прямо с ума сводил. А я ничего не мог придумать и предположить.

Пришла врач. Низенькая, коренастая. С суровым лицом, как мне показалось в потёмках. «Ну, что? Очухался?» — спросила деловито, явно не ожидая от меня ответа.

Она бесцеремонно вертела меня. Щупала, слушала в свой стетоскоп, измеряла давление. По всем её решительным движениям мне подумалось, что со мной всё в порядке. Что, может, и инфаркта никакого не было. Мало ли — «Ошибка диагноза по причине человеческого фактора». И я, довольно бодро, как мне показалось, спросил доктора: «Скажите, пожалуйста, что это за шум временами накатывается и затихает?» «Какой шум? О чём это ты?..» — не сразу отозвалась она. «Да вот же!.. От стены с окнами и шторами?..»

Она даже подошла к окну, отвела штору чуть в сторону. В просвет я увидел далёкую серую стену дома. «А-а! Это. Да это машины по набережной… — говорит с досадой. — Никак ожил, коль о пустяках спрашиваешь…»

И действительно, вопрос бы дурацкий.

Тут я всё понял. Серая старая стена принадлежала дому на другом берегу Фонтанки…

Мука дурацкого вопроса исчезла, растворилась. Как мне показалось, именно с этого момента я начал оклёмываться.

Перевели в палату. Пошли капельницы. Мой лечащий врач Антонина Васильвна регулярно мерила давление. Делала это деловито, что-то всё хмурилась. Ни одного ободряющего слова я от неё не услышал. Впрочем, она и с другими вела себя так же. Она вся была сосредоточена на одном: на своём деле, на работе. Потому вспоминаю её с нежной улыбкой благодарности в душе.

Пришлось смириться с мыслью, что инфаркт у меня был. Настоящий. Но выжил, повезло. А может, Господь решил, что я ещё и на этом свете могу пригодиться…

130

Тимофей Колодцев

В палате напротив меня лежал Тимофей Колодцев. Крупный, хорошо сложенный парень. Заслуженный мастер спорта по лыжам. Входил в сборную страны. Было так странно видеть этого красавца, атлета на больничной койке. По выражению его лица, по замашкам, чувствовалось, что это человек широкой — могучей души. Очень добрый и очень скромный. Казалось, он стыдился своего явного физического превосходства над окружающими. Он никогда не жаловался, не сетовал ни на что. Всегда улыбался своей извиняющейся улыбкой. Взглянув на него, я думал с тихой завистью: «Ну, этот-то выгребет…»

К Колодцеву часто приходила молодая жена с маленьким сынишкой. Мальчика звали Ипат. Редкое имя. Родители называли его Ипатушка.

Ипатушка всегда стоял возле койки Тимофея или сидел на ней, держа папу за руку. Не бегал, не кричал, как другие дети. Он смотрел на отца, не сводя с него серьёзных глаз. В этом было что-то пугающее.

К Тимофею часто приходили врачи. Осматривали его, слушали, тихо переговаривались. Они все относились к нему с явной симпатией. Как я понял из этого внимания медиков к Колодцеву, у него был какой-то редкий серьёзный вариант внезапного заболевания сердца. В конце концов его забрали в Военно-медицинскую академию.

Я с ним толком и парой слов не перемолвился, но когда его увезли, загрустил, как об отъезде сердечного друга. Часто вспоминал, думал о нём. При каждом удобном случае спрашивал у Антонины Васильевны. Она была в курсе. От неё я знал, что врачи борются за жизнь Тимофея, что в Академии для этого больше возможностей.

Как-то на мой привычный вопрос: «Как там наш Тимоша?..», Антонина Васильевна потупилась, ответила не сразу и сухо: «Спасти не удалось…»

Разум мой не мог смириться со случившимся. И пришёл на память из армейского прошлого Арчил Габуния… Тоже прекрасное создание природы…

Арчил и Тимофей — как тут не усомниться в справедливости Всевышнего? Как не впасть в это искушение сомнением?..

131

Санаторий «Чёрная речка» — Светло-ржавая пружина из клумбы

Я отлежал месяц в больнице, но, состояние моё оставалось, откровенно говоря, неважным. Было ощущение, что я навсегда утратил элементарную уверенность здорового человека. Всё время был начеку: не в эту ли минуту сыграю в ящик…

Трудно жить с такой насторожённостью. Правда, внешне я старался не показывать банального унизительного страха даже самому себе. Впрочем, себя обманывать — пустое дело.

Даже когда садился в автобус, который меня и ещё несколько человек должен был привезти в санаторий «Чёрная речка» для дальнейшей реабилитации, мне казалось, ну вот сейчас лопнет мотор и дело с концом.

Но мотор устоял. Позволил мне забраться в автобус. Странно, но и далее продолжал работать. А я всё с той же неусыпной тревогой прислушивался к нему, и совершенно не мог думать о том, о чём думают все нормальные люди по ходу дневного своего существования. Словом, не было у бабки хлопот…

А там, в санатории пошла у меня шикарная жисть тунеядца, с каковой столкнулся впервые.

Был сентябрь. Пора бабьего лета.

Я выполнял все указания. От назначенных процедур не уклонялся. Совершал прогулочные моционы по берегу залива. Регулярно проходил тестирование на велоэргометре. Перед сном принимал стакан оздоровительно-укрепляющего кефира. И засыпал с мыслью: «Авось!.. Авось, ещё не всё потеряно!»

Днём, в ожидании сигнала на обед, я прогуливался по сосновым аллеям между цветочными клумбами.

Душа моя купалась в ауре умиротворяющего мягкого солнечного тепла, тихо осенявшего своей благодатью всё сущее окрест. Не от вчерашнего ли вечернего стакана кефира?..

Сладкое умиротворение заполняло каждую клеточку мозга. Я впадал в эйфорию. Случившийся инфаркт казался глупейшим недоразумением. «И вообще, не так страшен чёрт, как его малюют…» — неожиданно мелькало в голове.

Заносило меня и ещё выше. Не божественный ли шанс мне открылся?.. Шанс начать жизнь с начала, с чистого листа. Начать её бодрее, энергичнее, увереннее, более ценимой. Авось, сладостная благодать такой жизни не заставит себя ждать.

Прополаскивая мозги свои в ауре воображаемой жизни, я начинал и впрямь чувствовать себя сильным, ловким, энергичным. Зовущая даль последующего существования виделась яркой и заманчивой.

Однажды, пребывая в таком хмельном настроении, я обходил большую клумбу из незатейливых цветов и зелени, которая была уже запятнана золотыми монетками берёзы.

Вокруг — ни души. Тишина — звенящая — от колебаний золотых нитей паутины. Всё это я видел буквально боковым зрением, а слышал потаённым внутренним слухом.

И вдруг… из центра клумбы взвилась светло-ржавая пружина и обрушилась на меня внезапным пронзительным лаем. Собачонка!.. Не больше диванной подушки.

Я упал на дорожку. Всё плыло перед глазами. Сознание туманилось. В груди слева опять поселилась острая жгучая боль. Всё существо моё уже знакомо ощутило мягкий приход конца. Смерть опять вплывала в моё тело. Физическая боль тонула в тумане жуткой тоски. Я чувствовал, что ухожу. Что возврата, похоже, не будет…

Но кто-то меня увидел, позвал на помощь.

Я очутился в изоляторе санатория. Лежал и думал: «Как же это я так неудачно разбудил собачонку? Побеспокоил так некстати отдыхавшее животное?.. А ведь только проходил мимо. Всему виной, пожалуй, был позитивный фонтан эмоций, клокотавший во мне. Магнетизм этого фонтана, надо полагать, и привёл в столь дикое внезапное раздражение диванную подушку… Да-а… с фонтанами эмоций надо быть поосторожней…»

Через три дня выписали, сказав, что я пережил мощнейший стрессовый удар. Но, мол, к счастью, всё обошлось. Процесс реабилитации продолжился.

Но не всё обошлось.

С тех пор я стал испытывать необоримый испуг при всякой встрече даже с самой безобидной собачкой. Любая из них чувствовала этот мой животный страх за версту. Ощущая свою безнаказанность, любая из них считала своим долгом просто разорвать меня.

Особенно это было очевидно при встрече с крупными, агрессивными. Хозяева таких недоумевали от столь злобной прыти своих питомцев.

С грустью и не раз вспоминал Красноярск… Как на спор загонял своим наглым бесстрашием злобную овчарку в конуру. Порою мне не верилось что так именно и было. Не расплата ли за то?..

Прицепившуюся ко мне «собакобоязнь», я с печалью отнёс к бесповоротному угасанию своей жизни. Как звоночек, сигнал. И недавний бзик «начать жизнь с чистого листа» — казался сопливой глупостью дурика.

С бьющимся сердцем обходил я теперь подозрительные клумбы за версту.

Дальнейшее пребывание в санатории обошлось без приключений.

132

Вторая группа — Поход в «Искорку»

Вернулся домой, получил вторую группу инвалидности без права работы. Получил от врачей тучу наставлений по приёму кучи лекарств. У меня буквально руки опускались перед тем, что надо всё помнить и ничего не перепутать.

Из «Спецтранса» уволили с сочувствием. Предлагали по выздоровлении вспомнить про них. Я же был рад возможности больше не слышать и не видеть гульбищ трудовой гопоты в вагончике. Как мне осточертели их понтовые разгулы…

Свершилась «мечта идиота». Можно было с головой уйти в бумажные дела. Похоже, сама судьба выводила на путь «реализации мечтаний». Но, оказалось, близок локоть…

Я быстро уставал. Не мог толком сосредоточиться. Жил в постоянном напряжении изматывающего раздрая. Он-то и превращал в инвалида. Когда всё сводилось к еде, питью и ожиданию очередного удара. Тоска… И какая тут возня с рукописями, когда по нескольку дней собирался с силами, чтобы сходить на почту за пенсией.

И ещё. Остро чувствовал себя оторванным от жизни. И уж когда становилось совсем не в моготу, вспоминал командировки на «великие стройки», работу в экспедициях. Уверял себя в том, что это было. Что этого у меня уже никто никогда не отнимет. На какой-то момент становилось легче.

В состоянии полного отчаяния, набравшись храбрости, зашёл как-то в редакцию «Искорки». Редактором-составителем журнала на ту пору была Дора Борисовна Колпакова. Оказалось, она знала о моих делах. Но будучи человеком без сантиментов, внешне не выказала «особого сострадания».

Я принёс ей большую подборку стихов. Велено было оставить.

Очень скоро подборка, с добротными рисунками, была напечатана.

Я был так тронут этим событием, что чуть не окочурился от тихой радости. И тут впервые понял, что именно мне всяческое невезение переносить куда легче, чем внезапное «приятство». Словом, закалился на… облизывании железяки.

И врачи говаривали: «Ещё не известно какой для сердечника стресс убийственней: со знаком плюс или со знаком минус?..»

Но когда я кое-как отошёл от дубинки удачи, то ощутил внутри тёплый комочек надежды. От сугреву этого приятства во мне шевельнулось: «Э-э, да ещё не всё потеряно…» А за этой мыслью пришла мыслишка самонадеянного балбеса: «Да мы ещё повоюем…» Опять пришла… Но тихинько так… Вдруг где-то по близости цветочная клумба с диванной подушкой…

133

Приступы — Розовощёкое лицо курсанта — Разнообразие больниц — Тестирование

И пошла борьба.

Сосредоточиться на деле не мог, но пытался. Постоянно. Скорее чтобы отвлечься. Но то, что карябал на бумаге, виделось мне ничтожным и слабым. Сознание этой слабости приводило в отчаяние. Такое мучительное, что от него и жить не хотелось.

Не с того ли, я чуть ли не каждый месяц, хоть раз, попадал в больницу прямо с улицы.

Помнится в метро Финляндского вокзала вышел из вагона. Только что всё было «в пределах нормы» и вдруг покачнулся, падаю с ощущением в голове густеющего тумана. «Понесло в эмпиреи…» — уже привычно, с некоторой улыбкой, подумалось.

Я валялся. Мысль о конце, воспринималась смиренно.

Через меня, с явным отвращением, переступали. «Нажрался скотина…» «И как там такого наверху пропустили? Куда смотрят?» «Чёрт его знает! А, может, он и не пьяный?..»

Эти реплики мне слышны. Но никакого огорчения или обиды я не чувствую. Не до того — тупая боль слева в груди…

Надо мной склоняется розовощёкое лицо. Армейская шапка, шинель с голубыми погонами — вижу в тумане. Курсант Военно-медицинской академии. Взваливает меня на плечо.

Поднимаемся эскалатором.

Курсант выносит меня на улицу, а там уже у дверей скорая. Дальше не помню.

Помню только, что я в палате реанимации. Очухался. Мало того, ощущаю даже некую весёлую бодрость. Как говорится: «Ему на боку дырку вертят, а он «ха-ха!..»

Но странно. Я… на потолке. В самом углу палаты. Смотрю вниз. И вижу… Вижу себя, лежащего на койке, которую обступили врачи. Они тихо переговариваются, склоняются надо мной. А мне смотреть на себя и на них с потолка просто смешно. Вдруг чувствую какой-то свет сзади. Оглядываюсь. А это — огромная труба яркого света. Свет трепещет, словно сквозящий ветер. И меня вот-вот унесёт этим ветром в эту трубу.

Между прочим, все эти подробности, как оказалось, и характеризуют состояние клинической смерти.

Но спасибо врачам, и на сей раз не дали улететь. В трубу…

Идут годы, а я с благодарностью вспоминаю молодое розовощёкое лицо курсанта, который не поленился, задержаться и взглянуть на «валяющуюся пьянь». Взглянуть с позиции медика-профессионала. Не сомневаюсь, из того курсанта дохтур получился истинный.

Иногда мне казалось, что в Питере уже не осталось больницы, в которую я бы не залетал. И каждое попадание оказывалось неповторимым по обстоятельствам и по особенностям лечебного заведения.

Так однажды я ехал в трамвае со старым другом Борисом Михайловым. И вдруг меня повело.

Хорошо одетая женщина, возможно врач, заметила моё состояние. «Только не закрывайте глаза! Не закрывайте глаза!.. — почему-то строго настаивала она. — Тут рядом больница, — сказала моему другу, — скорее ведите его туда. Слышите? Не закрывайте глаза…»

Друг мой, как потом рассказывал, перепугался. А ведь был человеком закалённым: будучи геодезистом, всю Новую Землю прошёл вдоль и поперёк.

Привёл он меня в больницу Урицкого. По иронии судьбы она была рядом с той, в которую я залетел впервые.

Поместили меня в большую палату. Нас в ней было человек двадцать. Но ночью я очнулся в коридоре. На раскладушке.

«Эх, разжаловали… За какую-то провинность…» — подумалось.

Посмотрел налево, а слева — старушка. И тоже на раскладушке. Глянул направо, вижу: дедушка лысовато-седенький. И тот — на раскладушке. Раскладушек этих оказался целый ряд. И на них — старички со старушками. Словом, отработанный человеческий хлам…

Три дня лежал я в этом ряду. Ни ел, ни пил. Ничего мне не хотелось. А самое забавное: никто не предлагал ни еды, ни питья. Видно, чтобы туалетом лишний раз не озадачивался. Надо полагать, начальство и у медиков — народ трезвый, практичный.

Сил не было ни на взращивание обиды, ни на выяснения причин, по которым меня разжаловали. Вернее, так опустили. Я пребывал в сонной прострации. А когда приходил в себя, то вдруг замечал, что той старушки слева — нет. Что на её месте седой дедушка с морщинистым лицом. А вместо дедушки справа — какой-то кругломордый мужик с густой чёрной бородой. Лицо его выражало решительность полководца, не сомневающегося в победе. И так странно было видеть такое лицо здесь — в больничном коридоре, на раскладушке… От него я услышал: «Умереть сегодня страшно, а когда-нибудь — ничего».

Но вот меня почему-то перевели в палату. Мало того, на мою голову наконец-то хлынула благодать врачевания. Пошли капельницы, пилюли. Процесс очухивания стронулся с мёртвой точки в сторону выздоровления. У меня даже появилась потребность в «утке». Это уже было серьёзным достижением…

И когда мои мысли стали вяло расползаться по выпуклостям текущей жизни, пришла ясность, что в коридоре, на раскладушке я проходил проверку. Тестик на выживание. И тут Господь не упустил меня песчинкой меж пальцев…

Узнал я и то, что исчезавшие слева и справа от моей раскладушки соседи, уходили навсегда. Даже тот полководец, мордастый с чёрной, как смоль, густой бородищей. Ушёл. Явно до срока.

134

Котельная на Мойке — Слава Дерюгин

Прошёл год.

На медкомиссии ВТЭК мне скостили группу инвалидности. Дали третью с правом на труд, что меня просто ошарашило. Не представлял себе каким макаром смогу заработать хоть какую копейку на жизнь в теперешнем своём состоянии. У меня к тому времени росли мальцы. Доча и сынуля.

Делать нечего и деваться некуда. Стал искать. Кто-то из друзей наладчиков сосватал меня в КИПовцы квартальной котельной на Мойке, у Спаса на Крови.

И начальство там попалось какое-то человечное. Вот случай! Начальство сказало: «Мы всё знаем. Работай, как сможешь и сколько сможешь. В твоём распоряжении человек. Руководи им. Сам особо не лезь. Уходить домой можешь в любое время. А ежели по недомоганию не выйдешь денёк-другой — ничего страшного…»

Начал работать. С пареньком, которым мне было приказано командовать, тоже повезло. Слава Дерюгин. Крепкий, с решительным выражением лица. Сразу было видно: на свои ноги топора не уронит. В силу характера и возраста его отношения с окружающими людьми были предельно ясными, без полутонов: «этот — пущай живёт…», а «этому — в рыло. И то будет мало…»

Был он родом из Кишинёва. Его папаша — технарь-изобретатель. Со временем оставил Славу с мамой в Кишинёве, а сам заякорился в Москве. Завёл там свежую семью…

Слава закончил школу, приехал в Питер, поступил в университет. На факультет журналистики. Познакомился с однокурсницей из Казахстана. Знакомство переросло в непреодолимую близость. Поженились. Пришлось перейти на заочное отделение, найти работу, снимать жильё. Согласитесь, такая поступь по жизни требует отваги. У Славы она была.

Естественно, Славе вскоре стало известно, что его «начальник» из ушибленных печатным словом. Он сразу потребовал от меня перечня достойной литературы, с которою был готов решительно и плотно ознакомиться.

Оказалось, Дерюгин кропал заметочки на бытовые темы. Ему даже удавалось их публиковать в ежедневных газетах. Ежели к этим заметочкам приглядеться строго и внимательно, то можно было разглядеть простенькую авторскую фигу в кармане.

В результате наших бесед, далёких от автоматики управления насосами и вентиляторами котельной, он стал относиться ко мне с каким-то подчёркнутым почтением. С таковым я ещё не встречался. Меня оно даже раздражало. Долго не мог привыкнуть.

У нас со Славой была большая просторная комната под самой крышей котельной. На дверях табличка: «Лаборатория». Меня эта табличка шибко и долго смущала. Оно обязывала к неким научным открытиям. Но какие открытия от инвалида третьей группы и от студента гуманитария?..

Потому мы в «Лаборатории» просто околачивались. Правда, при этом проверяли датчики, их связь со вторичными приборами. То и другое прогоняли по контрольным точкам. Словом, трудились заради куска хлеба… Но больше всё-таки, беседовали на вольные темы.

Бывало, обсуждаем повесть Солженицына «Матрёнин двор». Вдруг за стеной срабатывает аварийная сигнализация. У меня тут же чуть ли не волосы дыбом: не упущен ли уровень воды в одном из котлов. Срываюсь с места в панике. И тут мой подчинённый Дерюгин давит своими ручищами мне на плечи: «Сидите, сидите! — командует. — Явно дребедень. Сейчас выясню». Берёт ящик с инструментом и спокойно выходит. Я — следом. Стою на металлической площадке, смотрю вниз. «Ну, что там, Слава?..» — кричу. Тот из-за шума газовых топок не слышит. По его спокойному поведению, чувствую, что ничего страшного.

Наконец он приходит. «И чего вы так волнуетесь?.. — говорит сдержанно-сердито. — Я ж говорил: чепуха. Там Машка Корнева то ли бюстом, то ли безразмерным бедром ЭКМ (электро-контактный манометр) задела. Ну и, встал питательный насос. Я Машке мозги прочистил, чтобы вела себя поскромнее. Чай, не на танцах. На котельной всё же… На объекте повышенной опасности…»

Со временем я почувствовал себя за Славой, как за каменной стеной.

Он даже насобачился от моего имени беседовать с вышестоящим начальством нашего управления по нашим КИПовским делам.

Но мне больше хочется о другом…

Был у Славы душевный бзик. Гитара. Инструмент проживал у нас в «Лаборатории» на правах предмета КИПовского назначения.

Слава торчал на современных мелодиях и ритмах. О Ливерпульской четвёрке знал буквально всё. И это в ту пору, когда наш музыкальный официоз сию четвёрку в упор не видел. Слава же знал весь репертуар этих ребят. Мог говорить о них много, горячо, хотя горячность не была ему свойственна.

Он настойчиво старался привить мне интерес к музыке такого рода. Я же во всех его экзерсисах не видел мелоса. И потом, с большим недоверием относился к тому английскому, какой опрокидывал на меня Слава целыми ушатами.

Я удивлялся и тому, что эти, чуждые мне наигрыши, можно запомнить. Временами я испытывал перед Славой буквально стыд за тупость моего слуха. Слава не отчаивался. Продолжал гнобить меня своим железным упорством.

Однажды, утомившись от вокального надрыва, Слава поведал мне, что мечтает драпануть за рубеж. Да так, чтобы с концами. Здесь ему очень не нравилось. Уже одно замалчивание существования ребят из Ливерпуля, его приводило в глубокий ступор.

Я заметил, что желание его искреннее. Потому невольно втянулся в тихие обсуждения на тему: как себя вести здесь, чтобы со временем оказаться там… «Эх, был бы я один… Без жены… Перешёл бы где-нибудь границу…» Я не сомневался в том, что Славе это было бы по силам и по мозгам. Да вот, к чести, его, надо сказать, что оставлять свою молодую жену Роксану на земле, столь глухой к современным музыкальным ритмам, ему не хотелось. Думаю, всё дело в магнетизме романтичного имени супружницы…

135

Ольга Тимофеевна Ковалевская — Тамара Владимировна Величкевич — Судьба рукописи в детективном ракурсе

Давно собирался я с духом показать в «Детгизе» новую рукопись книжицы с рассказами. В неё я включил и повестушку. Смешно, но мне казалось буквально хамством, только-только начав писать мелкие рассказики, вдруг обозначить и серьёзный деловой замах… А как ещё о повести сказать? Начинающему.

Я испытывал по этому поводу неловкость. И, конечно, был готов к неудаче отказа.

Но так получилось, что на этой рукописи я впервые столкнулся с редактором Ольгой Тимофеевной Ковалевской. Удивительнейшим человеком! Ей был свойственен неподдельный интерес к миру ребёнка. Увидел я в ней и природные навыки педагога в самом уважаемом смысле этого слова. И потом: чувство слова… Да, она была на своём месте. Я сразу это учуял. И воспринял как божественное знаменье.

Правда, позднее я узнал чего стоило ей оставаться на этом месте.

А тогда хмель надежды вскружил мне голову.

Я заикнулся ей насчёт повестушки. Она махнула рукой. Мол, чепуха, пускай остаётся до замечаний рецензентов.

Вдруг узнаю, что основной мой рецензент Валерий Попов. Я обрадовался — представлялся случай «чистого эксперимента». Дело в том, что Попов на ту пору был хорошо известен и любим в кругах андеграунда. Он ещё только проламывался на столбовую дорогу официальных изданий. Делал это с твёрдым упорством и озорством, чувствующего истинную ценность «изделий своего духа».

Его отзывы о моих вещичках были одобряющего толка. Я радовался. А Валера, при этом улыбался саркастически: «Рано веселитесь! Моё одобрение — это полная гарантия, что на вас поставят крест». «И чёрт с ним! — отвечал я в запале. — Я уже удовлетворён. Рецензия — добрая. А под ней — Ваша фамилия! Для меня это такой стимул для дальнейшей возни с бумагой, что, я уже вижу горы добротно навароченного…» «Ну-ну!..» — смеялся Попов.

И понеслось. Ольга Тимофеевна с моей рукописью проникала в кабинет главного редактора и утром, и днём, и вечером. И до великих казённых праздников, и — после. И при замах. И при авральных обстоятельствах.

И всё безрезультатно — рукопись откладывали. Перекладывали из одной папки в другую. Что-то всех начальников останавливало… А как же? В те времена на такой работе нельзя было бы удержаться без навыков осторожных взрывотехников.

Ольга Тимофеевна, спасибо ей, не теряла надежды. Продолжала изыскивать новый способ ткнуть носом начальство в рукопись, дабы глянуло и внюхалось…

Валера Попов сочувствовал мне и во всём винил себя. Он даже предлагал мне попросить какого другого рецензента, более почитаемого начальством. Но я был категорически против.

С этой рукописи, в конце концов, я поимел лишь одно большое удовлетворение — её одобрил Попов. Не достаточно ли?!

Но вот однажды пригласил меня директор Павловской детской библиотеки, Тамара Владимировна Величкевич, выступить перед ребятами.

Такое удовольствие я тогда имел редко. До сих пор не могу вспомнить каким образом она вышла именно на меня, если учесть, что публикации мои были редки и случайны.

Поехал. Было интересно проверить работу на ребятишках. Их ведь не обманешь. Они не станут слушать просто из уважения к старшему.

Приехал. Выступил. Всё прошло как надо, т. е. я сам получил большое удовольствие от общения с ребятнёй. И на лице Тамары Владимировны я не заметил холодка скуки или разочарования.

Сидим с ней и её сотрудниками, пьём чай. Беседуем. Я, возьми, и расскажи ей о мытарствах со своей рукописью. Не серьёзно так, с трёпом.

«А вы можете привезти мне её, — спрашивает Тамара Владимировна, не разделяя моего тона, — где-нибудь на месяц». «Могу. Но только второй экземпляр. Первый — в издательстве. Скоро в пыль превратится…» «Привозите второй». Я не стал спрашивать: зачем. Со смехом подумалось: вдруг у неё в Смольном какой-нибудь родственничек за большим письменным столом. По разряду культпропаганды… Вот это было бы да!..

Вспомнился и Стёпа Фёдоров. Но тот, по всей видимости, ведал какими-нибудь промышленными вопросами, далёкими от моих потребностей…

Отвёз рукопись. Через месяца полтора Тамара Владимировна звонит: «Приезжайте».

Приезжаю. Получаю две папки с кальсонными завязками. Которая папка потоньше — то моя рукопись. Которая потолще — с бумагами. Раскрыл её, мама родная!.. А там одни акты!.. Как у наладчиков. По поводу сдачи и приёмке в эксплуатацию оборудования.

Такого-то числа, в такой-то школе, в таком-то классе читались и обсуждались произведения автора данной рукописи.

Результаты обсуждений, позитивные оценки зафиксированы, и — подписи. А под ними синие канцелярские печати, похожие на те, какими метят свиные туши на мясокомбинатах. Даты, расшифровки фамилий. Словом, полный набор сдаточно-приёмных актов.

Ну, никак я не мог предполагать такое! Производственное!.. Не знал прямо: хохотать или плакать.

Повёз папку актов в Питер. Показываю Ольге Тимофеевне. Думаю, ну сейчас выкинет она меня из кабинета вместе с этими синими актовыми печатями. А она листает, и лицо её всё светлеет. «Ур-ра! — восклицает. — Мы спасены! Вот это дело! Вот это работа!..»

Тут же с этой папкой пошла она в кабинет главного. Вскоре возвращается. Садится за свой стол молча. А улыбка на губах — распускается — не сдержать. «Ну что, — говорит наконец, — пора нам и договор заключить. Не возражаете?..»

Я вышел на улицу. В голове бойко варилась дребедень: «Ежели доживу до книжки, то буду дарить её направо и налево…» Потому как по выходе своей первой, — я дарить стеснялся. Казалась слабоватой, хоть и были одобрительные рецензии. А в результате нажил горстку обидевшихся. Мол. только вылупился и сразу зазнался…

136

И снова «Чёрная речка» — Невесёлые последствия ловли язей…

Я проработал год на котельной.

Всё было сносно. Правда, общее состояние моё оставалось неважным. Постоянно чувствовал себя «на волоске». От такого ощущения никак было не отрешиться. Оно оборачивалось глухой и глубокой усталостью.

Весной моё начальство вдруг предложило путёвку в санаторий «Чёрная речка». В тот самый, в котором мелкая собачонка злобно выстрелила в меня всем своим тельцем из цветочной клумбы…

Согласился. Впереди замаячила надежда окрепнуть, хоть как-то изменить к лучшему своё состояние.

Котельная осталась на попечении Славы. Он заверил меня, что всё будет в порядке. Просил спокойно набираться сил для более детальной разработки плана легального перехода советской границы им и его супругой.

Я же снова и снова просил его набираться терпения. Просил не удирать за кордон до моего возвращения. Словом, держаться подальше от пограничных столбов и нейтральной полосы…

Слава обещал. И так крепко пожал мою ладонь, что она, как мне кажется, с тех пор уступает размерами другой.

Я уехал в «Чёрную речку».

Стоял апрель. Серый, холодный. Я был зациклен на жгучем желании окрепнуть, и тихим сапом пролезть в стройные ряды почти здоровых. Словом, я настырно ел, пил, выполнял все предписания медиков и охотно отсыпался. И всё для того, чтобы не напрасно сидеть над своими бумажками…

Мне уже казалось, что моим потаённым планам суждено осуществиться, как вдруг… Ох, это вдруг!..

Однажды, накручивая оздоровительные километры меж сосен, вдоль береговой полосы залива, я вышел к устью Чёрной речки. Местами на её берегах ещё лежал снег. И на этом снегу топтались мужики с удочками и спиннингами. Все они приехали из города, но здесь, на территории санатория, чувствовали себя почему-то хозяевами.

Я заинтересовался их топтанием.

Вскоре увидел, как один ловко вытянул крупного красавца язя. Потом повезло его соседу.

Эти, сверкающие живым серебром тела рыбин, с буйно-алыми плавниками сразили меня. Я тут же забыл о планах вернейшего и скорейшего выздоровления. Забыл про свои бумажки с текстами… Быстро снюхался с мужиками, выяснил «что» и «как». Вспыхнувший азарт подогревался тем, что мне не надо, как этим мужикам, переться на рассвете из города. Тащиться, обвешенным причиндалами.

Я, после санаторного завтрака, мог спокойно, налегке выйти с удочкой к устьевой части реки и быть первым в самом удачливом месте. Это ли не по программе санаторного отдыха?..

Оставалось изучить берега и определить удачливые места. Но сначала надо было втихаря сгонять домой за снастями. Разжиться червями выползками и личинками майского жука.

Всё это я проделал, как во сне. Мысли о возможном риске отскакивали от моей головы, как горох.

Не в первый день лова, но и мне повезло.

Я вытянул крупного язя. При этом так разволновался, что у меня потемнело в глазах. «Что-то не то…» — мелькнуло в голове. Я поскорее смотал удочку и смотался поближе к своему лежбищу.

Вечером саданул меня сердечный приступ. Да такой, что дежурный врач в панике вызвал скорую. Врач изволил на меня гневаться за явное нарушение режима, хоть я и помалкивал. Он даже принюхался ко мне на предмет запаха алкоголя. Но я не растерялся, вручил ему язя, не пропадать же добру. Сказал, что это мне знакомые рыбаки подарили…

Когда пришла скорая, я уже был в прострации.

Очнулся в больнице города Сестрорецка.

Оказался инфаркт. Второй.

Приехала жена. С сынишкой. Он только-только начал ходить. Я смотрел в его макушку с высоты больничной койки и с горькой тоской думал, что вот сын вырастет, а для меня в его памяти места не будет. Не успею оставить…

Мне казалось, что из больницы я вряд ли уже выберусь. При этом снедала вина перед теми, кто с такой благой целью даровал мне путёвку на поправку. Оказался полным балбесом. Опять невзначай лизнул железяку…

Но из больницы я выбрался. И опять пошли мои мытарства по кругам заслуженных испытаний.

Дали мне пожизненную вторую группу инвалидности. Но при этом я должен был каждый год показываться врачам. Вдруг мои рубцы на сердечной мышце исчезнут, и я без проволочек снова буду определён в ряды строителей новой жизни. Комиссии ВТЭК для того и существуют. Чтобы, значит, не прозевать столь важный момент.

С работы уволили. Иногда я вспоминал Славу. Было неловко и перед ним: подвёл парня. Не помог ему окончательно выбрать безопасный способ перехода границы…

Через несколько лет я узнал, что Слава осуществил свою тайную мечту. И без моей помощи. Дожил до славных времён, вместе с женой уехал в турпоездку на Запад, да и застрял там в соответствии с мечтаниями.

137

Смерть отца

И опять я начинал жизнь сначала. Медленно, тяжело.

Возможный конец этих мучений становился настолько желанным, что и малодушие оправдывалось. Но вот организм то ли делал вид, то ли действительно — по инстинкту — брыкался, сопротивлялся.

Я лежал целыми днями на диване. Целыми днями и ночами прислушивался к тому, что происходило у меня в левой части груди. Это унизительное прислушивание выводило из себя. Хотелось вскочить, громко матерясь, выйти на улицу. А там — будь что будет! Но… не было сил на сабельную атаку — оторвать тело от дивана.

Вот надо отправиться на почту за пенсией. И я караулил, выцеливая такой день, когда у меня достанет физических и моральных сил выйти из дома. И это при том, что до почты каких-нибудь двадцать минут ходу.

Вот, кажется, созрел — могу выйти. Поднимаюсь, выхожу из парадной. Через десять шагов останавливаюсь. Тяжело дышу. Весь в поту. Смутно понимаю куда я и зачем. Постаяв в тисках нарастающего раздрая, поворачиваю обратно — невмоготу…

Иногда, дома, я садился за стол. Брал папку с рукописью в тайной надежде забыться в работе. Но всё, что нёс текст — мысль и эмоции — всё это оставалось в стороне, оставалось холодным, почти не нужным моему сознанию. О какой работе тут говорить?..

От сознания бессилия наворачивались слёзы. Ползли по щекам. Я невольно их размазывал. Чтобы не падали, чтобы не портили бумагу. Состояние усугублялось ещё и тем, что друзья, близкие отошли куда-то в сторону. Нет, не по своей душевной чёрствости, а потому, что мне было не до них — я сам отодвигал их сочувствие. Потому как оно меня только раскачивало хотя бы необходимостью выказывать благодарность, когда мне было не до чего…

Тогда я много думал о том, как тонко, как хитро Смерть подступает к человеку. Она примиряет душу с неизбежностью конца. И так ловко, что уход становится просто желанным. Хотя бы для того, чтобы прекратить страдания.

Но приходил час, я вставал. Всё же выходил из дома. Возвращался. Порою же опять оказывался в больнице по «скорой».

В один из таких выходов, я решил съездить в Никольское к старикам. Давно их не видел.

Мои домашние делали всё, чтобы старики мои оставались в неведении. Писали им о простудных напастях, свалившихся на меня.

Выбрал день. Сухой, солнечный. Поехал. Приезжаю. Поднимаюсь на наш второй этаж. Звоню. Открывает мать. Вся в слезах. Бросается мне на шею, не в силах и слово произнести. Вхожу и вижу в открытую дверь комнаты. Вижу отца в трусах. Стоит на коленях, навалившись головой и грудью на застеленный диван. Видно вставал со сна в туалет, а уж лечь в постель — не успел…

Его тело было ещё тёплым.

Надо было действовать. В голове мелькнуло, что и я вот-вот могу точно так же сыграть. Тут же. За себя страшно не было. Даже зло процедил: «Случится, так случится!..» О матери старался не думать. Мысли о ней, о её дальнейшей судьбе были вконец тупиковыми.

Я вышел на улицу.

Остановил одну грузовую машину, говорю водителю: «Маркович помер…» Водитель меня не понял, махнул рукой, захлопнул дверь и ударил по газам. Но вот вторая машина. Водила седой с подбитым глазом, недовольно гаркнул: «Какого хуя?!.» «Понимаешь, Маркович помер». «Как помер?» — спросил он, осекшись, в недоумении. «Так. Как помирают». «А Яковлевна как?..». «Жива». «А ты сын ихний?» «Сын. Только приехал, вхожу, а бати уже нет — полчаса как помер. Надо бы в больницу отвезти». «Понятно».

Кстати, в те времена в посёлке ещё никаких «Скорых» не было.

Водила забрался в машину и порулил к нашему дому. Он остановился у подъезда. Откинул задний борт. Сказал «Пойду мужиков поищу…»

Я вернулся домой. Пытался уложить тело отца на диван, но одному мне было не под силу. К тому же спина его, суставы ног уже костенели.

Пришли мужики с шофёром. Они хорошо знали моих стариков. С угловатой хмуростью бубнили они слова сочувствия матери. Та плакала и смотрела им в глаза с благодарностью.

В кузове были остатки жёлтого песка. Водила разровнял его, поверх постелил серый замусоленный брезент. На этот брезент положили матрас, на него втащили батю и накрыли простынёй.

Повезли в больницу. Там, как узнали, что Маркович отдал Богу душу, открыли двери морга без всяких проволочек.

Мужики, сходили домой, сообщили своим жёнам, и некоторые из них тут же пришли в морг, обмыть тело. Но врачи сказали, что обмывать разрешат позднее. А пока надо оформить обстоятельства смерти.

138

Похороны — Размен — Переезд — Слезливость мамули…

Сколько же людей в посёлке помнили и любили отца. Они приходили, смущённо топтались в маленькой нашей прихожей. Не сразу роняли тихие, заскорузлые слова сочувствия и уходили.

Умершим полагалось покоиться на местном кладбище посёлка. Я же чувствовал, что теперь приезжать в Никольское часто вряд ли смогу, если смогу вообще… Потому покоиться отец должен в Питере, при крематории. Это было очевидно. Но как добиться разрешения на такое?

Мужики подсказали, и я пошёл по начальству кирпичного завода.

Без особых мытарств получил бумажки с ходатайством на разрешение отвезти тело отца в крематорий. Опять помог Свистулькин.

И пока я не похоронил отца, каждое утро вставал с тяжёлой мыслью: успеть бы. Не развалиться бы самому. Каждый вечер благодарил Господа, за ещё один подаренный день.

И когда урна с прахом была у меня в руках, только тогда я расслабился. Камень свалился с души.

Через день я залетел в больницу по скорой.

На сей раз я был уверен, что выгребу. Никак нельзя было уходить… Оставалась беспомощная мать. Ей было, как и отцу на ту пору, семьдесят семь. В России — это уже глубокая старость со всеми своими прелестями жалкого существования пенсионера-иждивенца, с пенсией в тридцать два рубля.

В голове замаячил дерзкий ход. Я задумал обменять однокомнатную квартирку матери в Никольском на комнату в городе, в коммуналке. Чтобы быть к ней поближе. От мысли о затее, у меня немели руки и ноги. И впрямь: «А как я на половине дела коньки откину?.. Со мной-то ладно! А что будет с нею?..» Отец всю жизнь оберегал её от гнусностей жизни. По святой наивности мамуля была беззащитна перед любым скотиком, перед любым мелким проходимцем. Кстати, о её слезливости. Мне кажется, она объяснялась пережитым ею в юности…

Украина. Гражданская война. Нагрянули петлюровцы. В доме — только женщины. Мать и три сестры. Старшая — на сносях. Мужчины — отец и муж старшей, оказались в отъезде.

Хлопцы в папахах вывели всех во двор. И почему-то именно старшую зарубили.

Вытерли шашку о подол убитой, закурили и пошли дальше доруливать великую сермяжную правду-матку…

И вот теперь встал вопрос: что делать с мамулей?

Деваться некуда. Глаза боятся, руки — делают. Ринулся в казённо-административное болото, не имея на то никакого опыта.

Кувыркался два месяца. Между Питером, Никольским и райцентром — Тосно.

Мне везло. Глянув на меня, чиновнички не спешили прятать свои глаза за очки суровой подозрительности.

Дело шло. Шатко, валко, но, вроде, двигалось.

Каждый раз, валясь вечером в постель, я молил Бога об ещё одном дне жизни. Ещё одном… Я мечтал дожить до момента, когда хотя бы по бумагам было бы всё оформлено.

Наконец, и тут мне Господь помог.

Пришёл этот день. И я был жив, и комната в обмен была найдена.

Никольские мужики организовали машину для переезда. Впрочем, нам нечего было особо перевозить. Довоенный платяной шкаф, самодельный квадратный стол, поношенный телевизор да пара древних чемоданов из фанеры. Остальная «мебель» — старая топорная самодельщина — уже изжила себя — вся была непригодной. Десяток тарелок, чайник да альбом со старыми фотографиями — тоже подлежали перевозке.

В последний раз зашёл на кухню. Из самодельного посудного шкафчика достал десяток алюминиевых ложек и вилок. Повертел их в руках. Подумал: «Это всё, что мои старики нажили за свою долгую жизнь… Вот оно — моё наследство…» Сунул наследство обратно в ящик. Как знать, кому-то да ещё послужит…

139

12-я Красноармейская — Члены экипажа квартиры — Без тараканов никак…

И поселил я мамулю на 12-й Красноармейской у ближайшей станции метро «Балтийская».

Обычная коммунальная квартира на 2-м этаже. Комната просторная, с окнами во двор. Правда, глянешь в окно, и взгляд упрётся в замызганную, некогда жёлтую стену, какой-то фабрики.

Фабрика жужжала круглосуточно. А чтобы увидеть небо в то же самое окно, надо было лечь спиной на пол, и только тогда глаз не сразу находил серую полоску дождевого питерского неба.

Соседей по квартире было не так много.

Одну комнату занимал военный медик старший лейтенант Сергей Бацков с супругой Мариной и сынишкой четырёх лет. Бацков закончил аспирантуру Военно-медицинской академии. Его оставили при кафедре, и он проживал здесь в ожидании полноценной квартиры. Жена его — тоже медик, детский логопед.

Следующая комната принадлежала пожилой паре пенсионеров — Светильниковым. Оба в прошлом были работниками сбербанка. И Тихон Петрович, и Мариетта Сергеевна причисляли себя к элитной среде.

В кухню и в туалет по коридору ходили они вдвоём. С гордо поднятыми головами. Очень неохотно вступали в разговоры. Контакты с соседями их раздражали.

У них была где-то за городом большая дача. Они о ней часто вспоминали. Воспоминания сводились к тому, что скорей бы им — Светильниковым — покинуть этот кошмарный коммунальный рай. Скорей бы на дачу.

Ранней весной они уезжали.

Между комнатой Бацковых и Светильниковых, напротив нашей, была ещё одна. Большая, просторная. С тремя огромными окнами. Её занимала Прасковья Митрофановна Дудкина. Шёл ей восьмой десяток. Когда-то она была парторгом одного из цехов Кировского завода.

Словом, как мне показалось изначально, мы попали довольно-таки в интеллигентную среду. «Вот ведь повезло… — думал я. — Ни одного представителя беспробудной пьяни. Ни мата, ни мордобою, похоже, мамуле лицезреть не доведётся».

Вот только Дудкина меня как-то сразу слегка озадачила. Маленькая, худенькая — вертлявая фигурка. Вечно в чёрном или в темно — коричневом. Больше обитала в коридоре или на кухне. Ступала мягко, но уверенно. Даже если в коридоре не горел свет. Мне сразу стало казаться, что на груди у неё двенадцатикратный боевой артиллерийский бинокль. В него она высматривает. Высматривает малейшее нарушение порядка…

По выражению её морщинистого лица, похожего на остренькую мордочку хорька, можно было подумать, что она готова вовремя, то есть упреждающе, пролезть куда угодно и заметить любого, кто затеет втихаря нанести урон общему коммунальному хозяйству.

Дверь её комнаты всегда приоткрыта. Всякий, проходивший по коридору, чувствовал, что каждый его шаг под контролем. К тому же у Дудкиной была маленькая кудлатая собачонка по имени Люська. Странно, Люська никогда не лаяла, но выскакивала на звук шагов. Сопровождала человека. Осознав куда он направляется, она мчалась в комнату, к хозяйке. Не иначе, как для доклада…

Да-а, напрасно я сразу решил, что бывший парторг, парторг на пенсии уже не опасен. Где там!

Со временем узнал, что были у Дудкиной когда-то два законных мужа. Видать, боевые мужики, чтобы за такой ухлёстывать. Правда, оба в своё время поумирали.

К ней то и дело приезжали с завода. Привозили какие-то бумаги, которые она подписывала. Но при этим парторг в отставке громогласно кочевряжилась и изгалялась над доставщиками. И так странно было видеть, что их настроение и самочувствие сейчас в руках плюгавенькой пенсионерки.

Бывало к ней приезжали в минуту, когда она пялилась в телевизор. «Дела успеются, — говорила она решительно. — Садитесь. Да вы гляньте! Гляньте!.. Ишь, мокрощёлка! С мужиком в обнимку сидючи, пузо своё разглядывает!..» — весело делилась впечатлением.

Со временем стало ясно, что Дудкина не только умеет, но и любит залезать в чужую душу. Прямо в сапогах. Остановить её мог только удар сковородником по балде. Но Прасковья Митрофановна знала с кем и как надо, чтобы всё обошлось в её пользу.

Началось с того, что стала она распространять слух, будто мы с мамулей завезли на общую кухню дополнительную порцию тараканов. Что наши загородные тараканы какого-то особого сорта и калибра. Очень крупные, и потому куда вредоноснее аборигенов. По версии бывшего парторга, наши тараканы перебьют несчастных аборигенов, и вся кухня окажется вот-вот в их жестоких лапах. А это полное безобразие, с которым она смириться никак не могла. Ведь новые тараканы наверняка начнут размножаться. И кто знает, может, шустрее прежних…

Признаться, для меня было открытием, что на кухне столь интеллигентного контингента, проживают тараканы в назойливом количестве. А тут ещё, оказывается, мы добавили…

Моя наивная мамуля бросилась тут же, в мягкой форме, в тональности виноватого, объяснять, что у неё в Никольском тараканы на кухне не водились. Дудкиной только этого и надо было. Она в два счёта доказала моей мамуле, что добровольно никто и никогда не признается в подрывной деятельности…

Мамуля, загнанная железной логикой парторга, закалённого в идеологических битвах, потупилась, замолчала, готовая принять свою вину.

140

Сочная натура Прасковьи Митрофановны — Карты мамули — Мои щеглы

Когда образ Прасковьи Митрофановны прояснился окончательно, я загоревал: как же нам не повезло. Ведь и сбербанковские в прошлом работники, боялись парторга, как проказы. Чтобы поменьше её видеть Светильниковы целыми днями слонялись по музеям, кинотеатрам, а по вечерам укрывались — в драм кружке соседней средней школы. И так до весны, до отъезда на спасительную дачу.

И военный врач Серёжа Бацков, со своей молодой семьёй, трепетал при коридорной встрече с главным хранителем порядка нашей коммуналки. И перед Люськой — верной напарницей Митрофановны — тоже трепетал. Как и все мы.

Митрофановна всегда была готова к внезапной кавалерийской атаке. Но с чего? Когда именно хлынет сабельная лава этой атаки — никто предсказать не мог. А самой Дудкиной было наслаждением всех держать начеку. Даже молодых и военных… Потому Бацковы прятали своего сынишку в детский сад с продлённым режимом, а сами разбегались по работам.

И уже вечером, они, как партизаны, не включая свет, зажимая ребёнку рот, прокрадывались в полной темноте по коридору к своим дверям. Но стоило им вставить ключ в замочную скважину своей комнаты, как раздавалось: «А это что за диверсанты к нам пожаловали?.. Если свои, то почему не включаете свет, почему не здороваетесь, как положено…» Дудкина, бесшумными шагами, решительно выходила на тропу войны. К левой ноге её прижималась верная Люська.

И старший лейтенант Бацков, заикаясь от внезапности сабельной атаки, мямлил: «Да мы, Прасковья Митрофановна, не хотели… Беспокоить вас… И всех… Вдруг отдыхаете…»

Я с ужасом думал порою, что мы очутились с мамулей в самой страшной тюрьме, какую только можно было вообразить. Больше всего я боялся за мамулю. Мучительно было думать, что с ней будет, если я вдруг уйду и не вернусь…

А тем временем бывший парторг не дремал. Быстро огрузил меня святой обязанностью собирать с жильцов деньги на оплату общего коммунального телефона. Рассудила здраво и практично: в квартире ошивается мужик. Ещё не старый. Заморочил голову врачам, а теперь явно мается дурью…

Пришлось мне в конце каждого месяца собирать деньги. И тут оказалось, что я своим соседям слишком завысил степень интеллигентности. Ни Светильниковы ни Бацковы не спешили заплатить эти несчастные копейки за телефон. Они хором то и дело забывали о бытовой необходимости. Кончалось тем, что я буквально охотился за ними, буквально из горла, с грубыми пререканиями выдирал из них причитающееся.

Дудкина платила последней. После всех. При этом она с молчаливой скептической улыбкой, оценивающе посматривала на мои схватки с соседями. Когда же мы с ней оказывались с глазу на глаз, она выговаривала мне за излишнюю мягкость. Требовала, чтобы я действовал: «Решительно и резче. Потому что правда на твоей стороне…» — заключала она. Иногда я не выдерживал и спрашивал: «А вы про какую правду? Про сермяжную?..» Слово это, похоже, парторгу не нравилось, и она хмуро роняла: «Ты мне брось! Ты мне мозги не полощи!..»

Устав от войн с соседями, я стал платить за телефон из своей жалкой пенсии инвалида второй группы. Платил сразу. А потом тянул эти копейки уже клещами из каждого. Но тянул уже без нахрапа.

Однако соседи стали капать Дудкиной на мозги: «Не имеет он права собирать с нас деньги. Он тут не прописан…» И вот когда я приносил квитанцию об уплате, тут, наш парторг начинала: «Это полное безобразие, что ты у нас живёшь без прописки. Так дело не пойдёт!.. Я буду вынуждена принять меры…» — заключала она решительно.

И пришлось мне развестись, выписаться, а потом прописаться на этой 12-й Красноармейской. Уж очень страшновато было оставлять мамулю лицом к лицу с Митрофановной. И ещё. Не хотелось вдруг оказаться обузой для жены и тёщи в случае чего со мною…

Но гениальность Митрофановны была неисчерпаема. Она усекла, что я имею дело с печатным словом. Сначала это деталь её несколько обескуражила. Она даже несколько раз обратилась ко мне на «Вы».

Я уже подумывал, что найден рычаг, с помощью которого смогу в дальнейшем хоть как-то урезонивать партийный зуд соседки. Да где там!.. Она выяснила, что я не член партии. «А раз так, — закусила удила, — какое право я имею соприкасаться с советскими печатными органами?!. Какое я имею право оказывать своё беспартийное влияние на подрастающую смену борцов за светлое будущее…»

Бывало, выхожу из общественного туалета. Воду спустил, свет погасил, а у меня перед носом каким-то чудом вырисовывается светлый образ парторга: «Ты когда в партию вступишь? — постукивает нетерпеливо костяшками пальцев по стене. — Ты смотри у меня. Мы тобой займёмся, доведём до сведений печатных органов…»

Впору было брать в руки сковородник.

А в голове плавало безысходное: не избежать мне при такой житухе ещё одного… Самого меня окончательный исход не пугал. Устал, всё тяготило и мытарило. Но Эсфирь Яковлевна — мамуля — чистая душа… Что с нею будет? За сколько дней, после моего ухода, Дудкина сотрёт её в порошок?..

Но вот Господь послал нам некоторое облегчение.

Дело в том, что мамуля моя умела и любила гадать. На картах. Знакомым. Совершенно бескорыстно.

Здесь, на новом месте, она нет-нет да раскидывала карты на мою дальнейшую жизнь.

Я всегда удивлялся как здорово это у неё получалось. А получалось, что впереди у меня маячили чемоданы, полные благополучия и счастья. Странно, но от такой провидческой чепухи я начинал ощущать себя чуток поздоровевшим. Даже появлялись признаки угрызений совести. По тому поводу, что всё ещё пребываю инвалидом второй группы…

Как-то, когда меня не было дома, Митрофановна подвалила к мамуле с желанием услышать чегой-то про свою жисть. И мамуля разложила свои старые замусоленные. Да так удачно, что бывший парторг заторчал на рисунке своей прошлой судьбы и будущей…

После того случая Дудкина поумерила свою страсть гнобить меня при каждой встрече. Это было так странно.

К мамулиным картам добавилось ещё и вот что.

По привычке с уральского детства, я держал в большой клетке трёх щеглов.

Затянув оба окна полупрозрачными шторами, я их выпускал полетать. Красавцы щеглы мои пели с утра до вечера. Пели так, что соседи стали заходить полюбоваться. Правда, не сразу. Сначала они меня поносили. Мол, негоже так с несчастными птичками. Они же живые, а я их мытарю в неволе…

Со временем суровый упрёк был забыт. Взглянув, как бодро купаются в блюдце с водой мои красавцы, посетители невольно улыбались. Так началась «нравственная перековка» моих коллег по коммуналке…

141

Два рассказа в «Авроре» — Поклонница из Москвы — «Всё было весёлым в начале, всё стало печальным в конце…»

Постепенно стал выползать из дома. Начал что-то кропать. Явно беспомощную чепуху… Но сам факт работы был для меня спасением. Я отвлекался, я переключался на дело.

Позднее понял, как оно держало меня на плаву. Правда, я и теперь нет-нет, да попадал с улицы в больницу. И тогда, по просьбе мамули меня навещал наш доктор Серёжа Бацков. Мы с ним подружились.

Приезжала и жена с детьми. Но я не любил, чтобы меня в больнице навещали. Не любил и не люблю. Особенно если мне откровенно плохо.

В это время в журнале «Аврора», один за другим, вышло у меня два больших «взрослых» рассказа. Приятная неожиданность.

По выходе первого, мне в редакции вручили письмо от читателя. Из Москвы. Я таких ещё не получал. Доставал его из конверта с бьющимся (но по здоровому поводу) сердцем. Письмо было пронизано восхищением от знакомства с моим «изделием духа».

Завязалась переписка. Мой корреспондент, Анна Сергеевна Лагунина, как потом выяснилось, уже пожилая женщина. Преподаватель философии МГУ. Разумеется, мне было лестно тронуть душу столь интеллигентного человека. А уж когда вышел второй рассказ, тут степень похвал в мой адрес возросла. Похоже, в квадрат… Анна Сергеевна отыскивал такие глубины в моих строчках, что у меня начинала кружиться голова. Я вглядывался в текст снова и снова. Указанные мне «глубины» начинали казаться мелководьем… Пришлось из высокой оценки извлекать корень приличной степени… Полегчало.

Однажды получаю письмо. Узнаю, что Анна Сергеевна тяжело больна. Что она одинока, что ей уже вряд ли выкарабкаться… Но больше всего её тревожит судьба её собачки — маленького четвероногого друга. Если что, ей не на кого его оставить. И вот она просит меня… приехать, забрать собачку. Она мне доверяет, знает, что я люблю животных, что её собачке у меня будет хорошо. А за это она перепишет на меня свою… однокомнатную квартирку…

Господи, да знала бы она!. Какая собачка?!. Какая квартирка?!. Доеду ли я до Московского вокзала, не то что до Москвы?!..

Да, я ей не писал о своих инвалидностях. Что я ей мог сказать теперь? Было так неловко… Сооружённое ею, высокое представление обо мне, валилось с пьедестала. Такова участь сотворённых кумиров…

А собачку я и так, со всей душой, взял бы. И не столько из чувства сострадания, сколько из благодарности за ту высокую горячность, с которой оценивалась моя работа. Эта горячность другого человека помогала мне держаться на поверхности текущих дней… Словом, это письмо стало почвой сильнейшего душевного раздрая.

142

Трофимкин — Цена нахрапа

Запахло изданием в «Детгизе» моей маленькой тоненькой книжечки рассказиков. Уж такой тонюсенькой, что хоть издавай, хоть не издавай — Мир не приобретёт и не утратит. Такой мелкотой как-то совестно было и печатный станок утруждать…

Рукопись давно вылёживалась в редакторских столах.

И вдруг бац! Карта судьбы книжицы внезапно легла на удачу.

Тщетно я искал скрытую почву такого знамения. В голову приходило нечто божественное. Вот подумал так и — успокоился. Ну, какой ещё аргумент может быть более убедительным в сфере духа…

А принёс мне эту чудесную весть Трофимкин Игорь Иванович. Здоровенный молодой мужик. Тихий, улыбчивый. Явно дружелюбный.

Ему бы командовать таноковой бригадой, а он околачивался в аппарате издательства. Имел свой кабинет. Целыми днями сидел в нём, что-то писал. Что именно, я себе толком не представлял. Не задумывался даже. Мне хватало его сочувствующей улыбки, мягкой шутки по какому-нибудь житейскому пустяку.

Трофимкин знал всех членов ЛитО. Знал кто и что делает.

Бывал он и на обсуждениях авторских текстов. Слушал с интересом. Иногда его незлобивые редкие замечания вызывали одобрительный смех.

Я испытывал душевное расположение к этому человеку. Любил посидеть у него. Потрепаться по поводу вздыбившейся жизни — времени начавшейся перестройки…

В такую-то минуту он и опрокинул на меня ушат долгожданной вести. Я же, от радости, откликнулся своим свежайшим шутливым стишком. В нём были и такие строчки:

Мы тем горды, что мы в «Главзаде» служим,

Что получаем жалованье в нём.

И пусть там энти веянья с наружи, —

Нам клизмы катаклизмов — нипочём…

Пусть вход к нам со двора, пусть мы в подвале,

Пусть в офисе кривые потолки,

Мы на собранья верно отмечали,

Что гадят нам опять меншевики…

Наш коллектив, увы, не многочислен,

Не всякий среди пьющих — прохиндей,

Но каждый член готов, в буквальном смысле,

Торчать в «Главзаде» до скончанья дней.

Враги нам сочинили перестройку —

Заморская фигня и лабуда.

Но мы, как социальная прослойка,

Фигню зашлём обратно им туда…

Странно, на сей стишок, с его стороны, не последовало никакой реакции. Ни словечка, даже не улыбнулся. Я этого как-то и не заметил тогда. Подумал только: «Видно у меня получилось слишком аляповато… С изяществом не дотянул… Ну, да ладно!..»

И вот однажды встречаемся у него. Он серьёзен, задумчив. Настолько, что я вспомнил нашу последнюю встречу. Вспомнил с тревогой… Потому что теперь до меня вдруг дошла та сухость его реакции на стишок…

«Послушай, — говорит он наконец, — мы тут решили…» «Что решили?..» — всё у меня опустилось от смутного предчувствия.

Опять шея ощутила боль и тяжесть ярма существования. «Кто? Чего решили?..» — спрашиваю с нарастающим злым раздражением.

«В общем так, — говорит он решительно. — За книжку ты получишь гонорар. Хорошо получишь. Может, даже двойной… Ну, а книжку решено не издавать. Тонкая, мелкая — для тебя не урон…» — «Это кто ж решил?..» — «Наверху», — и Трофимкин показал глазами в потолок. «Да пошли они все эти потолочные на хуй!» — крикнул я. «Ты что?!. — зашипел Трофимкин. — Телефоны же прослушиваются!..» Он сгрёб меня в охапку и вытолкал в коридор. Поволок.

Мы оказались в тёмном углу под лестницей.

Тут я ему и выдал. «Суки, откупиться решили!.. Думали на копейки позарюсь! А вот хер вам! Давитесь копейками сами — без них проживу. Я по таким рекам спускался — не бздел, а вы меня своими игрушками пугать?!. Вот вам! — и я показал ему руку от локтя до кулака… — Отсосёте! Найду и на вас управу! Сдохну, а найду!»

Меня несло.

В эту минуту я был до конца уверен, что ничего у этих барбосов не выйдет. Что я дойду до самого верху. Этим верхом мне почему-то вдруг представился Кремль… Ни меньше, ни — больше. Видно из-за высоких башен со звёздами… Во занесло!.. Совсем крыша поползла…

Наконец я увидел лицо Трофимкина испуганным. Похоже, до него дошло, что дров могу наломать не задумываясь. И ещё каких!.. Таких, что, может, отразятся на карьере. И ежели пойду на дно, то без страха. Терять мне нечего было. Говорится же: голый — что святой: беды не боится!..

На другой день я свалился, заболел. Опять больница.

За базар заплатил, потому, видно, и книжка вышла.

Словом, удача нахрап любит. Но ещё один такой нахрап… и следующая удача, может, уже и не понадобится. Пролетит мимо с песнями, каких я уже не услышу…

143

Клиника Бехтерева — Доктор Абабков — Мелкие последствия лечения

После всех дел с похоронами отца, с переездом, с устройством жизни на новом месте; после «задушевной беседы» с Трофимкиным и прочей дребеденью пошли заморочки с нервами. Такие, что я, бывало, не знал куда деваться от сильнейшего приступа внезапной тревоги.

Однажды ехал в автобусе. Впереди был Литейный мост. Подхожу к водителю, говорю: «Пожалуйста, остановите, мне надо выйти». «Остановка будет, тогда и выйдешь». «Пожалуйста. Прошу вас… Я больше не могу…» Он посмотрел на меня. Видать, почувствовал неладное. Тормознул у паребрика, открыл переднюю, покачал головой — ни слова не сказал…

Лекарства не помогали. В поликлинике дали мне направление на консультацию в Бехтеревку. Направление я расценил как констатацию факта: крыша поехала…

Отправился в известное учреждение в состоянии полной прострации. Временами казалось, что я не доеду. Развалюсь или вмиг вылечу весь в трубу… Но приехал. Высидел очередь, таких же на вид здоровых, молчаливых, глубоко погружённых в себя. Вхожу в кабинет.

За столом два улыбчивых и моложавых доктора. Они всё посматривали на часы. Им явно не терпелось свалить.

Стали задавать вопросы, похожие на те, из каких состоят кроссворды. Я отвечал. Было немного обидно от ощущения, что эти два хлопца, явно от скуки, держат меня за стукнутого хворостиной. Наверное, таковым я и был. Но осознавать это, согласитесь, тоскливо.

Думал, меня вот-вот пошлют куда подальше. К тому же, как я слышал, попасть сюда на лечение не просто. Словом, я им такой «обидчивый» и даром был не нужен.

Но меня оставили.

За мною пришли. Отвели в палату. Тут я ещё больше «зажурылся». Выходило, что опасения мои оправдывались.

Начали лечить. Лечащим моим был молодой, но уже парторг отделения Абабков Анатолий Анатольевич. И тут мне повезло на парторга…

Внешне, и особенно лицом, Абабков очень походил на известного в своё время актёра Савелия Крамарова. Актёр прославился улыбкой, какой улыбается здоровяк, у которого очень даже не все дома.

Крамаров свалил в Штаты, там прооперировался, чтобы избавиться от этой улыбки. И зря. Его имидж актёра шибко потускнел.

Так вот у моего Анатолия Анатольевича была улыбка Крамарова — до операции. Я всё голову ломал: допустим, эту улыбку он заимел от постоянного контакта с клиентами. Но с другой стороны: Абабков был слишком молод, чтобы специфическая улыбка так исказила черты его лица.

Мой доктор много беседовал со мной. Уверял в том, что моя жизнь, в какую её сторону не взгляни, оканчивается тупиком. Что дожить до моих лет и не иметь определённого статуса, вызывающего уважение со стороны окружающих — это гибельно. Он по-своему меня жалел. Я это видел. Он предлагал мне собрать свою волю в кулак. Предлагал выходить на «реальную, а не на какую-то эфемерную дорогу жизни». Но его представления о такой дороге меня совершенно не вдохновляли. Абабков это скоро заметил и поубавил пыл в перековке очередного пациента.

Но медикометозное лечение оставалось интенсивным. Таблетки, порошки. Пичкали уколами в тело и в вены. Об этой стороне доктор помалкивал. Возможно, экспериментировал. Нарабатывал материал для кандидатской или для очередной статьи.

От лекарств я спал и спал. Сутками. Поднимался только в столовую. Любопытно, что, выходя из палаты, я попадал в створ открытых дверей не с первой попытки. Мои товарищи по палате со смехом наблюдали, как я пытаюсь пройти в двери, не задевая их за косяки. Я же при этом думал: «Во — лечение! И что за таблетки мне дают?..»

Иногда я выходил из палаты в коридор. Присаживался к телевизору.

Это были времена активной деятельности товарища Андропова. То и дело показывали кинотеатры, в которые, во время сеанса, врывались молодые энергичные. Включался свет. Молодые энергичные начинали выяснять на каком основании во время рабочего дня люди околачиваются в кинозале, вместо того, чтобы быть на рабочем месте и скромно строить передовое общество.

Порою казалось, что всё это, — что я вижу на экране, — есть результат влияния таблеток и уколов моего доктора Абабкова. Глазам не верил…

Невольно и с тревогой вспоминал мамулю, хотя было кому её навестить, помочь. Мне же вдруг представлялось, что на неё набрели эти самые молодые энергичные. И мамуля растерялась на столько, что забыла сослаться на свой возраст.

144

Синклит — И снова дома — Карточный оптимизм

Время от времени Абабков вызывал к себе.

Снова и снова расспрашивал о моём раннем и военном детстве. О первых школьных годах. Было видно, что он до чего-то докапывается. Я невольно вспоминал своё сидение в подвале Окружной прокуратуры на Дворцовой…

И вот однажды, дёрнул меня чёрт, рассказать как я на Урале, будучи учеником пятого класса, прямо во время урока спустился из классного окна по водосточной трубе…

Был тёплый сентябрь. Шёл урок. А за приоткрытым окном светило солнце. Там ребятня гоняла мяч по траве. И так мне стало невтерпёж. Так призывно, так озорно манило солнышко и крики ребятни, что я не выдержал.

Улучил момент, сунулся в окно, а рядом — водосточная… Этаж был второй. Я раз — и пополз вниз по трубе. А когда оказался на земле, обрадовался. Побежал к ребятам.

Одноклассники промолчали, не подали вида. Им стало интересно, что будет дальше.

Учительница заметила моё отсутствие. Но ребята не выдали. Им было интереснее наблюдать озадаченность учителя.

Я же минут десять побегал по траве между деревьями. Подышал украденной свободой и вернулся в школу.

Подошёл к дверям класса. Глядя в щелочку, улучил момент и на четвереньках проскочил в класс, пробрался на своё место.

Наконец был замечен учителем. На вопрос: «Где ты был?», я сказал: «Нигде». «Как нигде?!.» «Так», — отозвался я в правдивейшем тоне.

То-то было смеху…

Почему-то этот мой рассказ заинтересовал Абабкова. Он заставил меня повторить его в присутствии нескольких врачей других отделений. Мало того. Однажды меня вывели перед большим столом, за которым сидели явно профессора. Они были без халатов. В чёрных костюмах, с чёрными бабочками на белоснежных рубашках. Аккуратные лысинки их, очки в золочёных (как мне показалось) оправах, широкие солидные лица — лица бритые, пшеничной сдобы… И улыбки… Снисходительные…

И вот этому синклиту мне было велено повторить в деталях то моё детское безобразие.

Я рассказал.

Слушатели многозначительно переглядывались. Мне же они улыбались. Ободряюще.

После моего рассказа, были заданы какие-то скучные, на мой взгляд, вопросы. Помнится такой: «Как вы думаете, что чувствовала учительница, обнаружив ваше отсутствие?»

Разумеется, сейчас мне было неловко перед той учительницей. В моём ответе зазвучало сожаление «об содеянном». Оно и глубина моего раскаяния рассмешили моих экзаменаторов. Они улыбались. Сочувственно кивали головами. Казалось, банальная ситуация.

Мне было велено выйти. А серьёзные дяденьки о чём-то ещё долго толковали.

После того случая, Абабков несколько дней ходил, не снимая с лица улыбки Крамарова. Явно довольный тем, что заварил такую кашу… Как сейчас принято говорить: «Пропиярился».

Продержали меня в отделении два месяца. Когда выписывали, самочувствие было не лучше, чем в самом начале. Но в глубине души я тихо радовался тому, что остался жив после стараний Абабкова.

О завтрашнем дне думалось с прежней тревогой и отчаянием. Мысли эти прогонял всеми силами.

Дома, мамуля, увидев меня, плакала от радости, словно я сошёл с креста без посторонней помощи.

«Я знала! Я знала, что всё будет хорошо…», — повторяла она обнимая и орошая меня слезами. «По картам знала?..» — спросил я ехидно. Мать отстранилась, смущённо покраснела. Наконец нашлась: «И по картам тоже…»

Теперь каждое утро, перебирая пыльные папки на своём обшарпанном столике, я то и дело пытался сесть за бумаги. Пытался отвлечься работой, но не получалось. Любая, казалось, свежая мыслишка, преображалась в одну и ту же — хмуро-унылую: «Ничего не изменилось. Ты висишь на волоске… Раз так — чего суетиться. Вот только что с мамулей будет?..» Мамуля чуяла моё состояние. Она то и дело раскладывала свои карты. Вдруг звала: «Иди сюда! Посмотри!.. Ты вылечишься! Ты поправишься. Вот посмотришь! Ты будешь жить долго…» Я ничего не понимал в раскладе её пасьянса, но кивал головой, и радовался тому, что она не сопливится жалостливым состраданием. Как же я был благодарен ей за это…

Жизнь продолжалась.

145

Кончина парторга — Сахид Тулумбеков — Десять сталинских ударов — Люська

Декабрьским зимним вечером Дудкина вышла в коридор на звук унитаза. Заглянула в уборную. Там ей что-то не понравилось. Виновника она не застала. И потому стала, прохаживаясь по коридору, громко зачитывать краткий ликбез для всякого посетителя туалета.

Вдруг раздался грохот, декламация прекратилось. На шум выскочил я и бухгалтер Светильников в тонкой сеточке на голове для укладки волос.

Светильников установил, что сердце у нашего парторга остановилось. Внезапно. Стало ясно, что человек сгорел окончательно.

Вызвали скорую, вызвали милицию.

Милицейский капитан хмуро разглядывал наши жилища. Вглядывался в углы, в потолки. С особым недоверием — в наши лица. Это был участковый. Он хорошо знал Дудкину. Не сразу позволил он увезти Митрофановну в морг.

Пресеклось и затихло в нашей коммуналке биение правильной жизни. Даже тараканы, видно с горя, поубавили свой агрессивный энтузиазм.

Появились дальние родственники парторга. Они почти не разговаривали. Вид у них был не столько горестный сколько испуганно-пришибленный. Словно вот-вот услышат знакомый комиссарский окрик: «Что, вороньё?!. Поживиться слетелись?!.» Словом, Дудкина и в усопшем виде внушала родне свою жёсткую бескомпромиссную правоту.

…Пройдёт некоторое количество лет. Я окажусь в гостях у старого своего друга Константина Кузьминского. В маленькой глухой деревушки Америки. На берегу речки Делавер. Там у Кости, на одной из стен его затрапезной хибары, я увижу известнейшее полотно Василия Ситникова «Учительница». Полная копия парторга Дудкиной… Какое совпадение!

А пока мы соседи и родственники Митрофановны обсуждали что делать с другом парторга Люськой. Собачонка без хозяйки выглядела затравленной и несчастной. Никому не хотелось, чтобы и она еще умерла, кому хоронить-то?.. Да и кормить её надо, пока она тут…

Родственники никак не хотели её взять. Будто боялись, что хозяйка вернётся и всыплет им по первое число как за кражу.

И тут жена Светильникова, Мариетта Сергеевна, вспомнила про Сахида Тулумбекова.

Старый одинокий узбек жил тоже в коммуналке этажом выше. Он прошёл войну, уцелел, вернулся. Семья его погибла в блокаду.

И вот, уже в мирное время, как-то ехал он зимой в мороз на работу. Висел на трамвайной подножке, в гуще гроздочки таких же висящих. Пальцы рук вдруг разжались, он сорвался. Остался без ноги…

К этому человеку Дудкина благоволила. И вот почему.

У Прасковьи Митрофановны во всю глухую стену висела карта боевых действий Советской армии против гитлеровской Германии. Карта называлась «Десять Сталинских ударов». Все эти удары были обозначены крупными красными стрелами с указанием частей и соединений. Дудкина помнила наизусть каждый удар. Когда и кто руководил очередной операцией. Какие рода войск и кем возглавлялись, в какой последовательности действовали, и каковы были потери врага в результате очередного удара…

У неё была большая указка. Орудуя ею, она с упоением заводила речь о любом ударе то, приехавшим с завода навестить её, то участковому, то Тулумбекову. Затаскивала и меня на свои лекции. Попробуй, не пойди… Но самым благодарным её слушателем был Сахид Тулумбеков.

Он любил приковылять специально. Послушать.

Он цокал от восхищения языком, радуясь тому, как складно и как толково выступала Дудкина. А Прасковья Митрофановна, размахивая указкой, распалившись, начинала спрашивать, экзаменовать бедного старика. Тот смущался, терялся, мычал нечленораздельное. В итоге краснел и умолкал. На это Дудкина гневалась. Из неё вылетали снаряды упрёка разрывной силы: «Отвечай бестолочь! Как случилось, что ногу ты потерял не в честном бою с врагом, а под нашим советским трамваем?!. Дур-рак!.. А ведь на диверсию походит… Тут бы разобраться ещё надо…»

И вот Мариетта Сергеевна вспомнила про Сахида.

Тот с благоговением взял к себе осиротевшую Люську.

146

Уход мамули

А весной следующего года умерла и моя мамуля.

Последнее время было заметно, как ей всё труднее следить за собой.

Она не жаловалась. Голова её оставалась светлой. Обходилась без врачей и лекарств. Однако стеснялась своей, всё более выпирающей, старческой неловкости — подступавшей дряхлости.

Несколько раз, отправляясь в ванную почистить зубы, вымыть лицо, она внезапно падала. Подводили ноги. Я подбегал, помогал ей подняться. Это было не просто — мамуля весила изрядно. Видя мои потуги, она так смущалась, что я был готов провалиться… В который раз объяснял ей, что всему свой срок. Что не надо так переживать — старческим ногам пришло время подкашиваться. Она только кивала головой, но замешательство её не проходило.

Однажды вечером, мамуля, как всегда прилегла на свою кровать с книжечкой. В доме было тепло. Щеглы мои вовсю славили жизнь. Я сидел, пытаясь хоть как-то сосредоточится на своих бумажках. Вдруг мне показалось дыхание мамули каким-то странным. Подбегаю, трогаю её руку: «Мама!..» Снова зову и трогаю её лицо. Она продолжает громко, через широко раскрытый рот, натужно дышать. Глубоко и прерывисто. Даже кровать содрогалась. Открытые глаза её, похоже, ничего уже не видела. Лицо выражало огромное физическое напряжение от той работы, которой были заняты лёгкие.

Веки временами опускались.

Бросился к Бацкову. Повезло, он был дома.

Серёжа вошёл. Взял мать за запястье. Указательным пальцем левой руки провёл по лбу на уровне бровей. «Сергей Петрович, что делать?.. Может Скорую…»

Бацков, будто не слышал. Он всё смотрел в смежённые глаза мамули. Бледное его лицо было спокойно. «Уже поздно, — сказал он наконец, — это агония…» При этих словах я не ощутил, внезапности потрясения. Наоборот, я почувствовал облегчение. Глыба долга свалилась с моих плеч. Теперь от моей жизни по сути почти никто так остро не зависел.

Мамуля ушла. Ушла легко. Всей своей чистой жизнью она была достойна такого конца.

Ушла при мне. Я был с ней до самого конца. Она заслужила и этого своей жизнью.

Я с лёгким сердцем думал о ней. А о себе — с гордостью. Выдюжил. Теперь-то и сам чёрт мне не брат! Теперь я готов к любому повороту…

Но… не укрылась душа и от чувства вины. Не укрылась…

Ведь как не просто приходилось порою мамуле со мной. Ой, не просто!..

Вспомнился случай, там на Урале…

Мамуля давно собиралась купить мне «приличный» костюмчик. Купила.

Я, как увидел, сказал: «Не надену!»

Несколько дней она умоляла меня хотя бы примерить. Я сердито отказывался. Мне было жутко подумать, что в глазах Серёги Куклина и Генки Деньгина я буду в этом наряде выглядеть не так как они… Буду выглядеть «маменькиным сынком пузатых буржуинов».

А мамуля всё уговаривала.

И я надел. Мамулиной радости не было предела: «Как он тебе идёт!..»

В новом наряде выхожу на крыльцо. Мамуля за мной. Я иду к калитке. Выхожу на нашу улицу и брякаюсь в тёплую пыль грунтовой дороги. И давай в ней валяться…

Как же неутешно, как горько-горько плакала моя мамуля.

А я стоял, смотрел на неё и желчно, с подростковой жестокостью, упивался своей местью.

…На сей раз с похоронами было проще. Главное, я теперь мог сделать всё до мелочей, как просила мамуля, когда мы говорили об этом. А она просила меня смешать её прах с прахом отца. Я это сделал. Дожил. Успел. Теперь они навсегда вместе…

147

Снова в семье — Звонок Юры Ракова — Йозеф Vogel — Озерки — «И ты так будешь…»

А жизнь продолжалась.

Похоронил мамулю, вернулся в семью на Карпинского. Комната в коммуналке позволила обменять нашу двухкомнатную квартирку в «хрущобе» на трёхкомнатную в такой же «хрущобе» совсем рядом. На нас пятерых это было серьёзным сдвигом в позитив. Однако моё самочувствие порою ухудшалось до такой степени, что я оказывался в кардиологическом центре на Пархоменко.

Выходил оттуда без ощутимых улучшений, и с горечью то и дело твердил: «Господи! Да когда это кончится?.. Отпусти мою душу… Хватит! Невмоготу!..»

Из литературных дел я давно вылетел. Не до них было. С грустью думал я о том, что пока кувыркался по больницам, мои коллеги, с которыми рвали друг друга на посиделках ЛитО, терпеливо учились печататься и издаваться. Не этот ли «пробел в становлении» способствовал развитию комплекса, приводившего к настрою на поражение?..

Единственное, что я всё-таки пытался — это разрабатывать сюжеты пришедшие ко мне когда-то раньше. И занимался этим больше для того, чтобы отвлечься, забыться.

В помощи лекарств я разочаровался полностью. Они, похоже, только поддерживали меня на плаву. Эта поддержка была столь хрупкой, что я просил Господа не тянуть…

Но однажды мне позвонил старый приятель Юрий Раков. Он писал статьи и книжки об истории города, об архитектуре его, о личностях когда-либо составлявших гордость северной столицы и т. д. и т. п. Писал хорошо. Живо, увлекательно, дотошно изучив материал. Говоря об основательности его трудов, упомяну одну из последних его книжек «Энциклопедические заметки о Петербурге». И, что очень важно, писал Раков честно — не пытаясь польстить официозу. По этой причине его публикации проходили редко, со спорами и трениями. Это Ракова не смущало. Наоборот, веселило. Он любил рассказывать в лицах очередное пробивание бетонной стены… Он был сильной натурой.

Юра знал о моих кувырканиях. Относился ко мне с участием. Чаще он звонил мне, чтобы повеселить, поболтать. Но на сей раз его звонок был чисто деловой. «Значит так, — сказал Юра. — Вот тебе телефон. Записывай». «А в чём дело?» «Записывай! Потом поймёшь». «Записал». «Хозяина зовут Йозеф. Он немец. Нашего советского разлива. Родом с Западной Украины. Но не в том дело. Он перенёс два инфаркта. Как и ты. И твоего возраста… С инфарктами он справился. Теперь здоров». «Как справился?.. Как здоров?..» — вырвалось у меня. «Так… Состыкуешься с ним, и узнаешь… А сейчас мне некогда», — и повесил трубку.

Слова Ракова стояли у меня в ушах и казались бредом сивого мерина.

Несколько дней я смотрел в бумажку с телефоном и всё не мог решиться. Но рассчитывать уже более было не на что — всё медицинское я уже перепробовал.

Надо сказать вот ещё что, комплексы, овладевавшие мною по ходу болезней, становились закоренелыми. Требовалось резкое усилие, чтобы стронуться с мёртвой точки.

И однажды я, наконец, позвонил этому Йозефу.

Ответил глухой голос с лёгким акцентом. Судя по тону, хозяин голоса не горел желанием беседовать со мной. Я это уловил, и стало мне чертовски тоскливо. Но и пятиться не хотелось.

Не стал он меня расспрашивать в деталях. Назначил день и время, мол, там и поговорим.

Продиктовал адрес. Оказалось, он жил совсем рядом. Этим фактом я был приятно удивлён. Воспринял как тайное знамение. Ощутил прилив надежды. И тоже тайной, какую боязно спугнуть.

До назначенного дня, несколько раз подходил к его дому. Всматривался, в поисках косвенных признаков знамения… Но кроме тёмных замызганных плиточек на боку семиэтажной хрущобы — ничего значительного не вырисовывалось. Странно, но это обстоятельство не притупляло остроту моей надежды.

И вот в назначенный час я позвонил в двери этого человека.

Поздоровались. Пожали друг другу руки. Но как-то рассеянно и холодновато. Было видно, что он куда-то собирается, поспешает. «Поехали», — вдруг говорит. Я был рад такому предложению. Оно отдаляло тягомотину объяснений.

Передо мной был высокого роста мужик. Тоже, как и я, поджарый. На узком лице — височные впадины. Из-за них он даже казался тощим. Но руки. Сухие. С широченными запястьями. На них толстыми шнурами переплетались вены. И мышцы до локтя и от локтя — выше — мощными каменюками. Это были руки пахаря-труженика. Ещё эти руки походили на руки Мухамедзянова…

Вышли. Сели в автобус. Двинулись в сторону Озерков.

Всю дорогу стояли. Смотрели в окна на деревья в снегу, дело было в начале декабря.

Ни единым словом не обменялись, но молчание это не казалось мне тягостным.

Выйдя из автобуса, мы пошли по тропе. Вышли к заснеженному озеру. На берегу стоял вагончик, судя по дыму, в нём топилась печка. От дверей вагончика шёл деревянный настил к большой тёмной проруби. Йозеф весело здоровался с мужчинами и женщинами. Кто-то ещё раздевался, а кто-то довольно пыхтел после купания.

Вошли в вагончик. В нём было тепло и чисто.

Йозеф, не глядя на меня, быстро разделся и пошёл на выход. Лицо его было сосредоточенным. Мне даже казалось, что он обо мне забыл.

Я — за ним.

Он осторожно спустился по лесенке в воду. Окунулся с головой и поплыл. Прорубь была длиной метров десять. Вот он повернул назад, не спеша поднялся по трапу. Постоял на досках, растирая тело руками. Тело было розоватым, без пупырышек зябкости.

Так же не спеша, пошёл он в вагончик. Взял полотенце, но не стал им растираться, а только промокал влажное тело.

Он оделся. Вышли из вагончика. «Давай пробежимся до автобуса», — говорит.

Побежали.

Показался автобус. Мы наддали. И когда заскакивали в открытые двери, он вдруг бросил: «И ты так будешь…» От этих его слов меня прямо обдало жаром. Той самой тайной надежды…

Весь обратный путь молчали. Как-то не о чем было говорить. Это молчание было куда ценнее возможного сейчас разговора.

Вернулись к нему. Йозеф сварганил чай, сели пить. Тут, исподволь, пошёл не спешный разговор.

Хозяин не интересовался моими болячками. Он только объяснял смысл оздоровительной системы Порфирия Иванова.

Она оказалась жёсткой. Пожалуй, даже жестокой. В голове моей никак не укладывалась суровость и недопустимость малейших отклонений в соблюдении, казалось бы, совершенно простых постулатов. Эта религиозная жёсткость отталкивала. Система требовала полного подчинения себе со всеми потрохами. Душа не хотела мириться с такой суровой требовательностью, с таким произволом силы. Не могла она согласиться, с тем, что ты теперь принадлежишь не себе, а какой-то умозрительной системе…

«Ну, как? Пойдёшь?..» — спросил меня наконец с усмешкой Йозеф. Я долго молчал. Говорю наконец: «Так сразу сказать не могу. Мне надо подумать. Дня три я подумаю». «Думай неделю. Тут с бухты — барахты решать нельзя. А надумаешь — приходи…»

148

Пошёл по системе — Порфирий Корнеевич Иванов

Все последующие дни я собирался с духом. Даже не столько собирался, сколько внушал себе: «Вот перед тобой человек. Твоего года рождения. С двумя инфарктами тоже. Тоже инвалид второй группы. Но разве о нём такое подумаешь?.. И чем ты хуже?.. Есть шанс попробовать. Лучше в этой попытке загнуться, чем постоянно попадать в больницы, жить и ждать конца. Надоело!..»

И я пришёл к нему.

Он рассказал что и как я должен делать. На первый взгляд — ничего сложного. И опять мытарило то, что по словам моего наставника всё должно выполняться неукоснительно. В противном случае я не должен рассчитывать на помощь системы.

И вдруг до меня внезапно дошёл мудрый позитив самой системы. Дошёл резко, отчётливо: да ведь тут надо самому трудиться! В поте лица!.. А это зависит только от тебя самого. Ты сам становишься кузнецом своего… Во всяком случае открывается шанс.

Действительно! Мы же все бежим чуть что к врачу. Получаем таблетку. Глотаем её и ждём положительного результата. По мелочам, может, и годится такое. Но в серьёзном случае халява не проходит. Человек должен активно и сам расхлёбывать свалившуюся беду. Именно осознание этого обстоятельства и заставило меня наконец поверить в систему Иванова. К тому же рядом со мной был человек, который прошёл двухлетний путь по ней. Результаты его труда были очевидны. И убедительны. Этот человек брался мне помочь, поддержать. Хоть всем своим видом показывал: халява не пройдёт…

Я вернулся домой. Набрал ведро холодной воды. Выставил на балкон. Как мне объяснил Йозеф: чем холоднее вода, тем легче обливаться.

Жена с ужасом смотрела на мои шаманские манипуляции.

Наконец ведро в ванной. Я приготовил на всякий случай нитроглицерин. Простил мысленно всем и вся… Поднял над головой ведро и… хлобыстнул.

Мне показалось, что я на какую-то долю секунды потерял сознание. Но не упал. Остался стоять. Ошарашенный.

И нитроглицерин не понадобился.

Я взял в руки полотенце и с победным чувством стал не растирать, а промокать своё тело. Медленно. Так полагалось.

Я поймал себя на мысли, что стараюсь уловить признаки начавшихся улучшений. Но больно быстро захотел всё по тому же по халявному варианту.

Поздно Вечером позвонил Йозеф. «Я думал о тебе. И как?..» — спросил. «Сделано!» — бодро ответил я. «Так держать!» «Спасибо, друг».

И пошло — поехало. Я обливался утром и вечером перед сном. В течение дня старался где-нибудь в кустах постоять и походить босиком по земле или снегу. Несколько минут буквально, не насилуя себя. С пятницы вечера до воскресного полдня я не ел и не пил. Вот и вся система. С едой и питьём — самое сложное. Но и тут не следует загонять себя в пыточную камеру. Тяжело? Умерь прыть. Главное, чтобы отступление не было обманом самого себя. Этот пункт системы чрезвычайно важный. Ведь обманешь не Господа, не Систему, а себя. И придётся платить — ни куда не деться. Как говорится: «За базар…»

С того дня, как я вылил на себя первое ведро ледяной воды, перестал попадать в больницы. Правда, по настоянию учителя, продолжал принимать сердечные лекарства. Но это не мешало мне почувствовать за спиной крылья. Почувствовать, как они набираются сил. А главное — я сам был причастен к тому, что со мной происходило.

Своими играми с водой я увлёк жену и маленького сына. Они тоже начали обливаться. А с сыном и его приятелем — соседом по лестничной площадке — мы бегали вечерами по снегу до получаса. И хоть бы что. Ребятня за свои подвиги получала роскошный румянец. Как же я был рад видеть малышню бодрой и здоровой. В такие минуты мне часто приходила в голову глупость: «А ведь это лекарство ни копейки не стоит!..»

Но слаб человек. Через три месяца мои домашние «предали меня» и я остался один. Для меня же моё малодушие могло обернуться суровой расплатой. Я это понимал.

А С Йозефом Vogel мы крепко сдружились.

Однажды вспоминая наши первые встречи, он сказал: «Знаешь, а я понял, что ты пойдёшь… Не сразу, но понял…»

Тут надо сказать, что много народу обращалось к Йозефу. Все они били себя в грудь, клялись идти за наставником вслед. А вскоре выяснялось, что они сачкуют, обманывают и себя, и наставника. И приходилось Йозефу посылать их подальше. Порою грубо. Потому и ко мне он сразу отнёсся суховато. И вот только теперь говорит: «А ты колебался, собирался с духом. И я тогда подумал: «Может, у этого дело пойдёт. Вроде не ошибся…»

Мой наставник шёл по системе вместе со своей женой Татьяной. Её фанатизм в соблюдении ритуала меня просто пугал. Я спешил перевести взгляд на Йозефа.

Раз в году Йозеф с Татьяной ездили в Донбасс, на хутор Кондрючий к Порфирию Корнеевичу. Туда съезжались его последователи со всей страны.

Йозеф звал и меня. Но смущал фанатизм Татьяны. Смущало увидеть на этом хуторе таких фанатиков целую армию. Мне было бы неуютно в её рядах. И потом: паломничество к Кумиру… Строить отношения с живыми Кумирами я, пожалуй, смог бы только умозрительно.

Вместе с тем, я относился к Учителю — к Порфирию Корнеевичу с глубоким уважением. Не только за его жизнь, похожую на путь Христа. Но и за плод его раздумий, который он подарил людям, и который называется «Детка». Краткий постулат — рекомендация поведения человека в окружающем мире. Простой. Коряво написанный, как писали первые апостолы — рыбаки и скотоводы…

К «Детке» Иванова быстро попёрли находчивые, шустрые хлопцы. Образованные, кандидаты (чаще всего почему-то) именно технических наук. Они приезжали к Иванову. Ходили за ним по пятам, поддакивали, записывали всё услышанное. На основании записей стряпали гладкие грамотные тексты. Потом издавали их в виде книг и книжиц. И неплохо на том зарабатывали. Порфирий Корнеевич, поди, и не догадывался. Он прозябал в божественном неведении и материальной скудости…

В пору появления этих книжиц, имя Порфирия Корнеевича было широко известно в стране. Но вот до того, официальные власти гнобили его во все тяжкие. Побывал старик и на Лубянке в лапах КГБ. Там его долго рассматривали сквозь толстую лупу на предмет: какой антисоветчиной дышит?.. В то время, как старик маялся одной мыслью: «Подарить физическое здоровье всему народу, строящему социализм…»

Пройдя сквозь пристрастные эксперименты, Иванов уцелел. Кстати, похожие эксперименты проделывали над ним и фашисты, когда захватили Донбасс. Возили его голого на мотоцикле в мороз. Сочли сумасшедшим и — не тронули. С Лубянки тоже — отпустили. А вот дома, на хуторе, местные власти ещё долго продолжали считать носителем идей, подрывающих основы Марксизма. И руки у них, потому, чесались.

Но время уже было другое.

Об Иванове Учителе стали писать газеты. И даже популярный журнал «Огонёк» разродился просторной статьёй в уважительном тоне.

149

Партийная конференция на оздоровительную тему

В Питере появилось целое общество последователей идей Учителя. Ряды его росли. Иногда они устраивали слёты в Доме Культуры Железнодорожников. В этих слётах участвовали и Йозеф с Татьяной. Они меня звали сходить послушать, посмотреть. Но что-то меня останавливало… В конце концов Йозеф даже упрекнул в неуважительном отношении к идеям Учителя. Пришлось идти.

Действительно, народу набилось целый зал. На сцене стоял длинный стол, покрытый зелёным сукном. За ним сидели самые заслуженные последователи Учителя. На столе были и классические графины с водой. Ни дать, ни взять — партийная конференция. Наверное, именно такого я невольно сторонился…

По регламенту сначала выходили на сцену те, кто во всю уже шёл по системе, рассказывал о своих достижениях. Выступления походили одно на другое. Мол, пошёл, обрёл полное здоровье и продолжаю следовать заветам Учителя…

Выступил и мой друг. Он говорил убедительно, искренность его была очевидной.

После выступлений «начинающих практикантов», стали брать слово зубры, сидевшие за столом. Настрой их выступлений был боевой, нахрапистый. Они говорили о том, что: «Придёт время, когда все религии на земле исчезнут. Их победит и вытеснит боевое Учение Учителя…»

Не хухры — мухры!..

Я ушам своим не верил. Радовался тому, что самого Учителя нет в зале. Стыдоба же какая!..

Смотрю по сторонам и вижу: слушают внимательно, кивают головами. Выступающие зубры совсем забыли об оздоровительной ипостаси системы Учителя. Они напирали и напирали на то, что пора системе завоевать мир. В их речах слышна была здоровая бойцовская агрессия против всех мыслимых и немыслимых религий…

Зашла речь и о тех, кто «сачкует», «халтурит» и только делает вид, что идёт по системе. Таких ораторы предлагали разоблачать и «гнать из наших рядов калёной метлой и в три шеи…» Их клеймили на все лады. Называли «предателями».

В перерыве я не удержался. Поднялся на сцену. Разгорячённые зубры жадно попивали воду из графинов, и продолжали токовать между собой о «предателях».

Спрашиваю у одного: «А вот, скажем, я пошёл по системе. Но дрогнул… Стал что-то пропускать… Потом снова начал… Я же живой человек. Могу колебаться. Могу ошибаться… Могу вдруг тяжело заболеть… Или, скажем, обстоятельства внезапные не позволяют мне выполнять всё в полном объёме… Такого человека вы тоже назовёте предателем?» «Да! — горячо отвечают мне двое сразу. — Такому не место в наших рядах!» «Такого — на мыло…» — поддакиваю. «Конечно! — отвечают с пафосной горячностью на полном серьёзе. — Молодец! Всё правильно ты понимаешь!»

«Мать родная!.. — подумал я, спускаясь со сцены. — Да это же не слёт последователей Учителя, а сборище дуроломов. Вон как ретиво! Как всегда… Доброе дело перековываем в окалину. Словом, опять: научи дурака…»

Я был расстроен. С печалью мысленно послал я их всех, сидевших за столами с графинами, подальше. От чего Порфирий Корнеевич стал мне ближе и дороже. Да уж, как заметил один настрадавшийся философ: «Плоды победы достаются мародёрам…»

150

Саня, сын Йозефа — На историческую родину — Маша-Машенька — Разруха девяностых… — Совхоз «Ручьи» — Веники — Клюква — «Держись! Заграница помогает!..»

У Йозефа от первого брака был сын Александр. В своё время он поступил в Политехнический институт. Учась в нём, между делом, основательно овладел немецким и венгерским. Йозеф был наполовину венгр. Наверно, поэтому.

Саня так насобачился в языках, что руководство института стало приглашать его в качестве официального переводчика на всякие казённые рандеву. Более того, он выезжал с научным начальством и в Германию. А когда институт был закончен, отработал на Северах по распределению три года и пристал к отцу: «Пора валить в Германию. На историческую родину. Помогай…»

К тому времени в Германии были сестра и брат Йозефа. Они перебрались туда из Мукачева, где родился и Йозеф. Сам он не хотел ни в какую Германию. Уж больно был он «простым советским человеком». И армию отслужил. В авиации. На Севере. И здесь в Питере, до инфарктов, он работал на фабрике Урицкого слесарем наладчиком автоматов, производящих папиросы и сигареты. На почве этой халявы он и курил как проклятый. Словом, почва для сердечных заморочек была основательной.

Йозеф очень любил русскую речь, русскую песню. Особенно народную. Бывало запоёт, я смотрю на него и думаю: «Какой очаровательный осколок Владимира Даля…» Но надо сказать, что и немецких песен с венгерскими он знал преизрядно. И любил их исполнять. Но русские — за их пронзительность — он любил больше…

Однако сынок его, был парнем настырным. Он давил и давил на папаню. И тот сдался. Жена Татьяна осталась в Питере, а Йозеф с Санею двинули на «историческую…»

Татьяне не очень нравилась Германия. К тому же ей не хотелось уезжать так далеко от хутора Кондрючий.

Со временем Йозеф выправил себе двойное гражданство. Стал часто и подолгу бывать в Питере. Он по нему тосковал.

Я к тому времени поздоровел. Даже перестал принимать сердечные лекарства. Как-то само собой получилось. Раз забыл принять, другой, а потом и — совсем забросил таблеточную терапию.

Йозеф приезжал летом или осенью. Мы бродили с ним по окрестным лесам и болотам. Любовались небом и травой. А осенью на Ладожских болотах провожали гусей. По такому поводу у нас всегда было и выпить на увеселение души, и закусить на потребу животу.

В одну из таких посиделок, поведал мне Йозеф сказку, сделавшуюся неоспоримой былью. Она касалась его сына Сани. Саня в новой жизни освоился довольно быстро, нашёл свою нишу. Он стал посредником между российскими фирмачами и немецкими. Помогал им завязывать контакты, заключать договоры в юридических руслах двух сторон. Дела его шли успешно, ведь ему близки были обе ментальности…

И вот однажды, Саня оказался по делам в Москве. Идёт по улице, думает о делах, но не забывает… Не забывает посматривать на девушек, любоваться ими. И долюбовался… Познакомился с одной. Звали её Маша. Она буквально два дня назад защитила кандидатскую по германской филологии.

И увёз Саня эту русскую девушку в свою неметчину…

Приехала она туда законной супругой Александра Vogel.

Мы с Йозефом, гуляя «…по просторам родины прекрасной…», непременно купались в реках или озёрах, независимо от погоды.

Помнится, в конце ноября барахтались мы в лесной речушке у моста. Пасмурно, снег хлопьями валит.

Стали выбираться из воды, а на мост машина легковая въехала. Остановилась. Вышел мужик. Уставился на нас с раскрытым ртом. Потом повертел пальцем у виска… А мы хохочем.

И как тут не вспомнить ещё раз моего дорогого друга вот по какому поводу.

В начале девяностых, когда рухнул сам собой Советский Союз пришло лихое время. Стало голодно и в Питере. Опустели не только полки продуктовых магазинов, но и магазинов ширпотреба.

Население было больше всего озадачено тем, как добыть впрок хоть чуток сахара, крупы, муки, постного масла.

Приходилось туго и мне с моей семьёй. По сути дела уже сосали лапу. Но странно, паники в душе я не испытывал. Всё думалось: бомбы не сыпятся и — ладно. Чай, не война. Как-нибудь да авось… выгребем…

Стал я с другими по ночам бегать на поля в совхоз «Ручьи». Вспоминалась война, когда по ночам тырил в колхозных полях колоски ржи…

Теперь-то было проще. Животного страха не испытывал. Другие времена пришли.

В совхозе «Ручьи» тырил я картошку, морковку, свёклу. Больше, правда, старался заработать, официально подряжаясь на уборку.

Что ещё? Ездил в лес. Там нарезал берёзовых веников. Сушил дома. Потом ездил на площадь Мужества к бане. Продавать. Таких сообразительных продавцов у бани хватало.

Мне хотелось поскорее избавиться от этих веников — прелесть торговли была выше моего понимания — и потому я продавал их дешевле, чем другие. Конечно, моё штрейкбрехерство быстро всплыло. Конкуренты мои мне как-то вломили причитающихся пиздюлей по щадящей программе: не искалечили… А тут, аккурат, приближалась осень. Запахло на болотах клюквой. Какая славная мирная картинка рисовалась в моём мозгу в связи с клюковкой!.. Собрать, перебрать, разложить пакетами по 1 кг и — тащить на рынок. Здоровый, рациональный план начинающего предпринимателя. Не учёл только одну чепуховину: не всякий жид пожинает прелести гешефта, как это принято думать… Вот и я. В очередной раз лизнул ту самую замороженную железяку… А ведь уже взрослый.

В деталях всё обстояло так.

Съездил в лес, набрал корзину отборной клюквы. Перебрал. Разложил в пакеты порциями по килограмму. В каждый пакет я старательно выкладывал на 100 грамм более. Тем самым показывая Господу, что не принадлежу к породе тех, кто готов на чужом горбу в рай въехать…

Сходил на торговую базу у нас на Покорённых. Узнал почём деловые продают клюкву.

Продавать тут же, рядом с «мироедами» я не стал.

Вышел за ворота торговой базы, поближе к остановкам автобуса. Тут и решил открыть свою коммерческую точку. Как раз для тех, кто выходит из автобусов и спешит на рынок. Заодно и для тех, кто идёт с рынка. Этим своим стратегическим решением я даже восхитился. Мне вдруг подумалось, что у меня всё будет тип-топ, заработаю. И ещё подумалось: «Ну, вот, в условиях суровой жизни начнём постигать азы элементарной коммерции…»

Мысленно разглядывая безобидность этих азов, я разложил десяток пакетов с ягодой в живописный ряд. Остальная ягода в пакетах хранилась в коробке, притороченной к тележке на колёсах.

Невольно залюбовался пасьянсом из пакетов. И опять мелькнуло: «Будет удача!»

Ко мне подходили, рассматривали пакеты, брали в руки. Я расхваливал товар. Предлагал проверить безменом, дабы покупатель видел, что продукта он унесёт больше. И по цене меньшей, чем на рынке… Я и тут решил показать фигу матёрым торговцам. Вернее, мне хотелось поскорее расправиться с этой скучной практикой торговли.

Всё было чудесно. У меня уже купили несколько мешочков моего товара. Я уже строил радужные планы по покупке зимней обувки для сына, но в это время…

В это время к остановке подъехал навороченный «Мерседес». Я с тоской почуял неладное. Двери его открылись. Мужики, не вылезая, долго смотрели на меня. Стало ясно: «классового врага они вычислили точно».

Вышел молодой, бритоголовый, весь ладный, круглый. Роль таких первыми заваривать кашу. Тут я ещё больше затосковал. Он подошёл, спросил: «Против кого дружим?..» Я не понял, пожал плечами. «Почём клюква?» — спрашивает сурово. Я назвал базарную цену. «А почему не на рынке торгуешь?» «Я же не постоянный торговец… — замямлил. — Вот набрал чуток… Думаю, продам, да на автобус… Жена сказала: «Продай!» Вот я и сунулся…» «Что ты тут мне хренотень заплетаешь?!. Собирайся и мотай отсюда по холодку. И чтобы больше на глаза не попадался… Понял?» «Понял», — говорю.

«Мерседес» отвалил в сторону рынка.

Я загрустил, стал собирать свои порцайки. А потом подумал: «Может так, для кипиша ребята — попугали, на понт брали… Может, и забыли про меня. Уж наверняка есть у них дела посерьёзнее, какие-нибудь стрелки — сходняки стреляльные».

В это время слышу кто-то нетерпеливо сигналит. Поднимаю голову — «Мерседес». Тот самый.

Выходит кругломордый. За ним ещё двое. В малиновых пиджаках и с узкими чёрными галстуками. Руки в брюках.

Неспеша двигаются ко мне.

«Ты что, сучий потрох?.. — говорит кругломордый. — Было сказано: вали!.. А ты решил, что с тобою шуткуют?..» — и он с яростью стал наступать на пакеты каблуком. Вдавливал глубоко в землю и поворачивал то в одну сторону, то в другую. По ранту ботинка, к каблуку струйкой проползал клюквенный сок. «Ну что ж ты, гад?! — говорю — Я же просто не успел собраться…»

Один из подошедших малиновых пиджаков двинул меня в скулу. Удар был внезапный, сильный. Свалился, как подкошенный. «Чтоб больше здесь не мельтешил…» — сказал хриплым голосом.

Всё это творилось на глазах публики, выходившей из автобуса и садящейся в него. Никто не посмел и рта раскрыть. Братаны были здесь хозяевами. Словом, всё походило на съёмки «НТВ-ешного» кино, какое нам кажут теперь каждый вечер.

Вот так везло мне в самом начале 90-тых… Когда огромная страна рушилась, оседая своим неповоротливым грузным телом.

И вдруг… Какой-то звонок. Велят явиться по определённому адресу за получением посылки. Долго не мог представить себе о какой посылке может идти речь в такое боевое время.

Поехал. Явился. Просто называю фамилию. И предъявления паспорта не понадобилось. Выносят коробку. Небольшую, но тяжёлую. На ней чегой-то по-немецки. Сразу шевельнулось: Санька… Йозеф… И точно. Из Германии, с водителем дальнобойной фуры заслали. И что странно: не пропала в пути…

Коробку я вёз домой, тихо насвистывая бодрящие марши. И как же мне не терпелось окунуться в её нутро. Едва сдерживался.

Дома мы окунулись в это нутро всей семьёй.

Коробка включала в себя все виды недельного питания для воина-десантника бундесвера. Мы обалдели, когда увидели что к чему. Кроме кучи консервов со спецгалетами вместо хлеба, тут было и курево со спецспичками, и витамины на все случаи жизни, и шоколад, и даже реагент для очистки сомнительной питьевой воды. Всё было толково продумано. Ну, как водится у них… На то они и немцы!.. Не спроста в старину на Руси говаривали: «Немец хитёр: обезьяну выдумал…»

Эта коробка поила и кормила мою семью больше месяца. А через два месяца пришла ещё одна такая. Всё с той же запиской внутри: «Санька! Держись! Заграница помогает!..»

151

Издательство «Советский писатель» — Лиля Андреевна — Облом, или Заслуженное получение по мордасам…

За шатаниями по глухоманям, за лежаниями по больницам, я вконец одичал. Мне было легче сварганить стих или рассказ, нежели отнести его в такое место, где его, может быть, прочтут и, может, напечатают…

Года за два, как затрещал по швам «Союз нерушимый», Валера Попов — мы с ним встретились случайно на Литейном — привёл меня в издательство «Советский писатель».

Обычно, проходя мимо этого издательства, я испытывал некоторый трепет. В нём издавались не только казённые конъюнктурщики, но и беспримесные таланты. Я полагал, что таковых здесь больше, чем в любом другом издательстве Питера, и потому смотрел на вывеску учреждения, как на заоблачную вершину Гималаев…

Попов познакомил меня с редактором Лилей Андреевной Николаевой. Я без всякой надежды показал ей свои закрома прозы из наработанного для взрослого читателя. Она отнеслась с интересом. Сказала, что можно сделать неплохую книжку. Мне не верилось, что такое возможно.

Но началась работа. Был заключён договор. Я получил аванс. Мне было страшновато его тратить — а вдруг потребуют обратно… Когда разглядят что конкретно автор нагородил…

Так и не приобрёл я навыка делового получения гонорара, с последующей тратой его на банальные житейские нужды.

Наступил 1991-й год. Страна затрещала. Многое посыпалось, повалилось.

А рукопись была уже готова. На титульной странице стоял лиловый штамп «Разрешается в набор» со всеми подписями и с «Паспортом к рукописи».

Отправили в типографию.

Тут выясняется, что там пошли заморочки с бумагой. То она есть, то — её нет…

Было ощущение, что мы опять ввергнуты в водоворот войны. День воспринимался, как бой местного значения. «Снаряды противника» ложатся то слева, то справа. Того и гляди — накроет…

Однажды Лиля Андреевна говорит мне с тревогой в голосе: «Завтра обязательно зайдите к Помпееву. Он на днях едет в Москву. На окончательное утверждение списка выпускаемых авторов. Поговорите. Напомните о себе. Чтобы он оставил вас в списке…»

Я был признателен Лиле Андреевне за столь важную информацию. Но воспользоваться ею не сумел. В ту ночь я по «скорой» залетел в больницу. В заведение, о котором забыл и вспоминать. Это надо же было так вмастить!..

Да, «на войне, как на войне…» Волной от «разрыва снаряда» вышвырнуло меня из списка…

Теперь никто и никогда не увидит моё фото во всю страницу. Не прочтёт редакционную аннотацию, столь любезную авторскому сердцу.

Отбыв больничный срок, я приехал к Лиле Андреевне. Она была огорчена тем, как всё случилось. Пришлось её успокаивать, объяснять, что я с самого начала не мог поверить в чудо: держать в руках эту книжку. Вот и получил по мордасам, вернее по заслугам…

152

Обошлось… — Долгая дорога в гости — Приезды Йозефа — Кочешок на щишки…

Россия поднималась из нокдауна. Слава Богу, без кровавой бани. Обошлось…

Пришёл день, когда Саня Vogel привёз ко мне папаню Йозефа на своей машине. Йозеф, взял меня за руку. За другую — Саня. И повели они меня по конторам, которые выдают загранпаспорта и визы, дабы погостил я у друзей.

Я ходил с ребятами, как в тумане. Всё ждал, что меня вдруг тормознут за какие-нибудь прегрешения перед государством, которые я тщательно скрывал и от себя. Скажем, за воровство свёклы в совхозе «Ручьи», или за продажу банных веников по явно заниженной цене… Но почему-то этого не случилось. Вернее чуть было не случилось.

Стоит рассказать про это «чуть…»

Произошло оно, когда мы подкатили к российско-финской границе под Выборгом.

Меня пригласили в будку для проверки документов. Молоденькая, красавица в пограничной форме разглядывая мои документы с изнанки, вдруг сказала: «Вот мы вас выпустим, а вы возьмёте и не вернётесь?..» Опять то же самое… Буквально слово в слово то, что гуторила мне когда-то Инна Геннадьевна Одоевцева в присутствии сурового дяденьки…

И я, вместо того, чтобы послать красавицу в пилотке куда подальше, да задать наш типичный боевой вопрос: «А твоё какое собачье дело?!.», стал мямлить, что у меня тут на родине остаётся семья в составе пяти душ… Что, куда ж мне от них… Словом, и здесь — на крайней точке отчизны взяли и плюнули, походя, в эту самую… в душу. А я сглотнул его. Словом, опять прогнулся…

Да, нажил невольную мозоль страха, похоже, с того момента, когда на меня собачонка выпрыгнула из клумбы. А, может, куда раньше…

Долго тот плевок рассасывался под воздействием прекрасных видов природы Финляндии, Швеции, Дании и самой Германии. Под дружелюбными улыбками людей, которых я видел впервые, и языка которых не знал. Ну, и конечно, под весёлую чарку и мой тост «Чтоб дети грому не боялись!», под тост Йозефа «За дружбу и любовь!». Благо, и солёных огурчиков и спиртяжки, и сала со ржаным хлебушком — заготовлено было основательно. Ведь за границу ехали…

Не забывали мы и поминальную чарку.

К тому времени ушли из жизни жена Йозефа Татьяна, наш общий друг Юра Раков, мой учитель по ловле рыбы на дамбе, — Боренька Натёсов…

В самом начале пути, когда ехали по Финляндии, я рассказал о гибели брата отца на полуострове Ханко. Так Саня, не поленился, свозил нас в те места, и мы с Йзефом помянули Леонида Марковича, погибшего на минном поле…

Пользуясь двойным гражданством, Йозеф приезжал не просто ко мне в гости, но и по делу. Дело заключалось в получении советской пенсии, которою он тут заработал, и которая копилась к его приезду.

В такие дни мы с ним бродили по городу, по которому он там в Германии тосковал. Бродили и по лесам, по болотам вдоль рек и озёр. Чаще всего ездили на Ладогу…

Я с грустью замечал, что качество русской речи моего друга всё более тускнеет. Он замечал и сам. При этом изрядно смущался.

Иногда мне казалось, что жизнь на Западе меняет и его самого. Элемент холодного рационализма проступал всё явственнее. Но вдруг, на банальном житейском повороте, вдруг выяснялось, что скорбеть ещё рано. Вдруг из моего друга вылезала такое совковое мурло, какому, видимо, никакой Запад не придаст приличествующие черты цивильной отёсанности…

Как-то осенью бродили мы у Ладожского озера. Искупались. Идём краем совхозного поля. Слышим и видим, как трактор убирает капусту.

Вдруг мой Йозеф застывает столбом. «Ты гляди! — говорит, кивая на трактор. — Убирал, а вон какую гряду кочанов оставил и усвистал. Не заметил что ли?..» «Да чёрт с ним! — говорю. — Нам то что? И, потом, этот трактор, вон уже — возвращается». «Слушай, — говорит мой друг, не обращая внимания на моё замечание, — я пойду один кочанчик прихвачу. Щишки свежие сварим».

А то, что такой качанчик на этой земле можно купить в магазине, ему и в голову не пришло. И это при том, что у нас и денюжка на качанчик нашлась бы… Но он заспешил по грядам. «Ты что? — кричу. — А поймают? Я-то ладно. А ты же — иносранец! Соображаешь?!.» «Да, может, обойдётся. Из-за одного качанчика-то…» — не слушает меня. Ну, чем не совок?..

Я не на шутку заменживался. Из этого же могут состряпать целый политический скандал. А этот балбес мой — не рюхает…

«Выходит, ничему тебя пока что Германия не научила», — думаю про себя.

А он выбрал кочан. Выдернул его. Тракторист увидел. Высунулся из кабины, показал кулак. Но показал с улыбкой. В ответ Йозеф махнул рукой, мол, иди ты в баню, и тоже улыбался трактористу широко и приветливо. Словом, стырили мы качан с казённого поля. Но всё обошлось. По-нашенски…

«Знаешь, Йозеф, — говорю — что-то на тебе не видать европейского загара благопристойности. Ну, будто никуда ты не уезжал из родных дебрей…»

Мой друг обалдело застыл. На лице его отразился мучительный труд по перевариванию моей корявой сентенции. Из ступора я вывел его предложением двигаться домой, да заняться свежими щами…

153

Ещё об одном иностранце советского разлива — Своих мало, берём чужих… — «Сироты в розницу»

Встречаясь с Йозефом, я не раз вспоминал ещё одного, близкого по духу, «иностранца» советского разлива.

Познакомился с ним в Риге. Он там был прорабом наладочного участка. Звали его Володя Ярыгин.

Бывало приезжали мы с Зайцевым, и пока шли поиски удобного жилья на срок командировки, ночевали прямо в его кабинете. По этому поводу хозяин добродушно и весло шутил.

Это был знающий специалист и очень сильный руководитель. Я никогда не видел, чтобы он кого-то поносил, с кем-то выяснял отношения на повышенных тонах или лелеял мысль о мщении «подсуропившему». Он всегда находил выход логично-толковый и «бескровный». Мне казалось, что внезапно озадачить этого человека просто нельзя. Не отсюда ли проистекало его добродушие и великодушие, искреннее желание подсобить, помочь?.. Он был внимательным к людям. Его любили и уважали. А наше Питерское начальство ещё и очень ценило.

Но… в тихом омуте черти водятся… Так у прораба Ярыгина была страсть к картам. Похоже, он знал все виды манипуляций с картонками, уложенными в строгие колоды. Свои способности этого толка он не афишировал, а вместе с тем, случалось, что улетал на выходные в Москву и там играл в карты с министерскими чиновниками. И общество изысканное, и смысл игры обретал весомую материальность…

Иногда его приглашали на определённый цикл лекций в вузы Риги. Это очень важный момент. И вот почему. Когда посыпался Советский Союз, когда началась растащиловка земель по углам, один из протеже Ярыгина, бывший студент, уехал в Америку. Очень быстро нашёл достойное применение своим способностям и стал звать своего бывшего учителя к себе, подальше от раздрая, охватившего всю Прибалтику. И Ярыгин, после некоторых колебаний уехал. Понятное дело: картёжная душа падка на рисковые ходы. К тому же, его ученик стал уже вице-президентом солидной компании.

Так он оказался в Америке с женой Ирочкой и дочкой.

Бывший ученик обеспечил Ярыгина достойной работой, но вскоре с ней пришлось завязать по причине начавшихся проблем со здоровьем. К тому же Владимир нашёл наконец-то применение своим великим картёжным способностям, что было весьма приятно его рисковой натуре. Нет, он не организовал «Всемирный институт преферанса». В отдельной комнате у себя дома он расставил столы на которые взгромоздил ряд компьютеров (четыре штуки) и стал играть на биржах, торгующих акциями. Играть на понижении и повышении курсов… Тут-то и пригодились ему великие картёжные способности чуять, видеть и предвидеть.

Пока он осваивал игры с акциями разных стран, его дочка выросла, вышла замуж и зажила своей взрослой жизнью.

Как он писал мне в последствии: «…Мы с женой достигли такого уровня сознания и благополучия, что почувствовали себя вполне счастливыми людьми. И мы сочли себя обязанными разделить наше счастье с самыми несчастными людьми на свете. Это дети-сироты. Усыновление — единственный шанс изменить их жизнь…»

И он поехал с женою Ирочкой в Россию, как говорится, проведать Отчизну. Приехали, зашли в детдом. Увидели брата с сестрой 12 и 14 лет. Усыновили. Позже узнали, что у этих ребят есть младший брат 7 лет. Год его искали. Нашли случайно и тоже его усыновили.

Из письма Ярыгина: «Не забуду, как строгая судья в России спросила нас: «Осознаете ли вы всю глубину ответственности, которую принимаете на себя, усыновляя ребенка с диагнозом олигофрения в стадии дебильности?» Мы с женой целую минуту смотрели друг другу в глаза прежде чем ответили «Да».

Из письма Володи по прошествии ряда лет: «Сейчас мальчик (которого год искали) успешно учится в 4-м классе обычной школы. Дочь окончила школу, вышла замуж и уже родила нам внука. Старший сын оканчивает 12-й класс частной военной школы и хочет стать офицером морского флота».

И вот смотрю я на присланную фотографию, на коей славная мордуленция молодого человека в ладной форме морского офицера…

И ведь усыновляли ребят Володя с Ирочкой не по блату… А как и прочие америкосы: тяжко, мучительно, преодолевая заковыристые бюрократически-издевательские препоны. А ведь он знал. Хорошо знал. Изнутри знал: как, что и почём…

Не выдержала душа. Взял и написал солидную статью о всех своих мытарствах на родной земле. Написал и отправил её не в «Санди Таймс», а в родной «Огонёк». И журнал статью напечатал. «Есть многое на свете друг Горацио, что недоступно нашим мудрецам…»

Статья называется «Сироты в розницу». «Огонёк» № 15; 10–16 апреля 2006 года. Володя подробнейшим образом рассказал о своём пути по чиновничьим коридорам. В его рассуждениях никакого желания «накатить бочку». Он не брызжет слюной неприязни. Он говорит только о том, как должно делать доброе дело без плевков в души «усыновляемым» и «усыновителям». Вот, скажем, простой довод в пользу усыновителей из Штатов: «В Америке в каждом общественном туалете, даже придорожном, обязательно имеется столик для пеленания ребенка. И не только в женском, но и в мужском!»

Славный мужик был Володя Ярыгин. Скончался от рака крови 4 сентября 2006 года.

…Я смотрю на фотографию. На ней много-много улыбающихся взрослых, а ещё больше улыбающихся детей. Это губернатор штата устроил очередной приём в своей резиденции для семей с усыновлёнными детьми. Весёлый пикник.

Кто сидит на траве, прижимая к груди своё сокровище. Кто стоит, положив тёплую родительскую ладонь на милую головушку… Я всматриваюсь в лица и ищу взглядом Вовку Ярыгина с Ирочкой, их младшего сынулю…

154

Почтовая открытка — Карты судьбы вдруг легли на удачу — Париж, Сена… — Клошар — Наши в Лувре — Агент шайки педофилов…

В те годы, когда я усиленно осваивал больницы Питера, однажды, после «очередной ходки», встречаю Валерия Попова. Приглашает к себе. Он только что побывал в Париже, был полон впечатлений. А тут я подвернулся. И мне его живой рассказ был лекарственнее больничных капельниц.

На радостях я не удержался и прочёл свой белый стих, когда-то давно мною написанный после очередной поездки в Сибирь. В моём «изделии духа» я, по внезапной прихоти, сравнивал цвета воды Невы, Волги, Енисея и… Сены…

Ну. ладно, Нева, Волга, Енисей… Родные водоёмы, под рукой. Но Сена… Написав этот стишок, я продолжал жить с отягощённой совестью. Ведь явно про цвет воды в Сене наврал… И даже моё природное право на сочинительство меня не утешало.

Делюсь с Валерой своими горестями по этому поводу. И тут он достаёт открытку. Обычную почтовую.

На ней цивильная набережная с деревьями. Река. Течёт… «Вот вам ваша Сена…», — говорит.

Я так и вонзился взглядом. В башке лихорадочное: «Тот цвет — не тот… Наврал — не наврал…»

«Да не майтесь! — догадался Попов. — Это же открытка, фотография!..»

Берёт и пишет на обороте: «Желаю увидеть всё это своими глазами…»

Я ушёл от него, унося в кармане подарок. Даже в метро доставал и вглядывался. В цвет Сены… Вглядывался, полный прежних сомнений…

Летели годы. Пришло время, когда подули ветра перемен, нарождалась совсем иная жизнь…

Я уже и забыл про открытку. Но тут неожиданно карты судьбы легли на удачу, какая мне и во сне привидеться не могла.

Через знакомых на меня вышел агроном из Омска. Приехал в Питер навестить родных. Выясняется, он родился под Москвой. В детстве всё свободное время ошивался на тренировочных базах наших лучших футбольных команд. Видел тренировки знаменитых футболистов той поры. Со многими был знаком. А болел со всей мальчишеской страстью за ЦСКА.

И вот «на склоне лет» вспомнил он то своё детство. И написал воспоминания о некогда знаменитейших футболистах, какими они ему запомнились. Молодыми, талантливыми, не щадившими себя в футбольных сражениях… Много любопытного помнил он о Боброве, Яшине, Симоняне, Ильине, Стрельцове, Гершковиче и о прочих знаменитостях.

Попросил он меня посмотреть его записи. Материал мне глянулся. И агроном — тоже. Я слегка почистил текст, предложил несколько иную композицию общего построения. Хозяин не возражал. А когда мы в последний раз как следует вместе всё просмотрели, — остался доволен.

Я ему сразу сказал, что помочь с желаемой публикацией не смогу. У меня на этом фронте сплошные неудачи.

Он сказал, что напечатает воспоминания у себя в Омске. Что ему обещали, разговор о том уже был.

А через несколько дней он звонит: «Как вы смотрите, чтобы съездить автобусом на девять дней в Париж?» «Куда-куда?!.» — спрашиваю очумело. «Да в Париж… Есть такой городок… — смеётся. — На экскурсию…» «С каких шишей?..» «Понимаете, я хотел бы вас отблагодарить… Тут у меня сестра работает в Турагентстве… Берётся организовать не дорогую путёвку…»

Предложение повергло меня в шок. Попадание было в самое яблочко. И вот почему. О Париже я начал мечтать, ещё в армии. Брал в библиотеках всякие книги-путеводители. Читал, изучал в какую сторону загинаются Большие Бульвары за Триумфальной аркой, какова общая площадь острова Сите и по какую руку любят больше кучковаться художники на Монмартре, если смотреть оттуда на сам город, когда Сакре — Кёр у тебя за спиной. Много всяких вопросов волновало меня тогда, когда я склонялся над топографией божественного пространства в самом сердце Европы… Да, было отчего одуреть…

Но очухался. Начал действовать. По-нашенски. Насушил сухарей. Купил пол кило сала и два кило яблок. Взял термос с чаем и литр водки. Поехал внедрять в заграницу нашу ментальность. Действовать я собирался ненавязчиво, экспериментируя только на себе…

Разумеется, и на минимальные карманные расходы я тоже наскрёб.

Надо сказать, что на тот момент, благодаря системе Порфирия Корнеевича, чувствовал себя физически уверенно. Ездил в леса по грибы, по ягоды. Отправлялся на дамбу в устье Невы, по крупную рыбу, с ночевой. И всё же тревога была.

Своеобразие конкретики самой поездки я начал осваивать со Пскова. Когда остановились на бензозаправку. Можно было размять члены и посетить туалет.

Он оказался один: и для дам и для мужуков. У входа стоял амбал омоновец в спецодежде спортивного кроя, с раскрытой кобурой на пузе. Из нее не шутейно поблескивала воронёность.

Человек с оружием требовал пять рублей для входа в заведение.

Получив мзду, он еще долго провожал суровым взглядом удаляющегося в интимный кабинет. Словно где-то там могла быть некая дверь, через которую можно было уйти сразу и прямо за границу. Конечно, охранника огорчало то, что человек может смыться навсегда и всего за пятёрку.

Потом был Минск. И тоже с вооруженным до зубов мордоворотом у писсуара. Он, как и его псковский коллега, тоже сшибал деньгу. И не зайчиками, а полноценными пятирублевиками. Эдакая шенгенская валюта на постсоветском пространстве…

Разумеется, за пределами автобуса было много всякого, куда интереснее охраняемых туалетов. Было и на что посмотреть в окно, полюбоваться. Во время такого любования я вдруг задумывался: а не мало ли я взял с собой натуральных аптечных лекарств?.. Признаться, с самого начала всей «авантюры», всё же побаивался выдержу ли путешествие физически. Особенно пугало: вдруг по нездоровью окажусь кому-то в обузу…

Выдержал. Самым верным и надёжным препаратом для поддержания кондиций оказалась она самая — сорокоградусная…. Впрочем, как и предполагалось.

Зато изрядный груз таблеток весьма пригодился для лечения моложавого бабья, которое ехало со мной в автобусе. Видно было, что дамочки состояли при не бедных мужьях. Ехали в основном за тряпьём, которое в заграницах куда дешевле. А время езды коротали за просмотром фильмов «типа про Кинг-Конга». И так переживали судьбу высосанного из пальца чудовища, что пачками, на полном ходу автобуса, заболевали. Тут-то мои лекарства и находили своё применение.

Вот и Париж… Прогуливаясь по его уличным камням днём и ночью, я наконец-то почувствовал почему он — столица Мира. Правда, объяснить это себе аргументированно — не получалось…

Конечно, при свете дня, я первым делом кинулся к Сене. Вглядывался в цвет её воды, в берега… И, как ни старался, никак не мог поставить Сену, в этом плане, на высокий пьедестал, на каком объективно располагались у меня Нева и Волга с Енисеем… Уж как я только не старался!.. Передо мной была наша скромная Фонтанка…

Да, тогда, в своём стишке про Сену, я действительно сочинил… Милой Сеночке не хватало благородной мощи моих рек. Я признавал это с огорчением и грустью. И, вместе с тем, в самой тёмной глубине души, ощущал скромную гордость. За своих…

Но огорчение за «скромность» Сены утихает во мне, когда я вспоминаю мужика на берегу реки.

Явно клошар. Крупный, с чёрной бородой, улыбчивый. Валялся на траве, лицом к солнечному небу. Руки заведены за голову. Одна нога закинута на другую. Ступни голые, крупные с грязными пятками. И даже эти пятки сверкали… как мне показалось, достоинством. Было видно, что клошар кайфует от органики своего безделья. Что он в ладу с собой и с миром. Проходившие мимо, улыбались ему. И ни одного осуждающего взгляда в его сторону. Эта человечность Парижа ощущалась на каждом шагу…

Я засматривался не только на живописных бродяг (по нашему: бомжей) у мостов Сены.

Совсем иначе вглядывался в девичьи и женские лица. С тайной надеждой на удачу, выискивал проявления неповторимого шарма красавиц парижанок. Но что-то не везло… Не думал, что в этом смысле Париж меня так разочарует.

Не выдержал, обратился со своей головной болью к служителям отеля, в котором мы остановились. Людочка, которая пасла наше туристское стадо, помогла мне в общении со служителями. Это были парни и девчонки — исключительно темнокожие. Но с очень правильными, чисто европейскими, чертами лица. Как выяснилось — парижане уже в третьем поколении.

Темнокожие парижане со смехом уняли мою головную боль. Оказалось, что верные рыцари блестящих дам предпочитают прятать их в глубинах роскошных лимузинов. Так, на всякий случай. А, может, всё же, из ревнивых побуждений самцов?..

Словом, увидеть красавиц просто на улице, лакомящихся жареными каштанами, — большая редкость. Однако мне было предложено не терять надежды.

Актуальность такой надежды утратила остроту, и я вспомнил про открытку, подаренную мне когда-то Поповым. Я её взял с собой. А тут, аккурат, у нас по программе экскурсия в Лувр. Пошли.

Тут же, где нам вручали входные билеты, оказалась почта. Я зашёл. Увидел мужика с круглым раскрасневшимся лицом. Я достал открытку и — к нему. Мужик заулыбался, понял всё, и так озорно саданул тяжёлым штемпелем по чистому полю открытки, что я в благодарность от души пожал ему руку. Кажется, мы расстались друзьями.

Оставалось довезти открытку до Питера и при случае показать дарителю с неопровержимым доказательством: пожелание сбылось.

Но всё имеет теневые стороны. Даже экскурсия в Лувр…

Группу нашу вела девушка по имени Наташа. Она когда-то окончила Московский университет. Здесь вышла замуж и стала парижанкой. Везёт же кой-кому!..

Наташа несколько раз просила не пользоваться фотоаппаратами со вспышкой. Это строго запрещалось. Многие работы были такими древними, что уже боялись и просто дневного света. «Учтите, если вспышки заметит секюрите, — сказала наш гид, — нас тут же выведут».

Вроде всё ясно. Проходим один зал, другой. В третьем вдруг: «чик-чик!», «чик-чик!» Наши бабёшки защёлкали своими машинками.

К Наташе подходит мужик с тонким бледным лицом. Выговаривает что-то очень строгое. Та растерянно кивает головой, извиняется, просит о снисхождении явно.

«Бабоньки, дорогие, — не выдержал я, — нас же предупреждали… Заставляем человека за нас, балбесов, краснеть».

Полное молчание.

Идём дальше. Прошли опять несколько залов. Наташа вроде оправилась. Рассказ её живой, льётся свободно. И вдруг: «чик-чик!», «чик-чик!»

К Наташе подходит очередной секюрите. Явно спрашивает: откуда дикари?.. Лицо Наташи покрывается пятнами стыда. Она опять растерянно лепечет что-то, извиняясь. Служитель жестом просит нас на выход. И я опять не выдерживаю: «Да мать вашу за ногу!.. Бляха-муха!.. Лахудры стоеросовые!.. — ору, — Сколько говорить?!..»

Секюрите смотрит на меня. То ли понял, то ли боевой тон краткой моей речи возымел на него успокаивающее действие. Погрозил пальцем, отошёл в сторону.

Экскурсия закончилась благополучно, а на душе — гадко. В Лувре побывал. В святом месте… Ан и тут не удержался — рыло дикарское показал.

Однако оборотная сторона медали «Париж» для меня продолжилась. На Монмартре.

Там мы должны были собраться к определённому времени у церкви Сакре-Кёр. Для очередной экскурсии.

Я приехал пораньше. Гуляю. Любуюсь. Вдруг натыкаюсь на уличного торговца… белыми грибами и лисичками. Кое-как выяснил у хозяина, что это — из Польши. Я умиленно забалдел от присутствия «нашенского элемента» здесь — на улочке Монмарта. Пусть хоть это…

Продолжаю гулять. Любоваться. Вижу: игровая площадка для детворы. Между двумя улицами. Закрыта металлической сеткой со всех сторон. Даже сверху — чтобы мяч не улетел на дорогу. Ячея у сетки крупная — всё хорошо видно.

Меня поразили оригинальные игровые сооружения. Я таких не видел.

И детворы на площадке много. Разновозрастная. Кто сооружения испытывает, кто мяч гоняет.

Уж так понравились мне эти сооружения, что я достал фотоаппарат и стал снимать. Щёлкаю с увлечением, в разных ракурсах. И счастливую ребятню — тоже щёлкаю с удовольствием.

Кто-то тронул моё плечо. Оборачиваюсь — ажан. Говорит что-то. Я достаю паспорт, показываю. Однако он жестом велит следовать за ним. Пошёл. Не далеко оказалось. Привёл в полицейский участок. Взяли у меня паспорт. Куда-то с ним ходили.

Я ничего понять не мог, пока не пришёл ажан славянского разлива — из сербов. И тут не сразу, но дошло: меня приняли за агента международной шайки… педофилов. Так был истолкован мой «профессиональный» интерес к детям. Словом, у «хваленых буржуинов» тоже хватает придурковатых…

155

Выступления — Николай Прокудин — Сюрприз — Невская дамба — Саша Иванов

Узнаю, что Союз писателей устраивает творческие встречи с читателями Ленинградской области. И не только Ленинградской.

Планируются такие встречи заранее. Несколько прозаиков и поэтов садятся в микроавтобус и едут в «глубинку».

Закопёрщиком этого дела был и остаётся прозаик Николай Прокудин — человек энергичный и находчивый. Может, потому и вернулся из Афганистана живым…

Узнал я о самом мероприятии где-то через год, после того, как оно было организовано впервые. Подумал, что всё это для круга «широко известных». Но оказалось, ничего подобного. Попов дал мне телефон Прокудина. Я позвонил, встретились, поговорили. Я был взят в пробную поездку.

И пошло — поехало… Наконец-то у меня была возможность проверить свои вещи, увидеть реакцию. Это было чертовски важно. Тем более, что ни публикаций, ни книжки впереди не маячило.

Выступал я перед детьми в библиотеках и школах. Была возможность проверить качество вещей. Эксперимент был «чистым». Я видел: вещь, написанная давным-давно, сохраняет свой аромат, остаётся живой — трогает. Трогает тех, кто родился и рос уже в совсем иное время…

Разумеется, я не шибко-то обольщался. Одно дело — восприятие на слух, другое — только глазами, только чтение.

Однако реакция ребят радовала и бодрила. А главное — разжижала мои сомнения, которые вечно норовили сгуститься.

А однажды в городе Гдове… В каком-то большом зале, в котором собрались ребята пятых классов, я достал свои бумажки, изготовился к чтению, а мне говорят: «Присядьте. Мы вам тут сюрприз приготовили…»

Я был не прочь передохнуть. Тем паче, что у меня в тот день это было третье выступление.

И вот выходят по одному ребята. И читают мне… мои стихи. Наизусть. Пятнадцать человек…

Стихотворение у каждого написано и на бумажке. Чтобы я, значит, удостоверил своё авторство своим факсимильным росчерком.

Остатки того дня я прожил как в тумане — ни чегошеньки не помню… И было от чего. У меня же ни одной книжки стихов. Публикации — большая редкость. И сайта в интернете у меня нет… Где и как нарыли?..

Оказалось, нарыли всё-таки в интернете… А я тогда, от ошалелости, даже не сообразил спросить имя и отчество той, учительницы, которая подвигла ребят соорудить мне такой сказочный подарок.

Ошалелость моя от той поездки затянулась.

Через несколько дней я со своим другом Сашей Ивановым были на дамбе, в устье Невы. Приехали вечером, с ночевой. Расположились на третьем мосту.

Был тёплый сухой вечер бабьего лета.

Расставили десяток своих донок. Теченья со стороны города ещё не было. Потому и не было ещё клёва. Саамый раз спокойно пропустить по рюмке. Заодно помянуть общего друга Борю Натёсова… Это он — Натёсов, бывший спецназовец, когда-то привёз меня сюда впервые. Показал как и что. Внушил, что такие поездки мне по силам. Я сразу почувствовал здоровое тепло его покровительства, и перестал внутренне напрягаться и тревожиться. На этого мужика можно было положиться не раздумывая.

Он был куда моложе меня…

А сегодняшнего «соратника по борьбе» я встретил чуть позднее, здесь же — на дамбе. Он тоже оказался горячий поклонник донной ловли. Как учитель, тоже дал мне очень много. Тонкий знаток природы, по образованию биолог, закончил Военно-медицинскую академию, служил в ВДВ и, кстати, был в своё время самым молодым полковником в Ленинградском Округе…

Пошло теченье. Пошла ловля. А я всё в некоей прострации. Вспоминаю подарок ребятни в Гдове…

Краем глаза секу: тёзка работает с моей удочкой. «Ты чего сачкуешь?!.» — кричит. «Эх, Саня, — отвечаю, — видно сегодня я не стахановец…» «Кончай ерунду молоть! Приступай к делу!..» — приказывает.

Но что-то у меня всё не ладилось.

«Ты чего?!. Опять что ли астма прихватывает?..» — ворчливо спрашивает. И я рассказываю про Гдов…

Выслушав, он помолчал, и вдруг улыбнулся: «Так ведь сказано же: по делам… По делам вашим аз воздам!..»

Замечено было слишком пафосно, но явный повод для тоста наличествовал…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Читатель дорогой, ты вправе спросить: «С чего?.. С какого рожна автор огород городил?..»

Ответ: чтоб всяк, не отбросивший в сторону эту книжку с первых же — детсадовских — страниц, подумал: «Так вот откудова порою ноги растут у эвтих… которые самой природой уполномочены для детёв стараться…»

Р. S.

Жизнь пошла под уклон. Вот уже и финишная… Можно оглянуться. Удивиться тому, как выплыл. Не потому ли ещё, что вышел в конце концов на свою тропу?.. Что проживал отпущенное так, как блазнилось душе, — стараясь оставаться в ладу с нею?.. Что встречал людей, в которых коренился инстинкт бескорыстной человечности?.. Что понимал это и очень высоко ценил.

Но есть и причина для грусти, для чувства вины. Не обзавёлся солидностью, каковая впечатляет хозяев и командиров печатного станка. Бородой обзавёлся, а вот авторитетной солидностью — нет… Не глухая ли глубинка Верх-Нейвинска наградила меня когда-то неизлечимым чувством внутренней зажатости провинциала?.. Однако, не отвертеться от неё — вины: ведь так и не довёл большую часть «трудов своих» до глаз и душ тех, кому предназначались.

И потому укором почивают в столе десяток рукописей.

Не суждено ли им, как многим другим — других авторов, стать перегноем, на котором, когда-нибудь взойдёт цветок большого прекрасного дарования?.. И это — дело. А решит — Господь.

Cпасибо Ему, что не оборвал нить пути на каком-нибудь мало интересном месте… Довёл до спокойного осознания своего предназначения, до понимания: «Трудов своих можешь не стыдиться».

Март 2010 — июнь 2011.

Content

Александр Гиневский
Жисть моя — жестянка!..

ПРЕДИСЛОВИЕ

1 «А когда же я расту?..» — Лужа — Жеребёнок — «Был бы я…» — Из школьных воспоминаний Ильи Муромца — Обращение со щуками — Мы завтра должны заболеть — Однажды у молочной бочки

А КОГДА ЖЕ Я РАСТУ?..

ЛУЖА

ЖЕРЕБЁНОК

СНИТСЯ СОН КОТУ БОЛЬШОМУ

В МУЗЕЕ

ПОПУГАЙСКАЯ ПУТАНИЦА

НЕ ЛЮБЛЮ

ВОЗЬМИТЕ В РУКИ ЧАШКУ

БЫЛ БЫ Я…

ИЗ ШКОЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ ИЛЬИ МУРОМЦА

ОБРАЩЕНИЕ СО ЩУКАМИ

ПРИДЁТСЯ ПЕТЬКУ ПОБЕДИТЬ

ТРАМВАЙ ИДЁТ В ПАРК

МЫ ЗАВТРА ДОЛЖНЫ ЗАБОЛЕТЬ

ОДНАЖДЫ У МОЛОЧНОЙ БОЧКИ

2 Родился — Питер — Мелитополь — Война — «Зачем они?..»

3 Из блокадного Питера в Ташкент — На письменном столе

4 Продолжение пути в Ташкент — Мать счетовод — Объездчики — Зерно в чулках

5 Детдом — Глухонемой — Бак с кашей

6 Назад в Питер — «Этот День Победы…»

7 Весна 46-го — Комната на Смоленской — Питер не для нас…

8 Школьные муки начальных классов — К доске на коньках

9 Кровообращение рыбы — Алфавит — Суровость отца и беззаветность мамули

10 Лучик света в тёмную душу — Метаморфозы этого лучика — «Кол» за оленёнка

11 Усть-Нарва — Оружейные игры — Сумка почтальона — Лев Квитко

12 На Урал — Полипы — Шахтёр стахановец под видом лекаря — Эскимо на палочке

13 Верх-Нейвинск — Колючка и заборы лагерей

14 Первый день в новой школе — «А у них, оказывается, такие же руки и такие же ноги!..» — «Друзья познаются не в беде, а в драке»

15 Из рогаток по прожекторам на вышках — Зэки и вертухаи

16 Недреманное око завуча — Портрет вождя

17 С учёбой тип-топ — Новые отношения с Ванькой Окуневым

18 Зимние и летние забавы — Мотоциклисты на папиросной пачке — Навыки мелкого воровства

19 Застолье у Куклиных — Cуровое испытание брагой

20 Я уносил за пазухой тёплое и уже такое родное…

21 В театре — Виринея Семёновна — «Живые мощи» И. Тургенева — «ЧГАДАЙ!»

22 Папаня учит меня держаться на воде — Чтобы спасать, не обязательно уметь плавать — Инициатива наказуема

23 Что мучит, то и учит — Родительская затрещинка, как знак одобрения

24 Прощай, Урал… — Павлово-на Неве — Ещё одна школа — Высокие дискуссии с преподавателями

25 Наказание за мелкое любопытство — Финские сани в деле спасения — Шикарный подарок

26 Трудовые будни в каникулы — Дормидонтыч — Пьянка-гулянка с мордобоем

27 Николай Самуилович и Моденов — Курс на Военмех — Случай под мостом

28 Победное выражение «морды лица» — Шелупонь вопросов — Полный облом

29 Токарь-пекарь на кирпичном заводе — Маэстро Свистулькин

30 Побивание камня бутылками — Страдалец Наливайко — Обманчивость иных сладких предвкушений

31 «Курс молодого бойца» — Жеребцов, Лобановский, Почукаев — Корыстные устремления заматеревших

32 Разгружая ящики со снарядами, помните об очках — И без очков, оказывается, можно неплохо стрелять

33 Ложкой по заднице — Прелесть армейского киносеанса — Чреватость такой прелести

34 Некоторые тонкости работы радиста — Идея Почукаева

35 Сплошной колотун и его заморочки — Опущен в телефонисты — Утренний подъём с помощью топора

36 Один из аспектов попадания в дезертиры

37 Резюме полковника Пирогова — В Стругах летом — Лопаткин — «Кина не будет!..» — Тим Хуманен — Берём от жизни…

38 Радист комбрига — Воровство отцовских папирос наконец-то аукнулось — Иван Федотович Скрябин

39 Федотыч и Аника воин…

40 «Салаг пригнали!..» — Арчил Габуния — Пентюхи Почукаева

41 «Курить строго запрещается» — Витя Соснора — Без тёти Маши никак…

42 Секретная почта — Верный присяге Остап Черненко — Ещё один отрезок беспорочной службы

43 Разминирование — Старший лейтенант Чейгин — Гибель ребят — Шумная рыбалка

44 Работа взрывотехника — «Экономия» толовых шашек — Самогон — Следователи — Окружная прокуратура на Дворцовой

45 Допросы — Капитан Старателев и старший лейтенант Чихайлов — Исключён из рядов комсомола

46 В казарме — Живу ожиданием приказа — Приказ — Прощай, Гарболово и в/ч 11209

47 Дома в Никольском — Снотворное состояние — Приглашение в Москву — У родного папани — Училище — Поиски жилья — Клавдия Семёновна

48 Военный лётчик Михаил Дмитриевич Грозоватый

49 Техасский скотовод Стёпа Фёдоров, я и Клавдия Семёновна

50 Становлюсь мелким начальником — Библиотека на Фонтанке — Каток на Васильевском

51 Филармония

52 Спец по заточке резцов — Стёпин брат Максим — Ресторанные беседы

53 Жора Лаврентьев

54 Ольга Михайловна — Жоркины победные хитрости

55 Тайцы — Стёпа застревает в объятиях роковой женщины — «Красный Октябрь» — Живу на Литейном — Условия труда — Начальники Киримов и Тихонов

Никольское — Свистулькин научает… — Ухожу по-английски — Встреча с Тихоновым, или Тесен мир…

57 Курсы по КИПу и А — Череповец — О конторе ЛСПНУ

58 Вильнюс — Всё как у Мелвилла — Рига, жизнь на Кришьяне Бароне

59 К Феликсу — Ещё одна пьянка-гулянка с мордобоем — Розы для Полины Кондратьевны

60 Долгий отходняк

61 Клайпеда — Ходовые — «И как только выжили?..»

62 Даугавпилс — «Башня слоновой кости» — Семён Исаакович Лейкин

63 Отпуска — Прелести и заморочки жизни на лоне…

64 Муторность вида чадящих заводских труб — Звонки-звоночки, склоняющие к задумчивости

65 Кольский — Алаки — Боренька Петров — Красавцы окуни — Невольное бригадирство

66 Когти военкомата — Майор с испепеляющим взором — Вариант Швейка

67 Кондрат Шубин — мастер рекомендательных писем — ВНИГРИ — Экзамен — Непьющий по имени Додик

68 Повторный экзамен — Кадровик Валентина Петровна Слозина — Идеологическая сшибка на почве моего увольнения

69 До встречи, Питер! — Мешки с пивом — «Под крылом самолёта о чём-то…» — Туруханск — Залежи собак на тротуарах — Здесь гнобил их царский «прижим»

70 Трудовая возня на базе — Халявные дрова — Знакомства — Базовый радист Ефимыч по кличке Будённый

71 Наши хитрости с кутулями

72 Озеро Виви — Непогода — Рацион из одной жареной воды — Провидение подбрасывает щук — Подальше, подальше от места, где нам так не везло…

73 Плот — Достоинства походной бани — Маршруты — Потеря лица в виде потери кисета…

74 Спешащие начальники — Аромат, сбивающий с панталыку любого начальника — Сказочные подарки начальников — Таймени на поводках — Ответ наш скромен, но от души…

75 Дождевая спячка с прибамбасами — Бочки и их применение — Попытка пойти по стопам капитана Врунгеля

76 На смородинных берегах Таймуры — Отнюдь не бредятина, навеянная витаминным содержанием потребляемых соков

77 Трактат о крылышкующей сволочи

78 Гостеприимство коллег — Тарелкин — «Дама с собачкой» — Сыр-бор из-за ящика с маслом

79 Письма — Кузьмич — Кузьмич и Моряк

80 Хотели как лучше…

81 У Большого порога — Малыш — Кажется, заимели ещё одного дармоеда…

82 Проходим Большой порог — Прощальный хлебушек

83 Прощальная рыбалка

84 Доплыли — Рукопожатие Масюка

85 На базе — Оставляю Малыша Благоеву — Подарок в деле — Предотлётное застолье

86 Отлёт — Красноярск — Пивной ларёк, держись!.. — Наш человек Викентий — Дуэль с Джеком

87 Красноярские Столбы — Подъём и спуск под «надёжной охраной» — Дрожь в коленках на финише

88 Печальная сага Викентия о мужичке, который взялся за большое доброе дело не по указке начальства…

89 Москва, Красная Площадь — Редкий экземпляр рядового работника государственной машины

90 В Питере — Опять заморочки с моим Жориком Лаврентьевым — Но есть кому сказать спасибо

91 Тоска по приличному месту — Кадровик, склонный к шутке — Гришкин

92 И за кулисами есть место подвигу — Условия работы — Причащение к таинствам…

93 Утверждён в штате — Регуляторная — Мезенцев, Ширшов, Кургапкина

94 Штоколов

95 Атлантов и Магомаев

96 Николай Рубцов

97 Стас Выборнов — Невольно охмуряю мальца

98 На горизонте Лондон — Козырь Станислава — «Обдурили дурака!..» — Удивительная семья рядового осветителя

99 Весеннее смятение — Военкомат не дремлет — Толя Тихомиров — Кому что на роду…

100 Опять военкомат на хвосте — Прощай, театр!.. — Снова Туруханск

101 На базе — Судьба Малыша — Поединок завхозов

102 Приплывают Валентин и Стас — Улетаем — Могли бы, но не брякнулись…

103 Маршруты по Вельмо — Талант Стасика во всём блеске — Вечная истина: не мечите бисера…

104 Прохождение «щёк» — Силой судьбы водружён на постамент — Чёрствое начальство

105 Конец сезона — На попутной барже по Енисею до Туруханска

106 Дома — Женщины Станислава — УНР-46 — Успехи Жорки Лаврентьева

107 Условия работы — Инструктаж Коленкина — Трудовые будни

108 Бульдозерист Бирюков — Гнев бригадира — Соратников пора осаживать…

109 Схватка с Мухамедзяновым — Стаканы, налитые всклянь

110 Зачислен в бригаду Карабаса-Барабаса — Хозяин Смольного — Не стройка, а сумасшедший дом — Мухамедзянов — краса и гордость…

111 И вот нагрянули… — «Но Челубей не дрогнул» — Стёпа Фёдоров!.. — Бедолага Захваткин

112 Маята терзаний — Письмо Лидии Корнеевне Чуковской — Виктор Юзефович — Рассказ Драгунского о Шумовском — Просьба писателя — «С прискорбием сообщаем…»

113 И снова Туруханск…

114 Автостоянки — с чем их едят…

115 Вадим Шефнер — ЛитО при ДЕТГИЗе — Борис Никольский — Константин Кузьминский — один из столпов андеграунда

116 Реакция Кузьминского на мои изделия — «Искорка», Вольт Суслов — Превращение «Драки» в «Сумочку» — Юрий Аршинников — «Быть знаменитым некрасиво…»

117 Смачный удар

118 За бортом дельфины — Морская болезнь — Абордажная команда плашкоута — Не морды, а профессорские фэйсы…

119 В сторону Пенжинской губы — Мишка и Ромка — «близнецы братья…»

120 Нерест — Добыча икры — Тяготы эксперимента

121 Охота на нерп — Юрий Степанович — Сибирские лебеди — Кирилл

122 Из Паланы в Петропавловск — База — Откровенный разговор — Улетаю с портфеленосцем

123 «Спецтранс» — Орава — Зубаткин и Соловьёв — Пахан — Шестёрка Хряпов

124 Тоха Таранец — Девушка Лида

125 В кабинете у Одоевцевой — Человек армейской выправки — Отцовы фиоритуры — Миг счастья

126 Батя и его братья — Аветик Адабашьян

127 Жизнь у каждого своя… — Не стало Жорки

128 С глазу на глаз…

129 Проделки гопоты — Что-то, что-то мне хреново… — Схлопотал… — Расписка — Милейший врач скорой помощи — Больница Чудновского, палата интенсивной терапии — Пока живой…

130 Тимофей Колодцев

131 Санаторий «Чёрная речка» — Светло-ржавая пружина из клумбы

132 Вторая группа — Поход в «Искорку»

133 Приступы — Розовощёкое лицо курсанта — Разнообразие больниц — Тестирование

134 Котельная на Мойке — Слава Дерюгин

135 Ольга Тимофеевна Ковалевская — Тамара Владимировна Величкевич — Судьба рукописи в детективном ракурсе

136 И снова «Чёрная речка» — Невесёлые последствия ловли язей…

137 Смерть отца

138 Похороны — Размен — Переезд — Слезливость мамули…

139 12-я Красноармейская — Члены экипажа квартиры — Без тараканов никак…

140 Сочная натура Прасковьи Митрофановны — Карты мамули — Мои щеглы

141 Два рассказа в «Авроре» — Поклонница из Москвы — «Всё было весёлым в начале, всё стало печальным в конце…»

142 Трофимкин — Цена нахрапа

143 Клиника Бехтерева — Доктор Абабков — Мелкие последствия лечения

144 Синклит — И снова дома — Карточный оптимизм

145 Кончина парторга — Сахид Тулумбеков — Десять сталинских ударов — Люська

146 Уход мамули

147 Снова в семье — Звонок Юры Ракова — Йозеф Vogel — Озерки — «И ты так будешь…»

148 Пошёл по системе — Порфирий Корнеевич Иванов

149 Партийная конференция на оздоровительную тему

Саня, сын Йозефа — На историческую родину — Маша-Машенька — Разруха девяностых… — Совхоз «Ручьи» — Веники — Клюква — «Держись! Заграница помогает!..»

151 Издательство «Советский писатель» — Лиля Андреевна — Облом, или Заслуженное получение по мордасам…

152 Обошлось… — Долгая дорога в гости — Приезды Йозефа — Кочешок на щишки…

153 Ещё об одном иностранце советского разлива — Своих мало, берём чужих… — «Сироты в розницу»

154 Почтовая открытка — Карты судьбы вдруг легли на удачу — Париж, Сена… — Клошар — Наши в Лувре — Агент шайки педофилов…

155 Выступления — Николай Прокудин — Сюрприз — Невская дамба — Саша Иванов

ПОСЛЕСЛОВИЕ