Болеслав Маркевич

Бездна. Книга 3

© В. А. Котельников, составление, подготовка текстов, статья, примечания, 2025

© Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, оформление), 1948 (год основания), 2025

© ФГБУ Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2025

* * *

Б. М. Маркевич. Гравюра А. Зубова.1878 г.

Бездна. Правдивая история (Посвящается Елене Сергеевне Рахмановой)

Tempora quibus nec vitia nostra, nec remedia pati possumus.

Livius.

Пролог

I

Пред троном красоты телесной

Святых молитв не возжигай^1…

Н. Павлов.

Глухой, словно осипший от непогод и времени, колокол старинной каменной церкви села Буйносова, Юрьева-тож, звонил ко всенощной. В воздухе начинало тянуть предвечернею свежестью на смену палившего утром жара. Высоко под лазоревым небом реяли ласточки, бежали волокнисто-белые гряды веселых летних облачков.

Церковь со своею полуобрушенною, как и сама она, оградой и пятью, шестью кругом нее старыми березами, Бог весть каким чудом уцелевшими от беспощадного мужицкого топора, стояла особняком у проезжей дороги, на половине расстояния между селом и усадьбой бывших его господ, принадлежавших к древнему, когда-то княжескому и боярскому роду Буйносовых-Ростовских. Когда-то верст на двадцать кругом сплошь раскидывались владения этих господ… Но времена те были уже далеки…

В минуту, когда начинается наш рассказ, у церковной ограды остановилась легонькая, на рессорах, тележка с тройкой добрых гнедых лошадок в наборной по-ямщицки сбруе. Молодой парень-кучер, стоя лицом к кореннику, озабоченно и поспешно оправлял свернувшуюся на езде несколько набок дугу. Чей-то запыленный легкой летней материи раглан^2 лежал на обитом темно-зеленым трипом сидении тележки.

– Что это, Григория Павловича лошади? – раздался за спиной кучера звучный гортанный голос молодой особы, медленно подходившей к церкви со стороны пространного сада, за которым скрывалась усадьба.

Тот обернулся, узнал знакомую «барышню», снял шляпу и поклонился:

– Точно так-с, ихния!

– Где же он?

– A сичас вот в церковь прошли… ко всенощной, стало быть…

Какая-то странная усмешка пробежала по ее губам.

– Откуда едете? – коротко спросила она чрез миг.

– Из Всесвятского… От генерала Троекурова, – добавил он как бы уже с важностью.

Она чуть-чуть усмехнулась еще раз, вытащила из кармана юбки довольно объемистый кожаный портсигар, прошла за ограду и, заметив в мураве растреснутую могильную плиту с полустертыми следами высеченной надписи, уселась на ней, дымя закуренною тут же папироской.

Парень искоса повел на нее глазом и как бы одобрительно качнул головой. «В акурате, барышня!» – говорило, казалось, его румяное, бойкое и самодовольное лицо.

«Барышня» была действительно очень красива в своем простеньком, но изящно скроенном платье из небеленого холста, убранном русскими кружевами с ободочками узора из красных ниток, под которым вырисовывались пышно развитые формы высокого девственного стана, и в соломенной шляпе à la bergère^3, утыканной кругом полевыми цветами, только что нарванными ею в поле. Из-под шляпы выбивались густые пряди темных, живописно растрепавшихся волос кругом правильного, строго-овального и бледного лица. Над большими цвета aquae marinae^4 глазами резко выделялись от этой бледности кожи тонкие, как говорится в ниточку, дуги почти совершенно черных бровей. «Берегись женщины бледной, черноволосой и голубоглазой», – говорят в Испании…

Она курила и ждала, упершись взглядом в растворенную дверь храма, откуда доносилось до нее уныло торопливое шамканье старого дьячка.

Так прошло с четверть часа.

Но вот на проросшую травой каменную паперть вышел из церкви белокурый, статный молодой человек лет тридцати с чем-то, с пушистою светлою бородкой и миловидным выражением свежего и нежного, как у женщины, лица. Он сразу заметил девушку и с мгновенно засиявшим пламенем в глазах поспешно сбежал со ступенек к ней.

– Что ж это вы, до богомольства уже дошли? – с какою-то холодною едкостью насмешки спросила она его первым словом, не трогаясь с места.

Он покраснел, не находя ответа, смущенный не то вопросом, не то радостною неожиданностью встречи с нею.

– Да-с, вот проезжали, зашли, – возразил за него грубоватым тоном вышедший вслед за молодым человеком толстяк средних лет, в черепаховых очках и просторном люстриновом пальто, – не мешало бы и вам, полагаю, зайти лобик перекрестить: завтра большой праздник, второй Спас…

– Ах, доктор, это вы! – перебила она его с пренебрежительным движением губ, в ответ на его замечание. – Вы к нам? Сестра посылала к вам сегодня нарочно…

– Да-с, посмотрим вот на него, посмотрим… Новые симптомы какие-нибудь заметили?

– Все то же!.. Возбужден очень был вчера вечером, ночью никому спать не дал…

Толстяк скорчил гримасу:

– Ну, и требовал?

– Само собою!

– И дали?.. Сколько?

– Не знаю, спросите сестру… Я в это не вмешиваюсь – гадко! – воскликнула она вдруг с отвращением, подымаясь со своей плиты и направляясь за ограду.

– А на чьей это могилке изволили вы проклажаться между прочим? – спросил, оглянув покинутое ее сидение, все с тою же гримасой на толстых губах, доктор, в котором читатель, смеем надеяться, успел узнать знакомого ему Николая Ивановича Фирсова[1].

– Не знаю, – ответила она через плечо, – кого-нибудь из доблестных предков, надо полагать…

Он быстро и значительно поглядел на молодого человека, как бы говоря: «хороша, а?». Тот подавил вырывавшийся из груди его вздох и опустил глаза.

– Прикажете, я вас довезу, Антонина Дмитриевна? – спросил ее Фирсов, когда они втроем вышли на дорогу, где стоял экипаж приезжих.

– А Григорий Павлович как же? В этой таратайке третьему места нет.

– А Григорий Павлович маленько подождет меня… Я к вам ведь ненадолго-с. Мы вот спешим, чтобы засветло к ним в Углы поспеть: у Павла Григорьевича Юшкова опять подагра разыгралась.

Антонина Дмитриевна иронически прищурилась на него:

– А я предлагаю вам ехать одному. Это будет удобнее для вас… и для меня. А мы с Григорием Павловичем подождем в саду… Пойдемте, Григорий Павлович, – проговорила она чуть не повелительно, двигаясь по краешку пыльной дороги.

Молодой человек послушно пошел за нею.

Доктор досадливо поглядел ему вослед, но делать было нечего: он крякнул, ввалился кое-как с помощью кучера в тележку и покатил в усадьбу.

– Вам запрещено к нам ездить? – не замедляя шага и не глядя на своего спутника, спросила его нежданно девушка.

Ему точно кто плеснул водой в лицо. Он вскинул на нее сверкавшие глаза, но сдержался.

– Я не мальчик на помочах, Антонина Дмитриевна, – выговорил он, насколько мог спокойнее, – и ваш вопрос по меньшей мере странен…

– И чтобы вы не вздумали ослушаться, к вам даже ментор^5 приставлен, – продолжала она тем же тоном, будто и не слышала вовсе его возражения.

– Ментор? кто это?..

– А вот этот Фальстаф^6, который вас по заутреням возит. Скажете – нет?

И она громко рассмеялась:

– Как он это тонко придумал увезти меня, чтобы спасти своего Телемака от соблазна, и как, должно быть, бесится теперь, что это ему не удалось!.. Какой ответ в самом деле будет он теперь Троекуровым держать?..

Досадой и тоской отзывались эти шпильки в душе молодого человека. На лице его сказывалось страдание.

– К чему говорите вы мне этот… вздор? – вырвалось у него невольно.

– Не «вздор» – это вы напрасно! Кому же не известно, что вы состоите на положении любимчика у здешнего великого генерала, – насмешливо подчеркнула она, – и что вы им предназначаетесь в мужья его Машеньки? Он поэтому как дальновидный господин и счел нужным установить заранее наблюдение за вашею moralité^7.

– Ничего подобного нет и не бывало! – горячо протестовал Юшков. – Машенька Троекурова – пятнадцатилетняя еще девочка; родителям ее, вероятно, и в голову до сих пор не приходило думать о ее замужестве… И не такие они люди вообще, чтобы загадывать об этом заранее… Я эту семью глубоко уважаю и люблю, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить веско, в очевидном намерении не допускать ее продолжать разговор в этом тоне, – a Борису Васильевичу лично многим обязан…

– Как же, слышала, – невозмутимо объяснила она, – от жандармов спас когда-то и нигилиста обратил в верноподданого «блюстителя основ», – как говорит Щедрин.

Юшков вспыхнул до самых волос. Он рассердился не на шутку.

– Вы напрасно думаете уколоть меня вашими насмешками, – проговорил он дрожавшим от внутреннего возбуждения голосом, – я убеждения мои не почитаю нужным оправдывать ни пред кем.

Она обернулась к нему и широко улыбнулась:

– Я вас об этом и не прошу. Какое мне дело до ваших да и до чьих бы ни было «убеждений»? У меня у самой их никаких нет.

Улыбка у нее была прелестна, a низкий гортанный голос, мягкий и проницающий, так и просился в душу молодого человека. Гнев его стих мгновенно.

– Мне никто не «запрещает» и запретить не может бывать у вас, Антонина Дмитриевна, – начал он чрез минуту с заметною уже робостью и прерываясь в речи, – но, признаюсь вам, я сам… удержиаваюсь, и если бы не встретил вас сейчас, я… действительно… я не вошел бы к вам в дом, a дождался бы вот тут, у церкви, пока Николай Иванович не вернулся бы от вашего батюшки…

– Очень любезно! Почему же это так, можете ответить?

– Вы сами знаете…

– Что я знаю?

– То, что вам до меня никакого дела нет.

– Нет, – медленно промолвила она, – я люблю таких… невинных, как вы.

Он готов был рассердиться опять…

– Это я вам не в укор говорю, – успокоительно добавила она, – напротив! Сама я, может быть, чувствовала бы себя счастливее, если бы могла, вот как вы, во что-то верить, чему-то служить…

– Да разве без этого, скажите, можно жить? – с оттенком чуть не отчаяния перебил он ее.

– Вот как видите, – засмеялась она, выпрямляясь вся, словно для того, чтобы дать ему возможность оценить весь безукоризненный склад ее роскошного облика, – и даже железным здоровьем пользоваться при этом.

Он бессознательным движением схватился за голову.

– Зачем напускаете вы на себя такой цинизм, Антонина Дмитриевна!

Она пожала плечами:

– Кто же вам сказал, что я «напускаю на себя», во-первых, и почему правда – по-вашему, «цинизм»?

– Да разве можно так думать в ваши годы, с вашею наружностью… при вашем уме, наконец? – пылко воскликнул он. – Неужели «ничего во всей природе», как сказал Пушкин, благословить вы не хотите^8?

– Никто и ничто «во всей природе» в благословлении моем не нуждается, – иронически возразила она на это.

– Ведь это ужасно! – продолжал он горячиться. – Я первую такую, как вы, девушку – женщину вообще – встречаю в жизни. И я не хочу верить, не верю, чтоб это было искренно… Нет в мире, даже в животном мире, существа, которое могло бы обойтись без привязанностей, без ласки… без любви.

– Из языке науки то, что называете вы «любовью», имеет другое имя, – беспощадно отрезала она в ответ, – вы напрасно о «животном мире» упоминали. Физиология не допускает произвольных фантазий вашей эстетики.

Он не отвечал; это было уже слишком резко, слишком «цинично», действительно…

Они стояли теперь пред рвом, окаймлявшим старый, пространный и запущенный сад усадьбы ее отца. Ров успело уже почти доверху завалить от времени и неприсмотра. Люди и животные ближайших деревень равно беспрепятственно проникали чрез него для всякой своей потребы в этот «барский» сад, разбитый при Елисавете^9 искусным в своем деле французом, выписанным из Версаля тогдашним владельцем Юрьева генерал-поручиком Артемием Ларионовичем Буйносовым, сподвижником Апраксина и Ласси в Семилетней войне^10, – распоряжались в нем на полной своей волюшке: поедали и вытаптывали молодую поросль, сдирали кору с лип и берез, рубили на веники сиреневые кусты… Следы старых аллей давно исчезли; их заменили змеившиеся во все стороны тропинки, проложенные овцами и крестьянскими детьми, бегавшими сюда, в силу старой рутины, «по ягодки и орешки», давно уже повыведенные здесь в общем разоре… Угрюмо звенели посохлые вершины, чернели пни поломанных бурей или сваленных наспех воровским топором вековых деревьев; вытравленная скотом на луговинах трава выдавалась кое-где по низам приземистою, жидкою отавой…

Юшков вслед за Антониной Дмитриевной перепрыгнул через ров и очутился с нею в саду. Она молча, бережно и гадливо глядя себе под ноги, повела его извилистою тропинкой по направлению к видневшейся издали каменной скамье, серевшей под низкими ветвями корявого старого дуба.

– Знаете вы, как называлось это место в старину, – спросила она вдруг, дойдя до него и оборачиваясь к своему спутнику.

– Не знаю.

– Храм утех.

Он засмеялся.

– Серьезно! Тут стояла, говорят, статуя Венеры, и напудренные бабушки назначали здесь по ночам своим любезным амурные rendez-vous^11.

Молодого человека снова покоробило от этих слов.

Она заметила это и надменно повела губами:

– Что, не понравилось выражение? Mauvais genre^12 находите?

– Нахожу некрасивым, да, – твердо произнес он, – но меня еще более возмущает эта вечная злоба в ваших речах.

– Злоба! – повторила она как бы невольно, опускаясь на скамью, глянула ему прямо в лицо и проговорила отчеканивая:

То сердце не научится любить,

Которое устало ненавидеть[2]13.

Жуткое чувство охватило его вдруг. Он точно в первый раз видел теперь эти глаза… В первый раз, действительно, поражало его в соединении с тем, что выговорено было ею сейчас, соответствующее выражение ее голубых, с мертвым блеском цветного камня глаз… «Тут все порешено и похоронено, тут ни пощады, ни возврата к свету нет», – пронеслось у него в мысли внезапно и скорбным откровением… По телу его пробежала нервная дрожь; он сел подле нее, провел рукой по лицу.

– Вы решительно желаете упорствовать в своем человеко- и мироне- навидении? – сказал он насилованно-шутливым тоном.

– А вам бы очень хотелось помирить меня с ними?

Он быстро поднял голову:

– Да, я долго лелеял в душе эту надежду.

– А Троекуров, что же… а ваши пуритане – отец и дядюшка – что бы сказали?

Он готовился ответить… Она остановила его движением руки:

– Нет, пожалуйста, без объяснений; я знаю заранее все, что можете вы мне сказать. Это потеря слов была бы одна…

– Позвольте, однако, Антонина Дмитриевна, – воскликнул он неудержимо, уносимый тем странным, мучительным обаянием, которое, несмотря ни на что, производила она на него, – я хотел только заявить, что если бы вы захотели…

– Вы бы не остановились ни перед каким препятствием, – договорила она за него, – знаю наперед, я вам сказала. И я на это отвечу вам со свойственным мне «цинизмом», как вы выражаетесь. Я бы со своей стороны ни на что и ни на кого не поглядела, если бы выйти за вас замуж почитала для себя выгодным. Но я этого не нахожу.

Он переменился в лице, растерянно взглянул на нее…

Она обвела взглядом кругом:

– Вы видите это разорение, нищету, мерзость? Мне нужно по меньшей мере полтораста тысяч дохода, чтобы вознаградить себя за все то, что выносила я до сих дор среди этого.

– Я их не могу вам дать! – с прорывавшимся в голосе негодованием выговорил Юшков.

– Я знаю, – невозмутимо подтвердила она, – а Сусальцев повергает их к моим ногам, – промолвила она с ироническим пафосом.

– Вы думаете идти за Сусальцева? – чуть не криком крикнул молодой человек.

– А что?

– Ведь это купчина, человек иного мира, иного воспитания!..

Она перебила его смехом:

– Сословные предрассудки en l’an du Christ dix huit cent septante six^14, как выражается мой маркиз-папаша? Вы прелестны своею наивностью, Григорий Павлович!..

– Вы правы, – воскликнул он опять, вскакивая с места, – я наивен, я глуп – я совсем глуп, чувствую! Пред вашею реальностью мне остается только смиренно преклониться, – подчеркнул он с каким-то ребяческим намерением уколоть ее в свою очередь.

Она и бровью не моргнула на это.

– Как жаль, что сестра моя Настя не видит вас в этом прекрасном негодовании, – медленно проронила она, – она почитает себя нигилисткой, но имеет сердце чувствительное и питает в нем тайное, но страстное обожание к вам.

– Ваш сарказм и сестру родную не щадит! – возразил он досадливо, морщась и краснея невольно.

– Напротив, это я из участия к ней. A что вы не последовательны, в этом я не виновата.

– Чем «непоследователен»? – недоумело спросил он.

– Вы так хлопочете о спасении, о примирении с жизнью женских душ, погибающих в «отрицании». Отчего же относитесь вы неотступно с этим ко мне, – к неисцелимой, вы знаете, – a не попробуете там, где действительно, я вам отвечаю, «елей ваших речей благоуханных» может пойти впрок… Или в самом деле, – примолвила она, зорко остановив на нем загадочный взгляд, – олицетворяющееся во мне зло имеет такую неотразимую привлекательность для добродетельных эстетиков, как вы?

Юшков растерянно взглянул на нее и не нашел еще раз ответа…

II

Ed or, negletto e vilipeso, giace

In le sue case, pover, vecchio e ciecco^1…

Machiavelli.

Доктор Фирсов, между тем, въехав на красный двор усадьбы, давно поросший травой и на котором паслись теперь три стреноженные чахлые лошади, велел остановится пред крыльцом длинного каменного дома, с таким же над середкой его каменным мезонином, построенного в том казарменном стиле ящиком, в каком строилось всё и вся в русских городах и селах в Александровскую и Николаевскую архитектурные эпохи. Он осторожно спустил с тележки свое громоздкое туловище и, приказав кучеру отъехать ждать его на большую дорогу позади сада, прошел в открытые настежь сени, не совсем доверчиво ступая подошвами по рассохшимся и разъехавшимся местами половицам. Сени вели в огромную, бывшую танцевальную залу с бесчисленным количеством окон по длине ее и ширине, с полуобвалившеюся штукатуркой расписанного букетами плафона и с разбитыми стеклами взбухших и загнивших рам, хлопавших от сквозного ветра с треском ружейного выстрела; вместо всякой мебели стоял в этой зале объемистый, нагруженный пудовыми булыжниками каток для белья, и от окна к окну подвязанные концами к задвижкам тянулись веревки, на которых просыхали какие-то женские шемизетки^2. Две следовавшие за залой гостиные представляли тот же вид запущенности и разорения: окна без занавесей, надтреснувший от мороза долго нетопленных зимой комнат мрамор подоконников, выцветшие и порванные обои с пробитыми в обнаженном кирпиче дырьями гвоздей из-под висевших когда-то на них ценных зеркал и картин, давно сбитых или хищнически забранных в чужие руки… Сборная, недостаточная по объему покоев мебель, увечные столы и стулья всяких эпох и видов мизерно лепились здесь вдоль панелей или кучились по углам беспорядочным и безобразным хламом, покрытым черным, сплошным слоем пыли, к которому годами не прикасалась человеческая рука… Ряд «приемных аппартаментов», в которых, очевидно, давно уже никто не принимался, замыкала «боскетная»3, служившая теперь жилищем владельцу этих развалин, – бывшему советнику посольства, отставному камергеру и действительному статскому советнику Дмитрию Сергеевичу Буйносову.

Здесь было несколько чище и удобопоместительнее. Комната оправдывала свое название «боскетной» довольно хорошо сохранявшимися на стенах ее старинными, теперь уже не находимыми более нигде обоями, изображавшими древнегреческий пейзаж, во вкусе Первой Империи, с оливковыми рощами, аттическими храмами, стадами белорунных овечек, пастушками и пастушками, лежащими, обнявшись, на зеленых берегах голубых ручьев. Разделена она была пополам грубо крашеною под красное дерево, домодельною сосновою перегородкой, на которой навешано было в почернелых рамах несколько фамильных портретов: суровые или улыбающиеся лики пудреных кавалеров с лентами и звездами на форменных, обшитых галунами кафтанах… Такой же домодельный, длинный, жесткий диван, крытый дешевым ковром, расположен был вдоль перегородки; проделанная в ней дверь вела в заднюю, темную часть комнаты, уборную хозяина. В передней кроме дивана стояли старинные письменный стол Jacob^4 (красного дерева с медью), такое же бюро со стоявшими на нем английскими часами Нортона, звонившими каждую четверть часа каким-то таинственно-серебристым звоном, и два-три древние, глубокие кресла, обитые порыжелым сафьяном. Темные сторы завешивали наполовину длинные, в четыре стекла вышины, окна, выходившие в сад.

У одного из этих окон сидел теперь сам больной в новеньком, изящном, о двух больших, легких колесах, кресле-самокате, обратившем первым делом внимание входившего доктора.

– С обновкой! – проговорил он веселым тоном, останавливаясь на пороге комнаты. – Давно ли обзавелись?

– А, доктор, здравствуйте! – как бы несколько свысока произнес Дмитрий Сергеевич, уронил руки на колеса и двинул ими кресло свое шага на два вперед. – Да, вот видите, j’ai acquis le moyen de me remuer quelque peu^5.

– Из Москвы выписали?

– «Выписал»! – захихикал он вдруг горьким смехом. – Un gueux comme moi^6, на какие деньги мне… «вы-пи-сы-вать»? – повторил он таким же ироническим и не совсем твердым голосом. – Милостивец один, un bienfaiteur^7, преподнес мне… в даяние…

– Кто такой? – допытывался любопытный, как женщина, провинциальный эскулап.

– Ну, этот здешний… le Rothschild de l’endroit, vous savez^8…

– Совсем не саве, – засмеялся тот, – не знаю, про кого вы говорите.

– Ну, как же (и рука недужного неверным движением махнула по воздуху)… 9-Je ne puis jamais me mettre dans la tête ces fichus noms-là… Суз… Сусликов enfin-9! – воскликнул он чуть не радостно, словно поймав за хвост ускользавшее от него имя.

– Су-саль-цев, Пров Ефремович Сусальцев, – протяжно отчеканивая, поправил его из-за перегородки чей-то женский голос.

– Суздальцев, 10-c’est ça! – закачал он утвердительно головой, – Пров Ефимович Суздальцев… Суздаль, une ville du gouvernement de Wladimir… Пров, qui évidemment vient, du latin: probus… Bien nommé du reste, très, juste, – этакая, знаете, простая, честная русская душа… Il me revient tout à fait (то есть он мне совсем нравится) ce garçon-là-10! – тоном покровительственного одобрения примолвил он.

– Здравствуйте, Настасья Дмитриевна! – крикнул доктор, не слушая его более.

– Здравствуйте, – отозвалась она, выступая из двери с наволочкой в руке, – спасибо, что приехали!..

Она была ниже ростом сестры, которую напоминала, впрочем, общим характером черт, худа, или, как говорится, жидка на вид. Густая масса темных, довольно коротко остриженных волос, собранных под черную синелевую сетку^11, словно придавливала книзу ее тонкий и легкий облик своим бесполезным для нее изобилием. Но ее большие, нисколько не похожие на глаза Антонины, коричневые в синем белке, словно из-за какой-то чуть прозрачной дымки строго и спокойно глядевшие глаза были великолепны. На желтовато-бледном лице явственно сказывались следы забот и бессонно проводимых ночей… Одета она была в длинную, синего цвета, похожую покроем на рясу монастырского служки, холстинковую блузу, перетянутую в талии широким кожаным кушаком на пряжке.

Фирсов, сморщив брови, повел на нее искоса участливым взглядом.

Она подошла к креслу отца, вытащила из-за спины его подушку, быстро сменила грязную наволочку принесенною ею свежею и, не глядя ни на кого, заговорила, обращая речь к доктору:

– Я вас опять просила приехать, Николай Иваныч, потому что знаю вас за порядочного человека и что вы не откажете, хотя мы не только не в состоянии платить вам за визит, но еще…

– A вот и не приеду больше никогда, – с сердцем перебил он ее, – коли станете чушь городить!

Недужный в свою очередь заметался в своем кресле.

– 12-Quel manque de goût, quelle absence de tact! – восклицал он, хватаясь за голову и принимаясь качаться со стороны на сторону. – Ведь они теперь ничего этого не понимают, доктор… Дочь моя, ma fille, – скорбно подчеркнул он, – она не понимает, что это ложное смирение, cette fausse humilité… что это всем обидно… и вам, и мне… Ну да, я теперь нищий, un gueux… Я когда-то давал des dix pounds[3] à Londres за докторский визит… а теперь не могу… я ничего не могу… Но я – je suis un Буйносов… я не всем стану одолжаться… Я умею ценить ваши procédés… Вы порядочный человек, вы не требуете как лавочник… comme ce sacré кабатчик, mon ех-раб, который смеет… отказывать… когда я умираю с холода… Кровь моя стынет, доктор, лед, у меня лед в жилах… я согреться прошу… согреться… et ce misérable… ce misera-12…

Язык у него путался; он оборвал, уткнул нежданно свою всклокоченную седую голову в угол подушки и всхлипнул жалобным, ребяческим всхлипом.

Тяжелое впечатление производили эти жалкие и бесполезные, как в бреду, слова его и слезы… Это был человек лет шестидесяти пяти, сухо сложенный и мускулистый, с породисто-тонкими чертами гладко выбритого лица и со сказывавшимися в каждом его движении признаками тщательного, по-старинному, прежде всего светского, но несомненно культурного воспитания. Красиво изогнутый нос, строго очерченные, еще совершенно черные брови и чревычайно изящная линия губ, свидетельствовавшая о сильно развитом в его природе чувстве вкуса, вызывали на первый взгляд понятие чего-то характерно-своеобразного и далеко недюжинного. Но налитая кровью сеть подкожных жилок, бежавших как нити паутины по этому оголенному лицу; но отекшие, слезившиеся глаза, то тревожно бегавшие по сторонам, как бы с намерением куда-то запрятаться, то нежданно и лихорадочно вскидывавшие свои неестественно расширенные зрачки под безобразно приподнимавшиеся брови; но робкий, срывавшийся звук голоса, странно противоречивший иной раз самоуверенному и властному, по старой привычке, пошибу его речи, не оставляли сомнения, что пред вами находился давно порешенный, давно отпетый человек…

– Вы слышали? – мрачно улыбаясь кривившимися губами, указала на него взглядом дочь. – Из-за этого вот он в прошлую ночь грозил мне, что повесится… Мочи моей с ним более нет! – вырвалось у нее чрез силу.

– Нехорошо, Дмитрий Сергеич, нехорошо! – произнес укорительным тоном Фирсов, грузно опускаясь в кресло подле его сидения и отыскивая у него пульс под рукавом его затасканного, из больничного верблюжьего сукна скроенного по-домашнему, длинным рединготом, халата.

Буйносов наклонился к нему и заговорил порывистым и дребезжащим шепотом:

– Вы не верьте… не верьте всему, 13-cher docteur… Hy да, c’est vrai, j’ai été un peu excité hier soir. Ho я… мне тоже «мочи нет» – со мной здесь поступают, как… как дочери Лира avec leur pauvre père, «most savage and unnatural»…[4] Elles ont beau jeu… я без ног, без сил, без денег, un pauvre paria mis hors la loi… Moi-13, un Буйносов!

– Hy, конечно, – словно прошипела дочь (чувствовалось, что она была раздражена до полной невозможности сдержаться), – в день венчания на царство батюшки-осударя Алексея Михайловича «князь Юрий, княж Петров сын, Буйносов-Ростовский на обеде в Грановитой палате в большой стол смотрел». Не раз слышала от вас об этом подвиге… Еще бы не гордиться после этого!..

Старик замахал руками.

– «Смотрел», потому что он старший стольник был, 14-c’était son devoir, и в тот же день в бояре пожалован был. Я это сто раз объяснял ей, доктор, a она нарочно, elle le fait exprès-14…

– A есть у вас еще те капельки, которые я ему намедни прописал? – спросил Фирсов, оборачиваясь на девушку.

– Есть.

– Дайте ему!.. Ему раздражаться вредно, – примолвил он, заметно напирая на последние слова.

Губы и брови ее сжались. Она молча направилась за перегородку.

– Вот моя жизнь, доктор! – тотчас же начал опять больной.

Он приподнял голову, глаза его заискрились болезненным блеском.

– «Таков ли был я расцветая?» comme a dit^15 Пушкин.

– Ну, что уже об этом, Дмитрий Сергеевич! Не вернешь! – молвил Фирсов убаюкивающим голосом старой няни: «Ничего, мол, светик мой, зашибся – пройдет»…

Но тот продолжал возбужденным и обрывавшимся в бессилии своем языком:

– Нет, вы не знаете, вы поймите только! 16-J’ai reçu une éducation de prince, я говорю на пяти языках… я был самым блестящим кавалером моего времени. В двадцать лет maître de ma fortune… И какая фортуна! пять тысяч душ, не заложенных, в лучших губерниях… Il ne m’en reste plus rien que ce trou, эта аракчеевская казарма, от одного вида которой у меня под ложечкой болит… Выстроил ее при отце моем un triple coquin d’intendant-16, который тут был, Фамагантов…

Он засмеялся вдруг почти весело:

– 17-Quel nom, ah? Фа-ма-гантов… C’était si comique, что я пятнадцать лет продержал его здесь из-за этого… из-за смеха, который доставляла мне каждый раз эта подпись: «майор Фамагантов» – под его рапортами… Он мне рапорты писал, по-военному… C’était un майор в отставке. Et voleur avec cela!.. Я сюда прежде никогда не ездил: вид этого дома me soulevait le cœur. Когда мне случалось приезжать летом в Россию, я бывал в моем тамбовском имении, Заречьи, qui me venait de ma mère, – она рожденная княжна Пужбольская была… Там дом – дворец, строенный по планам Растрелли… On me volait de tous les côtés, я знал, mais qu’y pouvais-je faire? Я служил за границей, при посольствах… le meilleur de mon existence y’ a passé… Я самим покойным Государем был назначен почетным кавалером, chevalier d’honneur, при коронации de la reine Victoria… Первый секретарь в Париже, потом советник в Вене aux plus beaux jours de l’aristocratie autrichienne… Des succès de femme en veux-tu-en voilà, et partout… Я с именем моим и состоянием мог жениться на знатнейшей невесте в Европе et arriver à tout-17…

Доктор счел нужным вздохнуть и развести руками в знак участия в этой исповеди.

– 18-J’ai agi en gentilhomme… Я дал имя мое бедной дворянке – они мне соседи были по Заречью, – que j’avais eu la maladresse de séduire, – проговорил он шепотом, – я женился на ней… On m’a toujours reproché cette bêtise… С такою женой, действительно, – elle ne savait même pas le français, – я не мог уже более думать о дипломатической карьере… даже в Петербурге не мог жить… Но я всегда был un honnête homme: я, как совесть мне говорила, так и сделал… Et puis c’était une si excellente et douce créature, – знаете, как по-русски говорится, безответная такая, m’adorant de toute son âme-18…

Он тихо заплакал и стал искать кругом выпавший у него из рук платок – утереть глаза.

Фирсов поднял его с полу и подал ему. Он продолжал, всхлипывая и разводя платком по лицу дрожавшими пальцами:

– Она мне говорила, умирая: «Без меня у тебя все прахом пойдет; ты слишком барин большой, слишком доверчив и прост…» Прост, – 19-elle me l’a dit en toutes lettres, конечно не в обиду мне, pauvre femme… И она была права: после ее смерти началась для меня la grande dégringolade-19… Я тогда жил в отставке, в Москве…

– A там двухаршинные стерляди, инфернальная Английского клуба, цыгане и прочая, – усмехнулся и подмигнул отставной жуир-доктор.

– A эманципацию вы забыли? – вскликнул Дмитрий Сергеевич. – L’émancipation qui m’a achevé^20?

– Hy да, конечно, – согласился тот, – так ведь с этим ничего не поделаешь, ваше превосходительство, помириться надо… И слабость осилить постараться, – добавил он вполголоса.

Старик заметался опять в своем кресле, отворачиваясь от него:

– 21-Oh, mon Dieu Seigneur, они здесь pour un petit verre de plus готовы съесть меня-21!

– Вы вот из-за этих птивер без ног сидите, a будете продолжать – и того хуже будет, предваряю вас серьезно.

Глаза сверкнули, и туловище недужного быстро перевалило в сторону говорившего:

– Что хуже, что еще может быть хуже? – залепетал он трепетным шепотом. – 22-La mort?.. Я зову ее, как избавительницу. Я сам… я сам… (Он оборвал на полуфразе, испуганно оглядываясь кругом)… Чем скорее, тем лучше!.. Все прошлое, все мое сокрушено и попрано… Я родился барином, таким и умру dans ma misère, – a они, ma descendance, вы слышали, они плюют… ils crachent avec délices на все, что было свято для меня и для отцов моих… Сын был – и нет его… Он ушел «народу служить»… учит мужиков господам горло резать… Это мой сын… первенец мой, comme on dit!.. Ha что же жить еще, для кого? Нищ, стар, бессилен, un fardeau et une honte pour tout ce qui m’entoure-22…

Он засмеялся нежданно опять, как бы про себя, едким, надрывающим смехом:

– Avoir passé la moitié de sa vie à danser des cotillons avec des princesses du sang^23 – и дойти до того, что какой-нибудь кабатчик…

– Да какой кабатчик? Что это он вам дался, Дмитрий Сергеевич! – перебил его Фирсов с изумлением.

– Я вам это скажу, – ответила вместо него дочь, выходя из-за перегородки и протягивая доктору пузырек с лекарственными каплями, – он (она кивнула на отца) вчера, не довольствуясь тою порцией (она как бы не решалась прибавить, чего), которую вы дозволили ему давать, стал требовать от меня еще. У меня оставалось в бутылке на небольшую рюмку. Я налила ему. Ему показалось мало. Начались крики, слезы, отчаяние… Я ему говорю: «вам это вредно, запрещено, да и нет больше, все: в целом доме ни капли более не найдешь». Он и слушать не хочет: «посылай на село, к Макару!..» A с чем послать? Мы забрали у Макара на двадцать рублей с лишком в долг, и он, отпуская последний штоф, объявил решительно Мавре, что не станет больше в кредит давать… A у меня ни гроша не было – я так и говорю ему, но он…

– Epargnez nous ces ignobles détails^24!

И Дмитрий Сергеевич замахал руками… Ho голос его звучал гораздо более принижением, чем повелительностью:

– Доктору это нисколько не может быть интересно…

– Я и не для «интереса», не для забавы его начала об этом, – возразила девушка (она говорила теперь с полным самообладанием, медленно и отчетливо), – я передаю ему факты, я не имею права скрывать их от него… Вы сравниваете себя с королем Лиром, жертвой бесчеловечных дочерей. Пусть доктор, специалист, скажет, насколько вы правы, a я виновата, стараясь удержать вас от того, что вам вредно… Что он дозволил, я вам даю – вы и сегодня утром и пред обедом получили вашу порцию. Макар не давал больше в кредит – у меня кольцо с изумрудом оставалось от покойной матери: я сегодня отправила его в кабак в обеспечение долга, – и вы свое получили… Что же еще делать, чтобы вы не почитали вашу «descendance» вашими злодеями?..

Старик внезапно схватил себя за голову и залился истерическим плачем, встряхивавшим все его тело как в жестокой лихорадке:

– Кольцо, 25-l’anneau de sa mère… в кабак… она его в кабак отдала… для… для меня!.. Я… je suis un monstre, docteur!.. Я довел детей моих… до нищеты… до такого унижения… Настя, ma fille, прости… отца, несчастного твоего отца!.. Я… я обезумел от старости и страданий, ma pauvre tête s’en va… Я оклеветал ее, обидел, a она… C’est mon Antigone, docteur, она тут, всегда при мне, день и ночь, ходит за мною, старается развлечь… Она мне книги читает… Elle m’a relu mon vieux Corneille, Shakespeare… и недавно, вот, комедию одну Островского… C’est horriblement vulgaire… Ho у нее талант… не будь она Буйносова, из нее выйти бы могла une grande artiste… Elle a des inflexions de voix si touchantes, что я плачу… как ребенок… Как вот теперь… когда она… когда она отдала… à ce misérable Макар l’anneau de son infortunée mère-25.

– Hy, успокойтесь, ну, успокойтесь, ваше превосходительство! – заговорил Фирсов, наклоняясь опять к нему и вглядываясь ему в лицо. – Накапайте-ка ему капелек двадцать пять, – обернулся он к девушке.

Она подошла к отцу с рюмкой, приставляя ее к его губам. Он послушно выпил до дна, откидываясь назад, с пригвожденным к ней взглядом, и, оторвавшись от стекла, прильнул к ее руке с тихим всхлипыванием:

– Mon Antigone! – прошептал он чуть слышно.

Все лицо ее дрогнуло; она отвернулась, отводя руку из-под его губ.

– Что, спит как – плохо? – поспешил спросить доктор, морщась, чтобы не выдать защемившего у него на сердце чувства бесконечной жалости к обоим им…

– Всю ночь напролет не спал сегодня, – сказала Настасья Дмитриевна.

– Аппетит есть?

– Никакого.

– Мне холодно, – проговорил старик плачущим голосом, глядя искательным взглядом на Фирсова.

– Ну, ну, не замерзнете! – усмехнулся тот. – Это вам от бессонницы кажет…

Он поднялся с места и, обращаясь опять к девушке:

– Чрез полчаса дайте ему ложку хлорала и затем каждые полчаса по ложке, пока уснет. Сон абсолютно необходим вам, Дмитрий Сергеевич: вы и согреетесь от него, и успокоитесь… Ну-с, a теперь прощайте! На возвратном пути из Углов, денька через два, заеду к вам опять.

– A вы в Углы… Зачем? – быстро спросила Настасья Дмитриевна.

– У Павла Григорьевича подагра разгулялась опять… Не молод человек, увечен, серьезное может разыграться. Приехал за мною Григорий Павлович, мы вот с ним и отправились.

– Григорий Павлович с вами? Где же он?

– A мы тут у церкви встретились с вашею сестрой, – отвечал Фирсов, хмурясь, – сидит с ней у вас в саду, меня дожидаючись.

Словно искра блеснула и тут же померкла в коричневых глазах девушки. Она быстро отвела их.

– Ну-с, – сказал доктор, – прощайте!.. A вы, ваше превосходительство, надеюсь, будете умницей: ни себя волновать понапрасну, ни дочь огорчать не станете… Надо вам и ее пожалеть, – добавил он ему на ухо, протягивая руку на прощанье.

Старик ухватился за нее обеими своими:

– Я знаю, доктор, знаю, – зашептал он, весь дрожа и ежась, – я ее измучил бедную, я… 26-Mais soyez tranquille, я ничего не буду просить больше у нее, я послушен буду… Только теперь позвольте… мне холодно… un petit verre, un tout petit verre… согреться… réchauffer mes veines glacées-26…

Фирсов пожал плечом:

– Птивер… опять! Не можете до ужина дождаться! Ведь этак мы никогда сна не добьемся. Извольте-ка хлоралу принять, a там получите положенное в свое время, – промолвил он строгим тоном.

Дмитрий Сергеевич испуганно заморгал слезившимися глазками и словно ушел весь в глубину своего сиденья.

– Мавра, посиди с отцом! – приказала между тем Настасья Дмитриевна вошедшей в комнату приземистой и колодообразной бабе, повязанной платком и с передником под мышками. – Я доктора провожу…

И она вышла с ним из комнаты.

III

Из ближайшей гостиной выходила дверь на балкон с лестницей в сад.

– Держитесь ближе к стене, – молвила девушка Фирсову, спускаясь по ней, – доски посередке все прогнили, того гляди провалятся.

Толстяк испуганно прижался к сторонке, медленно переступая ногами по краю ступенек.

– A вы бы поправить велели, – пробормотал он, – не Бог знает, чего стоит.

Она уже сбежала вниз и глядела на него оттуда невеселым взглядом.

– «Не Бог знает чего», – повторила она, – a откуда его взять? Живем-то все мы, знаете, на какой доход? Чудом каким-то мельница осталась у него одна, свободная от долгов. Четыреста рублей платит. Все остальное заложено в банке и по второй закладной у Сусальцева. Землю обрабатывают крестьяне исполу, и дохода от хлеба и других статей едва хватает на уплату процентов… Я зарабатываю переводами в журнале «Прогресс» рублей тридцать в месяц. Ну и считайте, сколько-то всего выйдет. A ведь всех накормить, напоить и одеть надо, и на лекарство ему что идет… да что на одни тряпки свои сестрица моя, Антонина Дмитриевна, из общего дохода издержит, – добавила она со внезапным раздражением в голосе.

– Мое дело сторона, барышня, – молвил на это доктор, успевший тем временем благополучно спуститься бочком с ненадежной лестницы, – а только мне известно, что еще в прошлом году Борис Васильевич Троекуров предлагал вашему батюшке…

Глаза у Настасьи Дмитриевны так и запылали, она перебила его.

– Ах, пожалуйста, не говорите об этом!.. Милостыни мы от вашего большого барина принимать не намерены… Он действительно присылал сюда прошлою зимой Григория Павлыча со всякими великодушными предложениями: уплатить Сусальцеву и перевести закладную на себя, причем хотел Юрьево взять в аренду, из доходов его уплачивать проценты по всем долгам, а отцу моему обеспечить чистого дохода две тысячи четыреста рублей в год.

– Так чего же вам лучше! – воскликнул Фирсов.

– Он нам подачку предлагал! – с сердцем возразила она, – я знаю, что может дать Юрьево: земля выпахана, лугов мало, скота содержать нечем, – за уплатой процентов он «аренду» выплачивал бы отцу из своего кармана и тешился бы сознанием, что он содержит нас от щедрот своих. А этому никогда не бывать!.. Господин благодетельствовать нам вздумал и в то же время презирает нас со всей высоты барства своего и денег…

– С чего это вы взяли?

Но она перебила опять:

– Не притворяйтесь незнайкой, сделайте милость, меня ведь вы не проведете! Вы лучше меня знаете, какого мнения во Всесвятском о нашем «нигилистическом гнезде», как они там говорят… Когда мы поселились здесь, он (она разумела отца) непременно требовал, чтобы мы туда ездили… Я не могу без отвращения вспомнить теперь об этих поездках! Когда мы приезжали, весь дом превращался в окаменелость какую-то. Сама краснела, конфузилась и, если тут находилась дочь ее, спешила под разными глупыми предлогами выслать ее из комнаты… чтоб она одним воздухом не дышала с такими зачумленными, как мы. «Генерал» ваш становился учтив до гадости, – тою грансеньорскою учтивостью учтив, которая в намерении своем равняется пощечине и на которую пощечиной же так и подмывает тебя ответить… С ним, с несчастным нашим, были очень любезны, – но во всех глазах так и читался трепет, как бы он не сделал чего-нибудь неприличного… Ну и дождались! Не доглядела я раз как-то, он и показал себя им во всей прелести… С тех пор мы туда ни ногой, а они, разумеется, и тени не показали желания продолжать с нами знакомство… Так с какого права, – с новым взрывом гнева заключила Настасья Дмитриевна, – осмеливается господин Троекуров предлагать нам милостыню!..

– Ну-с, это ваше с ним дело, как знаете! – молвил на это Фирсов, нетерпеливо дернув плечом (он с видимым неодобрением и неохотой слушал ее речи), – a что касается вашего больного, то я скажу вам-с, что он плох… и что вам следовало бы как-нибудь… помягче что ли… обращаться с ним. Что ж понапрасну-то раздражать человека в таком положении!.. Да-с, помягче, – повторил он, внезапно нахмуриваясь, – и присмотром не оставляйте. Он вот все о смерти толкует… и такое словечко у него вырвалось: «Сам я, говорит, сам…» При его мозговом состоянии идейка-то эта легко в манию превратиться может… a тут и до греха недалеко… Так вы уж посторожнее с ним как-нибудь!..

– Ах, – болезненно вырвалось у девушки в ответ, – знаю я все это, знаю!.. Сердце переворачивается у меня от жалости к нему… A с тем вместе такое зло иногда на него берет!.. Я справиться с собой не могу. Сейчас бы, кажется, отдала всю себя за него на растерзание, a иной раз сама готова, рада колоть его и мучить… Он добр, да, мягок, как ребенок, но, в сущности, глубокий эгоист. Он, в сущности, всю жизнь прожил «барином», то есть ни о ком не заботясь и ни о чем серьезно не думая.

– Такой уж век их был, барышня, ничего с этим не поделаешь, – заметил примирительно доктор.

Но она, не слушая его, продолжала с возрастающей горячностью:

– Он жалуется на нас, на брата… A как воспитал он нас?.. Матери мы лишились рано; он сдал нас на руки глупой старой француженке, бывшей своей… любезной, которая весь день спала или румянилась и ходила жаловаться ему на нашу непочтительность, a он при нас же издевался над ней и называл «vieille ramollie»1… Учились мы, Бог знает, как и чему… Пока были деньги, нанимали нам учителей всяких наук, нужных и ненужных, потом и совсем никаких; сами мы уж с сестрой вздумали в гимназию… С братом тоже: он был очень способен, но неусидчив, пылок, перебывал во всевозможных заведениях, нигде не упрочился, бесцельно ходил вольнослушателем в университет. Отец относился к этому с полным равнодушием… Если, как говорит он теперь, сын его «плюет на все то, чем жили и чему веровали отцы», и отдает свою жизнь на… на другие цели, – как бы через силу выговорила девушка, и черная тень пробежала по ее лицу, – то кто же виноват в этом? Что посеешь, то и пожнешь, недаром сказано…

«Действительно, – молвил про себя Николай Иванович Фирсов, – безобразие сеяло, безобразие и взросло, только с другого конца, а какое лучше – уж право не знаю!..»

– Скажите, – спросил он громко своим добродушно-грубоватым тоном, – давно стал он зашибать?

– Еще в Москве, – ответила она с глубоким вздохом, – вот когда начался этот его разгром. Случилось это как-то вдруг разом… Имения наши, дом в Денежном переулке, последний стакан в этом доме – все было продано. Мы переехали во флигелек дома тетки, сестры его, графини Лахницкой, на Остоженке. Сестру Тоню она вызвала жить к себе в Петербург, а мы тут, брат Володя и я, провели с ним полтора года в четырех маленьких комнатах. Вот тут он с отчаяния, полагаю, и от скуки… В Английский клуб он перестал ездить: он не имел духа являться «нищим», как говорил он, пред людьми, знавшими его в другом положении, никого не хотел видеть, не принимал, – и целые дни не выходил из комнаты… Началось с того, что он все больше и больше стал подливать в чай свой вечером… Я ему как-то раз заметила; он засмеялся и отвечал мне, что «англичане пьют каждый вечер, но что это не мешает им быть владыками океана». Но после этого он стал скрывать от нас, прятал бутылки в печь, под кровать… В это время умерла тетка Лахницкая, дети ее продали дом какому-то купцу, Антонина Дмитриевна вернулась из Петербурга, никого там не заполонив… и мы решились переехать все сюда, в единственный угол, принадлежащий еще нам на этом свете… и то, – с горькою улыбкой договорила Настасья Дмитриевна, – благодаря исключительной любезности господина Сусальцева.

– Да, действительно, – грузно засмеялся толстяк, – купчина этот, видно, самых галантерейных правил индивидуй: не то уж, что подносит, на колесах подвозит дары свои.

Он подмигнул с явным намерением лукавства:

– Его превосходительству на пользу; а в угождение чье, можете мне сказать?

– Не в мое, конечно!

И она как бы презрительно поморщилась.

– Та-ак-с! – комически протянул он. – Сестрица Антонина Дмитриевна на сей раз заполонила?.. Ну, что ж, и прекрасное это дело! – не дождавшись ответа, воскликнул он чрез миг, весело потирая руки. – Одно разве, что купец, да по нынешним временам где же богачей дворян взять! На батюшкину фанаберию сестрица ваша, само собою, внимания не обратит, – так я говорю, барышня?

– А вам этого очень хочется? – нежданно выговорила Настасья Дмитриевна.

– Чего это? – спросил он, несколько огорошенный.

– Чтобы сестра вышла скорее за Сусальцева и отняла бы этим у вас страх за Григория Павловича Юшкова?

Толстяк добродушно засмеялся опять:

– А ведь вы в точку попали, барышня, в самую точку! Дай Бог сестрице вашей в полное свое удовольствие жить, в золоте купаться, а что для Григорья Павловича она особа совсем не подходящая, это точно, скажу вам, так!.. И не только не подходящая, – примолвил он с усиленным выражением, – а даже опасная, можно сказать.

Ироническая, чтобы не сказать горькая, усмешка скользнула по губам девушки:

– И, по-вашему, опасность эта для него минет, как только станет она женой другого?

Он поднял разбежавшиеся глаза на нее, но она уже вскинулась с места и торопливо пошла вперед по тропинке, ведшей в глубь сада, вглядываясь прищуренным взглядом в каждую прогалину, открывавшуюся меж деревьев.

Фирсов, тяжело отдуваясь, засеменил за нею на своих коротеньких и пухлых ножках.

IV

Антонина Дмитриевна и Гриша (мы позволим себе для удобства называть его старым, знакомым читателю[5] уменьшительным его именем) сидели на каменной скамье бывшего Храма Утех, о существовании которого здесь свидетельствовала действительно безобразная груда извести и камня, – обломки пьедестала давно кем-то и куда-то увезенной статуи Венеры. Разговор их смолк. В полускучающей, полуусталой позе, закинув руку за затылок и прислонясь им к стволу дуба, покачивавшего над ними свои вырезные листья, девушка недвижно и бесцельно глядела вверх на проходящие облака, а Гриша, опустив слегка голову, с ноющим сердцем и приливавшею к голове кровью, пожирал искоса взглядом ее соблазнительный и надменный облик… В памяти его проносилось где-то давно читанное им сказание о таинственных нимфах древней Эллады, обитавших в заповедных лесах, посвященных Диане; неисцелимым безумием карали они дерзновенного, решавшегося проникнуть под ревниво хранившие их от взора смертных сени и узреть их роковые красы. «Любовь к ней – гибель одна, – говорил себе молодой человек, – но отчего же так неотразимо влечется к ней чувство?» И он вздрагивал под впечатлением какого-то мгновенного суеверного ужаса…

– А вот и ментор ваш идет за вами, а с ним и ваша жертва, – услышал он, как сквозь сон, ее металлический, насмешливый и невозмутимый голос.

Он быстро поднял глаза и невольно покраснел, увидя подходившую к нему Настасью Дмитриевну.

– Здравствуйте, Григорий Павлович, – протягивая ему руку, проговорила она, насколько могла спокойнее, но с такою же невольною краской на лице и с мучительным сознанием смущения своего в душе.

Он молча, с глубоким поклоном пожал ее холодные пальцы.

– А мы о тебе сейчас говорили, – сказала ей сестра все тем же своим насмешливым тоном, – Григорий Павлович питает к тебе большую симпатию.

Брови Настасьи Дмитриевны судорожно сжались.

– Я твоих шуток не прошу! – отрезала она.

– Нет, право! Спроси его самого.

Выразительные глаза девушки вскинулись на миг на Гришу, полные тревожного ожидания, и тут же опустились, пока он учтивым и несколько смущенным голосом произносил вынужденный ответ свой:

– Я вас действительно очень уважаю, Настасья Дмитриевна…

– Очень вам благодарна… Не за что!

Она отодвинулась от него, но, как бы спохватившись, спросила тут же: – У вас, говорит Николай Иваныч, батюшка заболел?

Он не успел ответить.

– Если бы не такой случай, мы бы, конечно, Григория Павловича у себя в Юрьеве не имели счастия видеть, – протянула Антонина Дмитриевна.

И звук ее голоса был теперь почти нежен и каким-то внезапным задором сверкнули остановившиеся на нем глаза.

Его всего словно приподняло вдруг, взгляд его загорелся…

– Вы никогда особенно не ценили это «счастие», mademoiselle Antonine, – произнес он дрогнувшим голосом в виде шутливого со своей стороны упрека, но Настасья Дмитриевна мгновенно побледнела от этих слов.

Сестра поглядела на нее, улыбнулась победною улыбкой и тут же, в довершение торжества:

– Да, – почти презрительно сказала она, – я ценю только то, что может быть на что-нибудь полезно…

Губы молодого человека побелели от досады и боли:

– Слова ваши даже не совсем учтивы, Антонина Дмитриевна!..

Она захохотала:

– Учтивость – вещь не современная; спросите у Насти: она у нас по части прогресса сильна.

– Оставишь ли ты меня когда-нибудь в покое! – гневно воскликнула та…

– Пора, Григорий Павлович, пора! – послышался голос нагнавшего компанию доктора.

Гриша снял шляпу и, как бы забывая второпях подать руку своим собеседницам, поклонился им общим поклоном и тронулся было к своему спутнику. Он чувствовал себя злым донельзя…

– Мы вас проведем до дороги, – молвила тем временем как ни в чем не бывало Антонина Дмитриевна, подымаясь со скамьи.

– Позвольте мне в таком случае предложить вам руку, – поспешил сказать Гриша сестре ее, подвертывая локоть.

Антонина Дмитриевна, не удостоивая их взглядом, прошла мимо и, продев руку свою под руку доктора, зашагала с ним в ногу.

– Вас, конечно, не скоро теперь увидишь? – порывисто и полушепотом спросила Настасья Дмитриевна Гришу, пройдя с ним несколько шагов.

– Это более чем вероятно, – ответил он с напускною небрежностью тона, – от меня здесь никакой и никому пользы ждать нельзя, – иронически добавил он, намекая на только что сказанные ему сестрой ее слова.

Она окинула его быстрым взглядом и засмеялась нервным, глухим смехом:

– A пословицу знаете: от мила отстать, в уме не устоять?

Он понял, поморщился и пожал плечами:

– Я отвечу вам другою: и крута гора, да миновать нельзя… Желаю от души вашей сестрице исполнения всех ее желаний…

Они молча дошли до канавы, чрез которую, все так же ведя под руку красавицу Антонину, осторожно перебирался теперь толстяк доктор.

– Я прощусь здесь с вами, Григорий Павлович, – сказала Настя, останавливаясь, – мне пора к моему больному… Надолго, значит, прощайте? – вырвалось у нее помимо воли.

– Не знаю, Настасья Дмитриевна, но во всяком случае, если бы… если б я на что-либо мог пригодиться вам или кому из ваших, прошу не стесняясь располагать мною; я готов во всякое время.

– Спасибо!.. Даже верю, что с вашей стороны это не одни слова… Вот, – добавила она с насилованным смехом, – если удастся мне когда-нибудь поступить на сцену, я напишу вам, чтобы вы непременно приехали на мой дебют.

– A разве вы собираетесь?

Но она, не отвечая, кивнула ему коротким кивком и побежала стремглав по направлению к дому. Нервы одолевали ее: еще миг, думалось ей, и она «разревется как дура – очень нужно!..»

– A вы куда же мою романтическую сестрицу девали? – спросила Антонина Дмитриевна Гришу, когда он очутился подле нее и доктора на большой дороге, где ждали их лошади.

– Достойная особа сестрица ваша! – наставительно отчеканил вместо него Фирсов, строго воззрясь в нее сквозь очки.

– Чего же это именно достойная? – насмешливо подчеркнула она.

– Известно чего: всякой похвалы – и подражания, да-с, – подчеркнул он в свою очередь, с явным уже намерением укола.

– Ни того ни другого, – презрительно уронила на это она, – потому что она никогда не достигает того, чего ей хочется. Métier de dupe est un sot métier^1, говорят французы.

Фирсов досадливо передернул очки свои, готовясь ответить ей какою-нибудь резкостью, но Гриша дернул его за рукав:

– В разговорах с Антониной Дмитриевной последнее слово всегда остается за нею: это аксиома, – проговорил он тоном учтивой шутки, – нам остается только преклониться и уехать.

– Воистину так! – засмеялся толстяк, сдернул фуражку с головы, низко опустил ее, надел опять и полез в подъехавшую к ним тележку.

Гриша отвесил девушке такой же почтительный поклон и прыгнул в экипаж вслед за своим спутником.

Антонина Дмитриевна послала рукой поцелуй в воздух:

– Передайте это от меня Машеньке Троекуровой! – произнесла она с насмешливым пафосом, прищуренно глядя на молодого человека.

– Пошел! – крикнул он кучеру, надвигая на лоб шляпу чуть не злобным ударом по ее мягкой тулье.

– Экая ведь язва эта особа! – заговорил доктор, едва тронулись они с места.

Гриша не отвечал.

– А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, как выражается дядюшка ваш Василий Григорьевич… Поразительный даже, можно сказать, женский субъект, – примолвил толстяк, косясь на все так же безмолвного своего товарища. – А я ведь секрет про нее знаю, – выложил он чрез миг опять, подмигивая и хихикая с самым лукавым видом.

– И я знаю, – произнес спокойно Гриша.

– А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?

– Замуж она выходит…

– За кого?

– За купца за этого, за Сусальцева.

– В точку! Неужто сама сказала?

– Сама.

– Ишь ты, шельма!..

И он всем грузным туловищем своим повернулся к Юшкову:

– Ну, а вы что ж?

Гриша не мог не улыбнуться.

– А я что? Я – ничего.

– Ни – че-го? – протянул, покачивая сомнительно головой, тот. – Смотрите вы, вам, может, как вы раненым в сражении, с первого раза и не кажет, а потом… резать приходится…

– Я давно ее от себя отрезал, Николай Иванович, поверьте! – не дал говорить ему далее молодой человек, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившиеся глаза. – В ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяние бездны, что ли, – я сознавал это в минуты самого безумного увлечения ею… С вами я буду говорить совершенно откровенно, как никогда не решился бы, да и не имел случая говорить с отцом или с Борисом Васильевичем… Они оба ни единым словом никогда не проговорились о догадках своих насчет отношений моих с ней, хотя я в глазах их постоянно читал, что они об этом думают… Раз только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez^2, Гриша!» – когда в ее присутствии подали мне во Всесвятском записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитриевной, и в которой она просила меня просто о какой-то книге. Я показал эту записку вместо ответа Александре Павловне, но она только вздохнула, покачала головой и вышла из комнаты…

– Помню, при мне было, – сказал Фирсов, – известно, каждому, кто вас любит, радости мало видеть, как вас в омут тянет… Ну a с наставлениями опять да советами к вам лезть без спроса тоже ведь не приходится, потому вы не маленький: сам, мол, скажете, знаю, что мне вред, a что польза!..

– И знаю действительно, – почти с сердцем вскрикнул Гриша, – и давно знаю! Вы совершенно правы – я не маленький, мне тридцать четвертый год, давно пора самому уметь отличать добро от зла… Я так и поступал: вы знаете, что я пред нынешним днем полтора месяца сюда носу не казал, и не вздумал бы и сегодня… У нас с вами так и условлено было, что вы зайдете к больному, a я буду вас у церкви ждать… Я не виноват, что она тут очутилась, когда мы вышли на паперть…

Все это было так, – но он слишком горячился, слишком доказывал, и старый практикант не то недоверчиво, но то лукаво усмехался кончиками губ, внимая его пылким речам.

– Знаю, знаю, – молвил он, – собственнолично бечевочкой себя повязали, на хотение свое намордничек надели – полные баллы за это заслуживаете… A только что скажу я вам на это одно…

– Что еще? – вырвалось нетерпеливо у Гриши.

– A то, что искренно вам желаю я никогда более не встречаться с нею.

Молодой человек усмехнулся через силу:

– Она выходит замуж, – гарантия, кажется, достаточная для вашего успокоения.

Толстяк вздохнул даже:

– Ну, батюшка, гарантии этой два гроша цена… И даже напротив!

– Что «напротив»?

Тот обернулся на спрашивавшего, воззрился в его недоумевающее лицо – и неожиданно фыркнул:

– Ах вы, невинность, невинность!..

Он не договорил и, пыхтя от натуги, полез в карман своего раглана за портсигаром…

V

Ужасный век, ужасные сердца!

Пушкин. «Скупой Рыцарь».

Красавица Антонина долго и недвижно следила прищуренными глазами за удалявшимся экипажем. Обычная ей, не то злая, не то скучающая улыбка блуждала по ее губам. Она чувствовала себя в ударе; она еще бы потешилась над этим «Телемаком с его Ментором», исчезавшими за облаком пыли, поднявшейся из-под колес их тележки, словно говорила эта улыбка.

Солнце садилось. Большое крестьянское стадо, мыча и теснясь в узком прогоне меж двух плетней, выбегало с парового поля на дорогу к селу; с глухим звяканием его колокольцев сливался в гулком воздухе визгливый гик погонявших его босоногих мальчишек в заплатанных рубашках, в рваных шапках на затылке. Лохматые собаки неслись за ними, лениво полаивая, как бы во исполнение давно надоевшей им обязанности…

Девушка гадливо поморщилась: «русская идиллия», как выражалась она внутренно, была ей глубоко и как-то особенно ненавистна, – и отвернулась от поднявшейся опять из-под коровьих копыт пыли, которую ветер нес ей прямо в лицо. Глаза ее в ту же минуту остановились на подвигавшемся довольно быстрыми шагами с этой стороны дороги по ее направлению каком-то прохожем.

Он был одет в дырявый и длинный монашеский подрясник, перетянутый наборчатым ремнем[6], как любят носить у нас деревенские коновалы и цыгане-барышники, с черною суконною фуражкай фабричного фасона на голове и узловатою палкой в руке. Высокий и тонкий, с реденькою короткою и светлою бородкой, он, по-видимому, был еще очень молод, несмотря на далеко не юношеское выражение испитого лица его, истрескавшегося от солнца, ветра и наслоившейся на нем нечистоты в продолжение очевидно дальнего пути.

Девушка глядела все внимательнее по мере его приближения: из-под воспаленно бурой коры, покрывавшей это лицо, все яснее для нее выступали как бы знакомые ей черты. В глазах ее загорелось видимое любопытство…

Он также, и давно, узнал ее. Поравнявшись с местом, на котором стояла она у канавы, он торопливо и как бы тревожно окинул взглядом кругом и, убедясь, что, кроме их двоих, никого нет, поспешно перебежал разделявшую их ширину дороги и очутился подле нее.

– Тоня! – проговорил он глухим голосом.

– Так это ты в самом деле! – вскликнула она. – Гляжу издали, точно Володя… Что ж это за костюм? Откуда ты?

Он сурово глянул на нее:

– Долго рассказывать – и не здесь, конечно!.. Говори скорее: могу найти я у вас убежище дня на два, на три… Потом уйду опять…

– Травят, – а? – коротко выговорила она, и пренебрежительная усмешка скользнула слегка по ее алым губам.

Его передернуло.

– Отвечай на то, что спрашивают, – отрезал он, – никого у вас?

– Никого. Был Юшков с доктором, сейчас уехали.

– А чрез сад пройти – не увидят?

Она пожала равнодушно плечами.

– Не знаю, а, впрочем, кому там?

– Так идем скорее!

Он перебрался вслед за нею чрез канаву в сад.

– А что старик? – спрашивал он, шагая рядом с нею под деревьями и поминутно оглядываясь.

– Все то же.

– То же? – как бы уныло протянул он.

– От хороших привычек отставать к чему же? – отвечала она со злою усмешкой.

– По тебе вижу! – такою же усмешкой ухмыльнулся и он.

– Что по мне?

– Та же ты все!

– Какая?

– Змея, известно, – объяснил он, вскидывая плечом.

Но она не сочла нужным оскорбиться:

– По мудрости, – засмеялась она, – сравнительно с тобою и Настей, – змея, действительно!

– A Настя что, здравствует? – оживляясь вдруг, спросил он.

– Твоими молитвами, – на сцену готовится, – примолвила она, все так же смеясь.

– С ним все возится?

– Как следует… Он ведь теперь совсем без ног, – примолвила Тоня будто en passant^1, – с того самого дня, как ты исчез…

Что-то словно кольнуло молодого человека под самое сердце; брови его болезненно сжались.

– Доигрался! – проговорил он сквозь зубы по адресу отца, как бы с намерением осилить занывшее в нем чувство. И тут же переменяя разговор:

– А куда вы меня поместите? – спросил он. – В комнату мою, бывшую рядом с ним, я полагаю, теперь неудобно… Да и показываться ли мне ему – не знаю, право, – промолвил он, задумавшись.

– Комнату твою теперь занимает Настя… a ты, пожалуй, можешь в ее бывшую, в мезонине, – небрежно объяснила Антонина Дмитриевна, – я тебя туда проведу и скажу Насте, она устроит как-нибудь…

– У меня, – сказал, помолчав, Володя, – давно намечено одно место в доме. В буфете, в углу за шкафом, люк есть, a под ним лесенка в пустой подвал: там вина да варенье хранились, должно быть, в пору барства… Hy, a теперь соломки охапку или сенца натаскать туда, и преотлично будет на этом царском ложе последнему из Буйносовых, – подчеркнул он со злобною иронией. – У вас все одна Мавра слугой?

– В доме одна… Кухарка и прачка на кухне живут…

– У Мавры девочка дочь… Ну, эта не выдаст – немая! – усмехнулся он. – Так я вот там поселюсь… В случае чего шкаф стоит только на люк надвинуть – и ищи меня под землей! – процедил он, кривя губы.

– A искать будут?

И она пытливо вскинула на брата свои красивые и холодные глаза.

– Ну, веди, веди! – нетерпеливо возгласил он вместо ответа, кивая на выходившее в тот же сад «черное крыльцо» дома, к которому подходили они в эту минуту.

Она, не торопясь, все с тем же пренебрежительным выражением в чертах, поднялась по ступенькам крылечка, прошла чрез пустую бывшую «девичью» и вывела брата в длинный и широкий коридор, освещенный с противоположного конца его стеклянною дверью, выходившею в «танцевальную залу», уже знакомую читателю. Прилепленная к одной из стен этого коридора крутая и почти совершенно темная лестница в два колена подымалась в мезонин, состоявший из четырех весьма просторных комнат, отделенных одна от другой тонкими дощатыми перегородками (в предположениях строителя дома, майора Фамагантова, мезонин этот должен был служить «запасною половиной», предназначавшеюся для приезда гостей или помещения «гувернанток» и «учителей»; но половина эта так и осталась не отделанною ни им, ни его приемниками). Одна лишь из этих комнат, избранная себе в жилище Антоннной Дмитриевной, имела несколько жилой вид. Она нашла средство оклеить голое дерево чистенькими обоями, обить пол дешевым серым сукном, повесила ситцевые занавеси на окна и кисейные над кроватью и велела перенести сюда, отчистить и исправить все, что нашла еще годного в мебельной рухляди дома. На стенах у нее выглядывали из золотых рам кое-какие хорошие гравюры, на столах и комодах расставлены были иные ценные bibelots^2, полученные ею в дар в пору пребывания ее в Петербурге у тетки, графини Лахницкой, или поднесенные ей недавно «Ротшильдом de l’endroit», как выражался ее отец, Провом Ефремовичем Сусальцевым. Она теперь одна жила в мезонине – жила особняком, выходя из своей комнаты лишь для прогулок и изредка к обеду вниз (ей «претила» грубая кухня деревенской кухарки, и она по целым неделям иной раз питалась шоколадом, конфетами и страсбургскими пирогами из дичи и foie gras^3, которые привозил ей вместе с массой новейших французских романов, буквально поглощавшихся ею за один присест, все тот же очарованный ею Сусальцев). К отцу заходила она раз в день, по утрам, когда, по выражению ее, «он был еще возможен», здравствовалась с ним, обменивалась двумя-тремя словами (он сам как бы смущался ее присутствием, ежился и помалчивал) и величественно удалялась в свой «аппартамент», где проводила целые дни за чтением Габорио, Зола^4 е tutti quanti, и куда, кроме Сусальцева, которого принимала она здесь «в виде особой милости», имела доступ лишь Варюшка, дочь Мавры, немая, но шустрая девчонка лет четырнадцати, специально забранная ею себе в горничные и которую она весьма скоро отлично умела выдрессировать на эту должность.

«Непрезентабельного» брата, в его «лохмотьях и грязи», она, само собою, не сочла нужным допустить в это свое sanctum sanctorum^5 и повела его прямо в отдаленнейшую от своей, выходившую на двор бывшую Настину комнату. Мебель здесь состояла из какого-то кривого стола, двух стульев и старого дивана с вылезавшею из-под прорванной покрышки его мочалой.

Молодой человек так и повалился на этот диван, раскинув руки и упираясь затылком в его деревянную спинку.

– Ну же и устал я! – проговорил он, усиленно дыша и с судорожным подергиванием лицевых мускулов.

Он скинул фуражку; длинные белокурые волосы его, влажные и спутанные, рассыпались жидкими косицами по плечам… Была пора, еще недавно – это был цветущий красивый юноша, но целый век темных деяний и смертельных тревог успел пройти для него с той поры…

Что-то похожее на жалость промелькнуло на ледяном лице безмолвно взиравшей на него сестры:

– Я тебе сейчас Настю пошлю, – сказала она и вышла из комнаты.

Он долго сидел так, порывисто и тяжело дыша, с раскинутыми руками и ощущением глубокого физического изнеможения. Он словно теперь только, достигнув «убежища», сознавал, до какой степени доходила его усталость… «Вздумайся им арестовать меня теперь, я бы, кажется, и пальцем пошевельнуть не мог», – пробегало у него в голове.

Но за этою мыслью пронеслась другая. Он привстал, приподнял свой подрясник и вытащил из-под него два подвязанных к перекрещивавшимся у него через плечи бечевкам довольно объемистых холщевых мешка с какими-то, по-видимому, бумагами или книгами.

«Куда бы припрятать это покамест?» – думал он, окидывая взглядом кругом себя.

Гул быстро подымавшихся по лестнице шагов донесся до его слуха… Он первым побуждением готов был подкинуть мешки под диван, но тут же приостановился:

– Это Настя!..

Это была действительно она, запыхавшаяся, с тревожным волнением в чертах, в выражении широко раскрытых глаз…

– Володя! – чрез силу воскликнула она, переступая через порог комнаты и не чувствуя себя в силах произнести другого слова.

Она быстро направилась к нему, протягивая на ходу руку… Ее подмывало кинуться ему на шею, прижаться головой к его груди… Но она знала: он не любил «нежничанья».

Он и точно удовольствовался коротким, товарищеским пожатием этой сестриной руки и спокойно проговорил: «Здравствуй, не ожидала?» Но по блеснувшей на миг искре под его веками она поняла, что он был рад ее видеть, рад в самой глубине своего существа.

Она, удержав руку его в своей и сжимая ее бессознательным движением, тихо опустилась на диван подле него.

– Что! – выговорила она только шепотом, неотступно глядя ему в лицо.

– Что! – повторил он дрогнувшим вдруг от злости голосом, воззрясь в свою очередь в ее коричневые глаза. – По всей России как зайцев пошли ловить…

– Но ты…

– Я?.. был, да весь вышел.

– Это что же? – не поняла она.

– Очень просто: взяли, да уйти успел.

Она похолодела вся, выпустила его пальцы:

– Ах, Володя!..

Он чуть не сердито дернул плечом:

– Ты что же думала, будут они веки с нами в жмурки играть? Глупы они, глупы, a все же и у них самолюбие когда-нибудь должно заговорить…

Он машинально поднялся с места, по давней привычке толковать «о серьезных предметах», расхаживая по комнате, но тут же сел опять; ноги его дрожали и подкашивались.

Сердце сжалось у сестры его:

– Как ты утомился, Володя, тебе бы лечь, уснуть…

– Теперь не заснешь, пожалуй, от самой усталости этой… А поесть чего-нибудь да выпить я бы с удовольствием… С утра ни маковой росинки…

Она вскочила:

– Ах, а я и не подумаю!.. Сейчас!.. У нас сегодня баранина была, осталась… Выпить тебе чего же, квасу хочешь?

– А посущественнее не дашь? – усмехнулся он. – Для него ведь держишь чай?..

– Ты уж успел привыкнуть! – вырвалось у нее со вздохом. – Хорошо, я принесу…

В дверях в эту минуту показалась Антонина с папиросой во рту:

– Ну, а в чистый вид не полагаешь ты его привести уж, кстати? – брезгливо кивая на Володю, спросила она сестру.

– У тебя тут в комнате умывальник, вода… Могла бы сама предложить! – с сердцем возразила Настя, поспешно выходя за дверь.

– Пожалуй!.. Пошли мне снизу Варюшу, я велю подать ему.

Брат повел на нее недобрым взглядом. Губы его шевельнулись с очевидным намерением «оборвать» ее. Но он сдержался и проговорил обрывисто:

– Дай папиросу, – двое суток не курил.

Она молча подошла к дивану, высыпала на него все папиросы из своего портсигара, поморщилась еще раз с видимым отвращением на лохмотья брата и все так же безмолвно и величественно повернулась и ушла к себе.

VI

La fiamma d’esto incendio non mLssale.

Dante. «Inferno»1.

Она пришла опять чрез час времени. Ее весьма мало озабочивала судьба брата – она давно разумела его как «tête fêlée»2 и «неудачника», которому «ничего в жизни и не оставалось делать, как гибнуть вместе с такими же, как сам он, шутами»; но приключения его могли, «должны» были быть любопытны. Эти переодевания, скитальчества, бегства – «тот же Габорио», – говорила она себе… И пришла слушать, как ездила в Петербург на литературные чтения, устраиваемые известными господами в пользу какой-нибудь отставной гарибальдийки^3 (sic) или студентов, не имеющих возможности кончить курса в университете по независящим от них обстоятельствам.

Володя – мы будем продолжать называть его так – умытый, в статском платье (Настасья Дмитриевна добыла ему жакетку, брюки и сорочку из оставленных им дома белья и одежды) и сытый, сидел на своем диване рядом с младшею сестрой и затягивался всласть оставленными ему Тоней папиросами, закуривая их одну вслед за другой о пламя стоявшей на столе одинокой стеариновой свечи в позеленелом медном шандале. Он как бы просветлел весь лицом и духом, облекшись в это свежее белье, насытив голод и подкрепив силы двумя большими рюмками очищенной. Какое-то на миг затишье слетело ему в душу, a с ним и иное, что-то прежнее, лучшее…

Он уговаривался с Настей «об отце», когда Тоня вошла в комнату: ему хотелось видеть «несчастного», но он и боялся этого – он знал, что окончательный удар старику был нанесен им, Володей, его исчезновением из-под родительского крова, для целей, которых сам он не скрыл от отца. Старик действительно лишлся ног в тот самый день, полтора года назад, когда Володя под каким-то предлогом уехал на крестьянских дровнях в ближайший уездный город и прислал ему оттуда письмо («И к чему я это сделал тогда? Лучше было бы просто ничего не писать, пусть бы думал, что я в Москву уехал попытаться что ли опять в университет поступить», – говорил теперь сестре молодой человек, покусывая губы), письмо, в котором говорил отцу, что идет, что он «обязан идти в народ, помочь избавиться ему от тирании правительства и господ»…

– Что же бы ты теперь мог сказать ему? – тоскливо и тихо говорила в свою очередь Настасья Дмитриевна. – Ведь ты не отказался от своих убеждений?

– Конечно, нет! – ответил он с каким-то намеренным жаром, взглянув искоса на подошедшую к ним старшую сестру.

– Так чтобы хуже ему после этого свидания не сделалось, Володя! Ведь он непременно начал бы говорить с тобою об этом, – о его idée fixe^4, главное, что его гложет… Он еще сегодня: 5-«Mon fils, – говорит, – un Буйносов, ennemi de son souverain et de sa caste»-5…

Володя слушал ee, раздумчиво покачивая головой.

– Феодал, – молвил он как бы про себя, – наивный, убежденный феодал! Он и между своими-то ископаемое какое-то… Сравнительно с остальною консервативною слякотью некоторого с этой стороны даже уважения достоин.

– От вас это «уважение»? – презрительно отчеканила Тоня, скидывая ногтем мизинца пепел с папироски.

Он не удостоил ее ответом.

Она протянула руку к столу, на котором лежали теперь его мешки с бумагами:

– Что это ты с собою притащил: прокламации?

– Оставь, пожалуйста! – крикнул он, схватывая их и закидывая себе за спину.

Настало общее молчание.

– Что, ты будешь, или нет, рассказывать свои aventures^6? – заговорила она первая. – Я для этого пришла сюда.

– И с этим можешь отправляться восвояси, – отрезал он, – никакими моими «aventures» потешать я тебя не намерен.

– И не нужно! 7-«Le petit chose» Доде, по правде сказать, гораздо интереснее того, что ты можешь рассказать… Bonsoir la compagnie!-7 – заключила она театрально-комическим поклоном и удалилась.

– И что это она из себя изображает? – злобно, едва исчезла она за дверью, спросил Володя Настасью Дмитриевну.

Та пожала плечом.

– Как всегда: презрение ко всему, что на нее не похоже.

– А у самой-то что в голове? – вскликнул пылко молодой человек.

– Собственная персона и деньги.

– Которых нет, – хихикнул он.

– Но будут, и большие.

Он взглянул на нее вопросительно.

– Откуда?

– Про Сусальцева слышал?

– Это который шастуновское Сицкое купил…

– И которого мы состоим должниками – он самый.

– Ну, так что же?

– Она положила выйти за него замуж.

– Так мало ли что!..

– Нет, это у них дня три как порешено.

– Что ты!

– Я тебе говорю.

– А он знает? – спросил, помолчав, Володя. – Ведь это опять ему удар будет: «дочь, мол, моя, Буйносова, за аршинника, за пейзана», – примолвил он, явно насилуя себя на иронию.

– Я ему не говорила и не скажу, – поспешила сказать девушка.

– А сама придет ему объявить – и того хуже, – заметил он, морщась.

Настасья Дмитриевна взглянула на брата влажными глазами.

– Подождала бы хоть… Ему недолго, по словам доктора…

На миг настало опять молчание.

– Когда я ушла от него, он засыпал, – начала она опять, – я ему дала хлоралу, он сегодня принял без отговорок. Если тебе хочется видеть его, Володя, я тебя проведу потом к нему, когда он будет крепко спать.

Но мысли брата ее были уже далеко от предмета их разговора. Он, встав с дивана, шагал теперь вдоль комнаты, опустив голову, и лицо его, казалось ей, становилось все мрачнее каждый раз, когда он из темного угла выступал опять в круг света, падавшего от свечи, стоявшей на столе… Собственная ее мысль с новою тревогой словно побежала за ним.

– Володя! – тихо проговорила она.

– Что?

Он останавился.

– Как же ты…

Она не имела духа досказать вопрос свой.

Но он понял.

– Да, вот, как видишь, – молвил он, силясь усмехнуться, – где день, где ночь, с севера на юг, с запада на восток… Россию-матушку вдоль и поперек исходил, всякие рукомесла и коммерции произошел: во Псковской губернии кузнечил, в Саратовской наборщиком был, в Киеве в Лавре богомолкам финифтяные образки продавал… Да и мало ли! – махнул он рукой, не договорив и принимаясь опять с нервным подрагиванием плеч шагать до комнате.

– Где же, – вся холодея, спросила она, – где же тебя… взяли?..

Он остановился опять и заговорил – заговорил со внезапным оживлением, как бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, «выложить душу», перед этою сестрой, единственным существом, нежность которого была ему обеспечена в этом мире.

– Под Нижним, в деревне Мельникове… Три дня сидел я там в кабаке, мужиков поил водкой, объяснял им, что пора скинуть им петлю, все туже с каждым днем затягивающуюся кругом их шеи, пора отказаться от податей, питающих правительственный деспотизм, пора наконец отнять у дворян и эксплуататоров землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалого народа… Объяснял, разумеется, – счел нужным прибавить Володя в ответ недоумело вопрошавшему взору сестры, – объяснял понятным, мужицким их языком…

– И что же? – спросила она.

– Поддакивали, горько жаловались в свою очередь на «тягу», на безземелие, на полицию, – и пили, жестоко пили, благо потчевал я не щадя… Вел я все к тому, чтоб они миром положили податей не платить и требовать прирезки от помещичьей земли…

– И согласны они были?

– Галдели во все голоса, – a их тут чуть не вся деревня собралась, – одобрили: «Не знаем, мол, как тебя звать, a только спасибо тебе, что нас, темных людей, уму-разуму учишь, и беспременно мы так, значит, миром всем положим… Что ж, мол, дармо платить-то!.. И насчет земли все это ты поистине говоришь»…

– Чем же кончилось?

Саркастическая усмешка, словно помимо воли рассказчика, пробежала по его губам:

– Сидел, говорю, я с ними тут три дня. Голова от дурмана разлететься готова, a в кармане ни гроша уж не осталось. «Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конец сделать, a то что же таки попусту нам с вами в кабаке языки ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порешить настоящим манером, a то у меня и денег-то больше нету поить вас!..» – «Не-е-ту?» – протянули кругом. И за этим словом вся эта пьяная орава так и навалилась на меня: «Ребята, к становому его!»

И отвели.

Настасья Дмитриевна будто предвидела это заключение и только головой повела.

– Дальше что же?

– Становой, как следует, в «темную» посадить велел, a становиха, сочувствующая нам личность, уловчилась выпустить меня, – сам-то он благо уехал в другой конец уезда, где тоже один из наших орудовал; снабдила меня вот тем подрясником, в котором ты меня видела… – брат тут у нее случился, послушник из Бабаевской пустыни, – и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, – усмехнулся Володя, – денег мне ее до самой Москвы хватило, на пароходе до Твери, a оттуда на товарном поезде…

– А из Москвы как же ты?..

– Как видела, пешандрасом пятый день марширую…

– И как же? – дрогнул голос у спрашивавшей. – Кормиться ведь чем-нибудь нужно было…

– Гроши!.. В ином месте даром кормили из-за этого самого монашеского подрясника… Да и перехватил к тому же малую толику в Москве, у одного там нашего, легального.

– Долго оставался ты в Москве?..

– Утром приехал, к ночи ушел.

– Разве негде было тебе остановиться?..

– Ненадежно… Общая травля пошла, забирают одного за другим… Ловкий прокурор завелся у них… Ну и жандармерию подтянули, как видно… Весь клубок до конца размотают, – злобно пропустил он сквозь зубы.

Наступило молчание. Сестра с побледневшими губами, вся выпрямившись на диване, следила за ним глазами. И кто скажет, какою мукой исполнены были теперь голова ее и сердце! «Из-за чего, из-за чего обрек он себя на гибель!» – стояло гвоздем в ее помысле.

– И у других… та же неудача? – пролепетала она.

Он вопросительно взглянул на нее…

– Народ пропаганде вашей не сочувствует? – пояснила она.

Он только кивнул, закусив губу.

– Так что же тогда, Володя!..

Темною тучей обернулось на нее лицо брата.

– Наше дело правое, мы должны были идти – и пошли! – промолвил он с горячим взрывом, как бы оправдывая себя не только в ее, но и в собственных глазах.

Она почуяла этот оттенок в его выражении:

– Правое ли, Володя, подумай! – воскликнула она, бессознательно заламывая руки. – Правое ли, когда те, для кого приносите вы себя в жертву, не признают, не принимают вас и выдают врагу!..

– Все равно! – возразил он нетерпеливо. – Вековое рабство отняло у этих людей всякое сознание их гражданских прав: наш долг пробудить их! Мы должны были идти и пошли… и будем действовать, пока последнего из нас не забрали! – повторял он с лихорадочно прерывавшимся голосом и путаясь ногами на ходу. – Революцию можно вызвать в России только в настоящее время, – понимаешь! Теперь или очень не скоро… быть может, никогда, – подчеркивал он, – теперь обстоятельства за нас: чрез десять, двадцать лет они будут против нас… Понимаешь ты это… понимаешь?

Она уныло закачала головой:

– Нет, Володя, не понимаю… То, что я вижу вокруг себя, то, с чем сам ты вернулся теперь, все это, напротив…

Он махнул нетерпеливо рукой, прерывая ее:

– Да ты не понимаешь! Так слушай…

Он продолжал, как бы отчитывая выученный урок:

– Каждый день, каждый час, отделяющий нас от революции, стоит народу тысячи жертв и уменьшает шансы на успех переворота… Это очень просто, – пояснил он, – пока, теперь то есть, самый сильный и могущественный враг, с которым приходится нам бороться, – это правительство. Но враг этот стоит совершенно изолированный; между ним и народом не существует еще никакой посредствующей силы, которая могла бы помочь врагу остановить и удержать народное движение, раз бы оно началось. Дворянство сокрушено самим правительством; tiers état^8 еще не успело выработаться… Но пройдет еще несколько лет, и условия эти изменятся. Уже теперь существуют в зародыше все условия для образования у нас, с одной стороны, весьма сильного консервативного элемента крестьян-собственников, с другой – капиталистской, торговой и промышленной, консервативной же буржуазии. A чем сильнее будет это образовываться и укрепляться, тем возможность насильственного переворота станет более проблематическою… Говори же, должны ли мы были или нет идти в народ с революционною пропагандой именно в настоящий момент, когда нам благоприятствуют общественные условия?..

– Да, – медленно и тихо проговорила она, – вы и пошли, и чего же достигли?.. Ведь дело ваше оказывается та же сказка про синицу, которая похвалялась, что море зажжет.

Он не ожидал этих слов, этого обидного сравнения: изможденные щеки его покрылись мгновенным румянцем, глаза сверкнули.

– Давно ли ты стала плевать на наши убеждения? – крикнул он язвительно, закидывая назад свои длинные волосы машинальным движением руки.

Но она не смутилась; она решилась высказать ему все:

– К чему ты говоришь это, Володя? Вопрос не в «наших убеждениях», a в том пути, который вы избрали, чтобы помочь народу. Путь этот не верен, вы должны это видеть теперь. То, что ты мне сейчас проповедывал, вы вычитали у ваших женевских вожаков: вы могли обольщаться их теориями, пока пропаганда была еще у вас только в намерении… Но теперь, теперь, когда вы испытали на деле такое ужасное разочарование… Ты упорствуешь, ты хочешь доказать мне и себе самому, что вы были правы… Но я тебе не верю, ты не можешь этого серьезно думать!.. Я не умнее тебя, но я предчувствовала, и с каждым днем становилось для меня яснее, что ничего, кроме того, с чем ты вернулся теперь домой, не может ожидать ваше дело.

– Откуда же этот дар пророческого предвидения? – спросил он с неудачным намерением глумления, затягиваясь во всю грудь и пуская дым к потолку, чтоб избегнуть невольно тревожившего его блеска устремленных на него зрачков ее.

– Оттого, – пылко выговорила она, – что я хочу правде прямо в глаза смотреть, a не тешиться обманом, как бы люб он для меня ни был… Народу не нужна ваша пропаганда, он ее не хочет!.. Он совсем не то, что мы думали… Мы с тобою в Москве читали Лассаля, изучали вопрос о пролетариате. Но наш крестьянский мир, народ, это совсем не то. Я теперь третий год вожусь с крестьянами, бываю в их избах, лечу их; я пригляделась к ним, прислушалась, поняла… То, что ему нужно, этому народу, вы никогда не будете в состоянии дать ему! Вы всё на экономической почве думаете строить, a у него в мозгу и в сердце два крепкие слова засели, которых топором у него не вырубить: Бог на небе и царь на земле. И не верит он вам потому, что чует в вас врагов этих своих заветных понятий.

– Да, – силясь усмехнуться, возразил ей брат, – пока не успели насчет сего научить его уму-разуму.

Она пожала плечами.

– Нет! Народ наш гораздо умнее, гораздо проницательнее, чем мы это себе представляли, Володя… Он свою правду, ту правду, которую мы признать не хотим, держит неколебимо в голове… Вспомни, например, хоть историю Герцена с раскольниками, у которых он думал найти ядро для революции в России, и как он удивлен был, что эти же раскольники, преследуемые правительством, оказались, – я еще недавно перечла рассказ об этом у Кельсиева^9, – самыми верными подданными царя…

Володя перебил ее гневным возражением:

– Кельсиев, разве это авторитет! Он предатель был и шпион.

– Ах, опять эти слова! – воскликнула Настасья Дмитриевна возмущенным голосом. – Шпион, предатель!.. А если это неправда, если он действительно, вот как я теперь, мучительно, но неизбежно пришел… должен был прийти к этому разочарованию во всем, чему пред этим верил!.. Ведь и я, значит, по-твоему, тоже предательница, потому что не верю больше в революцию, не верю тому, о чем мы с тобой так пламенно мечтали, думая, что это так необходимо и так легко должно осуществиться… Но не могу же я вдруг обратиться в слепую и глухую, когда то, что я вижу кругом, говорит мне с каждым днем все сильнее, что эти мечтания наши – ложь была одна и призрак, что ты… что все вы губите себя напрасно, и мало того, что губите себя, совершаете еще величайшее преступление пред тем же народом, во имя которого вы будто бы действуете…

– Преступление! – растерянно повторил Володя.

Страстная убежденность сестриной речи пронимала его насквозь; она забирала его теперь за самые корни тех мучительных сомнений, которые не раз охватывали его душу в продолжение его революционной эпопеи и против которых каждый раз ратовала его воля с тою же энергией, с какою выступали древние отшельники на борьбу с соблазнами искушавшего их духа тьмы.

– Да, преступление – и худшее из всех! – подтвердила она с какою-то неженскою силой выражения. – Вы под именем свободы хотите навязать ему деспотизм, в тысячу раз ненавистнейший, чем тот, от которого вызываетесь избавить его; вы насиловать совесть его хотите, снести с лица земли то, что искони ему дорого и свято – и заменить это… Чем заменить? – воскликнула она зазвеневшим вдруг какою-то безнадежностью голосом, – что могли бы дать мы, ты подумай, этому народу вместо богов, которым молится он до сих пор?.. Ведь у всех у вас идеала никакого нет, кроме все той же революции, во что бы ни стало!.. Разве этим может быть жив человек народа, выросший на иных…

Брат перебил ее еще раз (он видимо хватался за последний аргумент свой):

– Мы ничего не намерены «навязывать»; мы стремимся уничтожить тот старый, сгнивший дотла сословный и правительственный строй, который препятствует свободному проявлению народной воли, – мы анархии хотим!..

– Анархии, да, знаю… Ну хорошо! А там что?

– Там, – молвил он, качнув головой снизу вверх, – там сама жизнь покажет, что нужно будет делать[7].

– А хочешь, я тебе скажу, чем бы выразилась эта народная воля, если бы вы как-нибудь, помимо ее, успели разнести «старый правительственный строй» и заменить его вашею анархией? Он, народ, призвал бы того же царя, против которого вы идете, и чем беспощаднее стал бы расправляться царь с вами, «бунтовщиками», тем выше поднялся бы он в его глазах… Дико это, невежественно, – как хочешь рассуждай, – но для меня это так же неопровержимо теперь, как то, что предо мною эта свеча горит!..

Молодой революционер прыгнул с места, словно ужаленный.

– Так что же из слов твоих вывести следует? Что мы не только не нужны, но еще ж вредны тому самому, скованному по рукам и ногам, русскому человечеству, мужику и рабочему, на освобождение которого обрекли мы свою жизнь, – что мы же, мы – злодеи его и губители?..

– Не нужны ему и вредны для самих себя, да, – молвила Настасья Дмитриевна, усиленно переводя дыхание, – я чувствую, как это тяжело тебе слышать от меня, чувствую по той мучительной внутренней работе, чрез которую сама я прошла, пока дошла до того, что ты теперь от меня слышишь… Ведь и мне досталось это нелегко, Володя, нелегко было мне отказаться от того, на чем воспитали мы себя с тобою с тех самых пор, как стали самостоятельно думать… Когда ты решился идти тогда, полтора года назад, после этого письма к тебе от Волка, я уже прозревала нашу фальшь, чуяла ошибку, но ничего не сказала тебе, не останавливала, – я еще не доверяла вполне своим впечатлениям… Ты для меня, ты знаешь, был до сих пор самое близкое существо на свете, – но ты знаешь тоже, что я сумела бы пожертвовать всем, начиная с себя самой, тому, что для меня истина; я духом не робка и не слабонервна. Я понимала хорошо, на какую опасную игру ты шел тогда, и не отгаваривала тебя ни единым словом потому, что ваше – наше еще тогда для меня – дело казалось еще мне великим и необходимым… Если б я продолжала в него верить, я, не моргнув глазом, приняла бы весть о ссылке твоей в Сибирь; я видела бы в тебе мученика святой идеи, которой поклонялась всю жизнь… Но теперь, когда ты сам на себе испытал весь этот обман, я не могу, я должна тебе все выговорить. Бессмысленно идти на каторгу и унести с собою за это в награду презрение и проклятие того самого народа, который ты воображал себе облагодетельствовать… И ты сам эта чувствуешь, сам понимаешь, Володя! – горячо вскликнула девушка. – Не можешь не понимать…

Она замолкла мгновенно, пораженная видом мучительного страдания, которое прочла теперь на его дице. Он был бледен как полотно, губы его дрожали…

– К чему ты это мне говоришь!.. – забормотал он прерывавшимся голосом. – Если б я и в самом деле… к чему говорить!.. Идти мне назад – разве это возможно? Отказаться… от революции значит не жить более… Ведь это – ты верно сказала – одно, одно, что у нас есть!..

Она трепетно и безмолвно прислушивалась к его словам, опустив глаза, чтобы не смущать его их выражением, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на дне души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.

Он зашагал еще раз по комнате, сожмуривая веки как бы от какой-то внезапной физической боли.

– У нас нет других идеалов… задач других нет, – говорил он все так же обрывисто и глухо, – вне этого дела мы… мы ни на что не годны, да!.. Ведь на этом, пойми ты, на этой абсолютной идее революции успело воспитаться уже целое поколение молодежи… поколение, восприявшее с детства одни лишь чувства отрицания и ненависти ко всему существующему строю…

Он вдруг оборвал, подошел к сестре и заговорил мгновенно изменившимся, почти ласковым голосом:

– Скажи сама: ну что б я стал делать, перестав быть революционером? Куда бы ты определила меня: в сторожа, в солдаты, в надсмотрщики по акцизу?..

– Ах, Володя, – неодолимо сказалось ею, – всё лучше, чем твоя жизнь!..

Он горько усмехнулся.

– Но ведь для иной нужно то, чего у меня нет. Я ничему серьезно не учился, ни к чему не приготовлен… Да и не впряжешься в другие оглобли. Когда мысль как по рельсам привыкла в течение целых годов бежать все по одному и тому же направлению, не заставишь ты ее с бухты-барахты повернуть в другую сторону и начать наизнанку то, над чем изощряла она себя целые годы… Ты женщина: у вас эти переходы как-то легче и естественнее совершаются… Искреннее ли вы или беззастенчивее, не знаю… Но я…

Он вдруг словно что-то вспомнил, вздрогнул – и проговорил мрачно и веско:

– Понимаешь ли ты, чем пахнут эти слова: «ренегат» и «предатель»!.. Ты говоришь: «разочарование»; положим, я могу видеть… Но до этого никому нет дела, я должен идти, – подчеркнул он, – идти до конца…

– Куда: в тюрьму, в Сибирь?..

– В тюрьму, в Сибирь, – как бы бессознательно повторил он, встряхнув головой, и добавил с насилованною веселостью, – у нас, известно, из Сибири прямая дорога – в Женеву.

– А там что: нищета, праздность, толчение воды…

– Пошлют сюда опять, – сказал он на это.

– И ты снова… – не договорила она.

– Снова! – кивнул он утвердительно.

– Ведь это безумие, безумие! – могла только выговорить она.

Недобрым блеском сверкнули глаза брата в ответ ей. Дух тьмы успел уже вполне восторжествовать теперь над колебанием его на миг смутившейся воли.

– Каждое положение в жизни, – заговорил он наставительным тоном, – влечет неизбежно за собою известные, истекающие из самой сути его последствия в ту или другую сторону. Медик может заразиться в своем госпитале и умереть в три дня от злокачественной жабы, но зато может прославиться; солдату в сражении предстоит или пуля в лоб, или Георгиевский крест за отбитое знамя… Мы – те же воины революции, и шансы в той же мере у нас: Нерчинские рудники, или перевернуть Россию и стать над нею главами… Кто же, скажи, из нас, из проклинающей с детства весь существующий порядок молодежи, – а имя ей легион – откажется от этой игры?

– Вы проиграли ее, о чем же говорить еще! – горячо возразила девушка.

Он засмеялся коротким, презрительным смехом:

– Наше дело – та же тысячеглавая гидра древних, оно бессмертно. Снесешь одну голову – на месте ее нарастают тут же три другие. Мы разбиты сегодня – завтра мы воспрянем с новыми, свежими силами на борьбу, на победу!..

– На победу! – повторила она с болезненным звуком в голосе.

– Да, – сказал он, кривя губы, – ее по-твоему быть не может, потому что народ не свободы, а все того же своего царя-де хочет?

Она только головой повела…

Он подошел к ней, низко наклонился, – лицо его вдруг стало каким-то зеленовато-бледным, – и он процедил медленно и чуть слышно:

– Ну а что, если мы его подымем не против царя, a из-за царя?

Она не поняла, но вздрогнула вся разом внезапным лихорадочным ознобом и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно в это позеленевшее братнино лицо…

Но он быстро откинулся от нее, отошел… И в то же время догоревшая до конца свеча в шандале вспыхнула в последний раз и потухла. Настасья Дмитриевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сделалось вдруг невыразимо страшно.

VII

Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…

– У Тони есть свечи; погоди, я сейчас… – молвила девушка, направляясь впотьмах к двери.

– Тсс!.. – послышался ей вдруг в этой тьме встревоженный шепот брата.

Она остановилась как вкопаная, напрягая слух, притаив дыхание…

Из коридора доносились подымавшиеся снизу по лестнице легкие, но торопливые шаги.

– Идут! – проговорил чуть слышно над самым ухом ее Володя.

– Нет, это… это Варюша… к Тоне верно за чем-нибудь…

Она ощупью добралась до перил лестницы, схватилась за них, наклоняя голову вниз:

– Варюша, ты?

Девочка, услыхав голос, прыгнула через три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своим немым языком.

– Ты к Тоне? – спросила, замирая, Настасья Дмитриевна.

– Мм!.. мм!.. – все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, как поняла Настасья Дмитриевна, ответила та.

– Ах, Боже мой, тут как в погребе, я не вижу тебя… Погоди!

И она кинулась на узкую полоску света, выбивавшуюся из-под дверей у Антонины Дмитриевны на другом конце коридора, рванула замок, вбежала в комнату…

Сестра ее, в ночном белом пудермантеле^1, в атласных туфлях на босых ногах, с распущенными по плечам длинными, высыхавшими волосами (она только что совершила свои омовения пред сном), сидела, протянувшись на кушетке, и читала «Le petit chose» при свете стоявшей подле на столике розовой спермацетовой свечи в изящном бронзовом бужуаре^2 – подарке все того же влюбленного Сусальцева.

Настасья Дмитриевна, не проронив слова, схватила этот бужуар и выбежала с ним в коридор.

– Это что за невежество! – визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.

Но растерянное выражение сверкавших глаз брата, испуганный вид Варюшки – оба стояли теперь тут, за порогом ее комнаты, озаренные пламенем свечи, которую держала в руке Настя, – обратили негодование ее в изумление и чаяние чего-то необычайного.

– Что случилось? – пробормотала она. – Ты что, Варюша?..

Немая девочка разом вся обратилась в движение; голова, плечи, руки, лицевые нервы – все заходило у нее. Она то приподымалась на цыпочки, будто намеревалась достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы вперед и загибала их один за другим, жалобно цыкала языком, кивала в сторону дома, обращенную на двор, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядом на Володю…

– Какие-то люди, и много их, – проговорила Антонина Дмитриевна, привыкшая понимать ее. – Тебя ищут, – скороговоркой примолвила она по адресу брата.

– Да, да, – закивала утвердительно немая.

– Ты была на дворе?

– Да.

– Для чего?

Девочка как бы смущенно усмехнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.

– Это ты ночью в огород бегала огурцы воровать? – строго проговорила Антонина Дмитриевна. – Кого же ты видела?

Варюшка быстрым движением подняла руку к уху.

– Разглядеть не могла, темно – но слышала разговор, так?

– Да, да!

– Что же ты слышала?

Девочка так же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрест пальцами кисти своих рук.

– Выследили, арестовать приехали, – процедил сквозь зубы Володя.

– Уходи, уходи скорее… чрез сад можно! – воскликнула через силу Настя.

– Не уйдешь теперь… оцепили, должно быть…

– Да, да! – закивала опять немая.

– Лишь бы успеть, – вспомнил он вдруг, – в буфете люк есть, в подвал… я говорил Тоне… Если надвинуть шкаф… не отыщут…

– Так скорее идем, идем! – возгласила Настасья Дмитриевна и побежала к лестнице.

– Отдай мне мой бужуар! – крикнула ей вслед сестра. – Как же это ты туда с огнем идешь? Ведь если дом окружен, так со двора вас как на сцене увидят… В буфетной даже и стекла в окнах все разбиты…

Она остановилась, растерянно обернулась на поспешавшего за нею брата.

– Как же найти в этой темноте?.. – пролепетала она.

Глаза у немой так и забегали. Она схватила молодого человека за руку: «Я и впотьмах найду место», – говорило все как бы радостно загоревшееся лицо ее, – и потащила его за собою.

– Она прячет в этом подвале все, что стащит в огороде, – объяснила, смеясь, догадливая Тоня, – можете ей довериться!

Она взяла бужуар из рук сестры, посветила им, пока они втроем спускались с лестницы, и, вернувшись в свой аппартамент, закурила папироску и уселась опять за чтение «Le petit chose»… Ho строки и буквы прыгали у нее пред глазами, и она досадливо кинула книгу на столик… «Дорвался-таки до последнего, – проносилось у нее скачками в голове, – как глупо!.. Переодевания, прятания в подвале, точно в старых романах… И все равно отыщут, в тюрьму посадят, сошлют… Да еще какие-то прокламации с собою притащил, – вспомнила она, – чтоб и нас всех заодно с ним, пожалуй, затаскали». И брови ее сжались озабоченно и злобно.

A виновник ее докуки с Настей и Варюшей, спустившись в нижний этаж (они, чтобы не отстать друг от друга, держались за руки – немая впереди), пробрались в буфетную и направились к левой ее стене, где между дощатым кухонным столом для мытья посуды и старым крашеным шкафом, в котором до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязные господские скатерти и салфетки, прорезан был в полу люк над пустым, давно ни к чему не служившим каменным подвалом, высотой в полтора человеческого роста и пространством шага в четыре во все стороны, с двумя решетчатыми отдушинами, выходившими на «красный двор» над самой землей.

Девочка, присев на корточки, тотчас ощупала железное кольцо, ввинченное в люк, приподняла его и, удерживая одною рукой над головой своею, с замечательною для своих лет силой юркнула под него, как змея, на узкую лесенку, спускавшуюся в подвал, не выпуская руки Володи и как-то особенно дергая ее: «Спускайся, мол, скорее!»

– Придержи, Настя! – шепнул он сестре.

Она различила в темноте край приподнятого люка, уцепилась за него обеими руками… Спутники ее благополучно спустились в подземелье…

Пронизывающею, могильною сыростью обдало там сразу молодого революционера; он вздрогнул всем телом, машинально шагнул к отдушинам, откуда несло еще не успевшим остыть после жаркого дня воздухом…

А Варюша между тем совала ему в пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были две длинные морковки, оставшиеся у нее тут в углу из запаса всяких съедобных в сыром виде овощей, которые она имела страсть похищать тайком с огорода.

– Спасибо, – сказал он, невольно усмехаясь и сжимая ее руки, – я есть не хочу…

Вдруг он почувствовал, что ее губенки крепко прижались к его руке, и что-то влажное и теплое капнуло в то же время на нее…

– Ты добрая девочка, Варя, – вырвалось у него дрожащим звуком, – поцелуй меня!..

Но она уже карабкалась вверх по лестнице, словно ничего не слышала… Люк опустился.

– Ну, вот и погребли заживо! – с напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказал себе чрез миг Буйносов, услыхав глухой скрежет чего-то тяжело скользившего над головой. Это Настя с Варюшкой общими усилиями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали с места, насколько могли беззвучно, к счастию их – в эту минуту пустой и потому не особенно грузный, сосновый на ножках шкаф, норовя наугад поставить его так, чтобы скрыть под ним кольцо и железные петли люка.

– Должно быть довольно, – прошептала наконец Настасья Дмитриевна, – обшарь рукой, Варя!

Девочка кинулась наземь, тщательно обвела ладонями кругом и под шкафом: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительным движением барышню за платье.

– Верно, Варя? – спросила для большего убеждения своего та.

– Мм!.. мм!.. – промычала немая и потянула ее за собою к двери. «Нечего, мол, более нам делать здесь».

Они все так же в потемках поспешно поднялись вверх в мезонин. Варюша побежала к Антонине Дмитриевне. Настя осталась в коридоре, прижавшись к перилам лестницы в ожидании, «что будет далее». Сердце у нее невыносимо билось, ноги подкашивались…

Брат ее тем временем стоял у своей отдушины, напряженно прислушиваясь к долетавшим сквозь узкое отверстие ее звукам; кто-то будто переступал подошвами по траве тут же, в ближайшем от него расстоянии, и от времени до времени тяжело переводил дыхание. Но, кроме стеблей росшего у стены бурьяна, которые мог он сквозь решетку осязать рукой, Володя ничего во мраке различить не мог… «Стоит тут кто под окном, или мне это только представляется?» – как винтом сверлило у него в голове, – и ничего мучительнее этого вопроса, казалось ему, не испытывал он еще с самого рождения; в его душе ныла злобная, невыносимая тоска…

Но вот уже совершенно явственно зашуршали в бурьяне чьи-то ноги: кто-то торопливо подходил к дому, к тому самому окну буфетной, под которым находился подвал.

– Что? – донесся до Володи короткий шепотком вопрос басового голоса.

Другой – «а, вот он, стоял-таки тут!», пронеслось в голове молодого человека, такой же низко-гортанный голос отвечал тем же шепотом:

– Приходили, кажись, сюда в комнату, ваше всблародие – верно это. Без огня, и разговору не слыхать было, a только ходили, стульями что ль двигали… И с опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я верно дослышал.

– Предварить успели! – досадливо пробормотал первый из говоривших. – Из-за плетня, я заметил тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумал кто из окна, ты так и навались…

– Будьте покойны, ваше… пропуску не дадим.

– Да окно заметь хорошенько…

– Замечено, с угла четвертое.

– Ну, значит, пропал я! – проговорил мыслено Буйносов, стискивая зубы…

VIII

Следовавшие за возвращением ее наверх минуты показались вечностью Настасье Дмитриевне. Она все стояла на верхней площадке лестницы, опершись о перила ее, устремив глаза вниз и ожидая каждый миг, что «вот они сейчас, сейчас войдут, пойдут шарить по всем комнатам»… «Они к нему заберутся, разбудят!» – ударило ее внезапно, словно камнем в голову: вся поглощенная тревогой о брате, она забыла об отце «несчастном»…

Она кинулась вниз, пробежала в свою комнату, соседнюю с покоем старика, осторожно потянула дверь к нему, вошла на кончиках ног…

Он спал, уложенный подушками, у окна, в глубоком вольтеровском кресле, служившем ему обыкновенно ложем (больные его ноги не переносили лежачего положения), – спал мирным, редко дававшимся ему сном. Маленькая керосиновая лампа под стеклянным колпаком, прикрытым зеленым бумажным абажуром, поставленная на какой-то старинной тумбе из красного дерева, за спинкой кресла, освещала ободком падавшего от нее света верх его черепа, его всклокоченные, густые и не совсем еще седые волосы. Дыхания его почти не было слышно…

«Заснул как ребенок, после стольких ночей, и если вдруг теперь…» И сердце нестерпимо заныло у девушки.

– Мавра, – наклонилась она к толстой бабе, приставленной ею к больному на время своего отсутствия и качавшейся теперь от одолевавшего ее сна, сидя на стуле насупротив его, – если будет шум в доме… и его разбудят, скажи… скажи ему, – повторила она прерывающимся голосом, – чтоб он не беспокоился… что гости… господин Сусальцов – знаешь? – Пров Ефремович… Ну, что он приехал… понимаешь?..

– Пров Е… А чего ж этто он по ночам ездит?.. У нас, барышня, сами знаете, про гостей белья нет… Разве с собою привезли… – залепетала в ответ, протирая глаза обеими руками и зевая до ушей, мать Варюши.

– Тебя о белье не спрашивают, – возразила ей чуть не плача Настасья Дмитриевна, – ты только скажи ему… если он услышит и спросит: кто… Успокой его, понимаешь? Скажи, что приехали… ночевать, гости… И ни за что сама не отходи от него, пока я не вернусь!..

– Чего ж уходить-то, сама знаю, не бросить их недужного! – пробурчала угрюмо Мавра, очевидно уколотая раздраженным тоном барышни.

Та все так же поспешно и осторожно выскользнула из комнаты и направилась опять в коридор.

На противоположном конце его, за стеклянною дверью, ведшею в залу, блеснул, показалось ей, свет – и в тот же миг погас… Но вот опять вспыхнул он, все сильнее разгораясь… Там были люди, до нее уже доносился гул двигавшихся ног… «Сени у нас со двора никогда не запираются, там и замок давно проржавел, – сообразила она, – они прямо и взошли».

Она бестрепетно направилась в залу, отворила дверь…

– Кто тут, что нужно? – громко и твердо выговорила она.

Только что зажженный фонарь с круглым медным рефлектором мгновенно приподнялся на уровень ее лица и ослепил ей в первую минуту глаза. Но в то же время раздался чей-то, будто уже слышанный ею, голос, и кто-то быстро подошел к ней:

– Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands^1! – говорил он, сопровождая слова каким-то слащаво-любезным хихиканьем.

Она узнала не очень давно назначенного в их уезд исправника, который, не далее как две недели назад, приезжал к ним в Юрьево «рекомендоваться» и очень потешал ее сестру Тоню своею комическою особой. Это был худой, на длинных ногах, господин лет тридцати шести, с придурковатым выражением вытянутого вперед, как бы постоянно чему-то удивлявшегося лица и с необыкновенным апломбом размашистых движений и витиеватой французской речи. Звали его Сливниковым. Бывшего гвардейскаго кавалериста, 2-«des revers de famille», – успел он обяснить в тот же первый приезд свой, – «заставили его обратиться теперь в одну из спиц государственной колесницы, un des rayons du char de l’état»-2… Тоня, пронеслось нежданно тут же в памяти Настасьи Дмитриевны, так и расхохоталась ему на это в лицо, и когда он спросил ее, «чему она так весело смеется», она пресерьезно уверила его, что это от удовольствия, доставленного ей его «остроумным сравнением»…

– Mademoiselle Bouinossof, одна из двух дочерей здешнего владельца, – с церемониймейстерскою важностю округляя руки и сжимая губы сердечком, представлял он между тем Настасью Дмитриевну двинувшемуся к ней за ним военному в голубом мундире с полковничьими погонами, державшему в руке осветивший ее потайной фонарь. Другой, довольно большого объема, экипажный фонарь с зажженною в нем свечой выступил в то же время из сеней, несомый здоровым, усатым жандармом, за которым следовали какой-то мизерного вида человечек в сибирке, подпоясанный красным кушаком, и знакомый Настасье Дмитриевне мужик с бляхою на кафтане – полицейский сотский села Буйносова. Военный (она неясно различала черты его немолодого, обросшего волосами лица) подошел к ней с учтивым поклоном:

– Долг службы, сударыня, заставляет нас потревожить ваш покой… – произнес он как бы несколько конфузливо, низким и приятным голосом. – Вы, впрочем, по-видимому, не изволите рано ложиться спать? – добавил он тотчас затем совершенно иным – «инквизиторским», – сказала она себе, – тоном.

– У меня старик-отец больной… я иногда всю ночь не раздеваюсь, – проговорила она поспешно. – Что же вам угодно… в эту пору… ночью? – сочла она нужным спросить еще раз, придавая, насколько позволяло это ей все сильнее разыгрывавшееся внутри ее волнение, выражение недоумения своему лицу.

– О болезненном состоянии вашего батюшки нам известно…

– Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater^3! – вмешался, разводя руками и склоняя галантерейно голову, изящный исправник.

– Нам известно, – повторил, хмурясь и неодобрительно взглянув на своего болтливого спутника, полковник, – и мы постараемся, насколько это будет зависеть от нас, не беспокоить его…

Он примолк на миг и произнес затем будто несколько смущенно опять:

– Мы имеем поручение арестовать брата вашего, сударыня… бывшего студента Владимира Буйносова…

– Брата! его здесь нет! – крикнула она с какою-то внезапною злостью.

Он с видом сожаления повел плечами и возразил тихо и не сейчас:

– Братец ваш выслежен шаг за шагом от самой Москвы и прибыл сюда в седьмом часу вечера… Нам очень тяжело, поверьте, сударыня, – примолвил он с выражением полной искренности в интонации, – она почуяла это, – но мы обязаны исполнить наше поручение.

– Le service de l’état, mademoiselle^4, – счел опять нужным присовокупить от себя исправник Сливников, выкидывая вперед обе руки и ловко вытягивая при этом кончиками пальцев безукоризненно выглаженные рукавчики сорочки из-под обшлагов своего полицейского сюртука.

– Это ваше дело! – отрезала Настасья Дмитриевна замиравшим голосом. – Но я предваряю вас, что вы… никого не найдете… и только перепугаете насмерть моего несчастного отца… Он теперь заснул после многих ночей… страдания… Не входите по крайней мере к нему, ради Бога! – вырвалось у нее бессознательным стоном из груди.

Голос у жандармского штаб-офицера дрогнул в свою очередь:

– Клянусь вам, сударыня, что мы войдем к нему лишь в крайнем случае… Где его покой?

– Ha противоположном конце дома… Из этой залы направо, через две комнаты, боскетная, – так называли прежде, – это его спальня теперь…

Полковник кивнул головой и, приподняв фонарь свой, двинулся к коридору:

– По левой руке что? – спросил он.

– Ряд необитаемых или пустых комнат; бывший кабинет, столовая… буфетная, – словно проглотила она, – большая девичья, в которой спит единственная наша служанка в доме, с девочкой-дочерью, и выход на черный двор…

– A братец ваш где помещается? – спросил опять полковник самым натуральным тоном.

Она была так озадачена этим вопросом, что осталась без языка в первую минуту…

– Брат, когда жил с нами, – резко и подчеркивая проговорила она, оправившись, не видя, но чувствуя «инквизиторский взгляд этого человека», неотступно прикованный к ней, – занимал комнату рядом с отцом, ту, в которой живу я теперь… Но он уже полтора года как уехал отсюда… и мы с тех пор не видали его…

Полковник направил пламя своего фонаря вглубь коридора:

– Эта лестница в верхний этаж ведет?

– Да, в мезонин.

– Большое там помещение?

– Четыре комнаты.

– Заняты кем-нибудь?

– В одной из них живет сестра моя; другие тоже пусты… там и не бывает никто: нас всего ведь трое в этих хоромах, – с плохо выходившею у ней иронией отвечала она, между тем как все сильнее и невыносимее разбирали ее страх и тоска.

– Прелестная сестрица ваша только что започивала, надо полагать? – молвил игриво господин Сливников, улыбаясь и покручивая вытянутые в нитку a la Napoléon III усы свои.

– Не знаю… я сидела внизу, у батюшки… Она давно спит, вероятно; теперь уж поздно…

– Нет, мы видели сейчас свет наверху… 5-mais un instant après огонь погас, tout est retombé dans l’ombre-5…

– Комната вашей сестрицы на двор выходит? – спросил жандармский полковник тем же своим неторопливым и естественным тоном.

– Нет… в сад, – ответила она, инстинктивно запинаясь…

– Значит, не в ее комнате, – подчеркнул он, – видели мы сейчас со двора огонь?

Вся кровь прилила к голове Насти. В той комнате, откуда они со двора могли видеть огонь, она сейчас была с Володей, и там – только теперь вспомнила она – остались его мешки с бумагами… с бумагами, которые все откроют, все докажут… А он забыл о них и она также… О, Господи!..

– Я сейчас узнаю, я у нее спрошу, – пробормотала она растерянно, порываясь вдруг бежать наверх.

Штаб-офицер остановил ее движением руки:

– Я попрошу вас, сударыня, позволить мне сопровождать вас… Фурсиков, – обратился он к не отстававшему от него маленькому человеку в сибирке, – свету бы побольше!..

– Сею минутой! – быстро ответил тот, вытаскивая из кармана два стеариновые огарка и зажигая их тут же о свечу фонаря у жандарма.

– Не угодно ли, сударыня? – промолвил полковник, кивая по направлению лестницы и в то же время наклоняясь к уху Фурсикова, которому прошептал несколько слов. – А ты бери свечу, свети нам! – приказал он стоявшему у дверей коридора сотскому.

Деревенский полициант, приняв дрожащими руками огарок из рук Фурсикова, двинулся вперед с испуганным лицом, немилосердно стуча своими смазными сапогами.

– Разуться бы ему, ваше… а то на весь дом слыхать, – шепнул полковнику, юркнув к нему бочком, человек в сибирке.

С сотского мигом стащили сапоги, причем он, по собственной уже инициативе, поспешно скинул с себя кафтан и, легкий теперь как птица, неся высоко над головой зажженый огарок и постоянно оборачиваясь на следовавших за ним «жандармского командира и барышню», зашагал вверх по ступеням.

Девушка едва волочила ноги; в глазах у нее двоилось, ссохшиеся губы словно прилипли одна к другой. «В голове ни одной мысли не осталось», – чувствовала она.

Не доходя двух ступенек до коридора в мезонине, она вдруг дрогнула вся и чуть не опрокинулась навзничь… Спутник ее поспешно поддержал ее за спину. Она откинулась, словно ужаленная этим прикосновением, прижалась к перилам с каким-то внезапным нервным страхом, устремив глаза на пламя свечи в руках стоявшего над ней, уже на самой площадке, сотского…

И в этот миг услышала она громкий, преувеличенно громкий возглас сестры:

– Кто это, кто идет?.. нельзя… я не одета!..

Настя вдруг теперь, будто вскинутая рессорой, очутилась наверху и жадно устремила глаза вперед…

Антонина Дмитриевна в ночной кофте, с распущенными по плечам волосами и бужуаром в руке, стояла на пороге той роковой комнаты по правой стороне коридора, где…

«О, Боже мой, если она только догадалась и успела спрятать, – пронеслось в голове ее сестры, – я ей все, все прощу и буду благословлять ее всю жизнь!..»

A та все с тем же преувеличенным выражением недоумения, испуга и негодования продолжала восклицать:

– Настя, кто это, зачем?.. Ах!.. – визгнула она уже совсем отчаянно, увидав поднявшегося вслед за сестрой голубого штаб-офицера с потайным фонарем своим в руке, дунула на свою свечу, подалась телом назад в комнату и захлопнула пред собою обе половинки двери.

– Прошу вас, сударыня, не извольте беспокоиться… – начал было тот.

Но она не дала ему продолжать:

– Дайте мне выйти, дайте пройти в свою комнату!.. Я сюда зашла нечаянно… Вы меня в осаде держите! – кричала она из-за двери не то сердитым, не то шутливым голосом.

– Сделайте одолжение, извольте пройти, мы вам не мешаем.

За дверями послышался ее смех:

– Как «не мешаете»? Я вам говорю, я не одета, a у вас целая иллюминация… Отойдите хоть немножко от двери… я проскользну как тень за вами.

Невольная улыбка пробежала под густыми усами пожилого жандармского служаки: его подкупил на миг этот женский молодой смех, звучавший так искренно, казалось ему. «Веселого темперамента особа», – подумал он.

– Извольте, сударыня, я глядеть не буду.

И он подвинулся вперед на несколько шагов.

– Тоня, можешь пройти! – крикнула ей сестра.

За спиной полковника послышался скрип раскрывшихся дверных половинок, легкие шаги быстро скользнули по половицам, и с другой, левой стороны коридора, раздался голос: «Благодарствуйте, monsieur le gendarme»6, и щелк замкнувшейся двери.

Штаб-офицер поспешно обернулся и направил фонарь свой вслед этому голосу: чуткое ухо его различило в нем какую-то подозрительную ноту…

Но особа с «веселым темпераментом» успела уже исчезнуть за дверями, противоположными тем, из которых она только что выбежала.

Он поморщился с выражением упрека по собственному адресу и, молча, в сопровождении не отстававшего от него сотского, вошел в эту только что оставленную ею комнату.

Настасья Дмитриевна, остановясь на пороге, так и вонзилась дальнозоркими глазами вглубь ее.

Там, на столе, еще не прибранные, стояли блюдо с объеденным до кости бараньим ребром, прибор, графинчик с водкой… Сердце у нее захолонуло… А на диване, на диване – она помнила, как брат, сидя на нем, вырвал мешки свои у Тони из рук и кинул в угол, – там ли еще они?.. Нет, их там нет более, нет!.. «Тоня успела пронести их за спинай этого голубого, – умница, спасительница!..» А он, он, видимо, имел подозрение и думал тут найти что-нибудь… Как он осматривает все внимательно!.. наклонился вот над диваном… даже руку, руку в прореху под покрышку сунул… «Ищи, ищи, хитрее тебя нашлись!» – говорила себе мысленно девушка с охватившим ее теперь мгновенно безумно-радостным ощущением и отважно, с невинным выражением на лице, глядя на обратившегося к ней в эту минуту штаб-офицера.

– Это ваш братец изволил здесь ужинать? – иронически проговорил он, зорко в свою очередь глядя ей в глаза.

Она молча и пренебрежительно приподняла лишь на это плечи, как бы не находя даже нужным ответить словом на такой несообразный вопрос, и тут же бессознательно обернула голову на шум раздавшихся за нею в коридоре торопливых шагов.

Мимо нее, напоминая собою ручного журавля, готовящегося взмахнуть со двора на кровлю птичника, пронесся на длинных ногах своих исправник Сливников, направляясь к жандармскому штаб-офицеру. Ок наклонился к его уху и зашептал о чем-то, возбуждавшем очевидно в нем необычайное волнение. Его вытянутое вперед кувшином лицо изображало одновременно таинственность, усердие и внутренний трепет…

– А-а! – протянул в ответ на это шептание штаб-офицер с мимолетною усмешкой. – Я вас попрошу остаться здесь, – сказал он ему, сжав вдумчиво брови, – и…

Он приостановился, повел взглядом на девушку:

– Если бы сестрице вашей угодно было… одеться и принять господина исправника в своем покое, я был бы вам очень благодарен.

– Зачем это? – вырвалось у нее невольно испуганным тоном.

Он продолжал, как бы не слыхав:

– Я бы и вас попросил побыть с сестрицей и господином Сливниковым… имеющим честь быть вам лично знакомым, покамест я не вернусь сюда?

– Что же, это вы нас теперь арестовать хотите? – вскликнула Настасья Дмитриевна с намеренной запальчивостью.

Ее поразил тот оттенок чуть не женской мягкости, с которым отвечал ей этот «инквизитор»:

– Не имею относительно этого никакого приказания, a смею просить вас остаться здесь, сударыня, из одного, поверьте, участия к вам.

Она похолодела вся вдруг: тайник брата ее отыскан, – поняла она как-то разом…

Полковник отвел между тем исправника в угол:

– Постарайтесь непременно, – обрывисто и вполголоса молвил он ему, – войти к этой барышне… к другой…

– Знаю, – замигал тот, и сумрак его лица внезапно сменило сияние удовольствия, которое обещало ему возлагаемое на него поручение, – mademoiselle Antonine, персона необыкновенная!

– Чем так?

– Красота… Une cariatide, mon colonel^7! И ум… пирамидальный ум!.. Она воспитывалась в Петербурге, в доме тетки, известной графини Лахницкой… в салоне которой и я блистал когда-то! – примолвил он нежданно и испустил глубокий вздох.

– Ну так посмотрите, чтоб она не провела вас, эта умница!.. Придется, может быть, сделать обыск в ее комнате, a до времени я буду вас просить внимательно наблюдать за нею… да и за сестрой не мешает… чтобы чего-нибудь не успели они утаить или уничтожить…

Господин Сливников усмехнулся самодовольно и игриво:

– Полковник, можете быть спокойны; самые коварные женщины в свете, могу сказать, не были в состоянии провести меня; j’ai des yeux de lynx pour pénétrer leur astuce^8…

Ho полковник не счел нужным слушать далее. Он вышел в коридор и, приказав сотскому оставаться со своим огарком на площадке лестницы «и никого не пускать вниз до его возвращения», сам быстро спустился по ступенькам в нижний этаж.

IX

«Что же делать, что же делать теперь?» – словно клещами рвало в мозгу Настасьи Дмитриевны. За несколько мгновений пред этим «ни одной мысли не оставалось у нее в голове», – говорила себе она; – тысяча обрывочных, путавшихся, противоречивых, мучительных мыслей одолевали ее теперь. «Бежать вниз за этим голубым или не бежать?.. Они, очевидно, – объясняла она себе, – отыскали подвал под буфетом, – они с Варюшкой в темноте не надвинули, верно, шкафа так, чтобы прикрыть им весь квадрат люка, и поперечная линия одной из сторон его могла обозначится на глади некрашеного пола», – они брата ее берут в эту минуту… A если нет, – перекидывало ее вдруг в противоположную сторону, – если она ложно истолковывает волнение, замеченное ею на лице этого прибежавшего снизу «глупого исправника», и его шушукание à parte^1 с тем?.. Может быть, напротив, «они там в отчаянии, что ничего найти не могут»… Бежать туда, показать, что этим интересуешься, – не усилит ли она этим их уверенность, что тот, за кем приехали они, спрятан в доме?.. Она и без того уже, казалось ей опять, «слишком много разговаривала с этим жандармом, недостаточно хорошо сыграла роль: ей следовало не разговаривать, a показать самое решительное негодование, что смеют ночью врываться, из-за каких-то бессмысленных подозрений, в дом мирных граждан, к больному старику и беззащитным женщинам»… Да, но они не приняли бы слов ее в уважение, и вышло бы хуже: «они без церемонии ворвались бы к нему, к несчастному»… Нет, идти нельзя, – надо оставаться здесь «гордо и равнодушно», спокойно ждать. A между тем, – всплывало снова кипучею волной в голове ее, – a между тем «они теперь его, Володю»…

– С чем это вы сейчас прибежали к этому… господину жандарму? – не выдержав, обратилась она со внезапным вопросом к исправнику, очутившись с ним вдвоем в коридоре, в полутьме.

Он тотчас же напустил на себя вид необыкновенно таинственный, выкинул руки вперед, вытягивая рукавчики свои из-под обшлагов, и отчеканил медленно и веско:

– Вы мне позволите не отвечать вам на этот… тенденциозный вопрос, si j’ose m’exprimer ainsi^2.

– Почему так и что тут тен-ден-циозного? – протянула она, с досадливою иронией в тоне.

– La discrétion est le premier devoir de mon état, mademoiselle^3, – объяснил он, склоняя голову несколько набок и быстро, старокавалерийским пошибом, сдвигая в то же время каблуки свои, на которых, впрочем, увы! уже не звенело шпор.

– Это одни пошлые французские фразы – больше ничего! – вскликнула Настя вне себя.

Господин Сливников очень оскорбился.

– Позвольте, милостивая государыня, – процедил он с ядовитою учтивостью, – выразить вам мое удивление, слыша со стороны женской особы… такие… странные определения!.. Я имел честь быть принятым у тетушки вашей, 4-la comtesse Lachnitzki… и вообще dans les meilleurs salons de Pétersbourg… и никак не ожидал, чтобы из ваших… pour ainsi dire, уст… Я, впрочем, не считаю себя в праве, – прервал он себя вдруг, – заниматься моею… personnalité-4 в эту минуту. Обязанность моя заставляет меня просить вашу сестрицу… mademoiselle Antonine Bouinossof… сделать мне честь принять меня для… для некоторых… Где ее комната? – отрезал он, никак не отыскав надлежащего термина, чтобы выразить, для чего именно нужно было ему видеть «mademoiselle Antonine».

– Сестра моя ложится, если не совсем уже в постели! – с неодолимым испугом в голосе ответила ему на это девушка, – ее нельзя видеть!

– Я не имею права в этом сомневаться, – возразил он на это с оттенком все той же некоторой ядовитости, – час действительно несколько поздний… Но вы понимаете, le service de l’état avant tout^5, я вижу себя принужденным…

– Ho это невозможно, совершенно невозможно! – громко, горячо, не давая ему продолжать, протестовала она.

– С кем это ты споришь, Настя? – раздался голос Антонины из-за двери в ее комнату («спорившие» стояли как раз насупротив этой двери).

– С господином исправником… monsieur Сливников, которого ты знаешь… Он непременно для чего-то хочет тебя видеть… Разве можно этого требовать… от девушки… в такое время? – растерянно залепетала ей в ответ сестра.

– 6-Pour service d’état, mademoiselle, – жалобною фистулой для вящего убеждения красавицы счел нужным пропеть в свою очередь исправник, – иначе, vous comprenez, я слишком… je suis trop bien élevé, mademoiselle-6…

– Вы одни? – спросила Антонина.

– То есть вдвоем, – захихикал он, – mademoiselle votre soeur^7 и я.

Она тоже засмеялась за дверями:

– A тот же где, l’oiseau bleu^8?

– Он пошел вниз… – ответила, не договорив того, что просилось ей на язык, Настя.

– А-а!.. Хорошо, погодите, я сейчас сделаю себя презентабельною, – к страшному изумлению своему услышала она ответ сестры.

Сливников вскинул победно голову вверх и вытянул еще раз из-под обшлагов свои безукоризненно свежие рукавчики.

Минут через пять ключ щелкнул в замке, дверь отворилась, показалась тщедушная фигурка Варюши, с любопытством устремившей свои большие черные глаза на незнакомого ей господина, и из глубины только что освещенной лампою, просторной, наполненной мебелью и представлявшей вообще весьма «комфортабельный» вид комнаты послышались слова хозяйки:

– Войдите!.. Bonsoir, monsieur^9 Сливников!

Она полулежала на низкой кушетке, словно вся потонувшая в широких и длинных складках облекавшей ее кашемировой блузы пунцового цвета с бежавшим по всем краям ее широким узором à la turque^10; такого же цвета ленточный бант с длинными концами перехватывал на затылке ее распущенные волосы. Белая, изящная, до локтя обнаженная рука свободно подымалась над опавшим вокруг ее широким рукавом блузы, упиралась на спальные подушки, лежавшие под головой ее, и на ладонь этой руки опирался в свою очередь ее чуть выдававшийся вперед, словно выточенный подбородок… Она смотрела какою-то «восточною царицей» в этой лежачей, нестесненной позе, в этих ярких цветах и пышных складках: так, по крайней мере, представилось восхищенному исправнику, «блиставшему когда-то» в салоне графини Лахницкой. «Клеопатра, принимающая Антония», – пронеслось у него несколько смутным, но приятно защекотавшим его вдруг воспоминанием.

Он быстро направился к ней, расшаркиваясь от самого порога и широко округляя руки.

– Mademoiselle, j’ai bien l’honneur^11…

– Mo-onsieur, – протянула она преувеличенным тоном французской актрисы.

Она приподнялась слегка и медленно повела на него снизу вверх не то скучающим, не то насмешливым взглядом.

Он стоял теперь пред нею и глядел на нее в свою очередь не то восторженно, не то растерянно, с высоты своего длинного туловища.

– Садитесь же, раз вы здесь, – уронила «Клеопатра», видимо тешившаяся его заметным смущением. – Вы желали видеть меня для какого-то… service d’état. Так вы, кажется, сказали?.. Что же вам угодно?

Бедный Сливников окончательно растерялся: в мозгу его никак не слагалось ясного представления, какая именно роль предлежала ему в этом «service d’état».

– 12-Mon Dieu, mademoiselle, – промямлил он, – vous comprenez qu’il y a des circonstances-12…

– Говорите, пожалуйста, по-русски, – перебила она его тоном капризного ребенка, – мы ведь с вами не мазурку на бале танцуем…

– Да, вы правы, Антонина Дмитриевна, – воскликнул нежданно на это со вздохом, похожим на стон, бывший кавалергард, встряхивая плечами, на которых уже давно отсутствовали рогожки блестящих серебряных эполет, – время счастливых мазурок для меня навек миновало; я здесь по должности… je ne suis que l’esclave d’un triste devoir^13…

И, проведя себе рукой по волосам, он эффектно опустился прямо против нее на стул, стоявший рядом с валиком кушетки, в который упирались ее вдетые в крохотные туфли обнаженные ноги, и так и замер вдруг в страстном созерцании их. Глаза у него заискрились, как у старого кота пред куском курятины.

Она, не смущаясь и не отдергивая этих выступавших из-под края блузы нежно-белых, узеньких, породистых ног, чуть-чуть охваченных кругом меховою темною оторочкой ее пунцово-атласных «mules»14, застукала ими как бы нетерпеливо по валику:

– Вы мне все же не объяснили, в чем состоит теперь этот ваш «devoir»?

Он хотел ответить… но только руками развел.

– Ваша светскость не решается выговорить рокового слова, – засмеялась она своим холодным, ироническим смехом, – так я вам скажу сама. Вам нужно у меня… как это говорится?.. обыск сделать?

Исправник прижал стремительно обе руки ко груди:

– Mais pas du tout, mademoiselle^15, вы ошибаетесь… Я во всяком случае… мне ничего подобного не предписано…

– Пожалуйста, можете! – молвила она на это, будто не слыхав его возражения и все так же лежа с закинутыми за голову руками. – Варя вам даст мои ключи, ищите! Je vous défie^16 найти что-нибудь у меня: я ни сама писать, ни получать писем терпеть не могу, a когда получаю, – рву, прочитав…

– Я вам верю, Антонина Дмитриевна, верю! – поспешил заявить он, наклоняясь с места чуть не до самых туфель ее («сейчас бы их долой, a губами к этой peau rose^17 – и не оторвался бы, кажется, до смерти!» – проносилось в голове господина Сливникова в эту минуту). – Но вдруг он невольно приосанился и насторожил уши:

– А если б y меня были… если бы мне вздумалось держать у себя… чьи-нибудь бумаги, – говорила «Клеопатра» с каким-то загадочным подчеркиванием и расстановкой, – неужели вы думаете, что я… не успела бы их скрыть, увичтожить… сжечь, наконец, прежде чем вы или этот ваш голубой господин догадались бы прийти искать их у меня?

– Сжечь? – повторил совершенно бессознательно исправник. – Где?

– A хоть бы вот тут! – медленно проговорила она, ленивым движением руки указывая на печь со створчатыми медными заслонками, подле которой стояла ее кушетка. – Вы разве не слышите, что здесь гарью пахнет? – спросила она его чрез миг с тем же загадочным выражением на подергивавшихся злою усмешкою губах.

Он недоумевая глядел на нее… Гарью, и даже именно жженою бумагой, пахло действительно, казалось ему, даже казалось, что он это почувствовал, как только вошел в комнату… Но, «если б это была правда, неужели бы она решилась первая, так открыто и смело»…

Настасья Дмитриевна, вошедшая вслед за ним и с мучительною тревогой прислушивавшаяся к этому разговору из глубины комнаты, встретилась в эту минуту взглядом с глазами Вари. Девочка стояла в углу, за спиной исправника, и указывала ей быстрым движением опущенных век на две чугунные вьюшки, вынутые из трубы и лежавшие на полу за выступом печки… Сомнения не оставалось: Володины мешки сгорели в эту минуту за этими притворенными медными заслонками… Настасья Дмитриевна со внезапным порывом подбежала к сестре, схватила ее руку и крепко, судорожно сжала ее.

Ta мельком оглянула ее, и в мимолетной усмешке, скользнувшей по ее губам, сказалось обычное ей высокомерное, чтобы не сказать презрительное, выражение.

– Вы видите, как сестра моя довольна мною, monsieur Сливников? – обратилась она тут же к нему.

– Я вижу, что вы ужасно любите мистифицировать вашего ближнего, – широко засмеялся он на это, решив внутренно, что «прелестная красавица» тешится и даже несколько кокетничает с ним.

– Вы думаете?..

И, не ожидая ответа, она, с капризным laisser aller^18 светской женщины, перекидывающейся от скуки с предмета на предмет в беседе с неинтересным гостем, перебила себя новым вопросом:

– Скажите, пожалуйста, как мог такой человек, как вы, попасть в исправники?

Сливников так и просиял (он, разумеется, понял ее слова в самом лестном для себя смысле) и, отблагодарив ее за любезность нежно умиленным взглядом, взъерошил волосы нервною рукой и выдохнул из самой глубины легких:

– 19-Hélas, mademoiselle, я сам часто делаю себе этот вопрос… Mais que voulez vous, – la fatalité! Я был молод, мое положение, чад некоторого успеха в свете, и… puisqu’il faut tout avouer-19, – примолвил он с неподражаемым пафосом, – и… заблудшие женщины меня потеряли…

Антонина Дмитриевна привскочила на своей кушетке, спустила ноги, подалась лицом прямо к его лицу:

– Как вы сказали: кто вас потерял, какие женщины?

И, не выдержав, так и покатилась со смеху…

Бывший гвардеец чуть не свалился со своего сиденья. Он не ожидал этого бесцеремонного, этого оскорбительного смеха – он так мало ожидал его в эту минуту… Все лицо его запылало, губы задрожали. Неведомо что нашел бы он ответить «дерзкой особе», если бы в этот самый миг гул выстрела, внезапно раздавшегося в нижнем этаже дома, не поразил слуха всех бывших в комнате…

– А-а! – безотчетно крикнули в перепуге обе сестры…

Настя кинулась со всех ног в коридор.

Исправник, опрокинув впопыхах два стула, сверкая не то злобно, не то растерянно блуждавшими глазами, понесся стремглав за нею.

– Куда вы, куда, сударыня?.. нельзя, я не могу позволить! – кричал он, догоняя ее и схватывая за руку.

Она с негодованием вырвала ее.

– Пустите меня… пустите… вы с ума сошли!..

– Нельзя, говорю вам, нельзя… я не дозволяю!.. Сотский! – наскочил он в азарте на злосчастного мужика с бляхой, который ни жив ни мертв, с побледневшим как полотно лицом, продолжал все так же стоять у перил со своим огарком, – ты мне жизнью своей и детей твоих ответишь, если кто-нибудь выйдет отсюда без моего приказания!..

И он чуть не кубарем, путаясь и цепляясь каблуками за ступени, полетел вниз по лестнице.

X

Настасья Дмитриевна не ошиблась в первом предположении своем: тайник брата ее был открыт маленьким человеком в сибирке (это был один из самых бойких московских «агентов», действительно выследивший нашего «пропагандиста» от самой Москвы и успевший о прибытии его в Юрьево дать знать верст за восемь в уездный город находившемуся там по случаю начавшихся в губернии арестов жандармскому полковнику) – открыт по следу, оставленному подошвами ее и Варюши на слое пыли, покрывавшей пол буфетной, и по продольной щели люка, выглядывавшей из-под шкафа… Об этом обстоятельстве и прибежал наверх Сливников известить жандармского штаб-офицера. Тот, осмотрев место, тотчас приступил к делу; велел отодвинуть шкаф, поднять люк за открывшееся кольцо его и, наклонившись сам над зачерневшею пред ним глубиною подвала, направил в нее свет своего фонаря… Из глубины этой в тот же миг раздался выстрел…

Когда наш глубоко уязвленный сестрами Буйносовыми исправник влетел в дверь буфетной, он в первую минуту едва мог дать себе отчет в том, что совершалось пред ним. Со двора в окно, с грохотом сабли и звоном стекла, посыпавшегося из сорванных рам, стремительно влезал на звук выстрела оставленный там для наблюдения жандарм. Полковник, все также держа в руке свой простреленный, но не погасший фонарь, стоял над отверстием подвала рядом с Фурсиковым, светившим кому-то вниз большим экипажным фонарем в одной руке и зажженным огарком в другой. Снизу из темени подвала доносились гул какой-то борьбы, глухие возгласы и тяжелый хрип ускоренных дыханий.

– Гляди, чтоб он в тебя… – коротко, не договаривая, остерегал сверху полковник.

– Не выпалит, ваше всбл… за руки держу, – отвечал снизу голос.

– Держи! – кричал Фурсиков, быстро передавая фонарь свой и огарок подоспевшему со двора жандарму и готовясь сам спуститься в подземелье с развязанным кушаком своим в зубах.

– Оставь… сдаюсь! – послышался из подвала другой голос.

– Как отняли, так и сдаешься, – ответил на эта добродушный солдатский смех.

И из подвала поднялась до пояса по лестнице бравая фигура другого служивого в жандармской форме, прыгнувшего туда прямо, помимо этой лестницы, едва успел раздаться выстрел.

– Револьвер ихний извольте получить, ваше… – доложил он, протягивая оружие начальнику и принимая веревку из рук сыщика. – Связать прикажете? – обрывисто и понижая голос, спросил он чрез миг.

– Выходите! – молвил вместо ответа штаб-офицер, наклоняясь к отверстию.

Фигура служивого исчезла, и вместо него, медленно подымаясь по ступенькам, показался бледный как смерть «пропагандист», порывисто переводя дух сквозь судорожно стиснутые зубы, злобно сверкая глазами, неестественно бегавшими по сторонам.

– Обыскать… может нож… или что… – подшепнул как бы в виде вопроса Фурсиков на ухо полковнику.

Он, не ожидая разрешения, подскочил к Буйносову и как-то очень быстро и ловко провел сзади руками по обеим сторонам его туловища от плеч и до сапожных голенищ, запустив по пути эти руки в карманы (оказавшиеся пустыми) его жакетки, плачевно изодранной в пылу единоборства… и, так же быстро выхватив переданный им в руки жандарма зажженный огарок, кинулся с ним светить оставшемуся в подвале товарищу:

– Гляди, Лазарев, – шептал он, ложась грудью на край люка и опуская свой светоч в отверстие на всю длину руки, – не подкинул ли он где чего… Кирпич ощупай… может где вынут…

– Ваша фамилия? – коротко, для формы, спрашивал между тем арестованного штаб-офицер.

– Не желаю отвечать, – резко ответил на это тот.

– Ах, батюшки-светы, барин наш молодой! – визгнула в то же время какая-то женщина у двери, выходившей в коридор.

– Что за особа? – вскинулся с места безмолвный до сих пор исправник Сливников, находя нужным заявить и о своем усердии. Он кинулся было за нею…

Но «особа» – это была старуха Мавра, выбежавшая стремглав на шум выстрела из комнаты старика Буйносова, – успела уже исчезнуть во мраке коридора…

Охая и вздрагивая с испуга, вбежала она теперь обратно в «боскетную», где больной, разбуженный и встревоженный тем же выстрелом, лихорадочно метался в своем кресле.

– Qu’est ce qu’il y и^1? что за шум… кто стрелял тут? – забормотал он. – Вы оставили меня одного… Настя где, ma fille? – говорил он, озираясь, – где барышня?..

– Не знаю, батюшка, ничего не знаю, – заголосила баба в ответ, – не видала… Стало и их забрали…

– Кого?.. кого «забрали»?.. Что ты говоришь? – вскликнул старик, затрясшись весь и ухватываясь костлявыми пальцами за ручки кресла.

– И ума не приложить, кормилец, что у нас тут деется! Народу понаехало – страсть! Полиция, жандары, видать… И с барчуком с нашим, с Володимером Митричем.

– С Вольдемаром, с моим сыном! – перебил ее барин. – Жандармы, говоришь ты, привезли? Жандармы!..

Он тяжело, судорожно перевел дыхание, примолк на миг, как бы соображая.

– 2-Ils l’ont pris, – c’est cela!.. Так должно было кончится, je l’avais prévu depuis longtemps-2…

Голос его оборвался. Он рассуждал громко с самим собою, примешивая, по обыкновению, французские фразы к русской речи, болезненно мигая отяжелевшими веками и растерянно уставившись на свою толстую собеседницу…

– Доподлинно доказать это не могу, батюшка, – объясняла она ему тем временем, – привезли, стало, их, аль сами они были тут попрятамшись, a только я своим глазам видела: они сами и есть, из подвала, что под столом в буфетной, изволите знать, – гляжу, по лестничке оттедова подымаются, Володимер Митрич наш, значит… A их тут сичас жандар, аль какой там другой из ихних, – потому дым и тёмно, хоша фонари у них, так комната-то глубокая, сдали не различить, – только он его, голубчика моего, за рученьки, за ноженьки… вязать, знать, хотел… Я тут сичас ж убегла со страху, – всхлипнула в заключение Мавра, жалостливо качая головой.

Глаза старого «кавалера посольства» мгновенно блеснули искрой:

– И он, Voldemar, выстрелил в того, кто наложил на него руку?

– И, что вы, барин, не стреляли они, нечего Бога гневить!.. Разве в подвале стреляли… потому оттедова дым шел… a чего не видала – не могу сказать…

– 3-Il a voulu se tuer, le malheureux, – лепетал про себя Дмитрий Сергеевич, – il a songé à l’honneur de son nom… Un Буйносов «на скамье подсудимых», comme ils disent à présent! Смерть лучше, да, – cela aurait mieux valu-3… Он жив? – как бы бессознательно спросил он вслух.

– Живы, батюшка, живы, насчет этого не извольте беспокоиться! Говорят. Сама слышала: «Не хочу, мол, говорят, отвечать!..» Громко так выговорили, в голос… A уж что им отвечать требуется – не могу доподлинно доложить, не дослышала…

Голова старика изнеможенно упала на грудь:

– Они привезли его теперь сюда 4-pour le confronter avec sa soeur, с Настей… Elle a toujours partagé ses idées subversives… Они и ее возьмут, – ils me la prendront… Ah! c’est le dernier coup-4!.. – вырвалось у него стоном.

Мавра подбежала к нему:

– Не извольте убиваться, батюшка-барин, может, Бог даст…

Он повелительным движением руки заставил ее замолчать и повел кругом себя долгим взглядом неестественно расширившихся вдруг зрачков. Внутри его словно созревало в эту минуту какое-то важное, крупное решение…

– Assez souffrir^5! – проговорил он наконец чуть слышно, и обращаясь к Мавре: – ты ступай, ступай опять туда! – сказал он, – и оставайся пока… ну, пока они там совсем… Ты мне не нужна, понимаешь?

Она недоумевая поглядела на него. Ее так и подмывало бежать опять на зрелище происходившего в буфетной, но она боялась «барышни», строго наказывавшей ей не покидать недужного.

– A как если вам что потребуется, барин? – нерешительно проговорила она.

– Ничего мне не требуется; ступай! Я… я спать буду…

– Разве барышню отыскать пойду… Спросить их…

Он замахал опять руками и чуть не плачущим голосом:

– Не нужно, – крикнул он ей, – никого мне не нужно, говорят тебе, ни тебя, ни барышни… Я, понимаешь, я покою… я спать хочу…

Баба помялась на месте – и вдруг широко осклабилась:

– Может, выкушаете… на сон грядущий? – не то лукаво, не то таинственно подчеркнула она.

Глаза его внезапно так и запрыгали, губы судорожно затряслись:

– A у тебя… есть? – прошептал он, подмигивая.

– На шкалик осталось… С моим удовольствием, – примолвила она, выходя за перегородку, и, повозившись там с минуту, вынесла на подносе большую рюмку светлой влаги.

Он схватил ее дрожащими от жадности руками, пригубил, сморщившись, будто от какого-то гадливого ощущения, и торопливо опрокинул затем себе в горло.

– Ну, вот… вот теперь и согрелся, – заговорил он, гладя себя рукой по груди с блаженным видом, – теперь я усну… крепко усну, – засмеялся он каким-то странным смехом. – Прощай, Мавра, спасибо!..

Он приткнулся головой к подушке и закрыл глаза.

Мавра постояла, постояла над ним – он оставался недвижим.

«Должно, започивали в самделе, – решила она, – потому ежели теперича и сына у них родного забрали, так это они вполне чувствовать не могут; потому все, почитай, как не в полном своем рассудке, – и как если им, значит, вовремя свою плепорцию отпустить…»

Рассуждения своего она до конца не довела и, скинув для большей предосторожности стоптанные башмаки свои, которые сунула тут же под ближайшее кресло, поспешно понеслась босиком в коридор, пугливо прижимаясь во мраке к стенке и со страстным любопытством направляясь на свет, слабо выбивавшийся из буфетной.

Туда только что вошло теперь новое лицо: невысокого роста молодой человек, лет двадцати восьми, с жиденькими белокурыми волосиками на кругленькой головке и с золотым pince-nez^6 на вздернутом кверху пуговкой носике. Это был товарищ прокурора, Тарах-Таращанский (товарищи по училищу правоведения называли его «Трах-Тара-рах»), заигравшийся в ералаш у председателя управы, в городе, и потому несколько опоздавший своим прибытием (он вместе с жандармским полковником состоял членом той же особой комиссии по политическим делам и извещен был им своевременно об имевшем быть в Юрьеве арестовании).

Он тем более, казалось, старался придать внушительности своей наружности, чем менее дано ему было от природы. Он глядел надменно сквозь свои оптические стекла, и все лицо его имело такое выражение, будто он говорил себе в это время: «Ах, как здесь скверно пахнет!»

В расположении духа он был сквернейшем: во-первых, проиграл у председателя пять робберов сряду, а, во-вторых, выходя из тарантаса, запнулся высоким каблуком о подножку, упал и несколько зашиб себе коленку.

– Тут у вас сам черт ногу переломит, – говорил он фальцетом, фыркая и морщась, Фурсикову, выбежавшему на шум его экипажа встречать его в сени с огарком в руке. – Что, накрыли? – коротко и как бы презрительно кинул он ему вопрос.

Агент передал ему обо всем происшедшем.

– Так!.. Где ж это у вас там? Проведите! – произнес он повелительным и скучливым голосом.

Он вошел, прихрамывая, в буфетную, не протянул, а сунул, не размыкая пальцев, всю руку свою в руку жандармского штаб-офицера, тут же отдернул ее и проговорил сквозь зубы: «вы без меня уже все покончили, кажется», закинул голову в сторону арестанта, которого один из жандармов держал за локоть.

– Это что за живые кандалы! – грозно крикнул он вдруг. – Прочь руки!

Ошеломленный служивый поспешно вытянулся, пристегнув по форме эти руки ко шву своих брюк, и вопросительно покосился в сторону своего начальника.

Полковник только чуть-чуть поморщился.

– Господин Буйносов? – спрашивал между тем арестанта, разглядывая его с любезною, словно поощрительною улыбкой, товарищ прокурора.

И тут же:

– Вы, впрочем, нисколько не обязаны отвечать, – поспешил он прибавить, – дело следствия уяснить и определить вашу личность.

Он отошел опять к полковнику и проговорил скороговоркой:

– Ничего не нашли при нем?

– Были, по всей вероятности, у него прокламации и эти же книги, – отвечал вполголоса тот досадливым тоном, – но это, кажется, успели уничтожить… У него тут две сестры, пребойкие, по-видимому, девицы. Я просил господина исправника понаблюсти за ними, пока я тут… распоряжался. Но, кажется, поздно. Он сейчас передавал мне: по его мнению, они все сожгли в печке пред тем, как он вошел к ним. Он слышал, входя туда, запах жженой бумаги…

Таращанский рассмеялся, словно ужасно обрадованный:

– Само собою! Что же вы думаете, все эти лица глупее нас с вами, полковник? – проговорил он почти громко.

Сливников, вертевшийся около разговаривавших, поспешил заявить в свою очередь, таинственно наклонясь к его уху:

– 7-Un petit обыск у этих девиц ne serait pas a dédaigner, monsieur le substituí, — подчеркнул он, считая нужным дать понять, что мне, мол, видите, известно даже то, как называется во Франции товарищ прокурора, – ce sont des personnes fort délurées… et meme tres insolentes-7, – промолвил он, напирая (очень уж он чувствовал себя оскорбленным этими «девицами»).

– Вы же сами сейчас говорили полковнику, что эти «девицы» успели уже все сжечь, – пренебрежительно ответил ему Таращанский, не глядя на него и вертя вокруг пальца шнурком своего pince-nez, – чего же там еще искать!.. И как это вы все, господа, любите бесполезно усердствовать! – проговорил он вдруг на манер сентенций: – арестуют теперь эту молодежь десятками по всем углам России, и у всех одно и то же находят: те же прокламации, та же «Сказка о четырех братьях»… Возы этого добра в Москву навезли. Лишний экземпляр вам что ли нужен?..

Он пожал плечами, прищурился на молча внимавшее ему серьезное лицо пожилого штаб-офицера и пропустил как бы в специальное назидание его:

– Раздули все это юное фантазерство в государственный заговор и…

Громкий голос арестанта не дал ему договорить:

– Что же вы долго меня на ногах держать будете? – насилованно грубо говорил он, – я устал, спать хочу.

– Вас отвезут сейчас спать в город, – строго проговорил ему на это жандармский полковник.

– Оформить действительно можно будет там, завтра, – одобрительно кивнул на это товарищ прокурора, рассчитывавший застать партнеров своих еще в сборе у картежника-председателя.

Шум спора, торопливый топот чьих-то шагов за раскрытыми дверями буфетной прервали его еще раз.

– Это он, – вскликнул Сливников, – malgré ma consigne^8!..

Он кинулся в коридор.

– Что там такое? – досадливо уронил Таращанский. – Еще какой-нибудь избыток официального усердия!..

И он, вздев на нос pince-nez и вскинув голову вверх, отправился за исправником.

Он увидел его, раскидывающего в волнении руками, лицом к лицу с молодою особой, казавшеюся не менее взволнованною, чтобы не сказать раздраженною, чем он сам. Мужик-сотский, все с тем же перепуганным видом, освещал ее бледное лицо, держа высоко над головой своей облепивший ему все пальцы стеарином огарок.

– Я не могу… я не хочу, наконец, – говорила она вне себя, – оставаться там долее под стражей… Я не арестантка, я у себя в доме, имею право на полную свободу моих действий… Да, я насильно вырвалась оттуда, я оттолкнула вашего сторожа… и сбежала сюда… Что же, вы за это меня колесовать будете? – вскрикнула она в заключение вызывающим тоном и сверкая влажными от проступавших на них слез негодования глазами.

– 9-Mais permettez, mademoiselle, – восклицал в свою очередь исправник, продолжая разводить руками, – вы понимаете, ma consigne-9…

– Позвольте! – визгливо перебил его голос господина Тарах-Таращанского, и сам он выступил вперед. – Я имею честь видеть одну из… из хозяек этого дома, не правда ли? – обратился он к Настасье Дмитриевне. – Я здесь представитель прокурорской власти, сударыня, и в этом качестве обязан выслушать… и удовлетворить всякое ваше… законное требование. Что вам желательно?

– Мне желательно, – все так же пылко ответила она, – свободно пройти к больному отцу… к себе в комнату, наконец… A господин исправник поставил наверху у лестницы своего сотского и приказал никого не пускать оттуда…

– Mademoiselle, je ne fais pas de l’arbitraire^10, – горячо протестовал Сливников, – я только исполнял приказание, данное мне господином пол…

– Позвольте! – не дал ему договорить опять тот же фальцет. И низенький «представитель прокурорской власти» глянул снизу вверх на длинного исправника, как будто хотел его тут же спалить молнией своего взгляда.

Сливников действительно как бы оторопел весь… Видимо довольный произведенным впечатлением, Таращанский отнесся снова к девушке:

– Я не нахожу возможным одобрить образ действий господина исправника в настоящем случае, но, – великодушно примолвил он, – смею думать, что он при этом руководился соображениями гораздо более гуманного, чем, так сказать, чисто полицейского свойства. Формальности службы заставили нас всех съехаться сюда для арестования одной личности… Я считаю бесполезным называть ее… И зрелище этой процедуры не могло, конечно, доставить вам особенного удовольстия…

– И ее арестовали… эту личность? – поспешила и едва была в силах проговорить она.

– По-видимому.

– Что это значит? – удивленно спросила она, глядя на него во все глаза.

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Арестованный назвать себя не пожелал.

«Я так и знала, – пронеслось в голове Насти – он не сказал своей фамилии; есть, может быть, надежда…»

– Скажите, – вдруг вспомнила она, – кто стрелял здесь, – я слышала сверху, – он?

– Само собою, – небрежно промолвил на это представитель юстиции, оглянулся и, видя, что сконфуженный исправник ушел опять в буфетную: – это не должно беспокоить вас, – добавил он, – выстрел не имел последствий, и мы обойдем, вероятно, и вовсе этот эпизод в нашем протоколе… А бумаги его вы сожгли? – так и ошеломил он ее нежданным вопросом.

Она вся в лице переменилась, вздрогнула…

Он ухмыльнулся уже со всей высоты своего величия:

– Я, надо вам сказать, вообще всему этому не придаю никакого серьезного значения!..

Вышедший в коридор в эту минуту штаб-офицер притронулся к его локтю. Таращанский обернулся и отошел с ним в сторону.

– Я свое кончил, Валериан Петрович, – сказал полковник, – и увожу сейчас арестанта. Если бы вы с вашей стороны сочли нужным произвести дальнейшее дознание в этом доме…

– Никакого! – отрезал тот. – Я бы девять десятых и тех, которые у нас сидят, отпустил на все четыре стороны, а не то чтобы увеличивать их число…

Штаб-офицер мотнул головой, как бы говоря: «Это ваше дело!» и отправился распоряжаться своим…

XI

Кто-то в то же время дернул растерянную Настасью Дмитриевну сзади за платье.

Она быстро обернулась и увидала Мавру… Толстая баба вся тряслась, тяжело переводя дух…

– Что такое?.. зачем ты здесь?.. что батюшка? – пробормотала девушка со внезапным замиранием.

– Не знаю, барышня, что и сказать, – выговорила та чрез силу, – тёмно у них… и голосу не подают…

– Что значить «не подают»? Он спит?

– Не могу доподлинно сказать, матушка-барышня, потому вошла я к ним сичас – тёмно, смотрю, a сами видели – лампа у них горела… «Барин, говорю, a барин!..», a они голосу не подают. Я тут очень спужалася и побегла вас искать…

– Он спал, да, я видела… и у него горела лампа… Погасла как-нибудь, верно… Я говорила тебе не оставлять его… зачем ты ушла?.. – обрывались слова у Насти, пока она, не теряя времени, беглым шагом неслась в темную глубину коридора по направлению к девичьей, чрез которую был ход в спальню больного.

– Сами они послали меня сюда, матушка, – объясняла Мавра, поспешая за нею, – потому, как здесь выпалили, они мне: «Поди сичас, узнай», говорят… И вдругорядь посылали опять, после того, значит, когда я им про барчука, про Володимира Митрича, докладывала…

– Ты ему сказала про брата?.. Господи!.. Разве не могла ты понять, что не следовало этого говорить ему!..

– А почем мне понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, где мне рассудку занять… И ничего от эвтаго от самаго, что я сказала, вреда им не случилося, ей же ей, говорю… «Ступай, говорят, опять туда, а я спать хочу», – только всего и сказали они на этто…

В глубокой темноте вошли они в девичью.

– Тут на лежанке коробка со спичками была, – сказала девушка, – сыщи скорей!.. Шандал у него за перегородкой на комоде стоит…

И с нетерпеливою тревогой, с нестерпимо бившимся сердцем вошла сама, не ожидая, в его комнату, добралась ощупью до этого комода, судорожно ухватилась за попавшийся как-то сразу под пальцы ей шандал и проговорила полугромко – не испугать бы, если спит: – «Папа!..»

Отзыва не последовало.

Она сдержала дыхание, судорожно насторожила ухо… «Па-па!» – крикнула уже она теперь…

– Мати Пресвятая Богородица, спаси нас! – визгнула в свою очередь на этот крик Мавра, роняя из рук коробку спичек, с которою пробиралась к барышне.

Она кинулась подымать их с полу… Но дрожавшие пальцы только бессильно тыкались о шероховатые половицы…

– Давай же, давай скорее огня! – задыхающимся голосом взывала к ней меж тем Настасья Дмитриевна.

Она чиркнула об пол попавшуюся ей наконец под руки спичку, поднялась с нею, приложила к светильне, которую протягивала ей барышня…

Девушка выбежала с загоревшеюся свечой за перегородку.

Первым делом кинулись ей в глаза блеснувшие от света чуть не под самыми ногами ее осколки стеклянного матового колпака лампы, каким-то непонятным в первую минуту образом свалившейся с довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, как уже было упомянуто нами, стояла в одном из передних углов комнаты, рядом с окном, выходившим в сад, и за самым креслом больного, помещавшимся у этого окна. Взгляд девушки устремился на угол спинки этого кресла, в котором так привыкла видеть она потонувший в глубине большой подушки тонкий профиль старика-отца… Угол был пуст теперь, подушка лежала на сидении, наполовину свесившаяся вниз, – a внизу, у ножки кресла…

– Папа! – крикнула она еще раз, бросаясь со свечой к тому, чему-то невообразимо страшному, что увидела она тут, упала на колени, низко наклоняясь лицом к полу, простирая руки вперед…

– Мавра, ножницы… нож… скорее… разрезать! – простонала она…

Баба метнулась к ней, наклонилась в свою очередь и отпрянула в невыразимом ужасе:

– Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы нам с вам в ответ не попасть! Полицея тут, жандармы… Звать надо, людей звать скорее…

И, полоумная от объявшего ее страха, она выскочила из комнаты в коридор, голося:

– Кормилицы, родимые, спасите… со старым барином несчастие!..

Из буфетной в эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась к нему:

– Сердечный ты наш, голубчик сизый, ведут тебя в темницу темную, за семь замков железныих, хоша бы дали тебе, младу вьюноше, напоследях с отцом родным проститися!..

– Чего ты причитаешь, старая, что там случилось? – перебил ее, быстро подходя, жандармский полковник.

– Не моя вина, батюшка, ваше сиятельство, видит Царица Небесная, не моя! – заголосила она в новом перепуге. – Сами они меня погнали…

– Кто погнал, куда? говори толком!

– Барин, генерал наш, сюда послали, когда палить тут стали, значит…

– Ну и что же?

– А пока я тут в колидоре стояла, они, остамшись одни…

– Ну?..

– И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно!. – истерически зарыдала она. – Там… над ними… – барышня, Настасья Дмитриевна, убиваются…

Арестант, бледный как смерть, обернулся к штаб-офицеру; он сразу понял все:

– Слова ее значат, что отец мой лишил себя жизни, – неестественно резко зазвенел его голос, – я хочу взглянуть на него!..

– Извольте! – качнул головою тот.

– Еще не поздно, может быть, помочь можно, – вскликнул товарищ прокурора, двигаясь первый с места, – куда идти? ведите! – обратился он к Мавре. – Да огня давайте сюда побольше!..

– Quel drâ-ame, monsieur le substitut^1! – вскидывая длинные руки свои вверх, трагически протянул, шагая за Таращанским, исправник Сливников; на нем лица не было, и губы его тряслись.

– Лазарев, ступай, можешь понадобиться! – отдал полугромко приказание полковник одному из жандармов.

Все быстро направились к «месту происшествия»…

Настасья Дмитриевна стояла на коленях, поддерживая приподнятую ею с полу бездыханную голову отца. Он был еще совсем тепел, но надежды у нее не оставалось: жизнь – это было для нее очевидно – безвозвратно покинула его… С первого же взгляда стали ясны для всех условия, при которых мог он осуществить свое гибельное намерение. На стороне окна, ближайшей к креслу, в котором он проводил ночи, вбит был в стену большой гвоздь, о который обматывался толстый снурок подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этом окне (недужный, просыпавшийся обыкновенно с зарей, любил глядеть на первую игру лучей солнца, восходившего прямо против него, в вершинах и прогалинах сада). Двойной конец этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на расстоянии вершка от нее. Старик, по всем признакам, притянул к себе этот конец, сложил его в петлю, всунул в нее голову, и рванулся всем телом со своего сидения вниз… От размаха откатившееся назад кресло ударилось в стоявшую за ним тумбу и свалило толчком стоявшую на ней лампу, a снурок так оттянуло книзу, что голова почти касалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой Настасья Дмитриевна с тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самых слабых существ в минуты великих опасностей и безумного отчаяния, приподняв наполовину одною рукой рухнувшее наземь тело, вырвала другою из стены самый гвоздь, с которого спускался роковой снурок петли, и распустила ее, отец ее не подавал уже и признака жизни…

– Кончено! – проговорила она теперь с каким-то потрясающим спокойствием, почти бессознательно обводя взглядом толпу собравшихся вокруг нее пришлых, чуждых ей лиц.

Никто из них не нашелся ответить в первую минуту. Слишком сильно было впечатление, слишком поразительно это зрелище…

– Помогите… поднять, – проговорила она, осиливая себя.

Служивый-жандарм, которого звали Лазаревым, выступил вперед.

– Не трогай! – повелительно крикнул раздраженный голос.

И Владимир Буйносов, с перекошенным лицом, кусая губы и сверкая взглядом, протеснился к сестре:

– Держи крепче за затылок, – обрывисто выговорил он, подходя к мертвому и ухватывая сам его под колени.

Но бодрость изменила девушке – она пошатнулась…

Сливников, забывая свои «обиды», кинулся к ней:

– Permettez-moi de vous remplacer, mademoiselle^2!..

Тело перенесли на диван.

Глубокое безмолвие стояло кругом. Никто, по-видимому, не знал, что ему делать далее…

Товарищ прокурора, как бы исполняя какую-то особую формальность, подошел к трупу со свечой в руке, освещая деревеневший уже лик и стеклянно-мутные, страшно выкатившиеся из-под век яблоки глаз…

– Глаза бы вы ему закрыли! – шепнул словно сердито арестанту пожилой штаб-офицер, морщась и оттягивая себе усы до боли.

Молодой человек, машинально повинуясь, наклонился над этим страшным лицом, протягивая к нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила веки мертвеца, прикрыла их ладонью и как бы замерла вся при этом.

Она очнулась чрез миг, взглянула на брата бесконечно-скорбным взглядом и в неудержимом порыве кинулась ему на грудь.

– Володя, – прошептала она с прорвавшимся рыданием, – не забывай, на чью совесть должно пасть это!

XII

Да как же же не любить-с, сами изволите рассудить: Алимпиада Самсоновна – барышня, каких в свете нет…

Островский. Свои люди, сочтемся.

На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ее, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мужчиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой; подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими из его лилового цвета шведских перчаток. Одет он был безукоризненно в сплошной темно-серый летний костюм, синий атласный галстук заколот был ценною черною жемчужной величиною в ноготь, венские ботинки из желтой юфти обували его огромные, как и его длани, ноги… Стоял он по привычке к вечному движению, не дозволявшей ему и четверти часа усидеть на месте…

– И сделайте милость, – говорил он, – не беспокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом… заранее, – подчеркнул он со страстным взглядом по ее адресу и тут же покраснел по самые волосы.

– Можете, – протянула она в ответ с легкою усмешкой…

Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными аквамариновыми глазами.

– Знаете что, Пров Ефрем… Нет, – перебила она себя, смеясь, – я никогда не привыкну к этому вашему имени!..

– Мудреное, действительно, – усмехнулся и он, но брови его слегка повело, – на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать поистине, – промолвил он уже совсем весело, – таким и здешний народ меня прозвал, – может, сами слышали: «строг, говорят, a справедлив»…

– А вы бываете и точно «строги»? – спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.

– Случается… С вами никогда не случится! – воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.

– Я и не позволю, – медленно и холодно возразила она на это.

Пров Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» – словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:

– Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?

– Да, я хотела… Вы будете очень рады?

– Чему-с? – изумился он.

– Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?..

– Нужно, как же… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!..

Он схватил ее руку и жадно прильнул к ней губами.

– Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А главное, уехать хоть на несколько часов от всего этого, – примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице, – я мертвых как ребенок боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…

Она вздрогнула:

– Я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…

– К чему же тянуть, помилуйте; завтра в одиннадцатом часу свезем на кладбище.

– Загруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…

– Будьте покойны: затруднения – побоку; имелись в виду – и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, a тут так случилось, что за счетами да перепиской и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» – спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обеспокоился за вас и решил тотчас же сюда ехать; a между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самого обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, – уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, – с добродушным смехом ввернул говоривший, – зато с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова из кавалеристов, порядков никаких не понимает, – ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут – поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: расстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойного; он человек хороший, конечно, не откажет… Словом, – заключил Сусальцев, – ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшего до последнего жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.

Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:

– Я бы часу лишнего не хотела провести здесь после похорон, – сказала она, – придумайте, как это сделать; вы человек практический.

Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самые уши.

– Очень просто, – ответил он дрогнувшим голосом, – переезжайте в Сицкое.

– К вам? Одна? – вскликнула она, будто изумившись. – Потому что сестра Настя ни за что не согласится…

– A хотя бы одни!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения, – когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…

Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.

– Не мне, a вам назначить следует, – пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.

Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:

– За это слово миллиона мало! – вскликнул он в неописуемом восторге. – Впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительного, последнего, – вот этого самого, – недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, – он безумно целовал ей колени, – так от меня, от меня зависит? Извольте! Чрез три дня, – дольше терпеть душа не в силах!..

– «Чрез три дня», – повторила Антонина все тою же невинною интонацией, – какой вы решительный!.. Я, впрочем, таких люблю! – усмехнулась она, и 1-рука новой Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы-1, преклоненной пред нею. Алые губы ее коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно: – Хорошо, я согласна!..

Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ее губы.

Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:

– Мужик! – вырвалось у нее…

Но тотчас же, сдержавшись:

– Хоть бы позволения попросил сначала! – примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.

Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:

– Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..

– Это я вижу, – сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весеннего полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:

– Нет у меня противу вас ни воли, ни рассудка, вот что я вам скажу-с, – проговорил он страстно и досадливо, – в бечевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! – рассмеялся он громко своему сравнению. – Так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!

– A вот вы сядьте тут, против меня, – что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то, затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…

– Сел-с! – возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ее кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.

Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:

– Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?

– Почему не можно?

– Нужны формальности…

– Это точно, коли у кого в кармане грош. A если деньги, так всю эту формальность не то в три дня, в три часа обделать можно.

– Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…

– Вопрос, действительно!..

Он качнул головой:

– Вы как желаете, чтобы пофорсистее было или попроще?

Она невольно поморщилась:

– Что это за выражение «пофорсистее», и для чего вы меня спрашиваете?

– За выражение извините, действительно мужицкое, другой раз не скажу. A спрашиваю потому, что если с шиком справлять свадьбу, так вам Бориса Васильевича Троекурова с супругой в посаженые пригласить надобно: первые лица по здешнему месту.

– Никаких Троекуровых и никакого шика, – пылко возразила она, – и никого на свадьбе, кроме необходимых лиц.

– Сам я так полагал… особенно ввиду того, что только что, вот скажут, отца похоронили… Хорошо-с, – перебил он себя, – в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…

– Пожалуй, – молвила Антонина с легкой гримасой.

– Ail right! Ну-с, a теперь насчет шафера… Имеете кого в примете?

Словно какая-то змейка пробежала у нее в глазах; она прищурилась, прикусила губы и чуть-чуть повела головой:

– Есть.

– Кто таков?

– Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?

– Предводителя старика сын, земец наш? Знаю! Что же, малый отличный.

– Вы находите? – сказала она насмешливо.

– Чего ж не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.

Антонина Дмитриевна закачала головой.

– Только он не пойдет, – сказала она.

– Куда это: в председатели управы?

– Нет, ко мне в шафера.

– Во! Почему так?

– Потому, что я выхожу за вас.

– За «мужика»!

У Сусальцева глаза засверкали.

Она лукаво значительным взглядом глянула на него:

– Если бы вы даже были великий князь, – все равно.

Он понял и широко, добродушно осклабился:

– Ривал, значит, мне был! Что ж, губа-то у него не дура, сказать по правде…

Он наклонился, протягивая руку к ее руке:

– Позволения прошу, – подчеркнул он со смехом.

Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою под губы. Он с преувеличенною почтительностью приложился к ней и, удерживая ее в своей:

– А дозволено будет спросить, – молвил он со внутреннею тревогой, которую она тотчас же угадала под его веселым тоном, – почему у вас с этим самым Григорием Павловичем Юшковым дело не вышло?

– То есть, почему я не вышла за него замуж?

– Вы сказали, красавица моя!

– Почему? – повторила она – и так и погрузилась глазами в его глаза. – Потому что сила силы ищет, а он тряпка!

Сусальцев прыгнул с места, ударяя себя ладонью о ладонь в порыве восхищения:

– Сказали-то ведь как метко: «сила силы ищет»! Как свайкой в самое кольцо хватили… Богатырь вы у меня просто, прелесть моя!..

Он сел опять, счастливый, польщенный, радостный…

– Ну, значит, и не нужно нам Григория Павловича! Поищем другого… Прикажете, я вам моего Потемкина представить могу. Старенек, на ноги пал маленько, а господин совсем приличный, холостой, шаферскую должность исправить еще может отлично.

– Какой «Потемкин»? – с любопытством спросила девушка.

Он расхохотался:

– Потемкин, известно, фаворит был, так я этим самым прозвищем барина этого и зову; фамилия ему Зяблин, штабс-капитан в отставке, аристократ тоже, – потому он в той же фаворитской должности век свой провел, а теперь на подножном корму, так сказать, остался.

– Почему вы его вашим называете?

– А так, – продолжал смеяться Пров Ефремович, – что я его, почитай, с имением, с этим самым Сицким, приобрел. Купил я его, как вам известно, у одного князька беспутного, Шастунов по фамилии, за полцены купил, сказать поистине… Один лес там всех моих денег стоит, увидите!.. Ну-с, а как купил я да въехал туда хозяином, узнаю, старичок там один во флигеле обретается на жительстве. Ни управитель, ни в должности какой, а так, докладывают мне, живет с самой смерти княгини покойницы, матери то есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулак была, миллиончика два сыну оставила; ну, а он, известно, по дворянскому обычаю, живо, годиков в пять, в шесть все это в трубу спустил… Так у этой княгини, узнал я, жил в фаворитах лет двадцать сряду этот самый барин, Зяблин, и все, говорят, водила она его обещанием выйти за него замуж. Выйти не вышла, да и обеспечить его не подумала. Хватило ее в один прекрасный день ударом, как громом, пикнуть не успела. А он так и остался, как рак на мели: ни спереди ни сзади ничего нет, и головы приклонить некуда… Так и застрял он тут в своем флигеле, вроде старой мебели. Князек, в память матери, велел его не трогать и довольствие ему отпускать. Ну, можете представить, какое уж тут довольствие, в пустой усадьбе: щи да баранины кусок носили от управляющего, – а человек-то на серебре, французом-поваром изготовленное кушанье есть привык, – тяжело-с!.. Пожелал я с ним познакомиться; вижу – человек воспитанный, деликатный: и робость-то в нем, и гонор барский при нищете, все это, знаете, сразу видать… «Вы, говорит он мне, сделайте милость, не стесняйтесь, я могу сегодня же выехать отсюда». – «Куда же вы, говорю, думаете?» А он мне на это: – «Все равно, говорит, и на улице умереть можно»… Меня, скажу вам-с, всего будто перевернуло от этих слов, жалость такая взяла… «А я так думаю, говорю ему, что вам здесь все же покойнее, чем на улице будет, и насчет смерти тоже повременить можно, a как если не побрезгуете моим обществом, так я очень рад буду; вдвоем, говорю, известно, позабавнее будет время волочить»… Так он у меня и живет четвертый год.

– Что же, он вас в самом деле очень «забавляет»? – уронила насмешливо Антонина.

Сусальцев поморщился:

– Да вы, как это, может, полагаете, что я его у себя вроде шута держу? Очень ошибаетесь в таком случае. Не таков, во-первых, у меня характер, да и шутов-то вообще в нашем коммерческом мире в настоящее время встретить можно разве только в комедиях господина Островского: мода на них давно прошла, поверьте слову! А насчет Евгения Владимировича Зяблина, так если я в шутку – и то не в глаза ему – Потемкиным его называю, так в действительности-то я к нему, скажу вам откровенно, как к родному привязался. Барин, говорю, воспитанный, деликатный, и в доме его не слышно… Одна слабость…

– «Слабость», – как бы испуганно повторила дочь покойного Дмитрия Сергеевича Буйносова.

– Самая невинная, не беспокойтесь, – рассмеялся опять ее собеседник, – туалет. По целым часам проводит старичок у зеркала, галстуки новенькие подвязывает да ботинки примеряет… Открыл я ему кредит до 800 рублей у портного моего и сапожника в Москве, – он и блаженствует… Так вот-с, если вам угодно будет его себе в шафера взять, он таким джентльменом выйдет венец над вами держать, что лучше и не надо.

– Я очень рада буду, – сказала Антонина Дмитриевна, помолчала и чрез минуту: – А после свадьбы куда мы с вами? – спросила она небрежным тоном.

Сусальцев несколько оторопел:

– Я полагал, поживем в имении… Ведь у меня в Сицком дом – дворец, Антонина Дмитриевна, – добавил он в виде убеждающего довода.

– Знаю… но я думала…

– Что вы думали, красавица моя? Как прикажете, так и будет!

– Я полагаю, что так как мы думаем жениться тотчас после… этой смерти, здесь кругом всякие толки пойдут, вы сами сейчас упомянули об этом. Я вообще глубоко равнодушна к тому, что про меня могут сказать; вы не знаю!.. Во всяком случае лучше, чтобы ни до вас, ни до меня не доходили пока никакие людские пересуды и сплетни. A для этого, по-моему, самое разумное уехать.

– И то дело, – согласился он с полувздохом. – Куда же прикажете?

– За границу.

– Можно!.. В местечко Париж, первым делом, разумеется? Могу послужить вам надежнейшим гидом. За науку много там денег просадил…

– Вы говорите свободно по-французски? – сочла нужным справиться Антонина.

– Говорю… A по-английски и совсем хорошо, – отвечал Пров Ефремович, – отец покойный три года выдержал меня на конторе у мистера Броули и К° в Лондоне… A для чего это вы меня спросили, говорю ли я по-французски? – молвил он через миг.

– Хотела знать…

Не совсем искренняя усмешка пробежала по его губам:

– Боитесь, чтоб я в обществе держать себя прилично не умел… Будьте покойны, прелесть моя, не посрамим земли русской и Богом данной нам аристократки-женушки.

Он еще раз наклонился к ее руке и целовал ее с тою преувеличенною галантерейностью, с какою на французских сценах изображаются маркизы и герцоги ancien régime^2. Он все это, очевидно, отметил в памяти в пору побывок своих в Париже, где он действительно в молодые годы много денег «за науку просадил» с «артистками» «Délassements comiques»3 и иных подобных бульварных театров.

– Перестаньте вздор говорить, – сказала Антонина, шутливо ударив его пальцами по руке, – a распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали, ехать в город, так сейчас. Ступайте, a я оденусь и сойду к вам на крыльцо.

– Повинуюсь моей повелительнице!..

Он все так же преувеличенно церемонно расшаркнулся пред нею и вышел из комнаты своею увесистою, слегка вздрагивавшею, как от преизбытка силы, походкой.

«Повелительница» его вдумчиво, нахмуренным и долгим взглядом повела ему вслед, потянулась в своем кресле, высоко подняв руки над головой, и, как бы от неодолимого утомления уронив их разом на колени, прошептала:

– Уф, как с ним трудно будет!..

XIII

Quo vos vi, e quo vos vey^1!..

Из поэзии трубадуров.

Sunt lacrimae rerum^2.

Борис Васильевич Троекуров часа полтора назад вернулся во Всесвятское из своего малороссийского имения, куда он уехал только дней за десять пред тем и где думал прожить с месяц времени, но откуда поспешно примчался назад, испуганный телеграммой жены, извещавшей его, что сын их, тринадцатилетний Вася, заболел сильным дифтеритом.

Опасения оказались преувеличенными. Вернувшийся отец, прямо из коляски пробежавший в комнату мальчика, нашел его уже совершенно здоровым, и Николай Иванович Фирсов, которого он застал тут вместе с Александрой Павловной, воспользовался случаем сделать «при генерале жесточайшую», как выражался он, «сцену его барыне» за ее «вечные, бессмысленные страхи» и за то, «как она осмелилась, без ведома его, врача, отвечающего за все, послать мужу лживую телеграмму».

Громкий, веселый смех присутствующих – обычное во Всесвятском последствие «грубостей» добряка-доктора – отвечал на его выходку. Но толстяк долго не хотел успокоиться и, уйдя от Васи вслед за Троекуровым в его кабинет, продолжал, расхаживая вдоль и поперек комнаты, язвить невыносимый нрав Александры Павловны, у которой-де «букашка вечно выходит Монблан, что в Швейцарии».

Хозяин, слушавший его и шутливо от времени до времени поддакивавший ему из-за растворенной двери своей спальни, где он теперь совершал омовения после дороги и переменял белье, но которому это наконец начинало надоедать, счел нужным переменить разговор:

– A что у вас нового здесь? – спросил он.

– «Нового»! – повторил Фирсов, останавливаясь на ходу и как бы весь встряхиваясь от удовольствия, доставленного ему этим вопросом (он был «живая местная газета», как называл его Троекуров). – Короб целый успели набрать, ваше превосходительство, за неделю вашего отсутствия.

– Вот как! Например?

– Перво-наперво – поимка политического преступника, с переодеваниями, прятаньем в подземелье, стрельбой и прочими бенгальскими огнями, как следует быть мелодраме; второй акт – самоубийство старца; третий – похороны и пир в три этажа по этому случаю. Апофеоз – неожиданная свадьба. И все это в четыря дня времени! Живо? По сенсационности «событиям из американской жизни», как пишется в газетах, не уступит, а?..

Борис Васильевич, вымытый, переодетый, вышел из спальни, присел к своему письменному столу и, закуривая папироску:

– Что такое, рассказывайте! – промолвил он с обычною ему сдержанностью тона.

Доктор со свойственной ему в свою очередь кудреватостью и обилием речи пространно передал о «катастрофе» в усадьбе Буйносовых.

– Это ужасно! – вырвалось с невольною дрожью у его слушателя.

– Я предвидел, что он этим кончит, бедный старец, – молвил Фирсов, – и предварял дочь, Настасью Дмитриевну, чтоб она глядела за ним в оба, что она и делала, надо ей в этом отдать справедливость… Да тут случилась эта история поимки брата ее нигилиста… минутки не доглядела, a тот и… Эта Настасья Дмитриевна изо всей семьи одна заслуживает сочувствия и даже уважения… хотя и с нее этою нигилятиной маленько каплет, да все она человек, a ведь те…

– Что она думает делать?

– И сама, полагаю, не знает пока… Вот осмотрится…

– Не нужно ли ей чего? – спросил, как бы застыдясь и глядя себе в ноги, Борис Васильевич.

Доктор понял и махнул рукой:

– Не примет! Гордости у нее во сколько! – он показал себе на горло. – В актрисы все собиралась…

– А сестра ее?

– Сестра? – повторил со внезапным смехом толстяк. – А это вот самое интересное. После всей этой катастрофы положение девиц, изволите понимать, оказалось не особенно утешительным. В доме ни гроша медного; отец чуть не на глазах полиции руку на себя наложил, значит, лишен по закону христианского погребения; брата в ту же ночь забрали жандармы. Хоть волком вой ведь в таком казусе; как быть, к кому прибегнуть?.. И тут-с неожиданно, – я-то, впрочем, об этом ранее знал, – как кукла из табакерки выскакивает молодчина, купецкий сын, известный вам Пров Ефремов Сусальцев, и, знаете, как в песне солдатской поется: «прилетел орел, все в порядок привел». Кого попросил, кого подмазал, похороны беспрепятственно справил, а после похорон закатил в городе, – Настасья Дмитриевна, да и та тоже, Антонина, ни за что не хотели поминального обеда у себя в доме, – закатил, говорю, пир в три этажа, на который пригласил все наше чиновничество и земство и за шампанским, встав в рост, объявил нам…

– И вы там были? – усмехнулся Троекуров.

– Как не быть! Я тут в некотором роде главную роль играю; слушайте дальше!.. Объявил нам, говорю, что «он имеет честь вступить чрез два дня в брак со старшею дочерью того достойного лица, которому только что отдан последний христианский долг, Антониной Дмитриевной Буйносовой, и считает по этому случаю своим долгом принести сердечное извинение своим одноземцам и вообще достопочтеннейшим лицам здесь присутствующим, – так и выразился буквально, – за то, что не имеет возможности пригласить их на свадебное торжество, так как вследствие семейного горя, постигшего будущую жену его, торжество это может произойти лишь в самом тесном родственном кружке и, так сказать, инкогнито». Не вру, так и отпустили – нарочно, – примолвил Фирсов, – потому малый он далеко не глупый и не безграмотный, a выдавать себя за простачка и тем легче людей морочить страсть любит!.. После этого вынимает он какое-то письмо из кармана, с глубоким поклоном передает его мне, я как раз против него за столом сидел, и обращается торжественно с речью: «Позвольте, мол, высокоуважаемый Николай Иванович, передать вам заключающуюся в этих собственноручных строках к вам нареченной невесты моей Антонины Дмитриевны просьбу ее, как не имеет она никого в эту минуту более близких ей, и по особому уважению своему к вам, сделать ей честь принять на себя быть ей за отца при бракосочетании ее со мною, a также передать достойнейшей супруге вашей, Анфисе Дмитриевне, таковую же просьбу удостоить быть у нее заместо матери»… И заметьте, шельмец, как ловко довел, передавая мне эту просьбу и письмо ее при всех и врасплох, чтоб я, в случае чего, и предлога не успел найти к отказу…

– Ну, и что же свадьба?

– Перво-наперво выехали мы туда часу в одиннадцатом, в великолепном экипаже, ландо, который он прислал за нами. Проехали пятнадцать верст в какие-нибудь двадцать пять минут; кони – черти! Хорошо-с! Подкатили под крыльцо. Глядим, вышел встречать нас невообразимый франт какой-то, в перчатках, в лакированных ботинках, усы в сосульку помадою прикрученные. Шляпу снял, расшаркивается и мямлит что-то непонятное. А лицо – что твое яблоко печеное и ножки от ветхости подвертываются. Воззрился я в него… Батюшки, да это Зяблин, – знаете, тот, что при старухе Аглае в должности помпадура состоял; находится он теперь у Сусальцева в том же Сицком на положении не то приятеля, не то метрдотеля… Поняли мы из его же жестов, что хозяин нас наверх просит. Пошли. По лестнице бежит навстречу нам сам. Жену мою сейчас под руку и ведет в гостиную знакомить с невестой; та с похорон отца за два дня пред тем на жительство к нему переехала. Очень любезна, само собой, благодарит нас и как настоящая уж хозяйка предлагает повести нас и бывших еще тут посаженых самого, тетку его какую-то старую и дядю-глухаря, дом осмотреть. Сам, услыхав это, так и просиял. «На половину, говорит, князь Лариона ведите!» Этот самый князь Ларион Шастунов, значит, о котором вам известно от Василия Григоревича Юшкова: ну, а что он за барин был такой – моему Прову, разумеется, не ведомо. «Пожалуйте», только говорит, и Анфису мою опять под руку… Вижу, и мне тоже надо, подвернул локоть калачиком, подхватил Антонину – зашагали… Ну-с, палаты барские – одно слово! И не сумею вам просто выразить, Борис Василевич, как тяжело мне тут стало вдруг, – сказал доктор, и в голосе нежданно послышалась далеко не привычная ему невеселая нота. – Не родился я барином, как вам известно, и никаких особенно аристократических инстинктов в себе до сих пор не замечал. А тут мне как бы обидно за прошлое стало, за то, что в этих палатах со всех стен будто живым словом говорит… Сын этот Аглаин, шушера, должно быть, безмозглая, продал заглазно Сусальцеву имение с усадьбой все как есть, со всем в ней находившимся, не выговорив себе, хотя бы на память о роде своем, ни единой вещицы от предков… И все это так тут и осталось на этой половине «князя Лариона»: портреты их семейные, матушка-Екатерина во весь рост, генералы на конях в звездах и лентах – времени ее орлы, бюсты мраморные, миниатюры, картины чудесные…

– Знаю, – перебил, сдвинув слегка брови, Троекуров, – я все это хотел купить у Шастунова после смерти его матери, но он не согласился, и вслед за тем, как меня известили, поспешил покончить с Сусальцевым… Он очевидно мне не хотел продать…

– Отчего так?..

И у любопытного доктора так и запрыгали брови.

Борис Васильевич только плечом пожал, и мимолетная, не то презрительная, не то унылая усмешка скользнула под его полуседыми усами.

– Что же Пров Ефремыч, – спросил он тут же, – очень чуфарится^3 доставшимся ему наследием Шастуновых?

– Ходит кругом как медведь по гумну, пальцем тычет: «Взгляните, говорит, вот на этот портретец: сочно как писано!» Про сочность-то он от кого-нибудь слыхал, a кем писано и кто писанный – ничего он про то не знает и ничего-то это ему не говорит. Батька его в Вятской губернии лыком торговал, с того богатеть начал, что на 500 верст кругом липовые леса ободрал, так что о них теперь и помину в тех местах не осталось. Одну он эту родовую доблесть и завещал сынку. Так этот, знаете, ходит теперь посередь тех ликов мраморных и писаных да и думает, должно быть, про себя: «те, с коих вас тут сняли, господа были большие, воины знаменитые, кровью своей и делами Россию великою сделали, a вот я, вахлака-кулака сын, в хоромах ихних теперича хозяином состою, потому, значит, пришло наше царство мужицкое, и мы теперь на место их потомков сядем»…

Троекуров одобрительно кивнул на эти слова и спросил опять:

– Ну а супруга его теперешняя что?

– Про нее что говорить! Как рыба в родной стихии в этой роскоши себя чувствует; большая барыня из нее так светом и светит, хотя по званию и купецкая жена она теперь… Покажет она Прову видов, да и отполирует его при этом, пожалуй. Он, полагаю даже так, не без этого расчета и жениться на ней вздумал, между прочим, потому, говорю, малый по природе далеко не глупый и не без амбиции…

– A курьезный она экземпляр женщин новой формации, насколько я мог заметить, когда она еще ездила сюда с отцом, – вдумчиво сказал Борис Васильевич, – из нее будто воздушным насосом всю женскую сущность вытянули и в жилы вместо крови накачали какого-то vinaigre de toilette с подмесью доли крепкой водки^4. Цинизм бессердечия, который она любит выказывать, совершенно в ней искренен и доходит у нее даже до известного градуса действительной силы: она многих покорит в течение своей жизни, но едва ли найдется, кто покорил бы ее в свою очередь.

– Я таких бы в пеленках еще придушивал! – пробурчал с сердцем Фирсов.

– A еще посаженым отцом у нее был. Хорош!

– Был-с, действительно, – рассмеялся и доктор, – и не только посаженным, a и за шафера противу всякого закона все время, почитай, выстоял.

– Как так?

– А так, что шафером у невесты назначен был этот самый помпадур бывший Зяблин, да уж больно ветх оказался на эту должность. Как вынес поп венцы, да пришлось ему руку во всю длину вытянуть, – рослая ведь она, знаете, – на цыпочки подняться с этим венцом над нею, не выдержал старый франт: ноженьки подогнулись, рука туда, сюда… Думаю, или по голове ее сейчас хватит обручем медным, или сам свалится. А рядом с ним женихов шафер, родня ему какая-то, верзила здоровенный; ему бы, олуху, сейчас товарищу в помощь прийти, подхватить у него венец другою рукой да продержать, пока тот отдохнет, а он стоит истуканом, глазами в затылок Прова упершись, не видит ничего. Ну а я тут сзади с Анфисою стою по званию нашему посаженых. Вижу, плохо дело, подскочил, взял у Зяблина венец, держу… А он и совсем осовел, отошел назад, на стул опустился… Я так все время и отбыл за него, и кругом налоя за ними крутился… с животом этто моим, можете себе представить! Анфиса моя чуть не задохлась, зажимая себе рот платком, чтобы не наскандалить смехом на всю церковь… Уж зато что хохоту было потом, за завтраком, когда старый франт стал извиняться пред новобрачной, уверяя ее, что «зрелище счастия, ожидающего единственного друга его, Прова Ефремовича, так глубоко взволновало его, что он не мог удержать и своих слез и как в тумане передал на несколько мгновений, не помнит кому, венец, который держал над головой прелестной новобрачной»… Ну-с, а после завтрака, – поспешил докончить Фирсов, заметив выражение как бы некоторой скуки на лице своего патрона, – подкатил под крыльцо великолепный дорожный дормез, выписанный Провом по телеграфу из Москвы, единственно для переезда с молодою женою из Сицкого в город, двенадцать верст всего-с, а там сели они на железную дорогу и покатили.

– Куда?

– За границу.

– А!.. Надолго?

– Я вот с этим самым вопросом обратился к Прову; только вместо него она мне ответила: «А сколько, говорит, мне поживется!..» Подольше бы, матушка, – подумал я тут, – тем нам приятней!..

– А вам что?

Он повел губами:

– Я все, знаете, ввиду нашего… Григория Павловича…

Борис Васильевич иронически улыбнулся:

– Дитятку от лихорадки сберегаете?

– Подальше от зла, все лучше, знаете…

– А мужественно схватиться с ним грудь о грудь и побороть его – нет!.. Удивительное переживаем мы время! Сильных бойцов оно дает лишь на гибель и преступления, а в противоположный лагерь подставляет одних каких-то… сладкопевцев Сикстинской капеллы^5, чтобы выразиться прилично, не годных ни на какую борьбу, безвластных над самими собою…

Он оборвал, примолк на минуту и договорил:

– Если бы этой барыне вздумалось его только пальцем поманить, Григорий Павлович ваш промучился бы и простонал бы сутки целые, забившись в какой-нибудь угол, а на другие домчался бы на четвереньках за нею за границу, хотя бы это должно было стоить жизни старику отцу его!..

Николай Иванович Фирсов открыл было рот для возражения, но не нашел или не хотел высказать его и только вздохнул; вслед за тем, вытащив часы, проговорил скороговоркой: «А мне в больницу пора». И торопливо вышел из кабинета.

XIV

1-И, как вино, печаль минувших дней

В моей душе чем старей, тем сильней-1.

Пушкин.

Борис Васильевич остался один.

Он оперся локтем о ручку кресла и головой об руку, закрыл глаза – и впал в глубокое раздумье…

Двенадцать лет прошло с тех пор, как расстались мы с ним, читатель, и десять с того времени, когда он снова, генералом в отставке, водворился на постоянное жительство в своем Всесвятском, покидая его лишь изредка для недолгих поездок за границу на морские купанья или в Рагац, где он лечился от испытываемых им в довольно сильной степени нервных страданий – последствий тяжкой раны в череп, полученной им в лесах Люблинской губернии, во время польского мятежа… Ему в настоящую минуту минуло сорок семь лет. Несмотря на почти сплошную седину волос его и бороды, он все еще казался свеж и моложав на вид; но в глазах, глубоко ушедших теперь под полукруг бровей, не сверкал уже прежний, непреклонный блеск стали; его заменил сдержанный, как бы безотрадный пламень мысли, прошедшей чрез суровую внутреннюю работу…

Тревога, причиненная ему телеграммой жены, бессонная ночь в вагоне, рассказ доктора о смерти старика Буйносова и наконец разговор о Грише Юшкове, все это ударило опять по его нервам и болезненно натянуло их. Он был недоволен собою, «резкостью» суждения, выговоренного им сейчас о молодом человеке, горячую привязанность которого к себе он знал и в котором сам – давно ли еще это? – видел будущего зятя… Нет, конечно, не такого «нетвердого на своих ногах» спутника жизни нужно его Маше – и «Александра Павловна согласится с ним»… Но имел ли право он, Троекуров, относиться так неснисходительно к тому, что заставило бы, как выразился он, этого молодого человека «побежать на четвереньках» за чужою женой, за женщиной, к тому же не любившею его? Ту же вековечную повесть бессмысленной или преступной, но поглощающей, но неодолимой страсти, не довел ли он сам ее некогда до последней страницы, и при каких условиях, при каких отягчающих обстоятельствах! Гриша свободен; – он был женат, отец ее семейства, он губил – беспощадно сознательно, «мерзко» губил – не одного себя, и не пал окончательно в бездну не по своей воле.

Много воды утекло с той поры, но, благодаря ли раздраженному состоянию его организма, или тому строгому, чтобы не сказать аскетическому настроению, которое уже давно владело им, воспоминания о заблуждениях его прошлого принимали у него с течением лет все более в более острый характер. На него находили иной раз припадки душевной тоски, в которых он проникался какою-то нестерпимою злостью к самому себе, ко всему «бессмыслию и греховности» прожитой им жизни, и томился, и казнился ими, как какой-нибудь отшельник древней Фиваиды^2…

И теперь такие же едкие воспоминания проносились пред ним. Но они бежали далее, захватывали период времени, следовавший за отъездом его из Всесвятского, куда он в те дни думал никогда не вернуться… Он видел себя командиром полка среди враждебного края, где все кругом дышало изменой, где в глазах самих офицеров своих, смущаемых доходившими до них чрез евреев листками Герцена[8] и социалистическою проповедью петербургских журналов, он читал недоумение и колебание… Он весь отдался делу своему, службе, вызывая примером своим ревность в подчиненных, строго затягивая узды распущенной до него дисциплины. Полку его суждено было принять удары первых, еще веривших в себя сил поднявшегося восстания. Банды были многочисленны, схватки упорны; солдаты выбивались из сил, преследуя чрез густые леса и болота по горло выраставшие как из-под земли то здесь, то там новые и новые сброды повстанцев. Троекуров был неутомим: в тревожной, ответственной боевой жизни он находил отвод от тех мучительных личных помыслов, которые глодали ему душу; чем-то былым, юным, «кавказским» веяло на него среди этих лесов Холмщины, из-за каждого дерева которых выглядывал враг, ожидался выстрел… И вот однажды – как живо помнил он этот день! – он, во главе двух рот, над которыми принял начальство сам, выступил ночью в поход и после утомительнейшего перехода во мраке по неведомым лесным тропинкам очутился на заре пред помещичьею усадьбой, в которой, как было ему донесено лазутчиками, имела ночевку довольно значительная банда инсургентов. Застигнутые врасплох, лишенные рачительно принятыми мерами возможности бежать в какую бы то ни было сторону, повстанцы решились отчаянно защищаться. Они засели в двухэтажном хозяйском доме, в службах, окружавших его, в хлевах и амбарах, и производили оттуда чрез все отверстия убийственный огонь по осаждавшим. Из числа последних человек уже тридцать выбыло из строя. Разъяренные солдаты натаскали под градом пуль охапки соломы, сена и щепок под входную, загроможденную изнутри дверь дома – и зажгли их… Дверь вспыхнула чрез несколько мгновений: огненные языки побежали вверх, цепляясь за решетчатую дратву стенной облицовки, обнаружившейся из-под обвалившейся от выстрелов глиняной штукатурки; дым черными клубами повалил в окна, наполовину заваленные со стороны осажденных всякими подушками и перинами… «Они сдадутся сейчас, или ни одному из них не выйти оттуда живому», – сказал себе Троекуров. Он слез с лошади, кинув поводья ее сопровождавшему его всюду конюху своему Скоробогатову, – которого, надеемся, не забыл читатель, – и стоял шагах в тридцати напротив загоравшегося здания, внимательно следя за происходившим и постукивая машинально по высокому сапогу кончиком нагайки, висевшей у него по обыкновению на кисти правой руки. Действительно, чрез несколько минут из круглого окна чердака под самым фронтоном дома высунулась длинная жердь с подвязанным к ней в виде парламентерского флага белым носовым платком. Троекуров кинулся к своим, вламывавшимся уже сквозь пламя на лестницу, с поднятою рукой и громким приказом: «Ребята, сдаются… Смотри, брать живыми, не колоть!» И в то же мгновение он услыхал за собою испуганный возглас Скоробогатова: «Берегись, ваше вскблагородие!», а над собой из второго этажа голос, кричавший по-польски с сильнейшим русским акцентом: Пальце (стреляйте), панове, то сам их довудца (начальник) есть!» Он быстро поднял голову на этот голос, показавшийся ему знакомым. Он узнал теперь и говорившего… Тот мгновенно свесился всем туловищем через подоконник с револьвером в руке и крикнул уже прямо по его адресу по-русски: «А, нагаечник! Так на ж тебе!..» Глаза Троекурова мгновенно застлало туманом – он ничего уже далее не помнил…

Когда он, как узнал это впоследствии, на десятый день пришел в сознание, была ночь. Он лежал на постели в довольно просторной, незнакомой ему комнате, освещенной низкою лампой, заставленною от него каким-то развернутым большим фолиантом, но тусклый пламень которой дозволил ему различить две человеческие фигуры, безмолвно и недвижно сидевшие у него в ногах. Одною из них был доктор Фирсов, другою – жена… Он скорбно вспоминал теперь: он узнал ее тотчас же и тут же закрыл поспешно глаза под наитием какого-то досадливого, чуть не злого ощущения. Он как-то сразу сообразил все: он был ранен, она извещена была об этом и приехала, не теряя минуты, оставив детей на руках «какой-нибудь Лизаветы Ивановны», – приехала с домашним врачом своим, со всеми средствами к успешному его врачеванию, с несказанною тревогой в душе, с неотступною решимостью не покидать его постели до его выздоровления… или смерти… Ко всем винам его пред нею присоединилась еще новая ответственность за все те муки, которые испытывала она теперь из-за него, присоединялась и тяжесть благодарности за ее «непрошенное великодушие»…

И долго не был он в состоянии одолеть это чуть не враждебное чувство к ней, к этому преданному и тихому женскому существу, исхудавшему и бледному, как наволока подушки, на которой покоилась его забинтованная голова, молча и не отрываясь глядевшему на него своими впалыми, казавшимися теперь огромными, темно-карими глазами. Долго еще, пользуясь своею действительною физическою слабостью, он притворялся, что не замечает ее присутствия, избегал ее взгляда, не говорил ни с ней, ни с «ее» доктором, внушавшим ему теперь со своей стороны какое-то отвращение, и отвечал на их вопросы отрывистыми междометиями, имевшими целью отнять у них надежду на дальнейшие объяснения… Но угадывала или нет Александра Павловна то, что происходило на душе у ее мужа, он ни разу не мог заметить в выражении лица ее, в тоне речи или невольном движении какой-либо признак неудовольствия или тайного упрека. Он был жив, спасен, рана шла к лучшему – ей ничего, казалось, другого не нужно было… Она неслышною походкой скользила по комнате, подносила ему безмолвно лекарство в урочные часы, «перстами легкими как сон»4 приподымала и поддерживала больную голову его, когда полковой доктор, специально пользовавший своего раненого командира, с помощью Фирсова переменял на ней перевязки, и словно вся сама, благоухающая как ландыш в смирении своем, горела при этом лишь трепетным желанием, чтоб он не замечал ее, не почитал себя обязанным благодарностью за непрестанный, денный и нощный, уход ее за ним…

Он заснул как-то рано вечером и проснулся глубокою ночью. Ta же лампа за большим фолиантом мягко освещала комнату. Но Фирсова в ней не было. Одна она сидела на обычном месте, в ногах его, – сидела, уронив голову на край его ложа, и он, вглядевшись в абрис затылка ее и плеч, увидел, как вся она вздрагивала от рыданий, которые заглушала в складках одеяла, покрывавшего его… Бесконечное чувство раскаяния и жалости охватило его в эту минуту. «Саша!» – проговорил он задрожавшим голосом… Она вскинула голову вверх, испуганно устремила на него глаза… «Прости меня!» – прошептал он. Она вскрикнула, перекинулась через кровать к его руке, прильнула к ней – и так и замерла…

Месяца чрез полтора он ехал с нею в покойном дорожном дормезе, à petites journées^5 (он далеко не был еще в состоянии переносить переезды по железным дорогам), на юг, в Италию, ища врачующей благодати солнца и уединения… Они нашли их в маленьком городке Пельи, на Генуэзской реке[9], огражденном от ненастий севера полукругом поросших пиниями гор, – счастливом уголке, «где вечно ясны небеса», где розы круглый год цветут не отцветая,

In grüner Laub die Gold-Orangen blüh’n,

Der Lorbeer boch und still die Myrte steht[10]6…

Они поселились над городом, на Villa Doria, в старом palazzo XVII века, с фресками на стенах, высокими залами и волшебным видом на Геную и зелено-голубую даль Средиземного моря. Чрез две недели затем Анфиса Дмитриевна Фирсова, сияющая счастием (она лишь за два месяца пред тем вышла замуж за толстяка-доктора, сопровождавшего со Скоробогатовым Троекуровых за границу), с нянею и немцем-курьером, говорившим на всех языках, привезли в полном здравии в Пельи детей из Всесвятского… Александра Павловна, как выражалась она, почувствовала себя теперь «как в Царстве Небесном»…

Медленно между тем поправлялся раненый. Он вспоминал, как в те дни просиживал по целым часам на террасе, под жгучим теплом итальянского зимнего солнца, устремив глаза на золотистую рябь тихо плескавшегося моря, без мысли, без движения, «живя, как говорил он себе теперь, сладкою и тупою жизнью растения». Его словно оковала здесь какая-то парализия психических отправлений, отупление ощущений и сознания… В таком состоянии провел он почти всю зиму… «Оттает, погодите!» – утешал никогда не унывавший Николай Иванович Фирсов Александру Павловну, начинавшую серьезно тревожиться.

Скоробогатов, исправлявший теперь должность камердинера при своем «генерале» (Борис Васильевич произведен был в этот чин за то самое дело, в котором был ранен, – дело, кончившееся полонением почти всей банды, застигнутой в усадьбе), каждый раз, как входил к нему утром со свежевычищенным барским платьем на руке, вглядывался в него избока своими узкими, татарскими глазками и, сердито отвернувшись вслед за тем, мурлыкал себе что-то под нос.

– Что это ты? – спросил его однажды, заметив это наконец, барин.

– Чтоб тому, говорю себе, ваше превосходительство, – неожиданно ответил старый служивый, – шельмецу этому на том свете ни дна ни покрышки!

– Кому это?

– A что вот сделал вам так, что и посейчас прежнего куражу не можете вы себе достать.

Глаза Троекурова усиленно заморгали… В первый раз в эту минуту воскресало в его памяти то, что произошло с ним тогда. Но он усиленно усмехнулся:

– Да, угодили меня ловко! – как бы небрежно уронил он.

– А кто, – полушепотом и подчеркивая молвил Скоробогатов, наклоняясь к нему, – успели заметить?

– Н-нет! – с усилием произнес Борис Васильевич.

– А я его признал, ваше пр… Самый тот есть шарлатан с подвязною бородой, изволите помнить, что в крусановских лугах кость вам перешиб. Наш, русский, не то чтоб из поляков, – изменщик, стало быть… Не успел в матушке-Расее набаламутить, так, значит, к безмозглым к эвтим в слуги пошел… Беда! Стою этта я с вашим рыжим, как вы изволили слезть, – гляжу, флаг они выкинули: ну, думаю, пардону просят, наша взяла!.. Вы тут сичас к дому бросились, – а он, вижу, в тот самый раз подбег к окну… Он, ваше превосходительство, он самый! Хоша в чамарке и на голове четыруголка ихняя, а я его издалечка сразу признал, – белесый такой, плюгавый из себя… Подбег, говорю, своим что-сь кричит, а сам перегнулся по-над вас и из ривольвера сверху целит… Я тут лошадь бросил, к вам: «Берегись, кричу, ваше!..» А вы, гляжу, уж и с ног валитесь… Ах ты, Господи!.. – И Скоробогатов отчаянным движением ударил себя изо всей силы ладонями по бедрам… – Не дали ж ему зато пардону солдатики, – добавил он чрез миг, сверкнув глазами, – в решето штыком искололи…

Троекуров с побледневшим лицом уперся в него взглядом. Он хотел сказать что-то… и не мог. Но старый солдат понял упрек, выразившийся в этом взгляде:

– А что ж ему, анафеме, другого сделать, ваше пре-ство? – возразил он недовольным тоном. – Потому, первое сказать, Бога он своего забыл, противу своих воевать пошел; а вторым делом, как же он, пес, когда флаг они выкинули, – сдаемся, значит, в полон, – а он в само-то время стрелит?.. Собаке, говорится, собачья и смерть, так ему и надо было! – сурово заключил он.

– Рассказывал ты об этом кому-нибудь здесь? – спросил его Борис Васильевич после довольно продолжительного молчания.

– Что ж мне рассказывать, ваше пре-ство! Сам понимаю…

– Что ты понимаешь?

И внезапная краска выступила на лице Троекурова.

– Потому что ж тут хорошего, что вы от своего чуть смерти не получили!.. За Расею стыдно, ваше… – добавил он в виде объяснения.

– Хорошо, ступай… и чтоб об этом никому!..

– Слушаю-с…

На летаргическое состояние, в которое погружена была до этой минуты мысль Троекурова, разговор этот произвел действие электрической искры. Он как бы вдруг встряхнулся весь, загорелся опять пламенем жизни… Но не на радость ему было это мгновенное воскрешение. Образ «изменщика», выстрелившего в него и исколотого затем «в решето» его солдатами, стал неотступно и болезненно преследовать его теперь… «Почему так случилось, – спрашивал он себя с какою-то странною, суеверною внутреннею тревогой, – что среди вооруженного сброда повстанцев-поляков я должен был натолкнуться именно на того единственного русского человека, которому убить меня могло доставить удовольствие? Неужели приписать это тому чему-то бессмысленному, что люди зовут „слепым случаем“?.. Нет, слепых случаев не бывает – все тесно связано и органически истекает одно из другого в этом мире, причины и последствия, зло и наказание, и закон рокового возмездия стоял недаром краеугольным камнем в верованиях древних народов… Кто мне докажет, что этот несчастный, стреляя в меня, не был избранным орудием кары, назначенной мне высшим определением, после чего погиб сам жестокою смертью за все то злое, что совершено было им в свою очередь на этой земле?..»

И то жгучее чувство самоосуждения, с которым он в Москве, по получении письма от княжны Киры[11], решил уйти ото всего в темные ряды армии, разгоралось у него с новою силой… Гроза тех страшных дней навсегда, по-видимому, миновала теперь. Не исполнил ли он в настоящее время, говорил он себе иронически, «все, что от порядочного человека требуется в подобных случаях»: покаялся, просил жену простить ему, и она великодушно, без колебаний и условий, даровала ему это прощение… Но все ли это, удовлетворен ли он в душе своей?.. Нет, далеко не все! Состоялось примирение, вернулось согласное супружеское сожитие; но обрел ли он вместе с тем тот «истинный смысл жизни», которого недоставало ему до сих пор, ту высоту духовного подъема, которым определяется этот смысл?.. «Надеть узду на себя не трудно, – надо знать, для чего ты ее надеваешь», – рассуждал Троекуров; «Александре Павловне никакой узды не нужно, чтобы находить в себе удовлетворение, которое та (он разумел Киру) и я тщетно искали всю жизнь. Не потому ли это, что она век свой думала о других и забывала о себе?..»

К жене он испытывал теперь чувство совершенно для него новое – чувство какого-то набожного благоговения. Душевный цвет ее будто впервые распустил пред ним все свои лепестки и охватил все существо его своим неотразимым ароматом… Чувство это выражалось у него наружно в какой-то прилежной, как бы почтительной внимательности к ней, к ее словам и мнениям, к малейшему желанию, которое он угадывал у нее. Прежний фамильярный, легкий, чуть-чуть насмешливый тон его с нею, тон первых времен супружества, в котором сквозь нежность влюбленного мужа всегда невольно проглядывало сознание умственного превосходства его над нею, заменил теперь оттенок постоянной серьезности и уважительности в отношениях, в разговорах его с нею, будто боялся он оскорбить шутливым или легкомысленным словом ту чистую святыню, которую носила она в себе. Он будто постоянно ждал от нее каких-то откровений, каких-то «светочей в ночи»… Александра Павловна – все та же неизменная «Сашенька» первых дней – весьма скоро заметила эту перемену, но она не польстила ей, ни обрадовала ее – она ее страшно испугала. Она почуяла, что этот «сильный, умный человек», муж ее, чего-то требует теперь от нее, требует именно, объяснила она себе тут же, того же «умного, что находил он у Киры»… и чего «откуда же я ему возьму?» с отчаянием восклицала она внутренно… И вся она как улитка ушла вслед за этим в свою скорлупку…

Увы, благосклонные читательницы мои, между этими супругами, которых бурная волна жизни вынесла, казалось, благополучно к новым медовым берегам, стало с этой минуты какое-то роковое недоразумение, образовался провал, которому с течением времени суждено было все упорнее идти вглубь. То, что по всем данным должно было послужить к теснейшей связи между ними, чуть не разводило их опять. «Не то, не то, – сказывалось в душе Сашеньки в ответ на благоговейную внимательность к ней мужа, – не то, что в те счастливые времена, когда сажал он меня на колени и говорил: „Ну, рассказывай, глупая моя девочка!“ Он кается, бедный, ему все еще стыдно предо мной, потому что он честный, благородный, и я ему навсегда простила все, все… но он ее все еще помнит, ему все хочется найти во мне то, что было в ней, а я не могу, не могу», – заключала она со мгновенно проступавшими у нее из глаз слезами. «Она родилась ангелом милости и всепрощения, – говорил в свою очередь мысленно Троекуров, – но забыть все же она не в состоянии. Согнутый лист бумаги, как ни расправляй его потом, сохраняет навсегда след своей складки; в такой нежной душе, как ее, согнутому не разогнуться до самой смерти. Прошлое обаяние исчезло… Прежнего доверия… прежнего счастия она уже не в силах мне дать!..» Оставалось довольствоваться, как с горечью выражался он мысленно, «внешним обрядом супружеского благополучия»…

Они вернулись в Россию. Борис Васильевич со страстною жадностью погрузился в дело управления своими обширными поместьями. Он весь был полон теперь помыслов «о других» и решимости осуществить их на практике.

Годы проходили. Многого успел он достигнуть – еще более посеянного им осталось бесплодным, благодаря новым условиям быта нашей бедной родины… Но он не отчаивался, он упорно шел вперед в своих планах экономического и нравственного преуспеяния зависевшего от него сельского и рабочего населения…

Годы проходили, но «согнутое» все так же не разгиналось; между женой его и им стояло все то же густое облако недоразумения, для рассеяния которого достаточно было бы, может быть, одного слова, одного освещающего слова… Но такие слова почему-то никогда не срываются с уст наших, когда они нужны… Троекуровы мало-помалу как бы сжились с этим положением. Для обоих их проходила уже пора, когда человек дерзко и упорно требует у судьбы личного, непосредственного счастья. У них подрастали дети – подрастала красавица Маша, в которой отец ее с тайным восхищением узнавал всю душевную прелесть ее матери с чем-то более полным, более широким…

Образ ее в эту минуту проносился в мысленном представлении Бориса Васильевича. Стянувшиеся на лбу морщины мгновенно рассеялись, и тихая улыбка пробежала по его губам. Он поднял веки.

Кто-то стучался к нему в дверь из гостиной и спрашивал его оттуда:

– Можно войти?

– Конечно! – поспешил он ответить, узнавая голос жены и вставая идти навстречу ей.

Она была все еще очень хороша, несмотря на некоторую опухлость очертаний, причину которой следовало приписать гораздо более бестревожию деревенской жизни, чем тому, что названо Расином «des ans l’irréparable outrage»7. Ей было еще только тридцать четыре года… Ее глаза «волоокой Геры» глядели все так же строго и прямо, но в складках губ было что-то невыразимо мягкое и притягательное… Губы эти как бы слегка подергивало теперь от волнения:

– Мне сейчас, – тревожно заговорила она, входя, – доложили, что приехала Настенька Буйносова, – ты помнишь, la cadette^8, которая ходила за отцом… Он так ужасно погиб, – рассказывал тебе Николай Иваныч?.. Ей верно что-нибудь нужно, и я велела скорее просить ее. Но она приказала ответить, что желает тебя видеть… Ты никогда их не любил… но она так несчастна теперь… Ты позволишь пригласить ее к тебе?

– Для чего спрашивать, Alexandrine? Само собою!..

– Так я скажу…

Она повернулась идти и, приостановясь на пути, проговорила с радостною усмешкой:

– Васю Николай Иванович пустил в сад гулять.

Он кивнул на это, усмехнувшись тоже, и спросил:

– A Маши все еще нет?

– Ведь раз верхом, она вечно на полдня пропадет! – чуть-чуть поморщившись, проговорила Александра Павловна и вышла.

XV

Троекуров прошел сам в гостиную встречать приезжую.

Бледная, осунувшаяся, вся в черном, она была видимо несколько смущена, входя, но также видимо поборола тут же решительным усилием это смущение и, пожав слегка дрожавшими пальцами протянувшуюся к ней руку хозяина, проговорила твердо и спокойно:

– Вас, вероятно, должно удивить то, что вы видите меня у себя, Борис Васильевич, но…

– Прежде всего я этому искренно рад, Настасья Дмитриевна, – перебил он ее действительно искренним и участливым тоном, как-то сразу заполонившим ее, – я был в отсутствии, вернулся только сегодня и сейчас узнал от Николая Ивановича Фирсова о вашем несчастии. Но не пройти ли нам ко мне в кабинет; там нам будет удобнее разговаривать…

В кабинете он усадил ее на мягкий диван и сел сам на стул против нее, ожидая, что она скажет.

Она начала не сейчас, как бы сосредоточиваясь и колеблясь:

– Смерть отца – не одно несчастие, павшее на меня, Борис Васильевич; в ту же ночь – вам вероятно известно? – брата моего увели жандармы.

Троекуров повел утвердительно головой.

– Я о нем… о моем брате приехала говорить с вами, – вымолвила она через силу.

Он с невольным в первую минуту изумлением глянул ей в глаза…

Она поняла и, внезапно оживляясь:

– Я знаю, вам это может показаться… бессмысленным с моей стороны, – воскликнула она скорбно зазвеневшим голосом, – но я теперь… я одна на свете, не знаю, к кому обратиться за советом… за помощью.

Он порывисто ухватил ее за обе руки и крепко пожал их:

– Что могу я для вас сделать, Настасья Дмитриевна?

– Спасти его, если можете!

– Как? – веско проговорил он.

Она опять замедлила ответом, как бы соображая, что именно хотел он выразить этим вопросом. Печальные глаза ее поднялись на миг на Троекурова и снова опустились…

– Я не знаю, – заговорила она наконец, прерываясь чуть не на каждом слове, – я решилась обратиться к вам, потому что мне известно… Григорий Павлыч Юшков мне сам это рассказывал… когда он студентом еще попался за прокламации… он вам одолжен был… что его выпустили… Вы, конечно, можете мне возразить, что Григорий Павлыч другое дело, что ваши семейные отношения, дружба с его отцом…

– И прежде всего, – договорил за нее Троекуров, насколько мог мягче, – и прежде всего уверенность, – подчеркнул он, – что его революционерство было лишь временным безрассудством молодости, которое не имело и не могло пустить в нем корней, что заключения недельки на две меж четырех стен будет совершенно достаточно как для наказания, так и для отрезвления его. Так поняли и в Петербурге тогда, и его мальчишество не имело для него более серьезных последствий.

Он примолк на время, сосредотачиваясь в свою очередь, пытливо глянул ей в лицо и продолжал:

– Брата вашего я совсем не знаю… не видал даже никогда, кажется. Но вам я верю, Настасья Дмитриевна, – произнес он с ударением, – и ото всей души желал бы помочь вам. Если вы дадите мне честное слово, что брат ваш такой же не совсем твердый на ногах, но не испорченный в корень молодой человек, попавшийся в сети, расставленные ему каким-нибудь негодяем-товарищем, как было это тогда с Юшковым, я обещаю вам сделать для него все, что сделал… что был в состоянии сделать для того в свое время… Порядки по политическим делам, если вам известно, усложнены теперь участием в них суда; за успех моего ходатайства я могу отвечать еще менее, чем прежде… Но все равно, я готов поехать в Петербург, обратиться к министру юстиции, – я его знаю давно… и за отличного человека, – словом, сделать все, что от меня зависит… Но мне для этого надо ваше слово, Настасья Дмитриевна, – заключил он.

Она сидела растерянная, глядя на него во все глаза: что должна… что могла она ответить ему?

– Брат мой не «негодяй», – пробормотала она, ухватываясь в своем смущении за одно из выражений, употребленных им сейчас, нисколько не относившееся к ее брату, – он заблуждается, я признаю… Но побуждения его чисты и высоко честны!..

Глаза у Троекурова усиленно заморгали:

– Вес и значение слов, – сказал он, – так передерганы у нас в последнее время, что в них разобраться трудно. Я оставлю поэтому совершенно в стороне вопрос о том, что следует в действительности разуметь под «чистотой» и «высокою честностью побуждений» вашего брата. Ввиду того, для чего вам пришла добрая мысль обратиться ко мне, мне нужно знать только одно: полагаете ли вы, что он в состоянии отказаться от этих своих «побуждений» и всего того, что из них исходит в его теперешнем катехизисе, или нет?

Она судорожно заломила скрещенные пальцы своих бледных рук:

– Что мне сказать, как отвечать за него!.. Я знаю только, что его взяли… что его сошлют…

– Думаете ли вы, что это будет несправедливость? – спросил он.

Она пристально воззрилась в него и как-то неожиданно для самой себя воскликнула:

– Нет, я этого не думаю… но простить всегда можно!..

– «Простить», – повторил он, – прекрасно! Что же, брат ваш после такого прощения отказался бы от революционной пропаганды и обратился бы в мирного гражданина?

Она бессознательно вздрогнула: последний разговор с Володей, его заключительные слова во всем их ужасе пронеслись у нее теперь в памяти:

– Не знаю… – прошептала она чуть слышно.

– Из вашего ответа, извините меня, – молвил на это, помолчав, Троекуров, – я, кажется, имею право заключить без ошибки, что тот, о «прощении» которого вы хлопочете, не сбитый временно с толку юноша, но убежденный, непримиримый враг существующего порядка и может быть удовлетворен только полным разрушением его. Так это?

Он ждал ответа.

– Пропаганда их безвредна, – нежданно ответила вместо этого ответа девушка, – и сами они это теперь видят. Народ не принимал их и выдавал властям.

Не то печальная, не то ироническая улыбка пробежала по лицу ее собеседника:

– A властям в свою очередь надлежало возмутителей отпустить на все четыре стороны, дабы народ знал, что то, что он извека, вместе со своими правителями, разумел делом преступным, правители эти теперь считают безвредною шалостью, что они слишком гуманны и либеральны стали, – подчеркнул он, – чтобы осмелиться мыслить и поступать так же бесхитростно и здраво, как он, как этот народ?.. Ведь так это выходит по-вашему, Настасья Дми…

Он не успел договорить. Двери из его библиотеки шумно распахнулись настежь и из них вылетела молодая девушка со шлейфом амазонки, перекинутым на руку, и в маленькой круглой мужской шляпе, тут же слетевшей наземь с прелестной, будто выточенной головки, в порывистости движения, с которою она кинулась к Борису Васильевичу:

– Папа, голубчик, ты вернулся, как я счастлива! – лепетала она низким грудным голосом, охватывая шею отца обеими руками и звонко, на всю комнату, целуя его в обе щеки. – Мы только что во двор вскакали со Скоробогатовым, a Анфиса Дмитриевна мне из флигеля в окошко кричит: «генерал приехал!»… Я сейчас поняла почему – и прямо помчалась к твоему крыльцу… Et me voilà^1! – расхохоталась она, раскидывая руки врозь. – Тебя напугала телеграмма maman, да? Она отправила ее без меня, я бы никогда не допустила…

– Ты не видишь, что у меня гости, Маша? – прервал он ее с улыбкой, словно солнечным лучом озарившею ему все лицо, поворачивая ее за плечо лицом к Настасье Дмитриевне, глядевшей в свою очередь со своего места на девушку глазами, полными невольного восхищения.

Она была в самом деле очаровательна. Высокая, широкоплечая и тонкая, белокурая, как был отец, с более ярким, чем у него, золотистым оттенком целого леса волос, двумя толстосплетенными косами, падавшими у нее до колен, с темными, как у матери, глазами и бровями, она была свежа как майская роза и здорова как горный воздух… Ей еще четырех месяцев не хватало до полных шестнадцати лет, но она была развита физически как восемнадцатилетняя особа и уже года полтора носила длинные платья по настоянию отца, находившего «смешным, ridicule», говорил он, «одевать ее ребенком, когда она успела на полголовы перерасти мать», и к некоторому неудовольствию Александры Павловны, верной старым традициям, которую покойная Марья Яковлевна Лукоянова одевала в коротенькие юбочки и панталончики до шестнадцатилетнего возраста невступно.

– Ах, Боже мой, mademoiselle Буйно… Настасья Дмитриевна, – вспомнила она, быстро подбегая к гостье с протянутою рукой, – как я вас давно не видала!..

– Давно! – конфузливо улыбаясь, ответила та, пожимая ее пальцы. – Я бы вас не узнала, вы так выросли… и волосы совсем будто другого оттенка стали: они у вас теперь цвета спелого колоса…

Троекуров утвердительно закивал:

– Blonde comme les blés^2, – промолвил он, смеясь.

– «Que je l’adore et qu’elle est blonde»3…

Чистыми, звучными контральтовыми нотами залилась вдруг во всю грудь Маша… И тут же, покраснев по самые глаза, с заблиставшими мгновенно на ресницах росинками слез, схватила обе руки гостьи, прижала их к себе…

– Простите, простите! – воскликнула она. – Вы в трауре… я знаю, у вас умер отец, a я, сумасшедшая…

Она так же мгновенно опустилась, уронила себя в соседнее кресло и закрыла себе ладонями лицо.

Настасью Дмитриевну это ужасно тронуло. В этом доме, о котором еще так недавно она с такою желчью отзывалась доктору Фирсову, она чувствовала себя теперь как бы охваченною нежданно целою атмосферой искреннего благоволения и участия к ней… Она невольным движением нагнулась к девушке, притронулась к ее локтю…

Ta откинула руки, повернулась к ней вся прямо:

– Поцелуйте меня, чтобы доказать, что вы на меня не сердитесь!.. – И сама горячо прижалась к ее изможденному лицу своими свежими губами…

– Настасья Дмитриевна, я уверен, не сердится на тебя, потому, что уже успела узнать тебя насквозь, – сказал ей отец, продолжая счастливо улыбаться: – cœur d’or et tête folle^4.

– Да, maman меня за это всегда пилит, за мои extravagances, – жалобно проговорила Маша по адресу Настасьи Дмитриевны.

Ta не могла оторваться глазами от нее:

– Вы катались верхом? – спросила она ее.

– То есть, как «каталась»? – возразила девушка как бы чуть-чуть обиженно. – Я по делу ездила.

– Куда? – сказал Троекуров.

И по тону вопроса гостья поняла, что он совершенно серьезно относился к сказанному дочерью.

– К отцу Алексею, в Блиново, – отвечала она, – насчет Евлаши Макарова… Вообразите, – обратилась она снова к Настасье Дмитриевне, – мальчуганчик необыкновенно способный, нравственный, – он у нас тут в школе на заводе первый ученик был, – и вдруг мать вздумала отдать его на бумагопрядильную фабрику в Серпухов. A там дети без всякого призора и учения, и страшное пьянство между рабочими; это значит погубить мальчика! Я и поехала к отцу Алексею – его крестьяне там все очень уважают, чтоб он уговорил его мать оставить Евлашу здесь… Ее какой-то брат там в Серпухове с толку сбивает…

– Что ж отец Алексей?

– Ах, папа, он очень жалуется, бедный! Ты помнишь, он добился, что блиновские положили приговором, как у нас давно во Всесвятском, закрыть бывший у них кабак, и ужасно этому радовался. Действительно, он говорит, ползимы прошло как нельзя лучше, безо всяких «скандалов», как он выражается; сами крестьяне очень довольны были и благодарили его. Только узнал об этом в Царстве Польском Троженков и велел поставить у себя постом кабак на самой меже блиновских. «С тех пор, говорит отец Алексей, хуже прежнего пошло… Две семьи на прошлой недели опять там положили разделиться осенью»… Он просто в отчаянии… Ах, чтобы не забыть: я ему про твою мысль о страховании урожая сообщила…

– А! Что же он говорит?

– Говорит «превосходно», но что, по его мнению, это дело «всероссийское», a не одного уезда или даже губернии, a тем более одного хозяйства, как бы пространно оно ни было, что этим следует серьезно заняться правительству…

– Еще бы! – вскликнул с живостью Борис Васильевич. – Я записку об этом в прошлом году в Петербург послал… И, само собою, она там так и погибла в каком-нибудь департаментском столе… Виноват, Настасья Дмитриевна, – перебил он себя, – мы тут с дочерью о своих делах, будто никого третьего нет…

Она не успела ответить.

Маша с обычною ей стремительностью вскочила с места:

– A мне еще к maman нужно: она не знает, что я вернулась, и верно беспокоится, selon son habitude^5…

И она побежала к двери гостиной… но, не добежав, обернулась к отцу:

– Папа, a я Григория Павлыча видела!

– Где?

– Встретились на дороге. Он по своей должности (Юшков служил непременным членом в уездной управе) ехал какие-то сведения собирать. Он сказал мне, что Павлу Григорьевичу совсем лучше, a что сам он сюда к обеду будет… Будет, будет, будет, – чуть-чуть не запела опять Маша, но сдержалась, и со словами: «я сейчас вернусь, Настасья Дмитриевна!» выпорхнула из комнаты.

– Какая она у вас прелесть, Борис Васильевич! – вырвалось неудержимо, едва она исчезла, у Буйносовой.

– Д-да! – протянул он с благодарным взглядом. – Даровита и дельна не по летам, несмотря на все свое ребячество…

Он замолк и задумался…

Что-то будто кольнуло теперь Настасью Дмитриевну. «Что же, однако, я здесь делаю? – вспомнила она. – В Володином деле он мне, как я предчувствовала, помочь отказывается, и я за это винить его не могу, – прошептал ее внутренний голос, – а затем что же у меня общего со всеми ими!»… Но, странное дело, ей вместе с тем не хотелось уезжать…

Она тем не менее двинулась на своем диване с намерением встать и проститься, когда Маша влетела опять в кабинет, запыхавшаяся от быстрого бега через весь дом:

– Настасья Дмитриевна, – ужасно торопясь, заговорила она, – maman велела вас спросить, позволите ли вы ей возобновить знакомство с вами? Ей очень хочется, и, если вы согласны, она сейчас придет к вам сюда.

– Ах, Боже мой, зачем же! – вскликнула та, ужасно смутившись от мысли о неучтивости, сделанной ею, когда по приезде своем на приглашение слуги «пожаловать к генеральше» она весьма сухо ответила, что «желает видеть Бориса Васильевича Троекурова», и, быстро подымаясь с места:

– Я пойду к ней, если она позволит, – подчеркнула она.

– Ступайте, ступайте, Настасья Дмитриевна! – с какою-то отеческою ласковостью в звуке голоса сказал ей на это Троекуров. – Если кто-либо способен понимать и умягчать чужое горе, так это конечно Александра Павловна.

XVI

Как это сделалось, Настя Буйносова не сумела бы сказать, но колокол в столовой звонил к обеду, a она все еще сидела в маленьком будуаре хозяйки дома, вдвоем с нею, как бы вовсе забыв, что на свете есть нечто, называемое временем. То, что испытывала она теперь, похоже было на блаженное состояние усталого и измерзшего в долгом зимнем странствовании путника, погружающегося изнемогшим телом в теплую и благовонную ванну. Задушевный обиход ее собеседницы, сердечность ее незатейливой речи и неотразимая улыбка, глухая тишина уютного покоя, в котором беседовали они, самая обстановка его, не резавшая глаза своею роскошно, но ласкавшая взгляд гармонией и изяществом общего ее тона, убаюкали скорбную душу девушки. Накипь раздражения и муки, нанесенная в нее годами неумолчной тревоги, семейного разлада и унижающей нужды, распускалась в каком-то давно, или, вернее сказать, никогда еще не веданном ею чувстве внутреннего затишья. Она словно переставала быть прежнею собою и втягивалась вся в этот чужой, но уже как бы близкий и дорогой ей мир иных, мирных чувств, иных привычек, ясных помыслов и задач… «За что же я их так не любила, что именно не нравилось мне у них?» — проносилось у нее урывками в мозгу, – и она никак теперь уяснить себе этого не могла… Она только что передала Александре Павловне, как после похорон отца дошла до такого изнурения, что не могла даже быть на свадьбе у сестры и пролежала у себя три дня одна-одинешенька в Юрьеве, не имея силы двинуться ни единым членом, в каком-то каталептическом состоянии, – почувствовала себя получше только третьего дня, «и едва», говорила она, «вернулась способность думать, мысль о брате заныла во мне с такою силой, что я готова была сейчас же хоть пешком отправиться в Петербург… Но что могла бы я там сделать одна, всем чужая?.. И тут я вспомнила рассказ Григория Павловича Юшкова о том, что сделал для него ваш муж когда-то… и целый день вчера промучилась в колебании: обратиться к нему или нет?..»

– Боже мой! – даже вскликнула Александра Павловна. – Что же могло вас остановить?

– Теперь мне самой это почти смешно кажется, – с откровенною усмешкой ответила Настасья Дмитриевна, – но вчера я была еще под впечатлением прежнего… a прежде, я вам прямо признаюсь, Александра Павловна, мне тяжело было здесь.

Та вдумчиво остановила на ней свои большие глаза:

– Я вас понимаю. Вам приходилось переносить столько мучения и лишений, a у нас всего слишком много, и мы кажемся такими счастливыми, – сказала она, выражая говорившее в ней глубоко христианское чувство этими наивными, в светском смысле почти неуместными словами.

– «Кажетесь»? – повторила девушка с изумлением. – Неужели только?..

Троекурова слегка смутилась и покраснела:

– Полное счастие – в небе, a здесь у каждого свой крест и по мере сил дано каждому… И за все надо благодарить Бога! – заключила она поспешно, увидав входившего слугу.

– Кушать подано, – доложил он, – господа в столовой дожидаются.

– Пойдемте скорее! – молвила хозяйка, вставая. – Мы заболтались и прослышали звон, a им там всем есть хочется…

– Что же это такое! – вскликнула растерянно Настя. – Сколько наконец времени я у вас сижу!

– Чем долее, тем лучше, – возразила хозяйка, пропуская руку под ее локоть и увлекая ее с собою к двери. Настасья Дмитриевна не противилась…

В столовой они нашли в сборе весь домашний кружок Всесвятского. Только что приехавший Гриша Юшков разговаривал спиной к двери с Машей, стоявшей в амбразуре окна, сквозь которое косой луч клонившегося к западу солнца обливал ее молодую красоту каким-то победным пурпурным сиянием. Она ему передавала что-то с большим оживлением, разводя руками и глядя ему прямо в лицо весело сверкавшими глазами… Увидав входивших, она бросила его, кинулась к гостье и возгласила громогласно, указывая рукой на молодого человека:

– Настасья Дмитриевна, a вот и Григорий Павлович!

– Очень рада, – пролепетала девушка со внезапным биением сердца. – Мы давно знакомы, – сочла она нужным прибавить, пытаясь улыбнуться.

Он живо обернулся на ее слова, поклонился ей преувеличенно низким поклоном, причем к немалой досаде своей почувствовал, что покраснел, и, не отвечая, поспешил подойти к руке хозяйки.

– Павлу Григоревичу лучше, мне Маша сказала, – молвила Александра Павловна, целуя его по-старинному в лоб.

– Он даже к вам собирался сегодня, – ответил он, – может быть, и прикатит после обеда.

– Ах, как я буду рада; сто лет мы с ним не видались!..

– Здравствуйте, барышня, здравствуйте! – говорил тем временем подошедший к Насте Николай Иванович Фирсов, – узнал, что вы здесь, нарочно обедать пришел… Хвалю, хвалю, давно бы так! – добавил он шепотом и подмигивая ей смеющимся взглядом.

– A вот этого джентльмена помните, Настасья Дмитриевна? – спросил ее с улыбкой Троекуров, подводя к ней сына, тонкого как жердь, не по летам выросшего мальчика, изяществом наружности своей представлявшего действительно тип юного «джентльмена», благовоспитанного и благодушного. Он в противоположность сестре был черноволос, как мать, с голубовато-серыми, как у отца, глазами, никогда словно не улыбавшимися. – Miss Simpson; monsieur Blanchard; Вячеслав Хлодомирович Павличек, воспитатель моего сына; Петр Петрович Молотков, преподаватель нашего училища; Владимир Христианович Пец, директор здешнего сахарного завода, – медленно и явственно называя имена стоявших у стола лиц, познакомил с ними девушку хозяин… Она кланялась конфузливо и робко в ответ на их поклоны, обводя кругом разбегавшимися глазами: она так давно не была «в обществе», так отвыкла видеть «людей»…

Хозяйка посадила ее между собою и доктором, пригласив по другую свою сторону Пеца, которому хотела поручить что-то в Москве, куда он ехал завтра. Маша заняла обычное свое место, подле отца. Остальные разместились, кто как хотел. Обедали за большим круглым столом, одна форма которого как бы исключает всякую иерархию мест…

Общий, оживленный разговор завязался вслед за первым же блюдом. Мотив подала ему Маша, сообщившая учителю Молоткову о поездке своей к отцу Алексею в Блиново и об его обещании уговорить мать Евлаши Макарова оставить сына в школе.

– A не «уговорит», – усмехнулся Борис Васильевич, – можно будет иначе…

Глаза Маши блеснули; она всегда угадывала мысль отца с полуслова:

– Я так и сказала отцу Алексею, папа, что я готова из своих денег заплатить ей вдвое против того, что мог бы ей посылать Евлаша из своих заработанных денег на серпуховской фабрике.

– Не разоришься, – усмехнулся он опять, – да и недолго бы пришлось платить. Ведь он у вас кончает, кажется? – обратился он к Молоткову.

– В последний класс переходит, – ответил тот.

– А потом что же: все-таки не миновать ему этой бумагопрядильни, которая так страшит Марью Борисовну?

– Жаль было, Борис Васильевич, – сказал Молотков, упершись вглядом в оконечность приподнятого им ножа, – мальчик замечательно способный!

– Так вы что же бы думали?

Молотков с улыбкой повел глазами в сторону Маши, подгонявшей его через стол самыми поощрительными кивками, и отвечал:

– Я бы мог его в год времени, Борис Васильевич, ко второму классу гимназии приготовить: он отлично пошел бы там.

– Зачем это вы мне ранее не сказали, Петр Петрович?.. – вмешался Юшков. – Дядя мой, вы знаете, располагает процентами с капитала, оставленного ему князем Ларионом Васильевичем Шастуновым именно вот на такие случаи…

– Ах, оставьте, пожалуйста, Григорий Павлович, – жалобным голосом прервала его Маша, – разве не можем мы это сами с папа устроить!.. Ты молчишь, папа? – тревожно воззрясь в отца, вскрикнула она тут же.

– «Устроить» недолго, – сказал он ей, – но вопрос не в этом, а в том, на благо ли это будет мальчику? Раз в гимназии он приобщается к так называемому у нас миру «интеллигенции» и порывает с тем, к которому принадлежит по рождении, по всем впечатлениям и складу понятий своего детства… Этот разрыв, как бы рано ни произошел он, не может не отзываться на всей дальнейшей жизни человека…

– Да, сожалительно, что в России это так есть! – промолвил вполголоса Павличек, наставник Васи Троекурова, обращаясь к сидевшему подле него воспитаннику своему.

– Что вы говорите, Вячеслав Хлодомирович? – спросил хозяин, до которого донеслись эти слова.

– Я говору, – скромно, чтобы не сказать робко, отвечал молодой ученый, моравец родом, успевший в течение четырехлетнего пребывания своего в России совершенно удовлетворительно овладеть ее письменным и разговорным языком, но до сей минуты все еще не справившийся, как говорил он, «со свистящею Ю и деревянным Л», – я говору, что следует весьма сожалеть о том обстоятельстве, на которое ваше превосходительство сейчас указало. В других странах образование не мешает оставаться в том кругу и при тех бытовых условиях, среди которых человек родился.

– 1-Oh, en France c’est pourtant exactement la même chose, – возразил m. Blanchard, бывший воспитанник Парижской политехнической школы и инженер, состоявший при заводе Троекурова по технической части и дававший детям его уроки французского языка и математики: – un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père-1.

– Я знаю, знаю, во Франции это тоже так, – закивал утвердительно головой Павличек, – но в Дании, в Швеции… в нашей стороне это не так, не так! Вы в Богемии… у чехов, – поправился он, – весьма часто можете видеть поселянина, имеющего свое testimonium maturitatis^2 в кармане, a иногда даже диплом от университета и который сам запрягает своих коней в фуру и едет с ними в поле работать.

– Ну, до этой мифологии нам далеко! – громко засмеялся Николай Иванович Фирсов, почитавший как бы обязанностью своею постоянно относиться скептически к тому, что называл он «классическими фантазиями» Павличка, с которым был, несмотря на то, величайший приятель, – у нас как только «вышел из народа», так сейчас на теплое чиновничье местечко, a не выгорело – в нигилисты норовит.

– A Ломоносов, a наши иерархи? – вскликнул неожиданно Вася с широко выступившим у него на щеках румянцем.

– Николай Иванович преувеличивает, по обыкновению своему, – заговорил опять Борис Васильевич, быстро окинув сына как бы тревожным взглядом, – не один Ломоносов выходил и будет, надо надеяться, выходить в России из народа. Но по тому судя, как у нас ведется дело теперь, можно опасаться, что от народной почвы будут все чаще отрываться искусственно привлекаемые к высшему образованию люди дюжинных способностей и дрянного характера, годные лишь разве на пополнение известной армии «умственного пролетариата», то есть жальчайшаго и вместе с тем опаснейшаго класса лиц, какой только может сущестовать в государстве.

– И это тем более верно, – молвил директор завода Пец, русский и православный, несмотря на свою немецкую фамилию, – что в последнее время стал замечаться такой факт, что этот люд низменное происхождение свое в какую-то заслугу себе вменяет и за нее привилегий требует… У нас в Технологическом институте, рассказывали мне, недавно такой анекдот произошел. Поставил профессор одному такому за ответ единицу на экзамене. Тот в амбицию, объяснения требует. «Сколько вы заслужили, столько я вам и поставил», – говорит ему профессор. A тот себя в грудь кулаком и выпалил: «Я, говорит, из народа вышел, мне лишний год на курсе просидеть расчет составляет, так вы что же мне кол ставите!..» – Точно будто кто его просил «выходить»…

– Ну а профессор, само собою, доводом таким умилился до слез и выправил кол на тройку? – спросил, надрываясь от смеха, толстяк доктор, за которым так и залился своим звенящим молодым хохотом Вася.

– Не знаю, но очень вероятно… там у нас либерализм теперь во всей силе.

– 3-Eh bien, c’est la roue qui tourne, – комически возгласил Blanchard, пожимая плечами, – on disait autrefois: «Saluez, vilains, voila Crillon[12] qui passe!» Ils disent aujourd’hui: «Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas»…

– Bravo, monsieur Blanchard-3!

И Маша порывисто захлопала в ладоши.

Галантный француз приложил руку к сердцу и низко склонил по ее адресу лысую голову свою над тарелкой. Она снова обратилась к отцу:

– A я все же, папа, к прежнему, о Евлаше. Согласен ты на предложение Петра Петровича?

– A я вижу, – ответил он с притворною досадой, – что у вас с Петром Петровичем устроен по этому случаю против меня заговор… Смотрите, – примолвил он серьезно, – вы на ответственность свою берете большое дело: целую судьбу человека… От бумагопрядильни, разумеется, следует его избавить. Ho у нас же тут, во Всесвятском, ему, на самый ли завод поступил бы он или в контору, если он склонен более к письменным занятиям, обеспечена будущность, вполне сответствующая той рамке, с которой он родился, обеспечен заработок на все время, пока он будет в состоянии работать, и безбедное существование под старость…

– У нас на заводе особенное рабочее положение, – объяснил вполголоса Пец, перегибаясь через стол к Настасье Дмитриевне, жадно, как он заметил, прислушивавшейся к разговору, – плата постоянным нашим рабочим увеличивается на десять процентов чрез каждые пять лет; из нее же вычитается обязательно четыре процента в особую эмеритальную кассу, куда Борис Васильевич вносит со своей стороны ежегодно шесть процентов из чистой заводской прибыли. Из образовавшегося у нас теперь уже довольно значительного капитала рабочий, прослуживший у нас безупречно пятнадцать лет, получает от завода весь нужный материал и помощь деньгами, по расчету, на перестройку, обязательную же, избы своей на каменную, по одному из имеющихся у нас для этих построек планов, по его выбору; a чрез двадцать пять, если захочет выбыть из завода, две трети последнего жалованья, которое он получал на работе, будут обращаться ему в пожизненную пенсию…

– Да это лассалевское учение на практике! – восторженно воскликнула девушка.

Пец засмеялся:

– Уж не знаю, право, своим умом дошли, кажется…

– Я об этом предмете много думал в последние дни, Борис Васильевич, – говорил тем временем Молотков, – у нас действительно теперь, благодаря льготам по военной повинности, многочисленным стипендиям в заведениях и так далее, искусственно, как вы верно заметили, привлекается к высшему учению много молодых личностей из низших сословий, для которых полученное ими образование обращается затем часто в источник страданий, a иногда и в гибель, развивая в них потребности не по мере средств и претензии не по мере способностей… Но ведь есть, однако, в народе натуры исключительно даровитые, для которых тесный круг образования элементарной школы оказывается недостаточным.

– Эти натуры сами так или иначе, не беспокойтесь, всплывут наверх, – веско выговорил Троекуров, – но народная школа никак не должна иметь в виду эти исключительные натуры. Из крестьянского ребенка сделать грамотного христианина, a при этом подготовить его по возможности твердо, то есть практично, к какой-либо ремесленной или промышленной специальности, которая дала бы ему средство зарабатывать хлеб свой там, где земля не окупает полагаемого на нее труда, – вот единственная задача народного обучения. Задаваться иными, более «широкими» soi-disant^4 целями, как делают это наши петербургские или екатеринославские педагоги, не только ошибка, a преступление, по-моему!..

– Никак уж не «мои», – возразил, усмехаясь, молодой учитель, студент Вифанской семинарии, – уже потому, что эти господа ровно ничего своего здорового не сказали нам до сих пор, a все лишь пережевывают и перемалывают, что прочтут в немецких книжках. Немецкая же школа нам не указ: вся она построена на рационализме, a у нас она может стоять только на Церкви; иной народ наш не признаёт, да и не признает никогда, пока останется верным себе и своей истории, Церковью созданной.

Троекуров утвердительно кивнул.

– Папа, – возгласила Маша, сидевшая как на иголках в продолжение этого разговора, – уверяю тебя, что Евлаша останется таким же хорошим христианином и честным мальчиком в гимназии, как он был у нас в школе, a сидеть за книжкой ему, само собою, будет гораздо приятнее, чем за теркой стоять.

Все рассмеялись.

– Да, – добавил Молотков, – у мальчика голова рефлективная.

– «Рефлективная!» – повторил Борис Васильевич с веселою, безобидною иронией. – После этого мне остается, конечно, только сложить оружие.

Прелестные вишневые глаза Маши заблистали, как две звездочки:

– Так это можно почитать конченным, папа, да?..

Она наклонилась к нему и вполголоса:

– И умоляю тебя, чтоб это из жалованья, которое ты мне даешь… Я хочу, чтоб он был… как это говорится, Боже мой!.. да, чтоб Евлаша был моим, собственно моим, стипендиатом, пока он будет в гимназии, a потом в университете… Потому что он непременно в университет поступит… и на исторический факультет, – я непременно потребую от него, – это самый лучший предмет занятий… И вообрази, папа, – голос ее звенел уже громкими и восторженными нотами, – из него вдруг выйдет замечательный человек, знаменитый ученый, которым похвалится вся Россия!..

– Россия учеными своими не привыкла хвалиться, – комически застенчивым тоном произнес доктор.

– Потому что она их не знает, – возразил Пец.

– Потому что они блещут в ней своим отсутствием, – отпарировал тот.

– Потому что хвалить свое вообще, кажется, не в натуре русских людей, – примирительно заметил Павличек, сидевший между ними.

– И любезно будто бы, и ядовито, у как! – расхохотался Фирсов. – Сейчас виден славянин, прошедший чрез горнило европейского образования: наша братия, неумытые русские люди, – передразнил он слегка выговор Павличка.

Miss Simpson, чопорная пожилая англичанка, молча все время пережевывавшая блюдо за блюдом своими длинными и крепкими зубами, при слове «неумытые» (она понимала по-русски), будто вскинутая пружиной, так и впилась через стол негодующим взглядом в лицо господина, выражавшегося так не gentlemanly.

Еще не подали сладкого, как под окнами столовой, выходившей на двор, послышался стук подъезжавшего ко крыльцу экипажа.

– Это Павел Григорьевич! – обратилась с радостым взглядом к Грише Александра Павловна, безмолвствовавшая до сих пор, как всегда, когда при ней, как выражалась она не то шутливо, не то смиренно, «заводились умные речи».

– И даже с дядей, – ответил он, глядя через спину в открытое окно.

Хозяин поспешно встал с места идти навстречу старикам-братьям; хозяйка последовала его примеру, a за нею поднялись и все остальные…

– Ну вот, ну вот, так и знал, архиерейская встреча, – послышался затем в дверях смех и еще бодрый, густой бас старого моряка, – ну, не стыдно ли? Ведь чай еще не дообедали?..

– Сейчас кончаем, – говорила Александра Павловна, целуя его и Василия Григорьевича в голову.

– Ну и кончайте, a мы посидим с вами…

– Не хотите ли чего-нибудь?

– Что это вы! Ведь мы с Василием старосветские помещики. Со смертью бедной моей Веры Фоминишны, – вздохнул Павел Григорьевич (Вера Фоминишна скончалась от простуды года четыре перед тем, напившись ледяной воды из ключа после двухчасовой варки на солнце, при тридцати градусах жары, какого-то диковинного смородинного сиропа), – он у меня за Пульхерию Ивановну состоит: в час пополудни заставляет меня обедать.

– И что же, хорошо, Паша, ближе к природе, – возразил тот с тихим и счастливым смехом, нежно пожимая в то же время обеими своими толстожилыми, дрожащими руками тонкую руку Маши, подбежавшей к нему с радостным приветом.

– Вот он и удовлетворен, – продолжал смеяться моряк, указывая на брата, – увидел свой предмет и в небесах! Вы думаете – он для кого напросился приехать со мною сюда? Единственно для Марии Борисовны. Ночью ею бредит, не шучу!..

– Не совсем, не совсем, a есть немножко! – сияя своими уже тускневшими, но все еще юношески восторженными глазами, молвил на это старик, не отрываясь ими от девушки.

– Не балуйте меня очень, Василий Григорьич, – смеялась она, – a то я еще хуже стану, чем есмь.

– Нельзя, нельзя, – пролепетал он как бы таинственным шепотом, – на расстоянии четверти века другую вот встречаю…

Он не договорил, и из-под его старческих покрасневших век выступили две крохотные, как брызги осенннего дождя, росинки слез.

– Борис, – говорила тем временем хозяйка, – у нас сладкое сегодня мороженое; я велю подать в гостиную. Messieurs et dames, je vous prie^5!..

Маша подхватила старого своего поклонника под руку и, медленно подвигаясь с ним нога в ногу, молвила ему на ухо:

– A я вот сейчас с вашим племянником так ссориться буду!..

– Чем он провинился, птичка моя райская, чем? – испуганно пробормотал он.

Она засмеялась:

– Пусть сам вам потом расскажет. Только это не страшно, – промолвила она успокоительно.

XVII

В гостиной хозяйка посадила опять подле себя гостью и, обращаясь к Павлу Григорьевичу Юшкову:

– Вы Настасью Дмитриевну Буйносову помните? – проговорила она, глядя ему прямо в глаза с выражением: будьте, мол, очень вас прошу, любезны с нею.

Услыхав фамилию Буйносовых, старый моряк бессознательно передернул обрубком отрезанной своей руки, и видимая тень неудовольствия пробежала по его лицу. Но взгляд Александры Павловны тотчас же смягчил его и переменил расположение к «этой особе»… «Недаром же, видно, взял ее под крылышки наш ангел» (так называл он в глаза и за глаза Александру Павловну), – рассудил он.

– Как же-с, встречались здесь… А давно этому, годика два будет, – отвечал он приветливым тоном.

Он подал ей руку, сел подле нее…

– Настасья Дмитриевна… совсем одна осталась теперь, – как бы что-то желая объяснить, с задержкой произнесла Троекурова.

– Знаю, знаю… горе немалое! – участливо вздохнул он, глядя на девушку, на впалые глаза ее и щеки. «С сестрой очевидно ничего общего!», пронеслось у него в голове. – Вы остаетесь у себя в Юрьеве? – спросил он.

– Нет, – сказала она как бы несколько смущенно, – я думаю на днях в Москву ехать.

– Надолго?

– Не знаю, но сюда я, вероятно, не вернусь.

– Тяжело слишком, я понимаю, – промолвила Александра Павловна.

– В Москве поселитесь? – спросил опять Юшков.

– Едва ли, – ответила она не сейчас и не сейчас опять добавила, – там меня прямо не примут…

– Куда?

Настя вдруг и совсем смутилась. Ответ – прямой ответ на вопрос, вызванный ее же словами, – как бы не осмеливался теперь выпасть из ее уст. «Как покажется это здесь странным, диким!» – думалось ей… Она робко подняла глаза на хозяйку, но тут же, как бы прочтя в ее улыбке нежданное себе поощрение, мгновенно решилась:

– Я желаю поступить на сцену, – выговорила она слегка дрогнувшим голосом.

Первая мысль ее, однако, оказалась верною. Павел Григорьевич, хмурясь, задергал себя за длинную, белую теперь как лунь бороду и опустил глаза; что-то испуганное, жалостливое сказалось в чертах хозяйки:

– В актрисы! – скорбно дрогнул ее голос.

– Жить чем-нибудь надо, а я ни на что другое не способна, – поспешно, с выступившею у нее вдруг краской на лице объяснила девушка, будто извиняясь и стараясь в то же время доказать себе, что ей «все равно, что бы они ни думали об этом»…

Александра Павловна взяла ее за руку и, не выпуская ее из своей:

– Ведь это ужасная карьера, милая, – прошептала она, – со всех сторон…

– Много уж грязи придется видеть! – брезгливо отметил моряк.

– Знаете что, – поторопилась заговорить Троекурова, испугавшись, чтоб эти слова не оскорбили как-нибудь девушки, – не решайтесь так, сейчас… Поговорите сначала с Борисом Васильевичем. Он так много жил, видел в своей жизни и думал… Он вам может хороший совет дать…

– Верно! – И Павел Григорьевич качнул головой. – Борис Васильевич в этом случае всех нас компетентнее, как пишут у нас теперь в газетах, – как бы с новою брезгливостью добавил он.

– Право, милая, – настаивала Александра Павловна, нежно пожимая ее руку и глядя ей тревожно в лицо, – поговорите с ним!.. Вот он теперь толкует с monsieur Бланшаром и Николаем Ивановичем о новом корпусе, который они хотят пристроить к вашей больнище, a когда он кончит, мы его позовем…

– Ах, право, это напрасно, я… – начала было Настя и не договорила: она чувствовала себя в каком-то заколдованном кругу, из которого не имела силы вырваться…

Маша тем временем, усадив подле Василья Григорьевича Юшкова учителя Молоткова, с которым он тотчас же и вступил по обыкновению в прение по поводу какого-то не нравившегося ему «нового педагогического приема», поманила к себе рукою заговорившего было с miss Simpson Гришу, увлекла его с собою к окну, в сторону сада, и начала с-оника:

– Зачем вы так не любезны были с нею?

– С кем это, с miss Simpson? – с притворным смехом спросил он, будто не понимая, про кого она говорит.

– Без уверток, пожалуйста! – строго выговорила Маша. – Когда она вошла с maman в столовую, я нарочно назвала вас: вы поклонились ей, будто в первый раз ее видите. Это, во-первых, неучтиво, a во-вторых, une finesse cousue de fil blanc^1.

– Какая finesse? – досадливо сморщась, воскликнул он, избегая в то же время ее глаз.

Но она неумолимо допекала его:

– Вы хотели показать maman… и всем, что вы с нею едва знакомы, когда это неправда, когда вы к ним постоянно ездили… Правда, не для нее, – подчеркнула она с какою-то странною смесью веселой насмешки и серьезного упрека, – но ведь это все равно…

– Как, и вы туда же? – вырвалось неудержимо у молодого человека.

Брови у нее сдвинулись:

– Куда «туда же»? – холодно и гордо уронила она…

Гриша глянул на нее искоса и счел за лучшее засмеяться опять:

– Кто это, скажите, дал вам право меня допрашивать… и вообще командовать мною? – подчеркнул он как бы в шутку.

– Кто? – пылко повторила она с засверкавшими глазами. – Вы сами, ваше поведение!..

– Это еще что? какое «поведение»?..

– Разве мне не досадно… ведь вы мне как брат с детства… разве не досадно мне видеть, как вы маетесь и не имеете при этом le courage de vos sentiments^2… Ведь я вас насквозь вижу: вы стараетесь показать себя спокойным и равнодушным, думаете всех обмануть, a вам слово промолвить трудно со времени одной свадьбы.

Он хотел возразить, остановить ее, но она не дала ему та это времени:

– Все говорили, что это было бы для вас самое большое несчастие, и вы сами это, верно, увидели… потому что допустили, что не вы, a другой взял ее… Так будьте же тогда мужчиной, не выдавайте, что вас мучит… Если б это со мной случилось, я бы или поставила на своем против всего мира, или так сумела бы себя стиснуть, что моя подушка не знала бы, что я думаю и чувствую! – вскликнула красавица-девочка с выражением страстной и неодолимой энергии.

Гришу эта выходка окончательно взорвала:

– А я вас прошу, Марья Борисовна, – отчеканил он, весь побледнев даже от досады, – избавить меня от ваших уроков. Я чуть не на двадцать лет старее вас…

– На семнадцать! – поправила она скороговоркой.

– Все равно!.. И делать вам замечания мне относительно того… что до вас во всяком случае отнюдь не касается, – пробормотал он, – по меньшей мере смешно!..

Она покраснела до самых ушей… но тут же рассмеялась, жалостливо глянула на него:

– Ну так и погибайте, как знаете! A я таких мужчин, как вы, уважать не могу…

И, стремительно вскинувшись с места, понеслась в противоположную сторону комнаты, опустилась на стул подле Василия Григорьевича и проговорила ему на ухо:

– Выпела ему все до конца.

– Что это, моя птичка? – обернулся на нее, не поняв в первую минуту, старец.

– А я вам говорила: Грише, племяннику вашему…

– Да, да, Грише, – блаженно засмеялся он, – «выпели», говорите… И хорошо, чтобы долго помнил, а?

– Желала бы!

И тонкие брови Маши сдвинулись еще раз.

– Ну а он что же, благодарил, надеюсь?

Она чуть-чуть пренебрежительно пряподняла плечи:

– Изволили разгневаться, по обыкновению… Он уедет с вами теперь в Углы и неделю целую потом сюда не покажется, чтобы доказать мне свое великое неудовольствие… А чрез неделю соскучится, положит гнев на милость, и все по-прежнему пойдет… Ведь я его наизусть знаю, дядя Базя, – с легким вздохом примолвила девушка, несказанно радуя старика ласкательным уменьшительным, которым называла она его в детстве.

Большие голубые глаза его остановились на ней с невыразимою любовью:

– Пери вы моя!.. Виденье райской стороны!.. – лепетал он восторженно на своем романтическом языке времен «Светланы» и «Рыцаря Тогенбурга»3…

– Борис, – молвила Александра Павловна подошедшему к ним мужу, – Настасье Дмитриевне надо будет посоветоваться с тобою об одном… предмете.

– Очень рад, – поспешил он ответить, – тем более что мы, кажется, утром не совсем успели договориться… Не пройдем ли мы опять ко мне, Настасья Дмитриевна, – предложил он девушке, – здесь нам будет не так свободно.

Он усадил ее в кабинете на прежнее место; а сам, опустив вдумчиво голову и засунув руку за борт застегнутого сюртука, медленно зашагал по комнате:

– Мне не хотелось бы оставить в вас ни тени сомнения, – начал он, – относительно искреннего, сердечного, скажу я, желания быть вам на что-либо пригодным. К несчастию, вы отнеслись ко мне, прося содействия именно в том, в чем самым решительным образом должен отказать вам. Я не могу ходатайствовать, поймите, у властей по делу, к которому, будь я на их месте, я отнесся бы, по всей вероятности, еще строже, чем они… Вы говорили сегодня о «прощении». Я не допускаю прощения для тех, которые прежде всего о нем и не просят и, главное, не дали бы его сами никому, если бы власть когда-либо попалась им в руки…

Он остановился на ходу и пристально взглянул на молча внимавшую ему девушку с улыбкой, сквозь которую пробивалось выражение едкой внутренней горечи:

– На ваше счастие, – сказал он, – таких беспощадных, как я, немного найдется в гуманнейшей Роосии наших дней. Если я не почитаю возможным принять на себя ходатайство за вашего брата, то вы от этого нисколько не потеряете – напротив! Выгородить его или довести по крайней мере степень его виновности до минимальнейших размеров будут стараться лица, гораздо более влиятельные тут, чем мог бы быть в этом случае я.

– Кто такие? – изумленно воскликнула Настя.

– Весь тот судебный персонал, чрез руки которого пройдет он: адвокаты, прокуроры, судьи…

– Вы думаете?..

И в мысленном представлении ее в ту же минуту выросла маленькая и решительная фигура «представителя прокурорской власти» Тарах-Таращанского, и визгливый фальцет его прозвенел еще раз в ее ухе: «Я ведь всему этому не придаю никакого серьезного значения».

– Вы думаете? – оживленно повторила она.

– Уверен, – ответил с тою же едкою улыбкой Троекуров, – ведь судьи и подсудимые того же взращения цветки будут, тем же духовным млеком вспоенные, на тех же Чернышевских и компании воспитанные… Но об этом довольно!.. Вы не гневаетесь на меня за мою откровенность? – спросил он нежданно, протягивая ей руку.

– Хотела бы, не могу! – слабо усмехнулась она, пожимая ее. – Еще собираясь к вам, я внутренно чувствовала, что вы не можете дать мне другого ответа, и поехала только, чтобы не обвинять себя потом, что не сделала в этом случае всего, что было в моей власти.

– И не раскаиваетесь теперь, что поехали? – тихо и мягко спросил он.

– Нет, Борис Васильич, – и глаза ее засияли добрым сиянием: – я не ждала, признаюсь вам, того сердечного приема, который встретила здесь… и никогда не забуду его…

– Ну и прекрасно, прекрасно!.. – не дал он ей говорить далее. Он подвинул кресло и сел к столу, прямо против нее. – А теперь поговоримте собственно о вас. О чем желает Александра Павловна, чтобы вы посоветовались со мною?

– Ее очень испугало, – молвила со слабою усмешкой Настя, – намерение мое поступить на сцену.

– А вы желаете?..

– Да!.. Вы этого тоже не одобряете? – вырвалось у нее невольно…

– Это будет зависеть… – сказал он.

– От чего?

– От того побуждения, которое подвигает вас на это намерение.

– Я сказала Александре Павловне: жить чем-нибудь надо, а у меня к этому, кажется, способность есть.

– И только?..

– Что?

– Только способность? – подчеркнул он.

Она поняла… и поняла то, что «этот человек поймет ее» в свою очередь, что «ему можно будет сказать все», все то, о чем так много передумано ею и чего до сих пор не находила она возможным поверить ни одной душе живой в среде своих… Недаром же глядел он на нее теперь «такими добрыми и умными глазами»…

– Ах, Борис Васильич, – проговорила она задушевно, – я так намучилась… я туда ушла бы вся…

– В искусство? – пояснил он.

– Да!.. Я так давно живу одною этою надеждой!.. В те долгие часы, которые я, бывало, проводила по ночам над ним… над несчастным отцом моим, – вымолвила она чрез силу, с судорожным подергиванием губ, – я знала, что… при его состоянии… ему недолго жить, что я останусь потом одна, без средств, что надо будет мне приложить к чему-нибудь руки, я все упорнее… все любовнее, – спешно примолвила она, как бы поймав на лету желанное выражение, – ухватывалась за эту мысль… Это был мой якорь спасения, Борис Васильич, – примолвила она и смолкла на миг.

Он не отрываясь глядел на нее, от времени до времени поводя сверху вниз головою, как бы приглашая ее продолжать.

– Жить мне… да и всем нам… в Юрьеве было нелегко, – начала она снова, – с сестрой мы мало сходились, у нее другие требования… другие понятия… Брат ушел. Он… с этою слабостью своей… вечно терзавший себя воспоминаниями об утерянном прежнем, недовольный собою и нами, ни с чем не мирившийся и на все досадовавший, как ребенок… И каждый день те же грошовые расчеты, мелкие лишения, старческие, малодушные жалобы его на недостаток удобств, к которым привык он с пелен… О муке я не говорю, но что горечи, что злости набиралось мне в душу, если бы вы знали!.. А я не родилась злая, Борис Васильевич, мне тяжело ненавидеть и проклинать… Смириться я тоже не могла: недостаточно христианка я для этого…

– Вы не веруете? – спросил совершенно спокойно Троекуров.

Но этот вопрос как бы смутил ее несколько.

– Я не атеистка, впрочем, – словно извиняясь, ответила она, – я признаю неведомую… высшую силу… Но Провидение, как говорится, было слишком беспощадно ко всем нам, чтобы могла я верить в его «бесконечную милость» и сносить с покорностью его удары во имя его «будущих»… гадательных наград, – добавила Настя с неудачным намерением улыбки, – если б я веровала, – сказала она по минутном размышлении, – как дается это иным… я ушла бы теперь не задумываясь в монастырь, в пустыню, «спасать себя молитвой и постом», как говорит старец Пимен у Пушкина…

Она остановилась вдруг, пораженная выражением страдания, сказавшегося в эту минуту на лице ее собеседника.

– Вы дурно себя чувствуете? – быстро спросила она.

– Ничего, – так же поспешно проговорил он, – в голове несколько подергивает… старая обычная у меня боль, нисколько не мешающая мне слушать… Продолжайте, сделайте милость!

Девушка заговорила опять; она в этой исповеди своей находила какое-то неведомое ей до тех пор душевное удовлетворение.

– Христианского смирения во мне не было, – повторила она, – но и доброму, что оставалось у меня в душе, я не хотела дать погибнуть в этом аду… Чем наполнить, на что отдать ее, душу, думала я безустанно, чтобы стоять внутри себя выше житейских терзаний… чтобы было у меня что-нибудь главное… недосягаемое… чему бы я могла предаться так, чтобы все возмущающее в жизни потеряло для меня всякое значение… Не знаю, так ли я выражалась и понятно ли для вас это чувство, Борис Васильич?..

– Совершенно, – сказал он, – и совершенно понятно, что это «главное», на что могли вы «отдать душу», вы попытались искать в искусстве…

– Да, – радостно воскликнула она, – не правда ли?.. У меня к театру была страсть с детства; я помню, в Москве, на последние деньги, бывало, едешь с братом плакать над Садовским в Любиме Торцове^4… А что ночей напролет провела я за Шиллером и Шекспиром… Я долго, однако, боролась с собою: я люблю детей, и у меня диплом из гимназии есть; я думала сначала посвятить себя педагогии, поступить куда-нибудь в учительницы. Но я слишком раздражена, слишком нервна; я бы воспитанникам своим принесла более вреда, чем пользы… А на сцене те же нервы могут еще службу мне сослужить: с помощью их я буду в состоянии вернее, тоньше принимать в себя и передавать внутреннюю жизнь лиц, которых мне придется изображать…

Она говорила с воодушевлением, с разгоравшимися все ярче глазами, и все лицо ее, впалое и желтое, словно преобразилось под светом этих дымчатых и глубоких глаз… «Да она просто красива!» – сказал себе в изумлении Троекуров…

Он продолжал глядеть на нее, тихо покачивая головой.

– У вас сценическая, выразительная, подвижная наружность – бесспорно. Остается знать…

– Есть ли у меня талант? – договорила она за него.

– Да, – усмехнулся он.

– Кажется, есть, – ответила девушка без притворного скромничанья, – покойный отец думал так по крайней мере, а у него было много вкусу и навыка, он так много видел на своем веку… Я прочла с ним много женских драматических ролей: Корделию, Дездемону, Марию Стюарт, Теклу в «Валленштейне» и из нашего репертуара…

– Знаменитую Катерину в «Грозе»? – неожиданно спросил Троекуров. И Настя не могла разобрать, похвалою ли или иронией отзывался у него этот вопрос. Он, впрочем, не дал ей времени объяснить себе это:

– Во всяком случае вам следует, я полагаю, пройти известную подготовительную школу с каким-нибудь хорошим специалистом… А для этого, и не для одного этого, пока вы не поступите на сцену… средства нужны, Настасья Дмитриевна, – молвил он, не глядя на нее и понижая голос.

– Я теперь обеспечена, – воскликнула она, – тетка наша, Лахницкая, оставила по завещанию три тысячи рублей сестре моей Антонине с тем, чтобы она пользовалась процентами с них до замужства, а когда выйдет, передала бы их мне в полное распоряжение. Тетка предчувствовала, что Антонина со своею красотой найдет себе скоро богатого мужа и не будет нуждаться в этих деньгах…

– Какие же это деньги три тысячи рублей? – возразил он. – На проценты их не проживете, а начнете брать из капитала, надолго ли хватит?

– До поступления на жалованье. Ведь если окажется талант, не гроши же дадут! A не будет таланта, и капитала никакого не нужно будет: пойду в какую-нибудь общину в сестры милосердия.

– Вы желали бы поступить в московский театр?

– Конечно; но все равно, я и в провинцию готова.

– Там… потяжелее будет, – проговорил он с расстановкой.

Она вздрогнула слегка и твердым голосом:

– После того что суждено мне было испытать, – сказала она, – ничто меня не устрашит и все от меня отскочит.

И так много внутренней силы послышалось в этих словах, что Троекурова точно всего приподняло:

– Идите же с Богом в путь, – порывисто вырвалось у него, – и да хранит Он вас от недочетов и уныния!..

– Вы благословляете? – благодарно и ласково глядя ему в лицо, проговорила Настя.

Он задумался вдруг и отвечал не сейчас:

– Александра Павловна будет, конечно, недовольна таким моим «благословением»… хотя, по обыкновению, ничем мне не покажет этого, – добавил он с какою-то странною, унылою улыбкой и словно про себя, – для нее точно так же трудно допустить, чтобы девушка, как вы, могла решиться идти в актрисы, как и то, чтоб эта девушка была «недостаточно христианкою», – чуть-чуть подчеркнул он, – но я позволю себе быть несколько… как бы это сказать, чтобы не слишком обидеть себя?.. несколько объективнее в этом случае… Не всем дано, как ей, родиться безгрешною, impeccable et immaculée^5! Дух веры и смирения есть дар, величайший дар, и не дается он всякому, кто захочет. A душу живую все же чувствует в себе каждый и так или иначе ищет отрешить ее от будничной грязи, алчет – и у скольких это напрасно выходит, – отдать ее на что-то «главное недосягаемое», – вы хорошо это сказали! – в чем поглотилось бы его личное, назойливое, вечно ноющее я… Вы нашли его в искусстве – что же, с Богом, идите! повторяю. Искусство – то же спасение! Оно тоже луч из того неба… в «награды» которого вы не веруете.

Он оборвал вдруг и сморщился будто от чего-то горького, как всегда это бывало с ним, когда иное слово в пылу разговора, вырывавшееся у него из глубины души, могло, по его мнению, быть сочтено за «фразу» слушателями его.

– Я, однако, в поэзию пустился, кажется, – промолвил он с насилованным смехом, подымаясь с места.

– Ах, если бы вы знали, – вскликнула на это горячо Настя, – как давно я ни от кого не слышала этой «поэзии» и как сладко мне ее слышать!..

– Очень рад!..

Он присел опять к столу.

– Так вот что, Настасья Дмитриевна, – поспешил он заговорить опять, – я дам вам письмо в Москву к одному хорошему моему знакомому; зовут его Ашанин. Большой повеса, – весело промолвил Борис Васильевич, – но золотой по сердцу человек; он свой в театральном мире, поставит вас там в сношение со всеми, кто будет вам нужен, и сделает для вас вообще все, что только можно сделать, – отвечаю вам за это… Но при этом уговор, – заключил он.

– Какой? – с некоторым изумлением спросила она.

– Во-первых, вы остановитесь по приезде в доме моем на Покровке, и устроитесь там на все время, пока пробудете в Москве…

Она хотела возразить, но он остановил ее движением руки:

– Во-вторых, вы должны обещать Александре Павловне… и мне, что будете почитать Всесвятское родным для себя местом, куда станете приезжать проводить время, которое окажется у вас свободным. Артистам уединение и отдых бывают нужны в интересе же их таланта, a здесь вы будете пользоваться ими среди людей, искренно к вам расположенных, и так же мало стесняя себя вместе с тем, как если бы вы были у себя в Юрьеве.

Настя не успела ответить.

В незапертые из гостиной двери кабинета входила хозяйка дома:

– Что, кончили? – спросила она с порога.

– Надеюсь, – ответил Троекуров, вставая и направляясь к ней, – но боюсь, что ты останешься не совсем довольною тем, к чему мы пришли.

– Вышло несогласно с вашими убеждениями, Александра Павловна, – сказала в свою очередь девушка, подходя к ней с улыбавшимся лицом.

– Ах, милая, – вскликнула она на это, – какое громкое слово вы сказали: «убеждения»! У меня на это никакой претензии нет. Я просто думала… как ужасно должно быть для порядочной девушки в этом мире театра, где кругом так много дурных чувств… и дурных примеров, – как бы робко домолвила она.

– И ты совершенно права en principe^6, – сказал ей муж, – но для Настасьи Дмитриевны все это не так страшно, как для другой, менее испытанной жизнью; я тебе объясню, и ты, я уверен, согласишься…

– Это зачем же, Борис! – прервала его словно испуганно Александра Павловна. – Ты, конечно, лучше меня в состоянии рассудить все в этом случае… «Обяснять» мне ничего не нужно… Я наперед с тобою согласна, если ты находишь, что так надо…

Брови Троекурова на миг как бы болезненно сжались, – но тут же с прояснившимся лицом:

– Настасья Дмитриевна, – сказал он, – обещает зато приезжать к нам во Всесвятское проводить все время, которое будет у нее свободным во время ваканта, если она поступит на московскую сцену, или между своими ангажементами, если поедет в провинцию.

– Я не обещала еще, Борис Васильевич! – протестовала девушка…

Александра Павловна протянула ей обе руки:

– Не отказывайте!.. Ведь там у вас опять душа наболит! – быстро и чуть не шепотом проговорила она.

Слезы нежданно так и брызнули из глаз Насти, и руки ее в неудержимом порыве обняли шею Троекуровой:

– Какая вы добрая, какая вы добрая! – лепетала она, сдерживая, насколько могла, свои нервы, чтоб и совсем не расплакаться…

XVIII

Ich sehne mich nach Tränen^1.

Heine.

Поздно, часу в двенадцатом ночи, уехала она из Всесвятского. Вечер пронесся для нее с неимоверною быстротой и в каком-то чаду… Ей то и дело представлялось, что это было не явь, a сон, невозможный сон. Так радостно, светло, обольстительно, куда ни взглянешь, было в этой большой гостиной с ее картинами в золотых рамах по стенам и темною зеленью апельсинных дерев и камелий в ее углах! Приветливые и милые, молодые и старые лица кругом, незлобивые, увлекательные речи, нежданные взрывы девичьего смеха, от которого «будто запах фиалок весной на всех повеет вдруг», говорила себе Настя Буйносова. О, как все это далеко было от мрака, от уныния, от злобы, веявших на нее столько лет в стенах и от стен Юрьева!.. «Неужели же все это богатство делает?» – спрашивала она себя. Но нет, она помнила, когда и у отца ее были хоромы, полные ценных картин и редкой утвари, когда там давались пиры на всю Москву, когда они, дети, ходили в шелку и в бархате, – a не то это было, не эта «благодать», не это что-то «умиряющее и подымающее». Старый моряк Юшков был особенно в ударе в этот вечер: он рассказывал про Малахов курган, с которого его с оторванною рукой снесли матросы бегом на перевязочный пункт за несколько минут пред тем, как по настилке дымящихся русских трупов вбежали в укрепление торжествующие французы; про адмирала Нахимова, которого он звал не иначе, как по имени и отчеству: «Павел Степанович», – причем голос его, чуялось ей каждый раз, как будто «надтрескивался»… «Ведь все равно-с, все мы тут ляжем», – приводил он с улыбкой, которая так и врезалась в ее памяти, бессмертные в смиренном мужестве своем слова его, «Павла Степановича», при отдаче приказания подчиненным не подвергать себя неприятельским выстрелам без нужды. И не могла она забыть того глубоко вдумчивого выражения, с каким из-за кресла отца внимал этим рассказам тринадцатилетний сын Троекуровых, и внезапный тут же, дрожавший от сдержанных слез возглас его сестры: «Ах, вы все там святые какие-то были!..» Да, это был неведомый поныне для Насти мир, старый, «честный» мир семьи и родных преданий, в который не верила или который презирала она так много лет сряду с высоты своих «освободительных идей», и который открывался теперь пред нею во всем обаянии своей тихой прелести. Словно какие-то золотые лучи прорывались насильственно сквозь ткань облекавшего ее траурного покрывала… «Есть же у нас в России свое, крупное и дорогое, – сказывалось внутри ее, – из-за чего горят восторгом эти молодые создания и сверкают эти чудесные слезы на их глазах, из-за чего легли там Павел Степанович и тысячи таких же смиренных и великих душою, как он. А мы с Володей не знали, не хотели и знать всего этого… Он и теперь не сдался бы на своем месте; он и среди всех этих милых людей остался бы таким же… непреклонным», – вспомнилось ей при этом вдруг каким-то режущим и смущавшим ее диссонансом…

И по мере того как старые дребезжавшие дрожки – единственный вегикул^2, сохранившийся в сараях Юрьева, – на которых ехала она, приближались к ее усадьбе, мысль о брате возвращалась к ней все настойчивее, а с нею возникало мало-помалу какое-то странное раскаяние за то душевное умиротворение, которое выносила она из Всесвятского. Ей представлялось, что с ним порывались последние нити, связывавшие ее с этим братом, бывшим для нее до сих пор самым дорогим существом на свете. Она припоминала, что для него, ввиду единственно его спасения, поборола она в себе то враждебное чувство, которое внушали ей до тех пор Троекуровы, и решилась ехать к ним. И что же? Она не нашла там в его защиту тех горячих слов, которые, казалось ей, когда она уезжала из Юрьева, польются из уст ее с неотразимою силой убеждения. Она сдалась, сдалась на первые же доводы этого «очаровательного», – она сознает это, – но все же «узковатого барина», не желающего признать «честные», хотя бы и ошибочные «побуждения молодежи». Он ей прямо сказал, что «не допускает прощения для тех, кто о нем не просит», и она не протестовала: хуже – она как бы согласилась в ту минуту в душе своей, что Володе нельзя, не следует прощать… А затем она и как бы совсем забыла о нем думать… Ее как-то разом затянуло всю в очарованный круг этого дома, в эту мирно текущую, счастливую чужую жизнь. Она уехала вот сейчас оттуда светлая духом, чуть не радостная. Имеет ли она на это право? – спрашивала себя теперь Настя, роясь с какою-то внезапною жаждой новой муки в только что затихшей бедной душе своей… Нет, она «не может и не должна мириться с жизнью», пока он, Володя, томится и страдает; как бы ни признавала она его неправым, как бы ни расходилась ныне с целями, которые преследует он… с тем чем-то ужасным, на что намекнул он ей в тот страшный вечер, – она «не станет рвать цветов под окнами его тюрьмы», – сказала себе девушка каким-то внезапно пробежавшим у нее в мысли поэтическим оборотом, заставившим ее тут же невольно усмехнуться, и голова ее машинально наклонилась к большому букету азалий и роз, который держала она в руке… Букет этот пред отъездом ее принес ей из оранжереи Гриша Юшков, и она видела, как красавица Маша зоркими глазами следила за ним, когда он робко и неловко подносил ей, и с лукавою улыбкой шепнула что-то на ухо его старика-дяди, а тот так и просиял весь и весело закачал своею седою всклокоченною головой… «Он сам бы, конечно, не подумал о такой любезности, ему очевидно она, эта прелестная девочка, приказала сходить для меня к садовнику за этими цветами». И Настасья Дмитриевна вздохнула… «А интересно, прочат ли там в самом деле за него эту девочку?» – пронеслось у нее чрез миг опять, но она немедленно затем махнула рукой и проговорила громко под гул колес своего допотопного экипажа: «Ах, какое мне до всего этого дело!..»

Когда она очутилась опять дома, в своем запустелом, неуклюжем и мрачном обиталище (с нею жила тут теперь одна толстая, успевшая за эти дни от непробудного спанья одуреть чуть не до идиотизма, Мавра; немую Варюшку Антонина Дмитриевна Сусальцева увезла с собой за границу), ее охватило вдруг каким-то ледяным холодом. Весь ее старый, безотрадный строй мысли словно вихрем налетел на нее опять и сжал за горло железными когтями, звеня ей в ухо: «ты моя, и никто тебя теперь от меня не вырвет!..» Пока ее грузная слуга, тыкаясь во все углы спросонья, готовила ей постель, она, уложив голову на руки, долго сидела недвижно, уткнувшись бессознательно взглядом в пламя единственной свечи, стоявшей пред нею на столе. «Готово, барышня!» – второй раз пропел над ее ухом тягучий голос бабы, когда она наконец вышла из своего оцепенения.

– Я завтра в Москву еду, Мавра, – сказала она и, опустив руку в карман, вынула оттуда два письма.

На одном из них читалось: Владимиру Петровичу Ашанину и адрес. Другое было на имя управляющего домом Бориса Васильевича Троекурова, на Покровке.

Она положила первое письмо на стол рядом со шляпою, скинутою ею с головы.

– А это не нужно! – решила она, разрывая на четыре куска письмо к управляющему. – Они благородные, добрые, чудесные люди, я вся распустилась с ними, но отдаться я им все-таки не хочу, как и никому на свете! «Душа наболит опять», говорила эта милая женщина. Пусть! И у нее свое что-то, должно быть, наболело тоже… А мне и некогда будет: не своею я отныне жизнью жить буду, а тех, кто устами моими говорить будет, слезами моими плакать… Тоже «луч с неба», вспомнила она слова Троекурова, – и какая-то неопределенная улыбка скользнула на миг по ее изнеможенному лицу…

Часть первая

1-О vci, ch’avete l’intelleti sani,

Mirate la dottrina che s’asconde

Sotto ‘l velame delli versi strani-1.

Dante.

I

Près des bords où Venise est reine de la mer^1…

André Chénier.

Близ мест, где царствует Венеция златая^2…

Пушкин.

Светлою месячною ночью, в половине августа 1878 года, от Пиацетты к Gran Canale спускалась серената. Над широким, квадратным досчатым помостом, настланном на двух больших, связанных бок о бок барках, возвышался сквозной павильон из длинных брусьев, обтянутых спирально полосами яркой пунцовой ткани в переплет с гирляндами из свежей зелени, бежавшими от них вверх лучеобразными нитями к невысокой мачте, составлявшей центр постройки и над которою под набегами слабого ветерка, дувшего от Джудекки[13], тихо шуршали в прозрачном воздухе складки итальянского флага с красным савойским крестом на его белой середине. Трепетный мутный свет бесчисленного количества разноцветных бумажных фонарей обливал со всех сторон собранную на помосте довольно большую толпу мужского и женского хора, играл инде капризными бликами на видневшихся в руках музыкантов инструментах, на серебряных клапанах флейт, на блестящей меди труб и валторн, – и розы в волосах певиц словно млели и трепетали под этим им неведомым фантастическим сиянием. Впереди, темными силуэтами рисуясь на голубоватом фоне ночи, три гондольера, стоя на корме в той своей классической наклонной позе, которую обессмертила кисть Каналетто^3, тужась и усердно ворочая руками, работали каждый своим единым длинным веслом, двигая вниз прикрученное веревками к гондолам их все это тяжелое плавучее здание.

Серената устроена была с целью какой-то патриотической подписки хозяевами многочисленных отелей в Венеции и должна была у каждого из них исполнить назначенный для него по программе музыкальный нумер. В момент остановки павильон освещался весь пламенем красных, зеленых, синих огней; из отеля в ответ взлетали к небу шипящие ракеты, и бумажная монголфьерка^4 с пылающим под нею спиртом медленно подымалась в воздух, приветствуемая восторженными кликами целого роя детей, с заборов, с балконов, с крыш взиравших на «spettacolo questo divino», на такое «божественное зрелище»…

Все далее плыла серената, и с каждым мгновением становилось значительнее число примыкавших к ней гондол. Стройные, таинственные и мрачные в своем традиционном траурном облике[14], выплывали они из соседних лагун и малых каналов, беззвучно и мягко, как полет ночной птицы, скользя по зеркальной глади зеленых вод. Со всех скинуты были будки и с сидений их жадно, в свою очередь, глядели на зрелище forestieri^5 всех стран, возрастов и видов: голубоглазые английские миссы и деревянные немцы, совершающие свою прогулку по Италии, французы-художники с козлиною бородкой, в остроконечных и широкополых шляпах, оливколицые индийцы в чалмах, прибывшие для чего-то с последним пароходом из Бомбея в Европу, далматинцы из Триеста с усами в три этажа, с добродушно-суровым выражением своих славянских лиц… Разноязычные восклицания, живой говор раздавались кругом в интервалах между исполнением музыкальных пьес. Новоприбывшие гондолы изворотливо, как змеи, втирались в тесные ряды ближайших к павильону, все шире и шире раскидывая сомкнутый круг их; слышался металлический лязг сталкивавшихся бронзовых коняков[15], плеск забиравшего вперед весла, и все это, лихорадочно спеша и теснясь, боясь быть оттертыми в свою очередь, неслось затем разом за отплывающим опять с места плавучим концертом…

Исполнено было уже несколько нумеров. Усердный, хотя и не совсем стройный оркестр, составленный из любителей, лавочников и ремесленников, проиграл увертюру 6-из «Сороки-воровки» и марш венчания из «Пророка»; хор пропел смело, чтобы не сказать лишнего, молитву из «Моисея»; какая-то немолодая, с большим носом и надтреснутым голосом особа пролепетала слащавенький романс «Stella confidente»-6… Серената въезжала в Gran Canale.

Новая остановка; снова ракеты и бенгальские огни, и из-за пламени и дыма их зазвучал на помосте голос…

То был мужской проницающий голос, высокий баритон с тем грудным теноровым тембром, какой дается только «сынам Авзонии счастливой», голос не прошедший – было ясно – никакой школы, певший, как поет птица, но страстный, но нежный, но неотразимо обаятельный в безискусственности своей голос.

La biondina in gondoletta^7…

– пел он старую, известную местную канцонетту^8, и чем-то словно эпическим, стародавним и благоухающим понесло вдруг от этих звуков, среди этой лунной и праздничной ночи, перед этими старыми, волшебными в запустелой красоте своей дворцами Венеции, из мраморных окон которых когда-то в такие же месячные ночи внимали задумчиво певцам таких же серенат патрицианки-красавицы Тициана и Веронеза, белокурые дочери Лореданов и Дандоло^9… Таково по крайней мере было впечатление, произведенное певцом и его песнью на молодую, одетую всю в черное женщину, сидевшую рядом с другою и в обществе трех сопутствовавших им мужчин (из которых один был очень красивый и в очень красивом мундире итальянский офицер), в большой гондоле Hôtel Danielli, управляемой двумя гондольерами, облеченными ливрейно в матросский белый с синим костюм:

– 10-Ah, marquis, – громко вскликнула она, – on se croirait vraiment au temps des doges et il ne manque qu’une pâle Desdémona au balcon de cet adorable palais Grimani-10!

– 11-Ou si vous aimez mieux rester dans l’histoire, comtesse, – благовоспитанно засмеялся маркиз, человек лет сорока пяти, с тонкими чертами и лукавым выражением глаз, – une Catherine Cornaro a la veille de partir reine pour Chypre[16]-11.

– И как он поет, этот человек! – возгласила она опять со вздохом восторга.

– Monsieur Vermicella^12, – проговорила на это пренебрежительно-насмешливым тоном на том же французском языке другая сидевшая в гондоле дама, облеченная в изящнейшую талму из темно-синего drap de velours^13, богато обшитую золотым шнурком по тогдашней моде, и с газовою на круглой шляпе вуалью, спущенною до самого подбородка, во избежание вреда, какой мог нанести ночной воздух ее свежему и прекрасному лицу, и дама кивнула на офицера, сидевшего по другую сторону: – Monsieur Vermicella говорит, что он хорошо знает этого человека: его зовут Луиджи Керубини; он сапожник.

– Si, si, ze (то есть je) le connais bien cet nomme (homme) puisqu’il me coud mes stivale…mes bottes^14, – поспешил перевести с самодовольным смехом офицер Вермичелла, который был настолько же обижен природой в умственном отношении, насколько щедро одарен ею с наружной стороны, и говорил притом по-французски непростительно дурно.

Графиня, не отвечая, взглянула на него чуть не с ненавистью и замолкла, будто обиженная.

– Кстати о палаццо Гримани, знаете ли вы его легенду? – спросил ее маркиз.

– Нет! – отрезала она.

Он чуть-чуть повел кончиком губ, как бы засмеявшись внутренно тому, что угадывал под ее внезапным неудовольствием, и заговорил своим светским, несколько изысканным языком:

– Я начну как в сказках: жил да был (il y avait une fois) здесь дож по фамилии Тиеполо[17] и ему принадлежал вот этот, прямо напротив, не менее прелестный palazzo той же лучшей эпохи Возрождения. Дворцом этим уже несколько лет восхищалась Венеция, когда на месте палаццо Гримани все еще стояло старое обиталище этой фамилии, не отличавшееся ни размерами своими, ни изяществом. Тогдашний владелец его был человек богатый, но расчетливый или скупой, l’histoire ne le précise pas^15, и довольствовался скромным жилищем, оставленным ему предками в это блестящее Cinque Cento (в XVI веке), когда страсть к искусству неудержимо увлекала всю остальную тогдашнюю венецианскую аристократию к постройке всех тех художественных чудес, мимо которых проезжаем мы теперь… Ho у этого Гримани был сын, a у Тиеполо дочь, и молодые люди влюбились друг в друга. Так как обе фамилии были равно богаты, равно записаны в Золотую книгу[18] и в отношениях они были не враждебных, то Гримани, не допуская и мысли, чтобы могло быть ему отказано, отправил к дожу посланных просить для сына руку его дочери. Но к немалой досаде своей узнал о таком ответе того: «Скажите Гримани, что я отдам дочь мою за его сына, лишь когда он выстроит palazzo, равный красотой моему, a то у меня каждое утро болела бы душа, глядя чрез канал, при мысли, что моя дочь из великолепных палат моих перешла на жительство в такой жалкий домишко, как его». «Так объявите же Тиеполо, – воскликнул Гримани, – что я выстрою такие палаты, что балкон их будет шире всего фасада его дворца». И исполнил свое слово: сплошной балкон, облегающий, как вы видите, весь фасад палаццо Гримани, длиннее протяжением фасада дворца Тиеполо… Это chef d’œuvre^16 знаменитого тогдашнего венецианского архитектора Саммикиели… Знаете, что на одни основания его – место тут было страшно болотистое – пошло миллион двести тысяч свай, – протянул он, подчеркивая, – превосходнейшего красного леса… Одна французская компания предполагала в прошлом году купить этот дворец, чтобы снести его и вытащить для продажи эти сваи, приобретшие теперь, после такого долгого пребывания в воде, крепость железа и огромную ценность. К счастию, город не согласился на такой акт вандализма…

– Спекуляция хорошая; дрова здесь очень дороги, – с быстротой и краткостью телеграфной депеши промолвил, обернувшись к офицеру Вермичелле, третий из мужчин гондолы, высокий и полный, стоявший на носу ее и не принимавший до этой минуты никакого участия в разговоре, a глядевший, не отрываясь, на серенату сквозь огромнейший бинокль, футляр которого висел у него на ремне через плечо.

Дама под вуалью быстро и как бы испуганно вскинула голову по его направлению; но он уже успел замолкнуть и снова навел свой бинокль на павильон с его певцами и музыкантами.

– Это очень мило, что вы рассказываете, – скучливо-любезным тоном сказала дама, обращаясь к маркизу, – у вас много еще таких историй?

– Есть, если вам не скучно слушать, история palazzo Contarini, dit délie figure^17, – ответил он, глядя, впрочем, не столько на нее, сколько на ту, которую назвал графиней.

Но эта молодая женщина, видимо, не интересовалась его историями. Под негромкие звуки его повествования она всем ухом прислушивалась к разговору, который велся рядом с нею в гондоле, только что оттеснившей ту, в которой за несколько мгновений пред тем видела она невзрачную чету каких-то старых англичан с зубами, длинными как у верблюда, и с неизбежным Murray[19] в руке. Их заменили теперь двое молодых людей, из которых один, обросший волосами чуть не по самые глаза и в истрепанной мягкой шляпе, надвинутой по самые брови, сидел, укутавшись в какой-то не то плед, не то одеяло, словно от холода; другой, белокурый и стройный, одетый прилично, глядел, прищурившись, на palazzo Grimani, o котором только что рассказывал маркиз. Он, поняла она с первых его слов, слышал этот рассказ:

– Да, брат Волк, – говорил он по-русски своему спутнику, – на это вот зданьице миллион двести тысяч одних свай пошло… Глубоко запустили свои корни эти старые цивилизации, – процедил он чрез миг, перескакивая очевидно чрез целый ряд мысленных посылок.

– A ну их к черту! – прохрипел человек в пледе.

Белокурый рассмеялся:

– Ты все так же прямолинеен, вижу, Волк, – сказал он.

– A ты не аристократничай! – отрезал тот как бы грозно.

Настало на минуту молчание, после чего белокурый начал опять:

– Как же ты сюда добрался?

– Известно как: кочегаром.

– От Суэза?

– Во! от самого Сингапура.

– Тяжело?

– Чего «тяжело»!.. Ничего… В Красном море жарконько было, – будто вспомнил он нечаянно.

– С языком как ты справлялся?

– Какого там языка нужно! Пришел наниматься, говорю: 18-сол, на руки показал. «Well»-18, говорят, ступай!.. Разговор недолог.

– Жалованье получал?

– A то как!.. Кормили тож… Пять фунтов чистогану приобрел, – как бы уже с некоторою торжественностью примолвил он.

– В Россию… думаешь? – после нового молчания спросил белокурый, понижая голос.

– Как вот решим… в Женеве, – как бы нехотя промычал тот.

С платформы грянул в эту минуту хор из «Травиаты»19.

Графиня с нетерпением ждала, когда он умолкнет. То, что пришлось ей услышать сейчас, возбудило в высшей степени ее любопытство. A любопытства и воображения было у нее много, очень много…

Незнакомые ей молодые люди продолжали свою беседу между тем, не слушая музыки и не обращая, видимо, никакого внимания на то, что происходило пред ними. Они были вполне поглощены теперь друг другом… Когда пение прекраталось, графиня услышала следующее:

– Четверо суток проплутали мы в этом бору, – говорил белокурый, – в сентябре дело было, холод там в ту пору уже лютый, дождь ледяной, a на нас сермяги одни крестьянские… до костей пронимало… Из сил выбились к тому же; если бы не фляжка с коньяком, которую она выкрала для меня у отца и дала на прощанье, я, пожалуй, так и сгинул бы тут от изнеможения…

– Знаю, – промычал опять тот, которого звали Волком, – было со мной такое ж на Шилке… Что ж этот твой Степка… как бишь его?..

– Степка Фролов, по прозванию Зарез… Эх, знатный парень! – перебил себя говоривший. – Вот оружие чудесное на какое угодно предприятие… если бы понадобилось, – проговорил он веско и вполголоса.

– Д-да, – протянул загадочным тоном Волк, – из рабочих?

– Маляр, питерец… грамотный, у Ивашнина в школе был…

Тот повел головой:

– Готовый, значит?

– Насквозь!.. Дороги он сам не знал, зато знал хорошо, что проведали бы про то, что он способствовал мне бежать, его бы в тюрьму, как пить дать, упекли. Сам я ему об этом говорил. «А наплевать, говорит; что там будет – дело незнамо, a теперича тебя, Владимир Митрич, выручать надо»… Ну и повел… и погибал там со мною, в лесу в этом…

– Как же выдрались-то?

– Очень просто: нежданно-негаданно сквозь лес вода блеснула… Оказалось, мы к Сухоне вышли…

«Сухона, Сухона, – припоминала графиня, – это где-то 20-près l’Архангельск. Он туда был сослан и ушел à travers cette forêt, где чуть-чуть не погиб. А другой из Сингапура — c’est dans l’Inde… кочегаром, бедный. Ужасно!.. Он тоже бежал… из Сибири, это ясно, – на каком-нибудь американском пароходе… И теперь оба здесь, à Venise, devant ces merveilles de l’art… Политические преступники, des réfugiés politiques», – перевела она, – и воображение ее разгоралось все сильнее и сильнее. «Как это интересно, как интересно!.. И непременно un petit roman во всех этих случаях!.. Как бы я хотела знать, кто была эта женщина… une femme mariée ou une jeune fille, которая украла у своего отца ce flacon de cognac и дала ему «на прощанье»?.. Она его любила, – непременно!.. Как она плакала, может быть, бедняжка, когда отдавала она ему это!.. L’amour, toujours, partout l’amour»-20…

– Ах, опять этот голос! – вскликнула она тут же громко.

Луиджи Керубини, сапожник офицера Вермичеллы, пел теперь арию из «Il Furioso» Доницетти.

Raggio d’amor parea

Nel’ primo april degli anni^21…

И как пел! «A réveiller une morte»22, говорил, чуть-чуть подчеркивая и усмехаясь одним уголышком губ, маркиз. Она слушала… Сердце у нее сильно билось, a глаза не могли оторваться от белокурого незнакомца, сидевшего в своей гондоле так близко к ней, что она могла бы дотронуться до него рукой. И среди этой синей венецианской ночи, под эти страстные звуки юга, пред мысленными очами ее стоял мрачный, страшный северный лес, занесенный снегом, – тот самый лес, что писан на декорации последнего акта «Жизни за Царя»23, – и там, под нависшею елью, «в шубке», дрожа от холода и муки, стоит она, – «jeune fille ou femme mariée», – любившая его, и говорит ему: «Прощай, спасайся, будь счастлив, а я… я умру без тебя, но что тебе до этого! Мы, женщины, рождены, чтобы любить, страдать… et mourir pour vous»24…

– Vous rêvez, comtesse^25? – спросил шепотком маркиз, наклоняясь к ней вслед за последнею нотой арии.

Она вздрогнула, усиленно моргнула глазами:

– Oui, et d’un mauvais rêve^26, – быстро проговорила она, приникая опять ухом к тому, что говорилось в соседней гондоле.

– Так где ж тебя найти тут? – спрашивал Волк.

– А я, как приехал с Бортнянскими, так и остался в «Hôtel Bauer», только в дешевый нумер перебрался…

– Какие такие Бортнянские? – спросил опять тот.

– Семейство одно русское… Случай мне вышел в Вене: ехали они в Италию на зиму, учитель нужен им был к детям…

– Что ж, дело! – хихикнул Волк почему-то.

– Да… да не выгорело.

– А что?

– Телеграмму здесь получили они. Родственник какой-то их богатый умер в Петербурге, они скоропостижно и взмыли все туда, наследство делить… Так я и остался…

– Гм!.. Это где же твой Бауэр?

– Подле San-Moise; церковь такая есть… Вспомни десять заповедей, – засмеялся молодой человек, – и пророка Моисея.

– Добре, не распространяйся, найду… Нумер?

– Двадцать девятый. Пролетова спроси, maestro russo Proletof^27.

– Про-ле-тов, – повторил по слогам Волк, – по виду что ли? – коротко спросил он тут же.

– По самому настоящему, – ответил молодой человек с новым смехом, – подписано: «С.-петербургский градоначальник»… Ишь, загалдели как! – перебил он разговор, словно после какого-то сна возвращаясь к сознанию окружавшей его действительности и устремляя прищуренные глаза вперед.

С гондол, с берега неслись крики и громкие рукоплескания по адресу восхитившего публику певца. «Cherubini, bravo! Fora (выхода), Cherubini, avanti (вперед)!..» И в багровом освещении загоревшихся вновь по этому случаю потешных огней выступил к самому краю помоста человек лет под сорок, невзрачной наружности, в изношенном пальто и с шеей, повязанною каким-то лиловым кашне, и принялся неловко раскланиваться направо и налево, откидывая в сторону, по-итальянски, руку со шляпой во всю длину ее, будто солдат на карауле, салютующий проезжающему командиру.

– Il n’est pas beau votre cordonnier^28! – все тем же своим скучливо-пренебрежительным тоном проговорила дама в вуале соседу своему Вермичелле.

Графиня внезапным порывом наклонилась к ее уху и прошептала ей:

– A посмотри тут влево, подле меня, этот… (она почему-то не сказала срывавшееся у ней с языка «наш русский»)… Точно Ван-Диковский портрет^29…

Тот, о котором говорила она, стоял теперь в рост в своей гондоле, озаренный отблеском огней с серенаты, и действительно в строгом облике его молодого, правильного лица с белокурыми волосами, вившимися под низкою и мягкою черною шляпой, было в эту минуту что-то эффектно, картинно-красивое.

Дама, склонив несколько голову набок, потянулась ею вперед по указанному направлению и вдруг быстрым, словно испуганным движением откинулась всем телом назад в спинку своего сиденья…

Спущенный вуаль не дозволял видеть выражения ее лица, но спутнице ее этого не было и нужно. Целый мир самых смелых, невозможных догадок и соображений зароился мгновенно в пылкой голове графини… Но она была слишком благовоспитанна и светски опытна, чтобы выразить это чем-либо наружно. Она поспешила даже отнестись с каким-то вопросом к маркизу, которого знала за очень тонкого и наблюдательного человека, чтоб отвлечь его внимание от внезапного смущения своей соседки, в случае, если он успел заметить его.

– Madame elle est incommodée?[20]30 – спрашивал между тем ту, сложив губы сердечком и голосом, «как мед Гимета сладким», офицер Вермичелла, горевший к ней пламенною страстью и следивший поэтому за каждым ее жестом с зоркостью легавой собаки.

– Я озябла, – ответила она, успев тут же овладеть собою, – воздух очень свеж сегодня… Находите ли вы, – примолвила она чрез миг как бы шутливо и не относясь ни к кому особенно, – что эта музыка стоит того, чтобы мы прослушали ее до конца?

– Другими словами, – засмеялась графиня, – «мне скучно, поедемте домой!..» Счастливый супруг, – повышая голос, обратилась она по-русски к мужчине, стоявшему на корме гондолы, – вашей жене бай-бай хочется.

– A vos ordres, madame^31! – торопливо оборачиваясь и шагая к остальному обществу, проговорил тот скороговоркой имевшуюся у него словно всегда готовою в кармане французскую фразу.

– Le modèle des époux^32! – произнесла с комическим пафосом молодая женщина и, продолжая на том же языке. – Я вас втроем с monsieur Вермичеллой высажу к Даниелли, a мы с маркизом, если ему не будет скучно, проедемся еще немножко… Я сегодня в мечтательном настроении, – смеялась она, – a он удивительно умеет угадывать и отвечать на всякое женское настроение…

– Oh, comtesse!.. – благодарно вскликнул он, только прикладывая руку к сердцу…

Высадившись на Riva dei Schiavoni^33, у отеля Даниелли, дама в вуале обратилась к мужу и сопровождавшему их офицеру:

– Messieurs, я спать хочу и потому не приглашаю вас к себе… о чем вы, впрочем, очень сожалеть не будете, так как, по обыкновению, отправитесь вероятно играть в домино к Флориани, что гораздо веселее моего общества.

– Ужинать к Квадро[21] поедем… avec bouteille champagne^34, – быстро проговорил на это муж на ухо офицеру и подталкивая его под локоть.

Но Вермичелла в ответ испустил глубокий вздох, повел на даму долгим взглядом своих прекрасных миндальных глаз и произнес чуть не плача:

– Oh, madame elle est très messante (méchante) ce soir^35!..

– Bonne nuit^36! – крикнула она, не отвечая ему, оставшимся в гондоле маркизу и графине.

– Bonne nuit et beaux rêves, Tony^37! – засмеялась опять та. – До завтра!.. Ты в котором часу зайдешь за моим Никсом в Лидо на купанье?

– Как всегда, в час! – крикнула Tony скороговоркой, исчезая за дверями отеля.

Муж подхватил офицера под руку и повлек его с собою чрез Ponte della paglia^38 no направлению к площади Святого Марка. Для взаимного обмена мыслей они поставлены были в необходимость употреблять французский язык, на котором оба объяснялись невозможным образом, но это нисколько не мешало им, по-видимому, отлично понимать и находить величайшее удовольствие в обществе друг друга. «Счастливый супруг», по крайней мере, не мог и дня провестии без обожателя жены своей, причем поил и кормил его со всею безудержностью русского угощения, от которого столбенел, a иной раз приходил в совершенное отчаяние бедный Вермичелла, чувствовавший себя гораздо более созданным «ухаживать за signora russa»39, чем для обжорства с ее законным обладателем.

– Куда же мы едем, графиня? – спрашивал между тем свою спутницу маркиз.

– Куда хотите, где потемнее и пострашней… К Ponte dei Sospiri^40 прежде всего.

– Я вижу, – усмехнулся он, – что вы не в «мечтательном», как сказали, a в каком-то мрачном настроении духа находитесь…

– Совсем нет, – прервала она его, – я хочу только сильных впечатлений сегодня. Расскажите мне какую-нибудь ужасную историю!

– О выходцах с того света? – спросил он, уже совсем рассмеявшись.

– Нет, нет, напротив: что-нибудь… политическое…

Он внимательно покосился на нее своими умными глазами:

– Странное впечатление, однако, производит на вас музыка, графиня! Elle ne vous poétise pas; elle vous prosaise au contraire, il me semble^41, – примолвил он как бы тоном нежного упрека.

– Почему это? Потому что я произнесла слово «политика»? Политика политике рознь: я говорю не о той скучной вещи, которою занимаются дипломаты и газеты, a o том, что так часто бывает интерсно, как в романе или в опере… как в «Гугенотах»42, например, борьба партий, тайные заговорщики, узники, убегающие из своих тюрем, и так далее…

– Это значило бы прочесть вам курс современной истории моего отечества, с 1815 года и до самого вступления нашего в Рим, – сказал на это маркиз, – вся Италия в продолжение полустолетия только и делала, что конспирировала.

– Да, да, – как бы радостно проговорила она, – Silvio Pellico^43… Она запнулась, не припоминая в голове никакого другого имени.

– И много других… включая сюда и вашего покорного слугу, – добавил он как бы мимоходом.

– Вы, вы были заговорщиком! – вскликнула она, оборачиваясь к нему всем лицом.

– И даже приговорен к смерти.

– О!.. – могла только сказать она и вся вздрогнула.

Ponte dei Sospiri возносил прямо пред ней в эту минуту смелый изгиб своего перекинутого свода, и тусклое пламя масляного фонаря со стороны Дворца дожей дрожало унылым световым пятном на крайнем из его решетчатых окон. Точно кто-то внутри пробежал мимо этого окна с факелом в руке, представилось на миг ее возбужденному воображению… Она усмехнулась, но то жуткое ощущение, которого искала она в этот вечер, продолжало блаженно сжимать ей грудь. Чем-то гробовым действительно веяло от высоких, почерневших стен вековых зданий, мимо которых плыла она с бежавшею впереди ее гондолы узкою лентой зеленой, коварной воды, «унесшей в море», думалось ей, «так много жертв, так много жизней молодых, прекрасных, благородных»… Ей было и страшно, и сладко среди немой, словно зловещей тишины, царившей кругом, и не хотелось ей прервать ее, не хотелось вырваться из-под ее мрачного обаяния. Точно ее живую захватили какие-то невидимые призраки и увозили в царство теней, и сам подземный владыка в огненной короне ждал ее на суд где-то там далеко впереди, где пламя одинокой свечи из чьего-то открытого окна отражалось трепещущею искрой в дремлющей влаге канала…

Легкая дрожь пробежала у нее по телу; она чуть-чуть встряхнула головой и обернулась еще раз к своему спутнику:

– Вы были приговорены к смерти, – повторила она, – когда же это было?

– В 1849 году. Мне было едва двадцать лет. Кругом Карла Альберта^44 собирались тогда все, у кого в груди билось итальянское сердце. Я поступил волонтером в Пиемонтскую армию… Я родом ломбарднец, – следовательно в ту пору австрийский подданный, следовательно изменник, – a австрийское правительство не шутило с этим… Король, как вы знаете, разбит был при Новарре, армии его не стало… Дело мое было ясное: я и мои земляки, сражавшиеся в ее рядах, подлежали смерти… К счастию, я успел вовремя перебраться во Францию, где и прожил, – приговоренный заочно к растрелянию австрийским военным судом, – в течение десяти лет сряду.

– Десять лет далеко от родины… от такой родины, как ваша, – словно поправилась она, что-то вспомнив, – это ужасно!..

– Ужаснее было то, – возразил он со внезапною горячностью в звуке, в выражении голоса, – что у меня, у нас, и родины в действительности никакой не было. Италия в те годы, как говорил Меттерних, была только «этнографический термин».

– Зато она ваша теперь вся после стольких веков чужого владычества, вы свободны… О, какая эта великая вещь – свобода! – вскликнула вдруг графиня с каким-то странным в устах ее пафосом. – Я понимаю, что за нее отдают жизнь… И в моем отечестве, в России, есть молодые люди, une jeunesse ardente et généreuse^45, которые всем ей жертвуют, но их преследуют, ссылают на галеры (aux galères), или они должны бежать за границу, как это было с вами… Но вы, итальянцы, уже пережили ужасное для вас время, вы победили, вы счастливы теперь…

К немалому ее удивлению, собеседник ее отвечал на это тяжелым вздохом:

– Это уж другое дело, comtesse! – задумчиво проговорил он.

– Как это?

– Не знаю, – ответил он сейчас, – оттого ли, что лучшие силы наши ушли на ту борьбу… или потому, что мы тогда молоды были… но l’Italia una, единая Италия, лучше была, кажется, когда нам дозволено было только представлять ее себе в мечтаниях…

Он оборвал вдруг, как бы отгоняя докучную мысль, и, наклоняясь с места к молодой женщине, промолвил сладким и вкрадчивым голосом:

– Верьте, графиня, на свете есть только одно неизменно прекрасное, это все же любовь… Но вы не хотите слышать об этом…

– Любовь, – машинально повторила она и усмехнулась внутренно, вспомнив, что за полчаса пред тем говорила себе то же, «почти в тех же выражениях»… Но ей не понравилось, что он вздумал начать об этом «опять» здесь, в этой гондоле и мраке, и этим «вкрадчивым и сладеньким» голосом, и так близко наклонившись к ней, что краем своей шляпы чуть не задел ее лица.

– Мне кажется, cher marquis, – сказала она со смехом, – что мы оба с вами слишком зрелы (trop mûrs), чтобы думать об этом.

– Вы не имеете никакого реального основания говорить это относительно себя самой, – пылко возразил он, – что же меня касается, то я скажу вам, что пока у человека бьется сердце, он заставить его перестать любить не в состоянии…

– О да, это уже становится серьезным! – продолжала она смеяться и, понизив голос. – Вы, кажется, желаете дать повод вашим гондольерам рассказывать о нас завтра всякие небылицы в отеле…

Он выпрямился весь с обиженным выражением в лице, подавил вздох, вырывавшийся у него из груди, и замолк.

Прошло несколько минут молчания…

– Не сердитесь, любезный маркиз? – тихо промолвила она, протягивая ему руку.

Он почтительно пожал ее.

– Вы всегда умеете обезоруживать меня одним словом, одним движением… Сердце у вас пленительно доброе, но природа холодная, – сказал он с выражением, имевшим все подобие искренности.

Она усмехнулась.

– Что же делать? «Tel est mon caractère»46, – профредонировала^47 она вполголоса припев из «Brigands» Оффенбаха^48. – А вы должны оказать мне услугу, маркиз, – как бы вспомнила она вдруг.

– Приказывайте, графиня!

– Вот видите, – начала она не совсем уверенно, – я не знаю, как быть с моим мальчиком. Ему уже десятый год. Я почти все время моего траура провела за границей; теперь живу здесь для его морских купаний, зиму думаю провести во Флоренции или в Риме. Он учится со своим англичанином, но родной язык начинает совершенно забывать… да и нужно, чтоб он серьезно, грамматически начал ему учиться…

– Вы желали бы учителя русского языка? Во Флоренции я могу вам рекомендовать…

– До Флоренции еще далеко, – с живостью прервала она его, – мне хотелось бы скорее… Мне… вчера… говорил мой Giacomino, – он от кого-то слышал в отеле, – что одно семейство моих соотечественников привезло сюда с собою учителя… Но оно принуждено было почему-то вернуться в Россию, a он, говорят, остался…

Маркиз зоркими глазами и опытным ухом следил за выражением ее лица и звуком речи…

– Молодой человек этот учитель?

Он чуть не поймал ее этим нежданным вопросом. «Какое вам до этого дело!» – чуть не вырвалось у нее досадливо в ответ. Но она сдержалась вовремя и, приподняв слегка плечи:

– Я этого никак не могу вам сказать, не видав его никогда в лицо, не зная даже, как его зовут… Вероятно, молодой, – примолвила она совершенно спокойно, – теперь, у нас по крайней мере, совсем нет, кажется, старых учителей…

– Я завтра же наведу справки, графиня.

– Ах, да, он, кажется, живет в Hôtel Bauer… говорил мне Giacomino… Да, именно в Hôtel Bauer, я хорошо помню теперь…

– Найти его легко, таким образом, – сказал маркиз с легким подергиванием лицевых мускулов.

– Но вот в чем просьба, – начала она опять тем же не совсем уверенным тоном, – я бы не хотела послать пригласить его… от себя. Вы понимаете, это заранее связало бы меня некоторым образом…

– Вы желаете, то есть, чтобы я, как бы ничего не слыхав от вас, но зная только, что вы ищете учителя для вашего сына и желая оказать вам одолжение, отыскал его от себя, – подчеркнул он, – и привел к вам?

– Как вы догадливы, дорогой маркиз! – воскликнула молодая женщина.

– На беду себе, – проговорил он сквозь зубы, учтиво наклоняя в то же время голову. – Завтра желание ваше будет исполнено.

– Благодарю тысячу раз!

И она еще раз протянула ему руку.

– Но становится в самом деле холодно, кажется… A casa (домой)! – обернулась она с приказанием стоявшему за нею на корме гондольеру.

II

Графине Елене Александровне Драхенберг было никак не более двадцати девяти лет. Но по особого рода хвастовству она не упускала ни одного удобного случая говорить о себе как о женщине, имеющей «sa trentaine bien sonnée»1, как бы с целью заявить этим о тех правах на полную свободу поступков, которая, по ее мнению, сопряжена была для женщин с тридцатилетним возрастом, а может быть, просто из-за удовольствия выслушивать возгласы недоверия и горячие опровержения, которыми отвечали на эти ее уверения поклонники ее и «друзья»-мужчины (друзья-женщины верили ей, само собою, на слово). Она действительно была замечательно молода на вид. Роста выше среднего, чуть-чуть полна, рыжа как белка летом, она, как все рыжие, отличалась необыкновенною тонкостью, белизной и свежестью кожи. Черты ее были неправильны, лоб не в меру высок (она ввиду этого еще раньше моды кудрявила волосы на лбу), но все вместе взятое составляло нечто своеобразно-милое и привлекательное, благодаря живому выражению прекрасных карих глаз и прелестному очерку свежих и полных губ, из-за которых ослепительно сверкали ее, словно подобранный жемчуг, крупные и ровные зубы. С этою наружностью она могла нравиться и нравилась более, чем многие женщины самой бесспорной красоты.

Единственная дочь умного и деловитого отца, умевшего нажить огромное состояние на золотых приисках и всяких иных толково и счастливо ведомых предприятиях, Елена Александровна, последняя отрасль древнего новгородского рода Борецких, выдана была на девятнадцатом году жизни матерью, полькой по рождению, за немца-мужа, глубокий траур по которому, по свойственной ей своеобразности, продолжала носить молодая женщина до сих пор, хотя имела бы по существующим на то в свете правилам полное право заменить шерстяные свои ткани шелковыми, так как шел одиннадцатый месяц со дня его кончины. 2-«Une façon d’expiation, объясняла она, полувздыхая, полусмеясь, близким ей людям, – pour m’être tant ennuyée avec ce brave homme de son vivant»-2. Граф Отто Фердинандович Драхе-фон-Драхенберг был и точно достойнейший, но тяжеловеснейший из смертных вообще и из супругов в особенности… «Остзейский дворянин» в полном значении понятия, выражаемого этими двумя словами, он был примерный, равно уважаемый начальством и товарищами эскадронный командир одного из гвардейских кирасирских полков, строго держался законов «хорошего общества», отчетливо и усердно оттанцовывал все танцы на придворных балах и в вопросах чести почитался авторитетом всею петербургскою и военною молодежью. Тридцати с чем-то лет от роду он был полковник и флигель-адъютант и при весьма небольших средствах, которые получал из родительского замка в Курляндии, умел жить приличнее многих из своих однополчан, тративших тысяч по тридцати в год и бежавших к нему же во дни безденежья «перехватить рублей триста на недельку времени», в чем он находил возможность никогда им не отказывать. Наружности он был совсем рыцарской, более внушительной, чем красивой; потомок меченосцев сказывался с первого взгляда в его высоком, сухом и мускулистом стане, в холодном блеске бледно-голубых глаз и в силе растительности бесконечно длинных и кудрявых льняных усов, – «первых по всей гвардии», говорили с гордостью «за полк» и с тайною завистью по отношению к самим себе новоиспеченные корнеты, которых муштровал он на офицерской езде… Лучшего супруга для дочери не могла и представить себе Гедвига Казимировна Борецкая, рожденная графиня Лахницкая, во внутреннем чувстве которой каждый «родовитый» иноземец, в силу уже одной крови, текущей в его жилах, должен был быть не в пример аристократичнее, цивилизованнее и «надежнее как муж во всех отношениях» любого «московита», хотя бы самого знатного и добропорядочного. «Этот по крайней мере не истощил себя с кокотками и не проиграет состояния твоего в яхт-клубе», напирала она, исчисляя дочери достоинства графа Драхенберга. Дочь с своей стороны была такого мнения, что с Драхенбергом вальсировать очень ловко, что немецкий акцент в его французской речи «не особенно противен» и, наконец, что никто лучше его не ездит верхом на каруселях придворного манежа… Благодаря сочетанию таких лестных о нем мнений, счастливый курляндский граф выхватил, как говорится вульгарно, «из-под носу» своих совместников руку одной из богатейших невест в России… С первых же шагов своих на супружеском поприще он осуществил возлагавшие на него Гедвигою Казимировною надежды в мере, далеко превысившей даже ее ожидания. Он уплатил ей чистыми деньгами причитавшуюся ей вдовью часть, исчислив оную, «с соизволения графини Елены Александровны», тысяч на семь дохода выше того, на что имела она право по закону, и счастливая теща, благословляя такого «beau fils modèle»3, переселилась вслед за тем в Вену, где года два спустя вышла вторым браком за графа Пршехршонщовского, прокутившегося галицийского помещика, который лет на пятнадцать был ее моложе и на которого заглядывались женщины, когда он на гулянье в Пратере^4 с высоты элегантнейшего лондонского догкарта^5 приветствовал знакомую даму 6-«d’un coup de chapeau», правя своими four in hands кровными лошадьми модного цвета Isabelle-6… состояние жены своей, оставленное покойным отцом ее в несколько запутанном виде, граф Отто Фердинандович в несколько лет управления привел в такое блестящее положение, что ежегодный доход с заводов ее и земель, не превышавший семидесяти пяти тысяч, когда он вступил с нею в брак, возрос чрез пять лет до ста двадцати, и Драхенберг, уже тогда отец, указывая на маленького сына, говаривал, потирая руки, в веселые минуты, что он «к совершеннолетию этого шибсдика надеется благоразумною экономией сколотить свободный миллиончик, за который тот, надо полагать, скажет ему merci»…

Все это было бы прекрасно, если бы муж Елены Александровны удовольствовался своим положением финансового главы того товарищества на паях, которое называетеся супружеством в свете. Но он, в силу своих патриархальных понятий, почитал еще себя серьезно призванным быть духовным руководителем «данной ему небом подруги жизни» (seiner Lebensgenossin), и это призвание свое исполнял с такою убийственною добросовестностью, что в первое время их супружества доводил жену чуть не до лютого отчаяния. Отто Фердинандович берег супругу свою и ее репутацию пуще зеницы ока, неуклонно следовал за нею повсюду, тревожно следил за каждым словом ее и движением, производил в уме тщательную расценку нравственных качеств ее светских приятельниц и бальных кавалеров. Возвращаясь с нею с бала или раута, он начинал еще в карете и продолжал затем, идя за нею в ее спальню, бесконечно длинно и бесконечно нудно подвергать «правильному обсуждению» «неприличную смелость» такого-то оброненного ею перед тем-то «фатом» выражения, или опасность, которая могла-де грозить ей от сближения с такою-то слишком «фривольною» женщиной из ее знакомых. «Обсуждение» заканчивалось неизбежным нравоучением о том «достоинстве», с каким должна держать себя женщина «высокого рождения» (eine adelige Person) вообще и носящая его имя в особенности, причем пускался в тот дидактический «высокий» тон, присущий с детства каждому немцу, которым говорит ему проповедник с кафедры и лицедей с театральных подмосток. У молодой женщины начинало нестерпимо ныть под ложечкой и сводить судорогой пальцы на ногах. «Ну хорошо, оставь меня только, я спать хочу!» – восклицала она, махая руками, готовая разрыдаться от досады и скуки… Но неугомонный супруг переходил тогда к соображениям по части хозяйства и «светских обязанностей». Начиналось подробнейшее изложение тех причин, по которым им необходимо дать обед такого-то числа, пригласить к нему тех-то лиц и потратить на него столько-то денег; вытаскивалось из кармана menu, «требовавшее внимательного рассмотрения» и которое «en toute confidence»7 составлено ему было «по дружбе» одним приятелем, известным гастрономом… «О, Боже мой, оставишь ли ты меня, наконец!» – плакала уже впрямь теперь жена, насилу сдерживаясь от желания швырнуть ему в голову только что снятым с ее руки браслетом. Отто Фердинандович, весьма боявшийся женских слез, расширял каждый раз после этого все так же недоумело свои бледно-голубые глаза, осторожно приподнимал плечи и удалялся, но на другой же день являлся утром к жене с тем же menu в руке и с озабоченным видом приглашал ее пройти с ним в столовую, «сделать маленькую репетичку» предполагаемого «их» обеда, «чтобы наперед знать, кто подле кого будет сидеть, так как в этих случаях очень важно, чтобы не посадить рядом людей, которые терпеть друг друга не могут», a также, чтобы «сговориться заранее» насчет тех нюансов, – он особенно хлопотал о «нюансах», – которыми должны они, муж и жена, руководиться, каждый со своей стороны, в своих frais d’amabilité^8 относительно «главных» и «неглавных» из своих приглашенных…

Но графиня Елена Александровна была не того рода особа, чтобы долго терпеть «назойливое» попечительство своего супруга. В один прекрасный вечер она замкнула на замок дверь своей спальни, a на следующее утро объявила ошеломленному мужу, что она родилась в свете и знает, как вести себя там, по крайней мере так же хорошо, как и он, что по ночам она спать хочет, a не слушать его пасторские сентенции (так и сказала «пасторские», – что особенно показалось «giftig», язвительным и ужасным бедному Отто Фердинандовичу). «Я хочу наконец дышать свободно, – беспощадно объясняла она, – вы имеете право требовать от меня лишь одного, чтоб я не делала скандала, не срамила вашего имени, и насчет этого вы можете быть спокойны: я не стану вас обманывать, хотя бы уже потому, что, по-моему, это ставит и мужа, и жену в равно глупое положение. Лучшее доказательство этому то, что я вам теперь говорю: другая женщина на моем месте давно бы кинулась на шею первому встречному мужчине из одной злости на ваши проповеди, и вы об этом никогда бы не узнали, по примеру всех мужей на свете, – a я предпочитаю объясниться с вами откровенно. C’est à prendre ou à laisser^9: или вы оставите меня жить по моему разумению, дружиться с кем я хочу, ездить куда мне вздумается и, главное, без вас и без ваших нотаций, – или я завтра же уеду к матери, в Вену, где, говорят, гораздо веселее жизнь, чем здесь, и тогда я ни за что не отвечаю…»

Выходка эта страшно перепугала графа Драхенберга. Он настолько уже успел узнать характер графини, чтобы не сомневаться в том, что она буквально исполнит угрозу свою – уедет в Вену к этой «старой дуре», своей матери, 10-«die alte Narrin», как называл он in petto-10 тещу, «на пропащее житье», если он не подчинится предъявляемым ему требованиям. В душе его первым ощущением заныло жгучее и злобное раскаяние по поводу «бессмысленных уз», которыми связал он себя; ему, Драхенбергу, благородному плоду чистых соков германского древа, возможно ли было взять в подруги этот прямой продукт славянской несостоятельности и распущенности (Liederlichkeit), да еще в его двойном букете – русской и польской крови! «О lieber Gott, nein das war doch ein Wahnsinn, ein Wahnsinn^11!» – бледнея, восклицал он про себя, растерянно упершись взглядом в раскрасневшееся от волнения лицо той, которая так дерзко дозволяла себе заявлять о своем каком-то праве дышать свободно, отдельно от законного своего сожителя… Но эта дерзкая «способна на все», подумал он тут же, способна не только уехать, но еще увезти с собою его сына… a с этим, пожалуй, взять у него назад «полную доверенность», данную ему на управление ее имениями, и дать подобную же первому попавшемуся негодяю, который разорит ее и их наследника… Отто Фердинандович был человек чувств самых возвышенных, конечно, но он был вместе с тем и человек положительный, ein solider und praktischer Mann^12: негодование клокотало в благородной душе его, но он не счел благоразумным дозволить себе выразить его на словах:

He выпустил из уст он пламенных речей

И бога гневного сдержал в груди своей[22].

Он только «убедительно» просил графиню Елену одуматься, рассудить, «насколько правильно с ее стороны пренебрегать теми полезными для нее указаниями, которые он как ближайшее к ней мужское лицо и друг»… Она не дала ему продолжать. «C’est à prendre ou à laisser!» – с жестокосердою настойчивостью повторила она… Отто Фердинандович вспомнил еще раз о «наследнике»… и о «доверенности» и уступил.

Но помириться с новым положением своим он все-таки не мог: ему недоставало того легкомыслия или того добродушия, с каким славянский муж ужился бы с таким положением, находя в нем даже некоторую привлекательную сторону, и Отто Фердинандович считал нужным при всяком случае давать это чувствовать своей обидчице. Наливал ли он ей воды за столом, спускал ли ее с лошади в манеже, или принимал чашку чая из ее рук на вечере у ней en petit comité^13, куда он каждый раз признавал для себя необходимым являться, его уныло вытянутое лицо говорило ей неизменно то же: «Ты видишь, мол, как я приличен, учтив и даже мил с тобою, но я все же уязвлен, и ты это понимай!»… Елена Александровна понимала действительно: вид «этого spectre de Banco^14», которого, как уверяла она, изображал теперь ее обезоруженный «властелин», раздражал ее хуже зубной боли. Но это нисколько не располагало ее отдать себя снова под его ярмо. Она только старалась по возможности избегать всяких встреч и разговоров с ним, и свидание с глазу на глаз допускала лишь в тех неизбежных случаях, когда ему бывала необходима подпись ее под каким-либо документом по ее имениям, которыми он продолжал все так же полноправно и удачно управлять. Обитая под одним кровом, супруги наши были теперь так же чужды друг другу, так же разнились в образе жизни, как жители противоположных полушарий. Отто Фердинандович командовал полком в окрестностях столицы, где и проживал половину своего времени, вставал с зарей, весь день проводил на службе. Жена его подымалась с постели в два часа пополудни и ложилась в пять утра, принимала каждый день «между пятью и шестью», обедала, ездила по театрам, чаевала и ужинала в 15-«coterie intime» отчаяннейших «кокодеток», – их же царство настало в те дни, – говорила самым модно-циническим argot парижских бульваров, декольтировалась «avec un chien de tous les diables», по выражению толстенькой графини Ваханской, ближайшей ее приятельницы, и укладывала в лоск своим кокетством все сонмище военных и гражданских сановников, папильйонирующих в виде «отдыха» от великих трудов своих на благо отечества в известных гостиных петербургского большого света. «В сияющей лысине каждого из этих государственных старцев, – уверял какой-то mauvais plaisant, – вы можете видеть как в зеркале отражение неподражаемой chute d’épaules графини Драхенберг»… Сам граф Анисьев, занимавший теперь весьма видный пост и, несмотря на свои давно ушедшие за полвека годы, слывший у женщин за «homme irrésistible», предпринял правильную осаду сердца огненной красавицы – «la femme de feu»-15, – ее же не без ехидства прозвала так, по заглавию одного весьма скабрезного 16-романа Belot, все та же маленькая и толстенькая Lizzy Ваханская (носившая вследствие этого в свою очередь прозвание Boulotte), намекавшая этим якобы единственно на рыжеватость своей «meilleure amie». Но сердце это не сдалось графу Анисьеву, и прозвище, данное графине Драхенберг, могло действительно – весьма долгое время по крайней мере – относиться к единственно огненному цвету ее волос. При всей сущности ее жизни и распущенности речей, усвоенной ею в обществе приятельниц своих «кокодеток», в душе ее теплилась немалая доля идеализма своего рода, смутного искания чего-то «интереснее» того, что «в области чувства» могла она ожидать от петербургских свитских генералов и статских карьеристов… Дав им наглядеться бывало вволю целый вечер на свои блистательные плечи, наслушавшись их казенных любезностей и острот, понадерганных из «Figaro» и всяких французских книжек, поставляющих готовые mots российским «козёрам»-16, она садилась в карету глубоко утомленная и с нервной зевотой гадливо говорила себе, укутываясь в пушистый белый мех своей ротонды: «Они еще скучнее со своим обольщениями, чем мой муж со своею добродетелью».

Так прошло несколько лет. Mo то, что французы насмешливо называют «психологическим моментом» в жизни женщины, не минуло наконец и ее. За год пред тем как встречаемся мы с нею в Венеции, она в Крейцнахе, куда ездила лечить ребенка своего от золотухи, встретилась с человеком, пред которым разлетелась в прах вся ее нерушимая до той минуты внешняя безупречность. Это был некий венгерец, граф Шегедин, музыкант, поэт и путешественник. Лет он был уже не совсем молодых, прихрамывал притом на правую ногу, как лорд Байрон, но его полуцыганская, полуразбойничья наружность носила отпечаток такой силы, в черных, как ночь, глазах горела такая неотразимая воля соблазна, что «женщина, – говорили про него бывалые барыни, – которую он удостаивал своим вниманием, должна была или беспрекословно сдаться ему тотчас, или бежать от него скорее в какой-либо неведомый еще людям уголок земли (так как все ведомые исхождены-де им были вдоль и поперек), где бы не имел он возможности преследовать ее…» Репутацию имел незавидную: он, по ходившим о нем слухам, проиграл и прожил на своем веку два или три огромные наследства, был два раза женат, каждый раз на богатых красавицах, и каждый раз красавицы эти умирали спустя год после брака, неизвестно как и отчего, в какой-нибудь отдаленной стране, куда влекла их мужа страсть к приключениям или наживе, и откуда вести едва доходили до Европы. Уверяли, что он когда-то служил в английской армии в Индии, покушался произвести возмущение между сипаями, был в этом уличен, судим и приговорен к смерти, но спасся каким-то чудесным образом при помощи жены какого-то раджи, очутился затем на одном из островов Малайского архипелага, населенном дикими, провозгласившими его якобы царем над ними… Все это, конечно, сильно отзывалось сказкой; верно было то, что он принадлежал действительно к одному из древнейших родов Венгрии, но не владел там, ниже в какой иной земле, никаким недвижимым имуществом, что значительных капиталов за ним тоже никто не знал, что не мешало ему проживать тысяч пятьдесят гульденов в год, и что его же одноземцы называли его «средневековым condottiere^17, странною игрой судьбы перенесенным целиком в XIX век»… Дурная слава графа Шегедина, как это неизбежно бывает в подобных случаях, послужила ему на пользу в глазах Елены Александровны еще более, может быть, чем его музыка, французские стихи и звеняще-проницающий голос. Он с этим своим темным прошедшим, напоминавшим легенду о Рауле Синей-Бороде, с загадочными условиями настоящего своего существования, со своею наружностью «кондотьера», так мало походил на «прилизанные», шаблонные, «до гадости один другого повторяющие» типы дешевых невских ловеласов!

Он не ухаживал за нею, не расточал слов, но она была околдована с первой минуты… Он овладел ею нежданно, внезапно, – она сама потом не в силах была объяснить себе как… Он сидел однажды у нее после обеда со своею цитрой, на которой играл с каким-то удивительным, захватывавшим за тончайшие нервы слушательниц его выражением. Она внимала ему, не отрываясь взглядом от его поникших к инструменту век, вся захолодела от непонятного, никогда еще до той минуты не испытанного ею волнения… Шегедин оторвал вдруг на полутакте руки от струн и протянул их к ней, устремив на нее в упор свои сверкавшие черные глаза. Она поднялась с места и безответно, безвластно пошла на этот немой зов… Он охватил ее стан железною рукой, привлек к себе, приник к ее губам пылающими губами… Она ничего далее не помнила…

Из Крейцнаха он поехал за нею на Таунское озеро в Гмунден, где мальчику ее предписано было пользоваться горным воздухом. Русских там не было никого, ниже каких-либо знакомых графини из чужеземцев. Она свободно могла отдаваться своей любви… Любовью ли, впрочем, называть то, что испытывала она в те дни? Нет, это было скорее какое-то наваждение, что-то похожее на рабское подчинение ясновидящей таинственному влиянию своего магнетизера: тут было упоение и трепет, блаженство и страх, – «неправедные ночи и мучительные дни»18. Было что-то безудержное, чуть не зверское в знойных порывах страсти этого человека, вызывавших в ней иной раз невольно такие же пламенные отзвуки… Но за ними следовали у нее часы какой-то надрывающей физической тоски, если можно так выразиться: она не раскаивалась, не упрекала себя ни в чем, она готова была, казалось ей, назвать графа Шегедина любовником своим пред целым светом – но ей было тяжело, словно пред смертным часом… Он еще менее, чем она, способен был объяснить себе то, что происходило в ней в ту пору, и со свойственною ему раздражительностью упрекал ее в холодности: «Я бессильна, – отвечала она ему, слабо усмехаясь, – я бессильна отвечать, как бы вы желали, à votre amour de tigre»19…

– Вы называете меня «тигром», – сказал он ей однажды на это, – да, я люблю вас лютым и ревнивым как у хищника чувством и не выпущу вас более из моих объятий; вы должны быть моею навеки… моею женой…

– Но я замужем, je suis mariée, вы знаете! – воскликнула она.

– Vous vous démarierez, voilà tout^20, – резко выговорил он, – вы разведетесь: я этого хочу! Муж ваш не препятствие, если вы меня любите.

Она подняла на него глаза и тут же опустила их и замолкла. Развод, это значило разлуку с сыном; муж, «закон» отняли бы его у нее в этом случае, она понимала, a ребенок ее был дорог ей, и никогда ей так сильно не сказывалось это, как в ту минуту… Но возражать она не имела силы: у нее своей воли уже не оставалось; вся она, чувствовала молодая женщина, была в «его» власти.

Она согласилась на все, отгоняя все возникавшие в ее голове возражения… Граф Шегедин, как оказывалось, был весьма сведущ по части существующих в России постановлений о разводе. Он объяснил молодой женщине, что муж ее должен «принять вину на себя», дабы дать ей законное право выйти замуж за него, Шегедина, и что весь вопрос заключается в том, «какую цену захочет положить граф Драхенберг за свое отречение»… «А если ни за какие деньги не захочет согласиться?» – вырвалось у нее невольно. Шегедин только плечами пожал на это и презрительно улыбнулся, – и ей самой тогда представилось, что «хотя муж ее и считается самым благородным человеком в Петербурге», но что все же он «расчетливый немец» и предпочтет «соглашение à l’amiable^21» за крупную сумму «открытому скандалу»…

Наступала осень; графине давно было пора вернуться в Петербург. Шегедин долго не решался отпустить ее. Он звал ее в Вену, к матери, с которою близко был знаком и чрез посредство которой, по его мнению, можно было начать «прямые переговоры» с графом Драхенбергом… «Это значило бы все испортить, – возражала молодая женщина, – моя мать не пользуется никаким авторитетом в глазах мужа; напротив, я одна, личным объяснением с ним, могу склонить его дать мне свободу»…

Страстный венгерец сдался на ее убеждения, но с тем, что сам он месяц спустя после приезда ее в Петербург приедет туда «на помощь ей и покровительство»… Она уехала.

Но очутившись снова в доме своем на Сергиевской, Елена Александровна пришла вдруг в смущение. Она как-то внезапно почуяла, что «расчетливость» Отто Фердинандовича дальше известных пределов не пойдет, что он действительно «настолько все-таки рыцарь, что продать жену свою другому ни за какие деньги не согласится», a следовательно, нечего и начинать с ним разговор об «этом»… Да и когда же было ей разговаривать с ним? Русская армия стояла в те дни под Плевной. Войска мчались на парах с севера за Дунай, a в числе их полк, которым командовал граф Драхенберг. Он только-только успел дождаться ее возвращения, чтобы «проститься с сыном» и передать ей, «графине», в запечатанном пакете «на случай, если он не вернется», подробное изложение «системы действий», которой следовал при управлении ее имениями и которую «он осмеливается ей советовать удержать и впредь, когда другой станет этим заниматься». Возможно ли было ей, в самом деле, в такую минуту заявлять ему, что она желает развестись с ним?.. Она чуть не расплакалась даже, когда он, прощаясь с нею в передней, прижал руку ее к губам, и перекрестила мгновенным движением его наклоненную голову… A тот между тем слал ей каждый день из Вены, куда переехал из Гмундена и где успел совершенно привлечь на свою сторону графиню Пршехршонщовскую, пламенные и тревожные письма, допытываясь, «в каком положении стоят их дела», напоминая ей о ее «обетах (ses serments)» и заявляя, что невыносимое беспокойство, испытываемое им, заставит его, по всей вероятности, ускорить приезд свой в Петербург. A в Петербурге, в том особом светском кружке, к которому принадлежала графиня, связь ее с Шегедином была уже предметом общих разговоров. О гмунденской «идиллии» первая узнала каким-то чрезвычайным путем графиня Ваханская, находившаяся в ту пору в Биарице, и, вернувшись оттуда, разблаговестила об этой «amusante histoire»22 по всем благоприличным домам столицы, в тот приемный час пред обедом, когда в «интимный кабинет» хозяйки расчесанный франт-слуга в белом галстуке вносит уставляемый на раздвижном столике серебряный tea-kettle^23 с чайным прибором и всяким сладким печеньем… Венгерский дон-Жуан не покидал еще своей квартиры на Ringstrasse, a на набережных Невы уже каждая из «кокодеток» готовилась in petto к состязанию, имевшему конечною целью отбить его у «femme de feu», – между тем как ее, эту счастливицу, резали на кусочки кругом того же tea-kettle и сладкого печенья на раздвижном столике, с тем единодушием завистливого злословия, которым отличается искони изящный петербургский гранмонд. Графине Драхенберг в то же время сообщали те же приятельницы, под видом сердечного участия и предостережения, об «ужасных клеветах», «atroces calomnies», на ее счет, которые они же разносили по городу… «И это пока еще нет его здесь; что же будет, когда он приедет, когда мы с ним как на сцене принуждены будем являться предо всеми ими?» — тревожно думала молодая женщина и все чаще об этом задумывалась… Под владычеством странного чувства находилась она со времени разлуки своей с ним; она, как сказочная царевна, словно только что ушла из очарованного замка, где все дышало обольстительною, но ревнивою, но страшною властью похитившего ее волшебника, и жадно вбирала в себя воздух вновь обретенной ею свободы. Ta власть и любезна была ей, и пугала ее… и с каждым днем все сильнее брало это последнее ощущение верх над первым… Ну да, она любила его, любила несомненно, никого еще до него не любила она так, да и вовек не любила; но ведь эта любовь ее к нему – «рабство»… «Рабство, – докучливо стучало у нее в голове, – он всю тебя хочет, каждый твой помысел, каждое сердечное движение». Он ничего не способен оставить ей, даже для сына… для сына! Он ревновал ее к этому ребенку, он «ненавидел его в душе, потому что не могла же разлюбить его совсем из-за него»… Недаром зовут его «Синею Бородой»: кто знает, сделайся он ее мужем, и дрожь пробегала у нее по телу, «не кончила ли бы и она так, как его первые две жены?..» Ну да, она его любит, но «имеет ли она право отказаться для него от сына… и ото всего»… И когда же? Теперь, когда «политические дела в таком положении», когда муж ее… отец ее ребенка понес свою жизнь на поле сражения… «Нет, нет, я люблю этого человека, но есть минуты, когда надо уметь жертвовать собою…» В одно прекрасное утро графиня Елена Александровна поехала в главное управление Красного Креста, просидела там более часу, вернулась оттуда прямо домой, велела никого не принимать и засела за большое «объяснительное» письмо к графу Шегедину. В письме этом она сообщила ему, что у нее «сердце нестерпимо сжимается при мысли о том, какое впечатление произведут на него ее строки», но что есть в жизни обстоятельства, «des circonstances impérieuses plus fortes que la volonté humaine»24, пред которыми человек должен поневоле смириться, и что под гнет таких обстоятельств попала она вслед за возвращением в отечество. «Нравственная обязанность, падающая на нее, как на лицо, владеющее значительным состоянием, в ту трудную годину, которую переживает ныне Россия, столько же, сколько и желание, заявленное ей в высших сферах (dans les hautes sphères de notre Cour^25), поставили ее в необходимость, пожертвовав крупную сумму на раненых, принять еще лично в заведывание один из госпиталей, устраиваемых Красным Крестом в различных местностях на театре войны за Дунаем (какой именно, она не говорила), и она немедленно должна туда ехать». Она «умоляла» его не сетовать на нее за то, что называла она «печальным, но священным долгом», и отложить «их лучезарные мечты (leurs rêves radieux)» до лучшего будущего… Нелицемерная слеза, действительно выпавшая при этом из глаз нашей графини и размазавшаяся большим кляксом по ее свеженачертанному лиловыми чернилами писанию, должна была, по ее мнению, убедить его самым неотразимым образом в несомненной искренности тех 26-«sentiments douleureux et amers» и жалоб на «sort fatal»-26, на роковую судьбу, отдаляющую момент их свидания «на неопределенное время», которыми заканчивалось ее послание.

Но, получив его, венгерский «тигр» заскрежетал от ярости. Эта «белоснежная» женщина с ее русскими миллионами его покидала, бежала от него, бежала, очевидно, нарочно в район местности, занимаемый русскою армией, куда его не пустят, где ей нечего опасаться его преследования… Но, может быть, еще не поздно, он еще застанет ее в Петербурге, свидится с нею… A свидится – победа останется за ним: он знает власть свою над нею, он возьмет свое, «хотя бы сто тысяч московских чертей, кумушек и соперников стояли между нею и им»… И в тот же день вечером граф Шегедин, угрюмо уткнувшись в угол вагона Венско-Варшавской дороги, катил, новый Язон, добывать ускользнувшее из рук его золотое руно к ледяным берегам Финского залива.

Но он уже не застал там графини, и Lizzy Ваханская, с которою он ранее встречался за границей и к которой, зная о ее дружбе с той, поехал тотчас же по приезде, к немалому ее восхищению, злорадно объявила ему, что она не далее как вчера получила телеграмму от этой 27-«pauvre Llly», которая в настоящую минуту находится в Никополе, «ужасной, нездоровой трущобе, где она рискует потерять белизну своей кожи, son plus beau titre à l’adoration des hommes»-27, домолвила она со своим ехидно-добродушным остроумием.

Шегедин тем не менее еще не потерял надежды. «Женский каприз, славянская бестолковость, жалкая боязнь глупых толков, – объяснял он себе тем или другим мотивом нежданное бегство своей жертвы, – но ей там скоро надоест, он легко убедит ее вернуться». И между тем как общество «кокодеток» à qui mieux mieux^28 расточало пред ним свои соблазны, – он попал в моду с первого же появления своего в гостиной Lizzy; он собирал всякими тонкими путями точные сведения о состоянии, о прошлом, о «специальном» положении графини Драхенберг в свете, об отношениях ее к мужу, – и тем сильнее росло в нем решение овладеть ею во что бы то ни стало, чем яснее становилось для него, что ни «Двор» (он почему-то воображал себе сначала, что Двор может стать между нею и им), ни муж, ни иные «внешние условия» не послужат помехой его желанию, если только она останется верна своим обетам…

Но, к немалому изумлению его и тревоге, она не отвечала на страстные письма, которые продолжал он слать ей каждый день, да и никому не писала, как бы нарочно для того, чтобы лишить его возможности иметь какие-либо о ней вести… Граф Шегедин был человек внезапных и дерзких решений: он собирался ехать в Одессу, a оттуда под чьим-либо паспортом, под видом какого-нибудь агента поставщиков провианта на армию, перебраться за Дунай, отыскать ее… как вдруг какое-то, откуда-то полученное им сообщение заставило его, совершенно неожиданно для всех, мгновенно выехать из Петербурга за границу… Куда? зачем? – осталось тайной, объяснения которой тщетно добивались очарованные им петербургские mondaines^29 у чинов австрийского посольства; транс- и цислейтанские^30 дипломаты отвечали на вопрос загадочными пожатиями плеч и холодными улыбками, причем официально заявляли, что «l’embassade impériale n’en a aucune conaissance»31… Заходили между тем какие-то странные слухи неведомого происхождения, заговорили о «подделке» каких-то австрийских бумаг, о «государственном преступлении», в котором будто бы принимал участие этот недавний любимец петербургских гостиных и раскрытие которого заставило его бежать-де в Америку… Дамы с тем большим негодованием протестовали in corpore^32 против «такой клеветы», чем настоятельнее повторяли ее поклонники их, завидовавшие успехам венгерского «condottiere» в их очаровательной среде…

Весть об этом, поспешно сообщенная в Никополь графинею Ваханскою, Елена Александровна приняла почти равнодушно… Увы, страсть ее к графу Шегедину была для нее в настоящую пору поконченное дело, что немцы называют «ein überwundener Standpunkt»33; она пережита была ею и сдана в архив с тем легким духом, с тою простодушною бессовестностью, на которые имеют особую привилегию женщины. Иными помыслами и впечатлениями полно было ее пылкое воображение. Дело Красного Креста – к которому примкнула она первоначально, видя в нем для себя лично выход из затруднительного положения, – стало теперь в глазах ее делом жизни. Она отдалась ему, сама не зная как, порывисто, мгновенно, с какою-то внезапною жаждой самоотвержения и жертвы, как отдалась венгерцу, все тем же бессознательным побуждением своей впечатлительной природы. Эта изнеженная, избалованная, капризная светская барыня оказалась вдруг самою деятельною распорядительницей, самою неутомимою и усердною сестрой милосердия, проводила дни и ночи в госпитале, перевязывала самые гнойные раны, не морщилась ни пред каким надрывающим зрелищем искалечения, ни пред каким претящим обрядом ухода за больными. Способность преодолевать чувство отвращения, которой отнюдь не подозревала она в себе до тех пор, доставляла ей глубокое внутреннее услаждение. «Я воображаю, что было бы с Lizzi на моем месте!» – говорила она себе с улыбкой торжества и сожаления по адресу приятельницы. Она сыпала деньгами на «своих» раненых, «своих» врачей, «своих» сестер и совершенно искренно была убеждена в ту минуту, что врачевать увечных и недужных «телесно и духовно» было ее настоящим призванием на земле…

Долго ли продолжалось бы в ней это восторженное душевное состояние, сказать трудно, но ее деятельность по Красному Кресту прервана была на третьей же неделе смертью мужа, убитого наповал пулей в грудь… Она все кинула, отправилась на место битвы, испросила разрешения вырыть тело и повезла его в свинцовом гробе чрез всю Россию в замок предков его в Курляндию, где Отто Фердинандович, как стало известно ей по вскрытии пакета с его завещанием, положенного на хранение в полковой ящик, желал быть похороненным в фамильном склепе подле отца своего, убитого под Гроховым в Польскую кампанию в рядах того же полка, во главе которого так же доблестно, как он сам, погиб теперь сын его.

К госпиталю своему графиня более не возвращалась. Пока приводила она в исполнение волю мужа и утешала, сама проливая при этом чистосердечнейшие слезы, его старушку мать, русские войска успели дойти до Сан-Стефано. Война почиталась оконченною… «On n’a plus besoin de moi»34, – решила молодая вдова, у которой, за смертью мужа, оставались на руках заботы об управлении своим огромным состоянием. Не мудрствуя лукаво, она передала это управление пожилому немцу, бухгалтеру, состоявшему у покойного в большом доверии, которого назначила своим главноуправляющим, и первыми вешними днями отправилась с сыном в Швейцарию… «Неприятной встречи» за границей ей опасаться не приходилось: как она узнала, ее «тигр», которого ошибочно считали скрывшимся в Америку, убит был на родине своей, на поединке с редактором одной пештской газеты, опубликовавшей какой-то жестоко позоривший графа Шегедина документ. Извещенный об этом, Шегедин понесся прямо из Петербурга в венгерскую столицу, где нанес диффаматору своему публичное оскорбление и пал затем с простреленным черепом, унося в могилу ключ к разъяснению этой истории, – о ней же в Петербурге имелись весьма смутные сведения, так как прежде всего там в свете никто не читает немецких газет, да и в самых венских листках по этому предмету никаких особых подробностей не заключалось… Какое впечатление произвела эта новая смерть на графиню, не знаем; во всяком случае она окончательно делала ее свободною…

В Люцерне, где сын ее пользовался молочным лечением, она нашла довольно приятное общество, в том числе отставного русского генерала Троекурова с прелестною семнадцатилетнею дочерью. Она тотчас же поспешила познакомиться с ними: девушка наружностью своей и милым нравом очаровала ее с первого раза, a об отце ее она слышала много в Петербурге, как об «элеганте» и покорителе сердец прежних времен. Живых следов этого былого «элегантства» она не могла не признать в нем, но сам он показался ей мрачным и надменным, «un orgueilleux taciturne»35. Он действительно держался относительно ее на строго учтивой ноге и видимо не желал допустить никакой интимности между ею и своею дочерью. Это стало особенно заметно ей со времени приезда в Люцерн одной русской четы.

Графиня Елена Александровна по матери была племянница некоей весьма светской, много принимавшей и любимой в Петербурге старушки, графини Лахницкой, рожденной Буйносовой (муж ее, давно умерший генерал-адъютант, был родной брат Гедвиги Казимировны). У нее познакомилась она в одно прекрасное утро с прибывшею из Москвы, незнакомою ей да тех пор племянницей этой тетки, дочерью ее родного брата, Антониною – «Tony» – Буйносовой, которую старушка выписала к себе на житье, так как, говорила она, вздыхая, на ушко графине Драхенберг, «брат мой совсем разорился, бедной девочке есть нечего дома». Узнав об этом, Елена Александровна по свойственной ей восторженности и мягкости сердца сочла нужным оказать девушке самый горячий прием, стала с первого же раза называть ее «ma cousine» и «ты», хотя, в сущности, ровно никакого родства между ними не было, приглашала постоянно к себе, вывозила на балы, на которых старуха-тетка перестала уже бывать. Действительные двоюродные братья «Тони», сыновья графини Лахницкой, оба женатые и занимавшие уже видные положения, были гораздо менее сочувственно расположены к своей бедной родственнице. Они – да и вообще таково было впечатление, произведенное юною москвичкой в петербургском high life, – находили, что при ее «незавидном материальном положении» она должна была бы чрезвычайною скромностью «se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté»36, a она, напротив, «смотрит и говорит так величаво, будто уверена, что весь мир должен быть у ног ее». На это графиня Драхенберг пламенно возражала, что «Тони тысячу раз права; что в другие, лучшие времена, когда у людей было больше поэзии в сердце, весь мир действительно лежал бы у ног такой красавицы», и старалась доказать это всем молодым людям, 37-«jeunes gens à prendre» своего круга, которым беспрестанно ставила на вид, как «они глупы», не предлагая руки своей и сердца ее «splendide cousine»-37, как выражалась она, «jeunes gens à prendre» отвечали ей на это, смеясь, что кузина ее, без сомнения, хороша на диво, но что она уж «слишком умная и ученая»… У графини за этим опускались руки: ей было хорошо известно, каким пугалом представляются «ум» и «ученость», да еще у женщины, Боже мой! в золотой среде петербургского яхт-клуба… Так прошла целая зима, a в конце ее умерла почти внезапно старушка Лахницкая. За этою смертью Тоня Буйносова оставалась в Петербурге без крова, так как ни один из ее двоюродных братьев не предложил ей поселиться у него в доме. Предложила Елена Александровна. Но девушка не согласилась принять «положение приживалки» у этой мифической родственницы; «а другого, как ни верти», откровенно сказала она ей, «мы с тобою для меня не выкроим».

– Да, ты такая, – задумчиво заметила на это графиня, – для тебя все или ничего.

– A пока придет, – промолвила Тоня, кривя свои побелевшие от внутренней кипени губы, – отправляюсь в Москву на черствый хлеб моего маркиза-папаши.

– И неужели не вернешься более в Петербург?

Красавица глянула прямо в лицо спрашивавшей:

– Вернусь, когда буду хоть наполовину так же богата, как ты.

Она действительно уехала на другой день, и графиня с тех пор совершенно, как говорится, потеряла ее из виду. Друг другу они не писали… Так прошли целые четыре года.

И вот одним сияющим июньским днем, совершая свою обычную утреннюю прогулку в обществе попавшихся ей по дороге Троекуровых, отца и дочери, и недавно представленного ей итальянца, маркиза Каподимонте, увидела она шедшую по аллее навстречу им стройную, очевидно, новоприезжую в Люцерн даму в восхитительном туалете, в котором опытный глаз светской женщины тотчас же признал произведение великого Ворта. «Из Парижа, и непременно русская!» – сказала она себе, взглянула пристальнее…

– Tony! – вскрикнула она в изумлении.

– Я! – ответила та, спокойно улыбаясь и подходя к ней.

Графиня радостно схватила ее за обе руки, прижалась губами к ее щеке.

– Ты здесь… давно ли?.. Замужем… за кем? – вырывались у нее торопливо один за другим вопросы.

– Замужем, да! – коротко ответила дама.

И, оборачиваясь к Троекурову, который, приподняв учтиво шляпу, отходил от них с дочерю под руку:

– Le général ne me reconnaît pas, il paraît^38? – проговорила она веско.

Он чуть-чуть сдвинул брови, но все так же учтиво приподнял шляпу еще раз:

– Узнаю теперь: госпожа Сусальцева, если не ошибаюсь? – ответил он на том же французском языке.

«Су-саль-цева, quel nom cocasse^39!» – пронеслось в голове графини, между тем как молоденькая дочь Троекурова не то тревожно, не то с каким-то жадным любопытством – показалось Елене Александровине – вскидывала на «Тоню» свои лучистые глаза.

– Папа, тебе пора в ванну! – как бы вспомнила она чрез миг, увлекая отца вперед по аллее.

Молодые женщины остались одни.

– Ну рассказывай скорее про себя, рассказывай все, все! – торопливо заговорила графиня Драхенберг, подхватывая «кузину» под руку и усаживая ее рядом с собою на ближайшей скамейке.

Через четверть часа она знала о ней все в главных чертах, дополняя остальное своим фейерверочным воображением. «Tony богата, очень богата теперь… Конечно, au prix d’une mésalliance^40». Ho графиня не видела в этом особенного неудобства. «Родовые предрассудки», говоря демократическим языком, никогда не пускали особенно глубоких корней в мировоззрение русского общества; да и в силу чего держались бы они?

У нас нова рожденьем знатность,

И чем новее, тем знатней^41,

замечено недаром великим поэтом… A графиня Елена Александровна к тому же, столько же из противоречия «балтийскому феодализму» наскучившего ей мужа, сколько из личного убеждения 42-«qu’il faut être de son siècle», издавна почитала и заявляла себя женщиной «либеральною» и безусловною поклонницей новейших прогрессов… Она поэтому тотчас же рассудила, что Tony, выйдя замуж за этого «richissime négociant», поступила как умная женщина, «comme une personne d’esprit, qu’elle est»… что, конечно, довольно неприятно называться madame Sousaltzef и что особу с такою фамилией княгиня Андомская в Петербурге ни за что не допустит перейти за порог своей гостиной… «Mais on peut parfaitement se ficher de la princesse Andomcki après tout-42!» отважно возражала она себе тут же, «а если муж Тони сколько-нибудь приличен, то они со своими миллионами везде будут приняты… Ведь ездят же все к биржевикам Доконаки и Гинекену…»

– Ну вот, ты и добилась своего! – радостно говорила она «кузине». – Помнишь твои слова пред отъездом?.. Так и вышло: из «ничего» «все».

– Не совсем, – проговорила, чуть поморщившись, та и поспешно прибавила, – но главное сделано: я почти в седле (j’ai le pied dans l’étrier)…

Графиня, как бы поймав на лету недоговоренную ею мысль, громко рассмеялась:

– Да, говорят же ведь теперь, что надо только раз уметь выйти замуж, a там…

Появление мужа Тони прервало их разговор. Он произвел на графиню очень благоприятное впечатление. «Слишком плотен, но хорош лицом и одеваться умеет», – решила она по первому взгляду. Когда же на вопрос его жены по-английски, где он был, Сусальцев на том же языке – несколько уличным лондонским акцентом, 43-«avec un accent quelque, peu cockney», не могла не заметить она, – но совершенно свободно ответил, что ходил на почту справляться, не получено ли на их имя писем, poste restante, – светская барыня нашла, что он «совершенно приличен pour un mari»-43, и положила принять его под свое особое покровительство.

Она и чета Сусальцевых стали неразлучны с того дня, виделись с утра до вечера, совершали вместе прогулки по горам и озеру, устраивали пикники на высотах Аксенштайна[23]. К ним обыкновенно присоединялся маркиз Каподимонте, человек очень светский, «приятный», начитанный и умный, ухаживание которого за нашею графиней становилось с каждым днем все заметнее… Она со своей стороны как бы не замечала этого ухаживанья и старалась держаться с обожателем своим тех «товарищеских», чуть-чуть фамильярных приемов, которыми женщина дает чувствовать не нравящемуся ей мужчине, что он «ни на что более претендовать не должен». Она была в те дни в каком-то стихе брезгливости, при котором и салонный flirt и amour de tigre были ей равно противны. «Моя созерцательная жизнь (ma vie contemplative) вполне удовлетворяет меня, и я ничего другого не прошу от судьбы», – говорила она и про себя, и вслух, наслаждаясь совершенно искренно, как всегда это бывало у нее, сознанием объявшего ее теперь полного бесстрастия и соответствовавшим такому настроению ее духа величавым спокойствием окружавшей ее альпийской природы… Маркиз чуть-чуть вздыхал вслед за такими ее заявлениями, но все так же мягко, осторожно и упорно продолжал, выражаясь языком поэтов, сыпать под стопы ее розы своего «ничем не сокрушимого» боготворения. «Allez, cela flatte toujours une femme^44!» – говорила ему по этому поводу в виде поощрения г-жа Сусальцева своим вечно ироническим тоном. Муж ее зато пользовался всяким случаем выражать влюбленному итальянцу свое безграничное к нему сочувствие. Он видимо изучал его и старался подражать изящной непринужденности всего его внешнего склада, его манере покручивать, прищуриваясь, усы, носить шляпу под известным углом наклона и закидывать небрежно ногу одну на другую. При каждой встрече с ним он жал ему в избытке чувства руку с такою силой в своих огромных лапах, что тот каждый раз морщился от боли и отправлял мысленно к черту московского медведя. Сам Сусальцев в обществе играл по большей части в молчанку, но самым внимательным образом прислушивался к занимательным рассказам много видевшего маркиза и к «умным разговорам», ими вызываемым, заявляя о принимаемом ими в них интересе одобрительным кивком или значительною усмешкой в пору, – иной раз целою несложною, но правильно произнесенною фразой… «Он по-французски плох и жены боится», – давно решено было графиней; но когда шла у нее речь о ее protégé^45 с другими, она самым серьезным тоном говорила о нем как о человеке, поглощенном обширными экономическими предприятиями, и которому постоянная забота об этих «предприятиях» мешает принимать участие «comme il l’aurait pu à nos frivoles causeries mondaines»46.

С Троекуровыми отношения графини со времени приезда Сусальцевых как бы совсем прекратились. Она не могла не заметить, что ее компания не приходилась по вкусу ни отцу, ни дочери; встречаясь с нею на прогулке, они холодно раскланивались и проходили мимо не останавливаясь. Сусальцев при этих встречах, как бы движимый невольным чувством почтения, скидал поспешно первый шляпу с головы и отвешивал им низкий поклон…

– Вы могли бы быть менее усердны в ваших учтивостях! – желчно отрезала ему однажды жена по этому случаю.

Он слегка покраснел.

– Что же, человек почтенный, – пролепетал он, – и девица дочь его опять…

– Такая же противная фуфыря, как он сам! – перебила она.

Он замолк.

– У тебя что-то с ними есть, Tony, – вмешалась графиня, – vous ne vous aimez pas, pourquoi^47?

– Я к ним совершенно равнодушна, – уронила та в ответ с высокомерным и презрительным движением губ, – но имела la malchance^48 внушить несчастную страсть одному жалкому господину, которого monsieur de Troekourof прочил в мужья своей царевне, и они мне вдвоем этого простить не могут.

– Вы его знаете? – быстро обернулась графиня к Сусальцеву.

– Кого это-с? – спросил недоумело тот.

– A вот этого, которого жена ваша называет «жалким господином».

– Знаю-с, – широко осклабился он.

– И что же он, в самом деле жалкий?

– Ничего не «жалкий», – возразил он, самодовольно встряхивая плечом, – весьма даже благоприличный, по-моему, и вполне комильфотный молодой человек… A, впрочем, как вам известно, ваши женские вкусы с нашими редко когда сходятся.

Графиня зорко вскинула глазами на него, на «кузину» и громко рассмеялась.

– 49-Oh, les maris! – вскликнула она, отвечая на какую-то пробежавшую у нее в голове мысль и заметив подходившего к ним в эту минуту маркиза. – Ah, voici notre ami Capodimonte-49! Что же, решено, куда мы отправляемся?.. – Дело шло о решении, куда ехать всею компанией из Люцерна, где всем начинало становиться скучно. Сусальцевы уже второй год проводили за границей, переезжая из Парижа в Швейцарию или на какие-нибудь германские воды и обратно. Дела давно звали мужа в Россию, но он все медлил отъездом: очень уж хорошо жилось ему, очень уж «лестны» были для него успехи жены на «чужой стороне». A успехи ее были несомненны. В том пестром, легко доступном Вавилоне всевозможных «племен, наречий, состояний», что именуется парижским светом, где плебейские звуки ее фамилии «Sou-sal-zef», возглашаемые huissier^50 в серебряной цепи на пороге блестящей залы, не шокировали ничьего иноземного уха, a красота, роскошные туалеты и широкое русское хлебосольство ее мужа приманивали в ее дом на обеды и вечера целые тучи поклонников, льстецов и прихлебателей, – она с первого появления своего попала в звезды первой величины. Без нее не обходились ни один праздник, ни одна «première» (первое представление) в театре; Etincelle[24] в «Figaro» чуть не каждую неделю распространялась в детальном изложении о необыкновенных кружевах, тканях, шляпках и уборах, 51-«marqués au coin du goût le plus pur et le-plus distingué», в которых «tout Paris» мог ее видеть на таком-то рауте, бале или приеме нового члена в Académie française; все иностранные sommités и высочества из «Almanach de Gotha»-51, попадающие в постоянно движущийся калейдоскоп «великого града (la grande ville)», спешили представляться ей и расточали ей то, что Пушкин, говоря о Вольтере[25], называл «земных богов напитком»52… Но все это не удовлетворяло ее лично. В натуре ее было презирать то, что легко ей доставалось. Она презирала этот окружавший ее сброд нажившихся вчера богачей изо всех стран вселенной, аристократических имен, носимых людьми с лакейскою наружностью, лавочников, состоящих в звании республиканских министров, весь этот мир цинической рекламы, всепоглощающей корысти и пустозвонства без конца… Роскошь, в которой купалась она (они прожили тысяч триста с половиной за это время), приедалась ей; ей хотелось чего-то другого, власти, влияния, значения. Положение, приобретенное ею, представлялось ей чем-то «не настоящим», самозванным, ему недоставало санкции Петербурга. Ее влекло туда, в этот угрюмый, «скучный Петербург», знакомый по одному лишь сезону, проведенному ею там, и не оставивший в ней особенно отрадных воспоминаний, но в котором, говорила себе она, «есть по крайней мере une vraie société^53, общество, к которому принадлежит она по рождению, и роль в котором, казалось ей почему-то, может действительно польстить самолюбию женщины»… Так или иначе, она чувствовала какой-то внутренний зуд «попробовать Петербурга». И чем труднее, сознавала она, было для нее теперь быть снова признанною (réacceptée) там «своею» при том имени, которое она носит, при том муже, «которого она дала себе», тем сильнее сказывалась в ней жажда борьбы и чаяния победы. Она исподволь готовила к ней свои подходы, улавливала в свои тенета всех петербургских перелетных птиц из крупных, завязывая нити «дружеских» отношений с ними, для чего laisser-aller^54 парижской жизни представляло ей полное удобство… Игру свою вела она с чрезвычайным искусством. Лукаво холодный задор ее кокетства производил на тех редких избранных, для которых почитала она нужным прибегать к нему, неотразимое обаяние, между тем как безупречная tenue ее в свете, та самая величавость ее приемов, в которой обвиняли ее в петербургских гостиных, когда она была девушкой, и которую теперь находили совершенно уместною в ее положении замужней, красивой и «независимой» (то есть богатой) женщины, вызывала одобрение со стороны самых 55-collets montés из ее соотечественниц. «C’est une femme très bien-55!» возглашали они хором, многодумно кивая челами…

Сама княгиная Андомская, которая, по мнению графини Драхенберг, «не дозволила бы в Петербурге госпоже Сусальцевой перейти за порог ее гостиной», – княгиня Андомская, от преизбытка важности не произносившая уже более буквы а, заменив ее буквою е, как требующею более умеренного раскрытия челюстей, встретившись с нею, с тою же madame Sousaltzef, у английского посла в Париже, протянула ей три пальца и, изобразив на своем 56-couperosé лице нечто вроде намерения улыбки, произнесла почти слышно: Il y é longtemps que vous héhitez Péris-56!.. Да, рассуждала Tony, у нее уже теперь успел образоваться – «a далее еще более будет» – достаточно обширный круг отношений в петербургском grand monde, чтобы иметь ей право надеятся, что, когда она переедет туда, все успеют уже приобыкнуть к ее «невозможной фамилии»… Останется все-таки муж, конечно… Но ведь это неудобство отвратимо: мужа «можно будет там просто не показывать»…

Встреча с Elly Драхенберг являлась для нее новым, очень веским шансом для этого чаемого ею в будущем преуспеяния своего в Петербурге. Ей нужна была именно «так поставленная» в тамошнем свете, с таким решительным характером и такою «горячею головой (tête ardente)» женщина, чтобы послужить ей верным лоцманом, 57-«pour la piloter» между всяких подводных утесов, которые даже при самых счастливых условиях могли бы все-таки встретиться ей на пути. И она обеими руками ухватилась за нее. Графиня в свою очередь была очень рада ей. Она ценила в Тоне ее решительность, ее невозмутимый aplomb-57 и саркастический, чтобы не сказать прямо презрительный, взгляд на жизнь и на людей, представлявшийся молодой вдове такою «силой» сравнительно со способностью к «вечным иллюзиям», которую она торжественно признавала за собою.

– Остается знать, кто из нас счастливее? – говорила ей графиня.

– Счастья нет и вовсе, – коротко ответила на это та.

– О!.. – могла только вскрикнуть графиня. – Ты не веришь в счастье?

– Его нет, повторяю; есть известное состояние духа, как говорится, при котором тебе менее скверно, чем обыкновенно; есть условия жизни, ставящие тебя в возможность менее страдать, чем другие люди; но то абсолютное, всестороннее удовлетворение, которое разумеется под названием счастья, – вещь несуществующая, да и немыслимая.

Elly пристально уперлась ей взглядом в лицо:

– Tu est trop savante, vois-tu^58, Tony, и ты никогда, видно, не любила!

– Никогда, это правда, – чуть ухмыльнулась Сусальцева, – a ты?

Графиня вся как бы ушла в себя, глубоко вздохнула и медленно повела головою сверху вниз.

– Ну а что же Каподимонте! – продолжала насмешливо «кузина».

Elly быстро вскинулась и замахала рукой:

– Ах, нет, такого не нужно!..

– Какого же тебе надо?

– Уж не знаю, право… Никого не нужно теперь, никого! – решила она, громко рассмеявшись.

III

«Кузины» уже вторую неделю жили в Венеции, куда приехали с итальянских озер, где прожили месяца полтора, побывав и в Лугано[26], и в Белладжио[27], и на Isola-Bella[28]. Графиня все так же, как и в Люцерне, восторженно наслаждалась там природой. Здесь, в «столице Адриатики», присоединилось к этому восхищение искусством. Врожденное в ней чувство изящного никогда еще не сказывалось у нее с такою силой, не охватывало ее так цепко и так алчно. Она по целым часам с дрожавшими на ресницах слезами умиления простаивала пред мадоннами Gian[29] Bellini^1 в церкви dél Redentore (Спасителя) и готова была каждый раз чуть не расцеловать жидкобородого капуцина, указывавшего ей на них костлявым, страшно грязным пальцем все с тою же своею заученною фразой: Sono i fiori della pittura veneziana (это цвет венецианской живописи); она «не хотела уходить» со внутреннего двора palazzo дожей и уверяла, что «велит принести себя сюда пред часом смертным, чтоб отдать Богу душу на ступенях Scala dei Giganti^2, унося таким образом в небо последнее впечатление того прекраснейшего, что создано человеком на этой земле». Tony снисходительно только улыбалась «фантастическим бредням, fantaisies saugrenues^3» своей приятельницы. Сама она, по ее выражению, «дозволяла возить себя смотреть то, что, говорят, непременно будто нужно видеть», прибавляя к этому с какою-то торжествующею презрительностью: «Я ровно ничего не понимаю в этой старой мазне, но что-нибудь надо же делать: буду ездить смотреть на эту „мазню“»… Она, в сущности, очень скучала в Венеции, но не решалась уезжать. В Биариц, во-первых, куда она по требованию моды ездила купаться два года сряду, было слишком рано, a во-вторых, сюда, как узнала она по газетам, должен был на днях приехать князь Иоанн, высокое лицо, с которым ей очень хотелось и было удобно познакомиться здесь (он должен был пробыть в Венеции несколько дней), где поневоле «каждый день будешь встречаться на площади Святого Марка», и которого к тому же Elly давно и хорошо знает, a следовательно, представит ей… «а там уже она знает, как повести дело»… И madame Sousaltzef, «от нечего делать покамест», принялась вместо купанья в шумных волнах океана ездить каждый день на Лидо погружаться в мирные струи адриатического побережья, куда возила с собою, по просьбе кузины, ее девятилетнего сына, которому такие же ванны предписаны были доктором. Их обыкновенно сопровождали на пароходе туда и обратно муж ее и офицер Вермичелла, ожидавшие, пока она и мальчик выйдут из воды, на широкой деревянной террасе кафе-ресторана, устроенного на сваях над самым морем наряду с купальнями, попивая сироп из сока тамаринда пополам с коньяком и обмениваясь веселыми речами на мифическом французском языке. Этим способом скучающая барышня нашла возможность убивать большую часть утра, из которого «без этого она не знала бы, что делать»… Тем временем графиня в сопровождении маркиза Каподимонте плавала в гондоле по всем каналам и каналеттам запустелого города, обозревая подробно каждую его достопримечательность, отыскивая в магазинах и лавчонках антиквариев всякое художественное старье, к которому разыгралась у нее теперь настоящая страсть. Маркиз, как это нередко случается встретить в Италии в среде людей его круга и возраста, был тонкий и начитанный знаток художеств и оказывал своей «прекрасной спутнице» настоящие услуги, предостерегая ее против тех ухищренных обманов, которым подвергаются богатые дилетанты из иностранцев при покупках этого рода, научая ее распознавать отличительные признаки руки действительного «артиста» и знакомя ее по этому случаю с целою историей искусства в его отечестве в различных проявлениях его и фазисах. Молодая вдова слушала его с жадным вниманием, называла «homme charmant» и благодарно жала ему руки. Поощренный этим, он пытался не раз заговаривать о своих «чувствах», – но она решительно отклоняла все подобные изъявления. Она все еще находилась в полосе «бесстрастия»… Да и помимо того ей, как говорила она Тоне, «не такого было нужно». Маркиз, конечно, был одарен всякими привлекательными качествами: он был и вполне светский – тонкий и благовоспитанный – и почти ученый человек; наружность его была изящная, «distinguée», черные глаза блестели как у двадцатилетнего юноши, говорил он и «рассказывал» с замечательным красноречием и горячностью; он даже, она не сомневалась, действительно любил ее, – «конечно, ее большое состояние имелось им в виду, но и сама она, ее blanche nature du Nord^4», как выражался он, «возбуждала в нем страстное чувство» – она это видела по его глазам… Но это не представляло для нее ничего нового; это было в ее понятии что-то среднее между любовью того, «тигра», и тем «тепленьким», чего до оскомины, в течение десяти лет сряду наслушалась она в Петербурге от свитских генералов… Она все это «наизусть знала», она «насквозь видела ce cher marquis»… Нет, Gian Bellini, Веронез, Palma Vecchio^5 и вся эта «феериическая декорация неба, моря и старых дворцов, – вот все, все, что ей теперь нужно!..»

Вчерашний случай – этот «интересный émigré politique^6, которого Tony непременно знает», – откинул ее вдруг в сторону ото всех тех волшебств природы и искусств, созерцание которых поглощало воображение ее все это последнее время. Ей жадно, до боли жадно захотелось теперь открыть тайну любви, le secret d’amour, она не сомневалась, существовавшую между «этою ледяною Tony и тем белокурым», бежавшим с дальнего севера чрез темные леса, где спас его «ce flacon de cognac», подарок женщины, его любившей… «Он был, может быть, первым единственным предметом ее, Тони, и, разлученная с ним, она решилась выйти de désespoir^7 за своего… Сусальцева… Или, может быть, тот жестоко обманул ее, и она тогда с досады, par dépit»… Во всяком случае она, Elly Драхенберг, узнает непременно эту тайну. Tony – замкнутый замок, от нее ничего не добьешься: но он, этот молодой человек… маркиз его непременно отыщет и привезет, она пригласит его, – сыну ее действительно надо начать учиться хорошенько родному языку, – пригласит давать ему уроки, она приголубит его («je l’apprivoiserai»), внушит ему доверие, дружбу… О, она все узнает, что его касается, всю его эпопею любовную и политическую, «toute son épopée amoureuse et politique»…

Она даже проснулась сегодня ранее обыкновенного, завтракала – что не всегда случалось у нее – с сыном и воспитателем его, мистером Уардом, совершенно деревянным англичанином лет сорока, и объявила им, что «нашла для Никса русского учителя, так как очень стыдно, что он до сих пор почти совсем не умеет писать по-русски», причем не то вопросительно, не то тревожно глянула в лицо Уарда, как бы желая прочесть на нем впечатление, какое могло произвести на него это известие. Но ровно ничего не прочла она в этом лице: англичанин, не подымая глаз, продолжал уписывать свою баранью котлетку.

– Он молодой, этот новый учитель, мама? – с любопытством спросил ее зато Никс по-русски, и этот вопрос как бы несколько почему-то смутил ее.

– Что тебе до того, молодой он или старый? – сказала она, усмехаясь. – Все равно надо тебе будет с ним учиться, и хорошо учиться.

– Ах, как же можно, – возразил мальчик, – с молодым мне гораздо будет веселее, чем с mister Уардом; тебе тоже, правда, мама?

Графиня даже покраснела слегка:

– Ты все вздор болтаешь, Никс!..

Она отправила его после завтрака гулять со своим англичанином в Giardino Reale (королевский сад) и в ожидании маркиза, являвшегося к ней обыкновенно между полуднем и часом с программой «экскурсии», предполагавшейся ими на тот день, уселась на балконе своего appartement в бельэтаже, выходившего на Riva dei Schiavoni. Очаровательнейший вид Венеции открывался с этого балкона. Прямо насупротив его, над широким водным пространством, заворачивающим крутым изгибом вправо в Джудекку, облитые блеском итальянского утра, словно любуясь отражением своим в изумрудном зеркале влаги, победно возносились изящные купола Santa Maria della Salute и San Georgia Maggiore; над башенкой таможни золотая Фортуна с зеленым шаром под ногой отчетливо вырисовывалась в разреженном воздухе; высоко, под яркою голубизной неба, висели недвижно легкие и белые как пух клубы облачков, будто не решаясь расстаться с этим чудным краем земли, a ниже, виясь над высокими черными гребнями скользивших по лагуне гондол, реяли большие морские птицы серо-молочного цвета, сверкая на солнце серебристыми оконечностями своих длинных и сильных крыльев…

Графиня, защищенная от солнечных лучей полотном опущенной над балконом маркизы, глядела не отрываясь на эту уже привычную ей картину, прислушиваясь невольно к доносившемуся до нее вечному гулу речей и смеха баркаролов (лодочников) на ближайшей пристани, к зазывным крикам продавщиц рыбы и фруктов… «Что же за праздник для глаз должен был быть здесь, – невольно проносилось у нее в голове, – когда помимо всего этого корабли со всех окраин мира везли свои сокровища царственным купцам этого волшебного города, когда из окон этих разрушающихся теперь дворцов вывешивались на диво толпе многоценные ковры и ткани Востока, и сами они, и дочери их, и жены, и все, и все население облечены были во всю эту разнояркость цветов и живописность покроя эпохи Возрождения, которые так обаятельно глядят на нас с исторических полотен в palazzo дожей, из рам портретов Тициана!.. Увы, я родилась слишком поздно, мне надо было увидеть свет здесь, тогда… j’aurais été peut être une seconde Catherine Cornaro^8, o которой говорил вчера маркиз», – вспомнила она, насмешливо улыбнувшись по собственному своему адресу.

A глаза ее между тем как бы машинально приковывались к каждой из гондол, пристававших к Riva dei Schiavoni. В каждом лице, подымавшемся с пристани на набережную, она чаяла увидать маркиза…

Пушечный выстрел на площади Святого Марка уже довольно давно известил город о полудне, a его все еще не было. Молодую женщину начинало разбирать нетерпение.

Но вот, кинув случайно взгляд по направлению Пиацеты, она увидала его, всходившего по мраморным ступеням… Он был не один: рядом с ним легкою, молодою поступью под широкополою шляпой на голове шагал ее вчерашний незнакомец, «l’objet de Tony». Она его сейчас узнала… У нее даже сердце слегка забилось: она никак не ожидала, чтобы маркиз «так поспешил исполнить ее поручение»…

A Каподимонте в свою очередь, прищуривая глаза от солнца, не отводил их, с приближением к Hôtel Danielli, от балкона, на котором еще издали, под низко опускавшимися фестонами маркизы, отличил он облаченный в белый батист, по-утреннему, силуэт предмета своей страсти… Подойдя к самому балкону, он поднял глаза и, притронувшись к шляпе, спросил снизу:

– Vous êtes visible, comtesse^9?

В голосе его она тотчас же почуяла какое-то раздражение.

– Toujours pour vous, cher marquis^10, – поспешила она ответить с оттенком чуть не нежности в звуке голоса, слегка свешиваясь к нему головой через перила и быстрым взглядом окидывая тонкий облик его спутника.

Тот, не подымая на нее глаз, стоял внизу с видом полнейшего безучастия к этому разговору и рассеянно глядел куда-то в сторону.

Маркиз проговорил ему несколько слов, притронулся еще раз к шляпе и быстро вошел в двери отеля. Молодой человек, видимо замедляя шаги, последовал за ним.

«Pas empressé du tout, et l’autre – furieux^11, – сказала себе co внутренним смехом графиня, – интересно знать – почему?..»

Она занимала целый аппартамент в пять или шесть комнат, из которых первая с лестницы служила чем-то в роде приемной, где постоянно дежурил курьер ее Джиакомино.

– Маркиз Каподимонте, – доложил он теперь, появляясь на пороге гостиной, куда только что прошла с балкона его госпожа.

– С ним еще кто-то? – как бы небрежно спросила она.

– Si, eccelenza^12, но его сиятельство приказал доложить только о себе.

– Просите!.. «Не хочет ли он мне сделать сцену?» – подумала она, и брови ее озабоченно сжались.

Она не ошибалась. Едва ступив в комнату и отвесив ей преувеличенно учтивый поклон, Каподимонте начал:

– Графиня, я исполнил ваше приказание, чтоб дать вам новое доказательство моей нелицемерной преданности и дружбы к вам: я отыскал… и привел сюда этого господина, которого вы… желали видеть. Но я желаю, со своей стороны, чтобы вы (он видимо едва сдерживал клокотавшую в нем досаду), чтобы вы не думали, что провести меня легко…

– Из чего же вы заключили, что я могу это думать? – прервала его она тоном холодного достоинства, вопросительно в то же время подымая на него глаза.

Он продолжал более спокойно, но с язвительным оттенком в выражении:

– Вы говорили мне, что ищете учителя вашего языка для сына и что вы… случайно… узнали, что есть такой здесь, в Венеции… Из ваших слов следовало заключить, что вы никакого понятия об этом учителе не имеете, никогда в лицо его не видели, не знаете его фамилии.

– Все это правда; что же дальше? – перебила она его опять.

– Но тем не менее адрес этого таинственного незнакомца, – все так же случайно, конечно, – вам был известен, и по этому адресу я, повинуясь вашему желанию, отыскал его… и нашел не учителя, а…

– A кого же?

– 13-Un beau jeune homme, – хихикнул насилованно маркиз, – qui ne m’a pas le moindrement l’air d’un marchand de participes-13 (который нисколько, по-моему, не похож на учителя).

– Почему же это вам так кажется? – резко выговорила графиня; она начинала сердится…

Он так и вперил горящие зрачки свои в ее лицо.

– Потому что это тот самый молодой человек, который вчера на серенате сидел в гондоле рядом с нашею и с которого вы все время глаз не спускали!..

– Вы видели! – помимо воли, неудержимо вырвалось у нее.

– Видел, – с горечью воскликнул он, – и еще вчера догадывался… a теперь мне это совершенно ясно…

Она вдруг, к немалому его удивлению, разразилась громким смехом:

– Что вам ясно, vilain jaloux^14? Что вы видели? Ничего вы настоящего не видели и не догадываетесь…

Он недоумело глядел на нее…

– 15-Eh bien, c’est vrai, он сидел там подле нас в гондоле, и я слышала его разговор с товарищем и узнала, что он – я вам поверю его тайну: вы, я знаю, не выдадите ни его, ни меня – un réfugié politique-15, – но я, клянусь вам, видела его вчера в первый раз в жизни… Я узнала тоже из этого разговора, что он приехал сюда с одним русским семейством в качестве учителя, и подумала действительно о моем сыне… – Она как бы запнулась на миг…

– И только? – подчеркнул Каподимонте, не отводя от нее тревожного взгляда.

– Нет, я не хочу скрывать от вас, – молвила она, широко улыбаясь своими пышными и свежими губами, – есть одно обстоятельство, возбуждающее во мне большой интерес к этому молодому человеку… Но не по отношению ко мне лично, уверяю вас! – поспешно примолвила она, слагая крестообразно, для вящего убеждения его, руки свои на груди. – Тут другое лицо заинтересовано.

– Кто же? – так же поспешно спросил он.

– Я не назову… не могу назвать вам ее… Я и сама, впрочем, ничего не знаю и подозреваю только… Я для этого и хотела познакомиться с ним… Я должна убедиться… Попросите его войти, пожалуйста, вы оставили его там se morfondre avec mon courrier^16 в передней: ведь это неучтиво…

На выразительном лице маркиза сказалось страдание.

– Я ничего не понял из ваших объяснений, – печально молвил он, – но я должен, я хочу вам верить: вы пожелали ближе узнать этого никогда до вчерашнего вечера вами не виданного молодого человека не из какого-либо личного чувства, a единственно из любопытства. Положим так, но я осмелюсь вам напомнить, что любопытство, – подчеркнул он, – погубило на этом свете не одну женщину.

– 17-La vieille histoire de grand’mère Eve, – рассмеялась она в ответ, пожимая плечами, – будьте покойны, я ученая, je suis bien apprise-17… Подите, приведите мне его сюда!

Маркиз глубоко вздохнул, поклонился и пошел за «ним».

IV

Die Kälte kann wahrlieh brennen Wie Feuer^1.

Heine.

Чрез несколько минут графиня и маркиз вышли вместе в гостиную.

– Графиня, – начал официальным тоном маркиз, – позвольте вам представить monsieur… monsieur Po… Pos-pe-lof, si je prononce juste^2, – выговорил он с некоторым трудом.

– Juste, – подтвердил тот, как бы снисходительно кивнув головой.

Графиня из-под полуопущенных ресниц окинула его недолгим, но зорким взглядом, указывая ему в то же время на кресло подле себя учтивым движением руки. Дневной свет, при котором видела она его теперь, дозволил ей отчетливо рассмотреть его правильные, бледные черты, – «будто слегка полинявшие краски на пастелевом портрете, – сказала себе она, – острый блеск его серых зрачков, тонкий и нервный склад всей его наружности… Она осталась довольна. «Il doit être de bonne famille^3, – сложилось у нее тут же заключение, – и многое успел перечувствовать на своем веку»…

Маркиз уселся на легоньком стуле, уставив его так, чтоб иметь возможность равно следить за выражением лиц хозяйки и своего спутника, и заговорил опять:

– Вы меня просили, графиня, справиться, возможно ли вам будет найти в Венеции un professeur de langage russe^4 для вашего сына, и я… после многих неудачных попыток, – подчеркнул он лукаво, – имел счастье узнать о monsieur Pos-pe-lof… которого и упросил сегодня побывать со мною у вас.

– Bien merci, cher marquis^5! – не дала ему продолжать она и, обращаясь к «профессору»: – Вы давно уже здесь? – спросила она по-русски.

– Нет, не очень, – выговорил он словно нехотя.

– И давно из России?

– Я в Вене пред этим жил, – уклончиво и морщась ответил он, ему видимо не нравились эти вопросы.

Но она продолжала:

– Вы здесь одни или с кем-нибудь?..

– Я приехал с одним семейством, но они должны были вернуться в Россию, a я… предпочел остаться…

– Вы давали уроки… в этом семействе?

– Давал.

– Русского языка?

– Русского языка… да и всего, в сущости, – чуть-чуть улыбнулся он опять, – дети еще только в гимназию готовились.

«Улыбается, точно снисходит; une nature fière^6, я очень люблю это в мужчинах», – пронеслось в голове нашей графини.

– Мой сын тоже маленький, – громко заговорила она, – ему всего девять лет. У него англичанин… но я бы хотела, чтоб он начал русскую грамматику и арифметику тоже en russe^7… и если бы вы согласились…

Она договорила, взглянув на молодого человека чуть не молящим взглядом.

Он только головой качнул: что же, мол, извольте, если этого вам так хочется.

– Он очень добрый и способный мальчик, вы увидите… Он ушел теперь гулять с mister Уардом, но сейчас должен вернуться… Я непременно хочу показать его вам…

Поспелов опять молча повел головой.

– Вы учились в университете, не правда ли? – спросила она его вдруг.

– Д-да, – пропустил он сквозь зубы и с запинкой, не ушедшею от ее внимания.

– В петербургском?

– Н-нет… в московском.

– Вы там многих знаете… в Москве?

– То есть, кого же это?.. Из вашего круга никого не знаю, – счел он нужным, и притом несколько грубовато, пояснить ей.

– Нет, я спросила вас потому, что здесь… в этом же отеле… живет одна московская… родня мне…

Он глядел на нее, будто говоря: «какое мне до этого дело?»

«Погоди же, – молвила она мысленно в свою очередь, – что вот ты сейчас скажешь?»

– Madame Sousaltzef, Antonine, рожденная Буйносова… Вы не слыхали о ней?

Она пристально, жадно глядела ему теперь в лицо… Лицо это мгновенно дрогнуло, – она это видела, «ясно видела», – едва произнесла она имя «Tony», глаза метнули искру, брови тесно сжались как бы от напряжения мозга над ворвавшеюся в него докучливою мыслью. Но он тотчас же оправился, вскинул голову и глянул в свою очеред ей в глаза не то пытливым, не то вопрошающим взглядом.

– Нет, не слыхал; a что? – выговорил он совершенно твердо и спокойно.

Она же сконфузилась теперь.

– Tony… Madame Sousaltzef… настоящая красавица, – пролепетала она, – и обращает этим на себя общее внимание… Я думала, вы могли с нею где-нибудь встретиться… хотя бы здесь, в Венеции… Но вы говорите, что вы еще очень недавно здесь…

Поспелов, не отвечая, глядел на нее все тем же смущавшим ее взглядом.

Она отвернулась от него к маркизу. Он сидел насупясь, отчасти обиженный этим продолжительным ее разговором на непонятном ему языке, еще более досадуя на живую игру физиономии молодой вдовы, которая, совершенно основательно рассуждал он, имела бы совсем иной вид, если б y нее с этим «réfugié russe»8 шел разговор об условиях найма его в учители ее сыну.

– Je parlais à monsieur de l’exquise beauté de ma cousine Tony^9, – сказала она ему, как-то особенно усмехаясь.

«А! – тотчас же сообразил тонкий итальянец. – Мне дается понимать, что la cousine и есть та особа, о которой она мне говорила; но она не проведет меня: господин этот интересует ее лично, a не косвенно, по отношению к другой. Una perfida commedia è questo^10, предательскую комедию разыгрывает она со мной». И губы его даже побелели от ревнивой досады.

Но губы эти любезно усмехались в то же время.

– Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony^11, – говорил он по адресу чаемого им соперника.

Ho тот, с видимым желанием положить конец этим речам, обратился к хозяйке с вопросом по-русски:

– В какое заведение полагаете вы нужным подготовить вашего сына?

Вопрос этот застал ее врасплох.

– Я, признаюсь вам, до сих пор об этом еще серьезно не думала. Мальчик мой записан в Пажеский корпус, но он до сих пор все еще не укрепился здоровьем, и я боюсь, что он вообще для военной службы не будет годиться. В таком случае надо будет его в лицей…

– Само собою! – иронически как бы сорвалось с языка Поспелова.

– Что это значит? – изумилась она.

– Значит, что куда же поступить сыну вашему, как не в привилегированное заведение! – подчеркнул он с прежним невозмутимым выражением в лице.

– Вы… – она приостановилась на миг. – Vous êtes démocrate^12?

– В молодом поколении вы аристократических убеждений не найдете, – коротко ответил он с полупрезрительным движением губ.

– Я знаю… Я сама du reste… je suis très libérale d’opinions^13, – промолвила графиня и даже веско кивнула сверху вниз, в виде вящего подтверждения своих слов.

– Да, – вмешался маркиз, – и это меня всегда удивляло в русских женщинах.

– Удивляло? – повторила она. – Это должно было бы вас радовать, мне кажется, вас, чуть не поплатившегося жизнью за свободу…

– Не за женскую во всяком случае, – засмеялся он, – эмансипация женщин, то есть обезличение, то есть опошление женской обособленности, – это не только конец всякой поэзии, это еще конец всей человеческой цивилизации.

– Reste à savoir^14, – заметил на это Поспелов чистейшим французским акцентом, – насколько эта «поэзия цивилизации» дала хлеба голодающим человеческим массам.

И этот акцент, и мысль, выраженная в его фразе, совсем подкупили графиню: она одобрительно и быстро закивала головой.

– Да, это большой вопрос! – промолвила она глубокомысленным тоном, который был столько же необычен, сколько забавно мил в ее устах.

Маркиза это еще пуще взорвало. Глаза его загорелись, он готовил громоносное возражение… Но в это же время в восхитительном утреннем платье из soie écrue^15, обшитом кружевами и большими голубыми бантами, под широкою соломенною шляпой, кругом которой бежала пышная гарнитура из белых и голубых перьев, показалась в растворившейся двери соседней комнаты Антонина Дмитриевна Сусальцева.

– Никс здесь? – спросила она с порога, не входя. – Bonjour, marquis!..

Он сидел прямо в полосе света, вырвавшегося с улицы сквозь продольную щель не совсем притворенных половинок двери, выходившей на балкон (все жалюзи окон, по обычаю теплых стран, в эти часы дня были опущены), и Сусальцева его одного в первую минуту различала в полутьме покоя.

Он с учтивым поклоном поднялся с места в ответ ей.

– Никс сейчас вернется… Да войди же, Tony! – послышался ей тут же голос графини, сидевшей спиной к балкону.

Антонина Дмитриевна сделала несколько шагов вперед по направлению к ней.

– Ma chère Tony, позволь тебе представить соотечественника, monsieur Поспелова, – проговорила та, как бы намеренно растягивая слова, указывая рукой на сидевшего против нее молодого человека, которого скрывала до тех пор от глаз вошедшей высокая спинка его кресла.

Он и Сусальцева обернулись в то же время лицом друг к другу…

У нее мгновенно дрогнули приподнявшиеся веки и побелели губы; глубокая морщина сложилась между бровями Поспелова… Ho coup de théâtre^16, которого ожидала графиня Драхенберг, не случилось. Они глянули друг другу в глаза – и разом поняли друг друга. «Я для всех – незнакомый тебе человек, – сказал ей тягучий, чуть не грозный взгляд его. – Мне только этого и нужно», – ответили ему ее холодные глаза. И с банальною полуулыбкой светской женщины, которой представляют в гостиной ничем для нее не интересного незнакомца, она небрежно склонила голову, не ожидая его поклона, молча прошла к столу подле хозяйки, села и протянула руку за сигареткой к вазочке из венецианского стекла, стоявшей на этом столе.

«Mon effet est manqué^17! – досадливо пронеслось в голове графини. – Они, очевидно, оба умеют необыкновенно владеть собою и успели – она после вчерашней серенаты, он после того, что я сегодня говорила о ней (и к чему я говорила!), – приготовиться к возможной встрече не у меня, так в ином месте… Но они недаром сейчас так взглянули друг на друга! Я прочла в их глазах: ils se connaissent, ils se sont aimés^18 и хотят скрыть этот бывший роман свой ото всего света»… И более чем когда-либо заговорило в ней желание «aller au fond de ce mystère, проникнуть в самую глубь тайны»…

– Monsieur Поспелов так добр, что соглашается давать уроки моему Никсу, – сказала она громко.

Сусальцева, ни на кого не глядя, вынула восковую спичку из коробочки миланского изделия с раскрашенным изображением какой-то сцены из «Niccolo de’Lapi»[30], закурила папироску и уронила медленно с губ:

– Если б y меня были дети, я бы их ранее десяти лет ровно ничему не учила.

– Ceci est de l’exagération, madam^20, – заметил ей смеясь маркиз, который в свою очередь наблюдал внимательно за нею и «réfugié russe», и точно так же, как и предмет его страсти, уловил «подозрительное» выражение обмененных ими в первую минуту взглядов. «La rossa ha forse raggion, рыжая (то есть графиня Драхенберг) права, быть может, в своих предположениях», говорил он себе радостно в эту минуту, «и не обманывала меня, говоря о другой»…

– A вы не находите, – продолжала между тем «кузина» все на том же французском языке, щурясь на Поспелова с каким-то иронически вызывающим выражением на лице, – что это раннее учение ни к чему в сущности не нужных вещей вызывается почти всегда гораздо более капризом маменек (des mamans), чем действительною потребностью детей?

«Это в мой огород; она, кажется, начинает ревновать меня», – и графиня с бессознательным вопросом на глазах повела ими на маркиза Каподимонте… Она прочла в его улыбке подтверждение своей догадке, и ей стало вдруг как-то необычайно весело…

«Змея! – думал в то же время эмигрант. – Пользуется тем, что я ее тут при всех оборвать не могу, и подпускает свои шпильки…»

– Это зависит… – начал было он громко, но вбежавший в эту минуту в комнату кудрявый и красивый мальчик, сын графини, избавил его от досадливой необходимости продолжать.

– I am ready, aunty, я готов, тетя! – восклицал на бегу Никс, кидаясь к Антонине Дмитриевне.

– Никс, поди сюда! – кликнула его мать.

И, оборачивая к себе спиной, она указала ему на сидевших против нее мужчин:

– Ты видишь ces messieurs? кланяйся!

Мальчик послушно шаркнул ножкой, протягивая ручонку маркизу, и, обернувшись тут же к матери, спросил робко и вполголоса:

– Who is this other gentleman, m’a (кто этот другой господин, мама)?

– Поди познакомься с monsieur Поспеловым, – ласково толкнула она его вперед, – ты с ним будешь учиться писать порядочно по-русски… не так, как теперь ты пишешь, что мне даже стыдно за тебя…

Сусальцева поспешно поднялась со своего места и, прерывая ее:

– Однако нам пора, Никс, пароход сейчас пойдет…

– Mister Ward уже пошел туда и твой husband (муж) тоже, – воскликнул мальчик и кинулся из комнаты, так и не познакомившись с «monsieur Поспеловым»…

Графиня поднялась в свою очередь проводить уходившую за ним «кузину» (она сгорала нетерпением «остаться с нею минутку наедине»).

– Послушай, – сказала она, как только очутились они в соседней комнате, схватывая ее за руку, – ты должна мне все, все рассказать!..

– Что это «все»?

И «Tony» мгновенно нахмурилась, как небо в сентябре.

– Tu connais ce jeune homme^21… и ты… Ты в ссоре с ним теперь?..

– Откуда ты это взяла?

– Ты была с ним так неучтива сейчас!.. On n’est impertinente comme cela qu’avec un homme qu’on a aimé^22.

– Et avec ceux que l’on veut vous imposer^23! – гневно отрезала Сусальцева, не глядя на нее и торопливо выходя в коридор.

Вернувшись опять на свое место в гостиной, графиня почувствовала себя вдруг как бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общего разговора не могло установиться между ею и двумя ее собеседниками, из которых один – нужно ли называть маркиза? – очевидно все более и более тяготился присутствием другого. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпеливое покусывание им своих прекрасных усов, которые он нервным движением то и дело забирал как-то вниз нижнею губой…

Он и заговорил первый, с видимою целью выжить того, «другого».

– Графиня, я ничего не говорил о ваших условиях à monsieur Pospelof, так как вы же мне не сообщали…

Она, вся покраснев, быстро прервала его:

– Oh, mon Dieu, это совершенно будет зависеть от monsieur Поспелова… Я заранее согласна на все…

– Я получал у Бортнянских 150 франков в месяц… на всем готовом, – примолвил как бы нехотя молодой человек (ему, видимо, точно так же было неприятно говорить об «условиях»).

– Так мало! – воскликнула графиня. – Я не смею вам предложить («Une si jolie tournure et parlant si bien le français^24!» – проносилось у нее в голове), – но мне кажется… ведь я бы желала, чтобы вы каждый день давали час урока Никсу… мне кажется, что по… по 10 франков за час… Напасть за границей на хорошего русского преподавателя – это такая находка!.. И вы мне сделаете удовольствие, не правда ли? – сказала она по-русски и как-то очень торопясь, – приходить кушать с нами: мы всегда и завтракаем, и обедаем, сын мой, mister Ward и я, одни, – чуть-чуть подчеркнула она, – здесь в моем appartement…

Он как бы подозрительно глянул на нее исподлобья, помолчал и по минутном размышлении:

– Это, пожалуй, все вместе гонорар и чрезмерный составит… не соответствующий настоящей цене труда… A впрочем, как вам угодно, – сказал он чрез миг под набегом какой-то новой мысли, – я согласен.

Он прищурился и повел взглядом в сторону. Она в свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчания.

– Я позволю себе напомнить вам, графиня, – заговорил опять маркиз (его опять начинала охватывать ревность), – что вы сегодня собирались ехать со мною смотреть портрет Cesare Borgia в Fondaco de Turchi[31].

– Ах, да!.. но мы успеем! – пролепетала она…

Поспелов тотчас поднялся с места со шляпой в руке:

– Когда же приходить на первый урок? – спросил он обрывисто.

– Да завтра же… Непременно завтра, – вскликнула она, и опять так же поспешно и по-русски: – a сегодня вечером приходите на музыку, на площадь Святого Марка; я там буду… Мне так бы хотелось поговорить с вами… о Никсе, – но теперь неловко, – произнесла она веско, намекая на присутствие третьего лица и с оттенком дружеской доверчивости в тоне.

Тон этот, впрочем, насколько дано ей было прочесть на лице, не произвел никакого подкупающего впечатления на «интересного эмигранта». Он все так же безучастно поглядел на нее, склонил голову, холодно пожал ее руку, еще холоднее притронулся к протянувшимся тут же к нему с торопливою любезностью пальцам маркиза и, не сказав ни да ни нет на приглашение молодой женщины, медленно и молча вышел из комнаты.

Едва смолкли шаги его за дверью, графиня с каким-то строгим выражением в чертах повернулась всем телом к маркизу:

– Avez vous compris maintenant^25?

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Relativement à madame Tony?.. Oui, il y a quelque chose. Mais quoi^26 то есть что именно? – спросил он напирая.

Графиня как бы жалостливо глянула ему в лицо, пожала плечом и быстро поднялась с места:

– Едемте в ваш Fondaco de Turchi!..

V

– Ad augusta.

– Per angusta.

– Les morts nous servent^1.

V. Hugo. «Hernani». Acte IV, sc. III.

В Hôtel Bauer, куда прямо вернулся наш эмигрант от графини Драхенберг, дебелый, похожий на пивной котел и от пива и шнапса сизо-красного цвета немец-«Portier», постоянно отноеившийся свысока к «бедному черту, armer Teufel», занимавшему самый скромный, тесный и мрачный нумер во всей гостинице, внушительно заявил ему, что его спрашивал «какой-то подозрительный малый чуть не в лохмотьях, ein liederlicher Kerl», изъясняющийся на каком-то «никому неведомом диалекте», и изъявлял желание ожидать его, des Herrn Pospelof^2, возвращения в его комнате, но что он, «Portier», разумеется, ввиду возложенной на него прямой обязанности «оберегать покой и имущественную целость высокоуважаемых господ (der hochgeachteten Herrschaften), в отеле пребывающих», не пустил эту «сволочь (Lumpgesindel)», – несомненно-де «приходившую просить милостыни», – даже на лестницу подняться, вслед за чем тот просил, «насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, из его путаницы», передать г. Поспелову, что ему очень нужно его видеть и что он будет ожидать его поблизости, на площадке пред церковью San-Moise.

Поспелов, внезапно вспылив (он тотчас же догадался, кто его спрашивал), резко ответил на это, что к нему приходил не какой-то «Kerl», a добрый его приятель, и что он в свою очередь просит на будущее время, «пока только останется сам жить в этой немецкой трущобе», пускать это лицо к нему в нумер, «без дурацких умствований», во всякое время дня и ночи… И тут же, заключив по рассвирепевшему мгновенно лицу немца-цербера, что на такую откровенную речь его тот отпустит ему немедленную реплику, нечто вроде того, что ты, мол, такая же «сволочь» и «нищий», как твой приятель, он поспешил выйти из сеней и быстрыми шагами направился к San-Moise. Он не ошибся: там, усевшись на верхней ступени маленькой пристани протекающего мимо церкви канала, прямо насупротив дома, занимаемого русским в Венеции консулом, ожидал его Волк, в своей помятой, с порванными долями шляпе и истасканных действительно до «лохмотьев» пальто и нижнем платье.

Он был страшно, в буквальном значении этого слова, дурен собою, с какими-то негритянскими, шлепающими губами, грубо мясистым носом, переломленным посредине вследствие падения в детстве, и зловеще выглядывавшими из-под низко нависших бровей узкими и хищными глазами (этим глазам своим и крупным, острым зубам, способным, казалось, перегрызть надвое за один раз самую твердую сапожную подошву, он и одолжен был своим прозвищем Волка). Роста он был невысокого, плотно сложен: толстые синие жилы, разбегавшиеся по его огромным, коричневато-красным рукам, походили на веревки или на какое-то изображение сети речных притоков на географической карте большого масштаба. Целая шапка мохнатых, жестких, как конские, и вспутанных волос спускалась ему почти на самые глаза… «Натолкнется на тебя в лесу баба, от страха помрет», – подшучивали над этою наружностью его товарищи… Но он не последнюю роль играл между этими товарищами в общем их деле…

Он был неповоротлив и медлителен в своих движениях, и Поспелов тотчас же заключил о значительности того, что имел ему сообщить Волк, по той необычной ему поспешности, с которою тот поднялся на ноги, завидев его, и пошел к нему навстречу.

– Читать на здешнем языке можешь? – было его первым словом. И, быстро вытащив из кармана смятый лист вышедшего в тот же день нумера «Gazetta di Venezia», ткнул пальцем на отдел телеграмм. – Гляди тут, из Петербурга…

Поспелов итальянского языка не знал, но по сродству его с хорошо знакомым ему французским языком тотчас же разобрал и понял сообщавшееся здесь известие.

– «Сегодня, в 9 часов утра»… – начал он переводить задрожавшим от волнения голосом…

– То есть, вчера это, значит, – пояснил скороговоркой Волк, – ихнего 16-го, нашего 4-го числа.

– «На прогулке, начальник русской политической полиции и генерал-адъютант Императора, Мезенцов^3, убит неизвестными людьми. Преступники успели скрыться»… Это наших дело! – вскликнул тут же Поспелов с загоревшимися мгновенно глазами.

Волк не счел даже нужным ответить: он повел только на товарища не то торжествующим, не то презрительным взглядом: «какое же, мол, может быть в этом сомнение!..»

– «Am-ma-zato»4, – перечел Поспелов слово, корня которого он не находил во французском языке, – я, может быть, не так понял: он, может быть, только ранен — значит?..

– Убит, – грозным тоном отрезал тот, – на пароходе моем механик сказывал, «killed» говорит, и даже рукой показал, как когда кого ножом… Killed слово я знаю.

– Удачнее еще, значит, чем с Треповым вышло, – нервно засмеялся на это его собеседник.

– Известно, мужская рука; да еще если кинжалом…

– A как ты думаешь, чья? чья именно? Я полагаю, что…

– Полагаешь, так держи про себя! – сердито прервал его Волк. – Для дела безразлично.

Молодой человек моргнул несколько смущенно веками и примолвил уже как бы невольно:

– И ушли… «скрылись»… В белый день… Молодцы!..

– Не выдаст никто… общественное сочувствие… Верочкин процесс^5 показал, – ронял медленно слова свои Волк в ответ с таким выражением на лице, что «все-то это тебе еще объяснять надо»…

– Да, – кивнул утвердительно Поспелов, – особенно теперь, когда правительство так осрамило себя на этой войне… и в Берлине^6… Наступил самый настоящий момент активной борьбы… Ведь у них, очевидно, это теперь систематически организовано, по верхам пошли, намеченные: Трепов, теперь Мезенцов…

Безобразный рот Волка растянулся в широкую, зверскую усмешку (так должны ухмыляться шакалы, почуяв запах падали):

– По горлам всех пройтись надо, понятно! – прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Товарищ его видимо разгорался все сильнее в свою очередь.

– Ведь это открытое объявление войны! – воскликнул он. – Убийством этим социалистическая молодежь смело кидает перчатку в лицо автократии… Наконец-то, наконец!.. – он судорожно и радостно потирал себе руки. – И если она не сдастся теперь, так ведь и повыше достать можно…

Он оборвал вдруг и бессознательно обвел кругом себя глазами… Но все было тихо на безлюдной площади. Лишь старый бедняк, отставной гондольер[32], кормящийся чентезимами[33] от, «buona mano»7, подачки гос под, гондолы которых подтягивал он багром к пристани, дремал на ступеньках с этим своим багром в морщинистых руках, пригреваемый горячим солнцем, да издали с канала доносился от времени до времени тот протяжно гортанный, специально свойственный местным баркаролам, крик, которым, во избежание столкновений, дают они о себе знать собратьям, пред заворотом в то или другое из бесконечных колен водных протоков Венеции: «Тхе-е-у!..»

Волк молчал, тупо уставя глаза в грудь товарища; только мясистые губы подергивала та же усмешка хищного зверя, чующего запах трупа…

– Ведь они там замышляют теперь, действуют, борятся, Волк, – начал снова Поспелов волнуясь, – a мы тут с тобою, бесполезные, задыхаемся в бездействии!..

– Я сегодня вечером еду, – коротко сказал тот.

– В Россию?..

– В Женеву. Справки, первое, навести нужно… a там само собою…

– И я с тобой. К черту мою графиню с ее гонораром! – вырвалось каким-то неудержимым и веселым взрывом у Поспелова.

Узенькие глаза Волка так и впились ему в лицо:

– Какая графиня?

– Мне тут опять кондиция выходит: мальчишку учить.

– Во! – пропустил сквозь зубы тот. – Русские?

– Фамилия немецкая, только она русская.

– «Она», кто это, то есть?

– Графиня эта, мальчишки мать.

– A муж?

– Мужа нет: она – вдова.

– Во! – повторил как бы машинально Волк. – Молодая?

– На вид моложе меня кажет, – улыбнулся почему-то невольно Поспелов, – a, впрочем, кто ж их разберет, светских этих…

– Попал-то как к ней?

– А уж это у нее спроси! Отродясь и фамилии ее не слыхивал: Драхенберг, петербургская… Не думал я, не гадал, является нынче утром в мой отель итальянец какой-то, маркиз; велит просить меня в салон, что очень, мол, ему нужно переговорить со мною… Ну вот, с этим самым предложением пришел, что одна, мол, его знакомая, ваша, говорит, «компатриотка», ищет преподавателя русского языка для маленького сына, и что он, узнав, что я в этом качестве приехал сюда с одним русским семейством…

– Ты и отправился? – перебил его Волк.

– Повел он меня сам.

– Ну?

– Я и пошел за ним, – засмеялся Поспелов озабоченному виду, с которым внимал ему товарищ.

– И порешили?

– Да… ведь я еще не знал… что… – молвил молодой человек, как бы оправдываясь.

Но собеседник его не дал ему продолжать:

– Кондиции как?

– И не ожидал даже! Сама по 10 франков за час урока предложила, а урок каждый день и кормежка от нее же.

– Ишь ты! – вдумчиво пропустил Волк и чавкнул бессознательно челюстью, как бы вкушая инстинктивно всю ту сладость «кормежки», которая ожидала товарища за столом графини. – Богачка, значит?

– По обстановке судя, и очень даже… Да и итальянец этот, маркиз, намекнул как-то про это… Сам-то он, как я понял, виды на нее имеет, – усмехнулся еще раз Поспелов.

– А молодой сам-то?

– Ну, нет! Молодится из последнего, видать, а на макушке-то уж редко и в бороде седью пробивает. Только шельма, видно, прожженная, эксплуататор…

– А ты не дозволь! – нежданно проговорил Волк.

Поспелов с изумлением взглянул на него:

– Это как же?..

Тот в свою очередь повел на него прежним, пренебрежительным взглядом: «ничего, мол, ты сам сообразить не в состоянии»…

– Дело-то, кажись, ясное, – медленно протянул он, – аристократке этой аманта^8 требуется, не из старья, а из свежатины, само собой; денег на него жалеть она не будет, что хошь проси, только по вкусу придись…

Поспелов понял и весь вспыхнул:

– Что ж это ты мне, – воскликнул он с сердцем, – сойтись с женщиной из-за денег предлагаешь!..

– А хоша бы! – грубым мужицким языком отрезал Волк. – Аль не нравится занятие?.. А ведь баб-то, почитай, немало на своем веку загубил, – примолвил он, хихикнув. И в его прищурившихся в щелочку, с каким-то неумолимым выражением глазах можно было прочесть и решительный приказ Поспелову, и злорадное чувство торжества над человеком, которому Волк почитал себя вправе предлагать унизительную роль, и тайную зависть к этому молодому, красивому товарищу, которому такую роль можно было предложить.

Поспелов отвернулся от него и проговорил поспешно и досадливо:

– Я на свинство не пойду, и еду с тобою сегодня в Женеву, благо на проезд и жратву дорогой денег хватит, – добавил он, стараясь перейти на шутливый тон.

– Да ты что, черт тебя подери, – услышал он вдруг зашипевшую как у змеи речь Волка, – ты революционер, аль нет? Ты в свое удовольствие жить думаешь, аль нашему делу служить?

– Я оттого и хочу ехать с тобою, – горячо возразил молодой человек, – что хочу служить ему…

Но Волк не слушал его:

– В нашем деле нет «свинства», кроме измены ему! – говорил он грозно, и пена закипала в углах его безобразных губ, – что на пользу его, то и свято. Ты дворянский-то гонор свой в печку кинь, коли хочешь честным революционером быть! Все против врагов добро, все пригодно; какое в руках средство есть, тем и орудуй: подвохом ли, насилием, страхом или лаской, все едино, – пока не настанет час, когда передушит их всех до одного социальная революция!..

Это был какой-то дикий, бешеный порыв, полуискренний, полурассчитанный на эффект, – один из тех, которыми угрюмый, тупо-молчаливый по обыкновению Волк «бил» в известных случаях «наверняка» в той среде, к коей принадлежал он и где слыл за человека с «огромным запасом воли» и большою «организаторскою способностью»; в эту свою «способность» прежде всех верил он сам… У Волка было самое настоящее «революционное прошлое»: родом из мещан, он был студент Петровской академии в пору 9-«Нечаевской истории», каким-то чудом не попал в число заведомых участников ее, принадлежал потом к кружкам Долгушина и Чайковского и в так называемом «Жихаревском» процессе-9 имел честь очутиться в числе тех десяти избранных из 193 призванных, которых «гуманнейшее» судилище отечественных сенаторов увидело себя скрепя сердце вынужденным сослать в Сибирь… Он был на несколько лет старее того, кто теперь назывался Поспеловым и которого он же, лет за пять назад, вовлек в «дело революции». Он привык издавна тешиться «рабским» подчинением ему, «вахлаку», как любил он называть себя с особого рода гордостью, этого барчука-молодчика, и замеченное им теперь в нем какое-то «своеволие» взорвало его.

– Голубого енарала устранили, – продолжал он, – так у тебя и слюни потекли. Вот, мол, поеду, сейчас, и на мою долю выпадет героем себя показать… А если в тебе там вовсе не нуждаются?.. Что ты тут знаешь, из архангельских лесов вернувшись?.. Я сам в Россию теперь прямо не пру (Поспелова так и покоробило от этого «я сам», ясно указывавшего на расстояние, которое отделяло положение его от положения Волка в «революционной» иерархии), а еду добывать языка, что там и как: указание будет – отправлюсь. А так, зря, – он дернул плечом, – спасибо никто не скажет… В ловкачах недостатка у них нет (то есть «поболее тебя людей умелых», прочел опять Поспелов в глазных щелочках Волка), – уж чего желать лучше: в белый день, посередь столицы, ножом пропороли и ушли!

И голос Волка дрогнул от внутреннего чувства удовлетворения.

– А что им средства нужны, – подчеркнул он, – так ты этого, конечно, не разумеешь, а мне оно из самого этого факта явствует. «Скрылись», сказано. Как скрылись? Не бегом же: городовые кинулись бы, захватили бы тут же… Значит, в экипаже, лошади добрые, не у извозчика взятые, и не чьи-нибудь господские опять, – по ним тотчас бы на след напали. Лошади свои, значит, были, купленные, и экипаж. На все на это денег немало пошло… И если дальше, все более и более средств понадобится… Средства всегда для нашего дела нужны! – вдруг оборвавши, махнул он рукой, как бы почитая бесполезным излагать громко далее роившиеся в голове его соображения. – Понимаешь теперь?

Поспелов молчал; авторитетный тон, с которым обращался к нему Волк, одновременно и возмущал, и как бы порабощал его внутренно.

– Понимаешь теперь, что от тебя требуется? – веско повторил тот.

– Послушай, Волк, – начал молодой человек, встряхнувшись, – ведь это же одна твоя фантазия! Из того, что барыня эта пригласила меня на уроки к сыну, далеко еще не следует, чтоб она…

Он как бы застыдился договорить, и в то же время каким-то «лучом, просящимся во тьму»[34], пронесся в его памяти свежий облик графини Драхенберг с ее пышными губами, и под ухом его точно зазвучал ласковый голос, говоривший ему: «приходите вечером на площадь Святого Марка; мне очень хочется переговорить с вами»…

– Приложи труд! На баб язык-то у тебя медовый, известно! – цинически опять хихикнул Волк. – Станового дочку, что бежать-то тебе помогла, сумел окрутить ведь?

– Так там прежде всего дело убеждения было, – поспешно возразил Поспелов, – я ее пред тем в нашу веру совсем обратить успел.

Глаза Волка так и запрыгали:

– А тут тебе кто ж мешает! Бабы-то все на один лад, как если только добре примется ловкий молодчик… А тем тебе чести более будет, как если аристократка. Сам же ты, дворянский сын, все эти барские выкрутасы проделывать можешь… Послушай, Володька, – начал он вдруг горячим и как бы ласкательным тоном (голова его, видимо, работала над целым планом, мгновенно возникшим теперь в ней), – тут может для тебя дело большое выйти, выдвинуться в глазах всей партии можешь, крупное положение занять!.. Привлечь эту твою барыню к нашему делу, воспользоваться средствами ее, связями, – богатая штука! Ведь там на верхах-то тоже горючего материала немало: подожги лишь умеючи – вспыхнет!..

– Она мне сказала, что она очень «либеральна», – как-то невольно вырвалось у Поспелова.

Волк презрительно подобрал свои огромные губы:

– Ну, это мы «либеральство-то» ихнее знаем – гроша медного не стоит, фарисейство поганое одно!.. А ты в настоящее ее введи, в самую суть, чтобы вняла она и прониклась…

– Время все же нужно было бы на это, – раздумчиво молвил Поспелов, – а долго ли она тут думает остаться – не известно… Да и оттерли бы, пожалуй…

– Кто это?

– Да мало ли! – неопределенно уронил он, и краска чуть-чуть выступила на его бледные щеки. Он почему-то не счел нужным сообщать товарищу о г-же Сусальцевой, которую именно имел в виду, говоря о возможности быть «оттертым».

Тот повел на него подозрительным взглядом, но не счел нужным в свою очередь выразить громко то, что думал в эту минуту.

– Ну, твоя забота! – quasi-равнодушно произнес он. – А только повторяю: большое дело может выйти, помни!..

– Так ты решительно не хочешь, чтоб я с тобой ехал? – воскликнул молодой человек.

– Сказано раз! – как топором отрубил Волк. – Урок тебе задан – орудуй!

Поспелов безмолвно приподнял плечи и опустился, как бы подшибленный этим разговором, на верхнюю ступеньку пристани, на которой дремал с багром своим в руке старик-гондольер… Но в душе его, рядом с оскорбительным сознанием нравственной подчиненности своей, журчало, как ручеек весной, что-то ему еще неясное, но тихо убаюкивающее, примешивавшееся к мысли о «заданном ему уроке»…

Волк поглядел сверху вниз на склонившегося как бы к ногам его товарища, и глаза его будто усмехнулись… «Хороший денек выдался» ему сегодня… Он чувствовал себя снова силой в той обычной ему области нелепо злой и судорожной деятельности, из которой исторгла его ссылка и к которой возвращался он теперь при открывавшихся его «делу» новых, широких горизонтах. Пред ним в воображении развивался целый ряд «неслыханных», имевших поразить «весь мир» дерзостью своею «предприятий», которым может, – должно будет, поправился он мысленно, – положить начало «великое событие» 4 августа в Петербурге. Он предвкушал вескость той роли, которая неминуемо должна будет пасть на его долю в этих «предприятиях», – и его животно-алчное самолюбие торжествовало заранее. Слепое покорство «барчука» служило ему теперь как бы мерилом того значения, какое примет он там, «на месте», среди коноводов «движения»… «Подвиг удивительный, бесспорно, – проносилось у него в голове, – миллионы людей содрогнутся от ужаса, прочтя сегодняшнюю телеграмму; но сам-то подвиг, может быть, и даже более чем вероятно, – лишь изолированный факт, но истекающий из общей, ясно определенной и последовательной программы». А она-то именно и нужна, нужна сильная, твердо сплоченная «организация»… «Но они — он их всех знает – никогда не могли добиться ничего подобного». Он один, Волк, способен создать такую «организацию» и встать во главе «всего»…

Размышления эти навели его на какое-то светлое — если только допустить, что оно могло быть у него, – настроение духа; он почти весело заговорил с товарищем:

– Ты на меня, Володька, полагаю, за поручение печаловаться не станешь; кормежка будет тебе сладкая, прочее занятие и того сладчай…

– Я не для этого вступал в партию! – с новою досадой в голосе вскликнул белокурый эмигрант.

– Понадобишься на иное – вызовем! – с покровительственным оттенком в тоне возразил ему Волк. – Может, все потроха скоро потребуются; на то идет… Что удрал-то ты, – наши в Женеве знают?

– Я еще из Вены Михайле и Вейсу писал; не отвечали.

– Может, и нет их там… А в Вене из наших кто?

– Полячек и Арончик… Арончик мне и место у этих Бортнянских сыскал, – а то чуть было с голоду совсем не околел…

Волк качнул головой:

– Отъешься теперь… Гляди ж, орудуй – большое дело!.. Дней чрез пять жди письма. Может, шифром напишу, как если что особенное… Ключ помнишь?

– Старый?

– Известно… Инструкцию тебе пришлем… Ну, а теперь прощавай!

– Куда же ты?

Поспелов вскочил на ноги…

Но Волк, не отвечая, заворачивал уже за угол церкви.

Молодой человек недоумело глядел ему вослед… «А насчет денег как, есть ли у него? – проносилось у него в голове. – Я бы мог ему дать из последних, а там получить за уроки, хоть вперед, всегда можно… Так ведь нужны бы они ему были, он бы просто сказал: „дай!“ Проводить его поехать вечером разве?.. А если он на это да еще грубостью мне ответит: „что за нежности, скажет, при нашей бедности!..“ „Сильная натура!“» – как бы объяснил себе тут же Поспелов, – и тут же вздохнул каким-то бессознательным вздохом облегчения, увидав себя одного на площади вместе со стариком гондольером, все так же сладко дремавшим на солнце со ржавым багром в своих руках.

VI

Над piazza di San-Магсо – этим, по выражению Наполеона I, «салоном, которому одно солнце достойно служить люстрой», – сиял полный месяц светлей, чем дневное светило в полунощных странах. Бронзовые вулканы на Тогге dell’Orologio[35] прогудели молотами своими по колоколу десять часов, и за последним их ударом военный итальянский оркестр, только что отыгравший, под гром рукоплесканий теснившейся кругом него толпы, какое-то увлекательное испанское jaleof собрав пульпеты и ноты и закинув за спину валторны и трубы, отправился вспять в свои казармы, мерно и гулко ударяя по мраморным плитам грубыми подошвами пехотных полуботинок[36]. Толпа разбрелась вслед за ними, и только величавая тень, падавшая от Campanile (колокольни Св. Марка), чернела теперь на сплошной пелене лунного света, обливавшего площадь. Но под длинными аркадами обрамляющих ее «Старых» и «Новых» Прокураторий горели огни фонарей и ярко освещенных магазинов, сновали еще с остатками товара на лотках продавцы confetti (засахаренных плодов), набеленные и нарумяненные по самые волосы fioraie (торговки букетами) подносили с умильными улыбками свои розаны и гвоздики под нос прохожим, да охрипший уже до сипоты газетчик выкрикивал напоследях: «„Tempo“, signori, „Tempo“, Capitano Fracassa, Messagiere, ben arrivati da Roma»[37].

Насупротив кафе-ресторана «Quadro», наполовину под аркадами, наполовину выступив стульями на площадь, вокруг вынесенных туда двух-трех столиков с мраморными досками расположилось общество, состояв шее из лиц, уже знакомых читателю, и некоторых других, которых мы поспешим ему представить.

Между графиней Драхенберг и г-жей Сусальцевой, составлявшими центр круга, с моноклем в правом глазу, в цилиндре на полулысой голове, уткнувшись бесстрастным лицом в созерцание ботинки своей правой ноги, горизонтально вскинутой на левую, сидел одутлый и неказистый русский дипломат из «новейших», барон Кеммерер, только что прибывший «на отдых» с Берлинского конгресса. Это был один из тех, вечно скучающих и наводящих собою невыносимую скуку индивидуумов, которых, именно потому, должно быть, что они так скучны самим себе и другим, вы неизбежно встречаете повсюду, где люди собираются с целью по возможности весело провести время. В Париже, Стокгольме, Вене, куда ни кидала барона его служебная одиссея, он всюду производил впечатление «пудовика», но зато повсюду он всех знал и все его знали; нигде не бывало праздника, интимного вечера, детского бала, куда, словно под каким-то неизбежным гнетом обстоятельств, не сочли бы необходимым пригласить в числе первых барона Кеммерера… Он приехал лишь сегодня утром, но успел уже отыскать в Венеции и посетить с полдюжины знакомых, в том числе графиню Драхенберг, которая собиралась в эту минуту отправиться en pique-nique отобедать со своим обществом у «Quadro» и таким образом как бы вынуждена была пригласить и новоприезжего соотечественника (они после обеда все тут и остались, по-итальянски, предаваться на чистом воздухе dolce far niente^2).

Совершенную противоположность ему представлял сидевший против Сусальцевой у столика за кружкой лимонной воды, из которой он то и дело отпивал глотки в пылу разговора, крепко сложенный барин, лет сорока восьми, с огненного цвета бородой лопатой, почти такого же цвета загорелым лицом под мягкою черною шляпой, которая в жару беседы сдвинулась ему на самый затылок, и с подвязанною широким черным платком левою рукой. Звали его князь Пужбольский[38]. Он участвовал в войне за Балканами, поступив в ряды глубокой армии тем же прапорщиком, каким вышел из нее по окончании Крымской кампании, был ранен под Плевной, пользовался в том госпитале Красного Креста, где одно время распоряжалась графиня Елена Александровна (он приходился ей каким-то родственником по отцу), и по заключении Сан-Стефанского договора очутился опять в своей роли перелетной птицы, тем же старым и разоренным холостяком, страстным любителем искусства и неисправимым болтуном и спорщиком. Он только часа два тому назад вернулся из Падуи, куда ездил специально «взглядывать еще раз (Пужбольский все так же плохо справлялся с глагольными формами родного языка) на божественные фрески Джотто^3 в церкви Madonna dell’Arena», – и так неистово доказывал теперь маркизу Каподимонте, что из них «Страшный суд» писан самим великим maestro, a не «каким-нибудь ученичком его, Taddei Gaddi^4», как утверждал тот, будто дело шло в эту минуту о судьбе целой его жизни.

Маркиз в свою очередь вел прения несколько более нетерпеливо, чем это было в его привычках. Его внутренно глубоко раздражала «эта рыжая русская сирена» в ее вдовьих тканях, которая, казалось ему, «никогда еще не была так соблазнительна, как нынче, в эту светлую ночь, с ее озаренным луной, каким-то необычайно радостным лицом»… Нет, он «положительно никогда еще не видел у нее такого лица»… И, «что она ни говори», он знает, откуда это лицо. Вот он сидит за нею – «ее эмигрант»: он тут сейчас «бродил (andava vagando) у музыки, нисколько, по-видимому, не намереваясь или даже не осмеливаясь подойти к их компании, но она следила за ним глазами – он, Каподимонте, хорошо это видел, – и позвала его, не стесняясь, громко, с тою чертовскою развязностью, какою владеют все эти русские (questa desinvoltura di tutti diavoli ch’hanno questi Russi), и посадила за собою на стул, и то и дело теперь оборачивается к нему с какими-то речами на их проклятом языке». «Рег Dio^5, есть от чего с ума сойти!» – восклицал внутренно маркиз, между тем как Пужбольский, завладев окончательно речью и теми невероятными прыжками, которыми отличался его разговор, перескочив неожиданно от Джотто и Таддео Гадди к римским катакомбам, a от катакомб 6-к Мамелюкам-Бахаритам, с каким-то страстным визгом в голосе доказывал в этот момент своему собеседнику «огромное влияние персидской культуры на искусство египтян в царствование Псамметиха II-6 и его наследников».

– Знаете что, ведь это очень скучно, ваш ученый диспут, messieurs, – перебила его не стесняясь, – «и на самом интересном месте», сказал он себе досадливо, – г-жа Сусальцева (он был только что представлен ей графиней), поднося руку в лиловой перчатке к своему зевнувшему рту.

Неизбежный офицер Вермичелла, сидевший подле нее и которому разговор о Бахаритах и Псамметихе II казался тоже невыносимо скучным, с торжеством поглядел теперь на мужа красавицы, уместившегося за столиком рядом с ним:

– Gabbato il seccatore[39]! – фыркнул он чуть слышно ему на ухо.

Тот не понял слов, но доверчиво подмигнул и ущипнул в знак сочувствия приятеля своего за локоть так, что бедный Вермичелла чуть не взвизгнул.

Пужбольский хотел ответить чем-нибудь «колким», но не нашел, как всегда это бывало с ним в таких случаях, слегка смутился и только сдвинул нервным движением свою пуховую шляпу с затылка на самые глаза.

– «Temp o», capitano Fracassa, ben arrivati da Roma! – прохрипел над самою головой его проходивший мимо газетчик.

Он вздрогнул нервно от этого голоса, сердито обернулся, – но тут же, сунув два пальца в карман жилета, вытащил оттуда десять centesimi и протянул их продавцу.

– Второй день не знаю, что творится в мире, – проговорил он, в виде объяснения, ни к кому не обращаясь особенно, – что говорит телеграф?

Он развернул нумер «Tempo», нагнулся к столику, на котором горела свеча в стеклянном колпаке в виде тюльпана… и вдруг вскрикнул.

– Qu’est ce qu’il y a^7? – вскрикнула в свою очередь испуганно графиня.

– Мезенцов убит! – едва имел он силу выговорить…

– Seigneur mon Dieu^8!..

Все головы кругом невольным движением словно принагнуло к нему, как ветром колосья на ниве; все они теперь были бледны, как и он сам. Только на красивом, но глупом лице офицера Вермичеллы изображалось детское недоумение: «chè cosa (что такое)?»

– Как убит, что… Читайте, читайте текст! – залепетали кругом словно чем-то сдавленные голоса.

Пужбольский прочел, переводя по-французски и комментируя уже с пылающими от негодования глазами:

– En plein jour, au centre de la capitale^9!..

И, вспомнив вдруг о том, что тут в их обществе и по соседству сидели иностранцы, завизжал на своем фантастическом русском языке:

– И эти негодяишки, ces misérables, успели скрываться, – им позволили скрываться, убегнуть… Тут не было, видать, ни полиции, ни кого… Это только у нас, 10-dans la chère matouchkà, возможны des choses pareilles-10!..

Быстрым и острым как молния, никем не замеченным в общей тревоге взглядом обменялись г-жа Сусальцева и сидевший за стулом графини «эмигрант». «Это ваша братия сотворила? – словно говорила она. – А если б и так!» – ответили ей мгновенно сверкнувшие глаза его.

– Как это их тут же народ в клочки не разнес! – воскликнул в то же время Сусальцев, разводя своими огромными ручищами, словно сам собираясь «разнести» кого-то «в клочья».

Дипломат, скинув ногу с коленки и выпустив монокль из глаза, потянулся машинально к листку, лежавшему пред Пужбольским.

– C’est officiel^11? – спросил он единственно по привычке к подобным вопросам, сам видимо сознавая, насколько это не имело смысла в данном случае.

– Да разве такия известия могут сочиниваться, – напустился на него князь по-русски опять, – и разве вас удивляет, что у нас, 12-dans la cara patria, все, все, même ces choses incroyables-12, все возможно…

– Pauvre^13 Мезенцов, я так хорошо его знала! – жалостливо вздохнула графиня Драхенберг.

– Tué, mais pour quelle cause^14, за что убит он? – заговорил маркиз Каподимонте. – Личное мщение, как вы полагаете?

– Е chè^15! – чисто итальянским возгласом и движением плеча запальчиво возразил Пужбольский, воззрясь в спрашивавшего, как будто намеревался вцепиться ему в глаза. – Вы слышали, он был главный начальник русской политической полиции…

– Елена Александровна, вот приятная встреча! – раздался неожиданно в эту минуту за спиной графини чей-то голос.

Она обернулась, подняв голову…

– Monseigneur! – вскликнула она, поспешно вставая.

Дипломат вскочил со стула в свою очередь. Остальное общество как бы невольно последовало его примеру. Один Поспелов, бессознательно поднявшийся вслед за другими, тут же с вызывающим выражением на лице опустился снова на свое место, – но этот подвиг гражданского мужества пропал бесследно: его никто не заметил.

– Мы никак не ожидали вас так скоро, – говорила тем временем графиня, горячо пожимая протянутую руку подошедшего, – в газетах говорилось, что вы должны быть сюда 20-го, по нашему 8-го то есть.

– Газеты лгут всегда, известно, – засмеялся он, – впрочем я сам поспешил, хотел сюда скорее… Как хорош этот город, эта площадь! – говорил он, обводя вокруг себя восхищенным взглядом. – Можно присесть к вам? – спросил он графиню, опускаясь на близстоявший порожний стул. – Вы согласны, господа? – обернулся он с полуулыбкой к двум сопровождавшим его пожилым людям.

– Граф Тхоржинский, – назвал он их молодой вдове, указывая на высокого, бодрого, с румяным лицом и целым лесом серебристо-седых волос старика, который сразу одним щегольством поклона, отвешенного как-то одновременно всему сидевшему здесь обществу, отрекомендовал себя всем вполне светским человеком, – генерал Троекуров…

– Мы знакомы с генералом, – живо промолвила графиня, протягивая руку Троекурову и отвечая в то же время любезною улыбкой уст и глаз на поклон седого графа. – Вы давно из Люцерна, или, может быть, с тех пор где-нибудь еще были?.. Et votre charmante enfant, mademoiselle Marie^16, она не с вами?

– Она поехала гулять в гондоле с одними знакомыми, – коротко ответил Троекуров, опускаясь на стул, насупротив Пужбольского, старого своего знакомого, которому молча протянул руку через стол. «Plus grinche que jamais»17, – сказала себе молодая женщина, взглянув на его сморщенный лоб и подтянутые губы (он, видимо, не по своей охоте попал сюда).

– С целым пансионом дочерей и племянниц леди Динмор, с которым вот мы все приехали на одном поезде сегодня из Милана, – прибавил веселым тоном, кивнув на своих спутников, тот, которого графиня Драхенберг назвала «monseigneur», – прелестнейший молодой цветник, в котором дочь генерала стоит действительно первым нумером.

– Elle est adorable^18! – восторженно воскликнула графиня и, обернувшись тут же на своих:

– 19-Monseigneur, permettez moi de vous presenter… Le prince Jean, – молвила она скороговоркой, вспомнив вовремя, что большая часть ее компании не знает, кому намерена она ее представлять: – ma cousine Sousaltzef… née Bouinosof-19, – поспешила она прибавить…

Князь Иоанн пристально взглянул на голубоокую барыню, которая, полувстав на миг, медленно склоняла, в ответ на его быстро учтивый поклон, свою прекрасную голову с какою-то очень изящно выходившею в своем ансамбле смесью почтительности, любезности и чего-то самоуверенного и вызывающего на улыбавшемся лице.

– Не знаю, помните ли вы меня, но я как теперь вас вижу, – сказал он ей, как бы желая этим дать присутствующим образчик той специальной памяти на лица, которою владеют по большой части особы его положения, – на бале в английском посольстве, в Петербурге, зимой 1874 года, вы были вся в белом, с гирляндой сирени на голове, – цвета несколько более лилового, чем в природе, – заметил он, смеясь, – и с такими же букетами на платье…

– A я могу вам сказать на это, – немедленно возразила она, – что на этом же бале вы были в вашем гусарском мундире, который я так люблю.

– Et qui semble créé pour monseigneur^20! – ввернул тут же с какою-то особенною, чисто польскою ловкостью льстивого тона граф Тхоржинский.

– Но с тех пор вы как-то исчезли из Петербурга? – продолжал князь Иоанн, видимо любуясь «точеным обликом» той, с которою говорил.

Графиня Драхенберг не дала ей ответить… Она ужасно радовалась успеху кузины и сочла нужным еще «подогреть» его:

– Да, она с тех пор переселилась в Париж, где всех с ума сводит, от Мак-Магона до Гамбетты^21, и совсем забыла о своем отечестве. Не правда ли, monseigneur, ей непременно надо вернуться и теперь же, зимой, приехать в Петербург?..

Князь Иоанн не успел ответить, так как в то же время радостно улыбавшаяся графиня встретилась взглядом со странно раскрывшимися и так и упершимися в нее глазами Прова Ефремовича Сусальцева, все еще стоявшего в рост у своего стула: «а меня, мол, что же, думаешь ты представить или нет?» – и она заторопилась заговорить опять:

– Monsieur Сусальцев… муж моей кузины, – произнесла она с таким невольным оттенком в голосе, как будто в силу единственно этого его звания мужа она и находила нужным его называть.

Пров Ефремович быстро, по-военному, прищелкнул каблуками венских своих ботинок, наклоняясь в то же время всем корпусом вперед в знак глубочайшего своего почтения, – но лицо его было темнее тучи: он понял этот оттенок графини и вскипел сердцем…

A она, как бы во избежание могущего завязаться за этим разговора между «monseigneur» и им, начала скорее представлять подряд всех остальных сидевших в кружке ее лиц.

– Le marquis Capo di Monte, un grand ami à nous; monsieur Vermicella, officier de l’armée italienne^22…

Вермичелла вскочил, поднес правую руку к своей расшитой золотым галуном и шнуром фуражке и проговорил как на плацпараде:

– Luogotenente dello quattordecesimo regimento[40]…

Ho графиня продолжала, не дав ему договорить:

– Князь Пужбольский…

– Старый знакомый! – усмехнулся князь Иоанн. – Вы поступили в армию опять, я слышал, и ранены были? – спросил он его.

– Поступил и ранен был! – пропищал фальцетом своим словно обиженно Пужбольский.

Графиня слегка испуганно взглянула на него – и тотчас же отвернулась.

– Барон Кеммерер…

– Здравствуйте, Кеммерер! – закивал ему князь Иоанн. – Вы откуда теперь?

– Из Берлина…

– А! на конференциях были?..

Тот только молча головой повел.

Оставался последний в кружке, ближе всех сидевший к графине, a следовательно, и к высокому собеседнику ее, «эмигрант». В подвижных чертах молодой вдовы на миг сказалось колебание: «представить и его, или нет?..» Но она тотчас же осилила себя и, взглянув на молодого человека с улыбкой, как бы говорившею ему: «ты ничего не бойся!», храбро произнесла:

– Monsieur Поспелов!..

Князь Иоанн чуть-чуть прищурился на незнакомое лицо – и любезно протянул ему руку…

Сусальцева глядела на них во все глаза. Поспелов чувствовал на себе этот взгляд, и с какою-то иронически победною улыбкой наклонился и пожал эту руку. Он потешался в душе в эту минуту.

Настало на миг молчание, которое тут же прервано было словами князя Иоанна:

– Вы сейчас, кажется, о чем-то очень горячо рассуждали, и я помешал вам продолжать?..

– Ах, мы действительно говорили о таком печальном предмете, – вскликнула графиня, – ce pauvre Мезенцов… вы знаете?..

– Знаю! – ответил он коротким кивком, и лицо его потемнело.

– Вам известны какие-нибудь подробности, monseigneur?

– Ровно никаких! – живо возразил он. – Узнал сегодня из газет, как все.

– Ужаснее всего, – она понизила голос, – что это, кажется, политическое дело.

– Oh, on ne peut pas savoir, mo иеще не звестно, – счел нужным перевести на ломаный русский язык граф Тхоржинский, приподымая плечи.

Пужбольский так и привскочил на своем стуле…

– 23-C’est à dire qu’on ne peut pas en douter! – визгнул он.

И, вспомнив опять об «иностранцах, сидящих тут», и которых он в эту минуту отправлял мысленно к черту, продолжал по-русски:

– Но у нас, кажется, не хотят увидать (то есть видеть), что делается, и закрывают глаза нарочно. Я ровно месяц назад был в Одессе, когда там был этот суд над нигилистами: Ковальским^24 et consorts… Я чуть не плакал de rage et de honte. C’était… Это был стыд из стыдов! Все власти растерявались, les accusés плевали судьям в лицо, à la lettre, les gros mots-23 летели в воздухе… на улице стреливали в солдат…

– Я его смолоду знаю, – промолвил, улыбаясь, князь Иоанн на ухо графине Драхенберг, – все так же без толку горячится и нелепо говорит по-русски.

– Incorrigible^25! – сказала она громко, смеясь и покачивая головой на Пужбольскаго…

Проходивший под аркадами в эту минуту высокий, здоровый, замечательно красивый человек лет под сорок, со смуглым лицом и чрезвычайно энергичным, чтобы не сказать жестокосердым, выражением этого лица и черных, с каким-то красноватым отливом глаз, остановился на миг неподалеку от нашего общества, увидел князя Иоанна и быстро направился к нему, приподнимая шляпу в виде извинения пред находившимися тут дамами.

– Monseigneur, – заговорил он на французском языке с заметным иностранным акцентом, – я ездил сегодня в Мурано[41] и, только вернувшись сейчас, узнал о вашем приезде, был у вас в отеле – и меня направили сюда… Мне так хотелось скорее увидать вас…

– И мне тоже, monseigneur, я очень рад вас видеть, – молвил князь Иоанн, вставая и пожимая протянутую его руку.

– Si vous vouliez faire un tour avec moi^26, – сказал тот, – мне многое хотелось бы вам сказать.

– С удовольствием…

Они взялись под руку.

– Я сейчас вернусь, – шепнул, проходя мимо Троекурова, князь Иоанн.

– 27-Il duca di Madrid, don Carlos[42], – промолвил вполголоса Вермичелла, указывая кивком на удалявшегося с князем Иоанном смуглого красавца, – oun (un) bien bel uomme (homme)-27!

Красавца, впрочем, почти все присутствовавшие уже знали в лицо, встречая каждый вечер под аркадами.

– Да, хорош! – сказала как бы снисходительно г-жа Сусальцева.

– Зверски хорош! – вскликнула графиня Драхенберг и чуть-чуть вздрогнула, вспомнив внезапно о своем «тигре».

– 28-C’est le représentant des deux plus grands principes de la terre, – громко и внушительно произнес граф Тхоржинский, – la religion et la légitimité-28.

– Un mauvais représentant^29! – заметил на это, усмехнувшись, маркиз Каподимонте.

– Это потому, что он зверь, un fauve^30, как говорит ma cousine Drachenberg? – напустился на него вдруг князь Пужбольский. – А я говорю, что таких надо ценить в наше дряблое время… А, Троекуров, правда? – повернул он опять на русский язык. – Я только и мечтаю видеть таких des fauves у нас во власти!

И, не ожидая ответа, продолжал, кипятясь все сильнее:

– Власть… власть, опирающаяся на… на население, – поймал он как бы на лету слово, – в восемьдесят, – теперь даже, может быть, во сто миллионов людей, со всеми способами, орудиями в руках, – и дозволять убить своих 31-fonctionnaires en plein jour, давать преступникам скрыться, не уметь справиться avec une horde de chenapans-31, с какими-то… козлами, которые смеют думать, что они могут (он опять не находил слова)… могут пободать ее своими скверными рогами!..

Графиня Сусальцева, сам Троекуров не могли не расхохотаться комизму этих слов и произношения, в соединении с тем гневным тоном, которым произносились они.

– Э, все равно! – весь покраснев, вскликнул Пужбольский, махая рукой. – Вы все хорошо понимаете, что я хотел говорить!

– Виноват, я не понял, – выдвигаясь из-за стула графини Драхенберг, промолвил «эмигрант», необычайно спокойным, видимо рассчитанным на эффект тоном.

Все действительно обернулись на него взглядом.

– Что вы не понимали, что? – яростно взвизгнул Пужбольский.

– Вы сейчас сказали, что власть, опирающаяся на столько-то миллионов народа и имеющая в руках все средства делать все, что ей вздумается, не может справиться с какими-то несколькими «козлами», – вы так, кажется, выразились? – которые бодаются вместо того, чтобы послушно плясать по дудке ее пастухов…

– Ну да, я сказывал… Я это сказал, – поправился пламенный князь.

– Но «справиться-то» с «козлами» все же эта власть желает, надобно полагать? – вопросительно промолвил Поспелов.

– Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? – горячился тот. – Résumez^32!..

– Если же она с ними не справляется, – продолжал невозмутимо молодой человек, – значит не может справиться.

– Как не может!.. Власть в России не может!.. Почему не может? – разъяренно лопотал Пужбольский.

– Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успешно теми материальными «орудиями», как вы говорите, что действительно находятся еще в руках этой власти, отошла уже, по-видимому, от нее, – объяснил Поспелов, стараясь выражаться тем «приличнее», чем несдержаннее были диалектические приемы его возражателя, и угадывая каким-то инстинктом сочувствие к своим словам, сказывавшееся на лице сидевшей к нему спиной графини Драхенберг, – потому что сама она чувствует себя несостоятельною со всех сторон.

– Милостивый государь, – крикнул князь, судорожно вскинув голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылке, – я вас не знаю и… («и знать не хочу», чуть не соскочило у него с языка), вижу только, что вы принад… изволите принадлежать, – иронически поправился он, – к так называемым «новым людям», которые не хотят знать ни истории, ни духа народности… и я с вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вам только могу сказывать, что вся Россия…

– Россия, – ухватываясь за это слово, не дал ему договорить эмигрант, и губы его сложились в язвительную улыбку, – которую за всю кровь ее народа, пролитую на Балканах, наградили Берлинским трактатом…

Пужбольского точно кто внезапно ведром холодной воды окатил. Он разом смолк, передернул еще раз свою шляпу с затылка на глаза и раскинул руками:

– Против этого я ничего не могу сказать!..

Графиня Драхенберг быстро обернулась со стулом своим прямо к молодому человеку, аплодируя ему кончиками пальцев:

– Браво, monsieur Поспелов, разбит Пужбольский, совсем разбит!..

Маркиз Каподимонте, болезненно следивший все время за выражением ее лица, весь побледнел теперь и, обращаясь к Вермичелле:

– Caro mio^33, – прошептал он ему скороговоркой по-итальянски, – пойдемте прогуляться: вы видите, что у них пошли тут какие-то свои домашние разговоры.

Вермичелла растерянно и послушно поднялся за ним с места…

– Маркиз, дайте мне руку, – вставая в свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробегал в ее аквамариновых глазах), – я пройтись хочу.

Муж ее, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повел взглядом вослед уходившим и тотчас же отвернулся. Он остался «слушать».

– Позвольте однако, – заговорил как рыба молчавший до сих пор барон Кеммерер; заговорил, словно камни ворочал, ни на кого не глядя, a прищурившись правым глазом на кончик ботинки, вскинутой им опять на колено ноги своей, как будто искал в ней мотивов для своей аргументации, – эти жалобы на Берлинский трактат… которые мне не раз уже приходилось слышать… и читать в патриотической… московской, разумеется, печати, – подчеркнул он ироническим тоном, – мне кажутся не совсем основательными… Не мог же в самом деле ареопаг Европы, собравшийся в Берлине, пропустить… 34-une chose aussi absurde, entre nous, – договорил дипломат, окинув беглым взглядом внимавших ему и сообразив, что «можно говорить», так как оставалась одна «русская семья», – aussi absurde que le traité de San-Stefano-34!..

– Да какое нам дело до Европы, до вашего «ареопага»! На что нам было в Берлин идти! – завопил на это еще бешенее прежнего князь Пужбольский. – Тут не какие-то ваши политические комбинации… тут шел вопрос о вековой задаче России… В Константинополе, под звон колоколов святой Софии должны мы были решать его…

Барон Кеммерер, лениво усмехаясь, качнул головой с пренебрежительным видом человека, посвященного в высшие тайны, которому приходится объяснять азбуку малолетним:

– Надо было avant tout^35 войти туда, – уронил он словно с высоты башни.

– Pardieu^36! – вздернул только плечами Пужбольский.

– И как же это без пушек, без обоза, чуть не без сапог, с Австрией на фланге и английским флотом в Галлиполи?

Пужбольский ударил всею ладонью по мрамору столика, стоявшего пред ним:

– И ничего, ничего бы не помешало!.. Я был там сам, слышал, глядел…37-Des mirages, которые сейчас бы рассеивались, как только начальство поняло бы то, что понимал каждый маленький офицер, каждый солдат… русской душой своей понимал. Не обозы, не «сапоги» решают дело в таких случаях, a дух войска, дух страны, которая поставляет его под ружье!.. За всю ту кровь, – он кивнул на Поспелова, – «которая была пролита» на этой великодушной войне «за идею», мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглавого, sur les murs de Byzance и «ударить в колокол в Царьграде», как сказал admirablement pauvre feu-37 Тютчев!..

Барон, сунув монокль свой под правую бровь, повел на горячившегося «оригинала» тоскливо скучающим взглядом: какая, мол, обуза объясняться с профанами!

– И к чему ж бы это повело? – спросил он сквозь зубы, ожидая какого-нибудь нового «нелепого ответа, quelque réponse saugrenue»38, как выражался он мысленно.

Генерал Троекуров, безмолвно, с нервно помаргивавшими глазами прислушивавшийся все время как бы рассеянно к этим спорам, поднялся в эту минуту со стула, собираясь идти навстречу завиденной им издали целой группе дам, переходившей площадь со стороны Новых Прокураторий, – и, предупреждая чаемый дипломатом ответ Пужбольского:

– Прежде всего, – сказал он, приостанавливаясь на ходу на миг, – к тому бы «повело», что не было бы поводов к тем выводам, которые мы имели случай слышать сейчас в разговоре (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшего голову слушать его эмигранта), ни к тем фактам, состоящим с ними в ближайшем родстве, образчик которых вы могли видеть в сегодняшней телеграмме из Петербурга.

И он прошел мимо.

– 39-Oui, ils sont jolis les факты: оправдание Верочки et le reste-39! – крикнул ему вслед одобрительным возгласом Пужбольский… Он повел кругом себя торжествующим взглядом. Сказанное Троекуровым, в его понятии, «резюмировало всю сущность прения и разрешало его»… И все, очевидно, говорил он себе, поняли это точно так же, как он, Пужбольский: барон, опустив голову, словно разжевывал новую и не легко дававшуюся пониманию его мысль; Сусальцев утвердительно покачивал головой; графиня Драхенберг недоумело вопрошала глазами молодого – «нового», как назвал его тот же Пужбольский, человека, которому она только что аплодировала; «новый человек» в свою очередь морщился и кусал губы, видимо чем-то недовольный… Один граф Тхоржинский, сидевший в полутени позади дипломата, как-то странно улыбался, показалось нашему князю…

– Ах, папа, какое волшебство эта Венеция! – раздался за ним в это время звучный молодой голос.

Он живо обернулся…

Ухватившись обеими руками за руку Троекурова, скользила беззвучно и гибко по плитам площади, словно ласточка над прудом, прелестная белокурая девушка, направляясь к аркадам в обществе пяти или шести таких же юных и цветущих существ, как она сама. Это был «цветник» леди Динмор, возвращавшийся под водительством самой маменьки, высокой, внушительного вида и красноносой дамы, как подобает быть английской peeress^40, с ночной прогулки в гондоле в занимаемые им покои в Hôtel San-Marco, помещающемся в том же здании Старых Прокураторий.

– Здравствуйте, моя прелестная! – остановила девушку на проходе, поймав ее за руку, графиня.

– Ах, извините, я вас не видела, – вскликнула та, отрываясь от руки отца и оборачиваясь всем сияющим лицом своим к молодой вдове, – здравствуйте… или, вернее, добрый вечер!.. Мы сейчас в гондоле до самого Лидо доехали и назад. И такая прелесть эта Венеция, это море!..

– Good night, Mary, dear, sleep well^41! – залепетали в то же время прощавшиеся с нею молодые девицы, пока Троекуров учтиво раскланивался, благодаря леди Динмор за дочь.

– О, she’s charming, она очаровательна и так хорошо говорит по-английски! – восклицала та в ответ. – Надеюсь, что мы завтра соберемся опять вместе на экскурсию куда-нибудь…

– Непременно, непременно!..

Последовали рукожатия, поцелуи, смех, обмен каких-то раковин, найденных в компании на прибое волн в Лидо…

– Посидите немножко с нами, – говорила графиня, когда «Mary» осталась одна с отцом.

– Поздно, она устала, – ответил Троекуров, взяв опять дочь под руку.

– Вы уж домой собираетесь? – раздался за ними голос князя Иоанна. – Я предлагаю отвезти вас в моей гондоле, мы с вами в одном отеле.

С князем под руку шла г-жа Сусальцева, маневрировавшая пред тем так, чтобы встретиться с ним под аркадами в ту именно минуту, «quand il en aura assez^42 разговора своего с дон-Карлосом». В расчете она не ошиблась, и достигнутый ею новый «успех» сказывался в улыбке, чуть игравшей на ее холодных чертах.

– Всем пора домой, впрочем, двенадцать бьет.

И графиня Драхенберг внезапно поднялась с места.

– Маркиз исчез? – проговорила она как бы озадаченно про себя, оглядываясь кругом.

– Вы где стоите? – спросил ее князь Иоанн.

– Вот с нею, – указала графиня на «кузину», – у того же Даниелли, два шага отсюда.

– Так мы вас проводим… Вы знакомы с Марией Борисовной? – обернулся он к своей даме, указывая смеющимися глазами на девушку.

– Mais certainement^43! – поспешно вымолвила Сусальцева, протягивая ей руку. – A с генералом и давно, – добавила она капризно «милым» тоном, – но он меня никогда узнавать не хочет.

– Вы ошибаетесь, – и Троекуров отвесил ей низкий поклон, – не узнавать вас нельзя, – проговорил он загадочно, между тем как мгновенно похолодевшие пальцы его дочери едва ощутительно сжимали лиловую перчатку красивой барыни.

– Вы видите, – сказал Сусальцевой, смеясь, князь Иоанн, – как умели быть любезно находчивы люди прошлого поколения… Итак, в путь, mesdames et messieurs!.. Граф Тхоржинский, я надеюсь еще увидеть вас как-нибудь в течение тех трех дней, которые рассчитываю провести здесь?

– Sans faute, monseigneur^44! – ответил тот, низко кланяясь.

– Вы остаетесь только три дня здесь? – словно воркнула г-жа Сусальцева под ухом князя Иоанна.

– Увы, только! – весело подчеркнул он.

– A отсюда куда?

– Во Флоренцию, думаю.

– Ах, как это хорошо! – уже громко вскликнула она. – И я туда же сбираюсь.

«Без меня что ль?» – чуть не крикнул ей муж, за отсутствием друга своего Вермичеллы видевший себя теперь таким же одиноким и покинутым среди всей этой компании, как Робинзон на своем острове. И какая-то злая волна нахлестнула и сдавила ему грудь…

– Passez, monseigneur^45! – говорила между тем графиня князю Иоанну, приглашая его движением руки пройти вперед со своею дамой и, пропустив за ними Троекуровых, отца и дочь: – Барон, вашу руку! – обернулась она к Кеммереру.

Пары двинулись.

Пужбольский побежал solo^46 за ними.

– До свидания, monsieur Поспелов, – сказала, приостанавливаясь на миг, молодая вдова сурово глядевшему на нее, показалось ей, эмигранту (он стоял недвижно, ухватясь рукой за спинку стула, с которого только что поднялась она), и голос ее зазвучал для него какою-то неотразимою ласковостью, – я вас жду завтра, не правда ли?.. К завтраку, в половине одиннадцатого, – добавила она уже шепотом, уходя под руку с Кеммерером.

Он чуть-чуть качнул головой в ответ, опустился снова на стул и вытащил из кармана пачку дрезденских папирос Лаферма.

Пров Ефремович Сусальцев повел на него неопределенным взглядом. «Не пригласить ли этого, черт его знает, кто он такой, выпить бутылочку холодненького?» – проносилось у него в голове. Будь тут Вермичелла, он с ним теперь и не одну бы выпил… Ну a с этим, «нет, не приходится!..» «И куда этот дьявол итальянец девался? – спрашивал он себя, морщась и озираясь кругом. – Поди, ревнует тоже!» – пропустил он, хихикнув сквозь судорожно заскрипевшие вдруг зубы.

И как-то разом, вскинувшись весь, Пров Ефремович зашагал своею подрагивающею походкой вдогонку удалявшихся пар по направлению Пиацетты.

VII

1-И путает, и вьется, и ползет,

Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.

Змея, змея-1!..

Пушкин. Борис Годунов.

– Желаете огня? – спросил Поспелова чей-то голос.

Он поднял глаза.

Граф Тхоржинский, оставшийся теперь один с ним, протягивал ему с любезною улыбкой на красивом старческом лице зажженную восковую спичку.

Молодой человек поблагодарил, наклоняясь к огню со своею папироской в губах.

– Вы очень спорите приятно, я с большим удовольствием слухал, – проговорил тот, глядя на него смеющимися глазами, – чего не могу сказать про тех, кто вам оппонировал, – прибавил он уже несколько презрительно.

– Да, – с невольным самодовольством сказал Поспелов, – этот споривший со мною… князь, что ли?.. путаный какой-то… И тот, генерал…

– А так, так!.. Баламуты московской школы.

– Вы полагаете – славянофилы?

– А так… Патриоты российски, с их слов видно – все еще в силу кнута верют.

Поспелов несколько недоумело глянул ему в лицо.

– А вы ж слухали, – объяснил веселым тоном Тхоржинский, – о власти Российского правительства, «о-пи-ра-ю-щейся», – протянул граф старательно и трудно выговаривая слоги, – на 80 и даже на 100 миллионов жителей, и что она, власть, может все затруднения, в которых теперь находится, кончать по-прежнему палкой.

Эмигрант презрительно приподнял плечи.

– Да, это старье из аристократов тешится и по сейчас еще подобными иллюзиями… Вы, впрочем, сами, – спохватился он, как бы слегка извиняясь, – сами, кажется, титулованный…

Тхоржинский уже громко засмеялся.

– Я человек Европы, европейский человек, и с той стороны, vom andern Ufer, смотрю на Россию, a чрез то ж само очень мне так понравилось слово, что вы сказали: «не-со-стоя-тельность», – отчеканил он опять, напирая с особенным тщанием на букву о и понижая голос: – Забиение генерала Мезенцова доказывает действительно большую «несостоятельность» со стороны Российского правительства, как ни объяснять его будем, – добавил он.

– A вы как его объясняете? – с любопытством спросил Поспелов.

– A я ж ниц не вем… я ничего не знаю, – поспешно поправился тот, вскидывая вверх плечами, – я только что в газетах писано, то я и знаю… Как и вы, я думаю?

И живые глаза его так и вперились в лицо молодого человека.

– Как и я, – сказал тот с небрежною улыбкой.

– Un fait bien regrettable en tout cas^2! – начал опять Тхоржинский. – Вы будете так ласкавы позволить мне говорить по-французски? – как бы извинился он. – Я хотя и российский подданный есмь, – хихикнул он слегка, – але все ж на вашем языке не могу объясняться свободно.

– Сделайте милость, я говорю по-французски…

Разговор продолжался на этом языке, на котором польский граф выражался с заметною изысканностью и щеголеватостью несколько стародавнего салонного пошиба.

– Прискорбный факт во всяком случае! – повторил он, покачивая головой с озабоченным видом.

– Которому вы извинения не находите? – с прорывавшеюся в голосе раздражительностью спросил эмигрант.

Собеседник его пожал плечами:

– Я человек старых традиций и не могу допустить, чтобы дозволено было самопроизвольно убивать на улице беззащитных людей, каков бы ни был приводим к тому мотив.

Он приостановился на миг, раскурил сигару и продолжал, приискивая и отчеканивая слова, будто говорил с кафедры:

– Но я, с другой стороны, знаком с историей и знаю, что бывают эпохи… несчастные эпохи (он даже вздохнул), когда роковая сила обстоятельств выбивает, так сказать, целые поколения из колей нравственного разумения, почерпаемого нами в христианском учении. Это почти исключительно те эпохи, когда деспотизм властителей достигает точки, где народы – в лучших их представителях по крайней мере – не в состоянии более переносить его. Возмущение Спартака в Древнем Риме, гёзы при герцоге Альбе^3, флибустьеры[43] в XVII веке, греческие клефты^4 и множество тому подобных примеров, – все это в разные времена является все тем же живым протестом лучших людей того или другого народа против тирании…

– Ну конечно, само собою! – закивал утвердительно Поспелов, очень обрадовавшись этому подбору исторических фактов, о которых никогда не приходилось ему слышать в «революционных дебатах» его партии.

– При этом, к сожалению, – тем же как бы проповедническим тоном говорил граф Тхоржинский, – развивается почти всегда не в меру фанатизм идеи, доходящий до попрания всего, что до тех пор почиталось людьми святым, и заставляющий иногда лиц самых благородных, самых великодушных по природе прибегать к средствам не только не гуманным, но и нередко совсем бесчеловечным.

– Средства эти вызываются крайнею необходимостью, – возразил молодой человек, – и винить в них следует не тех, кто принуждены ими пользоваться, a тот порядок вещей, который заставляет прибегать к ним.

Красивый старец загадочно усмехнулся на эту фантастическую аргументацию:

– Конечно, – протянул он, – но для меня остается еще весьма сомнительным… Не знаю, как для вас, – и он пытливо вскинул глаза на Поспелова, – назрел ли протест против существующего в России порядка настолько, чтобы в этом факте, с которого начали мы наш разговор (он кивнул подбородком на листок газеты, оставленный Пужбольским на столе), можно было действительно видеть дело народной, или, вернее выражаясь, общественной Немезиды^5…

Эмигрант не дал ему договорить:

– Оправдание Веры Засулич судом присяжных, – горячо вскликнул он, – доказало, кажется, достаточно ясно, как относится русское общество к людям, жертвующим собою для освобождения его от деспотизма автократии, a следовательно, и чего оно само желает.

Граф Тхоржинский утвердительно кивнул:

– Так было понято и в Европе – невероятное, надо сказать, по тамошним понятиям – оправдание этой русской Charlotte Corday, как назвал ее, кажется, Рошфор^6; но при этом однако…

Поспелов перебил его еще раз:

– Высшие сановники правительства, публично, изо всех сил аплодировали вместе с прочими, когда присяжные вынесли свой приговор; чего вам еще больше!

– Знаю, – каким-то ехидным смехом засмеялся Тхоржинский, – царедворцы Людовика ХУ! тоже аплодировали первым революционным речам в Jeu de paume^7… Вы знаете латинское изречение: Quem vult perdere dementat^8, тех Бог ослепляет, кого хочет погубить; в истории опять найдем мы немало таких примеров: правительства стремятся быть либеральнее, чем этого желают сами их народы, и этим готовят себе пропасть… Не то ли, быть может, происходит теперь и в России – я не знаю (он приподнял плечи и еще раз вопросительно взглянул на молодого человека)… В Петербурге действительно и общество, и правительственные сферы настроены, по-видимому, весьма либерально; но в Москве – она ведь до сих пор почитается сердцем России, – подчеркнул насмешливо граф, – в ее печати высказывается, кажется, против этого весьма сильная оппозиция?..

Поспелов гневным движением швырнул на площадь окурок своей папироски.

– Какой же порядочный человек обращает внимание на то, что говорит и печатает это московское мракобесие!..

Польский граф как бы недоверчиво повел плечом.

– Они однако опираются на сочувствие масс… не интеллигентых масс, конечно, – прибавил он как бы в утешение своего слушателя.

– У нас эти массы – дубье, безыдейная толпа, не знающая, чего ей нужно и куда ей переть своею тупою головой! – отозвался желчно молодой человек с каким-то, казалось, особенным, личным раздражением против этой «безыдейной толпы».

– А-а! – протянул словно удивленно тот. – Но, сколько мне известно, интеллигентная молодежь в России в своих освободительных попытках имела до сих пор в виду исключительно эти массы и их экономическое благополучие, другими словами, переворот на началах социализма. Разве это переменилось в последнее время, и движение, – протянул он, – задалось другими целями?

Этот прямой, категорически поставленный ему вопрос смутил в первую минуту нашего эмигранта. Он не желал, да и «не мог бы», в сущности, – уколола его пронесшаяся при этом у него мысль, – отвечать на него положительно.

– Я этого не знаю! – вырвалось у него досадливо.

Граф Тхоржинский прищурился, сбросил ногтем мизинца пепел своей сигары и, набравшись дыму, пустил его вверх тонкою струей…

– Вы были в Вене? – уронил он лениво с видом человека, спрашивающего о чем-то первом попавшемся, чтобы спросить что-нибудь, и нисколько не интересующегося имеющим последовать ответом.

Но эмигрант как-то мгновенно почуял, что вопрос имел значение и цель.

– Бывал, – неопределенно ответил он, зорко следя за выражением лица своего собеседника.

Но лицо это ровно ничего не говорило ему: оно куда-то глядело вверх по направлению церкви Святого Марка.

– Давно? – услышал он новый вопрос.

– Н-нет, не очень…

– Не знаете ли вы там, – спросил чрез миг все тем же ленивым тоном граф, – одного молодого человека… по фамилии (он как будто старался ее припомнить)… Зюдервейн, кажется?

– Арончик… – чуть не вырвалось у того. – Аарон Зюдервейн? – спросил он громко.

– Его зовут «Аарон»? Я не знал… Он действительно по типу еврей, но совершенно русский по языку, показалось мне… и по способности увлекаться, – добавил красивый старец с улыбкой.

– Я там тоже Квицинского знаю, – проговорил вдруг смело Поспелов, каким-то внезапным, внутренним откровением почуявший вдруг опять и готовый теперь побожиться в том, что говоривший с ним знал «всю подноготную» не только об «Арончике» и Квицинском (носившем в партии кличку «Полячка»), но и о нем самом, Поспелове, и о таких лицах, принадлежащих к партии, о которых сам Поспелов до сих пор не имел понятия.

– Квицинского, – равнодушным тоном повторял между тем граф, – нет, я не знаю такого («Ты врешь, наверное врешь!» – пронеслось тут же в голове эмигранта)… A с господином Зюдервейном имел удовольствие встретиться у одного моего венского знакомого: он показался мне очень способным… хотя и с слишком горячею головой… Это вообще недостаток, сколько я мог заметить, нынешнего молодого поколения.

– Вы находите? – пробормотал Поспелов, не отрываясь от него любопытствующим и несколько тревожным взглядом.

Граф Тхоржинский принялся смеяться каким-то тихим и чрезвычайно благодушным смехом.

– Я питаю некоторую слабость к молодежи, признаюсь вам. Человек я одинокий, старый, давно простился с волнениями света и, «забыв его, забытый и им», по выражению Горация, – oblitusque meorum, obliviscendus et illis^9, – проскандировал он даже с видимым самоуслаждением, – живу себе в стороне, ни во что не вмешиваясь и следя издали за тем, что происходит в мире, вроде старого моряка, знаете, давно отказавшегося от плаваний, но которого все тянет на берег глядеть на эволюции проходящих мимо кораблей. Из любопытства живу, можно сказать, – время теперь такое интересное… 10-Das Alte stürzt, – как сказал Шиллер,

es ändert sich die Zeit

Und neues Leben blüht ans den Ruinen-10[44],

и вот эта именно молодая жизнь, победно прорастающая сквозь разваливающееся старое, имеет для меня, старика, неотразимую притягательность. Я предпочитаю общество молодежи всякому другому… и даже, скажу с гордостью, имел случай заметить, что не всегда наскучаю ей моим… И знаете, что я вам скажу, – примолвил он полушепотом, словно собираясь сообщить какую-то тайну, – более всех нравится мне нынешняя русская молодежь…

Он поглядел на своего собеседника, словно ожидая от него выражения благодарности за проговоренное им, но тот не нашел ничего сказать на это, и граф Тхоржинский начал опять:

– Ее окрестили, да и сама она, кажется, гордится этим прозвищем, «нигилисткою», a между тем я не знаю натур, более бескорыстно, более самоотвержено идеальных в своих стремлениях, чем эти русские нигилисты^11… Оттого мне их так и жаль! – совершенно нежданно для Поспелова заключил он.

– Чем же заслужили они это ваше сожаление? – несколько обиженно спросил тот.

Граф Тхоржинский вздохнул опять:

– Потому что знамя, под которым шли они до сих пор, должно привести лишь к полному краху надежд их вообще и к гибели каждого из них в отдельности.

– «Знамя», то есть что вы под этим понимаете?

– Социальный переворот а tout prix^12 и немедленно.

– Наша молодежь не может отказаться от принципов, которые восприняла она себе в плоть и кровь! – с горячим эмфазом в голосе протестовал Поспелов.

– Для чего же «отказываться»! – возразил граф медлительным тоном и снисходительно улыбаясь, – sed est modus in rebus^13, вы знаете; крепости не всегда штурмом берутся, их можно и обойти и обложить: результат выходит тот же, но вы войско свое сберегли… A иллюзий мы себе делать не будем, войска-то у вас не много!..

И так веско и уверенно произнесены были эти слова, что молодой человек остался безгласен. Его даже будто и не удивило совсем, что этот совсем неведомый ему старик после нескольких минут разговора прямо уже говорил ему «вы», разумея под этим «войско нигилистов».

– Ваша деятельность, – все так же говорил граф между тем, – обречена на бесплодие, пока вы остаетесь изолированною группой мечтателей-теоретиков, сеющею какие-то умозрительные семена на пользу какого-то стада тупоголовых – вы сейчас сами, кажется, выразились так? – и не умевшею или пренебрегавшею до сих пор наметить себе ту ближайшую цель, достижение которой могло бы единственно обеспечить успех ваших же планов социального преобразования в более или менее близком будущем.

– Ну да, знаю, – промолвил свысока Поспелов, – парламентаризм, говорильню, где заседали бы всякие разжиревшие буржуа, плутократы и адвокаты-либералы на розовой воде!..

– Начала представительное и федеративное, – строго и внушительно выговорил тот, – при которых все различные народности, входящие в состав России, получили бы право свободно развиваться согласно своим особенным историческим и бытовым условиям, каждая отдельная личность нашла бы для себя недостающие ей теперь гарантии неприкосновенности индивидуальной и имущественной, a вы, благодаря полной свободе печати и ассоциаций, сопряженной с таким порядком вещей, возможность беспрепятственно, не боясь жандармов, распространять ваше учение и устною и печатною проповедью… во всех тех местностях вашей страны, где оказались бы люди расположенными принять его…

Что-то как бы невольно презрительное послышалось эмигранту в этих последних словах, но он не успел на том остановиться…

– Вот что следовало написать на вашем знамени, и тогда вы увлекли бы за собою, так мне это по крайней мере кажется, со стороны глядя, – невинным тоном вставил Тхоржинский, – не одних таких же, как вы сами, молодых идеалистов… Вы могли бы стать тогда действительно боевою силой прогрессивного движения в России; ее апатичная интеллигенция, видя в вас истинных представителей своих политических стремлений, должна была бы, volens nolens^14, оказать вам активную поддержку, между тем как теперь… (он приподнял плечи), ибо вы не должны обольщать себя, скажу вам откровенно, относительно рукоплесканий оправданию Засулич, ни тех, которые, может быть, раздадутся, и тому, что было совершено вчера в Петербурге. Русское правительство, как вы прекрасно сказали, оказывается теперь не-со-сто-ятельно, – проговорил он по-русски, расчленяя слоги опять, – и все рады, когда это тем или другим образом доказывается ему лишний раз; но сочувствий в вашей собственно программе едва ли насчитаете вы много из самой России, a тем паче в инородных, гораздо более цивилизованных, чем она, краях, подвластных ее державе… A это, кажется мне, могло бы быть совсем, совсем иначе, – с какою-то намеренною тягучестью в тоне и словно в resume всего выше им сказанного протянул польский граф, затягиваясь снова во всю грудь, – если бы вы захотели быть более практичными!..

Поспелов молчал… Он чувствовал, что весь разговор этот был начат недаром, что в нем заключались какие-то указания, какие-то предложения, быть может, весьма важные для партии в эту минуту, которые как бы ждали какого-то ответа… Но какого и на что именно ответа? Во всех этих речах не было, в сущности, ничего переходящего за рамки «обыкновенной болтовни русских либеральных газет», но было что-то такое неуловимое, настоящее, «к чему у меня ключа нет», – говорил себе молодой человек, и сознание своей невидной роли в партии заскребло у него опять досадливо на сердце, как утром в разговоре с Волком.

– Я полагаю, – надумался он сказать наконец, – что русское движение (он не решился почему-то выговорить прямо «революционное») готово будет войти в соглашение со всякою действительною силой для борьбы против общего врага.

Граф Тхоржинский повел на него загадочным взглядом:

– Вы скоро думаете в Россию? – спросил он прежним небрежным тоном.

Поспелову стало опять неловко…

– Мне придется еще некоторое время пробыть здесь, – ответил он сквозь зубы.

– A-a!.. приятно проводите время в Италии, – как бы насмешливо сказал тот.

– Я живу уроками, – поспешил заявить молодой человек, морщясь.

– Много их имеете здесь?

– Нет… пока один…

– У кого, смею спросить?

– У… у графини Драхенберг, – слегка запнулся Поспелов.

– Которая тут сидела сейчас?.. Очень приятной наружности и любезная, сколько можно судить на первый взгляд, дама…

Молодой человек не отвечал.

Собеседник его слегка зевнул, оглянулся кругом.

– Однако мы с вами одни на всей площади остались; фонари даже потушили, – засмеялся он, подымаясь с места и протягивая руку Поспелову. – С большим удовольствием провел с вами время, – промолвил он уже (так показалось тому по крайней мере) не то скучливым, не то пренебрежительным тоном.

– A сами вы долго думаете пробыть в этом городе? – счел нужным спросить эмигрант в свою очередь как можно спокойнее.

– Не знаю… я еще не решил, – с очевидною неохотой уронил в ответ ему граф Тхоржинский.

– Вы должны еще явиться к князю Иоанну? – с каким-то ребяческим намерением уколоть его отпустил Поспелов.

– «Явиться»? – повторил граф, и глаза его сверкнули. – Я не русский чиновник, a вольный дворянин… (Un gentilhomme indépendant).

И быстрым вольтом изменяя немедленно выражение своей физиономии, он продолжал, уже улыбаясь:

– Я давно знаю князя Иоанна и посещаю его (je vais le voir), когда нахожусь с ним в одном городе, как многих других, таких же, как он, принцев, с которыми знаком в Европе; я люблю умных людей, даже когда они принцы, – ввернул он несколько язвительно, – но не имею с ним никаких дел и ничем с ним не связан… Я, повторяю вам, вольный гражданин (un libre citoyen) и ни от кого, как и ни от чего на свете, не завишу! – заключил он, весьма заметно напирая на эти последние слова.

«Да, – подумалось тут же нашему эмигранту, – тебя сам черт на крючок не поймает!»

Красивый старец усмехнулся еще раз и, послав оконечностями пальцев нечто вроде поцелуя по адресу все еще не двигавшегося со своего стула Поспелова, зашагал, слегка посвистывая, бодрым и быстрым шагом по направлению hôtel San-Marco, в котором он занимал нумер рядом с «цветником леди Динмор», – как выражался князь Иоанн.

VIII

У нас дома не здорово: таракан с печи упал.

Поговорка.

Другого рода разговор происходил в это время на Riva dei Schiavoni, в покое, занимаемом в нижнем этаже Hôtel Danielli четою Сусальцевых.

Антонина Дмитриевна, простившись с сопровождавшею ее компанией (при сем положено было, что на следующий день «кузины» будут «делать князю Иоанну les honneurs de Venise^1», поедут с ним «повсюду» и возьмут с собою маркиза Каподимонте, так как «лучшего чичероне^2 князю, конечно, не найти», на что князь Иоанн со своей стороны изъявил полное свое согласие), прошла к себе в комнату и собиралась, при помощи немой девочки Варюшки, привезенной ею с собой из России и состоявшей у нее на положениии «второй горничной» (первая была бойкая и ловкая француженка, весьма расположенная к «фамильярству», вследствие чего Сусальцева держала ее только «для больших оказий»3), приступить к раздеванию, когда дверь из гостиной в эту комнату широко отворилась, и на пороге ее весьма нежданно для красивой барыни показался ее муж.

Он никогда до этой минуты (она приучила его к этому с первых же дней их брака и пребывания за границей) не позволял себе входить к ней, не постучавшись предварительно в дверь и не дождавшись, пока она скажет: «entrez»4! Что же такое произошло, что могло дать ему теперь повод «так забыться»? И полугневно, полутревожно она с места своего пред зеркалом смерила его взглядом от ног до головы:

– Что это за манеры? – уронила она высокомерно. – Разве так врываются в женскую спальню порядочные люди?

– Ну-с, насчет манер мы рассуждение отложим пока в сторону, – резко выговорил на это Пров Ефремович, решительно входя в комнату, – a мне с вами потолковать требуется.

– О чем это?

– A вот-с услышите!

– И долго вы намерены «толковать»? – язвительно спросила она. – Я, предваряю вас, умираю, спать хочу.

– Повремените крошечку, авось и в живых останетесь, – ответил он с видимым в свою очередь намерением иронии.

Он опустился в кресло неподалеку от ее туалетного стола, уложив руки на колени и опустив голову, как бы собираясь с мыслями.

– Варюшка, ступай! – скучливым тоном молвила Антонина Дмитриевна девочке, переобувавшей ей в эту минуту ноги в спальные атласные mules^5, – я позвоню тебя, когда нужно будет.

Девочка приподняла от пола свое худенькое личико, обернулась на Сусальцева быстрым и вызывающим взглядом, медленно встала в рост и так же медленно, озираясь подозрительно на ходу, будто хищный зверек, вышла из комнаты.

– Я вас слушаю! – произнесла вслед за тем ее барыня, обращаясь к мужу с тем именно «величественным» оттенком интонации и головного движения, с каким на французской сцене королевы и принцессы говорят пред ожидаемым зрителями монологом первого сюжета: «Je vous écoute, parlez!»6

– Вы это как же, Антонина Дмитриевна, – начал с-оника Сусальцев, – во Флоренцию собираетесь?

– Да… A что? – с искренним удивлением спросила она.

– Ничего-с, – хихикнул он, – удивительно только мне это маленько показалось, что вы так при всех твердо объявляете, a я… венчанный муж ваш… со всеми вместе впервой об этом узнаю…

Антонина Дмитриевна принялась смеяться.

– Прежде всего, не «впервой», потому что еще в Люцерне, при вас, собираясь сюда, мы решили с Elly и маркизом, что поедем потом во Флоренцию и Рим. Во-вторых, мне очень хорошо известно, что вам совершенно все равно, куда ехать.

– Почему же это может быть вам так хорошо известно? A если даже, напротив того, я полагаю так, что не только во всякие Флоренции тащиться, a даже и совсем с заграничным вояжем покончить надо.

– С чего же это вы вздумали? – испуганно воскликнула Сусалцева.

– А с того, очень просто, что если в нашем коммерческом деле на чужих полагаться, a самому, вместо призору хозяйского, одне денежки по чужим краям сыпать, – самым скоропостижным образом можно в трубу вылететь.

– Разве вы получили какие-нибудь нехорошие известия из России? – с новою тревогой пролепетала она.

– Известия аль не известия – все равно-с, – досадливо возразил Пров Ефремович. – Человеку на то мозги даны, чтобы он сам рассуждение мог иметь: позабавились, мало не миллиончик франков в два года просвистали, – баста, клапан заткнуть пора!

Он, как бы намеренно и даже усиливаясь, выражался теперь чисто «купеческим» пошибом речи, от которого со времени женитьбы своей и в обществе благовоспитанных соотечественников, с коими почти исключительно, благодаря жене, водился в Париже, успел было совсем отвыкнуть; внутреннему раздражению его словно утешительнее было выливаться в грубовато-энергическую форму выражения той среды, из которой вышел он…

– Вы, кажется, сами, – колко заметила Антонина Дмитриевна на упрек, слышавшийся ей в этих словах мужа, – немало потешились на потраченные вами за то время деньги.

– Известно, – хихикнул еще раз Пров Ефремович, – за науку в мои годы платить недешево приходится.

– За какую науку? – и брови у нее сжались.

– A то как же-с! С князьями вашими и графами вожжаться уметь, под ручку с ними за панибрата по бульварам прогуливаться, без счету и отдачи им billets de mille[45] в виде якобы займа предоставлять, и все это благороднейшим манером, – иронически подчеркнул он, – чтоб и тебя за чистокровнейшего жантильома принимали, – наука тоже не маленькая для нашего брата!..

Ее всю коробило от этого «хамского» тона, как говорила она себе внутренно.

– Не я, конечно, – с едва сдерживаемым отвращением молвила она громко, – учила вас ссужать деньгами встречного и поперечного, a если вы, как говорите, выучились «держать себя» иначе… или умели прежде, так за это порядочный человек, – веско подчеркнула она в свою очередь, – может быть только благодарен тем, кому он этим обязан.

Пров Ефремович слегка опешил: против этого возражать ему было нечего… А «сердце сорвать» все-таки на чем-нибудь нужно было… Он придрался к ее же словам:

– Как если «порядочный», так и с ним, полагаю, люди должны порядочно обращаться!

Она намеренно и продолжительно зевнула.

– Для чего и на каком основании говорите вы мне этот вздор? Какая вас муха укусила сегодня?

Его так и взорвало вдруг от этого пренебрежительного тона: щеки его раскраснелись, глаза запылали…

– А такая-с, – воскликнул он резким голосом, – что каков я ни есть, а на роль мужа певицы согласия моего не будет никогда!

– Это еще что такое «муж певицы»?

И глаза ее пытливо приковались к его лицу.

Но он, как бы с тем, чтобы не давать ей читать на этом лице, вспрянул с места и зашагал словно на пружинах по комнате с судорожным подрагиванием своих могучих рук и ног.

– Каков ни на есть, – повторил он на ходу, – а был я всегда, есмь и буду сам-человек… и чтобы меня вроде первого дворецкого при красавице-жене почитали – это дудки-с, этому никогда не бывать!.. Очень я хорошо понимаю, что при вашей наружности и воспитании каждому лестно состоять с вами в знакомстве… а только опять полагаю я так, что находись вы… в обстановке… пониже, чем в какой находитесь теперь, число этих ваших ферлакуров и приятельниц из знатных сократилось бы не на малую толику…

– Что же, – вспыхнула вся Антонина Дмитриевна, – вы желаете, кажется, уколоть меня тем, что взяли меня без состояния?..

Она усмехнулась злою усмешкой, вскинула слегка плечами вверх и проговорила как бы про себя: – это меня, впрочем, не удивляет.

«Чего от тебя, мужика, и ждать иного», – досказал себе за нее Пров Ефремович, и сам покраснел до волос, не то от обиды, не то от «совести».

– Никак я и ничем не намерен колоть вас, – начал он, насколько мог мягче и приличным языком, – a желал только сказать, что в супружестве каждый свою долю приносит: один – одно, другой – другое. Зачем же пренебрегать-то одному другим… и самим вам, примерно, может ли быть приятно, если вашего мужа при вас же ни во что ставить будут?

Сусальцева потянулась с папироской в руке к одной из свечей, зажженных на ее туалетном столе, и медленно заговорила:

– С первой минуты, когда вы так… бесцеремонно ворвались ко мне, я поняла, что вы чем-то оскорбились… и даже именно чем… Князь Иоанн сейчас недостаточно был любезен с вами – так?

Этот выраженный вслух чужими устами тайный мотив его раздражения, как всегда бывает в таких случаях, смутил Прова Ефремовича.

– Никаких «любезностей» мне его не нужно, – пробормотал он досадливо, – ни брат он мне, ни сват, и в дружбу к нему не прошусь. Высоких особ, как он, немало тоже перевидать успел, и уэльского принца, и голландского, и немецких всяких, и даже многих, как вам известно, в вашем салоне у себя в доме, значит, в Париже, принимал. Так мне не невидаль такое лицо, и очень хорошо я понимаю, как себя с таким должно держать… И напрасно поэтому родственница ваша, графиня фон-Драхенберг, будто за стыд себе почла назвать меня ему, – вырвалось у Сусальцева как бы против воли.

Жена его еще раз приподняла плечи:

– И все-таки представила вас – чего ж вам больше?

– Да-с, и так, будто фамилия моя ей губы жгла.

– Ах, Боже мой, – вскрикнула с неудержимым глумлением Антонина Дмитриевна, – вы бы еще хотели, чтоб у нее фамилия Сусальцев медом истекла из уст?

Пров Ефремович широко раскрывшимися зрачками глянул в ее злобно сверкнувшие глаза и побледнел как полотно… Он как-то разом, всем существом понял в этот миг, что эта женщина, его жена, ненавидела его…

При первом столкновения (он два года сряду, смутно предчувствуя это, тщательно избегал его) это должно было обнаружиться. Она ненавидела его, его плебейскую фамилию, его «мужичество», и не была в силах преодолеть в себе этого чувства – он это ясно увидал теперь… Мальчики запрыгали у него в глазах.

– Напрасно в таком случае, – заговорил он, скрипя лихорадочно зубами, – решились вы такую зазорную фамилию на себя принять… напрасно! Вашей белой кости немало теперича молодцов по миру шляется, могли бы любого боярского или княжеского рода по себе найтить, – в волостях даже писарями иные служат, с Юрьевым вашим по соседству крестьян сосут, доходы тоже порядочные, жить можно… А то вы ишь кого себе взяли – нашего брата, сермягу серую…

Он чувствовал, что «еще немножко» – и он кинется на нее, «изобьет ее в кровь» своими огромными «мужицкими» руками… Он сдержался, оборвал речь, передохнул.

– Толковать с вами пространно об этом предмете, полагаю я, незачем. А скажу я вам просто, с чего начал, опять: оставаться за границей я не согласен и даю вам потому три дня сроку на сборы, а затем – не угодно ли домой, в Россию?

– Не угодно! – самым хладнокровным тоном молвила она на это.

– Чего-с? – как бы не доверяя ушам своим, переспросил Сусальцев: – вам не угодно ехать со мною?

– Нет! – повторила она тем же тоном.

– Так что же вы делать полагаете? – уже несколько как бы растерянно спросил он опять.

– Поеду во Флоренцию, как сказала.

– С чем это, позвольте узнать?

– Вы мне дадите денег, сколько нужно будет.

– Я дам!..

Он захохотал, словно давился:

– С чего ж это вы взяли?

Она повернула на него взглядом, выражавшим полнейшее удивление:

– Я не разведенная с вами жена; вы обязаны давать мне содержание соответственно вашему состоянию.

– Состояния моего никто не считал, – закричал он с новым порывом гнева, – а содержание давать обязан жене муж, когда она с ним, а не врозь живет.

– Я вас от себя не гоню, а ехать с вами не могу.

– Почему не можете?

– Мне вреден холод в России.

– Давно ли это?

Она только засмеялась и закурила новую папироску.

– Ну-с, это как вы себе знаете, – отрезал Пров Ефремович, чувствуя, как поднявшаяся кровь билась стремительно в его висках, – a только если вам угодно оставатся за границей без меня, я вам гроша не дам.

– Не дадите добровольно – заставят! – невозмутимо произнесла она в ответ.

– «Заставят»? – едва был он в силах выговорить. – Кто ж это… и как… может заставить меня?..

– Очень просто: я подам просьбу, куда следует, что вы при ваших средствах из злобы на меня оставляете меня умирать с голоду.

– Вы… вы подадите?..

– Подам!

Сусальцев, не помня уже себя, ринулся на нее с места с высоко поднятыми кулаками…

Но он не успел еще добежать до нее, как она стояла в рост у стены, нажимая пуговку воздушного звонка, в силу продолжительности которого чуть ли не весь отель должен был сбежаться сейчас в ее покой.

И в то же время из ближайшей комнаты выскочила очевидно все время подслушивавшая под дверью Варюшка и кинулась между барыней своею и ее мужем, готовая (он это видел) вцепиться ему немедленно ногтями в лицо.

Пров Ефремович вздрогнул с головы до ног, плюнул во весь рот по адресу жены и бросился вон из комнаты…

Часть вторая

I

– Все тот же вы?

– Зачем меняться мне!1

Горе от ума.

Владимиру Петровичу Ашанину уже перевалило за пятьдесят лет, но «беспощадное крыло времени», как говорилось встарь, коснулось лишь словно pro forma этого «баловня природы» с той поры, когда мы впервые познакомились с ним, благосклонный читатель мой. В поредевшей довольно заметно шапке его волос начинали кое-где проглядывать серебряные нити, но волосы эти все так же живописно кудрявились вокруг смуглого, все еще свежего чела, и большие черные глаза горели все тем же юношески-пылким, соблазняющим женщин огнем, как в те давно минувшие годы, когда в полупрозрачной тьме майских ночей поджидал он Ольгу Акулину в аллеях Сицкого. «Обломок старых поколений», он оставался неизменно верен традициям своего былого дон-жуанства и, вопреки всяким «новым веяниям», пленял теперь демократок-дочек все теми же вкрадчиво дерзкими приемами обольщения, какими в оны дни завоевывал сердца маменек-«барынь». В свет он давно перестал ездить, да и какой же теперь «свет» в Москве? A в последнее время все часы, остававшиеся у него свободными от занятий по театру, проводил в Стрельне за Тверскою заставой или в одном скромном домике на Патриарших прудах: очень уж полюбил Владимир Петрович цыганское пение за этот год…

Мы застаем его в настоящуио минуту у себя дома, в его изящно убранной холостой квартире, в местности, соседней с Большою Дмитровкой. Десять часов только что пробило в его кабинете, отделявшемся от спальни большою ковровою занавесью. За нею, в спальне, происходит обычное здесь утреннее священнодействие. Дюжий русский парикмахер Федор, переименовавший себя «для репутации» во французского «Théophile, coiffeur»2, наводит красоту на своего клиента: бреет ему подбородок, подвивает усы и выливает на его расчесанную волосок к волоску голову целый флакон eau athénienne^3… Ho вот он кончил. Старый красавец, оглянув себя в последний раз в широкое туалетное зеркало, у которого сидел, скинул с плеч пудермантель и, отпустив «Теофиля», направился в угол к висевшей там большой иконе Спасителя, пред которою теплилась неугасимая лампада, и стал благоговейно на молитву, обернувшись спиной к увенчанной гроздьями гологрудой вакханке, глядевшей пьяными глазами с противоположной стены… Тот же двойственный характер набожности и греховности носило и все остальное здесь: на столе пред зеркалом, между целою массой английских щеток, черепаховых гребней, ногтяных пилок и всяких иных принадлежностей тщательного туалета, гранатовые четки лежали рядом с маленьким бледно-розовым башмачком, очевидно скинутым «на память» с ножки молоденькой балерины; перламутровые крестики из Иерусалима, финифтяные образки от киевских святынь висели над кроватью, покрытой жемчужного цвета атласным одеялом, расшитым по краям гирляндой роз из сирени и с огромным вензелем владельца его посредине, – работа и подарок влюбленной мастерицы рукоделья. Запах лампадного масла пробивал сквозь своеобразный букет только что откупоренной большой склянки духов, содержавшей в себе какую-то смесь илан-иланга, ландыша и вервены, которую Ашанин приготовлял сам по изобретенному им особому рецепту… Во всем этом было что-то, невольно говорившее о типах кавалеров давно исчезнувших времен, когда религиозный энтузиазм и земные страсти переплетались органически в какое-то одно, цветистое целое. Недаром прозывал Ашанина «un raffiné»[46] du temps de la Saint-Barthélémy^4 петербургский приятель его князь Щенятев, большой зубоскал, острослов и неудачник…

В кабинете ждали хозяина похолодевший уже стакан чая и актер Ростиславцев, седовласый и добродушный мудрец, за потерей голоса перешедший без малейшего неудовольствия с амплуа первого тенора московской оперы на роли податчика писем и гостя в труппе Малого театра, совершенно довольный пятью рублями разовых, которые получал за выход, благодаря особому предстательству за него Ашанина. Он, в изъявление благодарности и преданности Владимиру Петровичу, являлся к нему аккуратно каждый день в десять часов утра, присаживался к круглому столу, за которым тот отпивал свой чай из стакана медленными глотками, дымя в интервалах из пеньковой трубки, изображавшей нагую сирену с рыбьим хвостом; вынимал из стоявшего тут же футляра затасканные от частого употребления карты и принимался за пасьянс, за которым хозяин в свою очередь следил зоркими глазами. Разговоры между ними были коротки и относились исключительно к их домашним, театральным делам. С первым ударом одиннадцати часов Ростиславцев так же аккуратно вставал, раскланивался и отправлялся на репетицию. Не видя у себя утром за пасьянсом Ростиславцева, Ашанин, по всей вероятности, удивился бы в такой же мере, как если б ему сказали, что воры прошедшею ночью похитили Царь-пушку из Кремля.

– Здравствуйте, Петр Михайлович, – говорил он, выходя омовенный телесно и духовно из спальни и садясь на свое плетеное кресло у стола, – что нового?

– Три декорации разрешено написать для нового балета, – ответил тот, укладывая червонную даму на трефового короля.

– Вы почем знаете? – быстро спросил Ашанин. – У нас официально ничего нет из Петербурга.

– Шрам, декоратор, письмо получил, встретил его сейчас, идучи сюда; сам хотел к вам быть с этим, приятель у него там в конторе есть: вместо семи, пишет, декораций, на какие просят у вас в Москве разрешения, барон согласен на три, a представленную смету в десять тысяч изволил сократить на две с половиной.

– Я знал это, – с какою-то словно торжествующею улыбкой проговорил на это Ашанин.

Ростиславцев поднял на него с изумлением глаза:

– Как так, ведь вы, говорите, ничего официально не получали?

– Я и не официально… Варвара Афанасьевна открыла, – примолвил как бы таинственно старый красавец.

– Гадалка? В самом деле? Давно это?

И отставной тенор, смешав карты не вышедшего пасьянса, принялся торопливо тасовать их, не отрываясь взглядом от своего собеседника, откровение которого видимо заинтересовало его.

– Вчера заезжал к ней пред театром… Есть тут одно обстоятельство, беспокоящее меня, – примолвил, слегка морщась, Ашанин.

– Насчет Зильбермана? – участливо спросил Ростиславцев.

Тот махнул рукой:

– Я о нем и думать забыл! Коли отсрочить не хочет, пусть подает ко взысканию… Пусть все они подают! Рано ли, поздно ли, один конец – опишут… Нет, я о другом…

Ростиславцев качнул головой: знаю, мол, о чем.

– Так что ж вам Варвара-то Афанасьевна напророчила?

– Я вам говорю, просто удивительно, что за дар прозрения у этой женщины! Глядит в гущу, – она на кофейной гуще гадает, – будто в зеркале все так и проходит пред ней… «У вас, говорит, много теперь забот всяких и беспокойства, только вы напрасно не тревожьтесь, потому все это должно к вашему удовольствию кончиться. Перво-наперво, говорит, женщина тут одна, с которою вы в близости состоите, брюнетка, певица она или из актерок, не знаю, a только не из вашего дворянского сословия показывает… И молодая она, из себя красивая и большую к вам преданность имеет». Сколько времени, можете сказать, спрашиваю, состою я с этою женщиной «в близости»? «В августе четыре года буде», – отвечает. Именно так, как вам известно.

– Удивительно! – вскрикнул Ростиславцев, слегка даже переменяясь в лице под влиянием суеверного чувства.

Ашанин с выражением подобного же суеверного благоговения в чертах и тоне голоса продолжал: «Вы, говорит, сами спервоначала очень любили эту женщину и привыкли, но теперь она вам в тягость, a вам совесть мешает кинуть ее, и от этого самого вы себе покою не знаете. Только все это неожиданно для вас развяжется как нельзя лучше, так что вы сами удивитесь». «Как же это может развязаться?» – спрашиваю я ее опять. «Очень просто: такой будет случай, что она вас будет ожидать к себе по обещанию, а вы не приедете; она очень рассердится за это и сама пожелает разойтись с вами»…

– Что же, Владимир Петрович, – воскликнул, прерывая, Ростиславцев, – если так, то действительно, чего же лучше! С одной стороны, Зильберманы всякие, а тут женщина на руках… Коли сама вас развяжет, благословляйте Создателя…

Старый дон-Жуан усмехнулся:

– Погодите, я не досказал. Разрыв, как уже знаете, должен произойти из-за того, что я не приеду к ней по обещанию, но главная тут причина «другая женщина»…

– Ну так! – комически вздохнул отставной тенор.

– И это в связи с представлением моим в Петербург о декорациях для нового балета.

Ростиславцев даже руками всплеснул:

– Что вы! Все это она в гуще видит?

– Показывает, – повторяя выражение Варвары Аефнасьевны, подтвердил Ашанин с полным убеждением в несомненности такого «показания» кофейной гущи. – Вы, говорит, хлопочете насчет каких-то денег и будто как бы не для себя собственно, a в каком-то чужом интересе. Деньги эти вы получите, только не все, и узнаете об этом чрез одну молодую даму, a вскорости после того из-за самой этой дамы выйдет у вас ссора с вашим предметом.

– Что за притча! – засмеялся Ростиславцев. – Дама-то эта, выходит, – я; потому об отказе барона сообщено вам сейчас мною.

В кабинет в эту минуту донесся из передней звон колокольчика, и вслед за тем вошел в комнату дежурный капельдинер в придворной ливрее, с письмом и визитною карточкой в руке.

Анастасия Дмитриевна Ларина, прочел Ашанин на карточке, взглянул на письмо… «От Ошмянского», быстро выговорил он, взглянув на Ростиславцева, вскрыл поспешно конверт и, обращаясь к дежурному:

– Попроси эту госпожу в гостиную! – приказал он и принялся читать. Но едва пробежав первые строки, он задрожавшею мгновенно рукой протянул письмо Ростиславцеву:

– Читайте: верно или нет видит Варвара Афанасьевна.

Письмо было из Петербурга от состоявшего в приятельских отношениях с Ашаниным секретаря всевластного в ту пору в театральном ведомстве лица и начиналось так:

«Пользуясь случаем отъезда подательницы, г-жи Лариной, которая сама изъяснит вам о предмете своих желаний и для которой, не сомневаюсь, вы сделаете все, что от вас зависит, как и для всех, кто только прибегает к вам, я со своей стороны считаю небесполезным известить вас до получения вами формального о том извещения, что на последнее представление ваше о новых декорациях его высокопревосходительство…» Следовало буквальное повторение того, что писал декоратору Шраму приятель его из той же канцелярии главного театрального управления.

– Удивительно! – повторил спирающимся голосом отставной тенор, нервно дернув плечом.

Ашанин принимал очень горячо к сердцу все интересы театра, и скаредничанье барона, постоянно отказывавшего, в прямой ущерб действительных выгод дела, там, где расходы на оное представлялись совершенно необходимыми, приводило его всегда в крайнее раздражение. Но в настоящем случае чувство досады сводилось у него на «нет» ввиду того удовлетворения, которое доставляло ему «поразительное» доказательство несомненного пророческого дара гадалки, в совещаниях с коею он проводил целые часы по нескольку раз в неделю; он, чуть не ликуя, направился своими торопливо-мелкими шажками в гостиную, где его ожидала госпожа Ларина.

Это была еще весьма молодая, но с усталым, бледным и худым лицом особа, одетая в скромное, хорошо скроенное шерстяное платье темного цвета и в такой же скромной, но свежей шляпке с полуопущенною вуалеткой, сквозь которую сквозили большие и прекрасные, сколько можно было судить, глаза.

– Не знаю, узнаете ли вы меня, Владимир Петрович? – проговорила она, увидав его и подымаясь с турецкого дивана, роскошно расшитого шелковыми узорами по красному сукну, как и вся остальная мебель этой парадной приемной пожилого московского Дон-Жуана.

– Ах, Боже мой, конечно! – воскликнул он, протягивая руку и дружески пожимая ее тонкие пальцы. – Карточка ваша мне ничего не сказала; Лариной я никакой не знаю, но по голосу и лицу узнал вас с первой минуты… Вы замуж вышли, вероятно, с тех пор как я имел удовольствие видеть вас здесь – тому два года, кажется, – на этом самом месте? – примолвил Ашанин, с ласкательным оттенком в улыбке и тоне речи.

Она усмехнулась слегка:

– Нет, я все так же не замужем; Ларина — мой театральный псевдоним… который я возобновляю теперь, – примолвила она сквозь слезы.

– Возобновляете? – повторил вопросительно Ашанин.

– Да, я целый год… я была за Дунаем во время войны, – как бы застыдясь, объяснила она.

– В Красном Кресте?.. И вернулись оттуда целы и здравы? – спросил он с живым участием.

– Нет, у меня был тиф… как у всех там, – добавила она с новою легкою усмешкой, – но, как видите, жива… Я из Петербурга привезла вам письмо от господина Ошмянского, – поспешила она переменить разговор.

– Как же, благодарю вас очень! Он мне пишет, прося о моем содействии вам… Но в чем – вы сами мне должны объяснить, говорит он… Для этого мне рекомендации его не нужно, – молвил, улыбаясь, Ашанин, – мы с вами старые знакомые и чрез посредство человека, которого я ото всей души люблю и уважаю, Бориса Васильевича Троекурова… Давно не было его в Москве, и я в последнее время не имею о нем никаких известий… А вы?

– Я слышала, он за границей с дочерью.

– Сами вы не были в его местах?

– Нет, я прямо из Болгарии проехала в Петербург с общиною сестер, в которой состояла.

– Навидались вы там всяких ужасов, за Дунаем, воображаю, – сказал Ашанин, все внимательнее вглядываясь в свою собеседницу.

– Да, – подтвердила она, – но с тем вместе пришлось видеть столько самоотвержения, покорности, столько (она как бы искала выражения)… святых чувств, что о темных сторонах забываешь… Нельзя не полюбить ото всей души русского простого человека, когда узнаешь его так, как нам дано было узнать его теперь, – пояснила девушка. В голосе ее слышалась трогательная нота; она приподняла вуалетку, и пред Ашаниным сверкнули как две звезды ее загоревшиеся глубокие карие глаза.

Он видел их тому два года, эти глаза, это все так же, как и теперь, бледное и выразительное лицо, но они в ту пору не произвели на него никакого впечатления. В настоящую же минуту он чувствовал, что его «подмывает», как выражался он внутренно. «Из-за этой женщины», по предсказанию Варвары Афанасьевны, должен был произойти у него разрыв с тою «фараонкой»[47] из Стрельны, которую «совесть не позволяла ему до сих пор покинуть», и он глядел теперь на эту ниспосылаемую ему таинственною судьбой «избавительницу» с полною уже готовностью предоставить ей со своей стороны всякое право и основание споспешествовать его избавлению.

– Вы надолго теперь в Москву? – поспешил он спросить в соответствии тому, что роилось у него теперь в голове.

– Это будет отчасти от вас зависеть, – отвечала она на это как бы не совсем уверенно.

– От меня? В таком случае вы отсюда никогда не уедете! – вскликнул Ашанин, и лицо его, по давнишней привычке, приняло тотчас же то елейное, вызывающее выражение, напоминавшее несколько заигрывание старой кокотки, которое до сих пор производило, как он знал, неотразимый эффект на женщин, удостоиваемых им своего внимания.

Но девушка в ответ на это взглянула на него таким «невинно» удивленным взглядом, что ему стало тут же совестно (ему припомнилось письмо от Бориса Васильевича Троекурова, которое она привезла ему в первый раз, и место в этом письме, где говорилось о «полном уважении и участии, коих достойна эта молодая особа»), и, опустив свои лукавые глаза, он продолжал уже надлежащим тоном:

– С Красным Крестом вы теперь покончили и думаете опять на сцену, так ли?

– Да.

– Имеете вы ангажемент куда-нибудь?

– Я бы могла, если бы захотела, поступить опять в *** (Ларина назвала один из больших русских университетских городов): тамошний антрепренер очень просил меня об этом, когда я собралась в сестры…

– Вы там большой успех имели, я знаю, – перебил ее Ашанин, – вас видел один мой знакомый в «Марии Стюарт»6 и отзывался с восхищением о вашей игре.

Лицо Лариной заалело слабым румянцем: отзыв этот видимо вызывал в ней давно не испытанное ощущение радости.

– Тамошняя публика действительно была очень благосклонна ко мне, – сказала она и как бы невольно добавила, – но положение провинциальной актрисы ужасно тяжело!..

– Не тяжелее все же, думаю, – усмехнулся ее собеседник, – того креста, который взялись вы нести в военном госпитале, среди умирающих и зараженных, при всевозможных лишениях и изнуряющем труде?

– Ах, как можно! – вскликнула горячо недавняя сестра. – Там о лишениях не думаешь, там рядом с трудом такое душевное спокойствие… такое удовлетворение, – примолвила она, бессознательно подчеркивая, – знаешь, что ты нужна, что ты истинному делу служишь и как в семье себя чувствуешь, среди братьев: все тебя любят, радуются тебе…

Она оборвала вдруг и отвела глаза в сторону, будто говоря себе: «К чему об этом распространяться!»

Ашанин качнул головой:

– В театральном быту приходится испытывать совершенно противоположное: не удовлетворение и братские чувства, a терзания и вражду… A все же вас опять туда тянет?

– Тянет, Владимир Петрович! – вырвалось неудержимо из уст Настасьи Дмитриевны. И столько искренности и неожиданной наивной какой-то прелести сказалось в эту минуту во всей ее наружности, что в вечно юной голове пожилого красавца снова закопошилась мысль: a ведь по гаданию непогрешимой Варвары Афанасьевны выходит, что никакая иная, как эта «женщина», должна его вызволить из уз «фараонки»…

– И если бы вы нашли возможность, – говорила она между тем, – исполнить теперь то, на что давали вы мне некоторую надежду два года назад…

Он не дал ей договорить:

– Зависело бы это от меня, вы бы завтра приняты были в труппу Малого театра. Но мы здесь лишенные всякого значения пешки на шашечнице: слоны и ферзи, орудующие нашим злополучным театральным делом, сидят в Петербурге и будто единственно для того, чтобы тормозить и придушивать все, что может служить преуспеянию его… Вы не были там у барона Книппера?

– Он меня не принял, и меня в его канцелярии направили к секретарю его, господину Ошмянскому.

– Который в свою очередь, как они всегда там делают, направляет вас ко мне, зная наперед, что станем мы отсюда просить о принятии вас в труппу, патрон его сочтет непременным своим долгом, ввиду все того же соблюдения экономии, à tout prix, отказать нам в этом наотрез, – желчно выговорил Ашанин, оборачиваясь машинально в то же время на входившего в эту минуту в комнату камердинера своего Максима, маленького, юркого и сметливого малого, с птичьим лицом и плутоватым пошибом наружности слуг старинных французских комедий, – un Frontin digne de son maître^7, – как говорил про него все тот же князь Щенятев… Он быстро подошел к барину, сунул ему какое-то письмо в пальцы, и по одной игре его физиономии Ашанин догадался, кем оно было ему писано.

– Извините, – проговорил он, поспешно вставая и подходя к окну прочесть письмо.

Оно содержало лишь неколько слов:

«Два дня не видала. Если не можешь обедать, приезжай непременно сегодня вечером. Жду ответа».

– Кто принес? – спросил вполголоса Дон-Жуан.

– Кухарка ихняя, – ответил еле слышно Лепорелло^8, – говорит, весь вчерашний день проплакали, ожидамши вас.

– Хорошо, скажи, что обедать не могу, a вечером буду… непременно, – промолвил Ашанин, бессознательно повторяя подчеркнутое «фараонкою» в записке слово. Но лицо его заметно омрачилось…

– Извините, – повторил он, возвращаясь к своему месту против дивана, на котором сидела его гостья.

– Не задерживаю ли я вас? – проговорила она. – У вас дело, может быть…

– Ах, нет, пожалуйста! – вскликнул он, как-то вдруг страшно испугавшись, что она «сейчас встанет и уйдет». – Никакого у меня дела нет в эту минуту, кроме вашего, и я весь к вашим услугам.

– Что же мое дело, – промолвила она печально, – когда я вижу из ваших слов, что нет надежды…

– Надежды никогда терять не надо, – усмехнулся он, – представление о вас мы во всяком случае сделать можем, a там, быть может, и вывезет… У нас на драматические роли европейского репертуара исполнителей нет, a возобновить этот репертуар моя всегдашняя мечта… Ведь это просто позор: какой-нибудь антрепренер в губернском городе находит возможность поставить «Марию Стюарт», например, a московская императорская сцена не может этого сделать – сыграть некому!.. Наш бытовой репертуар погубил у нас целое поколение актеров, – воскликнул с горечью старый театральный энтузиаст, – воспитавшись на Любимах Торцовых да на Подхалюзиных, – пойди, подымись на высоту Гамлета или Валленштейна! Гениальный актер был покойный Пров Михайлович Садовский, a вздумал попробовать себя в Лире, – срамота вышла… Школа, традиция, воспитательное значение театра, – все это у нас сметено с лица сцены, хоть сначала начинай!.. Да что об этом говорить! – перебил он себя, проводя рукою по лбу. – Не поможешь!.. Возвратимся к вам, это гораздо интереснее. Мы будем просить о вас отсюда, я уговорю это сделать нашего здешнего набольшего; но вам следовало бы прежде самим заявить о себе…

– Дайте мне дебют! – поспешила она сказать на это.

Он усмехнулся:

– Заставьте нас дать вам его поневоле, a не из милости.

– Я вас не понимаю, – промолвила девушка, глядя на него с удивлением.

– Я вам открою одну из наших тайн, – ответил он ей шутливо, – вот видите, начальство у нас терпеть не может печати, но вместе с тем страшно ее боится, и всякий невежда и оборвыш, пишущий театральные рецензии в газетах по две с половиною копейки за строчку, представляется ему силой, с которою следует-де считаться… Интриганы знают это хорошо и проводят и поддерживают этим путем всякую бездарность и мерзость на сцене… Воспользуемся же этим орудием и мы в интересах хорошего дела. Вам прежде всего надо было бы показать себя на частной сцене, в Артистическом кружке, например, и в пьесе, которая у нас не идет, – в той же хотя бы «Марии Стюарт». Об успехах ваших в этой роли в *** было не раз уже говорено в газетах, и я не сомневаюсь, что такой же успех вы будете иметь и здесь. В Артистический кружок вы будете приглашены, когда только захотите, – я берусь это устроить. А как только вы там сыграете, мы и пустим сейчас в ход «благодетельную гласность». Возьму я за бока одного знакомого мне здешнего корреспондента петербургской газеты «Призыв» – она ведь там за Евангелие идет у лиц правительственных — он про вас и протрубит в своем московском фельетоне, благо ему случай этим лишний выйдет выругать правительственное ведомство… Дрянь ведь, по правде вам сказать, весь этот люд невообразимая! – презрительно засмеялся Ашанин. – Сам он чиновник и рода, и нрава чиновнического, и от казны норовит как бы побольше жалованья получить, а посмотрите, чего он тут ни настрочит: и про казенную монополию, и про чиновничий произвол в сфере искусства, и про гибель молодых талантов «вследствие печальных условий нашего общественного устройства», и так далее, и так далее… Нам-то все это на благо будет, – оживленно договорил он, – я постараюсь повести дело так, чтобы как раз вслед за его фельетоном пришло в Петербург наше представление о принятии вас на драматические роли классического репертуара, и тогда является огромнейший шанс, что нам не откажут из-за боязни, чтобы дирекцию по поводу вас не выбранили еще раз в газете «Призыв».

Настасья Дмитриевна тихо засмеялась.

– Для моего самолюбия, пожалуй, и не очень лестно из-за таких поводов добиться чести поступить на Императорскую сцену; но я самолюбию моему давно велела смолкнуть, – промолвила она с полувздохом.

– Помилуйте, ему в этом случае и говорить нечего! – поспешно вскликнул Ашанин. – Без реклам, подкупа или устрашения ничего не добьешься в наш век; все и вся поневоле должны подчиняться этому закону.

Из передней раздался опять звон колокольчика, и вслед за тем быстрыми шагами, не замечая или делая вид, что не замечает разговаривавших в гостиной, прошел мимо их в кабинет декоратор Шрам, красивый малый и закулисный сердцеед ашанинской школы, с какою-то папкой под мышкой.

Ларина поднялась с места:

– У вас дела, Владимир Петрович, я вас совсем заговорила… Когда же вы позволите мне зайти опять к вам узнать?..

У него еще раз пронеслось в голове о Варваре Афанасьевне и ее предсказаниях… Он поспешил ответить:

– Позвольте мне самому явиться к вам… Я надеюсь еще сегодня устроить дело о приглашении вас Артистическим кружком… Я бы мог привезти вам вечером ответ. Можно?

– Очень вам буду благодарна… если не очень поздно, – примолвила она, как бы несколько поколебавшись.

– Где вы остановились?

– У Харитония в Огородниках, дом Сретенской… Я там у старушки хозяйки живу, Лизавету Ивановну спросите, ее все там знают.

– Лизавета Ивановна, «ангел мой»! – вскликнул он, смеясь. – Да я ее издавна знаю… Вы с нею чрез Александру Павловну Троекурову познакомились?

– Нет, когда я два года тому назад покидала деревню, чтоб ехать сюда, я встретилась в нашем городе с доктором Фирсовым, что живет у Троекуровых, – он лечил моего покойного отца и очень хороший человек; – он меня и направил с запиской к этой старушке, так как я… не знала, где мне пристать в Москве, – добавила девушка с некоторою запинкой, – а теперь я у нее опять остановилась.

– Божья душа! – промолвил Ашанин, видимо тронутый. – Все та же она за всех раделица и богомолица?

– Все та же, – подтвердила с такою же в свою очередь тронутою улыбкой Настасья Дмитриевна; – у нее ведь маленькое состояние после отца осталось, но оно у нее все на бедных ушло. Александра Павловна ей этот домик купила с полным хозяйством и взяла с нее слово сохранить все это в целости до смерти, а то она бы опять все раздала… Ноги теперь у нее слабы стали; бегать по больным, к нуждающимся, как бывало прежде, ей уже тяжело становится, так она квартиру свою в странноприимный дом обратила. Вечно у нее какие-то старушки недужные живут, да дети-сироты, которых она как-то удивительно всегда умеет пристраивать к добрым людям… Мне там очень хорошо живется! – вырвалось как бы помимо воли у девушки.

Ашанин пристально взглянул на нее своими большими черными глазами и вздохнул почему-то во всю грудь.

– Так я к вам и Лизавете Ивановне отъявлюсь сегодня непременно, Настасья Дмитриевна, – сказал он, – и надеюсь с добрыми вестями.

Он крепко пожал ей руку, проводил до передней, раскланялся с оттенком какой-то особой почтительности – и, Бог весть чем необыкновенно довольный, вернулся своими мелкими шажками в кабинет, где Ростиславцев в ожидании его раскладывал уже третий пасьянс.

II

Mihi praeter omnes angulus ridet^1.

Horat.

Захочу, один в четырех каретах поеду^2.

Островский. Бедность не порок.

Это был один из тех, выросших, как грибы, после пожара Двенадцатого года, деревянных, оштукатуренных в позднейшее время, одноэтажных домиков, комнат в пять-шесть, с мезонином в две «светелки» над скрипучею лестницею, каких еще немало – и слава Богу! – осталось в Москве белокаменной; – один из тех домиков с крошечным садиком и цветничком под самыми окнами, где в комнатах вечно пахнет жженым кофе и геранью, и по чисто вымытому полу, от двери к двери, бежит дорожка из толстой парусины; на почетном месте в гостиной, чинно уставленной старинною красного дерева мебелью, висят литографированные изображения императора Николая I или митрополита Филарета, оклеенные черным бордюром по стеклу, да глядит с почерневшего полотна какой-нибудь дед, секунд-майор в екатерининском мундире, – один из тех тишайших Уголков, в которых пришлого, усталого от жизненной битвы человека охватывает внезапно неотразимым ощущением мира и забытья… «Так бы, кажется, и опочил здесь до второго пришествия, – проносится у него на миг в голове. – Если до этого не успеешь ты тут десять раз умереть со скуки», – скептически договаривает он себе, вздыхая минуту спустя…

Лизавета Ивановна Сретенская не скучала в своем «приюте», как называла она принадлежавший ей домик у Харитония в Огородниках. Она чувствовала себя в нем «как в Царствии Небесном» и смущалась порою лишь мыслью о том, что «вот ей дано так много, a у другого ни крова, ни хлеба», и что она этим «может, соблазняет иного на зависть», a в Писании именно сказано, чтобы не быть для ближнего предметом соблазна… Она очень боялась всегда «приступа» этой мысли, так как за нею постоянно следовал в мозгу маленькой особы прямой из нее вывод: «отдай все во имя Его», побудивший ее уж раз в молодости обратить себя добровольно в нищую. А отдать она не почитала себя теперь вправе, так как «ангел» ее, Александра Павловна, «уготовав ей этот приют для мирного в старости жития и кончины», очень бы уж огорчилась, если б она, Лизавета Ивановна, этим «пренебрегла»… «Ангел Александра Павловна» к тому же в нечастые побывки свои в Москве постоянно останавливалась у нее в этом домике (дом на Покровке, наследие Остроженков, оставался все так же никогда Троекуровыми не обитаем) с сыном своим Васей – «Христовым избранником», как называла его Лизавета Ивановна, питавшая к мальчику какое-то восторженно благоговейное чувство вследствие одной особенности, о которой в свое время узнает читатель… Она поэтому тщательно старалась не допускать себя «путаться мыслями насчет дома и прочего», хотя бы и «спасенья себя ради».

Помещалась она сама «наверху», в одной из «светелок» мезонина, с десятилетнею тщедушною девочкой, дочерью одной помершей знакомой ее просвирни, которую приютила она у себя, спасая сначала малютку от побоев вечно пьяного отца, а после его смерти и просто ради того, что «куда же ей, пичужке Божией, деться-то»! На том же простом основании «скрипела» у нее второй год в соседней комнате древняя, бездомная и сирая «странница», Таисия Филипповна, «подобранная» ею в один большой праздничный день в церкви, где она от изнеможения и духоты пала в толпе без чувств. «Не давать же ей помирать тут, ангел мой, аль чтоб в участок ее стащили, – объясняла по этому случаю Лизавета Ивановна, – а у меня в ту пору и светелка-то рядом с моею свободная стояла; я и попросила добрых людей снести ее сюда, благо от церкви-то до меня рукой подать; и ничего, отошла тут сейчас, а только в скорости потом ноги у нее отнялись… Так так вот и живет с того дня у меня, сердечная…» «Сердечная» стонала с утра до ночи не то от боли в ногах, не то от скуки по прежней бродячей жизни и привередничала как малый ребенок, но как бы тем паче вызывала заботы и нежность своей хозяйки, «баловавшей» ее неустанно чаем с «вареньицем» или «манною кашкой с сахарцем и корицей» из обильного запаса всяких сластей и деревенской провизии, которые, верная обычаям старины, высылала «по первопутке» целыми возами Александра Павловна Троекурова из Всесвятского старой своей приятельнице в Москву.

Внизу, в зальце, довольно пространной комнате с лепным карнизом, узенькими кисейными занавесями на окнах и небольшим количеством каких-то очень старинного фасона с резными спинками стульев, стояла узкою стороной к свету пара длинных пялец и такой же длинный липового дерева стол с гладкою, некрашеною поверхностью. Тут вечно шла та или другая работа «Бога для», как выражалась хозяйка. На столе кроились ризы для священников каких-то бедных деревенских приходов из «остаточков» парчи и «муаре», которые добывала Лизавета Ивановна от всяких доброхотов «купецкой нации», ситцевые рубашки и платьица для той или другой «пичужки» из сирот. Вышивать в пяльцах воздухи или коврики под иконы в четыре, иной раз в восемь рук собирались по утрам девочки и взрослые дочери всяких отставных чиновниц и офицерских вдов, соседок Лизаветы Ивановны, в среде которых пользовалась она огромною популярностью и уважением, хотя некоторые из них и почитали нужным за глаза – от «духа века» не уйдешь и у Харитония в Огородниках – относиться о ней, как о «совсем без развития и даже в некотором роде юродивой особе»… По обеим сторонам зальца расположены были две выходившие на улицу комнаты, из которых одна, по правой стороне, с прилегавшею к ней каморкой в виде алькова, составляла «покой Александры Павловны». Сюда, «окроме как если кто из Всесвятского», хозяйка никого никогда не пускала и самый ключ от двери в это отделение дома постоянно носила у себя в кармане. Комната слева, уютно уставленная скромною, но покойною мебелью, занимаема была теперь Настасьею Дмитриевною Лариной. Подле нее, в небольшой столовой, собиралась в урочный час трапезовать вся сборная семья жилиц Лизаветы Ивановны; к ней же принадлежал еще двенадцатилетний гимназистик, сын одного дальнего родственника хозяйки, из духовного звания, порученный ей состоявшим на службе где-то в Рязанской губернии отцом, и которого она устроила в выходившей окном на двор, рядом со столовой, узенькой, заставленной шкапами комнатке, служившей первоначально буфетною. «В тесноте люди живут и счастливы бывают, ангел мой», – говорила она ему как бы в виде утешения каждый раз, как входила в его «дырочку» наблюсти, держит ли он ее и себя «в чистоте»…

– С тетей тут господин какой-то вас дожидаются, – говорил этот гимназистик, выбежав отворить дверь с улицы на звонок вернувшейся от Ашанина Настасьи Дмитриевны.

– Кто такой? – машинально спросила она, быстро входя в сени.

– Не знаю, большущий такой, здоровый… И тетя его не знает. Он вас спрашивал; так она посылала меня сказать ему, что вы обещались скоро быть, a потом и сама к нему сошла, – объяснял мальчик, подымаясь на цыпочки, чтобы снять с плеч тяжелый, омоченный только что полившим дождем бурнус.

– Спасибо, Петя милый, вот какой ты дамский угодник! – с ласковою улыбкой молвила она ему, сбрасывая калоши с ног. – А что же ты не в гимназии сам?

– Праздник большой сегодня, Покрова Богородицы, – ответил он, словно с упреком, показалось ей, взглянув на нее: – мы с тетей только из церкви вернулись, как этот приехал.

– Да, да, – торопливо проговорила она, и как бы невольно домолвив, – я не успела быть в церкви, у меня дело было очень нужное, – прошла в зальце.

Там у рабочего стола посреди комнаты сидел насупротив хозяйки дома человек, которого она менее всего думала увидать здесь.

– Пров Ефремыч! – воскликнула она, быстро направляясь к нему. – Вы вернулись… давно?.. А Тоня где же?

– Здравствуйте, сестрица, – каким-то поразившим ее с первого раза деланным тоном выговорил он в ответ, подымаясь с места и церемонно подходя ей к ручке. – Сестрица ваша Антонина Дмитриевна за границей продолжает пребывать, – добавил он тут же с насилованною усмешкой.

У Лариной екнуло сердце от какого-то дурного предчувствия.

– Лизавета Ивановна, голубушка, здравствуйте, мы с вами еще не видались сегодня, – поспешно промолвила она, проходя к ней и целуясь с ней щека в щеку. – Шурин это мой, – указала она на гостя, – сестры муж, Пров Ефремович Сусальцев.

– Знаю, ангел мой, знаю, сказывали они мне. Чрез Николая Иваныча, золотого моего, узнали, что вы у меня стоите, и приехали они вот, – объяснила маленькая особа с оживленным выражением на своем сморщенном, как печеное яблоко, старческом личике.

Ей далеко еще шестидесяти лет не было, но, глядя на нее, невольно приходил в голову вопрос: «в чем у нее душа держится?», как говорят в народе. Эта ее вечно болевшая за все и всех душа словно спалила ее хрупкий физический организм и «держалась» в разрушенном тельце действительно словно лишь в силу каких-то еще неведомых науке физиологических законов; вся она была точно прозрачная, без кровинки под кожей, худая и хилая, как малый ребенок, но по-прежнему бодрая и светлая духом, вечно озабоченная ближним и забывающая о себе, никогда не жалуясь и каждого утешая, – утешая тем именно донимающим душу словом, что извлекает воду живую из камня бесчувственного…

– Вот вы с братцем и поговорите, ангел мой, поговорите по душе, – лепетала она с болезненным напряжением в чертах, опираясь обеими руками о стол, чтобы приподняться со своего места, – а мне еще к отцу Павлу надо, к благочинному, насчет дьячихи-вдовы попросить…

– Как же это вы пойдете, милая? Дождь как из ведра льет, – заботливо заметила ей Настасья Дмитриевна, – и ноги у вас слабы так…

– И ничего, поплетусь помаленьку – дойду; недалечко ведь, за проулок сейчас и к крылечку его выйдешь… Коли нужно – Бог завсегда силу даст; это вы без сумления будьте, ангел мой… До приятного свидания, сударь, – обернулась она на Сусальцева, – займите сестрицу словом хорошим, утешным: не весела все она у нас, задумчивая… Известно, каждому крест нести дано, – заключила она нежданно, пристально глянув ему в лицо, – и сердце знает горе души своей, в Притчах премудрого царя Соломона сказано… До приятного свидания!..

И она тихо поплелась из комнаты.

Сусальцев проводил ее долгим взглядом:

– Почтеннейшая старушенция, надо быть! – как бы бессознательно вырвалось у него громко.

– Ее «Божьею душой» зовут, и совершенно справедливо, – молвила Настасья Дмитриевна, – я не знаю, как и благодарить Николая Ивановича Фирсова за то, что дал он мне случай сойтись с нею… Вы чрез него узнали, что я в Москве и здесь? – поспешила она спросить.

– Через него; он мне письмо ваше к нему показывал.

– Так вы из наших сторон теперь, не прямо из-за границы?

– Я полтора месяца как оттуда вернулся, – мрачно ответил Сусальцев.

– Из Парижа? – спросила девушка как бы с тем лишь, чтобы спросить что-нибудь: она чуяла, что он приехал к ней недаром, не из какой-нибудь «родственной учтивости», a с чем-то, что должно было принести с собою новую печаль ее давно привыкшему к одним печалям сердцу, и инстинктивно отдаляла момент, когда это что-то сделается ей известным.

– Из Венеции прямым путем, – ответил он на ее вопрос.

– Тоня там… осталась? – спросила она опять слегка дрогнувшим голосом.

– Была там-с, когда я уезжал, a теперь где – мне не известно.

«Вот оно!» – пронеслось в мозгу Настасьи Дмитриевны, и губы ее побелели.

– Она вам не пишет? – растерянно пробормотала она.

– Собственноручных строк своих не удостоивает, – словно прошипел Сусальцев, – вместо них зато на днях приятную цидулку в виде банкирского перевода имел счастие получить.

Девушка, недоумевая, поглядела на него только.

– Я об Антонине Дмитриевне желал именно объясниться с вами, сестрица, – начал чрез миг Пров Ефремович, укладывая могучие длани свои на колени, между тем как она устало опускалась на стул, только что оставленный Лизаветой Ивановной, – я всегда почитал вас за вполне уважительную особу и смею надеяться, что могу действительно поговорить с вами «по душе», как сказала отлично эта ваша почтенная хозяйка, с которою имел я сейчас удовольствие беседовать.

Он видимо старался говорить «красно» и «степенно».

– Конечно, можете, – тихо произнесла она.

Он опустил голову и, слегка вздохнув, поднял ее опять:

– Как если, – заговорил он своеобычным оборотом, – были бы вы, сестрица, мужняя жена и от этого своего мужа, кроме ласки, уважения и, можно сказать, полного баловства, ничего не видали с самого дня замужества, почли ли бы вы, что за это надо вам быть ему благодарной?

– Я полагаю… Да, конечно, я была бы ему за это благодарна, – твердо выговорила девушка, подумав.

– Так-с. А теперь, с другой стороны, если жена и этого (Пров Ефремович щелкнул ногтем большого пальца о ноготь безымянного) не может найти сказать в упрек мужу, обязана ли она по закону и совести… по совести и закону, – повторил он, – исполнить его требование, когда он при этом имеет в виду единственно их, можно сказать, коллективный интерес?

– В чем же требование? – спросила Настасья Дмитриевна, избегая прямого ответа.

– Очень просто-с: за два года пребывания нашего с Антониной Дмитриевной за границей или, так прямо сказать, с самого первого дня нашего брака истратили мы до миллиончика франков, по нынешнему курсу на наши деньги около 400 тысяч серебра выходит. В два года, хорошо-с? А в делах у себя дома между тем полное, можно сказать, неглиже, чуть не до совершеннейшего расстройства довели доверенные в мое отсутствие; я даже ужаснулся, как приехал… И давно бы пора было мне, поистине сказать, расточению этому нашему конец положить, да все малодушествовал, знаете, к стыду моему признаюсь. Вижу, сестрица ваша, а моя супруга законная, так в эту жизнь веселую нашу втянулась, что ни о чем другом и думать не желает, я так все и откладывал со дня на день объясниться с нею насчет этого… Наконец, вот в этой самой Венеции, объявляет она при мне чужим, со мною словом предварительно не обменявшись, что думает она на зиму во Флоренцию ехать, – значит, опять в ту же волну должны мы попасть… Я тут, оставшись с нею наедине, и говорю ей, что заместо этого нам окончательно до дому, в Россию требуется… Так вы что же думаете она мне на это?..

И глаза Сусальцева засверкали мгновенным, острым блеском.

– Тоня не захотела ехать? – с тоскливою усмешкой и словно помимо воли ответила ему свояченица.

– В точку-с! – вскликнул он, кривя судорожно губы. – «Я, говорит, не поеду, а вы, как знаете»… Пречудесно это, как находите?.. Мало того-с!.. «Как же это вы не поедете, прямо говорю ей, как если я вам денег не согласен буду давать на дальнейшее пребывание ваше за границей?» А она мне на это: «Дадите», говорит…

Слова спирались у него в горле. Воспоминание обиды с новою, жгучею силой рвало его за сердце.

– «Не захотите добровольно», говорит, – прохрипел он через силу, – «так вас, мол, заставят дать»… Заставят, а!..

Он вскочил внезапно с места, красный как рак, потрясая сжатыми в кулак руками:

– И заставила ведь, действительно заставила! – истерически захохотал он.

– Пров Ефремович, успокойтесь, ради Бога! – вскликнула испуганно девушка.

Он как-то разом овладел собою, провел рукой по лицу, усмехнулся через силу:

– Извините меня, я действительно… от природы горяч маленько, много себе этим порчу даже, можно сказать… Только сами рассудите, сестрица, как, например, к такому поступку отнестись: 20 числа прошлого месяца получаю я чрез Ахенбаха и Колли трансферт по векселю в 25 тысяч франков, выданному госпожею Антониною Сусальцевой одному там в Венеции банкирскому дому, и предлагается мне при этом на волю платить по нем или нет, так как верность платежа обеспечена другою подписью.

– И вы заплатили?

Он нервно передернул плечами:

– Не заплатить было нельзя-с. У нас ведь тоже честь своя купеческая есть, фирмой своею дорожим… Расчет у Антонины Дмитриевны верный был. Деньги-то эти, 25 тысяч франков, не облыжно получила законная моя, Прова Ефремова Сусальцева, супруга; так как же это я могу допустить, чтоб их кинула ей в подачку, с милости своей большой, какая-нибудь аристократка трехэтажная, графиня фон-дер-Драхенберг!

– Елена Александровна Драхенберг, вдова, которая была в Красном Кресте за Дунаем? – вскликнула Настасья Дмитриевна.

– Та самая.

– Я у нее в госпитале была там…

– Родственница ведь она вам.

– Какая родственница? – удивилась девушка.

– Этого уже объяснить я вам не могу, а только что они с сестрицей вашею постоянно «кузинами» величались, и даже меня, – иронически промолвил Сусальцев, – удостоивала барыня сия большая, в интимности, то есть когда никого кругом не было, чтоб ей этого стыдиться, меня удостаивала «кузеном» называть.

– Она светская, легкомысленная, но очень доброй души женщина, – заметила Ларина.

– Чего уж добрее, когда жене против законного мужа бунтовать помогает, под ее векселями поручительницей подписывается! Настоящая грандама, что говорить!..

– Я сестру мою в образе ее действий относительно вас нисколько не оправдываю, – молвила Настасья Дмитриевна, – и графиня, конечно, гораздо лучше бы сделала, если бы близость свою с нею постаралась употребить на примирение ее с вами; но сама она слишком поверхностно относится и к своим, и к чужим делам, a Тоня слишком самостоятельна и упорна, чтоб из этого могло выйти что-либо серьезное. Раз же та решилась просить ее помочь ей, такая женщина, как она, я совершенно понимаю, ни минуты не могла подумать ей отказать.

Пров Ефремович язвительно засмеялся; он, видимо, особенно зол был на графиню Драхенберг.

– Это действительно, что она ни себе, ни другим ни в чем отказать не может. Денег у нее попросят – извольте; любезный ей потребуется – первый с улицы пожалуйте!

– Этого быть не может! – горячо запротестовала девушка, вынесшая из отношений своих с молодою вдовою в Болгарии впечатление, далеко не соответствовавшее подобному отзыву о ней.

– От вашей же сестрицы слышал, – поспешил объяснить Сусальцев, – язычок-то у Антонины Дмитриевны изволите ведь знать какой! Нет-нет да и отпустит вдруг, как ножом пырнет. Отыскала теперь эта графиня ваша молодца какого-то, мальчишке ее будто бы русский язык преподавать, a Антонина Дмитриевна по этому случаю так прямо мне про нее и отрезала: «Нового Альфонса, говорит, взяла себе из нигилистов»… A «Альфонс», знаете, – ездили мы с нею в Париже на премьеру[48] этой самой пьесы Дюма-фиса смотреть, – на счет любовницы своей живущий человек значит.

– Видели вы этого учителя? – с тревожным любопытством в глазах спросила девушка.

– Видел, как же. Ничего себе, молодой, белокурый, лицом не дурен. Пред самым это моим отъездом, на площади Святого Марка, вечер он с нами со всеми в компании провел. Был тут даже один из высокопоставленных особ, князь Иоанн; так она, графиня-то, представила и его вместе с прочими: «Monsieur Поспелов», назвала его, и тот ему руку дал… Мне не дал, – хихикнул Пров Ефремович, – a ему дал, удостоил чести…

– И Тоня была тут с вами?

– Само собой.

– И говорила с ним?

– С кем это, с учителем? Дожидайтесь, как же! Антонина Дмитриевна с одними принцами да королевичами привыкла разговаривать, – промолвил Сусальцев с какою-то странною смесью самодовольства и иронии в тоне, – этот самый князь Иоанн все ее тут под ручку водил… Станет она каким-нибудь Поспеловым, или как его там по-настоящему зовут, заниматься!.. Она его, сказываю вам, «кузининым Альфонсом» называет…

– Ах, эта бессердечная Тоня! – негодующим, едким кликом вырвалось на это у Настасьи Дмитриевны.

– Задача действительно сестрица ваша Антонина Дмитриевна! – подхватил Пров Ефремович, натолкнутый опять этими словами на главный предмет своей заботы. – Нутро у нее каменное какое-то, справедливо изволили заметить… не пронять ее ничем!.. Только и меня ведь нелегко доехать! – вскрикнул он вдруг с новым взрывом, вскакивая с места. – Раз удалась ей штука, a теперь шалишь, не подденешь!..

Он прошелся по комнате, судорожно потер рукою лоб, подошел к столу и сел опять.

– Вы ведь совершенно правильно пишете по-французски, сестрица? – озадачил он Ларину неожиданным вопросом.

– Да, a что? – недоумело проговорила она.

– Просьбица у меня к вам покорнейшая: составить от моего имени письмо к этой вашей графине; я бы его переписал и послал к ней.

Настасья Дмитриевна невольно усмехнулась.

– Зачем же по-французски? Разве не все равно вам его самому по-русски написать?

– Русское письмо она, пожалуй, и читать не станет; «деловое», скажет, и к управляющему своему в Петербург отошлет… Да и вообще, по-французски напишешь, гораздо внушительнее такой барыне докажется.

– В чем же должно заключаться это письмо?

– А вот в чем-с. Сказать требуется ей от меня, что вот, мол, получив к уплате выданный женою моею, за ее, графини Драхенберг, поручительством вексель банкиру такому-то (он поспешно вытащил из кармана портфель, а из него уплаченный трансферт и передал его свояченице), я, единственно из уважения моего к ней, не желая вводить ее бесполезно в убыток, решился оную уплату учинить, но так как (Сусальцев поднял при этом вверх указательный палец правой руки) жена моя, оставаясь за границей вопреки моему желанию, на дальнейшее такое баловство с моей стороны претендовать никак не вправе, то я считаю долгом известить ее, графиню, что не намерен впредь ни гроша платить за Антонину Дмитриевну, и буде вздумается им опять на меня такой же трансферт послать, так я его возвращу ей обратно, пусть сама по поручительству за любезнейшую «кузину» и платит… А чтоб она, – заключил Пров Ефремович, с надменным выражением вскидывал голову, – а чтоб она меня за то скаредником обругать не могла, напишите ей, что я в тот же час сумму, равную той, в какой ей вздумается поручиться за мою супругу, отпишу в пожертвование на госпиталь либо школу какую-нибудь… Пусть она, эта барыня трехэтажная, знает, что мне, Прову Сусальцеву, на расход наплевать, а что только ей с моею Антониной Дмитриевной объегорить меня никогда не удастся… Никогда-с! – повторил он во весь голос, ударяя своею могучею пятерней по столу так, что мирно покоившиеся на нем катушки ниток, наперстки и ножницы вспрыгнули, зазвенели и покатились. – Извините-с! – пробормотал он тут же, сконфуженно наклоняясь к полу подымать упавшее.

III

1-В тени таинственного храма

Учусь сквозь волны фимиама

Словам наставников внимать,

И, забывая гул народный,

Вверяясь доле благородной,

Могучим вздохом их дышать-1.

Фет.

Настасья Дмитриевна безмолвно слушала, неподвижно устремив глаза в какую-то точку на противоположной стене. Старая, знакомая тоска сжимала ей грудь. Эта «бессердечная» сестра ее, этот «нигилист», – она опять надрывалась сердцем, думая о них… «Им суждено было встретиться в чужом краю, и Тоня, без жалости к мученичествам, чрез которые прошел он, имеет дух позорить его в глазах других!»… А он? Он, как оказывается, пристроился пока – и к такой милой женщине, как эта графиня Елена Александровна, «которую, вспомнила девушка, все мы так любили там, в госпитале, за ее милоту душевную, искренность и горячность» – но надолго ли?.. Да и какой он учитель!.. «Графиня, конечно, светская, не глубокая женщина, но ведь и она это поймет с первых его педагогических приемов с ее ребенком… Или она в самом деле влюбилась в него? Он интересен, женщина может увлечься им… Но какая же действительно роль в таком случае предстоит ему в ее доме?» И Настасья Дмитриевна чувствовала, как внезапный румянец выступал вслед за этою мыслью на ее бледных щеках…

Она знала, что он успел бежать за границу… Он состоял в числе подсудимых в известном процессе ста девяноста трех… Настасья Дмитриевна ездила нарочно в ту пору в Петербург, присутствовала при том судбище… Предреченное ей Троекуровым в бытность ее во Всесвятском блистательно оправдалось теперь: защитники, прокуроры, судьи дружно вели дело к тому, чтобы свести вину судимых на «нет»… Он был оправдан вместе со всеми почти остальными, но вскоре потом последовало административное распоряжение о водворении его на жительство в один из северных городов Вологодской губернии. Она виделась с ним пред этим, предлагала сопутствовать ему в ссылку, поселиться с ним в этом городке, с тайною мыслью «помирить его с жизнью», утишить злобное раздражение его духа, но он наотрез отклонил ее предложение. «Я уйду оттуда, ты мне только помешать можешь», – объявил он ей напрямик. С несказанною тревогой в сердце уехала она тогда в ***, куда, благодаря усиленному ходатайству о ней Ашанина у тамошнего антрепренера, получила ангажемент в его труппу на ничтожное жалованье – и вся погрузилась в свое искусство… Тяжелы были для нее первые шаги на театральных подмостках. Ей суждено было пройти весь тот скорбный эволюционный путь, испить всю ту отравленную чашу, что достается в удел девяти десятым провинциальных лицедеев, прежде чем успеют они завоевать себе «любовь публики», а с этим и известное материальное обеспечение. Что тайных слез пролила она в те дни, сидя над тою или другою пустою ролью в убогой и сырой квартире в две комнаты, которую нанимала она от хозяев в самой глухой части города, сберегая деньги, оставленные ей графиней Лахницкой, – для него же сберегая… «Он насилу, насилу согласился взять у меня из них несколько, когда вышел из тюрьмы без гроша, – и Тоня решается такие мерзости говорить про него!» – с новою горечью проносилось в ее мысли по этому поводу… Дебюты Лариной прошли с успехом, но ее тотчас же оттерла от настоящих ролей занимавшая первое женское амплуа в труппе «артистка» Фиоринская-Ларапиниер, тридцативосьмилетняя очаровательница, пленявшая издавна сердца ***ских любителей драматургии. Красивая женщина и актриса «не без игры», выражаясь техническим термином, она состояла в ближайших отношениях с известным всей провинциальной России «знаменитым первым сюжетом» – Славским, человеком, как и она, не лишенным таланта и нахалом неслыханным. Они вдвоем держали злополучного антрепренера под настоящим террором и самовластно распоряжались судьбами остальных членов труппы (Славский, в виде «милой шутки», рассказывал между прочим в местных салонах, куда известность его и бойкий французский язык давали ему доступ, будто он с содержателями театров заключал контракты не иначе, как со включением в них специального пункта, по которому ему предоставляется-де право «поучать собственноручно своих собратьев по искусству»). Выбиться из-под этого гнета долго, мучительно долго, казалось невозможным Лариной – руки у нее падали… Одно нежданное обстоятельство выдвинуло ее вдруг.

Она выходила однажды из театра после утренней репетиции и натолкнулась на крыльце на одного бородатого молодого человека в круглой шляпе, по всем признакам студента, который, видимо, ждал ее тут, так как, завидев ее, тотчас же обратился к ней со словами:

– Госпожа Ларина, я бы желал переговорить с вами.

Она ужасно испугалась; разговор с молодым незнакомым человеком здесь, на театральном подъезде, в минуту разъезда актеров, когда из этого могла вырасти за кулисами целая сплетня…

– Извините, мне некогда, я спешу домой, – торопливо пролепетала она, направляясь к стоявшему вблизи извозчику.

Он пошел за нею:

– Вы, может быть, думаете, я по части ферлакурства намерен, так выкиньте это из головы, – грубовато вымолвил он, – мне вам нечто передать требуется о близком вам человеке…

Он оглянулся кругом и прибавил:

– Здесь, пожалуй, действительно неудобно: я могу к вам отъявиться. Где вы живете?

Она сказала…

Чрез полчаса студент входил к ней в комнату.

Сердце у нее усиленно билось. «Близкий человек» мог быть не кто иной, как тот ссыльный, – она это вперед знала. Что же суждено ей узнать о нем?..

– Вам настоящая-то фамилия Буйносова, верно? – спросил ее с-оника студент.

– Верно.

– Настасья Дмитриевна?

– Да.

– Так вот что: поручено передать вам, что Владимир Буйносов – Владимир Дмитриевич, брат ваш, значит, – сосланный в город Вельск, благополучно удрал оттуда и находится в настоящее время за границей, в Вене.

– Удалось! – вскрикнула она с радостным в первую минуту чувством. – От кого вы узнали?

Он зорко глянул ей в лицо.

– Вы из наших или нет? – подчеркнул он.

Она поняла и подняла на него глаза в свою очередь.

– Нет, – твердо произнесла она.

– Странно! – процедил он сквозь зубы и полупрезрительно, полунасмешливо примолвил. – Искусству для искусства служите в вашем театре, значит… Ну, в таком случае достаточно вам знать то, о чем вам мною сообщено, и ничего более.

– Как он успел уйти оттуда? – вырвалось у нее.

– И этого сказать вам не могу, потому не знаю. Я не тамошний, здешний; что приказано передать вам, то я и передал.

– Писать ему как, не научите ли меня? – спросила она опять. – По почте нельзя ведь?

Студент рассмеялся:

– Еще бы! На чей адрес, перво-наперво, вы бы туда писали? Не по своему же волчьему паспорту он там живет, как полагаете!.. Если вздумаете, – добавил он, подумав, – занесите письмо в швейцарскую университета на мое имя, Ивану Николаеву Коробкину, юристу второго курса, для передачи Владимиру Дмитриеву; я буду знать…

– Как же вы доставите?..

– Ну, это опять-таки вам знать не для чего… А только благонадежны будьте: по нашей почте дойдет, – прибавил он с видимым самодовольством.

– Благодарю вас!..

– Не за что.

Он поднялся с места.

– Не роскошно жительствуете! – молвил он, оглядываясь. – Ходу вам в театре не дают?..

Она невольно усмехнулась этой бесцеремонности тона.

– Не дают, это правда, – вздохнула она тут же.

– У Фиоринской рук не лижете, известное дело!.. А у вас ничего, правда в игре есть… Вы только важность-то побоку; попростее, знаете…

– «Важность»? – повторила в изумлении Ларина. – В чем же это вы заметили у меня?

– А вот, например, я вас на днях «В чужом пиру похмелье»2 видел. Вы кого изображать должны? Дочь бедного учителя, честную демократку, значит. А у вас нет-нет да и проглянет барышня с манерами… Это, говорю вам, побоку надо!.. А впрочем, – поощрительно заключил, уходя, студент, – узнав теперь, чья вы сестра, мы положили вас поддерживать, можете рассчитывать…

Обещание это оказалось не пустою фразой. С того дня в ***ском театре против общей до тех пор «любимицы публики Фиоринской-Ларапиниер» образовалась и быстро разрослась многочисленная, состоявшая преимущественно из университетской молодежи партия протестантов, которым присвоена была кличка ларинцев, соответственно фамилии молодой актрисы, избранной ими предметом нового поклонения «за честное отношение к реальной идее в искусстве», в противоположность Фиоринской, тем же решением разжалованной в представительницу «старой буржуазной рутины». Верхи театра разражались теперь все чаще и чаще неистовыми плесками и кликами одобрения каждый раз, как Ларина выступала на сцену; ее вызывали при всяком удобном и неудобном случае, вызывали по несчетному числу раз и в антрактах, и по окончании спектакля, и в течение его, прерывая и нарушая сценическую иллюзию этими лихорадочными, насилованными восторгами; вздумали даже вызвать однажды, когда она не принимала участия в представлении, во время одной из наиболее удававшихся Фиоринской сцен в «Бойком месте»3. В театре произошел скандал. Бывшая «любимица» очень эффектно упала тут же в обморок. Губернатор, присутствовавший на спектакле, послал полицию «вывести и переписать нарушителей порядка». Их оказалось человек двадцать. Одного из посланных исполнить губернаторское приказание полицейских «помяли» довольно сильно. Составлен был о сем протокол и передан на решение мирового судьи. Мировой судья приговорил двух из «мявших» к трехрублевому штрафу, а остальных освободил «за недоказанностью вины». Несколько молодых офицеров полка, стоявшего в городе, остававшиеся верными культу «божественного бюста» Фиоринской и возмущенные «оскорблением ларинцами в ее лице артистки и женщины», не удержались в свою очередь шикнуть ее «сопернице» в первый раз, как она выступила на сцену после «происшествия». Полковой командир отправил их за этот поступок на неделю на гауптвахту. Но ларинцев это не удовлетворило: они искали всякого случая «заводить истории» с «представителями грубой силы». Одна из таких «историй» дошла чуть не до побоища… Деликатное военное начальство «ввиду сего» авторитетно «посоветовало своим подчиненным воздержаться на время от посещения театра и вообще публичных мест. Наука таким образом восторжествовала над грубою силой… Остальные староверы Фиоринской-Ларапиниер из штатских стушевались, со своей стороны, запуганные местною «прессой», ставшей само собою на сторону науки и «честной» служительницы «реальной идее в искусстве».

Некий Левиафанов из удаленных учителей[49], состоявший под надзором полиции и редижировавший^4 в то же время издававшийся на казенную субсидию местный листок, поместил в нем под заглавием «Современные задачи искусства» целый трактат по поводу исполнения в первый раз Лариной роли Екатерины в «Грозе». В трактате доказывалось, что в тот, мол, могучий момент развития, до которого достигло современное человечество, производительность, носящая название художественной, потеряла всякое самостоятельное значение и вправе существовать лишь как послушное орудие иных гражданских целей, – что, мол, «давно и доказано генеральным критиком „Темного Царства“»[50]. «Из этого совершенно ясно», говорилось далее, «что каждое литературное, a тем паче драматическое (как наиболее непосредственно действующее на массовые инстинкты) произведение заслуживает внимания лишь потолику, поколику имеет важность заключающийся в нем гражданский мотив». Разумея «важнейшими» из таких «мотивов» те, в коих изображается «борьба личности с пригнетающею ее свободу неправдой существующих социальных условий», и признавая в этом отношении «Грозу» Островского «вещью по силе протеста не имеющую себе равной во всей литературе», г. Левиафанов переходил затем «к игре молодой артистки, появление которой в роли Екатерины», восклицал он, «было целым откровением для интеллигентной части ***ской публики»… Об «откровении», впрочем, говорилось мало, но очень много и пространно опять о «честности служения идее», проявлявшейся-де в каждом слове, жесте, взгляде г-жи Лариной-Катерины, которые и вызывали, мол, поэтому особенно «восторженные выражения сочувствия со стороны нашей дорогой университетской молодежи, всегда столь чутко относящейся к каждому проявлению высоких идеалов свободы (стоявшее вслед за этим слово «равенства» было почему-то единственное во всей статье, вычеркнутое вице-губернатором, цензуровавшим газету) и братства человеческих отношений». Статья заканчивалась весьма «ядовитым» намеком на всем известную в городе компанию некоторых отставных военных и статских генералов, холостяков, доживавших в *** остаток своих веселых и даже бурных когда-то дней. Гласилось именно следующее: «Одни старики-жуиры и отставные бонвиваны, которых обретается еще малая толика в нашем губернском бомонде, состоящие и поныне в ранге петухов-ценителей античных прелестей г-жи Фиоринской-Ларапиниер, – да простят нам читатели этот каламбур, невольно просящийся под перо, когда заходит речь о столь заслуженной артистке, как г-жа Фиоринская, – одни эти превосходительные руины оставались равнодушными к блестящему успеху г-жи Лариной и даже видимо старались выражать против него протест своим комильфотным молчанием и кислыми улыбочками. Но да не смутится этою беззубою манифестацией наше восходящее театральное светило: сии последние могикане крепостнических времен – уже не люди; это живые мощи, которых пренебрегла убрать с лица земли беспощадная, выражаясь языком московских классиков, коса времени. Sit eis terra levis^5!»

Статья произвела в городе эффект необычайный. «Жуиры» и «бонвиваны» отправили одного из своих с выражением негодования на нее и жалобой к губернатору. Губернатор принял посланного в объятия и, чуть не плача, выразил ему со своей стороны «глубочайшее соболезнование о такой неприятности». – «Но как же вы, ваше превосходительство, можете допускать, чтобы подобные пасквили печатались в газете, издающейся на казенные деньги, под вашим ближайшим наблюдением?» – спросил его тот. – «Je n’y puis rien, mon cher, je n’y puis rien^6, – и почтенный администратор судорожно пожал плечами. – В статье антиправительственного я ничего не нахожу, да и вообще…» Он наклонился к уху своего собеседника и прошептал: «Я могу вам показать, noir sur blanc^7, секретную инструкцию, вменяющую нам, начальствующим лицам, в обязанность не раздражать прессу…» Представитель генералов «жуиров» с тем и отъехал, как говорится, a сами генералы перестали посещать театр, равно как и губернаторский дом… Ларинцы в свою очередь послали редактору местного листка трех «депутатов» из своей среды для выражения их «глубочайшего сочувствия его гражданскому мужеству» и вручения ему «почетного» билета на имевший быть вскоре после того студенческий бал. На бале этом после ужина, вслед за обильными возлияниями пива и иных вдохновительных напитков, торжествующего Левиафанова – его тут же единогласно провозгласили «вторым Добролюбовым» – «дорогая молодежь» подвергла качанию до безчувствия и отвезла мертвецки пьяного домой…

Соответственно всему этому внешнему возбуждению в самом театре произошла целая революция. Сообразительный антрепренер увидел себя вдруг свободным от тисков, в которых держали его до сих пор соединенные силы двух главных его сюжетов… «При том громадном сочувствии, которое так быстро сумела завоевать себе Настасья Дмитриевна Ларина со стороны здешней интеллигентной публики, сборы мои до конца сезона обеспечены», – говорил он уже прямо тоном дружеской откровенности г-же Фиоринской-Ларапиниер, давая ей тонким образом понимать, что если бы, мол, тебе опять вздумалось требовать месячной прибавки или второго бенефиса, так знай, что я и вовсе могу теперь без тебя обойтись… «Заслуженная артистка», бессильная бороться с «новым светилом», слегла в постель; у нее разлилась желчь. Лариной пришлось одной держать репертуар. Гонорар ее со ста пятидесяти рублей в месяц повышен был до трехсот. «Знаменитый» Славский беззастенчивым вольтом перекинулся тут же от оставшейся, как нахально выражался он, за флагом наездницы на сторону взявшей первый приз и повел немедленно же атаку на ее сердце. Он почитал делом самолюбия своего, равно как и расчета, покорять и обращать себе в «рабу» каждое первое женское амплуа той труппы, в которой играл он в данный момент, и, невзирая на свои далеко не молодые годы, каждый раз «без промаха» достигал своей цели, благодаря той «овечьей способности бабьей натуры», говорил он все тем же циническим языком, в силу которой женщина неизменно-де «спотыкается о тот же камень на дороге, о который споткнулись бежавшие пред нею»… Но перезрелому закулисному ловеласу пришлось на этот раз разочароваться в своих чаяниях. Он возбуждал одно отвращение в Лариной… Славский не допускал, впрочем, чтобы какая бы то ни была женщина могла испытывать к нему подобное чувство, и приписывал брезгливость молодой актрисы «слабому развитию в ней мозгов». «По глупости своей не в меру долго в честность играет», – рассуждал он…

Но она была действительно честна, – честна в смысле несколько более серьезном, чем то «служение идее» в роли Катерины в «Грозе», о котором трубили Левиафановы и К°, и умна впридачу. Она нисколько не обольщалась насчет внезапного своего «блестящаго успеха» и отнюдь не удовлетворялась им. В нем было даже что-то колючее, чуть не оскорбительное для нее – сознание несоразмерности награды с заслугой. Все эти чествования и шум, поднятый из-за нее, были – это было ей совершенно ясно – нечто, не имеющее ничего общего с делом искусства, делом, которому она действительно стремилась служить. Овации «дорогой университетской молодежи» имели в виду не ее лично, не ее «далеко еще не зрелую игру», строго говорила она себе, – a того удачливого «политического агитатора», сумевшего «удрать», по выражению студента Коробкина, из места ссылки своей за границу. На нее очевидно возлагались лавры, заслуженные в понятиях этой молодежи «подвигом» ее брата «в борьбе с автократией»; она, по тем же понятиям, должна была быть «поддерживаема» не потому, что она талант, a на основании того, что она имеет честь быть его сестрой… Сама Настасья Дмитриевна сомневалась в себе, в этом таланте, который превозносили теперь в ***, – сомневалась именно потому, что та, носившая название «интеллигентной», часть публики, в которой чаяла она найти себе компетентных ценителей и судей, видимо подчеркивала своими рукоплесканиями почти исключительно места, заключавшие в себе, или в которых эта публика думала видеть, намек на все ту же «идею» известного пошиба. До художественности, доброкачественности, отделки ее игры интеллигентам этим, видимо, никакого дела не было, – да «едва ли и понимали они что-либо в этом», – должна она была весьма скоро убедиться… Самый репертуар, который приходилось исполнять ей, все это наводнение пьес из русского современного быта, порожденное театром Островского, с их «направлением», с их плоским, неумелым, часто и совсем безграмотным разговором, с их все теми же, везде, до отчаяния шаблонными характерами плута капиталиста, «барина» развратника и глупца, учителя – мученика «гражданских убеждений» и «развитой» девицы в образе гувернантки или «курсистки», представляло собою такое поразительное однообразие мотивов, такое отсутствие данных, из которых могло бы в исполнении создаться сценически жизненное, оригинальное и интересное само по себе лицо, что ей «решительно», чувствовала она, «не на чем было настоящим образом испробовать себя»… «Неужели, – говорила она себе внутренно в те минуты тоскливого раздражения нервов, которыми так обилует жизнь артиста, – не отбиться мне никогда от протестующего хныкания Воспитанниц и Бедных Невест, от этих все тех же жалких слов, все той же слезливой жертвы родительского или общественного гнета! Хотя бы дали раз расправить крылья на настоящей роли!..» Ее все настоятельнее тянуло к поэзии женских типов Шекспира и Шиллера. «Сыграть Корделию, Дездемону, королеву в „Дон-Карлосе“; говорить этим благородным, изящным языком, чувствовать себя на сцене женщиной, a не все тою же овцой покорною или возмущенною, – о, только после этого могла бы она сказать себе верно, призвана ли она действительно быть актрисой, художницей своего дела!..»

Этому желанию ее суждено было осуществиться: «Знаменитый» Славский, имевший лично претензию «уметь носить костюм» и «подъезжавший», как говорится, к ней со всех сторон, надумал поставить в свой бенефис, в угоду ей, «Марию Стюарт», в которой предназначалась ей главная роль. Фиоринская, еще желтая после болезни, но рассчитывавшая произвести эффект на публику количеством имевшихся у нее настоящих и фальшивых бриллиантов, без особого неудовольствия согласилась играть Елизавету. Сам Славский играл Лейстера.

Дни, посвященные Лариной изучению своей роли, были счастливыми днями в ее существовании. Она в первый еще раз действительно «уходила вся в чужую жизнь», осуществляла ту свою мечту художественного воспроизведения, о которой говорила Троекурову во Всесвятском. Она чувствовала себя объятою каким-то «священным пламенем восторга». Какую личность, какую женщину приходилось ей изображать, какое богатство, какое бесконечное разнообразие мотивов, оттенков, звуков заключалось в этом «характере», какая игра взаимно противоречащих побуждений и чувств, сведенных в один гармонический, неотразимый аккорд: нежность, страсть, обольщение, гордость, мстительность, жажда жизни и презрение смерти!.. И все это в широких, изящных рамах царственности и культуры, в высших формах той воспитанности, которая ей, Лариной, ставилась в упрек студентом Коробкиным, от которой приходилось и точно чураться ей на сцене ввиду «реальнейшего» изображения типов современной отечественной драматургии… «Мария Стюарт – от одного этого имени будто розами веет», – говорила она себе со счастливою улыбкой, и уста ее невольно шептали шиллеровские стихи, заученные ею еще в детстве, – обращение пленной королевы к облакам, пробегавшим по небу над ее темницей, с мольбой отнести привет ее Франции, «отечеству ее молодости (mein Jugendland)»:

8-Ich bin gefangen, ich bin in Banden,

Ach, ich hab’keinen andern Gesandten,

Frei in Lüften ist euren Bahn,

Ihr seid nicht dieser Königin untertan-8!..

Она добыла все, что можно было достать в городе исторических материалов, относящихся до шотландской королевы, перечла два известные романа Вальтер-Скотта («Аббат» и «Монастырь»), в которых, по свидетельству Минье[51]9, «великий романист сумел изобразить ее обаятельную личность в такой полноте и правдивости красок, до которых не могли достичь самые тщательные и подробные исторические этюды о ней», – перечла, подолгу останавливаясь на каждой странице, вдумываясь в каждую черту, в каждое слово, вложенное автором в уста лохлевенской узницы[52]. Только после этой предварительной подготовки перешла она к самой драме, к изучению своей роли. В первый раз при этом воспользовалась она своим первенствующим теперь положением в театре: она потребовала от антрепренера и Славского «не менее восьми полных репетиций», объявляя решительно, что «в противном случае отказывается участвовать в бенефисе». Не довольствуясь этим, она то и дело зазывала к себе репетовать отдельные сцены того или другого из участвовавших в драме товарищей (ее любили в труппе, сколько могут актеры любить друг друга, и довольно охотно делали ей приятное), a в том числе игравшего роль Мортимера молоденького женпремье Печорина, актера с миловидною наружностью и горяченьким темпераментом, которого ненавидел и почитал соперником своим у Лариной Славский. Отставной корнет, прослуживший не более двух лет в полку и поступивший на сцену, как сама Ларина, по врожденной страсти к лицедейству, Печорин (псевдоним) четвертый год перекочевывал с одного провинциального театра на другой, не находя до сих пор, как и она, роли по душе во всем том злополучном репертуаре, который выпадал на долю его амплуа. Он ухватился теперь за Мортимера со всем пылом молодого честолюбия, рвавшегося «выйти на большую дорогу». Он был мало образован, крайне наивен и недалек по природе, но у него имелось то неизъяснимое аристократическое чутье, которым угадывается многое, что не дается часто самому добросовестному и тщательному труду другого. Ларина заметила это в нем с первых же дней их совместного служения. Она теперь в интересах пьесы сочла нужным «заняться» им, «понаправить его»… Он выслушивал ее советы, принимал ее указания с глубоким вниманием, с пылавшими от удовольствия и благодарности глазами, и с каждым разом становился все более и более удовлетворительным… «Знаете, – сказала ему однажды поощрительно Настасья Дмитриевна, оставшись с ним вдвоем у себя, – вы гораздо лучше сыграете Мортимера, чем этот вечный позёр Славский – Лейстера». У Печорина мгновенно все лицо покрылось краской, и задрожали губы. «Все это, вы, вы…» – прерывающимся голосом пролепетал он, схватил шапку и выбежал из комнаты…

На бенефис Славского собрался весь город. Сами генералы «жуиры», которым бенефициант, весьма потешавший их всегда за ужином в клубе своей «blague de tous les diables»10, развез билеты по домам со «слезною» просьбой «не испортить ему праздника своим отсутствием», решили нарушить на этот раз данный ими вслед за статьей Левиафанова обет «ne plus remettre les pieds dans cette sale boutique»11 (то есть театр) и заняли in corpore свои прежние места в первом ряду кресел. В качестве людей бывалых, «вкусивших наслаждения искусством на всех известных сценах Европы», они не ожидали особенного удовольствия от «старомодной, сентиментальной немецкой драмы» и еще менее от исполнения ее провинциальною труппой; но зрелище «великолепных плеч» Фиоринской и состязание ее с Лариной, «cette petite morveuse prétendant jouer du vrai tragique»12 должны были в их понятии послужить им некоторою «компенсацией» за чаемую скуку… Ларинцы, со своей стороны, готовились дружно «всею партией» поддержать «свою» актрису: в этом, в сущности, заключался для них весь интерес предстоявшего спектакля. Что должно было даваться на этом спектакле, было для них безразлично… Да и в самом деле, Мария Стюарт, Шиллер, «этот добрый пошляк Шиллер» (sic), как выражался один из «отцов умственного движения в России» в шестидесятых годах[53], – что могли сказать им эти имена? Счастливые сны реального века, воспитанные своими авторитетами на презрении истории и «эстетики», – для них все это было звук пустой, немые этикетки на сосудах с неведомым содержанием…

При таком «настроении» своих зрителей вышла пред ними Ларина в темных тканях заключенной в английском замке королевы-красавицы, с длинным черным вуалем, падавшим с головы ее до колен… В зале воцарилась мгновенно мертвая тишина. С первых же слов разговора Марии с приставленным надзирать за нею суровым пуританином (сэр Аммиас Паулет) зазвенела какая-то всем сочувственная, находившая себе эхо в каждом из присутствовавших нота. Это был именно тот тон, тот звук голоса, который приличествовал этой женщине, этому долголетнему, истомившему, но не сломившему царственный дух ее страданию, и эта же внимавшая ей неподготовленная, равнодушная или враждебная «эстетике» толпа зрителей поняла это тем таинственным чутьем высшего, что хранит в глубине своей каждая человеческая душа и что внезапно, часто бессознательно, но неотразимо исторгает из нее отзвук на все отмеченное печатью этого высшего на земле… Ларину не прерывали теперь представители «дорогой университетской молодежи» обычными неистовыми рукоплесканиями, они жадно и немо прислушивались к падающим с уст ее размеренным периодам стихотворной речи, и странное обаяние производили на них речь эта и заключавшееся в ней содержание.

В этом ничего не было знакомого им, близкого, своего, никакого отношения к «злобе дня», никакой «гражданской идеи», – пред ними разыгрывалась скорбная повесть «давно замолкнувших страстей», давно отошедшей во мрак прошлого борьбы двух властительниц, двух непримиримых женских темпераментов: беспощадного расчета и преступного легкомыслия, ледяного ума и обольстительного в самых ошибках своих сердца; a между тем эта «безыдейная» драма, помимо их воли, «захватывала» их, уносила в струях своего трагического течения. От нее веяло для них чем-то, чего не дано было им вкушать от произведений отечественных драмокропателей, чем-то глубоко-трогательным и незлобивым, чем-то высокочеловеческим, спокойным и благородным. В узкую, душную область их убеждений врывалось живое представление иных двигавших людьми идеалов и побуждений, героических самопожертвований во имя задач и верований, не имеющих ничего общего с теми, которые учили их чествовать Левиафановы и К° с высоты кафедр, со столбцов своих «просветительных» изданий… Обаяние художественной концепции держало их в своей власти; каким-то благодатным, умиряющим умилением проникалась нежданно для себя теперь эта беспрестанно раздражаемая и раздраженная «молодежь»…

Ларина с каждою новой сценой крепла в своей роли. Она со своей стороны чутьем чуяла тот магнетически взаимодействующий ток, образующийся в данные моменты между актером и его публикой, при котором у исполнителя словно вырастают неодолимые крылья, на которых он может унести всех. Она уже не боялась за успех пьесы, забыла о роли, она не играла, – она сама переживала, чувством, кровью, нервами, психический процесс изображаемого ею лица… В знаменитой сцене встречи с Елизаветою (Фиоринская особенно старательно и удачно вела свою роль в этой сцене), когда, вся горя негодованием и гордостью, отплатив язвительным, непрощаемым словом за оскорбление[54], Мария заставляет венчанную обидчицу свою удалиться, «унося острие стрелы ее в груди», и кидается в судорожном порыве на шею старой няни (Анны Кеннеди) со словами:

«О, как мне сладко, Анна! Наконец

За годы унижений и страданья

Миг торжества отмщенья был мне дан!»

она залилась настоящим, неудержимым, жгучим рыданием. Вся зала огласилась в ответ продолжительным стоном восхищения. Сами генералы не выдержали и аплодировали «à tout rompre»14… В последнем акте, в сценах исповеди и прощания Марии, пред тем как идти ей на эшафот, барыни в ложах плакали навзрыд. Заколовшийся в предыдущем акте Мортимер-Печорин (он имел в своей роли, как предсказывала ему Ларина, большой и вполне заслуженный успех) стоял в кулисе бледный как смерть, кусая себе губы до крови, чтобы не разрыдаться тоже на весь театр… Он кинулся к Лариной, едва успела она сойти со сцены, и без слов судорожно приник губами к ее руке. Она ухватилась в свою очередь за его руку – ноги ее подкашивались от волнения и усталости – и вывела с собою пред занавес на неистовый рев «требовавшей» ее публики, забыв о бенефицианте, только что отрисовавшемся в своей роли двуличного Лейстера… Она ничего не помнила; вызовам ее не было конца. Добравшись наконец до уборной, она упала там на диван в обморок… Конца трагедии, происходящего во дворце Елизаветы, никто не дослушал. Студенты гурьбой ждали у актерского крыльца, на улице, выхода Лариной из театра. Ее подхватили, едва показалась она, усадили в сани с отпряженною лошадью и довезли до ее квартиры десятки рук этой обезумевшей от восторга толпы.

Да, это был знаменательный, незабвенный для молодой актрисы вечер. Она впервые тут почувствовала свою силу и ширь, на которую была способна она. То, что удалось теперь передать ей, были уже не те грубые сколки или каррикатуры с действительности, не те вечные вариации на все тот же мотив погребения кота, как выражался ядовито один старый русский актер про отечественные драмы новейших времен, – которые приходилось ей исполнять до сих пор, – это было вдохновенное создание великого поэта, это было искусство… Неведомым до сих пор удовлетворением исполнена была она теперь; успех ее представлялся ей чем-то вроде награды за доброе дело. Действительно, было нечто благотворное – она это чуяла, угадывала, осязала как бы, – в том впечатлении, какое произвела на своих зрителей. Хотя бы лишь на этот вечер, на несколько часов, она оторвала их от пошлости жизни, от лжи и потуг искалеченной мысли и унесла с собою в светлый мир искусства, где та же вечная игра человеческих страстей облекается в чарующие и возвышающие человека изящество и благородство формы. «Какие у всех у них были хорошие, разнеженные лица», говорила себе Ларина с мягкою улыбкой, вспоминая выражение всех этих юных «демократов», когда они, примчав на себе сани до ее квартиры, вошли чинною толпой в ее маленькую гостиную, прося «в знак благодарности за дарованное им наслаждение» дозволения «пожать на прощание» и – совсем уже не по-демократически – «поцеловать» ее руку… Никто из них очевидно не чествовал в ней в эту минуту сестру ее брата. В ее лице Мария Стюарт, бессмертная обольстительница, влекла к себе эти молодые, нежданно пробужденные сердца…

Трагедия прошла восемь раз в течение месяца, делая полные сборы, – явление почти небывалое в провинциальных театрах. Руководители ***ской «интеллигенции» почуяли даже в успехе «такого сорта вещи» нечто вроде бревна на пути шествия «освободительных идей» в любезном им отечестве. Некий очень рьяный маленький профессор израильскаго рода, похожий не то на майского жука, не то на уличную тумбу, читавший в то время в университете «о Карамзине» и «распатронивавший» между прочим, как выражались его слушатели, бедного историографа «на все корки» за его «Письма русского путешественника», в которых, мол, он, «распространяясь на целых страницах об игре виденных им в Париже актеров, как бы нарочито просмотрел совершавшуюся там в то же время на глазах его революцию, это священнейшее право народов, доросших до сознания своих прав», профессор этот, по тому же поводу, упомянул на лекции весьма ловко о том «горячем сочувствии», которое другой «германский писатель покрупнее господина симбирскаго дворянина Карамзина», a именно Шиллер, питал «к великому делу свободы, вынесенному на плечах своих Францией на исходе XVIII века». «Это был, – подчеркивал маленький человек, меча громы сквозь очки и потрясая кулачком над лоснившеюся будто от ваксы головой, – это был не позднейший, офилистрившийся Шиллер какой-нибудь „Мессинской невесты“ или „Марии Стюарт“, – это был Шиллер первых лучших времен своих, Шиллер „Разбойников“ и „Коварства и Любви“, в которых горит благотворным пожаром святая ненависть к угнетению и эксплуатации слабого и бедного сильным и богатым!..» Слушатели поняли намек «либерального» наставника: иные опустили смущенно голову, другие улыбнулись. Одному из ультра-ларинцев намек даже и вовсе не понравился, он сложил обе руки в трубочку и свистнул в нее на всю аудиторию. Либеральный профессор, в свою очередь, ощутил некоторое смущение, закашлялся и перешел опять к распатрониванию Карамзина… Левиафанов, между тем, поучал публику в своем листке, что выходящий, мол, из ряда талант г-жи Лариной способен, конечно, подкупить ее зрителей во всякой, какую ей ни вздумается исполнить роли, но что не следует забывать, что «Мария Стюарт» вместе с «Орлеанскою девой» принадлежат к числу самых неудачных драм немецкого поэта как по неинтересности вообще их сюжетов, так и по мещански рутинному отношению к ним самого автора. «Вероятно, поэтому, – ядовито говорилось в заключение, – пьесы эти и пользуются свободным обращением на российских театрах, между тем как произведение с таким мировым значением, как „Вильгельм Телль“, находится у нас и поныне под строжайшим секретом…»

Лариной в то же время приходилось расплачиватся за свои лавры. Отвергаемый ею Славский не мог простить ей ни своей неудачи, ни еще менее тот дерзкий пассаж с ним в вечер его бенефиса, когда она, на вызов ее публикой, вывела с собою не его, бенефицианта, первого сюжета и «знаменитость», a «мозгляка актеришку, сволочь, цена которому грош…» «Это я вам припомню-с!» – отпустил он ей, стиснув зубы, тогда же за кулисами, и в минуту, как она, чуть не падая на каждом шагу от изнеможения, проходила со сцены мимо его в свою уборную, a публика, вспомнив наконец о «виновнике праздника», выкликала теперь и его, Славского… Расшатавшаяся было связь его с Фиоридской с этой минуты окрепла сильнее прежнего. Достойная чета пустила тут же в ход двойную кознь, имевшую в виду донять врага, как говорится, «не мытьем, так катаньем». С одной стороны, о любовных отношениях Лариной и Печорина повествовалось не только как о «факте», не допускающем никакого сомнения, но и сообщались при этом подробности, из которых можно было заключить, что они поступили в общее сведение не иначе как благодаря хвастливой невоздержности языка самого Печорина. С другой, в одно из приемных matinées^15 губернаторши, милостивым расположением которой пользовался Славский, им была рассказана самым невинным и сочувственным к предмету его рассказа тоном «романическая история» одного бедного юноши (он не назвал его фамилию), из судившихся по «Жихаревскому процессу» (ста девяноста трех), который-де, не будучи сам ни в чем замешан, принял на себя добровольно вину одной страстно любимой им особы, принадлежавшей к организации нигилистов и игравшей даже, как говорят, очень значительную роль между ними, и сослан был таким образом вместо нее – она не была даже привлечена к суду – в Сибирь или куда-то на север.

– Ah, quel héros, quel noble caractère^16! – воскликнули на это его слушательницы. – А она, за которую пострадал несчастный, она что?

– A она ничего, благоденствует, – иронически отпустил Славский.

– Где же она, кто? Вы ее знаете?

Он значительно усмехнулся:

– Знаю.

– Можете сказать нам, кто?

– Нет, уж увольте, mesdames!

– Можете по крайней мере сказать, к какому кругу общества она принадлежит.

Он как бы заколебался:

– Она… она – актриса, – как бы помимо воли вырвалось у него.

Губернаторша, петербургская барыня средних лет и общества, с остатками «пикантной» красоты и большою юркостью в характере, вонзилась ему глазами в лицо:

– Она здесь, эта актриса, в вашей труппе?

– Н-нет, почему вы думаете! – уклончиво проговорил он, продолжая улыбаться.

– Я уверена… я угадала… Это Ларина, notre charmante Marie Stuart!.. И она даже руками всплеснула.

Славский как бы испуганно вскинул свои вверх.

– Я ее не называл, прошу заметить! – счел он нужным заявить.

Губернаторша, особа «развитая», как и подобает быть русской сановнице последней формации, величаво пожала плечами на это.

– Вы могли бы назвать ее без всякой опасности для себя и для нее: я допускаю все убеждения, когда они искренни, – подчеркнула она, и, обратившись к сидевшим тут двум-трем дамам из ее intimité: — я хочу пригласить ее завтра обедать к нам; nous la ferons causer, voulez vous^17?

Дамы единогласно и шумно изъявили на это согласие. Славский ожидал, что вслед за тем хозяйка обратится и к нему с тем же приглашением, но такового не последовало. Он тотчас же поднялся и ушел в великой досаде, «сыграв лишь на руку», как говорил он себе, «этой недотроге проклятой».

Сановница между тем отправила в тот же день с полицейским «милую записку» к Лариной, в которой заключалось приглашение на обед, исполненное изощреннейших любезностей. Записка пришла в очень тяжелую для получившей ее минуту. У молодой актрисы сидел студент Коробкин, который, в качестве горячего приверженца ее и первого покровителя, счел нужным прийти «предварить ее о мерзостях, распространяемых Фиоринскою и Славским насчет ее и Печорина». Девушка была глубоко взволнована и возмущена этим; вслед за постановкой «Марии Стюарт» на сцену Печорин даже ни разу не был у нее; она виделась с ним только в театре и никогда не вела с ним беседы a parte. «Извините меня пред генеральшей, – молвила она растерянно, со стоявшими еще у нее в глазах слезами, торопливо влетевшему к ней посланному губернаторши, – но я нездорова и не в силах принять ее приглашения; я очень благодарю ее, но не могу у нее быть («Сплетня пошла теперь по всему городу, там еще, пожалуй, будут мне на это намеки делать, – проносилось у нее болезненно в голове, – да и на что мне эти светские барыни!»), никак не могу»… «Генеральша» была поражена как громом нежданною «дерзостью» этого отказа, этим «manque complet de savoir vivre»18. «Разве она писать не умеет, не знает, что на письмо отвечают письмом?» Она потребовала, чтоб ей было подробно доложено, «как исполнено было ее поручечение и что именно было сказано в ответ на ее записку». Полицейский Меркурий, отставной унтер, нестарый и видимо шустрый, держа руки по швам, но бойко пяля зрачки на генеральшу, доложил ей все «до малости».

– Одна она была или кто-нибудь был тут еще? – спросила сановница.

– Был-с! – гаркнул он.

– Много было?

Генеральша даже покраснела от мысли, что афронт, сделанный ей этою не умеющею жить лицедейкой, имел свидетелей…

– Никак нет-с: один всего гость тут с ними сидел.

– Не знаете кто?

– Не могу знать, ваше пр-ство… Из самых этих нигилистов, надо полагать, ваше… – нежданно домолвил он, как бы сообразив.

Она изумленно вскинула на него глаза.

– Почему вы полагаете?

– A как нам по приметам хорошо известно, ваше-ство, потому нечесаный и шляпа, значит, широкая, и одеяло это опять на плечах, все как следовает у студентов ихней нации…

19-«Mon billet est venu la déranger dans sa conférence politique ou amoureuse», – co злою иронией проговорила мысленно губернаторша и, отпустив проницательнаго унтера, прошла к мужу в кабинет передать ему о своей «déconfiture»-19.

Начальник губернии после совещания с супругой отправил в свою очередь посланного за антрепренером театра и, по прибытии сего последнего, приступил тотчас же к расспросам о том, что ему известно о личности и прошлом состоящей в его труппе актрисы Лариной, – «по всей вероятности псевдоним», ввернул губернатор мимоходом, – о которой дошли до него кое-какие неблагоприятные сведения.

– В каком отношении, ваше пр-ство? – спросил огорошенный содержатель театра.

Губернатор, несколько кисло усмехнувшись, заявил, что он «разумеется, не намерен, да и не считает себя вправе касаться частной жизни молодой артистки», которая «впрочем, сколько ему известно, и не заслуживает в этом отношении никакого упрека», любезно промолвил он, но тут же, слегка поморщившись, добавил: «к сожалению, этого, кажется, нельзя сказать про ее воззрения на существующий государственный и общественный порядок»…

Антрепренер со своей стороны заявил, что о «воззрениях» г-жи Лариной ему ничего не известно, кроме того, что по театральной своей службе она весьма исправна, роли свои знает назубок и на репетиции никогда не опаздывает; a что также и насчет знакомств весьма осторожна и мало кого к себе принимает, так как постоянно занята ролями. О «прошедшем» ее он ровно ничего не имел сообщить его превосходительству, кроме того, что познакомился с нею в Москве в начале зимнего сезона, приняв ее в труппу по рекомендации одного известного в московском театральном мире лица, a что «настоящая ей фамилия, как значится в ее виде, Буйносова, дочь действительного статского советника и камергера».

– Буйносова! – вскрикнул губернатор. – Так я отца ее знал, Дмитрия Васильевича Буйносова… Большую игру вел в московском Английском клубе и в свое время чуть в посланники не попал… И это его дочь, скажите, пожалуйста!

Почтенный сановник вздохнул, задумчиво пожал руку «вызванного» и отпустил его на этом с миром. Но встретившись в тот же вечер в клубе с жандармским штабс-офицером его губернии, он отвел его в сторону и, передав о «ходящих довольно странных слухах относительно политического прошлого этой милой молодой актрисы Лариной», оказывающейся дочерью очень известного в свое время и хорошо ему знакомого человека, просил сообщить ему «келейно, помимо всякой официальности», имеются ли по их ведомству какие-либо подтверждающие такие слухи данные. Штаб-офицер озабоченно сжал брови, собирая свои воспоминания, и, припомнив, объявил категорично, что по процесеу ста девяноста трех судился действительно некий студент Буйносов – «по всей вероятности, брат нашей здешней Рашели»20, засмеялся он, – был судом оправдан и сослан затем административно в Вологодскую губернию, откуда несколько месяцев тому назад успел бежать и скрыться за границей, но что о какой-либо девице Буйносовой у них никакого решительно производства не было и что поэтому то, что рассказывается об актрисе Лариной, следует объяснить «подвохом под нее», устроенным кем-либо из «ее же театральных». Губернатор вспомнил со своей стороны, что «это было пущено в гостиной его жены знаменитым Славским».

– Ну так, известный интриган! – прибавил штаб-офицер. – Я его к себе в дом пускать перестал.

– Да и я велю ему с нынешнего же дня запереть мою дверь, – строго сказал на это губернатор.

Вместе с этим изгнанием его из салонов ***ских властей, Славского ожидал в театре новый и даже сугубо неприятный «пассаж». Возмущенные пущенною им клеветой на предмет их культа, ларинцы торжественно освистали его на другой же день после визита Коробкина у Настасьи Дмитриевны – освистали так, что он, не доиграв сцены, должен был уйти за кулисы. Весь зеленый от бешенства под своими румянами выскочил он туда, ища кого поглотить.

– Это все из-за вашей ст…! – рявкнул он площадною бранью попавшемуся ему под глаза Печорину.

Лицо молодого человека стало бледно как саван; он двинулся с места, не помня себя:

– Что вы сказали… про кого? – еле в силах был он выговорить.

– Ваша ст… Ларина устроила – известно, – повторил тот.

Оглушающая оплеуха чуть не сшибла его с ног. Он пошатнулся, схватился за щеку… Присутствовавшие оттащили от него Печорина.

– Если угодно вам будет потребовать от меня сатисфакции, – крикнул ему отставной корнет, – я во всякое время к вашим услугам.

Но «знаменитый артист» был уже снова в полном обладании своей прирожденной наглости. Он окинул своего оскорбителя полным презрения взглядом и, ударив себя ладонью по груди:

– Чином не вышел еще, чтоб от тебя Славский сатисфакции требовал! – надменно произнес он, повернулся на длинных ногах своих и величественно зашагал к своей уборной…

«Сокрушение врага и торжество добродетели в лице девицы Лариной», как выражались ***ские шутники, разумевшие под этим новые восторженные овации, которые были сделаны молодой актрисе при выходе ее на сцену вслед за сделавшимся тотчас же известным в зале театра «наказанием» Славского за оскорбление ее, не в силах были разогнать то тяжелое, подавляющее настроение духа, которое владело ею теперь. «После того, что суждено мне было испытывать в жизни, ничто меня не устрашит и все от меня отскочит», похвалялась она Борису Васильевичу Троекурову в молодой самонадеянности своей, когда накануне поступления ее на театральное поприще говорил он ей об ожидавших ее там тяжких испытаниях… В действительности оказывалось, что ничто от нее не «отскакивало», и каждая малость, напротив, причиняла ей рану и заседала в ней надолго. Мотивы к вечно новым душевным мукам как бы находили в ней тем более восприимчивости, чем давнее знакома она была со страданием. Ее еще с первых дебютов начало гнести сознание беспомощности ее и сиротства среди этих «товарищей по искусству», с которыми не связывало ее ничто, кроме взаимных реплик на подмостках сцены. Ее постоянно коробило внутренно от их «нравов» и привычек, от их «ремесленнического» отношения к своему делу. Ей подчас казалось, что она рано или поздно должна задохнуться в этой атмосфере раздраженных самолюбий, лютой зависти и беспощадных клевет, среди этой разнузданности речей, в невылазном омуте этих мелких ингриг и грязных кляуз… Но ее лично щадило все это относительно, пока случай, а затем и несомненный ее талант не выдвинули ее на первый план, пока не объявлена она была «светилом». Мелкая букашка, она могла кой-как пройти стороною от лужи; ей роковым образом следовало быть обрызганною с ног до головы, раз ей приходилось переезжать поперек этой лужи на золотой колеснице успеха… Имя ее теперь было на всех устах, – а много ли чистых человеческих чувств в этом мире! Злостная, грубая, нелепая клевета, пущенная на нее, – она знала, она помнила известную апофтегму Бомарше, – от нее «всегда что-нибудь останется»21… «Найдутся всегда люди, десятки, сотни людей, которые радостно ей поверят и станут злорадно повторять ее другим…» Ларина была умна, мы уже сказали, и слишком исстрадалась, исстрадалась с детства, чтобы не вынести из опыта жизни значительной доли горечи и недоверия к людям. В тот самый вечер, когда после «пассажа» со Славским приветствовала ее публика шумными рукоплесканиями и кликами, очевидно выражая этим и неизменное расположение свое к ней, и негодующий протест противу взведенной на нее в двойном виде напраслины (об «анекдоте» Славского у губернаторши знал тоже весь город), а она низко приседала, приложив руку к груди и поводя благодарными глазами с высоты сцены на все стороны залы, внутренний голос неотступно шептал ей: «Сколько из этого хора приветствующих тебя голосов следует отнести на долю любителей гама и скандала, по поводу чего бы он ни производился, и многие ли из этих неистово аплодирующих тебе теперь искренно убеждены в том, что ты заслуживаешь уважения?..» Самое заступничество за нее этой публики представлялось ей в глубине души чем-то обидным; какие-то вспышки родовой гордости загорались в ней; «она не из тех, кому нужны защитники в толпе…» Такое же недоброе чувство, как ни старалась она побороть его в себе, внушал ей выступивший за нее рыцарем Печорин: она избегала его, насколько это было в ее власти, не обменялась с ним словом после той истории. Молодой человек в свою очередь точно прятался от нее в театре и, когда приходилось ему репетовать с ней, упорно глядел в землю, боясь встретиться с ней глазами… У себя дома Ларина теперь ни души уже более не принимала.

Она сидела дома одна и жадно зачитывалась вестей с театра войны, которые обильно сообщались в те дни газетами обеих столиц. Какая-то неодолимая сила все лихорадочнее влекла мысль ее «туда», где люди теперь гибнут тысячами за «святое дело», и все настойчивее шептала ей, что «там теперь настоящая задача, там – призвание…» Измученная, раздраженная беспрерывною сутолокой и ядовитыми уколами театральной жизни, она в каком-то невыразимо заманчивом свете рисовала себе это «высшее изо всех существующих для женщины» призвание. Там, далеко, в бараке, среди раненых, в поглощающих все время и все физические силы занятиях, никому неведомая сестра, – там для нее «мир душевный и удовлетворение…»

После «второй Плевны» она не выдержала. Годовой срок контракта ее с антрепренером ***ского театра кончался. Труппа собиралась перекочевать на Нижегородскую ярмарку; на время пребывания ее там Лариной предложен был ангажемент в 600 рублей и бенефис. Она отказалась и уехала в Одессу. Тамошнее отделение Красного Креста определило ее сестрой и переслало недели через две за Дунай.

По пути туда, на какой-то станции, не доезжая Унген, к окну вагона, из которого она рассеянно глядела на толпу пассажиров ее поезда, высыпавшую на платформу, подошел какой-то с отраставшею бородой молодой человек в кителе и военной фуражке.

– Вы тоже туда… на театр войны, Настасья Дмитриевна? – произнес он робким, слегка даже дрожавшим голосом, прикладывая руку к козырьку.

– Печорин! – невольно вскликнула она, узнавая недавнего «товарища».

– Ряполовский, – чуть-чуть усмехнулся он, – настоящую мою фамилию ношу опять… Я в прежний мой полк поступил, – поспешил объяснить он.

– Где же он? – спросила она.

– А и сам не знаю, – ответил Ряполовский с какою-то совсем ребяческою интонацией и с видимою благодарностью за вопрос, – где-то там, говорят, в самом центре действий…

– В Нижний не захотели? – спросила она, усмехнувшись тоже.

Он как-то мгновенно вскинул на нее глаза, весь заалев.

– Нет… что же, вас уж нет в труппе…

И так же мгновенно испугавшись недовольного, показалось ему, выражения ее лица, торопливо приложил опять пальцы к фуражке, пролепетал какие-то нерасслышанные ею слова прощания – и исчез… Он так и не показывался более Настасье Дмитриевне…

Четыре месяца спустя в госпиталь Красного Креста, в котором она за отбытием графини Драхенберг оставалась одно время старшею, привезли после сражения под Горним Дубняком значительную партию раненых. В одном из них она узнала Ряполовского. Он был тяжело ранен в голову и долго не приходил в сознание. «Так и отойдет, не очнувшись», – ответил сквозь зубы осматривавший его рану врач на вопросительный взгляд стоявшей у койки Настасьи Дмитриевны… Но предсказание оказалось не совсем верным. Раненый очнулся поздно вечером, открыл глаза. Женский лик, с повязанною белою косынкой головой, с большими устремленными на него темными глазами, полуосвещенный мерцанием лампы, спускавшейся с потолка, наклонялся над ним… Каким-то лучом осветилось внезапно его мертвенно бледное лицо. «Мария Стюарт», – еле слышно пролепетал он… – «Вам надо повязку переменить», – дрогнувшим голосом проговорила она… Он не отрывался от нее потухающим взглядом. Она потянулась осторожною рукой к его повязке… «Сестрица… Настасья Дмитриевна… благословите меня!» – угадала она скорее, чем расслышала… Переменять перевязку было уже ни к чему…

IV

– Так как же, сестрица, – спрашивал Сусальцев впавшую в глубокую задумчивость Настасью Дмитриевну, – согласны вы будете?

– На что, – воскликнула она как спросонья.

– А насчет этого самого письма к графине Драхенберг, что я вам сейчас говорил…

– Ах да, – вспомнила девушка, – что же, если вы считаете это непременно нужным, я готова…

– По-французски-с, начерно, – поспешил он напомнить, – а я уж собственноручно перепишу потом.

– Хорошо. Когда оно вам нужно?

– Да если бы возможно, поскорее… что ж с этим медлить? Если бы, к примеру, к завтрему могли вы заготовить?..

Настасья Дмитриевна кивнула в знак согласия. Пров Ефремович схватил ее руку и пожал ее до боли в своей могучей длани.

– И не могу вам сказать просто, сестрица, как благодарен вам за родственные ваши ко мне чувства! – воскликнул он растроенным тоном. – Я человек не дурной, поверьте, и если б Антонина Дмитриевна понимать это хотела…

Он оборвал коротким вздохом, прищурился слегка на свояченицу и заговорил опять как бы несколько смущенно:

– Позвольте вас, сестрица, обеспокоить одним моим вопросом.

– Каким? – спросила она, подымая на него глаза в свою очередь как бы чуть-чуть испуганно.

– Не нуждаетесь ли вы в чем теперь?

Она не успела ответить.

– Потому, – продолжал он торопливо, – вы бы меня смертельно оскорбили и огорчили сердечно, если б обошли меня в таком случае… Я всею моею душой, могу сказать, всегда готов по-родственному… по-братски…

– Спасибо вам, – прервала его Ларина, морщась и краснея, – мне ничего не нужно…

Но у него был такой просящий и как бы оробевший вместе с тем вид, что она тут же прибавила:

– Я не из гордости, Пров Ефремович, право… Если б я очутилась когда-нибудь в большой нужде, я скорее бы, конечно, обратилась к вам, чем к кому-либо другому за… за временным одолжением, – чуть-чуть подчеркнула она.

Он еще раз ухватил ее руку обеими своими:

– И поверьте, не то чтоб я, вы одолжите меня этим превыше меры… Потому я, сестрица, расположением вашим дорожу чрезвычайно и близкое себе лицо вижу в вас. Я лаской не избалован: родительницы лишился еще в детстве, батюшка мой был человек суровый… Так если такая особа, как вы, которую я по всем правам должен уважать, оказывает мне дружественное чувство, то я со своей стороны всю душу, кажется, готов положить…

Он смолк от нахлынувшего на него умиления и отвернулся, мигая влажными глазами…

Настасья Дмитриевна вдумчиво глядела на него: в мысли ее слагалось какое-то соображение:

– Вы добрый человек, Пров Ефремович, – молвила она, – вашим словам верить можно, и я вам верю действительно… Я не в нужде, повторяю, и с этой стороны мне не о чем у вас просить, но вы, быть может, могли бы мне послужить добрым советом в одном обстоятельстве…

Она как бы вдруг заколебалась продолжать…

– Говорите, сестрица, сделайте милость, – воскликнул Сусальцев, – я рад-радешенек буду, если только, чем могу…

Она еще раз зорко воззрилась ему в лицо:

– Знаете ли вы, – начала она дрогнувшим голосом, – кто этот молодой человек, Поспелов, которого вы видели в Венеции у графини Драхенберг… и про которого Тоня говорила вам такие гадости? – примолвила девушка со мгновенно выступившим у нее опять при этом воспоминании румянцем негодования на щеках.

Он раскрыл широко глаза:

– Нет, не знаю-с, впервой и увидал его только тут на самом кануне моего отъезда… А вам, что же, известен он разве?

– Это брат наш с Тонею, – медленно прошептала она, бессознательно озираясь кругом, – Володя… Владимир Дмитриевич Буйносов.

Пров Ефремович руками всплеснул и даже побледнел весь:

– Сосланный?

Ларина утвердительно кивнула.

– Уйти значит успел, и теперь… в Венеции… А Антонина Дмитриевна «альфонсом» его зовет, родного-то брата!..

Он вскочил с места, прошелся, пробежал в лихорадочном волнении по зальцу, сел опять:

– Вам как же это известно, сестрица?

– Я от него письмо получила.

– Оттуда?.. по почте? – промолвил тут же испуганно Сусальцев.

– Нет; я была еще тогда в Болгарии. Письмо доставлено было мне по случаю…

Она опять приостановилась, почитая неудобным сообщить ему подробно о «случае». А произошло это так.

На первых порах службы ее в госпитале, после известного дела на Зеленых горах, привезен был в числе раненых молодой пехотинец из вольноопределяющихся, довольно тяжело раненный в ногу. Это был субъект непривлекательной наружности и жестокого нрава, мрачно относившийся ко всему его окружавшему и переносивший как бы с досадой уход и заботы о нем врачей и сестер. Настасья Дмитриевна была поэтому весьма удивлена, когда однажды после перевязки – дело было вечером, большинство раненых кругом спало – человек этот, каким-то странным, как бы испытующим взглядом посмотрев ей в глаза, тихо проговорил:

– Возьмите у меня под подушкой письмо, – это вам от брата.

– От… вашего брата? – спросила она, не поняв.

– От моего! – фыркнул он. – Никакого брата у меня не имеется; от вашего, от Буйносова.

Она поспешно сунула руку под подушку, ощупала и вытащила конверт.

– Как оно к вам попало? – невольно спросилось ею.

– Из Горного Студня доставлено, – как бы так же невольно сорвалось у него с языка.

– От кого?

Он вдруг весь пришел в раздражение:

– Вам этого нисколько знать не нужно, – прошипел он, – и не старайтесь… и оставьте меня, прошу; вы свое дело сделали, и мне с вами разговаривать нечего…

Она удалилась в большом недоумении. Каким путем могло это письмо попасть в Горный Студень, письмо от русского беглого ссыльного, и очутиться теперь для передачи ей в руках темного армейца, не имеющего очевидно никаких точек соприкосновения с блестящею средой, пребывавшею в ту пору там, в том неказистом болгарском местечке? «Неужели это в связи с теми толками?» – спрашивала она себя, вспоминая слышанное ею что-то за несколько дней назад от приезжавшего из Горного Студня врача о прибытии-де туда какого-то «доверенного от русских эмигрантов», благосклонно будто бы выслушанного в продолжительной аудиенции и уехавшего с какими-то надеждами… Все это очень походило на сказку, и Настасья Дмитриевна, озабоченная своим насущным делом, пропустила в ту пору эти «россказни», как говорится, мимо ушей. Они теперь невольно приходили ей на память.

Но ей не удалось проверить их: проезжавший врач уже вернулся к месту своей службы, а мрачный передатчик письма умер несколько дней спустя от воспаления вен… В самом же письме не заключалось ни слова о способе, каким оно доставлялось ей. Володя в нескольких строках извещал сестру, что он благополучно пребывает в Вене, где имел случай поступить учителем в одно русское семейство, с которым уедет по всей вероятности на зиму в Италию. «Письмо твое из ***, говорилось далее (она отправила его чрез посредство Коробкина), в котором ты сообщаешь о патриотическом (прилагательное это было в подлиннике подчеркнуто) намерении твоем поступить в госпиталь за Дунаем, я получил и пишу тебе на всякий случай туда, отвечать же мне, если вздумаешь, очень прошу не по почте, дабы ты себя совершенно бесполезно не компрометировала, ибо не сомневаюсь, что где русская власть, там все письма читаются. А так как особенных оказий доставить мне письмо частным образом ты легко не найдешь, то и воздержись вообще от писания. Впрочем, можешь и так поступить: напиши, вложи в конверт с адресом Василию Ивановичу Поспелову (значусь ныне под сею кличкой), а конверт вложи в другой на имя Степана Михайловича Мурзина в Москве и отошли опять-таки не по почте, а если найдешь кого едущего прямым путем в Москву, то с ним. Там пусть спросит Мурзина, его все знают, а он уж найдет средство переслать мне письмо за границу, где бы я ни был».

Настасья Дмитриевна воспользовалась указанием и отправила «с оказией» ответ брату в Москву на имя указанного им лица. Получил ли письмо Володя или нет, осталось неизвестным, так как она затем до настоящей минуты не получала от него ни строчки и, по возвращении ее в Россию, узнала о судьбе его впервые из того, что пришлось ей услышать от Прова Ефремовича Сусальцева.

– Ах, вечная для меня мука эта мысль о брате! – говорила она теперь сочувственно и жадно внимавшему ей зятю. – Я бы, кажется, полжизни отдала с радостью, если бы могла его спасти!

– То есть, как это «спасти»? – спросил недоумело тот. – Конечно, как если б он решился просить помилования… так и тогда ведь…

Девушка скорбно улыбнулась.

– Разве такие люди, как он, на это способны? Он в свое верит, как язычник какой-нибудь в идолов своих… а если и перестал верить, все равно, умрет, а не сознается, самолюбие!.. Нет, я об этом и думать не могу… Но вот то, что о нем говорит Тоня, – это ужасно!.. И какой он педагог, и чему он со всеми этими идеями своими может научить ребенка этой бедной доброй графини? Ведь это также бессовестно… испортить, отравить молодую жизнь… Сам он пропал, зачем же чужих губить!.. У меня все это не выходит из головы… И вот об этом я и хотела бы посоветоваться с вами, Пров Ефремович… Нельзя ли было бы его там, за границей, пристроить к какому-нибудь занятию, работу ему найти, а то что же это за бродячее, бесцельное… позорное, наконец, существование! – горячо воскликнула она, судорожно заламывая руки.

– Чего уж хуже, когда человек из себя делает, что не знает! – утвердительно закачал головой Пров Ефремович и прибавил, подумав. – Занятие, почему же, можно найти ему и за границей, и даже не то чтобы каким-нибудь ремесленником, a по коммерческой части… Языки ведь он знает?

– Так же хорошо, как Тоня и я.

– И чудесно! Так вот я бы мог предложить прямо: по нашему делу, например, постоянно требуются сведения из Франции и Англии насчет новых образцов, красок и всего прочего. Как если б он захотел этим заняться, я бы его на свой счет туда отправил, пусть бы поучился, a там комиссионером бы его назначил, и от других фирм со временем мог бы он заказы получать. Не то что пропитаться, капиталец бы таким способом, и даже не в очень продолжительное время, мог бы зашибить Владимир Дмитрич, жизнь свою навсегда обеспечить.

Наталья Дмитриевна привскочила даже на стуле от радости.

– Как мне благодарить вас за это, Пров Ефремович, как благодарить, я уж право не знаю! Это именно спасенье для него, исход… Я ему сейчас же об этом напишу…

– По почте! – еще раз испуганно воскликнул Сусальцев.

– Нет, – невольно усмехнулась она, – тут есть, в Москве, одно лицо, чрез которое я уже однажды переслала ему письмо…

– Смотрите, сестрица, – и Пров Ефремович закачал головой, – вы осторожнее с этим народом, потому, по нынешнему времени, сами знаете, кавардак у нас по государству идет, путаница; кто верный, кто изменник, разобрать даже трудно; так чтобы как-нибудь вам, да и мне не вляпаться во что-нибудь неподходящее?..

– Вас я даже и не назову в письме, – сказала на это девушка, – скажу просто, что делают ему такое-то предложение, a что от кого оно идет, он узнает впоследствии, если будет согласен принять его… A насчет того человека, чрез которого я думаю писать, – примолвила она, подумав, – то я не знаю, имею ли я право сообщить вам его имя…

– A Бог с ним! – воскликнул Сусальцев. – Знать мне его нисколько не требуется, я ведь единственно из опасения относительно вас собственно, чтобы вам не нажить себе какой неприятности из-за этого.

– Авось я миную ее, – усмехнулась Настасья Дмитриевна, – a во всяком случае великое вам спасибо за все!

Пров Ефремович поднялся с места и вытащил часы:

– В добрый час, сестрица!.. A я, будьте уж в этом вполне благонадежны, во всякое время готов служить вам, чем могу… С вами я теперь прощусь, ждут меня по одному делу…

Он протянул ей руку и крепко пожал ее тонкие пальцы:

– Как если дозволите опять заехать к вам… Позвольте, однако, об одном спросить вас, сестрица, – вспомнил он вдруг, – почтенная старушенция ваша сказывала мне, что вы думаете теперь на нашу Малую сцену поступить. Очень было бы хорошо, коли б так, и я даже всею душой порадовался… На чем же дело стоит в настоящую пору, желал бы знать?

Ларина передала ему о разговоре своем утром с Ашаниным.

– Ашанин, Владимир Петрович, – засмеялся Сусальцев, – милый человек…

– Вы его знаете?

– Кто ж его по Москве-то не знает! Стараго закала, хороший барин, благородный… Только уж вы, сестрица, того… поосторожнее с ним, – нежданно принимая вдумчивый вид, выговорил Пров Ефремович.

– В каком же это отношении? – удивилась Настасья Дмитриевна.

– A как вы девушка, – пролепетал он несколько смущенно, – и одни… потому насчет женского пола они тут с Николаем Григорьичем Эдельштейном, с капельмейстером, первые ходоки…

– Сердце у меня за семью замками, Пров Ефремович, – полувздохнула, полуулыбнулась в ответ ему она, – добраться до него и этому всеобщему покровителю не удалось бы, если только допустить, что ему бы это вздумалось.

– И чудесно, скажу вам-с, что под замками держите, – вздохнул в свою очередь Сусальцев, – потому золотое оно у вас, так и хранить его надо для достойного… A как вот если, как у супруги моей, у Антонины Дмитриевны, вместо сердца булыжник с мостовой имеется…

Он не договорил, махнул рукой и, торопливо пожав еще раз руку свояченицы, вышел быстрыми шагами из комнаты.

Настасья Дмитриевна прошла в свою и принялась за письма.

V

Ne nous faisons pas d’illusions, le monde est gouverné par les sociétés secrètes^1.

Napoléon III.

Было еще не поздно, когда она дописала. На небе прояснело. «Съездить к этому Мурзину сейчас, попросить переслать скорее письмо к Володе», – пришло ей в голову.

Она его никогда не видала, но «ведь не наобум же указал Володя на него, как на лицо, чрез которое могут быть доставляемы ему письма», и которому она уже раз послала из Болгарии такое письмо для передачи брату, – «не прогонит же он ее от себя!..»

В казенном доме, куда она прежде всего отправилась, швейцар как-то особенно предупредительно (лицо, о котором она спрашивала, внушало ему видимо большой решпект) сообщил ей адрес Мурзина, сказав, что «Степан Михайлыч должны быть безпременно у себя дома теперь».

Мурзин жил в Старой Конюшенной, в нововыстроенном доме, и занимал довольно большую квартиру во втором этаже, куда и направил девушку дебелый парень в синей сибирке, состоявший здесь на положении привратника.

Она подошла к указанной им двери налево, дернула за пуговицу колокольчика… Но в то же самое время дверь внезапно отворилась, чуть не задев ее по голове, и на площадку лестницы быстро вышла женская особа в пальто и низко надвинутой на брови шапочке, повязанной вниз к подбородку черным вязаным шарфом, который она как бы инстинктивно потянула себе на лицо испуганным движением при неожиданном виде Настасьи Дмитриевны.

За нею на пороге показался, очевидно, хозяин квартиры, проводивший ее до передней, среднего роста, лет тридцати пяти, с продолговатыми бледно-голубыми глазами, словно застывшими под своими недвижными веками. Он не то смущенно, не то подозрительно глянул на стоявшую пред ним в недоумении Ларину и тотчас же перевел глаза на торопливо сбегавшую вниз по ступенькам лестницы недавнюю гостью свою. Ему, видимо, хотелось остановить ее, сказать ей несколько слов, но он не решался в присутствии посторонней…

– Вы ко мне? – скороговоркой обратился он к Настасье Дмитриевне, когда шаги той смолкли за отворенною ей привратником дверью на улицу.

– Господин Мурзин… Степан Михайлович? – проговорила Ларина.

– Я.

– Мне бы хотелось переговорить с вами… – неуверенным голосом объяснила она.

Он еще раз подозрительно оглянул ее снизу вверх.

– Фамилия моя Буйносова… Вы из Болгарии получили от меня в начале этого года письмо для передачи…

– А, знаю! – не дал он ей кончить. – Не угодно ли будет войти?..

Он пропустил ее вперед, в темную переднюю, вошел сам, заперев за собой дверь на крюк.

Она скинула пальто, калоши. Он повел ее в свой кабинет, довольно просторную комнату, с полками библиотеки кругом и целым ворохом газет, брошюр и бумаг на столах и стульях.

– Не угодно ли вам присесть будет? – коротко проговорил он, указывая кресло у письменного своего стола.

Она опустилась в него.

Он сел насупротив, уставившись на нее пристальным, смущавшим ее своею неотступностью взглядом и, видимо, ожидая, чтоб она начала разговор.

Но она оставалась безмолвна, как-то бессознательно ожидая в свою очередь, чтоб он поощрил ее говорить. Так прошло с полминуты.

– Я письмо ваше своевременно отправил, – сухо, как бы официально проговорил он наконец, – и, как мне известно, оно дошло по назначению.

– Я чрезвычайно благодарна вам, – поспешно отвечала она, – и прошу извинения, что так прямо, безо всякого с моей стороны объяснения, отправила его на ваш адрес… Мне так сказано было сделать в письме, полученном мною от брата пред этим…

– Вы где его получили, – прервал ее Мурзин, – в Горнем Студне?

– Из Горнего Студня, – объяснила она, – я была в госпитале в **.

– Разве он там был? – воскликнул изумленно ее собеседник.

– Кто? – с неменьшим удивлением спросила девушка.

Мурзин не отвечал; брови его сжались, и бледные глаза вскинулись опять с тем же выражением подозрительности на Ларину.

– Как именно доставлено вам было это письмо, можете мне сказать?

– Чрез одного раненого после второй Плевны, которого привезли к нам…

Он еще раз поморщился.

– Знаете, кто это был?

– Нет; мы фамилий никогда не спрашивали там… Он умер притом чрез несколько дней после того, как передал мне это письмо.

– Он ничего вам не говорил, передавая его?

– Ровно ничего! – подчеркнула Настасья Дмитриевна.

– Писал вам опять брат с тех пор? – спросил он обрывисто.

– Нет, но я имею о нем известие… стороной, он в Венеции был в последнее время, на месте…

Мурзин повел головой, как бы говоря: «знаю».

– И мне теперь необходимо известить его об одном обстоятельстве, – продолжала Ларина, быстро доставая из кармана заготовленное письмо к брату, – мне ужасно совестно беспокоить вас опять, но если вы имеете все так же возможность доставить его…

– Очень нужное? – не давая ей договорить, кивнул он на конверт, который она с какою-то невольною робостью протягивала ему через стол.

– Да, очень, – подтвердила она, – у нас с ним родственник есть один… зять, он имеет дела с заграницей и хочет доставить там брату место по своей торговле…

На лице Мурзина выразилось очевидное для Лариной беспокойство.

– Разве он не доволен своим теперешним положением? – воскликнул он поспешно.

– Я не знаю… не думаю, – возразила она, – и даже полагаю напротив: графиня Драхенберг – он поступил учителем к ее сыну – очень хорошая женщина; я с ней познакомилась в Болгарии… Но брат мой вовсе не создан… не подготовлен быть педагогом… особенно воспитателем. Но если б он был и другой даже, какое будущее в учительстве, притом за границей, где русские живут лишь проездом?.. Раз уж он принужден жить в изгнании, – вздохнула тяжело девушка, – надо подумать, как ему лучшим образом устроиться там.

– A я полагаю, – молвил на это Мурзин, ехидно, показалось ей, прищурившись на девушку, – я полагаю, что человек тех убеждений, которых держится ваш брат и которые вы, вероятно, разделяете…

Он приостановился на миг, пытливо глядя ей прямо в глаза.

«Не разделяю, нет!» – чуть не крикнула она на это в первую минуту, но тут же в силу какого-то инстинкта прикусила губы и опустила глаза. «Пусть договорит!» – проносилось у нее в голове.

– Такой человек, я полагаю, – докторально продолжал Мурзин, – имеет в виду «занятия» несколько более широкого и общеполезного характера, чем эгоистическую заботу о собственном «устроении» по какой-нибудь торговой части… и мы с вами, с этой стороны, никак не вправе отрицать raison d’être^2 его настоящаго «учительства» – оно, весьма может быть, заключает в себе очень серьезную и определенную цель, – веско заключил Мурзин.

Настасья Дмитриевна не поняла и пытливо в свою очередь взглянула на говорившего.

– Если это состоит в том, что он мальчику, которого поручили ему учить, станет проповедовать те же «убеждения», какие самого его заставили бежать за границу, то, по-моему, это… (не добросовестно, срывалось у нее с языка, но она удержалась) слишком рано во всяком случае.

Ученый собеседник ее двусмысленно усмехнулся.

– Это зависит от взгляда. Некоторые полагают, что на той стадии гражданского развития, на которой находимся мы в настоящую пору, наука вообще к делу не важна, a что главное развивать с юных лет в нарастающем поколении критическое отношение к существующему социальному порядку…

– Ах, вот за это самое и расплачивается теперь брат! – скорбно вырвалось теперь у Настасьи Дмитриевны. – Ведь он оторван ото всего близкого, родного… и это безвозвратно, на всю жизнь…

– Кто же вам это сказал? – с каким-то не то ироническим, не то вызывающим оттенком в звуке голоса промолвил на это Мурзин.

Она вскинула на него изумленно свои большие глаза.

– Он стоек, он не повинится никогда! – пролепетала она недоумело.

Он повел плечом.

– Это от него и не потребуется.

– Но тогда как же?..

Мурзин поднял руку на высоту глаз, поглядел на свои ногти и чуть-чуть усмехнулся еще раз.

– Мало ли какие перемены могут быть! – лениво уронил он.

Но какая-то необыкновенная уверенность в чем-то, что, в его убеждении, должно было непременно случиться, слышалась в этих словах.

– Амнистия? – радостно воскликнула под впечатлением их девушка.

– Н-да… то или другое, – загадочно произнес Мурзин, и тут же, как бы спохватившись: – Вы пишете здесь (он указал глазами на положенное ею на стол письмо ее к «Володе») об этом… коммерческом месте, которое предлагается вашему брату?

– Пишу, да.

Он помолчал.

– Вы продолжаете желать, чтоб оно было ему доставлено?

– Да, желаю… если это вас не беспокоит, – добавила она, невольно смущенная холодностью его тона.

Он в первую минуту не отвечал, и на лице его она прочла самое искреннее удивление тому, что она упорствовала в желании своем отправить письмо о том, что он, Мурзин, почитал почему-то бесполезным сообщать эмигранту.

– Хорошо-с, – процедил он наконец, закуривая папироску и медленно пуская из нее струйки дыма в воздух, – я постараюсь найти случай… препроводить… это письмо… по адресу…

И вдруг воззрился в нее с каким-то суровым, чуть не угрожающим выражением в чертах.

– Вы понимаете, что было бы совершенно неуместно с вашей стороны поверять кому бы то ни было, чрез кого вы нашли средство переписываться с вашим братом… Я с ним не знаком, не принадлежу к его… фракции и оказываю вам услугу единственно из того, что порядочные люди… какие бы ни были во мнениях их оттенки, – ввернул он, подчеркивая, – должны по возможности давать друг другу руку помощи ввиду… общей цели, – уже словно проглотил он.

Настасья Дмитриевна вспыхнула вся и поднялась с места.

– Меня еще никто в жизни не был вправе упрекнуть в нескромности, – дрогнувшим голосом вымолвила она.

Мурзин встал тоже.

– Вы меня извините, я говорил на всякий случай… а заподозривать вас я не имею никакого права, хотя…

– «Хотя»? – повторила она вопросительно.

Насилованная усмешка пробежала по его губам.

– Хотя собственно о ваших личных убеждениях мне ничего не известно.

– Это должно быть для вас совершенно безразлично, – с такою же улыбкой ответила она.

– Однако же…

Она не дала ему времени продолжать.

– Я актриса, была одно время сестрой милосердия, и в том и другом положении ни о чем, кроме своего дела, не думала.

– А-а! – каким-то странным возгласом протянул Мурзин.

Она протянула ему руку:

– Позвольте мне еще раз искренно благодарить вас, – молвила она, пожимая его тонкие и холодные пальцы, наклонила голову в знак прощания и направилась к двери.

Он вышел молча за нею в темную переднюю, подал ей пальто…

– Если бы вам, – промолвил он весьма неожиданно для нее, налагая руку на крюк отворить ей двери на лестницу, – если бы вам пришла когда-нибудь охота «думать серьезно», я буду всегда рад помочь вам, как и чем могу.

Она не отвечала, поклонилась еще раз и поторопилась уйти.

«На что же они надеются все? – стояло у нее неотступно в голове во все время проезда своего от Мурзина к Харитонию в Огородниках. – Есть же у них что-то определенное, положительное, ввиду чего они уверены достигнуть… Ведь вот не мальчик… человек, пользующийся здесь известностью, и он так убежденно говорил о переменах, после которых Володя мог бы будто вернуться в Россию открыто, не боясь за прежнее… Страшно даже!» – сказала она себе вдруг, и нервная дрожь пробежала у нее по телу…

Она вернулась вся озабоченная домой.

В зальце у Лизаветы Ивановны сидели за пяльцами, под наблюдением хозяйки (шла спешная работа ковра), три молодые особы. Все они, завидя входящую, с любопытством подняли на нее глаза. Двух из них Лариной уже случалось видеть здесь; третья, высокая, тонкая брюнетка, с роскошными темными волосами и бледным лицом, была ей незнакома, но она тотчас же узнала ее: это была та самая особа, с которою она встретилась у дверей Мурзина.

Девушка, видимо, узнала ее в свою очередь, зарделась мгновенно румянцем по самые глаза и низко-низко склонила голову над своею работой.

Настасья Дмитриевна, не останавливаясь, поспешила пройти к себе.

– Ну что, ангел мой, каковы дела? – заговорила, входя за нею, Лизавета Ивановна. – Хлопочете вы?

– Да, нужно мне было съездить опять… по одному обстоятельству, – пролепетала она. – Скажите, кто эта у вас новая, бледная такая, красивая, за пяльцами сидит? – спросила она тут же.

– Красивая, точно, ангел мой, и хорошая, больно хорошая, благочестивых родителей дочь, – завздыхала вдруг маленькая особа, – я за нее каждый день особливо молюсь, потому… – начала и не договорила она.

Ларина поглядела на нее с удивлением:

– Потому… что?

Та озабоченно замотала головой.

– А чтобы, значит, Царица Небесная, – прошептала она своим своеобразным языком, – прикрыла ее ризою Своею, душу ее от соблазна и наваждения лукавого отвела…

– Как ее зовут?

– Курсакова, ангел мой, Курсакова, Лидия Петровна. Отец ее казначеем служит… Хорошей фамилии люди, старинные, пожилые уж, по-божески живут. Младшая это дочь у них; старшие замуж хорошо выданы… И этой вот самой Лидии Петровне отличные партии представлялись, да вот тут самое… – не договорила она опять.

– Несчастная любовь? – сказала с полуусмешкой Настасья Дмитриевна.

– Несчастная, именно что несчастная! – вскликнула Лизавета Ивановна. – Потому, первое, женатый человек…

– Женатый?

– С женой они, по-нонешнему, врозь живут; она с другим, с мужем родной сестры в связь вошла, и дети у них даже, – ноне ведь это, ангел мой, очень просто, без стыда, потому страха божеского в людях нету уж нисколько, и кто закон блюдет, того даже глупым почитают… Ну а сам он тоже вот этим самым занимается, как бы душу невинную девичью с пути истинного совратить…

«Мурзин!» – чуть не произнесла громко Ларина.

– Влюбил ее в себя? – спросила она.

Лизавета Ивановна скорбно закачала головой:

– Влюбил или чем иным смутил, только как потерянная она ходит, не ест, не пьет, родителей своих аж до отчаяния сокрушает. Потому понять нельзя: в дом к ним самый этот человек не вхож, и о нем даже, можно сказать, более догадываючись дошли, а не так, чтобы доподлинно, то есть… Может, даже и напрасно на него поклеп взвели (маленькая особа набожно перекрестилась при этом), а только что с того самого времени у нее это и пошло, как начала она разными науками заниматься.

– Что же она, лекции что ли слушает?

– Не, отец пущать перестал. Сам он человек с понятием, доходить до всего может… Ну, и полюбопытствовал он в эти тетрадки заглянуть, и заметил он, – что именно, не скажу вам, ангел мой, потому я от Писания сколько-нибудь могу, а насчет этих наук и прочего светского темна-темнешенька, прямо говорить надо; а только что он мне, – я с ним в давнем приятельстве нахожусь, – «это, говорит, и не такую молодую голову с толку сбить может, потому наболтано тут всяческого; лучше, говорит, пусть поменьше знает, да чтобы в Бога и закон веру не потеряла». Так и запретил ей ходить. Тут и затосковала она не в меру, однако противу отца с матерью не супротивилась, как они люди почтенные, настоящие, и она их действительно душой уважает, да и нрав-то у нее вообще, как у голубки, знаете, самый это тихий, ласкательный… А только, – завздыхала опять Лизавета Ивановна, – узнали намнясь ее родители, что она с каким-то ученым где-то видается и все ночи напролет книжки какие-то от него читает, и от того самого и сон, и аппетит потеряла совсем…

– Голубушка, Лизавета Ивановна, – сказала Ларина, – познакомьте меня с этою девушкой! Ее душевное состояние интересует меня… и понятно мне, я сама чрез все это прошла, я бы, может быть, могла ей быть полезна.

– Ах, ангел вы мой, на слове на этом вашем душевном спасибо! – воскликнула радостно та. – Дай-то вам Царица Небесная в эвтом предмете благоспоспешения всякого!.. Сейчас, сейчас я вам ее сюда приведу…

– Куда же вы? Я сама могу к ней пойти туда; ноги вы свои берегите! – удерживала ее Настасья Дмитриевна.

Но старушка с юношескою торопливостью поднялась на эти слабые ноги свои и поплелась в зальцу.

– Ушла! – объявила она, разводя руками, чрез несколько минут возвращаясь оттуда. – Вас испужалась-ишь, говорят девушки.

– Меня! – промолвила Ларина машинально; ей было совершенно понятно, из-за чего именно вид ее «испугал» эту заинтересовавшую ее собой жертву той же умственной путаницы, из которой сама она «выкарабкалась каким-то чудом», говорила она себе теперь.

– Как теперь чужой кто, – объяснила Лизавета Ивановна, – так она и прочь, аль вся в себя, как улитка, уйдет, слова от нее не добьешься. Ко мне даже редко ходить стала, как-ан прежде всех чаще, бывало, по соседству – на Чистых Прудах они тут живут, домик у них свой – всех чаще за пяльцами шить приходила, аль другую какую работу возьмет, потому насчет жалости, если помочь кому нужно, первая это она завсегда бывала… Ну а ноньче разве в недельку раз на часок забежит, да и опять домой, эти его книги читать, что от них покой потеряла она совсем.

Маленькая особа глубоко-печальным взглядом глянула на свою собеседницу, примолкла на миг и заключила нежданно:

– Что это, ангел мой, как нынче свет мудрен стал! Умных-то да ученых почитай развелось видимо-невидимо, a только я так спрошу: кому нонче жить хорошо?

«Кому, в самом деле?» – словно никогда не представлялся ей этот вопрос с той высшей, душевной точки отправления, с которой, чувствовала она, делался он ей теперь Лизаветой Ивановной, – пронеслось в голове Настасьи Дмитриевны. И обе они тяжело задумались и примолкли.

Часу в одиннадцатом вечера половина дома уже отошла на покой, и сама хозяйка, уложив свою сиротку и расцеловавшись на сон грядущий с привередницей Таисией Филипповной, собиралась опочить на узком и жестком диванчике, служившем ей ложем, – никогда не бывалый в такую позднюю пору звон колокольчика в передней поднял переполох в укромном обиталище Лизаветы Ивановны. Таисия Филипповна привскочила и застонала на своем сеннике; проснувшаяся девочка заплакала; гимназистик в одной рубашонке растерянно метнулся в сени отворять по привычке дверь. Лизавета Ивановна принялась испуганно креститься, но, тут же вспомнив слышанное ею утром от Лариной, что к ней вечером обещался приехать «по делу» Ашанин, успокоила своих домочадцев и спустилась со своей светелки вниз, как-то вдруг инстинктивно рассудив, что с таким «кавалером», каким она помнила «Владимира Петровича» (она его лет пятнадцать не видала), «не годится оставлять девицу одну», да еще «в ночной час».

Поздний гость был действительно Ашанин. Маленькая особа (он ее едва узнал, но приветствовал самым дружеским образом) пригласила его в зальцу, куда вышла из своей комнаты и Ларина, и усадила все к тем же пяльцам, составлявшим как бы центр тяжести этого покоя.

Вести, привезенные Ашаниным, очень обрадовали Настасью Дмитриевну:

– Артистический кружок, – говорил он, – чрезвычайно доволен, узнав, что вы согласны будете дать в нем несколько представлений. Условия такие: вам – половина чистого сбора; выбор пьес предоставляется вам, a они со своей стороны подберут подходящих актеров. Завтра утром будет к вам старшина-распорядитель, с которым, если вам будет угодно, – и это я вам советую, – вы можете заключить формальное условие.

– Не знаю, как и благодарить вас, Владимир Петрович!..

Он надеялся, что вслед за этим у них завяжется «артистическая беседа», с которой ничего не будет уже легче перейти на обычные ему амурные темы, но девушка ограничилась этою «благодарностью»; она очевидно не была вообще расположена теперь разговаривать. Он попробовал было «приняться» за Лизавету Ивановну, заговорил о покойной Марье Яковлевне Лукояновой, о Троекуровых – но маленькая особа умирала от сна и то и дело крестила маленьким крестом свои позевывавшие поблеклые губы. Старый красавец повертелся еще минут пять на своем стуле, встал наконец, простился и в довольно кислом настроении духа отправился прямо спать домой.

Это нисколько не помешало ему, впрочем, два дня спустя, сидя за утренним пасьянсом с актером Ростиславцевым и распространяясь опять о «необыкновенном прозрении» гадалки Варвары Афанасьевны, рассказывать приятелю с самым искренним внутренним убеждением следующее:

– И вообразите, как напророчила, так вточию и исполнилось. Моя (он разумел Фараонку) третьего дня, как вам известно, написала мне, чтоб я непременно приезжал к ней вечером. Я обещал и непременно хотел исполнить, но мне после театра необходимо было заехать к этой Лариной, которой я устроил спектакли в Артистическом клубе. Я там у нее… засиделся так долго, что ехать к моей было уже поздно. Отправляюсь к ней вчера. Приезжаю, – мебель куда-то перетаскивают; выбегает ее кухарка и объявляет мне, что «Татьяна Николаевна уехали на новую квартиру, a на случай я буду, приказала мне сказать, чтоб я не трудился более ездить к ней»…

– Что вы! – вскликнул отставной тенор. – Так, значит, у вас с ней кончено?

– На веки вечные! – торжественно возгласил Ашанин, сверкая глазами. – Буквально по предсказанию Варвары Афанасьевны, что выйдет у нас ссора из-за той самой дамы, которая привезет мне из Петербурга известие об отказе нам бароном в декорациях.

– Удивительно! – глухо произнес Ростиславцев, качнул значительно головой и перенес даму пик на короля червей.

VI

Кто герой? Тот, кого не потрясет взгляд женщины.

(Из индийской рукописи I века по Р. X.).

В третьей из зал галлереи palazzo Pitti[55] пред «Видением Иезекииля» Рафаэля, этою маленькою картиной, по грандиозности замысла и очаровательности исполнения не имеющей себе равной в мире, стояли в одно светлое октябрьское утро белокурый молодой человек и молодая же дама в круглой черной шляпе с пером, из-под которой выбивались в изящном беспорядке пряди вьющихся рыжеватых волос. Оба они равно молча и недвижно глядели на возносимого «поверх облак» апокалиптическими зверями и ангелами-детьми Бога сил, но далеко не равное, по-видимому, впечатление производило на них это гениальное полотно. Между тем как в жадно взиравших на него, широко раскрытых глазах молодой женщины сказывался неподдельно-страстный художественный восторг, на лице ее спутника выражалось не то какое-то тоскливое утомление, не то досадливое сознание чего-то удручающаго и раздражающего.

Она быстро обернулась на него, вся сияющая.

– Что вы про это скажете? – проговорила она по-русски вполголоса, ввиду целой стаи американок, облеченных во все цвета радуги, в сопровождении своих кавалеров и под водительством чичероне подвигавшихся в это время к картине.

– Символика какая-то! – процедил он сквозь зубы и как-то неестественно щурясь.

– Ну да, конечно, – живо возразила она, – так и должно быть: ведь это видение пророка… в Библии… Разве вы не читали?

– A вы? – спросил он, ухмыляясь.

– Что я?

– Читали сами?

Нет, она, бедная, «сама» не читала или хорошо не помнила, и залепетала, видимо сконфузясь:

– Все равно… Вещь сама за себя говорит… Это такая прелесть, такое величие и поэтичность концепции!..

– Принято восхищаться, известно!..

– The famous vision of Hezekiel^1! – скверным английским акцентом произнес за ними водивший америиканскую компанию чичероне.

Заатлантические девы и Джонатаны так и ткнулись все вооруженными pince-nez глазами на картину.

– Beautiful indeed!.. О-о, the lovely painting^2![56] – загоготали кругом их птичьи гортани.

– Тоже вот, – пропустил белокурый, – не сказать бы им – они бы так и прошли мимо, не заметив; a на, мол, говорят им, вот этим самым восхищаться требуется, – они и в писк!..

– Так на то они и из той страны, где ничего этого нет и быть не может, – проговорила дама чуть-чуть пренебрежительно и скороговоркой, отходя и направляя шаги в следующую залу.

«Да и не нужно вовсе никому», – чуть не добавил к словам ее молодой человек, но почему-то сдержался и поплелся за нею, устало передвигая ноги.

Она повела его прямо к очаровательному портрету герцогини Урбино, известному под названием: «La bella di Tiziano»[57]3, остановилась и опять спросила:

– Hy a это как вам нравится?

Он посмотрел на полотно, потом на нее и усмехнулся слегка.

– Вроде вас несколько!..

Она вся вспыхнула от удовольствия.

– Разве потому, что и она рыжа, как я!.. Это любимейший цвет женских волос у мастеров венецианской школы, – как бы поучительно вставила она, – но где же мне с моей frimousse^4 идти в сравнение с этою идеальною красавицей! Я никак не ожидала, что вы способны льстить.

– Льстить? – повторил он. – А я думал, напротив, вы на меня рассердитесь.

– За что?

– Да потому, что лицо у этой госпожи самое неинтеллигентное.

– Ах, вы с этой стороны нашли у нее сходство со мною? – расхохоталась молодая женщина.

Он не смутился.

– Нет, у вас все же больше смысла в выражении.

– Merci beaucoup^5!.. Ho скажите, – переменяя тон, молвила она, глядя ему с любопытством в глаза, – неужели вы и к этой просто женской прелести остаетесь равнодушны, как и ко всему остальному?

Молодой человек засмеялся:

– С чего же приходить в восторг от немого полотна!

– А если б она была живая, влюбились бы? – быстро спросила она.

– Не знаю… Я не влюбчив, – почел он как бы нужным прибавить.

Она, видимо, хотела, что-то сказать на это, не сказала и только с неопределенным выражением пожала полными плечами своими:

– Поедемте домой, вас ничем не расшевелишь.

– Поедемте! – усмехнулся он опять.

Они вышли, спустились с лестницы. Ливрейный слуга в штиблетах и culotte courte^6 кинулся за ожидавшим на площади ландо нашей дамы… Но она уже переменила намерение.

– Не хотите ли на полчаса сюда, в Boboli[58], – обратилась она к своему спутнику, – у меня есть билет для входа от префекта.

– Извольте.

– Предложите мне руку по крайней мере, – засмеялась она опять. – Quel sauvageon^7! – прибавила она, глядя ему еще раз прямо в глаза.

Он молча подставил ей локоть; она продела в него руку и так и повисла на его руке…

У входа в сад разгуливал полицейский страж. Взглянув на пропускной билет, поданный ему молодою женщиной, он почтительно приложил руку ко лбу и указал вслед за тем на раздваивавшуюся впереди аллею, как бы говоря: «вправо или влево, куда угодно»!

В саду было пустынно, как на Робинзоновом острове. Тень и свежесть так и манили укрыться от жгучего италианского солнца под густолиственную сень вековых платанов. Наша чета уселась на скамью у мраморного Фавна…

– Ах, как хорошо! – заговорила дама, сладостно вдыхая полный аромата воздух. – Когда подумаю, какая теперь гадость в Петербурге!.. A здесь «лавром и лимоном пахнет»8. Это у Пушкина, кажется, где-то…

– Не знаю.

– В «Каменном госте», да, вспомнила… Вы читали?

– Нн-ет, кажется…

– Вы и поэзии не любите? – вскликнула она чуть не в отчаянии.

– Отчего же! Некрасова даже и очень люблю.

– Не – кра-сова, – протянула она с гримаской неудовольствия на алых губах.

– Ну, конечно, «мужицкий поэт», по-вашему? – скривил он губы в свою очередь.

– Разве он «мужицкий» в самом деле? – удивилась она. – Я ничего его не читала… Нет, нет, погодите: «Что ты жадно глядишь на дорогу», что цыгане поют, – это ведь его?

– Его.

– Ну, вот это я знаю. Ce n’est pas mal du tout^9… И все в таком роде, в демократическом, у него?

– «Муза мести и печали», – как-то невольно изысканно проговорил молодой человек, – настоящий поэт своего… нашего, – как бы поправился он, – поколения.

– Да-а? Ах, я непременно в таком случае хочу прочесть его всего. Я хоть и старуха сравнительно с вами, но все же еще не далеко отстала от этого вашего поколения… Мы заедем отсюда к Vieusseux[59], и я скажу ему выписать для меня…

– Хорошо сделаете! – одобрил он, качнув головой. – Просветитесь.

– Вы находите, что мне это нужно? – промолвила она серьезным тоном, меж тем как глаза ее смеялись.

– Вы, разумеется, говорите это насмех, – возразил он несколько раздраженным тоном, – и полагаете, что вам чересчур достаточно того, что вы знаете и в чем, по-вашему, вся мудрость человеческая заключается, a что вот меня, напротив, требуется выдрессировать к разумению всех тех прелестей, которые мне не доступны… по великой тупости моей, конечно, – так ведь это? – заключил он с насилованною иронией.

– За что же вы рассердились, Василий Иваныч? – жалобным голосом произнесла молодая женщина. – Я ничего про себя не думаю, кроме того, что ничего серьезно не знаю, как все мы, светские, a уж никак не имею претензии «дрессировать» вас к чему-то… A мне просто жалко… ну да, жалко, что такой молодой человек… молодая душа не находит в себе никакого отклика на все эти чудеса искусства, которые я вожу вас показывать вот уж сколько дней, a вы, как слепой какой-то, точно не видите совсем… Ведь все это наслаждения, autant de jouissances^10, которые вы будто назло отбрасываете от себя, a мне это больно… не рассердитесь на меня опять! – больно за вас… Вы не можете же мне запретить de vous porter intérêt^11, – как бы неудержимо досадливо вырвалось у нее, и легкий румянец выступил под белоснежною кожей ее лица.

Ta же внезапная краска покрыла на миг и его бледные щеки; глаза сверкнули… Но он тотчас же опустил их.

– Что же делать, не так воспитан, видно, чтобы понимать изящное, – подчеркнул он, стараясь сохранить тот же иронический тон.

– Неправда! – горячо вскликнула она. – Вы не семинарист какой-нибудь, чтобы не понимать…

– Бывший семинарист именно, – перебил он ее, – вы мой паспорт видели: «Не кончивший курса в Казанской духовной академии, сын священника…»

Она замахала руками.

– Неправда, неправда, vous parlez le français tout aussi bien que moi^12, я не верю вашему паспорту!..

– Вы полагаете, он… фальшивый?

Молодой человек изменился в лице…

– Оставьте, какое мне дело! – торопливо, не доканчивая фраз, заговорила она. – Я знаю вас, a имя все равно… Вы имеете свои причины, и я уважаю… Когда-нибудь потом… когда я заслужу ваше доверие… вы мне скажете. A теперь я не хочу, не хочу, и не смейте говорить об этом!.. Я знаю только 13-que vous êtes aussi bien né que moi, и совсем не то, чтобы вы не были в состоянии понимать, a просто vous vous faites fort de mépriser l’art-13, и вот это самое я и хотела бы знать, почему вы считаете нужным его презирать?

Невольная усмешка пробежала в складках губ Поспелова (читатель, не сомневаемся, давно успел узнать его, равно как и его собеседницу): слова ее видимо польстили его самолюбию. Но брови его в то же время сжались с каким-то сосредоточенным, чтобы не сказать мрачным видом.

– Я ваше искусство, «l’art», не презираю, – начал он с заметно дидактическим оттенком в речи, – и не скажу, как сказано это было несколько лет назад, впрочем, совсем не в том смысле, какой был дан этим словам во враждебном лагере, что «сапоги выше Шекспира». Я даже нахожу, что оно имело свою raison d’être в прежнее время, когда человечество не было так развито, или, говоря определительнее, когда из этого человечества почиталось людьми лишь известное привилегированное меньшинство, – все же остальное были илоты, рабы, вассалы, порабощенные, бесправные, безгласные существа, потерявшие всякий образ человеческий. Для этого меньшинства искусство действительно представляло собою некий облагораживающий элемент. Заказывать картину какому-нибудь Рафаэлю или Тициану, все же был шаг вперед против гладиаторской резни или глупых рыцарских турниров, хотя бы уже потому, что тут уважался человек безотносительно к его происхождению и за труд его платили деньги, a не брали его даром. Наконец это давало производящей этот труд личности возможность выходить из состояния илотизма, в котором находились ее собратья…

– Отчего же «илотизма»? – возразила графиня Драхенберг. – Искусство в Италии расцвело именно в ту эпоху, когда почти каждый город был отдельною республикой и граждане этих городов пользовались полною свободой. Здесь, во Флоренции, я читала, было даже время междуусобных ее войн, когда самый низший класс народа – его так и называли «i popolani», – взял верх над остальными и правил ими сколько-то месяцев или лет, уже не помню.

– Ну, это все равно! – нетерпеливо вскликнул эмигрант, в своем качестве революционера не ведавший да и не почитавший нужным знать никаких исторических фактов. – Полного социального равенства здесь, как и в остальном мире, никогда не было; свободой пользовались только богатые, умевшие тем или другим путем накопить себе капиталы, которыми они, как всюду и всегда, эксплуатировали труд бедняка, наживались потом его и кровью.

– Да, это конечно… – недоумело пролепетала сбитая с позиции молодая женщина, – и это «всюду, всегда», 14-comme vous dites, бывает avec les pauvres gens-14!.. – вздохнула она самым искренним образом при этом.

Голос Поспелова зазвенел внезапным, горячим увлечением:

– И вам, скажите, никогда не приходило на мысль, что этот вечный гнет богатаго над бедным не может быть долее терпим, что социальные условия, при которых возможен он, должны быть низвергнуты?..

– Une révolution, да? – прошептала она дрогнувшим голосом, забегая вперед того, что ожидала от него услышать.

Мурашки пробежали у нее по телу, ей стало разом и жутко, и в то же время сладко, сладко от того именно чувства неопределенного страха, которое заставило ее вздрогнуть.

– Вам это кажется очень страшно? – чуть-чуть насмешливо сказал он.

Она подняла на него глаза с каким-то внезапным и очень забавным выражением отваги:

– Совсем нет; en France, 15-sous la Terreur, женщины, которых вели на гильотину, удивляли всех своим бесстрашием. Если les gens de notre classe должны погибнуть в России, я не побоюсь, soyez sûr… Мне кажется даже, что эта мысль умереть на эшафоте, предо всеми, должна экзальтировать так, что на него пойдешь весело, как на бал… «Décolletée et manches courtes», пронеслось у нее тут же капризным зигзагом мысли, «чтобы показать им себя в последний раз dans tous mes avantages»-15, и сама она чуть не расхохоталась громко этому своему «сумасшедшему» представлению.

– Для чего же вам погибать, когда вы могли бы, напротив… – вскликнул было и тут же оборвал эмигрант.

– Что могла бы, что, говорите… говорите же! – с лихорадочным нетерпением в глазах, в звуке голоса приставала она к нему. – Вы можете все мне говорить, все, я умру скорее, чем вас выдать… я ведь знаю…

– Что вы знаете? – быстро обернулся он на нее в свою очередь, с изумленным и недовольным выражением в чертах.

Она мгновенно сложила руки на груди каким-то детски-умоляющим движением:

– Ради Бога, не сердитесь на меня, я нечаянно… слышала…

– Что слышали?..

– Ваш разговор с товарищем в гондоле, в Венеции… помните, на серенате?.. Вы не подозревали, что подле вас были русские, и говорили между собою громко… Со мною была Tony, ее муж и маркиз. Но все они слушали музыку, и я одна… Я никому из них не сказала, никому, клянусь вам… И мне так захотелось после этого познакомиться с вами…

– Так, значит, – смущенно спросил Поспелов, – маркиз не случайно нашел меня в моем отеле?

– Нет, я его послала, сказав, что мне нужен русский… наставник для моего сына… Мне и нужно было действительно, – поспешила она прибавить, – и что я слышала от моего курьера, что в отеле Бауер есть один такой… Он вас нашел там… и привел тогда…

Поспелов поник головой и как-то неопределенно развел руками.

– Я узнала из вашего разговора, – с лихорадочным одушевлением продолжала между тем графиня, – что вы были сосланы куда-то на север… 16-C’est inique cela! – вскликнула она как бы в скобках. – Но ушли с каким-то мужиком и чуть не погибли в лесу от холода, и вас только спас un flacon de cognac, который вам дала эта дочь кого-то… я не расслышала… Скажите мне, пожалуйста: c’était une jeune fille-16 или замужняя?..

– Она была дочь станового… и незамужняя, – как-то само собою сорвалось с уст молодого человека.

Его словно вдруг захватило и понесло что-то, чему он противостоять уже не мог.

– И она любила вас?

– Думала, вероятно… Во всяком случае я был не первый, кажется, – прибавил он не то пренебрежительно, не то как бы в чем-то извиняясь.

– Вам не было ее жаль покидать?

Он пожал плечами:

– В нашем исключительном быте, – промолвил он с известною долей полунапущенной, полуискренней театральности, – субъективные чувства каждого из нас так привыкли подчиняться верховной, гражданской идее, которой все мы посвятили жизнь, – подчеркнул он, – что о них никому из нас просто не думается, да и как бы стыдно думать… Особа эта к тому же и не имела ничего привлекательного для меня… Она мне была нужна как соглядатай за отцом, которому поручено было наблюдать за мною, и как пособница для моего бегства; и я воспользовался ее… расположением.

Графиня словно только и ждала этого, на иной взгляд бессердечного, чтобы не сказать цинического признания. Она всплеснула руками и воззрилась восхищенным взглядом в своего собеседника:

– Вы герои все, герои!.. Знаете, ведь я всю жизнь мечтала встретить кого-нибудь такого, как вот вы, 17-un citoyen, un Brutus, который отдал бы себя всего на служение d’une noble idée, – восклицала она, вполне убежденная в эту минуту, что ни о чем ином действительно не мечтала «всю жизнь»: – я даже думала, что cara patria-17 их вовсе производить не может… но теперь я вижу, что есть они, есть!..

Эмигрант с видимым изумлением вперил в нее глаза.

– Я этого никак не ожидал, признаюсь, – промолвил он радостно зазвеневшим голосом, – вы, аристократка, петербургская барыня… каким образом могли сложиться у вас такие честные убеждения?

– Ах, именно потому, что я петербургская и все это там наизусть знаю… весь наш монд… Понимаете, ведь они все там «рабы», 18-comme vous dites… хуже – лакеи! Ils vous disent de belles paroles-18, такие либеральные на словах, a на деле… Alexis Толстой так хорошо про них сказал, что у них в натуре у всех «ползать пред тем или этим на брюхе»[60]19… Я всю жизнь провела с ними, насмотрелась на войне… Патриотизма, 20-des sentiments élevés, ни на грош ни у кого; смелого, честного слова никто сказать не смеет; только и в мысли, как бы ножку подставить своему же collègue и самому сесть на место повыгоднее, entrer en faveur, да денег, денег побольше сорвать, жалованья, аренд, земель с лесами, там их теперь тысячами десятин раздают, кто только выпросить сумеет… Вы понимаете, что когда все это видела вблизи и всю эту изнанку, знаешь, можно получить отвращение к Петербургу и тем, кто в нем держит le haut du pavé-20?..

И алые, полные, как спелая вишня, губы молодой вдовы сложились в очень милое в своей искренности, весьма шедшее к характеру ее подвижного лица выражение гадливости.

Эмигрант не отрывался теперь глазами от этого свежего лица с румянцем объявшего ее внутренно волнения, и Бог весть, что в эту минуту преобладало в его чувстве: восхищение ли женщиною или уважение ко гражданке, которую «прозревал» он в ней теперь… Он усмехался какою-то счастливою улыбкой:

– Бесполезно было бы, следовательно, – говорил он, – объяснять вам raison d’être революционной партии в русской молодежи, партии, прямо положившей себе задачей, coûte que coûte^21, низвергнуть ту монгольскую власть и азиатские порядки, при которых у нас плодиться и множиться могут только рабы и лакеи; вы сами это теперь должны понимать.

– О да, я понимаю!.. И это у вас все так интересно, – вскликнула она снова, – заговоры, тюрьмы, бегства, точно в романе Александра Дюма-père… Я говорила это тогда же маркизу… вообще, разумеется, говорила, – поспешила она прибавить, – мы с ним после этой серенаты поехали в гондоле под Pont des soupirs^22, и мне так страшно сделалось, вспомнив, что тут прежде происходило… Скажите, – неожиданно вдруг спросила она, – вы не надеваете масок, когда собираетесь для ваших совещаний в каком-нибудь souterrain?

– Н-нет… для чего это? – проговорил он, несколько огорошенный.

– Я думала… Прежде всегда так, кажется, делали, чтобы не могли узнать лиц, в случае, если бы тут случился какой-нибудь шпион…

– Правительство так мало дает денег на своих шпионов, и все они так глупы, кроме тех, которые для пользы дела поступают иногда на эту должность из наших же, что всех мы их наперечет знаем, – возразил на это не то хвастливым, не то пренебрежительным тоном Поспелов, – из нашей же собственной среды предателей быть не может, потому каждый знает, что за малейшую измену его ожидает смерть.

– Смерть! – повторила протяжно графиня с омрачившимся внезапно лицом и вздрагивая. – Да, это конечно… Но зачем, скажите, – пронеслось у нее и громко сказалось тут же, – зачем этого бедного Мезенцова убили, – un si brave homme^23! Я его хорошо знала.

– Убили не бравома, не вашего знакомого, a официальную личность, шефа царских шпионов.

– Вы же сами говорили, что все они так глупы…

Поспелов нахмурился.

– Тут вопрос в принципе, – докторально проговорил он: – надо было доказать правительству, что ни brave homme’à ссылки, ни преследования не в силах сломить энергию и живучесть революционной партии. Смерть генерала Мезенцова – это вызывная перчатка, смело брошенная теперь революционной молодежью в лицо автократии! – подвернулась ему под язык бойкая фраза, уже сказанная им в разговоре с Волком, и фраза эта произвела теперь желанное действие: графиня опустила глаза, закачала головой и убежденно произнесла:

– Oui, certainement, le principe est une grande chose^24…

– Борьба началась, – продолжал Поспелов торжественным тоном, – борьба на жизнь и смерть…

Она, мгновенно забыв о «principe», схватила его за локоть, глядя ему с каким-то жадным перепугом в глаза:

– Да? Вы знаете? Кого-нибудь еще будут убивать?..

– Я ничего не знаю, a только… Послушайте, Елена Александровна, – перебил он себя, говоря себе мысленно, что «ее требуется несколько просветить», – если только вы, как я вправе заключить изо всего того, что вы сейчас говорили, личность вполне развитая, вы должны понимать, что есть высшие требования и что жертвы, приносимые им, представляются для каждого истинного революционера вопросом совершенно второстепенным. Русская пословица говорит: «дрова рубят, щепки летят», a французская: «qui veut la fin veut les moyens»25. Прямая задача состоит в достижении победы революционных, избавительных начал, – пояснил он, – a что при этом придется устранить несколько личностей, так ведь это только необходимое… весьма печальное, может быть, я согласен, но необходимое, повторяю, неизбежное, естественное последствие самого революционного процесса. Ни один из фазисов поступательного движения человечества к своему освобождению не обходился без крови, – ничего с этим не поделаешь, Елена Александровна… В мире насекомых даже, – вспомнилось ему вдруг смутно прочитанное им в какой-то популярной зоологической статье нечто, могшее, по его мнению, «идти к делу» в эту минуту, – есть породы, в которых абсолютным условием рождения особей является повальная смерть всех рожениц.

Фантастическая зоология увенчалась полным успехом:

– Это ужасно, что вы мне говорите, – тяжело вздохнула графиня, – mais c’est bien intéressant^26!

И она еще раз склонила покорную голову пред «неотразимою», представлялось ей, аргументацией своего собеседника. «Он так хорошо говорил и так умно смотрел при этом», что она «все бы, кажется, слушала, слушала его… и глядела»…

Новый вопрос, имевший вызвать новое с его стороны «красноречивое» выражение, готов был уже слететь с ее уст, когда вдруг из-за поворота аллеи донесся до них скрип чьих-то торопливых шагов по песку и сквозь зелень ветвей мелькнул светло-серый цилиндр…

– Маркиз! – вскликнула графиня, и все говорившее в ней за миг пред этим оживление слетело разом с ее лица.

Эмигрант как-то бессознательно быстро поднялся с места, которое занимал рядом с нею на скамье, но тотчас же оправился и встал, вытянувшись в рост, чуть не в боевую позицию.

Быстро подходивший к ним между тем маркиз Каподимонте отнюдь, впрочем, не вызывал своим наружным видом необходимость такой позиции. Свежий, точно сейчас из ванны, элегантный от прюнелевых ботинок и до этого своего серого цилиндра, которым, скинув его с головы за десять шагов не доходя графини, он салютовал ее (saluer du chapeau^27) как шпагой, откидывая руку в сторону, с белым цветком в петлице и широкою улыбкой под красиво прикрученными усами, – он, казалось, был весь веселость, любезность… и беспечность.

– 28-J’arrive de Rome, – говорил он, с какою-то особенною изысканною почтительностью пожимая протянувшуюся к нему руку молодой вдовы и самым дружеским образом приветствуя в то же время заморгавшими глазами ее кавалера, – et je tenais à vous donner le plus vite possible des nouvelles de madame Tony… Я узнал в отеле, где вы останавливались, – объяснил он, – что вы взяли окончательно ту виллу на Colli[61], на которую я вам указывал, и уже переселились туда. Я ехал к вам, когда, проезжая мимо Pitti, узнал ваше ландо, – et me voici-28!

– Grand merci, cher marquis^29! – преодолевая, насколько могла, свою досаду, улыбалась ему она. – Что Tony, хорошо ей в Риме живется?

– Отлично, по-видимому; нашла очень приличное и теплое помещение – в Риме холодно зимой – и до весны не думает оттуда трогаться.

– Le prince Jean toujours^30? – как-то вдруг рассмеялась графиня.

– Toujours! – подтвердил, сдержанно, как бы только из учтивости улыбнувшись со своей стороны, маркиз и тут же вскликнул. – Но какая неосторожность, графиня! Вы сидите на мраморной скамье; это гибельно в нашем климате и этого никогда не следует забывать здесь. Я вижу, что monsieur Pospelof, – примолвил он с самою любезною улыбкой по адресу молодого человека, – гораздо предусмотрительнее вас: он очевидно все время стоял на ногах, пока вам вздумалось отдохнуть здесь от вашей… вероятно, продолжительной… прогулки 31-sous ces ombrages fleuris (он указал кругом рукою), но в этом случае я осмеливаюсь думать, что к его courtoisie-31 примешивалась некоторая доля эгоизма (un petit grain d’égoisme), – ему следовало бы предварить вас.

– Никакой courtoisie и никакого эгоизма! – отрезал, впрочем видимо смущенно, эмигрант. – Я не подумал… да и не знал, в сущности, что не следует садиться…

Маркиз только взглянул на него и все так же вежливо усмехнулся опять.

Графиня Драхенберг была уже на ногах. «Противный человек! – проносилось у нее в мысли, – всегда все видит и все угадывает!..»

– Merci pour le bon avis^32, – сказала она громко, – нам, русским, никогда не мешает напоминать о здоровье: мы нисколько не привыкли беречь его… Может быть потому, – промолвила она нежданно, прищурившись куда-то вдаль, – потому, что мы вообще не дорожим жизнью…

У Поспелова почему-то дрогнули веки. Маркиз вопросительно, чуть не тревожно вперил глаза в говорившую. Но алые губы ее улыбались теперь опять с тем «certo non so ché di voluttuoso»[62]33, что неотразимо чаровало его в этой «северной женщине», и лепетали любезно и лениво:

– Вы ехали ко мне с визитом, cher marquis; я предлагаю вам место в моем экипаже и обед à la fortune du pot^34; вы мне за столом расскажете подробно о Tony и о «вечном городе».

Прозорливый итальянец был обезоружен. Он молча, с радостно забившимся сердцем поклонился в знак согласия и, подставив, не откладывая, локоть молодой женщине, повел ее мерным шагом к выходу.

Она усадила его рядом с собою в ландо. Поспелов занял место на передней скамье; во все время пути он поводил глазами то вправо, то влево, тщательно избегая встретиться ими со своими спутниками, и, сложив губы трубочкой, свистал неслышно какую-то арию.

VII

Шесть недель прошло уже со дня поступления Поспелова на должность учителя к маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенберг, но в первый еще раз сегодня довелось ей разговориться с ним вволю. До этой минуты ей как-то не удавалось оставаться с ним рядом вдвоем. Прежде всего ее, когда они жили в Венеции, «стерегли, точно две цепные собаки» (мы повторяем то, что говорила она себе внутренно), маркиз Каподимонте и г-жа Сусальцева, – один из ревности, другая из того «бившего в глаза» чувства недоброжелательности к молодому эмигранту, которое, по объяснению пылкого воображения графини, происходило, «как это почти всегда бывает dans les grandes passions^1, вследствие страсти, испытанной ими первоначально друг к другу»… Долг беспристрастного повествователя обязывает нас, впрочем, заметить, что г-жа Сусальцева, проводя в ту пору все дни и вечера с «кузиной», менее всего заботилась о чувствах ее к кому бы то ни было. После размолвки с мужем и внезапного его отъезда в Россию «кузина» представлялась ей неким спасительным берегом, к которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсем надежно оснащенною наново ладьей. Расчет тут был самый прямой. Во-первых, нужны были деньги, которые, как мы уже знаем, и ссужены ей были банкиром под поручительство графини. Во-вторых, князь Иоанн, вослед которому стремилась она во Флоренцию, должен был, как оказывалось, провести там не более трех-четырех дней, предполагая затем ехать в Рим и пробыть там до русских святок. Надлежало, следовательно, вместо Флоренции, куда сначала предполагали ехать «этаблироваться» на зиму обе молодые женщины, склонить «Нелли» к переселению в итальянскую столицу, куда звал ее и князь Иоанн, говоря, что «иначе у него во всей тамошней русской колонии не будет ни одной интимной знакомой». На основании сделанного им при этом перечисления лиц, составлявших в ту пору эту колонию в Риме, Сусальцева сообразила, с другой стороны, что это были по большой части все незнакомые ей, к тому же принадлежавшие к самой fine fleur^2 петербургского света особы, с которыми войти в близость было бы для нее гораздо затруднительнее там, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановке, в какой она находилась теперь, чем на берегах Сены, где она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всеми светилами парижской vie mondaine^3. Ей нужен был поэтому в Риме, как на будущее время и в Петербурге, женский, твердо поставленный в свете, 4-chaperon, под покровом и при содействии которого она могла бы быть признана тамошним русским людом «своею» и почувствовать себя «tout aussi à l’aise qu’à Paris»-4. Chaperon этот был готов в лице все той же «кузины Драхенбрг», состоявшей по родству, воспитанию и отношениям в ближайших связях с большинством этих лиц из fine fleur. Она перезнакомит ее со всеми. Она же «в случае чего примет на свой страх и те „assiduités“5 князя Иоанна, которых чаяла прекрасная Антонина Дмитриевна видеть себя лично предметом в Риме, где при тех же условиях (то есть за тою же удобною ширмой старой дружбы его к «Нелли») нет никакой причины, весьма правильно рассуждала она, не быть продолжению того, что так хорошо началось в Венеции»… Об этом своем новом plan d’installation^6 на зиму г-жа Сусальцева толковала каждый день графине, которую, с другой стороны, старался всячески склонить на то же маркиз, принужденный ехать сам в Рим по каким-то весьма для него важным и не терпевшим отлагательства делам. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. Климат в Риме, утверждала она, был, по мнению докторов, с которыми она советовалась еще в Петербурге, вовсе не благоприятен для здоровья ее мальчика. К тому же она должна была бы там представиться ко Двору, так как лично знакома с королем и королевой Италии, при которых состоял покойный муж ее в пору пребывания их величеств в Петербурге. «Это неминуемо повлекло бы за собою то, что я была бы принуждена aller dans le monde^7, a этого именно я вовсе не хочу», – заключила она самым решительным тоном.

– Но почему не хочешь, почему? – приставала к ней однажды более обыкновенного Антонина Дмитриевна. – Твой траур кончается, ты недостаточно еще стара, чтоб отказаться вдруг от света без всякой разумной причины, и если бы ты это сделала, все стали бы отыскивать эту причину, – a так как люди злы прежде всего, то и нашли бы ее в том, по всей вероятности, чего у тебя и в голове нет, может быть…

Графиня поняла намек и вся вспыхнула:

– Причину, ты хочешь знать причину! – пылко вскликнула она. – Так я тебе скажу: в Риме проводит эту зиму моя мать, графиня Пршехронщевская, имевшая безумие выйти замуж уже бабушкой за человека, годящегося ей по летам в сыновья, который бесстыдно обирает ее и обманывает и которого она, как я видела это в проезд мой чрез Вену, ревнует как тигрица; a я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смешные стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснеть за них…

Елена Александровна не лгала, не прибегала к извороту, чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнение петербургских докторов о климате Рима, и то, что графиня Пршехронщевская, наполовину разоренная своим gandin^8-супругом и ревновавшая его «как тигрица», проводила там зиму, все это было совершенно справедливо, – но все же того, что составляло главную, хотя, может быть, и для нее самой не совсем ясную сущность ее помыслов, графиня не высказывала… A высказать ее могла бы она в двух словах: «на что мне теперь свет, дома гораздо любопытнее».

Любопытство, страстное желание узнать, «изучить» новый, незнакомый ей и «во всяком случае интересный тип», – «l’attrait de la saveur particulière du nihiliste russe»9, как объяснял это со своей стороны с саркастическою улыбкой маркиз Каподимонте в интимных разговорах своих об этом с m-me Tony, – вот что, несомненно, стояло теперь первым пунктом в мысленном процессе молодой вдовы. Она действительно «знала наизусть» все, что называют светом, и чем-то безвозвратно постылым веяло для нее теперь ото всего, что носило на себе его печать. Как старому gourmet^10, ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще неведомое наслаждение своему давно пресыщенному вкусу, ее дремавшей со времен «венгерского тигра» и воспрянувшей теперь с новою силой жажды жизни и фантазии требовалось именно то нечто, ни с чем ей знакомым не схожее, не укладывающееся ни в какие известные рамки, резко характерное, полустрашное, полузахватывающее, что сказывалось ей немым, но уже красноречивым для нее языком в усталом лице, молчаливой, но высокомерной усмешке этого белокурого «заговорщика, с которым», говорила она мысленно с какою-то сладостною дрожью по всему телу, «свело ее тайное предопределение судьбы»…

Но, как мы уже сказали выше, образ жизни ее в Венеции не представлял ей удобного случая к сближению с ним, к тем «интимным разговорам», которые в ее чаянии должны были открыть ей так много «d’absolument neuf»11, так много бесконечно интеросного. Маркиз, являвшийся к ней каждый день в час пополудни для поездок к антиквариям и неизменно сопровождавший ее по вечерам на площадь Святого Марка, г-жа Сусальцева, с отъезда мужа разделявшая все трапезы с нею и ее домочадцами, «вечно стояли между ею и им», досадливо жаловалась себе самой Елена Александровна. Поспелов со своей стороны отнюдь, по-видимому, не питал намерения выходить из строго определенной роли учителя-наемника. Он аккуратно приходил к своему ученику в 10 часов утра, диктовал ему «из Ушинского», выслушивал со строгим вниманием заданный «рассказать собственными словами» урок из Краткой Священной Истории (графиня непременно требовала, чтоб «этот предмет» входил в программу занятий русского преподавателя), и безучастно, но, по возможности, совестливо объяснял урок «на следующий раз» из этой же Истории, видимо стараясь не подымать глаз на неизменно присутствовавшую при этом мать мальчика. То же повторялось за завтраком и обедом: он сидел, опустив глаза в тарелку и разжимая рот лишь для необходимых и, по возможности, кратчайших ответов на робкие вопросы, с которыми изредка обращалась к нему хозяйка. Но самолюбие, a с ним какое-то всегда присущее женщинам в подобных случаях чутье говорило графине, что источник этой чрезмерной, ледяной сдержанности с нею молодого человека следует искать ни в чем другом, как в тех странных, становившихся с каждым днем непонятнее для нее отношениях, в которых находился он с неразлучавшеюся с нею Tony, и что пока она, эта Tony, будет тут, следует отказаться ото всякой надежды, что он переменит свою явно предвзятую manière d’être^12. Лишенная возможности «заглянуть ему в душу, voir clair dans son âme», как выражалась она внутренно, она тем прилежнее наблюдала за ним с его внешней стороны – и приходила все к более и более благоприятным для него заключениям. «Он революционер, – говорила она себе (и мы знаем, что в этом заключалась для нее немалая доля притяжения), – но порядочный человек, un homme comme il faut, вместе с этим. У него ничего нет общего с теми нигилистами, которых изображают нам всегда такими грязными, с длинными волосами и ногтями вечно в трауре. У него ногти круглые, taillés une amande^13, и длинная аристократическая рука; он за столом никогда не ест с ножа, как эти бедные мои госпитальные доктора в ***, которые так лязгали бывало ножами своими по зубам за обедом, что у меня просто делались des nausées^14, и я вставала и уходила, под предлогом головной боли, чтобы не видеть этой гадости; его скромный единственный костюмчик – бедный, у него нет средств иметь их много, a то я уверена, он не уступил бы самому маркизу в элегантности своей tenue, – костюмчик его сидит на нем свободно и красиво… И ко всему этот его 15-pur accent français! мнения быть не может: он – un jenne homme de bonne maison, приставший по искреннему убеждению к новым теориям, и из-за этого вероятно рассорился с родными, покинул их и все, et comme les nobles chevaliers errants d’autrefois, отправился искать правды в этом скверном мире, a за это попал в тюрьму и изгнание, pauvre jeune homme-15!..» И все сильнее разгоралось у молодой вдовы желание «поверить все это в действительности», услышать подтверждение своих предположений из собственных уст «бедного жёнома».

С неотвязчивою Tony и союзником ее, маркизом, графиня согласилась наконец на том, что она приедет в Рим, но ненадолго и не сейчас, так как намерена прежде всего устроиться 16-le plus chaudement possible во Флоренции, которую избирает своею главною кантонир-квартирой, как говорил ее покойный муж, и откуда она уже будет делать, если только позволит здоровье сына, – «ceci avant tout»-16, внушительно объясняла она, – непродолжительные поездки в то или другое место, в Рим, Неаполь, может быть, в Палермо, которого она никогда еще не видала… Антонина Дмитриевна не спорила более, так как заручилась формальным обещанием «кузины» дать ей письмо к проводившей зиму в Риме приятельнице своей Lizzy Ваханской, самой живой и известной изо всех петербургских mondaines, которая знала Tony еще в Петербурге, когда та жила у старушки Лахницкой, всегда была мила с нею, «и будет теперь в восхищении, я тебе за это отвечаю», горячо утверждала Елена Александровна, «сделать тебе les honneurs de Rome^17 и не только познакомить, но и подружить тебя со всею русскою колонией». Кроме того, положено было, что Сусальцеву будет провожать в Рим маркиз, который брался устроить ее там наикомфортабельнейшим образом и содействовать ее вступлению в общество местной римской аристократии, с которою связывали его многие дружеские и даже родственные связи, так как мать его была римлянка родом.

В силу такой комбинации вся наша компания перекочевала с венецианских лагун на берега Арно, с тем чтобы прожить еще там вместе недели две… Когда, собираясь туда, графиня, заметно краснея с тревогою на душе, сообщила русскому учителю Никса о предположенном отъезде, спеша оговорить при этом, что «это, впрочем, будет в значительной степени зависеть от того, согласится ли он, Василий Иваныч, переселиться с ними во Флоренцию и продолжать давать там уроки своему ученику», Поспелов счел почему-то нужным изобразить на лице своем как бы некоторое недоумение и колебание… Елена Александровна ужасно заволновалась.

– Если бы вы имели жестокость мне отказать, – вскликнула она жалобным тоном, – я просто не знала бы, что делать! Никс сделал с вами так много успехов et je tiens tant^18, чтоб он хорошо учился по-русски… Насчет условий, вы понимаете, – и она, заикаясь, смущенно отвела голову в сторону, не зная, «как деликатнее приступить к этому отвратительному вопросу о деньгах», – я там хочу нанять виллу… вы будете жить с нами et quant aux honoraires^19, вы, понимаете, уже не по урокам… a помесячно, я думаю… Я, впрочем, не знаю, – словно испуганно перебила она себя тут же, – как вы захотите… И сумму тоже назначьте, ради Бога, сами… сколько хотите… Я все с радостью готова, когда идет дело об образовании моего сына…

– Нет, уж это вы как знаете, – обрывисто промолвил эмигрант, – a ехать мне все равно.

– Я даю нашему англичанину trois cent livres[63] par an^20, – заторопилась сказать графиня, – и если вы найдете, что это достаточно…

«Много!» – невольно сказалось в первую минуту в сознании молодого человека, но он вспомнил о Волке, как-то бессознательно вздохнул… и кивнул в знак согласия.

Она обернулась теперь на него вся сияющая.

– Merci de toute mon âme^21!..

И протянула ему свою мягкую белую руку с узором синеньких жилок, будто разрисованных под ее тонкою кожей.

Он прикоснулся к ней оконечностью пальцев, глядя куда-то поверх головы ее и силясь не моргнуть, между тем как кровь внезапным приливом била до боли в его виски.

Угадала ли это молодая вдова, не знаем; но никогда еще с тех пор, как познакомился с ней, не случалось Поспелову подслушать в ее голосе таких радостно звенящих нот.

– Маркиз и Tony, – действительно точно пела она какой-то торжествующий гимн, – пробудут с нами там только две недели, a потом уедут в Рим.

– И вы тоже? – как бы невольно вторя ей, зазвучал в свою очередь голос эмигранта какою-то нежданною, ребяческою шутливостью. «Она не поедет, – говорило ему внутреннее чутье с неотразимою уверенностью. – Ни за что не поедет!..»

Он был прав: она ответила ему таким же ребяческим, беззаветным смехом и задвигала отрицательно указательным пальцем по воздуху.

– Ни, ни, ни, никак! Я им обещаю и буду говорить до конца, что буду, и пусть они меня там ждут, a я… я их надую… надую! – повторила она, как бы чувствуя какую-то особую потребность и удовольствие выразиться теперь именно этим вульгарным, «смешным» в ее понятии словом. – Я жажду тихой домашней жизни после нашей здешней toute en dehors^22… Разве что вам очень скучно будет? – не то вызывающим, не то робким тоном домолвила она вопросительно.

Поспелов хотел что-то ответить… и не нашел… Глаза их встретились на миг и разом опустились у обоих. Разговор на этом оборвался и не возобновлялся более. A в первое время по переезде во Флоренцию графиня, по-видимому, и думать позабыла о намерениях своих вести «тихую домашнюю жизнь». Там в многочисленной колонии соотечественников нашлось у нее так много давних друзей, a те, кого встречала она здесь впервые, выражали так искренно и сердечно желание сблизиться с нею и с красавицей «кузиной», что дамы наши еще более, чем в Венеции, охвачены были и унесены круговоротом светской рассеянности; им не хватало дня для всех тех 23-matinées, lun-cheons, обедов и parties de campagne-23, которые давались и устраивались в честь их… Так продолжалось до отъезда г-жи Сусальцевой в «вечный город», куда рыцарем-охранителем отправился с нею маркиз Каподимонте. На следующий же день графиня Драхенберг перебралась всем домом из hôtel Victoria в нанятую ею виллу под городом, по соседству с San Miniato, знаменитым во дни флорентинской независимости монастырем-цитаделью, где на разрушенных ныне валах, возведенных в те дни все творящим гением Микиель-Анжело, стоял великий художник с фитилем у пушек, отстаивая родной город от осаждавшего его врага, – и уведомила знакомых, что назначила у себя приемные дни и вечера по пятницам. «Иначе, – говорила она любезно и весело, – те, кого я желаю и кто желает меня видеть, рискуют, совершая целое путешествие сюда, не заставать меня почти никогда дома: я жадна до искусства, a его целые сокровища в этих итальянских Афинах, как говорят немцы, и их мне в целый год не пересмотреть». Эти обязательно посвященные свету пятницы давали ей возможность располагать свободно своим временем во все остальные дни недели. «Наконец-то!» – воскликнула она с радостным всплеском рук, сообщая Василию Ивановичу о том, как она «хитро распорядилась»…

Наконец!.. Надо было прежде всего, по ее понятиям, растормошить его, заставить зазвенеть в нем артистическую струнку, a то «он чересчур уже как-то кажется ко всему равнодушным», рассуждала молодая женщина… И начались у них те художественные странствования по галлереям и храмам Флоренции, образчик которых мы имели случай представить читателю в предыдущей главе и о конечных последствиях коих он узнает из следующих.

VIII

Какое счастие: и ночь, и мы одни^1!

Фет.

– Вы устали, графиня? – говорил в десятом часу после обеда на вилле молодой вдовы маркиз Каподимонте, исчерпав весь свой запас новостей о Риме и о «M-me Tony», которая, как оказывалось из его передачи, при содействии Lizzy Ваханской, воспылавшей к ней с первой минуты ее приезда самою горячею симпатией, была там отлично принята, успела представиться ко Двору и весьма даже понравиться королевской чете, и «плыла теперь на всех парусах по волнам самого неоспоримого успеха».

– Да, – признаюсь, – отвечала полулежавшая в длинном кресле хозяйка, улыбаясь и сдерживая зевок, прорывавшийся сквозь ее пышные губы, – это путешествие по переходам из Uffizii в Pitti с их нескончаемыми подъемами и спусками m’a cassé bras et jambes^2.

– Если прибавить еще к этому вашу продолжительную прогулку в Boboli, – чуть-чуть подчеркивая, пропустил он лукаво, – можно только удивляться вашей неутомимости.

– Мой спутник зато, – живо возразила она, все так же улыбаясь и насмешливо кивая на Поспелова, который, опершись о косяк открытых на обе половины дверей, выходивших на широкий балкон-террасу, увитый пахучими розами и козьей жимолостью, глядел куда-то вдаль, не принимая участия в разговоре, – мой спутник никак не вправе этим похвалиться: он до сих пор не может прийти в себя от утомления.

– Или от избытка (le trop plein) перечувствованного им… артистического наслаждения, – с легкою задержкой, как бы затруднившись на миг в выборе надлежащаго прилагательного, и самым любезным тоном промолвил Каподимонте, – monsieur Pospelof ne nous a pas fait ses confidences^3.

– Я не художник, для меня этих наслаждений не существует, – отрезал тот, не переменяя положения.

Маркиз усмехнулся недоброю усмешкой под своими прикрученными усами, но не почел нужным ответить и, обращаясь к графине:

– Я осмелюсь дать вам совет пораньше спать лечь сегодня, – сказал он, – вы собираетесь, кажется, завтра опять на довольно утомительную экскурсию. Vous allez a Vallombrosa[64] avec la comtesse Gamba, n’est-ce pas^4?

– Как это вы успели узнать, едва приехав? – засмеялась она.

– Мне сказала сама графиня, которую я встретил на Lungarno[65], едучи с железной дороги в мой отель, и которая даже имела любезность пригласить меня быть ее кавалером… если только, разумеется, вы будете на это согласны, – добавил он, почтительно склоняя свою тщательно расчесанную и раздушенную голову.

– 5-Ah, marquis, pouvez vous en douter! – протянула она в свою очередь с шутливою преувеличенностью акцента и движения округло приподнявшихся рук. И тут же: – Что за прелестная женщина эта графиня Гамба! – вскликнула она. – Je suis plus que jamais sous son charme-5… И какая наружность, красивая, умная и характерная! Да, это действительно дочь вашего жгучего неба, вашей плодородной земли…

– Вы и она – равной величины светила в созвездиях противоположных полушарий: в ней, вы правы, жгучий и резкий пламень нашего юга; в вас – обаятельно мягкая прелесть ваших задумчивых северных сияний, – проговорил на это маркиз с тою цветистостью и образностью речи, которые так неподготовленно и зауряд^6, в силу гения самой народности их, срываются с языка людей его страны, и сопровождая слова свои страстным взглядом по адресу «della bella Russa»7.

Она звонко рассмеялась:

– Monsieur Pospelof, vous entendez^8? – Вот как надо говорить с женщинами, a ваше поколение этого не умеет; хуже, пренебрегает этим!..

– У нашего поколения задачи посерьезнее, чем говорить любезности женщинам, – все так же не двигаясь, уронил на это эмигрант точно с башни.

«Che brutta bestia (какое животное)!» – чуть не произнес громко изящный итальянец, и губы его сложились в выражение какой-то неодолимой гадливости.

– Вот почему, может быть, – возразил он медленно и веско, но все с тою же благовоспитанною сдержанностью в тоне, – и оказывается оно, к сожалению, таким бесплодным до сих пор в своих попытках всякого рода создать что-либо могущее стать на высоте его претензий (pouvant s’élever à la hauteur de ses prétentios).

Он сидел полуобернувшись к дверям балкона, в какой-то выжидательной позе, как бы готовясь к новому, решительному возражению на то, что ожидал услышать от своего оппонента… Графиня, со внезапною тревогой, готовая со своей стороны в качестве хозяйки дома тотчас же остановить (mettre le holà) чаемую ею «стычку» между этими двумя – она давно это разумела, – взаимно враждебными по натуре своей лицами, быстро перебегала взглядом от одного к другому…

Но никакой «стычки» не последовало. Молодой человек как бы и вовсе не слыхал «вражьей отповеди». Он невозмутимо продолжал глядеть со своего места куда-то вдаль, весьма эффектно облитый золотым сиянием полного месяца, глядевшего на балкон со своей недосягаемой высоты.

Каподимонте поднялся не спеша с кресла, взял шляпу и протянул руку хозяйке:

– A demain, comtesse!.. Monsieur, j’ai bien l’honneur de vous saluer^9, – примолвил он с холодною учтивостью, кивая головой в сторону Поспелова и не ожидая возвратного поклона того, – мне его не нужно, мол, – направился из гостиной по пути к сеням.

– Au revoir, cher marquis^10! – крикнула ему вслед графиня и, обернувшись на эмигранта. – Проводите его, по крайней мере! – сорвалось у нее досадливо.

– На то у вас лакеи есть, – отрезал он, как ножом, и, словно сорвавшись с привязи, быстро зашагал по комнате к дверям, противоположным тем, откуда вышел гость.

– Погодите, куда же вы!.. – не то испуганно, не то жалобно вскликнула она.

Он остановился на пороге соседней залы.

– За что вы рассердились… Василий Иваныч? – пролепетала она.

– Не рассердился… A только я у вас не… мажордом… или как это у вас там называется, – раздраженно ответил он.

Прищуренные глаза ее побежали за ним чрез все расстояние покоя:

– Подите сюда!.. Сядьте… вот тут, против меня…

И так повелительно и в то же время ласкательно звучал в эту минуту ее голос, что Поспелов, внезапно затихнув, молча и послушно двинулся к ней и опустился, потупив веки, на указанное ею место.

– Мажордом… как вам не стыдно! Разве я вас когда-нибудь… разве кому-нибудь может прийти в голову 11-de vous traiter en subalterne?.. Я обратилась к вам, как к близкому… другу дома, прося вас оказать любезность человеку… моему гостю… с которым, passez-moi le terme-11, вы были просто неучтивы…

Он слегка покраснел.

– Чем это? Я не ваш светский, тонкостей ваших не понимаю.

– Неправда! – перебила она. – Я вам еще утром сказала, что я думаю о вашем семинарстве. Вы очень хорошо все понимаете и только нарочно… Вы наконец и на меня за что-то вознегодовали: я старалась всячески втянуть вас в разговор; вы упорно молчали или когда удостоивали нас с маркизом ответом, то так, что он ни на минуту не мог усомниться, что он вам противен…

– Зато он вам необыкновенно приятен! – с какою-то безудержною вдруг запальчивостью так и вылетело у Поспелова.

«Ревность!..» У молодой вдовы забилось сердце…

– Ужасно! – насмешливо протянула она. – Оттого мне так и досадно, что вы делаете все, чтобы внушить ему о вас дурное мнение.

– Очень мне его мнение нуж… Да что вы это дразнить меня вздумали? – перебил он себя на полуслове и весь насупился опять.

– A немножко подразнить нельзя разве? – спросила она нежданно, полушепотом, наклоняясь к нему и снизу вверх, словно впиваясь смеющимися глазами в его глаза. По лицу его пробежало благоуханною струйкой ее свежее дыхание…

У него задвоилось в глазах и ссохлось как-то разом во рту, будто от приступа жестокой лихорадки… Но он не хотел поддаться… Нет, не так, не этим путем, «как бы там ни злосоветовал Волк», рассчитывал он, «человек убеждения», достичь власти над нею…

Он откинул голову назад, провел себе по лбу слегка дрожавшею рукой…

– Вам все смешки, Елена Александровна (он, в силу все тех же своих «убеждений», избегал постоянно называть ее ее титулом), смешки да потехи, все тот же ваш светский обычай, хоть и уверяли вы меня сегодня же, пред появлением этого вашего фата-итальянца, что надоело все это вам давно до смерти… Недаром, видно, говорится, что горбатого одна могилка исправит, – примолвил он с видимо намеренною грубоватостью.

Но пресыщенную светом петербургскую барыню чаровала в нем именно эта непривычная ее слуху грубоватость. Какая-то высшая сила мнилась ей в этом… Она с принявшим мгновенно выражение виноватости лицом, безмолвно, чуть не благоговейно внимая, глядела на него теперь…

– Вы меня поймали сегодня на эту вашу удочку, – продолжал он все так же, – я вам открыл, и сам не знаю как, многое, чего вам знать вовсе не нужно… что, как вижу я теперь, может лишь разве на час какой-нибудь занять, faute de mieux^12, ваше праздное любопытство…

Она уже чуть не плакала.

– Нет, ради Бога, не говорите так, – молила она. – 13-Vous me faites mal!.. To, что я вам сказала утром, я вам повторяю теперь: вы для меня toute une révélation, я поняла, что вы… и такие же, как вы, благородные молодые люди… toute une jeunesse généreuse… что вы поклялись все спасти Россию от этих ее взяточников и чиновников, et rendre tout le monde heureux, и что вас за это гонят, сажают в тюрьмы и посылают Бог знает куда… Я это, клянусь вам, Василий Иваныч, – и ее белоснежные, сквозившие до плеч сквозь легкую ткань платья руки сложились крестом на груди, – так уважаю… И что это вам вздумалось про меня?.. Так уважаю, je sens en moi tant d’échos à ces nobles aspirations-13, что я Бог знает, кажется, что дала бы, чтобы помочь вам всем, чтобы добиться того, к чему вы стремитесь!..

У нашего революционера судорожно заморгали веки. «Неужели так просто, без труда и работы с его стороны, сами козыри просятся в руки?» – проносилось у него в мозгу.

– Вы, говорите, готовы были бы… помочь? – глухо произнес он, будто не расслышав…

– О да, всем, чем могу! – восторженно подтвердила молодая женщина.

– И могли бы многим!.. – с какою-то внезапною, нервною торопливостью выговорил Поспелов.

– Чем, чем, говорите, я готова…

Он задвигался в своем кресле, собираясь начать… И вдруг словно какою-то иголкой кольнуло его внутренно. Слова Волка пред расставаньем с ним в Венеции звенели в его ухе: «Ты там с нею свои барские выкрутасы сумеешь проделать!» И в то же время почувствовалось ему, что «это самое, столь справедливо презираемое в партии барство», переданное ему в кровь от рождения, «будто какая-то наследственная язва», стоит теперь «бревном» между им и тем, что поручено ему исполнить, что «язык у него вдруг какой-то суконный стал» и не поворачивается, не в силах «просить денег у женщины… и еще у этой женщины, которую он…» A между тем они необходимы им там, деньги, он это знает. Не далее как два дня назад получено им было от Волка письмо из Лемберга, писанное шифром, в котором, разобрав его посредством условленного ключа, прочел он следующие, обрывистые, как телеграммы, но многознаменательные строки: «Застрял здесь по пути; за грошами дело. Пришли, что можешь, скорее, ждут меня там. Предприятия задуманы великолепные. Средства Лорда (это был псевдоним молодого, богатого энтузиаста, принадлежавшего к партии) все туда пойдут. На твой источник полные надежды всех; не ударь лицом в грязь. Говорил, большой авторитет приобрести можешь, от тебя зависит…» Поспелов поторопился тотчас по означенному в письме подробному адресу выслать товарищу четыреста франков из шестисот, которые по счастливой случайности принесены ему были в то же утро «в счет жалованья» курьером графини, Джиакомино, исправлявшим у нее должность приходорасходчика… Но дальше, но задуманные «великолепные предприятия», о которых говорил Волк, на них не сотни, a тысячи нужны, и их необходимо достать: на его «источник», прямо сказано, рассчитывают все, и будущее положение его в революционной иерархии зависит безусловно от той великой услуги, которую он в настоящем случае может оказать партии… И самый благоприятный момент для этого настал: она сама чуть прямо не предлагает, говорит, что «готова всем, чем может», и жадно ждет от него указания… Но все же просить у нее денег, денег… когда ей может прийти в голову, что тут не партия, a он, он сам для себя… вымогает… Он заговорил спеша, с «насилованною горячностью», «взвинчивая себя», как говорится, шумихою собственных слов, в надежде как-нибудь с разлета, как скакуны на охоте переносятся через ров и ограды, оставить за собою то чувство неодолимой, «барской» брезгливости, что сковывало ему язык, не дозволяло ему с первой же минугы прямо, открыто, «как требовал его революционный долг», приступить к делу.

– Чем вы можете помочь, спрашиваете! – говорил он. – Всем! Апостолатом, миссионерством, распространением в вашем кругу тех честных убеждений, которыми руководятся революционная молодежь и лучшие люди нашей интеллигенции, тех «nobles aspirations», как вы выражаетесь, которым, как говорите, вы вполне сочувствуете…

– О, да, да! – закивала она и головой и руками. – Я всегда была 14-d’opinions libérales и объявляла это громко, sans me gêner, всем… Au prince Jean сколько раз, et il était même toujours de mon avis… Миташев, когда он был министром, называл даже меня за это écureuil révolutionnaire, écureuil, потому что белки рыжи, как я, – ce qui au fond n’était pas très aimable pour moi, и что эту белку непременно когда-нибудь повесят в клетке на окно III Отделения… Je m’en moquais comme de raison и продолжала, и буду теперь «распространять» plus que jamais-14!..

– Ваш либерализм до сих пор был ни на что не нужное светское фрондерство pour passer le temps^15, – перефразировал в более мягких выражениях эмигрант грубый приговор по этому предмету, высказанный ему Волком, – от этого ни на шаг не может двинуться вперед дело революции. Если вы действительно желаете служить этому делу, идти вместе с нами к тем же освободительным целям, вы не должны, не имеете более права довольствоваться этим либеральным дилетантством. Вы обязаны проникнуться искреннею, святою ненавистью к нашему азиатскому правительству, к социальному строю, держащемуся им и для него, к тем преступным порядкам, под гнетом которых изнывают миллионы живых человеческих организмов… Вы обязаны постоянно помнить, что по всему лицу России ежедневно, ежечасно стонут разбитые груди бедняков, текут слезы по изнеможенным лицам страдальцев…

Бойкие слова и готовые формулы из революционного катехизиса кипучим и обильным ключом полились из его уст; он заговорил о «неисходной страде народной», о «голодных желудках масс» и о «разжиревших на поте их и крови кулаках и хищниках на всех ступенях общественной лестницы», о «бездарности» и «тупости правителей» и о «доводимых до полного отупения, до лишения всякого человеческого образа населениях»…

– 16-Oh, c’est affreux! – вскрикивала от времени до времени внимавшая ему светская барыня. Вся трепетная, бледная от волнения, глядела она, не отрываясь, на этого красноречивого и прекрасного «tribun populaire»… «Mirabeau, Mirabeau! – проносилось у нее в голове, – как он хорош был бы a la chambre des députés, на возвышении, с этим выразительным лицом и чудесными глазами, et que la Russie serait heureuse-16!..»

– Ho час избавления близок, – продолжал он с улыбкой чаемого торжества на устах, – с каждым днем приобретаем мы все более и более приверженцев в интеллигентной среде русского общества, в печати и влиятельных кругах, и с каждым часом все очевиднее начинает пасовать правительство пред силой общественного сознания, примыкающаго к революции…

– И вы победите, весь народ пойдет за вами! – произнесла в энтузиазме своем она, всплескивая ладонями.

– Народ, – повторил машинально эмигрант и словно поперхнулся на этом слове… В памяти его во всем ее безобразии восставала сцена в кабаке, в эпоху «хождения в народ», три дня его революционной проповеди… – Народные массы, – заговорил он, оправясь, – опять доведены вековою тиранией до полускотского состояния, – относительно этого нечего себя обманывать. У нас была своя пора розовых иллюзий, страстной веры в народ, когда нам казалось легко мирною пропагандой социальных идей уяснить ему его экономические условия и гражданские права, пробудить в нем сознание своей силы и тем вызвать его самого на борьбу с автократией, но мы должны были убедиться, что на это потребовались бы годы, a нас по пятам преследовало правительство… Мы по-прежнему теперь служим народу, – как бы в чем-то извиняясь, добавил эмигрант, – но уже не рассчитываем на его инициативу. Победа революции без всякого спроса его даст ему свободу и счастие…

Графиня не спрашивала, в чем же именно должно было состоять то «счастие», на которое не требовалось никакого предварительного «спроса» у тех, кому предполагалось дать оное, и хорошо делала. Ей не сумел бы ответить ее белокурый Мирабо. Для него, как и для всей партии, это всегда составляло «вопрос второстепенный», подробность, которую предоставлялось разрешить «самой жизни». Ему достаточно было как-то огульно верить, что стоило только «революции» победить «автократию» – и потекут отовсюду млеко и мед по селам и весям пространной России, и неизъяснимым блаженством исполнятся немедля те «разбитые груди», засияют те «изнеможенные лица бедняков», о которых говорил он своей слушательнице… И никогда еще так искренно, так всецело не верилось ему в это близкое «наступающее» счастие всех, как в эту минуту, в этом высоком, слабо освещенном одною лампой покое, с его обтянутыми старинною шелковою тканью стенами, расписным плафоном и широко открытыми на балкон дверями, сквозь которые вместе с запахом цветов словно врывалась к ним вся млеющая нега итальянской ночи…

В голосе его нежданно зазвучала какая-то умиленная нота:

– Недаром по крайней мере, скажем мы себе тогда, потребовала от нас эта борьба с деспотизмом столько сил, столько жертв… A если бы вы знали, сколько лучших из наших братьев, пока еще не пришел наш час, томится теперь в изгнании, голодает, зябнет, изнывает в казематах, в центральных тюрьмах!..

– C’est affreux, affreux^17! – даже всхлипнула на этот раз глубоко растроганная молодая женщина. – Такая преданность à une noble idée и такая награда за это!.. Но, скажите, неужели нельзя сделать так, чтоб эти несчастные ссыльные имели по крайней мере, чем топить у себя и что есть?..

– Как сделать! Нас много, a ограниченных денежных средств, которыми может располагать партия, едва достает на самое дело революции. Теперь же более чем когда-нибудь, ввиду задуманных предприятий, – таинственно подчеркнул он, – нужны ей средства, большие средства… и их могло бы доставить ей лишь какое-нибудь очень состоятельное лицо, сочувствующее нашим целям, – внезапно «с разлета», как он и чаял, сорвалось у него само собою с языка.

– Что же, – не дала ему передохнуть графиня, – я первая буду ужасно рада дать, что могу… что нужно…

– A рады, так чего же лучше!..

Рубикон был перейден, и так легко, так просто! Словно птицы запели на душе Поспелова.

– Я ничего не вымогаю у вас, Елена Александровна, заметьте, вы сами предлагаете, – как бы для очистки совести вымолвил он с веселою улыбкой и в первый раз с начала разговора обнимая ее всю широко раскрывшимся горячим взглядом.

Она чуть-чуть прижмурила глаза как бы от внезапного света…

– Я бы хотела, чтобы мне это стоило хоть какой-нибудь жертвы, но у меня больше денег, чем надо… Я не проживала здесь и половины моих доходов, и мой управляющий пишет, что за прошлое полугодие у него оказалось невысланных мне двадцать восемь тысяч, которые он положил в банк на текущий счет… Disposez-en^18 по мере того, как нужно будет, я вам дам чек…

– Нет, нет, – живо возразил он, – я отстраняюсь. Этим распорядиться могут только на месте. Я напишу, если позволите, кому следует… со всеми предосторожностями, разумеется, чтобы вашего имени никогда не было… a там можно будет выслать ваш чек тому лицу, которое будет уполномочено партией.

– Делайте, как найдете лучшим, – небрежно уронила графиня и поднялась с места, как бы с тем, чтобы прекратить деловой разговор. – A ночь какая, посмотрите, и вид отсюда при этом освещении! – молвила она чрез миг, выходя на беломраморные плиты, устилавшие балкон.

Молодой человек последовал за нею…

Вся потонувшая в море лунного света, у ног их лежала вечно юная, убранная во все сокровища своей художественной красоты Флоренция, и, рассекая ее пополам, желтый Арно катил по узкой ее долине свои рябившие золотом воды. Узорчатая цепь обнимающих ее гор бежала темно-синею грядой по всей линии горизонта. «Как муж на страже в тишине»19, выступал венчанный хвоями Monte Senario^20 с приютившимся на его склоне мирным Фиозоле, родиною Fra Angelico^21. Ha противоположной окраине, справа над холмом, где некогда, спасаясь от ужасов чумы, внимал Бокаччио^22 из уст очаровательных синьор и лукавых кавалеров соблазнительным рассказам своего «Декамерона», неслись бледно-лиловою дымкой пары вечернего осеннего тумана… A прямо, прямо насупротив, поверх десятков тысяч крыш, памятников, башен, из самого сердца города, как лучшая его жемчужина, как бы синтез всей исшедшей от него творческой силы искусства, несся к серебряным звездам волшебный Campanile (колокольня) Джотто, с надвигавшимся на него сзади восмиугольным куполом Santa Maria del fiore… A надо всем этим небо, темно-лазурное, словно окаменевшее, итальянское небо, и тишь, блаженная тишь как в могиле… как в раю… Там, внизу, будто где-то неизмеримо далеко от них, горят огни, снуют кучками люди. A здесь кругом ни звука человеческого, ни струи в воздухе, ни шелеста в листках роз, цепляющихся по пиластрам террасы и доносящих до них свой упоительный запах…

Графиня уронила руки на перила и налегла на них своею пышною грудью.

– Ах, как хорошо! – вылетело у нее глубоким счастливым вздохом.

– Да… хорошо! – вырвалось за ней у эмигранта.

Она, не изменяя положения, быстро повернула к нему шею.

– А! наконец-то нашелся такой момент, когда и вас зацепило, monsieur l’indifférent au beau^23!..

– Попался, нечего делать! – засмеялся он в ответ весело звеневшим смехом.

Такого «момента», такого светозарнаго луча действительно еще не бывало, не сверкало еще никогда на мрачном фоне его жизни… Он еще не вполне мог разобраться в своих ощущениях, но его уже охватывало чувство какого-то никогда еще не испытанного им удовлетворения. Он исполнил все, что от него ожидалось, более, чем могли ожидать от него: партии теперь открывался кредит на такую крупную сумму, что успеху «предприятий» ничто уже не могло помешать… И достигнуто это прямо, «честно», победным словом «гражданского убеждения», a не тем претившим его «барству» циничным путем, на который злорадно указывал ему Волк… Да, он совершил все, что предписывал ему его «революционный долг», – и вправе теперь дать наконец волю своему «субъективному чувству», пойти, широко раскрыв жадные объятия, на соблазн этой ночи, этой женщины…

– Попались, – повторила она трепетным голосом, как бы вся млея и ожидая в свою очередь…

Он без слов подошел к самым перилам, полусклонившись над ней, со страстным, едва сдерживаемым желанием прильнуть тут же поцелуем к отделявшейся от ворота платья нежной коже ее затылка, à la naissance des cheveux^24, как говорят французы, к той черточке, на которой бесчисленными колечками вились ее роскошные пахучие волосы.

– Одна Tony никогда не поймет этой прелести, – говорила она тем временем, как бы задумавшись на миг. И вдруг со мгновенно засверкавшим взглядом обернулась к нему всем телом, очутясь при этом в таком близком расстоянии от него, что он невольно подался шаг назад, – скажите, вы ее очень любили?

– Tony?

И он повел с усмешкою плечом:

– Tony мне сестра, и мы терпеть не могли друг друга с самого детства.

Она всплеснула руками в невыразимом изумлении:

– Ваша сестра?..

– Да… Настоящее имя мое Владимир Буйносов.

– Так вы… вы тот ее брат, о котором она мне как-то раз сказала 25-en passant, что он давно пропал без вести… Vous êtes mon cousin-25?..

– Если хотите…

– Что?

– Давать мне это название.

– A вы?

И лихорадочно раскрывшиеся глаза ее с побледневшим внезапно лицом так и вонзились в его глаза…

– Я… мне этого мало, – едва был он в силах выговорить от подымавшегося ему к горлу внутреннего трепета.

Она вскинулась вся, вздрогнула…

– О, я это знала, я предчувствовала! – вырвалось у нее каким-то кликом торжества.

– Что… что предчувствовали?..

– Что?.. Что ты будешь мой – вот что! – пролепетала она, нежданным движением закидывая ему руку за голову и притягивая ее к своим пылавшим губам…

IX

Nec defuit fides^1.

Tacit. Annales.

Веяло весной. Жаворонки уже звенели в разреженном воздухе. Стаявший снег журчал и прядал ручьями по канавам и оврагам. Теплый ветер несся в лицо, и кое-где на взлобках паровых полей ложилась уже маслянистыми пластами взрезанная земля под сохой прилежного крестьянина…

Но в кабинете Бориса Васильевича Троекурова во Всесвятском еще трещал камин,

…отливами огня

Минувший тесный мир зимы напоминая[66]2,

и у этого камина не то в усталом, не то в угрюмом безмолвии сидели сам хозяин и два приятеля его, Павел Григорьевич Юшков и князь Пужбольский, вернувшийся из Италии позднею осенью с Борисом Васильевичем и его дочерью и прогостивший всю зиму во Всесвятском.

Они только что вернулись все трое пешком из церкви, где, в присутствии почти трехтысячного населения крестьян окрестных деревень и рабочих троекуровского сахарного завода, отслужен был благодарственный молебен за «чудодейственное спасение Освободителя-Царя от руки злодея»…

Все трое равно казались поглощенными теми глубоко захватывавшими ощущениями, которые вынесли они из храма, и менее всего, видимо, хотелось каждому говорить о том, чем были вызваны они у него на душе, – a на язык не шло ничто другое.

Троекуров прервал молчание первый. Он прищурился на стоявшие на камине старинные нортоновские часы:

– Второй час, – сказал он, – a Гриши все нет.

– На Савельевской гребле застрял, пари держу, – быстро возразил на это Павел Григорьевич, – там теперь проехать – ад!

– Я все ждал, признаюсь, что он к молебну подъедет… – начал было опять и тут же замолк Борис Васильевич.

На миг настало опять молчание.

– Да, прислали б их сюда посмотреть, как этот народ молился… – неопределенно, понурив голову и как бы про себя, проговорил старый моряк.

Пужбольский понял и так и привскочил на своем кресле.

– И отдали б их на его, на его суд! – воскликнул он. – Он бы им показывал настоящий jugement de Dieu, как dans le moyen âge^3!

Он пропустил пальцы в свою огненную бороду и дернул ее свирепо вниз, словно желая испытать на самом себе предвкушение того, что могло ожидать их при таком «средневековом» суде народном.

Дверь из гостиной в эту минуту шумно отворилась. На пороге ее, вся сияющая, показалась красавица Маша, крикнула: «Приехал!» и стремительно понеслась назад.

Сидевшие поднялись с места и пошли навстречу приезжему.

Он стоял посреди гостиной, наклонясь над протянувшеюся к нему рукой Александры Павловны и целуя ее, в помятом дорожном пальто, успевший уже загореть докрасна от ветра и весенних лучей в продолжение двадцативерстного переезда в коляске из города, где он вышел из вагона Московско-Курской железной дороги.

– Наконец-то, Гриша, наконец! – лепетала радостно Александра Павловна, целуя его в свою очередь в лоб.

Маша стояла подле, широко раскрыв свои вишневые глаза, и глядела на него с каким-то недоумелым выражением, точно спрашивая себя: все тот ли он, не подменили ли ей его?.. Она с ним около году не видалась. По возвращении своем с отцом из-за границы она не застала Гриши в их странах: он уехал в ноябре в Петербург по тяжебному делу в одном из департаментов старого сената о какой-то лесной пустоши, доставшейся ему по наследству от матери; и только теперь возвращался с берегов Невы в родные края.

«Красный такой… и бороду отпустил… и совсем не идет к нему, – проносилось у нее короткими абзацами в голове, – и начнут они теперь все обнимать его и расспрашивать… и до самого вечера не успеешь с ним поговорить…»

Его действительно все спешили обнять теперь: и отец, и Борис Васильевич, и достигший за два последние года размеров пивной бочки доктор Фирсов, и большой приятель его, m-r Blanchard, едва переводивший дыхание от спеха, с которым прибежал с завода на звон бубенцов его ямщицкой тройки. Гриша едва успевал отвечать и улыбался с тем растерянным, словно опьяневшим видом, какой имеется всегда у человека в этих случаях, на возгласы, спросы, предложения, сыпавшиеся на него со всех сторон:

– Цел вернулся, здоров?

– Слава Богу, как видите!.. Телеграмму мою когда получили?

– Третьего дня вечером… Что так долго из города ехали?

– Дорога ужасная…

– На Савельевской гребле, воображаю…

– Два часа бились, едва вывезли лошади…

– Проголодался? Завтрак тебе готов.

– Нет, благодарю, позавтракал на станции железной дороги, есть не хочется. A чаю выпил бы и с удовольствием.

– Сейчас, сейчас!..

И Анфиса Дмитриевна Фирсова, бывшая тут же, кинулась распорядиться.

– Мы вас поджидали к молебну, – говорила Александра Павловна.

– К молебну? – вопросительно повторил Гриша и, тут же вспомнив, слегка вздрогнул, потер себя рукой по лицу. – Да, ужасно!..

– Ужасно!.. На таком близком расстоянии… пять пуль – и ни царапины…

– Одна, впрочем, как говорят, нашлась в подкладке пальто.

Александра Павловна крестилась.

– Чудо Божие, чудо!.. Как зато и молились за него у нас сегодня, Гриша! Старики, молодые, дети, все плакало…

– Vous l’avez vu^4? – с жадным любопытством в глазах и голосе допытывался Blanchard.

– Qui^5?

– L’assassin… Le prestoupnik? – счел он нужным перевести по-русски.

– Потом, потом! – прервал хозяин дома. – Дайте ему прежде всего привести себя в порядок и напойте чаем, a там милости просим ко мне.

Через полчаса приезжий, умытый и переодетый, сидел на диване подле хозяйки в кабинете ее мужа, куда собрались все обитатели дома внимать вестям о страшном событии, привезенным им из Петербурга. Он передавал их взволнованным голосом, еще весь под впечатлением виденного им там и слышанного. Напряженно, не отрывая от него глаз, с лихорадочным волнением на лицах, слушали его все. Один Борис Васильевич, сидя к нему вполоборота, как бы рассеянно следил, прищурив веки, за колечками табачного дыма, срывавшимися с его губ и уносимыми течением воздуха в пылавший пред ним камин. Чем озабоченнее бывал он внутренно, тем по обыкновению невозмутимее казался его наружный вид… Молодая дочь его, в свою очередь, видимо, не намерена была выдавать то впечатление, которое производили на нее слова говорившего: она сидела поодаль ото всех, у окна, и, наклонив голову, складывала быстро двигавшимися пальцами петушок из какого-то листочка печатной бумаги, поднятой ею с пола.

– Я был на Дворцовой площади, – рассказывал Гриша, – когда Государь, часа уже три после происшествия, выезжал из Зимнего дворца; он ездил к часовне у Летнего сада в память 4 апреля^6, оттуда в Казанский собор и затем вернулся. Я стоял у самого Салтыковского подъезда и видел его близко, когда коляска его съезжала и въезжала потом опять под крыльцо. Он был совершенно спокоен… несколько бледен, – он страдает астмой и, говорят, иногда совсем задыхается, – в шинели и белой конногвардейской фуражке. Площадь с утра кипела народом: часть толпы успела уже разойтись, но еще много оставалось, тысячи две, я думаю, a когда он возвращался из Казанского, все, что было на Невском проспекте, ринулось бегом за его экипажем… И все это стоном стонало ура, пополам со слезами… которые всех нас, признаюсь, равно душили и никто удержать не мог. Подле меня у самых перил стоял старик с длинною белою бородой, какой-то лабазник или мелкий торговец, по одежде судя. Он обеими руками так и уцепился за эти перила, чтобы не сбили его напиравшие сзади, и захлебывался громким рыданием: «Батюшка, Божий Помазанник, храни тебя Отец Небесный!..» Поразил ли государя этот старческий голос среди общего клика, только он вдруг обернулся, кивнул в нашу сторону с высоты коляски и чуть-чуть усмехнулся… Я этой усмешки забыть не могу: такая бесконечная доброта и глубокая, глубокая печаль… A старик, как стоял, так и рухнул на колени… Государь тут же вошел во дворец, сказав несколько слов полицейскому офицеру, стоявшему на подъезде. Тот подошел к нам: «Его Величество, говорит, изволил приказать всех благодарить, но просит разойтись, так как Императрица не здорова и может быть потревожена шумом». Все смолкло в одну минуту и стало расходиться. Я помог моему старику подняться на ноги – но он до того был взволнован, что шатался от слабости, и мы его с каким-то парнем из рабочих насилу довели до Адмиралтейского бульвара, где и усадили чуть живого на скамейку. Парень побежал к Неве за водой, принес ему. Он выпил, отдышался и опять свое начал: «Грех-то, грех на всю Россию какой, в Помазанника Божия палят… Убивцы, изменники!» И до сих пор так и звенят у меня в ухе его голос и эти слова, «изменники», – примолвил Гриша, нервно передернув плечами.

– И это, – воскликнул Пужбольский, – dans sa propre capitale^7, в трех шагах от своего дворца, Русский царь… И все это возможно, все это будто так должно быть у них!..

– Именно так, – продолжал молодой Юшков, – я в тот же вечер встретился в одном доме с одним чиновным лицом, тайный советник какой-то… Разговор, разумеется, шел о том, что произошло утром. Каждый сообщал, что ему пришлось узнать; услышать в течение дня, всякие подробности, слухи. Господин этот сидел, развалясь в своем кресле, молча и позевывая, как человек, которому все это ужасно надоело. И вдруг слышу: «Ну да, – говорит он самым равнодушным тоном, – дух века, поветрие на царствующих лиц: прошлою осенью стреляли в итальянского короля, месяц спустя в испанского… у нас сегодня этот Соловьев»… И посмотрели бы вы, с каким пренебрежением взглянул он при этом на всех и плечами пожал: «стоит ли, мол, толковать о таком вздоре!..»

– Что же, сказали вы ему, что он… – вся запылавшая, крикнула с места Маша и, не досказав, поспешно отвернулась к окну, учащенно дыша высоко подымавшеюся грудью.

– Не успел бы, если б и вздумал, – ответил Гриша, – ему в это время сунул в руки карту хозяин дома, и они преспокойно отправились к ломберному столу.

И какая польза говорить – мало ли их таких в этом милом городе Петербурге!..

– Да, – раздраженно промолвил Павел Григорьевич, – ведь то, что выросло и выплодилось на этом болоте, мы ни в каком другом углу вселенной не увидим. Ни одного ведь живого места в этой ходячей мертвечине, что зовут петербургским человеком, не осталось. Для чего, на какую потребу живет такой человек и как самому ему не придет в голову никогда, что он зловредный паразит на русском организме, я никогда не понимал.

– Скажите: гангрена, Павел Григорьевич, – заметил доктор, – с каждым днем все сильнее заражающая организм этот своим гниением.

Троекуров, все также не оборачиваясь и задумчиво глядя в пламя камина, усмехнулся унылою улыбкой:

– В Петербурге люди из породы вашего тайного советника обросли словами, будто мохом каким-то непроницаемым, и их тараном не прошибешь. Способность к самостоятельному суждению в них так слаба, что они ни минуты не могут продержать никакой идеи в голове и тотчас же роняют ее на пол… Не все же они от природы дураки и негодяи, и у многих из них, я полагаю, должно было не раз являться мучительное сознание своей несостоятельности во всем, к чему только прилагают они руки. Но уяснить себе ее причины никто из них не в состоянии, как не в состоянии разгрызть ореха беззубый старческий рот… Возникла в мозгу мысль – и тут же и вылетела вон, по непривычке, по неспособности к самому простому собственному логическому построению. Рука злодея подымается на русского венценосца. В здравом, ничем посторонним не исковерканном суждении какого-нибудь лабазника тотчас же совершенно правильно и притом исторически верно складывается понятие, что покушение на его Царя, «на Помазанника Божия», есть «грех на всю Россию» и что в какой бы мере ни был к этому греху причастен русский подданный, делом ли, словом или хотя бы помышлением одним, он все равно изменник пред своею страной, своим народом… У петербургского чина из того же данного факта слагается в мозгу нечто невыразимо корявое. «В Европе, – рассуждает он, – носят высокие цилиндры и длиннополые пальто, – и мы носим пальто и такие же цилиндры; ergo^8, если в Европе стреляли и в итальянского, и в испанского короля, то почему же не стрелять и у нас?» И он этим выводом своим совершенно удовлетворен и успокоен. Он доказал себе лишний раз, что он настоящий «европеец» и «современный» человек, и ничего ему больше не нужно, и он благодушно отправляется затем играть в карты, так как, в убеждении его, он безапелляционно все решил и спорить с ним может прийти в голову лишь какому-нибудь «московскому ретроградству»!

– 9-Et remarquez, – заораторствовал опять Пужбольский на своем мифическом русском языке, – что этот петербургский européen меньше всего européen dans le sens высшей культуры, что он ничему никогда серьезно не учивается, никогда ничего durch und durch не знает, a помнит опять-таки только одни «слова», которыми он «порос», comme vous dites très bien, mon cher-9, как мухомор какой-нибудь, не разумевая, что они настоящее, то есть настоящим образом значут, из чего вышли и к чему действительно могут примениваться.

– Им оттого и царь нипочем, что его у них в головах нет, – хихикнул каким-то глухим смехом доктор Фирсов.

Пужбольский схватился обеими руками за голову:

– 10-Oh, mon Dieu, mon Dieu, что за путаница, и какою все это скверною штукой un jour ou l’autre-10 разыграться будет!..

Гриша утвердительно кивнул:

– Симптомы скверные, действительно. Накануне отъезда моего, утром, проезжаю я по набережной Мойки на Певческий мост; вижу – на тротуаре у здания Гвардейского штаба стоит толпа, человек пятьдесят, уткнувшись глазами в стену. Я соскочил с извозчика – туда. На этом самом месте, как вам известно из газет, произошло покушение… В стене, вдавленные в известь штукатурки, три углубления: первое в три четверти человеческого роста и в один почти дюйм глубины; другие перпендикулярно над ним, одно другого выше и слабее. Это следы удара и рикошетов одной из пуль… И с раннего утра до поздней ночи, как говорил мне стоявший тут на мосту городовой, третий уж день стоят пред этим и глядят, одна сменяя другую, толпы кафтанов и чуек – народ… Подошел я, слышу громкий разговор, не стесняясь… Немолодой какой-то, видимо рабочий, скуластый и сухой, в фуражке и синей поддевке, руки в карман запущены, голос хриплый, но не пьяный – ни одного тут пьяного не было, – и глаза моргают с каким-то очень злым и решительным выражением, – прямо около меня стоит. Стоит и возглашает: «Не долга расправа – в Неву всех!..» Я привык к речи рабочего нашего, крестьянина; только тут тон какой-то совсем особый – нахальный… Заинтересовало это меня. «Кого это, говорю, собираетесь топить, ребята?» – спрашиваю и улыбаюсь нарочно… Посмотрели бы вы, как он на меня обернулся, как взглянул, – точно раздавить меня этим взглядом хотел. «А это чьих рук дело?» – спрашивает, тыча пальцем на стену. Я не успел ответить, как загалдела уже чуть не вся толпа. С другой моей стороны очутился какой-то, судя по закоптелому лицу и рукам, слесарь – такой же на язык бойкий. И пошли вдвоем – a остальные поддакивают и словечки свои ввертывают… Ну и наслушался я!.. «Кто, говорят, постоянно бунты затевает? A на Казанском мосту в позапрошлом году что было?.. A нонече зимой как даже через мост их не пускали, медицинских этих самых, что вздумали они, очумелые, к самому Наследнику цесаревичу продрать?.. A как эту поганку, что в генерала Трепова стреляла, суд отпустил, что было? Кто в жандармов камнями пущал?..» «Известно, господа студенты! Царь-Батюшка народ от крепости избавил, так этто они со злости на него убивцу послали», – подкрикивали уже со всех сторон и все громче… Да городовой подошел и стал увещевать: «потише, что галдите!», но с видимою робостью и pro forma^11 – полиция в Петербурге теперь «в полном конфузе», как говорят… Попробовал я, однако, возразить: «Злодей, говорю, показывая на стену, и не господин и не студент…» «Все одно, – кричат, – из ихнего сословия, одного гнезда воронье. Всех бы на одну осину!..»

– Начистоту, значит! – ввернул еще раз доктор.

– Так я и отошел, не добившись возможности быть выслушанным. A городовой стоит тут, глядит на меня и только плечами пожимает: ничего, мол, барин, с ними не поделать!

– На этом весь расчет основан, – сказал Борис Васильевич, – люди, держащие нити того, что у нас происходит теперь, – люди глупые и оппортунисты не хуже самого monsieur Gambetta. Попробовали они произвести смуту пропагандой в народе. Ничего из этого не вышло, но из получившегося от этих попыток опыта вынесли они себе в будущее руководство два равно и совершенно верные положения: народ крепок, но правительство слабо. Ergo: народ надо оставить в стороне; a все усилия направить к тому, чтобы это правительство «сделать окончательно невозможным». Пошли убийства правительственных лиц, «террор», в Харькове, Киеве… нагнали действительно страха на местные власти; в Петербурге сконфузились… Изо всего этого все-таки никакого переворота, никакого бунта, никакого прямого успеха для анархии не произошло. Надо очевидно выше взять, надо прямо схватиться с тем, на чем зиждется весь смысл, вся мощь, все упования страны. То, чего не в состоянии была достигнуть «пропаганда», – рассудили они, сделает цареубийство. Оно подымет этот народ во имя этого же царя, против всего, что стоит между ним, народом и престолом, наводнит кровью Россию… Да, недурно, недурно рассчитано! – как-то вдруг оборвав, заключил устало Троекуров и снова повернулся лицом к камину.

Павел Григорьевич Юшков судорожно провел рукой по лицу:

– «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный», – повторил он, вспоминая, слова Пушкина.

– О назначении временных генерал-губернаторов с чрезвычайными полномочиями вы знаете? – спросил Гриша.

– Как же, читали: трех…

– Для единства власти, – договорил Борис Васильевич, совершенно по-видимому серьезно, но на всех устах в то же время пробежала улыбка.

– A Ветлянская чума что же? – спросил в свою очередь Фирсов. – Налетел орел, все в порядок привел?.. A ужаса-то какого нагнали на все государство! В петербургском «Таймсе» телеграмма из Царицына, помните: «Крикните клич к русскому народу. Люди мрут беспомощно». И ни слова правды не оказалось… Вот вы не объясните ли нам, провинциалам: на что эта штука понадобилась? Европу пугать что ли?

– Ну да, ну да, – визгнул Пужбольский, – лишний дать ей резон кричать о нашем варварстве…

– И бессилии, – прибавил Троекуров, – это тоже в расчеты входит…

– 12-C’est ça! Я уже и читал в «Débats» или какой-то другой газете: «Un nouveau fléau vient de s’abattre sur la malheureuse Russie, déjà dévorée par le double lèpre de la banqueroute et du nihilisme»-12…

– В Петербурге рассказывают, – сказал молодой Юшков, – что в Германии один очень умный человек про наши теперешние дела выразился очень зло и, по несчастию, небезосновательно: «Dummheit ist eine Gottes Gabe, doch miszbrauchen darf man sie nicht[67]».

Все улыбнулись опять…

– И в Петербурге все этим ужасно довольны и друг другу сообщить спешат? – как бы уронил Борис Васильевич.

– Я человек от десяти слышал.

– Непременно! Это удивительная черта русских, и по преимуществу петербургских, современных людей: они в оплевании их чужими и собой самими находят какое-то высшее наслаждение и цинически гордятся этим. Гениальнейший, например, и любимейший для них отечественный писатель – Щедрин, который им из года в год, из месяца в месяц без церемонии говорит, что все они или взяточники, или идиоты, когда не то и не другое вместе. Это уже не гоголевский «видимый смех и невидимые слезы»; это бескорыстное самоуслаждение своим умственным и нравственным холопством, ничего не имеющее общего с трезвым сознанием своих недостатков, которое влечет за собою и стыд и естественное желание отрешиться от них…

– Нет, ни от чего они не отрешатся и ничему не научатся! – вырвалось на это у старого моряка таким глубоко скорбным тоном, что всех как бы разом обдало холодом, – явятся новые злодеи, новое покушение, и он и с ним Россия очутятся в том же беспомощном положении!

– Вася, что с тобою! – вскликнула безмолвно внимавшая до этой минуты разговору Александра Павловна, испуганно воззрясь в сына.

Юноша (ему только что минуло 17 лет) сидел за углом камина, полускрытый креслом отца от расположившихся кругом его собеседников, но матери его с ее места он весь был виден; от заботливого взгляда ее не ускользнуло то алчное и болезненное выражение, с каким прислушивался он к словам говоривших… Она давно уже следила за ним: она видела полтора часа тому назад, с каким страстным умилением молился он в церкви за молебном, знала, что с самого дня получения во Всесвятском известия о покушении на царскую жизнь он «сам не свой стал», – как выражалась она мысленно… Она всегда боялась за его здоровье – он был всегда такой тонкий, деликатный, рос так быстро, такой был восприимчивый и чувствительный, – a тут он аппетита лишился… или нарочно морил себя голодом, может быть, ел за обедом через силу, когда она ему замечала об этом, плохо спал… Вячеслав Хлодомирович Павличек, наставник его, с которым он жил в одной комнате, передавал ей, что, проснувшись третьего дня среди ночи, увидел его, Васю, на коленях пред стулом, на котором он разложил Евангелие и читал при свете зажженной им свечи, – и Павличек счел нужным сделать ему за это замечание, сказав ему, что «на все есть время»… Сама она всегда была набожна, и Вася унаследовал это от нее. Он с самых юных лет думал о Боге, но в последнее время это приняло такой характер… Особенно с тех пор как попал ему в руки «Дневник» Достоевского^13… Она, конечно, «должна благодарить Отца Небесного за такого сына»: он не единожды еще в жизни не подал повода ни ей, ни отцу упрекнуть его в чем-нибудь, он не по годам строг к себе, рассудителен и серьезен… Но это… это… Странно!.. Не в монахи же он себя готовит… И «Борис это давно заметил», она видит, «и его тоже беспокоит это». Он ей до сих пор ничего не говорил, – «он, может быть, думает, что я это одобряю», – проносилось у нее в голове, – но он видимо старается отвлечь его от его мыслей, рассеять его, стал много ездить с ним верхом, брал его зимой всегда с собой на охоту. И Вася одно время как бы встрепенулся, не так безучастно глядеть стал на все… Но вот «этот ужас» в Петербурге, и он опять… И не нужно было ему совсем здесь сидеть в эту минуту. Они говорят о том, a он слушает – и ни кровинки у него в лице, и руки дрожат, она это чует… Господи, он чуть со стула не свалился…

– Вася, что с тобой!..

И она кинулась к сыну.

Борис Васильевич с судорожно заморгавшими глазами быстро обернулся к ним на колесках своего кресла. Все встревожилось, вскинулось…

– Ничего, мама, ничего… устал немножко… голова закружилась, – лепетал Вася, борясь, что было сил.

Маша уже летела к нему с захваченными ею на столе графином с водой и стаканом.

– Устал, да и спал, верно, дурно опять, и в церкви потом… – говорила, сама дрожа вся, Александра Павловна.

– Мария Борисовна, захватите-ка в уборной папеньки флакон с одеколонцем и дайте братцу понюхать, да уж и мамаше кстати… она ведь рада случаю из-за вздора в отчаяние приходить… A молодца сейчас в постель – и спать беспробудно до самого обеда, a за обедом бифштекс покраснее и рюмку доброго портвейну, и он у нас из-за стола как встрепанный встанет, – успокаивал всех толстяк доктор, наливая «молодцу» воды и посмеиваясь со своим грубоватым и веселым добродушием.

Юноша отпил, поднялся разом на ноги, оглянулся кругом не то застенчиво, не то задумавшись, – глаза его как-то вдруг загорелись и засверкали, – и прямо направился к креслу старика Юшкова.

– Павел Григорьевич, – трепетным голосом проговорил он, – ведь этого не будет, не может быть…

– Чего это, мой голубчик, о чем ты? – воскликнул недоумевая тот.

– Что еще раз… в Государя?.. Ведь Бог этого не может дозволить?.. Ведь это грех, грех «на всю Россию», как говорил этот старик Грише…

– И ничего не будет, и нечего вам об этом думать; и сейчас спать, a не то мушку на все тело налеплю! – закричал на него доктор, схватил за плечи, повернул к себе спиной и затолкал к двери.

– A ты, Вася, хороший, я тебя люблю!..

И Маша с разбега кинулась к брату, охватила его шею обеими руками, прижалась щекой к его щеке – и оба они разом залились детски неудержимыми, внезапными и стремительными слезами…

X

Маша пришла в себя первая и с краской стыда во всю щеку за свою «глупость» вылетела вон из комнаты. Брат и Александра Павловна последовали за нею.

Павел Григорьевич Юшков каким-то бессознательным движением – на его старческих веках дрожали блестящие росинки – обернулся к сыну:

– Это поколение лучше, чем ваше, будет, Гриша!..

Пужбольский не дал ему говорить далее, путаясь сам в словах и с трудом разбираясь в хаосе мыслей, приливавших ему в голову:

– Да много ли их, много ли таких! Ведь это… 1-Comment dites vous ça?.. Это отпрыск от оставшихся еще кое-где хороших корней… после общей рубки. Mais la forêt n’est plus! Было, fuit – и нет больше. De profundis отпели и сдали в архив… Мы вот все тут, мы – les dernières épaves, выкинутые на берег, – на новый берег, где так скверно… Но нам одним скверно – lisez Nekrassof: кому на Руси жить хорошо! Его дети (он кивнул подбородком на хозяина) не могу думать, чувствовать иначе, как сам он, как мы… У нас, comme on dit, связующие нити были, вековые связи, и с верхом, и с низом, des attaches et des traditions… «Грех на всю Россию» – это прямо из народного чувства выскакивало, и мы это все тут понимаем in imo pectore, потому мы то же самое чувство с молоком матерей наших сосали, et le jeune homme a fondu en larmes, потому что он le fils de son père… A le современный петербургский тайный советник, la satanée «интеллженция» qui se croit l’Europe и ни с одной серьезной европейской книгой слаживать (сладить) не может, – они себя с детства каким молоком питывали? – визжал уже пламенный князь на самых высоких нотах своего фальцета. – Они лягушки du Базаров de monsieur Tourguenef сасывали вместо молока, потому что у их матерей, у стриженых, и молока никакого не может быть: a должна прыскивать из грудей одна желчь пополам с чернилами из аптеки – самые скверные de toutes comme on sait-1, – пояснил он в заключение.

Смешливый толстяк-доктор не выдержал и покатился со смеха на всю комнату.

Пужбольский вперил в него широко раскрывшиеся, недоумелые глаза, не зная, рассердиться ли на него или расхохотаться самому…

Вошедший торопливо слуга подал в это время Борису Васильевичу крупного размера визитную карточку.

Визитная карточка – в деревне… Это было так необычно, что Троекуров, не дотрогиваясь еще до нее, поднял глаза и спросил:

– Что такое?

– Господин Свищов изволили приехать, – ответил слуга, – a с ними этот самый… граф…

– Какой граф?..

Троекуров поднял с подноса карточку и прочел громко:

Граф Петр Капитонович

Снядецкий-Лупандин

Двора Е. И. B. Камергер.

Он чуть-чуть пожал плечами, прижмурился:

– Проси! – сказал он. – Да спроси прежде, не желают ли они закусить или переодеться, и в таком случае отведи в отделение для гостей.

Слуга вышел.

– Ты знаешь этого господина? – поспешил спросить любопытный Пужбольский.

– Понятия не имею.

– Еще один из symptômes du temps^2! – хихикнул князь. – Все демократы привилегии и титулы презирают, и в то же время то и дело вырастают, как грибы, Dieu sait comme et pourquoi^3, какие-то графы, которых никто не знает.

– Я вам скажу, кто этот, – вспомнил Павел Григорьевич, – у нас в уезде вдова-старушка, помещица жила, бездетная – умерла недавно – Слуцкая по фамилии, рожденная Лупандина; так он ей племянник родной и имение от нее наследовал, во владение вступать приехал из Петербурга. A графом сделался года три, почитай, тому назад, по матери: полька она была, последняя в роде, стало быть… Только он как-то добился, чтоб ему ее фамилию с титулом дозволили присоединить к своей. Старушка Слуцкая рассказывала мне, помню, это очень подробно, да я забыл… И не интересно впрочем… Ну-с, a вот Свищов для чего к вам явился, – обратился он к Троекурову, – курьезно!..

– Le général Suichof^4, – усмехнулся Борис Васильевич.

– Да, – засмеялся и Юшков, – действительно, по фамилии: свищ. A знаете, что ему нужно?

– Не знаю.

– Пари готов держать: в мировые судьи баллотироваться вздумал, a не то и в председатели управы.

– Вы полагаете?

– Посмотрите! С тех пор как приятель его Троженков провалился торжественно второй раз на выборах, и вся их партия разбита в пух и не смеет головы поднять, благодаря вам…

– Отчего же мне? – запротестовал, прерывая его, Троекуров. – Скажите, благодаря тому, что вы у нас четвертое трехлетие предводитель и председатель земского собрания и что с вами готовы служить все порядочные люди в уезде.

– A не будь вас и вашего тузового положения, – засмеялся старый моряк, – при котором никто не почитает для себя выгодным быть с вами в оппозиции, давно бы и я не сидел на своем консульстве, все «порядочные люди» прогнаны бы были на черняках на выборах, и в управе распоряжалась бы на полной своей волюшке известная орда охочих до земских денег. Нечего вам скромничать, довольно и того, что сами вы никакой должности принять не хотите.

– Помилуйте, – возразил весело Борис Васильевич, – я гласный, да и кандидатом к вам подбаллотирован на последних выборах…

Он не успел докончить. Дверь из гостиной отворилась, и из нее, расшаркиваясь на ходу, выступили в кабинет приезжие: Свищов, как интродуктор^5, впереди, за ним граф с польско-русскою фамилией.

Хозяин с вежливою поспешностью встал и пошел им навстречу.

– Граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, наш новый землевладелец и согражданин, пылая горячим желанием знакомства с вашим превосходительством, как главным представителем крупного землевладения… a также, смею сказать, интеллигенции в нашем уезде, просил меня доставить ему случай… явиться пред вас, si j’ose m’exprimer ainsi^6, – широко округляя руки, произнес Свищев напыщенным тоном, в котором чуткое ухо Троекурова тотчас же различило известный оттенок шутовства, того, что французы называют blague и что было ему всегда особенно ненавистно.

– Я не губернатор и не архиерей, ко мне просто приезжают, a не «являются», – медленно промолвил он, но с таким оттенком в свою очередь, что мгновенно «потерявший контенанс» Свищов отскочил от него и стремительно кинулся жать руку только теперь замеченного им Павла Григорьевича Юшкова. – Очень рад! – сказал тут же Борис Васильевич, протягивая руку «новому согражданину».

– Enchanté^7, – промурлыкал тот, садясь в кресло, на которое указывал ему хозяин, и, видимо, также не совсем уверенный в своем «контенансе».

Это был среднего роста, гладко выбритый и подчесанный, с красненькими щечками, похожий на подержанного вербного херувима господин, которому при этой наружности можно было равно дать в иные дни тридцать пять лет, как в другие – пятьдесят, смотря по тому состоянию, в котором находилось его пищеварение (он, как истый петербуржец, страдал катаром желудка), и по количеству сна, отпущенного ему капризною судьбой за прошлую ночь. Сам он всячески изощрялся придать себе как можно более моложавости, так как со времени получения им графского титула чрезвычайно озабочен был мыслью «передать его в дальнейшее потомство», для чего требовался прежде всего прямой «законный наследник», – новоиспеченный же граф был холост, a, следовательно, ближайший in spe^8 продолжатель его рода мог явиться у него не иначе как продуктом брака, притом «выгодного», к чему он и стремился всеми задушевными помыслами своими. Графский титул, скажем к слову, был для Петра Капитоновича источником бесконечного самоуслаждения – и такой же неустанной муки: он с ним, если можно так выразиться, потерял всякий центр тяжести. Неважный и небогатый чиновник одного из бесчисленных петербургских министерств, он прожил лучшую часть своей жизни в той серенькой атмосфере тамошнего «второго общества», изо всех сил напрягающегося корчить первое, где равные там и здесь претензии и скука не искупаются у подражающих тою безукоризненностью форм, внешней культурности и обстановки, которою по крайней мере могут похвалиться подражаемые; где представительницы прекрасного пола смахивают на грандам Александринского театра, или шикозны (sic) на манер героинь романов г. Боборыкина^9 и в счастливом смешении французского языка с нижегородским называют друг друга «madame Гринева», «madame Булыжникова»; где на суареях^10 ведет мазурку неистово ревностный и топочущий гвардейский юнкер, и в кабинете хозяина, превращенном в коптильную печь, меланхолические столоначальники, облеченные (говоря языком тех же романов) в безукоризненные «фрачные пары», и сумрачные военные академисты в поручичьих погонах ведут «дебаты» о «социальных вопросах», a козырем вечера (известно, что в каждом петербургском доме, на какой бы ступени общественной иерархии ни стоял он, есть всегда кто-то вышепоставленный, которым козыряют хозяева) является какой-нибудь «дяденька статс-секретарь» или «дипломат» из турецкого или бразильского посольства… Петр Капитонович почитался в этом обществе «вполне комильфотным кавалером», с прекрасным французским прононсом (sic) и «настоящими камер-юнкерскими манерами»… Но, увы! Этим манерам и «прононсу» долгие годы дано было являть себя на светском поприще никак не выше салона madame Егушевой, жены сенатора и чьего-то товарища, весьма решительной и расписанной барыни, принимавшей «по середам» в своей огромной казенной, казной же омеблированной квартире, где у каждой двери стоял по службе министерский курьер с горящею как жар медною бляхой во всю грудь… И вдруг, благодаря влиятельному ходатайству за него той же благоволившей к нему «madame Егушевой», министр особым докладом испрашивает ему высшее соизволение присоединить к своей фамилию его матери с принадлежавшим ей титулом, – мечтой всей его жизни, в осуществление которой он до последней минуты верить не смел. Он – граф, граф, «его сиятельство»… Петр Капитонович недели две кряду не мог прийти в себя от восторга; и метался в наемной карете по городу, развозя знакомым новые свои карточки, украшенные короной «о девяти жемчужинах», заказывал и покупал себе по магазинам платки, белье, бумагу, бювары, костяные ножи, всякую нужную и ненужную штуку, лишь бы можно было налепить на нее в том или другом виде все ту же корону над вычурным шифром… Но вслед за тем настали часы «мрьезного размышления» о новом своем положении, в течение коих новый граф, вспомнив прочтенное им во всяких французских романах о том, что 11-«noblesse oblige» и что «on doit frayer avec ses pairs»-11, решил, что для него нет более общества в том «кругу», где он вращался до сих пор; что раз он теперь «вельможа» (он даже усмехнулся не то радостно, не то несколько совестясь, когда это именно слово «вельможа» влетело ему как-то в голову), ему «так и нужно держать себя»! Вследствие этого Петр Капитонович, весьма аккуратно до тех пор соображавший свои расходы с получаемым им жалованьем и процентами с капитала тысяч в двадцать пять, наследованного им от родителей, ухлопал в первый же год половину этого капитала на омеблирование нанятой им на Сергиевской («в аристократическом квартале», как он выражался) квартиры в rez-de-chaussée^12, покупку «по случаю» кареты и саней с медвежьею полостью и заказ выездной с гербовыми басонами ливреи своему слуге. Устроившись таким образом, перекрасив заново карету, на дверцах которой велел, само собою, намалевать опять-таки свой графский герб, и наняв месячного извозчика, он увидел себя вполне готовым и достойным «frayer avec ses pairs»… Ho к некоторому, несколько нежданному удивлению своему, новый граф на первом же вечере в свете, в настоящем, куда повез его один из его сослуживцев, не «титулованный», как он, но давно свой в этом мире, должен был прийти к печальному убеждению, что его перы^13 отнюдь не выражали особенной радости, ни даже удовольствия видеть его в своей среде, что на ледяных устах обольстительных дам, которым называли его, пробегала при этом не слыханном ими до тех пор имени «граф Снядецкий-Лупандин» не то удивленная, не то – о, ужас! – насмешливая улыбка… Петру Капитоновичу стало как-то вдруг до очевидности ясно, что в этом высокомерном в своем рабском тщеславии и всезнающем в суетливой мелочности своей петербургском grand-monde ему не суждено пустить корней, что он для этого монда останется на веки веков все тот же какой-то чиновник, «из тех, из которых никогда не делаются министры», без состояния и родства, и не совсем уже молодой притом, и даже «не élégant de tournure»14… и, наконец, просто «ridicule», смешной, с этим, ни к селу ни к городу, пристегнутым к нему графством… Он вернулся весь желтый с того вечера, проклиная все и вся. «Вот если б я, – говорил он, кривя губы от горечи, чувствуемой им во рту, – вот если б я сумел подцепить сиротку с полумиллиончиком дохода, как какой-нибудь „duc“15 de-Печенегов, да притом апломбом бы его владел, так они бы все мне подошвы вылизали, a я… я бы им показал тогда…» Неведомо, что бы показал им наш граф, если бы «владел апломбом дюка», но во всяком случае «сиротки» с подобающим доходом, имевшей служить ему первою ступенью к тому, чтобы «показать», у него никакой в виду не имелось. Петр Капитонович весьма благоразумно рассудил поэтому, что «до поры до времени надо касательно света попридержаться», и решил искать пока себе «перов» в клубе, куда как раз выбаллотирован был к этому времени.

Там он действительно в качестве 16-винтера, играющего «по четверти point, при малых онёрах»-16, тотчас попал в желанный соус aux fines herbes^17. Партнеры его, конечно, не все были графы и князья, но зато все тайные советники или генерал-адъютанты, «александровские кавалеры», – шутка! «Да-с, это не то, что каротировать^18 по сороковой с madame Буряткиной, моей директоршей департамента», – говорил он себе мысленно, с немою, но блаженною гордостью обегая взглядом троицу сановных лысин, сидевших с ним за одним зеленым столом, и тщательно изучая при этом самоуверенный пошиб их суждений и речей, тот, выражаясь его языком, отличавший их «форс», которого не доставало ему самому, да и на который, смиренно сознавал он внутренно, он и «претендовать» не мог до тех пор, пока носимый им теперь титул «не уравнял положений».

С практической же точки зрения судя, «титул» скорее ухудшил, чем вознес «положение» Петра Капитоновича. Продолжавшая все так же оказывать ему протекцию madame Егушева выхлопотала ему, правда, камергерский ключ; но министр, чрез которого должно было идти об этом представление, человек светский и чрез свет попавший на свой высокий пост, скорчил весьма кислую гримасу, когда товарищ его^19 повел ему об этом речь. «Я не хочу отказывать вам, mon cher, – заявил он, – но, пожалуйста, чтоб уж это было последнее. Я видел вашего Лупандина dans le monde: il y fait triste figure^20, сказать по правде, и камергерство так же мало, как и графство, которое мы ему выхлопотали, поможет ему с этой стороны… Он к тому же и способностями не боек, кажется, а?..» Вследствие такого приговора граф обойден был денежною наградой к Новому году, на которую он весьма рассчитывал, так как его «перы» в клубе нещадно обыгрывали его в винт «по четверти с малыми онёрами». С другой стороны, министерские сослуживцы его, частью завидуя, частью негодуя на тот самый «форс», который он действительно начинал мало-помалу «напускать на себя», честили его на всех перекрестках «индюком в графском звании», «камергером царя Бобеша»[68] и тому подобными изысканными наименованиями и устраивали ему по службе всякие, как выражались они, «камуфлеты», имевшие целью заставить его «перейти в другое ведомство»… А остатки капитала его в то же время таяли у него в руках с каждым днем все заметнее, и близок уже был, с трепетом сознавал он, тот час, когда последний от них грош вылетит из его изукрашенного короной «о девяти жемчужинах» бумажника.

Внезапная смерть еще не совсем древней скопидомки тетки – он был единственный ее наследник, – оставлявшей ему сот пять десятин хорошего чернозема, не заложенных ни в каком банке, и кое-какие деньги в бумагах, выручила его. Он возликовал душой и немедленно понесся на крыльях пара в обетованный край, к той земле, о которую новый Антей, ему стоило, рассчитывал он, лишь ударить ногой, чтобы воспринять от нее новую, неведомую силу… Да, он теперь землевладелец, ланд-лорд, «представитель крупной собственности», – ему предстоит теперь «настоящая, соответствующая его фамилии карьера»: он «распрощается с министерством» и перейдет на службу по выборам… Его изберут сначала в уездные – даже, может быть, прямо в губернские – предводители, а там… Там уже, само собою, говорил он себе в радужных мечтах, придут и «сиротка», и связи, и «лизание у него подошв петербургским мондом», – вся возобновленная для него справедливою судьбой одиссея дюка, «le duc de Petschenégof», – этого вечного образца, этой лучшей жемчужины петербургской умелости…

В одном с ним вагоне ехал, возвращаясь из-за границы «в родные палестины», говорил он, давно знакомый читателю, если не позабытый им за давностью времени, Свищов[69]. Московский «браво», как называли его, смеясь, знакомые, успел совершенно околдовать за это время нового ланд-лорда.

Все тот же коренастый короткошея, чрезмерно по мере накопления лет раздавшийся вширь Свищов, со своею щетиной полуседых волос на плоской голове, густою барбишкой и «угрожающими небу» усами, действительно подходил теперь характером своего облика под тип средневекового наемного убийцы, но еще вернее напоминал старого французского зуава^22, повидавшего и проделавшего всякое в жизни… Этой наружности соответствовало и то духовное содержание, которое заключалось под нею. Его бесцеремонные приемы и безшабашное благёрство давали, по мнению многих, полное основание называть его «средним братом между Хлестаковым и Ноздревым». Но он во всяком случае был умнее Хлестакова и тоньше, даже добродушнее в своей наглости, чем Ноздрев. Он всегда умел кстати сам посмеяться над своим враньем и почти всегда находил какой-нибудь остроумный выход, когда чувствовал себя уже слишком тесно припертым к стене. Принятый в гомеопатической дозе, он был даже иногда забавен, но не было человека, который после приема его не пришел бы в известное раздражение нервов… Кроме благёрства его одолевала вечная страсть «помистифицировать» ближнего, и требовалось с первого же раза «lui donner sur les pattes»23, как говорят французы, чтоб отнять у него охоту к дальнейшим попыткам навязать своему собеседнику смехотворную роль… Он был, впрочем, довольно осторожен и дозволял себе разыгрывать свои «штучки» на полной волюшке только с теми, кто, как наивный в самомнении своем граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, доверчиво совал голову в его крокодилову пасть.

Что он делал, чем наполнял жизнь с того времени, как видели мы его в числе исполнителей «Гамлета» в Сицком, мы не беремся сказать. Он несколько лет сряду пропадал из России. Злые языки уверяли, что он был во Франции актером, торреадором в Испании и что, проигравшись однажды в пух в Гомбурге, поступил в должность крупье в то же милое заведение, где «пропустил» он до последнего гроша свои кровные русские деньги. Все это сильно отзывалось фантазией, но отнюдь нельзя было поручиться, чтобы сам он, Свищов, в пылу своего неудержимого привиранья не распустил про себя эти слухи… Несомненно было то, что в парижском театральном и газетном мире, где у него, видимо, были какие-то знакомства, он рассказывал про себя невероятные вещи, чему служила доказательством одна попавшая случайно в руки Борису Васильевичу Троекурову за границей книжонка, посвященная, подобно сотням подобных ей, появляющихся в наши дни в Париже, закулисной жизни «столицы мира», a в книжонке этой, между прочим, повествовалось о некоем «известном кавказском генерале Свищове – le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase»24, состоявшем будто бы в должности «главного агента Императорских русских театров во Франции», «agent général des téâtres Impériaux russes en France». Генерал этот, читалось далее, «известный в своем отечестве многочисленными сочинениями по истории и архитектуре, состоит вместе с тем руководящим редактором (directeur) одного из влиятельнейших московских журналов (une des revues politiques les plus influentes de la vieille cité des czars^25) и владеет при этом сотнею тысяч десятин девственных лесов (une centaine de milliers d’hectares de forets vierges) подле этого города»… «Сотни тысяч десятин девственнаго леса» генерала Свищова соответствовали, увы! в действительности пропорции 1.000:1, так как из довольно порядочного имения, наследованного им от отца, он, после всех «эволюций» и «трибуляций» своей жизни, успел сохранить полуразрушенную усадебку верстах в десяти от Всесвятского, с количеством в ней земли, едва достигавшим нормы ценза, установленного в этой местности для пользования полнотой земских прав… Этот лоскут земли дал ему и возможность несколько лет назад попасть, как говорится, «фуксом»26 в члены уездной управы вместе с приятелем своим Троженковым, вернувшимся в то время из Западнаго края, где бывший корреспондент Герцена, затем пламенный «руссификатор», приобрел от казны на «льготных правах» конфискованную ферму, которую тут же тайною сделкой передал за приличную мзду во владение местному поляку-помещику, вследствие чего и был удален «без шума» от занимаемой им должности… Ни он, ни Свищов не продержались долго и на земских должностях своих и завалены были «черняками» на следовавших затем выборах, несмотря на то что Троженков успел составить себе довольно большую партию среди избирателей-крестьян благодаря кабакам, коих держал целых пятнадцать в уезде, и ростовщичеству, в котором никакой выжига-«мироед» не мог с ним сравняться. После этого поражения Свищов, владевший счастливою способностью всякое неприятное для него обстоятельство обращать в шутовство, объявил тут же в буфетной земского собрания, что, «за таким провалом, ему ничего другого не остается делать, как удалиться на берега Гвадалквивира».

– Не в Пиренеи ли? – спросил его случившийся подле него в ту пору доктор Фирсов.

– Почему «в Пиренеи»? – удивился он в первую минуту.

– Контрабанду перевозить, – невозмутимо ответил тот.

– Отличное занятие, отличное, непременно попробую! – во всю глотку, не смутясь нисколько, расхохотался Свищов.

И действительно, улетел опять года на два к каким-то неведомым берегам…

Он только теперь возвращался оттуда в родные места, с намерениями, которые дальнейший рассказ разъяснит нам, по всей вероятности…

– Вы недавно из Петербурга? – спрашивал хозяин графа Снядецкого-Лупандина, познакомив его первоначально с лицами, находившимися в комнате, и учтивым движением указывая ему затем на ящик папирос, стоявший на столе, подле которого они сидели.

Граф повел молча головой в знак благодарности, взял папироску, помял ее в руках и, еще не закуривая:

– Третьего дня… Я, впрочем, еще на прошлой неделе думал выехать, но тут случилось это… покушение, – выговорил он таинственно и внушительно, – неловко, знаете, надо было во дворец показаться – я и отложил на несколько дней…

– Отсутствие графа во дворце было бы слишком заметно, понимаете, – тоном серьезнейшего убеждения поспешил объяснить стоявший за ним Свищов, высовывая язык и плутовски подмигивая в то же время Николаю Ивановичу Фирсову, с которым только что успел обменяться рукопожатием.

– Д-да, меня знают… – скромно промямлил в подтверждение Петр Капитонович и счел нужным тут же переменить разговор. – Я так благодарен… (он запнулся на миг, так как никак не мог вспомнить имени и отчества Свищова) à monsieur Свищов за то, что он доставил мне случай пред… (он опять запнулся, сообразив, что выражение «представиться» было бы не совсем прилично его графскому достоинству) случай… войти в сношения с такими лицами, как… – он не договорил, но обвел глазами всех присутствовавших, любезно и вместе с тем как бы несколько снисходительно улыбаясь, вспомнив кстати «очаровательную манеру», с которою улыбался в подобных случаях генерал Паванов, под начальством которого он имел счастие начать свою службу. – Вы мне позволите, – обратился он тут же к Павлу Васильевичу Юшкову, – явиться лично к вам, как к достойному представителю здешнего дворянства, к которому я в настоящую пору имею тоже честь принадлежать…

Павел Васильевич молча поклонился.

– И вашей… почтенной… вашей семье тоже? – повернулся граф к хозяину, кланяясь в свою очередь изящным кивком вниз.

– Что «моей семье»? – спросил озадаченный Борис Васильевич, который рассеянно слушал его фразы.

– Je voudrais avoir l’honneur de me présenter a madame de Troekourof et aux autres personnes de votre famille^27, – произнес граф отчетливо и галантерейно, но с таким оттенком, что в этом, мол, случае «честь» не для одного меня.

– Ах, да, конечно!.. – Троекуров взглянул на часы. – Мы будем скоро обедать, вы их увидите всех…

Петр Капитонович повел еще раз уже с полным самодовольством головой вниз.

– И надолго вы к нам? – спросил его старый моряк.

– Сам еще определить не могу… Я просил Савву Леонтьевича – нынешнего моего министра – отпустить меня недельки на три без формального отпуска, разумеется, по моим домашним обстоятельствам; но, может быть, пробуду долее… Во-первых, всякие тут формальности по вводу во владение меня в имение покойной тетки моей Лупандиной, a кроме того (граф при этом широко и с тем же выражением некоторой снисходительности осклабился и перекинул правую ногу на левую) я совершенный новичок в провинциальной жизни и ее, так сказать, интересах… и желал бы поучиться… У вас, я слышал, на днях выборы.

– 14-го числа экстренное земское собрание по случаю избрания нового председателя управы на место… недавно скончавшегося, – проговорил как бы нехотя Павел Григорьевич, – Федора Ивановича Бароцкого!..

– Да, который застрелился?.. – бухнул прямо граф.

Никто не ответил ему.

– Какая-то, говорят, была усмотрена в управе растрата земских сумм? – продолжал он, понижая голос.

– По ревизии, назначенной тотчас по его смерти, оказалось все налицо до копейки, – сухо выговорил на это Юшков.

– Конечно, так как… – начал было Петр Капитонович, поднял глаза на Свищова и замолк, внезапно сконфуженный киванием и морганием, которыми очевидно приглашал его тот прикусить язык.

Дело состояло в том, что покойный Бароцкий, служивший когда-то во флоте под командой Павла Григорьевича, человек честный, но слабый, вовлечен был беспутным сыном в какую-то спекуляцию, в результате которой обоим им грозил суд. Чтобы выкарабкаться из волчьей ямы, в которую попали они, надо было немедленно внести куда-то или кому-то деньги… Председатель управы имел слабость воспользоваться имевшимися у него в распоряжении земскими деньгами, рассчитывая немедленно же пополнить их чаемою им в самом скором времени какою-то «получкой». Получка, как всегда бывает в этих случаях, оказалась призраком, a слухи о растрате уже бежали по уезду, и «оппозиционная» партия, с Троженковым во главе, кричала криком о «мошенничестве пресловутых охранителей» и о безотлагательной необходимости ревизии денежной отчетности управы. При таких обстоятельствах явился в один прекрасный день Бароцкий к Борису Васильевичу Троекурову. «Спасите мою ничем до сих пор не запятнанную честь», – начал он с первого слова и рассказал ему все. Троекуров выслушал молча до конца, поднялся с места, вынул из бюро свою банковую книжку и, не подымая глаз, коротко спросил: «Сколько?» – «Двенадцать тысяч». Он надписал эту сумму на чеке, оторвал его и, все так же не глядя, передал через стол Бароцкому. Тот взял листик дрожащими пальцами, с выступившим на лбу холодным потом. «Скажите откровенно, – вырвалось у него вдруг стоном, – вы презираете меня?» – «Нет… Я вас жалею», – промолвил чрез миг Борис Васильевич. – «На моем месте вы не поставили бы себя в такое положение?» Троекуров подумал. «Не знаю… не думаю». – «С вами бы и случиться не могло: вы так богаты». Троекуров подумал опять. – «Конечно, это принять в соображение надо»… Бароцкий встал, протянул руку. – «Спасибо, я из города пришлю вам законный документ». – «К чему?..» – «Нет, милостыни я не прошу; не с меня, так с наследников моих взыщете». Он уехал из Всесвятского прямо в Москву, получил по чеку, положил, вернувшись, недостававшие деньги в сундук управы и в тот же вечер застрелился. Он сознавал себя «спасенным» в чужих, но не в собственных глазах…

Ни единым словом никому о том, что произошло между ними, не проговорился Борис Васильевич. Но когда ревизия, назначенная Павлом Григорьевичем вслед за смертью Бароцкого, засвидетельствовала, к немалому удивлению всех, что все числившиеся по книгам управы суммы состоят «полностью» в кассе, старый моряк тотчас же сообразил, как это могло произойти. Сообразили это и другие, и Троженков (к которому первым делом отправился Свищов по приезде, захватив с собою «по пути» и спутника своего графа), передавая им «веселенькую историю управских грошей», объяснил прямо, что «выкраденные ихним (то есть «охранителей») председателем управы деньги пополнены были «ихним же атаманом, магнатом» (под этою кличкой значился Троекуров), причем повествовалось, что хотя «магнат этот, опосля того, что Бароцкий у него два часа в ногах валялся, и согласился дать ему взаймы те деньги по два процента в месяц, одначе так унизил при том сего беднягу своею грубостью, что тот стерпеть не мог и с гонору своего большого застрелил себя на финал».

Сообразив из знаков Свищова, что продолжать разговор о «сем бедняге» в этом доме неудобно, Петр Капитонович счел нужным перевести его «на более, так сказать, общий сюжет», как выразил он это себе мысленно.

– Замечательно, как в наше время люди часто и легко лишают себя жизни, – начал он с озабоченным выражением в физиономии, и как бы сообразив в тот же момент, отчего это может происходить, – приятно усмехнулся и добавил, – все от роскоши; дороговизна жизни все увеличивается…

– А честность все упадывает, – выпалил, как из пистолета, прерывая его, князь Пужбольский, как рыба молчавший все это время и наблюдавший исподлобья за приезжим, в котором с первых же его слов признал родовые признаки ненавистного ему петербургскаго «чина».

– Д-да, конечно… – пролепетал граф, словно с некоторым испугом взглянув на него, и тотчас же переменил разговор, обратившись с вопросом к старику-предводителю. – Будут ли в губернии в этом году дворянские выборы?

– В декабре, да, будут, – ответил тот и спросил в свою очередь: – думает ли граф приехать на них?

– Непременно-с… Я бы вообще почел для себя честью… послужить моему дворянству… насколько хватило бы у меня… способностей, – скромно опустив глаза и слегка заикаясь, заявил Петр Капитонович.

– Из Петербурга? – буркнул опять Пужбольский.

– Что-с?..

– Из Петербурга служить?

– Почему же «из Петербурга»?.. Я намерен очень много жить в деревне, почитая это, так сказать, наиболее рациональным и даже в видах общей, государственной пользы для дворянина-собственника с известными средствами… и именем, – как бы слегка подчеркнул граф Снядецкий-Лупандин и, улыбнувшись в сторону хозяина, – чему я даже вижу такой поощрительный пример здесь, – галантерейно примолвил он.

– Что же, отлично-с! – одобрительно проговорил Павел Григорьевич, чуть-чуть усмехаясь под седыми усами.

– Я полагаю, что дворянству предстоит в настоящую пору стремиться возвратить себе утерянное им значение, – продолжал Петр Капитонович, входя постепенно «в форс», – я, конечно, не отрицаю благодетельности совершенных у нас реформ и даже с большим вниманием постоянно читаю газету «Призыв», которая именно стоит на этой точке… Я сам даже, могу сказать, либерал… как должен быть всякий образованный человек в наше время… Ho у меня есть имя, я понимаю 28-que je ne suis pas un chacun… И потом ведь это нельзя же, в каждом государстве должно быть высшее сословие, une aristocratie-28, a у нас…

– У вас в Петербурге «интеллигенция»; mein Liebchen was willst du noch mehr^29? – не удержался ввернуть опять Пужбольский, которого раздражала уже одна мысль, что «ce monsieur» принимал на себя роль защитника русской аристократии.

– Да-с, – возразил граф, – но ведь все это, entre nous^30, сброд; я имел случай со многими из них встречаться… хотя ни с кем из этого мира, разумеется, близко не знаком, – поспешил он объяснить, – у них нет того чувства, которое у нас, например, у людей de bonne maison^31… того, что французы так хорошо выражают словами noblesse oblige…

– A «интеллигенция» n’oblige pas^32!.. – громко расхохотался неугомонный князь.

– Именно, именно! – доверчиво рассмеялся и Петр Капитонович. – У них нет того, знаете… В одной московской газете, которую я, впрочем, не люблю, очень хорошо было сказано раз «преемство»… У них «преемства» нет… A без этого разве можно?.. Возьмите английскую палату лордов, все там на этом стоит. Особенно теперь это у нас чувствуется, когда…

Он приостановился на миг.

– Когда что?

Румяненькое лицо графа приняло еще раз выражение необыкновенно значительное и таинственное.

– Когда мы идем к конституции…

– Да-а? – загадочно протянул Борис Васильевич своим спокойным тоном.

– Так и «идем»? – хихикнул за ним Пужбольский.

– Непременно-с! Огромные шансы за… в самых высших сферах…

– Может быть, не спорю, есть и в самом персонале нынешних правительственных лиц такие, которые об этом мечтали, – несколько раздраженным голосом сказал на это Павел Григорьевич, – но теперь, после этого покушения…

– Напротив! – не дал ему кончить граф, чувствовавший себя в этот момент уже на апогее «форса» в присутствии этих провинциалов, которым, сознавал он с торжеством, не могли быть известны те закулисные ходы петербургской интриги, о коих он почерпал сведения у «перов» своих в клубе. – Нужные меры для внешней безопасности, само собою, приняты: генерал-губернаторы, бессменное дежурство дворников у ворот и прочее; но все понимают, что это меры «профилактические», как говорит le comte Pavanof^33, со своим всегдашним красноречием, a не радикальные… Одно лицо… я не хочу назвать его по фамилии… Андреевский кавалер, прекрасно даже сказал по этому случаю, что «на событие 2 апреля надо смотреть как на второе предостережение абсолютному режиму».

– «Предостережение» в чем? и почему «второе»?

– Первое – Каракозов, – прошептал Петр Капитонович, – a «в чем» (и он покровительственно усмехнулся опять) понимается само собою… У нас об этом именно был очень интересный разговор в клубе. Играем, мы: Basile Шастунов – в должности шталмейстера, – объяснил он в скобках, – Михаил Иваныч Лупов, генерал-адъютант, статс-секретарь Мольский и я. На втором роббере подходит к нам барон Фицгейм – александровский кавалер – и говорит: «я»…

Борис Васильевич, поглядев на часы, поднялся с места.

– Вы докончите нам интересный ваш рассказ за столом, – учтиво сказал он, – четыре часа, мы в деревне обедаем рано.

Граф поспешно поднялся в свою очередь, галантерейно шаркнув и склоняя голову набок…

Хозяин направился первый к двери, указывая ему дорогу. Остальные потянулись за ними.

Последним шел Пужбольский, пресерьезно взбешенный, и ругался сквозь зубы, что было мочи, по адресу «de ce comte pour rire»[70]34.

– Oh l’enimal, le cuistre^35, le чиновник! Я бы на месте Троекурова к черту его посылал, a он его обедать приглашивал, и он будет нам свои писарские глупости отмочить!..

XI

В столовой собрался весь тот же знакомый уже читателю круг домочадцев Всесвятского, окружавших вместе с хозяйкою и ее дочерью только что прибывшего нового гостя, человека лет двадцати шести, одутловатого и отъевшегося, как купчик из Зарядья, и с совершенно купецким пошибом наружности и приемов, хотя он и видимо тщился изображать собою то, что французы называют 1-fine fleur d’élégance. Подстриженные à la Capoul-1 волосы; отложные, длинными мысками спускавшиеся на белый пластрон рубашки воротнички (он был во фраке и белом галстуке), над которыми гораздо более, чем нужно, выставлялась жирная белая шея; улыбочки сердечком и вылощенные пудрой ногти сдобных рук, которыми он то и дело проводил по рыжеватой продушенной илан-илангом бородке, свидетельствовали прежде всего о необыкновенно лестном мнении, которое внушала ему его собственная особа, a затем и о непреклонном желании внушить о себе такое же мнение в этом доме.

Степан Гаврилович Острометов принадлежал к породе тех фонвизинских недорослей, тип которых, постепенно изменяясь во внешних чертах с течением десятилетий, отделяющих нас от века Екатерины, и прилаживаясь к «требованиям времени», остается по сущности все тем же и в наши блаженные дни. Сын богатой, взбалмошной и не отличавшейся избытком нравственных правил матери, это был ничему серьезно не учившийся, нигде не успевший кончить курса и ни на что дельное не пригодный малый с огромными претензиями на «шик» и «эффект», – в чем, как известно, выражается, увы! весь духовный идеал современного человечества. Он не был лишен своего рода даровитости, владел большою памятью, пел звучно мягким баритоном разухабистый репертуар «стрельненских цыган» с надлежащими придыханиями, присвистами и притопываниями, сыпал рифмами как бисером, уснащая ими самодельные куплеты на мотивы всяких «Маленьких Фаустов», «Зеленых островов»2 и иных классических произведений опереточной музы. Он вылепливал при этом из воска или глины всякие «пикантные» женские головки, рисовал карикатуры, выкрадывая мотивы их из старого «Musée Philippon»3, и «занимался египтологией», то есть покупал всякие трактующие об Египте дорогие издания с рисунками и атласами, приобрел «подлинную» мумию и вздевал на голову по утрам какой-то ржавый чугунный горшок, который выдавал за приобретенный им будто бы ценою золота в Булакском музее подлинный шлем Рамзеса II. В силу этих данных Острометов почитал себя не в шутку «артистом», и даже большим артистом, талантам которого удивился бы несомненно мир, если б его «боярский род» дозволил ему явить их «пред толпою». В это свое боярство Острометов верил так же искренно, как и в свою артистичность, хотя в действительности выходило, что изо всех его именитых предков известен был лишь один его дед, беспощадный кулак и ростовщик, успевший всякими неправдами «от двухсот душ нажить целые пять тысяч», как выражались местные старожилы, и пять или шесть заложенных ему и просроченных платежом домов в Москве, a артистичность сводилась на мелкотщеславную, увлекающуюся à froid^4, неустойчивую и лживую актерскую натуру… Он в прошлом году лишился матери и приехал на весну в унаследованное им от нее имение Борисово, верстах в 12 от Всесвятского, навезя с собой туда целую компанию непризнанных поэтиков, печатавших произведения свои в московских мелких листках по 7 копеек за стих, учеников консерватории с сомнительным голосом и провинциальных актеров, не добившихся ангажемента. Всё это пило, ело, скакало по полям на рабочих лошадях, голосило опереточные арии, било посуду, нахлеставшись ликером, и состояло с хозяином в тех «амикошонских» отношениях, которые возможны между людьми только в наше просвещенное время и при той убогой доле воспитанности, какая дается девяти десятым нашего теперешнего так называемого «интеллигентного» общества. Степан Гаврилович, или, как называла его компания, «Степа Говорилов», словно в благовонном масле купался в этом море гама, сиплого смеха, цинических разговоров и заискивающей лести под замаскированною грубостью выражений. Он чувствовал себя орлом, парящим над этим стадом «умственного пролетариата», и считал нужным поражать его каждый день новыми доказательствами изобретательности своего «художественного» воображения. Он выходил утром в столовую, куда собиралась завтракать компания, облеченный с ног до головы в старобоярскую одежду, в парчевом охабне и аксамитовом полукафтанье^5, в желтых кожаных сапогах и высокой собольей шапке, садился к столу и, треснув пятерней по спине соседа, говорил ему: «А плесни-ка мне щецъ, парень!..» A на другой день вылетал испанцем, в коротких штанах и цветной сетке севильскаго цирюльника на голове, с гитарой в руке и со свежеиспеченною серенадой на мотив «Мандолинаты»6… Он нисколько не стеснялся являть себя во всем шутовстве этих переодеваний и по окрестным селам и деревням на тройке грохочущих бубенцами лошадей или верхом на лошади, увешанной яркими кистями и золочеными бляхами какого-то «мароккского» конского прибора. Крестьянские бабы высыпали с хохотом на улицу поглазеть на невиданное зрелище; босоногие мальчишки стремительно бежали за ним, визжа от удовольствия и указывая на него пальцами, но Степа нисколько этим не возмущался. Он с торжествующею улыбкой медленно проезжал мимо курных изб печальной родины под своим испанским sombrero, в полном сознании своих неотъемлемых прав на общее внимание: каков, мол, ни на есть и хоть бы пред мужичьем, a все же шик…

Но в один недавний прекрасный день Степа «Говорилов» предстал пред сонм своих гостей в новом и нежданном воплощении. Он вышел к завтраку в безукоризненном утреннем туалете наших дней, застегнутый на все пуговицы, нахмуренный и важный, обвел компанию строгим взглядом и в глубоком безмолвии принялся за еду. Никто в первую минуту не счел нужным обратить на это внимания, – но вслед за последним блюдом, опрокинув себе в горло стакан вина и отерев усы салфеткой, Степа повелительно кашлянул, прерывая этим обычные звуки смеха и легкого разговора, раздававшиеся кругом стола, откинулся в спинку своего седалища и начал так:

– Ну, ребята, довольно погуляно, довольно повыпито и всяческой ерунды наболтано; пора и честь знать!

Дюжины две изумленно раскрывшихся глаз разом устремились на него:

– Это насчет чего ты?

– Кому это ты вздумал нотацию прочесть?

– Сам-то ты ерунда нумер первый! – заголосили кругом.

– Оставьте, господа, – сказал, приглашая к молчанию движением руки, актер Костяков, остроумный малый, напоминавший широким лысым лбом и вьющимися кругом затылка длинными кудрями чуть-чуть седевших волос известный портрет поэта Беранже, и специальностью которого было «резать» Степу при всяком удобном и неудобном случае, – оставьте! Вы не видите разве, что он нам импровизатора хочет представить? Теки словом, Степа, теки, да не проливай, гляди!

Всё расхохоталось.

– Презренье – мой ответ на глупые слова, – возразил трагическою интонацией Острометов, высокомерно глядя на актера, – a слово мое такое, что гульбе моей с вами конец… A потому – никого не гоню, но и никого не удерживаю! – договорил он, таким же театральным жестом руки указывая на дверь.

Компания так и завыла вся:

– Что-о?

– Как?..

– За такую дерзость можно и в физию получить, – хрипел пьяный с утра быкообразный экс-телеграфист, писавший обличительные статьи в одном из листков малой прессы под псевдонимом «Коломенский Моншер».

– Какая блестящая импровизация! – невозмутимо хохотал Костяков, одобрительно кивая головой Степе.

– Vous êtes bête^7, Степа! – прошепелявил в то же время с места, вскидывая плечом, недоучившийся студент Пятков, лучший его приятель.

– Господа, па гро мо, па^8! – примирительно воскликнул на это Пельц, декоратор одного из московских театров, бывший в числе компании.

Степа вскочил, принял подходящую, по его мнению, к данному случаю позу, a именно: сунул правую руку за борт своего модного застегнутого сюртука, a вытянутыми пальцами левой забарабанил по стоявшей пред ним тарелке.

– Répétez! – возгласил он, грозно уставясь глазами на своего обидчика.

– Чего это?

– Répétez^9! – пробасил еще раз Острометов.

– Je vous répète que vous êtes bête^10, Степа, – повторил в рифму все тем же своим шепелявым языком Пятков, спокойно глядя ему в лицо.

Воинственность нашего героя спасовала разом за этими словами. Но нельзя же было так-таки и поджать хвост предо всеми. Он величаво и избегая упорно направленного на него взгляда Пяткова, проговорил, щурясь на противоположную стену:

– Вы понимаете, милостивый государь, что потомок бояр Острометовых не может требовать удовлетворения от первого ветречного.

– A ты попробуй, я, может быть, и согласен буду, – громко засмеялся на это студент.

– Ну-ка, боярин, ну-ка, вывернись!.. Тащить тебе что ль царя Рамсая шлем, или суповою крышкой голову прикроешь, a то ведь тебя Пятков пополам расшибет, – он у нас Бова-королевич, – надрывался от хохота Костяков.

Степа быстро повернулся, кинулся к двери и, полуотворив ее, крикнул с порога:

– Убирайтесь вы все к черту!..

Коляска была по его приказанию заблаговременно запряжена; он вскочил в нее и уехал.

Невообразимый гам и ругня поднялись в компании… «Так на вот тебе, подлецу», – крикнул Коломенский Моншер, ухватываясь за скатерть и опрокидывая ее на пол со всею стоявшею на столе посудой… Костяков насилу удержал расходившихся протестантов от дальнейшего разора Степиного обиталища…

К вечеру компания кой-как угомонилась и потянулась, кто как успел, на дрогах или в деревенских телегах, в город, отстоявший от Борисова в нескольких верстах, и укатила с вечерним поездом в Москву.

Причины, побудившие Острометова так бесцеремонно изгнать от себя живую коллекцию «талантов», которых почитал он себя меценатом, исходили из некоего романического источника. Еще в прошлом году в Москве, зимой, он однажды в Малом театре увидел в ложе бельэтажа, рядом с графинею Бородинскою, одною из почтеннейших особ московского большого круга, белокурую с темными глазами и бровями девушку, всю отмеченную тем высшим изяществом, о котором до сих пор и не снилось никогда нашему недорослю в том разнузданном мире, в котором он был рожден, повит и вскормлен. Она была предметом общего внимания и любопытства. Из кресел в антрактах все глаза и бинокли оборачивались то и дело на ложу, в которой сидела она. «Кто это, кто?» – спрашивал Степа, спрашивали и кругом его. Но никто не мог дать удовлетворительного ответа. Юная красавица была, очевидно, не москвичка, a приезжая, «какая-нибудь петербургская родня графини Бородинской», a из знакомых Степы никто, как и сам он, не был вхож в дом графини… «Погодите, сейчас узнаем», – объявил он, выбежал в коридор бельэтажа, отыскал глазами единственного ливрейного лакея, находившегося там, и поманил его к себе кончиками пальцев. Высокий, благообразный слуга, со внушительными бакенбардами и физиономией, исполненною чрезвычайной важности, только поглядел на него и не шевельнулся с места. Степа в свою очередь изобразил на лице своем важность и, подойдя к нему близко, спросил его небрежным тоном:

– Вы графини Бородинской человек?

– Так точно, – с видимою неохотой пропустил тот сквозь зубы.

– Кто это с графиней сидит молодая особа, не можете мне сказать?

– Не могу знать, – отрезал слуга и отвернулся.

У Степы сжались кулаки, и губы дрогнули в бессильном гневе. A делать было нечего: он повернул налево кругом и удалился.

Графиня Бородинская и ее спутница поднялись с места уезжать до окончания спектакля. Степа, не сводивший бинокля с их ложи, соскочил тотчас же со своего места и понесся к подъезду. Но дамы уже садились в карету. «Montez, Marie^11!» – донесся до него из глубины ее старческий голос. Девушка легким, словно птичьим движением порхнула в дверцы; ручка щелкнула, лакей вскочил на козлы к кучеру, лошади тронули…

Ее зовут «Marie»: ничего другого не мог узнать Степа. Напрасно искал он случая новой встречи, ездил каждый день по театрам, добился приглашения на один большой бал, на который непременно, по его соображениям, должна была приехать графиня Бородинская. Графиня Бородинская была там действительно, но одна, совершенно одна, и никто на тонкие расспросы его не сумел ответить, гостила ли у нее в последнее время какая-нибудь ее петербургская родня. Степа впал даже в некоторое уныние и каждый день, закатывая глаза под лоб, присаживался к фортепиано и тоскливо запевал:

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье…

Виденье так и улетучилось, как говорят теперь, с тем, казалось, чтобы никогда уже более не представать пред его очарованные очи…

И вдруг опять, на днях, среди еле зеленеющих весенних полей, на границе своих владений, он встретился с нею – она промчалась мимо него на гнедом английском скакуне, свежая, как майский день, под своею мягкою шляпой, украшенною вороньим крылом, – промчалась и тут же через минуту сдержала лошадь, остановилась и обернулась, глядя на него издали с выражением глубокого изумления и едва сдерживаемого смеха… A он – он ехал шутом, в боярской своей шапке и обшитом галунами охабне, на своей гремящей бубенцами тройке – ехал к какому-то мелкопоместному соседу из отставных поручиков, состоявшему в числе все той же его «забубенной» компании. Степа покраснел по самые глаза: сознание этого своего шутовства в первый еще раз сказалось у него в мысли. «Пошел!» – крикнул он кучеру, машинально опустив голову и съежась как бы с тем, чтоб умалиться, стаять, исчезнуть от этих направленных на него издали девичьих глаз. Он мчался так с версту, погоняя своего возницу и рискуя сто раз сломать дроги и колеса своего экипажа на рытвинах и колеях размытой тающими снеговыми ручьями дороги. Когда он решился наконец глянуть назад, наездница уже исчезла. «Легче!» – приказал он и вздохнул не то радостным, не то тяжелым вздохом.

Кучер, бойкий молодой парень, обращавшийся с барином с тою фамильярностью, которую современный прогресс внес в нравы молодого поколения русского простонародья (со Степой, впрочем, никто иначе не обращался), обернулся к нему, широко осклабясь:

– Лихо ездит барышня! – подмигнул он с видимым одобрением. – Первый сорт!

– Не знаешь, кто? – быстро спросил Степан Гаврилович.

– Как не знать! Первого, значит, богача по здешнему месту, генерала Троекурова дочка будет…

Он еще раз обернулся и подмигнул барину:

– Посвататься бы вот вам, Степан Гаврилович.

– А ты помалчивай лучше, своротишь сейчас! – крикнул как бы гневно на него Острометов.

Но слова парня так сочувственно откликались в глубине его души, что он в то же время чуть не прыгал на своем сиденье… «Дочь генерала Троекурова, первого богача по здешнему месту, влиятельнейшего лица по всей губернии, со связями, значением в Петербурге, гордеца, не желающего принять никакой, ни дворянской, ни земской должности, а между тем вертящего всем и всеми», – об этом довольно наслушался Степа от соседей со времени приезда своего в деревню: да кому же и в самой Москве не известно было имя этого аристократа… «Вот этакую кралю подхватить да сесть с нею рядом в ложе бельэтажа или проехать на тысячных рысаках в коляске, на гулянье в парке, – фу ты, шик какой!» – стояло у него неотразимо в голове… Да и чем же в самом деле не жених он ей? Он же сам богат и «именит родом», и «собой картина», и «артист» – он не видит причины, которая могла бы ему помешать стать претендентом на руку этой красавицы, дочери этого «аристократа»… Надо, конечно, покончить тотчас же с тем безобразием, с тою компанией, в которой протекала его жизнь до сих пор: это сказалось как-то разом, как бы какою-то извне налегавшею на него властью в эту минуту. Кучер его поэтому был весьма удивлен, когда, не доезжая полуверсты до усадьбы соседа, к которому отправлялись они, барин велел ему свернуть направо и править на Углы, имение предводителя Юшкова, с которым Острометов уже был знаком как с лицом официальным, являвшись к нему по случаю ввода его во владение имением после смерти матери.

Но бойкий парень удивился еще более и даже вознегодовал несколько, когда, не отъехав и нескольких сажен по новому направлению, барин отдал новое ему приказание повернуть назад.

– Куда ж это опять? – грубовато спросил он.

– Домой.

Парень круто и сердито дернул вожжами.

– Ну вы, баламуты!.. – неведомо по какому адресу пропустил он сквозь зубы.

А барин в это время рассуждал про себя, оглядывая свой боярский костюм: «Нельзя в этом, нельзя; старых понятий господин, за ряженого примет, всерьез теперь играть требуется»…

Он вернулся домой, а на другой день, облачившись с утра в серьезный туалет, вышел к завтраку, за которым и произошла та сцена, о которой мы только что доложили читателю и после коей Степан Гаврилович, во избежание дальнейших неприятностей, выскочил из столовой и укатил из Борисова во всю прыть своих лошадей. Он на этот раз направился прямо в Углы, застал Павла Григорьевича Юшкова дома и, приняв, насколько это было в его силах, скромный вид, сообщил ему заискивающим тоном, что он, решившись поселиться на постоянное жительство в деревне, желал бы иметь честь познакомиться с достойнейшими представителями местного дворянского сословия, а потому и счел нужным явиться прежде всего к нему, Павлу Григорьевичу, а затем осмеливается просить представить его как нового помещика и «его превосходительству генералу Троекурову», о котором он так много слышал «как о лице замечательном во всех отношениях».

Старый моряк, чуть-чуть нахмурившись, поглядел на него (о бессмысленном образе жизни «нового помещика» в его Борисове дошли до него слухи); не нравился ему этот жирный, белый, купеческого склада франт, но отказать ему в просьбе он не считал возможным уже по своему званию предводителя относительно дворянина его уезда.

– Извольте-с, – проговорил он скороговоркой, – я сейчас сам собираюсь во Всесвятское, так если вам угодно будет…

Огоньки запрыгали от радости в глазах Степы:

– С наслаждением! – точно захлебываясь, проговорил он.

Но, к немалому его огорчению, тому, на что так страстно надеялся он, не суждено было сбыться на этот раз. Во Всесвятском дома была одна Александра Павловна; Троекуров с дочерью уехали верхом в город, где у Бориса Васильевича было какое-то дело по заводу, и должны были вернуться только вечером. Сама хозяйка страдала мигренью, и Острометов понял, что было бы с его стороны совершенно бестактным продолжить свой визит более, чем этого требовало строгое приличие. Он поднялся чрез полчаса совершенно безцветного разговора и принялся прощаться. Александра Павловна протянула ему руку:

– Борис Васильевич будет очень сожалеть, что вы не застали его дома. Но, надеюсь, вы у нас не последний раз… Приезжайте попросту, по-деревенски, как-нибудь обедать, – примолвила она с обычной ей доброжелательностью и ласковостью обращения.

– С наслаждением! – вскликнул Степа, поднося руку к сердцу и расшаркиваясь настоящим театральным маркизом.

Боясь возвратиться в Борисово, где гости его могли бы остаться назло ему, и его могла ожидать «некоторая трепка», как говорил он себе мысленно, – он отправился из Всесвятского к тому соседу, к которому не доехал накануне, и остался у него ночевать, отправив кучера в Борисово за вестями и с приказом приехать за ним на следующий день на свежих лошадях. Парень вернулся с докладом об отбытии компании, причем, мол, перебита была ею вся фаянсовая и стеклянная посуда, стоявшая на столе в минуту сцены.

– Ну ее и с ними к черту! – махнул на это молодецки рукой Степан Гаврилович и сияющий, как пион, отправился с успокоенным сердцем восвояси.

И вот он теперь чистокровным европейцем, во фраке и белом галстуке, продушенный иланг-илангом, прикатил в карете четверкой к обеду во Всесвятское и, округляя руки, раскланивался направо и налево и жал руки незнакомым ему до этой минуты лицам, которых ему поименно называла Александра Павловна: «monsieur Blanchard», «Владимир Христианович Пец», «Петр Петрович Молотков»…

– A вот и муж мой, – обернулась она ко входившему в столовую Троекурову; – monsieur Острометов, Борис… Ах, скажите мне, пожалуйста, ваше имя и отчество; так неловко без этого, – улыбнулась она.

– Степан Гаврилович, – низко кланяясь, проговорил молодой человек.

Троекуров протянул ему руку:

– Очень рад…

И, обернувшись в сторону шедшего за ним лица, подвел его легким движением руки к жене:

– Граф Снядецкий-Лупандин, ma chère… A это дочь моя, Марья Борисовна Троекурова, – примолвил он, с улыбкой указывая гостю на Машу.

Что-то словно шилом кольнуло Степу Острометова в грудь.

Хозяйка представила его до сих пор всем, кроме дочери. A тут отец первым делом знакомит с нею этого какого-то графа, «наверно уж петербургского», и несомненно, чуял он с невыразимою тревогой, приехавшего сюда в тех же целях, с теми же намерениями, с какими он сам… Но лицо его тут же просияло:

– Pardon, Степан Гаврилович, – поспешно проговорила Александра Павловна, – я забыла познакомить вас с моею Машей.

Девушка, широко усмехаясь своими румяными устами, протянула ему руку и пожала его слегка задрожавшие пальцы быстрым и твердым, как бы мужским, движением, между тем как граф, с которым она только что обменялась таким же рукожатием на мужской манер, продолжал расшаркиваться, склонив почтительно голову несколько набок, словно никак не желая уступать в изяществе самому ему, Острометову.

– Ты помнишь господина Свищова? – сказал Троекуров жене, указывая на быстро подходившего к ним «московского браво».

– Certainement^12… Как вас давно не видать было! Вы не живете более в наших странах? – спросила она.

– Je suis comme les paladins, toujours par monts et par vaux^13, – ответил Свищов, молодцевато приподнимая вверх один из разбойничьих усов своих, наклоняя галантно голову и слегка пристукивая каблуком.

– Vous revenez de France, comme toujours^14? – спросил его, в свою очередь, смеясь, m-r Blanchard.

– Un peu, mon neveu^15! – ответил тот, подмигивая чистейшим пошибом парижскаго rapin[71].

Blanchard только поглядел на него и чуть-чуть повел плечом.

– Господа, милости просим, – сказал хозяин, направляясь к столу.

Александра Павловна села, пригласив взглядом петербургского графа занять место около себя с левой стороны (с правой постоянно сидел подле нее за столом Павел Григорьевич Юшков, когда бывал во Всесвятском).

Острометова хозяин посадил подле себя. Маша заняла свое обычное место по другой бок отца, – и восхищенный Степа имел таким образом возможность увидать вблизи предмет своего тайного обожания. Он находился, впрочем, в довольно угнетенном состоянии духа. Он еще в первый раз в жизни видел себя в настоящем порядочном обществе. Всё, начиная от хозяев и кончая последним из слуг, носило на себе печать той почтенности, внутреннего достоинства и какого-то величавого устоя жизни, о каких и понятия не мог он себе составить в богатом, но безалаберном доме своей матери, с его грубым гостеприимством и распущенностью, полным с утра гама, сутолоки и сброда всяких, Бог весть откуда и как являвшихся и пропадавших гостей, имена которых часто едва помнила его хозяйка. Это были совершенно русские семья и дом в их лучшем, возведенном в «перл создания», по выражению Гоголя, образе, в которых жилось честно и истово, по заветам дедовской старины, без всяких уступок наследственной правды беспочвенной суете новых времен. Степа не был в состоянии отдать себе ясный отчет в том, что чувствовалось им в этих стенах, но что-то похожее на испуг овладело им в первые минуты – первый раз в жизни почувствовал он боязнь за свою «порядочность»… Но присущее ему самомнение тотчас же взяло верх над этим проблеском внутренней скромности, и он, подняв глаза, обвел ими смело широкий круг своих сотрапезников. Внимание его привлекал более всего «петербургский граф», в котором он почему-то чуял себе соперника и который в свою очередь испытывал, казалось, такое же чувство некоторой неуверенности в себе. Он с видимым старанием тщился попасть в настоящий тон грансеньорства, какой почитал для себя обязательным в своем новом звании, отвечая на далеко не сложные вопросы хозяйки о том, давно ли он из Петербурга и долго ли думает оставаться в их странах. Острометов не мог не заметить при этом, что глаза этого соперника, обращаясь к матери, то и дело искрились косым лучом по направлению дочери и что выражение их не оставляло ни малейшего сомнения в том впечатлении, какое производила на него юная красавица. Сам Степа едва смел глядеть на нее, a тем более завести с нею разговор. Сидевший между ними хозяин, учтиво обменявшийся с ним несколькими словами бессодержательного разговора и впавший затем в какое-то озабоченное по-видимому молчание, счел бы это, вероятно, неприличным, рассуждал Степа… Маша, видимо, также не испытывала никакого особенного желания завести с ним речь и с серьезным лицом разговаривала вполголоса с высоким французом Бланшаром, чертившим кончиком ножа по своей тарелке какой-то воображаемый план (план строившейся во Всесвятском новой школы, находившейся под особым попечением девушки). От времени до времени глаза ее, как заметил Степа, отрывались на миг от этой тарелки ее соседа и, чуть-чуть прищурившись, устремлялись на противоположную сторону стола, где между седовласою дамой с английским типом облика и плотным господином с огненною бородой и сердитым выражением лица сидел белокурый и нежнолицый молодой человек, который в свою очередь задумчиво и украдкой вскидывал от времени до времени глаза на Машу и тотчас же как бы боязливо опускал их… «Это еще кто?» – спрашивал себя Острометов, покусывая озабоченно усы.

Маша и Гриша Юшков поглядывали друг на друга с каким-то странным чувством любопытства и как бы некоторой бессознательной тревоги. Они давно не видались, почти год целый. Что-то совсем новое сказывалось молодому человеку в выражении, во взгляде, сдержанных движениях этой девушки, успевшей за время его отсутствия расцвести во всю полноту своей женской прелести. Он не имел еще случая говорить с нею, но чувствовал заранее, что в ней не оставалось уже и тени тех угловатостей, тех ребяческих вспышек и выходок, которых так часто в прежнее время был у нее предметом и «жертвой», как говорил он ей тогда, смеясь. «Совсем, совсем женщина стала», – думал он, и ему от этой мысли становилось как будто неловко, и он как-то невольно морщился и опускал глаза. В ушах его нежданным наплывом воспоминания звенели слова, сказанные ему отцом в одну мучительную минуту его недавнего прошлого, в один из тех дней, когда после свадьбы и отъезда Антонины Дмитриевны Буйносовой он не знал, куда деваться от снедавшей его тоски.

Не выдержал старик однажды, глядя на него. «Не в том беда, – сурово проговорил он, – что муку терпишь, а в том, что счастье ты свое навеки погубил». Озадаченный Гриша поднял на него бледное лицо свое. «Коли б теперь Борис Васильевич и Александра Павловна и думали о тебе по-прежнему для Маши, – объяснил старый моряк, – так я бы сам по долгу совести счел нужным положить этому конец»… Хотя ни слова никогда об этом до сих пор не было говорено ему отцом, Гриша знал, что этот брак с Машей был сладостнейшею мечтой и пламенным чаянием старика и что того же ждали Троекуровы, муж и жена, с самых юных лет Маши. Он знал, что в этой семье не выдадут дочери иначе, как за человека, которого будут знать вдоль и поперек, прошлая жизнь которого будет открытою книгой для озабоченных действительным ее счастьем родителей. А он – его Александра Павловна называла прямо своим старшим сыном, в нем Борис Васильевич видел своего воспитанника, доверенное лицо, которому поручал он ближайшие свои интересы и надзор за управлением своими имениями во время своих отсутствий из России. Он знал при этом, что в гордом сознании своей духовной и материальной независимости, при своем своеобразном взгляде на обязанности человека его положения к земле, Троекуров менее всего склонен был прельщаться теми преимуществами, которые давало бы будущим претендентам на руку его Маши то «светское положение», на которое ловятся девяносто девять сотых папенек и маменек в России. Ему не нужно было взять ни титула, ни денег, ни шифра на эполетах: он хотел благовоспитанного человека и работника, который мог бы быть ему преемником в той действительно земской деятельности, которой посвятил он всего себя и к которой, как бы предчувствовал Борис Васильевич, его прямой наследник, сын, питал мало склонности. «К иному тянет Васю!» – вырвалось у него однажды в присутствии Гриши с каким-то болезненным вздохом… Все это знал Гриша, и давно, не придавая даже этому какого-нибудь особенного значения, считал как бы делом порешенным, что ему в более или менее отдаленном будущем предстоит сделаться мужем этой подраставшей бойкой девочки, с которою он постоянно находился в каких-то дружеских отношениях, ссорясь и мирясь с нею по десяти раз на день… Страсть к Антонине Буйносовой вырвала как бы всесокрушающим ударом грома из души его все его мирные прежние помышления. Читатель уже знает из первых глав нашего рассказа, какое смущение вызвала эта страсть в том тихом интимном мире, среди которого жил до сих пор молодой человек.

Он понял тогда из слов отца, что им разбито было целое здание иллюзий и надежд. Но в ту пору он равнодушно, чуть не пренебрежительно отнесся к этим словам… А теперь, теперь они звучали в его воспоминании чем-то щемящим и назойливым и вызывали ряд новых воспоминаний всяких мелких, ничтожных по себе фактиков, но из совокупности которых слагалось во внутреннем его сознании убеждение, что отец его был прав, что в намерениях родителей Маши относительно его, Гриши, произошло существенное изменение, что «ими потеряна в него вера», что, обращаясь с ним все так же, как с близким, они не видели уже в нем того, кто так долго был для них исключительно, родственно дорог… И все темнее становилось на душе молодого человека… Время успело сделать свое: развращающее, болезненное чувство, которое внушила ему Антонина Буйносова, успело замереть, оставив в нем лишь какой-то осадок желчных сожалений и стыда за себя, за «позорную роль», в которую она поставила его относительно себя. Он если еще и не забыл ее, то вспоминал как сон, как тяжелый сон, под впечатлением которого человек долго не в состоянии очнуться и войти в обычную колею жизни. Он почитал себя теперь радикально исцеленным, возвращенным к жизни, «к здоровой, нормальной жизни», как выражался он внутренно. Он с каким-то особенно радостным чувством ехал из Петербурга во Всесвятское; он там, на берегах Невы, жадно стремился «скорее, скорее опять в ту родную, здоровую атмосферу, подальше от тамошнего бессмыслия и бессердечия, от цинизма этого себялюбия, тщеславия и мошенничества». И вот он приехал, он здесь – но это уже не то, не то, он это чувствовал какими-то тончайшими фибрами своего существа. A она, эта недавняя «бедовая» девочка, как она хороша стала с этою ее теперь сдержанностью движений и спокойным взглядом!..

Что думала в то же время Маша – трудно сказать. Она сама не разбиралась в путанице мыслей, мгновенно набегавших и так же быстро исчезавших в ее голове. Это были даже не мысли, a какие-то обрывки мыслей, какие-то недочувствованные, торопливые, резко противоречившие друг другу ощущения. «И гораздо лучше, если б он остался себе там, в Петербурге, a то, о чем нам теперь говорить с ним?.. Бороду отпустил и красный такой… И что он там делал в Петербурге – опять в какую-нибудь влюбился… Папа говорил, что ему он процесс выиграл в сенате и что он свое дело, за которым ездил, хорошо ведет, что он становится очень деловым, – это очень хорошо… И совсем не идет к нему борода, зачем он старит себя!.. Я ему расскажу, непременно расскажу, что я видела ее за границей… Он какой-то сердитый приехал, мисс Симпсон говорит с ним, a он едва отвечает; это даже неучтиво… И как долго я его не видела, целую вечность… Как будет с ним maman теперь, любопытно. A то она в последнее время будто избегала совсем говорить о нем… Да и папа тоже»…

– Вы недавно из-за границы вернулись, Борис Васильевич? – спрашивал между тем Острометов, тяготясь молчанием, которое считал нужным хранить до этой минуты.

– Да, – ответил Троекуров, словно спросонков, – я был за границей.

– Avec mademoiselle^16? – продолжал тот, взглядывая на Машу с видимым желанием вызвать ее на ответ.

– Да, и я была тоже, – сказала она.

– В первый раз?

– В первый, да.

Степа выразил на лице своем необыкновенное удовольствие:

– Я воображаю ваше восхищение!

– Чему?

– Ah, mon Dieu, всем… Помилуйте, Европа… После нашего-то…

Маша подняла на него весело загоревшиеся глаза:

– Я наше предпочитаю… Да и вы тоже, кажется?

– Я? Почему вы так думаете?

– Я вас встретила на днях… – ведь это были вы? в такой большой шапке, наряженные в допетровский костюм… Я так и рассудила, что вы непременно должны быть славянофил.

Под усами Бориса Васильевича скользнула невольная улыбка; он повел чуть-чуть взглядом в сторону Степы и затем осторожно покачал головой по адресу дочери.

Степа покраснел до самых ушей, но нашелся:

– Это у меня фамильный наряд, от предка моего, Ефрема Острометова, бывшего стольником при царе Михаиле Федоровиче.

– Скажите, пожалуйста, как он у вас хорошо сохранился! – самым серьезным тоном проговорила Маша. – Я думала, вы его из театра взяли.

Хозяин счел нужным положить конец этому разговору:

– Monsieur Blanchard, – обратился он к французу, – в какую вышину полагаете вы вывести стены школы?

Blanchard пустился в технические объяснения.

Но и до хозяйки и до ее гостя с левой стороны донесся через разделяющее их от Маши пространство стола хвостик разговора ее с потомком «стольника Острометова». Александра Павловна вспомнила, как Маша на днях, по возвращении с прогулки, рассказывала ей, хохоча, об этой встрече с ним, и с ужасом, широко открыв глаза, устремила их теперь на дочь. Граф Снядецкий-Лупандин повел в свою очередь глазами на смутившееся на миг лицо Степы – и ухмыльнулся. Степа поймал на лету этот взгляд и вскипел с этой минуты непримиримою ненавистью к петербургскому «аристократу»…

– Вы об этом с Борисом Васильевичем поговорите, – громко промолвил в это время Павел Васильевич Юшков, отвечая этими словами на целую речь, которую вел ему с самого начала обеда сидевший подле него Свищов.

– О чем это? – спросил, оборачиваясь, Троекуров.

– О железной дороге на ***; которая должна примкнуть к магистральной линии у нашего города.

– А разве такая линия предполагается?

– Это будет в значительной мере зависеть от вашего превосходительства, – полушепотом, как бы таинственно, произнес «московский браво» и даже подмигнул слегка.

Борис Васильевич вопросительно взглянул на него только и обратился снова с каким-то вопросом к Бланшару.

XII

В гостиной, куда перешли пить кофе, общество разбилось на группы. Хозяйка, ужасно озабоченная мыслью об «шсоуепапсе»1 Маши с этим «бедным молодым человеком, который в первый раз приехал в дом обедать», всячески старалась собственною своею любезностью изгладить в нем «дурное впечатление», какое, по ее мнению, должна была произвести на него ее дочь. Она посадила его теперь подле себя, расспрашивала подробно обо всем, что в ее понятиях могло интересовать его: о его матери, о которой она слыхала как о большой музыкантше, о месте его воспитания, о том, живал ли он и прежде в деревне и нравится ли ему природа их местностей. Степа, состоявший всегда с матерью в отношениях двух враждующих лагерей, ни в каких местах воспитания не пробывший долее шести месяцев и любивший природу единственно на холсте театральной декорации, отвечал на это, закатывая глаза к потолку, что, мол, потеря матери нанесла ему «зияющую рану, которую никакое время не в состоянии будет закрыть», что «счастливейшими годами его жизни будут, конечно, всегда его студенческие годы» и что «жизнь он разумеет только в природе и для природы». Александра Павловна даже несколько умилилась, услыхав такие хорошие, хотя и не совсем понятные ей слова.

А граф Снядецкий-Лупандин между тем расточал все цветы своей петербургской светскости пред взиравшею на него безмолвно и как бы пытливо Машей. Она будто изучала его, она «таких» еще не видала. «Говори, говори, любопытно!» – прочел бы он, если бы был способен к наблюдательности, в эту минуту в ее голубых, искрившихся и внимательных глазах. Но он, сидя против нее на кончике кресла с чашкою кофе в руках, до горячей влаги которого не решались еще притронуться его губы, он объяснял себе внимательное выражение этих глаз тем выгодным впечатлением, которое очевидно производили на нее его особа, его «светское положение», интерес, вносимый в ее «скучную деревенскую жизнь» тем, что он рассказывал ей о столичной жизни, о том высшем мире, о котором, говорил он себе, «она не может иметь никакого понятия»… Он со своего чиновничьего мировоззрения не в состоянии был угадать, что эта воспитанная в деревенской глуши девушка складывала в уме своем изо всего того, что сообщал он ей, заключение о нем самом, недалеко расходившееся с тем, какое о нем вывел большой петербургский свет, вслед за его появлением в гостиных в его новоприобретенном графском звании. Он почитал себя ровней, чуть даже не выше стоящим на иерархической лестнице («ведь она же не титулованная», рассуждал он) этой дочери «никакой должности не занимающего отставного генерала», которой повествовал он теперь все о тех же александровских кавалерах, партнерах его в клубе, о последнем выходе в Зимнем и о назначении графа Паванова, – «этого véritable homme d’état»2, пояснял он внушительным тоном, – на высший государственный пост.

– Паванов? – повторила вопросительно Маша. – Ах, да! – вспомнила она, – он еще родня папа.

– Родня? – протянул Петр Капитонович с особым оттенком уважительности и впал даже в некоторую задумчивость по этому случаю.

«Тут всё, всё, – красота, воспитание, богатство, связи, большие связи! – перебирал он мысленно. – И к тому еще какой-то оригинал или лентяй отец, который держит ее взаперти в деревне и ждет, чтобы петербургские женихи явились к нему сюда за лакомым кусочком… Ну и прекрасно, прекрасно, я тут теперь, тут и посмотрим теперь, посмотрим…»

И Петр Капитонович умильно, искательно прижмуривая глазки от сладости охватывавших его чаяний, обращался снова к девушке с рассказами о шталмейстере князе Шастунове и статс-секретаре Мольском, с которыми он был «tout à fait intime»3…

A на противоположном конце гостиной «московский браво», стоя покачиваясь на каблуках и вздергивая молодцеватым движением руки зуавские усы свои вверх, объяснял безмолвно курившим сидя на диване хозяину дома и Павлу Васильевичу Юшкову «неисчислимые выгоды», обещаемые новопредполагавшеюся железною дорогой, о которой, многозначительно подчеркивал Свищов, «он уполномочен переговорить с ними».

– Кем же это? – коротко спросил Троекуров.

– Позвольте до поры до времени умолчать об этом, – с тем же многозначительным видом ответил тот, – для нас прежде всего важно, чтобы ваше превосходительство и многоуважаемый Павел Васильевич, как лица, влиятельные не только в здешнем уезде, но и во всей губернии, дали, так сказать, моральную опору нашему проекту.

– «Вашему»? Кто же это вы? – спросил опять Борис Васильевич. – Извините меня, я с анонимами иметь дело не люблю.

Свищов сдвинул брови:

– Позвольте вас спросить прежде всего, Борис Васильевич, признаете ли вы в принципе полезность этой линии?

– Это будет зависеть от того, на какое серьезное количество грузов может рассчитывать она, а следовательно, от степени ее доходности.

– У нас все это выработано до малейшей подробности. Со мною здесь в портфеле подробное исчисление, данные, карта, сметы, словом, все нужные и точнейшие сведения… Я все это вам сейчас же представить могу… Вы на цифрах убедитесь, что она будет одна из доходнейших для своих акционеров линий в империи.

– Местности, через которые должна пройти она, могут действительно доставить ей значительное число зерна, но едва ли чего-либо другого, – заметил старый предводитель.

– А завод его превосходительства, – воскликнул восторженно Свищов, – что он один на нее грузов даст.

Троекуров холодно усмехнулся:

– Ну-с, обо мне вы, пожалуйста, не хлопочите; я и без железной дороги могу обойтись.

– Знаю-с, знаю-с, – воскликнул опять тот, – у вас на пятнадцать верст к городу шоссе проводится на собственный ваш счет; вы, по принципу Смайльса^4, все самопомощью, – подмигнул он по привычке, склоняя преувеличенно голову и прихлопнув каблуками. – Я, впрочем, прошу верить, никак бы и не осмелился выразить что-либо, что могло бы быть сочтено за captatio benevolentiae^5, если смею так выразиться, с моей стороны. Ваши гражданские принципы известны… Я и имею единственно в виду всем известную ревность вашего превосходительства об общем благе…

– Но позвольте, – с видимым неудовольствием перебил его Троекуров, – прежде всего надо знать: входит ли эта линия в предполагаемую правительством сеть?

– Нет-с, не входит… Но ее включат, если только земство нашей губернии согласно будет взять на себя инициативу этого дела, – веско произнес Свищов.

– Вот как. То есть, как это было в Орле и Саратове? Но с тех пор, если не ошибаюсь, состоялось именное повеление, чтобы никаких земских дорог не строить и не гарантировать.

Свищов ухмыльнулся с некоторою уже торжественностью:

– Ни строить, ни гарантировать земству и не нужно будет. Желается только, чтоб от него получено было формальное постановление, что оно считает линию эту необходимою для пользы края.

– И так ему и поднесут ее, по щучьему веленью, вы полагаете? – засмеялся Павел Васильевич.

– Так и «поднесут», как вы изволите говорить, – подтвердил, вторя его смеху и садясь против него на стул, Свищов.

– Вы уверены? – протянул, все более и более хмурясь, хозяин дома.

– Без этой уверенности я бы и не осмелился заговорить с вами об этом предмете… Я для этого нарочно послан сюда из Петербурга…

– В качестве чего же? – спросил Борис Васильевич таким тоном, который как бы сразу сбил с позиции петербургского посланца.

Он даже чуть-чуть покраснел:

– Я состою участником в компании, которой может быть отдана постройка предполагаемой линии, – ответил он не сейчас, – я пред вами не считаю нужным это скрывать… Каждый, вы понимаете, при общем нашем теперешнем дворянском разорении, принужден стараться пристроиться, как может… Я не полагаю, впрочем, – счел он нужным примолвить уже бравурно, – я не полагаю, чтобы было стыдно принимать участие в деле, где выгода, которую можешь сам получить от него, сопряжена с прямым благом целых сотен тысяч населения… Я вот в этих самых видах и уполномочен моими доверителями войти в сношение с влиятельнейшими лицами в земстве нашей и соседней губерний, дабы склонить их к принятию активного, так сказать, участия в предприятии, действительно обещающем – ваше превосходительство никак не можете отвергнуть это, – развитие величайшего благосостояния во всей окрестной стране.

Троекуров пристально воззрился в него и неожиданно рассмеялся:

– Скажите откровенно, кому это нужно в Петербурге?

«Московский браво» не был решительно способен к дипломатической выдержке. Распущенность и благёрство его натуры тотчас же сказались во всем выражении его задергавшегося лица, его плутовски замигавших глаз:

– Нужно-с, до зареза нужно кое-кому высокопоставленному…

Но он тут же смекнул, что это была далеко не подобающая серьезности предмета «tenue» с его стороны, и, быстрым превращением придав чертам своим глубокомысленность и таинственность, примолвил шепотом:

– Я могу вам только сказать, Борис Васильевич, что гарантией в успехе нашего дела служит ближайшее участие в нем одной прекрасной особы… которой отказа быть не может…

И он подмигнул еще раз.

Хозяин не дал ему договорить. Он как-то весь разом поднялся с места:

– Ну, знаете, mon cher monsieur Свищов, мы лучше этот разговор оставим. Попробуйте уж вашу агитацию – так ведь это, кажется, называется теперь в газетах? – начать с других уездов или губерний; там вы, может быть, найдете «влиятельных людей» посговорчивее нас с Павлом Васильевичем… Потому что, – примолвил Троекуров, взглянув на старого моряка, – мы с ним, вероятно, и теперь, как всегда, не разойдемся во мнении…

– Само собой! – кивнул только подбородком в ответ старый моряк и поднялся тоже.

Они молча прошли чрез всю гостиную к столу, за которым одиноко сражались в пикет доктор Фирсов и князь Пужбольский, продолжавший все так же внутренно дуться на этих наехавших во Всесвятское гостей, которых он на своем энергичном французском диалекте называл мысленно огулом «une collection d’infects personnages»6.

Свищов, сильно озадаченный, но видавший на своем веку и не такие, как говорится, «взбучки», язвительно поглядел вослед отходившим от него последним «могиканам старого режима», дернул презрительно плечом, и без вас, мол, обойдется дело, и направился, улыбающийся, словно распредовольный, к группе, сидевшей около хозяйки.

Он взял стул, уселся прямо против нее и, подмигнув по неизменному обыкновению сидевшему подле нее Острометову, с которым, несмотря на разницу лет, издавна состоял на ты, и, обращаясь к Александре Павловне:

– A вы не слышали, – спросил он с-оника, – как поет друг мой Etienne?

– Вы поете? – спросила в свою очередь Степу она.

– Второй Фор и Котоньи, помилуйте![72] – захихикал Свищов не то восторженно, не то насмешливо.

– Ах, тогда, пожалуйета, laissez vous entendre^7!

И Александра Павловна повела глазами по направлению стоявшего посреди гостиной большого рояля:

– Вы сами аккомпанируете?.. A то Маша могла бы.

– Я давно отказался ото всякой итальянщины и пою только свое родное, – сказал на это, как бы отговариваясь, Степа.

– Чайковского романсы поете? – быстро отнеслась к нему с вопросом Маша. – Я обожаю всю его музыку.

– Д-да, – небрежно ответил он, – но это не моя специальность.

Она открыла большие глаза:

– A какая же ваша?

– Я цыганист, – ответил он, снисходительно улыбаясь.

– A!..

– Да-с, – вмешался Свищов, – и доходит в этом жанре до гениальности. C’est épatant de galbe^8! – присовокупил он фигурным языком парижских gommeux[73] и потянул ус кверху.

– Не понимаю! – проговорила девушка, вопросительно глядя на него.

Он самодовольно ухмыльнулся:

– Язык мой все еще не может отвыкнуть от своей парижской речи, je vous demande grâce pour lui, mademoiselle^9. Я хотел сказать… Ho не скажу, – вы сами поймете, когда услышите моего друга Etienne… Матрена Ивановна с тобой? – обратился он к Острометову с нежданным вопросом, от которого ничего не понявшей в нем Александре Павловне сделалось даже в первую минуту жутко.

– Обязательно; мы с ней не расстаемся, – ответил, осклабясь в свою очередь, Степа.

– «Матрена Ивановна», друг моего Этьена, – поспешил объяснить Свищов, во успокоение замеченного им ужаса хозяйки, – не есть какая-либо женская особа plus où moins pschut[74]10, a некое мусикийское орудие, которым он владеет не хуже знаменитого Сихры[75]11. «Матреной Ивановной» названо оно Этьеном из присущего ему чувства патриотизма, – расхохотался неведомо к чему Свищов. – Теки за Матреной Ивановной, Etienne!

Степа встал и поспешно направился из гостиной в переднюю.

Граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин счел нужным заявить о своем недоумении относительно того, что довелось ему слышать сейчас:

– О каком это «орудии» вы говорили, и почему оно должно называться «Матреной Ивановной», не понимаю!..

И он с некоторым ироническим намерением приподнял плечи и прищурился на «московского браво».

– Есть много на земле и небе, друг мой граф, что и не снилось вам на берегах Невы, – возразил на это находчивый Свищов; – воззрите и уразумейте! – примолвил он, указывая на Степу, возвращавшегося в комнату с крупною, украшенною перламутром, семиструнною гитарой в руке.

– Гитара! Все же не понимаю, почему она должна называться Матреной Ивановной, – игриво начал опять граф, – инструмент преимущественно испанский; ее бы скорее следовало назвать Инезильей или Пахитой, n’est ce pas, mademoiselle^12? – обратился он с этим вопросом и умильною улыбкой к Марии Борисовне.

Она ничего не ответила, с видимым молодым любопытством вся устремившись глазами на Острометова и его «орудие».

– Так прикажете? – спросил тот хозяйку, усаживаясь на прежнее место.

– Ах, пожалуйста, я очень рада…

– С чего же начать? – говорил он, натягивая колки на ручке гитары.

– A вот сейчас граф про Испанию сказал: ты и поднеси ему из андалузской поэзии, – посоветовал Свищов.

Степа запел. Голос его, уже значительно надорванный, звучал все еще прелестными звуками мягкого грудного баритона с теноровым тембром и науськанным цыганским пошибом. Это был один из тех редких по качеству голосов, которые, как большинство получаемых русскими людьми от природы даров, гибнут безвременно от нерадения и недостатка школы… Пел он на весьма известный, действительно испанский мотив какие-то невозможные слова:

За любовь мою в награду

Ты мне слезку подари, —

И помчусь я с ней в Гренаду

На крылах моей любви.

Рассеянные по углам гостиной чада и домочадцы Всесвятского торопливыми и осторожными шагами потянулись к поющему и сомкнулись кругом него внимательною тесною стеной. Пужбольский, сдававший в эту минуту карты, откинулся, не додав прикупки, в спинку своего стула, восклицая:

– Tudieu, quelle voix^13!.. Ho что это за слова, какие он слова поет?

Там я в перстень драгоценный

Эту слезку заключу

И за талисман чудесный

Своей кровью заплачу,

продолжал заливаться Степа.

– 14-Non, c’est un peu fort, это черт знает, что такое! – так и прыснул пламенный князь, вскакивая с места. – Он хочет лететь в Гренаду, со слезкой, с одною слезкой, pour la fourrer dans une bague… Да ведь она по дороге сто тысяч раз успеет высыхать «на крылах его любви»… И он за это будет свою кровь проливать; oh, l’imbécile l’imbécile-14!..

Он кинулся с места к певцу, сопровождаемый смешливым доктором, которому и голос Острометова, и этот комический взрыв его партнера доставляли равно немалое удовольствие.

– Pardon, monsieur, – обратился князь к Степе, едва допустив его допеть до конца, – кто эти слова сочинил, которые вы сейчас пели?

Степа как бы смущенно опустил глаза:

– Приятель мой один…

– Сам, сам творил, – прервал его Свищов, надрываясь от хохота и подмигивая спрашивавшему обоими глазами, – всё его, и слова и музыка, – подчеркнул он лукаво.

– Ah!.. Alors je n’ai rien à dire^15, – проговорил, кланяясь, Пужбольский и быстро зашагал назад к покинутому им игорному столу.

Инцидент этот нисколько, впрочем, не помешал дальнейшему успеху «второго Фора». Несомненно красивый голос его и самый этот цыганский пошиб его пения, неотразимо действующий на русские нервы, произвели на зрителей самое чарующее впечатление. Маша не отрываясь следила за переборами руки его по струнам гитары, как будто от них, от этих струн, неслись те живые звуки, которые глубоко хватали ее за душу; но глаз она не поднимала. «Взглянешь на его лицо – и разочаруешься», – проносилось у нее в мысли… Сам Борис Васильевич, опустившись в отдалении в кресло и закрыв глаза рукой, словно ушел весь во мглу каких-то далеких, щемящих воспоминаний. Учитель Молотков, сам весьма музыкальный и обладавший хорошим голосом молодой человек, бил бессознательно ладонями по воздуху, намечая лад песни и весь словно потонув в ее забирающей мелодии…

Но вот Степа оборвал вдруг, шевельнул плечами, оглянулся кругом каким-то строгим взглядом. Руки его мягко притронулись к струнам опять…

Ай, ту, береза…

начал он pianissimo^16, и чем-то неотразимо жгучим ударило теперь по сердцам у всех. Что-то ни с чем не сравнимое, родное, самобытное, несущее к какой-то далекой, таинственной стране, что-то бодрящее и сладко томительное в одно и то же время плыло и сверкало в волне этих звуков, приправленных какими-то бессмысленными, дикими словами… Все замерло на миг в лихорадочном ожидании, готовое тут же пристать на самой вершине постепенно крепчавшаго crescendo^17…

Ай, ту, береза,

Ту мира береза,

Ай, те, матессе,

A я твереза.

Ой, думала, думала,

Ой, гадала, гадала![76]

И действительно, Острометов внезапно метнул еще раз взглядом кругом, и все, Маша, Молотков, Пец, Гриша, доктор Фирсов, сияя мгновенно загоревшимися глазами, подхватили разом:

Ай, ту, береза…

– Народ, сочинивший такую вещь, – великий народ, батенька мой! – вскликнул доктор Фирсов, швыряя карты свои на стол в порыве восторга.

– Не сочинил, – закипятился тут же Пужбольский, – a занес с каких-нибудь вершин Памира или в Золотой Орде ей научился. Это Восток, чистый Восток, mon cher monsieur…

– Россия-матушка, ширь, русская необъятная ширь, – стоял на своем Фирсов, смаргивая с ресниц выкатившиеся на них слезы.

Один граф Снядецкий-Лупандин не примыкал впечатлениями своими к такому потоку общего увлечения. Он даже удивлялся, что «девушка хорошего дома, как дочь генерала Троекурова, могла так прямо, вместе с какими-нибудь служащими у ее отца», подпевать «глупой цыганской песне»… «Уж, конечно, в Петербурге она себе этого сделать не позволила бы… но тут, конечно, провинция»… A «этот поющий купчик», на которого «точно на Патти^18 глазеет и с ума сходит здешняя деревенщина», – он ему решительно не нравился.

Подсевший к нему Свищов еще более разбередил проступавшее у него чувство нерасположения к «этому купчику»:

– Талант-с своего рода, – шепнул он ему на ухо, подмигивая и хихикая, – соперник опасный!

Петр Капитонович огрызся:

– Не нахожу, и притом к чему тут вы о каком-то сопернике говорите!..

И он отвернулся от него, изображая на лице своем оскорбленное достоинство.

– Тридцать тысяч дохода и от поротых татарами знаменитых бояр происходит, – хихикнул еще раз ему под ухо, не смущаясь, нахал.

– Еще, еще, пожалуйста!.. – раздавалось кругом между тем.

– «Чаруй меня, чаруй!» – запел даже с места, к общему хохоту, своим фальшивым голосом Фирсов, на припев известного романса Даргомыжского^19.

Пение продолжалось до истощения всего имевшегося в запасе у Степы репертуара. Общее настроение притом поднято было до той точки возбуждения, за которою неминуемо должно следовать утомление. Но всё еще глаза горели, и что-то разнеженное сказывалось у всех на лицах…

– A где же Вася? – спросила вдруг Александра Павловна, обернувшись к наставнику сына, Павличку, тихо в эту минуту подошедшему и опустившемуся на стул за ее креслом. – Он тут был сейчас…

– Он сказал мне, что к себе пойдет, – ответил тот как бы несколько недовольным тоном.

– Здоров он? – тревожно спросила она.

– Совсем здоров, я спрашивал…

– Так отчего же… – не договорила она.

– Шумно, говорит, слишком.

Она вздохнула.

– Я его удерживал… Но полагаю, что было бы вредно, если бы принуждали его к тому, что противно его наклонностям. Это только заставило бы его упорнее следовать им, – объяснил, будто извиняясь в чем-то, Павличек.

– Да, да, конечно, – прошептала Александра Павловна, подавляя новый вздох.

– Ну-с, пора, Троженков ждет нас, – шепнул, подходя опять к графу, «московский браво», – десятый час в начале, пока доедем…

Петр Капитонович растерянно (ему даже жутко стало от мысли, что «вот-вот сейчас и уехать отсюда надо») взглянул на него, но тут же послушно поднялся с места и стал прощаться.

– Разве вы не поужинаете с нами? – спросила любезно, удерживая его, хозяйка.

– 20-Mille mercis, madame, – ответил за него, расшаркиваясь, Свищов, – луна взошла, как раз время пуститься в путь по нашим отвратительным путям преграждения, – сострил он, – au clair de la lune mon ami Pierrot-20 и покорный ваш слуга будут иметь по крайней мере возможность знать, на каком именно месте обречены они сломить себе шею, – громко захохотал он в заключение, между тем как исполненное все того же достоинства лицо его товарища по путям преграждения стало вдруг чернее тучи.

Степа, перекинув через плечо орденскую ленту, на которой подвязана была его «Матрена Ивановна» – что придавало ему некий вид маскарадного трубадура, – принялся прощаться в свою очередь.

– Спасибо вам, ото всей души спасибо! – горячо проговорила Маша, протягивая ему руку и крепко, своим мужским движением, сжимая ее. – Вы нам всем доставили сегодня такую радость… Я говорю радость — это больше, чем удовольствие… Надеюсь, это не в последний раз?

Он не успел ответить.

– N’ayez peur, mademoiselle^21, – возгласил за него Свищов, – друг мой Etienne и неразрывная с ним Матрена Ивановна к услугам вашим во все дни и часы их музами хранимого существования.

– Позвольте, – говорил тем временем граф, подходя к Борису Васильевичу и раскланиваясь с самою отборною светскостью, – позвольте выразить вашему превосходительству душевнейшую благодарность за ласковый прием ваш… и вместе с тем надеяться, что вы не откажете мне в дозволении теперь, как соседу, наскучать вам изредка моим посещением…

– Очень рад… До свидания! – промолвил Троекуров, пожимая протянутую ему руку. – Прощайте-с, – заметно подчеркнул он, отвечая этими словами на прощальный поклон подошедшего в эту минуту Свищова…

«Э-э, да это, брат, тебе абшид en toute forme»22, – основательно объяснил себе Петр Капитонович и покосился на своего спутника, сложив губы в презрительную по адресу его улыбку.

Хозяева, по неизменному им обычаю, проводили гостей до самой передней.

– Il est vraiment tout a fait impossible, ce monsieur^23 Свищов, – тихо сказала мужу, возвращаясь в гостиную, Александра Павловна, – у него со всеми такая неприятная фамильярность…

– Все они хороши, – промолвил сквозь зубы Борис Васильевич, – образчики русской воспитанности в последовательности поколений.

И он отошел к Павлу Васильевичу Юшкову и усевшемуся подле него директору завода Пецу, оживленно о чем-то заговорившим в эту минуту.

Александра Павловна быстро прошла чрез гостиную в свой покой, a оттуда в отделение дома, которое занимали сын ее и Вячеслав Иосифович Павличек.

Между тем в тарантасе, увозившем из Всесвятского графа Снядецкого-Лупандина с его спутником Свищовым, происходил такого рода разговор.

– Вы меня извините, – говорил Петр Капитонович (он был очень возбужден и видимо старался поддержать в себе это возбуждение), – вы меня извините, но я принужден выразить… заметить, так сказать, вам мое удивление тому, как вы, можно сказать, странно… более даже, чем странно, относились ко мне в доме, где я в первый раз… и где по моему положению я заслуживаю, позвольте мне сказать, более уважения…

– Да вы это о чем, с чего вы? – спрашивал недоумело «московский браво», стараясь в темноте разглядеть выражение лица говорившего.

– Тем более, – продолжал язвительно тот, – что, сколько я мог заметить, сами вы не пользуетесь в этом доме каким-нибудь, так сказать, особенным расположением.

– A на черта оно мне нужно! – воскликнул нахал. – Плюю я на их расположение.

– Так, может быть, и они со своей стороны… – начал и не договорил граф, – a это мне, позвольте вам сказать, весьма неприятно, что вы позволяете себе при дамах называть меня таким неприличным образом…

– Как это называть… про что это вы?

– Сами, кажется, должны понять!.. Если бы мы были с вами и в более, так сказать, интимных отношениях, так и тут… A мы с вами подавно только на железной дороге познакомились, и вы позволяете себе при дамах называть меня каким-то Pierrot… Я для вас не Pierrot, милостивый государь, и ни для кого не желаю быть Pierrot, и не могу дозволить вам этой дерзости, – кипятился все более и более Петр Капитонович, – не могу и не хочу! – кричал он уже криком, стуча кулаком по кожаному фартуку, пристегнутому к кузову тарантаса.

Свищов расхохотался самым бесцеремонным образом:

– Ах, так это вы вот из-за чего, из-за французской песенки, которую всякое малое дитя знает:

Au clair de la lune

Mon ami Pierrot…

– И я знаю-с, я не хуже вас воспитан:

Prête-moi ta plume^24

и прочее… Только вы не имели никакого права относить это ко мне, и я покорнейше прошу вас не забывать, что я в моем положении… в моем, так сказать, звании, – произнес он с необыкновенною внушительностью, – не могу этого ни вам, ни кому иному на свете дозволить.

– Ого, как грозно, ваше сиятельство! – захохотал, не смущаясь, из своего угла Свищов. – Это что же должно собою изображать: вызов мне что ли?

– То есть как вы это понимаете: «вызов»? – опешил внезапно граф Снядецкий-Лупандин.

– На барьер, то есть, желаете поставить меня? – объяснил спокойно тот. – Так я от этого никогда не отказываюсь, считаю долгом предварить вас.

Петру Капитоновичу сделалось холодно:

– Я полагаю, в настоящем случае было бы, так сказать, рановременно прибегать к такой крайности, – пробормотал он, кутаясь как-то особенно тщательно в шинель свою, – но я вас очень прошу впредь…

– Так что ж об этом толковать! – перебил его спутник на полуслове. – Есть у вас спички папироску зажечь?

XIII

Гриша Юшков в течение всего вечера не проронил ни слова. Он сидел вдали от певшего Острометова, погруженный в какое-то странное настроение духа. Волна пения уносила и его вместе с прочими, но к сладостному ощущению, производимому на него этим пением, примешивалось какое-то назойливое ощущение недовольства, что-то похожее на досаду не то на самого себя, не то на певца, на нескрываемый восторг, возбуждаемый его голосом в слушателях его и слушательницах… Этот «концерт», проносилось у него в мысли, нарушал весь обычай, весь издавна знакомый и дорогой ему обычай вседневной жизни во Всесвятском: тихие разговоры в теснодружеском кружке или чтение хорошей книги за круглым столом, на которое после вечернего чая собирались все жители дома, веселый смех Маши, вечные споры его с нею… Он ехал из Петербурга, радостно чая найти все теми же эти издавна заведенные милые ему порядки. И вдруг не то, совсем не то: новые лица, глупая гитара какая-то… И никогда музыкантшею она не была, a теперь и не оторвешь ее, точно будто околдованная сидит… И он исподлобья следил, все заметнее хмурясь и покусывая губы, за восхищенным выражением искрившихся глаз девушки – и на душе его становилось все тоскливее и тоскливее…

Он поспешно поднялся с места и отошел в самый отдаленный угол гостиной, к одному из окон, выходивших в сад, в ту минуту, когда гости поднялись прощаться: ему инстинктивно претило быть вынужденным подать руку этим незнакомым и уже антипатичным ему людям.

В окно светил сквозь полуобнаженные еще ветви кленов и лип поднявшийся на темно-голубое ночное небо месяц, и какие-то веселые узорчатые тени бежали, словно играя, по дорожкам сада, по просохшей уже глади террасы, расстилавшейся пред домом. Гриша загляделся на них и обернулся, лишь когда никого из «чужих» уже не оставалось в гостиной. Пец, Молотков, Blanchard вышли вслед за хозяевами в сени провожать их. Один Павел Васильевич, убаюканный музыкой, остался дремать в углу дивана, да князь Пужбольский с доктором Фирсовым продолжали сражаться в пикет на противоположной стороне комнаты… Но нет, вот и она тут, – Маша… Она откинулась головой в спинку своего кресла и, уложив руки на его ручки, сидит недвижно, уставившись взглядом в пространство в каком-то «блаженном», желчно сказалось ему в мысли, забытьи…

Он подошел к ней с каким-то странным смущением.

– Я не знал, – начал он с напускною насмешливостью, – что на вас так может сильно действовать музыка.

– Почему же вы думали? – сказала она, не переменяя положения.

– Вы никогда даже и учиться ей не хотели. Я помню, что из-за этого в оны дни было у вас слез и капризов с маменькой, – засмеялся он в ответ.

– И не хотела играть никогда, потому что чувствовала, что никогда из этого у меня ничего не выйдет. И оттого именно, что любила всегда музыку, не хотела оскорблять своих ушей тем, что могла ожидать от собственного моего исполнения.

– Оригинально, как и все у вас, a впрочем…

Он не договорил.

– «Впрочем» что?

И она пристально теперь остановила на нем свои лучистые глаза.

– Вы для меня теперь почти совсем новое лицо. Я оставил вас ребенком…

– А теперь, – перебила она его, – находите во мне такую перемену, что узнавать более не хотите. Так?

– Почему же «не хочу»? – возразил он с живостью. – Очень прошу, напротив.

– Чего это?

– Позволить возобновить с вами знакомство, – насилованно засмеялся он опять.

– Вы в самом деле этого желаете? – спросила чуть не строго девушка.

– Я полагаю, что сомневаться в этом вы даже права никакого не имеете, – сказал на это Гриша, подавляя внезапное смущение.

Она опустила на миг глаза, сжав раздумчиво брови:

– А Петербург что же? – как бы ни к селу ни к городу обратилась она к нему с вопросом.

Но он понял.

– Тоска, мертвечина, отвращение! – вырвалось у него прямо из души.

Она улыбнулась чуть-чуть, как бы одобрительно кивнула подбородком, замолкла опять на минуту и вдруг подняла на него еще раз глаза снизу вверх во всю сияющую ширину их.

– А я кого-то видела в Венеции, Григорий Павлович!..

– Кого это? – спросил он дрогнувшим невольно голосом и мгновенно вспыхивая по самые глаза.

– Вот этого я терпеть не могу – лицемерия! – вскликнула пылко Маша. – Вы очень хорошо знаете, о ком я говорю…

– Положим – знаю, – ответил он не сейчас, – что ж из этого?

Она в свою очередь не сейчас ответила:

– Это вам лучше знать, чем мне.

– Мне это все равно, – произнес он с неожиданною, поразившею девушку искренностью выражения, твердостью.

– И это правда? – протянула она, глядя на него избока.

– Что же, вы полагаете, – и он пожал плечами, – если кто-нибудь схватил простуду, так ему век и оставаться простуженным.

– Так это часто и бывает, – возразила она вдумчиво.

Он усмехнулся опять:

– Нет, слава Богу, я из больницы выписался.

Чуть-чуть заметная улыбка пробежала по губам Маши, но она как бы недоверчиво, медлительно закивала своею белокурою головкой.

– Вы не верите? – поспешно спросил он.

– Почему же, если вы говорите… Только…

Она не договорила, как бы о чем-то задумавшись вдруг.

– Что «только»?

– Нет… я думала, чем же вы жить теперь будете…

«Тобою!» – чуть не сорвалось с уст молодого человека в каком-то внезапном порыве всего его охватившей нежности.

– Так вы полагали, что без этого мне и жить нельзя будет? – спросил он громко, стараясь придать голосу своему насмешливый оттенок. – В мои годы есть в жизни другие задачи и идеалы.

– Ну да, «в ваши годы», это у вас старая привычка говорить о ваших годах; только годы ничего не значат… Вы знаете пословицу: каков в колыбельке, таков и в могилке…

Она вдруг вздохнула:

– У вас характера нет, Гриша, вот беда!

Гришу Юшкова всего передернуло. Ничто так обидно и болезненно не могло задеть его, как подобный упрек, и потому именно болезненно и обидно, что сам он в глубине сознания не мог не признать всей основательности этого упрека. Но все же не хотелось ему склонить безответно голову под этим ударом:

– С вашей стороны не великодушно, во-первых, злоупотреблять превосходством характера вашего над моим, – подчеркнул он, стараясь принять шутливый тон, – а, во-вторых, если это и действительно так, так ведь это относится не к одному мне, Мария Борисовна. Я сын своего века, a люди этого века все, как известно, бесхарактерны… Возьмите хоть все мужские типы у Тургенева; разве в них вы найдете хоть одного героя, похожего на тех, которыми восхищаетесь вы в Валтер-Скотте или даже в ваших нынешних английских романах? Все они в своем роде Гамлеты… или вернее даже Гамлетики, маленькие, узенькие Гамлетики, – прибавил он с невеселою иронией, – но во всех их одна общая им черта: преобладание рассудка, фантазии, «рефлективности», как говорится, над волей, над действием. Положим, сам Тургенев принадлежал к типам этого сорта, но все мы воспитались на них и на нем; все мы взросли под условиями, при которых не на чем было развиваться в нас элементу воли, некуда было употребить ее…

– А отец мой? a ваш отец? – пылко перебила его Маша, – вы ими были воспитаны, а никем другим; разве есть в них хоть тень чего-нибудь похожего на ваши жалкие «тургеневские типы»?.. Я их оттого-то и терпеть не могу всех, что они так жалки, так постыдны для нас, русских!..

Горячие слова эти отозвались новым щемящим чувством в душе молодого человека.

– Да, – пробормотал он, – отец ваш, мой отец – это другие люди, но вы забыли о той прежней школе, чрез которую прошли они, о тех устоях, на которых держалось все то, чему служили они. А ведь мы, мое поколение, мы взросли на свежих обломках старого и в хаосе постройки нового, недодуманного, недоделанного, недосказанного. У нас из рук вырвали нити, связывавшие нас с прошлым, а света не дали, чтобы разобраться в темноте обещаемого нам будущего. Откуда же нам характера набраться, Марья Борисовна?

Она медленно покачала головой:

– Не то, совсем не то вы говорите. Они, те, о ком я сказала, вынесли из старого все лучшее, что может служить и теперь, и чем они и теперь «служат», как вы говорите. Ничего от вас больше и не требуется – живите, поступайте так, как они живут и поступают, – по совести и по долгу.

– Я не полагаю, чтобы с этой стороны мог кто-либо обвинить меня, – возразил несколько обидчивым тоном Гриша.

– Ах, вы не понимаете меня! – вскликнула нежданно со слезами в голосе девушка. – Я, видно, не умею объяснить, но понимаете вы, что мне это больно, точно ножом меня режут, когда я вижу, что после того, – вы знаете, – проговорила она как бы в скобках, – другое совсем, чем прежде, думают о вас все у нас. Вы, может быть, и не заметите сами, потому что вас все так же любят, как прежде, но… не знаю, как это сказать… но уже не верят в вас так, как до этого.

– Вам и не нужно было говорить мне об этом, – вздохнул Гриша, – я чуток на такие оттенки, я давно заметил… и не виню никого: так это и должно было случиться… Обо мне составилось мнение в течение годов, которого я в действительности не заслуживал, – никто не виноват, кроме меня самого, в том, что подо мной разбился пьедестал, на который возвела меня слишком большая благосклонность к моей особе… А теперь все кончено, Марья Борисовна, да? – спросил он дрожащим шепотом, с лихорадочною тревогой в глазах.

– Ах, и не знаю, ничего я не знаю! – вскликнула она, вскакивая нежданно с места. – Ничего не могу сказать.

И она быстрыми шагами отошла от него.

– Куда же вы? – спросил он чуть не с отчаянием.

– К брату Васе. Мама сейчас прошла, вы и не заметили… Она, наверно, к нему, не заболел ли он!..

XIV

1-Он давно душою жаркой

В перегаре сил,

Всю неволю жизни яркой

Втайне отлюбил.

И не раз в минуты битвы

С жизнью молодой,

В упоении молитвы

Находил покой-1.

Фет. Легенда.

По пути к покоям брата Маша встретилась с возвращавшеюся оттуда матерью.

– Ты к Васе? – спросила Александра Павловна.

– Да, maman, я вижу, вы ушли к нему, и подумала, здоров ли он…

– Ничего, говорит, совершенно здоров, и действительно жару нет, голова свежа. Он ушел к себе потому, говорит, «слишком шумно», и он этого не любит… Ах, Боже мой, – проговорила вдруг болезненно Александра Павловна, опускаясь в кресло (разговор происходил в ее маленькой гостиной), – я уж и не знаю, что будет с ним дальше.

– С Васей, maman?.. o чем вы беспокоитесь?

– Ах, Marie, разве ты не видишь, разве он похож на мальчика его лет? Ни резвости, ни смеха, безответный и смиренный какой-то, точно подстреленная птичка…

– Он прелесть просто, maman, святой какой-то! – вскликнула восторженно Маша.

Александра Павловна вздрогнула вся от слов дочери:

– Ах вот то, что ты говоришь, вот это самое мне и страшно в нем!..

Маша, с присущею ей порывистостью, кинулась на колени пред матерью, охватила шею ее обеими руками, целуя ее в лоб, в щеки, в глаза.

– Мамочка, душечка моя, – говорила она, не то плача, не то смеясь, – ведь это же все от вас у него, эта кротость, смирение; он вам настоящий сын! На что же вы сетуете?

Александра Павловна в свою очередь прижала обеими руками к груди своей белокурую головку дочери.

– Нет, Маша, нет, я в его годы не такая была, я не об одном Боге думала.

Она сложила пальцы и хрустнула ими судорожным движением.

– И ужасно то, что я не могу, я не вправе… ведь, правда, Маша, – с тревожною поспешностью прибавила она, – не смею упрекать его в этом, потому все мы, христиане, должны прежде всего о Боге думать. Но он, – она вздрогнула опять, – он, прости меня Господи, он уже слишком… И отец твой это видит, и это его мучает, я знаю…

– Да о чем вы, maman, о чем? – спрашивала тревожно Маша. – Вася очень чувствителен, на него сегодня этот молебен за Государя и то, что рассказывал Гриша, очень подействовали, – это правда; ему, я помню, представилось, что в такой день эти гости и музыка… Он был так настроен, что это все могло показаться ему… грехом, и он ушел от него. Но все-таки я не вижу, почему вам так беспокоиться, maman…

Александра Павловна тихо провела рукой по лбу:

– Не знаю, Маша; если б я одна была у него, я, может быть, и не беспокоилась бы так. На все воля Божья, Он лучше знает… Но Вася у отца единственный сын, и я понимаю, что Борис не такого бы хотел в нем видеть…

Она примолкла на миг, глянула бесконечно нежным взглядом в глаза все так же коленопреклоненной пред ней дочери и чуть-чуть усмехнулась.

– Тебе бы надо было родиться мальчиком, Marie, a ему быть бы вместо тебя. Ты была бы готова на всякую battle of life[77]… Ты говорила с Гришей сейчас? – спросила она почти без перерыва, с видимым желанием переменить разговор.

– Говорила, maman, да! – ответила девушка, прямо глядя матери в лицо.

– Что же он? – спросила та как бы несколько неуверенным голосом.

Маша широко улыбнулась:

– Он говорит, что «выписался из больницы».

– Это что же значит – разве он был болен в Петербурге?

– Это он, мамочка, symboliquement parlant^2, – и Маша совсем уж рассмеялась, – это значит, то есть, что он о той, вы знаете, больше не думает.

– Это он сам тебе сказал, или ты об этом начала? – спросила ее поспешно мать.

– Я сказала ему, что встретились с ней за границей.

– Ах, зачем ты, зачем?..

– Потому что и теперь, как и во всем, maman, я желаю знать ясно, à quoi m’en tenir^3, – твердо и отчетливо ответила на это Маша.

Александра Павловна, видимо, хотела сказать что-то, но сочла неудобным или несвоевременным говорить; она только вздохнула и поднялась с места.

– Так иди к Васе, поговори с ним… Он тебе, как сестре, больше, может быть, скажет, чем матери, – проговорила она дрожавшим слегка голосом…

Отделение дома, занимаемое Васей Троекуровым и его наставником, состояло из трех комнат: первая служила «классною», следующая за ней общею им спальней, a третья, в стороне, с полками обширной библиотеки по стенам и большим письменным столом, занимавшим чуть не целую треть ее, отдана была под кабинет Вячеслава Иосифовича Павличка. Он все часы, остававшиеся ему свободными от занятий с его воспитанником, проводил за писанием большого исторического сочинения «Об отношениях юго-западных славянских народностей к России в течение первых трех веков, следовавших за эпохой апостольской миссии святых Кирилла и Мефодия».

Он только что вышел из классной, где оставил Васю одного за книгой, и прошел к себе, заперев за собой, как это было в его обычае, дверь на ключ.

– Можно войти? – громко спросила, не входя еще, Маша, притрагиваясь к замку двери в классную.

– Это ты, Маруся? – услышала она ласковый голос брата. – Войди!

Она заметила, входя, что он поспешным движением отпихнул, сложив, развернутую пред ним книгу и встал в рост пред столом, как бы с тем, чтобы закрыть ее от глаз сестры. Но дальнозоркий, быстрый глаз Маши уже успел прочесть ее заглавие: это было известное «Сказание о путешествии инока Парфения ко Святым Местам»4.

– Ты один? – спросила она, не подавая вида, что заметила его маленькую хитрость.

– Один, – ответил он, садясь опять и укладывая локоть на стол так, чтоб опять закрыть им книгу от сестры.

– A Вячеслав Иосифович? – спросила она.

Вася кивнул в сторону кабинета.

– И заперся, как всегда? – засмеялась она.

– Да, он говорит, что без этого он работать не может… Мама сейчас у меня была, – начал он тут же, с каким-то, показалось ей, беспокойством глядя на сестру.

– Да, она мне говорила, я с ней сейчас встретилась.

– Отчего это, скажи, мамаша тревожится все обо мне, Маша? Она вообразила себе почему-то, что я нездоров, хотела непременно, чтоб я термометр под мышку взял, температуру измерить… Сегодня утром еще, я понимаю, у папа в кабинете я не мог удержаться, когда говорили про это злодейство… и… так глупо расплакался… Но теперь потому, что я ушел, когда начались там эти песни и смех… Правда, я тебе скажу откровенно, – нервно, обрываясь на словах, говорил юноша, – в такой день, как сегодня, когда мы молились утром в церкви за спасение Государя…

– Ну вот, я отгадала, я так и сказала сейчас maman, – не дала договорить ему Маша, – я поняла, что тебе это показалось… грехом, Вася. Ты строже всех в доме смотришь на это… Хотя, ты понимаешь, милый, что если б это было неприлично, папа не допустил бы у себя этого пения, – промолвила она, мягким, осторожным тоном прикрывая легкий упрек, заключавшийся в этих словах.

Он понял, зарумянился весь и заволновался.

– Боже мой, Маша, неужели ты или мама можете думать, что я осмеливаюсь судить моих родителей! Да я, я…

Слезы подступали к его горлу:

– Для меня каждое их слово, желание – закон… Я просто ушел потому, что, сама ты знаешь, мне в большом обществе тяжело, особенно с незнакомыми, я тебе прямо скажу: я больше у себя люблю сидеть за книгой…

– Инока Парфения читать? – досказала Маша с чуть-чуть насмешливою улыбкой.

Вася вспыхнул еще раз, смутился, машинально отодвигая локоть от книги, на которую кивала усевшаяся у стола сестра его, и сам как бы невольно усмехнулся чрез миг.

– Да, я читал его, – словно повинился он, и глаза его мгновенно заблистали. – Ах, какая это прелесть, Маша, если бы ты знала!..

Она молча, внимательно уставилась на него несколько печальными глазами:

– Отчего это ты, скажи, Вася милый, только такие особенно книги и любишь читать?

– Отчего? – медленно повторил юноша, опустив глаза, и глубоко задумался. – Я тебе скажу, – тихо заговорил затем он, опять вскидывая свои серьезные светло-голубые глаза на сестру, – но я прошу тебя, умоляю, не говори об этом пока ни мамаше, ни папа; они ничего не скажут, может быть, но в душе, я знаю, они опять станут беспокоиться обо мне… A ты не знаешь, как мне тяжело это видеть, угадывать, Маруся!.. Я тебе скажу одну ужасную вещь, – зашептал он вдруг, бледнея и с дрожью в голосе, – мне иногда хотелось бы, чтоб они меньше любили меня, меньше думали обо мне.

– Что это ты, Бог с тобой, Вася! – промолвила испуганно девушка.

Он закрыл себе обеими руками лицо.

– Я тебе сказал, это ужасно, я чувствую… Но ты пойми, я мучаюсь мыслью, что их огорчаю, что я не отвечаю тому, чем бы желали они видеть меня, особенно папа… Я понимаю, он такой действующий, сильный, a я… Что же делать, Маша, когда я в жизни ничего милого для себя не вижу, a одно беззаконие и грех?..

– Вася, Господи, откуда это у тебя все? – вскрикнула испуганно девушка, схватывая его за руки и наклоняясь вся к его заплаканному лицу.

– Ах, давно, Маша, давно, вот уж больше года все это преследует меня. Я помню, когда мы были прошлою осенью с maman в Москве, я говорил с Лизаветой Ивановной раз вечером, и она мне сказала вдруг: В последняя времена отступят человецы от веры, внемлюще духовом лестчим и учением бесовским, – это из Сираха… И я вот с тех пор стал думать все об этом больше и больше… Ты только подумай об этом, Маша, – говорил он, весь горя и схватывая в свою очередь руку сестры, – в какие времена мы живем с тобой!.. Ты скажешь, дом наш… Правда, у нас «по-божески живут», как говорит Анфиса Дмитриевна; но мы зато словно остров среди бурного моря… Мы и вот у Юшковых тоже… a кругом, a дальше по всей России?.. Когда Николай Иванович читает после обеда газеты папаше, разве это не ужас все, что там сообщается? Люди каждый день убивают себя и других, и все больше молодые, у которых родители от горя после этого умереть должны… Над Богом, над Церковью без стыда и страха смеются и кощунствуют. Повсюду нечестие, ненависть, неправда; невинных преследуют, злодеев защищают и оправдывают… И, наконец, последнее это… на царя, на помазанника Божия… Поистине, будто в «последние времена», о которых сказал Христос… Сам папа, как ты думаешь, какое все это на него действие производит? Ты никогда не замечала разве, какое лицо у него бывает иногда после такого чтения? Мне представляется, точно его раскаленным железом жгут в эти минуты, так ему больно…

– Но он и не склоняет головы пред злом, Вася, – горячо возразила ему сестра, – он старается бороться с ним, сколько может, чтобы все, по крайней мере, что от него зависит, не страдало, было ограждено от этого зла. Народу, кормящемуся от него, жить хорошо, ты сам знаешь, он о нем заботится как о собственных детях. У нас крестьяне и нравственнее, и меньше пьют, и богаче живут, чем во всех прочих частях губернии. Это говорил, ты сам слышал, за столом губернатор, когда был здесь, и он это прямо приписывал доброму влиянию папа и порядкам, которые заведены им во Всесвятском.

Она на минуту примолкла, все так же устойчиво глядя в глаза брату, и заговорила опять:

– Ты наследник папа, Вася, ты должен быть продолжателем его дела, когда его не будет на свете, и прямым помощником его, когда пройдешь свой курс в университете.

– Да, я знаю, это мой долг, это желание и мечта моего отца… Но для этого нужно то, что у него есть, его твердость, его воля. Он какой-то богатырь, папа, – вырвалось у юноши внезапным, восторженным взрывом, – вот как в былинах наших поется о Вольге или Добрыне… Но я, я чувствую, во мне нет силы. Мне не командовать, как ему, дано, Маша; я годен на то только, чтобы молиться за наш народ и с нашим народом, – проговорил он чуть слышно, опуская руки и глаза будто в изнеможении.

– Что же это, ты в монахи хочешь? – вся бледная, таким же шепотом проговорила Маша.

– Нет… во священники, – едва расслышала она его ответ и всплеснула руками.

– В священники! – повторила она, как бы еще не веря ушам своим.

Он быстро поднял теперь глаза и заговорил лихорадочно-быстро, с видимым намерением не дать ей времени на возражение:

– Я знаю, знаю все, что на это могут мне сказать: что это ни с чем не сообразно, не согласно ни с обычаями, ни сознанием, ни с тем, наконец, что мне предстоит, как ты вот сейчас сказала, как «продолжателю дела моего отца». Но ведь против этого я могу тебе сказать, что прежде, в Малороссии, это именно было в обычае в дворянском сословии идти во священники. Не далее как в нашем роде прадед папа по матери, Моисей Петрович Остроженко, полковник малороссийского войска, под старость поставлен был настоятелем церкви своего же села, Глубокого, которое досталось папа после дяди. Ты видишь!.. А ты подумай, Маша, если б я там же, в Глубоком, или хоть здесь бы во Всесвятском, призван был священнодействовать, быть духовным отцом наших крестьян, разве я не был бы настоящим тогда помощником в деле моего отца и не избрал бы вместе с тем лучшее, что дано человеку сделать на земле?

Маша безмолвно глядела на него; она старалась разобрать в голове своей, что из этих болезненно волновавших ее слов брата следовало отнести на долю юношеского, временного увлечения и что, с другой стороны, заключалось в них действительно грозного для чаяния, для будущего ее родителей.

– Мне говорила Лизавета Ивановна про одного отца Алексея, – продолжал между тем Вася, – он теперь в Петербурге в каком-то приходе, а пред этим был священником в одном селе той же Петербургской губернии. Ему было не более двадцати пяти лет, когда он поступил туда. Село это было самое разоренное во всем уезде, народ от пьянства дошел до того, что нищенствовал по дорогам, воровал и разбойничал до того, что многих должны были в Сибирь сослать, а дети от неухода и бедности умирали чуть не все до одного, едва родясь. И, благодаря пастырскому слову этого священника, его заботам и участию ко всякой беде, ко всяким затруднениям прихожан, в пятнадцать лет времени село это узнать нельзя было: вместо развалин построились крепкие, здоровые избы, кабак общим приговором крестьян закрыт был на вечные времена, на их счет выстроена прекрасная каменная школа, и теперь в этом селе нет, говорят, крестьянского дома, в котором не было бы по крайней мере трех лошадей и столько же коров. Зимой крестьяне эти ездят извозничать в Петербург, и один приезжавший оттуда знакомый Лизаветы Ивановны ездил с таким извозчиком и от него все это слышал про их бывшего пастыря, которого тот назвал «настоящим учителем и служителем Божиим»… Какой же еще славы, какой лучше награды может ожидать для себя человек в этой жизни и вечной, когда дано ему таким истинным служением слову Божьему достигнуть и духовных, и материальных результатов, – сама скажи, Маша!

Она все так же молчала, не сводя с него глаз, отражавших болезненную тревогу.

А он говорил с тем же лихорадочным одушевлением и как бы спеша целиком вылиться пред этою тревожно внимающею ему сестрой:

– Мы с тобой не знаем, Маша, и догадаться даже не в состоянии, какою жаждой к божественной истине исполнена душа русского человека… Ты вот посмотри у Достоевского, в каждом из выводимых им лиц, сквозь все, что он писал, проходит все то же искание вечной правды, – правды во Христе, которая дышит в каждой странице, и вот этой самой книги, – молвил Вася, притягивая к себе отпихнутое им в сторону, при входе сестры, «Сказание о путешествии инока Парфения» и быстро развертывая его. – Да на вот, – как нарочно развернулось на таком месте… И он принялся читать: «Итак я, окаянный и несчастный, жаждущий капли живой воды, – напоить свою иссохшую душу, ходил повсюду, но все по сухим кладезям, и нигде не мог найти скорбной и юной душе своей утешения…» Он родился раскольником, Маша, но с юных лет «начал приходить в некое сумнение о своей вере или секте», говорит он, «и всегда о том размышлял, что сколько я ходил и странствовал по России, по своим монастырям и скитам, а ничего доброго не видал и никакой пользы душевной не получил, кроме одного соблазна и душевного вреда»… И мучился он таким образом и искал в течение многих лет, пока не обратился к истинной Церкви и не успокоил души в подвижничестве на Афоне… В нашем лживом, испорченном мире до этой живой душевной стороны русского человека никому дела нет, о ней и не знает никто… А в ней-то все и есть – все будущее наше – и, может быть, всего человечества, которое наш народ призван спасти от мамона, от владычества плоти над духом… Я тебе сказал: в мире я вижу одну злобу и отступление от законов Божиих – но не думай, однако, чтоб я, как он вот, – Вася кивнул на книгу, раскрытую пред ним, – хотел бежать от людей на Афон, душу свою спасать. Это… как тебе сказать, – в этом было бы как бы что-то эгоистичное с моей стороны! Не одну душу мою я хотел бы спасти, а вырвать из духовного невежества души братий моих во Христе, достойным пастырем этих душ сделаться, Маша… Поняла ты меня?..

Она медленно, неопределенно кивнула головой. Она чувствавала, что прямого «безотносительного» возражения ему она не в силах была придумать. Она чувствовала себя не только пораженною, но и словно подавленною этим духовным подъемом, этим восторженно христианским настроением юноши брата, все внутреннее строение которого, если можно так выразиться, во всей полноте своей только теперь нежданно разоблачалось пред ней. Да и как возражать? За него, за правоту его стремления стояло все, что лежало краеугольным камнем в нравственном строе, в быту и преданиях ее семьи. Ни отец ее, ни мать, сознавала она, не сочли бы себя вправе запретить, воспрепятствовать сыну принять духовный сан, если б он решительно изъявил на это свое желание. «Это разбило бы всю жизнь их, – говорила себе мысленно Маша, – но они покорились бы этому…»

Но ей все еще не хотелось верить, чтоб это было «совсем серьезно». Она старалась объяснить себе то, что говорил ей сейчас брат, и впечатлением этой книги, читаемой им, и тем, что дано было ему перечувствовать нынешним утром при молебствии о Государе, и рассказами Гриши Юшкова о страшном событии… «Это в нем уляжется чрез несколько дней, он одумается, a спорить с ним теперь значило бы только подливать масла в огонь… Да и не сумела бы…»

Она чрез силу усмехнулась:

– Ну положим, Вася, ты бы сделался священником. Ведь священник должен быть женат. Где же ты нашел бы девушку нашего… воспитания, которая согласилась бы сделатся попадьей?

Вася строгими глазами взглянул на нее:

– А как ты думаешь, мамаша нашла бы против этого что-нибудь сказать, если бы мужу ее вздумалось сделаться «попом», – подчеркнул он с заметным намерением упрека в интонации этих слов.

– Мамаша! – вскинула головой девушка. – Разве ты найдешь такую другую теперь?

– Это правда…

Он уложил голову на обе руки и примолк.

– Ты сказала «воспитание», – заговорил он чрез минуту опять, – у нас известно, что называют воспитанием: хорошие манеры, чтоб умела одеваться по моде и по-английски говорить… Мне этого не нужно, я за душу, а не за манеры жену себе возьму, все равно, будь она самая простая девушка… Анфиса Дмитриевна, например, у мамаши просто горничная была, а посмотри, как с нею счастлив Николай Иванович… И даже чем проще будет она, тем больше буду я любить ее, только бы понимала она меня и любила то, на что хочу я себя всего отдать, – заключил вдумчиво юноша.

Маша порывисто вскочила с места и кинулась к брату.

– Вася, голубчик, милый, – залепетала она сквозь слезы, обнимая его и целуя, – ты такой хороший, чистый… Я тоже понимаю тебя, поверь… Но ради Бога, ради Бога, не отдавайся этому… Да и ты ведь слишком молод еще, и ведь для этого тебе надо было бы в семинарию идти, a ты должен поступить в университет, и папа непременно хочет, чтобы ты кончил курс… Я ничего, ничего не скажу maman o нашем разговоре. Она и так, ты уже знаешь, угадывает что-то и мучается за папа. A ему это был бы такой удар!.. И тем больше, пойми, что он не решится никогда отговаривать тебя прямо… Вася милый, подумай ты об этом, вникни и отложи хоть думать об этом до времени… И ни словом пока, ни словом не давай им понимать о твоем намерении. Ведь иначе это был бы действительно «эгоизм» с твоей стороны, – a тебе именно, такому христианину, не надо забывать пятую заповедь: Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет, и да долголетен будеши на земли.

Слезы в свою очередь брызнули ручьем из-под длинных ресниц Васи:

– Маруся, душка, я все готов сделать, все… Я ничего не скажу, я поступлю в университет, как желает папа, буду учиться прилежно, он будет доволен мною… Но меня зовет, Маша, зовет какой-то голос… Я сны все такие вижу…

Он внезапно оборвал, как бы встряхнулся весь и поспешно отер глаза платком…

– Ну и довольно, – проговорил он твердо, – обещаю тебе, что ни ты, никто не услышит от меня слова об этом, пока я совершеннолетним не буду, чтобы никто не имел права попрекнуть меня ребячеством… A там… там как Бог мне повелит, так я и поступлю!..

Он усмехнулся, протянул руку сестре:

– Так, Маша, ты довольна?

Она глубоко вздохнула:

– «Довольна»… не знаю: но, мне кажется, другого нельзя от тебя и требовать пока, – ответила она не сейчас. – Ну и прощай!.. Поздно, ты, верно, скоро спать ляжешь?

– Да, одиннадцать, лягу, сейчас.

Она коснулась его лба своими свежими губами:

– Ложись и постарайся не видать твоих тех снов… – проговорила она ему на ухо звеневшим глубокою печалью голосом.

Вася довел ее до двери, опустил голову на грудь и медленными шагами подошел к ближайшему, освобожденному уже от своей зимней рамы окну. Он растворил его на обе половинки и жадно потянул грудью струю широко ворвавшегося извне свежего весеннего воздуха… Месячная ночь, мягкая и теплая, стояла над землей, вся проникнутая торжеством и тайною; в неизмеримых пространствах неба бледными точками сверкали алмазные звезды, миры неисчислимые, как пески морские…

Вася долго и недвижно вглядывался в эту ночь, в эти неизмеримо далекие звезды. Его уносил неудержимый молитвенный восторг… «О свете тихий безсмертнаго Отца Небеснаго, – шептали бессознательно уста его, – о Христе Спасе, Сыне Божий…»

Стихи из «Иоанна Дамаскина» Толстого, которого он знал наизусть, так и ворвались ему в память, в душу, в эту минуту:

«О, мой Господь, моя надежда,

Моя и сила, и покров, —

начал он уже громко, —

Тебе хочу я все мышленья,

Тебе всех мыслей благодать,

И думы дня, и ночи бденья,

И сердца каждое биенье,

И душу всю мою отдать!..»

И новые отрадные, блаженные слезы заструились по нежному лицу его.

XV

В это же время в пятнадцати верстах от Всесвятского, в низеньком, закопченном зальце усадьбы, принадлежавшей давно знакомому моим читателям Степану Акимовичу Троженкову, сидели сам хозяин и полчаса тому назад прибывший к нему гость.

Это был еще молодой человек, весьма невзрачного и мрачного вида, коренастый и сутулый, одетый в поношенное пальто, из-под которого, охватывая тесно его красновато-бурую, мясистую шею, выглядывал косой ворот грязной ситцевой рубахи, и в высоких сапогах поверх брюк. Выбритая, по-видимому, за несколько дней борода успела уже опять отрасти рыжеватою щетиной волос колючих и жестких, как и волосы на голове, очевидно одновременно с бородою остриженные под гребень. Небольшие, узкие глазки, как бы неохотно подымавшиеся на говорившего с ним из-под нависших над ними бровей, бегали по сторонам с выражением какой-то чуткой, стоявшей вечно настороже подозрительности.

Хозяин в свою очередь с едва скрываемою досадой и внутренним волнением поглядывал на своего гостя. Господин этот, что говорится, как снег на голову упал к нему в дом, – в эту маленькую залу, служившую ему столовой, где он только что расположился чай пить в одиночестве. Вошел нежданно из сада в отворенную туда дверь, спросил, кланяясь и не снимая фуражки с головы, такой-то ли он, «Троженков Степан Акимыч», и, получив утвердительный ответ, протянул ему вытащенную из кармана визитную карточку, a сам угрюмо и устало опустился на стул, насупротив хозяина и, не ожидая его приглашения:

– Налейте-ка мне стакан, смерть пить хочется, – проговорил он.

Хозяина видимо покоробила такая нежданная бесцеремонность. Он молча и насупившись передвинул через стол гостю уже налитый им для себя стакан, взглянул небрежно на переданную им карточку…

На ней стояли имя, отчество и фамилия одного его, Троженкова, московского знакомого и приписка рукой этого последнего: «Очень прошу передать подателю сего следующее с вас за сделанные мною по вашим поручениям в Москве покупки, счета по которым вам мною пересланы». Приписка заканчивалась крючком в виде росчерка, имевшим, по-видимому, некое особое значение, так как устремившиеся на него глаза Степана Акимовича как-то усиленно заморгали, и карточка слегка задрожала в державшей ее руке его.

– Вы в Москве… проездом были? – спросил он гостя каким-то неопределенным тоном.

– Был в Москве, да! – уронил тот, не понимая или не желая понять то именно, что его спрашивали.

– Как нашли вы Степана Михайловича? Здоров он?

– Должно быть.

– Вы с ним давно знакомы?

– Не видал никогда.

– Как же так?..

Троженков кивнул недоумело на карточку, которую все еще держал в руке.

– Одна личность мне от него передала… Насчет подлинности не сомневайтесь, – как бы счел нужным заметить гость.

– Я и не думаю… – промямлил, не договаривая, хозяин, оглянулся кругом и спросил: – вы ко мне тут садом прошли; a экипаж же ваш где остался? я колес не слыхал.

– И слышать не могли: пехтурой добрался.

– Со станции?

– С полустанка ***.

– Восемнадцать верст! – изумленно вырвалось у Троженкова.

Тот только плечом вздернул.

– С утра, стало, маршировали?..

И, не дождавшись ответа:

– Осмелюсь спросить имя и отчество ваше, – молвил, искательно улыбаясь, Степан Акимович, – так, знаете, неловко в разговоре, когда не знаешь…

– Зовут меня Лев Гурьевич, по фамилии Бобруйский… Соответствующий сему и паспорт имею при себе, – прибавил он, с каким-то дерзким вызовом на лице глядя на своего собеседника.

Тот как-то растерянно ухмыльнулся:

– Паспорт, да, конечно, ввиду полиции… Вы из Петербурга собственно? – спросил он вдруг.

Называвший себя Бобруйским качнул утвердительно головой:

– Состою студентом в Технологическом институте.

– Тз-з-к, – протянул Троженков и примолвил, – пошла там теперь травля на молодежь, а?

Бобруйский скривил губы в презрительную усмешку:

– Известно, с перепуга мероприятия потребовались…

Троженков ухмыльнулся опять:

– Как же, как же, читали, бессменных дворников завели, нумера на фонарях чтобы горели; генерал-губернаторов по провинциям разогнали, добрым людям жить мешать…

Он повел еще раз осторожно взглядом кругом, наклонился через стол к гостю и выговорил коротко и спешно:

– А не выгорело, а?

Тот так и вонзился в него своими пронзительными глазками:

– Вы что же, радуетесь, небось? – пропустил он сквозь стиснувшиеся зубы.

Троженков оторопел на миг:

– Может вы и ошибаетесь, – пробормотал он.

– A коли так, то пословицу знаете?..

– Какую?

– Прошлого поминаем, грядущего чаем.

Степан Акимович качнул недоверчиво головой вверх:

– Не выгорит и вперед, так я полагаю, – промолвил он унылым тоном.

– Кто же это вам сказал? – горячо возразил Бобруйский, весь приходя в движение.

– Да уж так, извините, что обещают синицы море зажечь, a в результате нет ничего, шиш выходит, с позволения сказать.

«Технолог» с такою злобною страстностью воззрился теперь на говорившего, что у того дрожь даже пробежала по телу:

– A моральное действие, а террор напустили на всю Россию – это вы ни во что считаете? Вся Европа знает теперь о силе русской революционной партии и что русскому правительству приходится с нею считаться как равному с равным.

– «Партия», конечно, – произнес вдумчиво Степан Акимович, – да революции-то, согласитесь, нигде пока не видать.

Слова эти произвели видимо известное впечатление на его собеседника:

– Известно, – промычал он как бы про себя, – как если одним выносить все на плечах, a остальные по норам прятаться будут.

Троженков заговорил мягким, вкрадчивым голосом:

– A как же прикажете им быть, вот этим самым, что «по норам», как говорите вы, прячутся? Для чего ж им дарма в петлю лезть, когда они настоящего пред собой не видят. Действительно, и много, может даже очень много таких, которые понимают и готовы (он видимо не находил надлежащаго выражения)… готовы на дело… Да веры у них полной нету: не видят еще ничего положительного… Потому, сами согласитесь, чего по сю пору добилась «партия»? Смело, отважно, что говорить! в Харькове губернатора уложили, в Киеве барона жандармского на тот свет спровадили, – да толк-то какой из того вышел? героев перехватали, в острог посадили, тем все и покончилось… Теперь опять в Петербурге: пустили молодца с револьвером, выпустил пять пуль, ни одною не попал, вздернут опять на виселицу, тем все и покончится… На что же после того, сами скажите, надеяться можно настоящим манером?..

– Так что ж вы этим глаза-то колете!.. Ну, промахнулся, стрелять не умел, болван… Так разве с ним и мир кончился?.. Не он, так другой, не сегодня, завтра… – бормотал, обрываясь и захлебываясь, молодой человек, весь видимо кипя охватившею его злостью. – Ну, a коли бы попал он в цель и поднялся бы затем бунт в народе…

– В народе! – перебил его Троженков (его самого теперь повело от злости, произнося это слово). – Что такое наш народ, мужик?.. Разве это человек есть? Баран это, вол безмозглый, скотина неразумная! Разве может он понять телячьими мозгами своими, что люди ему про свободу говорят! Как если довести его до бунта, так он всякого сюртушника, всякого чисто одетого человека резать почнет…

Бобруйский нежданно осклабился, как бы чем-то обрадованный, и прошипел:

– Этого самого и требуется.

Троженков изумленно воззрился ему в лицо:

– Так он ведь таким манером ни одного интеллигентного человека не оставит в живых в России?..

– Коли не из наших, так туда и дорога! – фыркнул на это тот.

– Так как же в том случае овец от козлищ отличишь?

– Там видно будет, – отрезал как ножом Бобруйский.

У Степана Акимовича пробежали опять по спине мурашки; он опустил глаза и поглядел чрез очки уже совсем оробевшим взором на своего собеседника:

– Что же потом? – спросил он еле слышно.

– Известно что – анархия!

И Бобруйский презрительно покосился на него: как, мол, ты самых простых вещей не понимаешь!..

Степан Акимович примолк на миг, кашлянул…

– Так как же «анархия», – начал он опять, – ведь то только на время может годиться, a к устройству какому-нибудь должно же прийти; без устройства никогда еще люди не жили.

– «Устройство», – повторил как бы машинально Бобруйский, – коли нужно оно, сама жизнь покажет, a нам, революционной партии то есть, – поспешил он поправиться, – до него дела нет. Ее дело – разрушение, разрушение, понимаете вы!

Он вдруг поднялся, вскочил с места, выпрямился, словно вырос; в расширившихся глазах загорелось внезапно какое-то дикое, беспощадное вдохновение:

– Легальные, как ваш Мурзин, как вы, – понимаем мы вас, насквозь видим, не надуете! – рассчитывают руками партии жар загрести в свою пользу: пусть, мол, она черную работу сделает, a мы плоды от нее пожнем… Так этому не бывать! Мы вам камня на камне не оставим, из чего бы вам было здание свое строить… не дадим вам!.. Все уничтожим, спалим, разобьем! – глухим, сдавленным голосом восклицал он. – Прогнил старый мир до мозга костей своих, мы снесем его с лица земли, на то отдаем свою энергию, силы, жизнь, и мы победим, победим, победим…

Он оборвал вдруг, как бы уже бессильный говорить далее; губы его, руки поводило судорогами; накипь злобных чувств, испытанных неудач, жажды мщения и чаемого торжества словно заливала его до края. Он был страшен, и Степан Акимович, съежась всем телом на своем стуле, чувствовал, как леденели у него оконечности, и опущенные глаза не смели оторваться от какого-то пятна на полу, на которое устремлены были они.

Но Бобруйский сел опять, передохнул и неожиданно спокойным голосом спросил:

– Ну-с, так насчет денег как же?

– Каких денег? – растерянно пробормотал Троженков.

– A по карточке-то, – коротко объяснил тот.

– Ах да… Степан Михайлович просит передать, что я остался ему должен по покупкам моим в Москве… Только я сумму не припомню…

Бобруйский чуть-чуть ухмыльнулся:

– Я помню: четыреста.

– Что-с?

– Четыреста рублей пожалуйте!

Степан Акимович даже в лице изменился.

– Четыреста рублей!.. Этого быть не может!.. У меня их нет, ей-Богу, нет, – проговорил он тут же, встретившись взглядом с устремленными на него свирепыми, показалось ему, глазами гостя, – время у нас теперь рабочее настало, только выдавай, a о получке раньше осени и думать нечего.

– Очень досадно, – невозмутимо промолвил его собеседник, – в таком случае, извините, я буду принужден сидеть у вас тут, пока не добуду средств двинуться далее.

Он сунул руку в карман панталон, вытащил оттуда несколько мелких монет и кинул их на стол:

– С этими куда поедешь?

– A вам далеко нужно? – спросил Троженков.

– Далеко, – кивнул утвердительно тот.

Троженков смущенно почесал себе за ухом:

– Сто могу предложить… Последние, ей-Богу!..

– Четыреста, ни копейки меньше.

– Коли нету у меня, нету! – уверял, чуть не плача, Степан Акимович.

– Как знаете! Ждать мне, значит, у вас надо.

– Чего это ждать?

– Сказано мне так в Москве, что, на случай у вас не окажется, вышлют мне с одною особой, которая должна приехать в ваши места.

– Куда ж именно-то? Уезд у нас велик…

Бобруйский не сейчас ответил:

– Тут есть от вас поблизости село одно Юрьево, Буйносово тож…

– Знаю…

– Так вот туда.

– Кто же такой, что за личность?

– Знакомая одна Степана Михайловича… Вам, впрочем, это должно быть совершенно безразлично, – грубым тоном ответил гость.

Троженков съежился весь опять и задвигался на своем сиденье:

– Конечно, конечно, мало ли у него знакомых… И скоро должна она быть?

– Не знаю.

– Так она, может, и долго не будет? – озабоченно промолвил Степан Акимович.

– Может и долго, – со злорадною насмешливостью подтвердил Бобруйский. – А боязно вам, а, – тем же тоном спросил он, – что засяду я у вас невесть на сколько времени?

– Чего же мне бояться, я… – начал было, приободрясь, Троженков, но тут же смолк и побледнел, напрягая ухо к донесшемуся до него в эту минуту сквозь открытое окно шуму колес какого-то экипажа. – Тсс!..

– Едут… Кто? – спросил, прислушиваясь тоже, чуть-чуть дрогнувшим голосом гость.

– Темно и далеко еще, не видать, – отвечал хозяин, подбегая к окну и выставляя наружу голову, – знакомые одни тут мои хотели быть: может они.

– Кто такие?

– Владельцы тут здешние… Один из Петербурга, впрочем, граф новоиспеченный, – не слыхали? – Снядецкий-Лупандин по фамилии; другой – Свищов, по всей Москве известный – знаете, может?

– Не вожжаюсь я с вашими графами! – отрезал на это сердито Бобруйский, и тут же: – a как не они? – прошептал он.

Степан Акимович не отвечал.

– Я тут по пути к вам места замечал: речка у вас вся камышом заросла… В случае чего, забиться туда, сам черт не сыщет… Разве выдадите, – промолвил он с засверкавшим еще раз грозным пламенем в глазах, – так ведь вам в таком случае месяца не прожить, – хихикнул он в заключение.

– Они, они! – радостно воскликнул в ответ на эти слова Степан Акимович, поспешно возвращаясь от окна к столу. – Тарантас свой узнаю, в нем они поехали… Никуда забиваться вам не треба; сидите, поужинаете в веселой компании… Да еще, может, добудем от них, что вам нужно для путешествия вашего, – говорил он, уже весело потирая руки.

– Как так? – спросил изумленно гость.

– A вот…

И Троженков торопливо изложил ему план некоего образа действий, о приведении коего в исполнение читатель узнает из следующей главы.

XVI

Колеса новоприбывших грохотали уже под самыми окнами. Хозяин выбежал встречать их на крыльцо. Свищов первый выскочил из экипажа.

– Готовь ужинать на троих гостей! – с хохотом возгласил он. – Tres faciunt collegium^1, кроме нас двух с графом привез тебе третьего, – и он указал на Острометова, вылезавшего из своей следовавшей за тарантасом кареты. – Степан Гаврилович Острометов, Степан Акимович Троженков, – разводил он театрально руками, представляя их друг другу, – два Степана, два стакана, достойные чокаться на дружеской пирушке…

Edite, bibite, collegiales,

Post multa saecula

Pocula nulla^2,

запел он громким и хриплым голосом, надрываясь от смеха и похлопывая тяжелою как пудовая гиря дланью по спине то одного, то другого представленных им друг другу лиц.

– Очень рад, очень рад! – повторял хозяин, пожимая кругом руки.

– О нем до тебя, наверно, вести дошли, – продолжал расписывать Свищов, указывая на Острометова, – Степа Говорилов, душа-человек, миллионер, поэт, музыкант, балетоман, на все руки хват.

Вот этаких людей бы сечь-то,

И приговаривать: писать, писать, писать^3!..

– Ну полно тебе, голубчик, полно! – прерывал его с притворною скромностью Степа, весь пыжась между тем от удовольствия, которое причиняли ему эти шутовские похвалы.

Граф в то же время, изображая на лице своем вид грансеньора, удостаивающего своим присутствием любительский спектакль в «буржуазном» доме и вспоминая, «как очаровательно при таких оказиях умел держать себя» его бывший начальник и вечный образец граф Паванов, снисходительно и тонко усмехался одним кончиком губ.

– В комнаты пожалуйте, господа, – приглашал хозяин, – свеженько еще на дворе… А у меня, – прибавил он, понижая голос, – приезжий тут один сидит.

– Кто такой? – вопросил граф, чуть-чуть морщась, но все с тем же намерением грансеньорской снисходительности в интонации голоса.

– Рекомендованный мне из Москвы Степаном Михайловичем Мурзиным…

– Три Степана, три стакана!.. – запел, прерывая его с новым хохотом, Свищов.

– Степан Михайлович Мурзин, одно из светил русской науки, – многодумно качнул головой Степа, вспомнив кстати о занятиях своих «египтологией».

– Да-с… Так вот он самый прислал мне письмо с этим молодым человеком… Специалист по техническим знаниям, а я мельницу думаю перестраивать, так вот… Пожалуйте, господа, пожалуйте! – не договорил Троженков, пропуская гостей своих из передней в залу.

– Лев Гурьевич Бобруйский, – представил его хозяин новым гостям своим и назвал их поименно тоже.

Граф, не подавая руки, повел поощрительно головой в сторону «специалиста по техническим занятиям»: не стесняйтесь, мол, тем, что видите пред собою такое лицо, как я. Свищов подозрительно прищурился, выводя, очевидно, свое какое-то особенное заключение из мрачной наружности того же «специалиста».

Тот со своей стороны отвечал на поклон их небрежным, чтобы не сказать грубым, движением головы.

– Ну что, позабавились у нашего магната? – поспешил заговорить Троженков, обращаясь к графу.

– Очень приятно было, очень, – отвечал тот, – почтенная семья и барский дом в настоящем смысле слова.

– От вонючей свечки старого помещичьего плантаторства последний огарок догорает, вот так вернее могли бы сказать! – злобно хихикнул на это «московский браво».

– Странное сравнение!

И граф с недовольным видом высоко приподнял плечи.

– Нет, ваше сиятельство, нет, это в точности так, господин этот деспотизмом старых предрассудков своих и реакционерством имеет самое пагубное влияние на весь здешний околоток; настоящий враг прогресса…

– Насчет нашего проекта – полнейшее фиаско, – сказал Свищов, значительно взглянув на хозяина, – в содействии своем отказал наотрез: сахар свой он и по шоссе повезет, a на общий интерес ему наплевать.

– Потому гражданин великий! – язвительно прошипел Троженков: – от него другого и ожидать нельзя было.

– Это насчет чего же? – спросил Петр Капитонович.

– Железная дорога предполагается, имеющая принести неисчислимые пользы всему краю, но от которой не ожидает для себя личной выгоды наш генерал, значит, и не треба ее!..

Граф насторожил ухо:

– Железная дорога!.. И генерал Троекуров на нее не согласен? Удивляюсь!.. В наш просвещенный век каждая новая линия есть, так сказать, новый проводник цивилизации… Я со своей стороны, господа, имею честь состоять ныне в числе крупных землевладельцев здешней местности и готов всегда… Так что если бы вам по этому делу нужна была, так сказать, рука в Петербурге…

– Сильнейшею располагаем уже там, сильнейшею, – и Свищов замигал обоими глазами, – согласие от здешнего генерала требовалось единственно pro forma; обойдемся и без него отлично.

– Я предложил, a там как вам угодно будет, – сказал на это граф, видимо уколотый тем, что его «рука в Петербурге» оставлялась без внимания.

Свищов со свойственною ему фамильярностью потрепал его по плечу:

– Спасибо нам скажете, что не почитаем нужным воспользоватся в настоящее время протекцией вашего сиятельства, не желая мешать на первых порах дружеству вашему с нашим магнатом… Планам вашим препятствовать не хотим, поймите деликатность! – добавил он, понижая голос до шепота и лукаво подмигивая…

Петр Капитонович покраснел даже:

– Какие планы, я вас не понимаю? – досадливо пробормотал он.

– Ну, ну, сиятельный, не притворяйтесь!.. Ведь и ты туда же, Степа? – обратился он к Острометову.

– Что я?

– Насчет культа красоты генеральской дочки, Марии Борисовны… Губа-то у тебя не дура, брат, почитаю обязанным сознаться. Тициановых красавиц напоминает барышня, да и деньжищ немалую толику отвалит в приданое ей папаша. Таких невест в России много ли!..

Степа в свою очередь изобразил недовольство на своем, сияющем обыкновенно как медный таз, лице.

– У тебя всегда дурацкие шутки!..

Но Свищов продолжал гаерничать, как говорится, «вовсю».

– А ну-ка, ну-ка, поклянись графу, что не питаешь злокозненного намерения стать ему поперек дороги?

– Милостивый государь, позвольте, – воскликнул, выходя из себя, Петр Капитонович, между тем как Степа растерянно хлопал глазами, не зная, обижаться ему или радоваться мальчишеской выходке старого нахала. Хозяин счел нужным вмешаться.

– Не обращайте внимания, господа, – закивал он на Свищова, – не может человек без того, зуда известный, школьник и на шестом десятке, какой был студентом…

– Я полагаю, надо знать, с кем шутить можно, – величественно отрезал на это Петр Капитонович. «И черт меня понес сюда ехать!», проносилось у него в голове.

– Ну, а насчет кормления что же? – спрашивал тем временем Свищов, как бы ничего не слыхав и не замечая.

И он побежал навстречу слуге, входившему в эту минуту в комнату с грудой тарелок и столовых приборов.

Компания уселась за стол.

– Вина тащи больше, Федька, вина! – командовал «московский браво».

– Неважное оно у меня, в городе нашем лядащем купленное, – извинялся Степан Акимович, – a вот насчет вишневки, – молвил он, направляясь к одному из окон, на котором стояло несколько засмоленных бутылок этого напитка, – могу рекомендовать; настоящая наша хохлацкая, с пид Пивтавы, запеканка.

– Давай, давай ее сюда, отличная штука!.. A старка[78] есть?

– И старка найдется, – смеялся Степан Акимович, отправляясь к шкафу и доставая оттуда новую бутылку.

– Восхитительно, упоительно! – запел диаконским басом Степа Острометов, ужасно, видимо, старавшийся изображать из себя в эту минуту лихого малого.

Старка действительно оказалась отличною. Через десять минут от нее не оставалось ни капли.

Федька между тем внес, с трудом держа в руках, и уставил на стол блюдо с огромным куском жареной говядины.

– À la française, messieurs^4, я буду резать, – заголосил Свищов, вооружаясь большим кухонным ножом, – давайте ваши тарелки; побольше или поменьше – говори каждый! Вам побольше, разумеется? – с бесцеремонным смехом спросил он Бобруйского, не проронившего ни единого слова до этой поры и прислушивавшегося к речам этих незнакомых ему людей с нескрываемым выражением глубокого к ним презрения в прищуренном взгляде и судорожно подергивавшихся губах.

– Побольше действительно, – ответил тот совершенно спокойно, – a только вы-то из чего заключили?

– Да уж вижу, зубы у вас такие, – объяснил Свищов не смущаясь.

– Какие ж у меня зубы, по-вашему?

– Известно, волчьи, – расхохотался он во всю мочь.

«Специалиста» словно обухом пришибли эти слова в первое мгновение. Он смолк, заметно побледнел и повел только на нахала взглядом, от которого тому стало неожиданно жутко.

Лицо его тотчас же приятно осклабилось, и голос зазвучал как бы искательно:

– Вы давно из Петербурга?

– Недавно! – отрезал Бобруйский, принимаясь уписывать свою порцию.

– Что у вас там делается, что делается в Петербурге! – поспешил заговорить хозяин, обращаясь к графу.

– A что?

– Помилуйте, жить покойно никому не дают: что ночь, то у одного, то у другого обыски производят, в III Отделение таскают; интеллигентное юношество под власть дворников отдали…

Свищов закивал утвердительно головой:

– У нас, известно, никогда и ни в чем меры не знают.

Граф Снядецкий-Лупандин счел нужным протестовать:

– Вы согласитесь, однако, господа, – произнес он внушительно, – что после того, что произошло в день 2 апреля, правительство не могло не прибегнуть к некоторым исключительным, так сказать, мероприятиям…

– Положим, – возразил с напускною горячностью Троженков, – оно может там себе распоряжаться для самоограждения, употреблять своих агентов на разоблачение крамолы, как строчат себе известные московские публицисты, – ядовито пропустил он, – но оно, позвольте вам сказать, не имеет никакого права лишать массу граждан законных гарантий свободы, a учащуюся молодежь даже крова и хлеба… Тем более что и крамолы никакой нет… Какой-нибудь одиночный случай!.. A остальное одна выдумка жандармов и шпионов того же правительства.

– Я полагаю, вы ошибаетесь, – заговорил опять граф с кислою усмешкой (ему казалось, что он в эту минуту как бы представлял собою в некоторой мере это «правительство»), – правительство в данном случае менее всего виновато: у нас есть партия… к счастию немногочисленная… почитающая себя plus royaliste que le roi^5, как говорится, и которая науськивает его в своих газетах на всякое стеснение свободы. Но настоящие наши государственные люди – я, смею сказать, близок ко многим из них, – примолвил он с самоуверенною скромностью, – эти люди исполнены самых либеральных намерений и горячо отстаивают во всех случаях тот освободительный дух, которым проникнуты, так сказать, все благодетельные реформы нашего царствования… У меня даже недавно был по поводу этого самого очень интересный разговор в клубе. Играли мы: генерал-адъютант Лупов, александровский кавалер, шталмейстер князь Шастунов, граф Наташанцев, директор департамента, и я… И Наташанцев прекрасно тут сказал: «Я, – говорит, – прослужил почти всю жизнь на дипломатических постах, знаю Европу вдоль и поперек, и скажу вам, messieurs, что, по своему демократическому духу, нет страны в мире, где свободные учреждения имели бы так много шансов пустить корни, как в России».

И Петр Капитонович с высокомерною уже улыбкой обвел взглядом своих собеседников: что, мол, можете вы после этого сказать?..

Но к некоторому его изумлению, ссылка его на авторитет такого лица, как граф Наташанцев, «прослуживший почти всю жизнь в Европе», не произвела ожидаемого им действия.

– Ваши графы могут ворочать себе языком, сколько им угодно, – буркнул, жуя говядину свою во всю щеку, Бобруйский, – a настоящее-то положение таково, что после тех «мероприятий», о которых вы говорили, интеллигентной молодежи в Петербурге чуть не стадом всем приходится бежать оттуда, либо с голоду помирать.

– Отчего же «с голоду»? – спросил Петр Капитонович, чувствуя новый укол от резкого тона, с каким произнесены были эти слова. – Я не понимаю…

– Само собой что не понимаете: играете в клубе, жалованья, может, несколько тысяч получаете, так где же вам это знать! A как если бы вы потрудили себя поглядеть на те конуры и углы, в которых заставляет нужда жить русскую молодежь… да когда еще и из таких хлевов гонит его вон хозяйка от страха полиции, да если еще он не стипендиат, a кормится единственно от уроков, и ему теперь в них отказывают ради того, что он студент, a на студента теперь, благодаря правительству вашему, хуже чем на уличного мошенника смотрят, так вы вот это мозгами своими сообразите!..

«Невозможный тон, невозможный!» – говорил себе граф Снядецкий-Лупандин, чувствуя себя совсем уже не в обществе своих «перов».

– Я, конечно, не стану с вами спорить, так как вам, надо полагать, это по собственному опыту известно… – начал было с видимым намерением язвительности он…

Но Свищов не дал ему продолжать.

– Нет, ваше сиятельство, нет, – заговорил он как бы примирительно, – против этого возражения нет. Положение нашей учащейся молодежи ужасно, это факт. Правительство обязано обеспечить всеми средствами ее существование, a оно, напротив, теснит ее всячески и возбуждает, и удивляется еще потом, что видит в ней себе врага.

– Именно так, именно, – подтвердил Троженков, – a эти последние стеснения уж ни на что не похожи…

Он кашлянул и как бы скользнул взглядом в сторону Бобруйского:

– Молодым людям действительно приходится теперь умирать с голоду, и если бы, к счастию, общество само не поняло, что оно обязано прийти им на помощь…

Свищов прижмурился и зорко воззрился в него:

– Каким манером? – коротко спросил он.

– В Петербурге и в Москве открыта в пользу их подписка.

«Московский браво» беззвучно повел губами. «Эксплоатация сейчас в ход пойдет!» – тотчас же сообразила его сметливая голова.

– Негласная, разумеется? – сказал он чуть-чуть насмешливо. – Иначе, само собой, полиция не дозволила бы.

Степан Акимович кивнул головой вниз:

– Само собой!.. И прекрасно идет, – примолвил он, – вот спроси их, – указал он на Бобруйского.

– Несколько тысяч уж собрано, – кивнул тот утвердительно в свою очередь.

– Господа, запеканочки повторительно! – возгласил хозяин, раскупоривая вторую бутылку и разливая ее по стаканам гостей своих. – Добрая запеканка, а?

– В голову бьет уж очень, – отозвался граф.

Степа Острометов взглянул на него с пренебрежительною улыбкой и, не отрывая от губ, опорожнил стакан свой до дна.

– Вы, видно, в Петербурге одну дамскую малагу или люнельчик^6 привыкли пить, – проговорил он, молодцевато стукнув донышком стакана по столу.

– Почему вы так думаете, милостивый государь? – тотчас же и огрызся на это Петр Капитонович.

– Господа, позвольте два слова, – торжественно вымолвил в эту минуту хозяин, – мы здесь в дружеской компании, между людьми равно интеллигентными и имеющими, смею доложить, право вполне доверять гражданским чувствам друг друга. Я полагаю поэтому, что никто из нас сора из избы не вынесет.

– 7-Pardieu, – воскликнул Степа, наполовину уже готовый, – on est gentilhomme, ou on ne l’est pas-7!

– Ha какой предмет интродукция? – захохотал «московский браво».

– К тому говорю, господа, – пояснил Троженков, – что в лице Льва Гурьевича Бобруйского имею честь вам представить доверенное лицо комитета, образовавшегося для сбора по всей России пожертвований на пользу нашей дорогой интеллигентной молодежи, изнемогающей под двойным гнетом нужды и преследований правительства…

– Бррраво! – крикнул Степа.

– Я не сомневаюсь, господа, – продолжал Троженков, – что каждый порядочный человек, каждый, можно сказать, либеральный ум поймет, какое значение имеет эта молодежь для всего будущего России…

– Понимаем! – рявкнул опять Острометов.

– В ее стремлениях, в ее неодолимой никакими препятствиями энергии мы видим залог будущей свободы страны нашей, – страны, которая до сих пор умела заслужить себе единственно название «большой Федоры», и только при осуществлении того, к чему общими усилиями своими стремится эта молодежь, может добыть себе право на то, чтоб уважающие себя люди назвали ее своим отечеством.

– Каков Демосфен^8, каков! – покатывался уже со смеху Свищов. – Острея, ядовитости-то сколько.

– Итак, прежде всего предлагаю вам всем равно священный тост, господа, – выговорил со слезами умиления в горле оратор, – за нашу дорогую молодежь!

– Урра! – повторил Степа, топая ногами и стуча ножом по своей тарелке.

Третья бутылка запеканки разлита была по стаканам.

Свищов потянулся через стол со своим стаканом к Бобруйскому:

– Старое студентство в лице моем приветствует молодое в лице вашем. Vivat academia et pereat^9… да погибнет то есть все, что стоит на пути его преградой к прогрессу и свободе, да погибнет, да, урра!..

– A вы что же, ваше сиятельство, не прихлебываете? – обратился хозяин к графу. – Смею думать, что тост мой находит полное сочувствие и в вашем, могу сказать, просвещенном чувстве?

– Конечно… помилуйте… молодежь… Это, как вы изволите справедливо говорить, единственная наша надежда… Я всегда рад… – бормотал несвязно Петр Капитонович, у которого начинало двоиться в глазах.

– Рад бы в рай, да грехи не пускают; на цуфуски^10 свои не надеетесь, должно быть? – захихикал Степа, вливая себе залпом в горло третий стакан полтавской наливки.

– Что хотите вы этим сказать, милостивый государь? – обернулся к нему красный, как рак, Петр Капитонович.

Но хозяин прервал их опять новою речью:

– При таком очевидном у всех нас единодушии, господа, я считаю вполне уместным в настоящую минуту обратиться к вам с приглашением выразить, так сказать, вещественными доказательствами невещественные отношения ваши к нашей дорогой молодой интеллигенции. Да будет здесь предстоящий Лев Гурьевич Бобруйский живым очевидцем и свидетелем нашего общего к ней душевного расположения и сочувствия к неправедно претерпеваемым ею мукам!.. Вот моя лепта, господа! – заключил он, вытаскивая из кармана бумажник, вынул из него радужную ассигнацию и кинул ее на стол.

– Урра!.. Бери все! – завопил Степа Острометов, швыряя в свою очередь портфель свой на стол. – Двести… триста… не знаю, сколько, все бери… на молодежь!

Троженков потянул к себе бумажник и принялся считать вложенные в него деньги:

– Двести семьдесят три рубля…

– Еще вот на, бери! – гоготал Степа, запуская пальцы в кармашек жилета и выкидывая оттуда несколько мелких монет. – И еще дам… Что нужно?.. Мне наплевать, я боярин… Для молодежи… я сам, сам… А вы что же? – уставился он вдруг пьяными глазами на Петра Капитоновича. – Или только что графом прозываетесь, а в кармане фюить, ветер свищет?..

Тот даже с места вскочил. Губы его дрожали.

– Милостивый государь, – заговорил он, задыхаясь от волнения, – я не могу вам дозволить вашего дерзкого обращения со мной и приглашаю вас извиниться, а иначе…

– А ну-ка, ну-ка, что «иначе»-то? Или думаете, я вас испугался?..

– Вы пьяны, и потому разговаривать с вами в эту минуту я считаю лишним, а когда придете в себя… – граф не договорил и только плеча приподнял.

– Ну и что же… ну и приду, и все равно… Из Петербурга граф… Эка невидаль!.. А вы пока выкладывайте… на молодежь… выкладывайте! – не унимался расходившийся Степа.

– Во хмелю вельми задорен юнец… – хохотал в свою очередь Свищов, которому эта грубая сцена доставляла видимо большое удовольствие, – не обращайте внимания, граф!..

Петр Капитонович весь обратился в величественность:

– Я, признаюсь вам, жил всегда в таком обществе, где люди умеют себя иначе держать и отвечают за свои поступки, – подчеркнул он веско.

«Московский браво» придал немедленно серьезное выражение своей физиономии:

– На этот счет будьте покойны, – прошептал он, наклоняясь к нему, – его можно будет заставить дать вам надлежащее удовлетворение.

– Вы полагаете? – пробормотал граф Снядецкий-Лупандин, глядя на него уже несколько растерянно.

– Убежден… и даже очень рад буду, что вы дадите ему хороший урок, – подтвердил Свищов тем же серьезным тоном…

– А вы вываливайте, вываливайте-ка из кошеля, господин граф петербургский; нечего с соседом шептаться! – повторял тем временем Степа, еле уже шевеля языком и хлопая пятерней по скатерти. – На молодежь!.. На нашу до-доро-гую моло-дежь…

– Позвольте без ваших советов! – отрезал Петр Капитонович и, обращаясь к Бобруйскому, с тем же глубоко презрительным выражением в чертах безобразного лица безмолвно внимавшему происходившей пред ним стычке: – Я со своей стороны, – как бы покровительственно усмехнулся он, – весьма рад внести и свою доброхотную лепту на предмет, столь достойный общественной поддержки, как тот, который… на который вы уполномочены собирать… Сколько прикажете?

– Какая ж «доброхотная лепта», коли выспрашиваете! – фыркнул на это тот.

– Вашему сиятельству, – поторопился вмешаться опять хозяин, – по званию уже вашему, смею думать, никак не приличествует жертвовать в меньшем объеме, чем такому, например, пролетарию, как я, – выговорил он с кисло-сладкою улыбкой.

– Извольте-с! – героически сдерживая прорывавшуюся у него изнутри досаду, усмехнулся в свою очередь граф, вынимая из бумажника сторублевую бумажку. – У вас что же, сборная книжка есть, записываются? – как бы небрежно спросил он опять Бобруйского.

– В данном случае книжка немыслима, ваше сиятельство, помилуйте! – заспешил еще раз ответить за того Троженков. – Собирается без ведома и как бы даже в виде протеста против правительства. Если бы жандармерия каким-нибудь случаем напала на такую книжку, могли бы выйти самые великие неприятности для всех почтенных лиц, у коих имена прочли бы в ней голубые шпионы те…

– Совершенно верно, я этого оботоятельства не принял во внимание, – согласился немедленно Петр Капитонович, ужаснувшись даже в душе при мысли, что «голубые шпионы» могли бы прочесть его графское имя в такой книжке.

– Мы на веру, ваше сиятельство, на веру! – глухо засмеялся Степан Акимович, собирая в пачку лежавшие на столе ассигнации и передавая их Бобруйскому. – Извольте получить, Лев Гурьевич.

Тот сгреб деньги в комок и сунул их за пазуху без дальнейшего разговора.

– Ну, a ты, брат, что же не присоединяешься? – обратился хозяин к Свищову с заметно для того лукавым оттенком в шутливом тоне вопроса.

– С удовольствием, с удовольствием… еще бы! – «Le général Suichef» погрузил руку в карман панталон и вытащил оттуда две красненькие… Он взглянул на них как бы с удивлением, усмехнулся и дернул плечом.

– Как на смех, захватил с собою сегодня такую малость, что не смею предложить… A потому сделай мне одолжение, caro amico^11, внеси за меня такие же сто рублей… Возвращу при первом свидании.

Троженков повел на него чуть не бешеным взглядом, но нашел силу сохранить отчасти спокойный вид.

– Хорошо, – промолвил он скороговоркой.

– Так пожалуйте!

И Бобруйский, глядя на него во все глаза, протянул тут же к нему руку за деньгами.

Свищов закусил себе губу до боли, чтобы не расхохотаться во всю глотку: до того забавен был для него отчаянный вид Степана Акимовича, попавшегося в собственную ловушку. «Я, брат, бывалый, не надуешь, камуфлеты сам умею подпускать», – говорил он себе, мысленно торжествуя, между тем как Троженков дрожащими пальцами перебирал мелкие ассигнации в вынутом им собственном портфеле и отсчитывал из них нужную сумму под неотступно устремленным на него взглядом Бобруйского.

– Я полагаю, однако, пора и по домам, – сказал, поднимаясь в то же время с места, граф Снядецкий-Лупандин, – светает.

Розовое сияние ранней весенней зари брезжило действительно уже в окна.

– И точно пора, – подтвердил «московский браво», быстро подымаясь тоже (ему никак не хотелось дать случай Троженкову для какого-нибудь «объяснения» с ним наедине). – Вам отсюда близко, верст пять всего, a мне восвояси целых пятнадцать тащиться, так я уж у вас переночую, – объявил он графу с обычною своею бесцеремонностью.

– Сделайте милость, – пропустил сквозь зубы тот.

– All right^12!.. Едемте!.. Федька, вели тарантас подавать!.. Ласковому хозяину за хлеб-соль и дружбу спасибо в пояс, a за запеканку до полу, – шумно заявлял Свищов, ухватывая руку Степана Акимовича и стискивая его холодные, вырывавшиеся от него пальцы.

– Свищов, друг сердечный, тараканчик запечный, – застонал вдруг плачущим голосом, покачиваясь на своем стуле, Степа Острометов, – на кого ты оставляешь меня, сироту!

– Не оставлю, брат, не оставлю, – хохотал тот в ответ, – упакую тебя в карету и отправлю в Борисово поклажеобразно.

– Merci, mon ami!.. Ты… Я тебя люблю, потому ты, брат, шельма, умный… всякого об… оборудуешь… Я своих тех дураков, в шею, a тебя нет, потому я… боярин… Я этого петербургского графа… Я раздавлю!

И Степа хватил кулаком по столу так, что все на нем зазвенело и закачалось.

– За что ж это вы, помилуйте, посуду мою бьете! – вскликнул грубо Троженков, все сильнее и сильнее разгоравшаяся досада которого как бы искала только случая вырваться наружу.

– Федька, – крикнул Свищов в свою очередь, – a помоги ты мне его поднять!..

– Извините… я заплачу, за все заплачу, мне наплевать, я… бо… боярин! – лепетал Степа, бессмысленно мотая рукой по воздуху.

Свищов и Федька подхватили его под мышки с обеих сторон и вывели на крыльцо.

XVII

Проводив гостей и пожав в последний раз на крыльце руку графа (он старался не глядеть в то же время на Свищова), Степан Акимович вернулся в столовую, где Бобруйский, сидя все так же за столом, затягивался дымом папироски, пуская его затем тонкими, длинными струйками в воздух. Маленькие глазки его следили за ними, прищурившись и помаргивая.

– А ловок приятель ваш, ловок! – заговорил он, насмешливо глядя на угрюмо вытянутую физиономию хозяина. – Огрел вас на сто рублей-то, а?.. Старая жила, видать!

– Рокамболь^1, – читали вы роман французский? – так вот он самый и есть Рокамболь, надувало и разбойник! – воскликнул тот с таким забавным взрывом не остывшей еще досады на Свищова, что на лице «технолога» пробежала невольная усмешка. Но он тотчас же принял свой прежний мрачный вид.

– А убеждений каких человек? – коротко спросил он.

– Каких хотите! – фыркнул в ответ Степан Акимович.

– Либерал из постепеновцев? – презрительно уронил на это гость.

– Враль, скажите, из самых первых!

Бобруйский поморщился.

– В случае, если б о сегодняшнем у вас тут в окрестности болтать стали, не сбрехнет он чего… ненужного? – подчеркнул он слегка.

– Н-нет, – возразил Степан Акимович, – насчет этого опасаться нечего. Во-первых, потому для него выгоды в том нет. Верхнее чутье у человека есть: времятечение какое теперь – добре тоже понимает и что не известно еще, чья возьмет; так для чего ему на гибель, может, обрекать себя?.. А второе, нужен я ему, черту, в здешнем месте. Вели мы с ним оппозицию против магнатской партии нашей, в управу выбраны были даже, а теперь у нас опять другое дело в виду…

– А что он вас огрел сейчас, так это вам поделом! – неожиданно перебил его собеседник.

– Чего так? – пробормотал он недоумело.

– Положено с вас четыреста рублей получить, а вы от скаредности своей большой ста рублями полагали отделаться, а что остальные за себя дураков со стороны заставите заплатить… Так ведь это напрасно, скажу я вам.

– Что напрасно?

– А так что триста рублей все равно с вас взыщутся.

Степан Акимыч даже в лице переменился:

– За что же так? Вам требовалось четыреста целкашей, получили пятьсот без малого, чего вам еще больше?

– Так то сверх абонемента, а свою дань вы своим чередом внести должны… Не нравится, а? – злорадно взглянул Бобруйский на растерянный вид своего собеседника. – А пословицу знаете: взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Троженков как бы встряхнулся вдруг:

– Позвольте вам заметить, что я ни за что не брался и ни к чему в сущности не обязан…

– Ну, вы это объясняйте там себе Мурзину, или кому знаете… А только вот что я вам скажу-с: попадись к нам кто хоть кончиком волоска, так не уйдет он от нас и до конца века, – протянул Бобруйский таким тоном, от которого у Троженкова руки и ноги похолодели. Он безмолвно опустил голову.

Выражение какого-то торжества сверкнуло в глазах Бобруйского.

– Да, – сказал он, как бы вспомнив вдруг, – а кто этот «магнат», о котором у вас тут речь шла с гостями вашими? Недолюбливаете вы его с приятелем, а?

Губы дрогнули у Троженкова:

– Вот кого бы с корнем вырывать надо, так это таких эксплуататоров и ретроградов, – прохрипел он, – никому и ничему порядочному ходу не дает человек, сидит как паук в своей резиденции, паутиною своей весь уезд опутал, да и почитай всю губернию барству своему подчинил. Сам никуда, а губернаторы и власти к нему как к мощам прикладываться ездят.

– Что ж он, важный очень?

– Троекуров; первым себя аристократом по всей Империи почитает. В Петербурге самые первые люди ему нипочем…

– И богатство большое?

– Кабы не ограбил он меня, с сумой теперича бы ходил, – ответил на это Троженков, и зубы его скрипнули от старой, не остывшей с летами злости.

– Как так «ограбил» он вас? – спросил изумленно гость.

– А так, что законы у нас уж такие мудрые в России!

И Степан Акимович махнул рукой отчаянным движением.

– А теперь заместо чем у меня, у него тысяч полтораста, а не то и все двести доходу будет; завод один чего стоит!

– Завод?

– Да, сахарный, первый по всему краю здешнему.

– А место-то самое как называется?

– Имение то есть, его, генерала нашего?

– Да.

– Село Всесвятское.

– Далеко отсюда?

– Верст пятнадцать будет.

– В какой стороне?

– Тут сейчас от околицы моей вправо взять, на Блиново, а там первый встречный мальчишка укажет… Да вам на что это?

– А, может, я и понаведаюсь в те места, – как бы небрежно уронил Бобруйский.

– Берегитесь! – воскликнул Стапан Акимович.

– Чего это? Шлагбаумы у него разве по дорогам стоят? Без визы, как на заграничных паспортах, в царство его не пускают?

– Да для чего вам туда надо?

Тэт встряхнул насмешливо плечами:

– Любопытен я очень…

– Я говорю, – промямлил Степан Акимович, – на случай, если бы вам вздумалось…

– Что «вздумалось»?

– Остаться там как-нибудь… на время…

– А может, и останусь, – ухмыльнулся тот.

– Берегитесь! – повторил Троженков. – Много тому лет назад, до Каракозова еще дело было, – ввернул он шепотом, – был тут один, родственник ему даже по жене приходился, Овцыным звали его, из первых еще, знаете, деятелей… Так его этот самый генерал наш…

– Жандармам выдал?

И глаза Бобруйскаго сверкнули.

– Сам распорядился, – качнул отрицательно головой Троженков.

– Как так?..

– А так, что избил его нагайкой в кровь… Говорю вам, зверь, особь допотопная!.. Хорошо его в ту пору отработал за это Герцен в своем «Колоколе», я ему тогда корреспонденции отсюда посылал, да все ж ничего из того не вышло! – скорбно вздохнул Степан Акимович.

– Ну, меня не изобьет; я его как курицу одною рукой задушу, – пропустил на это сквозь зубы Бобруйский, машинально сдвигая пальцы этой своей, испещренной канатоподобными жилами, руки.

– Как знаете, a только, по-моему, бесполезно будет. Сильные у него здесь корни запущены.

– А сами же вы говорите: «вырвать» их надо? – заметил будто уже шутливо Бобруйский.

– Так – то так, а знаете, не промахнуться чтобы…

– Спрос не беда, увидим!.. Вот что, – сказал он, помолчав с минуту, – коли кто-нибудь из ваших этих, что были сейчас, спросит невзначай про меня, так вы так говорите, что выписывали вы меня из Москвы насчет вашей мельницы, да дорого я с вас за нее запросил: вы меня и отпустили, а я на родину свою, в Воронежскую губернию, на другой же день, сегодня, значит, и уехал. Поняли?

– Чего ж не понять!.. А как если кто из них «невзначай» же вас во Всесвятском встретит, знакомые они все там, а граф этот и тот мозгляк, что от запеканки от моей нагрузился допьяна, так те, слышали? – на генеральской дочке свататься, окромя того, вздумали, – таскаться, стало быть, туда будут, может, не один раз на неделе.

– А ну их к черту!.. Не захочу, не встречусь! – презрительно отрезал на это Бобруйский.

Степан Акимович поглядел на него теперь словно уже с некоторым благоговением:

– Отважные, как посмотрю я на вас: к волку в пасть прямо лезете!

Слова эти, по-видимому, пришлись по вкусу того, к кому они относились. Он снисходительно повел губами:

– А как если тут даже отваги никакой нет, а расчет простой?

– Расчет?..

– Да. Если, например, кого-нибудь полиция по городу ищет, а он в это время у полицеймейстера на чердаке сидит; так сколько у него шансов будет против того, кто в иное какое место вздумал бы спрятаться?..

– А ищут? – внезапно воскликнул на это Степан Акимович, переменяясь в лице.

Собеседник его, не отвечая, только прищурился на него.

– Спать пора, – проговорил он, зевнув, – тут что ли можно? – указал он на узенький и низкий угольный диван деревенского изделия, составлявший вместе с обеденным столом и дюжиной венских стульев всю мебель зальца, в котором они находились.

– Можно и здесь, – пробормотал хозяин, – я вам сейчас достлать велю.

– Не нужно, я так… Подушку, коли лишняя есть, одолжите!

И Бобруйский, видимо с трудом двигая ноги от усталости, потащился с места к дивану и протянулся на нем во всю длину, закинув руки за затылок.

– Вот и подушка, – молвил Троженков, бегавший за нею в свою спальню.

– Отлично!..

Бобруйский сунул ее себе под голову, повернулся лицом к стенке и тут же захрапел.

Степан Акимович в глубоком раздумье долго и недвижно стоял над ним, покачал затем головой, глухо вздохнул и осторожно на цыпочках выбрался из комнаты в свою опочивальню.

Но заснуть он долго не мог и тревожно переворачивался на своей постели до седьмого часа утра. Усталость взяла свое, однако: он заснул тяжелым сном, полным каких-то лихорадочных сновидений, и проснулся к полудню весь в поту.

Пред ним стоял со стаканом чая на жестяном подносе слуга его, все так же, несмотря на его чуть не пятидесятилетний уже возраст, сохранявший имя «Федьки», под которым познакомились мы с ним впервые в доме незабвенного Елпидифора Павловича Акулина[79].

– Заспалися же вы сегодня, страх, – говорил он, – уже не недужится ли вам, даже подумал.

– A гостю подал? – спросил Степан Акимович, перенося стакан с подноса на стоявший подле постели стол, уложенный всякими бумагами и счетами. Федька качнул головой:

– И помину их нету, гостя-то вашего.

– Как нету?

– A так что ушли… Сам я еще подняться не успел, a уж их и след простыл. Как пришел, так и ушел – моментально, значит, – широко осклабился Федька, произнося с видимым удовольствием словцо, вычитанное им в газетах, которые он поглощал с каким-то остервенением.

Хозяин вдумчивым взглядом уставился ему в лицо, прикусил губу и как бы бессознательно проговорил:

– Давай одеваться, да пегого вели в тележку запречь!..

Он проездил целый день по соседним с его усадьбами деревням, где держал кабаки, учитывая своих кабатчиков и собирая с них выручку, – он доводил их при этом до изнеможения, до кровавого пота придирчивостью своею и подозрительностью – и вернулся домой, пообедав по пути на каком-то постоялом дворе, к заходу солнца.

Въезжая к себе во двор, он увидел на нем отпряженный тарантас свой, данный им накануне для поездки во Всесвятское графу Снядецкому-Лупандину и Свищову и в котором же они уехали от него утром в имение графа. Кучер Степана Акимовича водил тут же по двору выпряженных из него, слегка взмыленных лошадей.

– Гнал-то чего тройку? – крикнул он на него гневно.

– Моя вина – я гнал, – раздался в ответ с крылца голос вышедшего из дома на стук его экипажа «московского браво», – обнять тебя спешил, – объяснял он со своим трескучим хохотом.

– Благодарю, не ожидал! – язвительно пропустил Троженков и даже руками развел.

– Ну, ну, вертай гнев свой назад, как говорится у вас по-хохлацки, да ступай скорее сюда, – продолжал смеяться тот, – такою трагикомедией угощу тебя, что скажешь спасибо.

Он подскочил к тележке, приподнял и стащил с нее высохшего как мумия под старость Степана Акимовича своими мускулистыми руками и облобызал с силой в пергаментные его щеки:

– Вот так лучше, – кричал он, не давая тому времени выговорить слова и увлекая его за собою в знакомую уже нам столовую, – жду тебя не дождусь.

– Чего вам еще треба? – отрезал все так же серчливо хозяин.

– Ну, чего губы надул! Сам меня на сто рублей подцепить хотел, когда знаешь, в каких я в настоящую минуту тонких нахожусь, это дружба по-твоему называется? А съесть меня готов теперь, что я из того вывернулся с обычною мне дипломатическою ловкостью, – лукаво подмигнул нахал и примолвил успокоительно, – верну их тебе, верну, будь покоен!

– Отдашь, не брешешь? – вскликнул Троженков, жадно впиваясь в него глазами.

– Будь покоен: из первых прибылей нашего дела отсчитаю радужную тебе в возврат…

Он опустился разом на стул, зорко глянул в свою очередь в глаза собеседнику своему и, понижая голос до шепота:

– A теперь говори настоящее: на что подписка-то эта собирается?

– На что? – повторил, морщась, тот. – Слышал, кажется…

Свищов покачал головой.

– Смотри, – проговорил он с расстановкой, – чтобы чего не вышло!

– Да ты что полагаешь?..

– Ничего ne полагаю и полагать не хочу… a залезать в чертово болото не советую…

Он примолк на миг, повел как бы машинально взглядом кругом комнаты:

– Федька говорит, он еще спозаранку ушел, этот твой…

– Ушел, – глухо отзвался Степан Акимович.

– Hélas, elle a fui comme une ombre,

En me disant: je re-e-viens^2…

запел «le général Suichef».

– Куда? – кинул он вопрос, прерывая себя на полутакте.

– Не знаю.

– Назад будет?

– Для чего ему назад быть! В Воронежскую губернию, на родину свою, говорил, ехать хочет… Не сговорилися мы насчет мельницы…

– A ты его «насчет мельницы» выписывал? – насмешливо повторил «московский браво».

– A то на что еще? – уже словно обиженно возгласил Троженков. – На три постава хочу строить, настоящую, со всеми приспособлениями современной техники. Просил Мурзина выслать мне специалиста… Да такую цену заломил, черт… С тем мы и рассталися.

– Ну, как там знаешь! Коли не вернется, хорошо; a коли б совсем не являлся, и того лучше было бы… A теперь я тебе вот о чем… Лошадей твоих я заездил, a тарантас опять возьму у тебя, и пошли ты сейчас Федьку нанять мне лошадей на деревне. Выпью у тебя чаю и сейчас же марш!..

– Куда?

– К Острометову.

– Что ты у него позабыл?

Свищов вытащил из кармана письмо, запечатанное красным сургучом, с изображением на нем крупного герба под графскою короной, и протянул его приятелю.

– Щожъ се таке?

– Благородный вызов на барьер, – комическим пафосом проговорил Свищов.

– Это граф твой вызывает?

– Он самый.

– Того телю упитанного?

– Ты сказал!

– От-то дурень! За что так?

– При тебе ведь поругались вчера, слышал…

– Так тот же пьян был. Чего с пьяного спрашивать?

– А гонор графский на что же есть! Я ему объяснил, что этого так оставить нельзя.

Степан Акимович пытливо глянул в лицо говорившему:

– Нашто это тебе, объясни мне, прошу!

Свищов ткнул себя пальцем в лоб:

– Соображения высшего порядка, многоуважаемый.

– Должны они, значит, на поединок выходить после этого? – спросил чрез миг опять Троженков.

– Никогда, – ответил серьезнейшим тоном его собеседник, между тем как все черты его подергивало от пронимавшего его все так же смеха.

– Извинения тот просить будет, полагаешь?

– Никак. Приедет, напротив того, тебя в секунданты к себе просить.

Степан Акимович испуганно замахал руками.

– Не пойду, ну его совсем.

– Глупо! Когда говорю я тебе, что ничего из этого не выйдет, комедия одна.

– Выгода же какая ж из того будет, не дойду я до того никак!

– А вот какая: во-первых, выходить они на барьер не выйдут, а разговор об этом такой пустим, что до Москвы и до самого Петербурга дойдет, постараться можно… В газеты коррепонденцию с места такого рода пустим, что вся, мол, история вышла из соперничества двух противников, претендующих равно на руку дочери одного известного здешнего сахарозаводчика и аристократа… Понял теперь?

И Свищов подмигнул с торжествующим выражением на лице.

На лице его слушателя выразилось в свою очередь удовольствие:

– Штука сия добрая есть! Нашему магнату не понравится…

– Так даже не понравится, что как узнает он об этом, то велит своим лакеям рыцарей наших за порог к себе не пускать.

– Так ведь ты же сам повез к нему сего твоего графа? – возразил на это изумленным тоном Степан Акимович.

– Повез!.. Мало того, – примолвил, похваляясь, Свищов, – так даже навинтил я его, что у него теперь из головы не вышибить, что должен он непременно присвататься к Троекуровой дочери.

– Как он теперь свататься будет, коли ты сам так устроить хотишь, чтобы тот его к себе не пускал?

– На то и веду, чтобы так вышло.

– Не разумею, хоть убей!

И Троженков недоумело пожал плечами.

«Московский браво» поглядел на него с видом сожаления:

– Эх, как посмотрю на тебя, умен ты, да не совсем. Так слушай! Приехал этот господин сюда из Питера в надежде чрез дворянские выборы карьеру себе сделать. Графство себе какое-то ледащее добыл, именье наследовал порядочное, от природы туп: в силу всего этого аристократом себя почитает.

– Так! – подтвердил Степан Акимович.

– В башке его, значит, первым делом сложилось, что должен он здесь войти в знакомство и дружбу с такими же аристократами, каким почитает он себя сам, и, разумеется, первым нумером является тут Троекуров, он о нем еще в Петербурге слышал. На железной дороге, как ехали мы с ним сюда, подробно меня расспрашивал, что и как, и что непременно хочет быть у него. «Вы, мол, с ним знакомы?» – «Знаком». – «Можете меня представить?» – «С удовольствием». И действительно, я с удовольствием, и насчет тоже женитьбы его с барышней такую пену ему сбил… Потому все равно, он не чрез меня, так чрез предводителя, или сам поехал бы просто, «представился бы». И, разумеется, обратился бы сейчас в послушного сателлита, безвольно вращающегося вокруг того же генеральского солнца. В магнатском лагере было бы лишь одним голосом больше… А мы на него расчет свой должны вести.

– Какой расчет?

– А такой, что чем больше надеется он теперь на дружбу и даже родство с Троекуровым, тем злее станет он на него, когда ему там дверь пред носом захлопнут. Понял?

– Понял! А опосля что?

– «А опосля», – передразнил его Свищов, – он натурально душою и телом перекинется со злости к нашей партии.

– Добре! А там что?

– А там то, что мы его в предводители выберем.

– И выберем, и будь ты в этом благонадежен.

Глаза так и загорелись у Свищова: старик Юшков за дряхлостью лет, может, и сам откажется, а может, и не доживет до новых выборов. А если и захочет опять баллотироваться, так тут железная дорога наша ему поперек дороги ляжет.

– И он на нее не согласен? – спросил живо Троженков.

– Разумеется; с генералом одна душа у них, как всегда. Тот так прямо при нем мне и сказал: «Мы с Павлом Григорьевичем, говорит, и на сей раз, вероятно, во мнении не разойдемся». А олух старый головой кивает: «Само собою», – говорит.

– Оппозиция, значит, полная нам будет?

– На их же шею… А потому, понимешь, половина их партии, коли еще не более, перейдет в этом вопросе на нашу сторону. Кто себе враг, а тут один дурак не поймет, что выгоду может себе, почитай, каждый выкроить из такого дела, где миллионы потекут в губернии. Кого прямо заинтересовать можно, а кто на доставках будет рассчитывать пользу себе получить: кирпич, камни, шпалы, стройка будок и станций, продовольствие рабочих, продажа вина… Кабаков что ты одних новых по линии поставишь, многоуважаемый! – воскликнул он с новым смехом, ударяя в порыве восторга приятеля своего по плечу с такою силой, что тот даже вскрикнул:

– А ну тебя, сиволапого! – и принялся тереть плечо ладонью. – Выгоду, конечно, каждый свою понять должен, – подтвердил он по некотором молчании, – и они могут действительно на выборах в меньшинстве остаться.

– А как когда мы им представим человека нового, петербургского камергера… Да и самый этот титул, что конечно, говорю опять, гроша в сущности не стоит, а на уездную-то массу все же эффект он свой произведет… А как еще шепнуть ловко, что он-де нарочно прислан сюда из Петербурга известною особой, – подчеркнул таинственным тоном Свищов, – которой ни в чем отказа не может быть, чтобы добиться для формы заявления земства насчет этой дороги… Так если всю эту обстановку устроить надлежащим образом, можем мы их сломить, как ты полагаешь?

Он говорил спешно, обрывисто, с лихорадочным оживлением, весь словно приподнятый накипью назревшего в нем интрижного замысла.

Троженков, видимо разожженный горячностью речей приятеля, покачивался на своем стуле, раздумывая и соображая:

– Д-да, – выговорил он наконец, – может пройти, может… Выберут в предводители, чтоб он на земском собрании председал по этому самому вопросу… Даже скромным большинством пройти может, – как бы уже про себя промолвил он чрез миг, потирая себе руки нервным движением.

– То-то же, дошел, наконец, своим умом! Ну, а теперь посылай скорее лошадей мне нанять; хочу еще сегодня поднести картель другу моему Степе Говорилову.

– В ночь приедешь; спать уж он будет.

– А я его с постели подниму: пусть терзается от страха смертного! – злорадно отозвался на это «московский браво».

XVIII

Пошла стряпня, рукава встряхня!

Пословица.

Троженков ошибался: Степа Острометов еще не спал, когда под крыльцо его деревенского дома подъехал, еле-еле дотащившись до него на скверных крестьянских лошаденках, Свищов.

Степа, в халате, всклоченный, с помятою еще после вчерашней попойки физиономией, ужинал или, вернее, обедал, так как поднялся с постели часу в девятом вечера, в своем кабинете, в компании некоего соседа своего и приятеля, «отставного унтер-офицера из дворян» (таких немало развелось в наши дни), по фамилии Плеханова, малого лет двадцати пяти, с красненьким как яблочко, безбородым личиком и румяными губками рта, похожего на пуговку. Пред ними лежали на тарелках обглоданные остатки только что поконченных цыплят и стояла на три четверти уже пустая бутылка мадеры.

– Свищура, друже сердечный, здорово! – радостно вскликнул Степа, увидав входящего. – Откуда ты? От хохла твоего?.. Ну, накатил он меня, брат, запеканкой своею! И добрая же была она, покойница! – хрипло загоготал он. – Ты такой, Плеша, в жисть не пивал, – обратился он к своему компаньону, – да и не по силишке тебе! На что уж я питух, – молодцевато крякнул он, – да и то с ног сшибло.

Свищов тем временем опустился на стул, уткнулся глазами в пол и принялся обеими руками крутить зуавские усы свои с таким мрачным видом, что Острометов удивленно поглядел на него:

– Что молчишь, устал, питаться хочешь? Я велю сейчас… Эй, человек, – кликнул он слугу, – прибор, и подавай, что там есть.

– Я к вам, – как бы не почитая нужным отвечать на такие суетные вопросы, проговорил гробовым голосом Свищов, – я к вам от графа Петра Капитоновича Снядецкого-Лупандина.

– Это ты, значит, к нему после вчерашнего поехал… Я ведь, брат, ничего не помню, – примолвил все с тою же самодовольною молодцеватостью Степа, махнув рукой.

– От которого я уполномочен передать вам письмо, – продолжал тот, как бы опять пропуская сказанное мимо ушей.

– Письмо?

У Степы как-то вдруг екнуло сердце от этого странного, официального тона человека, с которым он состоял в обычной ему «амикошонской» дружбе.

Тот вынул конверт из кармана, поднялся с места, передал его Острометову, кивнул при этом коротким холодно-учтивым поклоном и, усевшись, принялся опять все так же мрачно крутить усы свои.

Степа задрожавшими пальцами сорвал обложку письма… Пред ним смутно пронеслось представление о чем-то происшедшем между ним и тем, кто писал ему теперь, но что именно произошло, он никак этого не мог восстановить в своей памяти.

Письмо, писанное по-французски (оно от слова до слова продиктовано было Петру Капитоновичу Свищовым), гласило между тем следующее:

«Милостивый государь, – ваше невыразимое поведение (Votre inqualifiable conduite) относительно меня вчера за ужином у господина Троженкова (monsieur de Trojenkof) ставит меня в неизбежную необходимость просить у вас удовлетворения, которое приличествует благорожденным людям (qui est d’usage entre gens bien nés), a потому покорнейше прошу вас поручить избранному вами лицу уговориться об условиях имеющей быть между нами встречи с подателем сего, господином Свищовым (monsieur de Svistchof), сделавшим мне честь принять на себя звание моего секунданта».

Это было, как говорится, коротко и ясно… Слишком ясно! Роковые строки запылали в глазах Степы Говорилова в виде огненной надписи, начертанной невидимыми перстами на стене пиршеской залы царя Валтасара. Почтовый листок выпал у него из рук.

– Что это… что я ему сделал? – пролепетал он, меняясь в лице.

– Это вы должны сами знать, – произнес Свищов на глубочайших басовых нотах своего голоса.

– Ничего не знаю… Не помню, Христос мне свидетель! – принялся креститься обеими руками «потомок бояр Острометовых».

– Вы позволили себе, при трех свидетелях, – тщательно подчеркнул тот, – наговорить графу таких дерзостей, которые могут быть омыты только кровью одного из вас.

– Да я был пьян, до положения риз пьян, сам ты видел, – принялся в волнении колотить себя кулаком в грудь Степа, в вящее убеждение посланца от своего врага, – ты, пожалуйста, друг мой, объясни ему это, образумь… Что ж в самом деле, из-за такой глупости… Я могу даже написать ему, ты только помоги мне изложить получше…

– Вы забываете, кажется, – произнес с высшим достоинством «московский браво», – что я состою секундантом, a в настоящую минуту и представителем вашего противника, и что вы поэтому не имеете никакого права рассчитывать на какие-либо приятельские услуги с моей стороны. Тем более что никаких ни устных, ни письменных объяснений от вас граф принимать не намерен; он так меня и просил вам передать.

– Чего ж он хочет? – взвизгнул отчаянным голосом Степа Говорилов.

– Крови, я вам сказал, – пробасил Свищов, закусывая губу до боли, чтобы не разразиться хохотом удовольствия, которое доставляло ему зрелище террора, напущенного им на свою жертву. – И полагаю, что для вашей ре-пу-тации, – протянул он, – лучше будет отложить всякие такие объяснения в сторону и приступить прямо к делу.

«К делу», – повторил растерянно Степа, бессознательно разводя руками.

– Да… Иначе доверитель мой и я сам можем подумать, что вы только на оскорбление храбры.

Слова эти внезапно словно хлыстом хлестнули по больному тщеславию Степы. Побледневшее лицо его заалело мгновенно выступившею на нем краской. Он повел быстрым взглядом на говорившего и на кругленькое личико Плеханова, безмолвно, с наивным любопытством в ребяческих чертах внимавшего непонятному для него наполовину разговору, и поднял голову с очевидным намерением показать себя со своей стороны на высоте положения. Ему достало даже силы вызвать на уста что-то вроде небрежной улыбки, которая, по его мнению, как нельзя более приличествовала в данном случае «настоящему джентльмену»:

– Что же, – театрально проговорил он вместе с тем, – если вашему графу непременно требуется кровь, я для его удовольствия могу пролить мою.

– Или его, – докторально добавил «le général Suichef», – в честном бою шансы противников совершенно одинаковы.

– Как случится… Хотя его крови я нисколько не жажду, – ответил на это Острометов, и с такою по-видимому спокойною твердостью, что вражий посланец как бы с недоумением покосился на него: не ошибся ли я, мол, в расчете на его трусость?

– Нам остается, значит, приступить к обсуждению условий дуэли… Имеете ли вы в виду секунданта?

– Секунданта?.. Да вот друг мой, Ахилл Аггеевич Плеханов, позвольте вас познакомить… Плеша, ты не откажешься быть моим секундантом… на поле чести, – сказал Степа, стараясь придать этим словам тот же небрежно-шутливый тон; но шутливости, ниже небрежности на этот раз не вышло, и в голосе его зазвучала какая-то детски жалобная нота.

– Имеете ли вы опытность в подобного рода делах? – спросил Свищов, глядя исподлобья на «Плешу» суровым взглядом и медленно покручивая «грозный ус».

– Я в военной службе был, зарядить пистолет и стрелять, все это могу, – скороговоркой, видимо польщенный и обрадованный предстоявшею ему ролью, поспешил отрапортовать тот.

Свищов поднялся, покачался на каблуках, все так же сурово поглядывая на него из-под нахмуренных бровей.

– Так пройдемте в другую комнату, – решил он и наставительно прибавил, – секунданты всегда отдельно, без посредства противников, совещаются и определяют условия.

– Мне известно! – утвердительно закивал, словно весь сияя от восхищения, «отставной унтер-офицер».

– Захватите свечку, там темно! – скомандовал Свищов, направляясь в другую комнату.

Плеханов торопливо схватил один из двух шандалов, стоявших на столе, и, высоко подымая его над головой, поспешил за ним.

Степа остался один.

Ему хотелось подняться, пройтись по комнате, «размять ноги». Но эти ноги, он чувствовал, были холодны и недвижны, как ледяная глыба; руки дрожали, вся кровь приливала к сердцу, и оно мучительно, невыносимо билось у него в груди. A пред внутренними очами, in the mind’s еуе, по выражению Гамлета, – пробегали картины одна другой страшнее… Вот он стоит на полянке в лесу… Заря, птички поют, утренние лучи играют и трепещут по распускающимся листьям берез, и так мирно кругом, таким счастьем и довольством дышит эта нарождающаяся жизнь весны… A против него, о ужас! стоит «петербургский граф» со своим желтым «чиновничьим лицом» и наводит на него пистолет, – какой-то длинный, ужасно длинный пистолет, по ярко-гладкому стволу которого искрится ослепительная струйка света, и от нее он, Степа, не может оторвать глаз своих… A Свищов рядом, в нескольких шагах, накручивая ус на палец, считает каким-то медленным, роковым, беспощадным голосом: «Раз, два, три!..» Дым, выстрел, что-то толкнуло его в грудь… Он падает и слышит, как бы в самой глубине уха своего слышит испуганный крик Плеханова: «Прямо в сердце, наповал, убит!», и все это так живо представлялось ему, так реально, чуть не осязательно… Недаром высшею волей Неба дана была Степе артистическая натура.

Ледяная дрожь пробегала по всему его телу… Он уставил локти на стол и уронил в ладони лицо, по которому ручьем внезапно полились из его глаз жгучие, неотразимые слезы…

Но вот, как-то вдруг нежданно, слезы иссякли, лицо отделилось от рук, Степа каким-то приободренным и как бы вопросительным взглядом прищурился на дальний, полуисчезавший во мраке угол просторной комнаты – и в кончиках губ его заиграло что-то похожее на лукавую улыбку.

– Эй! – кликнул он. – Кто там?

Из передней на зов этот вышел полусонный слуга.

– Чего прикажете?

– Осветить, что это за темь здесь! Лампу зажги и принеси сюда!

Голос Степы звучал теперь властно и повелительно, как у человека, стоявшего в полном обладании своего я… Он пододвинул к себе одинокую свечу, остававшуюся на столе, закурил о пламя ее папироску и, откинувшись в спинку своего седалища, принялся пускать кольца дыма вверх, в совершенно уже терпеливом теперь ожидании окончания переговоров секундантов.

Слуга внес зажженную лампу и поставил ее на стол.

– Хорошо, можешь удалиться, – уронил Степа.

«А вот они!» – сказал он себе с новым невольным биением сердца, услыхав шаги входивших из соседней комнаты в кабинет Свищова и Плеханова.

– Ну, чем же вы решили, господа? – спросил он, беззаботно затягиваясь и закидывая ногу одну на другую. – Считаю нужным сказать вам, cher monsieur Swistehof, – прибавил он с театральным жестом, – что я наперед согласен на все условия вашего графа, так как он, судя по его письму, почитает себя обиженным и ему поэтому предоставляется, по правилам дуэли, предлагать их.

– Мы уже все решили, Степа, все. Отлично будет! – заявил, радостно разводя руками, Плеханов. – Барьер на двадцать шагов; каждый из вас может пройти пять шагов вперед, a стрелять по сигналу… У меня и пистолеты есть, настоящие, кавалерийские, надо их только почистить отдать, заржавели очень, в кладовой они у меня, сыро там очень… Я в город для этого съезжу, там у меня охотник есть знакомый, Кондратий… Отлично будет все, Степа, отлично!

Степа слушал, глядя по сторонам и позевывая с видом человека, которому прежде всего смертельно спать хочется.

– Очень хорошо, – лениво произнес он, слегка потягиваясь.

«Да он, черт его возьми, совсем молодцом держится! – говорил себе Свищов, мрачно и безмолвно поглядывая на него в это время, – клялся я тому и божился, что струсит он непременно и будет на месте прощения у него просить, a тут, пожалуй, окажется, что тот со страха в Петербург удерет… Уж очень глупо выйдет в таком случае…»

– Нам остается поэтому решить только насчет времени и места, – сказал он громко.

– Когда угодно, исключая завтрашнего дня, – поспешно ответил Острометов, – вы понимаете, надо же иметь время сделать кое-какие распоряжения на случай… – он как бы не счел нужным договорить. – A затем когда вам угодно!

– Насчет места, – начал опять секундант графа Снядецкого-Лупандина, – я предложил бы для удобства противников среднее расстояние entre leurs résidences respectives^1, – ввернул он почему-то по-французски, – a именно, лесок в имении общего знакомого нашего Степана Акимовича Троженкова, будто самою природой устроенный для подобного рода приятного времяпрепровождения, – уже несколько игриво объяснил он.

– Мне все равно, – промолвил все с тем же джентльменским равнодушием Степа, – всякое место годится pour se couper la gorge^2, – щегольнул и он подходящею ad hoc^3 французскою фразой.

Свищов отвечал на это поклоном по всем правилам рыцарского обычая: апробую, мол, и хвалю. Разговаривать дальше было не о чем. Свищов кашлянул, поклонился еще раз:

– Мне остается затем, – проговорил он, выдерживая до конца принятую им на себя официальную роль, – пожелать вам доброй ночи и вернуться к пославшему меня, который уже решит окончательно, в какой именно день быть предстоящей между вами встрече. Я буду иметь честь, – обратился он к Плеханову, – известить вас об этом письменно никак не позднее завтрашнего вечера.

– Отлично, отлично будет! – блаженно заголосил тот. – Я рано утром съезжу в город к Кондратию с пистолетами и пуль у него возьму, и всего…

– Да, сделайте милость, это уж на вас возлагается; у графа никакого оружия нет, a у меня револьвер один, – с этим выходить в дуэли не полагается.

– Не полагается, – поспешил подтвердить «отставной унтер-офицер» с видом знатока, – как можно с револьвером! Смешно даже…

И он залился вдруг раскатистым, тоненьким смехом, похожим, впрочем, более на крысий писк, чем на настоящий человеческий смех.

– Итак, имею честь кланяться, господа! – сурово произнес «le général Suichef», как бы протестуя этим тоном против неприличной в такую минуту веселости.

Он кивнул присутствующим коротким кивком, повернулся и зашагал по направлению к передней, весьма недовольный в душе результатом своего бранного посольства.

– Вы могли бы переночевать у меня, – крикнул ему вслед хозяин дома, – a то что же вам ночью ехать.

– Позвольте на сей раз отклонить ваше гостеприимное предложение, – ответил на это с достоинством тот, – я уже имел случай заметить вам, что в настоящую минуту обязан забыть мои личные, как давнишнего знакомого вашего, отношения к вам… Sauf à les reprendre plus tard^4, если вам угодно будет, – милостиво заявил он в заключение и вышел на этой фразе с победным лицом в переднюю.

Плеханов выбежал провожать его в переднюю, но Степа не счел нужным сделать то же. Он остался сидеть на своем стуле, придав теперь лицу своему новое, печально-вдумчивое выражение, имевшее в его расчете произвести надлежащее впечатление на приятеля, так «неприлично», находил он, радовавшегося выпадавшей ему доле участия в предстоящей дуэли.

– Ну вот и устроили все отличнейшим образом, Степа, – заговорил, действительно будто ног под собою от удовольствия не чувствовал, «Плеша», возвращаясь в кабинет, – мы сейчас положили с этим господином, что мне нечего оставаться у тебя теперь ночевать, a непременно надо ехать скорее к себе, где у меня пистолеты, чтобы попасть утром рано-рано к Кондратью.

Вот пистолеты уж блеснули,

Гремит о шомпол молоток, —

вспомнил из Онегина Степа и ухмыльнулся трагическою усмешкой.

– Тебе это, кажется, большое удовольствие доставляет? – проговорил он с некоторою язвительностю.

– Что же, Степа, – возразил ему на это тот, осклабляясь в свою очередь широкою, счастливою улыбкой, – я очень рад действительно сослужить тебе службу… Ведь это весело, Степа, знаешь!

– Весело! – глухо, по-театральному, отозвался Острометов.

– Конечно, храбрость свою испытаешь… То есть нервы, хотел я сказать, потому что собственно храбрости никакой нет на свете, a только нервы; это нам физиология доказывает, – с профессорскою важностью пояснил Плеханов.

Степа даже с некоторым изумлением поглядел на него:

– Эх ты, Ахилл!.. A у самого тебя нервы есть или нет, как ты думаешь?

– A не знаю, право, не думал никогда… Кажется, нет, – добродушно рассмеялся он, – мне все равно.

– Все равно то есть, жить или умереть?

– Конечно… Нет, вот я тебе расскажу, случай был один, когда я служил в полку, – вспомнил вдруг «отставной унтер-офицер», – мы вот так вечером раз сидели на квартире у одного из наших вольноопределяющихся. Славный такой малый, звали его Пеструшкин, не бедный был и веселый такой, душа общества мы его все звали. И вот именно об этом самом, о храбрости, пошел у нас разговор. И кто-то тут сказал, что все же для каждого должна быть смерть хоть немножко страшна. А Пеструшкин говорит на это: «А вот я, – говорит, – ни чуточки ее не боюсь; скажи мне кто-нибудь хоть сейчас застрелиться, я так и сделаю»… А у нас был другой вольноопределяющийся, Шефельсон, из крещеных евреев, – и жид же, я тебе скажу, жид! – он и говорит Пеструшкину: «Так вы, может, застрелитесь от того, что у вас денег нет?» – и смеется, знаешь, так глупо… А Пеструшкин вынул из кармана конверт и вытащил из него деньги – он только утром получил с почты – триста рублей было: «Ошиблись, – говорит, – вот, видите». Жид и расхохотался: «Ну, – говорит, – теперь, значит, вы ни за что не застрелитесь». – «Пари?..»

– Это, то есть, кто же, жид предложил? – спросил Острометов, сильно заинтересованный рассказом.

– Нет, сам Пеструшкин это ему предлагает…

– Серьезно?

– А вот слушай! Сидит он себе, как теперь вижу, на стуле верхом, толстую папироску курит – сам он, знаешь, вертел всегда – и смеется. «Снимите, – говорит, – пожалуйста, со стены вот этот револьвер». Тот снял. «Заряженный?» – спрашивает. «Не могу сказать наверно, – говорит Пеструшкин, – я недавно из него стрелял, а все ли заряды выпустил, не помню; кажется, не все». «Так какое же вы пари предлагаете?» – спрашивает опять жид. «А такое, что я сейчас вложу револьвер в рот и буду держать курок на все шесть зарядов. Не выстрелит, деньги эти, – показывает, – ваши, а выстрелит – вы товарищам в память мою пирушку устройте и чтобы вина на ней было столько, сколько в кого влезет»… И жид этот, можешь себе представить, начал еще с ним тут торговаться, вынул двадцать пять рублей и говорит, что он больше «ни гроша не может пожертвовать на пари». А глаза у подлеца так и впились в деньги на столе. Пеструшкин вынул из пачки двадцатипятирублевую бумажку. «Ну вот, – говорит, – мои против ваших, а остальные все равно пусть идут компании на тризну по мне. Согласны?» – спрашивает. Жид даже вздрогнул: он, знаешь, рассчитывал на гешефт: держать двадцать пять против трехсот. «Что же, – говорит, – делать, согласен». Пеструшкин взял револьвер и сунул его себе в рот…

– И ему позволили? – воскликнул, весь даже побледнев, Степа.

– Кто?

– Да все вы… Сколько вас тут было?

– Человек шесть.

– Как же вы могли позволить… – не был он даже в силах договорить.

– A как же не дозволять было, когда человек хочет? Ведь это было бы же нарушение свободной воли человека, Степа, – самым убежденным тоном ответил на это Плеханов.

Степа рукой махнул:

– Ну, ну, продолжай!..

– Вот он положил его в рот и начал за курок дергать. Раз – ничего, другой – ничего, третий опять ничего… A жид, знаешь, стоит против него, даже лицо его все дергает. «Незаряженный», – говорит… Вдруг как грянет…

– Череп вдребезги? – договорил за него Степа, совершенно отчетливо, с переворачивавшим всю его внутренность ужасом воспроизводивший всю эту сцену в своем артистическом воображении.

– Да, знаешь, кровью его и мозгом так и обрызгало одного тут, грек у нас такой был, Психаки, который ближе к нему сидел… Так вот я к тому это рассказал, Степа, – заключил «Плеша», улыбаясь своею детски наивною улыбкой, – что разве это храбростью следует называть? Это просто у кого только нервы крепки.

Степа, уложив локти на стол, сидел, ухватившись руками за голову и закрыв глаза. Невозмутимое спокойствие приятеля производило на него какое-то подавляющее впечатление.

Так прошло несколько времени… Он поднял наконец голову и воззрился на своего собеседника, который между тем, все с тою же улыбкой на алых губах рта, похожего на пуговку, выбирал с неприбранных еще со стола тарелок с остатками ужина цыплячьи косточки и кидал их в широко открывавшуюся навстречу им пасть большого кудластаго тернёва Степы, вбежавшаго вслед за ним из передней.

– Эх ты, Ахилл! – промолвил еще раз Острометов с каким-то на этот раз странным оттенком не то удивления, не то зависти, – ты, пожалуй, готов при случае такую же штуку отмочить?

Тот беззаботно плечами пожал:

– Что же, Степа, конечно, если б я в таком же положении был… Пиль, Блек! – крикнул он, приловчаясь кинуть новую косточку так, чтоб она попала прямо в нос собаке.

– Да ведь тут какое же «положение», Плеша? Из-за чего, подумаешь, сделал эту глупость человек?

«Плеша» посмотрел на него как бы с удивлением:

– Да как же, Степа, ведь обидно, что какой-нибудь жид смеет говорить, что ты можешь застрелиться только потому, что у тебя денег нет.

«Степа Говорилов» не нашел ни единого слова ответить на такой резон. Но из разговора с приятелем он вынес окончательное убеждение, что «трагические речи», которые он было намерен был повести с ним относительно грозившей ему, мол, «гибели» на поединке с графом Снядецким-Лупандиным, были бы совершенно излишними. «Плеша» просто не понял бы их. «Ему, дураку, и в самом деле все равно, что жить, что умереть; а я…» – не договорил себе Степа и как-то высокомерно усмехнулся только.

– Вот что, Плеша, – сказал он после нового молчания, – ты оставайся у меня преспокойно ночевать, а завтра утром мы с тобой поедем к тебе; я возьму у тебя пистолеты и сам повезу в город к твоему Кондратию, ты мне только адрес скажи… Или даже, я думаю, можно будет там достать получше, чем твои: ведь твои, ты говоришь, старые очень, заржавленные: может быть, и совсем не годиться будут…

– Я уж об этом думал, Степа, – поспешил заявить тот, – в городе стоит пехотный баталион; у какого-нибудь офицера непременно, я думаю, найдутся пистолеты. Я отыщу, у всех перебываю, отличные достану, увидишь, отличные!..

– Я сам это все сделаю, – перебил его Острометов, – а ты должен оставаться.

– К чему же это, Степа! – визгнул Плеханов плаксивым голосом ребенка, у которого отбирают любимую игрушку.

– Ты должен ждать извещения от секунданта моего противника, разве не помнишь? Он тебе сказал, что ты должен ждать его никак не позднее завтра вечером: ты, следовательно, весь день должен ждать его. А то вдруг письмо еще до обеда придет, а тебя нет…

– Так ведь ты же вернешься из города до обеда?

– Конечно, но что-нибудь… непредвиденное может задержать меня… А ты должен сейчас же, немедля, ответить на то, что он напишет, что мы очень рады и будем на место в тот час, в какой они там в письме назначат… Ты понимаешь, Плеша, надо тут показать, что мы с тобой de vrais gentilshommes^5, – промолвил он, откидывая назад голову движением, исполненным всей той же неисправимой в нем театральности, и забывая при этом, что «Плеша», как говорится, «ни в зуб не знал» никакого иностранного диалекта.

Но не понятая им французская фраза произвела тем не менее решающий эффект на «отставного унтер-офицера»: он склонил покорно голову, вздохнул изо всей груди и пробормотал:

– Так где же мне ждать, Степа: у себя или опять приехать сюда?

– Сюда, разумеется. Он сюда пришлет непременно… Ты мне у себя отдашь пистолеты, я с ними поеду в город, a ты сейчас же на своих лошадях возвращайся сюда и жди письма и меня.

– Хорошо, – пролепетал печально Плеханов.

Степа поднялся с места, потягиваясь и зевая во всю глотку:

– Ну, a теперь по постелькам… Какую же я высыпку сейчас задам! – браво примолвил он к этому, косясь на приятеля с желанием подметить, какое впечатление произведут на него эти слова.

Но румяному Ахиллу было не до его бравости: он сидел, надувши губки, готовый заплакать. Ему так хотелось к Кондратию, и такие приятные хлопоты предстояли ему было: достать пули, порох и прочее, к «разным офицерам» съездить (может быть, какой-нибудь из них знакомый найдется, или «веселенький анекдотик» ему расскажет между прочим, думал бедняжка); a тут «сиди один целый день с Блеком!..»

XIX

1-Много загублено заячьих душ.

Слава усердному гону тявкуш.

Слава тебе, неизменный Нахал,

Ты словно ветер пустынный летал-1!

Некрасов.

Рано утром, переночевав на полпути у Троженкова, неутомимый Свищов прибыл в Белево, усадьбу, унаследованную графом Петром Капитоновичем Снядецким-Лупандиным от покойной тетки. Старуха прожила всю жизнь в деревне, и дом ее был, как говорится, полная чаша. Древняя чета, из бывших дворовых, муж и жена, прослужившая ей с юности до самой смерти и оставленная ее наследником на прежних должностях своих, содержала этот дом в чистоте и «аккуратности», переносивших невольно воображение того, кто входил в него в первый раз, к мирным временам стародавнего дворянского житья. Петр Капитонович, со своей петербургской точки зрения, находил, что ему «здесь недостает современного комфорта» и что для «этого «нужно будет со временем выписать кое-что от Гальпена[80], переменить обои и обивку и вообще переставить все по-нынешнему», но, в сущности, находил эту обстановку «довольно приличною для своего звания». А Свищов, входя теперь в эти чистые и светлые комнаты, с полинялым от лет, но без пятнышка старинным штофом мебели и занавесей, горками фарфора и серебра в углах гостиной и дубовым полом, лоснившимся, как паркет, думал, со своей стороны: «И совсем даже как следует быть для уездного предводителя дворянства».

Он застал хозяина в его кабинете совсем одетым, хотя было еще очень рано, с похолодевшим стаканом чая на письменном столе, у которого, погрузившись в глубину старинного вольтеровского кресла, читал он, высоко приподняв книгу к прищуренным глазам, «Историю города Глупова», сочинение господина Щедрина.

Он быстро закрыл ее, кинул на стол и обернулся на заслышанные им шаги входившего.

– А, вы!.. Я вас еще ночью поджидал, как вы обещали приехать… И, признаюсь, несколько беспокоился, и спал даже дурно.

– Да, вы как-то уж очень желты сегодня, – отозвался насмешливо Свищов, – что ж, вы полагали, сократили меня на пути разбойники?

– Нет, а все же, знаете… Отечественные дороги, да еще в ростепель… Могли вас на какой-нибудь колдобине вывернуть…

– Насилу до Троженкова на возвратном пути дотащился; клячи мужицкие попались невозможные, – объяснил Свищов, не садясь, взял бесцеремонно папироску из ящика, стоявшего на столе, закурил ее и принялся молча и насупясь расхаживать по комнате.

Петр Капитонович, действительно как-то «особенно желтый» после дурно проведенной ночи, с видимою тревогой следил за ним глазами.

Прошло несколько минут. Его так и порывало заговорить, но словно что-то задерживало слова его в горле.

– Что же письмо? – промолвил он наконец чрез силу.

– Передал, – коротко ответил на ходу тот.

– Передали! Господину Острометову?..

– A то кому же еще? По адресу, известно.

– Я то есть хотел спросить, лично ли ему… в руки? – сказал, слегка заикаясь, граф.

– В собственные, – подчеркнул с новою насмешливою нотой в тоне Свищов, продолжая, не глядя на говорившего, маршировать по комнате от двери до двери. У Петра Капитоновича сперло дыхание еще раз.

– Что же он? – скорее угадал, чем услышал его гость.

– Согласен, – точно отрубил он.

– Драться?

– Само собой!

Петр Капитонович судорожно ерзнул в своем кресле, подаваясь всем телом вперед:

– Без разговору?

– Был разговор у меня с его секундантом об условиях…

– Нет, – поспешно перебил граф, – я говорю насчет извинений… У нас с вами именно была речь о том, что вы от него прежде всего потребуете… des excuses écrites^2 в его глупом поведении… и только в случае, если б он отказался, тогда уж отдадите ему мое письмо… Вы мне даже честное слово давали, что он напишет все, непременно все, что вы только сочтете нужным продиктовать ему.

«Московский браво» остановился посреди комнаты, закрутил ус на палец и, покачиваясь с каблука на носки и обратно, выговорил, отчеканивая отдельно каждое из своих слов:

– Я ему сказал, что вы никаких, ни устных, ни письменных извинений от него принимать не намерены, a требуете его всенепременно к барьеру. Dixi^3! – заключил он, глядя теперь уже во все глаза на Петра Капитоновича.

Тот в неописанном волнении вскочил с места и схватил себя за волосы:

– Что вы со мной делаете, что делаете!.. Если б я мог знать, я бы никогда не поручал вам… Помилуйте, это, что называется, abus de confiance^4 с вашей стороны! Я вас никогда об этом не просил… Помилуйте, – растерянно восклицал он, – в моем положении идти на настоящую дуэль с каким-то молокососом… который может меня увечным сделать или даже застрелить самым глупым образом… как какого-нибудь зайца… Я вас послушался относительно этого… вызова, доверяя вашим словам, что он «испугается» – вы мне в этом клялись и божились, – и поспешит «униженно извиниться», говорили вы мне именно в этих выражениях, или не говорили?.. А вы, вы…

Он нервно, болезненно закашлялся, замахал отчаянно руками, упал опять в кресло, бледный и вздрагивающий не то от негодования, не то от страха, – «от страха того глупого положения, в которое ставит его теперь этот наглец», объяснял он себе мысленно.

Свищов в свою очередь взирал на него невозмутимо и безмолвно, тешась в душе всею этою нагнанною им на слабонервного и умоограниченного человека душевною тревогой. Его мистификаторская натура находила в этом зрелище какое-то специально удовлетворявшее ее наслаждение.

– Я полагал, – заговорил он не сейчас, – что в вашем «положении» и ввиду того, что вы из этого положения думали сделать, переселяясь из столицы в провинцию, вам именно неприлично будет стерпеть при свидетелях дерзости от «какого-нибудь молокососа», как вы весьма резонно выражаетесь, и что поэтому вам следует дать ему приличную острастку, заявить себя, так сказать, с первого же раза, в назидание впредь и во страх всем ему подобным, так как время, известно вам это, или не известно – не знаю, пошло теперь грубое, и кулачное право, вопреки прогрессу, более чем когда-нибудь у нас в ходу… Зубы надо показывать теперь, ваше сиятельство, прежде всего зубы!.. Насчет извинений я вам говорил и, конечно, имея все данные предполагать, что молокосос этот действительно придет в перепуг от вашего картеля… Но, признаюсь, – нежданно расхохотался «наглец», – я тут «маленьким ошибка давал», – передразнивая армянский говор, выразился он словами одного ходячего анекдота.

– На неожиданный отпор изволили наткнуться? – отозвался на это граф.

– Д-да… Сначала и совсем было ошалел он, казалось, от испуга, а там вдруг невесть откуда прыть какая-то нашла, мы, мол, сам с усам, драться, так драться и «наперед», говорит, «на все условия согласен». Удивил даже, признаюсь!.. И ничего теперь с этим не поделать, – развел Свищов руками, – выходить вам теперь на барьер необходимо.

– Черт знает, что такое! – крикнул Петр Капитонович, ударяя по столу костяным ножом, схваченным им тут же, и переламывая его при этом надвое.

Он швырнул его куски на пол и словно уронил себя в спинку своего кресла.

– Искалечит, говорю, пожалуй, или и совсем отправит… – глухо простонал он, – ведь это же глупо, согласитесь, глупо!

– A как если вы его, напротив? – продолжал потешаться Свищов.

– Суд, значит, тогда скамья подсудимых, скандал…

– Суд оправдает, об этом разговаривать нечего.

– Ах, оставьте, пожалуйста! – заныл Петр Капитонович, оборачиваясь к нему спиной.

Свищов вытянул язык по адресу этой спины, покачался еще раз с пятки на носок и обратно и проговорил громко:

– Ну-с, вот что: выйти на барьер, как я уже имел честь донести, вам необходимо, a насчет того, что из сего далее произойти может, у нас теперь с вами другой разговор пойдет.

– Какой еще разговор?..

– A такой, – начал, медленно роняя слова, Свищов, – что действительно, как вы говорите, вышло бы в конце концов довольно «глупо», если бы затеянная нами история, совершенно, впрочем, основательно затеянная, – поспешил он добавить, – привела к какому-нибудь нежеланному, чтобы не сказать печальному, исходу… требуя поэтому направить дальнейший ход наших действий по другому, так сказать, каналу… Как вы об этом полагаете?

– Ничего не полагаю, ибо ничего не понимаю, – досадливо отрезал Петр Капитонович, не оборачиваясь.

– Да, я вообще уже заметил, что вы насчет понимания несколько туги…

– Однако позвольте, милостивый государь, – и уколотый граф перекинулся теперь всем туловищем в сторону дерзкого своего собеседника, – вы себе позволяете со мною такой тон…

– La paix, la paix, monsieur le comte^5! – прервал его в свою очередь со смехом тот. – Я, знаете, тоже не люблю, когда меня слушают, оборотившись ко мне неподобающею частью тела, a вы вот почитаете это, кажется, признаком хорошего воспитания.

Петр Капитонович покраснел как рак.

– Прошу меня извинить, – пробормотал он, – я… именно… слишком хорошо воспитан, чтобы… в моем собственном доме… Вы о чем-то начали говорить? – спешил он переменить речь. – Я действительно не совсем понял, виноват.

Свищов засмеялся опять:

– И не трудно, впрочем: я пока присказку вел, a сказка у нас впереди.

– Сказка? – повторил недоумело граф.

Свищов подошел к стулу, стоявшему у стены, переволок его к столу, за которым сидел хозяин, сел, оперся подбородком на сложенные им на стол руки и, глядя не на слушателя своего, a прямо чрез окно на синевшую на дворе под яркими лучами солнца большую лужу, заговорил полушепотом:

– Если б я, например, попросил у вас лошадей и какой-нибудь экипаж, хотя бы телегу, съездить немедленно в город, что бы вы сказали?

Петр Капитонович продолжал недоумевать:

– Могу вам служить. Коляску мою, которую я посылал чинить туда, вчера вечером, после вашего отъезда, привезли обратно. Кроме того, я узнал, тут у тетушки были старые крытые дрожки, очень покойные и совсем еще крепкие; так если вам угодно будет воспользоваться ими… Ho зачем вам в город и даже «немедленно»? – спросил он с видимым уже любопытством.

– Там можно будет кое с кем переговорить, – загадочно промолвил на это «le général Suichef».

– С кем же? – дрогнул голос у графа.

– С кем потребно будет…

Петр Капитонович сразу теперь, огулом, понял все – и покраснел пуще прежнего:

– Послушайте, однако, – залепетал он, – ведь это, знаете…

– Что знаю?

– Это как-то не совсем… Могут сказать…

– Кто сказать, что?

– Я уж не знаю, право; но вы понимаете, un homme bien né^6…

– Дальше же что, – хихикал, подгоняя как бы споткнувшегося на этом «bien né» графа, его бесцеремонный собеседник.

– Этот господин… Острометов – мальчишка… фат… Он может распустить слухи, что я, так сказать, испугавшись его, предварил… Вы понимаете, человеку в моем положении… прибегать к таким средствам…

– К каким это? – невозмутимо проговорил «московский браво».

– Ведь это, согласитесь, в некотором роде… донос…

– На кого же это, на себя самого то есть? Ведь вы же Острометова вызвали, а не он вас.

Граф растерянно уперся в него глазами:

– Да, к несчастию, послушался вашего совета… А теперь, вы согласитесь, я поставлен, так сказать, в безвыходное положение…

– Я вам на это пословицей отвечу.

– Пословицей?..

– Да-с: честь приложена, а от убытка Бог избавит.

Петр Капитонович заметался опять:

– Глупейшее положение, глупейшее!

– Как знаете! Можно дело и совсем без последствий оставить.

– Как же так?

– В город я не поеду, о времени встречи, о которой я должен был известить острометовского секунданта, ничего не напишу: на этом и замрет.

– Но ведь он в таком случае при первой со мной встрече будет иметь право меня… трусом, так сказать, назвать…

– Ну, это, конечно, может случиться, и он даже наверно это сделает, – самым спокойным тоном подтвердил Свищов.

– Вы видите!.. Каково же это в моем положении!..

И такое отчаяние зазвучало при этом в голосе злополучного графа Снядецкаго-Лупандина, что нашему мистификатору даже как будто жаль его стало теперь:

– Послушайте, ваше сиятельство, – сказал он, – отчего не хотите вы допустить, что в нашем богоспасаемом отечестве имеется у предержащих властей известная доля и собственной инициативы? Разве не может полиция, хотя бы и не столичная, а наша простая, уездная, безо всякого, как вы беспощадно выражаетесь, «доноса», проведать о том, что вот там-то и там-то готовится между такими-то известными в местности лицами то-то и то-то? А в таком случае следует ли ей или нет принять к преграждению сего, – плутовски подчеркнул он, – подобающие со своей стороны меры?

У слушавшего эту речь начинало мало-помалу проясняться чело:

– Конечно, если она сама, так сказать… я не имею средств препятствовать… Но иначе, вы понимаете, в моем положении…

– Сама, конечно, – подтвердил Свищов, прикусывая губу, – я иначе и не понимаю… Только ей, знаете, помочь надо немножко… Так я поеду, граф, – после какой-то особенно веской паузы примолвил он, поднимаясь с места.

Петр Капитонович почему-то почувствовал себя в эту минуту как-то необыкновенно бодрым и даже отважным духом:

– Лошади мои и экипаж к вашим услугам, a в том, что вы намерены там учинить, – уже несколько игриво прибавил он, – я умываю руки, предваряю вас.

– Пилат, проконсул, осторожный, travesti et illustré^7! – воскликнул на это Свищов, беспрепятственно уже оглашая воздух давно мутившим его внутренно хохотом.

Петр Капитонович тоже засмеялся. На унылой еще за несколько мгновений назад душевной ниве его начинали расцветать опять ландыши и незабудки…

Разговор затем перешел как-то вдруг на всякие «веселенькие» мотивы. Граф отдал приказание запрягать лошадей в старые дрожки тетки, на которых гость его изъявил готовность «пропутешествовать» в город. Но он так увлекся приятностью беседы со своим хозяином, что отправился в путь лишь в первом часу пополудни.

XX

Из Белева до города было верст двадцать пять, и Свищов приехал туда часу в пятом. Он велел везти себя на станцию железной дороги, пообедал там наскоро котлеткой с картофелем, выпил бутылку пива и, приказав кучеру графа дать лошадям корму и ожидать его возвращения, вышел сам на улицу.

Город был ему хорошо знаком, и он своею размашистою походкой направился по главной его улице прямо к дому, который занимаем был земскою управой в ту пору, когда он состоял в ней членом. Управа и теперь помещалась в этом доме, и он, подходя к нему, увидел сидевшаго на ступеньке крыльца, с коротенькою трубкой в зубах, стараго солдата-сторожа, с самого введения земских учреждений состоявшего здесь в этой должности.

– Здорово, Ефимыч! – сказал он.

– Здравию желаю, вашесблародие, – проговорил старый служивый, поспешно вставая и вытягиваясь и почтительно пряча трубку свою за спину.

– Бравый ты все по-прежнему, – милостиво ухмыльнулся Свищов, – здоров все?

– Покорнейше благодарю, вашесбла… Бог по грехам терпит, – ответил, видимо польщенный комплиментом, тот, приосаниваясь.

– Ну, и отлично!.. А ты вот что мне скажи: где тут у вас исправник живет?

– А тут, вашесбла… поблизости, переулочек направо мините, тут сейчас и будет купца Толстопятова дом, ставни расписные, фигуристый такой.

– Знаю.

– Так вот в этом самом доме, вашесбла…

– Ведь он у вас теперь новый, исправник? – спросил опять Свищов.

– Так точно, недавно, с полгода не боле как назначены сюда; а то был у нас допрёж того Сливников господин, из гвардейских…

– Знаю, при мне был, славный малый.

– Легкий господин, действительно, – осклабился не то одобрительно, не то как бы насмешливо сторож.

– Легкий, – повторил машинально Свищов… «Какой ведь всегда меткий эпитет умеет найти наш народ!» – пронеслось у него в мысли. – Ну, а нынешний каков? – сказал он громко.

– Ничего, начальник настоящий, можно сказать. С Балканов они, майор.

– Как «с Балканов»?

– С генералом Скобелевым, значит, в поход туда ходили, Егорья даже достали себе там; потому рука у них простреленная, и даже по сей час не владеют.

– Молодчина, значит?

– Ничего, аккуратные…

– Зовут его как?

– Фамилия им Ипатьев будет, Федор Иваныч.

– Что он теперь дома, не знаешь?

– Должно, дома, пообедамши; они завсегда в третьем часу обедают.

– Ну, прощай, Ефимыч, очень рад, что видел тебя.

– Счастливо оставаться, вашес…

Свищов направился к квартире исправника.

– Дома Федор Иваныч? – спросил он у отворившей ему дверь в сени пожилой, чисто одетой женщины.

– Дома-с, пожалуйте; как об вас сказать?

– Скажите: из уезда землевладелец один, фамилию я сам ему скажу.

– Пожалуйте, – повторила женщина, вводя его в небольшую, чисто, как она сама, но бедно глядевшую комнату, с расставленными чинно по стенкам дешевыми стульями, крытыми полосатым тиком, крашеным столом, покрытым ярославскою салфеткой, и окнами без занавесей и стор.

– Они сейчас пожалуют, – сказала женщина, уходя в соседнюю комнату.

Из нее действительно вышел чрез минуту исправник, человек лет сорока пяти, высокий и худой, с несколько болезненным и строгим лицом и подвязанною черною шелковою полосою рукою, застегнутый на все пуговицы сюртука и с Георгиевским крестом в петлице.

Он приветствовал вошедшего учтивым наклонением головы и вопросительно уставился на него большими, серьезными и умными глазами.

– Позвольте вам представиться: Свищов, вашего уезда… помещик, – как говорилось в крепостные времена…

И он щелкнул каблуками на военный манер.

Исправник молча кивнул подбородком.

– Желал бы, если позволите, – продолжал тот, покручивая ус и как бы шутливо, – получить от вас аудиенцию минут на десять разговору.

– Имеете ко мне надобность?

– В некотором, так сказать, роде, если милость ваша на то будет.

– Не угодно ли будет пожаловать ко мне в кабинет, – ответил майор, видимо несколько морщась от гаернического пошиба тона и приемов обращающегося к нему лица.

То, что называл он «кабинетом», была так же скромно, как и предшествовавшая ей, убранная комната. У окна на двух козлах уставлена была широкая и длинная площадка сколоченного из досок стола, на которых натянута была, обитая по бортам гвоздиками с медною шапкой, американская клеенка желтоватого цвета. На столе, в серых обложках, с наклеенными на них заголовками, аккуратно сложенные горкой лежали дела и текущие «к подписи», рядом с двумя-тремя томами Свода Законов в затасканных переплетах. К стене, прямо насупротив плетеного кресла с круглою спинкой, на которое сел теперь хозяин, приглашая движением руки посетителя занять место на другом стоявшем подле стола, обитом такою же клеенкой кресле, прикреплены были простые, некрашенные полки с книгами, a над ними на темно-сером фоне обоев виднелись хромолитографированный портрет царствующего Государя и в резной деревянной рамочке изображение красивого молодого генерала с белым орденом на шее, – генерала Скобелева.

– Чем могу служить? – начал исправник.

– Это требует некоторого развития, если позволите мне так выразиться, – счел почему-то нужным засмеяться Свищов, вытаскивая из кармана портсигар, набитый им пред отъездом из ящика графа Снядецкого-Лупандина. – Позвольте закурить? – промолвил он pro forma, зажигая тут же спичку и закуривая папиросу о пламень ее.

Хозяин молча глядел на него только.

– Дело, изволите видеть, – заговорил опять «московский браво», – свойства самого конфиденциального, как выражаются у вас на службе, a потому я считаю нужным просить вас заранее хранить его пока под замком, как говорится… Во всяком случае не проговориться как-нибудь, что вы узнали об этом от меня.

– Я не имею привычки «проговариваться», – сухо отрезал в ответ исправник.

Свищов чуть-чуть смущенно моргнул глазами:

– Я не сомневаюсь, – пробормотал он, – но вы изволите усмотреть из моего рассказа, что здесь требуется некоторая особенная осторожность.

– В чем дело? – так же сухо опять спросил тот.

– Вам, вероятно, не безызвестно, что в числе здешних землевладельцев состоит недавно получивший наследство от тетки камергер, чиновник особых поручений при министре, граф Снядецкий-Лупандин… почти сановник, – хихикнул неисправимый мистификатор не совсем кстати, но тут же принял многозначительный вид и примолвил веско: – лицо во всех отношениях почтенное.

Исправник кивнул еще раз:

– Имел честь видеть, был у меня по делу о вводе его во владение.

– Д-да… Так вот с этим вполне почтенным лицом случилось на днях весьма неприятное приключение.

– Приключение?..

– Или, выражаясь правильнее, столкновение с другою личностью… так как «лицом» его собственно назвать нельзя. Представьте себе недоросля из дворян, – как говорилось встарь, богатого и ни к чему не годного маменькиного сынка, – и этот мальчишка позволил себе наговорить графу в одном доме, при свидетелях, весьма неприличные вещи, которые не могут быть терпимы никаким порядочным человеком… Вы, конечно, согласны с этим? – примолвил он, глядя прямо в лицо Ипатьева.

Тот не отвечал и внимательно глядел ему в свою очередь в глаза.

– Что оставалось делать графу после этого, сами скажите?

И не ожидая ответа:

– Он потребовал от него, как водится между порядочными людьми, надлежащих извинений или такого же… надлежащего то есть удовлетворения.

– Так! – коротко проговорил на это майор. – Дальше-с?

– Недоросль наш… фамилия его Острометов, я, кажется, забыл назвать его…

Исправник качнул головой.

– Знаю-с, – сказал он.

– Знаете?

И Свищов вперил в него изумленные глаза.

– Так что же вам угодно было мне сообщить? – невозмутимо промолвил тот.

Свищов раздумчиво повел на него взглядом еще раз и продолжал:

– Господин Острометов не счел нужным извиниться, как это ему следовало, так как сказаны были им графу дерзости в пьяном виде, в чем он мог сознаться, нисколько ни роняя своего достоинства, a очень обрадовался, напротив, по-видимому, как это часто бывает в его годы, случаю доказать себя храбрецом и…

Какая-то тень усмешки пробежала на миг по бесцветным губам исправника. Зоркие глаза Свищова как бы на лету поймали ее; он приостановился.

– И?.. – повторил холодно и уже совершенно серьезно тот.

– Дуэль назначена, – вымолвил «московский браво» словно через силу, – факт глупейший, согласитесь? – счел он нужным примолвить, высоко вздергивая плечами.

Исправник в свою очередь не почел нужным отвечать на этот возглас.

– Позвольте вас спросить, – сказал он, – из какого источника доставлены вам сведения, о которых вы сообщаете мне в настоящую минуту?

Свищов как бы оторопел несколько, но тотчас же овладел собой и засмеялся принужденным, отрывистым смехом:

– Вы мне позволите быть совершенно откровенным с вами, – заговорил он, наклоняясь и притрогиваясь пальцами фамильярно к коленке своего собеседника (причем Ипатьев невольным, как бы гадливым движением отодвинулся от него и поморщился), – я в некотором роде играю активную роль в этой трагикомической истории, так как граф Снядецкий-Лупандин просил меня передать письмо его господину Острометову, a затем, если тот не согласится на извинение, быть его… секундантом… Вы понимаете, что порядочный человек не может отказать в подобных случаях… Я и согласился, надеясь привести к соглашению… Но так как оно приняло этот оборот, я, понимаете, считаю долгом, так сказать, совести сделать все возможное, чтобы не допустить встречи… совершенно бессмысленной, согласитесь, по вызывающему ее мотиву, а которая может привести между тем к какому-нибудь весьма… печальному исходу… Вы согласны, не так ли? – с каким-то будто искательством в тоне заключил он.

Исправник, сидя вполоборота к столу и опираясь на него левым локтем, невозмутимо внимал этим речам. Только в серьезных, несколько как бы усталых глазах его пробегало что-то не то беспокоившее, не то раздражавшее Свищова…

– Надеюсь, что сообщение мое во всяком случае будет принято вами в надлежащем смысле и не подаст повода какому-нибудь истолкованию, могущему набросить тень на мои намерения, – произнес он с выражением словно оскорбленного даже предположением этой «тени» достоинства.

Исправник отделил локоть от стола, потер руки одна о другую и проговорил своим ровным, негромким голосом, с едва опять уловимою усмешкой:

– Мне об этом уж было известно.

– Как известно! – вскликнул ошеломленный Свищов. – Когда же вы успели…

– Сегодня утром я получил извещение…

– У вас был Острометов!..

И Свищов ударил себя ладонью по лбу. «Как я не догадался, что он непременно отмочит эту штуку!» – чуть не вслух выговорил он.

– У вас был Острометов! – повторил он утвердительно и разражаясь внезапным смехом.

– Я вам этого не говорил-с, а предполагать вы можете, что вам угодно, – строго отрезал ему на это в ответ исправник.

– Ну, конечно, – хихикнул бесцеремонно нахал, – вы по должности своей обязаны из таких вещей делать тайны…

Но острый и холодный как сталь взгляд остановившихся на нем глаз «майора с Балкан» прервал его на полуслове. «С этим человеком шутки плохи», – сказалось ему внутренно.

Он поднялся с места.

– Вам, значит, теперь известно все с обеих, так сказать, сторон, – примолвил он с явным, но плохо выходившим в действительности намерением придать словам своим шутовской тон, – и я могу к имеющимся у вас сведениям прибавить лишь то, – так как относительно сего пункта вам ничего еще не могло быть доставлено, – что встреча между противниками имеет быть завтра, в восемь часов утра, – подчеркнул он, – в лесу, близ усадьбы деревни Быково, принадлежащей Степану Акимовичу Троженкову, о котором вы, вероятно, слышали, если не знакомы лично…

Исправник поднялся тоже и кивнул подбородком:

– Это теперь безразлично, – сказал он, – я послал часа уже два тому назад станового к графу Снядецкому-Лупандину и к господину Острометову потребовать от них подписки, что они драться не будут.

– А!.. так вы не полагаете сами… или тот же становой… выехать на место? – пролепетал сбитый, очевидно, с позиции Свищов.

– Полагаю бесполезным: господа эти драться не будут, – ответил на это исправник тоном, презрительный оттенок которого не ускользнул от чуткого уха «московского браво»; его слегка покоробило.

– За сим мне остается только просить у вас извинения за беспокойство, – сухо промолвил он, кланяясь и быстро поворачиваясь на каблуках в сторону двери.

Хозяин проводил его до порога, сухо поклонился в свою очередь и вернулся к своему столу.

Дурное расположение Свищова, вызванное не совсем удачною беседой с этим «скобелевским ежом», – как выражался он мысленно, продолжалось, впрочем, недолго. Выходя на улицу, он уже ухмылялся под зуавскими усами своими. «Так и лучше, пожалуй, вышло, – рассудил он, – в газеты можно будет пустить, что дуэль не состоялась по вмешательству полиции, которую известил о ней отец особы, из-за которой должна была произойти она…»

И, совершенно довольный такою своею «комбинацией», он, весело посвистывая, направился обратно к станции железной дороги, сел в ожидавшие его там дрожки графа и велел кучеру ехать, но не домой, a в сторону, в троженковское Быково.

XXI

Владимир Христианович Пец, управляющий сахарным заводом Всесвятского, сидел у себя утром в конторе и занимался проверкой каких-то счетов, когда пришли ему доложить, что его «кто-то» спрашивает.

– Кто такой? – спросил он, не отрывая глаз от лежавшаго пред ним листа, исписанного цифрами.

– Не знаю-с, – ответил вошедший с докладом молодой малый из состоявших в конторе писарей, – фамилию не сказал, a только говорит, что пришел из Москвы и желает вас видеть.

– Сейчас!

И, проверив последние итоги, Владимир Христианович поднял глаза и сказал: «Проси».

Писарь вышел и, проговорив «пожалуйте», пропустил в комнату лицо, совершенно незнакомое управляющему заводом, но с которым читатель наш встретился недавно у Степана Акимовича Троженкова и которого мы будем продолжать называть тою же фамилией, под которою он значился там.

Владимир Христианович, не подымаясь с места, ответил наклонением головы на довольно почтительный поклон, которым приветствовал его вошедший, и вопросительно и молча уставился на него глазами.

Наружный вид этого «неизвестного» не понравился ему на первых порах. «Очень уж он невзрачно глядел и хамовато…» Но Владимир Христианович был весьма мягкий и «жалостливый» человек. «Нужда!» – подумал он тут же…

А тот заговорил между тем:

– Извините меня, что решился вас обеспокоить, не имея к тому никакого права, можно сказать… И даже единственно, чем могу в некоторой степени оправдать себя, так это тем, что отношусь к вам как к человеку, получившему, мне известно, образование в том же заведении, где и я сам находился.

– Вы технолог? – живо спросил Пец.

– Был им действительно, – вздохнул ему в ответ тот.

– Не кончили курса?

Бобруйский вздохнул еще раз.

– Обстоятельства не дозволили…

Он сунул руку за борт своего поношенного пальто, вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги большого формата и подал ее через стол Владимиру Христиановичу.

Тот развернул его и пробежал глазами.

Это было форменное за надлежащими подписью и печатью, увольнительное свидетельство, выданное начальством заведения «состоявшему студентом третьего курса технологического института, сыну крестьянина, Льву Гурьеву Бобруйскому», помеченное одним из чисел августа 1878 года.

– Что же вам помешало кончить курс? вам всего год оставался! – спросил участливо Пец.

– Голь непролазная и нездоровье, – ответил с горечью «технолог», – уроженец я, изволите видеть, Воронежской губернии, гимназию там прошел, a затем куда же!.. К техническим знаниям всегда имел охоту, потащился в Петербург, в институт поступил… А средства, сами понимаете, какие у нашего брата! Отец прасол, как у Кольцова поэта, – и он скривил при этом губы в виде усмешки, – еле концы с концами сводит, семья большая… Думал я, само собой, уроками пробиваться, да только, сами знаете, какая теперь конкуренция, особенно если ты еще не классик^1, – подчеркнул он язвительно, – а к тому еще стал я катаром горловых связок страдать, иной раз по целым месяцам без голоса сижу, так какие уж тут уроки!.. Три года, однако, проскрипел, надеялся все до выходного экзамена продержаться… Не вывезло, – и он махнул рукой безнадежным движением, – слег, тиф у меня тут голодный сделался, пролежал в больнице с полгода.

– Вы теперь откуда же, из Петербурга? – спросил Пец, которого этого разсказ, дышавший, казалось ему, несомненною искренностью, заставлял забывать неблагоприятное впечатление, произведенное на него в первую минуту наружным обликом говорившего.

– Я из Петербурга еще прошлою осенью выбыл, – продолжал тем временем тот, – потому доктор в больнице сказал мне, что там мне и месяца не прожить в сырости и холоде, а чтоб ехать мне немедленно поправляться на родину. Я и послушался, поехал, прожил там по настоящее время, поправился действительно… А как почувствовал себя лучше, так, знаете, и потянуло опять туда, курс кончить, права настоящие получить.

– Ну и что же?..

– Дотащился я до Москвы… Знакомый там у меня есть один из наших воронежских, думал у него малую толику добыть на проезд в Питер. Вдруг узнаю: в царя стреляли! – Бобруйский даже вздрогнул. – Я, знаете, в ужас пришел… Потому, известно, – как бы счел он нужным объяснить, – первое дело в подобных случаях подвергается подозрению вся учащаяся молодежь; винная она или невинная – полиция все одно преследует, на шее, почитай, сидит… И в самой молодежи, надо так сказать, от этого самого неудовольствия и ропот… a как если ты не разделяешь ее мнений…

Он оборвал, будто застыдясь прорвавшейся у него откровенности.

– Не вся же, однако, молодежь, я полагаю, – заметил тихо Владимир Христианович, – придерживается крайних мнений.

«Бывший студент» словно ужасно обрадовался этим словам.

– Не вся, это вы совершенно справедливо говорите, далеко не вся! – вскликнул он, но тут же вздохнул и прибавил. – Только ведь, сами знаете, против рожна не прать. Общий тон уж такой: не либеральный человек в глазах товарищей все равно, что шпион и подлец: говорить с тобой перестанут, a не то и публично обругают последними словами… А с моим характером этого не выдержать, сам я обругаю… Не то, что другие, что в душе так же, как и я протестуют против… против этого больного течения мыслей, – проговорил он напирая, как бы очень довольный подвернувшимся ему на язык подходящим выражением.

Владимир Христианович внимал ему, одобрительно покачивая головой. Он сам был в свое время в числе этой учащейся молодежи, знал ее нравы и тот ложный стыд, который большинству из нее препятствует открыто и отважно заявлять свое личное, независимое мнение наперекор действительно «больному течению мыслей», навязываемому ей ничтожным по большей части, но обладающим дерзостью и глоткой меньшинством.

– Знав все это, – продолжал Бобруйский, – да еще как я в расчете своем на получение денег несколько ошибся, меня, знаете, и взяло раздумье; слова Писания припомнились: удались от зла и сотвори благо. В Петербург попасть теперь – прямо в жерло, значит… Да и к тому же, говорю, не с чем. Тут я и рассудил окончательно поискать себе занятия какого-нибудь по технической части, чтобы, знаете, хоть и на самой небольшой должности да пожить в спокойствии, пока все это смятение пройдет, и чтобы сколотить себе грош ко грошу хоть небольшие средства для поступления опять, чрез год что ли или даже позднее, в институт, курс кончить.

Все это носило опять в сознании «души-человека» Пеца, как называл его Николай Иванович Фирсов, печать «такой задушевности», что он чувствовал себя все более и более расположенным принять участие в этом, так мало возбудившем в нем к себе на первых порах сочувствия, «несчастном» человеке.

– Кто вас к нам сюда направил? – спросил он.

– Случай. Ехал со мной из Москвы какой-то комиссионер, что ли; так он тут рассказывал в вагоне, положения ваши здешние хвалил очень… Я и вздумал, на счастье: может, найдется какое-нибудь местечко… Он мне, этот человек, про вас очень даже сочувственно отзывался, – примолвил Бобруйский, скорчив какую-то особенную, не то заискивающую, не то пренебрежительную улыбку: ты, мол, не думай во всяком случае, что это я из подлости, – «свое, говорит, дело насквозь знает и жить под его началом людям хорошо…» Я и решился окончательно, особенно узнав от него, что вы тоже из Технологического.

– Позвольте эти добрые слова, – усмехнулся Владимир Христианович, – отнести по их настоящему адресу: я творю лишь волю поставившего меня. У нас действительно людям жить хорошо, могу это прямо сказать, но все это прямо же исходит от того, кому мы здесь все служим. Борис Васильевич Троекуров, которому принадлежит имение это и завод, превосходный человек в полном объеме этого слова, – примолвил он с какою-то растроганною нотой в голосе.

– Слышал, как же: этот ехавший со мною человек не находил даже слов достаточно прославлять его. Видно действительно из ряда вон выходящий господин, – выговорил тот самым убежденным тоном.

Владимир Христианович был окончательно заполонен этим сочувствственным отзывом о его патроне.

– Я должен предварить вас, – начал он раздумчиво, – что от нас люди отходят редко, и подходящего для вас занятия собственно по заводу я в настоящую минуту не могу вам предложить никакого, тем более что, извините меня за откровенность, теоретические познания, которые приобретаются нами вообще в Технологическом институте, равняются, к сожалению, нулю, как только принимаемся мы за какое-нибудь специальное дело. Тут-с у нас требуется просто навык, внимание и аккуратность. При всем моем желании, хотя бы и имелась у меня свободная по заводу должность, я мог бы предоставить вам ее лишь после полного ознакомления вашего с процессом нашего производства, a для этого не неделя и не месяц нужны… А вот что-с могу предложить вам: у меня письмоводитель, очень хороший молодой человек из наших здешних крестьян, призван отбывать воинскую повинность и должен был покинуть нас по этому случаю. Так вот если хотите… Тридцать рублей в месяц, к Рождеству и Пасхе наградные по заслуге, – подчеркнул он, усмехаясь, – хорошая, светлая комната с бельем, обед общий для всех конторских… Сыты будете, провизия у нас хорошая и кухарка мастерица своего дела, – засмеялся уже и совсем добряк.

Лицо «технолога» словно все расплылось от умиления.

– Помилуйте, – пробормотал он прерывающимся как бы от нежданной радости голосом, – да я и не на такое положение готов бы был с восторгом… Постараюсь оправдать ваше доверие. Пишу я грамотно, могу прямо сказать, a за неопытность на первых шагах простите; пригляжусь, не хуже другого орудовать стану, надеюсь.

– И приглядываться-то долго не придется, – возразил на это весело Пец, – не хитромудрая канцелярщина… А только вот что-с: я принять вас готов и, как это мне предоставлено Борисом Васильевичем, имею полную на то власть, так как за подведомых мне лиц отвечаю я, а, следовательно, право выбора их и увольнения должно натурально принадлежать мне. Но у меня уж так положено, что я никого не назначаю и не смещаю, не предварив о том сперва моего генерала. А потому уж вы мне позвольте сходить к нему… Мне же к нему и нужно кстати.

И Пец, собрав лежавшие пред ним на столе листки счетов, вложил их в большой конверт и поднялся с места:

– А вы меня тут подождите… Не проголодались ли вы с дороги, заморить червяка не хотите ли?..

– Если будет на то милость ваша, – будто смущенно промолвил Бобруйский, – я, знаете, со вчерашнего вечера, кроме стакана чаю, ничего… притом со станции пешком, отощал действительно несколько.

– Сейчас, сейчас! – засуетился Владимир Христианович. – Пойдемте со мной.

Он отворил дверь, позвал сидевшего там молодого писаря, докладывавшего ему о посетителе:

– Отведи их сейчас, голубчик, в столовую, – поспешил он закомандовать, – и вели там подать, что есть, позавтракать… Я к генералу и чрез полчаса назад буду. До свидания, Лев Гурьевич!

И он, быстро шагая, направился ближайшим путем, то есть через сад, в дом своего «генерала».

Борис Васильевич сидел за большим столом в своей библиотеке и выписывал карандашом на бумажке какие-то статистические цифры из лежавшей пред ним книги. Он тотчас же отложил свое занятие, увидав входившего, и ласково приветствовал его.

– Баланс за прошлый месяц, – сказал Пец, кладя на стол принесенный им конверт.

– Хорошо-с. Ничего более, Владимир Христианович? – спросил Троекуров, которому хотелось скорее возвратиться к своему делу.

Пец заметил это и поспешил заговорить:

– На место нашего Алексея Певцова, письмоводителя, явился тут ко мне один бывший студент-технолог, так я хотел доложить вашему превосходительству…

– А разве из наших молодых людей некого вам назначить? – прервал Борис Васильевич с некоторым изумлением.

– Соловцова бы можно было или Беспятого, да они, как и Певцов, подлежат повинности; назначишь, а его тут чрез месяц в присутствие потребуют…

– Да, это так… А этот что же, «технолог» вы говорите? Как же он на такую мелкую, писарскую должность идти хочет?.. Ведь у них всегда претензии большие…

– Нет-с!

И управляющий передал о плачевной одиссее явившегося к нему за местом.

– Толковый и здравый понятиями, по-видимому, человек, – заключил он.

Троекуров неопределенно качнул головой:

– Что же, если он на вас хорошее впечатление производит…

Владимиру Христиановичу сделалось вдруг как бы чего-то страшно; ему вспомнилось, что «впечатление», произведенное на него в первую минуту этим явившимся к нему «с ветра» незнакомцем, было именно нехорошее и что он только потом, подкупленный рассказом его о бедственности своего положения, подавил в себе это впечатление… Он хотел сказать об этом, «оговориться на всякий случай»… Но в эту минуту дверь из кабинета отворилась, и на пороге ее показалась Александра Павловна.

– Ты занят, Борис?.. Ах, здравствуйте, Владимир Христианович, – молвила она, входя и подавая тому руку.

– Нет, мы кончили, – сказал ей муж, – тебе нужно переговорить со мной?

– Да, я хотела…

Он обернулся к Пецу:

– Так вы, пожалуйста, распорядитесь насчет этого, как вы знаете; мне в выбор чиновников вашей государственной канцелярии, – шутливо сказал он, – вмешиваться даже неприлично как-то.

Пец поклонился и вышел с не успокоившеюся смутой в мыслях. До сих пор «чиновники его государственной канцелярии» были все туземцы, крестьянские юноши, бывшие воспитанники приятеля его Молоткова, главного руководителя школы во Всесвятском, за добронамеренность каждого из которых могли ответить и этот воспитатель их, и сам он, как за свою собственную. А тут он в первый раз берет под ближайшее себе начало человека совершенно чужого – «с ветра, с ветра», проносилось у него опять в мозгу, – и притом вполне зрелого, даже немолодого сравнительно с его «безусою командой», у которого, следовательно, сложились насчет всего вполне определенные понятия, и с ними, пожалуй, еще считаться придется… «Да нет, он, кажется, в самом деле человек хороший, добрых правил, хотя с виду действительно на дикобраза смахивает», – старался доказать себе добряк, возвращаясь в конторскую столовую, в которой будущий его письмоводитель жадно доедал поданный ему большой кусок мяса и запивал его квасом из объемистого деревянного жбана.

Но прорывавшаяся в чертах управляющего озабоченность не ускользнула от зорко направившихся на него глазных щелок «технолога». Он поспешно встал со стула, утер усы верхом руки и проговорил глухо и тревожно:

– Отказ получили?

– Отчего вы думаете? – живо возразил на это Пец и даже покраснел чуть-чуть, – генерал, как всегда, предоставил моему усмотрению, и я принимаю вас… на свой страх, – подчеркнул он как бы невольно.

– Постараюсь заслужить, поверьте!.. Кусок хлеба дали… – залепетал дрожавшим голосом, словно не находя слов для выражения своей благодарности, тот.

«Несчастный! – подумал опять Владимир Христианович, – может быть, действительно пропал бы иначе…»

– Пойдемте, я вам комнату вашу покажу, можете сейчас же поселиться.

Бобруйский, торопливо и неловко поклонившись, затопотал, идя ему вслед, своими грубыми, забрызганными грязью сапогами.

XXII

Оставшись одна с мужем, Александра Павловна поглядела, слегка сожмурившись, на дверь, из которой только что вышел Владимир Христианович, как бы с тем чтоб увериться, что он запер ее за собой, и обернулась затем к Троекурову:

– Можно говорить, Борис?

– Конечно, друг мой, что такое? – поспешно ответил он, в свою очередь глядя на нее вопросительно.

– Я хотела… насчет Маши, – начала она с заметною робостью.

– Насчет Маши? – повторил он уже с тревогой в голосе.

– Да… и Гриши, – добавила глухо Александра Павловна.

– А!.. Что же? – спросил он, зная, впрочем, заранее, о чем именно хочет говорить она.

Она подняла на него свои, все так же еще прекрасные с их строгою вдумчивостью выражения глаза и слегка вздохнула:

– Мы говорили с тобой об этом в прошлом году… Ты тогда очень переменил твое мнение о Грише, после этого его несчастного amour mal placé^1 к mademoiselle Буйносов…

– Ну да, – с каким-то болезненным оживлением прервал ее Борис Васильевич, – и ты со мной согласилась тогда… Дело не в амуре, без этого не обойтись никому в молодости, a Гриша к тому же гораздо моложе своих лет, – даже не в предмете его страсти, a в безхарактерности, в тряпичности, которую он показал тут…

– Она нехорошая, Борис, испорченная, она его нарочно с ума сводила, привлекала, чтоб отвлечь его от нас, она наш дом терпеть не могла и рада была возможности сделать что-нибудь для нас неприятное, она знала, что мы любим Гришу как родного и что нам будет больно видеть…

Борис Васильевич перебил еще раз:

– A он, зная все это лучше, чем она, давал себя прельщать и водить за нос, играть собой как мальчишкой такой барыне, как эта, у которой из-под красоты живого существа так и дышит духовною мертвечиной и гнилью? И он ничего этого не видел, не чуял, разобрать не мог, играл у нее не стыдясь роль d’amoureux transi^2… Разве такого мужа достойна наша Маша!..

И он досадливо вздернул плечи вверх.

– Ах, Борис, – тоскливо промолвила Александра Павловна, – дурные женщины, к несчастию, умеют всегда губить мужчин, даже самых лучших.

Он внезапно смутился, воззрился в нее быстрым, полным тревоги и какой-то острой муки взглядом… Но он ошибся: она сказала это без задней мысли, не намеком; да и была ли бы способна на намек эта «голубиная душа»? – подумалось ему тут же, – у нее просто вырвалось из уст невинное общее место, труизм прописной сентенции… Но в душевном сознании ее мужа воспрянула опять при этом память прошлого, живое представление тех дней, когда и он шел на такую «гибель», уносимый водоворотом бессмысленной страсти…

– И не дурные губят, – глухо проговорил он, – поддайся только человек на искушение…

Он еще раз пристально вперил глаза на светлый с тихою озабоченностью в чертах облик жены… Веки его судорожно моргнули:

– Ты это сама по опыту знаешь, Саша… Неужели не боишься ты того же для твоей дочери?..

Она побледнела вся вдруг, вскинула в свою очередь с выражением чуть не испуга глаза на мужа… В первый раз после шестнадцати лет, после той ночи, когда он, раненый, в том жидовском местечке Царства Польского, просил ее «простить ему», напоминал он ей о прошлом, о том близком ей и роковом существе, с ее русалочьими зелеными глазами, исчезнувшем навсегда под мрачными сводами католического монастыря, которая действительно чуть не навек погубила ее счастье…

– Борис, к чему ты это вспомнил! – вскликнула она тревожно. – Все это давно минуло… Ты настрадался тогда еще более, чем я…

Его точно что-то вдруг подхватило, понесло… Он схватил руки жены, прижимаясь к их ладоням горячими устами:

– Ты – ангел, друг мой, ты – вся любовь и прощенье… Но такова ли Маша, простила ли бы она в подобном случае, пронесла ли бы она, как ты, сквозь испытания свою чистоту душевную?

– Маша, – повторила Александра Павловна и задумалась, – Маша в тебя, Борис, – промолвила она чрез миг с тихою улыбкой, – она будет всегда голова dans son ménage^3.

Троекуров утвердительно кивнул:

– Да, она сильна духом, она знает, чего хочет… Но есть ли это залог счастья для нее – и, напротив, не будет ли для нее вечный источник душевной тоски в том, что будет она сознавать вечно превосходство свое над мужем?

– Ах, не знаю, Борис, – тоскливо проговорила Александра Павловна, – я была бы несчастная, если бы со мною так было… Но она знает, какой он, и все-таки любит его.

– Гришу? – произнес машинально Борис Васильевич. – Она тебе говорила?

– Нет, но я чувствую… Я, впрочем, ошибаюсь, может быть: она привыкла к нему с детства, как к брату, как к Васе… Но мне кажется… я вчера с той минуты, как он вернулся, наблюдала за нею и потом спрашивала.

Она передала разговор с дочерью накануне вечера.

– Ты умнее меня, Борис, – заключила она, – рассуди сам, как это понимать. Как ты скажешь, так и надо будет действовать.

– Ах, пожалуйста, не говори ты мне про мой ум! – каким-то пылким взрывом вырвалось на это нежданно в ответ у Троекурова. – У нас, кажется, с тобою до сих пор существует какое-то недоразумение на этот счет. Ум мой гроша не стоит сравнительно с тем, что подсказывает тебе инстинкт твоего сердца. Его будем слушаться, a не того, чего в силах я достигнуть холодным соображением рассудка… Ты пойми это, друг мой, пойми, и верь в себя больше, как я в тебя верю! – заключил он, завладевая опять ее нежными руками и глядя любовно в самую глубь ее вишневых зрачков.

Все ее лицо зарделось румянцем: на ресницах заискрились блестки слез… Она высвободила свои руки и закинула их за шею мужа:

– Борис, милый мой!..

Она чуствовала: это было нежданное, внезапное разрешение того чего-то, что стояло между ними в течение стольких лет, колючего, необъясненного… Лед прорвался, и свободная волна доверия и счастья охватывала их обоих теперь в свои живительные объятия.

– Ум, все ум, – повторял Троекуров, выговаривая вслух наплывавшие к нему в голову спешно и беспорядочно мысли, – бесплодные потуги времени, потерявшего веру во все иное… И в котором именно менее всего видно этого ума, которому всем жертвуется, – горько улыбнулся он. – Старая вечная правда не из ума вышла, a из того вот, что ты душой своей понимаешь…

Он в свою очередь ухватил голову жены обеими руками, приник к ее лбу крепким поцелуем, встал, словно приободренный весь, отряхнувшийся от какого-то тяжкого, назойливого бремени, отягощавшего его.

– Ты права, – заговорил он снова, расхаживая по комнате, – Маша жизнью своей с самого детства приготовлена к тому, чтобы любить его, да и мы сами с тобою видели в нем давно будущего ей мужа. Не опрометчивы ли мы были в этом случае, не знаю…

– Он все же добрый, благородный, честный, Борис, – поспешила сказать Александра Павловна, – и любит нас, особенно тебя, avec fanatisme^4…

– Да, и я знаю, что по крайней мере то, что создано мною здесь, во Всесвятском, я могу передать ему после моей смерти с полною уверенностию, что он будет продолжать его, как говорится, свято и ненарушимо, между тем как Вася…

Он не договорил и, сжав как бы болезненно брови, уставился взглядом куда-то в окно.

– О Васе я хочу с тобой особо как-нибудь переговорить, a теперь вот что: я первая, как видишь, je tiens à^5 Гриша, – сказала Троекурова, – но я так же очень хорошо понимаю его недостатки… И опять то еще, что Маша, кроме него, никакого молодого человека, можно сказать, не видела, она своего сердца еще не испытала… Не думаю, признаться, но она может как-нибудь встретиться с другим, который ей больше понравится.

– Не вроде ли этого певца, который у нас был вчера с гитарой? – засмеялся на это Борис Васильевич.

Засмеялась и Александра Павловна:

– Нет, Маша a trop bon goût pour cela^6…

– Или этот другой вербный херувим из петербургского департамента, – продолжал шутить он, – который рапортовал нам вчера обо всех александровских кавалерах, состоящих в числе его знакомых?

– Ну, этот и не думает, кажется…

Троекуров иронически усмехнулся:

– Надеюсь во всяком случае, что ни один из них не решится явиться к тебе или ко мне просить ее руки.

– Уж конечно, Маша не даст ни одному из них повода надеяться… Но я говорю, Борис, не о таких, которые, само собой, не могут быть для Маши des partis sérieux^7, a o том, что, мне кажется, для того чтоб у нас с тобой на совести ничего не оставалось, надо было бы дать ей случай видеть других молодых людей, настоящих, – как-то наивно-забавно подчеркнула Александра Павловна, – хотя бы для того, чтоб она могла проверить, насколько действительно серьезно нравится ей Гриша.

Какая-то тень пробежала на миг по лицу Троекурова:

– Она за границей имела случай видеть таких.

– Иностранцев?.. Боже сохрани ее и нас от них!..

– Нет, и русских, настоящих, – подчеркнул он насмешливо в свою очередь, – из самой петербургской fleur des pois^8.

– Она, когда вы вернулись, называла мне многих из них, которых вы видели в Италии и в Париже, но ни один из них не произвел на нее впечатления, я это знаю.

– Вот видишь!

– Да, но ведь не всех же она там видела, Борис, которые в России есть?

Он не мог не засмеяться опять:

– Совершенно справедливо, и нам поэтому остается с тобой потребовать со всей Империи женихов на смотр нашей дочери, как это водилось встарь относительно невест для русских царей.

Этот легкий, насмешливый тон отозвался каким-то особенно радостным ощущением в душе Александры Павловны. Он напомнил ей те первые, счастливые дни ее супружества, когда она с таким блаженным покорством преклонялась пред умственным превосходством мужа и нетерпеливо ожидала и радостно старалась давать ему случай «подразнить ее»…

– Ты хоть и царь во Всесвятском et autres lieux^9, Борис, – весело возразила она ему, – но власть твоя на всю Россию еще не простирается, да и к чему же собирать, когда их можно так увидеть.

– Женихов? Где же это?

– В Москве, например…

– Какие же там женихи, студенты?

– Ну в Петербурге…

– Ты бы хотела в Петербург ехать? – воскликнул он изумленно.

– Я! – не то испуганным, не то негодующим тоном ответила она. – Уж конечно, если бы какое-нибудь несчастие заставило меня покинуть наше гнездо здесь, я бы менее всего подумала переехать туда. Я бы там просто жить не могла, не умела, я так отвыкла от толпы, от света… И я с ужасом думаю, если б нам пришлось туда ехать на одну зиму… Но я думаю опять, чтобы Маша потом не могла нас внутренно упрекнуть, что мы не дали ей возможности видеть, выбрать…

– Кого, из какого мира выбирать там? – с заметным волнением, принимаясь опять ходить по комнате, заговорил Борис Васильевич. – Из флигель-адъютантов или церемониймейстеров что ли? Там другого сорта людей нет в нашем обществе… Они с детства ни к чему иному не готовятся. Старые имена, дворяне, владельцы еще чуть не целых уездов – и ничего, кроме холопства, подвохов друг под друга, лакейской интриги, ни у кого у них в предмете нет! Мятутся, добывают всякими низостями чины и кресты, о которых тут же отзываются с «либеральным» презрением, вымаливают как нищие, если не крадут, деньги у бессмысленно тароватой казны и тратят их так же бессмысленно, как она, на роскошь без пользы, без величия и без вкуса… И никому из этих набитых ветром голов, из этих холопствующих soi disant «grands seigneurs»10 не втемяшешь в голову, что ему место не там, не в дворцовых и министерских передних, a у себя в имении, среди народа, на почве той земли, которая одна может дать ему и силу, и значение, и уважение, в котором ему по всей справедливости отказывает теперь Россия… A они еще, безмозглые, в своем клубе о конституции теперь толкуют!.. Ах, да что тут говорить! – раздраженно оборвал вдруг Троекуров и махнул рукой каким-то безнадежным движением.

– Неужели все такие, все? – печально выговорила Александра Павловна. – Но ведь еще недавно как-то говорили у нас, что в последнее время многие уже, особенно между молодыми людьми, переезжают жить из столиц к себе в имения, и у нас в губернии много даже таких.

– Да, кое-где действительно являются такие… пионеры, – но оттого ли, что пробудился у них здравый смысл, или просто потому, что им в Петербурге нечем более жить, мне до сих пор неизвестно.

– A я думаю, именно потому, что там начинают понимать теперь то, что ты понял давно.

– Если так, – усмехнулся он опять, – то я полагаю, нам нечего с Машей искать там тех, которые этого еще не понимают.

Александра Павловна задумалась:

– Я тебе говорила… я думала, pour l’acquit de notre conscience^11, чтоб она была не вправе упрекнуть нас потом…

Борис Васильевич остановился на ходу. Глаза его усиленно заморгали: обычный у него признак помысла, тревожившего его в данную минуту:

– Ты боишься, она может пожалеть впоследствии… – не договорил он.

Она поняла, задумалась на миг опять:

– Нет, раз полюбит Маша, она сожалеть не станет, и бояться ей нечего. Гриша не такой человек, чтоб уйти когда-нибудь из-под ее влияния: он будет любить и верить в нее до смерти.

– Что же, – слегка вздохнул Троекуров, – доверимся ее инстинкту… А что он будет у нее под башмаком, это верно, – усмехнулся он тут же с невольно прорвавшимся выражением какой-то презрительности в тоне.

– Что же делать, Борис, – печально проговорила на это Александра Павловна, – когда у нас теперь у одних женщин остался характер.

– У одних женщин, да!.. – уныло повторил он. – Маша умна, – начал он опять чрез миг, – она во всяком случае приглядываться станет к нему, не решится сразу. Они почти год не видались, она тогда была еще ребенок, и он для нее чуть не новый человек…

Он как-то разом оборвал и замолк. Александра Павловна вскинула на него на миг глаза и тотчас же опустила их…

– Я ожидала, что ты так решишь, Борис, – сказала она после долгого молчания, – а теперь мне вдруг страшно сделалось.

– Страшно?

– Да; будет ли тут действительно счастье?..

Борис Васильевич нервно передернул плечами:

– Что ей придется стоять настороже его, это более чем вероятно; но для такой натуры, как Маша, это, может быть, и нужно… Помнишь у Лермонтова:

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой^12.

Часть третья

1-C’est moins l’amitié qui assemble les gens d’aujourd’hui que la sympathie des haines communes-1.

G. Droz.

I

…Car les destins et les flots sont changeants^2.

Béranger.

Часу в одиннадцатом утра, светлым теплым днем, в половине мая, старая дребезжавшая, очевидно извозчичья коляска вкатилась под въездные ворота давно знакомого нашему читателю Сицкого[81]. Все тот же грубо отесанный лев разевал над ними свою каменную пасть, но на позолоченной медной доске, на которую опирались его лапы, вместо бывшего исторического герба князей Шастуновых красовались теперь две вычурно переплетенные главные буквы имени теперешнего его владельца: П. и С. Зато прежняя чугунная дрекольем решетка заменена была новою, не отличавшеюся особенным вкусом, но блестевшею такою же позолотой по изгибам и выпуклостям фантастического своего рисунка. Выступавший за нею массивный дом, с его широким, опиравшимся на тяжелые колонны балконом и висячими галереями, соединявшими его с длинными параллелограммами стоявших о бок его флигелей, блестели под солнцем, словно только что вымытые, в своей свежей с глянцевитым отливом светло-серой краске.

Прежние каменные сплошные парапеты галерей заменены были решетками одного рисунка с решеткой льва, и над каждым из пересекавших их поставов сероватого мрамора возносилась высеченная из такого же мрамора ваза, полная цветов. Ярко горевший невысокий купол с крестом виднелся та правом флигеле, над церковью, которую устроила покойная княгиня Аглая Константиновна Шастунова в память дочери, на месте той самой залы бывшего театра, где некогда княжна Лина, в образе Офелии, промелькнула на миг падучею звездой… Пров Ефремович Сусальцев стремился, очевидно, обратить место своего жительства в некую царскую резиденцию.

Но этот возобновленный вид старой барской усадьбы вызвал далеко не отвечавшее ожиданиям его нового владельца впечатление на молодую, замечательно красивую барыню в щегольском costume de voyage^3, с опущенною до рта синею вуалеткой и в маленькой круглой шляпе, сидевшую в коляске рядом со скромною, но тоже не без известного щегольства одетою девочкой лет шестнадцати, горничною своею. Барыня возвращалась из Италии, и на глаза ее, приобыкшие к чудесам тамошнего искусства, все это золото и глянец отзывались крайнею безвкусицей.

– Купец так и виден! – презрительно уронила она сквозь зубы.

Спутница ее, будто очень обрадованная, одобрительно закивала головой и засмеялась немым смехом, широко раскрывая свои алые губы.

Коляска между тем, обогнув большую раскинутую посередь двора клумбу, усаженную сплошь кустами высаженных из оранжереи роз в цвету, подкатила на двух тощих извозчичьих клячах к подъезду дома.

На грохот ее выбежал из-за больших стеклянных дверей, ведших в сени, молодой парень, остриженный в скобку, в безукоризненно чистой белой рубахе, подпоясанной красным снурком над пестрядевыми панталошками, всунутыми в сапоги.

– Европейския претензия – и прислуга из трактира! – произнесла как бы про себя опять, но совершенно громко приезжая дама, насмешливо окидывая его чуть-чуть прижмурившимися глазами. – Пров Ефремович дома? – спросила она.

– В поля, с час времени будет, выехали… A вам что требуется, сударыня?

– Требуется прежде всего, чтобы ты знал, что надо высаживать дам, когда они делают честь приезжать к твоему господину, – отрезала она ему в ответ, приподымаясь в коляске, – не учили тебя, видно, этому?

Оторопелый малый бросился, вскинув руки вверх, с очевидным намерением подхватить ее под мышки.

Но она быстрым скачком выпрыгнула сама мимо этих рук на гладкие плиты широкой площадки подъезда.

Горничная ее, так же быстро соскочив с другой стороны, подбежала к ней, глядя лукаво смеющимися глазами на оторопевшую фигуру парня в белой рубахе.

– Когда ж он приедет из полей? – подчеркнула барыня.

– Эта вы то ись насчет хозяина спрашиваете? Так эвтово я и не могу знать, – проговорил он, встряхиваясь, – потому они как случится, иной раз к обеду, a то и…

Она нетерпеливо перебила его:

– Да что у вас никого толковее тебя нет в доме?

– Никандра Панкратич, клюшник, у нас есть, окромя других прочих, – торопливо ответил он, – a как если милость ваша прикажете, так я могу к Евгению Владимировичу сею минутой избегать.

– Евгений Владимирович? – повторила она. – Это господин Зяблин то есть… Он еще жив?

И она чуть-чуть усмехнулась.

– В полном здравии находятся, – видимо уже ободренный ответил парень, проводя верхом руки по губам с тем, чтобы прикрыть слагавшуюся на них такую же улыбку. – Да вот-с они и сами идут, – примолвил он уже шепотком, кивая в сторону одного из флигелей на выходившего оттуда, еще моложавого издали глядя, но видимо тяжело опиравшегося на твердую бамбуковую трость господина, в изящно скроенном летнем костюме перлового цвета, легком голубеньком галстучке и широкополой панаме, защищавшей от лучей солнца его примигивавшие глаза и коротко остриженную голову.

Это был Зяблин, наш старый друг Зяблин, разочарованный «бригант» пятидесятых годов, бесподобный «Eugène» бывшей владелицы Сицкого, – по-прежнему изящный, все так же строго послушный последней модной картинке и ныне, несмотря на подагру, катар желудка и прочие невзгоды его семидесятилетнего возраста.

Из окон помещения, занимаемого им в этом флигеле, он увидел приезжую, узнал ее и спешил теперь к ней, – спешил, несказанно изумленный и озадаченный этим ее приездом, не зная, чем будет отвечать на чаемые им «неизбежные» с ее стороны вопросы, но чувствуя присущим ему чутьем благовоспитанного по-старому человека, что «нельзя же так оставить даму на подъезде»…

– Madame… какой неожиданный сюрприз! – залепетал он, скидывая с головы еще по пути шляпу и слабо шаркая плохо уже повиновавшимися ему ногами.

– Здравствуйте, monsieur Зяблин!.. Вы, кажется, удивляетесь, что я приехала? – несколько высокомерным тоном спросила она тут же.

Зяблин мгновенно оробел:

– Помилуйте, я, напротив, могу сказать, tout à fait enchanté, madame^4… Ho вы так нечаянно, не предварив… Мы с Провом Ефремовичем никак не ожидали…

Она насмешливо прищурилась на него:

– Вы с ним думали, может быть, что я навсегда сбежала?

Старый «бригант» окончательно растерялся.

– Mon Dieu, madame, можете ли вы полагать!.. – вскрикнул он, шаркая опять и прижимая руку к сердцу.

– Что же я, однако, стою здесь! – перебила она дальнейшее излияние его протеста. – Мои комнаты внизу, надеюсь, никем не заняты?

– Никем, помилуйте… Мы здесь в доме одни с Провом Ефремовичем… Вы желаете там… остановиться? – спросил он с некоторым уже, тотчас же и подмеченным ею, колебанием…

Брови красивой барыни сдвинулись мгновенным и гневным движением:

– А где же, по-вашему, может «остановиться» хозяйка, – веско подчеркнула она, – как не в своем покое?

– Mais certainement, madame, certainement^5, – весь изогнулся он любезным поклоном, рассудив мысленно совершенно правильно, что пока друг его Пров Ефремович «не рассудит иначе», он, Зяблин, не вправе видеть в его жене «другое что, как именно хозяйку». Он притом же «un gentilhomme», a она – дама, следовательно…

– Я на тот предмет только говорю, – поспешил он заявить, – что будет ли вам там покойно… Вы нас не предварили, и ваш appartement, как я полагаю, находится в совершенно неприбранном виде, заперт наглухо, как изволите видеть, – и он указал старчески дрожавшею уже рукой на длинный ряд окон нижнего этажа по левой стороне крыльца, наглухо действительно закрытых внутренними ставнями, – с вашего отъезда за границу в таком виде… не открывали. Проветрить, полагаю, прежде всего надо…

– Так распорядитесь, я устала!

Зяблина видимо покоробило от этого тона. Он приосанился, взглянул на нее как бы с удивлением и, обращаясь к малому в белой рубахе, стоявшему все так же с недоумелым видом на крыльце в нескольких шагах от них:

– Сбегай скорее, любезный, – проговорил он с достоинством, – за Никандром Панкратьевичем, скажи, что супруга Прова Ефремовича изволила приехать и желает…

Но в то же время, выходя из сеней, появился сам Никандр, высокий и здоровый, со свежим и серьезным лицом человек лет сорока с чем-то, в такой же русской рубахе навыпуск и высоких сапогах, подпоясанный утыканным медными головками ремнем, к которому соответственно занимаемой им в доме должности подвешена была целая связка ключей.

– Супруга Прова Ефремовича, – повторил, отчеканивая, Зяблин, – желают занять свои комнаты.

Ключник с величавою почтительностью повел головой вниз и проговорил спокойно:

– Пожалуйте, сударыня!..

– 6-Dites moi, je vous prie qu’est-ce que tous ces половые que je trouve ici-6? – спросила досадливо Антонина Дмитриевна, взглянув на старца, приятеля ее супруга.

«Бригант» опустил глаза в землю и чуть-чуть шевельнул плечами: «половые» самому ему претили давно; «эти волоса в скобку, смазные голенища, косые вороты в этом старом княжьем гнезде – профанация!..» – говорил он себе мысленно не раз.

– Пожалуйте! – повторил ключник, отворяя во всю ширину стеклянную дверь в сени.

Варя (читатель, надеемся, узнал в горничной г-жи Сусальцевой немую девочку, с которою он имел случай встретиться в начале нашего разсказа) притронулась слегка пальцами к руке своей госпожи, глядя ей в глаза и беззвучно шевеля губами. Антонина Дмитриевна поняла.

– С нами один чемодан, – сказала она ключнику, – велите его внести ко мне, a за сундуками пошлите сейчас подводу на станцию, чтоб они непременно были здесь к вечеру.

Варя, быстро прижав два пальца левой руки, подняла вверх три остальные вместе с пятью пальцами правой.

– Восемь мест всего, – объяснила барыня, между тем как немая проворно вытаскивала из кармана портмоне, a из него багажный билет и передавала его Никандру.

– Слушаю, пошлем-с, – промолвил тот с тем же невозмутимым спокойствием, – пожалуйте!

Полный аппартамент в нижнем этаже, состоявший из пяти комнат, – большой гостиной, кабинета, будуара, спальни, туалетной с мраморною ванной и комнаты для горничной, – уготованный Провом Ефремовичем для молодой супруги и в котором пробыла она лишь несколько дней пред венчанием и отьездом своим за границу, оставался наглухо запертым с самой минуты этого отъезда. Раза два лишь в год рачительный ключник входил в него с одним из молодцов, состоявших слугами в доме, и приказывал выколотить мебель и смести пыль с пола, чехлов и холста, прикрывавшего обитые шелком и дорогим французским кретоном стены гостиной и будуара, – выбирая всегда для этого время, когда «хозяин» уезжал из Сицкого. Сам Пров Ефремович, проходя большими сенями мимо наружных, запертых и укрепленных теперь широким поперечным железным болтом с большим висячим на нем замком дверей, как-то невольно каждый раз отворачивался и морщился…

– Что же это, из моих комнат кладовую сделали? – сердито вскрикнула Антонина Дмитриевна, остановившись пред этими незнакомыми ей еще, обитыми крупными головками гвоздей дверями.

– На всяк случай, сударыня, – объяснил своим спокойным тоном Никандр, выбирая ключ из своей связки и поднося его к замку, – потому как у нас на всем нижнем этаже никто не помещается…

Двери с визгом заржавевших петель и лязгом железа о железо отворились настежь.

На приезжих пахнуло, как из погреба, сырым и затхлым запахом… Антонина Дмитриевна брезгливо откинула голову назад. Едучи сюда, она готовилась «пережить несколько неприятных минут», но этого первого физического впечатления она не ожидала – и оно показалось ей как-то особенно тяжелым.

Ключник спешил между тем отворять оконные ставни.

– Да и окна скорее, – вскликнула она, – тут задохнуться можно!..

Теплый воздух и солнечный свет ворвались разом, словно торжествующее войско на вал неприятельской крепости, в глубокий до этой минуты мрак просторной комнаты.

Хозяйка ее как бы в изнеможении опустилась на стоявшее посреди гостиной pâté, обводя унылым взором кругом.

Стены, мебель, золотые рамы блестящих зеркал, художественные очертания булевых шкафиков и столов с флорентийскою мозаикой – все исчезало под однообразным, «мертвящим», казалось ей, покровом желтовато-серого холста и грубой кисеи; с консолей и этажерок убраны были знакомые и любезные ей груды фарфора и бронзы; пол без ковра резал глаза неприглядностью кое-где расщелившихся досок своих… Чем-то мертвящим действительно веяло от этого запустения. «Я его не предварила, конечно, – проносилось в голове молодой женщины, – но тогда он, может быть, уехал бы нарочно, чтобы не встретиться со мною, a теперь je suis maîtresse de la place»7, сказала она себе тут же, и что-то вроде усмешки пробежало на миг по ее озабоченному лицу.

Зяблин, войдя вслед за нею в комнаты, стоял с панамой своею и палкой в руке в нескольких шагах от нее и слегка покачивал головой, как бы угадывая ее ощущения и слагая с себя и с приятеля своего ответственность за них: мы, мол, ведь, вы понимаете, не могли святым духом знать, что вам вздумается приехать.

Варя тем временем успела скользнуть в следующие за гостиной комнаты и возвратиться оттуда. Подбежав к барыне, она с видимым неудовольствием в чертах быстро зашевелила губами и пальцами.

– У меня в туалетной воды нет в кранах, – обратилась с новою досадой Сусальцева к ключнику.

– Накачаем сейчас, – коротко отрезал он, проходя далее в будуар открывать ставни и окна.

– Да велите скорей внести мой чемодан, я переодеться хочу… Будьте так добры, – обратилась она по-французски к Зяблину, – когда муж мой вернется, велеть мне доложить об этом чрез мою горничную.

– Приказание ваше будет, сударыня, исполнено, – ответил «бригант», галантерейно склоняя свою подкрашенную в цвет воронова крыла голову.

– Да нельзя ли пока хотя в моем будуаре снять эти противные чехлы; я не привыкла сидеть на этой гадости.

– Сымем-с, – отозвался на это из-за дверей будуара Никандр.

Антонина Дмитриевна в сопровождении Вари прошла в туалетную. Зяблин вышел на крыльцо, надвинул шляпу на самые брови и, усевшись в одно из стоявших тут железных кресел, уложил подбородок на сложенные над набалдашником палки руки и вперил по направлению льва свои примигивавшие от слабости глаза, в тревожном ожидании возвращения своего приятеля. «Лишь бы только баталии какой не произошло, – думал он, – человек он хороший, конечно, только все же за это мужичье отвечать нельзя».

II

Тит Титыч:

Чтоб я перенес такую обиду над собой!.. Да что это за времена пришли! Нет, стой!.. Настасья, смеет меня кто обидеть?

Настасья Панкратьевна:

Никто, батюшка, Кит Китыч, не смеет вас обидеть. Вы сами всякого обидите.

Тит Титыч:

Я обижу, я и помилую, а то деньгами заплачу.

Островский. В чужом пиру похмелье.

Прошло часа полтора. Старый «бригант», сладко пригретый весенним солнцем, опустив голову на грудь и выпустив палку из рук, начинал подремывать на своем железном седалище, когда грохот знакомого ему экипажа по каменной настилке льва вырвал его внезапно из тесно уже начинавших обнимать его объятий сна. Он встрепенулся, усиленно приподнял веки, устремляя зрачки вперед…

Пров Ефремович Сусальцев, огибая клумбу, катил к крыльцу на беговых дрожках, запряженных доброю, сытою пегашкой, лоснившеюся от пота. Хозяин ее, под стать ей, держа вожжи одною рукой, вытирал другою большим фуляром свое влажное, точно после бани, и загорелое до цвета меди лицо.

– Ну, барин, – весело заговорил он, завидя Зяблина, – откатал же я круг сегодня, верст двадцать, без передышки, почитай… Бери Пегаша, – крикнул он выбежавшему из сеней парню в белой рубахе, – да, гляди, – сказать Артешке кучеру, чтобы до проводки вытереть его досуха, а опосля второй раз!..

Парень поспешно взял лошадь под уздцы, между тем как Сусальцев, тяжело перекинув ногу через сиденье дрожек, спускался наземь и расправлял члены с каким-то блаженным чувством здоровой усталости.

– Ну, веди!.. Здорово, барин, не видались еще сегодня, – поднявшись по ступенькам, подал он свою широкую руку приятелю, – почивали как прошлою ночью?

– Благодарю!.. Я все поджидал вас, – торопливо промямлил тот.

– Во!.. Аль что у вас особенное есть? – спросил несколько удивленно Пров Ефремович.

– Действительно… Неожиданное даже совершенно, – пролепетал опять одолеваемый смущением «бригант».

Сусальцев дернул нервно плечами:

– Да что у нас, неблагополучие какое? Так говорите прямо, чего тут!..

И он машинально повел кругом себя вопросительным взглядом.

Зяблин не успел ответить.

– Это что ж? – проговорил дрогнувшим голосом Сусальцев, указывая рукой на открытые сплошь окна по левой стороне нижнего этажа.

– Антонина Дмитриевна прибыла, – выговорил чуть слышно «бригант».

– Антонина Дмитриевна!..

Сусальцев побледнел как полотно под своим загаром.

– Давно?

– Часа два… Приказала сейчас же предварить ее, когда вы вернетесь, – таинственно прибавил Зяблин и с видимым беспокойством глянул в лицо приятелю, – вы уж, пожалуйста…

Голос его оборвался.

– Что? – будто рассеянно спросил тот.

– Сдержите себя! – еле слышно произнес Зяблин.

В глазах Сусальцева мелькнула какая-то жгучая искра. Он выпрямился, как бы приосанился, откидывая голову и плечи назад, и внезапным движением, словно купальщик, собирающийся кинуться в студеную воду, зашагал своею быстрою, подрагивавшею походкой к аппартаменту Антонины Дмитриевны.

Он вошел в гостиную. Она была пуста, но из-за двери соседнего будуара донесся до него хорошо ему знакомый с его гортанными звуками голос – голос жены. Она о чем-то спрашивала у бывшей, очевидно, с нею там немой девочки, горничной ее, так как ответов на вопросы ее не слышалось и она продолжала говорить одна. Сусальцев остановился посреди комнаты, тяжело переводя дыхание.

Но шум его шагов донесся до будуара.

– Кто это, mon mari^1? – услышал он ее вопрос и смех. Свежий, беззаботный смех…

– Я! – постарался он произнести как можно спокойнее.

– Так войдите же, я одета.

Он вошел.

Будуар со снятыми уже со стен его и мебели чехлами и разложенными по столам и диванам кипами белья и туалетов, только что вынутых из прибывшего с г-жею Сусальцевой чемодана, походил теперь на какой-то не то модный, не то ювелирный магазин. Яркие лучи солнца перебегали струйками по нежным цветам юбок, корсажей и накидок, горели искристыми блестками на бриллиантовой грани брошек и фермуаров, покоившихся на синем бархате своих раскрытых футляров… Антонина Дмитриевна, наклонившись над круглым столом посреди комнаты, разбиралась в целом кладе лежавших на нем кружев.

– Bonjour, Probe^2! – не переменяя положения, проговорила она тем спокойным тоном, с каким здороваются с людьми, с которыми виделись еще вчера.

«Probe» недвижно и безмолвно глядел на нее: язык его не ворочался, в глазах стоял туман…

Она подняла на него смеющиеся глаза:

– Можете к ручке подойти, я позволяю…

– К ручке!..

Лицо его сделалось вдруг страшно: яблоки глаз словно хотели выскочить из-под век; в углах губ закипела пена…

– Вон отсюда! – крикнул он неестественным, визгливым фальцетом, дрожа всем телом.

Антонина Дмитриевна, по-видимому, предвидела этот ожидавший ее прием и заранее приготовилась к нему. Она побледнела слегка, но не смутилась, не отвела глаз, поднявшихся на мужа, и тем же спокойным тоном, с каким сейчас приветствовала его своим «bonjour Probe»:

– Принеси Прову Ефремовичу стакан воды, Варя! – сказала она немой девочке, откладывавшей в особый картон на другой стороне стола кружева, отбираемые барыней.

Варя злыми, как у дикой кошки, глазами глянула в свою очередь прямо в лицо Сусальцева и с глухим мычанием вышла из комнаты.

– Если бы вы были порядочный человек, – твердо выговорила Антонина Дмитриевна, все также не отрываясь взглядом от мужа, – вы бы знали, что одни варвары могут так обращаться с женщиной!..

Сусальцева как-то невольно повело от этих слов; зрачки его усиленно заморгали…

Она стояла пред ним, бледная и свежая, как белая роза, в восхитительном, шитом гладью батистовом 3-matinée на шелковом подбое модного цвета vieil or, с такого же цвета пышными бантами и кружевами valenciennes от горла и до крошечных mules, обувавших ее ноги поверх ажурных bas chinés. Из-под широких рукавов, белея снежным оттенком на золотистом фоне подкладки, выглядывали ее словно выточенные, безукоризненной формы руки с блестевшими на длинных породистых пальцах драгоценными кольцами. Как бы небрежно собранные в один огромный узел роскошные волосы, вившиеся кудрявою франьей надо лбом, словно едва держались наверху головы под воткнутым в них гребнем из écaille blonde-3 в форме графской короны. Тонкий, знакомый Сусальцеву запах вервены^4 веял от нее, от этих ее тканей и белья, разложенных в комнате, и бил ему, как вино в голову…

Но чувство обиды все так же нестерпимо ныло еще в нем:

– Для чего вы приехали, что вам от меня нужно? – спросил он сквозь судорожно стиснувшиеся зубы.

– Я вернулась домой, к мужу, очень просто, – невозмутимо ответила она на это.

– К мужу! – нервно захохотал он. – Изволили вспомнить, что у вас муж есть, когда, видно, отказала вам в дальнейшем кредите ваша графиня.

Антонина Дмитриевна спокойно улыбнулась:

– Мне ее более не нужно было; я просто взяла у банкира 30.000 франков, – вы на днях трансферт получите.

У Прова Ефремовича искры запрыгали в глазах.

– Да с чего ж вы взяли, что я платить буду! – крикнул он, затопотав ногами.

Варя возвращалась со стаканом воды на подносе.

– Советую вам охладиться, иначе вы заболеете…

И, обращаясь к девочке, между тем как Пров Ефремович машинальным движением схватывал стакан и проглатывал воду одним глотком:

– Уложи целые опять в картон, Варя, – кивнула она на лежавшие на столе кружева, – и запри его в спальне в шифонерку, a порванные отложи в особый пакет; надо будет отослать их в Москву к Минангуа, там хорошо чинят…

– Слушаю! – ответила кивком немая, собрала кипу кружев в картон и вышла с ним в соседнюю спальную.

– Приучись запирать за собою двери, – крикнула ей шутливо вслед барыня, – одни коронованные лица и собаки не запирают дверей.

Девочка поспешила исполнить приказание.

Антонина Дмитриевна лениво потянулась, чуть-чуть зевнула, причем блеснул жемчугом на солнце двойной ряд ее маленьких, ослепительно белых зубов, и опустилась на близстоявшую кушетку, закинув за голову свои до локтя при этом движении опроставшиеся из-под рукавов пышные, матово-бледные руки.

Выпитая вода если и не совсем «охладила», так дала несколько остыть бешеному гневу Сусальцева. «Плюнуть ей опять в бесстыжие глаза и уйти», – проносилось в мозгу его. «Но нет, – рассудил он, – не теперь, так позже, а дело начистоту вывести с нею надо будет; она меня теперича думает хладнокровием одолеть, так еще посмотрим, кто кого!..»

Он опустился на низенькое кресло в трех шагах от ее кушетки, заложил ногу за ногу и, охватив колену обеими руками, закачался на своем сиденьи:

– Так это вы как же-с, «домой», изволите говорить, «к мужу» вернулись. На кой прах, позвольте спросить?

– Красивое выражение! – уронила на это с презрительною усмешкой Антонина Дмитриевна.

– Мы мужики-с, по-мужицки и выражаемся, вам это до замужества вашего должно было быть известно, – возразил он ей с такою же усмешкой.

Она искоса повела на него взглядом и бессознательно поморщилась: этот тон, поняла она, заключал в себе гораздо более опасности, чем то, чего могла она ожидать от его запальчивости.

– Да, я знаю, что вы охотно надеваете на себя личину «мужика», когда хотите забыть то, что предписывает вам долг порядочного человека.

– Ну-с, мы этого «порядочного человека» отложим покамест в сторону, – иронически перебил он ее, – а обратимся к сути. Для чего, испрашиваю опять, опосля того, что вы почитай в продолжение почти что года не удостоили меня ни единой строчки…

– А вы писали мне? – перебила она его в свою очередь.

– Мне что же писать было, когда вы, противно моей воле, решились остаться там, – то есть, значит, прямо начихались над законным мужем вашим?

Антонина Дмитриевна приподнялась на своей кушетке, растянулась затем на ней опять вся, с ногами, уложив голову на тонкую, с длинными оборками наволочку пуховой подушки, и, упершись щекой на руку, обернулась в сторону мужа.

– «Против вашей воли», – повторила она, – ведь так прежде с крепостными объяснялись, a теперь где-нибудь на востоке в гаремах с рабынями разве говорят, – да и туда уж прогресс доходит. А вы… я по крайней мере так думала… вы все-таки человек современный, вы должны понимать, кажется, что супружеский деспотизм не допускается в наше время, что «воля» мужа еще не все, а требуется еще согласие с другой стороны, – подчеркнула она, – вы не можете не знать, что никто в просвещенной Европе иначе не смотрит на брачные отношения.

Пров Ефремович, продолжая все так же покачиваться на своем кресле, охватив коленку руками, выслушал терпеливо до конца это поучительство.

– Европа Европой-с, – сказал он в ответ, – а у нас в России тоже свой смысл имеется, и даже пословица такая есть, может слышали: со своим, мол, уставом в чужой монастырь не ходи… А окромя того, сами мы в Европе были, как вам известно, – знаем-с: там жена не в пример даже более в покорстве у мужа состоит, чем у нас. Так вы это напрасно на тамошние порядки ссылаетесь… Я же, сказать к слову, не из каприза какого пустого просил вас тогда вернуться со мной в отечество: прожито было нами, сами знаете, не в меру много; к тому же без хозяйского присмотра делов нельзя было оставлять долее…

– Тратили там вы, а не я «не в меру», – воскликнула она, – без вас я в восемь месяцев времени прожила тысяч шестьдесят франков, – уж, кажется, нельзя скромнее!

– Это мы опять-таки в сторону отложим, сударыня, – он нервно передернул плечами, – да и вообще пространно нам с вами разговаривать пользы не имеется. Взял я вас за себя, почитая, что будете вы соблюдать свои супружеские обязанности, как следует венчанной жене, по закону христианскому, а как если вы полагаете, что состоите со мною вроде этого нынешнего «фиктивного брака», так, может, вы по этому предмету очень ошибаетесь, ибо я на оное решительно не согласен.

– Какой «фиктивный брак», что вы за вздор говорите!..

Он встал в рост, глядя на нее сверху вниз усиленно помаргивавшими глазами:

– Как бы ни сказал-с, все одно – вы понимать должны.

– Что понимать, – вскликнула она, – какие ваши намерения?

Он не нашел ответа в первую минуту. «Намерения»? Он сам себе определить не мог: были ли какие такие у него? Он до этого ее вопроса чувствовал только «обиду» свою «во всех суставчиках», чувствовал, что жена своим поступком всю душу «вымотала из него»; он после первоначальных мук и тоски, снедавших его по возвращении из-за границы, тщился всеми силами отогнать от себя самую мысль о ней, понуждал себя видеть в ней «отрезанный ломоть, не стоящий того, чтоб о нем думать». И он действительно, говоря его языком, «только начинал теперь отходить маленько», позабывать ее «на вольной волюшке деревенского житья, в мирном житии с приятелем-барином, без всяких забот, окромя хозяйственных»… И вдруг она опять тут вернулась, все такая же «дерзкая и красивая», и «куражится» над ним «в этих своих кружевах, шелку и батисте», и «будто правая, допрашивает его о его намерениях»…

– Вам направо, мне налево – и вся недолга! – отрезал он как-то вдруг, скороговоркой, как бы спеша скинуть скорее с плеч непосильное бремя.

Она приподнялась на локте, не то изумленно, не то скорбно воззрившись в него своими широко открывшимися аквамариновыми глазами:

– Вы не шутя гоните меня прочь от себя, Probe?..

И слезы послышались ему в трепетных звуках этих слов.

«Ах, хороша-то как, негодница!» – пробежало у него тут же дрожью по спине.

Но он весь тотчас же словно ощетинился против этого «соблазна», сурово сдвинул брови:

– Если законному мужу покориться не хотели, так и приезжать вам незачем было.

Она закрыла глаза рукой, опустив голову к коленям… Плечи ее вздрагивали словно от рыданья…

Сусальцев этого не ожидал никак. Новое «надсмеяние», колкости, угрозы, «как тогда в Венеции» – все это не удивило бы его. Но этот безмолвный плач…

– О чем это вы? – спросил он с невольною мягкостью.

Она не отвечала, не подымала головы…

На душе у него заскребла жалость… Он подошел ближе, к самой ее кушетке:

– Перестаньте, нечего… Сами должны понимать…

– Я понимаю, что вы жестоко, незаслуженно поступаете со мной, – промолвила она, не отнимая руки от глаз. И вдруг, чрез миг, разом привстала, уронила эти руки, подняла на него слегка покрасневшие веки. – И не умно при этом, – добавила она совершенно для него неожиданно.

Он оторопело устремил на нее вопрошающий взгляд.

– Да, не умно, не рассчетливо, – повторила она, – вы лишаетесь во мне, я уже не говорю жены, ничем, в сущности, серьезно не виноватой пред вами, но помощницы, хорошего друга, который мог бы быть вам настоящим образом полезен.

– В чем это-с? – все так же изумленно спросил Сусальцев.

Антонина Дмитриевна усмехнулась. Следы слез успели как-то уже совершенно исчезнуть с ее свежего, оживленного лица.

– Вы имеете время меня выслушать?

– Сделайте милость, – проговорил он машинально в ответ.

– Так садитесь тут и слушайте.

И она указала ему на кресло подле самой кушетки, на которой сидела она теперь, несколько наклонившись вперед, с опирающимися на колени руками. Она опустила глаза и начала, раздумчиво перебирая кольца на выточенных пальцах своих:

– Выходя за вас замуж, я, поверьте, прельстилась не вашим состоянием… За бедного человека я не вышла бы, конечно, – добавила она тут же с новою усмешкой, – бедный человек в моих понятиях бессильный человек, a я всегда выше всего на свете, я вам это говорила еще до замужества, ставила и ставлю в человеке силу.

– «Сила силу ищет», действительно слышал я тогда от вас, – вспомнил Пров Ефремович, кивнув головой.

– Я надеялась, я верила, что в вас именно заключается это качество, которое я так ценю в людях и которого так недостает у нас, куда ни взглянешь. Я была старого дворянского рода девушка – то, что вы называли «кисейная барышня», воспитанная, вы знаете, каким отцом, аристократом… и пьяницею, – промолвила она брезгливо и поспешно, как бы предупреждая то, что сам он мог бы заметить на ее слова; – вы человек не знатный, купец просто, я говорю это вам не в укор, напротив: меня это именно влекло в вас, что вы человек, не связанный ничем с прошедшим, свежий, «почвенный», как говорят теперь, человек, – что до чего бы вы ни дошли, вы всегда будете сын ваших дел, enfant de vos oeuvres, как говорят французы. Дворянство наше отжило свой век, от него нечего более ждать; будущее, рассуждала я, принадлежит именно людям, как вы, сильным по характеру и независимым по средстам.

«Куда это она ведет?» – недоумевал Сусальцев, слушая ее и в то же время с каким-то невольно сладостным ощущением вдыхая веявшее от нее тонкое благоухание.

– Вы человек умный, бесспорно, – говорила она между тем, все с тем же выражением в наклоненном к кольцам пальцев своих лице, – но погруженный до сих пор весь в личные ваши дела, вы не имели времени или просто пренебрегали обращать внимание на общие, на то, куда течение времени и обстоятельств ведет теперь все наше государство.

– Наше дело коммерческое, – возразил он полушутливо на это, – a куда идти государству, на это есть у нас царь с архистратигами своими!

– A если оказывается, что задача превыше способностей их и средств, если прежний порядок стал ни на что более не годен и сами эти, как вы выражаетесь, «архристратиги» сознают это вполне, – что вы на это скажете?

– A скажу-с все-таки, что дело наше сторона; какой бы там порядок ни был, у нас про то советов спрашивать не будут.

– Кто же вам это сказал? A если, напротив, в более или менее близком будущем, как имею я полное основание думать, должны будут прибегнуть к созыву лучших по опытности своей и практическому знанию людей, которым предоставлено будет обсудить настоящее положение дел в России и спасти ее от окончательной гибели, почему – или никогда в самом деле вы об этом не думали? – не могли бы вы быть в числе этих призванных?

– Я-с! – мог только вскрикнуть озадаченно Сусальцев.

– Вы, мой муж, – протянула она, озаряя его всего лучистым взглядом, – тот, для кого я была всегда так честолюбива и кто так неблагодарен мне теперь за это!..

Голос ее задрожал, как бы не одолевая охватившего ее волнения.

«Probe» был совершенно сбит с толку. К чему «выкладывала» она все это, «на какой конец» и «что правды» могло быть действительно в том, что говорила она? Да и давно ли стала она так «честолюбива для него»? В первый еще раз со дня первой их встречи, когда он приехал к покойному ее отцу по делу закладной на Юрьево, говорила она ему этим языком и об «этих предметах». Давно ли сама стала рассуждать «о другом чем, как о тряпках и о связях с высокопоставленными особами… Недаром видно», – говорил себе Пров Ефремович, стараясь внутренно иронизировать, «воспользовалась барыня милостивыми разговорами князя Иоанна и ему подобных великих господ мира сего»… Но вместе с тем эти нежданные откровения ее задевали за какую-то живую струну его существа, дразнили в нем что-то еще неясное для него самого, но несомненно копошившееся уже в его душевной глуби.

– Как же это, позвольте спросить вас, я по вашему мнению мог бы быть «призван» к этому самому делу, о котором вы говорите, в силу каких прав моих?

– Чрез земство; вы ведь, кажется, член его здесь?

– Состою гласным, действительно.

– Вам надо быть председателем.

– Чего это: земского собрания то есть? Так, по закону, председает в нем наш предводитель дворянства, старец наш почтеннейший, Павел Григорьевич Юшков.

– Ведь есть управа; так, кажется, называется?

– Это само по себе.

– Ну так вот там, разве вам нельзя быть председателем?

– Коли выберут, – конечно, да и как если будет на то мое согласие; только я никогда на это согласиться не намерен был.

– Это почему?

– А очень просто, что в жалованьи земском я не нуждаюсь, a временем своим дорожу-с; так из чего мне его тратить на делопроизводство пустое?

– Если бы такое положение должно было заключать в себе конечную для вас цель, вы были бы правы; но я вам недаром указываю на него: оно может служить для вас ступенью для того, что я мечтаю для вас…

Антонина Дмитриевна понизила голос и еще ближе наклонилась к сидевшему против нее мужу:

– Я виделась в Риме с людьми, которые очень скоро должны будут играть у нас первостепенную роль… Вы об Алексее Сергеевиче Колонтае слышали, например? – спросила она как бы в скобках.

– Как не слыхать-с! Человек влиятельный и, можно даже сказать, между правителями нашими по уму выдающийся!

– Ну так вот вы будете иметь случай познакомиться с ним лично. Он еще зимой вернулся в Петербург и думает после окончания сессии в Государственном совете ехать в свое орловское имение. Он обещал мне заехать по пути в Сицкое и провести у нас несколько дней, – примолвила Сусальцева, как бы вовсе позабыв или просто пренебрегая вспомнить, что за несколько еще минут пред этим шел у нее с мужем вопрос о том, чтобы самой ей отправляться из Сицкого куда глаза глядят.

Пров Ефремович со своей стороны словно вовсе позабыл о том, что сейчас «вышло» у него с женой. Слова ее видимо заинтересовывали его все более и более.

– Так что же этот самый Колонтай, Алексей Сергеич, говорил вам-с? – спросил он.

– Все это само собою пока еще секрет, да и окончательно не оформлено и заключается собственно в одних предположениях. Но на то и дан нам ум, чтобы в том, что еще представляется гадательнымм, распознать признаки имеющего за собою действительное raison d’être^5, того то есть, что по естественному духу вещей должно осуществиться в более или менее близком будущем.

– Самый этот «созыв» то есть, как вы говорили? – переспросил Сусальцев.

– Да. Правительство, прижатое к стене нигилистическим движением, с одной стороны, с другой – всякими злоупотреблениями, неспособностью и ненадежностью собственных своих агентов, принуждено будет обратиться за помощью и советом к самой стране… Конституции прямо оно не решится дать: слишком сильно связано оно еще традиционными привычками своего самодержавства, – вымолвила с многозначительным видом Антонина Дмитриевна, повторяя, очевидно, наизусть рассуждения, слышанные ею от «людей, с которыми она виделась в Риме», – оно на первый раз прибегнет к полумере, вроде усиления Государственного совета выборными людьми, находящимися у него под руками: соберет, например, предводителей дворянства и председателей управ.

– Губернских одних или и уездных тоже?

– И тех и других, вероятно… Это, впрочем, подробность, – поспешила сказать Сусальцева, – главное, чтоб у вас к этой поре была уже нога в стремени.

– То есть чтоб я попал в председатели нашей уездной управы?

– Именно.

Пров Ефремович уронил в раздумьи голову на грудь.

– Это, пожалуй, устроить и можно как-нибудь, – промолвил он чрез несколько времени. – Место самое это теперь у нас вакантно; бывший председатель – Бароцкий был некто – из моряков, старик хороший, запутался только как-то через сына, растрата у него в кассе оказалась. Деньги-то внес за него, говорят, Борис Васильевич Троекуров, потому по назначенной после смерти его ревизии суммы все оказались налицо. Одначе все же он застрелился с этого самого сраму, a опосля того на четырнадцатое число прошлого месяца назначено было экстренное собрание для выборов на его место. Только тут случилось, что у Павла Григорьевича Юшкова старичок брат очень больной сделался, и так он этим теперь озабочен, что должностью своею и по нонешний день даже заниматься не может. Так, по общему к нему уважению, решено у нас было с этим делом выборов отложить до сентября, как притом время теперь летнее, собираться гласным, особливо из крестян, тяжело очень. И даже скажу вам-с, мне даже и говорено было, чтоб я баллотировался, только я оставил тогда втуне, потому не расчет…

– Огромный «расчет», – вскрикнула Антонина Дмитриевна, – ввиду того что я вам говорила сейчас… и о чем вы, надеюсь, никому, никому не промолвите ни слова: ведь это величайшая еще тайна!

– Для чего говорить, сами понимаем!

Сусальцева примолкла на миг в свою очередь.

– Что у вас тут, все так же, как и прежде, влиятелен Троекуров? – спросила она затем.

– Известно, по званию своему и богатству, a и более того-с, надо сказать, по большому разуму своему, человек большой вес имеет.

– Он, пожалуй, – усмехнулась она недоброю усмешкой, – сам бы дошел вам в конкуренты, если бы знал то, о чем я вам передала?

Пров Ефремович пожал плечами:

– Борис Васильевич? Как если б он захотел, давным-давнешенько был бы у нас губернским предводителем. Только политику он такую держит, что никаких должностей ни по дворянской, ни по земской службе принимать не желает. Гласным уездным и губернским единственно дозволил себя выбрать.

– И всеми при этом вертит? – злобно договорила за него жена.

– Что же, дурного совета никому не даст господин этот.

– A с вами как он? – спросила она, сожмуривая брови.

– Во взаимном уважении состоим с его превосходительством, – чуть-чуть усмехнулся Сусальцев.

– Интриговать не будет, чтобы вас не выбрали?

– С чего ж это ему!.. Может, конечно, ему и приятнее было бы видеть своего брата-дворянина на этой самой должности, a только я вполне надеюсь, что он против меня ничего иметь не будет, потому прямо могу сказать, ничего дурного, окромя хорошего, ему про меня не известно.

– Ну, так скорее принимайтесь за хлопоты, чтобы вам к сентябрю подготовить себе большинство на выборах, – вскрикнула молодая женщина, – ведь это вы можете сделать?

– В моей власти, надеюсь, – ответил он протяжно, – a только, знаете, стоит ли это самое дело труда, потому навяжешь себе обузу на плечи, от своего дела оторвешься, a там, может, пшик один выйдет?

– Ах, Боже мой, – заметалась даже с несвойственною ей суетливостью движений Антонина Дмитриевна, – неужели думаете вы, что я вам все это с ветру говорю? Так вот, когда приедет Алексей Сергеевич, вы из его уст можете услышать… И не от одного его: к этому времени будет сюда ваш новый губернатор; он Алексею Сергеевичу племянник…

– Фамилия ему Савинов будет?

– Да, Аполлон Савельевич Савинов, очень милый человек… Он мне сказал, что поедет ревизовать уезды и распорядится так, чтобы к концу иметь возможность заехать к нам.

– Слышали про него, как же-с, в соседней губернии вице-губернатором был, – промолвил Сусальцев, как бы насмешливо проведя губами.

Антонина Дмитриевна заметила это:

– Что же такое слышали вы?

– Да так, говорят, свистун великий, карьерист петербургский… А, впрочем, может и врут, – равнодушно добавил он.

– Он на старого чиновника не похож, это правда, – несколько резко возразила ему жена, – я с ним ехала из Вены: он совсем европеец, a теперь такие нужны России люди.

– На этот счет, пожалуй, можно и другое сказать, – как бы недоверчиво промолвил Пров Ефремович и тут же замолк, не почитая почему-то нужным распространяться далее об этом предмете.

Антонина Дмитриевна повела еще раз на мужа ласковым до нежности взглядом:

– Я могу ошибаться, – проговорила она чуть не робко, – но во всем этом для меня главное была мысль о вас, Probe, о том, чтоб устроить вам положение, соответствующее тем способностям, которые даны вам от природы. Вы имели возможность до сих пор прикладывать их лишь в тесной сфере личных интересов… Вам представляется теперь случай послужить благу всего отечества… a мне гордиться вами, Probe…

Бедный «Probe» чуял чутьем, что это были «слова одни», что ни до какого блага отечества, ни до его, Прова, службы оному ей, в сущности, дела нет, что во всем этом преследовала она свои особенные, чуждые ему цели, – но чувствовал в то же время, что он бессилен пред этими приятно щекотавшими его самолюбие словами ее, что он «прямо идет на ее удочку, пасует пред ее женскою ловкостью»… Гнев его, «законный гнев», смолкал в его душе, или, вернее, рокотал уже глухими, с минуты на минуту все слабевшими перекатами, как удаляющаяся гроза. Другие ощущения насильственно и победно врывались мало-помалу в существо его. С тонким запахом вервены, веявшим от «этой красавицы-жены его», вносилось в него и впечатление ее женской прелести, проникал его насквозь забирающий пламень не отрывавшихся от него бледно-голубых ее глаз. Легкая дрожь пробегала по его членам, пальцы рук, уложенных на колени, судорожно подергивались, словно барабаня какую-то боевую тревогу.

– Как бы вы обо мне ни судили, Probe, но лучшего друга себе, поверьте, вы все же не найдете, – говорила она тихим, дрожащим, умиленным голосом, протягивая руку и притрогиваясь оконечностями пальцев к его руке. У него замутилось в глазах; он схватил эти пальцы, сжимая их в своих до боли.

– Верно это вы говорите, верно? – едва был он в силах выговорить.

– А вы, – не отвечая на вопрос, залепетала она нежно-укорительным тоном, – как приняли вы меня, неблагодарный! Вы надеялись, вы желали, чтоб я никогда не вернулась, чтобы кончено все было между нами!

– Для чего вы это теперь говорите! – вырвалось уже у него неудержимо. – Может, я кажный день ждал тебя сюда, кажный час ждал… и ждать перестал, и мучился этим безмерно!..

– Да-а? – протянула она тем же дрожащим голосом. – Я, значит, хорошо сделала, что вернулась?

Он уже не владел собою, он с места, с глухим стоном, стоном счастия, скользнул к ее ногам, погружая голову в пахучие складки ее батистовой юбки.

Она тихим движением руки приподняла за подбородок его большую остриженную голову, глянула, наклонившись к ней, прямо глазами ему в глаза, покачала медленно головой с какою-то снисходительною улыбкой и поднесла розовую ладонь свою под его пылавшие губы.

Он так и впился в нее ими…

– Ну, a теперь довольно, – сказала она чрез мгновение, – садитесь!

Он повиновался, вздыхая и весь еще вздрагивая от волнения.

Она продолжала улыбаться:

– И признайтесь, что это вы сейчас выдумали из любезности, a в действительности нисколько не ждали меня, не думали даже обо мне.

– Тоня, и не совестно тебе? – вскликнул он, с невыразимым внутренним услаждением произнося это «Тоня» и это «тебе» и говоря себе, что он теперь «во все старые права свои вступил опять».

– Нет, потому что иначе позаботились бы, вероятно, чтоб я могла въехать сюда в приготовленные для житья в них комнаты, a не в какой-то подвал, и чтобы были у меня, как я привыкла, приличные слуги, a не половые какие-то из московского трактира…

Пров Ефремовжч ужасно сконфузился и почувствовал себя уколотым в то же время.

– Что же, Тоня, как мы тут одни с Евгением Владимировичем жили, приемов я никаких не делал… A люди известные мне, верные…

«Притом сродни», мог бы он даже прибавить, так как неречистый ключник Никандр, чествовавший его «вашею милостью» и собственноручно только что занимавшийся сниманием чехлов в аппартаменте Антонины Дмитриевны, приходился ему троюродным братом по отцу.

Красивая барыня слегка поморщилась.

– Ваши «верные люди» могут при вас оставаться; только мне уж вы, пожалуйста, дайте настоящих и чтоб я этих рубашек и подстриженных голов более не видала: вы понимаете, что с такою прислугой никого порядочного принимать у себя нельзя.

– Хорошо, Тоня, – выговорил покорно Сусальцев, – я выпишу людей из Москвы.

Она одобрительно кивнула:

– Я вам дам списочек, каких и сколько их мне именно нужно… Да, – вспомнила она тут же, – я хотела вам сказать (она говорила теперь короткою, владычною речью, тоном хозяйки, вошедшей опять в обладание всеми своими правами): я полагаю поместить губернатора и дядю его на той половине, которая называется у вас почему-то «князь-Ларионовыми комнатами», так вы, пожалуйста, распорядитесь, чтоб они к этому времени были прибраны, как следует, и чтобы занавеси навесили… Такая гадость эти голые окна! – брезгливо заключила она, щурясь и отворачиваясь от света, вливавшегося действительно ослепительною волною в будуар сквозь окна, кретоновые занавеси к которым, только что вынутые из хранившего их сундука, усиленно разглаживались теперь в соседней комнате по приказанию ключника Никандра двумя дебелыми прачками в ситцевых сарафанах.

Прова Ефремовича видимо коробило опять от этих речей. Он чувствовал, что ему не следовало дозволять ей принять опять этот повелительный тон, следовало протестовать, не допускать сводить себя с положения полновластного хозяина на степень «какого-то подневольного жене приказчика»… Но он менее всего в эту минуту способен был сосредоточиться на мысли об оскорблении его хозяйского достоинства. Она так неотразимо красиво возлежала теперь пред ним в этих кружевах своих и батисте, так чудно томен, казалось ему, был взгляд обращавшихся на него глаз ее, так свежо и сочно алели ее влажные губы…

Он дотянулся к ней с повернутою вверх ладонью:

– Ручку можно? – проговорил он с замирающим голосом.

Она чуть-чуть усмехнулась опять и лениво опустила на нее руку.

Он сжал ее почти до боли, приникая к ней всем лицом своим.

– Тоня… ты моя? – уже едва слышно прошептал он опять.

– Ах, оставьте!..

Она быстро высвободила свои пальцы из его железной длани.

– Успеете, – как бы одумавшись и смягчась вдруг, примолвила она тихо, – я устала, спать хочу…

«Успеете» звенело райским звуком в ушах влюбленного мужа.

– Краля ты моя, прелесть неописанная, спи, голубка, спи, – залепетал он глухою интонацией старой няни, убаюкивающей ребенка, – сама проснешься или велишь разбудить когда?

– Да, к обеду… В котором часу у вас здесь обед?

– Когда прикажешь. В пять что ли?

– Пожалуй… Хорош у вас повар? – спросила она, не раскрывая глаз.

– У нас тут без тебя кухарка готовила… Искусная, впрочем, на русские блюда, – поспешил он прибавить в извинение.

– Фи, гадость, я так отвыкла от грубой кухни… Вы уж непременно сегодня же, – подчеркнула она сквозь одолевавший ее, по-видимому, сон, – выпишите из Москвы повара… хорошего!..

– Сегодня же исполню, Тонечка, – успокоительно промолвил Пров Ефремович, осторожно подымаясь с места и окидывая в последний раз жадным взглядом соблазнительный облик жены.

Она чуть-чуть кивнула ему подбородком:

– До свидания, Probe, я сплю…

Он вышел на цыпочках из комнаты. Кровь била ему в виски, глаза застилал радужный, блаженный туман… Он спешил на воздух.

На площадке подъезда, на том же железном стуле, держа палку между ног, со сложенными на набалдашник ее руками, сидел все так же под широкополою панамой своею Зяблин, видимо, ожидая его и с заметным беспокойством в напряженном выражении лица.

– Ну что, благополучно? – поспешил он спросить, завидев выходившего из сеней приятеля.

– A вы что же думали, катавасия какая-либо произойдет, – засмеялся в ответ на это Сусальцев.

– Нет, a все же, зная ваш… пылкий характер…

– Мужик, прямо говорите, думали, кулаки сейчас в ход пустит. Угадал, барин, а?

– Вы ошибаетесь, Пров Ефремович, – ответил как бы уже несколько обиженно «бригант», – я такого мнения про вас никогда не имел и не желал иметь…

– Напрасно, барин, напрасно, потому как случится; в иную минуту я за себя не отвечу… Ну, a тут не то вышло, совсем не…

Он оборвал на полуслове и, как-то вдруг болезненно сморщив свое широкое загорелое лицо, устремил бесцельно глаза в пространство… То, с чем он вышел из будуара жены, словно развеивал теперь свежий ветерок, несшийся ему в лицо из-под надвигавшейся по небу с севера дождевой тучи. Он жадно втягивал его себе в легкие, словно после пьяной ночной пирушки выходя из спертой атмосферы трактира. И чем бодрее физически начинал он себя чувствовать, тем тяжелее становилось у него на душе.

– Плоть-человек, духом немощен – вот что, барин! – выговорил он неожиданно, обернувшись к Зяблину.

Тот вскинул на него недоумело свои старческие глаза.

– Что такое?

Но приятель его не ответил. Он махнул рукой и направился быстрыми шагами под одну из висячих галерей по пути к конюшням.

III

О, zarte Sehnsucht, süsses Hoffen,

Der ersten Liebe goldene Zeit^1…

Schiller. Das Lied von der Glocke.

Мирно по-прежнему текла жизнь во Всесвятском. Но к прежнему прибавилось теперь еще нечто новое, какая-то струя молодого, животрепещущего счастья. Нужно ли докладывать догадливому читателю, из какого источника изливалась и текла она? Нужно ли говорить ему притом, что не била она искрометными брызгами, не шумела грохотливым потоком, a неслась светлым, еле еще заметным для посторонних глаз, но «отражавшим уже небо» ручьем, как говорили в старину поэты? Маша Троекурова и Гриша Юшков переживали еще ту первоначальную пору, ту зарю любви, когда чувство, как листья на деревьях весной, только завязывает свои нежные почки и, словно не веря еще себе самому, ждет, когда «с востока яркого все шире налетающие дни»2, по выражению Фета, принесут ему достаточно тепла и силы для полного роста и цветения. Дружеская, почти братская приязнь девушки к Грише еще как бы робко, как бы колеблясь, отдавалась наплыву иного чего-то, более проницающего и захватывавшего ее, внезапное ощущение чего иной раз нежданно покрывало все лицо ее румянцем. Отношения ее к нему зачастую отзывались прежним, привычным ей ребяческим задором, дразнением, полунасмешливым, полунаставительным тоном, несколько комическим тоном какого-то превосходства, который она издавна приняла в обращении с ним. Он со своей стороны старался держаться с нею своей прежней манеры, чуть-чуть высокомерной снисходительности к «балованному ребенку», как называл он ее, «выходки» которого, как бы иногда и ни были они колки для его самолюбия, «не могли, само собою, быть принимаемы им всерьез»… Но оба они чувствовали особым, внутренним чутьем, что все это, этот тон, эти насмешки, были не что иное, как какая-то игра, какая-то комедия, которую они «ломали», Бог весть для чего, друг пред другом, и что «не то, не то совсем» говорит у них иной раз язык и смех, «глупый смех», вырывавшийся у них из уст, между тем как глаза его с невольным, всего его озарявшим восхищением останавливались на ней, a она досадливо чувствовала, что рдеет вся, как маков цвет, под этим его прикованным к ней взглядом… Их встречи и разговоры притом были не долги и всегда как-то спешны, хотя уже шла вторая неделя, как жили они под одним кровом. Все трое Юшковы, оба старика и Гриша, по приглашению Троекуровых, переехали к ним на жительство из своих Углов, после того как Николай Иванович Фирсов, испугавшись сильного припадка грудной жабы у почти восьмидесятилетнего теперь Василия Григорьевича, объявил им, что дни почтенного старца изочтены и что их продлить на некоторое еще время можно лишь при самом тщательном и беспрерывном уходе за ним и постоянном наблюдении врача, a что между тем сам он, Фирсов, связан своею больницей во Всесвятском и может бывать в Углах лишь наездом, a, следовательно, отсутствовать в ту самую минуту, когда больному понадобиться может более всего его присутствие. Следовало поэтому или выписать особого «практиканта» из Москвы, или перевезти страждущего во Всесвятское, «где и он, медик, да и, что лучше его, все женские мозги и руки дома будут к услугам страдальца», объяснял ни в какие тяжелые минуты не перестававший буфонить доктор… Никакого «практиканта», разумеется, не выписали, a больного с величайшими предосторожностями перевезли во Всесвятское, где он с братом и племянником помещен был со всевозможным удобством в одном из выходивших в сад павильонов, значившихся «для гостей», где жила когда-то княжна Кира Кубенская. Там действительно нежные женские руки мягким прикосновением своим заставляли его почти забывать свои страдания, – чуткие женские «мозги» угадывали заранее, предупреждая их, его болезненные прихоти… Троекуровы мать и дочь дежурили у него весь день, сменяясь чрез каждые два часа. Анфиса Дмитриевна являлась вечером и ночевала у него в комнате на большом диване за его кроватью, невидимая им, но готовая каждую минуту, прерывая свою полудремоту, подбежать к нему, перевернуть его своими сильными руками на другой бок, растереть затекшую руку, приподнять бессильно съехавшую с подушки голову… Старец, впрочем, не испытывал мучительных страданий: он тихо угасал, тяжелее дыша каждый день, начиная «не чувствовать уже более ни рук, ни ног». Но духом он был все так же светел; покрывавшиеся мутною пеленой, большие голубые глаза теплились все еще не угасшим пламенем. «Я счастлив, – говорил он, когда одышка давала ему быстротечный отдых, – я не надеялся так умирать; сладко, когда точно ангельские крылья веют над тобой», – улыбался он со стоявшими на волосках ресниц блестящими слезками наклонявшимся над ним этим женским, старавшимся в свою очередь успокоительно улыбаться ему лицам. К полдню ему почти всегда становилось легче. Все обитатели дома собирались в те часы кругом его кровати. Он любил видеть их тут «всех», слушать «живой разговор», стараясь вызвать на какое-нибудь «рассуждение» брата своего и Бориса Васильевича, a самому безмолвно внимать, не отрываясь в то же время взглядом от Маши, от «этой другой, явившейся ему райским видением на расстоянии четверти века», как выражался он ей, когда она была еще пятнадцатилетняя девочка, своим романтическим языком времен Светланы… Но теперь эти тускневшие глаза его с каким-то особым, как бы тревожным вниманием перебегали от нее к сидевшему тут же, часто рядом с нею, племяннику, словно допытываясь, словно вопрошая и говоря ему: «Принял ли ты вовнутрь всю ее душевную прелесть, будешь ли ты век, всю жизнь, разуметь и ценить даруемое тебе от неба сокровище?»…

Изо всех присутствовавших словно один только понимал и в свою очередь «принимал себе вовнутрь» значение этих немых вопросов отходившего к вечности старика. Этот один был Борис Васильевич Троекуров, и один он глубоко задумывался и поникал челом от охватывавшей его затем душевной заботы, между тем как и Александра Павловна, и старый моряк, обнимая тем же сочувственным взглядом больного и молодых людей, обменивались мгновенным взглядом и тихо улыбались угадываемой каждым у другого мысли.

Разумели ли в свою очередь молодые люди сокровенный смысл этих допрашивавших их старческих взглядов, мы не знаем, но в ответной на них улыбке Маши не сказывалось во всяком случае смущения. «Не бойтесь за меня, я сумею постоять за свое счастье», гораздо скорее говорили, казалось, ее прямо смотревшие глаза и твердо очерченные линии алых губ и круглого, широкого подбородка…

Так сидели они все однажды кругом больного, когда вошедшая с урочной чашкой молока, которым единственно питался теперь он, Анфиса Дмитриевна Фирсова передала вполголоса бывшей своей «барыне», что приехала «одна особа» и желает видеть ее, Александру Павловну, или Бориса Васильевича, не более как на четверть часа, так как знает, что им теперь не до посторонних и сидят они постоянно, как сказывали ей люди, у больного.

– Кто такой? – спросила несколько изумленно Александра Павловна: она как-то давно не имела случая принимать визиты.

– Они теперь другую фамилию носят, Лариной называются, a только что они уж были прежде у вас; из Юрьева барышня, Настасья Дмитриевна…

– Борис, слышишь, Anastasie Bouinossof… L’artiste, – сочла нужным объяснить Александра Павловна, поспешно вставая.

– А!.. Очень рад… Из Москвы она? – спросил он машинально Фирсову.

– От сестры, должно быть, от Сусальцевой, – ответила та, ухмыльнувшись, – вернулась ведь та недавно из-за границы к мужу.

Троекуров улыбнулся в свою очередь:

– Это уж, должно быть, молитвам вашим он обязан: вы ведь у нее с Николаем Ивановичем посажеными были.

Фирсова закачала головой и рукой махнула.

– Однако я пойду к ней… Она и тебя желает видеть, Борис, – сказала Александра Павловна, – извините, Василий Григорьевич, милый!

– Ах вы, мои дорогие, да разве вы из-за меня стеснять себя будете? – проговорил он сквозь одышку, глядя на нее с бесконечным умилением и благодарностью…

– Как я рада, как я рада видеть вас, милая! – говорила Александра Павловна, входя в гостиную и издали еще протягивая обе руки быстро шедшей ей навстречу Лариной.

Они обнялись.

– Наконец-то вздумали вы вернуться в родные места… Вы из Москвы теперь?

– Да.

– Прямо?

– С железной дороги прямехонько, – улыбнулась девушка.

– Вот это прелестно, спасибо, милая, – это значит, вы нас не забыли.

– Никогда, Александра Павловна, никогда не забуду вас и Бориса Васильевича! – вскликнула тронутым голосом Настасья Дмитриевна. – Вы были для меня утешителями, поддержали мою бодрость в самую тяжелую минуту моей жизни, это не забывается…

– Полноте, милая! – поспешила прервать ее Троекурова. – Вы у нас поживете?

– Ах нет, мне надо к сестре, в Сицкое… И притом, я знаю, вам не до гостей, у вас тяжело больной друг в доме…

– Да, – глубоко вздохнула Александра Павловна, – он, бедный, доживает последние дни; ему ведь уж восемьдесят лет скоро и такая болезнь… Но вы ведь добрая, вы не взыщете, мы перемежаемся у него с Машей, a когда у меня свободные часы, я была бы так рада быть с вами… Видите, какая я эгоистка, – примолвила она, пожимая руки молодой гостьи.

– Вы ангел! – задушевно ответила та, – и побыть с вами, прямо говорю, было бы для меня счастье, я вот только что вошла в ваши стены, a уж на меня повеяло чем-то успокоительным и чистым… Все равно, как у Лизаветы Ивановны… Ведь я у нее жила все время в Москве, – прибавила она с тихою усмешкой.

– Да, я знаю, она мне писала… Я так рада этому, если бы вы знали! Я скажу вам откровенно, – и Александра Павловна как бы несколько смутилась тем, что желала сказать, – когда вы так решительно объявили мне, что хотите сделаться… артисткой (она словно не смела сказать «актрисой»), мне было ужасно страшно в первое время за вас… Может быть, очень глупо с моей стороны, но у меня уж такие старые понятия; вы меня заинтересовали с первого того раза, когда приезжали к нам après la mort de monsieur votre père^3; я все мучилась мыслью, все думала, что такая жизнь для девушки… но когда я узнала потом – Николай Иванович имел про вас постоянные известия, и вы ему даже писали, – как вы себя умели поставить и что в Москве живете у моей доброй Лизаветушки, тогда я совсем успокоилась… Так неужели же вы у нас нисколько не останетесь? – прерывая себя, оживленно спросила она опять.

Ларина умиленными глазами глядела на «ангела Сашеньку», как продолжала называть Троекурову хозяйка ее в Москве. «Вот здесь действительно душой отдохнешь, – проносилось у нее в мысли, – а там, я знаю, пытка ждет…»

Она уехала из Москвы после последнего, блестящего представления «Коварства и любви», данного в пользу какого-то благотворительного дела в театре Секретарева и на котором она в роли Луизы произвела, как говорится, «настоящий фурор», – уехала, вызванная письмом шурина своего, Прова Ефремовича Сусалцева, заключавшимся в следующих довольно лаконических строках:

«Любезная сестрица, Анастасия Дмитриевна! Всегдашнее уважение мое к вам и как вы самая рассудительная и способная всякое обстоятельство обсудить здраво и в настоящем разуме, то я осмелюсь вас просить в особую мне милость, a также в удовольствие, полагаю, вашей сестрице, a моей супруге Антонине Дмитриевне, прибывшей на днях сюда из чужих краев, пожаловать к нам погостить в усадьбу мою Сицкое, где все готово для встречи вашей с честью и великою к тому, как не можете сомневаться, с моей стороны радостью. A также и со стороны сестрицы вашей без сомнения. Если благоволите телеграфировать, когда полагаете прибыть, за вами на станцию вышлются лощади.

С моею постоянною к вам уважительностью и братским, смею сказать, расположением, пребываю ваш готовый к услугам, П. С.»

Сестра ее вернулась к мужу?.. Она со дня посещения ее Сусальцевым на ее квартире у Лизаветы Ивановны не имела никакой вести о ней. A теперь шурин обращается к ней за помощью – «за помощью», да: он очевидно не ждал ее возвращения и теперь «не знает, как быть с этою своевольною, капризною, бессердечною Тоней»; он чувствует, что она, Настя, нужна ему, им, что без нее, может быть, пойдет, если уж не идет, такая сумятица, «такой кавардак…» Она собралась в два дня и поехала.

– Я не могу оставаться у вас долго, добрейшая Александра Павловна, – объясняла она, вздыхая, – за мною выслал beau frère^4 мой лошадей на станцию прямо везти меня к ним в Сицкое, a я, вот видите, свернула на них вместо того к вам, хотела скорее обнять вас, увидеть опять ваши милые места…

– Вы их отошлите сейчас, a вас потом наши лошади отвезут… Нет, впрочем, – перебила себя тут же Троекурова и даже покраснела слегка, – это может их обидеть, я понимаю, они, вероятно, нетерпеливо ждут вас, a мы вас точно нарочно на дороге перехватили.

– Я им нужна, я думаю, да, – сказала на это раздумчиво девушка, – и думаю даже об этом со страхом, признаюсь вам, – добавила она с какою-то внезапною откровенностью, – я, едучи сюда, говорила себе, что надо мне будет об этом именно посоветоваться с вами и Борисом Васильевичем; вы показали мне оба так много расположения, что я решаюсь…

– Да вот он сам, Борис, – перебила ее хозяйка, указывая на входившего в гостиную мужа.

Настасья Дмитриевна быстро поднялась с места, направляясь к нему. Он крепко, дружески пожал ее руки и, не выпуская еще их из своих, внимательно и ласково, с легкою улыбкой, глянул ей в лицо:

– Хорошо живете? Несколько пополнели даже, и на лице ни следа сценических передряг, ниже притираний, – промолвил шутливо он, – очень рад вас видеть, молодая особа. Об успехах ваших знаю, читал; не сомневался, впрочем, никогда и даже, как помните, благословил на дело, несмотря на оппозицию моей генеральши.

И он с ласковою насмешливостью взглянул на жену, вызывая, видимо, в ней этим какую-то радостную ответную усмешку.

– И кончилось тем, что сама «генеральша», – засмеялась Ларина, – помирилась с ним, с этим моим ужасным делом, – подчеркнула она тем же веселым тоном.

– A теперь, Борис, наша милая артистка едет к своим в Сицкое и хочет опять посоветоваться с тобою о чем-то, – поспешила сказать ему жена.

Он опустился на стул против них.

– И отлично; говорите, a мы будем слушать, барышня.

«Ах, какие милые люди!» – говорила себе девушка, вспоминая опять, что «там ждет ее пытка». И она торопливо, как бы не желая пропустить того доброго настроения, которое побуждало ее теперь «выложить все, все» пред этими «милыми людьми», передала им о несогласии, «вышедшем между сестрой ее и ее мужем», о причине этого несогласия, о «трудном характере Тони, с которым не одному Прову Ефремовичу нелегко справиться», о ее нежданном теперь приезде к нему после того, как она против его воли осталась одна за границей и целые полгода не давала ему знать о себе, «точно пропала совсем, в воду канула».

– И вот что он мне теперь пишет, – молвила она, вынимая из кармана письмо шурина и протягивая его Троекурову.

Он пробежал его глазами, чуть-чуть невольно усмехаясь его своеобразной, купецкой редакции.

– Человек он недурной и неглупый, этот ваш beau frère.

– Даже и очень недурной, лучше Тони, прямо скажу, хотя она мне и сестра родная, – подтвердила, вздохнув опять, Настасья Дмитриевна.

– Я с ним встречался за границей в прошлом году. Он, скажу вам откровенно, возбуждал во мне всегда жалость к себе. Запряг себя сам конь в короткие оглобли, длинен шаг, a ходу нет, и наездник помыкает им как опоенной клячей, сестрица то есть ваша в этой должности наездника, если позволите мне так выразиться.

– Именно так! – качнула головой она. – И то страшно, что в один прекрасный день конь этот потеряет терпение и может лягнуть так, что и конь, и наездник разлетятся вдребезги.

Борис Васильевич не то презрительно, не то печально шевельнул плечом:

– Вы это что же, по Кит Китычам Островского судите? Но типы Островского в настоящую пору уж пережитой исторический момент. Российский «прогресс» проник и до Китая-города, купеческие дочки зачитываются Дарвином, a маменьки их рассуждают о последнем романе Zola по прочтенному ими фельетону петербургской газеты, a не то даже и по оригиналу. Никто уж в этом мире по Домострою жизни своей не правит, a тем паче передовики вроде почтенного Прова Ефремовича, вкусившего всласть от прелестей парижских бульваров. Отечественный нерв давно уж у него притупился: «покуражиться», как выражаются они, малую толику, это еще пожалуй, a в узде все-таки останется: сестрица ваша дело свое знает.

– Мне жаль его и совестно за нее, – проговорила уныло Ларина, – я знаю наперед, что он будет мне на нее жаловаться и просить «уговорить» ее… Но в чем уговаривать? Отказаться от своей и подчиниться его воле? Так разве она на это способна, если бы даже и признала это в принципе правильным? Она родилась владычицей.

Троекуров утвердительно качнул подбородком. Молча внимавшая разговору Александра Павловна как-то жалостливо вздохнула и тихо закачала головой: есть же, мол, такие женщины.

– A если хотите принять мой совет, – сказал он в ответ гостье, – постарайтесь отстраниться ото всякого вмешательства и предоставьте им разобраться самим. Сестрица ваша во всяком случае в накладе не останется, a он…

– Может кончиться тем, что они разведутся, – проговорила она как бы испуганно.

Он засмеялся.

– Это опять-таки, думаю, вышло бы Антонине Дмитриевне на руку. Но и это едва ли предполагать можно: в конце-концов почтенный Пров Ефремович чувствует себя в душе польщенным иметь женой такую европейку, как ваша сестрица.

Она поникла головой и еще раз вздохнула.

– A что же вы, вы нам о себе расскажите, – участливо заговорил опять Борис Васильевич.

– Я все вам расскажу, все, когда-нибудь в другой раз, если позволите. A теперь я точно на иголках, все думаю, что меня там ждут, беспокоятся… Я только хотела бы на вашу Марью Борисовну прелестную взглянуть, если можно, – обратилась она к Троекуровой.

– Я ее велю позвать сейчас, – сказала та, протягивая руку к пуговице воздушного звонка у стены…

Но в эту самую минуту, быстро отворяя дверь, выходившую в сад, внеслась в комнату сама Маша с огромным букетом ландышей в руке.

– Не дам, не дам ни цветочка, – кричала она, полуобернувшись лицом к саду, кому-то, очевидно, бежавшему за нею; она вся запыхалась и ускоренно переводила дыхание; широкополая соломенная шляпа ее, зацепившись боком за дверь, съехала на сторону, и она со смехом сорвала ее с головы, – можете сами нарвать, я не для вас старалась!

– Маша! – кликнула ее мать.

Она быстро обернулась, прищурилась со света в сравнительную темноту комнаты.

– Ах, Настасья Дмитриевна! – вскрикнула она, узнавая и кидаясь к гостье, – я и не знала, что вы здесь!

Она своим мужским рукопожатием дружески, то есть чуть не до боли, стиснула тонкие пальцы актрисы, радостно улыбаясь ей, между тем как та с нескрываемым восхищением любовалась во все глаза ее сияющею, молодою красотой.

– Ах, сколько я о вас слышала прошлою зимой в Москве, у тетки Бородиной! Там кажется все влюблены в вас, и мужчины, и женщины, все в восторге от вашего таланта, и мне так хотелось, так хотелось вас видеть, но мне не удалось, я всего оставалась там три дня, а в это время вы не играли…

Она тут же обернулась на входившего теперь в свою очередь в гостиную из сада молодого человека и рассмеялась своим звонким, девичьим смехом.

– Ландышей вам ни-ни, не стоите, a ступайте скорее сюда и поднесите их от моего имени большому русскому таланту; жалую вас в звание моего порт-букетмейстера, – выговорила она нарочно словно давясь.

Гриша Юшков, несколько смущенно и неловко приняв букет из рук юной красавицы, передал его Лариной с поклоном и насилованною усмешкой. Он никак не ждал видеть ее в эту минуту, да и вообще здесь, и его словно кольнуло, как это бывало каждый раз с ним при воспоминании об отношениях своих к Буйносовым.

Какая-то, тут же, впрочем, потухшая искорка пробежала и в глазах актрисы. Но смятения в душе ее не подняла эта нежданная встреча с ним: то прежнее «бесследно», сказывалось ей в эту минуту, исчезло из души ее.

– Спасибо вам, моя прелестная, – весело промолвила она, – и вашему porte-présent^5 тоже. Здравствуйте, Григорий Павлович.

Она протянула ему правую руку, принимая другою подносимые им ландыши и погружая в них лицо.

– Прелесть!.. Ведь эти ландыши почти все равно, что ваша фотографическая карточка, Марья Борисовна, – улыбнулась она, все с тем же искренним любованием глядя на нее.

Маша комически присела и раскланялась.

– Вы ее окончательно испортите, – закачала головой Александра Павловна, – она у нас и так самонадеянна.

– Не «надеянна», a «стоятельна»: са-мо-сто-я-тельна, – отчеканила слогораздельно и смеясь девушка, – спросите у Григория Павловича.

– Самовольны, еще вернее, – ответил он на это с полуусмешкой.

Борис Васильевич прищурился на обоих и как-то машинально, про себя качнул головой в свою очередь.

Маша искоса поглядела на молодого человека, опустила голову и слегка прикусила себе губу: могла бы, мол, многое тебе на это сказать, да не хочу.

Настасья Дмитриевна между тем собралась уезжать. Она перецеловалась еще раз с Троекуровой и ее дочерью, пожала руки мужчинам и, повторив, что ее ждут сестра и шурин, обещала «непременно приехать опять, как только обстоятельства позволят», и торопливо направилась к передней. Ее пошли провожать все на крыльцо.

Александра Павловна по ее отъезде вернулась опять на свое «дежурство» к больному; Борис Васильевич прошел в кабинет. Молодые люди остались на крыльце, как бы не зная, что делать и куда идти.

– Вам когда очередь? – спросил Гриша.

Она подняла голову на большие часы башенки, возвышавшейся над фронтоном дома.

– Чрез час и двадцать пять минутъ, a что?

– Так, я спрашиваю…

– Pour passer le temps^6?

– A до того времени что вы полагаете с собой делать?

Она лукаво прищурилась на него.

– Другими словами, вы желаете, чтоб этим еще свободным моим временем я пожертвовала вам?

Голос у него чуть-чуть дрогнул.

– A с вашей стороны это будет «жертва»?

– Смотря как! Если вы обещаете мне быть большим умником…

– A, по-вашему, что под этим понимается?

Они между тем, как бы безотчетно спустившись с крылечных ступенек, медленно шли бок о бок мимо фасада дома, направляясь к калитке сада, откуда за несколько минут перед этим вбежали в гостиную после прогулки в самой глуби его за речкой, где Маша в каком-то внезапно налетевшем на нее капризном настроении духа молча набирала роившиеся в изобилии под старыми кленами благоухающие цветы, из которых «ни одного», как мы уже знаем, не хотела отдать Грише, отвечая на его просьбы об этом, что он «сам нарвать может, а не сентиментальничать по-немецки». В настоящую минуту настроение это, казалось ему, «успело соскочить с нее»; но он делал вид, что ничего не замечает, и только поглядывал на нее осторожно избока, стараясь угадать, о чем именно думала она в этот миг.

Но она молчала, оставив его вопрос без ответа, и шла дальше, опустив глаза и вертя около губ сорванную ею мимоходом веточку сирени.

Они вошли в сад под густолиственную сень старых, тихо шелестевших лип.

Она вдруг остановилась, обернулась на него и зорко глянула ему в лицо.

– Вы не ожидали увидеть эту даму? – спросила она быстро, как бы обрывая.

– Нет, – несколько озадаченно ответил он, хотя еще только сейчас на крыльце говорил себе мысленно, что у нее с ним будет непременно разговор «об этом».

– И что же вы, ничего?

– То есть что именно? – усмехнулся он нарочно.

– Сердце не екнуло?

Он пожал плечом:

– Вы опять за то же!..

– Не нравится «тревожить язвы старых ран»7… У кого, бишь, это сказано, не помните?

– Не помню.

Она покачала головой и засмеялась:

– Разгневались!.. Как вам это не идет, если бы вы знали!..

– Нет, послушайте, Маша… Марья Борисовна, – счел он почему-то нужным поправиться, – пора наконец этому положить конец. Неужели ничего другого не имеем мы сказать друг другу?.. Неужели, – поправился он опять, – почитаете вы своею непременною обязанностью донимать меня этим вечным напоминанием о том, что давно прошло, сгинуло, стаяло, как прошлогодний снег…

– Так ли? – протянула, перебивая его, девушка. – Послушайте, Гриша, – заговорила она веско, как бы обдумывая каждое свое слово, – вы слышали, сейчас она говорила: сестра ее вернулась, та, ваша прежняя; вы можете опять с нею встретиться, она вас опять… завертит, вы такой… беспомощный!

– Да что ж это за мука, Господи! – вскликнул он тоскливо. – За кого же вы меня наконец принимаете!..

– Я это не для себя говорю, – тем же веским тоном возразила она, – если б это случилось, вы знаете, вы бы совсем уже пропали в глазах papa, да и maman тоже; вы знаете, что и теперь… Я не знаю, как это сказать по-русски: il y a hésitation chez eux^8…

Гриша схватил ее за обе руки: он загорелся весь, глаза его блистали:

– A у вас, Маша, у вас, говорите, ради Бога! У вас этой hésitation, этого колебания нет, вы верите в меня?

Веки ее судорожно моргнули. Она не отняла рук своих и в свою очередь глянула ему прямо в глаза:

– Меня заслужить надо, Гриша, это вы поймите, – проговорила она с каким-то странным смешением гордости и нежности в звуке дрогнувшего голоса и обернулась, вся заалев…

IV

1-Es ist kein leerer schmeichelnder Wahn

Erzeugt im Gehirne des Thoren,

Im Herzen kündet es laut sich an:

Zu was Besserm sind wir geboren;

Und was die innere Stimme spricht,

Das täuscht die hoffende Seele nicht-1.

Schiller. Hoffnung.

Больной угасал с каждым днем. Он говорил все реже, все медленнее, все с большим усилием. Он зачастую задыхался, так что с мгновения на мгновение можно было ожидать последнего. Доктор Фирсов уже не отходил от него и не допускал более «собираться гуртом» вокруг его постели: «Ему и так мало воздуху», – говорил он. Кислород, который давали вдыхать страдальцу, уже не облегчал его, как прежде. «Атрофия нервов», – объяснял сквозь зубы Николай Иванович… Уже был священник: исповедал и причастил его… Глубокое уныние завладело всем домом: господа и люди равно скорбели сердцем о «святом старичке», как называла его Анфиса Дмитриевна.

И вот минута настала. Утром, в десятом часу, в столовой только собрались к первому завтраку, поспешно вошла в нее заплаканная Фирсова со словами: «Пожалуйте, желает видеть всех».

Все вскочили с мест.

– Отходит? – еле слышно, побледнев, как полотно, проговорил Павел Григорьевич… Ноги его подвернулись от внезапной слабости, и он опять упал в свое кресло.

Сын и сидевший подле него учитель Молотков кинулись к нему.

– Ничего, ничего, – усиленно пролепетал он, стараясь улыбнуться и приподымаясь опять при их помощи.

Они взяли его под руки.

– Спасибо, сам пойду, – говорил, бодрясь, старый моряк и зашагал за выбежавшею уже из столовой семьей Троекуровых; но Гриша чувствовал, как тяжело опиралась на его локоть рука отца и с каким заметным трудом передвигал он дрожавшие от волнения ноги. «Господи, неужели и он…» – пронеслось с ужасом в мысли молодого человека.

Умирающий лежал или, вернее, сидел в своей постели, с горой подушек за спиной, на верхней из них покоилась, слегка завалившись назад, его большая худая голова с широко открытыми глазами, словно в каком-то пушистом облаке облегавших ее как снег белых, длинных и все еще кудрявившихся волос. На лице скрывалось изнеможение, не мука. Потухавший взгляд направлен был на приходившуюся прямо против его кровати дверь, из которой, притаив дыхание, с тем чувством растерянности и неловкости, которое овладевает людьми в этих случаях, входили один за другим друзья его проститься с ним навеки…

Николай Иванович Фирсов, сумрачный и важный, каким еще никогда не видали его, держал пульс у кисти безжизненно лежавшей на белом пикейном одеяле руки его, не отрываясь глазами в то же время от стрелки дорожных бронзовых часов в футляре, стоявших на столике по другой стороне кровати.

– Дорогие мои! – послышался задыхавшийся голос старика…

Медлительная, с выражением какого-то таинственного, одному ему будто понятного счастия улыбка складывалась на его синевших уже губах:

– Отхожу в лоно Вечного, к Творцу моему… Простите, все!..

Померкшие глаза его остановились на Александре Павловне:

– Благословите… меня… чистая! – внятно прошептал он.

Она быстро подошла, подняла сложенные пальцы, широко перекрестила его и приложилась губами к его лбу, глотая слезы, удерживая чрез силу душившее ее рыдание.

– Маша, – пролепетал он тут же.

Маша, скользнув из-за плеча матери и судорожно кривя губы, припала лбом к его подушке, целуя его седые, шерстившие нежные щеки ее, волосы.

Он последним усилием как бы прижался к ней; рука, которую он, видимо, хотел поднять над головой ее, с мучительною натугой шевелила бессильными, костеневшими уже пальцами…

– Там… с нею… о тебе… – пролепетал он как в бреду. Но Маша поняла: на пороге иной жизни это было у него все то же представление о какой-то идеальной связи между ею и тою, давно отошедшею в вечность княжною Линой Шастуновой, «с которой встретится он там»…

– За отцом Матвеем послали? – отойдя от постели, торопливо спрашивала между тем Александра Павловна на ухо Анфисы Дмитриевны.

Та утвердительно кивнула.

Высокий, строгого вида священник входил в эту же минуту в комнату.

Окружавшие постель расступились, давая ему пройти… Луч солнца, пробиваясь из-под опущенных стор, блеснул на позолоте креста, поднятого им над умиравшим…

– Веровах, тем же возглаголах, – явственно и умиленно произнес тот.

Доктор, не выпуская руки его из нажатых на пульс пальцев своих, обвел окружающих быстрым, строгим взглядом: «Сейчас конец», – говорил этот взгляд…

– Василий, брат!.. – неудержимо вскликнул, роняя голову на одеяло, Павел Григорьевич, которого сын опустил на кресло подле постели…

– Голубчик… прощай!.. Все… простите… – послышался опять предсмертно хрипевший уже голос старца. Мутные глаза его как бы старались обнять, собрать в один фокус эти все наклонившиеся над ним милые ему лица…

И вдруг, словно весь озаренный неземным уже восторгом, усиленно моргая веками, как бы отстаивая свой остатный миг жизни для последнего завета:

– Да не гаснут светочи в руках ваших!.. – проговорил он и затих весь…

– Отходную, батюшка, – шепнула Анфиса отцу Матвею.

– Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, иже не хотяй смерти грешному, но обращения и живота, молимся и Иг деем… – полушепотом начал священник.

– Господи помилуй! – раздался дрожащий юношеский голос, голос Васи. Он стоял за всеми, скрестив опущенные руки и не отрываясь полными слез глазами от изнеможенного лика отходившего, как бы воспринимая внутрь себя это зрелище безбоязненной, «непостыдной, мирной» кончины…

– Душу раба Твоего Василия от всякия узы разреши и остави прегрешения ему, яже от юности, ведомая и неведомая…

Николай Иванович Фирсов выпустил из своей руку Василия Григорьевича, поднял голову, и перекрестился.

Все единым движением опустились на колени… Женщины зарыдали… Все так же не отрывавшиеся от усопшего глаза Васи сияли как две звезды.

– Праведник был! – прошептал как бы про себя отец Матвей…

Смерть брата произвела на Павла Григорьевича Юшкова поражающее впечатление, как ни был он приготовлен к ней издавна. Но сам он был далеко не молод, a прежняя трудовая морская жизнь и севастопольское сиденье, конечно, недаром были им прожиты… Его должны были на руках поднять со смертного одра брата, на который бессильно рухнул он грудью в минуту последнего целованья: у него отнялись ноги… Доктор уверял, впрочем, и его, и всех остальных в доме, что это «локальное» и временное нервное поражение, не грозящее нисколько общему состоянию организма, и которое непременно должно уступить лечению электричеством и массажем, «превосходно приспособляемыми теперь наукой к такого рода случаям» (из Москвы поэтому поспешно выписан был для сего какой-то известный массажер, a молодой, недавно поступивший в больницу Всесвятского помощником к Николаю Ивановичу врач, специально занимавшийся в Москве электротерапией, являлся каждое утро в комнату Павла Григорьевича пользовать его по всем правилам ее), но с женой он был более откровенен: «В эти годы подшибленного танцором опять не поставишь, – говорил он со своим всегдашним добродушным шутовством, – ну а на облегчение все же надеяться можно»…

Усопшего повезли хоронить в Углы, рядом с покойною Верой Фоминичной Юшковой. Старый моряк, несмотря ни на какие увещания доктора и Троекуровых, присутствовал при отпевании и погребении, вися на плечах сына и слуг, поддерживавших его с обеих сторон, так как сесть в кресло во время службы он ни за что не согласился… Подле могил жены и брата он тут же велел вырыть заранее третью для себя и долго не соглашался переехать опять во Всесвятское, как о том настоятельно просили Троекуровы и, чуть не бранясь, требовал Николай Иванович. «Оставьте меня с ними последние дни доживать», – говорил он, указывая на эти родные ему могилы… Одно «простое рассуждение» Маши, как выражалась она, заставило его уступить. «А как же Грише быть? – говорила она. – Ведь если б он не остался с вами в Углах, я бы его презирала, a без него также мне… и всем нам, – поспешила она прибавить, – скучно будет». Как ни глубоко печален был старый моряк, он не мог не усмехнуться. «Против вас, как при норд-осте, никакие паруса не устоят», – ответил он и переехал опять в павильон Всесвятского, заняв себе теперь под спальню именно ту комнату, где отошел в жизнь вечную «праведник-брат»…

V

Дни, следовавшие за возвращением Троекуровых и Павла Григорьевича из Углов, были тяжелы и для него, и для них. Дом с утра до вечера был полон гостей. «Весь уезд», как говорится, местное дворянство и земство сочли нужным перебывать во Всесвятском у почтенного старика предводителя, которого действительно любили весьма многие, a не уважать не мог никто, для выражения своих соболезнований по случаю кончины его брата и приключившегося с ним самим недуга. Кроме участия немалое число «соболезновавших» побуждены были к этому желанием узнать, настолько ли этот недуг важен, чтобы заставить старика решительно отказаться от лежавшей на нем должности, и действительно ли в таком случае вступит в исправление ее, как подбаллотированный к нему кандидат, «генерал» Троекуров, так упорно и в течение столь долгих лет отказывавшийся от всякой общественной службы. Вопрос этот был весьма важен для некоторых явных и тайных уездных честолюбцев и интриганов. Свищов, узнав о случившемся, возликовал душой: пред ним открывалось теперь обширное поле действий…

Поединок, устроенный стараниями его между графом Снядецким-Лупандиным и Острометовым, в видах нужного ему «скандала», не перешел, как мы уже знаем, за границу предварительных переговоров. Посланный исправником становой для отобрания от противников подписки о том, что они драться не будут, получил от обоих эти подписки без малейшаго возражения. Граф счел только нужным пожать плечом, как бы говоря: «немею пред законом», а Степа не то надменно, не то иронически усмехнулся и, уронив сквозь зубы: «я крови этого господина не жажду», – предложил становому водки. Вышла совсем не та «картина», какую, затевая эту историю, рисовало себе пылкое воображение «московского браво». Но он недаром возился с парижским театральным миром и заимствовал от драматургов его способность строить интригу «на кончике иголки». Имеющихся под рукой данных достаточно ему было для дальнейшего успешного развития «политико-бытовой драмы», как говорил он сам себе, заранее потешаясь веселым зрелищем, которое должна была она доставить ему. Пущены были прежде всего, и довольно ловко, весьма неясные, имевшие подать повод самым обильным вариантам, слухи о чем-то, происшедшем между молодым владельцем Борисова и наследником старушки Лупандиной, петербургским графом, приехавшим-де нарочно с целью присвататься к дочке генерала Троекурова; говорилось даже, что сам «генерал» выписал означенного графа из Петербурга, но что дочке его весьма естественно нравится не граф, а более его юный Степан Гаврилович; – и что из этого все и вышло. Но о том, в чем именно состояло это «все», шла большая разноголосица: большинство толковало о дуэли, но обыватели духа более мрачного и уездные кумушки утверждали, что Степа «со своею пьяной компанией» собрался поджечь своего «ривала» и подъехал к нему ночью на «четырех тройках» с целью привести этот «ужасный замысел» в исполнение, но граф и гостивший у него в то время Свищов, еще не спавшие в эту минуту, выбежали-де встречать врагов и стреляли в них «из револьверов», вследствие чего те постыдно обратились в бегство… Сам Свищов, рыскавший теперь по уезду в видах пропаганды привезенного им из Петербурга проекта железной дороги, когда спрашивали его про эту «историю», облекался в самую непроницаемую таинственность и ограничивался одним ответом: «Во всяком случае до трагического не доходило еще». Враги со своей стороны никуда не казали глаз, сидели дома безвыездно: граф, занимаясь поверкой старых счетов и инвентаря унаследованного им имения, а Степа Говорилов за лепкой из воска статуэтки-шаржа, изображавшей его «ривала» в виде стрекозы в мундирном фраке, с пером за ухом, в просительной позе, с протянутою в руке бумагой, на которой начертано было: «Une demoiselle a marier»[82]1.

Вместе с тем отправлена была Свищовым «со всевозможными предосторожностями», то есть переписанная рукой какого-то дьячка, корреспонденция на имя приятеля своего, некоего Клейна, московского агента газеты «Призыв». Этот Клейн, ловкий и беззастенчивый малый, применяя вполне «образцовые порядки европейской печати» к порученной ему службе «отечественному „Таймсу“» (руководители «Призыва» иначе и не разумели своего листка как «русским „Times“»), умел обратить это агентство в очень выгодную для себя оброчную статью. Он отыскивал и поставлял газете корреспонденции из всех углов России, платя писавшим их по три и оставляя себе две из полных пяти копеек, платимых за строку газетой. Эти две копейки шли ему «за просмотр» и ядовитость, которую обязан он был подпускать в те из этих корреспонденций, добродушные составители которых не успевали еще восприять себе в плоть и кровь требуемый «оппозиционный тон». Но в недостатке «сметки», как известно, менее всего можно обвинить русских людей, особенно последней формации. Незлобивейшие из легиона корреспондентов «Призыва» так изловчались в самом скором времени напускать надлежащего «оппозиционного яда» в свои писания, что все они до единого представлялись читателю как бы писаннными одною рукой, сообщались ли в них известия из Архангельска или Эривани, из Екатеринбурга или Бреста-Литовского, и о чем бы ни говорили они: о рыболовстве или о конокрадстве, о самоубийстве гимназиста IV класса, не выдержавшего экзамена из греческого языка, или о тонкорунных овцах в Новороссийском крае. Державшему главный камертон агенту оставалось таким образом просматривать эти вымуштрованные, как солдаты на плацу, одна под одну строки с улыбкой достодолжного одобрения и упрятывать в карман свои две копейки без дальнейшего труда… Свищов, умевший при случае «жертвовать малым для большего», предоставил приятелю получить и все пять за доставляемое им в газету чрез его посредство «Письмо из ***ского уезда», прося только «доставить ему скорее место в нашем уважаемом органе». Он жадно вскрывал теперь у Троженкова или графа Петра Капитоновича, у которых попеременно гостил в это время, бандероли нумеров обоими ими получаемого «Призыва», но не находил пока в них своей корреспонденции и начинал беспокоиться.

Об «истории» каким-то глухим эхом дошло и до Всесвятского, но в доме были так поглощены заботой об умиравшем Василии Григорьевиче, что она, как говорится, «прошла мимо ушей» у всех. Сам Николай Иванович Фирсов, которого Троекуров называл «ходячею газетой», не обратил на нее никакого внимания. Он был поэтому очень удивлен, когда однажды утром, несколько дней после похорон старика, возвращаясь из павильона после обычного своего утреннего визита Павлу Григорьеву (ноги которого находились в том же безжизненном состоянии), нашел у себя Владимира Христиановича Пеца, который, быстро поднявшись со стула, подошел к нему с какою-то газетною вырезкой и со словами:

– Прочтите-ка, Николай Иванович, только что в письме из Петербурга от брата получил; что за мерзость!

Фирсов вздел на нос pince-nez и протянул руку.

– Откуда это?

– Из «Призыва», само собою; если ложь и клевета, так уж само собою там!

Он принялся читать:

«Из ***кого уезда (от нашего корреспондента). В нашем богоспасаемом, с немалыми претензиями на «аристократизм», углу (в котором, впрочем, действительно многие держатся еще упорно затхлых понятий и склада жизни добрых крепостнических времен) чуть не состоялось на днях нечто, обещавшее повести за собою довольно печальные, быть может, последствия, но, к счастию, кончившееся пока ничем, или по крайней мере очень малым, как говорится, благодаря вмешательству нашей уездной полиции. Об этом весьма загадочном, впрочем, до сих пор происшествии весьма много толкуют по здешним весям. В общих чертах дело сводится к тому, что между двумя весьма состоятельными, принадлежащими к фаланге крупных наших землевладельцев лицами, из которых один еще очень молод, a другой постарее и гораздо починовнее, должна была произойти на днях кровавая встреча, главную причину которой следует, как уверяют, искать в амурном совместничестве. „Amour, tu perdis Troie^2!“ – сказал недаром французский поэт. Предметом страсти обоих наших уездных рыцарей называют некую молодую особу, дочь одного господина, занимающего, так сказать, первую ступень нашей локальной иерархической лестницы и держащего себя в силу ранга своего и богатства чем-то вроде божка или венгерского магната. Неизвестно, насколько действительно поощряла вельможная девица искание того или другого из двух претендателей на ее руку, если и не обоих разом, так как и это бывает иногда в обычае прекрасного пола. Но видно, однако, что каждый из рыцарей наших почитал себя вправе рассчитывать на взаимность этой новой Елены Троянской, вследствие чего положили они решить оружием вопрос о том, чье из них чело должна окончательно наградить венком la dame de leurs pensées^3. День и час поединка был уже назначен, когда, как говорят, отец прекрасной, узнав случайно об этом, поспешил обратиться, к кому следует, перепугавшись скандала, невыгодного во всяком случае для дочери его и его самого. От соперников отобраны были надлежащие в сих случаях „подписки“; тем и кончилась эта трагикомедия, о которой упоминаю здесь ради отсутствия всяких у нас иных, заслуживаиощих действительного интереса известий. В такой стране, как наша (эти строки пристегнуты были сюда, в видах все того же «общего тона газеты», уже рукою самого ядовитого агента Клейна), где общественная жизнь лишена всяких серьезных задач, и мыслящие существа обречены влачить почти животную жизнь, и такого рода, увы, жалкие приключения каких-то двух вздыхателей, собиравшихся уничтожить друг друга, по преданиям давно отжитых времен, из-за прекрасных глаз своей синьоры, могут, за неимением лучшего, служить предметом оживленных толков в этих наших забытых прогрессом „палестинах“!»

Фирсов нервно сощелкнул пальцем pince-nez с переносицы и швырнул вырезку наземь:

– Это из троженковского Быкова идет! – гадливо вымолвил он. – Негодяй!.. Не в первый раз от него эти пакости!

– Раздавить бы его в ступе за это! – пылко воскликнул в негодовании своем Пец.

– Стрихнина бы я ему за этакую штуку в рецепте прописал, – заявил со своей стороны комически доктор, – да в Сибирь, пожалуй, за то погонят дураки присяжные, a у меня и рука бы не дрогнула, ей Богу: мир от зловредного бы животного избавил… Ну-с, a только вот что: надо, чтоб эта мерзость не дошла как-нибудь до Бориса Васильевича.

– Откуда же дойдет? Газеты этой он не получает, a мы с вами докладывать ему об этом, конечно, не станем.

Доктор поднял с пола вырезку и принялся опять ее читать:

– «Претендатели»! Разумеются тут, само собою, этот певец цыганствующий и граф из петербургской министерии… И этим будто чучелам наша Марья Борисовна надежды подавала! Станет она, этакая краля! Да и раз-то всего-навсего и видела она их.

– А что у них что-то вышло, об этом уж несколько дней толки идут, – заметил Владимир Христианович.

– Слышал, может, что и вышло действительно, так при чем же тут Марья Борисовна! Да они, черт их дери, по-настоящему-то не то что думать о ней, а подошвы ее лизать не должны сметь, – выходя уже совсем из себя, вскликнул толстяк, все более и более разгораясь негодованием.

– О ком это вы? – раздался за его спиной голос вместе с шумом отворившейся двери, и в комнату вошел Борис Васильевич Троекуров.

Доктор так растерялся, что не способен был произнести ни единого слова в ответ и торопливо и неловко закинул за спину руку с корреспонденцией «Призыва».

– Здравствуйте, Владимир Христианович, – коротко проговорил вошедший, подавая Пецу руку и обращаясь к доктору, – я к вам зашел за какими-то каплями, которые вы обещали жене.

– Ах да, да, виноват, – необычайно засуетился тут же доктор, видимо ужасно обрадованный этою диверсией, – нарочно ведь домой пришел за ними… да вот застал приятеля и заболтался… Сейчас, сейчас, они у меня тут в аптечке.

И он засеменил своими короткими ножками по направлению соседней комнаты.

– Погодите, – остановил его на ходу Троекуров, – что это у вас за бумажка в руке?

– Ка… какая бумажка? – заикнулся тот во весь рот.

– Да вот эта, кусочек газеты какой-то.

– Это… ничего, так, ничего не значащий клочок, – пробормотал опять доктор.

– Дайте мне его сюда; раз напечатано, секрета тут быть не может, – с улыбкой, но настойчивым, не допускавшим возможности отказа тоном выговорил Троекуров.

Пец даже побледнел весь. Голос Николая Ивановича Фирсова застонал какою-то детскою фистулой.

– Ваше превосходительство! Борис Васильевич! Не читайте, ради Бога! Не стоит, клянусь вам!

– Дайте сюда, я знаю, что это.

Он был совершенно спокоен, только бледные глаза у него, как всегда в подобных случаях, моргали усиленнее обыкновенного.

Он только что получил письмо от Пужбольского… Пламенный князь дней за десять до смерти старика Юшкова уехал в Петербург по делу залога последнего своего имения в Обществе взаимного поземельного кредита и, встретив там какие-то затруднения, сообщал о них приятелю, прося совета; в заключение же едва разборчиво, видимо, от волнения, водившего пером его в эту минуту, приписывал следующее (письмо, разумеется, писано было по-французски):

«Мне говорили в одной гостиной об одной корреспонденции из ваших мест, касающейся между прочим тебя и твоих. Я прочел и еще весь дрожу. Дорого бы дал, чтобы знать имя автора и наклеить ему это пакостное писанье посредством оплеухи на харю (et lui coller son infâme libelle au moyen d’un soufflet sur la face)».

«Libelle» этот очевидно для Троекурова заключался именно в том клочке газеты, который доктор держал в руках, и о нем рассуждали домочадцы его в ту минуту, когда он входил в комнату.

Он взял вырезку из дрожавших пальцев Фирсова, поднес ее к глазам, с какою-то бессознательною брезгливостью поведя при этом поджавшимися губами, и прочел до конца. Ни один мускул не шевельнулся в его лице, только само оно стало страшно бледно…

– Так дайте же капли, пожалуйста, – так же невозмутимо произнес он, протягивая руку с печатными строками, которые возвращал ему.

Но доктор, избегая встретиться с ним глазами, уже мчался в другую комнату, откуда вылетел чрез миг опять с требуемым в зажатых пальцах руки.

– Вот-с; чрез два часа по десяти капель. Я говорил Александре Павловне и жене тоже, чтобы в темном месте пузырек держали, от света портятся.

– Спасибо! – сказал Борис Васильевич, кивнул в виде поклона и вышел.

Управляющий заводом чуть не восторженным взглядом поглядел ему вслед:

– Воля над собою у человека какая! Видели, ведь бровью не шевельнул!

Доктор озабоченно качнул головой.

– Да-с, a в душе-то этой его гордой что деется теперь!.. Подлецы! – вскликнул он, харкая во весь рот в вырезку из газеты «Призыв», выпавшую из руки Троекурова, неистово топча и растирая ее ногой…

Борис Васильевич шел по двору из флигелька, занимаемого доктором, по направлению к павильону Павла Григорьевича Юшкова, с которым оставил жену, нарочито замедляя шаги, чтобы дать остыть несколько первому накипу хватившего его негодования. Бесполезно, чтобы кто-нибудь догадывался, что он в данную минуту тем или другим взволнован, – стояло первым правилом в его житейском обиходе, a более всего с этой стороны боялся он нежной душевной чуткости Александры Павловны, угадывавшей всегда каким-то тончайшим инстинктом все, что происходило в нем.

Быстро приближавшийся лошадиный топот заставил его поднять глаза и обернуться.

К крыльцу подъезжал на взмыленной тройке небольшой тарантас с кем-то сидевшим в нем в форменных пальто и фуражке. Троекуров узнал не очень еще давно назначенного в уезд исправника, майора Ипатьева, с которым, впрочем, он имел уже случай познакомиться.

Майор, узнав его в свою очередь, вылез из своего экипажа и направился не спеша к нему, учтиво прикладывая в то же время руку к козырьку.

Его сдержанные приемы и несколько строгий вид нравились Борису Васильевичу. К тому же он был кавказец, почти товарищ. Он радушно протянул ему руку:

– Очень рад видеть вас у себя… Хотя, – примолвил он с ласковою улыбкой, – я едва ли ошибусь, предполагая, что на сей раз удовольствием видеть вас я обязан гораздо более желанию вашему навестить нашего дорогого больного, чем меня и моих собственно.

– Я действительно, – ответил, не смущаясь, исправник, – желал узнать лично о состоянии здоровья Павла Григорьевича… Но мне тем более приятно…

Он поклонился.

Они пожали еще раз друг другу руки.

– А я тем более рад вам, – начал затем Борис Васильевич, – что думал сам на днях ехать в город, чтобы поговорить с вами об одном… обстоятельстве.

– Всегда к услугам вашего превосходительства, – проговорил на это несколько официально тот.

Троекуров взял его под руку:

– Павел Васильевич живет в павильоне, в саду; я вас проведу, а по пути потолкуем.

– Сделайте милость!..

– В одной петербургской газете помещена на днях корреспонденция из наших мест, в которой передается о дуэли, предполагавшейся якобы быть между двумя здешними землевладельцами и которая остановлена была своевременным распоряжением уездной полиции, то есть вами.

– Знаю-с, читал, – сказал коротко исправник.

– А!.. Признаете ли вы, что факт этот верен?

– Не солгу, верен, – ответил не сейчас исправник.

– Говорится там дальше, что полиция, то есть вы же опять, извещены были об этом факте отцом той особы, из-за которой будто бы должна была произойти эта дуэль. И это верно?

– Бесстыднейшая ложь! – вскликнул на это майор, быстро поднимая на собеседника своего вопрошающие и как бы даже несколько испуганные глаза.

Троекуров чуть-чуть усмехнулся:

– Из тона вашего ответа нетрудно понять, что вы заключающийся в этой корреспонденции более чем прозрачный намек на этого отца и дочь отнесли по настоящему его адресу. Это избавляет меня от необходимости объяснять вам, почему счел я себя вправе обратиться к вам с настоящими моими вопросами.

– Это грязных рук дело, Борис Васильевич! – вырвалось как бы невольно у «майора с Балкан».

Новая горькая усмешка скользнула по губам бывшего кавказца:

– И не в нашей власти казнить их за это, – таково положение вещей у нас! – пропустил он сквозь сжатые зубы. – Позвольте еще один вопрос… последний, – примолвил он.

– Извольте…

– Считаете ли вы возможным сказать мне, из какого именно источника получили вы сведение о том, что предполагается эта дуэль? Имен имевших драться я не спрашиваю: они всему уезду известны.

Ипатьев еще раз поднял на него глаза.

– Нет, Борис Васильевич, – ответил он, подумав, – я полагаю, что обязанности мои не дают мне на это права.

Троекуров одобрительно кивнул:

– Да, вы честный человек, и другого ответа я не должен был ожидать от вас… Но вот что я вам скажу, – добавил он нежданно, пристально воззрясь сам теперь в лицо своего собеседника, – вы презираете того… или тех, – подчеркнул он, – кем доставлено вам это сведение.

Исправник не отвечал, но что-то действительно презрительное сказалось на миг на его серьезном и бледном лице.

VI

Тяжелы были живому, деятельному старому моряку недвижность и бездействие, на которые был он обречен своим недугом. Еще тяжелее, быть может, отзывалась в душевной глубине его смерть нежно любимого брата и сознание, что и для него самого с потерею ног наступало «начало конца». Но тем спокойнее, тем бестревожнее старался он являть себя в глазах других. Он, улыбаясь, чуть не весело приветствовал входившего к нему с хозяином дома исправника, сидя у открытого окна в выписанном для него из Москвы кресле о двух колесах, с накинутым ему на колени Александрой Павловной, в ограждение от сквозного ветра, пледом.

– Здравствуйте, майор, очень рад; спасибо, что не забыли инвалида… Да-с, вот видите, как подрезало, – указал он на свои ноги, протягивая ему руку и сжимая пальцы ему до боли.

Ипатьев чуть-чуть поморщился даже.

– По руке судя, сила не преминет вернуться вам и в ноги скоро, – усмехнулся он слегка, почтительно кланяясь в то же время Александре Павловне и дружелюбно Грише, сидевшим на низеньком диване подле недужного.

– Дай Бог, дай Бог, – как бы небрежно проговорил тот, – а только полагаю, что данный мне непрошенно отдых от службы следует мне разуметь как бессрочный отпуск… Я уже подал формальное заявление об увольнении моем от должности…

– Знаю-с… В исправление ее, значит, вступит его превосходительство? – указал глазами исправник на Троекурова.

– Ненадолго, – сказал тот, – я подаю со своей стороны заявление о болезни… Пусть бремя власти, – усмехнулся он, – падет на молодые плечи нашего депутата от дворянства, здесь предстоящего, – и он кивнул на Гришу, – пусть поработает на пользу общую.

Давно уже и Троекуров, и Павел Григорьевич, никогда, впрочем, не сговариваясь об этом друг с другом, питали желание видеть Гришу преемником отца в должности предводителя их уезда. Состоя депутатом от дворянства уже второе трехлетие, он в прошлые выборы (за три без малого года до настоящего момента нашего рассказа) должен был быть подбаллотирован кандидатом к отцу, но пред самыми выборами принужден был ехать в Петербург, как и в настоящем году, по делам своего процесса – и Троекуров принужден был согласится на баллотирование самого его в эту должность, чтобы не дать враждебной партии возможности провести имевшегося у нее своего кандидата (с тех пор умершего), в лице некоего отставного подполковника Нахгольца, заведомого пьяницы, но «господина», державшегося зато самых «современных убеждений», что и требовалось его сторонникам. На ожидавшихся нынешнею осенью выборах Павел Григорьевич (это было решено уже давно) должен был окончательно отказаться от баллотирования, a Борис Васильевич предложит на его место Гришу, выбор которого был обеспечен, так сказать, наперед при том большинстве, которым до сих пор располагала партия «охранителей», как называли ее Троженков и К°. Ввиду этого теперь представлялось совершенно уместным, чтобы, за выходом в отставку отца его и отказом его кандидата, Григорий Павлович вступил в отправление предводительской должности и имел таким образом случай заявить о себе на деле заранее, несколькими уже месяцами службы в ней, имевшему избрать его окончательно дворянству.

Исправник, видимо, понял эту комбинацию и как бы одобрительно качнул головой, но ни слова не сказал при этом. Ни Павел Григорьевич, ни Троекуров со своей стороны не нашли нужным продолжать на эту тему. Разговор примолк.

В дверях в эту минуту показался слуга с докладом.

– Граф Лупандин приехали; спрашивают, могут ли видеть господина предводителя.

– Ох, уж эти мне визиты сожаления! – досадливо морщась, воскликнул старик, тут же смущенно поведя взглядом на Ипатьева, и поспешно протянул ему руку. – Вам я искренно рад, a тут человек, которого я едва знаю, петербургской породы…

Троекуров обернулся к слуге:

– Скажи, что Павел Григорьевич утомлены, принять не могут.

Слуга было двинулся идти и вернулся:

– Они спрашивали также насчет вашего превосходительства и генеральши…

Александра Павловна поднялась с места:

– Я пойду сейчас, Борис, в дом…

– Бесполезно! – проговорил он властным, резким голосом. Глаза его мгновенно блеснули своим давнишним, стальным блеском.

Она недоумело, почти испуганно воззрилась на него. Но он уже усмехался слегка дрожавшими, показалось ей, губами:

– Не лишайте нас вашего приятного общества, – проговорил он с насилованною шутливостью, – мы все вас об этом просим, не так ли, господа? – обратился он к старому моряку и Ипатьеву.

– Само собою! – добродушно засмеялся Павел Григорьевич.

Исправник повел головой вниз, искоса взглянул на Троекурова: он еще более, чем Александра Павловна, имел основание не разуметь как шутку слышанное им сейчас.

– Скажи, что извиняются, не принимают, – взглянул еще раз Троекуров на слугу, кивнул и, как бы вспомнив о чем-то вдруг, вышел за ним из комнаты, затворив за собою дверь.

– И когда бы этот господин ни приезжал, говорить то же: не принимают… А также если… другой этот… господин Острометов… приехал бы, тоже не принимать. Понимаешь?.. И другим скажи, чтобы ни генеральше, ни мне никогда об них не докладывали.

– Слушаю-с, – выговорил слуга, робко потупляя глаза пред «страшным», чувствовалось ему в эту минуту, взглядом барина.

Борис Васильевич вернулся в комнату.

Александра Павловна, слегка побледневшая, жадно, но осторожно следила за ним из-под век, опущенных на кусок канвы, по которому водила она иглой. Гриша в свою очередь, безмолвный и сосредоточенный, старался объяснить себе, «что все это должно было значить». Предводитель и исправник вели беседу о каком-то новом случае конокрадства, при котором еще раз суд оправдал преступников.

Троекуров, уже совершенно овладевший собою, вмешался в разговор.

Но не прошло пяти минут, как тот же слуга вошел с новым докладом хозяйке дома:

– Госпожа Ларина приехали.

– Ларина? – повторил недоумело Павел Григорьевич.

– Это Настенька, Настасья Дмитриевна Буйносова, ее театральная фамилия, – поспешно объяснила Александра Павловна. И глаза ее вопросительно обернулись на мужа. – Что же, ее принять или не принять?

– Да, да, вспомнил… Я бы рад был ее видеть, – вскликнул Павел Григорьевич, – интересная особа, знаете! – прибавил он по адресу Ипатьева.

– Так ее, если желаете, можно попросить сюда к вам, – живо отозвался на это Троекуров, взглянув в свою очередь на жену как бы с ответом, – это совсем другое дело!

– Я приведу ее сейчас!

И она, как-то радостно торопясь, вышла принимать гостью.

Настасья Дмитриевна была видимо тронута приемом, который был сделан ей старым моряком. Она знала, как в оны дни недружелюбно относился он ко всей семье ее, помнила, что при первой встрече ее с ним здесь, во Всесвятском, несмотря на всю, по-видимому, любезность, с которою он говорил с ней, он, казалось ей тогда, только перемогал в себе внутреннее чувство враждебности к ней, Буйносовой, из-за дружбы и уважения к хозяевам дома, дружески принявшим ее под свой кров. Теперь чувствовалось ей совершенно иное. Он с какою-то почти нежною внимательностью говорил с нею, расспрашивал об ее «артистической деятельности», поощрял ее на «дальнейшие успехи», как бы совершенно позабыв о той брезгливости, с которою в ту первую встречу их выражался о «грязи, которую придется ей видеть» на избираемом ею поприще. Но она ошибалась: почтенный старец, именно потому, что помнил, что говорил ей тогда, старался «заставить ее теперь забыть об этом»… Опухшие старческие глаза его с каким-то особым выражением мягкости и ласки глядели на девушку, так бодро выносившую свою девичью честь и достоинство сквозь «рифы и скалы», невзгоды и соблазны своей тяжелой карьеры…

Исправник между тем собрался уезжать, отказавшись решительно от приглашения хозяев остаться обедать. Гриша пошел проводить его.

– А Марья Борисовна? – спросила Ларина по их уходе.

Маши не было дома; она уехала верхом верст за десять от Всесвятского, к больной жене одного знакомого ей священника, которой повезла склянку и лекарства, предписанные ей доктором Фирсовым.

– Что же у вас, милая, в Сицком? – спросила вполголоса Александра Павловна гостью.

Та слегка усмехнулась.

– Ничего… Лучше, чем я думала, – примолвила она чрез миг и громко, как бы говоря этим, что она готова на полную откровенность пред всеми ими, так явно доброжелательными ей людьми.

– Я не ошибся, – усмехнулся Троекуров, – предсказывая вам заранее, что почтенный Пров Ефремович впряжется опять в свои оглобли.

– Почти, – ухмыльнулась она опять. – Он, впрочем, какой-то странный: очень мне обрадовался и с первых же почти слов объявил мне, что хочет «много по душе мне рассказать», – но так во все время, пока я там была теперь, ничего не рассказал и даже, как я могла заметить, избегал случаев остаться со мной наедине.

– Как и следует, – подтвердил кивком Троекуров, – смирился… и хорошо сделал, – примолвил он не то иронически, не то серьезно.

– Он, узнав о вашем несчастии, – обратилась Ларина к старику Юшкову, – на другой же день после похорон брата вашего поехал к вам в Углы, но уже не застал вас и теперь собирается опять…

Она запнулась и как-то вдруг примолкла.

– Что же, я очень рад, он человек хороший, Пров Ефремович, – сказал как бы поощрительно Юшков.

– Он хотел бы также и вас, и Александру Павловну видеть, – заговорила опять та, подняв на хозяев будто чего-то робевшие глаза.

– Мы с ним давно знакомы, – сказал Троекуров, – добро пожаловать!..

Настасья Дмитриевна опять помолчала: она видимо чем-то затруднялась…

– Вот видите, – решилась она наконец выговорить, – Прова до сих пор знали все здесь как холостого человека, a потом он женился, уехал с женой за границу и вернулся сюда опять без нее… Но она теперь приехала, будет жить с ним здесь… Он бы желал повезти ее ко всем знакомиться…

Александра Павловна бессознательно качнула головой, невольно как бы одобряя законное чувство мужа, стремящегося «поставить жену на настоящий путь».

Ларина заметила это движение и видимо обрадовалась.

– Он прежде всего желал бы ее представить вам, но не знает… будет ли вам это приятно.

Троекурова совершенно растерянно взглянула еще раз на мужа.

Его как бы передернуло слегка теперь от этого немого вопроса.

– Мы не имеем никакого права отклонить такое желание вашего beau frère… Для нас во всяком случае очень лестно, – вымолвил сухо, но светски-учтиво он.

– Конечно, конечно, милая, – заспешила обрадованно Александра Павловна, завладевая рукой гостьи и пожимая ее обеими своими.

Павел Григорьевич в это время обратился к мужу ее с каким-то вопросом, относившимся к суду над конокрадами, о котором у них только что была речь с исправником. Тот подсел за столик у окна насупротив его. Дамы продолжали разговаривать, сидя друг подле друга на диване, как-то бессознательно понизив голоса до шепота.

– Что же сестра ваша? – спрашивала Троекурова.

Ларина чуть-чуть повела плечами:

– Все та же спокойная, самоуверенная, повелительная… как всегда!

– Было у нее какое-нибудь объяснение с мужем по приезде, вы не знаете?

– Я ей говорила, с каким раздражением он отзывался мне прошлою осенью, когда был у меня в Москве, о том, что она против его воли осталась за границей, и что уверена была тогда, что он не захочет более никогда видеть ее.

– Что же она вам сказала на это?

– Засмеялась только. «И неужели же, – спросила я, – он тебе ничего не сказал про это, когда ты теперь так нечаянно для всех нас вернулась сюда, не упрекал тебя, не сделал тебе сцены?» Она мне на это говорит: «Да, он что-то там было начал, зашипел, но ведь это со мною не берет; ты видишь, какой он теперь шелковый, как следует». И действительно, между ними как будто ничего и не происходило… Только все же я предвижу, что ни говори Борис Васильевич, a у них когда-нибудь дурно кончится.

И Настасья Дмитриевна вздохнула.

– Детей у них нет, вот что дурно и для нее, и для него, – сердобольно вздохнула и Александра Павловна и добавила чрез миг каким-то скачком мысли и как бы несколько конфузливо, – ведь про нее, кроме того только, что она все по-своему хочет делать, ничего дурного нельзя сказать… про вашу сестру, n’est-ce pas^1? Я по крайней мере ничего такого не слыхала никогда.

– И никогда не услышите, я так полагаю, – ответила Ларина, – увлекающиеся страстью женщины подают повод к невыгодным толкам о них, a Тоня никогда в жизни не увлечется… во всяком случае не выдаст себя, – медленно промолвила она по минутном размышлении.

– Как я вас понимаю, милая, – заговорила опять Троекурова, – pardon pour ma franchise^2, вам должно быть, не очень по себе было там у них?..

– Нет, – прямо ответила та, – не «по себе», именно; тяжело и одиноко я там себя чувствовала.

– Поживите с нами! Я уверена, что вы у нас отдохнете; мы все душой, как видите, расположены к вам.

Ларина обняла ее:

– Знаю, дорогая Александра Павловна, и воспользуюсь, если позволите, вашим предложением, – подышу вашим целебным воздухом несколько дней… Только хотела бы я все-таки съездить хоть на сутки к себе в Юрьево… к бедному отцу моему на могилу, – домолвила она дрогнувшим голосом.

– Когда хотите, милая, когда хотите, скажите только накануне, чтобы лошади были для вас готовы.

VII

Вечером пред сном в тот же день, оставшись одна с мужем, Александра Павловна приступила к разговору, к которому готовилась с утра:

– Борис, ты не хотел, чтоб я приняла сегодня этого графа из Петербурга… я всегда забываю его фамилию… Я так поняла, что ты вообще не желаешь, чтоб он ездил к нам. Так это?

– Совершенно так, – подтвердил он, кивнув.

– Ты имеешь что-нибудь против него?

Он поморщился.

– Имею во всяком случае причину не желать его видеть в моем доме… Ни того тоже, этого певца с гостинодворскою физиономией…

– И его также?.. Ты узнал, что они нехорошие люди? – протянула она, глядя на него тревожно своими большими глазами.

– Хорошего в них действительно немного, полагаю, но до этого мне дела нет, – и он повел пренебрежительно губами, – a нахожу просто, что им не для чего сюда ездить.

Александра Павловна потупилась на миг, вскинула опять глаза на мужа и вскликнула:

– Борис, c’est a cause de^1 Маша?

Он коротко повел только головой опять.

– Бедные! – нежданно вздохнула она.

Он поглядел на нее с удивлением.

– Ну да, Борис, если они в самом деле влюбились в нее, – все-таки жалко…

Он досадливо дернул плечом:

– Какая тут любовь, мерзость одна!

Воспоминание о прочтенном им утром в «Призыве» подняло ему опять всю желчь в голову.

– Понимаешь ты, – обрывисто и злобно вырывались у него слова, – они вздумали драться из-за нее… и не дрались… И разгласили… И об этом в газетах подлейшие намеки… Довольно тебе знать?

Она всплеснула руками, вздрогнув вся от волнения:

– В газетах! Господи, как же смеют печатать такие вещи! Маша, разве она подала какой-нибудь повод…

– А им разве какой-нибудь повод нужен?.. Они все могут теперь, все, и ничего к ограждению тебя от них не существует! Выносить имя твое на площадь, врываться в семейную твою святыню имеет теперь право каждый наглец, и ты бессилен против него, бессилен, понимаешь?

Он стал вдруг страшно бледен, губы его тряслись, веки судорожно моргали и сжимались.

Перепуганная Александра Павловна принялась крестить его:

– Борис, голубчик, успокойся, ты себе только вред делаешь…

Он налил себе стакан воды из графина, стоявшего на столе подле его кровати, выпил его залпом, медленно провел рукой по лицу и усмехнулся:

– Ты права. Пора бы мне привыкнуть давно к тому, что все у нас теперь возможно… Пора спать, прощай.

Но ни он, ни жена не смыкали почти глаз в эту ночь.

* * *

В этот же день, по возвращении графа Снядецкого-Лупандина к себе в усадьбу после неудачного его визита во Всесвятское, произошло между ним и остававшимся ждать его «московским браво» довольно бурное объяснение.

Свищов ждал его нетерпеливо. В отсутствие Петра Капитоновича привезены были из города письма и газеты, и в том числе «Призыв», в котором, едва успел он развернуть лист, кинулась ему прямо в глаза его корреспонденция. Он самодовольно и жадно перечел ее в ее печатном виде, снисходительно улыбнулся пристегнутому к ней приятелем его Клейном «обязательно либеральному припеву» и радостно стал тереть себе руки. «Как раз приспело вовремя, как раз!» – ликовал он. Недаром под всякими предлогами старался он со дня на день оттянуть этот визит своего приятеля-жертвы к Троекуровым, чтобы пришелся он никак не ранее того времени, когда «камуфлет», пущенный «Призывом», успеет уже там произвести свое действие. «Лишь бы только успели они сегодня же прочесть это, да и получают ли они „Призыв“?» – тревожил его теперь только вопрос.

У него даже сердце от удовольствия усиленно забилось, когда увидел он из окна въезжавшую во двор коляску возвратившегося графа и по расчету времени, прошедшего между отъездом его и возвращением, рассудил, что «он, мол, там и четверти часа не успел пробыть»… «Не приняли!» – победным возгласом вырвалось из груди Свищова, и он выбежал встречать вернувшегося хозяина на крыльцо.

– Что так скоро? – спросил он с притворным изумлением.

Петр Капитонович, не отвечая, чтобы не признаться в своем злоключении пред кучером и выбежавшим встретить его слугой, медленно вылез из экипажа, поднялся по ступенькам и, подхватив Свищова под руку, вошел с ним в дом.

Он остановился в первой комнате и, снимая с головы щеголеватый летний фётр, приобретенный в Петербурге у Брюно, широко отнес вместе с державшею его рукой в сторону:

– Вообразите, не приняли! – проговорил он упавшим голосом.

– Гм! – промычал многозначительно Свищов и, опустив голову, принялся наматывать ус свой на палец. – Как это то есть не приняли, не могли по какой-нибудь… основательной… причине, или намеренно, вы полагаете? – отчеканил он.

Тот руками развел:

– Да вот как было. Спросил я сначала, можно ли видеть старика предводителя. Побежали… Он не в доме, a где-то во флигеле или в саду живет… Времени прошло довольно, знаете, ждать меня заставили в коляске… Возвращается наконец лакей: «Утомилися, говорит, они, принять не могут»…

– Ну что же, это, может, и действительно так…

– Я так и понял… Только спрашиваю я его после того: a генерал, спрашиваю, a супруга его? А он мне на это так решительно, знаете: «Извиняются, говорит, не принимают». Да вы, говорю, докладывали обо мне? – «Точно так-с, отвечает, они изволили сказать, что извиняются, не могут принять». Мне, знаете, это так странно показалось. – Что, говорю, вашему больному не хуже ли стало? – «Нет-с, говорит, все в том же положении»… И даже, я вам скажу, показалось мне при этом, будто он как-то… улыбается… Я, разумеется, не стал с ним больше разговаривать и уехал… И, должен вам сказать, всю дорогу об этом думал… и решительно недоумеваю, что это может значить.

– Значит, прочесть уже успели, – нежданно для Петра Капитоновича промолвил ему на это в ответ его постоялец.

Он вперил в него широко раскрывшиеся зрачки:

– Что прочесть?..

– А вот пойдемте в кабинет: в последнем нумере «Призыва»… Увидите!..

Граф кинулся туда со всех ног.

Нумер газеты, развернутый на третьей странице, с отмеченною красным карандашом корреспонденцией из ***ского уезда, лежал на самой середке его письменного стола, противу самого его кресла (Свищов старательно подготовил «полный эффект»).

Он грузно, разом, опустился в него и принялся жадно за чтение.

«Московский браво», став к нему в полоборота по другой стороне стола, молча и внимательно следил, косясь на него избока, за выражением его физиономии, продолжая крутить свой бесконечный ус и покачиваясь, по обыкновению, с носков на пятки и обратно.

Петр Капитонович попеременно бледнел и краснел по мере чтения. Он за последнею строкой вскочил внезапно с места, сгреб лихорадочною рукой газету в ком и швырнул ее бешено наземь.

– Это черт знает что такое, скандал на весь мир… Кто это писал, кто… Вы! – крикнул он, глядя на Свищова так, будто готовился вцепиться ему тут же в глаза.

– Коли б я, так я бы вас об этом предварил заранее, – возразил тот не смущаясь.

И веки, и руки Петра Капитоновича беспомощно опустились за этим ответом. Он рассудил, что, мол, действительно, «какая могла бы произойти из этого польза для Свищова»…

– Ведь это же все-таки, очевидно, кем-нибудь здешним написано… – пробормотал он.

Мистификатор наш принял вдумчивый вид.

– Может быть, да, a может, и нет. К действительному факту, как видите, примешана чистейшая ложь; это, напротив, должно было бы нам указать, что корреспонденция писана лицом не из здешних, или по крайней мере из таких, которые, по пословице, слышали звон, да не знают, где он… Но, с другой стороны, можно полагать и то, что написано это так, намеренно, для отвода глаз…

– Но кем же это тогда, кем? – восклицал растерянно Петр Капитонович.

– A старую юридическую формулу не помните: fecit cui prodest^2? Кому выгодно, тот и настрочил.

Граф еще раз развел руками:

– Не понимаю!.. Неужели же господин Острометов? – проговорил он шепотом. – Но ведь его это точно так же задевает, как и меня… с весьма, можно сказать, оскорбительной для каждого благорожденного человека стороны… Конечно, в моем звании это особенно чувствительно, – чуть не плачущим уже голосом простонал он, – но и для него все же, хотя он и…

– Без титула и без придворного мундира, – договорил за него Свищов, лукаво подмигивая обоими глазами, – a если, положим, он, рассудив, что ему с таким соперником, как вы, не в силу тягаться, – положил, что коли ему уже приза не взять, так пусть он и вам не достанется, – и подвел вот эту мину (и Свищов при этом отшвырнул кончиком сапога подкатившийся ему под ноги ком смятой графом газеты), от которой в его расчете должны вы были оба взлететь на воздух. Я, впрочем, вы понимаете, никого не считаю себя вправе обвинять, – счел нужным он тут же прибавить с пошибом 3-perfect gentleman’a в интонации и движении вскинутой небрежно в воздух руки, – je pose des arguments vis-a-vis des vôtres, voilà tout-3.

Ho Петр Капитонович его не слушал:

– Я этого никак не могу оставить так, – восклицал он, принимаясь шагать беспорядочно вдоль и поперек кабинета, – не могу… в моем положении… оставить это без протеста… Я должен иметь объяснение с генералом Троекуровым… Если он не захочет лично выслушать меня, я напишу ему…

– Что вы ему напишете?

И Свищов, быстро повернувшись на каблуках, очутился лицом к лицу с метавшимся по комнате собеседником своим.

– Что-с? Что напишу? – воскликнул на это тот с каким-то взмахом нового злобного отчаяния. – Это все вы-с, вы, с вашею дуэлью… Я должен был презреть… в моем положении… с таким мальчишкой!.. A тут полиция понадобилась… Неблаговидно ведь это, вы понимаете, у меня имя… Генералу могло быть передано…

Он схватился вдруг за голову и упал в изнеможении в подвернувшееся ему по пути кресло:

– Он там именно был в ту минуту, когда я приехал… Вот только теперь вспомнил я…

– Кто?

– Исправник.

– У Троекурова?

– У предводителя, мне сказали. Стояла тут тройка в тарантасе; я спросил, чья… Его, мне сказали. Теперь понимаю, почему этот… афронт мне… Он передал о… о вашем визите ему…

Свищова видимо передернуло; он сдвинул озабоченно брови и просунул бессознательно язык между губ.

– Не полагаю, не такой, по-видимому, человек… A, впрочем, черт их знает! – пробурчал он.

Петр Капитонович раскинул руками во всю ширину их:

– Понимаете вы теперь, милостивый государь, в какое положение вы меня поставили! Ведь я теперь, так сказать, на дне реки, на самом дне реки нахожусь, как говорит где-то Тургенев… или кто-то другой… из известных писателей…

К немалому его удивлению, наперсник его отвечал на это громким взрывом смеха:

– A я так полагаю, что при всей вашей петербургской опытности вы лишены, можно сказать, всякой нужной в решительные минуты жизни сообразительности.

– Это что ж такое значит? – совершенно растерявшись опять, пробормотал граф.

– A то-с, что вместо того чтобы бить тревогу и приходить в лихорадочный трепет, весьма не соответствующий вашему положению, soit dit en parenthèse^4, – иронически протянул он, – вы должны были бы отслужить молебен за то, что благодаря именно всему этому нашему эпизоду создается теперь для вас уже не фиктивное, не фигуральное, так сказать, a настоящее положение, une vraie situation, на котором у вас уже все шансы померяться с генералом Троекуровым, как равный с равным, a не состоять у него при вашем имени и звании в роли сеида^5 или мальчика на побегушках, как стремились вы к этому, очевидно – и во что вы бы непременно и обратились, не случись того, на что вы так слабодушно теперь жалуетесь.

– Позвольте, милостивый государь, позвольте, у вас тут какой-то выходит поток совершенно не имеющих смысла фраз, – заявил, не понимая, Петр Капитонавич.

Свищов еще раз иронически захихикал:

– Говорю, сообразительности вам недостает. Так вот вам-с просто-напросто: желаете вы в нынешнем же году попасть в предводители дворянства здешнего уезда?

– В предводители… в нынешнем году… – повторил машинально граф.

Читатель уже знает из объяснений московского «браво» с приятелем его Троженковым о комбинации, при которой «петербургский граф» имелся в виду, как номинальный вождь «протестантов» ***ского уезда против партии «охранителей», во главе которой стоял ненавистный им «магнат». Недуг и несомненный затем выход в отставку старика Юшкова, «его послушного орудия», являлись теперь для наших интриганов исходным пунктом для начала решительных действий. Необходимо было прежде всего не допустить, чтобы на предводительскую должность была опять избрана «генеральская креатура», как выражался Свищов, для которого, ввиду проводимой им железной дороги, весьма было важно то, чтобы в имевшем быть осенью земском собрании председало лицо, не враждебное его планам. Он имел в настоящую пору, после многочисленных его экскурсий с этою целью по уезду, довольно основательные причины надеяться, как предсказывал он это и ранее Троженкову, что на приманку выгод, обещанных всякими работами при чаемой постройке этой дороги, «подловятся» и такие лица, которые до сей минуты всецело примыкали к «троекурово-юшковскому лагерю». Соответственно этому, голоса этих лиц должны были в его расчете на дворянских выборах перейти на сторону оппозиции в пользу имеемого быть ею выставленным кандидата.

– Оппозиция эта, – доказывал теперь Свищов Петру Капитоновичу, – не могла вообще взять верх над охранителями не по недостатку популярности в уезде, – напротив, этот наш здешний генерал гнетет, можно сказать, здесь все и всех и внушает к себе общее омерзение, – а потому главным образом, что некого было ей до сих пор выставить во главу свою. Подходящего лица не было, представительного лица, вы понимаете, – подчеркнул он опять, – соединяющего в себе условия, необходимые для такой влиятельной и почетной в данной территории должности, как предводитель… Ma-ré-chal, – протянул он с хохотом, – поезжайте только в Париж и карточки ваши покажите с таким титулом, maréchal de la noblesse de^6 и прочая, и посмотрите, какие вам там падам до ног будут делать… A вы у нас теперь этот марешаль tout trouvé^7, особою благостью Провидения дарованный нам от берегов Невы.

– Позвольте, однако, – скромно пытался возразить Петр Капитонович, – я полагаю, что как человек новый, совершенно еще незнакомый господам дворянам уезда, которому ныне имею честь принадлежать, я не могу сметь надеяться на успех там, где, по собственным же словам вашим, такое подавляющее влияние имело до сей минуты лицо, о котором мы говорим… Я не прочь, конечно, – мы уже имели случай об этом с вами говорить, – послужить моим… согражданам, но я первоначально думал, признаюсь вам, опереться, так сказать, именно на это лицо, как на представителя партии… или, чтобы выразить мою мысль вернее, представителя тех мнений, которых я, вы согласитесь, при положении моем и звании, обязан, так сказать, держаться, – многозначительно домолвил он.

«Московский браво» в ответ на это упер руки в бока и громко фыркнул:

– Sancta simplicitas^8! «Опереться» на генерала Троекурова, чтобы попасть к нам в предводители, ха-ха-ха!.. Так неужели ж вы не знаете, что у него давным-давно кандидат свой готов, от юности своея на то воспитанный и вспоенный…

– Кто такой? – тревожно зазвучал голос графа.

– A будущий зять его…

Это был окончательный удар.

– Зять! – повторил, замирая весь, Петр Капитонович. – Кто такой?

– Да сын того же закадычного друга его, предводителя бывшего…

– Этот белокурый молодой человек, которого звали Гриша и который все время пребывал в молчании?

– Он самый… A вы и не догадались? Эх вы, петербургские Юпитеры! – надрывался Свищов, наслаждаясь растерянным видом своей жертвы.

– Вы мне, однако, везя меня в этот дом, ничего об этом не говорили, – вскинулся вдруг «петербургский Юпитер», – и даже напротив…

– Что «напротив»?

– Поощряли… в некотором роде.

– А если я, например, – ответил на это мистификатор, едва удерживавший смех, не перестававший пронимать его, – знав обо всем этом, не счел нужным предварять вас, чтобы не смущать вас заранее, надеясь со своей стороны, что, какие бы там планы ни строил наш генерал насчет своей дочери, но что, увидев вас, и он, и она переменят свои намерения, оценят и положение ваше, и звание… и, наконец, личные ваши качества и преимущества пред таким, можно сказать, ничтожным во всех отношениях сравнительно с вами субъектом, как этот Гриша Юшков. Так я не виноват, что вы…

Граф не дал ему договорить очевидно нелестной для него фразы:

– А что он действительно из себя изображает, этот господин? – спросил он, стараясь придать в свою очередь иронический оттенок своему все еще обрывавшемуся от внутреннего волнения голосу.

– Ничего ровно: в деревне при папаше, депутат от дворянства нашего уезда.

– Только-то! – высокомерно ухмыльнулся граф.

— Дда-с, и вот изволите видеть, какую Василису-царевну уготовляют ему в супруги… А вы вот со всеми вашими петербургскими авантажами за флагом остались, до того что и в щелочку-то теперь взглянуть вам на нее не дозволяется.

И Свищов даже язык ему высунул в виде приятельской шутки.

Петр Капитонович вспыхнул весь, заерзал на месте, хотел ответить, резко ответить, «положить конец этому нахальству»… Но ничего не сказал и уныло поник головой. Он вспомнил вовремя, что «опереться» может только теперь на этого человека, на этого нахала. «Он во всяком случае умен и прожжен», рассудил постулянт^9 на предводительскую должность: а ему, петербуржцу, нельзя обойтись без проводника, без нити для прохождения сквозь мытарства предстоявшей ему выборной одиссеи. Притом это был заядлый враг его недругов, а Всесвятское со всеми его обитателями представлялось уже теперь Петру Капитоновичу не то ястребиным, не то вороньим гнездом, подлежавшим разору и уничтожению. Воспоминания о тех «мнениях», которых он за пять минут пред этим, «ввиду положения своего и звания», считал себя «обязанным держаться», успели и вовсе вылететь у него из головы. Граф Снядецкий-Лупандин весь уже теперь принадлежал «оппозиции».

VIII

Прожив с неделю во Всесвятском, Настасья Дмитриевна Ларина собралась ехать в свое Юрьево. Шел третий год, как она покинула его. Театральные странствования по России и пребывание сестрой милосердия за Дунаем не давали ей до сих пор достаточно свободного времени для исполнения давнишнего желания посетить это мрачное, покинутое, но все же «родимое гнездо», помолиться над покоившимся там прахом «несчастного» и все же дорогого ей отца. К тому же шурин ее Сусальцев, когда она была в Сицком, просил ее об этом. «Побывайте, – говорил он ей, – поставлен мною туда верный человек дело вести. A все же хозяйский глаз не мешает». – «Какая я хозяйка», – возражала на это Ларина. – «А такая, что одна. Супруга моя, Антонина Дмитриевна, ни во что это входить не хочет; братец же ваш… в безвестной отлучке», – объяснял полуиронически, полусожалительно Пров Ефремович… Настасья Дмитриевна почуяла в этих словах деликатный намек на то, что как бы ни был мало достоин уважения в глазах его «Володя», он не считает его de facto лишенным тех прав на наследство после отца, которых как «выбывшего самовольно за пределы отечества» лишил его закон. «Хороший вы человек!» – сказала она ему, тотчас же и прерывая этот разговор.

Благодарность к «хорошему человеку» вызвала у нее уже слезы на глазах, когда одним светлым вечером, после раннего обеда у Троекуровых, приехала она в Юрьево. Она едва узнавала его. Мрачный, почти развалившийся дом, из которого выехала она, растерзанная мукой, глядел теперь почти весело, свежеокрашенный, под новою, железною крышей, с чисто выметенным пред ним и усаженным липками красным двором, по другой стороне которого тянулся целый ряд исправленных или нововыстроенных хозяйственных построек. Запущенный сад, в котором в ту пору беспрепятственно разгуливали и паслись крестьянские лошади и скот ближайшей деревни, обнесен был теперь здоровою оградой, частоколом, с вырытою пред ним широкою и глубокою канавой, чрез которую никакой шаловливый жеребенок или парнишка не решились бы перескочить; все аллеи были возобновлены, расчищены и посыпаны песочком; пред террасой, выстроенною вновь на каменных столбах, раскинут был цветник с кустами алевших на нем под лучами заходившего солнца пионов… На всем лежала печать порядка, обдуманности и присмотра, «как бы ожидающего», показалось Настасье Дмитриевне, «похвалы с минуту на минуту имеющего прибыть хозяина».

Вышел ее встречать плечистый и загорелый мужчина лет 40, в коротеньком пиджаке поверх рубахи с косым воротом, с пушистою белокурою бородкой и весело улыбавшимися живыми глазами – «поставленный» Сусальцевым «приказчик», прирожденная смышленность которого говорила с первого раза в этих умных глазах и каждом движении его бодрого и чрезвычайно подвижного тела.

Он почтительно высадил приезжую из экипажа, каким-то ловким движением руки и локтя отворил пред нею настежь обе половинки входных дверей и, пропустив ее в сени, старательно запер опять эти половинки во избежание сквозного ветра.

Внутри дома поразило ее то же возрождение, как и в наружном его облике. Все полы были перестланы и свежевыкрашены, паркет возобновлен в приемных комнатах, стены оклеены красивыми обоями, мебель исправлена и обтянута ситцем под обои или пеньковою материей приятного цвета для глаз, на всех окнах навешены занавеси и сторы… Ее, видимо, ждали: в столовой на круглом столе посреди комнаты лежали тщательно выглаженные и уложенные скатерти и салфетки, стекло и полдюжины серебряных приборов, имевших, очевидно, служить трапезе, заказанной для нее, в какой бы час она ни приехала.

Она медленно переходила из одного покоя в другой, не находя при этом новом виде их ни одного из тех колючих ощущений, к которым приготовилась она, едучи сюда всю дорогу и мучась уже одним предвкушением их… «Добряк, видимо, заботился все время, чтобы ничто тут слишком тяжело не напомнило мне о прежнем», – думала она теперь, вся растроганная, заметив, что в бывшем кабинете ее отца оставлена была вся бывшая в нем мебель, но расставлена в совершенно ином порядке, и большое кресло, на котором он так печально покончил с жизнью, отставлено было с заметным намерением не привлечь на него ее первого взгляда в самый темный угол горницы, за перегородку.

Но она отыскала его глазами, слегка вздрогнула и, проведя себе рукой по векам, обвела взором опять кругом свежо и весело глядевших на нее теперь темно-синих стен кабинета с золотым багетом, бежавшим у его карниза… «Ах, Володя, Володя, – неслось у нее в мысли, – ведь мог же бы ты…»

Она не договорила себе своей мысли и обернулась к провожавшему ее и остановившемуся на пороге комнаты приказчику:

– Давно это все… переделано?

– Собственно дом или прочее? – спросил он в свою очередь.

– Да… это все? – повела она неопределенно рукой.

– Ремонт-то мы собственно начали в позапрошлом году, по заграничному приказу Прова Ефремовича. Больно уж было все упавши, – объяснил он, – почитай, что одни стены целы оставались. Службы тоже, по хозяйству, это уж первым делом требовалось, потому хозяйство повели мы теперича в полном виде, как следовает. А насчет собственно дома, так что изволите видеть здесь, обои и материи, – все это они сами по собственному вкусу выбирали в Москве осенью прошлою.

«Это он тогда, после свидания со мною в Москве, когда говорил мне, что не избалован он лаской и готов всю душу положить за того, кто окажет ему ее, – вспоминала Настасья Дмитриевна, – я отклонила помощь, которую он предлагал мне, так вот он нашел средство устроить так, что я на этот раз отказаться не могу: Юрьево принадлежит жене его, как и мне… как и Володе», – тут же примолвила она мысленно.

– Прикажете чего покушать, сударыня? – спрашивал ее между тем приказчик.

– Я не голодна… разве позднее захочется…

– Когда прикажете. У меня супружница завсегда может – за настоящего повара, в Москве училась; довольны останетесь.

– Большое вам спасибо, – сказала Настасья Дмитриевна, – скажите мне, пожалуйста, как зовут вас.

Крупные, ровные, белые зубы сверкнули из-под раскрывшихся в широкой улыбке губ управителя:

– А зовут меня, как и хозяина, Провом.

– Отчество ваше и фамилия?

– И фамилия тоже Сусальцев.

– Сусальцев? – повторила невольно девушка.

– Так точно: Пров Сусальцев, только отчество будет у нас разное, потому он от Ефрема, а я от Панкрата: он Ефремович, а я Панкратьич. Никандру ключника изволите знать в Сицком?

– Видела, да…

– Так он мне брат родной, а мы с ним хозяну троюродными будем, из одного роду, значит.

«Новая Россия!» – сказалось почему-то в мозгу Настасьи Дмитриевны, между тем как «троюродный» приказчик ее шурина глядел на нее каким-то добродушно-насмешливым взглядом, как бы забавляясь внутренно тем изумлением, которое угадывал в ней. Но она понимала, что он нимало не оскорблялся этим изумлением ее, как и не думал внушать ей какого-либо особого решпекта к своей особе этим указанием на родство свое с «хозяином». Он, видимо, сам не придавал этому никакого значения, «Ефремович» – сам, выражаясь купеческим словом, а «Панкратьич» у него наемник и слуга, хотя оба они Провы и оба Сусальцевы, и ничего тут удивительного и неестественного нет, потому «каждому свой предел, его же не прейдеши».

Было еще светло, и Настасье Дмитриевне не захотелось откладывать до завтра того, что оставляло главную побудительную причину ее приезда в Юрьево.

– Я хочу на батюшкину могилу сходить, – сказала она, – чрез сад можно?

– Пожалуйте-с, на тот случай, что пожелают хозяева ближайшим путем в храм Божий, калитка в ограде проделана и мостик чрез канаву; прямо на дорогу выйдете.

Она поблагодарила его дружественным кивком и, выйдя на новую террасу, спустилась с нее в сад, направляясь чрез него к знакомой читателю из начала нашего рассказа церкви.

И здесь узнала она щедрую и заботливую руку шурина. Наружный вид старого, чуть не развалившегося три года тому назад храма был неузнаваем; стены, крыша были исправлены, подштукатурены и выкрашены, ограда поставлена новая, надгробные плиты предков ее очищены ото всякого хлама и сора времен господского оскудения… «Тени бояр Буйносовых, благодарите попавшего к вам в родство мужика за то, что могил ваших не топчут более коровьи копыта!» – с невольною горечью пронеслось в голове девушки.

Под стать общему характеру этих фамильных плит лежала гладко выполированная доска из темно-серого мрамора над могилой отца ее. Дмитрий Сергеевич Буйносов родился 1811, † 1876 года, читалось на ней, и ниже два слова: Господи помилуй. Памятник этот поставлен был ею, Настей (она отдала на него четвертую часть денег, полученных ею в наследство от тетки Лахницкой), и никакой другой надписи на нем она не хотела: чего, кроме помилования, могла она просить за него, и о чем вспоминать в его многогрешной жизни?..

Она опустилась пред ним на колени, низко склонила голову и вся ушла в сосредоточенную, глубокую и умиленную молитву.

Когда, отерев наконец обильно лившиеся в течение ее слезы свои, она перекрестилась в последний раз, поднялась и отошла от могилы, она увидала Прова Панкратьевича Сусальцева, поджидавшего ее у калитки ограды. Он держал в руке наскоро, видимо, собранный, но доволно искусно связанный букет из красных и белых пионов пополам с сиренью, который и подал ей со словами:

– Может, пожелаете на могилку положить? Цел останется лежать хоть до весны до будущей, потому у нас теперь калитка на погост запирается, и ключ я к батюшке отнесу опять.

– Спасибо вам от души!.. А я бы желала видеть батюшку, – примолвила она поспешно, – попросить его завтра отслужить заупокойную обедню…

– Так что ж вам беспокоиться, я ему сейчас объясню; в котором часу прикажете?

– В каком ему удобнее будет, скажите ему, а я весь день свободна…

Настасья Дмитриевна легла спать в этот вечер в каком-то, давно ею не испытанном, умиротворенном настроении духа.

На другой день, отслушав заказанную ею заупокойную обедню, она вернулась домой и, открыв старое бюро, ключ от которого привезла с собою, принялась перебирать хранившиеся там письма и бумаги покойного отца. Это дело так заняло ее, что она не заметила, как летели часы, и что она, кроме чашки чая, оставалась без пищи с самого утра. Рачительный управитель пришел ей напомнить об этом. Она наскоро пообедала и тотчас вернулась к своему бюро.

Пров Панкратьевич пошел за нею.

– Хозяин приказывал, когда вы пожалуете, сударыня, – сказал он ей, – представить вам все книги и счеты по имению; может, что пожелаете заметить или переменить…

– Нет, нет, – живо перебила его Настасья Дмитриевна, – нечего мне смотреть и замечать нечего. Имение при отце моем ничего не приносило, а если приносит теперь, так это потому, что Пров Ефремович вложил в него деньги, и, следовательно, доход не что другое, как процент с его капитала, а я в его денежные дела не имею ни права, ни желания вмешиваться.

Он поглядел на нее.

– Мне это неизвестно-с, потому у нас по книгам так значится, что на вашу часть, сударыня, из чистого дохода отсчитывается третья доля…

– А я не хочу, не хочу об этом слышать! – воскликнула она досадливо и тут же смягчая тон. – И я вас очень буду просить написать ему… потому что я всегда стесняюсь сама говорить о деньгах… Напишите, что мне ничего не нужно, что я зарабатываю достаточно, чтобы жить без нужды, и что я ему очень благодарна, но не могу принять от кого бы то ни было то, на что я ни с какой стороны не имею права. Он и без того сделал для нас слишком много, – заключила она невольно, поведя взглядом кругом комнаты.

– Как вам будет угодно, сударыня, – промолвил управитель сочувственным и, как почуялось ей, одобрительным тоном в голосе. – Побудете здесь еще? – спросил он чрез миг. – Или желаете обратно ехать, потому в таком случае насчет лошадей в котором часу прикажете?

– Да так часу в седьмом, чтобы засветло туда приехать.

– Слушаю-с.

Он вышел. Она принялась опять за отцовские бумаги.

Но не прошло получаса, как он опять, осторожно отворяя дверь, вошел в комнату.

– Извините, сударыня, за беспокойство; тут вас один спрашивает.

– Кто такой? – изумленно обернулась она на него.

– Не сказывается. «Желаю, мол, говорит, видеть барышню, Настасью Дмитриевну». Я его даже совсем пущать не хотел, потому много их теперь, проходимцев этих, шляется. Только кучер, что привез вас от генерала, говорит, он у них в конторе на заводе служит, так я так подумал, что он, может, к вам за делом за каким.

– Не случилось ли чего во Всесвятском, не дай Бог! – представилось девушке. – Просите его, пожалуйста, что ему надобно?

Чрез пять минут вслед за управителем вошел человек, увидав которого, Настасья Дмитриевна внезапно дрогнула и как бы смутилась.

Это до безобразия некрасивое лицо, эти зловещие, с каким-то выражением лукавста и хищности глядевшие из-под нависших бровей глаза, – она их видела еще недавно во Всесвятском. Раза два или три на прогулках по аллеям обширного тамошнего сада представала пред нею фигура этого человека где-нибудь на перекрестке дорожек или за каким-нибудь кустом, и всегда как бы не ненароком, а словно, говорило ей какое-то внутреннее чутье, с намерением встретиться, подойти, заговорить с ней. Но он не подходил и скрывался тут же, заметив, что она была не одна, видимо избегая попасть на глаза другим. Она однажды даже прямо наткнулась на него на повороте какой-то аллеи и с бессознательным испугом отшатнулась назад. Он как-то странно ухмыльнулся, готовясь, очевидно, начать разговор с нею. Но в ту же минуту раздался голос нагонявшей ее Маши. Он быстро повернулся и исчез; но она успела указать Маше на его неуклюжий, заворачивавший в боковую дорожку облик и спросила, кто это. «Я его не знаю, – ответила та, – какой-то новый, в конторе у Владимира Христиановича служит». Настасья Дмитриевна с этой встречи никогда не выходила уже одна гулять в сад.

Он стоял теперь пред нею, неловко и угрюмо отвесив ей при входе короткий поклон, и зорко глядел на нее своими узкими, недобрыми глазами.

Далекое уже воспоминание мелькнуло внезапно в ее памяти, и сердце мгновенно сжалось острою болью. Она видела его еще раньше, чем теперь во Всесвятском, видела в Москве, в годы первой юности, у брата, «у Володи», «Волк!» – проговорила она мысленно, и нервная дрожь пробежала еще раз у нее по телу.

Читатель в свою очередь узнал, не сомневаемся, в нежданном посетителе то загадочное лицо, которое в настоящую пору разгуливало по России с законным видом в кармане, выданным на имя студента третьего курса Технологического института Бобруйского.

– Вы желали меня видеть? – проговорила Ларина, насколько могла спокойнее.

– Точно, – отрезал он коротко и грубо.

– Что вам угодно?

Он повел исподлобья глазами на стоявшего с ним рядом Прова Панкратьевича.

– Имею сообщить о брате вашем, – прохрипел он.

– О Володе?

Он только кивнул на это.

Она смущенно взглянула на управителя, который в свою очередь, подозрительно и внимательно устремив глаза на введенного им гостя, видимо, определял его теперь окончательно в мозгу своем одним из тех «шляющихся проходимцев», о которых только что говорил свояченице «хозяина».

Но он не счел возможным ослушаться немой просьбы, сказывавшейся в ее глазах, и тут же медленно вышел из комнаты, притворив за собою дверь наполовину, дабы «в случае чего» быть тут «наготове».

Но Бобруйский заметил это и, презрительно усмехнувшись, быстрыми двумя шагами стал прямо пред лицом девушки.

– Шпионов тут не надобится; желаю разговора с вами наедине, – прошептал он скороговоркой.

Она, молча повинуясь, направилась нервною, неровною походкой из гостиной, в которой находились они, в кабинет, опуситилась на стул у окна, лицом к двери, и проговорила, овладевая смущением первой минуты.

– Что вы знаете о Володе?

– Имею от него письмо к вам, – ответил он, уставившись ей глазами прямо в лицо.

Она быстро протянула руку:

– Давайте.

– Подавайте прежде свое! – резко выговорил он.

– Что это «свое»? – воскликнула она в недоумении.

– Известно что: с чем вы сюда Мурзиным присланы.

– Я… Мурзиным… прислана?.. Вы с ума сошли!

Лицо его все повело.

– Аль шутки шутить со мной вздумали?.. Так уж лучше оставьте, потому я этого не терплю, – вымолвил он грозно.

Ис у Настасьи Дмитриевны натура была неробкая: она бесстрашно воззрилась в него теперь в свою очередь.

– Тут недоразумение какое-то; я господина Мурзина не видала с прошлой осени и не имею с ним никаких сношений. Пред моим отъездом из Москвы, я вспоминаю теперь, у меня была одна… одна общая моя с ним знакомая и просила меня от его имени взять письмо для передачи здесь какому-то неизвестному мне лицу, но я отказалась.

– Отказались? – протянул он не то недоверчиво, не то глубоко изумленно. – Почему так?

– Имею на то свои причины, – твердо произнесла она.

– Во как! – хихикнул он злобно. – А приходил от него кто же к вам?

– Не полагаю нужным называть, – тем же не допускавшим дальнейшего об этом разговора тоном ответила она.

Приходила к ней девушка, с которою познакомилась она у Лизаветы Ивановны Сретенской, Лидия Петровна Курсакова. Из разговора маленькой особы с нашею актрисой мы уже знаем о тех таинственных отношениях не то любви, не то чего-то иного, быть может, более опасного, которые существовали между этою девушкой и влиятельным в известных московских кружках ученым юристом, которого звали Мурзиным. Ларина, которую она очень интересовала своею молодостью, миловидностью и заметною в ней какою-то нравственною растерянностью, не раз пыталась вызвать ее на откровенность, с доброю целью «облегчить ей душу, если возможно». Но Лидия Петровна с видимым страхом уклонялась от всякого разговора, в котором могла бы она дать возможность чужому оку заглянуть хоть на миг в душевный тайник свой. Она или просто не отвечала на иные, казавшиеся ей опасными вопросы Настасьи Дмитриевны, или, сжимая ей крепко руку, говорила, глядя на нее влажными карими глазами: «Нет, милая, оставим, для вас не интересно»… Ларина поэтому невольно удивилась, когда однажды, очутившись с нею вдвоем в зальце Лизаветы Ивановны, молодая знакомая ее сообщила ей торопливым тоном, что имеет до нее «большую, большую просьбу». – «Рада служить вам, в чем дело?» – ответила она ей. – «Вы едете на днях к себе в деревню, в ***ский уезд». – «Да, я говорила вам». – «Не можете ли вы, – и голос девушки уже чуть не болезненно задрожал при этом, – взять на себя доставку одного письма»… – «Кому?» «Тут написано». Она осторожно вытащила из кармана довольно объемистый пакет, адресом вниз, как бы не смея протянуть его прямо своей собеседнице. «Это вы посылаете?» – пожелала узнать та, не отрывая от нее взгляда. – «Нет… меня просили»… – «Я знаю, кто», – веско произнесла Ларина. Девушка вспыхнула по самые брови; руки ее протянулись вперед бессознательным, умоляющим движением. – «Я не назову его, – успокоительно промолвила Настасья Дмитриевна, – но не возьму на себя никакого его поручения и по тому искреннему участию, которое вы мне внушаете, не советую и вам, милая…» Она не успела договорить: Лидия Курсакова вскинулась одним прыжком с места и, как испуганная лань, выбежала из комнаты. Непрошенный гость тем временем продолжал глядеть на Ларину своими злыми, полуприщуренными глазами.

– Так, значит, не имею я от вас ничего получить? – пропустил он сквозь зубы.

– Ничего, – подтвердила она.

– Значит и письма Володькиного не получите, – объявил он, подымаясь с места.

Она вспыхнула даже от негодования:

– Да какое же право имеете вы не отдавать его мне?

– А такое, что не отдам: велено в обмен; коли б от вас что получил, так и я бы вам предоставил, а как от вас ничего нет, так и с меня требовать вам нечего.

Он злорадно ухмылялся, видимо потешаясь над нею. Ее взорвало.

– И не надо! – сказала она, вставая в свою очередь. – Прощайте.

Он этого никак не ожидал. «Характер – девка!» – пронеслось у него в голове.

– На аккомодацию что ль идти с вами? – пробурчал он, между тем как она, не глядя на него, направлялась назад в гостиную.

Она приостановилась на миг, полуобернулась.

– Что еще? – с невольною гадливостью уронила она.

Он зашипел от злости.

– Да вы, госпожа, с этим вашим барским презрением не могите глядеть на меня, потому я, может, еще более всех вас, господ-то, презираю, а окромя того вам это и отозваться может…

– Я не боюсь вас и… и ненавижу! – вскликнула Настасья Дмитриевна в неудержимом порыве. – Вы погубили моего брата, вы заставили его вести преступную… и позорную жизнь, – домолвила она как бы уже помимо воли.

– Ага, узнали! – хихикнул он опять своим противным язвительным смехом.

– Да, я вспомнила, я видела вас тогда… Он гимназистом еще был, а вы уже давно взрослый… Вы ловите этих простодушных, доверчивых мальчиков…

– Не ловим – сами просились, истины искали, аки елень к источникам водным сами бежали ко мне за нею, – с нежданным эмфазом и засверкавшим взглядом возгласил он, – я им и дал ее… А и сами-то вы не единым духом разве с братом дышали в ту пору? Я ведь тоже помню!

– Да! – горячо вскликнула она на это. – Мы в те дни истины искали с Володей, всею душой алкали ее… Мы смущены были нашею жизнью дома и горем, непосильными испытаниями; мы ребячески думали, что мир может быть перестроен на началах справедливости, общей для всех и каждого… не вашими путями, нет, не тем, во что увлекли вы его!

– Так вот вам, нате же, читайте! – к немалому ее изумлению, поспешно вытаскивая из кармана и протягивая письмо в порванной обложке, возразил на вспыльчивую речь ее «технолог». – Коли вы от истины отвернулись опять к вашей старой барской лжи, так вот, что вам брат ваш пишет на поучение ваше.

– Вы прочли его письмо ко мне? – негодуя вскликнула она опять.

– Мы прочли, действительно, – подчеркнул он, – семейных тайн для нас нет, – открыто и прозрачно как стекло должно быть каждое действие каждого, и все обязаны знать высшие партии… А вы полагали, – перебил он себя, язвительно ухмыляясь еще раз, – что правительство ваше одно пользуется правом перлюстрации?

Ларина его не слушала более: она вся погрузилась в чтение братниного письма.

Это был весьма опоздалый ответ на письмо ее, писанное еще в прошлом октябре, после разговора ее о нем с Провом Ефремовичем Сусальцевым. Он извинялся за этот поздний ответ тем, что не находил до настоящей минуты (письмо его по дате отправлено было три недели тому назад, из которых более двух, заключила она, пролежало у Мурзина и в кармане «Волка») верного случая для доставки его ей «в собственные руки», и затем прямо приступал к главному мотиву ее письма. «Я должен быть очень благодарен супругу прекрасной госпожи Сусальцевой, – иронически писал он, – с которым не имею чести быть знакомым, хотя и встречались мы каждый день в разных местах Итальянского государства, так как супруга его не только не сочла нужным познакомить нас, но и сама не нашла для себя удобным признать во мне единоутробного, о чем я, впрочем, как ты можешь себе представить, сожалею мало, а удивляюсь еще менее. Удивляюсь более тому, что ты мне пишешь о предложении ее мужа. Тебе должно быть известно, что я эмигрировал из кары патрии не для того, чтобы набивать себе карманы коммерческими предприятиями, а чтобы служить честному делу, которому посвятил всю жизнь. Убеждения мои тебе известны, и никакие силы в мире, ни личные соображения не заставят меня изменить им как здесь, так и в России, куда я могу очень неожиданно для тебя вернуться в более или менее близком будущем».

Последние слова эти были два раза подчеркнуты в подлиннике.

– Он пишет, что, может быть, скоро будет в России! – испуганным голосом воскликнула Настасья Дмитриевна, дойдя до этого места.

– Вызовут, так, само собой, вернется, – повел на это плечом «технолог».

– «Вызовут!»… Кто?

Он поглядел на нее сверху вниз:

– Известно, кто: мы.

– Для чего, на что он нужен вам?

– Ну уж это дело не ваше!

Она поледенела вся; ей ясно представилось, что они могут вызвать его лишь для какого-нибудь темного, «ужасного» дела. Рыдание сперлось в ее горле.

– Уходите, довольно! – махнула она ему отчаянным движением.

– Это с чего вы? – хрипло спросил он, насупившись и кусая губы.

– Оставьте вы его, пощадите! – растерянно вырвалось у нее.

– Эх вы! гражданского-то чувства ни на грош не осталось! Поганый, узкий эгоизм семейного курятника… А ведь из вас, пожалуй, мог бы толк выйти, – добавил он чрез миг, как бы с сожалением окидывая ее новым взглядом.

Она как бы встряхнулась вся от этих слов.

– Довольно, я вам сказала, – перебила она его, – мне говорить с вами более не о чем.

– И мне-то более нечего с вами толковать, – высокомерно возразил он, – а только вот что: болтать о том, что я к вам сюда приходил, я вам не советую.

– Я от вас советов никаких принимать не намерена и ни к чему не обязываюсь.

– Ну, это вы лжете, – самоуверенно и дерзко отрубил он, – потому знаете, что у нас по Моисееву закону: око за око, зуб за зуб; за себя не боитесь, так ведь руки у нас длинные, до Володьки достанут.

И так действительно беспощадно-страшно сверкнул пристально остановившийся на ней взгляд его при этом, что слова замерли в ее горле и веки сожмурились во мгновенном, нервном испуге, побороть который на эту минуту была она не в силах.

Когда она открыла их опять, «Волка» уже не было в комнате.

IX

«Волк», выходя от Настасьи Дмитриевны, походил действительно на того зверя, названием которого окрещен был в обществе своих единомышленников. Он, весь словно ощетинясь и сверкая запламеневшими глазами, быстро шагал по пыльной дороге, направляясь обратно ко Всесвятскому по тому же образу пешего хождения, по которому пришел и оттуда в Юрьево. Десяти-пятнадцативерстные переходы были шуточным времяпровождением для человека, исходившего сотни таких верст по Забайкальским вершинам и низям, в пору бегства его с каторги. Он воспользовался сегодня отлучкой дня на два по заводским делам начальника своего, Владимира Христиановича Пеца, в Москву и, выйдя из села с палочкой в руке как бы для прогулки, отмахал в три часа расстояние, которое мужицкая лошадь едва успела бы пробежать своею мелкою рысцой за это время. Неутомим был «Волк» и телом, и вечною кипенью своего духа. Но дух этот был возмущен в настоящее время перенесенной им сейчас «неудачей». Он никак не ожидал, что будет возвращаться «от этой особы» ни с чем. Ему в Москве, откуда отправлялся он с известною нам карточкой Мурзина к Троженкову, было «положительно» сказано, что он «в весьма непродолжительном времени получит известные инструкции и деньги чрез эту самую особу, имевшую ехать в ту местность». Он знал особу эту издавна, знал за сестру «Володьки» Буйносова, «выученика» своего в «деле революции», и которая в «те дни» единомыслила с братом во многом, a теперь, полагал он, после ссылки этого любезного ей брата, и «совсем, должно быть, готова, – недаром же состояла она», по соображению его, «в кружке такого человека, как Мурзин»… И вдруг – «осечка»: никаких «инструкций», и не своя, a враг – прямой враг, и к тому же «характер», с которым ничего не поделаешь (он был слишком опытен в практике борьбы с чужою волей, чтобы не понять сразу, с кем приходилось ему иметь дело). Он и не пытался, как мы видели, переубеждать, ни даже вовлечь ее в серьезное рассуждение; «плюнул и ушел», говорил он себе теперь фигурально, «зарубив ей только на память, что руки у них длинны и что, в случае чего, не сдобровать ни ей, ни Володьке». «И придушим, коли что», – бормотал он на ходу сквозь судорожно стиснутые зубы. Но в груди его шевелилось и что-то другое, похожее на беспокойство. Он был недоволен и Мурзиным, и собою… «Как же так, зря, прямо указать, что вот такая-то передаст тебе… А она вон что за тварь выходит… И теперь она меня с лица признала, и черт ее еще знает, не способна ли она действительно…» «Волк» не договаривал и нервно надувал щеки. «И никакого извещения ни из Москвы, ни из Питера, оставаться, аль махнуть в Киев, на свидание с тамошними, как было о том предположение. Деньги теперь есть, как бы опять на след свой жандармов не навести… Нет хуже, как вот так, Иваном царевичем, на перепутье стоять, вправо аль влево идти – не знать, а настоящее дело, может, в это самое время у тебя из рук выплыло». «Волк» был в некотором роде романтик этого своего дела. Оно влекло, обнимало, поглощало его всего этою своею именно романическою стороной, мрачною поэзией подпольного житья, беспрерывным напряжением нервов в беспрерывной битве за существование, блаженными минутами только что избегнутой смертельной опасности и торжества изощренных обманов над вражьими предосторожностями и розысками. Он в самых неуспехах партии почерпал каждый раз новую бодрость, находил новые поводы к убеждению себя и товарищей в неминуемости ее ближайшей победы, умея с какою-то особою проницательностью отыскивать Ахиллесову пяту противника и изобретать новые виды и способы предприятий, направленных против него. В партии или, говоря вернее, в среде высших руководителей ее, столько же ценили эти неотъемлемые качества «Волка», сколько боялись безграничной дерзости его замыслов, в ту пору еще казавшихся слишком смелыми «многим». Он почитался «ничем не заменимым орудием», но «господином о двух головах, бьющим слишком на риск», а потому до самого sanctum sanctorum^1 революционного дела он не допускался. Тот таинственный Далай-лама, в руках которого, по догадкам «Волка», должны были сходиться в один узел все раскинутые по России нити «движения», оставался ему не известен, как не известен был тем пешкам, которыми сам «Волк» самовластно двигал, личный персонал того загадочного «исполнительного комитета», во имя которого командовал «Волк»… Его до болезненности развитое самолюбие и алчность ко власти мирились нелегко с тою оппозицией, которую нередко встречали его предложения у лиц, занимавших равное с ним положение в революционной иерархии, и которую объяснял он «несомненным»-де влиянием этого высшего для них, а ему неведомого и ненавистного уже поэтому авторитета; он и действовал, где мог, на свой страх, не советуясь с другими и пользуясь лично имеющимися у него под руками средствами и подначальною ему группой чистых «анархистов». В замысле и подготовлении покушения 2 апреля он играл значительную роль, успев с замечательною обдуманностью замести следы свои настолько, что действительное участие его в нем осталось не только недосказанным, но даже проблематическим для производившегося по этому делу в то время следствия. Обстоятельство это объяснялось, главным образом, тем, что настоящее имя «Волка», то, под которым судился он и осужден был в процессе ста девяноста трех, не значилось более в судебно-полицейских списках политических преступников. Он мечен был там утонувшим в одном из притоков Ангары во время бегства с завода, на котором должен был отбыть назначенный ему судом срок каторги, чему основанием послужило полученное от сибирского начальства донесение с обстоятельным изложением подробностей этого случая и законно засвидетельствованными показаниями двух бурят и какого-то казака, представивших даже выброшенную на берег течением шапку бежавшего, после того как сам-де ввиду их, свидетелей, преследовавших его, «пошел ключом ко дну, не доплыв и до половины реки». Насколько при этих показаниях обманывали или сами обмануты были помянутые свидетели – вопрос, на котором мы останавливаться не станем. Но законно засвидетельствованный факт смерти известного по Жихаревскому процессу революционера отнимал естественным образом у следователей всякий повод узнать его в лице, промелькнувшем как-то сбоку в расследовании настоящего преступного дела. «Волк» был для них лицо новое, без живого образа, с неизвестным прошлым, на котором можно было бы построить какую-нибудь близкую к истине гипотезу для уразумения степени его личного участия в преступлении. Он мог поэтому без особенных затруднений выбыть из Петербурга и найти в Москве указание, куда идти дальше для исчезновения и вовсе на время с «главной арены движения»… У Троженкова, как нам известно, узнал он о заводе во Всесвятском и о владеющем оным «магнате» и весьма основательно рассудил, что надежнейшее на нужное ему время отдыха убежище может он найти под кровом этого «аристократа», под которым «менее всего», конечно, станут искать его «шпионы».

В расчете своем «Волк» не ошибся и мирно проживал уже третью неделю под крылом Владимира Христиановича Пеца, занимаясь немудреным делом заводской переписки, трапезуя здорово и сытно и внушая возрастающее с каждым днем доверие ближайшему начальнику своему тем усердием и «безответностью», с которыми он вел свое письменное дело и исполнял кое-какие поручения, которые давались ему собственно по заводу… На заводе он близко присматривался и прислушивался к нравам, настроению и суждениям рабочих – и со свойственною ему сообразительностью смекнул с первых же разов, что «никакой пропаганды» тут вести нельзя. Рабочим было слишком жить хорошо при тех «лассалевских» порядках, как выразилась когда-то Настасья Дмитриевна Буйносова Владимиру Христиановичу[83], которые введены были в заводское положение Всесвятского, чтоб оставалась малейшая надежда возбудить среди них смуту. Да «Волк» и не думал о «пропаганде». Он один из первых в партии уразумел ложь и тщету хождения в народ и давно обозвал ее «идиллией тупоголовых баранов». «Не с того конца, по-дурацки начато», – проповедовал он своим: «бей по голове и во имя ее же веди массы к анархии»… Недаром же Володя Буйносов, послушный ученик его, еще до ссылки их обоих говорил сестре, что русский народ можно поднять только «из-за царя, a не против царя»[84]… «Волк» поэтому внимательно выслеживал то впечатление, какое недавно покушение на жизнь «Государя-освободителя» должно было произвести на это многочисленное и почти все грамотное, следовательно, «более развитое» заводское население. Но случаев разговаривать с ними представлялось ему мало: на работе каждому было не до болтовни. А на «откровенные беседы» в кабаке рассчитывать было нечего, так как и кабаков-то ни одного верст на пять кругом «троекуровского царства» не существовало. Оставались одни воскресные дни, в которые имелась возможность, прогуливаясь вечерком по ближайшим деревням, присесть на заваленке к «калякающим старикам» и мало-помалу навести искусно разговор на желанную тему.

Так и удалось сделать на днях «Волку», но воспоминание об этой недавней его беседе с «мужичьем», рядом с тем, что он только что вынес из разговора с Лариной, усиливало еще в нем теперь то «сознание неудачи» и назойливое какое-то чувство беспокойства, с которыми возвращался он во Всесвятское.

Он шел быстрым, гимнастическим шагом, глядя себе под ноги, весь погруженный в невеселые размышления.

Шум мчавшегося за ним по дороге экипажа заставил его первым бессознательным движением кинуться в сторону за кусты, мимо которых рядом с дорогой лежала протоптанная пешеходами тропинка, и, уже скрытый этими кустами, глянул он на перегонявшую его коляску четверкой, в которой, глубоко задумавшись в свою очередь и прямо глядя пред собою из-за опущенной вуали, ехала по одному с ним направлению сестра «Володьки Буйносова». «У, проклятое барское отродье!» – пробурчал ей «Волк» вслед с невыразимою ненавистью.

Был уже час восьмой на исходе. Экипаж Лариной давно перегнал его. Вот и последняя, верстах в двух от Всесвятского лежащая на пути его деревня Бужарово. Он зашагал по длинной, единственной улице ее, заворачивавшей крутым поворотом к мосту, перекинутому через протекавшую тут грязную речку, и, очутившись за этим коленом ее, остановился внезапно под инстинктивным впечатлением какой-то сразу почуянной им опасности.

У крайней, тотчас им узнанной большой чистой избы, на приставленной к стене скамейке сидел его патрон, «генерал», а рядом с ним длиннобородый, седой, как лунь, старик, которого «Волк» точно так же узнал, – хозяин этой избы. Уложив руки на колени и обернув опущенную голову к своему собеседнику, он, по-видимому, передавал ему нечто, чему тот внимал, не отрываясь от него взглядом. Расположившиеся по другой стороне улицы несколько человек пожилых крестян следили оттуда с заметным любопытством за этим разговором, представлявшим для них, надо было полагать, какой-то особый интерес. Один из них держал под уздцы красивого каракового иноходца, впряженного в легкий кабриолет, в котором, очевидно, приехал сюда «генерал». Первым, таким же инстинктивным побуждением «Волка» было – бежать. Но он был слишком опытен и властен над собою, чтобы отдаться этому первому движению. Бежать приходилось бы по той же улице, вперед или назад, на виду у всех… К тому же тут лошадь: «нагонит, сшибет сразу. А тут, может, и вовсе не о том»… пронеслось и не досказалось в его мозгу.

– Да вот этот самый человек и есть, – громко проговорил в эту минуту седой старик, увидав его первый своими зоркими мужицкими глазами, выпрямил свою согбенную спину и указал на него быстро протянувшимся в сторону подходившего пальцем.

Троекуров так же быстро обернулся на него.

Будто только ожидая этого, группа любопытствовавших двинулась к ним стеной чрез улицу.

«Волк», как бы не слыхав сказанного и не обращая ни на кого внимания, зашагал опять вперед, небрежно помахивая палочкой.

Но пройти мимо самого «генерала» и притвориться, что не заметил его или не узнал, было бы чересчур «нелепо», рассудил он, и, не доходя шагов пяти до Бориса Васильевича, снял шляпу, не замедляя шага и прищуриваясь каким-то невольным морганием век на лесную чащу, зеленевшую по другую сторону моста, к которому направлялся он.

– Пожалуйте сюда! – услыхал он повелительный голос.

Он остановился, поводя глазами с видом человека не уверенного, что кличут именно его.

– Подойдите, я вас зову, – повторил Троекуров.

«Волк» двинулся еще на шаг, поднося опять руку к шляпе.

– Вы состоите у Владимира Христиановича в конторе в должности письмоводителя?

– Так точно, – ответил он как бы с некоторым удивлением: ты, мол, знаешь, так зачем спрашивать?

– Фамилия ваша Бобруйский?

– Бобруйский.

«Генерал» обернулся к старику:

– Он?

– Самый он и есть, как сказывал тебе, ваше превосходительство. Не один я, вот соседей спроси, – указал старик на подошедших крестян, – все тут слыхали, как он этто ономнясь расписывал.

– Чаво это?

– А насчет того самого, что господа быдто на Царя убивцу выслали.

– Так, так, знамо, тот самый. Беспременно, баитъ, господское это дело, потому некому, как им… Батюшка-царь народ из-под земли вырыл, всем тракт показал, землей оделил, так за эвто, мол, самое господа извести его хотят, милостивца нашего, – загалдели крестьяне.

Приземистый, кривой мужичонка подполз под самое ухо Бориса Васильевича:

– Смутьян, ваше превосходительство барин, возмущал нас поистине!..

– Может, сам он из ихних, из эвтих самых некудашек, – пробасил другой, взирая на «Волка» с лютым лицом и неестественно вытягивая шею в его сторону.

– Хорошо, – вымолвил Борис Васильевич своим властным голосом, подымаясь со скамьи, – не откажетесь подтвердить это, коли спросят вас?

– Это тоись, кто же, батюшка?

– Исправник, следователь, все равно, кому требоваться будет.

Крестьяне не успели ответить.

«Волк» браво выступил вперед.

– Что это вы показывать будете? – спросил он, поводя кругом искрившимися злым пламенем глазами.

Крестьяне как бы смутились на миг и подались назад, не отвечая.

– Чаво вы, испужались что ли? – выговорил укорительно все так же оставшийся сидеть на скамье старик: при вас говорил, сами сейчас пред генералом показывали.

– Да что я говорил, дурачье? – принялся вдруг смеяться «Волк». – Сами болтали: «Бают, говорили, что Царя господа извести хотят», – a я вам на это: «И я, говорю, слыхал, да только мало ли что люди врут»…

– Не… неправда твоя… Сам об этом зачал. Доподлинно сказывал, что господа… И про присягательную господчину тоже и про все прочее таковое… – заголосили кругом.

– Врете вы, олухи! – протестовал со своей стороны обвиняемый.

– Подай, брат, сюда лошадь! – крикнул Троекуров державшему ее. – Вы во Всесвятское шли? – обернулся он к «Волку».

– Домой, – пробормотал неуверенным голосом тот.

– Так я вас довезу. Садитесь…

– К чему ж это? я и сам дойду… Для чего вам беспокоиться, ваше превосходительство! – поспешил он принять тон, имевший соответствовать подначальному положению его относительно «патрона».

– Садитесь, говорю вам! – повторил Борис Васильевич тоном, в свою очередь не допускавшим возражения.

«Волк» быстрым взглядом обежал еще раз окружавших и молча вскочил в кабриолет.

Троекуров сел подле него, подобрал вожжи.

– Пусти, спасибо!

Крестьянин, державший лошадь под уздцы, отошел в сторону.

– Прощай, Капитон… Сиди, сиди, ноги у тебя плохи! – крикнул он владельцу избы, пытавшемуся подняться с места на прощание с барином, «генералом».

– До свидания, ребята!

– До свидания, батюшка, ваше превосходительство, счастливо оставаться! – зазвучали хором голоса, закивали усердно крестьянские бороды и затылки.

Добрый конь понесся, плавно перебирая ногами. Мостовые бревна гулко задрожали под ними… Дорога пошла лесом.

– Я, ваше превосходительство, – заговорил вдруг Бобруйский, – никак не могу понять смысла того, что сейчас тут произошло. Я в чем-то будто обвиняюсь, между тем как…

– Я с вами не говорю, – не дал ему продолжать Борис Васильевич.

Он не глядел на него и правил, рачительно сдерживая иноходца на рытвинах и колеях плохой лесной дороги.

«Задушить тут тебя сразу, a сам в лес…» – промелькнуло опять в мозгу «Волка». Но он тут же машинально дернул плечом и погрузился в размышления. «Попался, да не совсем еще. Расчитает, само собою, беда не большая: на первое время у этого Троженкова схорониться можно, а там увидим… Вот если полиции выдать думает, так тут опять вопрос: к чему придраться могут? Разговор с крестьянами – ерунда; на том и стоять буду, что они же говорили, а я только то и сказал, что действительно уже об этом слышал, на что это, мол, одни людские враки».

И «Волк» с проясненным уже челом глянул искоса на сидевшего рядом с ним «генерала»… «Бесстрашный тоже!» – промолвил он мысленно, с какою-то странною смесью одобрения и прирожденного чувства ненависти к «барской породе» взирая на невозмутимо спокойный облик этого «господина», которому, очевидно, и в голову не приходило, что помещавшийся рядом с ним человек не обинуясь задушил бы его тут же, в этом лесном безлюдье, если б это действительно понадобилось ему в эту минуту.

Из-за деревьев мелькнули красные стены и высокая дымящаяся труба завода Всесвятского, и кабриолет, огибая его, подкатил ко крыльцу небольшого флигеля, служившего помещением Владимиру Христиановичу Пецу. На крыльце его, с сигарой в зубах, сидел кто-то, одетый в полицейский мундир, вид которого заставил «Волка» бессознательно сморщиться. «Вот оно что, ждал меня, черт!.. Обыск, знать, произвел уж», – сообразил он тотчас же – и тут же усмехнулся: «да найти-то ничего не нашел».

Он угадал не совсем верно.

– Вот господин Бобруйский, – проговорил Борис Васильевич, кидая вожжи выбежавшему на стук его кабриолета слуге управляющего и подымаясь по ступенькам крыльца к исправнику.

Тот приложил учтиво руку к фуражке в знак благодарности и, не теряя времени, обратился к «Волку»:

– Господин Бобруйский, так?

– Сказали вам сейчас! – грубо вырвалось у того в первую минуту.

– Состоите здесь письмоводителем в конторе? – продолжал исправник совершенно спокойно.

– Состою.

– Давно?

– Третья неделя будет.

– Паспорт имеете?

– Без того не приняли бы, полагаю, – уже как бы шутливо и спокойным в свою очередь тоном возразил спрашиваемый.

– Где он?

– Взят от меня, как водится, управляющим здешним, господином Пецом.

– Он, к сожалению, в Москву уехал дня на два, – сказал на это Троекуров.

– Все равно-с, ваше превосходительство, – улыбнулся «Волк», – паспорт я сейчас могу предоставить, потому он у меня же со всеми прочими в конторском шкапу.

Исправник и Борис Васильевич невольно переглянулись: «Что у таких людей всегда паспорты в порядке, само собою разумеется», – пронеслось у обоих их в мысли.

– Я вас попрошу, – отнесся опять исправник к «письмоводителю», – провести меня в занимаемое вами здесь помещение.

– Сделайте милость.

И он, повернувшись, зашагал к заводу, где в особом флигеле для служащих отведена была ему комната.

Исправник и Троекуров пошли за ним.

Навстречу им попался шедший из своей школы учитель Молотков с одним из механиков завода.

– Я попрошу вас, – сказал им Борис Васильевич, – последовать за господином исправником; ему нужны будут понятые люди, – добавил он, чуть-чуть усмехаясь, и, кивнув им, направился к себе в дом.

Проворный отставной служивый, состоявший сторожем по коридору, на который в числе других выходила комната, занимаемая Бобруйским, поспешно отворил ее имевшимся у него двойным ключом. В ней, кроме мебели и белья, с которыми отдавались эти помещения под жительство всех служащих на заводе должностных лиц, не оказалось на первый взгляд ни одного предмета, принадлежащего лично постояльцу ее, ни платья, ни сапогов, ниже чего-либо иного.

– Что же вашего тут есть? – спросил у него невольно исправник.

Бобруйский засмеялся.

– Что на мне видите, – подчеркнул он, – то и есть.

– Действительно, что ничего у них нету, ваше вскородие, окромя что на себе да перемены одной из белья, – счел нужным подтвердить сторож, отворяя на обе половинки вделанный в стене шкап, в котором «действительно» оказалась одна свежевымытая ситцевая рубаха с косым воротом. – Саквояж был с ними такой махонький, как они прибыли к нам, a больше ничего и не видал я у них.

На лице учителя Молоткова выразилось чувство какой-то щемящей жалости к «несчастному».

– Я слышал точно от Владимира Христиановича Пеца, что господин Бобруйский явился к нему в крайней нужде, с тем, что имел на теле… и даже сутки не евши.

Лицо исправника осталось бесстрастным.

– Где ваш этот саквояж? – спросил он.

– Можете полюбопытствовать, – ухмыльнулся еще раз Бобруйский, шагнув к кровати и вытаскивая из-под лежавшей на ней подушки подержанную до ветхости кожаную сумку с плохо державшимся на ней медным ободочком замка, который он тотчас же и раскрыл на обе стороны. В ней оказалось несколько медных пятаков и десяток папирос, завернутых в оборванный кусок газетного листка, на оголовке которого в глаза исправника тотчас метнулся день его выхода: 3 апреля 1879 года.

Он быстро и зорко взглянул в лицо «письмоводителю». «Что взял!» – прочел он как-то инстинктивно на этом лице.

Исправник тут же опустил глаза на высокие, забрызганные грязью сапоги «Волка».

– Я попросил бы вас разуться, – сказал он.

Всклокоченная голова Бобруйскаго вскинулась вверх неудержимым движением:

– Это вам на что же?

– Я вас попрошу исполнить мое требование, – медленно, но с неотразимою настойчивостью произнес тот.

– Да что вы меня в воровстве каком подозреваете! – вскликнул тот, сверкая глазами.

– Сапоги долой, говорят вам!

Дикая натура «Волка» не выдержала. Быстрым, мгновенным движением запустил он руку в сапог под сгиб голени… Что-то блестящее, металлическое сверкнуло в нем – и тут же звякнуло на пол, выбитое кулаком кинувшегося на него сторожа.

– А-а, револьвер, так и надо было ожидать, – невозмутимо проговорил исправник.

– Разувайтесь, господин, коли сказывают, – говорил между тем бравый служивый, стискивая «для предосторожности» кисть руки Бобруйского до боли.

Механик, вошедший с Молотковым, шагнул к нему в свою очередь, видимо возмущенный оказавшимся в сапоге револьвером и готовый со своей стороны воспрепятствовать всякой дальнейшей попытке виновного к сопротивлению.

– Это незаконно, я протестую! – хрипел в бешеном сознании своего бессилия тот.

– Выворачивай! – скомандовал коротко исправник сторожу, между тем как Молотков, волнуемый самыми противоположными чувствами жалости, негодования, брезгливости, отворачивался, морщась, к окну.

– Пакет какой-то, ваше вскородие! – вскликнул сторож, отворотив голенище и запуская руку до локтя в глубь одного из сапогов. – Деньги, стало быть, – доложил он тут же, вытаскивая оттуда и протягивая исправнику пачку ассигнаций, обернутую в порванный лоскут носового платка.

Исправник взял их и, обернувшись к Молоткову:

– Не потрудитесь ли пересчитать? – сказал он, кидая пакет на близстоявший стол.

Молодой учитель, с заметным отвращением перекидывая ассигнации ногтем указательного пальца, перечел их.

– Четыреста семьдесят пять рублей, – выговорил он тихо и как бы через силу.

– Это ваши деньги? – отнесся исправник к Бобруйскому.

– Значит мои, коли у меня нашли, – отрезал грубо тот.

– Это не резон, – чуть-чуть усмехнулся исправник, – сейчас было заявлено, что вы пришли сюда «в большой нужде» и даже голодный.

– А с тех пор я мог и получить, почем вы знаете!..

– Бумажка какая-сь, – доложил в это время сторож, шаривший в другом сапоге.

– Покажи!

Это был обрывок какого-то наполовину вылинявшего письма, некоторые строки которого можно было, однако, прочесть без затруднения. Затруднение, как мог тотчас же в этом убедиться исправник, заключалось в их содержании: они не представляли никакого смысла и походили на какой-то безсвязный подбор слов, какие пишутся иной раз для пробы нового пера. «Шифр», – сказал он себе мысленно.

– Больше ничего? – спросил он опять у сторожа.

– Ничего, a ни-ни, ваше вскородие, – ответил тот, захватывая сапоги за подошвы и встряхивая их, обернув голенищами вниз.

– Позволите обуть, значит, опять? – иронически и с полным уже хладнокровием спросил «письмоводитель».

– Можете… А затем попрошу вас передать мне ваш паспорт – вы говорили, что он у вас где-то в шкапу.

– В конторе, точно так… Могу свободно идти или почтете сперва нужным связать мне руки назад, как мазурику? – спросил «Волк» тем же хладнокровно глумящимся тоном.

– Мы пойдем за вами, – ответил на это просто исправник, давая ему этим понять, что не считает нужным принимать с ним какие-либо «экстраординарные меры».

Слух об «обыске у письмоводителя» успел уже между тем разнестись по всему заводу. Целая толпа набралась в коридор, теснилась у дверей комнаты…

– Позвольте пройти, господа, – говорил исправник, выходя из нее вслед за Бобруйским, – и ничего любопытного нет, я попросил бы вас разойтись.

Оттеснились, но не послушались, и вся толпа длинным хвостом потянула за направлявшимися в контору лицами.

Известное уже нам свидетельство, выданное из технологического института бывшему студенту Бобруйскому, оказалось действительно в шкапу в числе конторских бумаг.

– Хорошо-с, – сказал исправник, укладывая его в карман, – я попрошу вас подождать меня здесь минуту.

– A мои деньги! – вскликнул «письмоводитель».

– Они будут переданы мною здешнему владельцу и, если окажутся действительно вашими, будут возвращены вам в свое время.

– Это когда же то есть? – крикнул «Волк».

Исправник не отвечал, обвел глазами комнату с набившимся в нее народом и вышел, направляясь к дому.

«Волк» в свою очередь повел вокруг себя взглядом зверя, попавшегося в клетку. «Уйти нельзя», это было для него ясно. Он презрительно ухмыльнулся, опустился на стул и, обернувшись на Молоткова:

– Папироску можете дать? – уронил он высокомерно, будто одолжал его этим обращением к нему.

Тот молча, стараясь не глядеть на него, протянул ему свой портсигар…

– Владимира Христиановича нет, и я не могу сказать наверное, – отвечал Троекуров на сообщение зашедшего к нему для этого исправника о результатах обыска, – но заранее поклясться готов, что найденные вами деньги не похищены у нас. Эти люди подкапываются под казначейства, но не таскают платков из кармана. Во всяком случае вопрос о воровстве следует, мне кажется, вовсе устранить. Он пришел сюда с этими деньгами…

– И я то же думаю, – кивнул утвердительно исправник.

– А нужда и голод пущены были в дело ввиду разжалобить моего доброго Пеца. Надо было ему усесться тут, найти надежный центр, откуда мог бы он раскинуть свою паутину…

– И неглупо придумано, – усмехнулся его собеседник, – если его ищут, так менее всего, рассчитывал он, сунутся сюда…

– Во владении такого известного ретрограда, как ваш покорный слуга, – усмехнулся слегка Борис Васильевич, – это верно. И действительно мог бы он прожить здесь долго в полной безопасности: мой добряк Пец в восхищении был от его исправности и скромности. Да натура не выдержала, языка сдержать не мог.

Троекуров передал о показании крестьян и о предварительном разговоре своем со стариком Капитоном, умным и степенным домохозяином, которого он давно знал и любил и который со своей стороны питал к «генералу» полное, так редко теперь встречаемое в отношениях «народа» к «господам» доверие.

– Спасибо вашему превосходительству, – сказал исправник, – без вашего содействия на формальный спрос, который нужно будет им сделать, крестьяне, пожалуй, не стали бы отвечать откровенно, а теперь им отказаться нельзя: я сошлюсь на то, что они вам говорили.

– Пожалуй. Вы человек новый в уезде, они вас еще не знают. Ну, а мне они сыздавна привыкли верить… А, впрочем, они такого франта ни в каком случае покрывать бы не стали: не любит у нас народ этих некудашек.

– «Некудашек»? – повторил вопросительно исправник.

Борис Васильевич усмехнулся.

– Не слыхали до сих пор? Удивительно меток наш народ на прозвища. Некуда идти, некуда деваться, ни на что негодный человек…

– Да, видно, недолюбливает он их. Я, признаюсь, несколько удивился даже поспешности, с которою прибежал мне об этом донести сотский из той деревни, прямо, помимо станового.

– Тут все того же Капитона рука. Без ног уж старик, еле движется, a все знает, все видит и всем ворочает там… Когда вы заехали сегодня сообщить мне об этом, я рассудил, что я скорее, или, вернее, ближе узнаю от него всю подноготную, и просил вас обождать меня здесь, пока сам съезжу. Оказывается, что этот «некудашка» действительно под видом прогулки являлся уже несколько дней сряду по вечерам в деревню, прилаживался к крестьянам и заводил издалека разговор о событии 2 апреля, которое гораздо более волнует народ, сказать кстати, чем это вообще могут думать. Норовил он подделаться совершенно под негодующее чувство крестьян и страх их за любимого Царя, так что на первых порах они относились к нему как бы даже сочувственно. Ну а затем он и начал на тему «господского» будто бы заговора «против Царя-батюшки, желающего-де наделить народ остающеюся у помещиков землей, a господ взять всех на жалованье». Тут они и насторожились; проповедь эта в нашей местности никакого успеха иметь не может… И с этой стороны, смею сказать, – выговорил Борис Васильевич с какою-то невольною гордостью, – мое почти двадцатилетнее пребывание здесь не осталось без доброго влияния. Что ни толкуй наши умники о прирожденном, исторически развившемся будто недоверии и недобрых чувствах «мужика» к «барину», я смело скажу, что это ложь, будь только барин настоящий, a не прощелыга-эксплуататор или не петербургский верхогляд. Меня здесь знают крестьяне на сто верст кругом, и из-за ста верст приходят за советом…

– И за помощью, Борис Васильевич, я это знаю, в которой вы никогда не отказываете.

– Не отказываю, нет, потому что знаю, что я даю ее только тем, кто в ней истинно нуждается, a дармоедов, норовящих сорвать «что из милости» у человека имущего, гоню в шею. И это народ здесь понимает и, позволю себе сказать опять, уважает меня, может быть, более всего за то именно, что я никаким дрянным людишкам подачки не даю…

Он оборвал вдруг, как бы застыдясь того, что так долго говорил о себе…

– Вы говорите, нашли у него лоскуток письма какого-то шифром?

Исправник вынул этот лоскуток из кармана и протянул ему:

– Да, и такой же клочок оборванного газетного нумера от 3 апреля, – дня то есть, когда в газетах сообщены были первые известия о покушении… Это, конечно, ничего не значит: он мог, как и всякий другой из публики, купить экземпляр газеты, где бы то ни было, из любопытства узнать подробности события, всех поразившего… но мне что-то говорит, что куплен он был в Петербурге, а что, следовательно, молодец этот прибыл оттуда прямым путем в нашу местноеть.

– Очень может быть, по времени сходится… Вы его увезете с собою?

И глаза Троекурова заморгали.

– Непременно.

– И?..

– Отберу показания от крестьян, а его посажу, а затем сдам жандармам.

Борис Васильевич только кивнул.

– До свидания, еще раз благодарю, ваше превосходительство.

Исправник пожал протяную руку хозяину и вышел.

В конторе состояло все по-прежнему. Бобруйский, сидя у конторского стола, молча и сосредоточенно курил папироски одну за другой, бесцеремонно вынимая их из оставшегося лежать на столе портсигара Молоткова. Молодой учитель, отвернувшись от него, барабанил машинально пальцами по стеклу закрытого окна, пред которым стоял. В душе его продолжало бороться чувство жалости с воспоминанием о неприятном впечатлении, какое произвел на него «письмоводитель» при первой его встрече с ним у Владимира Христиановича Пеца и об одном случайном его разговоре с ним на совместной прогулке по саду Всесвятского, в котором «этот человек» – Молотков это еще тогда заметил, но пропустил без внимания, – как бы старался выведать, каких именно «убеждений» держится он, Молотков… Еще увеличившаяся толпа любопытствующих все так же наполняла комнату и соседний коридор.

– Я прошу решительно, господа, выйти отсюда, – с неудовольствием выговорил исправник, входя, – ваше присутствие здесь совершенно лишнее… Не угодно ли вам будет собраться ехать со мною? – отнесся он к своему арестанту.

– Куда это? – спросил тот с тою же опять презрительною усмешкой безобразных губ, которая давала его наружности какой-то особенно антипатичный характер.

– Пожалуйте! – сказал на это исправник, движением руки показывая ему на дверь.

– Сила солому ломит, – хихикнул «Волк» во весь рот, поднимаясь с места, – будь по-вашему.

И он неспешным, тяжелым шагом вышел в коридор.

У крыльца стояла тройка под тарантасом исправника.

– Ваше высокородие, – подбежал к нему и залепетал механик, свидетель при обыске, – не прикажете ли к вам на козлы сесть? Дорога у нас, куда ни ехать, скрозь лесом пойдет, так чтобы не вздумал на езде-то выскочить и бежать.

– A что же, пожалуй, садись!..

«Волк» сам между тем вскочил в тарантас и расселся, продолжая дымить папироской в углу его, с видом человека, собирающегося в приятное путешествие и желающего совершить его самым комфортабельным образом.

Исправник сел в свою очередь. Механик полез на козлы.

– Трогай!

– Куда прикажете? – обернулся кучер.

– В деревню Вужарово. Знаешь?

– Я знаю, – отозвался механик, – из ворот направо.

– Кланяйтесь Владимиру Христиановичу, авось скоро увидимся, – крикнул бравурно «Волк», подымая голову к окну конторы, из которого отворивший его Молотков глядел невеселым взглядом на отъезжавших.

Тарантас покатил.

X

Dem bösen Geist gehört die Erde.

Nicht dem guten^1.

Schiller. Wallensteins Tod.

Степан Акимович Троженков стоял на крыльце своего дома в Быкове, готовясь сесть в поданную ему тележку и ехать по своим кабакам, когда хорошо знакомые ему старые дрожки покойной тетки графа Снядецкого-Лупандина, в которых совершал теперь свои путешествия по окрестным весям приятель его Свищов, вкатили на двор, и сам он, завидев издалека еще хозяина, замахал ему поспешно шляпой с видом человека, имеющего сообщить важную, не терпящую отлагательства новость.

Троженков, велев своей тележке отъехать от крыльца, к которому подкатывал экипаж гостя, торопливо в свою очередь сбежал со ступенек к нему.

– Случилось что? – спрашивал он не то с любопытством, не то с какою-то невольною тревогой, объяснявшеюся сильно озабоченным, чтобы не сказать мрачным, выражением лица московского «браво».

Тот соскочил с дрожек своих наземь, подхватил его под руку и, подымаясь с ним вместе опять вверх по ступенькам крыльца, зашептал ему на ухо многозначительно и угрюмо:

– Нарочно к тебе из города свернул, предупредить в случае, что ты тут можешь быть замешан…

– Что такое… в чем замешан? – повторил Троженков дрогнувшим голосом.

Свищов оглянулся, нагнулся еще ниже к самому его уху:

– Этот твой-то, из Москвы, что собирал деньги на студентов…

– Ну?..

– Забрали!

Троженков побледнел:

– Жандармы?

– Исправник вчера вечером из Всесвятского привез.

– В острог?

– Известно.

– С чего это?

– Не знаю. Факт только тот: привез и посадил… А ты надуть меня вздумал намедни: «в Воронежскую, мол, губернию, на родину свою отправился». А он во куда затесался: к самому магнату на завод!

– Так я почем же знал! Как сказывал он мне, так и я тебе…

– Ври больше!..

– Да ты говори настоящее, – заметался Степан Акимович, – видел ты его сам что ли?

– Где ж сам! Говорю, вчера привезли, а я только сейчас ездил туда… Сторож управский Ефим передавал…

– А с чего ж Ефим его знает, того?

– И не знает он его совсем, а только видел, как приехал с «каким-то» исправник, а от кучера исправникова узнал, что «с завода с генеральского». «Повез, говорит, его сначала на квартиру жандармского подполковника, да того дома не было: уехал к кому-то в гости в деревню. Следователя тоже в городе нет. Так он его в острог и сдал от себя»… И как описывал его с лица Ефим, не кто это другой, как он.

Троженков слушал, видимо смущенный и растерянный, устремив на говорившего как бы вдруг совершенно потухшие глаза.

– Что, брат, штука скверная, – проговорил его приятель с какою-то смесью иронии и сожаления, косясь на него в свою очередь, – говорил я тебе, не сдобровать… А я, – поспешил он вдруг прибавить, – так это наперед и знай, коли потянут меня к допросу, все покажу, как было, что он у тебя с нами ужинал и собирал пожертвования на «преследуемую правительством учащуюся молодежь», и что я один на это денег не хотел дать, потому я приверженец порядка, законности и прочего…

– Ну, это брешешь, – ответил нежданно Троженков, подымая голову и как бы совершенно уже совладав со своим первым впечатлением, – не покажешь, потому что деньги давал и твой граф петербургский, a он у тебя теперь первый козырь в игре.

Московский «браво» расхохотался теперь уже во весь рот.

– Не напугаешь ведь тебя, старую лису, всякую штуку знаешь… А все же дело скверное и для тебя, как я понимаю, – заговорил он опять серьезным тоном, – если станут выслеживать и доберутся, что он у тебя тут был… Сам он, конечно, не докажет, люди эти не выдают своих.

– Да ты с чего ж взял, что я ему «свой»? – воскликнул с каким-то даже не совсем лицемерным негодованием Степан Акимович. – Видел я его тут, как и ты, в первый раз от роду; отъявился он ко мне с карточкой одного знакомого…

Он опять задумался:

– Треба дело сие справить, – пробормотал он и, подняв глаза на Свищова, – в Москву треба сейчас ехать, – пояснил он.

– Эй, Федька!

Выбежавшему на этот зов малому он приказал уложить ему в сак перемену белья, гребешок и щетку и ждать его домой к завтраму вечером.

– Ну, – заявил ему московский «браво», когда они остались опять на крыльце, – а я, так и знай, раньше к тебе не буду, как когда все это ты «справишь», не то, пожалуй, еще попадешься с тобою, а у меня, брат, кожа одна, не купленная, так я ее беречь должен.

– И береги, и береги себе ее, и ничего от тебя я и не прошу; тилипайся[85] соби, як знаешь, – язвительно засмеялся на это хохол, – ловкий ты, ловкий сам как лис и шельма прожженая.

– Недаром я, брат, – хохотал на это в свою очередь тот, – все части света произошел, людей насквозь видеть научился.

Приятели затем, покивав друг другу самым дружелюбным образом, сели каждый в свой экипаж и покатили один вслед за другим в ворота, за которыми разъехались, один вправо, другой влево.

* * *

Дорога была гладкая, лошади добрые, и Степан Акимович успел прибыть в город за целый час до отхода поезда в Москву. Он за это время повидался со сторожем Ефремом, шустрым и пронырливым малым, знавшим всегда и все, что происходило в маленьком городке, и от которого за «целковый рупь» можно было все проведать, и с секретарем мирового съезда, желчным господином из бывших учителей уездного училища, ненавидевшим «по принципу», как выражался он, администрацию, – и убедился из их сообщений (секретарь жил прямо насупротив квартиры исправника и видел привезенного им вчера арестанта), что «забранный» во Всесвятском был действительно, как говорил Свищов, не кто иной, как явившееся к нему с карточкой Мурзина лицо, назвавшееся ему технологом Бобруйским.

В одиннадцатом часу вечера поезд привез его в Москву. Он взял извозчика и велел везти себя в Старую Конюшенную.

Не доезжая шагов на двадцать до дому, где жил тот, к кому он ехал, Троженков отпустил извозчика, дал ему проехать далее и исчезнуть в ночной тьме, а сам неспешным и осторожным шагом дошел до этого дома и дернул таким же неторопливым движением за пуговку звонка, блестевшего медным ободком при свете уличного фонаря.

Дверь полуотворилась, и в ней показалась рослая фигура парня в сибирке, служившего в доме привратником.

– К кому вам-с? – как бы недоверчиво оглянув быстрым взглядом прибывшего, спросил он.

– Желал бы видеть Степана Михайловича Мурзина, – ответил тот скороговоркой, – дома он?

Парень отвечал не сейчас:

– Дома-с… Только они в этот час не принимают, потому заняты…

– Меня он примет, я знаю, – живо возразил Троженков.

– А как о вас сказать? – спросил, подумав, тот.

Степан Акимович подумал в свою очередь. Он почитал «излишним» называть себя этому «подозрительному» привратнику…

– Погоди, вот сейчас.

Блестящая мысль осенила его. Он вытащил из кармана бумажник, а из бумажника сохранявшуюся там карточку самого Мурзина, с которою явился к нему арестованный во Всесвятском, быстро подписал на ней карандашом «от Бобруйского» и передал ее парню.

– Снесите ему сейчас.

Тот молча пропустил его в сени, запер за собою и за ним входную дверь и, указав ему рукой на ясеневый плетеный диван, приставленный к одному из боков подымавшейся вверх широкой лестницы, – посидите, мол, пока, – неспешно поднялся сам во второй этаж.

«Как до министра какого, сразу не допустят», – язвительно говорил себе Степан Акимович в ожидании его возвращения.

Действительно, прошло минут десять, пока послышались ему опять шаги на лестнице и голос привратника, звавшего его сверху:

– Пожалуйте, просят…

Невзрачного вида пожилая женщина, с недобрым взглядом и подтянутыми книзу углами рта, приняла от него пальто в передней и молча кивнула подбородком на дверь первой комнаты, служившей гостиною, неосвещенной, или, вернее, освещенной только светом, исходившим из соседнего с нею кабинета хозяина. Троженков вошел, направляясь на этот свет.

Но в это время вышел к нему из кабинета сам хозяин, держа свечу над головой:

– А, это вы… Я никак не мог понять… Что ж это вы прямо себя не называли?

– Да у вас тут швейцар таким лютым глядит, будто на мазурика какого, пускать даже не хотел. Может, подумал я себе, вы чего опасаетесь, так я для верности вашу же карточку послал.

Мурзин сожмурился с видимым неудовольствием:

– Опасаться мне нечего, – пропустил он сквозь зубы. – А к чему вы это приписали «от Бобруйского»? – быстро спросил он тут же.

– А оттого написал, что приехал нарочно из села поговорить об этом с вами.

Тэт внимательно глянул на него своими холодными, бледно-голубыми глазами и, указав ему на кабинет:

– Войдите, пожалуйста, – медленно выговорил он.

Он пропустил его вперед и, затворив за собою дверь, спустил обе половинки висевших над нею занавесей.

Гость уселся по его немому приглашению в кресле, стоявшем близ письменного стола, покрытого всяким печатным и рукописным материалом. Сам хозяин опустился в свое рабочее кресло с деревянным сиденьем и спинкой и, наклонясь быстрым движением к гостю, спросил полушепотом:

– Где он теперь, во-первых?

– В остроге сидит, – быстро прошептал тот в свою очередь…

– Во… Бобруйский? – тут же поправился спрашивающий, и его как бы застывшие обычно глаза мгновенно блеснули и широко раскрылись. – Давно?

– Вчера взяли.

– Где, как случилось? – спрашивал Мурзин, проведя себе рукой по лицу с видимым намерением не дать заметить охватившего его волнения. – Говорите!

– Что сам знаю, то и вам передам, – ответил, поводя плечами, Степан Акимович, стараясь тоже казаться совершенно спокойным, между тем как глаза его тревожно допрашивали лицо собеседника, стараясь угадать по выражению его, насколько действительно грозил им обоим опасностью арест «этого человека».

Мурзин внимательно выслушал его рассказ. Он только слегка поморщился опять, когда Степан Акимович счел нужным повиниться ему в том, что произнес его имя при представлении Бобруйского своим гостям – «для авторитета», объяснил он, «потому, без того, с какой стороны было мне рекомендовать сего неизвестного», – но не обратил, видимо, на это особого внимания, весь поглощенный важностью самого факта.

– Он арестован незаконно! – воскликнул Мурзин, когда Троженков кончил. – Исправник не вправе был motu proprio^2 взять его без предварительного соглашения с судебным следователем… и в данном случае с уездным жандармским начальником, – присовокупил он с брезгливою гримасой, – так как предполагается тут, разумеется, политическое, a не какое-либо иное злое деяние. Он может быть тотчас же освобожден на основании этого прокурорским надзором.

– И я то самое в голове держал, – закивал одобрительно Степан Акимович, – коли б умница наш, Семен Семенович Тарах-Таращанский, товарищ прокурора, был сейчас в городе, я б и к вам сюда не приехал, потому он сего небога сейчас выпустил бы; я знаю… он их всех, бисовых детей, становых да исправников як черт ладону не терпит.

– Он теперь в Москве и в эту минуту даже винтит в клубе, – сказал Мурзин, подымая глаза на стоявшие у него на столе часы, – можно было бы сейчас его повидать, – промолвил он, как бы соображая.

– Доброе дело! – закивал опять Троженков, примолк на миг, а затем: – Время только теперича очень скверное, – вздохнул он вдруг, – самое жандармское: может он и не решиться теперь, а?

И маленькие глаза его так и впились в лицо собеседника.

Та же мысль, очевидно, копошилась в это время и в мозгу Мурзина. Он весь как бы ушел в себя; острые белые зубы его нервно покусывали поджавшиеся губы, недвижные зрачки не отрывались от тех же часов, на которые устремились они за минуту пред тем.

Так прошло еще несколько мгновений.

– А дать его увезти в Петербург нельзя… Нельзя, – повторил он как-то странно веско.

– Нельзя? – повторил за ним вопросительно и гость, впиваясь в него опять глазами.

– Нет… Человек нужный, – ответил тот как бы про себя, все так же не отводя глаз от часов.

Троженков пододвинулся к нему с креслом на самое близкое расстояние и выговорил таинственно:

– Из главных он, а?

Мурзин, словно пробужденный внезапно ото сна, встряхнул головой и обернул ее в сторону гостя:

– Что это вы спрашиваете?.. И кто ж его знает: главный он или не главный?.. И на что он главный? Пустой это разговор только, извините! – уронил он досадливо и пожал плечами.

– Так вы ж сами говорите, – возразил несколько обиженно Троженков, – что нельзя его дать на съедение жандармам.

– Ну, да, говорю; грешно давать губить людей способных, преданных делу, на которых партия прогресса может возлагать твердые надежды и…

Он вдруг разом оборвал и закусил губу.

– А он же погибнет, когда Тарах не выпустит его сейчас из острога, – ядовито выговорил Степан Акимович.

Мурзин обернулся на него теперь уже всем телом и проговорил, словно отчеканивая:

– А в таком случае придется, вероятно, его оттуда вызволять.

Троженков как-то невольно откинулся на спинку своего кресла.

– Кто ж это его «вызволять» будет? – машинально выговорил он.

– Не знаю… Вам, может быть, поручат.

– Мне? A не дай Боже! – привскочил он даже на своем месте.

– Вы были бы не одни, конечно, если б это потребовалось, – тем же медлительно веским тоном молвил на это Мурзин, – но содействие ваше, как человека, хорошо знакомого с местностью и имеющего там нужные отношения, признают, может быть, необходимым.

Степан Акимович и руками замахал:

– A ну их всех!

– Не захотите, – протянул Мурзин, – так так и скажете; ваше дело… Разумеется, – примолвил он затем таким тоном, от которого у Троженкова пробежала мгновенно дрожь по спине, – принимая уже на себя и всю ответственность за те последствия, которые может повлечь ваш отказ.

«Зарежут, отравят, серною кислотой обольют!» – проносилось в перепуганном мозгу Степана Акимовича…

– Подумайте, – залепетал он, – как же это я… никогда еще такой активной роли не приходилось мне играть…

– Потому, что до сих пор не имелось в вас нужды. Но никто, принадлежащий к известному… лагерю, – выговорил, как бы затруднившись на миг найти подлежащее выражение, Мурзин, – никто не вправе отказать в личном своем содействии, когда этого требуют общие цели.

– Общие цели, – проговорил, заикаясь от волнения, Троженков, – я, конечно, сочувствовал всегда, и не отказывал… У Герцена еще корреспондентом был, не страшился никого…

Собеседник его усмехнулся пренебрежительною улыбкой:

– Ну, дело-то теперь посерьезнее выходит, чем в розовую эпоху Герцена. Ведь вы идиллии с ним разводили в те дни; это младенческое состояние мысли давно пережито русским… освободительным движением, – договорил он, опять приостановившись на миг на выборе соответствующего прилагательного.

– Я до ваших тайн никогда допущен не был, не знаю, – отозвался на это Степан Акимович.

Мурзин поглядел на него недовольным взглядом, точно так же, как несколько часов тому назад глядел сам Степан Акимович на приятеля своего Свищова, когда тот назвал Бобруйского ему «своим», и ответил ему почти такими же словами:

– Отчего же до моих, и какие такие тайны вы предполагаете? Я, как и все сочувствующие идее прогрессивного движения, служу ей и борцам за нее, насколько позволяет мне это мое общественное, не только легальное, но и служебное положение, – подчеркнул он, – a про те какие-то особенные «тайны», на которые вы почему-то намекаете, я ничего не знаю.

– Так все ж больше, чем я, знаете, – уже с некоторою ядовитостью возразил Троженков.

Тот чуть-чуть усмехнулся опять.

– Немногим, может быть, больше. Ступеней много на этой лестнице, до верху не добраться, – вырвалось у него как бы невольно.

Но Степан Акимович чутьем почуял, что загадочность этих слов была намеренна и имела в виду произвести на него наибольшее впечатление, a вместе с тем что это впечатление и произведено на него действительно, и что его тут же объял опять какой-то неотразимый террор этой незримой, но бесконечно вверх тянущейся «лестницы», с одной из «ступеней» которой, может быть, ему изречена гибель за ослушание… «Убьют, как пить дадут», – пронеслось у него опять в мысли…

– Так вот что-с, – заговорил после некоторого молчания Мурзин, – не придумает ли он сам средства уйти… Человек он находчивый, – прибавил Мурзин, которому, очевидно для Степана Акимовича, был хорошо известен «человек», со своей стороны говоривший ему, Троженкову, что он Мурзина «никогда не видал»…

– А кто ж его знает, может, и придумает, я про то ничего не могу сказать.

– А передать ему записку туда можете?

– Передать…

– Ну да, – уже нетерпеливо проговорил Мурзин, – и в центральных тюрьмах с их инквизиторским надзором находят средство, а не то что в каком-нибудь первобытном уездном остроге… И не такую даже простую вещь, записку, а всякий инструмент, нужный для данной цели, – отчеканил он в заключение.

Степан Акимович громко вздохнул:

– Постараюсь.

– Нет, уж вы, пожалуйста, так не говорите, – это должно быть сделано.

И от «грозного, как блеск кинжала», показалось Троженкову, звука этих слов пробежала у него опять дрожь до спине.

– Хорошо, исполню, – промолвил он чуть слышно.

Хозяин поднялся с своего места.

– Я прошу вас подождать меня здесь несколько. Не поскучайте, – промолвил он уже с любезною улыбкой, – вот тут лежит последний нумер «Глашатая Европы»: прочтите там во «внутреннем обозрении» очень бойкую выходку против наших московских генералов от обскурантизма.

Он направился к маленькой, незамеченной до сих пор его гостем, оклеенной обоями двери, ведшей из кабинета в его спальню – довольно большую комнату, служившую ему, по-видимому, другим, интимным, кабинетом, судя по заваленному бумагами столу, стоявшему у стены, противоположной той, у которой виднелась кровать, покрытая большим вязаным одеялом, падавшим до полу.

За этим столом, опершись локтями о покрывавшее его сукно и уронив голову в ладони, сидела молодая женщина, наклонившись над лежавшим перед ней вырезанным из какой-то газеты и слегка уже пожелтевшим от времени печатным столбцом, рядом с каким-то письмом.

Она так была погружена в чтение или в свои мысли, что не повернулась, очевидно не слыхав, на шум шагов вошедшего Мурзина.

Он стоял теперь у самого стола и с мягкою усмешкой спрашивал ее тихо и ласково:

– Что, разобрали, Лидия Петровна?

Она вздрогнула вся, откинулась назад и как бы испуганно подняла на него свои темные, красивого очерка глаза, казавшиеся особенно большими и блестящими от худобы и бледности ее красивого, глубоко печального лица.

– Да, разобрала, – произнесла она трепещущим голосом.

– Что же?

– Говорится, что назначено собираться в Липецке^3 и когда… Больше ничего, – прибавила она с каким-то изнеможением.

– Ничего больше и не нужно, – одобрительно закивал он, – в Липецке – хорошо, место центральное… Можете вы мне сделать удовольствие, дитя мое?

Она, не отвечая, подняла только опять на него свои печальные глаза.

– Надо тем же шифром передать это сведение в записке… к одной личности и прибавить к этому следующие слова: «Можете ли бежать сами, или нужна помощь, известите».

Девушка (читатель, не сомневаемся, узнал в ней ту Лидию Петровну Курсакову, с которой он имел уже случай встретиться у Харитония в Огородниках, в доме Лизаветы Ивановны Сретенской) все так же молча взяла крошечный листик почтовой бумаги из стоявшего на столе картона и принялась писать, вскидывая от времени до времени глаза на печатный столбец, заключавший в себе, надо было полагать, ключ к тем непонятным для обыкновенного смертного строкам, которые выписывала она на этом листке.

– Спасибо, – сказал Мурзин, принимая его из протянувшейся к нему руки, когда она кончила, и нежно тут же пожимая эту руку. – Что, устали? – спросил он, внимательно глядя ей в лицо.

– Нет, – слабо выговорила она, высвобождая пальцы свои из-под его губ и проводя ими медленным движением по лбу.

Он наклонился к ней с улыбкой, плохо скрывавшею досадливое выражение, сказывавшееся в его надвинувшихся бровях:

– Упреки совести опять!

Она не отвечала.

– Я, видно, бессилен успокоить ваши внутренние возмущения… И против чего, подумайте! Против того святого дела, которому вы служите! – тоном упрека промолвил он.

– «Святого!» – повторила она глухо, каким-то надтреснутым звуком.

Лицо его потемнело:

– Вы его можете всегда оставить, вы знаете, вы ничем не связаны, – холодно уронил он.

Она быстро, страстно вскинула на него глаза:

– И тогда что же… кончено? – зазвенел, обрываясь, ее голос.

Он пожал плечами.

– Раз порвано будет то существенное, что связывало нас, остальное исчезает само собою.

Она закрыла себе лицо руками и припала ими к столу. Плечи ее, спина вздрагивали от прорывавшихся у нее из груди рыданий.

Мурзин глядел на нее, опустив голову и нервно покусывая губу. Но ни единого слова не почел нужным выговорить в успокоение бедного создания.

Так прошло несколько мгновений.

– Виноват, Лидия Петровна, – сказал он наконец, отыскивая глазами картон на столе и вынимая оттуда обложку, в которую вложил взятый у нее листик бумаги, – у меня там в кабинете посетитель ждет эту записку; я пойду…

Она быстро откинулась от стола и повела кругом себя растерянным взглядом:

– Который час? – вскрикнула она как спросонков.

Мурзин вынул часы из кармана.

– Половина двенадцатого.

– Ах, Боже мой, – она вскочила с места, – дома что подумают! Я отпросилась к одной знакомой… У нее я никогда так поздно не сижу. Папаша встревожится, пошлет за мною, a меня там не будет…

Мурзин видимо встревожился в свою очередь:

– Зачем вы мне ранее не сказали? Я бы не задержал вас этим писаньем…

Он поспешно подал девушке лежавшие на стуле шляпку ее и мантилью, которую накинул ей на плечи.

– Ну, до свидания, дитя мое, успокойтесь и спите хорошо, – как можно ласковее старался он выговорить и, наклонившись к ней, поцеловал ее отечески в лоб.

Она без слов припала этим лбом к его плечу и залилась новыми слезами.

Он давно привык властвовать над собою, но на лице его помимо воли сказалось, что он охотно вышвырнул бы ее в эту минуту за окно… Он осторожно отстранил ее от себя и, прошептав ей на ухо: «Однако вам в самом деле пора, милая», быстро прошел в коридор, соединявший жилые комнаты с кухней и черным ходом.

– Афимья! – кликнул он прислуживавшую ему пожилую женщину. – Доведи барышню до первого извозчика.

Лидия Петровна вышла за ним.

– Прощайте, – каким-то внезапно сухим, обрывистым голосом произнесла она, проходя мимо него и протягивая ему руку.

Он хотел поцеловать ее, но она вырвала у него свои холодные, как лед, пальцы и исчезла вслед за Афимьей.

«Чистое мученье!» – сказал он про себя, поглядев ей вслед, и быстрыми шагами повернул обратно в кабинет, где Троженков, в ожидании его, наслаждался «бойкою выходкой» «Глашатая Европы» против «московских генералов от обскурантизма».

– Вот-с вам, – сказал он ему, передавая обложку, – постарайтесь, чтобы завтра же он ее получил. Времени терять нечего; пожалуй, они его увезут в Петербург, прежде чем успеешь что-нибудь сделать.

– Так и передать, незаклеенною? – спросил тот.

Мурзин вспыхнул даже:

– Послушайте, вы или притворяетесь, или совершеннейший агнец чистоты и невинности. Не в обложке, кажется, дело, a в том, чтобы записка дошла, a мне не известно, каким путем сочтете вы удобным доставить ее. Может быть, просто из руки в руку чрез сторожа, a то потребуется в хлеб запечь или в сапог зашить… Мало ли как это делается! Для удобства видите, на какой мелкого формата бумаге написано, – он вынул ее из коверта и показал, – a что в ней написано, поймет только тот, к кому она адресована.

– Так, так, – подтвердил сконфуженно Степан Акимович, кивая и укладывая бережно ее в свой бумажник.

– И вот-с, на всякий случай, еще, – нежданно для него примолвил Мурзин, выдвигая один из ящиков своего письменного стола и доставая оттуда какой-то завернутый в бумагу небольшой, узкий, по-видимому, металлический предмет, – это вы доставите ему и вместе с запиской… Ну-с, a теперь извините, – сказал он бесцеремонно, – я думаю еще в клуб, поймать там Tapaxa. До свидания, – он протянул ему руку, – вы уж, пожалуйста, завтра с первым же поездом уезжайте: передать надо непременно завтра, a там увидим!

Степан Акимович уложил переданное ему в карман, вздохнул и раскланялся.

XI

Настасья Дмитриевна Ларина, которую Троекуровы удерживали со дня на день во Всесвятском, вошла однажды рано утром к Александре Павловне с записочкой, полученною ею только что с нарочным, посланным к ней Провом Ефремовичем Сусальцевым из Сицкого.

– Beau-frère меня спрашивает, не обеспокоит ли он вас сегодня своим посещением… Он хочет привезти вам Тоню, сестру, – промолвила она с легкою запинкой.

– Ах, милая, разумеется, – поспешила ответить Александра Павловна, заметив это, – я… мы будем очень рады увидать и его, и ее.

– Так я ему так и напишу.

– Конечно, конечно… Надо будет предварить Бориса, чтоб он куда-нибудь не уехал.

Выходя из покоя Александры Павловны, Настасья Дмитриевна наткнулась в гостиной на Бориса Васильевича, входившего туда из сада, где он с некоторого времени принял привычку пить после завтрака чай под тенью одной старой, очень любимой им липы; она сообщила ему о записке Сусальцева.

Он учтиво склонил голову:

– Милости просим, мы дома, – сказал он при этом сдержанно.

Она склонила голову в свою очередь и хотела идти далее. Он остановил ее движением руки:

– Настасья Дмитриевна, два слова.

– И побольше, Борис Васильевич, – усмехнулась она, – я каждому вашему слову рада, вы знаете.

– Так вот что: я проведу вас до вашего павильона (она помещалась во флигеле насупротив того, в котором жили Юшковы) и переговорим по пути.

– Очень рада.

Они спустились в сад.

– Третьего дня, – начал он, – когда у нас за завтраком заговорили об этом бывшем у Владимира Христиановича в конторе письмоводителе, которого накануне арестовал исправник, все были так заняты этим происшествием, что не имели времени наблюдать друг за другом. Но я – не знаю, заметили ли вы это? – не покидал вас глазами…

– Я чувствовала на себе этот взгляд ваш, Борис Васильевич, – быстро ответила она, – и понимала, что волнение, которое я действительно испытывала в эту минуту, не ускользнуло от вас…

– Вы знали этого человека? – быстро спросил и он, заморгав веками.

– Я встретила его раза два-три здесь у вас, в саду, – но только в тот самый день, когда его взяли, имела случай припомнить, что я его гораздо раньше еще этого видела… знала…

– Но позвольте, вы в этот день были у себя в Юрьеве и проехали оттуда обратно мимо меня в Бужарове за какие-нибудь полчаса пред тем, как я его оттуда увез сюда?

– Он приходил туда ко мне, в Юрьево, – каким-то невольным шепотом проговорила девушка.

– А!.. Будет ли с моей стороны нескромностью спросить вас, в силу чего позволил себе он это?

Она как бы смутилась на миг, но, тотчас же преодолев себя, ответила твердым голосом:

– Он доставил мне письмо от брата.

– От сосланного?

– От эмигранта: он успел бежать за границу.

– В Женеву?

– Нет, он в Италии… на месте.

И голос Лариной заметно дрогнул.

– Чем же он там занимается?

– Он учитель у одного мальчика, сына одной знакомой мне русской дамы…

Борис Васильевич как-то бессознательно покачал головой.

– Удивительно!.. Вы меня извините, молодая особа, – поспешил он сказать тут же, – но умеют же вечно русские дамы выискивать именно таких наставников для своих детей!

– Не извиняйтесь, Борис Васильевич, – вскликнула она болезненно, – меня немало мучит эта мысль! Я ее знаю, эту даму, служила у нее под начальством в госпитале за Дунаем; ее зовут графиня Елена Александровна Драхенберг. Вы ее, может быть, также знаете?

– Графиня Драхенберг? Конечно, знаю и постоянно встречался с нею в прошлом году за границей… Да я, должно быть, и вашего брата в таком случае видел, – вспомнилось мгновенно Троекурову, – на площади Св. Марка, однажды вечером, в тот самый день, когда получено там было известие о смерти Мезенцова, сидел за нею один белокурый, красивой наружности молодой человек…

– Это был он, наверное, Володя, брат мой.

– И он еще тут затеял с приятелем моим Пужбольским рассуждение о том, что правительство в России не в силах справиться с революционным движением. A эта барыня видимо сочувствовала ему, одобрительно кивала и вскрикивала «браво!» Но, – усмехнулся Борис Васильевич, – мне приходится еще раз просить у вас извинения: мне представилось в то время, что этот красивый оратор состоял при ней далеко не на скромном положении учителя ее сына.

Болезненное чувство сказалось еще раз на лице Лариной. Она нервно провела по нем рукой:

– Ах, не говорите!.. Я не могу этого не сознавать, и это гложет меня. Я ему писала именно ввиду этого… Мой beau-frère, он истинно добрый человек, хотел было его устроить там по моей просьбе, найти ему место по торговле… Но он не хочет принять, он пишет мне, что ушел из России не для того, чтобы набивать себе карманы, a чтобы служить все тому же своему делу…

– И весьма вероятно, служит ему действительно, – промолвил раздумчиво Борис Васильевич, – эта его рыжая барыня очень богата, a революции нужны деньги… Так вот это самое письмо с отказом вашего брата, – обратился он снова к первоначальному предмету их разговора, – и приходил к вам в Юрьево передать этот Бобруйский… Бобруйский, само собою, не его настоящая фамилия.

– Нет! – веско произнесла Ларина.

– А настоящую вы знаете?

– Знаю по крайней мере прозвище, под которым он известен был брату Володе, когда в Москве – Володя тогда вольнослушателем в университет ходил – он бывал у него, и я его видела тогда, разговаривала даже с ним… Я ведь тогда тоже, Борис Васильевич, мечтала о переустройстве общественного здания, – договорила Настасья Дмитриевна с какою-то полувиноватою, полусмущенною улыбкой.

Что-то милое, чистосердечное и просящее сказывалось при этом в ее больших коричневых глазах, и слабый румянец заиграл при этом на ее желтовато-бледном, задумчивом лице.

Троекуров сочувственно взглянул на нее и усмехнулся опять:

– И это прозвище?.. – спросил он.

Она остановилась на ходу, поднесла руку к глазам.

– Позвольте мне не называть его, Борис Васильевич… Я боюсь, – объяснила она прямо.

– Чего это? – воскликнул он, сдвигая брови.

– Он мне прямо пригрозил, что малейшая нескромность моя выместится на брате, на Володе.

– Они на это действительно способны, – сказал на это, подумав, Борис Васильевич, – но я спросил вас не с целью передать его имя следователю.

– Лучше в таком случае, чтоб оно осталось для вас неизвестным, – поспешно возразила Ларина, – если он окажется, может быть, очень важный преступник, вы не будете по крайней мере мучительно колебаться между желанием помочь розыскам, открыв его имя, и боязнью довести этим до отчаяния страх мой за брата… О, если бы не этот страх! – вскликнула она в неудержимом порыве, с загоревшимся мгновенно пламенем во взгляде, – с каким блаженством предала бы я… да, предала этого преступного человека, погубившего моего несчастного Володю!

Борис Васильевич повел одобрительно головой.

– Мысль ваша основательна, и на этом мы покончим наш разговор.

Они доходили до ее павильона. Он пожал ей руку.

– A знаете, судя по тому, как выразилось у вас в звуке голоса и в выражении черт негодование на этого негодяя, вы должны быть действительно очень хороши в роли Марии Стюарт.

Она вся заалела даже от удовольствия:

– Надеюсь, что как-нибудь зимой в Москве вы меня увидите; я была бы так счастлива, Борис Васильевич!

* * *

Часу в третьем пополудни щегольская дорожная карета четверкою крупных, сытых лошадей подкатила под крыльцо дома Всесвятского. Из нее прытко выскочил одетый с иголочки Пров Ефремович Сусальцев и, вытягивая вперед могучие свои руки, бережно высадил всю потонувшую в изящных складках накидки и самомоднейшего визитного туалета красавицу жену. Он подставил ей затем локоть и повел вверх по ступеням лестницы с ловкостью самого завзятого светского элеганта. Пребывание в Париже так и отзывалось в том особом шике, очень похожем на то, что на православном языке называется «с кондачка», сказывавшемся в его подрагивавшей при этом походке и особой старательности, с которою он норовил идти в ногу с медленно двигавшеюся, благодаря узким своим юбкам, спутницей своей.

Хозяйка ждала их в гостиной.

Пров Ефремович, никогда не видавший ее до тех пор (он до того времени бывал во Всесвятском единственно по делам и виделся там только с Борисом Васильевичем), расшаркнулся пред нею еще за десять шагов, откинув левую со шляпой руку в сторону, a правую приложив к сердцу. Антонина Дмитриевна спокойно и величаво, будто королева, осчастливившая посещением своим дом одного из ее подданных, подошла к Александре Павловне и, неторопливым движением склоняя голову, произнесла негромко:

– Je tenais a me rappeller à votre souvenir, madame, en qualité de voisine^1.

– Prenez place je vous prie^2, – пролепетала на это в ответ та с какою-то робостью.

И действительно, эта блестящая светская женщина, этот поражающий «прелестью ансамбля и гармонией подробностей» туалет, самоуверенность каждого движения, взгляда и вместе с тем «несомненная distinction^3», веявшая, казалось, от этой женщины вместе с исходившим от нее едва слышным, но сладко проникающим запахом ее духов, навели на бедную Александру Павловну, так давно не бывавшую «dans le monde»4, какой-то инстинктивный страх. Она почувствовала себя «такою провинциалкой» пред этою представительницей «de toutes les élégances»5, как выражались, вспоминала она теперь, французские газеты про эту сидевшую у нее теперь в гостиной «русскую звезду всемирного Парижа»… «О чем говорить мне с нею?» – думала она с тоской.

Но та, будто нисколько не замечая ее замешательства, поставила ее тотчас же à l’aise^6, заговорив о брате ее, генерале Лукоянове, много уже лет состоявшем военным агентом при одном из европейских правительств и которого Антонина Дмитриевна «очень часто видала в Париже, a нынешнею зимой и в Риме».

– Мы с ним так давно не видались, – вздохнула Троекурова, – что я бы его, кажется, теперь и не узнала совсем; он и не пишет никогда, точно чужой стал…

– Большой поклонник моей супруги! – приятно осклабился Пров Ефремович.

– Je l’aime beaucoup^7, – уронила в свою очередь его «супруга» со своею царственною величественностью.

– Борис Васильевич! – воскликнул в это же время громко муж, поднимаясь навстречу входившему в комнату Троекурову.

– Здравствуйте, Пров Ефремович, очень рад вас видеть.

Он пожал ему руку и склонился пред женой его холодным, но изощренно учтивым поклоном благовоспитанного человека и хозяина.

Она медленно протянула ему руку и, как бы не замечая, пожимает ли он ее или нет, обернулась к хозяйке:

– Ваш муж решительно избегал меня за границей, mais j’espère que vous le ramènerez à de meilleurs sentiments pour moi, chère madame, et que nous ferons bon voisinage^8.

Троекуров притворился, будто не слышал, но Александра Павловна совершенно сконфузилась от этих слов:

– Mais certainement, madame^9… Я так люблю сестрицу вашу…

– Да, я знаю, вы и генерал всегда ее предпочитали мне, когда я еще в девушках бывала здесь с нею; ведь мы с вами очень давнишние знакомые, – примолвила она к этому таким неожиданным тоном bonne enfant^10, что у Александры Павловны и сердце размякло. «Она очень много выиграла с тех пор, как замужем», – подумалось ей.

– Да вот и сама mademoiselle Anastasie! – воскликнула она, ласково кивая на входившую Ларину.

– Здравствуй, Тоня, – приветствовала сестру та и, обменявшись рукопожатием с шурином, присела к дивану, на котором беседовали гостья с хозяйкой.

– A как чувствует себя наш почтеннейший Павел Григорьевич? – спрашивал между тем Бориса Васильевича Сусальцев. – Узнав о смерти его братца, я разлетелся было к нему в Углы, да узнал там, что и с ним этот недуг приключился и что он в настоящую пору находится под вашим дружеским, так сказать, кровом. Очень бы желал засвидетельствовать мое высокопочитание этому достопочтеннейшему патриарху нашему.

– Несколько позднее разве: он об эту пору обыкновенно отдыхает.

– Искренно уважаю человека… Во всяком случае, очень прошу ваше превосходительство выразить ему от меня мое искреннейшее…

Он не договорил слова, шаркнул, сидя, ножкой и приложил руку к сердцу.

Антонина Дмитриевна между тем полуиронически, полуодобрительно сообщала Троекуровой о страсти мужа ко всяким переделкам, украшениям и улучшениям, производимым им в своем Сицком:

– Cela tourne à la monomanie^11, – усмехнулась она чуть-чуть своими пышными и надменными губами.

– Смею надеяться, – ввернул тут же Пров Ефремович, чувствовавший себя как-то особенно в ударе вследствие мало почему-то ожиданного им ласкового приема жены его «генеральшей», – смею надеятся, что вы, сударыня, с его превосходительством Борисом Васильевичем… и со всею семьей не откажете по-соседски приехать к нам на денек хлеба-соли нашей откушать…

– Ах, Боже мой, конечно, я непременно… – залепетала опять Александра Павловна, взглядывая на мужа.

– Да уж позвольте без церемоний без этих визитных, a по-настоящему, как водится в деревне.

Антонина Дмитриевна повела головой:

– Sans façons oui, n’est-ce pas^12?

– Да вот-с позвольте, – продолжал совсем уже расходившийся Сусальцев, – мы с женой ждем на будущей неделе одного ее хорошего знакомого, Борис Васильевич с ним, наверное, тоже знаком, Алексей Сергеевич Колонтай… Изволите наверное знать, ваше превосходительство?

Троекуров усмехнулся:

– Знаю с ротмистрского чина.

– Изволите видать, угадал… Так он вот обещал быть, и с племянником своим, Савиновым, Аполлоном Савельичем, что назначен к нам губернатором… Может, повидаться с ним вам интересно будет, так милости просим в ту пору на скромную трапезу, чем Бог послал.

Веки Бориса Васильевича нервно моргнули, но он не почел себя вправе отказывать и наклонил молча голову в знак согласия.

Внимательный наблюдатель мог бы заметить по легкому дерганью лицевых мускулов сидевшей на диване красивой барыни, насколько коробил ее внутренно купецкий тон приглашений ее мужа, но она со свойственным ей тактом не почитала удобным осадить его в «этом доме».

– 13-Laissez moi de mon côté vous dire sans phrase: venez, chère madame, – сказала она, протягивая любезно руку Александре Павловне. – Et avec votre charmante demoiselle, n’est ce-pas-13? – примолвила она, оглядываясь, как бы ища глазами ту, к которой относился этот лестный эпитет.

– Я не знаю, где она, Маша… Не уехала ли верхом? – обернулась Троекурова к Настасье Дмитриевне.

– Нет, я ее видела с четверть часа тому назад в саду, – ответила та.

– A вы, сестрица, – обернулся на нее в то же время шурин, – вернетесь к нам к этому времени?.. Совсем отбило вас от нашего Сицкого прекрасное Всесвятское, – широко засмеялся он, поводя глазами на хозяев: понимаю, мол, и не могу не извинить.

– Вернусь, вернусь, не беспокойтесь! – ответила весело Ларина.

Сестра ее с каким-то странным вниманием устремила на нее глаза:

– А!.. Я очень рада…

– Чему это?

– Нет, я почему-то думала, что ты отсюда прямо собираешься назад, в Москву, – небрежно уронила «Тоня».

Настасья Дмитриевна вспыхнула по самые глаза… Она поняла: сестра считала для себя нисколько не желательным вводить ее, актрису, в общество ожидаемых ею друзей из «гран-монда».

Александра Павловна поняла тоже. Она схватила руку артистки:

– Нет, мы ее от себя ни за что так скоро не отпустим! – вскликнула она, притягивая ее к себе за эту руку и нежно целуя Ларину в разгоревшуюся от обиды и боли щеку.

Пров Ефремович взглянул на жену и со своей стороны покраснел как рак: он охотно побил бы в эту минуту эту невозмутимо и рассеянно глядевшую куда-то в угол, сияющую в своем шелку и бархате красавицу.

Он хотел что-то сказать, заявить, что «и он с женой точно так же будут стараться удержать сестрицу как можно долее в здешних странах»… Но в это время из передней раздались торопливые шаги, и в гостиную вошел, увидел гостей и, весь переменившись в лице, остановился недоумело и неловко посреди комнаты Гриша Юшков.

Борис Васильевич метнул на него с места зорким и беспокойным взглядом.

Александра Павловна насилованно засмеялась:

– Что же вы, Гриша, испугались? Подойдите!

– Нет, я… я не ждал… – пробормотал он растерянно, стараясь усмехнуться в свою очередь и подходя к дивану.

Он быстро наклонился поцеловать руку хозяйке и, успев кое-как справиться с собой, раскланялся пред гостьей глубоким поклоном.

– Вам представлять Григория Павловича не нужно ведь, не правда ли? – сказала Александра Павловна.

– Нет, мы давно знакомы, – ответила та с короткой усмешкой и повела милостиво головой в сторону молодого человека, не подавая ему руки.

Сусальцев зато стиснул его тонкие пальцы в своей могучей длани так, что тот чуть не крикнул.

– Рад вас видеть, Григорий Павлович, от души рад, поверьте, всегда! Только вы вот нас знать не хотите, никогда побывать в Сицком не желаете!

Гриша неопределенно мотнул своею белокурою головой… Он был зол донельзя, зол прежде всего на себя. «И с чего он это смутился, растерялся так глупо при виде ее? Что она теперь ему?..» И он мгновенно, смело вскинул и остановил на ней глаза. «Прямо с модной картинки соскочила, такая же бездушная и красивая, как она, как размалеванная бумага», – иронически поторопился прибавить он мысленно… Нет, она для него «ничто», ничто теперь, он глядит на нее теперь спокойно, «невозмутимо спокойно, сердце не колыхнется», и какая-то победная улыбка заиграла у него на губах. Он был уже доволен собою…

– Вы из Углов, Гриша? – спрашивала его между тем Александра Павловна, с тайною тревогой следя за ним взглядом.

– Да, – ответил он, взирая на нее в свою очередь какими-то счастливыми глазами, – возился там три дня с наймом рабочих на косовицу, насилу вырвался… A где же Марья Борисовна? – спросил он, оглядываясь и как бы подчеркивая имя девушки с особою старательностью.

– Не знаю, говорят – в саду… Она, верно, не знает, что у нас… любезные гости… Вы бы ее сыскали и привели, Гриша…

Он вскочил с места:

– Сейчас!..

И побежал в сад.

– Марья Борисовна! – крикнул он в большой аллее, оглядываясь во все стороны.

– Ау! – раздалось в ответ не издалека, и сквозь ветви мелькнуло голубенькое кисейное платье, летевшее к нему по газону через лужайку.

– Вы вернулись… когда… сейчас? – спрашивала его Маша, протягивая ему обе руки и внимательно заглядывая ему в глаза.

– Сейчас, да, – он торопливо, нежно, не выпуская этих рук из своих, целовал их попеременно одну за другою, – a у вас гости; вы не знали?

– Нет, напротив, знала и нарочно не пошла.

Она продолжала все так же глядеть на него вопросительным взглядом… Но он улыбался так «ясно», так «искренно»! Все лицо ее светилось:

– Я так рада, Гриша, что вы вернулись!..

– Maman вас требует туда, послала меня за вами, – говорил он.

– «Послала»… И вы сейчас и побежали?

– Сейчас, как видите.

– А если бы не послала, сами бы не вздумали?.. Вы там долго без меня сидели?

Он весело, юношески расхохотался:

– Девка косы не успела бы расплести, как говорят крестьяне.

– То-то! – и она с комическою строгостью погрозила ему пальцем. – Без меня не сметь!

– Так пойдемте вместе, вас ждут.

– Да не хочу я, – топнула она ногой, – не хочу, понимаете, видеть эту женщину!

– A какая она разодетая, изящная, – поддразнивал ее молодой человек, – вот вы также из Парижа что туалетов, я думаю, себе навезли, a против нее, нет, вам далеко!

– A вам туалеты нужны, тряпки! – вскрикнула она полусердито, полусмеясь. – Вы духовную красоту ценить не умеете? – протянула она с самым забавным эмфазом.

– Стремлюсь к ней всею душой, да не нахожу, – продолжал он блаженно подтрунивать, – какая же у вас «духовная красота», когда вы родной матери приказания не хотите исполнять?

– Ну, так пойдемте ж! – вспорхнула она сразу, как птица с ветки, и понеслась бегом к дому.

Он поспешил за нею.

Добежав до террасы, она мигом остановилась, обернулась к нему и, усиленно переводя дыхание:

– Смотрите же! – многозначительно проговорила она и, медленно поднявшись по ступенькам, вошла, спокойная и сдержанная, en grande demoiselle, в отворенные на обе половинки двери гостиной.

Антонину Дмитриевну даже кольнуло будто что-то при виде этой свежей, как весенний цвет, девичьей красоты. «Она еще похорошела с заграницы», – подумалось ей.

– Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie^14, – выговорила она, любезно вместе с тем протягивая ей руку, и, обернувшись к ее матери, произнесла тем шепотом, которым говорят в сторону на сцене:

– Plus charmante que jamais^15!..

Маша, не отвечая, опустила глаза и, будто не замечая или не смея взять эту протянувшуюся к ней руку, присела пред гостьей церемоннейшим низким реверансом и опустилась, все так же не отрывая глаз от полу, на самый кончик стула, стоявшего подле Настасьи Дмитриевны Лариной.

И та, и мать оглянулись на нее с изумлением: Маша теперь, очевидно, нарочно изображала из себя пугливую и глупенькую пансионерку, не знающую, куда деть руки, ноги в присутствии «чужих».

Сусальцева чуть-чуть прищурилась на нее, потом на Гришу, на лице которого прочла тотчас же какое-то необычное ему «праздничное» оживление, и слегка прикусила нижнюю губу своими острыми белыми зубами. «Все это» ей очень не нравилось.

Она повела усталым взглядом на мужа: довольно, мол, сидели.

Он послушно поднялся с места. Поднялся за ним и хозяин.

Александра Павловна подумала: «Следовало бы, кажется, из учтивости удержать, просить остаться», но вслед за тем рассудила, что «так, должно быть, теперь принято и в деревне приезжать с визитом на четверть часа», – и не удерживала.

Стали прощаться.

– Родители ваши, – обратилась еще раз к Маше на том же французском языке Антонина Дмитриевна, – обещали приехать к нам обедать на будущей неделе. Надеюсь, что и вы сделаете нам это удовольствие?

Маша ответила новым церемонным реверансом:

– Pardon, madame, но меня еще никуда не возят в свет.

– Какой же «свет» обедать запросто у соседей?.. Впрочем, я понимаю, – добавила она тут же с едва уловимым, тонким, как острие иголки, намерением укола, – вам и дома хорошо.

Глаза Маши блеснули каким-то торжеством, вскинувшись мгновенно на красавицу барыню:

– Очень хорошо, да… очень! – повторила она, напирая. Мать испуганно уставилась на нее опять.

«Elle se moque de moi, la péronnelle^16!» – пронеслось в голове Антонины Дмитриевны. Но она только усмехнулась и равнодушно отвела глаза. «Что, мол, с дурочкой дольше говорить, думает она про нее», – объяснила себе Александра Павловна.

Хозяева пошли провожать гостей до передней. Сусальцев заторопился принести жене ее модный, шелковый, с большими перламутровыми пуговицами и бантами «cache-poussière»17.

Она, совершенно автоматично давая себя ему укутывать и застегивать, лениво повернула голову в сторону молодого человека, машинально двинувшегося вслед за прочими.

– A вы, Григорий Павлович, – уронила она с губ, – могу ли я надеяться тоже видеть вас у себя?

Он подошел, кланяясь и не зная, что ответить…

– Приезжайте, a то я могу подумать, что вы меня боитесь, – засмеялась она самым незлобивым, казалось, смехом, но тайный, вызывающий смысл которого резнул как ножом по сердцу Маши.

– Вы поедете? – точно выстрелила она тут же, между тем как красивая барыня, уже отвернувшись от того, с кем говорила, и, подав в последний раз руку Александре Павловне, выходила вслед за мужем на крыльцо, к которому подъезжал ее блестящий дорожный экипаж.

Гриша не успел ответить.

– A почему же бы не поехал он? – раздался за ним строгий голос возвращавшегося из передней Бориса Васильевича. – Или в самом деле ты думаешь, что для него опасен один уж вид этой обольстительной особы? Но ведь это был бы тогда окончательный ему приговор!

И он прошел мимо в свой кабинет.

Молодой человек засмеялся не совсем искренно.

– Ну, что вы скажете, Марья Борисовна?

Она подумала, подняла на него глаза (она ему ужасно напоминала отца своего в эту минуту).

– Папа прав, как всегда… Увидим!..

XII

…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase^1.

Barbier.

Новый губернатор, приехавший в знакомый нам уездный город для ревизии, только что вернулся со смотра пожарных лошадей и инструментов в дом городского головы, где была приготовлена ему квартира. Он отпустил любезным поклоном на крыльце сопровождавших его уездных чинов и быстрыми шагами вбежал в комнату, служившую ему кабинетом и спальней. Скинув широкополую шляпу с орлиным пером, привезенную им из Тироля, в котором вояжировал месяц тому назад, он кинул ее на стол, отирая тончайшим батистовым платком несколько запотевший лоб (день был жаркий), и опрокинулся в кресло с блаженным видом человека, только что отделавшегося от скучного и, в его понятиях, ни на что, в сущности, не нужного занятия. Это был прыткий и юркий, среднего роста, худой и темно-русый человек лет 36–37, одетый в безупречный парижского фасона черный, бархатный veston^2, светло-синие панталоны и прюнелевые escarpins (ботинки), тесно охватывавшие довольно маленькую ногу, которою он очень щеголял… Аполлон Савельевич Савинов был сановник последней формации, считал форму вещью совершенно несовременною и готов был бы, пожалуй, скорее отказаться от своей должности, чем решиться воздеть на свою «интеллигентную» и раздушенную голову ту безобразную фуражку с красным околышем и кокардой, в которую облекаются «по старой рутине» в пору своих официальных разъездов по губернии иные «допотопные», как выражался он презрительно, из его коллег. Он в этом «veston», «escarpins» и тирольской шляпе ездил по дорогам, городам и селам вверенной просвещенному управлению его части России, в них же ревизовал подведомые ему учреждения, поощрял или «давал нагоняи» подначальным ему лицам.

Молоденький, с год тому назад выпущенный из петербургского лицея, почти так же безукоризненно элегантный, как и его патрон, чиновник особых поручений усталою походкою вошел за ним в комнату и словно выронил из рук на стол довольно объемистый портфель с бумагами, вынесенный им из экипажа, в котором они разъезжали все утро по всяким «присутствиям».

– Quelle corvée, mon cher, hein^3! – взглянул на него с улыбкой губернатор, потягиваясь и зевая во всю глотку. Говорил он как-то особенно мягко и сочно, точно карамельку сосал в это время.

– 4-Sale métier, va! – ответил ему на это в тон чиновник, старательно подражая голосу и ухваткам опереточного буффа Ру, которого с особенною любовью изучал в последний год пребывания своего в лицее, и, скорчив брезгливую гримасу, взглянув на свои руки, посеревшие на оконечностях пальцев от пыли, покрывавшей портфель, – je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général-4, – продолжал он все тем же комическим тоном, направляясь к столику, на котором расставлен был выложенный из дорожного несессера серебряный умывальный прибор изящного его начальника.

– Faites, mon cher, faites^5! – засмеялся опять тот, вытягивая ноги и туловище уже в совершенно горизонтальное положение.

У дверей послышались шаги.

– Кто та-ам? – певуче протянул губернский сановник, не переменяя положения и устремив в потолок свои небольшие, но чрезвычайно живые, блестящие, как у мышонка зоркие и постоянно с каким-то беспокойством бегавшие кругом глаза.

Показался урядник, исправлявший на время ревизионной поездки его превосходительства должность рассыльного.

– Товарищ прокурора, Тарах-Таращанский, – доложил он, – желают видеть ваше…

– Тарах, а! Проси… 6-Une forte tête, mon cher, – обратился он к чиновнику, – et à convictions très avancées-6.

– Вашему превосходительству… – протянул, входя в комнату, товарищ прокурора с тем особым оттенком аллюра и произнесения слов, который значится на простонародном языке под выражением «неглиже с отвагой». Он был в виц-мундире и белом галстуке; тяжелое золотое pince-nez надменно сверкало над мясистою пуговочкой, служившей ему вместо носа.

– Привет вам, солнце юстиции! – фамильярно-веселым тоном ответил на это губернатор, приподымая туловище с кресла, и, обратив его разом из горизонтального в вертикальное положение, протянул гостю своему руку. – Никак не ожидал, очень рад! Какими судьбами?

Он указал ему рукой на другое кресло.

Тарах сел, вытянул в свою очередь ноги во всю длину, снял pince-nez с носа и, держа его в руке, глянул сквозь стекла замигавшими глазами на молодого чиновника, только что успевшего отереть руки о губернаторское полотенце и поглядывавшего со своей стороны на Таращанского ленивыми и несколько оловянными глазами.

– Прескучная история… Как все они, впрочем, – как бы гадливо уронил он, – я, впрочем, знал, что вы будете здесь к этому времени…

Мышиные глазки Аполлона Савельевича перебежали мигом от него на чиновника:

– Mon cher Соловцов, – сказал он, – портфель надо передать Ивану Ивановичу (Иван Иванович был правитель канцелярии, сопровождавший его превосходительство в вояже).

Соловцов кивнул, подошел к двери:

– Урядник! – крикнул он. – Возьмите, отнесите к Ивану Ивановичу.

И вслед за ним вышел из комнаты.

– Мы одни, – обратился теперь губернатор к Тараху, подвигая к нему ящик с папиросами, стоявший на соседнем столе, – если имеете что сообщить мне, прошу, я вас слушаю.

Тот взял папироску, помял ее в пальцах, вздел опять свои оптические стекла на нос и заговорил все тем же скучающе-гадливым тоном:

– Все то же опять, глупо, несовременно… Ta же вечная повадка администрации к произвольным деяниям, к стеснению человеческой свободы… Я вам говорю это без церемонии: вы недавно назначены, не солидарны с тем, что если не заведено, то поддерживалось во всем традиционном безобразии своем вашим предшественником.

– Что такое: взятки? – быстро вскрикнул молодой сановник, и лицо его тут же облеклось в выражение самой неумолимой строгости.

– Ну что это! – вскинул пуговкою своей вверх товарищ прокурора: стоит ли, мол, говорить о таком вздоре! – нет, у вас тут исправник какой-то бескорыстный Торквемада^7 оказывается.

– Хороший человек, говорят, – возразил Аполлон Савельевич, – скобелевский герой, – промолвил он не то снисходительно, не то чуть-чуть насмешливо.

Тарах досадливо дернул плечом:

– A я вот этих самых «героев», воспитанных на автоматической деревянности своего милитаризма, никогда бы не назначал на должность, где прежде всего требуется человеком быть, – веско подчеркнул он, – и уметь сдерживать излишнее усердие своего верноподданничества.

– Пожалуйста, передайте, что он учинил, – торопливо выговорил губернатор, – я сам… вы меня давно знаете… я ненавижу и никак не намерен терпеть в моем управлении этого нестерпимого «trop de zèle»8, лежащего вообще во плоти и крови представителей нашего административного элемента.

– A то учинил, – отвечал все так же досадливо товарищ прокурора, – что поставил меня в положение самое затруднительное.

– Именно?..

– История состоит в следующем, – начал тот, хмурясь и нервно перебирая плечами, – владычествует тут в окрестностях некто генерал Троекуров, сахарозаводчик, богач… Ну-с и держит себя тут вроде, знаете, какого-то екатериниского вельможи…

– Слышал, – Савинов слегка кивнул, – умный человек, говорят.

– Тем хуже-с, – возразил язвительно его собеседник, – этой касте людей подобает по существу самого дела быть дураками, a как если выродится ненароком какой-либо из них неглупым, так совсем выходит дело дрянь.

Аполлон Савельевич чуть-чуть насмешливо прищурился на него:

– Не любите вы эту «касту»…

– Не люблю-с, – злобно отрезал Тарах, – я демократ-с и горжусь этим.

Губернатор поспешил успокоить его:

– В наш век, конечно… я совершенно понимаю вас… Так что ж этот генерал Троекуров?

– Поступил к нему в контору письмоводителем не кончивший курса студент Технологического института, Бобруйский некто… Студент, само собою, как есть, не преображенец или кавалергард какой-нибудь, воспитанный на «преданности»: идеи молодые, свежие… Отец прасол, мужик, ненависть к «барам» с молоком матери впитал… Так ведь этаких теперь сотни тысяч, все молодое поколение, можно сказать…

Аполлон Савельевич пустил струйку дыма вверх и еще раз одобрительно качнул головой.

– А генералу это претит? – усмехнулся он.

– Не любят-с эти господа, не любят-с, – громко хихикнул товарищ прокурора и продолжал. – Пошел он как-то вечером от скуки погулять по деревне, присел у избы к крестьянам; разговор пошел. Затолковали об этом глупом покушении 2 апреля: кому, мол, нужно Царя Батюшку извести. Известно кому – у народа это из головы не выбьешь – господам, в отместку за лишение их крепостных прав над народом. А ты, мол, что думаешь? – спрашивают письмоводителя. Ну, а у того, понятно, прирожденная злоба заговорила: «И я, говорит, слышал тоже, что господа»…

– Позвольте, однако, – перебил губернатор, – ведь это ложь, и он очень хорошо должен был знать, что ложь. Какой же этот Соловьев «господин»! Сын придворного служителя, во всех газетах напечатано.

– Я его с этой стороны и не защищаю. С прирожденной злости, говорю, сказал… Так ведь в этом и дело-с, чтоб отличать степени и оттенки преступного деяния. Ну, замечание можно было сделать, выговор, отказал бы, наконец, от должности – это понятно. Нет-с, почувствовал себя барин в самом принципе, в самом существе своего кастового мировоззрения задетым, потребовалось ему неосмотрительное слово возвести в государственное преступление. Сам на место выехал, барскими ручками своими забрал раба Божьего и сдал его вашему исправнику, покорному послушнику своему и раболепцу. А тот его своею властью в острог посадил.

– Гм! – неопределенно промычал на это губернатор, раздумчиво сдвигая брови.

– И совершенно незаконно-с, заметьте, – вскликнул Тарах, – лиц, заподозреваемых в участии в политическом преступлении, полиция имеет право задерживать лишь с обоюдного соглашения жандармского начальства и судебного следователя. В данном случае исправник ваш арестовал это лицо по первому донесению какого-то деревенского сотского и просьбе этого здешнего ландлорда, с собственной инициативы, не истребовав на то разрешения подлежащих властей. Он извиняется тем, что в эту минуту ни одного из них не было в городе, но что на следующий же день они были им об этом извещены и со своей стороны не протестовали против его распоряжения. Но во всяком случае арест по букве закона не имел надлежащего основания… и я мог бы, в сущности, сейчас же отпустить этого несчастного…

Он не договорил и досадливым движением скинул пальцем pince-nez со своей пуговки…

– И прекрасно бы сделали, – я б уж, конечно, не протестовал со своей стороны, – засмеялся губернский сановник, спрашивая себя мысленно в то же время, имел ли бы он в этом случае самое право протестовать.

– Да-с, вам легко говорить, – возразил раздраженно товарищ прокурора, – a не угодно ли вам в нашу кожу влезть, ваше превосходительство, когда в настоящую пору судебное ведомство служит козлом отпущения за все безобразия русской жизни и все промахи, произволы и стеснения этой жизни нашим убогим правительством. Отпусти я теперь этого неосторожного болтуна, вся-то вина которого состоит, в сущности, в том, что он не сходится понятиями с аристократическим оптимизмом генералов Троекуровых, так одна уж эта московская печать подымет такой гвалт… Вот где она у нас сидит, эта печать! – хрипнул он, проводя себе пальцем по горлу.

– Злая сила, действительно! – подтвердил многодумно Аполлон Савельевич.

– В настоящую минуту в особенности, после этого покушения, надо всем верх взяла, в трубы и литавры трубит и звонит, грозит и пугает; мы, мол, предупреждали, мы, мол, всегда говорили, вне нас, охранителей и сикофантов, несть спасения!

И Тарах даже раскашлялся от хватавшей его за горло злости.

– Вы понимаете, что при таких условиях приходится, стиснув зубы, как говорит Тургенев, уступать беззаконию и произволу и поступаться голосом совести… Положение трагическое, поверьте!

Аполлон Савельевич Савинов сочувственно вздохнул:

– Да-с, всем порядочным людям в России надо подать друг другу руки и тесно сплотиться против этого обскурантизма и мракобесия…

Он оборвал, задумался – и все лицо его вдруг осветилось лучом какой-то внезапно налетевшей на него мысли:

– Враги прогресса, – заговорил он нежданно конфиденциальным и многозначительным тоном, – враги прогресса слишком рано, впрочем, заторопились торжествовать победу. Их дело далеко еще не выгорело. Настоящей реакции не будет, я могу вас в этом заверить. После первого понятного смущения, произведенного этим фактом покушения, правительство само поймет, что для избежания повторения таковых оно должно пойти откровенно на уступки, требуемые духом времени и возрастающею с каждым днем возмужалостью русского общества.

– Э, полноте, ваше превосходительство, – возразил, кривя губы, представитель юстиции, – давно морочат нас этими обещаниями; ничего из этого не выходило и не выйдет!

– Посмотрим! – выговорил как бы против воли губернатор.

Тарах внимательно воззрился в него:

– А вам разве что-нибудь новое по этому предмету известно?

– Ничего ровно! – произнес тот с какою-то искусственною торопливостью. – А что далеко не в угоду партии, говорящей в московской печати, начинают искать людей, лучшим доказательством этому может вам послужить хотя бы мое назначение, – промолвил он шутливо и самодовольно.

Товарищ прокурора молча повел головой: аргумент юркого его собеседника мало удовлетворял его, по-видимому.

– Ну-с, так как же вы думаете насчет этого студента? – спросил через миг губернатор, возвращаясь к первоначальному предмету их разговора.

– Что мне думать!.. Я даже не был в состоянии допросить его настоящим образом: сиатика^9 у него, боль до крика, повернуться не может. Велел перевести его в земскую больницу… Поправится, препроводят в московский тюремный замок… Если что окажется такое, от чего его выгородить нельзя будет, – процедура известная: нашим судом судить будут – присяжные, по всей вероятности, оправдают; военным – сошлют без всякого сомнения в тар-тарары. Как Господь Бог им там в Петербурге на душу положит, от того и будет зависеть судьба человека. Во всяком случае успеет озлиться в тюрьме до бешенства, пока еще решат, какому суду его подвергнуть…

– У него, само собою, должен был быть сделан обыск? Нашли что-нибудь?

– Деньги, четыреста рублей, и какой-то обрывок письма.

– Компрометантного для него?

– Нельзя ничего сказать пока… Шифром писано, ключ которого мне не известен, – ответил небрежно Тарах со все более и более скучающим видом в лице, – в Москве разберем.

– А денег у него откуда столько, из жалованья накопил?

– Нет, он всего три недели как поступил на этот Троекуровский завод. Говорит, получил их от одного должника отца его для передачи ему… Это, впрочем, неважно.

– Интересная он личность по впечатлению вашему?

– Субъект интеллигентный во всяком случае… Мне о нем еще в Москве говорил Мурзин, Степан Михайлович. Слышали о нем?

– Мурзин, кому же не известен он по репутации?.. – заторопился заявить Аполлон Савельич, выражая в лице как бы даже некоторое неудовольствие за предположение, что ему могло быть не известно такое «светило». – Он знает этого студента?

– Не лично, говорит, но слышал с очень похвальной стороны о нем… А ты тут вот, – вскликнул с новым взрывом досады товарищ прокурора, – лишай такого человека свободы, тащи на суд, распинайся, чтоб ему обвинительный приговор вынесли присяжные… Ведь это мы, сказать правду, ваше превосходительство, лучший цвет и сок молодой России приносим в жертву правительственному Молоху!..

– Люди идеи, сознаться надобно, – таинственным шепотом поддакнул губернский сановник, уныло разводя руками: что же, мол, с этим делать!

Тот поглядел на него сквозь свои стекла:

– Мы все-таки надеемся, – уронил он, – что вы, как человек порядочных убеждений, несколько умерите по крайней мере бестолковое по большей части рвение к «долгу службы» ваших полицейских чинов?

– В этом не сомневайтесь, – ответил на это, веско качнув головой, губернатор, – девизом моего управления я поставил: примирение администрации с судебным ведомством и земством, или даже вернее скажу: полное подчинение админстративного орудия руководящей функции этих двух живых либеральных элементов, от которых Россия единственно может ожидать света.

– И в накладе не останетесь, поверьте, – захихикал вдруг, как бы вспомнив что-то очень приятное, Тарах, – как там ни грызи нас московская печать, а предшественника-то вашего мы сковырнули… Да и в Казани воеводу тоже снесли. Жить с нами в ладах не мешает, ваше превосходительство… А этот у вас здешний исправник Ипатьев, скажу вам-с, – и он еще раз скривил губы на сторону, – настоящий солдафон, без всякого гуманного развития, топорщина.

– Что же, его устранить можно, – зевнул на это Аполлон Савельевич, поднося руку к глазам и прищуриваясь на свои щегольски отточенные ногти.

– И хорошо сделаете! – одобрил товарищ прокурора, вставая и подавая ему руку на прощанье.

Губернатор поднялся в свою очередь проводить его до дверей:

– Я воображаю, как его скверно кормят, этого вашего арестованного, в здешнем отвратительном остроге – я сегодня мельком его видел… Одною из главных задач предстоящей мне деятельности, – счел он нужным заявить, – будет улучшение вообще в моей губернии содержания арестантов и вообще мест заключения. Я, бывши вице-губернатором в ***, исправлял там в течение нескольких месяцев должность губернатора и успел устроить за это время в тамошней тюрьме буфет и кабинет для чтения. В настоящую пору, когда в этих местах содержится так много лиц интеллигентного класса, нельзя их оставлять без тех известных удобств жизни, которыми они привыкли пользоваться на свободе. Они – арестанты, конечно, но все же люди-с, – этого забывать не надо!

– Люди, именно, – подтвердил Тарах, – и при других социальных условиях были бы, может быть, лучшим украшением и славою общества своей страны… До свидания, ваше превосходительство, до приятного!..

* * *

Не успел он исчезнуть, как урядник вошел с новым докладом:

– Господин Свищов…

– Свищов… Свищов… – повторил молодой сановник, прищуренно взглянув на него, потом на потолок, – кто такой?..

– Не могу знать, ваше…

– А, вспомнил, знаю!

И веселая улыбка сложилась на губах Аполлона Савельевича:

– Проси!

«Московский браво» внесся гимнастическим шагом в комнату, склонил голову, шумно пристукнул каблуками и поднял вверх до высоты глаза свой бесконечный ус:

– Позвольте напомнить вам собою, превосходительный губернатор, веселые вечера в Ambigu, ужины y Brébant и mademoiselle Amanda de folle mémoire^10.

– Здравствуйте, cher monsieur Свищов, – отозвался тот, протягивая ему руку со смехом, – как я рад вас видеть!.. Que bon temps vous me rappelez^11!..

– Век юный, прелестный…

запел глубоким басом Свищов. – Да-с, времечко хорошее было, бремя государственных забот не придавливало еще тогда юной главы вашей к долу, – примолвил он своим обычным нахально-шутовским тоном.

– Ну какие там «государственные заботы»! – с небрежною скромностью заявил Аполлон Савельевич. – Un pauvre préfet^12, исполнитель высших предписаний.

– И в губернии своей «маг и волшебник», – загоготал гость, – к которому я являюсь ходатаем о благе вверенного ему края.

Губернатор комически всплеснул руками:

– Как! Et toi, Brutus, aussi^13! Боже мой! Ha что же надеяться после этого! Увидев вас, я было совсем забыл мою официальность и перенесся душою к счастливым дням моей парижской жизни десять лет тому назад…

– 14-Ohé, l’amant d’Amanda! – подмигнул на это и присвистнул Свищов. – Quelle noce, crédité-14, в те дни!.. A помните, как она, бывало, подопьет и затянет своим визгливым французским фальцетом:

15-Lon, lon, la, quand ша tasse est pleine,

Lon, lon, la, de vin d’Argenteuil,

Lon, lon, la, que l’orage vienne,

Lon, lon, la, moi je m’en bats l’oeil-15…

– Отличная девочка была, и не жадная!

Аполлон Савельевич, с видимо элегическим намерением, испустил глубокий вздох и закачал раздушенною головой:

– Les myrtes sont flétris, les roses mortes^16, – произнес он нараспев стих из Гюстава Надо.

– «Таков удел прекрасного на свете^17!» – выпалил в ответ из Шиллера Свищов и вскинул ногой вверх.

– Да вы мне скажите прежде всего, – начал опять губернатор, – чему обязан я удовольствием видеть вас здесь, в этой трущобе? Вы что: здешний обыватель, землевладелец, земский деятель или просто проезжий, опоздавший на поезд, – где соботвенно обретается теперь ваш центр тяжести? Ведь вы, кажется, до сих пор были лишь блаженный cytoyen de l’univers^18?

– «И здесь, и там, везде я твой»19,

запел снова в ответ «московский браво» уже из варламовского романса и приложил руку к сердцу, – a в настоящую минуту пребываю в этих палестинах с целью даровать неблагодарным соотчичам ближайшее средство сообщения с Европой… Вам, вероятно, небезызвестно, как говорится на вашем официальном языке, – объяснил он тут же, упершись многозначительным взглядом в самые глаза своего собеседника, – о предполагающейся в Петербурге железнодорожной линии, имеющей пройти чрез всю вашу губернию на ***?

Губернатор насторожил уши.

– Слышал как-то, действительно, – осторожно пропустил он своим женски мягким голосом.

– Знаете, кто этим интересуется? – протянул таинственным шепотом тот, все так же не отрываясь от него глазами.

Мышиные глазки губернского сановника так и забегали: «Ты-то почему знаешь и какую роль играешь при этом?» – говорили они.

– Я полагаю, все, – ответил он с дипломатическою ловкостью, – кто только желает наиполнейшего развития железной сети в России.

– Vivent les gens d’esprit^20, мы друг друга поняли!

И Свищов, лукаво прижмуривая правый глаз, трепнул широко ладонью своей, в виде одобрения, по лядвее посадившего его подле себя «хозяина губернии».

Тот даже привскочил на месте от этой неожиданной и далеко не показавшейся ему лестной «фамильярности»:

– Однако же вы… – не договорил он, хмурясь и вскидывая плечами.

– Мы поняли друг друга, превосходительный, – повторил Свищов, будто ничего не замечая, – вы видите во мне агента компании, к которой примыкает известная вам особа, – подчеркнул он, – a я с этой минуты уже не сомневаюсь, что вы всем влиянием вашим будете содействовать нашим планам.

– Позвольте, – проговорил с достоинством Аполлон Савельевич, – мое «влияние» здесь ни при чем, я не инженер и не директор департамента железных дорог.

– Laissez donc mon cher préfet^21, – иронически напирая, перебил его с хохотом «московский браво», – вы очень хорошо знаете, чем можете быть в этом случае полезны. Дело теперь стоит так…

И он быстро, в жару изложения беспрестанно тыкая пальцами в ногу или туловище своего собеседника, – во избежание чего тот откатил от него, наконец, кресло свое на некоторое расстояние, – сообщил ему то, что уже известно нашему читателю: о «необходимости» иметь официальное заявление земства тех уездов, чрез которые должна была пройти предполагаемая линия, относительно чаемой от нее пользы для края; о том, что здесь предвидится такому заявлению сильная оппозиция со стороны «охранительной партии», во главе которой стоит генерал Троекуров, «человек, решительно враждебный всякому прогрессивному начинанию, и эксплуататор народного труда всей здешней местности», но «вредное влияние которого может быть парализовано благоприятными для прогрессивной партии новыми выборами на земские должности», – к чему он, Свищов, и прилагает теперь все свои старания…

Губернатор внимательно прислушивался к его словам, покусывая губу и разбегаясь глазами во все стороны, но лицо его при этом выражало как бы полную безучастность. Он отнюдь не намерен был «компрометировать» себя «avec un quidam de cette espèce»22, как называл он мысленно Свищова, и досадовал на «неосторожных», доверивших такому «quidam’y» закулисную тайну предполагаемой постройки, содействие которой им было обещано, кому следовало, в Петербурге при назначении его на воеводство.

– Вы понимаете, mon cher monsieur Свищов, – засосал он свою карамельку, когда тот кончил, – что желаемое вами заявление зависит единственно от свободного решения господина земства вверенной мне губернии… Говорю «господина», как говорилось в старину: «господин Великий Новгород», «господин Псков Великий», – ввернул он, любезно смеясь, – и гнести, так сказать, моим губернаторским авторитетом на соображения этих господ я и не вправе и не намерен никак. 23-Je tiens en trop haute estime les assemblées publiques, я немею пред ними, voilà ma devise-23! Могу только сказать поэтому, что, каково бы ни было там решение, протеста с моей стороны не будет: это я могу обещать вам положительно заранее.

– Ну-с, a направить, a шепнуть, как сами вы и в Петербурге как об этом думают, – подмигнул еще раз Свищов, – вы полагаете несогласным с вашею haute impartialité^24?

– Я своего мнения не скрываю, – уже с некоторою величественностью произнес просвещенный губернатор, – в каком бы пункте и между какими бы пунктами ни вздумалось современному прогрессу провести железнодорожное сообщение, я бы только порадовался и содействовал бы этому всею зависящею от меня властью.

– Слушаю-с! – протянул гаерническою интонацией Свищов и, ухватив руку сановника, потряс ею сверху вниз, точно тыкая пестом в ступе, – nous nous entendons^25!..

Тот вырвал у него с сердцем свои помятые пальцы, готовясь протестовать самым решительным образом против этого нахального обращения с собою.

Ho в то же время у дверей комнаты раздался еще раз голос урядника:

– Пров Ефремович Сусальцев!

Губернатор вскочил с места и с нахмуренным еще челом пошел навстречу входившему.

– Почтеннейший Пров Ефремович, вы предупредили меня, – возгласил он сладчайшим голосом, протягивая ему обе руки, – сегодня же с вечерним поездом я жду сюда дядю, с которым мы должны были тотчас же ехать в ваше княжеское, как его здесь все называют, Сицкое.

Пров Ефремович не понял льстивого намерения, заключавшегося в этих словах:

– Оно действительно допрежь того, как мною куплено, Шастуновых князей было, – ответил он.

– Ах, я не в этом смысле, – засмеялся тот, – оно, говорят, у вас удивительно устроено и великолепно содержится.

– Ничего-с, уголок сносный, – скромно и небрежно ухмыльнулся на это Пров Ефремович.

Он держал себя холодно, чтобы не сказать строго: ты, мол, губернатор, да мы и не таких видали.

– Достопочтеннейшему мануфактуристу и землевладельцу мое высокопочитание! – ворвался тут же в разговор неугомонный Свищов, подбегая к Сусальцеву с протянутою рукой. И, не давая тому времени ответить на его приветствие, обратился к губернатору:

– Вот, превосходительный, мы сейчас с вами говорили о местных интеллигентных силах: вы видите пред собою крупнейшую, можно сказать, из них: капитал, ум, энергия – все-с соединено в предстоящем здесь человеке.

– Это уж вы слишком, позвольте… – залепетал Сусальцев.

– Такой отзыв не должен вас удивлять, – поспешил любезно заявить со своей стороны «начальник губернии», хмурясь в то же время в сторону «московского браво», – этот отзыв всеобщ… Вы, смею думать, земец, и усердный, – примолвил он торопливо, с видимым намерением не дать говорить Свищову.

– Гласный, и даже из самых последних по деятельности, – как бы смеясь над самим собой, ответил Пров Ефремович.

– Ах, это стыдно, стыдно! – засосал карамельку Аполлон Савельевич. – В настоящее время, когда в дальнейшем развитии нашего государства земским учреждениям предстоит играть такую важную роль…

Свищов не дал ему договорить:

– Эгоист он, превосходительный, – захихикал он, – о приращении своих миллионов единственно помышляет. A мы его вот назло возьмем да и выберем в председатели нашей управы; поневоле придется послужить общему благу.

Сусальцев даже покраснел слегка:

– Что же… я служить никогда не отказывался… Не выбирали до сих пор, – проговорил он с искусственным смехом.

– И прекрасно, прекрасно, – закивал головой губернатор, – такие люди, как вы, должны принимать на себя общественные функции… именно такие, – подчеркнул он, – свежие, можно сказать… Мы об этом уже говорили с Антониной Дмитриевной, – наклонился он к нему на ухо с этим сообщением.

«Понял! От тебя, должно, и идет!» – вспомнил Сусальцев разговор свой с женой. Но продолжать на эту тему в присутствии «такого хлыща беспардонного», каким был в его понятиях давно знакомый ему «по деяниям своим» Свищов, было бы, по его мнению, излишне.

– Когда вам будет угодно, – обратился он к Савинову, – лошади и экипажи к вашим услугам. Они прибыли со мной и будут ждать тут у вас на дворе… Дядюшку вашего, Алексея Сергеевича, дозвольте мне встретить на станции. Буду туда к часу прибытия поезда.

– Ах, зачем вам беспокоится, он враг всяких официальностей, – счел нужным заявить громко Аполлон Савельевич: «Еще бы ты не поехал встретить!» – говорил он себе мысленно в то же время.

– Считаю долгом… хозяина, – отчеканил с достоинством Пров Ефремович, вставая и расшаркиваясь.

Губернатор, пожимая и не выпуская его руки до самых дверей, провел его до половины соседней комнаты, раскланялся и быстрым шагом вернулся в кабинет.

Остававшийся там Свищов кивнул ему головой по адресу уходившего, потянул пальцем книзу угол правого глаза и высунул язык во всю его длину.

Но Савинову он успел уже надоесть, как горькая редька.

– Pardon, monsieur Свищов, – бесцеремонно отнесся он к нему, – мне еще надо заняться с моим правителем канцелярии… Наши дебаты, кажется, с вами кончены.

Несколько огорошенный «московский браво» поглядел на него:

– Vous me mettez à la porte^26?

Изящный сановник пожал плечами:

– Извините меня, но у меня есть обязанности… Nous ne sommes plus à Paris^27…

– «Ах, тяжела ты, шапка Мономаха!» Понимаю-с! До пршиемнего видзенья, пане вельможный!..

И, повернув налево кругом, «le général Suichef» вышел тем же своим гимнастическим шагом из комнаты, не оборачивая головы.

XIII

Прибавилось духа,

Затихла тоска,

И слушает ухо,

И пилит рука^1.

Фет.

«Волк» нервно и озабоченно, склонив голову и покусывая крупные губы, расхаживал вдоль и поперек небольшой камеры в одно окно с железною решеткой, имевшейся для арестантов в земской больнице города ***. Он с видимою осторожностью ступал по доскам пола, разминая свои обутые в войлочные больничные туфли ноги, во избежание шума, могущего выдать обман, которому одолжен он был переводом сюда из острога. Он очень ловко там, на другой же день после своего ареста, притворился пораженным ревматическим припадком, лишившим его будто бы способности не только двигаться, но и подняться с досок нар, на которых лежал он, когда утром смотритель острога зашел взглянуть на него. Он казался таким страдающим и беспомощным, что тот счел нужным послать за доктором. Доктор явился, осмотрел… Это был еще довольно молодой и взъерошенный парень, неглупый, очень рассеянный с виду и весьма себе на уме в действительности, страстный поклонник Щедрина и сам пописывавший обличительно-юмористические статейки в разных московских и петербургских сатирических листках под псевдонимами «Мал да удал» и «Панург козлиного стада». «Политический арестант» вызвал в нем тотчас же, само собою, полное сочувствие к себе. Поверил он или не поверил его недугу, но вид он немедля принял подобающий, «серьезный», и, отведя смотрителя несколько в сторону, объяснил ему, что «держать человека при таком страдании в этом клоповнике бессовестно и что его необходимо положить на койку в больнице… Ведь и каторжным милосердие оказывают», говорил он с некоторою уже язвительностью, «а тут человек, может быть, еще и совсем невинный»… Смотритель, придерживавшийся также убеждений «самых гуманных», пришел в великое от таких слов смущение, отвечая, что он «конечно, сам вполне разделяет», но что он лицо подначальное и что об этом надо доложить жандармскому помощнику, а не то, как он слышал, должен прибыть сам товарищ прокурора, господин вполне либеральный, так тот непременно велит перевести… «Вы уж потерпите крошечку!» – обратился он с просительным видом к арестанту.

Тот только страдальчески замычал в ответ.

Товарищ прокурора, вызванный еще накануне из Москвы телеграммой жандармского подполковника, заехал в тот же день в тюрьму. Мы уже знаем из разговора его с губернатором, что ввиду болезненного состояния арестанта он не счел возможным продолжать начатого было им допроса и, отложив «формальность» до выздоровления его, велел немедленно перевести в больницу.

«Волк» провел там ночь на покойном матраце, спал отлично и, совершенно бодрый духом, размышлял теперь, расправляя члены после долгого насильного лежанья, о том, как он «выберется из этого места». А что он выберется так или иначе, в этом он не сомневался. Не в таких «переделках» случалось ему бывать. К тому же у него были и основания надеяться.

От него сейчас только ушел доктор, заставший его лежавшим на кровати.

– Ну что, батенька, не полегчало за ночь? – спросил он фамильярно веселым тоном, присаживаясь ему к ногам.

– Ломит все, – простонал тот.

– А нуте-ка, дайте я вас маленечко ощупаю… Болит? – спросил он, надавливая на какой-то нерв в бедре.

– Да-а…

– А тут?

– Тоже.

Доктор посмотрел ему вдруг прямо в глаза и засмеялся:

– На койке-то у нас попокойнее будет лежать, чем в остроге?

«Волк» не ответил и зорко в свою очередь глянул ему в лицо.

Тот бесцеремонно трепнул его ладонью по якобы больному месту и хихикнул опять.

– Полежите у нас, батенька, полежите, ничего… В московский замок не хочется небось, – прошептал он тут же скороговоркой, лукаво прижмуривая правый глаз…

И, не дождавшись ответа, обратился к входившему в эту минуту фельдшеру:

– Натереть бок скипидарным маслом да суконкой докрасна… Приятели у вас тут, – проговорил он опять со своим рассеянным видом, когда они остались одни, – Троженкова, Степана Акимовича, знаете?

– Знаю.

– Ну вот! В обед полную порцию! – скомандовал он возвращавшемуся со склянкой своему подчиненному. – Коли булки свежей нет, ко мне пошлите, саек мне из Москвы привезли…

– Спасибо, доктор, – счел нужным простонать опять мнимый больной, подставляя бок под суконку фельдшера.

– Ну, чего там! – качнул головой тот и снова как бы невзначай подмигнул ему обращенным на него глазом.

Он встал и направился к двери.

– Поправляйтесь, батенька, поправляйтесь!.. У нас тут спокойно, тревожить никто не станет, – добавил он, как-то едва заметно подчеркивая, и вышел из камеры.

«Теперь ясно, от этого Троженкова надо ждать…» – неопределенно мурлыкал себе под нос натертый докрасна «Волк», оставшись один, осторожно подкрадываясь к круглому со вставленным в него стеклом отверстию двери, выходившей в общий больничный коридор, по которому прохаживались в эту минуту двое выздоравливающих больных из крестьян в больничных халатах и молодой солдат с ружьем на плече, поставленный на часы пред самою его «арестантскою камерой».

«С этой стороны нечего и думать», – сказал себе «Волк» в заключение своих каких-то особенных мысленных посылок и, отойдя к кровати, улегся на спину, скрестив руки на груди и вперив неподвижно зрачки в потолок… Он ждал…

Так прошло с час времени.

Замок в двери щелкнул. Вошел больничный сторож, старый отставной солдат, держа в обеих руках миску с больничным бульоном, a под мышками суповую тарелку и оловянную ложку.

Он уставил все это на ночной столик подле кровати и затем полез своею заскорузлою, слегка дрожавшею – он был «в легком подпитии» – рукой за борт своего полукафтанья, откуда вытащил румяную пятикопеечную московскую сайку:

– К самому, значит, фершел посылал взять вам, – пролепетал он, – нате вот…

– Это от доктора? – сказал арестант. – Спасибо ему.

– «Спасибо!» – проговорил укорительно сторож, получивший только что от доктора строгий выговор «за нетрезвое состояние», – a за что ругается, спросите, так и сам того не знает…

– А он у вас, видно, человек хороший, – поддразнил его «Волк», торопливо принимая у него из рук сайку и сжимая ее инстинктивно обеими руками.

Тот злобно рукой мотнул.

– Хороший! Оболдуй облезлый, а не то что… Купил он теперича пару лошадей, заплатил пару полтин, думал на них до неба доехать, а они у него за город не успели выехать, обе охромели. Как есть облезлый!

– А разве он куда ездил сегодня? – с любопытством спросил арестант.

– Не! Ночевал у него один из его, значит, приятелев, вчера из Москвы приехал, Острожников господин, может слышали? Так он ему этих самых своих одров запречь велел, в имение их отвезти, а они не успели из улицы выехать, оба и охрамели, так и вернулись домой, – захихикал ядовито старик.

– Почем ты все это знаешь? – вторил ему «Волк», чувствовавший себя все в более и более хорошем расположении духа.

– Чего ж не знать, когда он у нас тут на дворе на самом во флигеле помещается… Квартиру тоже дала управа ему!..

– Так этот, ты говоришь, Острожников и не уехал?

– Лошадей у Кривого, у извозчика, наняли, чего ему тут валандаться: богач, кабаков держит дюжины две, за ценой не состоит.

– Ну, хорошо, старина, я лопать стану, a ты иди себе; другое блюдо, может, есть? – сказал «Волк», желавший теперь как можно скорее остаться одному.

– Кура, известно, полагается, принесу пойду…

Едва успел он выйти за дверь, как «Волк», для большей предосторожности обернувшись на кровати лицом к стене, принялся медленно разламывать принесенную ему от доктора сайку. Она, очевидно для него, передана была тому Троженковым, a следовательно, заключала в себе нечто, что должно было служить его «вызволению из узилища», говорил он себе уже шутовски мысленно.

Он не ошибался: внутри сайки нашел он прежде всего две сложенные в квадратики самого мелкого объема записки, из которых одна, писанная рукою Лидии Петровны Курсаковой, уже знакома нашему читателю, а другая, начертанная чьим-то неведомым почерком, гласила следующее:

«Роща за больницей. Лошади. Нынешнею ночью. Тут нужное».

Задрожавшие пальцы «Волка» нервно ткнули дальше в хлебную мякоть. «А!» – вырвалось у него невольно из груди. Он нащупал там что-то узкое, металлическое, колючее, и, не глядя, не разламывая дальше, судорожно сунул сайку под подушку и прилег на нее головой, прижмурив глаза от усиленно забившегося у него в эту минуту сердца. Он знал, это была тончайшая английская пила, с помощью которой ничего не будет ему стоить «сегодня ночью» уйти «сквозь вот это самое окно», говорил он себе, глядя на довольно жидкие и уже ржавые железные полосы, скрещивавшиеся двойным рядом за этим, отворявшимся внутрь камеры окном. «Молодец Мурзин!» Он не сомневался, что «это придумано в Москве», куда ездил, очевидно, Троженков для совещания, узнав об его, «Волка», арестовании… «За больницей, роща», да, вот она зеленеет своею темно-зеленой хвоей… Там его будут ждать, очевидно; Троженков увезет его к себе… «Камыши по реке, – вспомнил он, – в случае чего не отыщут»… Да нет, времени терять нечего, ему надо в Липецк… «В Липецк, все они там будут; вот мы и увидим, и увидим»… И глаза «Волка» загорались и метали искры, действительно, как у того зверя, чье он носил название, когда лютою морозною ночью щелкает он на перепутье кровожадными зубами, чуя близость свежего мяса. Они должны будут подчиниться его слову, его воле, его неустранимой логике, он возьмет верх, он станет во главе движения, вопреки всему тому неизвестному для него, чему очевидно подчинялись они до сих пор… У него денег нет: «отняли, проклятые!», скрежетал он, вспоминая об этом. Все равно, он у того же Троженкова возьмет. Лишь бы добраться скорее… «В Липецк, в Липецк!..»

Нервы расходились у него страшно. Оконечности ножных пальцев сводило каким-то невыносимым судорожным замиранием, в виски била кровь до боли… «Ну вздор, справиться с собой надо», – решил он, вскакивая с постели и принимаясь опять шагать в своих неслышных туфлях, держась ближе к стене, чтобы не попасть под угол зрения часового, расхаживавшего по коридору… «Добрую высыпку надо задать до вечера», – сказал он себе, приведя себя наконец ходьбой в несколько более спокойное состояние.

Он действительно лег и заставил себя уснуть. Солнце заходило за темно-лиловую грозовую тучу, когда он проснулся. Собиралось ненастье… «Отличное дело!» – блеснуло тут же в голове арестанта. Камера его начинала уже утопать во мраке. Сквозь окно из-за прогалин шуршавшей под ветром шагах в пятидесяти от больничных зданий рощи инде сверкали узкие багровые полоски заката. Глухой гул далекого еще грома доносился по временам до чуткого слуха «Волка» сквозь затворенные оконные рамы… «Не замазаны ли они? – пришло ему вдруг на мысль. – Как это я до сих пор не проверил!»

И, быстро вскочив, он кинулся к окну, но тут же остановился. «Нет, погодить маленько, когда совсем темно станет».

Он опять лег… Но нетерпение превозмогло. Он подкрался к окну, ухватил обеими руками задвижки сверху и снизу, потянул к себе… Рама подалась, слабо вязгнув заржавленными петлями… Он быстро притворил ее и прыгнул к кровати: сквозь стекло двери косым лучом падал в камеру свет только что зажженной керосиновой лампы на стене коридора противоположной его двери… «До окна не добегает», – с новым радостным ощущением заметил «Волк».

Замок двери щелкнул в то же время. Он уже лежал на своей койке, скорчившись, и глухо охал, как бы пересиливая боль.

Вошел фельдшер с мазью и склянкой какой-то невинной микстуры.

– Помазать вам еще? – спросил он сонным голосом.

– Ах, не трогайте, я только что покойно улегся, как бы чуточку полегчало… Оставьте, если можно, я сам потом могу… Не беспокойте себя.

– Извольте, я могу и оставить, – равнодушно проговорил тот опять. – Свечу вам принести?

– Пожалуй, только я спать хочу… Вы мне спичек оставьте…

– Могу…

– Послушайте, – начал опять «Волк» стонущим тоном, – нельзя ли попросить этого часового… Спать не могу, как начнет он ходить, точно меня в больное место ножом тычет.

– По должности своей ходит, нельзя, – пропустил фельдшер сквовь зубы, – a, впрочем, я скажу… Коли вам какая надобность, так тут у вас в стене у койки звонок к сторожу, – добавил он, зевая, – придет.

– Хорошо, мне бы только уснуть скорее…

Он остался опять один. В коридоре шаги часового замолкли: он уселся с ружьем в руке на стоявшую там скамью. Раскаты грома все чаще и все ближе рокотали за окном… Арестант лежал на кровати, на спине, с закинутыми за голову руками. Время неслось, a с ним и тысячи мыслей, образов, представлений мелькали в мозгу его, и ему казалось иной раз, что целые часы успели пробежать с минуты ухода фельдшера… Но нет, он знал, что часовые сменяются каждые три часа и что при новой смене могут к нему войти для удостоверения, что он тут действительно. Надо поэтому дождаться ее, и там уже, когда новый часовой уходится и присядет, как этот…

Вот и она, смена. Топот тяжелых шагов, лязг опускаемых ружей раздались за дверью. Она отворилась на миг, мелькнуло чье-то лицо, и струя света добежала до лежавшего, заставив его невольно прижмурить глаза, – и все исчезло затем, дверь защелкнулась опять; новый часовой зашагал мерным, увесистым шагом, с регулярностью маятника застилая теперь тенью своей чрез каждые полминуты тускло светившее сквозь стекло двери пламя лампы в коридоре. «Когда-то он еще уходится, как тот, которого сменил он… a там, в роще, уже ждут, приехали, наверное…»

Оглушающий удар грохнул словно над самою больницей, и крупный ливень вслед за ним, сопровождаемый внезапным порывом вихря и дребезжащими отгулами грома, зазвенел в стекла окна.

«Самое время!» – пронеслось в голове «Волка»… Он подбежал к окну, дернул за задвижки – и едва удержал в руках раму от ударившего в нее напора ветра. Одно из стекол треснуло, слабо звеня…

Он быстро обернулся, тревожно устремив взгляд в круглое оконце двери… Но там, за ним, все тою же регулярною походкой, то застилая, то открывая вновь свет коридорной лампы, прохаживалась автоматическая фигура часового.

Вихрь тут же стих, словно разбитый в прах неотразимою силой ливших с неба потоков…

«Волк» отворил теперь рамы на обе половины. Он стиснул вынутую им из сайки узенькую пилу, укрепленную на твердом стальном стержне, между тем как каменные зубы его пережевывали в мякоть сунутые им в рот найденные в сайке записки. «Спилить края, а там сами догнутся», – сказал он себе, пробуя рукой степень устоя одной из продольных полос решетки окна и чувствуя в этой руке как бы прилив такой силы, которая погнула бы и не такое препятствие.

Пила завизжала по железу сквозь шум дождя, обливавшего его снаружи своими брызгами… «Услышит!..» Он вспомнил о мази, оставленной ему фельдшером, прыгнул к столику и, зажав пузырек в руке, вернулся к решетке.

Свет из дверного оконца как бы мгновенно померк. Он живо обернулся. «Лампа погасла».

Нет, она светила, но между ею и окном он различил лицо часового, вглядывавшегося в его камеру… «Волк» быстрыми шагами, наклонив голову, приполз к своей кровати, сел и принялся усиленно кашлять.

Звук этого кашля достиг слуха любопытствовавшего солдата и успокоил его, по-видимому. Он отошел от двери, а затем шаги его и совсем смолкли… «Уходился!» И мгновенная усмешка зазмеилась по безобразным губам арестанта.

Смазанная скипидарным маслом пила действовала отлично. Чрез несколько минут одна из вертикальных полос решетки была снизу подпилена. «Волк» надавился на нее всею силой своих железных мышц. Она подалась, крякнула и, скользнув в его руке, грохнулась оземь с расщепившимся деревом обшивки, в которую вбита была вверху… «Волк» глухо и язвительно засмеялся про себя: «Из гнилья строили, а земские денежки в карман себе положили…»

Он быстро принялся теперь за нижнюю продольную полосу… Ливень стихал, но рука двигалась с какою-то словно с каждым мигом все возрастающею силой. Еще одно последнее движение… И локоть его неосторожным взмахом, выдергивая пилу, ударил о раму оконной половинки. Разбитое стекло полетело со звоном на землю…

И в то же время явственно донеслись до него тяжелые и торопливые шаги поднявшегося, очевидно, на этот звон часового в коридоре.

«Волк», перегнувшись чрез подоконник, навалился весь на полосу, встряхивая ее руками, погнул, сдвинул, сорвал ее – и вслед за нею, не выпуская ее из рук, готовый разможжить голову первому, кому вздумалось бы остановить его, очутился на земле, прыгнул из окна с полуторасаженной высоты, но целый и невредимый, попав, как в кашу, в густую грязь, успевшую образоваться на дворе от ливня.

Он кинулся бежать в направлении к роще.

Он внимательно изучил окружающую местность в течение дня, но теперь на дворе стояла темь непроглядная, и дождь, сыпавший в эту минуту уже мелкими, но непрерывными и стремительными каплями, сек его по лицу, по векам глаз словно железными опилками. Сквозь влажную пелену он едва различал огоньки в окнах служб, обнимавших двор больницы четыреугольником со свободным между корпусами пространством земли, обнесенным со стороны поля невысоким забором.

Но терять времени было нечего. Из окна, откуда выскочил он, доносились до него лязг замка в двери, торопливый топот ступней, бежавших в камеру, и крик: «Держи, держи!» Он пустился бежать стремглав прямо на те мелькавшие пред ним огоньки сквозь дождь и тьму и в нескольких шагах от них круто завернул влево к забору, где утром он заприметил калитку.

Ничего не видя по-прежнему, держа одну руку вперед на всякий случай и не выпуская из другой железной полосы, вырванной им из окна, он ударился изо всей силы ладонью о забор, которого не предполагал столь близким, и не удержался от невольного стона, вызванного болью. И в то же время кто-то, выскочив из ближайшего здания, кинулся на него с новым криком: «Стой, кто там? Держи!» Тяжелая рука ухватила его за рукав, дернула…

Он вырвался, взмахнул своей полосой… Что-то грохнулось оземь с глухим воплем… «Волк», шаркая ладонью по забору, побежал к углу к калитке… Вот она: рука удачно набрела прямо на железное кольцо ее. Он рванул за него – и вылетел в поле.

А на дворе стояла уже тревога, из изб выбегали люди, замелькали фонари, кто-то ударил в колокол, созывавший служащих на обед… «Волк» бежал без оглядки, скользя и утопая в грязи пустыря, чрез который несли его обутые в больничные «шлепанцы» ноги. Ему чудилось преследование, людские голоса, лошадиный топот… И он бежал, едва переводя дух, потеряв всякое сознание расстояния, бессильный дать себе отчет, далеко ли ему еще до этого леса, в котором ждало его спасение…

Он уже достиг его, и что-то, словно чернее самой ночи, зияло оттуда на него из-под нависших ветвей и игл высоких сосен, когда на бегу нога его задела за широко раскинувшийся корень дерева, и он со всего размаха полетел головой вниз, разбив себе при падении все лицо в кровь. Он потерял на минуту сознание и, придя в себя, вскочил на ноги, но тотчас же упал опять от нестерпимой боли зашибленного им колена.

Новый стон вылетел из его груди и замер тут же. До него явственно донеслось фырканье и встряхиванье лошадей на самом близком от него расстоянии. «Это от Троженкова», – сказал он себе; пересиливая боль, он поднялся опять и направился хромая на эти звуки.

– Эй там, помоги! – решился он крикнуть, хватаясь за ствол дерева, чтобы не свалиться еще раз.

– Тут, пожалуйте, – отозвался на это шепотливо чей-то голос.

– Подойдите, я расшибся, идти не могу.

– Вы из больницы? – спросил тот же голос, и чья-то рука дотронулась до него.

– А вы из Быкова?

– Так точно, Степан Акимович прислали, я вас два часа места больше как жду здесь… Счастливо выбраться изволили? – хихикнул к этому знакомый читателю Федька.

– Убил там кого-то, должно быть, – ответил на это как бы невольно «Волк», – ну, усади меня там скорее и вези, мочи нет.

Федька довел его до тележки, усадил, подсел к нему, и лошади, гулко шлепая по лужам и промоинам лесной дороги, побежали крупною рысью по пути к Быкову.

XIV

Часу в одиннадцатом утра на другой день после переданного нами читателю тарантас исправника Ипатьева подъезжал к крыльцу большого дома в Сицком, где молодой губернатор и дядя его, действительный тайный советник, член Государственного совета, Алексеей Сергеевич Колонтай имели пребывание уже третий день.

Исправник выскочил из экипажа и вошел в сени, из которых вышел ему навстречу благообразный слуга во фраке и белом галстуке, из целой команды слуг, выписанной в последнее время Провом Ефремовичем Сусальцевым из Москвы, по требованию его изящной супруги. Рубахи с косым воротом, подстриженные в скобку волосы иъзяты были вовсе теперь из обращения в сусальцевских палатах, поставленных вновь «на вполне европейскую ногу», как выражался Евгений Александрович Зяблин.

– Мне требуется видеть господина губернатора, – объяснил исправник, – проведите меня, пожалуйста, к нему.

Слуга замялся несколько:

– Они в настоящую минуту изволят завтракать с прочими господами.

– Все равно, доложите.

Тот как бы недоумело глянул на него исподлобья, провел рукой по весьма внушительным бакенбардам, пушисто топырившимся по его щекам, и направился затем неторопливым шагом к лестнице, уставленной кадками с померанцевыми деревьями до самого первого этажа.

Прошло пять минут, прошло десять – он не возвращался.

Ипатьев расхаживал вдоль и поперек пространных сеней, уткнувшись глазами в землю и нервно пощипывая кончики усов. «Точно просителя какого заставляют ждать», – невольно приходило ему на мысль.

– Пожалуйте! – раздалось наконец сверху.

Он поднялся по ступенькам.

– Просят обождать, они к вам выйдут, – объявил слуга, введя его в первую гостиную, где на стене висел все тот же «portrait d’ancêtre»1, екатерининский генерал-аншеф князь Шастунов на боевом коне, повешенный сюда княгинею Аглаей Константиновной[86] и проданный Сусальцеву вместе со всею прочею родовою движимостью Сицкого ее безпутным «Базилем».

Тут пришлось исправнику ждать еще минут двадцать, и с каждою минутою становилось ему все тяжелее. Он мельком взглянул на образ свой, отражавшийся в одном из огромных зеркал, украшавших стены гостиной, на цветные канты своего полицейскаго мундира. «Почитают за одно с лакеем». И желчная улыбка скривила его губы.

Но вот отворилась дверь ближайшего покоя, и в комнату вышел Аполлон Савельевич Савинов в летнем, ослепительно белом и мастерски выглаженном coutil^2 с головы до ног, клетчатом шотландском галстучке и с папироской в правой руке.

Он протянул два пальца левой своему подчиненному и, прищурившись:

– Я завтракал, извините, – уронил он небрежно, – вы ко мне по делу или как добрый знакомый? – добавил он в виде любезной шутки.

Но «майору с Балкан» шутка эта показалась неуместною:

– Знакомство мое с вашим превосходительством зависит единственно от служебных отношений, и на другое я не почитаю себя вправе претендовать, – сухо выговорил он в ответ.

Едва заметное смущение пробежало в мышиных глазках губернского сановника, но он тотчас же подавил его, усмехнулся чуть-чуть насмешливо и склонил голову полупоклоном:

– В таком случае мне остается только выслушать то, что вы имеете мне сообщить.

Он повернул себе близстоявшее кресло, уронил себя в его мягкое сиденье, закинув ногу за ногу, и указал рукой исправнику на другое кресло против себя:

– Сделайте милость.

– Я счел долгом приехать доложить вашему превосходительству, – начал медленно тот, – что нынешнюю ночь из земской больницы в городе ушел переведенный туда из острога третьего дня, по приказанию товарища прокурора, политический арестант, о котором вашему превосходительству известно.

– А, да, этот Бобруйский, знаю… Как же это он ушел, интересно? – спросил губернатор с тем выражением любопытства, с каким досужий читатель пробегает дневник происшествий в своей газете.

Исправник передал факт бегства так, как он уже известен нашему читателю.

Аполлон Савельевич покачал головой и засмеялся:

– Ловко, однако!.. И зашиб этого сторожа, вы говорите… Серьезно?

– Оказалось, к счастию, не опасно… Рассек кожу на черепе, однако…

– Удивительно решительный этот народ, надо признаться, – заключил сановник в виде морали басни. – Вы говорите, он скрылся в лесу?

– Так точно. Следы его ног в больничных туфлях ясно отпечатались на мокрой земле до самой опушки леса. Там ждал его экипаж, телега или тарантас, который увез его далее. Это видно из свежей колеи, проведенной колесами этого экипажа, и из того, что следы его подошв пропадают в нескольких шагах от опушки, смешиваясь с отпечатком ступней человека в обыкновенных сапогах, который, очевидно, ждал его тут с лошадьми. Пред тем как ему влезть в телегу, он, надо полагать, где-нибудь зацепился и поранил себя, так как видны следы крови на одном месте посуше, где дождь не успел смыть их.

– A вы уж успели побывать на месте?

– На заре выехал произвести дознание.

– Д-да, – протянул неопределенно губернатор, – и куда же это могли увезти его?

Короткая усмешка пробежала по губам исправника:

– Весьма недалеко-с.

– А! Вы почем же знаете?.. Ну да, конечно, – как бы вдруг догадался Аполлон Савельевич, – вы проследили колеи, оставленные этими колесами?

– Колеи действительно идут по тому направлению, но для меня и без этого совершенно ясно, что его могли увезти только в одно место, куда я и отправил одного человека проследить его окончательно и где, не сомневаюсь, можно будет арестовать его сегодня.

– Какое же это место?

И брови губернатора строго и многозначительно сдвинулись.

– Быково называется. Владелец его, по фамилии Троженков, человек давно известный по неблагонамеренности своей и состоящий у нас под негласным надзором, был когда-то корреспондентом лондонского «Колокола»…

– Человек интеллигентный, значит?

Ипатьев чуть-чуть поморщился.

– Это уж как понимать, – проговорил он с невольною пренебрежительною улыбкой, – a только что он тут в уезде пользуется, и основательно, весьма незавидною репутацией, держит целую массу кабаков, занимается кулачеством, a при этом разыгрывает какого-то либерала, интригует и мутит против всех здешних порядочных людей.

– A «порядочными» кого вы именно называете? – ухмыльнулся в свою очередь, прищурившись на говорившего, его собеседник.

– Я уже имел честь докладывать вашему превосходительству в городе: в настоящую пору весь должностной персонал дворянства и земства здешнего уезда состоит из лиц совершенно почтенных, начиная с предводителя, который, к сожалению, принужден теперь по болезни отказаться от должности…

– Да, знаю, из бывших севастопольских героев… Ну, генерал Троекуров, само собою, о котором мне постоянно приходится слышать теперь? – подчеркнул с несколько насмешливым оттенком Аполлон Савельич.

– Действительно, – подтвердил Ипатьев, – человек из ряду выходящий.

– Вы находите?..

Губернский сановник прищурился опять и закурил новую папироску:

– Он, говорят, феодалом каким-то держит себя здесь.

– Не замечал, ваше превосходительство, – коротко ответил на это тот.

– Так вы, что же, – заговорил после небольшого молчания его начальник, – полагаете ехать арестовать этого Бобруйского у господина Троженкова?

– Так точно; я так думал даже прямо отсюда…

Губернатор не дал ему договорить:

– Я смею думать, со своей стороны, что если он там и действительно находится, так все-таки его вам так прямо руками не выдадут.

– Само собою; придется тщательный обыск произвести.

Аполлон Савельич вскинул голову вверх с неким негодующим видом:

– Другими словами, ворветесь в дом совершенно, быть может, мирного и непричастного к делу этого бегства гражданина, так как положительных улик вы против него не имеете и основываетесь только на личных ваших догадках, потревожите его спокойствие, неприкосновенность ero home^3, как говорят англичане, и все это для того, чтобы, по всей вероятности, ничего не найти и подать повод только к новым нареканиям на произвол администрации… Позвольте, – и новый просветленный представитель этой «администрации» остановил величественным движением руки чаемое возражение со стороны своего, очевидно, придерживавшегося «старых взглядов» подчиненного, – я имею со своей стороны некоторые сведения о лице, которого вы заподозриваете как участника в бегстве вашего арестанта. Господин Троженков, здешний землевладелец, принадлежит к земской партии, состоящей в настоящую минуту не во власти, следовательно, партии, легально оппозиционной, говоря европейским парламентским языком, и с этой стороны придираться к нему мы не имеем никакого права. Положим, что, помимо этого, он придерживается убеждений несколько крайних, но и до этого нам с вами дела нет, позволю я себе заметить. Мы, слава Богу, дожили, кажется, в России до той степени гражданского понимания, когда за убеждения людей не преследуют, если за ними нет фактов, свидетельствующих прямо о каком-нибудь злом умысле. A ведь вы таких фактов в оправдание того насильственного обыска, который вы намерены произвести у него, представить не можете, я полагаю. Но допустим, что арестант действительно увезен Троженковым, – кто вам поручится, что вы найдете его там? Не следует ли предполагать, напротив, что он его, в таком случае, в прошлую же ночь успел отправить далее или так припрятал, что никакие ваши обыски ничего не в состоянии будут открыть? В обоих случаях из этого выйдет только скандал на весь уезд, на всю губернию, новые крики, новое возбуждение общественного мнения против власти, которая теперь более, чем когда-нибудь, должна бояться возбуждать его против себя и держаться относительно его как можно осторожнее и… скромнее, прямо скажу.

Ипатьев поднял на начальника свои строгие, серьезные глаза и воззрился в него с видом глубокого изумления.

– Как же быть, однако, ваше превосходительство? – медленно выговорил он. – Факт тот, что арестованный человек ушел из места заключения, что полиция имеет полное основание предположить, что он нашел убежище там-то; следует ей или нет исполнить прямую свою обязанность, то есть употребить все зависящие от нее меры задержать его там, где он находится, или выследить дальнейший путь его следования, если его уже тут нет?

Губернатора слова эти как бы сбили несколько с позиции; он нахмурился.

– Все это прекрасно, – сказал он, приискав новый аргумент, – но здесь дело идет не о каком-нибудь простом арестанте, a о политическом, относительно этих лиц существуют особые правила; инициатива здесь принадлежит не полиции; она в этих случаях должна служить лишь послушным орудием распоряжения двух специально поставленных для этого учреждений: прокурорского надзора и жандармского начальства. Имеете ли вы от них полномочие на обыск у господина Троженкова?

– Товарищ прокурора и здешний жандармский штаб-офицер уехали вчера в Москву, – ответил Ипатьев, – я им телеграфировал по первом известии о случившемся, но до сих пор ответа не имею ни от того ни от другого.

– Вот видите! – хихикнул как бы победно Аполлон Савельевич.

– Я вследствие того, – холодно возразил исправник, – и счел нужным приехать доложить об этом вашему превосходительству. Не может быть никакого сомнения в смысле тех ответов, которых я жду от этих господ, но они могут запоздать еще, a время между тем теряется, и бежавший действительно направлен может быть куда-нибудь дальше своим соучастником.

Спокойный, самостоятельный тон, с которым говорил с ним этот его подчиненный «из фронтовиков», решительно не нравился Аполлону Савельевичу и оскорблял его внутренно какою-то чуемою им нотой как бы презрения к его, как он понимал, вполне «интеллигентным» и «современным» воззрениям.

– Вы, сделайте милость, меня в это дело не вмешивайте, – воскликнул он раздраженно, – a поступайте на свой страх, как знаете… Я, надо вам сказать, враг всякого лишнего усердия, так как из моей служебной опытности убедился, что оно ведет всегда к последствиям, о которых приходится потом жалеть… И вам могу предложить только тот же совет.

Бледные губы Ипатьева дрогнули:

– Из этих слов вашего превосходительства мне следует заключить, что никаких мер для поимки убежавшего арестанта мне принимать не следует? – веско отчеканил он.

Изящный губернатор окончательно осердился.

– Вы ничего подобного из моих слов заключать не вправе; я вам выразил мое мнение, a затем предоставляется вам поступать по вашему усмотрению… А что до усердия, так я вам сказал недаром; мне именно с этой стороны жаловалось на вас одно из специальных лиц, от которых вы ждете теперь ответ на вашу телеграмму. Говорят, что при исполнении ваших обязанностей вы руководствуетесь лишь одним жестким применением буквы закона и совершенно пренебрегаете тою гуманною осмотрительностью, без которой нельзя обойтись в наш век, если мы, то есть администрация, не хотим оказаться окончательно одиозными в глазах общественного мнения.

Ипатьев выслушал до конца, чуть-чуть усмехнулся кончиком губ и встал в рост.

– В прежнее время, ваше превосходительство, люди в моей должности получали замечания от начальства в случае какого-нибудь упущения по службе; в настоящем случае я получаю таковое от вас за слишком точное исполнение моих обязанностей. Но я иначе служить не умею и не желаю.

Юркие глазки губернского сановника забегали теперь с пугливым выражением сторожевого овражка в новороссийских степях.

– Почтеннейший… – он старался припомнить его имя и отчество и никак не мог, – почтеннейший… майор, – спешно заговорил он, – вы меня не поняли… я вас попрошу присесть опять и выслушать.

Голос его зазвенел чуть не умоляющим звуком.

Но его тут же откинуло каким-то особым течением мысли в совершенно противоположную сторону. Он поднялся с места в свою очередь.

– A впрочем, – произнес он с величавым движением руки, которому мог бы позавидовать сам граф Паванов, родоначальник администраторов того сорта, к коему принадлежал Апполон Савельевич Савинов, – a впрочем, я не привык стеснять ничьей свободы; если вы находите, что убеждения ваши не позволяют вам служить со мною…

– Я буду иметь честь прислать вам формальную просьбу об увольнении меня от должности сегодня же из города, – невозмутимо выговорил на это исправник, поклонился и направился к двери.

«А как же в самом деле с этим арестантом, – вспомнилось вдруг губернатору, – ведь он теперь станет всем рассказывать, что я не позволил ему принять своевременные меры… Может дойти до московской печати…»

Он кинулся было вслед уходившему, но приостановился опять. «Тарах 4-au fait скажет мне за это великое спасибо, и в судебном ведомстве я буду находить после этого должную поддержку… Mais quel fichu métier-4, – заключил он, подумав опять, – недаром говорят: положение хуже губернаторского».

Он усмехнулся остроумию этой ходячей поговорки, ловко швырнул окурок своей папироски в пустой очаг соседнего камина, оглянул с видимым удовольствием в стоявшем над ним зеркале изящное отражение своего белоснежного coutil и шотландского галстучка и отправился, глядя по пути с неменьшим удовольствием на блестящие доски своих escarpins, в аппартамент прекрасной хозяйки Сицкого, за которою третий день отчаянно ухаживал.

XV

В пятом часу в тот же день Пров Ефремович Сусальцев забежал в большую, отделанную им в «русском стиле» столовую, взглянуть последним хозяйским взглядом на убранство стола к «парадному обеду», который давал он в этот день своим «именитым гостям». «Убранством» он остался доволен и, заметив pro forma распоряжавшемуся тут толстопузому, весьма внушительного вида метрдотелю, чтобы «не перемораживать шампанского, a подать в аккурате», собирался кстати зайти в кухню для каких-то инструкций повару, выписанному им за большие деньги из Москвы, но вместо кухни быстро повернулся и устремился в сени, завидев чрез окно подъезжавшую к крыльцу дома коляску.

В коляске этой сидели Борис Васильевич Троекуров и Гриша Юшков.

– Ваше превосходительство!.. Григорий Павлович! – восклицал хозяин, встречая их на крыльце и пожимая им руки с выражением самой нелицемерной радости во всей своей массивной фигуре. – А Александра Павловна что же, а ваша прелестная барышня? – залепетал он тут же с видимым беспокойством, вскидывая глаза вдаль. – Или они за вами едут?

– Жена вчера, гуляя в саду, оступилась, вытянула себе жилу в ноге и принуждена была лечь, а Маша никуда без нее не выезжает… Мне очень жаль, – прибавил учтиво Троекуров.

Лицо Сусальцева видимо омрачилось. Он подхватил Бориса Васильевича под локоть и наклонился в нему, давая пройти вперед его молодому спутнику:

– Ваше превосходительство, извините меня, – залепетал он, – но я так дорожу вашим… добрым расположением, и как я знаю, сколько это будет моей жене больно… и, можно даже сказать, обидно, позвольте просить вас сказать мне откровенно: не имеется ли, – «у генеральши», срывалось у него с языка, но он сдержался и сказал: – у Александры Павловны какой-нибудь особой причины… избегать, так сказать, знакомства с нами?

Борис Васильевич успокоительно усмехнулся.

– Полноте, любезнейший Пров Ефремович, я вам не лгу, говоря, что жена лежит, а как только поправится, она непременно будет у вашей супруги.

– Конечно, – пробормотал бедный Пров Ефремович, стараясь принять шутливый тон, – с официальным, так сказать, визитом… Но я полагал так, чтобы попросту, по-соседски… Или, может быть, она думала, что может у нас встретиться за обедом с кем-нибудь для себя… и для вас неприятным? – добавил он уже совсем шепотом.

– С кем же это? – спросил нахмурившись Троекуров.

Сусальцев сразу сконфузился. Он имел в виду графа Снядецкого-Лупандина и Острометова, с которыми был знаком, но вследстие «отказа им от дома» у Троекуровых не пригласил их на сегодняшний обед; теперь же он сразу понял, что «дал маху» и что никак не следовало дать разуметь, что он об этом знает.

– Нет, – принялся он изворачиваться, – я хотел сказать, что никого мы на сегодняшний обед не приглашали из здешних, окромя вашего семейства… и, само собою, наши гости, губернатор наш с дядюшкою Алексеем Сергеевичем Колонтаем и генералом Бахратидовым, получившим, как вам известно, новое назначение на Юге. Мы с ним по Парижу давно знакомы, и вот он теперь сделал любезность жене заехать по пути к нам. Оказывается, он вашего превосходительства старый сослуживец и отзывается о вас самым то есть дружеским и, можно даже сказать, восторженным образом; жалеет, что вы рано покинули службу, что вас ожидала блестящая карьера.

Борис Васильевич слабо усмехнулся и качнул головой.

– Да, я его давно знаю…

Все это говорилось, пока они медленными шагами проходили чрез сени и подымались по мраморным ступеням уставленной померанцовыми деревьями лестницы, на верхней площадке которой стоял в ожидании их Гриша Юшков. Молодой человек был, видимо, в самом скверном расположении духа. Он приехал сюда единственно потому, что это было, как выражался он мысленно, потребовано у него отцом Маши «в виде испытания его твердости», – и эта мысль глубоко раздражала его. «Какая-то вечная опека, надзор за мною, как за ребенком, недоверие…» Он упорно молчал во все время пути от Всесвятского к Сицкому. Борис Васильевич не прерывал этого молчания: он угадывал источник его и, в свою очередь уткнувшись в угол коляски, глядел прищурившимися глазами вдаль, погруженный в свою обычную невеселую думу.

Прекрасная хозяйка Сицкого, само собою, сочла за басню «историю» вытянутой жилы Александры Павловны Троекуровой (хотя тут действительно ничего выдуманного не было, и Троекурова лежала с холодными компрессами на ноге в своем будуаре) и приняла это за прямое доказательство нежелания со стороны этой «pécore»1 вести знакомство с нею, Сусальцевою. Но, как ни глубоко оскорбилась она этим, ни единый мускул не дрогнул в ее лице, когда Пров Ефремович, введя в гостиную новоприбывших, счел первым делом нужным торопливо и вздыхая доложить ей о «прискорбном случае, лишающем их удовольствия» и так далее.

– C’est bien fâcheux^2! – произнесла она тоном банального сожаления, величественно протягивая руку Троекурову с кушетки, на которой полулежала в волнах своего щелка и кружев, окруженная избранными лицами, гостившими в это время под ее роскошным кровом.

– Le général Troécourof, – выговорила она протяжно, обнимая их всех одним ленивым взглядом.

Громкие восклицания раздались на это в ответ.

– Троекуров, cher ami, как давно!

И Алексей Сергеевич Колонтай, быстро поднявшись с кресла, заспешил с обеими протянутыми руками к вошедшему.

– A ну-ка, ну-ка, увидим, узнаешь ли старого камрада? – засмеялся в свою очередь сидевший подле хозяйки темнокудрый генерал с южным типом лица. – В одной палатке жили, под одною буркой ночевать случалось, – обратился он, лукаво почему-то подмигивая своей красавице-соседке.

– Узнаю, переменился мало наружно, a внутренно как, не знаю, – засмеялся со своей стороны Борис Васильевич, обменявшись дружеским рукопожатием с Колонтаем.

Генерал прыгнул с места и кинулся обнимать его:

– Тот же все брат, теплый человек, душа-человек, как был, – возгласил он таким тоном, что, в сущности, слова эти могли равно относиться и к «старому камраду», и к нему самому.

– Скажи, зачем ты совсем исчез с горизонта, сколько ведь уж лет хоть бы плюнуть приехал в Петербург, – говорил Колонтай.

– Он это и делает: плюет на него и дома сидит, – острил весело генерал.

– Нас радует зато его превосходительство пребыванием своим меж нас, – ввернул свое слово хозяин и самодовольно улыбнулся такому «ловкому» своему комплименту.

– Нечего мне у вас делать, – ответил с насилованною шутливостью Троекуров.

– Правда твоя, брат, правда, – поддакнул генерал, – нечего в Петербурге здоровым людям делать. Я и сам недолго там оставался, a как выехал, так точно из погреба на свежий воздух вылез.

– Не уйдешь ведь от него рано или поздно, – сказал ему на это Алексей Сергеевич с каким-то многозначительным, показалось Троекурову, оттенком в интонации.

Генерал замахал обеими руками:

– Бог с ним, Бог с ним! Вот временную свою должность исполню, да и сбегу на хуторочек какой, чтобы виноградничек был, да орешник большой с тенью; так там и застряну до самой смерти.

– Как великие люди Древнего Рима, – засмеялась хозяйка, – уходившие после триумфов к себе в имение земли пахать и капусту садить?

– Именно, именно, прекрасная женщина! – расхохотался он горловым смехом и, завладев ее рукой, приник к ней галантным поцелуем.

– Познакомьте меня с господином Троекуровым, – шептал тем временем Аполлон Савельевич Савинов, находившийся тут же, на ухо хозяину дома.

Сусальцев засуетился.

– Ах, Боже ты мой, извините!.. Ваше превосходительство, Борис Васильевич, позвольте познакомить: наш новый молодой начальник губернии, Апо…

– Мой племянник, – обернулся Колонтай к Троекурову, – прошу любить и жаловать.

– Я очень рад случаю, – заговорил льстиво «племянник», – ко мне со всех сторон доходит так много о высшей степени полезной деятельности здесь вашего превосходительства…

– Мне о вашей также пришлось слышать не далее как час тому назад, – ответил ему на это весьма для него неожиданно Троекуров.

– Вот как, – молвил он с невольным ощущением, вызванным далеко «не симпатичным ему», понял он тотчас же, выражением стальных глаз «этого господина», – я в губернии без году неделя, от кого же могли вы слышать…

– От здешнего исправника… или вернее бывшего исправника, Ипатьева, так как он, кажется, принужден вами теперь подать в отставку.

Глазки интеллигентного юного сановника так и разбегались, на щеках выступила краска:

– Это не совершенно согласно с истиной, ваше превосходительство, – начал было он уже кисло, но в то же время генерал Бахратидов подхватил «стараго камрада» под руку и быстро отвел его в сторону:

– Я так рад, брат, встретить тебя здесь; ты такой умный был всегда, голова твоя толковая, посоветоваться бы с тобою хотел, чтобы поучил ты меня. Попал я теперь, брат, знаешь, сам уж я и не знаю как, на высокий административный пост, но время такое трудное, и сам не знаю, прямо тебе скажу, на каком инструменте теперь играть.

Борис Васильевич засмеялся:

– Сколько помню, здравый смысл у тебя всегда был; вот тебе и «инструмент».

Генерал подмигнул и ущипнул ему локоть:

– Так, брат, и я своим умишком разумел, да вот как побыл теперь в Петербурге, так и совсем с панталыку сбился: там теперь совсем иное требуется.

– Чем здравый смысл? – договорил Троекуров. – Так ты что же, полагаешь, что тебе от своего отказаться нужно?

Бахратидов со смехом принялся трепать его по спине:

– Эх ты, бритва старая, все так же остро бреешь!.. Поговорить мне надо с тобою по душе; вот как-нибудь после обеда найдется случай. Сам бы к тебе приехал, да спешу на место, в ночь отсюда выезжаю.

Гриша Юшков в это время, войдя вслед за Борисом Васильевичем, стоял несколько поодаль оживленной группы говоривших, не замечаемый ими, и несколько растерянно оглядывался, не зная, садиться ли ему или ожидать, пока «усядутся наперед старшие». Он как бы сквозь туман видел пред собою красивое пятно тканей, в которых утопала хозяйка; ему как-то бессознательно не хотелось вглядыватся в нее пристально.

Ho она – он это скорее почуял, чем увидел, – подзывала его к себе заморгавшими по его направлению веками:

– Ваш генерал одарен, по-видимому, таким даром поглощения, – насмешливо сказала она ему, указывая на место подле себя, – что все меня, как видите, покинули для него. Постарайтесь хоть вы быть несколько любезнее… Способны? – промолвила она, вглядываясь лучистым взглядом в самую глубь его глаз.

– Насколько сумею, постараюсь, – ответил он развязно, храбро выдерживая этот взгляд и говоря себе: «прошла пора, напрасно!..» – Только чем занять вас, право, уже не знаю; я так не богат мотивами, a вы их столько наслышались с тех пор, как мы виделись, полагаю, и со стольких струн.

– A у вас что же, как на родной балалайке, – засмеялась она, – всего две или даже одна? Все равно концертируйте!

Он засмеялся в свою очередь:

– Спасибо за сравнение.

– Балалайка, c’est peu élégant^3, вы находите?

– Оригинально зато, a вы всегда этим отличались.

– Это как понимать следует: в поощрение мне или в укол?

– A это уж решительно как вам Господь Бог на душу положит.

Она еще раз как бы пытливо глянула ему в глаза. Он еще раз с полным по-видимому спокойствием выдержал этот взгляд.

– Скажите, правда? – нежданно спросила она.

– Что? – вскликнул он с видом глубокого изумления, хотя как-то разом угадал внутренно, к чему относился этот вопрос.

– У вас все кончено, говорят?

– Что «кончено», где? – продолжал он наружно недоумевать.

– Не понимаете?

– Уверяю вас, нет.

Антонина Дмитриевна загадочно усмехнулась:

– И я, если хотите, понимаю это с трудом, но это, по-видимому, факт. Гнев на вас изволили преложить на милость?

И она еле заметным движением указала на Бориса Васильевича Троекурова.

Молодой человек неудержимо вспыхнул по самые глаза.

– Что же для вас, – спросил он, стараясь сохранить все свое хладнокровие, – может быть тут непонятного?

– Многое…

По губам ее пробежала новая странная усмешка:

– Вы какое намерены теперь принять положение относительно меня, враждебное ли союзное?

– «Союзное»? – повторил Гриша. – Против чего или кого же это?

– Contre la malchance^4, – неопределенно ответила она, – или вы всё того же мнения, что на меня положиться нельзя?

– Сколько мне помнится, – вырвалось на это у него, – вы прежде всего не хотели сами…

Голос его оборвался вдруг.

– Чего не хотела?

– Изображать собою каменную гору, на которую «можно положиться», – ответил он, уже овладев собою и насилуя себя опять на шутливый тон.

– Таких гор нет, во-первых, потому что каждая может при известных условиях дать трещину и осыпаться, а, во-вторых…

Он ждал заключения, но она не договорила и засмеялась опять:

– Признайте во мне одно доброе качество – откровенность.

Он преувеличенно развел руками:

– О, насчет этого отдаю вам полную справедливость.

– Вот видите!

– Вы в этом отношении самому князю Бисмарку^5 не уступите, – продолжал молодой человек с какою-то странною смесью тайного раздражения и удовольствия за то направление разговора, которое давало ему возможность, как предствлялось ему в эту минуту, «колоть» ее в свою очередь.

– Признаю справедливость сравнения, – с комическою серьезностью выговорила она, – мне недаром приходилось слышать в Европе, что я родилась pour être ambassadrice^6, и я чувствую действительно в себе все способности какой-нибудь княгини Ливен^7.

И вдруг какая-то мгновенная искра мелькнула в ее аквамариновых глазах; всякий признак шутливости сбежал с ее лица. Она опустила веки и принялась вертеть блестящие каменьями кольца на своих тонких пальцах, как бы в каком-то невеселом раздумьи.

Гриша с невольным вниманием глядел на ее все так же прелестное и как бы «размягченное», казалось ему, лицо. «Достигла своего и довольна», – проносилось у него с каким-то горьким осадком в мысли. «И отлично, – спешил он сказать себе тут же, – между нами теперь глубь океана». И он как-то преувеличенно усмехался и поглядывал в сторону Бориса Васильевича Троекурова: «Ты видишь, мол, что я ее не боюсь».

Но Борис Васильевич продолжал разговаривать с генералом Бахратидовым и Колонтаем и не глядел в его сторону.

Антонина Дмитриевна подняла голову:

– A что сестра моя, все еще во Всесвятском? – проговорила она с рассеянным видом. – Отчего она не приехала с вами?

– Вы ее, кажется, не звали, – подчеркнул все с тем же намерением укола Григорий Павлович.

Она усмехнулась чуть-чуть:

– К чему? Ей и там хорошо.

– A здесь она вам не нужна?

– Нисколько, – подтвердила Антонина Дмитриевна самым невозмутимым тоном, и чрез миг: – что она, не ревнует?

– К кому это?

– Разумеется, к вам; ведь это такое давнее обожанье…

– У Настасьи Дмитриевны одно обожание – ее искусство, – ответил холодно и резко Гриша, – она особа, достойная величайшего уважения.

– Совершенно верно! – кивнула головой Сусальцева. – И я, признаюсь, всегда удивлялась в оны дни, как вы не обращали на нее того внимания, которого она всегда заслуживала!

– Вы ошибаетесь; то, что я вам выразил теперь про Настасью Дмитриевну, я всегда про нее думал.

– Ну да, – засмеялась она громко, – 8-on respecte, mais on n’épouse pas… A знаете, – продолжала она, не давая ему времени на возражение, – ведь она создана была для вас; вы всегда хотели души, идеальных стремлений, добродетели и страсти, или, вернее, добродетельной страсти, la passion dans la vertu-8, – все это могла дать она в изобилии, с придачей великолепнейших в мире глаз, – потому что у сестры моей Насти глаза необыкновенно хороши, вы согласитесь, – и прелести «искусства», – подчеркнула она с эмфазом, – которое вы так высоко цените. A вы мимо всего этого прошли с холодным равнодушием, чтоб отдать в ваши лета, говоря поэтическим языком, паруса вашей ладьи на произвол семнадцатилетнего шкипера.

Гришу Юшкова всего повело от этих слов:

– Вы все так же остроумны, Антонина Дмитриевна, – отчеканил он, – но личность моя, право, не стоит того, чтоб об нее притуплялись ваши стрелы. Есть предмет гораздо более интересный не только для вашего собеседника, но и для вас самих: это – сами вы. С тех пор как вы вышли замуж, вы так много видели мест и людей, вынесли так много новых своеобразных впечатлений и радостных чувств…

– Столько новой скуки, столько тоски! – к невыразимому удивлению его как бы вырвалось у нее вдруг с неодолимою, показалось ему, силой искренности. На сердце у него что-то екнуло. Он вскинул на нее глаза и тут же отвел их.

– Никаких радостных чувств и не ожидала я, выходя замуж, – договорила она как бы в объяснение, отвернулась от него и, прищурившись с места в сторону мужа, подозвала его к себе движением головы.

Он ринулся к ней с противоположного конца гостиной.

– Пора обедать, кажется, – уронила она вполголоса.

Он быстро вытащил часы из кармана:

–À la minute, madame, à la minute^9, – поспешно ответил он давно заученною и обычною ему с Парижа фразой, – в шесть часов ровно приказано подавать, остается до срока тридцать две секунды.

Двери действительно чрез миг отворились на обе половинки, и пузатый метрдотель торжественно возгласил с порога:

– Кушанье подано.

Хозяйка поднялась с места.

– Vos bras, messieurs^10! – сказала она, смеясь, проходя мимо генерала Бахратидова и Колонтая. – Вы оба так важны, что между вами я не знала бы, кого выбрать.

Оба они кинулись к ней; она продела руки под локти их справа и слева и направилась с ними к столовой.

– Ваши превосходительства, – захохотал Пров Ефремович, обращаясь к Троекурову и губернатору, – позвольте уж и мне как хозяину послужить вам кавалером. – И, подхватив их под руки, повел их вслед за супругой.

Внизу в столовой присоединились к обществу вместе с безукоризненно облеченным во фрак и белый галстук «другом дома» Евгением Владимировичем Зяблиным два новые лица: губернаторский чиновник особых поручений и несколько постарше его молодой человек, красивый и здоровый, состоятельный помещик одной из хлебородных русских губерний, сопровождавший генерала Бахратидова в одной предшествовавшей его новому назначению экскурсии его по делу, которому придана была в известный момент чрезмерная важность, в виде добровольца, великодушно желая посвятить себя на деятельность живую – и опасную, как представлялась она в первую минуту. Опасность и самое дело оказались вскоре призраком, но генерал старался удержать при себе молодого человека (звали его Гордыниным), поучаясь и заимствуя у него полезные для себя практические, a равно и всякие иные сведения о новых учреждениях земли русской, о которых он, как человек военный и служивший всю жизнь до сих пор на отдаленных окраинах государства, имел весьма неполные, чтобы не сказать шаткие, понятия.

Оба молодые человека только что вернулись с прогулки по окрестным полям и лесам, едва успели переодеться к обеду. Пров Ефремович поспешил представить их Борису Васильевичу и познакомить с Юшковым, с которым они и уселись рядом за столом.

Обед оказался великолепный. Алексей Сергеевич Колонтай, тонкий гастроном, то и дело поглядывал на хозяина и кивал ему с одобрительною усмешкой, отведав того или другого тонко приправленного и мастерски поданного блюда. Он был человек весьма приятной наружности, с лицом, несколько напоминавшим чисто русский тип какого-нибудь старосты былого новгородского яма, но возведенный и выхоленный воспитанием и довольством до высшей утонченности приемов, склада наружности и речи. Он был крайне вежлив, мягок и обходителен, отличался несомненным умом и почитался специалистом по некоторым важным отраслям государственного управления. Вдовый, бездетный и богатый, член высшего учреждения в Империи, он был, несмотря на свои уже немолодые годы, предметом всяких искательств и ухищрений со стороны знатных маменек, имевших в предмете пристроить не совсем первой молодости дочек, но счастливо миновал до сих пор уготовляемые ему с этой стороны западни. Ленивый по природе, он далеко не был склонен пожертвовать благами одиночества сомнительной выгоде родства с fine fleur des pois^11 петербургского гранмонда. Как у всех холостяков, главную роль в его существовании играла привычка. Этим единственным путем могла женщина привязать его, удержать, заставить «пустить корни». Антонина Дмитриевна, с прирожденною ей тонкостью чутья, хорошо понимала это: прожив одновременно с ним часть зимы в Риме, она приучила его являться каждый день в известный час в ее гостиную, и он затем, вернувшись в Петербург, не знал уже, куда деваться в эти часы и томился по ней, как елень по источникам водным… В Сицком он теперь блаженствовал.

Племянник его, губернатор, находился, напротив, в довольно раздраженном состоянии духа. Он, во-первых, ревновал несколько дядю к прекрасной хозяйке, подле которой сидел тот, отвлекая ее внимание от него каким-то забавным рассказом, которому она, видимо, весело улыбалась, сверкая промеж алых губ «жемчужными» зубами. Во-вторых, его точно сверлило от незастывшего впечатления, произведенного на него коротким разговором с Троекуровым об исправнике Ипатьеве; он не мог не заключить, что «этот господин» был видимо ему враждебен «из-за этого исправника» и говорил при этом с ним «таким тоном», который он считал решительно для себя оскорбительным; он «не намерен был дозволять кому бы то ни было 12-de le traiter de haut en bas» и искал случая «дать это понять à ce monsieur»-12.

Он обратился громко к хозяину, сидевшему между ним и предметом его недовольства:

– До меня дошли слухи, что у вас в уезде жалуются на бездействие местной земской управы. Бывший председатель ее отошел ad patres^13, a исправляющий его должность, почитая себя резонно калифом на один час, ведет, говорят, дело по-канцелярски, отписывается и откладывает самые существенные вопросы до лучшего будущего.

– Да, пожалуй, что так, – засмеялся Пров Ефремович.

– А нового председателя когда думают выбирать?

– Да у нас еще в мае должно было быть на этот именно предмет экстренное земское собрание, но ввиду того что почтеннейший наш предводитель бывший, Павел Григорьевич Юшков, по случаю болезни брата был совершенно рассстроен и не мог председать в нем, мы отложили собрание до сентября.

– Кто же теперь будет председательствовать?

Сусальцев с некоторым удивлением повел на него глазами: должно же, мол, быть это тебе, губернатору, известно. Но он тут же улыбнулся опять и наклонил голову в сторону Бориса Васильевича:

– Да вот, собственно, возлежать это должно было на его превосходительстве, так как они у Павла Васильевича кандидатом состояли, только они отказались, и как должность предводителя исполняет теперь депутат от дворянства, сын его (Пров Ефремович понизил тон до шепота и кивнул чуть-чуть на сидевшего по другой стороне стола Гришу), так он и в земском председать будет.

– То есть, – заметил губернатор шепотом же, но так, чтобы слова его дошли до слуха Троекурова, – лицо совершенно в этом неопытное?..

– А ты ото всего отказываешься? – обратился нежданно со смехом к Борису Васильевичу генерал Бахратидов, слышавший начало этого разговора.

– Отказываюсь, – коротко отрезал тот.

– Вот и рассчитывайте на участие общественных сил, о которых вы все толкуете, – обернулся генерал к Алексею Сергеевичу Колонтаю, – ведь вот человек, чего вам лучше, а ничего не хочет: моя, говорит, хата с краю…

Он не договорил, заметив, как от этих слов резко сдвинулись брови у «старого камрада».

– Лучшие и способнейшие люди в России, – заговорил своим мягким, напоминавшим голос племянника, голосом Алексей Сергеевич, – обречены роковым образом на бездействие, так как для способностей их и несколько живой, серьезной деятельности нет никакой подобающей арены, а изолированные там и здесь попытки этих людей принести свою личную долю пользы разбиваются в прах о стену общего застоя и апатии. Они естественно ото всего устраняются и считают бесполезным приложить к чему-нибудь руки.

– Общая прострация, – подтвердил мрачным тоном губернатор, – это действительно может служить лозунгом теперешнего времени.

– Известно, – засмеялся опять генерал Бахратидов, – как если б его в старшую палату в Англии выбрали, пошел бы небось!

Борис Васильевич невольно усмехнулся:

– В верхней палате в Англии члены сидят не по выбору, a по наследственному праву.

– Вот он чего хочет. Аристократ! – сказал на это, нисколько не смутившись, Бахратидов.

Колонтай внимательно чрез стол уперся глазами в лицо Троекурова.

– Неужели ты в самом деле питаешь иллюзии о возможности палаты лордов в России? – спросил он чуть-чуть насмешливо.

Бориса Васильевича всего как бы передернуло:

– Никаких палат и никаких иллюзий у меня в голове нет, – резко выговорил он.

Все как-то разом кругом примолкло за этими словами; только Аполлон Савельевич не то язвительно, не то высокомерно ухмыльнулся про себя, да густоволосый генерал, поведя искоса взглядом на Колонтая, подмигнул ему машинально, со свойственным ему лукавством выражения.

Антонина Дмитриевна, слегка прищурившись и склонив голову над своею саксонскою тарелкой, внимала, казалось, безучастно этому разговору. Но Гриша Юшков, каким-то безвольным движением подымавший на нее от времени до времени глаза, не мог не заметить, что разговор этот гораздо более интересовал ее, чем это могло казаться с первого раза. Сама она вслед за сказанным Борисом Васильевичем остановила на миг глаза на молодом человеке, и в лице ее высказалось выражение какого-то глубокого пренебрежения и насмешки. Его внутренно укололо словно булавкой.

Аполлон Савельевич Савинов между тем почел нужным заговорить опять с Сусальцевым о местных делах.

– Наш почтенный губернский предводитель, я слышал, намерен предложить здешнему дворянству собраться в настоящее время, то есть ранее обычного срока, для выбора предводителя на место выбывшего Павла Васильевича Юшкова. Этим, я полагаю, урегулируется, так сказать, и вопрос о председателе имеющего у вас быть земского собрания. Земство в настоящую пору приобретает такую важность, – прибавил он уже с пафосом, – что нельзя, кажется, быть достаточно осторожным во всем, что до него касается.

Пров Ефремович растерянно взглянул на Троекурова и на Юшкова, которые не могли не слышать этих слов, и ничего не ответил.

Борис Васильевич очень хорошо знал, что губернский предводитель был человек ничтожный по характеру и авторитету, попавший на свою должность единственно за оскудением настоящего дворянского персонала в уезде и полагавший единственным долгом своим жить в ладу «со всеми ведомствами». «Предложение» не могло идти от его инициативы. Для Троекурова было совершенно ясно, что оно родилось тут же, за столом, в голове самого Савинова и имело прямо в виду причинить ему неприятность в лице Гриши, исправлявшего в настоящее время должность отца. «Либеральный» губернатор почитал очевидно нужным противодействовать его, Троекурова, влиянию в уезде и как бы официально заявлял заранее о нерасположении своем к тем, в которых видел его креатур. «Вся здешняя мерзость, Троженковы и К°, все это теперь неудержимо всплывет вверх», – сказалось Борису Васильевичу, и выражение горечи и омерзения сложилось на его слегка дрогнувших губах…

XVI

Words, words, words^1.

Hamlet.

По окончании обеда общество перешло пить кофе в аппартамент хозяйки, в нижнем же этаже. Но неугомонный Пров Ефремович, вспоминая парижские обычаи, не допускающие табачного дыма в дамских гостиных, поднял своих «именитых» гостей, опять предложив им «попробовать отличных вылежанных сигар, приобретенных им по случаю», в «курильной», устроенной им подле столовой.

Алексей Сергеевич и Бахратидов тотчас же согласились: обоим им очень хотелось потолковать с Троекуровым, о котором оба были издавна очень высокого мнения, по предмету, о котором распространяться подробно за столом, в присутствии бывших тут молодых людей, они сочли неудобным. Молодых людей они оставили занимать 2-«l’aimable hôtesse». Изящный губернатор собирался было остаться тоже, но, вспомнив вовремя, что «position oblige»-2, вздохнул, взглянул на Антонину Дмитриевну скорбным взглядом – «пожалейте, мол, меня!» – и отправился за «серьезными людьми».

Мягкие низкие диваны «курильной», возможность расстегнуться после обильного обеда, превосходные старые сигары и тонкие ликеры подействовали отлично не только на такого сибарита, каким был Колонтай, но и на гораздо более трезвого и искушенного лишениями военной жизни генерала Бахратидова. Оба они чувствовали себя настроенными на самый приятный, дружеский и обстоятельный обмен мысли. Троекуров со своей стороны был не прочь побеседовать с ними: ему было интересно познакомиться в известной подробности с кругозором и точкой отправления этих двух старых товарищей своих, уже и теперь весьма видных по занимаемым ими положениям и которым, судя по преобладавшим в ту минуту течениям, предстояла еще более авторитетная роль в близком будущем. Алексей Сергеевич начал первый:

– Ты драгоценный человек, old fellow^3, – и он ласково прикоснулся рукой к локтю расположившегося подле него на диване Бориса Васильевича, – независимый ни от кого и ни от чего, близко стоишь к народу, к настоящей жизни, знаток своего дела; у тебя, должно быть, сложилось целое сокровище всяких наблюдений, практических указаний и точных ответов на вопросы, которые нам в Петербурге представляются то и дело неразрешимою грамотой.

Троекуров усмехнулся:

– Мне не от тебя одного приходится слышать эти комплименты по адресу моей независимости и практичности, и меня всегда удивляло одно: почему люди, которые мне делают их, ничего не предпринимают, чтобы сделаться в свою очередь независимыми и практичными; ведь это далеко не мудрость.

– История наша не приучила нас к этому, – возразил Колонтай, – не приучила быть гражданами, заниматься серьезно, прочно и последовательно своим личным, имущественным и в тесной связи с этим находящимся общим общественным делом…

– И вы, в силу того что история нас ничему не выучила, вы наградили нас под видом земских учреждений говорильнями, которые внесли окончательную путаницу в русскую жизнь?

– Ты не доволен земством вообще или его направлением? – с каким-то особым оживлением, видимо очень интересуясь чаемым на вопрос этот ответом, выговорил государственный советник.

– На это, милый мой, я спрошу тебя в свою очередь, что имелось в виду, даруя их России: создать государственный институт в содействие или в противодействие существующей правительственной власти?

– Как ты странно, однако, ставишь вопрос! Тут прежде всего, кажется, дело идет не о «власти», а о пользе, о благе, которого вправе от этого «института» ожидать те, для кого он создан.

– «Благе»! – повторил Борис Васильевич. – Это как разуметь надо: наивозможно большая доля благоустройства и благочиния при наименьшей на них сумме затрат со строны обывателя? Согласен ты будешь на такое определение?

– Пожалуй! – неопределенно уронил его собеседник.

– Достигается ли такой идеал нашими земскими учреждениями или нет, это должно быть и в вашем государственном совете известно.

Колонтай поморщился.

– Конечно, стоят они дорого, а результаты, достигаемые ими, могли бы быть более существенны; но как же быть, однако? Ведь это все же самоуправление, – подчеркнул он, – начало воспитательное, живительное…

– Готовящее общество к будущей, настоящей свободе, – ввернул Аполлон Савельевич, забегав кругом себя своими беспокойными глазками.

– К какой? – спросил, не глядя на него, Троекуров.

Тот как бы хихикнул слегка:

– Я полагаю, что у всех образованных народов она одна… формы могут быть другие, – поспешил он прибавить, – формы того или другого правительства у того или другого народа, но сущность везде одна и та же.

– Зависит от взгляда, – продолжая не глядеть на него, холодно возразил Борис Васильевич.

– Как же это, однако…

– Очень просто: для иных это царство политических авантюристов, жаждущих власти; для других – средство к быстрейшей наживе; для третьих наконец – вернейший путь к анархии. Этого последнего вида «свободы» Россия давно достигла, чего же нам еще нужно?

– Ты совершенно прав, – проговорил торопливо Алексей Сергеевич, находя нужным потушить в самом зародыше очевидное для него «раздражение» старого приятеля своего и племянника друг против друга, – Россия в настоящую минуту находится действительно в «анархическом», как ты говоришь, состоянии. Какая-то общая распутица во всех углах, как и во всех отправлениях государства. Так долго идти не может, иначе впереди нас ждет всестороннее, то есть финансовое, политическое и общественное банкротство.

– Вы это начинаете чувствовать в Петербурге? – усмехнулся еще раз Троекуров.

Тот засмеялся в свою очередь:

– Вы в провинции нас уже слишком презираете и почитаете encroûtés dans le bureaucratisme^4 в такой степени, что мы будто бы потеряли всякую способность слышать и видеть… Многие из нас и в самом деле застряли в старом болоте и выкарабкаться из него не могут… Но есть же, наконец, другие, готовые… и способные вернуться к духу реформ начала царствования и довести их до естественного заключения. Вот тебе, например, человек tout neuf^5, – и он кивнул на Бахратидова, молча, с упершимися на говоривших большими любопытствующими глазами, внимавшего этому разговору, – не связанный никакими из тех отношений, компромиссов и уступок, на которых иступилась энергия большей части из нас, прошедших чрез всю сутолоку известных тебе, как и всей России, колебаний и противоречий в высшей сфере… Он говорит, что, сойдя со временного поста, на который назначен теперь, уйдет к себе под тень дубов, – продолжал шутливо Колонтай, – но ты ему не верь…

– Верь, уйду, клянусь Богом! – крикнул на это тот с места.

– Не верь! Уже потому не уйдет, что не дадут уйти. Понравился он, во-первых, так, – веско отчеканил Алексей Сергеевич, – как редко кому удавалось заполонить сразу оригинальностью, свежим взглядом…

– Дикаря такого не видали еще, что правду-матку с плеча рубит, – расхохотался на это генерал по собственному адресу.

Алексей Сергеевич как бы невольно прижмурился на него: «ах ты, мол, тонкая штука!»

– Такой «дикарь», – сказал он громко, – что патентованью куртизаны пред ним все пас. Между женщинами succès fou^6!..

– Ну, брат, это оставь! Какие тут женщины для старой фигуры, как я; и не привык я с ними…

– А так «не привык», что они вознесут тебя, куда, может быть, ты и сам не думаешь теперь. Женщины в настоящую пору более чем когда-нибудь сила. И я рад, потому что именно такой свежий, крепкий человек нужен нам теперь. Очень уже дряблы все мы стали, да и пригляделись к нам к тому же; a тебе поверят, в тебе будут видеть как будто посланного особым предопределением судьбы разрешить и совершить то, на что пока не смеют еще решиться…

Под темными ресницами генерала блеснул мгновенный, как зарница, луч какой-то неодолимой радости. Но он тут же вскинул поспешно голову и замахал руками.

– Не слушай ты его, пожалуйста, Троекуров! Клянусь Богом, насочинял он такого, что и подходящего к тому ничего нет.

– Ну, это нам покажет близкое будущее, – возразил Колонтай, – и говорить об этом нам более нечего.

Он примолк на миг, затянулся сигарой и начал затем опять:

– A общее положение наше скверно, – согласен ты, Троекуров?

– Некрасиво, – холодно подтвердил тот.

– И надобно же наконец серьезно подумать, как из него выпутаться.

– Не мешало бы, – тем же тоном проронил Борис Васильевич.

– Как ты это безучастно говоришь, – с шутливым упреком заметил Колонтай, – ты точно не придаешь этому того серьезного, грозного, можно даже сказать, значения, какое оно имеет на самом деле.

Троекуров поглядел на него загадочным взглядом:

– Я жду того, что ты мне скажешь о твоих соображениях по поводу этого.

– Что я скажу? A вот, например, самое свежее. На днях велись у него переговоры с Ротшильдом о займе для восстановления нашей валюты, которая, пожалуй, может скоро упасть наконец до ценности рубля за франк. Знаешь, что он ответил?

– Не знаю.

– Усмехнулся очень нелюбезно и сказал: «Quand vous aurez un gouvernement sérieux, on pourra causer; jusque là vous ne trouverez d’argent nulle part»7.

– «Gouvernement sérieux» – это должно значить, надо думать, конституционное правительство?

– Само собою, как во всем образованном мире.

– Так! Ну a в былую пору, когда за самое слово «конституция» можно было в Сибирь попасть, как высоко стояла наша валюта и находили ли мы деньги за границей?

– Послушай однако, mon cher, – и собеседник его пожал плечами, – нельзя так аргументировать. Не желаешь же ты в самом деле вернуться к николаевским временам, да если б это кому-либо серьезно и вздумалось, разве это возможно было бы сделать?

– Времена дикого абсолютизма отошли, к счастию, безвозвратно в вечность, – отпустил в виде сентенции губернатор и высокомерно приподнял углы губ.

– Мы, следовательно, – спросил Борис Васиьевич, как бы вовсе не слыхав его возражения, – мы, следовательно, теперь, испугавшись, что нам Ротшильд денег не даст, поспешим завести у себя «gouvernement sérieux»?

– Никто не думает ничего пока «заводить», – возразил своим все также мягким голосом, но как бы с легким оттенком нетерпения Алексей Сергеевич, – мы говорим здесь между собою, как люди, равно заинтересованные в одном всем нам общем… патриотическом, можно сказать, деле. Истины скрывать от себя нечего. Царствование приходит к концу, и конец этот, к несчастию, далеко не осуществляет тех радужных надежд, на которые давало нам всем право его блестящее начало. Обещаний этих оно не сдержало; начав за здравие, как говорит пословица, оно сводит за упокой. Оно оставило в стороне, откинуло, пренебрегло ту историческую логику, которая требует под страхом гибели, чтобы, принявшись за перестройку государственного здания, утверждался в нем камень за камнем до самого его clef de voûtre^8, так как иначе возведенный свод обрушится и подавит все, что под ним находится… Мы именно теперь в этом положении. Совершенные у нас реформы не вытекали строго, последовательно одна из другой, не соображались в органически существующей между ними связи. Они, как бы вполне случайно, точно выскакивали из портфеля того или другого министра и, пройдя для проформы сквозь дырявое сито нашего старья в Государственном совете, насаждались на русскую почву без всякого участия, без всякого права контроля над ними со стороны живых общественных элементов страны. Из этого в результате вырос на деле невообразимый ералаш. Те же министры вслед за тем обрезывали, коверкали, калечили их, иногда до неузнаваемости, всякими произвольными толкованиями и циркулярами, заставляли их служить целям, совершенно противоположным идее, положенной в их основание… Так оно или нет?

Троекуров утвердительно кивнул.

– Оставить идти дальше дела так, как они идут, нельзя, ты согласен?

– Согласен.

– Само правительство сделать это не в состоянии?

– Ты находишь?

– Ты, кажется, сам, как и всякий несколько толковый человек в России, должен это видеть. Инициатива у власти замерла окончательно. Различные представители ее идут врознь и в помеху друг другу, общей программы не существует. Колебание, недоверие к себе, резкий разлад между вчерашним и сегодняшним сказывается в каждой принимаемой новой мере, в каждом распоряжении. Недовольство страны растет ежедневно все сильнее… Нечего нам делать себе иллюзий, милый друг: пистолет Соловьева зарядило это всеобщее недовольство России своим беспомощным, сводящим себя на нет правительством. Наши нигилисты не что иное, как перелившаяся чрез край пена общественного раздражения. Комическим сиденьем дворников у ворот, ниже временными генерал-губернаторствами, с полномочиями, которыми один воспользуется, пожалуй, так, что заставит бежать из-под своего начала самых мирных и благорасположенных граждан, a другой и вовсе не сочтет нужным воспользоваться, – такими мерами делу успокоения общества не поможешь, a возбудишь разве только новый смех, новое глумление над собою.

– Правда, – коротко выговорил Троекуров.

Алекеей Сергеевич, полулежавший до сей минуты на диване, приподнялся, кинул недокуренную свою сигару в красивую майоликовую вазу-пепельницу, стоявшую на соседнем столе, и заговорил с возрастающим оживлением, видимо ободренный утвердительным откликом старого товарища:

– Ты сказал «правда», и я не сомневался ни единой минуты, что с основными посылками моими ты непременно согласишься. Позволь же мне теперь вывести из них заключение в трех словах?

– Говори, я слушаю.

– Положение вещей в России долее терпимо быть не может. Настоящая форма правительства оказывается неспособною изменить его к лучшему. Ergo^9…

– Созовем парламент? – договорил за него Борис Васильевич.

По лицу его собеседника пробежала как бы тень.

– Слово это тебе не нравится, но я и не имел его в виду… До европейского полного парламентаризма нам еще далеко, и ты, надеюсь, не считаешь меня способным увлекаться с этой стороны юношескими мечтами. Но узнать мнения самой страны о том, как спастись от бездны, к которой несомненно она идет быстрыми шагами, это я считаю неизбежным, неотвратимым, – произнес с особым веским ударением Колонтай, – и чем скорее будут иметь мужество прибегнуть к этому, тем будет лучше!

Не отрываясь ухом и глазами, с напряженным вниманием прислушивался к этим словам генерал Бахратидов. Он видимо поучался и наматывал себе, как говорится, на ус суть этой проповеди, о предмете которой в мозгу его, очевидно, состояли до сих пор весьма еще смутные понятия. Пров Ефремович в свою очередь, сложив руки на животе и опустив глаза, выводил в своей смекалке из этих слов свои особые, личные заключения, о чем можно было судить по некоторым признакам улыбки, пробегавшей инде и тут же пропадавшей под его подстриженными усами. Глазки зоркого губернатора так и бегали с выражением торжествующего сочувствия к силе аргументации красноречивого дяди.

– À vous la parole^10, – обратился тот к Троекурову полушутливо, – признаешь ли ты вывод мой логическим?

– Совершенно, – медленно выговорил Борие Васильевич; он был несколько бледнее обыкновенного, и глаза его усиленно моргали, – вы ни до чего иного в Петербурге додуматься и не могли.

Глаза всех в каком-то словно тревожном ожидании поднялись на него.

Он продолжал, видимо насилуя себя на разговор, мотив которого глубоко, болезненно волновал его внутренно:

– Вы в Петербурге фатально, роковым образом приведены к таким выводам. Колесница ваша несется к «бездне», как ты выражаешься, и вы не находите другого средства, как посадить всадников со шпорами на коней ваших, чтобы те как-нибудь сами собою, животным своим чутьем, не свернули на безопасную дорогу. Реформы царствования, по-твоему, недостаточно соображены были в общей их совокупности и взаимнодействии их друг на друга. Этого вы не могли не заметить, это отзывается слишком осязательно, грубо, слишком, наконец, ежедневно в каждом из отправлений вашей правительственной машины, чтобы вас это, наконец, не заставило задуматься. Но пришло ли в голову хоть одному из вас остановиться серьезно на той мысли, что все реформы эти, исключая крестьянскую, какая бы там верная в абсолютном значении слова и «великодушная», если хочешь, идея ни легла в основании их, не вытекли из потребности русской жизни, a не что иное, как плод произвольного, в кабинете задуманного сочинительства по нахватанным изчужа образцам, по избитым шаблонам, гнилым уже и там, откуда берутся они, и несущим с собою смерть в применении их к нашему быту…

– Позвольте, – перебил его негодующим тоном губернатор, – вы признаете «гнильем» гласный суд, градское и земское управление…

– Позвольте мне кончить, – не оборачиваясь к нему, проговорил на это Троекуров, – коль скоро требуют от меня откровенного мнения.

– Parlez, mon cher, parlez, je vous prie^11! – поспешил сказать Колонтай, неодобрительно покосясь на племянника.

Тот слегка покраснел и закусил губу.

– Ты жалуешься на колебания, на tâtonnements^12, на вечное противоречие «вчерашнего сегодняшнему». Ни одно из насаженных вами европейских дерев не пустило прочных корней в почве, чуждой им по химической натуре своей; ни один из настроенных вашими реформами храмов не лег прочным фундаментом в русскую землю, и ты удивляешься тому, что деревья эти не дают тени, a ветви их засыхают и обламываются под первым к ним прикосновением, что в храмах замечаются каждый день новые трещины и что приставленные оберегать их недоумевают и спрашивают себя, испуганные и растерянные: какие контрфорсы еще нужно пристроить к их стенам, чтоб они не рухнули? Вы в Петербурге роковым образом, повторяю, осуждены на этот государственный баламут и на искание спасения от него в лекарстве, горшем, чем сама болезнь.

– Mais, mon cher, – воскликнул недоумело Алексей Сергеевич, – ведь все это, однако, посажено и настроено, и надо всем этим пронеслось вот уж почти четверть века; не претендуешь же ты в самом деле все это снести с лица земли теперь?

– К чему! Вы сами постараетесь посредством этого привести весь государственный организм к параличу и смерти.

Живая краска выступила теперь и на щеках государственного сановника.

– Послушай, – сказал он, видимо сдерживая поднявшуюся в нем досаду, – так рассуждать нельзя: это даже не возражение, это произвольное обвинение людей в том, от чего именно они желали бы предохранить свою страну.

– Кто же в этом сомневается? Есть совершенно добросовестные доктора, которые предписывают своим пациентам подкожные впрыскивания морфия, но от этого средства больной почти всегда умирает ранее времени.

– A попробую я вас помирить, – заговорил в эту минуту Бахратидов, – как если, по мысли Колонтая, отнестись к самой России, как она думает себе помочь, так она, может быть, так и решит, как вот Троекуров говорит. Мы этого наперед знать не можем.

Невольная, тут же сдержанная усмешка, вызванная этою простодушною редакцией мысли приятеля, мелькнула на лице Алексея Сергеевича:

– Это только и требуется, – ответил он, – и каково бы ни было решение, пред ним нужно будет преклониться.

– А Россию кто из себя изображать будет в вашем соображении? – спросил Троекуров.

– На первый раз, полагаю, достаточно было бы созвать губернских предводителей и председателей управ.

– Губернских одних или тоже уездных? – так словно и выскочило из мгновенно раскрывшихся губ Сусальцева.

– Конечно… желательно и тех и других, – как бы несколько смущенно ответил Колонтай, – но это пока вопрос второстепенный; важно то, чтобы самая вера принята была в принципе.

Губернатор замигал одобрительно по адресу Прова Ефремовича:

– Одни губернские, само собою, не составят достаточно веской по составу массы.

– И эти предводители, и председатели, – заговорил опять Борис Васильевич, – выскажут вам, по-твоему, живое и непреложное, по существу, мнение России об источниках ее недугов и средствах к ее исцелению?

– Полагаю, – сказал Алексей Сергеевич, – и даже освещение подлежащих вопросов с двух противоположных сторон, так как предводители, по всей вероятности, внесут сюда элемент чисто консервативный, а представители земств – убеждения более либерального или даже, если ты хочешь, несколько оппозиционного характера.

Троекуров нервно передернул плечами:

– Готова карета! И «консерваторы», и «оппозиция его величества», все есть, по рецепту… Вы их соберете, а они станут поучать вас.

– То есть, изложат свои взгляды, – поправил серьезным тоном член Государственнаго совета, – по совести и крайнему разумению своему, не сомневаюсь, – поспешил он прибавить, как бы в предупреждение нового иронического замечания со стороны своего собеседника.

– «По совести» – хочу верить. «По разумению» – какому? собственному?.. У кого есть оно теперь, у кого осталось? Правильное разумение вещей есть результат трезвого, последовательного и прежде всего независимого процесса мысли, не принимающего ничьих чужих разглагольствий на веру, а подвергающего каждое жизненное явление строгой оценке и разбору в совокупности его с однородными ему по природе и происхождению явлениями. Где у нас люди теперь, способные на самостоятельный процесс мысли? Четверть века вы употребили на то, чтобы придавить в России, осмеять, вырвать с корнем все, что оставалось у ней Богом ей данного здравого смысла. На место его вы поставили вашу уродливую, бессмысленную гнилую интеллигенцию. Вы обрекли прирожденные способности русских людей на долгое, вековое, может быть, бесплодие, воспитав их на отрицании, на презрении всего родного, древнезаветного, на развращающих фразах и отсутствии всякого нравственного идеала. Вы из чужеземной цивилизации, – с невыразимою горечью подчеркнул Борис Васильевич, – умели привить к своей стране одну лишь гангрену отживающих народов; вы отравили русский народ безначалием, кабаками, «аблакатами», вы сочинили атеистическую, невежественную, злобную прессу, точащую яд каждою своею строкой, прессу — бич всего, еще остающегося неисковерканным в нашем крае, прессу, получающую прямо внушения свои от революционного подполья, – и пред которою вы же, вы, сочинившие ее, дрожите, как неразумные и трусливые ребята… Этот безобразный и пошлейший изо всего имеющегося пошлого в мире кумир вы поставили на место всякой иной власти и падаете пред ним ниц, и заставляете волей или неволей поклоняться ему все, что ни на есть в государстве. Какого же можете вы ожидать от людей взросших, вскормленных на таком порядке вещей настоящего, правильного «мнения» и «освещения»? Сбитые повально с толку, запуганные двадцатипятилетнею проповедью знаменитых «освободительных идей», обращенные в чистейшее Панургово стадо, лишенные давно всякой независимости характера и привычки мыслить сами по себе, что способны будут вам сказать эти «интеллигентные» советники короны «консерваторы» и «либералы», на которых возлагаете вы ваши надежды, – что, кроме тех же невыразимо пошлых фраз общегазетного содержания, которыми то и дело пробавляются они на своих местных «собраниях»? А если между ними и найдутся, – я допускаю и хочу верить, что найдутся и такие, – если выищутся люди, у которых удержалось каким-нибудь чудом, несмотря на общее умственное и нравственное крушение, достаточно здравого толка в голове, а в душе мужества, чтобы выложить вам правду во всей ее наготе, так вы же дадите выпустить на них всю стаю псов из подворотен той же вашей прессы; вы же отдадите их на съедение, на осмеяние, на опозорение пред всею Россией и внесете без протеста этот факт в ваши протоколы; в силу, мол, «уважения к общественному мнению».

Просвещенный губернатор не выдержал и опять вломился в разговор:

– Так неужели же, ваше превосходительство, следует, по-вашему, правительству заставить молчать русское печатное слово?

Троекуров не отвечал. Государственный сановник покосился еще раз с недовольным видом на племянника и заговорил сам:

– Mon cher, то, что ты говоришь – это… c’est un réquisitoire absolu… et impérieux^13, – прибавил он как бы чуть-чуть колко, – против всего настоящего положения вещей… Ты, может быть, несколько и преувеличиваешь: я полагаю, что людей мыслящих здраво и независимо у нас гораздо более, чем это может казаться с первого взгляда. Но положим даже, что нарисованная тобою картина и совсем верна. Дальше что же? Le remède^14?.. Я тебе высказал мое посильное мнение и могу лишь прибавить к этому, что не я один держусь его. Ты его считаешь неправильным и разбиваешь в прах. Прекрасно! Что же по-твоему нужно?

– Нужна сильная власть, только с открытыми глазами, – выговорил Борис Васильевич.

Впечатление чего-то похожего на удар бича произвели эти слова на слушавших. Алексей Сергеевич Колонтай опустил мгновенно веки не то смущенно, не то досадливо. Генерал Бахратидов с каким-то инквизиционным выражением вперил взгляд в «стараго камрада»: из чего, мол, брат, ты в эту сторону гнешь? «Quelle ganache»15! – говорили, казалось, запрыгавшие опять во все стороны мышиные глазки просвещенного губернатора. Один Пров Ефремович кивнул как бы одобрительно головой.

Борис Васильевич провел рукой по глазам, обвел ими кругом и прочел эти выражения на лицах:

– Что, странно вам кажется? Раб – готовы были бы вы сказать?

– Троекуров, что ты? – воскликнул Колонтай, быстро оборачиваясь на него, – кому может прийти в голову…

Тот усмехнулся в его успокоение:

– Не трудись доказывать!.. Ты, разумеется, да и не один ты, – вырвалось у него неудержимою вспышкой гордости, – знаете, что это ко мне относиться не может… Но вам – я разумею ваш петербургский сановный и «интеллигентный» мир – вам помимо воли вашей звучат фальшивою нотой, чем-то подозрительным такие слова в устах человека, ничего не ищущего у власти, когда вы привыкли видеть кругом себя людей, которые единственно от нее кормятся и в то же время употребляют все усилия «свести ее на нет», по твоему выражению. Говорить о власти, когда у вас последний мальчишка перестал признавать ее!.. Вы до такой степени потеряли там чутье, смысл вашей народности – извини за откровенность, Колонтай, – что в ваших понятиях монархический принцип в России то же, что какой-нибудь pouvour executif^16 в прочих странах вселенной, что русский Самодержец тот же король или президент, разумеемый как одно из звеньев общей государственной машины и движущийся в ней как в ящике, в тесных рамках известной, строго отведенной ему доли деятельности. A он, этот русский царь, – в представлении о нем сказался для русского народа весь смысл его бытия, оправдание всех его прошлых жертв, солнце, без которого заледенел бы он в своих снегах. Без царя, единовластного, ни пред кем, кроме Бога, не ответственного, говорит ему его прирожденный государственный инстинкт, Россия – дикая бродячая орда, безначальная дебрь, добыча чужеземца, та же бывшая Польша, которую он так метко окрестил «безголовою». Для народа этого «Царь» — все: хоругвь, палладиум, святыня горняя, от которой одной льются на него свет и милость, к которой единственно возносятся все его упования… И вы безрассудно почитаете возможным посягнуть на эту его святыню!..

– Верно, ваше превосходительство, верно! – вырвалось вдруг неудержимо у Сусальцева, и он даже весь вспыхнул при этом.

– Любезный друг, il faut s’entendre^17, – поспешно заговорил Алексей Сергеевич, – разумеешь ли ты под «русским народом» одно крестьянство и вообще податные сословия или включаешь сюда и нас, образованный класс, то, что называется «обществом», которое, ты согласись, однако, имеет тоже некоторое право быть удовлетворенным в разумных своих требованиях?

– Нет, не имеет, – резко возразил, сдвигая брови, Борис Васильевич, – не имеет никакого, если требования эти противоречат всему тому, что органически выработала история его страны, когда идут они вразрез с разумением всей огромной массы ее населения… И что такое сочиненное вами теперь «общество», определите мне его общую физиономию! Было когда-то дворянство; хорошо оно было, дурно ли, но положение его в общем составе государства было совершенно ясно и определенно: служилое сословие с одной стороны, землевладельческое с другой – оно было тесно связано равно с верхом и с низом: со властью – службой, с землепашцем – общими им интересами почвы. Естественно, более образованный, чем мужик, помещик-дворянин был вместе с тем естественный Kulturträger^18, проводник света в обитаемой им местности… Дворянство упразднили; его двойная традиционная связь с престолом и народом порвана, самое значение его как класса передового по образованию злобно отрицается нынешним повсюду воцарившимся разночинцем… Кто же занял теперь его место, кто восполнил собою образованную его упразднением пустоту между царем и сермягой? Нажившийся кабатчик, жид-концессионер, адвокат, газетчик, профессор из «прогрессистов», чиновник-либерал. Вот оно – ваше «общество». Но спросили ли вы себя хоть раз, что имеют общего интересы людей этого сорта с настоящею, реальною, как говорится теперь, Русскою землей?.. Подумали ли вы, наконец, хотя бы уже с вашей европейски-конституционной точки зрения, о том, что ни в одной стране никакое представительство немыслимо без так называемаго «консервативного элемента», a что в теперешнем русском общественном сброде вы и тени ему подобного найти не в силах?

– Позволь, однако, – возразил еще раз Колонтай, – если, по-твоему, все то, что называется у нас теперь «интеллигенцией», состоит из оппозиционных элементов, то что же мешает создать для них противовес в призыве к тому же представительству наиболее развитых и способных к обсуждению общих вопросов из того же крестьянства, которое, ты, кажется, одно, – добавил чуть-чуть иронически Алексей Сергеевич, – признаешь консервативным в России? Из него уже много есть теперь таких, которые сами стали помещиками, ворочают сотнями тысяч и посылают детей своих в университеты.

Троекуров отвечал не сейчас:

– Ты, любезный друг, как истый «европеец» привел мне в виде аргумента слова Ротшильда о необходимости для России иметь «un gouvernement sérieux». A я, в моем качестве простого здравомысла, позволю себе передать тебе то, что пришлось мне на днях слышать от старика Капитона, большого моего приятеля-мужика, об этом самом вопросе.

– Вот как! – воскликнул удивленно Колонтай. – Неужели и между крестьянами ходят уже об этом толки?

– Вы в Петербурге, разумеется, об этом и не догадываетесь? A не мешало бы вам это знать и принимать кое-когда к сведению…

– Что же говорил тебе твой Капитон?

– A вот что. «Правда ли, – спрашивает он меня, – бают в народе, будто теперича заместо Царя будет у нас присягательная господчина?». «Что такое?» – спрашиваю, не понимая. «А так, что допрежь того господа Царю присягали, a что нонче сам он будто станет господам на книге присягать, сам от себя, значит, отступится и будут они заместо него править всею Рассеей».

– «Книга», это какое-то путаное понятие о хартии, должно быть? – спросил Колонтай, заинтересовавшись рассказом.

– Само собою.

– Что же ты сказал ему на это: подтвердил или разуверил?

– Ни то ни другое. Я спросил его, что он сам об этом думает?

– Что же он?

– «А коли, – говорит, – это так, значит, надо будет всем народом идти Царя вызволять».

Словно электрическая искра пробежала в глазах слушавших; все переглянулись с выражением какого-то инстинктивного беспокойства.

Алекеей Сергеевич первый подавил в себе это ощущение.

– Болтовня одна, разумеется, – уронил он небрежно.

– Смотря как… О настоящем настроении народа вы понятия не имеете. Если бы в самом деле дошло до ограничения царской власти, не сомневайтесь, пойдут!

– Что же, их пушками встретят! – фыркнул величественно губернатор.

– Кто же это их так встретит: тот, за кого они пойдут? – ответил, оглянув его через плечо, Борис Васильевич.

– Ты так передаешь все это, cher ami, – поспешил заговорить Колонтай, стараясь свести разговор на шутку, – будто сам готов встать в ряды этих… революционеров особого сорта.

– Ты не ошибаешься, – веско выговорил на это Троекуров, – между ними и тем, что сочиняется теперь в Петербурге, мой выбор сделан давно.

Решительные слова эти привели, видимо, государственного сановника в некоторое смущение: он никак не ожидал такой «категоричности» в ответе человека, ни в искренности, ни в уме которого он сомневаться не мог. Но он и себя почитал не менее умным и компетентным в предмете, о котором шла у них речь; ему стало досадно.

– Я уже тебе говорил, любезный друг, – начал он, подавляя, насколько мог, эту досаду, – что ничего в Петербурге не «сочиняется» и что за моими словами ты совершенно неосновательно предполагаешь иное что, a не мое личное мнение, естественно вызванное тем неустройством, от которого страдает теперь вся Россия. Могу тебя уверить, что ограничивать монархическую власть у нас никому из серьезных людей, – подчеркнул он, – и в голову не приходит.

Он примолк на миг и продолжал:

– Но допустим, однако, возможность такого положения, что сама власть вздумала бы, как говорит твой Капитон, «отступиться от себя», – что, ввиду нынешних, возникающих со всех сторон и каждый день, все новых и новых затруднений и замешательств, она, по той или другой причине, избегала бы, не хотела бы принять лично на себя разрешения их в ту или другую сторону, что тогда делать?

– Пусть уполномочит тогда избранное ею лицо, пусть доверит ему действовать от ее имени, – вскликнул с необычною ему горячностью Борис Васильевич, – но да сохранит ее Бог от иного образа действий, от мысли хотя на единый миг уронить обаяние своего самодержавства в глазах русского народа!

Глаза у Колонтая мгновенно блеснули:

– Ты хотел бы, то есть, первого министра avec un cabinet homogène^19?..

– Называйте как хотите, – и плечи Троекурова передернулись с судорожным нетерпением, – но только исполнителя той же царской воли, представителя того же единоличного начала власти. Всякий иной путь, повторяю, гибель и преступление, которого не простит вам народ.

Он внезапно и порывисто поднялся с места:

– Однако пора и честь знать, мы заболтались, кажется, до крайних пределов возможного.

– Куда же это вы, ваше превосходительство? – вскликнул, вскакивая в свою очередь, хозяин. – Неужто уж собираетесь?

– Пора, Пров Ефремович, меня ждут дома. Пойду, раскланяюсь с вашей супругой.

Только что замолкший разговор болезненно взволновал его внутренно, и он, видимо, не хотел продолжать его.

Все направились из «курильной» обратно к аппартаменту хозяйки.

Генерал Бахратидов подхватил «старого камрада» под руку и зашептал ему на ухо:

– Умница ты, брат, большая умница! Удивляюсь я и тебе, что ты ничего не хочешь, а еще более, что никто не думает позвать тебя и поставить на настоящее место.

– Позвать одно, a идти на зов другое, – ответил на это со слабою усмешкой тот.

– Да что ты? Неужели не пошел бы, коли б попросили?

– Нет, потому что чрез месяц точно так же попросили бы меня убраться.

– С чего же ты это взял?

– Сообрази сам, дипломат! – засмеялся уже совсем откровенно «старый камрад».

XVII

Совсем другого рода беседа шла в изящной гостиной Антонины Дмитриевны, оставленной в обществе молодых людей, пока старшие занимались в курильной «спасением России», выражаясь словами одного петербургского остроумца, окрестившего так все «политические» разговоры, которым так много и повсеместно предаются русские люди в наши дни. Прекрасная хозяйка никогда еще, казалось, не была так оживлена, так искренно расположена к веселой, беззаботной болтовне. Одному лишь Грише Юшкову казалось порой, что она насилует себя на эту веселость, что за ее смехом сочится все та же давно знакомая ему рана душевной тоски и «злобы на жизнь», которая, между прочим, в «оны дни» едва ли не главным образом обусловливала ее обаяние в глазах юноши… Но все же он едва узнавал ее: в ней теперь было так много блеска, так много игры: прежнее огульное отрицание, прежнее какое-то тусклое в выражении своем раздражение противу всего и всех уступило место чему-то забавно остроумному в неожиданности и колкости замечаний ее и намеков. Светский навык, следы тесного общения со всею обширною семьей космополитического, разношерстного «monde», в который вступают ныне люди по праву богатства, заменившему прежние привилегии рождения и образования, – сказывались теперь во всех ее приемах, в складе речей, в каждом из ее движений. Она не стеснялась пред этою молодежью; в тоне ее было что-то полураспущенное, полухудожественное, смесь какого-то изысканного внешнего приличия с безудержностью мысли и слова, чуть не граничившею с цинизмом, – форма, доведенная до изумительной прелести, и содержание, внутрь которого «было страшно глядеть». Так по крайней мере представлялось Грише, «провинциалу» Грише, как называл он себя, вся жизнь которого протекла под «отеческим законом», в целомудрии старозаветных семейных преданий и добрых примеров. Он ужасался подчас… и в то же время слушал с каким-то неодолимым трепетным любопытством. В рассказах Антонины Дмитриевны проходили пред ним, будто в каком-то фантастическом калейдоскопе, картины неведомого ему до тех пор мира, в котором княгини и девицы из cafés chantants^1, жиды-биржевики и потомки крестоносцев сваливались в одну пеструю кучу, лихорадочно состязаясь в преследовании тех же грубо-материальных целей, – мира, где успех оправдывал все, grandes dames хвалились громко любовником, отбитым у кокотки, вчерашний проходимец, нажившийся шулерством или маклерством всякого рода, становился сегодня именитым амфитрионом, на приглашение к которому напрашивались люди самых почетных общестенных положений, и купить, «en y mettant le prix voulu»2, прибавляла, беззастенчиво смеясь, Сусальцева, можно было все, от титула и должности до чести любой матери семейства… Все это передавала красавица совершенно просто, откровенно как факты, не подлежащие протесту, ниже осуждению, и о которых упоминала она лишь с той комической стороны их, которая в данный момент послужила предметом забавы для досужих любителей скандала. Но во всем этом, смутно и тревожно сознавал молодой человек, было нечто, что в ее устах приобретало неотразимую привлекательность, нечто задорное, захватывающее, говорившее о «бесконечном, бесконтрольном, всецелом наслаждении жизнью», которого не ведал он до сих пор, не ведал «до тридцати шести годов своего улиточного существования».

Непосредственно, unreflektirt, как говорят немцы, потешались зато остальные два слушателя хозяйки. Все, что рассказывала она, было для них так тонко, забавно и «интересно»!

– Un trou-la-la universel^3! – надрывался хохотом, сияя несколько воловьими глазами, губернаторский чиновник Соловцов, воспитывавшийся в лицее на философии «Petit Faust» и эстетике «Прекрасной Елены»4.

– В сущности, скверно ведь! – воскликнул Гриша, встряхнув головой и как бы отгоняя этим движением соблазн, вкрадывавшийся к нему в душу.

– Чем «скверно»? – обернулся к нему с изумлением тот. – C’est bigrement amusant, cette noce-là^5!

– Никаких целей, кроме наживы, и все существование один бесшабашный и… безнравственный, – как-то искусственно веско прибавил Гриша, – пир жизни.

– A на что ж она иначе нужна? – возразил современный юноша. – Jouir, c’est vivre^6!

– Не всегда, впрочем, – заметил Гордынин, скромный и сдержанный молодой человек, говоривший вообще мало и как бы неохотно.

Антонина Дмитриевна полуобернула к нему голову:

– Нет, не всегда, но и отрекаться я не вижу причины.

– От чего это?

– От того, что Григорий Павлович называет «жизненным пиром». Как ни бессмыслен религиозный аскетизм, его все же понять можно. Но когда ты не Антоний Печерский и не Мария Египетская, – засмеялась она, – проходить мимо того, что может нам дать жизнь приятного, я не понимаю, признаюсь. Главное, что никто тебе за это не скажет спасибо, – добавила она с ироническим оттенком, который Гриша чутьем почуял относящимся к нему.

– Да иной просто по натуре своей не расположен к «пированию»: он и «отходит», как вы говорите, – возразил Гордынин.

– A я вам вот что скажу, mon cher monsieur, – и красавица так и осветила молодого человека искристыми глазами своими, – il y a le baptême de la vie^7, без которого не может обойтись теперь человек, как не мог обойтись новорожденный без погружения в купель в понятиях первоначального христианства. Если б я была мать дочери-невесты, я бы никогда не согласилась отдать ее 8-à un petit godiche, не прошедшему ни чрез какой struggle of life-8 и видящему в жизни какой-то математический икс, к разрешению которого он не знает формулы.

– Почему же вы думаете? – счел нужным вступить опять в разговор Юшков. – Формул для вывода этого икса есть много совершенно известных.

– Например?

– Например… долг, – произнес он нетвердым голосом, как бы мгновенно оробев.

– 9-Le devoir! – протянула она с комическим эмфазом, раскидывая руки рознь. – Je m’incline… Добродетельно, хоть и не совсем ново!.. И далеко вы уедете с этою формулой, вы полагаете? Удовлетворится ею, по-вашему, молодое существо, которое вверит судьбу свою этому вашему человеку «долга», когда на живые требования ума ее и воображения он будет отвечать ей цитатами из прописной морали? Я отвечаю вам, что не пройдет шести месяцев после свадьбы, как она повиснет на шее первого gandin-9, который заговорит с нею настоящим языком.

– J’crois ben, saperlipopette^10! – расхохотался во всю силу Соловцов, восхищенный нескромным намеком, заключавшимся, понял он, в этих словах.

Гриша вспыхнул по самые глаза; голос его задрожал:

– Есть, к счастью, между женщинами и такие, к которым не осмелится подступить ни один «gandin» ваш и не пристанет ни одного брызга от его настоящего языка.

Сусальцева, как бы не замечая его раздраженного тона, лениво откинулась в расшитые подушки дивана, на котором возлежала:

– Желаю вам такую встретить, – небрежно уронила она, – я не встречала.

– Вы клевещете на ваш пол, кажется, из любви к спору, – тихо усмехнулся Гордынин, – вы первая, как говорит общий голос, оставались век свой глухими на какие бы ни были речи, которые говорились вам, и на каком бы языке они ни говорились.

Она пожала плечами:

– Uniquement parceque je suis pratique^11 и очень рано вкусила от того горького древа, которое называют опытом… Но кто же вам сказал, – примолвила она, медленно и как бы устало сожмуривая веки, – что и для меня нет языка, которого звуки были бы в состоянии пробудить меня от спячки… Поверьте, в любой повести женского сердца, как называют это романисты, все зависит от музыканта. Он не нашелся для меня, – вот и все!

– Пока? – подчеркнул, лукаво подмигивая ей, лицеист.

– Пожалуй…

Она слегка кивнула и усмехнулась опять.

У лицеиста все лицо загорелось:

– Что же нужно… que faut il pour vous plaire, madame^12?

– Как вы молоды! – рассмеялась она. – Разве существуют ответы на такие вопросы?.. Почем я знаю сама!

– Но приблизительно, однако, – приставал он, – какие именно качества…

– «Качества»? Que vous êtes donc naif, jeune homme^13! Скажите недостатки, это еще понятно.

– Quelque vice grandiose alors^14? – подмигнул он почему-то, принимая вид самого прожженного roué старых времен.

– Наш век так измельчал, – презрительно отозвалась она, – что ни на что «грандиозное» люди более не способны ни в хорошем, ни в дурном… Конечно, – примолвила она чрез миг с новою, не то ленивою, не то надменною усмешкой, – если бы кто-нибудь, как тот испанский гранд, влюбленный в свою королеву[87], поджег бы свой дворец, чтоб иметь только случай пронести меня сквозь огонь в своих объятиях…

– Вы полюбили бы его? – так и вскрикнул Соловцов.

– Не знаю… mais il aurait eu des chances^16…

– Дорогой шанс во всяком случае! – добродушно сострил Гордынин.

– A вы полагаете, что я стою дешево? – спросила Антонина Дмитриевна с невыразимою дерзостью выражения.

Бедный Гордынин, смутившись, растерянно заворочал плечами. Лицеист зато восторженно захлопал в ладоши:

– Adorable, splendide, épatant^17! – нанизывал он подлежащие эпитеты из своего опереточного лексикона.

Гриша сидел бледный, словно весь съежившись и уйдя в себя. Он не мог оторваться от мысли, что все это говорилось ею «для него собственно», что она опять, опять, «как в те проклятые дни», пробовала над ним «могущество своих чар», манила его призраком соблазнительного «шанса», с тем чтоб и он «сжег дворец свой, как тот гранд»… «Никогда, никогда! – восклицал он внутренно в глубоком смятении. – Я не люблю ее, презираю… Маша, Маша!.. Скорей, скорей отсюда вон… Когда же соберется ехать Борис Васильевич!..»

Антонина Дмитриевна как бы угадала душевное состояние бывшего ее обожателя. Она обернулась к нему с лицом, на котором уже не оставалось и следа того шаловливого настроения, с которым вела только что слышанные нами из уст ее речи:

– Вы серьезный человек, Григорий Павлович, et nos racontars frivoles^18 мало вас интересуют, я понимаю. Мне к тому же и нужно поговорить с вами о предмете совсем иного рода.

– Что вам угодно? – проговорил он сдержанно.

– Вот видите, я нахожу, что муж мой, при его состоянии и в его двойном качестве крупного землевладельца, – так ведь это говорится официально? – примолвила она с шутливым оттенком, – и большого здешнего фабриканта, должен непременно сделать что-нибудь для этой местности, в которой он живет; он даже к этому обязан, по-моему, принадлежа к земству… Я и думала, что было бы очень хорошо устроить школу в нашем городе специально для девочек. Я бы ею занялась как попечительница и могла бы даже, когда эти девочки кончат курс, пристраивать их по возможности и давать беднейшим из них приданое, если захотят они выйти замуж… Как находите вы мой проект?

Гриша с изумлением поглядел на нее и не нашел в первую минуту ответа.

– Вам не нравится? – быстро спросила она, пристально вглядываясь в него в свою очередь.

– Ответить вам на это прямо, Антонина Дмитриевна, довольно трудно, – сказал он, – школа дело хорошее вообще, но вопрос в том, имеется ли здесь настоящая потребность в ней, что именно имеете вы в виду, задумывая ее, в каких размерах полагали бы вы ее учредить, и так далее.

– Конечно, конечно, tout cela n’est encore qu’à l’état d’embrion dans ma tête^19, мне только пришла в голову эта мысль, и я не имела еще времени разработать ее и дать ей определенную форму. Я поэтому и подумала, что никто не может быть мне более полезен в этом случае, как вы… Вы притом теперь и власть в уезде… Вы не откажетесь быть моим советчиком, руководителем?

Гриша наклонил голову.

– Очень благодарен вам за доверие, но я не специалист по школьному вопросу и полагаю, что гораздо более меня мог бы вам быть полезным наш инспектор народных училищ, совершенно компетентный в деле и притом очень хороший человек.

Она перебила его быстрым движением руки.

– Это казенный то есть, министерства народного просвещения? Ни за что, нет, я лучше откажусь от всякого моего намерения сделать добро, чем иметь дело avec ce ministère odieux^20!.. Вот спросите monsieur Соловцова, что говорили про него еще сегодня утром у меня его начальник и такой государственный человек, как Алексей Сергеевич Колонтай.

– 21-Le ministère de la crétinisation publique! – захихикал лицеист, в виде résumé-21 того, что именно говорили эти «государственные» люди.

Гриша намеревался возражать, но Сусальцева не дала ему на это времени.

– Нет, мы это с вами сочиним и соорудим вдвоем, без всяких «компетентов», и прекрасно сочиним, вы увидите! Я хочу, чтоб это было uniquement une oeuvre a nous deux^22, – чуть-чуть подчеркнула она, как бы сочетая мысленно его с собою в чем-то особенно любезном ей и дорогом, и скользнула бархатным взглядом по смущенному лицу молодого человека, – мы с вами такие старые друзья, неужели вы решитесь поступить со мною, как с докучливою просительницей, от которой люди во власти прячутся или отделываются какими-нибудь казенными фразами?

Что было делать Грише? Он попытался обратить дело в шутку.

– Я не «власть», во-первых, и не знал бы даже, как сложить «казенную фразу», если бы приходилось мне уклоняться от «докучливых просительниц». Но вы и не принадлежите к числу их…

– J’crois ben, saperlipopette! – воскликнул губернаторский чиновник, нежно вскидывая глаза на хозяйку и вздыхая.

– Оставьте же говорить серьезных людей! – капризно крикнула она на него. – Вы что-то начали издалека, Григорий Павлович, но я вас избавляю от предисловия; прошу отвечать прямо: согласны вы или нет быть моим помощником в том, о чем я вам сейчас говорила?

– Если я вам непременно нужен… – пролепетал он.

– Нужны ли? Еще как, необходимы!.. Так вы согласны? Merci, merci de cœur^23!

И она протянула ему руку.

Он взял ее. Он почувствовал в своей теплоту и мягкость ее нежной ладони, почувствовал, как сжимала она каким-то трепетным, показалось ему, пожатием его мгновенно заледеневшие пальцы. Словно какие-то огни запрыгали у него пред глазами.

– Ведь это надобно скорее, Григорий Павлович, – торопливо заговорила она опять, – я хочу, чтобы к началу осени у нас было все готово и открыто…

– Это невозможно так быстро, – возразил Юшков, овладев еще раз собою, – формальности берут у нас всегда очень много времени, требуется утверждение в Петербурге, теперь же время летнее…

– Об этом не беспокойтесь, наш милый губернатор обещал мне устранить все затруднения. Надобно только нам с вами все сообразить хорошенько… Если бы вы могли, например, переночевать сегодня в Сицком, мы бы завтра же утром могли устроить наш первый сеанс.

– Это совершенно невозможно, Антонина Дмитриевна: у меня завтра занятия по опеке.

– Так послезавтра; приезжайте завтракать vers midi^24.

– Право, не знаю, – у меня теперь очень мало свободного времени.

Она нахмурилась на миг, но тотчас затем приняла свой прежний оживленный вид:

– Как хотите, но знайте, я теперь от вас не отстану, буду хоть каждый день гонять к вам посланцев во Всесвятское, чтобы напоминать вам, что вы мне нужны, необходимы, что я без вас, наконец, жить не могу! – рассмеялась она громко, раскидывая еще раз обе руки движением, выходившим у нее как-то необыкновенно щеголевато.

– 25-Epatant! – вскликнул тут же Соловцов и тут же запел, подмигивая и закатывая глаза под лоб, из известного письма в «Grande Duchesse»;

Qu’on l’aime tant,

Le brigand,

Que vraiment on en perd la tête-25…

Гриша растерянно и злобно уперся в него взглядом, готовый разразиться каким-нибудь жестким словом…

Но в ту же минуту дверь соседней комнаты широко растворилась, пропуская возвращавшихся из курильной «именитых гостей» Всесвятского^26, с хозяином его и Троекуровым.

– 27-Enfin! – воскликнула Антонина Дмитриевна смеясь, – cela a-t-il été assez long-27! И уж непременно о политике говорили, не правда ли?

– Коснулись легонько, коснулись, нельзя же, – счел нужным хихикнуть в свою очередь в ответ Пров Ефремович, – да вот его превосходительство, к сожалению, не захотел больше, уезжать сбирается.

И он указал на Бориса Васильевича, искавшего свою шляпу.

– Уже! – протянула Антонина Дмитриевна, и глаза ее как бы с сознательною, невольною тревогой вскинулись на Гришу Юшкова: ты, мол, сейчас с ним едешь!

Нервная дрожь пробежала у него по телу, но он только чуть-чуть усмехнулся, как бы отвечая: и давно пора!

– У меня к вам просьба, mon général, – выговорила она, протягивая руку подошедшему раскланяться ей Троекурову.

– Что прикажете? – ответил он с холодною учтивостью.

– Отпустите ко мне скорей Григория Павловича: он мне нужен для одного хорошего дела, о котором он вам скажет.

Веки у него судорожно заморгали:

– Григорий Павлович не ребенок, – отрезал он как ножом, – и на отпуски его или неотпуски я не имею ни прав, ни притязаний.

Он поклонился и быстро отошел, раскланиваясь и пожимая протягивавшиеся ему руки.

Гриша в свою очередь торопливо вскочил с места…

– Так я вас жду, вы будете… Непременно? – удерживая на миг его руку в своей, вполголоса, будто сообщая ему какую-то тайну, проговорила Антонина Дмитриевна. Глаза ее так и впились в его лицо.

Он, не отвечая, еще раз поспешно склонил пред нею голову и зашагал вслед за уходившим Борисом Васильевичем и провожавшим его хозяином.

Гордынин, почувствовавший к нему симпатическое влечение с первой минуты знакомства, и губернаторский чиновник, которому внутри что-то говорило, что он, Соловцов, был не совсем «correct» в разговоре с этим новым своим знакомым, и желавший поэтому «исправить» дурное впечатление, которое он мог произвести на него, пошли в свою очередь проводить его до экипажа.

Оставшись одна со своими интимами, Сусальцева быстро обернулась к Колонтаю и спросила:

– Ну, что он говорит?

Тот слегка усмехнулся и пожал плечами:

– 28-C’est un николаевский генерал dans toute l’odieuse acception du terme! – засосал вместо него свою карамельку губернатор, неестественно хихикая. – Какой-то поросший мхом допотопный fossile-28. Он ничего кроме кулака не допускает, никаких современных потребностей не признает, озлоблен и даже… даже груб, – добавил он, подпуская видимо уже в карамельку уксуса.

– Умная голова, нет, не говори, твердый человек! – закачал головой генерал Бахратидов.

– Умный несомненно, mais très encroûté^29, – уронил Колонтай, – недаром так долго живет в провинции; самые умные люди в ней поневоле ржавеют.

– Вообразите, – продолжал горячиться Савинов, – вместо требуемых теперешними обстоятельствами мер либерального свойства, которые могли бы несколько успокоить общество и призвать его вместе с тем к живому участию в государстенных вопросах, он кричит о каком-то великом визире с неограниченными правами власти, диктатуры какой-то хочет.

– Диктатуры? – протянула Антонина Дмитриевна.

Глаза ее блеснули и остановились на Бахратидове.

– Mais le voilà, le dictateur tout trouve^30! – проговорила она победным тоном.

Алексей Сергеевич усмехнулся и повел чуть-чуть головой. Генерал замахал руками:

– Что вы, что вы, красавица! – и он приложил правую руку к левому боку. – Я на одну диктатуру способен – на диктатуру сердца^31.

– Браво, браво, – она захлопала в ладоши, – нам такая именно и нужна теперь. 32-Tout par le cœur, и Россия будет благословлять тот день, когда вас назначат: – c’est moi qui vous le dis-32!..

XVIII

В ней были всесильные чары,

Была непонятная власть^1.

Лермонтов.

– Какое у этой барыни там «доброе дело», о котором вы должны передать мне? – спросил Борис Васильевич своего спутника, когда коляска их выехала из Сицкого.

– Она говорила мне, желает учредить в городе школу для девочек, – ответил с слабою усмешкой Гриша.

– Вот как! Которою сама она будет руководить? – с невеселою усмешкой примолвил Троекуров.

Гриша насилованно усмехнулся тоже:

– Она действительно хочет быть там попечительницей и лучшим из выходящих думает давать приданое.

– Поздравляю тех, кому достались бы в жены эти воспитанницы госпожи Сусальцевой… Но полагаю, что из ее намерения ничего не выйдет и что на счастье наших мещанок она забудет об их цивилизации… A вы тут причем? – спросил он чрез миг.

– Ей представилось, что я ей необходим, как исправляющий должность предводителя, для содействия ее плану, – как-то особенно торопливо поспешил сказать молодой человек.

Собеседник его примолк на минуту:

– Вы слышали или нет, – начал он опять, – что говорил этот сноб-губернатор за столом относительно экстренного собрания дворянства для выбора предводителя вместо Павла Григорьевича?

– Слышал, как же; он говорил достаточно громко для этого.

– И поняли, для чего это было сказано?

– Как не понять, Борис Васильевич: известной партии, которой этот господин, видимо, покровительствует, хочется устранить меня скорее от исправления этой должности и затем не допустить, чтобы меня выбрали. Интрига по уезду ведется очень бойко в пользу ее кандидата.

– Лупандина?

– Да; им руководит, как говорил мне всезнающий Николай Иванович, наглец этот Свищов…

– Знаю.

– С губернатором они знакомы были еще в Петербурге, служили вместе, и Николай Иваныч уверяет, что тот из Сицкого должен проехать к этому графу в усадьбу, провести там несколько дней… Все это, главное, ведется ввиду известной вам железной дороги, против которой батюшка и вы высказались прямо, между тем как для весьма многих в уезде она представляется источником великих выгод.

– Да, единомыслить со мною в настоящую пору вообще не расчетливо, – ироническим тоном промолвил на это Троекуров и не раскрывал рта более во всю дорогу.

Въезжая на широкий двор Всесвятского, они увидели Машу, сидевшую на крыльце с Анфисой Дмитриевной Фирсовой. Она, видимо, поджидала их, кинулась с места обнимать отца, едва успел он выйти из коляски, крикнув ему: «Мама гораздо лучше, она сидит у себя с Васей и Вячеславом Хлодомировичем», – и тут же, быстро обернувшись на Юшкова, впилась глазами в его лицо и спросила, стараясь выговорить это как можно «проще» и беззаботнее.

– Что, весело вам было там в княжьих палатах madame de Soussaltzef?

– Очень, чрезвычайно! – насмешливо напирал он, пожимая и не выпуская ее руки из своей, между тем как отец ее направился в покои Александры Павловны.

– Пир был на весь мир, воображаю, les petits pots dans les grands^2, – говорила она тем же тоном, продолжая допытываться в его лице того «настоящего» впечатления, какое он мог вынести из Сицкого.

Но он, «что бы там ни произошло с ним», он – «она читала это теперь на лице его, как в книге», – был таким, «каким она всегда желала его видеть»: счастливый, оживленный, веселый. И у самой у нее на душе стало вдруг так светло, так лучисто-светло… Но не показывать же это ему прямо, «еще зазнается, пожалуй»…

– Посмотрите на него, – обернулась она к Фирсовой, – каким он глядит именинником.

– Рад, что вернулся, – засмеялась та.

– Совсем нет: рад, что был там, что видел, что слышал райский голос.

– Ну уж «райский» совсем тут не к предмету, Машенька, – заметила Анфиса Дмитриевна.

– A он находит… Не правда ли, ведь вы находите, Гриша?..

– Что нахожу?

– Что «лучше Олимпиады Самсоновны барышни на свете нет», как говорится в этой пьесе Островского^3, которую я видела в Москве, – хохотала Маша. – О чем у вас с нею были разговоры, говорите сейчас? – приставала она к нему.

– Она перещеголять вас намеревается по части науки, – смеялся он тоже, – школу женскую хочет завести в городе, с приданым вместо похвальнаго листа за успехи учениц.

– И вас приглашает быть у нее помощником? – живо выговорила девушка без всякого уже следа веселости.

– Почем вы знаете? – вскликнул он с удивлением.

– Как трудно догадаться!.. Вот видите! – обернулась она еще раз к Фирсовой. – Я знала наперед, что она непременно уж что-нибудь выдумает.

– Так мало ли что!

И Анфиса Дмитриевна пожала плечами:

– С тем и останется.

Гриша взял опять обе руки Маши в свои.

– Ну что, скажите, могла бы она «выдумать», о чем бы стоило вам беспокоиться?

Но она перебила его и даже ножкой топнула.

– Нисколько я не беспокоюсь, и не воображайте, пожалуйста! Но я знаю, что она будет делать все, чтобы привлечь вас в свой «cercle d’attraction», comme on dit^4, и отвести от нас, от папа. Им это теперь нужно… Вот тут сейчас Николай Иванович был, и мы говорили с ним… Против папа подымают всех в уезде теперь, против его влияния.

– Так что же, вы думаете, – воскликнул Гриша, морща брови, – что я поддамся на эту интригу?

– Еще бы вы поддались!.. Но вы… вы… Я не знаю, но уж она наверно не без какой-нибудь mauvaise arriere-pensee^5 ищет теперь… дружбы с вами, – подчеркнула Маша с какою-то особенною, тревожно звучавшею интонацией.

– И конечно, – сказал Гриша, – если допустить, что она действительно ищет этого, a не просто, без всякой хорошей или дурной задней мысли, минутного рассеяния от все той же, как я мог заметить, снедающей ее внутренно скуки и тоски… Нет, Маша, – вскликнул он в каком-то мгновенном восторженном порыве, и глаза его нежно устремились на девушку, – я провел там три часа точно под душью ледяной воды, падавшей мне капля за каплей на голову, и от которой все нервы мои приходили в судорожное содрогание. И вот вижу вас опять, и снова мне легко и сладко дышать, и опять чувствую себя бодрым, здоровым, верующим…

Он говорил искренно, от всей души, забывая в эту минуту, под лучами этих девственных, любовно и тревожно глядевших на него глаз, что там, к тем «ледяным» каплям, падавшим ему на голову, примешивалась еще иная струя, струя соблазна, и шептали внутри его презрительные звуки о его «ничего не испытавшем до сих пор улиточном существовании».

– Бог с ней, не нужно мне их никого, – горячо продолжал он, – лишь бы мы по-прежнему были друзьями, моя честная, чистая Маша!

Прелестное лицо ее все расцвело опять.

– «Ворона и лисица», басня Крылова. Ворона выхожу я; ведь так, Анфиса Дмитриевна? a он лисица:

Какия перышки, какой носок,

И верно ангельский быть должен голосок!

– Ну уж на лису-то вовсе не похож, – закачала, смеясь, головой Фирсова.

– Нет, нет; не похож, я шучу, Гриша! – вскликнула Маша, вскидывая вверх свои белые, несколько большие и длинные руки и роняя их на плечи молодого человека. – Вы у нас бедненький, добренький, мягонький как овечка Божия!

Антонина Дмитриевна Сусальцева между тем, вопреки чаянию Троекурова, была, по-видимому, решительно намерена заняться «цивилизацией» женского населения города ***. Дня четыре после известного нам обеда в Сицком Гриша Юшков получил от нее записку на изящном, цвета 6-«verre d’eau» листке с изображением на заголовке его белоснежной голубки с письмом в клюве и девизом: «Vole et reviens vite»-6, в которой говорилось на изысканно шутливом французском языке, что «замок ее опустел после отъезда разлетевшихся из него гостей и что она, свободная теперь духом и движением (libre d’esprit et de mouvement), желает облечь в плоть (donner corps) то зародившееся у нее в идее предположение, о котором она говорила ему при последнем их свидании, вследствие чего просит его прибыть к ней без отговорок и не откладывая (sans faute ni retard) для необходимых об этом переговоров». Гриша прочел эту записку медленно, строку за строкой, перечел ее еще раз, словно желая удержать каждое из выражений ее в памяти, но вдруг затем нервно порвал ее в мелкие куски и вышвырнул их в открытое окно, a посланному красивой барыни велел передать на словах, что «очень извиняется, не имея возможности отвечать ей письменно, так как сейчас едет в город и никак не может обещать быть в скором времени в Сицком вследствие занятий по должности, требующих постоянного присутствия его в городе»… «Пусть называет меня неучем, – сказал себе при этом Гриша, – а так по крайней мере разом конец будет!..» Антонина Дмитриевна, получив этот словесный ответ, не назвала его никак; губы ее только слегка дрогнули и сложились в недобрую усмешку.

Прошло еще несколько дней. Гриша сидел однажды часу в третьем пополудни на городской квартире, издавна нанимавшейся отцом его в доме, где помещалась и дворянская опека, с секретарем которой временный предводитель в эту минуту занимался бумагами. Они сидели друг против друга за письменным столом, помещавшимся между двух окон, выходящих на улицу. День был чудесный; солнце пекло, и наполовину спущенные в ограждение от лучей его темные зеленые сторы надувались и шелестели под взрывами набегавшего в открытые окна от времени до времени ветра.

Легкий грохот подъехавшего экипажа отвлек внимание обоих от лежавших пред ними отпусков и отношений.

Секретарь опеки, молодой человек со взъерошенною «чертом» шевелюрой, какие только встречаются в провинции, быстро откинулся с места головой к окну, подсунул ее под стору и выглянул на улицу.

– Барыня какая-то, великолепная! – объявил он шепотливо и поспешно, так же быстро оборачиваясь ликующим лицом к своему начальнику.

И в то же время донесся до Гриши женский голос, спрашивавший громко:

– Григорий Павлыч Юшков здесь живет?

Нервная дрожь пробежала у него по спине. Он трепетною рукой поднял стору на своем окне, выглядывая из него в свою очередь.

Антонина Дмитриевна Сусальцева в низеньком обитом внутри темно-малиновым атласом соломенном портшезе, запряженном парою пони модной соловой масти, с коротко остриженными гривами и букетами свежих роз под ушами, держа в одной руке вожжи, a в другой длинный бич с высокою резною рукояткой из слоновой кости, между тем как чуть видный от земли грум в подобающей ливрее соскакивал с заднего сиденья и ухватывал лоснившихая как зеркало лошадок ее под уздцы, – Антонина Дмитриевна, в круглой шляпке с птичьим пером на боку, в джерси, тесно охватывавшем роскошные очертания ее бюста, вся зарумянившая от езды и воздуха, предстала пред ним во всем очаровании своей вызывающей и самонадеянной красоты. Она подняла глаза и увидела его:

– Вы знаете, что сказал Магомет, когда гора отказалась двинуться на его зов? – крикнула она ему со смехом снизу. – Вот я и сама явилась, – пожалуйте!

«Господи!» – досадливым взрывом сказалось внутри молодого человека, между тем как гораздо более юный секретарь его спрашивал через стол все тем же шепотом и восторженно сияя широко раскрытыми глазами:

– Кто эта богиня, Григорий Павлыч?

Он не отвечал ему, нахлобучил сердитым движением шляпу на голову и вышел на крыльцо.

– Что угодно вам, Антонина Дмитриевна? – спросил он, подходя к ней и кланяясь с холодною учтивостью.

Она отодвинулась к другому углу портшеза и, указав кивком на опроставшееся подле себя место:

– Садитесь! – сказала она.

– Куда это? – спросил он, недоумевая.

– Разве об этом спрашивают, quand une jolie femme vous fait l’honneur de vouloir vous enlever^7? – засмеялась она. – Садитесь!

– Извините, – сказал он несколько раздраженным тоном, – я занят, мне решительно невозможно…

Секретарь опеки, прислушивавшийся к этому разговору из окна и которого вид «великолепной барыни» приводил все в большее и большее восхищение, провел поспешно рукой по растрепанным своим вихрам и, стараясь придать как можно более развязности «светского тона» выражению лица своего и речи, крикнул ему сверху:

– Не беспокойтесь, Григорий Павлыч, остальную корреспонденцию мы можем отложить до завтра: не к спеху.

Сусальцева подняла на миг глаза на говорившего, чуть-чуть кивнула ему, как бы благодаря, и обернулась, сдвинув брови на Юшкова:

– Вы видите! 8-Ne faites donc pas l’enfant, – примолвила она вполголоса: – c’est ridicule-8!

Он повиновался угрюмо и безмолвно.

– На место! – скомандовала красивая барыня груму, – собирай вожжи.

Мальчик поспешно побежал к своему сиденью.

Лошадки тронули и побежали крупною разбежистою рысью, какой, казалось, никак нельзя было ожидать от их крохотного роста. Антонина Дмитриевна, натягивая сильно вожжи, правила ими со всем мастерством опытной наездницы. Утром шел крупный дождь, и недавняя пыль обратилась в иных местах в жидкую кашу черной грязи, но она ловко и смело объезжала их, свободно ворочая своею упряжкой то вправо, то влево, поглощенная, по-видимому, этим занятием и как бы находя в нем какое-то особое, увлекательное удовольствие.

Так проехали они город, не обменявшись словом друг с другом.

За заставой пошла торная, успевшая уже обветриться дорога, обсаженная старыми березами екатерининских времен. Сусальцева стала мало-помалу умерять ход разбежавшихся пони и вдруг обернулась на своего спутника:

– Скажите, – начала она по-французски, – вы почитаете нужным избегать меня?

Он не отвечал.

– Потому что, – продолжала она с оживлением, – эти ваши чрезмерные занятия, о которых вы говорили мне в Сицком и в несколько неучтивом, позвольте это сказать кстати, словесном ответе вашем на мою записку, оказываются, как это сейчас доказано было, вздором! Но есть положения, понимаю, почти обязывающие на неучтивость. Почитаете ли вы себя в таком положении относительно меня, Григорий Павлыч?

– Позвольте… – начал было он.

Но она не дала ему времени договорить:

– Нет, прошу вас сперва отвечать прямо на мой вопрос: вы решили, что я такая женщина, которой лучше не видать?

Болезненное чувство сказалось на миг в лице Гриши:

– Да, Антонина Дмитриевна, – вымолвил он с усилием, – вы не ошиблись, я решил, что так лучше.

Она повела на него искоса ироническим взглядом:

– Сами вы, – медленно роняя слова, проговорила она, – или по чьему-нибудь приказанию?

Он вспыхнул весь, готовый ответить жестким словом, но тут же сдержался, улыбаясь насильственною улыбкой:

– Вы ошибаетесь, Антонина Дмитриевна, – сказал он, – если полагаете уязвить самолюбие мое вашим намеком. Я вижу в этом только желание ваше доказать мне лишний раз, что вы ненавидите тех, на кого намекаете, но я смею думать, что вам… что вообще лучше не говорить о том, к чему мы не можем относиться беспристрастно.

Она презрительным движением шевельнула своими великолепными плечами.

– Ненавижу, это для них слишком много чести; я просто не люблю тупых людей… Но я пощажу деликатность ваших благородных чувств, я знаю, что вы там на испытании.

– На каком испытании, что вы говорите!

– То, что есть. Я все знаю, a чего не знаю, угадываю так же верно, как если бы слышала собственными ушами: относительно вас там существует то, что сказывается в известной пословице: и хочется, и колется, и бабушка не велит. Вы намеченный жених несравненной Марии Борисовны чуть ли не с самого дня ее рождения. Это совсем по традиции, как в благонамеренных старых романах: друзья-родители предназначают с колыбели детей своих к будущим узам Гименея et autres exercices patriarcaux et touchants^9. Прелестно! Но вышло так, что в ожидании той счастливой минуты нареченный будущий обладатель нашей Машеньки чуть-чуть свихнулся и запутался было в сетях одной жалкой особы, дочери разоренного и пьяного отца, которую мы поэтому имели полное основание презирать и не пускать к себе в дом. Особа эта, отдадим ей справедливость, была со своей стороны горда и не хотела способствовать своим поощрением этого вероломного суженого нашей Машеньки к окончательному разрыву с нами и всем нашим миром: она предпочла, во избежание соблазна, выйти замуж за человека, не равного ей ни по рождению, ни по воспитанию…

Судорожное движение пробежало по губам Юшкова, но он не шевельнулся, не взглянул на нее.

– Вы этим огорчились тогда, Григорий Павлыч, – продолжала она, и голос ее слегка будто дрогнул при этом, показалось ему, – или я ошибаюсь?

– Нет, – сказал он после минутного колебания.

Под веками ее блеснул быстрее, чем молния, какой-то луч самодовольного торжества.

– Мы это, само собою, заметили, – начала она опять язвительным тоном говорить от имени Троекуровых, – и, понятно, сильно на это вознегодовали. Машеньку мы увезли за границу, где, встречаясь с ненавистною нам купчихой, едва удостоивали ее поклона… в то время, – примолвила с высокомерною улыбкой Сусальцева, – когда принцы крови et tout ce que l’Europe possède de grands noms^10 почитали себя счастливыми быть принятыми в ее гостиной… Злополучного суженого послали в ссылку в петербургские тундры: изнывай там от тоски вдали от нашего рая. Гнев наш на него преложили мы на милость только недавно, и то с оговорками и на кондициях. Он у нас теперь не то жених, не то монастырский послушник, на искус поставлен: будет паинькой ходить в наших шорах, не глядя ни вправо ни влево, впряжем, пожалуй, в одну пару с Машенькой; вздумает увлечься опять свободным чувством – укажем ему дверь и величественно возгласим, как тот комический 11-beau-père в «Le chapeau de paille d’Italie»: «Mon gendre, tout est rompu»-11.

Гриша поднял опущенную голову с каким-то поразившим Сусальцеву, «знавшую его так близко», взмахом душевной бодрости:

– Вы забываете здесь одно, Антонина Дмитриевна: мою личную волю. Вы очень остроумно смеетесь над «традициями старых романов», над какими-то «оговорками» и «кондициями». Но ничего этого в действительности нет и не нужно: я просто люблю Марию Борисовну Троекурову.

– «Любите»? – странным тоном повторила она.

Она опустила вожжи, обернулась еще раз на него:

– A меня?..

– Вас?.. – был он в силах только пролепетать в первую минуту.

– Меня, да, – на лице ее заиграла какая-то неотразимая улыбка, – помните подчеркнутые вами однажды стихи в томике Alfred de Musset, которого давала я вам читать:

Quand un cœur vous a contenue,

Juana, la place est devenue

Trop vaste pour un autre amour^12.

Разве после меня можно полюбить другую? Allons donc^13!..

«Что же это такое, чего она хочет от меня?» – спрашивал себя в смятении Гриша. Сердце его усиленно билось, пред глазами стоял какой-то туман… Но ему надо было «выбиться из такого состояния», чувствовал он; надо было «не дать себя одолеть этому призраку». Он вызвал опять улыбку на уста:

– К чему вы это говорите, Антонина Дмитриевна? На что я вам теперь нужен, на что? – повторил он невольно дрогнувшим голосом.

Она попридержала лошадей:

– A если мне тяжело видеть в вас теперь врага, Григорий Павлыч! – воскликнула она, как бы одолеваемая каким-то неотразимым желанием высказаться. – Если я не переношу мысли, что вы можете меня презирать!..

– «Презирать», «враг», – он тихо закачал головой, – ничего подобного нет в душе моей к вам.

– Ну да, – как бы с горечью отозвалась она, – безграничное равнодушие, не так ли?

Он не отвечал, устремив прищуренные глаза в бежавшую пред ними даль… A сердце его все так же усиленно билось, и в ушах «невыносимым звоном», казалось ему в эту минуту, звенели «предательские» звуки ее проницающего гортанного голоса.

Она еще раз повела на него избока взглядом, и губы ее побелели:

– Наша беда с вами, Григорий Павлыч, состоит в том, что вы слишком, как говорится, прямолинейны, 14-rectiligne. В теории это может быть прелестно и во всяком случае очень почтенно, за это во Франции дают даже людям le prix Monthyon[88], но дело в том, что вашей прямой линии в природе не существует вовсе, il n’y a que des courbes, a вы это допустить до сих пор не хотели. Я всегда была виновна в ваших глазах тем, что не подходила под тот казенный шаблон, под который привыкли вообще люди подводить известную категорию человеческих существ, к которым, по видовым признакам, должна была принадлежать и я. Оказывалось, что видовые признаки одно, a в действительности выходило нечто совсем иное. Все это лицемерие девичьей скромности, в которую никто давно не верит и которой все между тем продолжают требовать, – несомненный будто бы признак d’une «jeunne personne comme il faut», – все это во мне отсутствовало. Было существо, ненавидящее фальшь и условность, свободное умом и разумеющее жизнь такою, какова она в действительности, a не в «нравственных» книжках английских старых или безобразных blue stockings-14, которым никто в жизни не решился дать случая согрешить… Я вам нравилась, несмотря на это, быть может, даже именно поэтому, но вы все же почитали обязанностью своею «протестовать» словом и мыслью против моей разнузданности… Правда?

– Я не протестовал, мне было больно, – невольно вырвалось на это у Юшкова.

– Да, потому что… я не знаю, как это выразить нежнее, – усмехнулась она, будто извиняясь за то, что хотела сказать ему, – у вас нет широкого захвата в мысли, 15-l’envergure vous manque, вы слишком, повторяю, прямолинейны, вы не допускаете, что большому кораблю, как говорит пословица, требуется простор океана, a не лужа деревенского пруда. A я всегда, sans me flatter-15, чувствовала себя большим кораблем, Григорий Павлыч; я не могла довольствоваться малым, не могла переносить нищенского существования в Юрьеве; мне нужно было все, что может только дать жизнь тому, кто сознает себя способным стать над нею владыкой… Я вышла замуж; мне нужен был прочный фундамент для моего будущего здания; я и взяла для него первый материал, какой давался мне в руки. Выбора у меня в тогдашнем моем положении не было… Вы, – промолвила она тут же со смехом, – «вы, принц», как говорит Беатриса у Шекспира[89], «годитесь только для праздников», a мне нужен был муж для будней… Но вы ничего, ничего этого не хотели, не в состоянии были понять, – вскрикнула она словно с отчаянием, – вы перечеркнули меня и память обо мне большим крестом с той минуты, когда я решилась, по-вашему, «продать себя», выходя за monsieur Сусальцева.

Он все так же сосредоточенно молчал, уставившись машинально глазами в ее державшую вожжи левую руку в шведской по локоть перчатке, застегнутой на двенадцать пуговиц. «В каком романе, – проносилось у него в голове, – читал я что-то совершенно похожее на эти слова?..»

– По-вашему, – говорила она меж тем с возрастающим жаром, – я хотела богатства для богатства, a я в нем видела лишь двигательную силу…

– Она у вас в руках теперь: счастливее ли вы стали? – поднял на нее строгие глаза ее спутник.

– «Счастливее!» – повторила она чуть не плачущим голосом. – Разве я в таком случае сидела бы здесь с вами, увезя вас насильно от ваших «занятий», добиваясь от вас тщетно хоть одного слова прежней… – она как бы искала надлежащего выражения, – прежней… дружбы! Счастливые забывают, a я ничего не забыла, как видите. В душе моей все та же жажда и та же мучительная, смертельная неудовлетворенность.

– Я это угадал, – прошептал Гриша, – когда вы так весело, по-видимому, так цинично, – извините меня за выражение, – рассказывали нам в тот раз все эти невероятные парижские истории.

– «Цинично»? – повторила она опять. – Пожалуй, если ухо ваше не дослушалось той горечи, которая говорила за этими циническими словами моими. Вам никогда не приходило в голову, Григорий Павлыч, какое иногда хорошее чувство скрывается под грубым ругательством и что смех иной раз надрывает душу хуже самых горючих слез?.. Я смеюсь и проклинаю, потому что благословить ничего не могу, поймите это!

Он внимал ей, прислушиваясь со странною смесью изумления и жалости к этим ее спешным, горячим, так мало обычным ей речам… «Или это ложь? – говорил он себе. – Но она прежде никогда не лгала…»

Она неожиданно засмеялась.

– Вообразите себе простого русского мужика, которого какая-нибудь волшебница перенесла бы в роскошный дворец под южным небом и стала бы кормить каждый день самыми изысканными гастрономическими блюдами. Он нашел бы тут, что может удовлетворить самый прихотливый вкус, от ласточкиных гнезд до соловьиных языков римского пира, все, кроме одного, – своего родного ржаного хлеба. Как вы думаете, не зачах ли бы он под конец от этого режима? Сравнение мое не элегантно, a между тем 17-voilà mon cas! Я изнываю среди моей роскоши, среди всех этих hommages-17, вздохов и признаний, которых навиделась, наслышалась я до оскомины, до отвращения в эти два года моего замужества. Я недаром практична, недаром реальна, Григорий Павлыч, ухо мое не пропустит ни одной фальшивой ноты, a тут все ноты фальшивы.

Она примолкла на миг. Пышная грудь ее высоко и учащенно подымалась под тесно облегавшим ее джерси…

– Да, – глухо зазвучал ее голос опять, – быть любимою – мечта каждой женщины, будь она чиста, как Гретхен, преступна, как лэди Макбет, или продажна, как Manon Lescaut^18, – любимою исключительно, самоотверженно, безумно… без ума, – подчеркнула она в объяснение.

Гриша старался не глядеть на нее, старался улыбнуться равнодушно и насмешливо.

– Есть женщины холодные, – сказал он, – для которых ничего этого не нужно.

Она засмеялась опять.

– Как я, разумеется, un être froid et immaculé^19, остававшаяся до сих пор глухою ко всякому слову прельщения, из каких бы уст оно ни исходило: мне при вас говорил этот молодой человек, Гордынин?

– Да, при мне.

– A вы что же, верите или не верите?

И она взглянула на него не то надменным, не то вызывающим взглядом.

Он как бы не слышал вопроса и, обежав беспокойными глазами окружавшее их пространство:

– Куда же мы едем, однако, Антонина Дмитриевна? – спросил он поспешно.

– На край света!..

Она хлестнула бичом по лоснившимся крупам своих пони, и легкий экипаж понесся по дороге чуть не с быстротой локомотива, уносимого паром.

– Антонина Дмитриевна, – с невольною тревогой проговорил Юшков, – я вас очень прошу или отвезти меня обратно в город, или выпустите здесь на дороге, я пешком дойду.

– К чему! Это крюк, a я вас прямо во Всесвятское доставлю.

– Не нужно этого, не нужно! – воскликнул он испуганно.

Она захохотала опять своим злым смехом:

– Кого вы боитесь компрометировать: меня или себя самого? Обо мне не беспокойтесь, репутация моя сделана, ее не подорвет сантиментальное путешествие мое с вами по проселкам ***ского уезда.

Гриша внезапным движением поднялся на скаку со своего места в портшезе:

– Я сейчае соскочу, если вам угодно продолжать эту шутку…

– Перестаньте, вы ногу себе сломите! – вскликнула она и откинулась всем телом назад, сдерживая разомчавшихся лошадок.

Она перевела их на рысь и поворотила по направлению к городу.

– Библейский Иосиф, Ипполит Расина[90], – не знаю уж, на кого вы более походите, – довольны ли вы?

– Вы себя однако, не щадите, давая мне такие лестные названия, – заметил Гриша, не удерживаясь более от желания сказать ей в свою очередь что-нибудь колкое.

Но она только пожала плечами на это и уронила с какою-то величавою небрежностью:

– Да, у женщин бывают иногда самые бессмысленные и глупые капризы…

– Проходящие, к счастию, так же скоро, как и приходят, – сказалось на это Юшкову как-то совершенно безвольно.

– И к большему еще их счастию, преимущественно к тем, кто этим пользоваться не умеет, – добавила он в свою очередь.

И тут же, переменяя вдруг эту беззастенчивую насмешливость речи на тон дружеского, заботливого участия:

– Вы меня сейчас спросили, счастлива ли я, я ответила вам, как чувствовала. A votre tour maintenant, mon ex-ami^21, – подчеркнула она, – счастливы ли вы, скажите?

– Сколько это может быть дано человеку на земле, – с какою-то намеренною преувеличенностью выражения ответил он ей.

– Примите все мои поздравления по этому случаю… И того же счастия ждете впереди?

Она глядела на него несмеющимся и проницающим взглядом. Ему было неловко от этого взгляда, он отвел от него глаза свои:

– Имею к этому полное основание… если только ничего не переменится в моем настоящем положении, – неопределенно выговорил он.

– И никаких черных точек не предвидите на этом светлом горизонте вашего будущего? – спрашивала она мягко, чуть не нежно.

Гришу начинало коробить:

– Какие тут могут быть точки!..

– Мало ли! Разница лет, например, нрава… Ведь Марья Борисовна, кажется, по папеньке пошла, командиршей смотрит… Или вы уже так привыкли вечно жить под чьим-нибудь гнетом, мой бедный Григорий Павлыч, что вас эта перспектива не страшит?

Его окончательно взорвало:

– Подчиняться тем, в кого глубоко веришь, кого беспредельно уважаешь, – не гнет, a счастье, Антонина Дмитриевна! – резко промолвил он. – «Страшиться», действительно пришлось бы мне лишь в том случае, если бы речи ваши были в состоянии меня смутить.

Она выслушала эту суровую отповедь, не моргнув бровью; только уголки рта ее подергивало чуть заметное судорожное движение.

Так прошло несколько минут в натянутом с обеих сторон молчании. Грише становилось неловко: «Грубо это вышло, грубо», – проносилось у него в голове.

– Вот и город, – промолвила его спутница, – мне нечего там делать, а вы хотели, кажется, пешком пройтись… Возвращаю вам вашу свободу, – кивнула она ему, останавливая лошадей.

Он быстро выскочил из портшеза, снял шляпу и робко протянул ей руку.

Она подала ему свою и слабо сжала его пальцы.

– Прощайте, Григорий Павлыч, не знаю, где и как увидимся мы опять… Но помните одно, – и в голосе ее зазвучала не то страстная, не то надрывающая нота, – вы раскаетесь рано или поздно в том, что так беспричинно… и безрассудно, – примолвила она веско, – отвергли искреннее участие к себе особы, для которой вы были единственным светлым воспоминанием в ее темном прошлом. Вы сочли нужным и это отнять у нее – да будет по-вашему!

Он хотел ответить, объяснить, извиниться… Но она поспешно ударила вожжой, и портшез, описав большой полукруг по дороге, быстро покатил в сторону Сицкого, мелькая на солнце медными ободками своих фонарей и втулками быстро обращавшихся колес.

XIX

Гриша и не заметил, как дошел до своей городской квартиры: так поглощен он был по пути к ней одолевавшими его ощущениями самого разноречивого свойства. Внутри его было в то же время и смутно, и бурно, и какая-то истома, будто после усиленной мозговой работы. Он имел как бы полное основание быть довольным собою, своею «неподатливостью», своею «твердостью против искушения». Но он мучился уже тем, что было это искушение, что он должен был бороться против него и что борьба эта, сознавал он, была для него не легка. «Другому бы это было только смешно, – говорил он себе, – а я страдал, страдал все время; этот голос со своим каким-то медно-звенящим отливом, эти аквамариновые глаза, холодным лучом своим проникающие до самой глубины души твоей, они волновали меня, как и прежде, своею непонятною, проклятою властью. Я не дал себя побороть ей, но еще одна такая беда, и я…» Он не договаривал и болезненно сжимал брови и стискивал зубы. Как все слабые люди, он сознавал свою слабость и мучился ею даже в тех случаях, когда, как теперь, выходил, по-видимому, торжествующим из испытания. Но он не признавал себя торжествующим, так как коварные речи, против которых протестовал он сейчас, успели тем не менее, – он это чувствовал! – влить немало своего острого яда ему в душу. Они подняли в нем опять не раз смущавшие его мысли о «подчиненном», о подначальном положении своем по отношению к семье Троекуровых. И самолюбие его опять начинало возмущаться против этой подначальности, и опять начинало его мучить сознание того устричного образа жизни «на деревенских пажитях», которым «прожил он целые тридцать пять лет, не видав еще себя никогда на полной своей волюшке», так как и самые нечастые поездки его в Москву или Петербург имели всегда характер деловой, почти обязательный, a не вызывались просто, «как у всех», желанием развлечения, свободного пользования жизнью… И при этом бессознательно, помимо его воли, проносился в его воображении рой соблазнительных образов, как бы вызванных одним видом этой женщины, дышащей опасным, но проницающим обаянием той иной, неведомой ему области жизни, и ему казалось порой, что ему не совладать никогда против этого «наваждения» ее лукавства, ее прелести…

Придя к себе, он велел сейчас же закладывать, сел в тарантас и поехал во Всесвятское.

Верстах в двух от усадьбы нагнала его повернувшая с проселка четверка подобранных рысаков и коляска, в которой сидела Александра Павловна Троекурова.

Увидав его, она крикнула кучеру своему остановиться и подозвала знаком молодого человека к себе.

Он поспешил выпрыгнуть из экипажа и подбежал к ней.

– Садитесь со мною, Гриша, одной так скучно ехать, – засмеялась она.

– Откуда это вы? – спросил он, повинуясь.

– Из Сицкого, визит ездила отдавать, вместе с Настенькой Буйносовой; она собирается в Москву и хотела проститься с сестрой. Но мы ее не застали, чему я au fond была очень рада, – весело подмигнула Александра Павловна, – она уехала в город, сказал мне ее муж. Вы не видели ее там?

Гриша никак не ожидал этого вопроса:

– Н-нет, – как-то совершенно безвольно ответил он.

«Зачем, зачем я вру!» – молвил он тут же внутренно, готовый взять сейчас же свое слово назад, сказать, что он обмолвился, что он не только ее видел, a даже… Но как же это сказать, объяснить почему, выдержать, пока он будет это объяснять, пристальный взгляд этих больших честных и печальных – «непременно уж будут печальны», – предвидел он, – «глаз Машиной матери»… «И Маша в этом случае сейчас же узнает, и ей придется объяснять опять…»

– A Настасья Дмитриевна там осталась? – поспешил он спросить вместо объяснения.

– Там, да; beau frère упросил ее остаться у них дня два… Он ее гораздо более любит, чем родная сестра… C’est un très brave homme^1 этот Сусалцев, a она…

И Александра Павловна, не договорив, с укорительным как бы выражением закачала головой.

– Я ей отдала визит, – сказала она чрез миг, – и, надеюсь, этим между нами кончится. Общего между нами ведь очень мало, не правда ли, Гриша?.. Вы хоть и были в нее влюблены, – засмеялась она с добродушным лукавством, – но ведь и вы с этим согласитесь?

Гриша подумал, что звук его голоса выдаст не улегшееся еще внутри его смятение; он вместо ответа наклонился в руке милой женщины и поднес ее к губам.

Александра Павловна ошиблась, впрочем, рассчитывая на то, что после ее визита в Сицкое между блестящею его хозяйкой и обитателями Всесвятского «все будет кончено». Ровно через двое суток после этого ее визита знакомый нам портшез и соловые пони остановились у крыльца, та котором Маша с некоторого времени приняла привычку усаживаться с какою-нибудь ручною работой рядом с приходившею туда же Анфисой Дмитриевной Фирсовой в известные часы дня, именно те, когда исправляющий должность предводителя депутат дворянства возвращался, покончив свои занятия в городе, домой; тут обыкновенно с первой минуты, когда он выскакивал из тарантаса, и почти вплоть до самого обеда велись у нее с ним бесконечные, живые, веселые разговоры.

И теперь на шум колес экипажа, не видного еще ей за кустами большого сквера, расположенного посреди двора, она быстро оторвала глаза от работы и направила их в лихорадочном ожидании в сторону, откуда должен был появиться он.

Веки ее тут же дрогнули под ощущением недочета и досады, которого она не могла скрыть.

Она увидала в этом подъезжавшем щегольском экипаже, рядом с Настасьей Дмитриевной Буйносовой, сестру ее – женщину, «противнее которой ничего для нее не было в мире».

A та, завидев ее в свою очередь, закивала ей еще издалека с очаровательнейшею из своих улыбок.

– 2-Bonjour, chère mademoiselle, je vous ramène ma soeur, – говорила она, подъезжая под самое крыльцо: – она у вас чувствует себя гораздо счастливее, чем в Сицком, и я не в силах была удержать ее дольше. Je vous la rends-2…

Маша, ответив на это холодным поклоном, сбежала со ступенек к выходившей из портшеза Настасье Дмитриевне.

Они нежно обнялись под прищуренным на них, «недоброжелательным и насмешливым», чуяла Маша, взглядом Сусальцевой. Она все так же сидела на своем месте с вожжами и бичом в руках, видимо не намереваясь выходить из экипажа, или, что, быть может, было вернее, ожидая, чтобы молодая хозяйка пригласила ее «войти в дом».

Маша, со своей стороны, знала, что это была ее «прямая обязанность» и что от матери «ей будет непременно замечание за то, что она этого не сделала», – но нет, это было «просто сверх ее сил!»

– Ты когда же думаешь решительно в Москву? – спросила сестру красивая барыня, – я бы могла приехать проводить тебя на железную дорогу.

– Ах, нет, пожалуйста, – живо возразила Ларина, – ты вдруг приедешь, a меня нет, я еще сама наверно не могу сказать!..

– Как знаешь, – равнодушно уронила та. – Желаю тебе всякого успеха!.. Madame Фирсов, здравствуйте! – милостиво кивнула она, только теперь будто заметив скромную докторшу, бывшую у нее посаженою матерью.

Ta молча поклонилась ей с высоты крыльца.

Сусальцева натянула вожжи, как бы собираясь сейчас уезжать, но вдруг словно вспомнила:

– Григорий Павлыч Юшков здесь или в городе? – спросила она, глядя чрез головы дам на вышедшего из передней на шум экипажа слугу.

Но за него поспешно с загоревшимися глазами ответила Маша:

– Он в городе… A вам нужно его видеть?

– Да, – небрежно выговорила Антонина Дмитриевна, – в тот раз, когда мы ездили с ним, я не успела все ему сказать…

«Вы ездили с ним, когда, зачем?» – чуть не крикнула Маша. – У нее помутилось в глазах, но она удержалась всем напряжением воли, всею проснувшеюся мгновенно в душе ее гордостью. Она даже нашла силу усмехнуться и проговорить, насколько была в состоянии, равнодушным тоном:

– Я ему скажу, что вам нужно его видеть; он, вероятно, поспешит сделать все, что вам угодно.

– Merci, vous etes charmante^3! – очаровательно улыбнулась ей еще раз Сусальцева. – Передайте ему, пожалуйста, потому что сегодня я в городе не буду, не увижу его.

Она тронула лошадок своих и укатила, между тем как Ларина направлялась к павильону в саду, где жила она во Всесвятском.

– Машенька, что с вами! – вскликнула испуганно Анфиса Дмитриевна, оставшись на крыльце вдвоем с девушкой и вглядываясь в ее побледневшее, как холст, лицо.

– Вы слышали? Он с нею куда-то ездил… И ничего не сказал, – пропустила Маша сквозь нервно стиснутые зубы.

– Так ведь и врет, может быть, ничего ей не стоит, – старалась успокоить ее Фирсова.

– Нет, погодите… Это было в четверг, когда мама ездила к ней с визитом в Сицкое; ей там сказали, что она уехала в город… Я сейчас узнаю!

Она вскинулась с места, как спугнутая с ветки птица, и побежала в покои матери.

Александра Павловна сидела за письменным столом и своим длинным и крупным английским почерком писала в Москву приятельнице своей Лизавете Ивановне Сретенской, с которою состояла в вечной переписке по разным делам благотворения, на что сердобольная маленькая особа постоянно выпрашивала у нее денег. Пред нею лежало несколько крупных, только что вытребованных ею из конторы ассигнаций, имевших сопровождать письмо; но, заслышав шум дочерних шагов, она торопливо подсунула их под бювар (никто и никогда, по ее правилам, не должен был знать, кому и как она помогает).

– Мама, – вскрикнула с-оника Маша, влетая к ней в кабинет, – два дня тому назад, в четверг, когда ты возвращалась от этой… от Сусальцевых, ты съехалась с Григорием Павловичем, – как бы невольно подчеркнула она это необычайное ей обозначение Юшкова именем его и отчеством, – он ехал из города, и ты пересадила его к себе в коляску и привезла?

– Да, конечно, – ответила Троекурова, глядя на дочь во все глаза.

– Он не говорил тебе, что виделся там с этою госпожой и что они даже ездили куда-то вместе?

У Александры Павловны от тревожного изумления даже вспыхнула краска на лице:

– Нет, Маша, не говорил… Я даже, помню, спросила его, не встретился ли он с нею в городе, потому что мне в Сицком сказали, что она туда уехала, и он отвечал, что нет.

– Значит он солгал… Солгал! – с каким-то неодолимым выражением омерзения выговорила девушка и опустилась разом, будто подкошенная, на кресло против матери.

– Друг мой, что это ты, почем ты знаешь! – пролепетала та, стараясь сохранить все свое хладнокровие и все сильнее волнуясь между тем.

– Она была здесь сейчас, Настасью Дмитриевну привезла обратно и говорила прямо при ней и при Анфисе Дмитриевне, что «в тот раз», в четверг то есть, непременно она куда-то с ним ездила и не успела всего сказать ему, что хотела. Так нельзя при всех лгать… Она говорила правду! И даже спросила еще, дома ли он… чтоб опять с ним куда-нибудь ехать, верно! – со взрывом негодования домолвила Маша.

Александра Павловна растерянно глядела на дочь, не находя ни единого слова в ответ ей, в утешение. Прошло несколько минут в каком-то оцепенелом с обеих сторон молчании. Маша недвижным взглядом уставилась в противоположную стену, на которой висел в большой золотой раме портрет бабушки ее, Лукояновой, и словно так и замерла на нем.

Но вот она внезапно оторвалась от него и, обернувшись к матери чуть-чуть примигивавшими глазами (она ужасно напомнила отца своего в эту минуту), заговорила совершенно спокойным и ровным голосом:

– Вот видишь, мама, тут, может быть, ничего нет дурного; она, может быть, пригласила его поехать с нею в лавки или куда-нибудь, все равно… Но он солгал, мама, понимаешь ты, солгал, и я этого перенести не могу… Ты объяснись с ним или не объяснись, это как знаешь, а я не могу, не могу, я не хочу его видеть!..

– Маша, как же это? – вскликнула Александра Павловна. – Ты сама говоришь, что тут, может быть, ничего нет дурного и какое-нибудь недоразумение вышло, а он, может быть, в рассеянности отвечал мне «нет» вместо «да»… И как же это ты сделаешь, чтобы не «видать» его, когда живем мы в одном доме, и он обедает с нами, и все…

– Мама, как хочешь, – и голос Маши зазвучал тем металлическим оттенком, который еще раз напомнил Троекуровой ее мужа в те редкие мгновения, когда не в силах бывал он сдержать пронимавшего его возбуждения мысли или чувства, – но я сказала, как есть: видеть его теперь я не могу. Пусти меня уехать отсюда!

– Куда это, куда? – совсем перепугалась Александра Павловна.

– Вася давно уже просился у тебя ехать в Саровскую пустынь с Вячеславом Хлодомировичем, и ты обещала ему, только все не решаешься спросить папа, боясь, что это ему не понравится. Я сейчас к папа схожу и скажу, что и мне хочется туда и что с нами поедет Анфиса Дмитриевна, – она, конечно, не откажет, если я попрошу ее… A не то отпусти меня к тетушке Бородиной; она тебе еще на прошлой неделе писала, прося, чтобы я приехала погостить на неделю. Это даже лучше, потому что папа ее любит и к ней отсюда по железной дороге всего два часа езды.

Но бедная мать все еще не в состоянии была «сообразить», уяснить себе, насколько «серьезны» были побуждения, вызывавшие это нежданное решение дочери.

– Маша, – заговорила она, слегка заикаясь, – в какое же думаешь ты теперь стать положение с… Гришей?.. Est-ce que tu voudrais rompre avec lui^4? – сама, словно испугавшись своей мысли, досказала она шепотом.

– Не знаю, мама, ничего не знаю! – пылко возразила девушка. – Только мне надо успокоится, a не то я Бог знает что сделаю, чувствую!.. Папа не нужно об этом говорить, – будто спохватилась она тут же, – он не как ты, он строже смотрит… Сходи к нему сейчас, мамашечка, и скажи просто, что мне очень хочется к тетушке Бородиной. Поезд отходит на *** в 6 часов 5 минут, я знаю, a у него сегодня в городе присутствие, и он раньше семи оттуда не вернется. Так и прекрасно будет: и мы с ним не встретимся.

«Пожалуй так лучше: она такая цельная, toute d’une pièce^5, пусть успокоится, a не то и в самом деле Бог знает на первых порах, что готова сделать», – решила Александра Павловна после видимого долгого колебания, и закрыла свой бювар с начатым письмом.

– Хорошо, – сказала она, – я пойду к твоему отцу. A ты пойди сюда, tête folle^6, я тебя поцелую.

Маша прыгнула с места, перебежала мимо стола к матери, пала пред нею на колени и со внезапным рыданием уронила ей голову на грудь.

Слезы ручьем брызнули на это в ответ и у Александры Павловны. Она стремительно захватила обеими руками эту белокурую головку, прижимая ее к себе и целуя эти заплаканные глаза.

– Ну, полно, Машутка, полно, сумасшедшая, – шептала она, – все объяснится, все хорошо будет: грех так отчаиваться… и стыд, Маша.

Маша недаром была дочь своего отца: она вся как-то разом собралась, пришла в себя; по свежим губам ее скользнула улыбка:

– Правда твоя, мамашенька, грешно и стыдно; вот я и тебя, мою святую, довела до слез…

Она вырвала платок из рук матери и стала в свою очередь отирать им глаза ей и страстно целовать их:

– Дай я благословлю тебя, голубка моя мамаша, чтобы тебе легче идти было пред грозного судию, – уже смеялась она, насилуя себя на веселость, – а я тебя тут подожду… И в твои секреты заглядывать не буду, – добавила она, кивнув на бювар.

Александра Павловна невольно усмехнулась, покачала в виде шутливого упрека головой и отправилась на половину мужа.

Он сидел в библиотеке и читал, низко, по обыкновению, склонившись над книгой, со слегка прищуренными глазами.

Он поднял их на входившую жену и тотчас же заметил, как ни старалась казаться она спокойною, следы только что испытанного ею волнения…

– Что такое? – вырвалось у него с невольною тревогой.

Она торопливо усмехнулась:

– Ничего, Борис, решительно ничего… Отчего ты думаешь?

– Мне показалось, что ты…

– Тебе «показалось», именно, ничего нет… Я хотела тебе только сказать, что la cousine Borodline^7 очень просила отпустить к ней Машу погостить на несколько дней…

– Да, знаю; ты мне, кажется, еще на прошлой неделе говорила?

– Да… и Маше очень хочется к ней ехать, – не совсем твердым голосом произнесла Александра Павловна.

Он внимательно глянул ей в лицо:

– Давно ли это? Она тогда говорила, что ей «незачем к чужим, когда и дома хорошо».

Она слегка покраснела и ответила с видом беззаботности, плохо ей удававшейся:

– Caprice de jeune fille^8, ты знаешь…

– Этого до сих пор в ней не было заметно, – возразил он как бы про себя, задумался и чрез миг спросил опять, – когда же хочет она ехать?

– Сегодня же, Борис; поезд из города отходит в 6 часов 5 минут, – она приедет к Бородиным как раз к вечернему чаю… Анфиса Дмитриевна отвезет ее и вернется с ночным поездом.

– Когда же она объявила тебе о своем желании ехать?

– Сейчас вот приходила ко мне.

Брови Троекурова сжались; он задумался опять, взглядывая от времени до времени на жену, как бы вызывая ее этим немым вопросом на дальнейшее объяснение. Но Александра Павловна молчала, и только краска, то сбегая, то покрывая опять ее щеки, свидетельствовала о том волнении, которое снова охватывало ее всю.

– Это неспроста, не из «каприза», – проговорил наконец Борис Васильевич, – но я не спрашиваю, – живо примолвил он, останавливая движением руки чаемый им ответ жены, – если ты не находишь нужным сказать мне, мне и знать не нужно.

– Борис, милый, – воскликнула встревоженно она, – поверь, что если бы было что-нибудь важное…

Он остановил ее еще раз:

– Разве я этого не знаю, друг мой! – он протянул ей руку и нежно пожал ей захолодевшие пальцы. – Ты должна помнить, что я всегда и во всем верю более инстинктам твоего сердца, чем самым мудрым соображениям… Да и дочери твоей инстинкту верю, – добавил он как-то особенно веско, – скажи ей, чтоб она ехала с Богом, коли рассудила, что ей так надо.

Он усмехнулся и прибавил:

– И даже может не приходить прощаться со мною, если думает, что почему-нибудь ей будет при этом неловко.

Александра Павловна охватила его шею рукой и нежно прижалась губами к его лбу:

– Лучше тебя человека нет на свете, Борис!

XX

Гриша вернулся во Всесвятское часу в восьмом – он пообедал в городе, – и прошел прямо к отцу: состояние его здоровья с некоторых пор, как замечал Гриша, заставляло задумываться Николая Ивановича Фирсова. Он застал у него толстяка-доктора, видимо старавшегося рассеять больного какими-то смехотворными рассказами от чего-то (сын это сейчас же прочел на лице отца), явно тревожившего старика.

Объяснение этого чего-то не замедлило:

– А ты знаешь, – едва вошел он в комнату, обратился к нему Павел Григорьевич, – «райская-то птичка наша», как называл ее покойный Василий…

– Марья Борисовна! – вскликнул с каким-то внезапным предчувствием «несчастия» Гриша.

– Да.

– Что же… она?.. – не был в силах договорить он.

– Улетела.

– Как улетела?

Доктор насилованно (Гриша это чутьем почуял) расхохотался:

– Как взлетают вообще пернатые – взмахнут крыльями и прр!.. Пристала к Александре Павловне графиня Бородина: пришли да пришли твою красавицу погостить ко мне. Той и не хотелось, и откладывала… а тут вдруг решилась, как у них всегда бывает, – возьму, мол, и поеду. И поехала с женой моею на несколько дней. Очень просто.

– Нет, – недоверчиво закачал головой старый моряк, пытливо и с новою тревогой вглядываясь исподлобья в лицо сына, – не так просто, как вы говорите. Прибежала она ко мне проститься и пяти минут посидеть не хотела. «Спешу», говорит, «ехать надо», расцеловала в обе щеки, и вот! Только лицо ее темнее тучи и сдерживается, вижу, насилу, чтобы не расплакаться… Вышло у тебя что-нибудь с нею, – суровым тоном вырвалось у него вдруг.

– Что же могло выйти, батюшка? – трепетно возразил Гриша. – Мы у вас все вместе вечером сидели, и вы видели сами, как она была весела и, по обыкновению… дружелюбна со мною. А сегодня я уехал в город до завтрака и не видел ее.

– Не знаю, – протянул неопределенно старик и опустил голову опять. – Ну, а ты что же так поздно вернулся сегодня, – спросил он чрез миг, стараясь видимо отвлечься от волновавших его мыслей, – особенно что-нибудь было новое?

– Н-нет, ничего особенного, – пролепетал Гриша, насколько мог твердо.

«Особенное» и «новое» было, напротив, им получено в этот день, а именно – официальное письмо на его имя от губернского предводителя с предложением созвать экстраординарное собрание ***ского дворянства для выбора преемника выбывшему из должности Павлу Григорьевичу (новый, очевидно, враждебный ему губернатор не терял времени, как мог из этого убедиться Гриша). Но сообщить об этом отцу в эту минуту он не почел возможным: это значило бы еще более растревожить старика. «Переговорю лучше прежде с Борисом Васильевичем», – решил он внутренно… Его к тому же разбирало самое мучительное волнение, хотелось скорее разузнать, что могло действительно побудить Машу к этому ее внезапному, «невероятному» отъезду «без слова объяснения, без намека на него. Она еще вчера решительно не хотела ехать, – вспомнил он, – и вдруг»…

Глаза его беспокойно перебегали от отца к доктору.

«Он все знает, Николай Иванович, – чуял он, – и скрывает, и нарочно отворачивает глаза от меня. Что же случилось, Господи!.. Неужели…» И сердце его нестерпимо забилось теперь в груди: о прогулке его с Сусальцевой, сказалось ему совершенно ясно, тем или другим путем дошло до нее…

– Я еще никого из наших не видал сегодня, – сказал он громко с притворным равнодушием, и в то же время стараясь еще раз уловить видимо избегавший его взгляда взгляд доктора.

– Ступай, ступай, – поспешно промолвил Павел Григорьевич, – да скажи, коли спросят, что я их опять жду чай пить ко мне сегодня.

– А я вам не советую, – воскликнул на это Фирсов, – вы нынче утомлены, спать вам лечь раньше следует.

– Ну, там увидим! Сами вы сегодня соломенный вдовец, останетесь у меня чаевать; там, коли что, скажете в свое время, а я пока чувствую себя ничего.

Гриша поцеловал руку отца и вышел со спокойным видом из комнаты. Но с лестницы слетел он со стремителностью двадцатилетнего юноши.

Он быстро пошел чрез сад по направлению покоев Бориса Васильевича.

В большой аллее кинулся ему в глаза облик Лариной в светлом летнем платье, сидевшей на скамье с книгой в руке.

– Настасья Дмитриевна! – проговорил он, невольно останавливаясь.

– Ах, это вы, Григорий Павлыч, – произнесла она в свою очередь с необычайною ей живостью, – вы только что вернулись?

– Да, – сказал он, подходя, – только что…

– И знаете?..

Голос ее чуть-чуть дрогнул.

– Об отъезде Марьи Борисовны? – не обинуясь договорил он за нее. – Знаю… Что побудило ее к этому, скажите ради Бога, если это вам известно! – вскрикнул он неудержимо.

Она медленно повела головой вниз.

– Да, и могу вам сказать, потому что, полагаю, это вам нужно знать, – медленно выговорила она. – Садитесь сюда, Григорий Павлыч!

И она кивнула на место подле себя на скамье.

Он повиновался.

В первый еще раз с тех пор, как гостила она во Всесвятском, очутились они наедине. Они до этой минуты словно по какому-то немому соглашению избегали друг друга. В присутствии ее Гриша чувствовал какую-то странную неловкость, которую и он едва был в силах скрывать, на первых же порах подметили все видевшие глаза Маши, не раз подсмеивавшейся над ним по этому поводу. «Не похожа на старшую сестрицу, так и не имеет счастья вам нравиться», – говорила она ему… Что сказывалось в сердце Лариной при виде человека, первого, «единственного», о котором в мучительные дни многострадальной жизни своей в Юрьеве думала она с размягченным, полным неведомой ей до тех пор сладостной тревоги чувством, мы не знаем. Но дни эти были уже далеки, и ничего не хотела теперь более любить Настасья Дмитриевна, ничего, кроме своего искусства… Ничто и в настоящую минуту не говорило в ней, кроме горячего желания «помочь» ему, «помирить» с нею, – с этим «прелестным молодым созданием», к которому влеклась она каким-то двойным чувством сердечного сочувствия и артистического восхищения.

– Сестра была здесь сегодня, – начала она прямо.

– Сестра ваша! – повторил, замирая, Гриша.

– Да… и спрашивала про вас, говоря, что не успела сказать вам все, что хотела, когда вы – она не сказала, когда именно, – ездили куда-то вместе, и что ей надобно поэтому опять вас видеть…

– При Марье Борисовне говорила? – с судорожною поспешностью спросил он.

– Она ее именно просила передать вам.

Он схватился за голову:

– Что же сказала на это… Маша?..

– Что она исполнит ее поручение.

– А потом?..

– Я тут ушла к себе переодеться после дороги, а затем зашла к Александре Павловне и узнала от нее, что Марья Борисовна сегодня же едет к тетке…

– Как же, как же говорила она вам об этом? – спрашивал он сам не свой. – Не говорила, не намекала ни на что?

– Я не могла не заметить, что на душе у нее было нехорошо, и мне тут же пришло в голову, что этот внезапный отъезд имел причиной то, что сказала сестра. Но сама Александра Павловна ни словом не намекнула на это, а я, конечно, не решилась спросить.

– А Маша?.. Марья Борисовна что? Видели вы ее пред отъездом?

– Она забегала ко мне проститься, извинялась, милая, за «неучтивость», говоря, что «должна, непременно должна уехать».

– И не объяснила, почему?..

– Объяснила, Григорий Павлович, – ответила не сейчас Ларина и вздохнула, – я спросила ее, отчего же так внезапно, так неожиданно решилась она на этот отъезд. «Спросите вашу сестрицу», – ответила она и тут же убежала стремглав, видимо не желая ни слова сказать больше.

– Ах, эта ваша «сестрица»! – вырвалось у Гриши стоном.

Он схватил обе руки ее, сжав до боли.

– Так слушайте же, слушайте, что она со мной сделала: я считаю себя в полном праве рассказать это вам!

Он передал ей спепшо, горячо, стараясь не забыть ни малейшей подробности и постоянно путаясь в словах от волнения, весь эпизод «нежданной, негаданной» прогулки своей с Антониной Дмитриевной, этой «проклятой прогулки», говорил он, бессильный уже умерять свои выражения.

Ларина слушала его глубоко внимательно и печально: горькая улыбка поводила то и дело углы ее сжатых губ. Она «узнавала сестру» в этом холодном, в этом лукавом прельщении.

– Да, – протянула она, когда он кончил, – Тоня не переменилась, она все та же бессердечная, беспощадная… Берегитесь ее, Григорий Павлович, – вырвалось у Настасьи Дмитриевны каким-то глухим взрывом, – она сама несчастна в душе и не переносит счастья других… Я понимаю теперь, она нарочно захотела сама отвезти меня сегодня сюда, чтоб иметь случай сказать Марье Борисовне то, что сказала, зная, что встревожит этим пылкое молодое сердце.

– Ведь это просто из одного желания зла, без всякого сколько-нибудь уважительного побуждения! – вскликнул Гриша.

Ларина покачала головой.

– Не совсем так! Уязвить, нанести сердечную рану она намерена была, это само собою; но при этом, поверьте, и сама она страдает. Любить она едва ли кого в состоянии, но едва ли кем, я убеждена, дорожит она в эту минуту более, чем вами, потому именно, что вы ушли из-под ее власти и отдали сердце другой.

– Она в этом сомневается, – сказал он с горечью, – она прямо говорит, что после нее нельзя полюбить другую.

– И говорит это, вполне в этом уверенная, я знаю, и в то же время терзается не то ревностью, не то досадой; душа ее – темный лабиринт, из которого сама она не знает, как выйти на свет солнечный… Берегитесь ее, Григорий Павлович! – горячо произнесла Ларина.

– Я надеюсь никогда более не иметь случая встретиться с нею! – чуть не закричал в возбуждении своем Гриша. – Она поступила со мною как злейший враг, предательски и постыдно… но это должно разъясниться для всех, для Маши, и вы, именно вы можете это сделать. Она, Марья Борисовна, полюбила вас, Настасья Дмитриевна, я знаю, и очень уважает; она поверит вам, если вы ей напишете все, как я вам рассказал, и узнает, почему в первую минуту я ничего не сказал об этой прогулке Александре Павловне, не придавая этому значения и смущаясь в то же время… ну да, смущаясь передавать об этой попытке сестры вашей… искусить меня, что ли… не знаю уж, право, как сказать, но вы понимаете меня, надеюсь?

Она слабо усмехнулась.

– Понимаю, Григорий Павлович, и объясню Марье Борисовне, как сумею. Я напишу ей сегодня же, чтоб она завтра утром получила письмо.

– Спасибо вам от души!

Он встряхнул ей руку крепким дружеским пожатием и поднялся с места.

– Я еще никого не видел сегодня; иду к Борису Васильевичу… ни он, ни Александра Павловна, это наперед можно сказать, ни словом ни взглядом не намекнут мне обо всем этом; я со своей стороны никакого объяснения вызывать не стану, надеясь на благотворную силу вашего письма, – договорил Гриша с умоляющим оттенком в голосе, – которое избавит меня, надо полагать, от тяжелого… и глупого положения какого-то подсудимого на скамье обвиняемых.

– Я сейчас же пойду писать, – ответила она ему на это, подымаясь с места в свою очередь.

У Бориса Васильевича Гриша застал бывшего исправника Ипатьева, гостившего уже третьи сутки во Всесвятском и поступившего, по предложению Троекурова, главноуправляющим его малорусскими имениями. Они были заняты рассмотрением всевозможных документов по этим имениям, которые хозяин вынимал один за другим из особого большого портфеля и, окинув их взглядом, передавал затем Ипатьеву, делавшему по ним какие-то отметки в своем бумажнике.

– Вы заняты? – сказал Юшков, входя и раскланиваясь.

– Сейчас кончаем… Вы не мешаете, Гриша, и знакомы со всем этим, – примолвил Троекуров (молодой человек действительно был досконально знаком со всеми делами Бориса Васильевича и ревизовал даже раза два на месте, по его поручению, управляющих этими его имениями в Малороссии).

Гриша присел. Борис Васильевич передал последний документ из лежавших в портфеле Ипатьеву и обернулся к нему:

– Засиделись сегодня в городе! – произнес он своим обычным спокойным тоном, но в котором Грише, в его душевной тревоге, почуялось будто что-то холодно-насмешливое.

– Бумагу получил от губернского предводителя, – поспешил он ответить, – с предложением созвать дворянство для новых выборов на место батюшки.

– А, успели уж!

Ипатьев записал в бумажник нумер переданного ему документа и поднял голову:

– Об этом самом, должно быть, и писалось господином губернатором предводителю в губернию из лупандинской усадьбы, когда он там был. В пакете с бумагами, доставленном мне оттуда от него, было и это письмо для отправки по почте.

– А тот, само собою, поспешил исполнить желание его превосходительства, – презрительно уронил Троекуров.

– И не совсем законно, – заметил Юшков, – по 247 статье тома IX о дворянстве, «если кандидат уездного предводителя, имеющий заменять его в случае отсутствия или болезни, не может по той или другой причине исправлять эту должность, то она поручается депутату дворянства, а если и этот не может, то в должность вступает старший заседатель опеки» – до новых выборов, разумеется.

– Да, но в предыдущей статье, взгляните, – и Борис Васильевич кивнул на одну из полок библиотеки, на которой расставлена была вся многотомная коллекция Свода Законов, – сказано, что «когда откроется вакансия уездного предводителя дворянства и для замещения ее не будет кандидата или он занять ее не может, то она замещается во всяком случае по выборам дворянства, под руководством депутата, хотя бы и до общей баллотировки оставалось менее года». Назначить новые выборы со стороны губернского предводителя совершенно законно, как и со стороны губернатора имеется законное основание напомнить ему об этом… Само собою, если бы тут не было задней мысли, они оставили бы status quo^1 до общих выборов в ноябре, но отступления от закона тут нет никакого.

Гриша снял с полки IX том, перечел указанную статью и последние, не приведенные Троекуровым строки ее редакции:

«При сем дворянсту предоставляется избирать предводителя или только до общих выборов, или вместе с тем и на следующее трехлетие».

– Да, в этом весь фортель, – сказал Ипатьев, – им требуется скорее выбрать своего человека, и они, разумеется, потребуют избрать его на трехлетие. Он уже у них готов в лице этого protégé губернатора. В уезде большая агитация идет в пользу его.

Троекуров молчал, медленно проводя рукой по усам.

– Что же, – как-то невольно вскрикнул Гриша, – пусть его и выбирают, я баллотироваться не стану.

– Это почему же? – поднял на него холодно вопросительные глаза Борис Васильевич.

– Что же за охота проехаться на вороных!

– A если б и так! Убудет вас что ли от этого?

– Для чего же идти прямо на унижение, Борис Васильевич.

– Пасть в правом бою почиталось прежде всегда подвигом: не знаю, как на это смотрится теперь у вас… A, впрочем, как знаете.

Бывший исправник заговорил снова:

– Для чего им так и уступать без борьбы, Григорий Павлыч! На то, конечно, рассчитывать нечего, чтобы вам без баллотировки поднесли ящик с белыми шарами, но возьмут ли они верх, это еще бабушка надвое сказала. Батюшка ваш таким общим уважением пользовался, что из-за одного этого многие не решатся положить вам налево; да притом и те-то господа не особенно много почтения к себе внушают. Хоть бы самый этот господин Свищов, который всю эту интригу ведет, со своею железною дорогой…

– И таинственною особой в Петербурге, от имени которой будто бы работает он… Позор это все!.. – с неудержимым негодованием вырвалось у Бориса Васильевича.

– Я батюшке ничего еще не говорил о предложении предводителя, – как бы робко сказал, взглянув на него, Гриша, – боялся его встревожить…

– Да, он не хорош в эти последние дни, – и брови Бориса Васильевича озабоченно сдвинулись. – Что же, вы распоряжения сделали по этому предложению? – коротко спросил он чрез миг.

– Да, сегодня же повестки послал и прочее.

Разговор как-то разом замолк.

Гриша чувствовал, что ему нужно, «необходимо» коснуться «так или иначе» отъезда Маши. Это был слишком веский факт в интимной жизни Всесвятского, и нельзя было «пройти его молчанием». Он несколько раз подымал глаза на погрузившегося в новое молчание Бориса Васильевича и снова опускал их, поводя в сторону Ипатьева, сидевшего у стола с карандашом в руке, которым выводил на клочке бумаги какие-то цифровые вычисления, и наконец решился:

– А Марья Борисовна уехала? – произнес он, насколько мог спокойнее.

– Да… К двоюродной сестре моей Бородиной, – объяснил «тоном какого-то официального отчета», показалось Грише, отец ее.

– И надолго?..

– Не знаю.

Разговор опять упал, словно от собственной тяжести.

– Это так неожиданно… – пролепетал Юшков.

– Да.

«Что же еще, что спросить?» – мучительно томясь, говорил себе Гриша.

– С Лисьего Дола, – начал в эту минуту Ипатьев, обращаясь к новому своему патрону, – по существующей арендной цене, полагая даже крайнее по шести рублей с десятины, меньше 18,000 рублей, по моему расчету, нельзя получить, и безобидно будет для народа, Борис Васильевич.

– Можно было бы, конечно, и до половины спустить, – возразил тот, – но ведь это значило бы прямо посягнуть на доходы всех соседних землевладельцев.

– Само собою, ваше превосходительство.

Гриша поднялся с места и ушел в сад.

Дополнения

Автограф XVII – начала XVIII главы первой части романа «Четверть века назад»

Настоящий автограф – сохранившийся фрагмент черновой рукописи романа, находящийся в Рукописном отделе института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук (Ф. 160. № 2. Л. 230–233). Авторская правка и разночтения введены в квадратные скобки и сопровождаются редакторскими примечаниями, которые даны курсивом; пояснения к ним см. в Списке условных сокращений. Сохранены орфография и пунктуация автографа за исключением буквы Е, конечной ъ и окончания -аго.

Глава XVII Первой части романа «Четверть века назад»

Рукопись Болеслава Михайловича Маркевича

XVII

Ашанин стоял перед Софьей Ивановной в комнате, которую она занимала в большом доме, со шляпою в руке, готовый уйти. Он только что успел передать ей разговор их с князем, «припадок» Сергея и свои опасения за него.

На умном лице Софьи Ивановны читалось заботливое раздумье; – она обсуждала и соображала:

– Что он (то есть, князь Ларион), – [зач. сказал это надпис. говорила] она, – сказал это в том намерении, – вы не ошибаетесь, – и я даже не могу на него за это сердиться… Предварил заранее – дело сделал!.. Хотя я опять таки не пойму, из зачего он так заранее обезпокоился!.. Ведь не мог же Сережа дать ему повода… Я его знаю, – что бы ни происходило у него теперь на душе, он слишком благовоспитан чтобы показать…

– Он ничем и не показывал, заверил Ашанин, – [вставл. и] ни бровью не моргнул, – мы [зач. все же надпис. же все в печатн. ред. все время] вместе на сцене были… а вы из залы видели… —

– Так с чего же вздумал этот старый мудрец…? – размышляла Софья Ивановна.

– Я начинаю подозревать… не заметил-ли он чего-нибудь… со стороны…

– Со стороны княжны! договорила она, быстро вскинув глазами на молодого человека, – едва ли!.. Она так сдержанна… [вставл. Да и много ли они видались-то с Сережей?] А мила-то она, уж как мила! вздохнула, помолчав, тетка Гундурова; – нет, это он так, с большой хитрости… Каподистрию вспомнил! засмеялась она привычным своим, коротким, обрывистым смехом.

Ашанин положил шляпу [зач. подвинул надпис. пододвинул] стул и сел подле нее:

– Софья Ивановна [зач. заговорил он надпис. начал он шопотком], а что же… если [вставл. бы] княжна [вставл. действительно]… отчего же бы?

– И, милый мой [вставл. и она] махнула рукой, – разве об этом возможно думать? Разве они такие люди? Эта Аглая – ну само собою!.. а то, вы видите, и он… боярин опальный, – и он туда же!..

– Я все это очень хорошо знаю, и понял с первого раза, [зач. возразил надпис. молвил] красавец; – но ведь, если посмотреть поближе, с фанабериею этой можно-же и сладить. Ведь ничего-же существенного они против Сережи сказать не могут. [вставл. «Положение»? Да] какое там «положение» бывает в наши годы [в печатн. ред. года]?.. А если только княжна захочет, чем же Сережа ей…

– А тем, не дав ему договорить, с сердцем возразила Софья Ивановна, – что такая уж у нас безобразная страна вышла, что [зач. для княгини из кабака вышедшей] Гундуров – а Гундуровы-то, вы знаете, все одно что Всеволожские да Татищевы, только титла не носят, а

[Л. 230]

те же Рюриковичи, – Гундуров не партия для [зач. ее дочери надпис. княжны Шастуновой; а вот] какой-нибудь Фитюлькин в аксельбантах – тот жених, и аристократ, потому что повезет жену на бал в Концертную залу!..

[зач. три слова нрзб.]

[тщательно зач. слово, надпис. На то он и Фитюлькин, засмеялся] Ашанин, – у нас, известно, «чем новее, тем знатней!»

[зач. Демократическим копытом

Теперь лягает и осел!..»]

[зач. «Демократическим копытом надпис. «Тем знатней»], машинально повторила Софья Ивановна, – Кто бишь это сказал?

– Пушкин.

– Да, да!.. Прекрасно сказано!.. Очень уж их любят там, этих новых!..

[зач. две строки нрзб.]

Они надежнее, видите ли, вернее старых родов… Мы, видите ли – революционеры!..

Софья Ивановна пожала плечами и торопливо нюхнула табаку из крошечной золотой табакерки, которую носила под перчаткой; – перчатки же, по старой привычке – и не иные как шведские – никогда не снимала когда была в гостях.

– И чутьем чую, продолжала она, [вставл. – да и вскользь слышала зач. об этом надпис. даже продолж. от кого-то в Москве, не помню, – ] что какого-либо такого [зач. Фитюлькина] да непременно уж имеют они в предмете для княжны… Это Аглая, то есть! поправилась Софья Ивановна. Она хоть и сердилась [зач. в душе] на князь Лариона [вставл. и в душе чувствовала себя очень оскорбленною им за племянника, – ] но все же он был для нее не «эта Аглая»…

– А мы с [зач. этим] Фитюлькиным прю заведем! сказал [впис. на поле вместо зач. двух строк нрзб.], смеясь Ашанин, почитывавший иногда издававшийся в те годы [в печатн. ред. покойным] Погодиным Москвитянин.

Софья Ивановна не весело закачала головой:

– Бедный мой Сережа!.. Вы говорите, – он и не догадался?.. Чист – и прост! коротко засмеялась она, – как голубь! [продолж. на поле И совет о путешествии принял с благодарностью? Что же, это хорошо, – зач. пусть едет надпис. очень хорошо! Только зач. ско бы продолж. скорее вставл. бы продолж. скорее его отправить!.. Знаете], мой милый, я чем более думаю… Я даже очень рада, что князь Ларион прочел ему эту, как вы говорите, «нотацию». И вы очень хорошо сделали, что ему объяснили. Только [вставл. уже] теперь – ни слова более! На него наседать не надо! Он горд и самолюбив до крайности. [зач. И избалован, по правде сказать! вздохнула Софья Ивановна. – Ни 1 слово нрзб. огорчений до сих пор на своем 1 слово нрзб. не видал, я за него по сей день вставл. и продолж. думала, и печалилась… И вот теперь мне за это урок!.. Так уж так, mon cher, говорила она, между тем как Ашанин, в невольном порыве умиления, наклонясь к ней, целовал ее руку, – ][91] вы уж оставьте его совсем с этим, – пусть он сам…

[Л. 231]

И я, сегодня же, сейчас после обеда, уезжаю к себе в Сашино, – мне к тому же эта Аглая не по силам… Это важничанье, глупость!.. Предоставим его себе, его собственному разсудку, – вот как Mentor когда он оставлял Телемака на острове Калипсо! Улыбну[зач. лась надпис. вшись примолвила] милая женщина; – я так думаю что с ним произойдет… как это говорится? – une reaction. [зач. Гордость возьмет верх над этим… чувством, говорила и задумалась 1 слово нрзб., надпис. и зач. как бы с усилием договорила] – Ах, еслиб этот не ваш дурацкий спектакль, [продолж. на поле я бы его, кажется, завтра же в дорогу снарядила!..]

Однако [вставл. мне] пора, Софья Ивановна, [зач. это лучшее средство, сказал надпис. сказал, подымаясь,] Ашанин, – одеваться; – да и вам также… Здесь, вы знаете, к обеду как на бал!..

– У меня моя robe feuille morte, неизменно, [зач. улыбнулась надпис. отрезала в печатн. ред. живо возразила она], – другого для [вставл. beaux yeux] Аглаи не надену.

[вставл. между строк Она встала проводить его.]

– Сережа – влюблен, начала она опять, останавливаясь у дверей; – признаюсь вам, я до сих пор помириться с этой мыслью не могу. С каждым молодым человеком это бывает, – но при его [в печатн. ред. отсутствует 1 слово нрзб.] характере [зач. и при том воспитании, которое он получил]… это может быть опасно, очень опасно!.. Мне даже представляется теперь, что, кажется, лучше было бы [зач. чтоб надпис. если бы] он…

– [зач. Как я был надпис. На меня походил?], договорил со смехом Ашанин; – признайтесь [зач. милая Софья Ивановна надпис. генеральша], что вы именно об этом подумали в эту минуту?

– Ну, нет, полушутливо, полусерьезно отвечала она, – [вставл. от] этого Боже сохрани каждого! Очень уж [вставл. вы] безнравственны, мой милый! Только Бог вас знает как вы это делаете, что на вас [зач. за это] сердиться нельзя… Сердце-то у вас золотое, – вот что! И я вам от сердца благодарна за вашу дружбу к Сереже…

– Нет, генеральша, комически вздохнул неисправимый шалун, – я больше за добродетель мою [зач. чем за иное что] погибаю. И тяжкие наказания за это несу, очень тяжкие!..

Софья [вставл. Ивановна] взглянула на него:

– Господи, да уж не [вставл. напели-ли вы чего] гувернантке здешней? внезапно пришла ей эта мысль.

– Вы почем знаете? с удивлением спросил он.

– Да она тут сейчас была! Аглая ее ко мне приставила, и она меня устраивала в этой комнате… Гляжу, а на ней лица нет. – Что с вами, говорю, моя милая, вы, кажется, чем-то разстроены. А она – в слезы, и выбежала вон…

– В слезы, – непременно-с! закивал утвердительно Ашанин, – слез у нее много! Вот если б у меня столько же денег было!..

– Ах, вы, негодник! Да ведь она [вставл. и] не молода уж?

– Не молода, Софья Ивановна! повторил он с новым вздохом.

– И даже не очень хороша?

– Даже очень не хороша, Софья Ивановна!

[Л. 232]

– Никому-то у него пощады нет, безсовестный человек! Ну, на что она вам, несчастная, нужна была?

– А у нас, видите ли, матери Гамлета не было, и некому кроме нее играть! А она уперлась как коза: не хочу – да и все тут!.. Я собою и пожертвовал!..

Софья Ивановна не на шутку рассердилась:

– Подите вы от меня с вашими гадостями! И хороша причина – Гамлет! Да еслибы вы этого вздора здесь не затевали – Сереже поводу не было б безумствовать!..

– Чему быть тому не миновать, Софья Ивановна, смиренно заметил на это Ашанин, – не здесь, так у вас, в Сашино, встретился бы он с княжною.

Она не нашла возражения на этот довод.

– А все-же вы безстыдник! проговорила она [зач. все] еще сердито.

Шалун отвечал ей глубоким поклоном – и побежал в свою комнату. Гундурова он уже не застал; по словам ©едосея, он, одевшись, ушел в сад прогуляться до обеда.

XVIII

Vanity’s fair!

Княгиня Аглая Константиновна с жизнью английских замков была действительно, как говорил князь Ларион, знакома, – то есть, в сущности, она была однажды в Шипмоунткасле, замке лорда Динмора, в Кембер- ленде, куда приглашена была «на восемь дней»[92] с мужем, состоявшим тогда при Лондонском посольстве, года полтора после своего замужества. Но эти восемь дней, проведенных в обществе чистокровнейших вискоун- тов и элегантнейших marchiontsses (маркиз), остались навсегда лучезарнейшим воспоминанием ее жизни, и она гордилась им более, чем всеми почестями, довлевшими ей впоследствии при том маленьком Германском Дворе, при котором князь Михайло [вставл. Шастунов] состоял представителем России… Не на розовом ложе, вообще говоря [в печатн. ред. сказать кстати], прошло для новобрачной Аглаи ее пребывание в Лондоне. Князь Михайло, сам воспитанный в Англии, принятый там в обществе как свой, не изменил ни своего образа жизни, ни отношений, женившись против воли на российской девице Раскаталовой: он, на первых же порах [зач. представил ее тем кому официальное его положение поставляло ему долгом представить] предоставил ей [зач. затем] проводить жизнь как ей забла- горазсудится, а сам проводил ее у ног одной, тогда весьма известной, обаятельной умом и красотою, и эксцентричной лэди, – которая, сказать [в печатн. ред. упомянем] мимоходом, после двухлетней с ним связи, в один прекрасный Божий день улетела от него в Италию, вышла там, от живого мужа, за немолодого уже, но еще сладкозвучного тенора, кинула его через полгода, вступила в третий брак с одним очень красивым, но очень глупым греческим офицером, дала ему плюху на другой же день после свадьбы за то что он ел оливки руками, бросила и его, и умерла наконец ото побоев четвертого супруга, – шейха одного Бедуинского племени, – заставшего ее в своем кочевом шатре in criminal conversation с каким-то Французом, путешествовавшим по аравийской степи… Дерзость и насмешки этой сумазбродной, но блестящей женщины, с которою ревнивая Аглая имела неосторожность где-то сцепиться, оскорбленное самолюбие, скука одиночества, неудовлетворенная страсть к красавцу-мужу, – чуть было совсем с ума не свели ее тогда.

Послесловие к роману Б. М. Маркевича «Бездна»

Всеволод Крестовский[93]

На нашем покойном незабвенном друге Б. М. Маркевиче, к несчастию, еще раз подтвердилось, что безвременная смерть вырывает из среды русского искусства и литературы их лучшие, наиболее талантливые силы как раз в момент их наивысшего развития, когда впереди ожидалось от них еще так много и когда они, полные энергии и веры в свое призвание и в свои задачи, казалось, наиболее были способны оправдать эти общие ожидания. «Не везет на Руси талантливым людям!» Эти грустные слова не раз уже раздавались в литературных некрологах по поводу безвременной кончины наших даровитых писателей, умиравших в апогее своей плодотворной деятельности, и вот снова приходится повторить их по отношению к нашему покойному другу. Почти внезапная смерть не дала ему окончить его последний труд, долженствовавший завершить собою трилогию пережитого нами двадцатипятилетия, начавшегося 18 февраля 1855 и так ужасно закончившегося 1 марта 1881 года. Романы: «Четверть века назад», «Перелом» и «Бездна», вытекая один из другого, составляют органически цельную эпопею жизни русского общества за время прошлого царствования. До окончания «Бездны» оставалось лишь несколько глав, и «начало конца» этого романа уже чувствуется в тех его страницах, которые появились в прошлогодних октябрьской и ноябрьской книжках «Русского Вестника».

По желанию родных и друзей покойного, мне приходится взять на себя пересказ окончания «Бездны», основываясь в этой задаче на словах самого Болеслава Михайловича, который в общих чертах передавал нескольким друзьям и родным дальнейший план своего произведения. Понятно, что мой пересказ может касаться только самой конструкции романа, его, так сказать, основы или скелета, и выяснить в общих чертах ту мысль, которая заставила автора дать своему произведению название «Бездна». Поэтому пересказ мой, естественно, должен быть краток, тем более что и самый «сюжет» романа весьма прост и несложен.

Последняя написанная за две недели до смерти глава романа заключает в себе рассказ о том, как Гриша Юшков, возвратясь к вечеру из города во Всесвятское, узнает о внезапном отъезде Маши Троекуровой к ее тетке, графине Бородиной. Настасья Дмитриевна Буйносова (по сцене Ларина) сообщает ему, что в его отсутствие приезжала сюда ее сестра, Антонина Дмитриевна Сусальцева, и спрашивала у Маши про него, с намерением пояснив ей, что не успела сказать ему чего-то в тот раз, как ездила с ним кататься за город, и что поэтому ей будто бы надо опять его видеть. Объяснив Насте, каким образом и с какою целью случилась эта загородная прогулка, встревоженный Гриша просил ее объяснить, в свою очередь, Маше все это дело письмом. Настя обещала ему написать к ней немедленно же, чтоб она завтра же утром и получила письмо, а Гриша тем часом, надеясь на благотворную силу Настина письма, но все же испытывая внутреннюю неловкость пред Троекуровыми, хотя и уверен, что они ни словом ни взглядом не намекнут ему обо всем случившемся, идет в кабинет к Борису Васильевичу Троекурову сообщить ему, что сегодня была получена им от губернского предводителя дворянства бумага с предложением созвать уездное дворянство для выбора нового предводителя на место отказавшегося за болезнию своего отца, Павла Григорьевича Юшкова. Гриша, как депутат дворянства своего уезда, исполнил требуемую законом обязанность, разослав дворянам повестки о дне выборов, и затем, ввиду агитации противной партии, выразил Троекурову намерение отказаться от баллотировки. Борис Васильевич вместе с бывшим исправником Ипатьевым убеждают его не делать этого, потому что неизвестно еще, возьмет ли противная партия верх, и что наконец пасть в правом бою вовсе не унижение. На этом романическая фабула покойного писателя прерывается; дальнейшее же ее течение, по предположению автора, должно было идти следующим образом.

Ингрига, которую ведет московский браво Свищов, для проведения в далеком углу, на счет земства, железной дороги, очень выгодной лично ему и еще какой-то таинственной влиятельной особе женского пола в Петербурге, но вполне бесполезной для местных нужд и потребностей, – интрига эта, встретившая противодействие в лице Троекурова и предводителя Юшкова, в конце концов вполне удается Свищову. Для того нужно было прежде всего устранить людей «троекуровской партии» от влияния на местные земские дела. Наиболее удобный к тому случай представился на экстренном собрании уездного дворянства для выбора нового предводителя. Вновь назначенный хлыщ-губернатор, которому пришелся не по вкусу Троекуров, как нельзя успешнее способствует со своей стороны достижению целей противной партии. Тут кроме Свищова работают в том же направлении г. Троженков и другие, пляшущие под его дудку или играющие роль баранов во всероссийском «Панурговом стаде». С помощью всех этих влияний и давлений, где подкупом, где застращиваньем, где обещанием выгодных мест и назначений при дележе «земского пирога» и барышей от будущего железнодорожного предприятия, составляется на выборах большинство в пользу кандидата противной партии графа Снядецкого-Лупандина. Гриша торжественно «прокачен на вороных». Торжествующие противники ликуют на обеде в честь нового предводителя; здесь обделываются разные частные делишки людей своей партии – тому в виде вознаграждения, этому в виде поощрения, сему в виде «задатка», намечаются кандидаты на все места и должности в уезде из людей «своей партии», до уездного исправника включительно, для назначения которого новый губернатор, тоже «свой человек», конечно, не поставляет никаких препятствий. Троженковы торжествуют: теперь-то их дела, явные и тайные, пойдут как по маслу, бояться больше некого, ждать отпора неоткуда. Тут вскоре подоспевает очередное уездное земское собрание, на котором, благодаря все тем же «новым» влияниям и маленькой интриге очаровательной Антонины Дмитриевны, a также роскошным обедам и праздникам в Сицком, Пров Ефремович Сусальцев избирается на должность председателя уездной земской управы. Теперь самолюбие «madame de Soussaltzef» до некоторой степени может быть удовлетворено, так как ее супруг-купец уже изображает собою нечто в местном «политическом» мире: он теперь в некотором роде «особа», «земский деятель», «представитель» известной идеи, почетное и влиятельное лицо, с которым нужно считаться. На том же собрании избираются якобы «от лица земства» депутаты для ходатайства о концессии на постройку «жизненно необходимой» ветви железной дороги с гарантией от земства, и ходатайство это, благодаря пружинам таинственной особы в Петербурге, получает в подлежащих сферах разрешение в самом желательном для monsieur Свищова смысле. Таким образом в самом непродолжительном времени весь уезд перевернулся шиворот навыворот; новые «деятели» и «сеятели» оттерли и вытеснили со всех позиций прежних работников, оставшихся «за флагом», без голоса и значения; новая волна всеобщего «оживления» захлестнула собою всю уездную почву; постройка железной дороги нагнала сюда новых людей и все из «своих» же, вызвала новые «потребности», новые должности, новые подряды и вообще всю ту лихорадочно-алчную деятельность, которая в наше время сразу обнаруживается около «предприятия», где можно так или иначе с выгодой для себя погреть руки и половить в мутной воде золотую рыбку. A вместе с этим «оживлением» естественно возросли и новые земские налоги, по соответственной раскладке, на местные «платежные единицы» в силу законного «самообложения». «Платежные единицы» закряхтели, но… против своего же «земства» ничего не поделаешь, и уездная полиция, которая ныне почти для того только существует, стала по предложению земской управы выжимать из «самообложенных» мужиков последние гроши на расширившиеся нужды местного «самоуправления». Зато «оживление» выходило на славу; с одной стороны, корреспонденции в столичных газетах превозносили деятельность губернской администрации и местных земских оживителей, с другой – подпольная деятельность разных Троженковых и «Волков» приняла в уезде нагло широкие, ничем не сдерживаемые размеры.

Известие о результате новых дворянских выборов в уезде и все те последствия, какие они естественно повлекли за собой, так поразили больного старика Юшкова, что новый припадок паралича не заставил долго ожидать себя, и Павел Григорьевич Юшков скончался почти на руках семейства Троекуровых.

Отношения Гриши к Марье Борисовне не пострадали, как хотелось бы госпоже Сусальцевой. Письмо Насти Буйносовой к Маше действительно возымело то благотворное действие, на какое рассчитывал Гриша. Маша чутким инстинктом своего сердца почувствовала в нем настоящую правду, на другой же день возвратилась от своей тетки Бородиной во Всесвятское и встретилась с Гришей по-прежнему дружелюбно. Таким образом, расчет Антонины Дмитриевны на охлаждение между ними и, быть может, на отказ Грише в руке Марьи Борисовны не оправдался: отношения их, к наибольшей ее досаде, остались те же. Но не могла так легко помириться с этим самолюбивая и эгоистично злая натура Антонины. Снедающая ее внутренняя скука, тоска и мучительная неудовлетворенность окружающим, a в особенности женское самолюбие, больно уязвленное неподатливостью Гриши Юшкова, который некогда так любил ее, все это заставило своенравно капризную женщину добиться своего во что бы то ни стало, «отбить» у Маши жениха, доказать этим «недотрогам» Троекуровым все обаяние своей власти над их барашком Гришей. Случай к этому не замедлил представиться. Гриша почти ежедневно посещал могилу своего отца на церковном погосте в родовом имении Юшковых и проводил там несколько времени в полном уединении, молясь и думая об отце, как бы беседуя внутренно с его духом. Сведав об этом, Антонина Дмитриевна направила свои прогулки в портшезе на паре своих соловых пони в ту сторону, и в одну из таковых ей удалось захватить Юшкова на кладбище. Здесь в объяснении, происшедшем на могиле старого моряка, Антонина настойчиво и решительно, но с большим тактом и самообладанием пустила в дело все свои чары, все обаяние своего женского ума и тонкого искусства, чтобы победить неподатливого противника. Гриша еще раньше, вслед за своею прогулкой с нею за город, сознавал в душе, что его борьба из чувства долга против искушений этой женщины была не легка, что он страдал тогда во все время этой прогулки, что «этот голос со своим каким-то медно-звенящим отливом, эти аквамариновые глаза, холодным лучом своим проникавшие до самой глубины его души, волновали его, как и прежде, своею непонятною, проклятою властью». В то время он превозмог себя и не дал ей побороть свою волю, но чувствовал, что «еще одна такая беда», – и он не устоит. И вот такая «беда» пришла, подкралась к нему нечаянно в такую минуту, когда он, неприготовленный, менее всего мог ожидать ее, но на этот раз она пришла вооруженная всем обаянием прелестной женщины, решившейся наконец во что бы то ни стало добиться своей цели, дать торжествующее удовлетворение своему задетому за живое женскому самолюбию. Искушение на этот раз было слишком велико, и бедный Гриша уже готов был пасть пред магическою властью над ним этой женщины, но его спасает могила отца, у которой должна была происходить эта сцена. Тут он вспомнил внутренно, какой грех совершает пред его священною для себя памятью, вспомнил о своей невесте, – и госпоже Сусальцевой на этот раз не удалось вполне покорить его: в самую решительную минуту добыча вновь неожиданно ускользнула из ее рук. Опять свидание их кончилось ничем, но расстались они, по-видимому, не врагами, a это могло повлечь за собою возможность повторения подобных же встреч и искушений. Теперь уже Гриша ясно почувствовал, что оставаться в этих местах долее для него крайне опасно, что он не устоит долее пред обаянием Антонины, которая, удовлетворив злому чувству своего самолюбия, он понимал это, бросит его, как ненужную тряпку, и тем разобьет всю его жизнь, отнимет навсегда все возможное для него счастье. Чувствуя себя грешником пред Машей, он не смеет более показаться во Всесвятское, он чувствует нравственную невозможность встретиться с нею, невозможность прямо взглянуть ей в глаза и потому решается задать продолжительное испытание самому себе и своему чувству; если оно выдержит это испытание и не умалится, тогда только вновь сочтет он себя вправе быть для Маши тем, чем был до той минуты. Гриша решается уехать за границу на год, да и предполагаемая свадьба его с Машей, по случаю смерти отца, едва ли могла бы состояться раньше этого срока. Итак, немедленно же и наскоро собравшись, Гриша уезжает, предупредив Троекуровых о своем отъезде письмом, которое было отправлено после того, как он сел уже в вагон железной дороги. В письме, между прочим, были выражены и те мотивы, которые заставили его решиться на такую меру самоиспытания.

Наступил 1880 год, произошел известный взрыв 5 февраля в Зимнем дворце, последствия коего, между прочим, были очень счастливые для генерала Бахтиарова, еще ранее намеченного в высоких сферах на весьма видный пост в провинции. Настали времена пресловутой «диктатуры сердца», a вместе с нею возникла и особая правительственная «комиссия» об упразднении правительства и замене такового «всесословным выборным началом», до выбора губернаторов и исправников включительно; готовились новые и новые реформы, долженствовавшие собою «увенчать здание». Весь роман должен был закончиться катастрофой 1 марта и ее ближайшими последствиями. Но тут пусть говорит сам автор. Мы имеем возможность привести здесь (с заменой некоторых собственных имен) подлинные слова Б. М. Маркевича, касающиеся сего события, заимствуя их из его письма к П. К. Щебальскому от 25 января 1882 года. Вот что писал он:

«Теперь о будущем моем романе (вы были правы, предполагая, что volens-nolens[94], a не обойдется у меня без трилогии). Его требует от меня „Русский Вестник“. И даже заглавие придумали: „Над бездною“, то есть la dégringolade[95] нашего общества, в последние годы прошлого царствования эпопеи «диктатуры сердца» и 1 марта pour clôture[96]. Задача, с которою даже и предвидеть не могу, как справлюсь…»

По ходу романической фабулы, участие в приготовлениях к цареубийству должны были принимать его герои: «Волк» (личность, в представлении автора, долженствовавшая иметь нечто общее с Желябовым) и тайно возвратившийся из-за границы Буйносов, которому, впрочем, по ходу романа и на сей раз удалось, в числе нескольких других сообщников, увернуться от законной кары.

Гриша Юшков во время своего годового пребывания за границей имел случай встретиться как с этим Буйносовым, так и с некоторыми другими представителями русской анархической партии, что должно было дать автору повод к нескольким интересным сценам. Возвратясь на родину окончательно уже окрепшим нравственно, исцеленным от всякого дальнейшего влияния чар Антонины Дмитриевны и убежденным в живучести своего чувства к невесте, Гриша Юшков, выдержав наложенный самим на себя искус, в конце концов женится на Маше Троекуровой. Что до самого Бориса Васильевича Троекурова, то он, как и большинство людей его убеждений и образа мыелей, остается, конечно, «не у дел», в глуши своего Всесвятского, безмолвным зрителем всех «оживлений», совершившихся в уезде под покровительством «просвещенных и либеральных веяний» нового административного режима, который разными мелочами дает ему чувствовать свою силу и делает поползновения вымещать на нем свои антипатии «к дворянской идее». Замкнувшись в тесном кружке своего семейства и двух-трех служащих у него преданных ему лиц, Борис Васильевич, неизменно остающийся на высоте своего нравственного достоинства и характера, продолжает жить, как жил, и делать для окружающих и для своих бывших крестьян то, что по совести считает полезным и нужным; на все мелкие и гаденькие поползновения своих «антагонистов», очутившихся «господами положения» в уезде, к величайшей их досаде и злости, не обращает никакого внимания. Направление «новых течений» жизни оставило его совсем в стороне; надолго ли? – это закрытый вопрос будущего, но автор предполагал дать как бы некоторый просвет и надежду на возможность поворота к лучшему в том впечатлении, какое сделал в провинции манифест 29 апреля 1881 года, возвращающий верховную власть в России на ее надлежащее место и высоту.

В заключение нахожу не лишним привести еще одну выдержку из письма Болеслава Михайловича к П. К. Щебальскому:

«Вы меня спрашиваете: неужели нельзя найти сюжета и лиц, к которым бы можно отнестись симпатично? Как бы я был рад, дорогой П. К., если бы вы мне указали таковые в данные года! Вы знаете, что муза моя далеко не муза мести и печали. Но кто же, скажите, кроме все тех же Могиканов дворянского прошлого, quelques rares épaves d’un passé évanoui a jamais[97], кто симпатичен в этой новой, созданной прошлым царствованием, жизни? Где типы, где личности, где яркие черты, где, наконец, хотя бы абрисы новых нарождающихся жизненных образов, к которым могло бы влечься сочувствие художника? A отрицательными образами хоть пруд пруди: либерал-чиновник, адвокат, железнодорожник, университетские Градовские, журнальные Стасюлевичи[98], пустозвоны земцы, салонные „socialistes sans le savoir“[99], вроде покойного A. Васильчикова[100], которого так метко прозвал этим прозвищем Leroy Beaulieu.[101] К тому же все это так мелко, казенно, шаблонно, дюжинно, что оно, как слизь, vous échappe des doigts[102], как только захотите вы поближе присмотреться к нему. Ведь у нас теперь, кроме мужика, да и то где-то там, в глуби России, куда железные дороги не внесли цивилизации, ничего здорового и целостного не осталось. Знаменитые реформы смололи русскую жизнь в какую-то безобразную и вонючую муку, ни на какую потребу не годную… Да, беспорно, признаки реакции замечаются; молодое поколение видимо начинает относиться критически к тем возмутительным формулам и бессодержательным фразам, которыми подвигались на гибель их ближайшие предшественники. Но (заметьте это!) у этой новой молодежи слагается опять отрицательная формула в виде протеста против отрицательного направления их предместников, a положительного идеала у нее нет, – l’idéal est a trouver[103]11, и кто знает, когда и где она его обрящет? A то, что я говорю вам, я слышал из уст самой этой молодежи. Героиня моего романа будет скверная женщина[104]. Тип этот я уже сложил в голове, и он у меня так уже и выпирает наружу. A кого противопоставить ей – и придумать даже не могу. Не поможете ли, дорогой, каким-либо указанием? Не встречалось ли вам в кругу вашей административно-педагогической деятельности что-либо новое, как женский тип в смысле добра? Несказанно был бы вам благодарен за малейший намек на нечто подобное…»

Противовес в смысле добра вылился у автора в образе Маши Троекуровой, этой чутко отзывчивой и неизломанной, a потому простой в своих сердечных и нравственных проявлениях натуры, но тип этот намечен у автора почти только в зачатке. Мы видим пока Марью Борисовну лишь в раннем ее девичестве, едва вышедшею из коротенького платьица, под охраной ее богобоязненной и честной дворянской семьи. Автор оставляет ее пред читателем, так сказать, на пороге раскрытой двери, ведущей на арену жизненной борьбы, коей первые уколы сказываются для нее в соперничестве бессердечной и обаятельной Антонины Дмитриевны. К сожалению, безвременная смерть романиста лишает нас возможности знать, каким образом заставил бы он эту Машу, как представительницу нового типа в смысле добра, по выходе ее замуж действовать и бороться в современной жизненной битве.

Что до идеи романа, лежащей в самом его названии «Бездна», то после вышеприведенных выдержек из писем Б. М. Маркевича нет надобности особенно пояснять ее. Да и самое это название говорит за себя красноречивее всяких пояснений.

Приложения

Перед закатом империи

В. А. Котельников

Внимательно следивший за творчеством Б. М. Маркевича К. Н. Леонтьев заметил о его романе «Перелом», что он «имеет достоинство историческое»[105]. Таковы и все произведения писателя: в их совокупности предстает история России с 1850-х по начало 1880-х гг., когда в ходе реформ и либерализации внутренней политики началось ослабление старого имперского организма (петровско-екатерининско-николаевского); период этот нашел в Маркевиче своего проницательного наблюдателя и пристрастного судью. Высшая бюрократия того времени, петербургский свет, поместное дворянство, чиновники и обыватели изображаются Маркевичем с реалистической, подчас с документально-очерковой достоверностью в многообразии лиц и обстановки, и все вместе предстает как новый российский эпос, который, в отличие от «Войны и мира», движется в русле глубокого социально-исторического пессимизма.

В «Четверти века назад», первой части романной трилогии Маркевича воссоздавалась жизнь русского дворянства середины XIX в. с ее традиционным укладом, в ее характерных типах, в живых бытовых и культурных чертах. Но в 1870-е гг. Маркевич переживал и изображал эту жизнь как уже безвозвратно уходящую, что составило содержание второго романа трилогии – «Перелом». В третьем писатель обнаруживал все признаки нравственной и политической деградации в обществе и в государстве, которая, по его мнению, прямо вела к всероссийскому провалу, почему он и назвал этот последний, незавершенный роман «Бездна».

Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884) принадлежал к польскому шляхетскому роду, который восходит к некоему воеводе из Юго-Западной Руси, принявшему (вероятно, в XVI в.) польское подданство и католическую веру. Родившись в Петербурге, крещеный в католической церкви, Маркевич провел детские годы в поместье в Волынской губернии, и с тех пор самым близким и любимым миром оставались для него помещичья усадьба, быт и культура просвещенного дворянства, природа края, описания которой вносят в его прозу лишь ему свойственные поэтические краски, не лишенные лирических оттенков. Не увядшая свежесть первого впечатления от той природы отразилась и в позднейшем воспоминании о ней, возбужденном гоголевскими «Вечерами…». «Я жил на земле „старой гетманьщины“, под Уманью, мне знакомы были не по одной этой книге божественные украинские ночи, заросшие вербами пруды, вишневые сады с их ссыпающимся весной снежно-розовым цветом…»[106]

В 1827 г. семья Маркевича обосновалась в Киеве, где Болеслав получил хорошее домашнее образование под руководством гувернера-француза, «поэта ламартиновской школы» Queiréty (11, 363)[107], а с десятилетнего возраста языку и литературе его обучал «русский учитель» Василий Григорьевич Юшков (11, 358), бывший любимым педагогом мальчика[108]. В 1836 г. Маркевичи переехали в Одессу; там Болеслав поступил в пятый класс гимназии при Ришельевском лицее (до 1847 г. – Благородный воспитательный институт). Через два года он стал студентом юридического отделения этого лицея, курс которого окончил в 1841 г. Его служебная карьера складывалась успешно, начавшись в 1842 г. в Министерстве государственных имуществ, где в 1848 г. он стал чиновником особых поручений при министре. Вскоре его перевели в Москву на ту же должность при военном генерал-губернаторе графе А. А. Закревском. Затем в порядке повышения он снова оказался в Петербурге. Пребывая в столице, Маркевич приобрел обширные связи в свете, при дворе (он был своим человеком в кружке императрицы Марии Александровны), в административной сфере. Видное положение Маркевичу обеспечивали его многочисленные дарования: острый ум и образованность, делавшие его весьма интересным собеседником в салонах, музыкальность, таланты рассказчика и актера, к чему присоединялось и обаяние его личности. Е. Ю. Хвощинская вспоминала о своей первой встрече с ним: «Но кто меня окончательно очаровал в первый мой выезд – это Б. Маркевич, наш талантливый романист. Он был красавец, и при этом все в нем было элегантно и благородно; его открытый белый лоб, пышные белокурые волосы придавали его лицу что-то особенно красивое и поэтическое»[109].

Вероятно, по причине разлада со своим начальником – государственным секретарем В. П. Бутковым (оба отличались неуступчивостью характера) – Маркевич в марте 1860 г. покинул службу. А. К. Толстой, познакомившийся с ним в начале 1850-х гг. и до конца жизни поддерживавший дружеские отношения, был огорчен неприятностями Маркевича и писал ему 21 апреля (6 мая) 1860 г., предварив письмо эпиграфом:

Где нет толку никакого,

Где сумбур и дребедень,

Плюнь, Маркевич, на Буткова

И явись, как ясный день!

Далее следовало: «Напишите, не надеетесь ли Вы получить место, более соответствующее Вашим вкусам и наклонностям, чем то, которое потеряли? Нельзя ли предпринять что-нибудь у Великой княгини Елены, или же в Академии художеств, или же в Министерстве просвещения?»[110]

Можно предположить, что не без неких протекций Толстого (близкого ко двору и с детства знакомого с великим князем Александром Николаевичем, ставшим императором) Маркевич вновь «явился, как ясный день» на служебном поприще. На этот раз в Министерстве внутренних дел в качестве чиновника по особым поручениям, а с 1866 г. в той же должности в Министерстве народного просвещения, как и предвидел Толстой. В 1868 г. он получил чин действительного статского советника, в 1866 г. стал камергером, в 1873 г. – членом Совета министерства.

Карьера неожиданно прервалась в 1875 г., когда Маркевича обвинили в злоупотреблении служебным положением и он был вынужден уйти в отставку. Суть довольно неясной истории заключалась в том, что Маркевич способствовал передаче газеты «Санкт-Петербургские ведомости» из ведения Академии наук, у которой арендовал ее издание В. Ф. Корш, в Министерство народного просвещения и вместе с тем помог переходу аренды к финансовому деятелю и издателю Ф. П. Баймакову, за что будто бы получил от последнего крупное вознаграждение. Однако, по свидетельству знавшего всю подноготную Е. М. Феоктистова, прежде всего сам Корш за уступку аренды получил от Баймакова пятьдесят тысяч рублей, а инициатива передачи издания в ведение Министерства принадлежала не Маркевичу, а самому министру графу Д. А. Толстому, который, однако, «неумело распорядился в этом случае»[111]. Имени Маркевича в связи с этим Феоктистов вовсе не упоминает, хотя, по нерасположению к нему, он не преминул бы это сделать, если бы нашлись порочащие его факты. Недруги Маркевича придали происшествию скандальный характер, Маркевич оправдывался, но дело приняло неблагоприятный оборот, репутация его была испорчена, и после отставки он уехал в Галич. В Петербург он вернулся в 1877 г., эпизод был публично истолкован М. Н. Катковым как несчастная ошибка Маркевича, и их деловые отношения продолжались.

В годы службы Маркевич был хорошо осведомлен о происходящем в придворных и правительственных кругах, что умело использовал, став сотрудником изданий М. Н. Каткова. С ним он сблизился на почве консервативных убеждений и посылал ему материалы для публикаций в «Московских ведомостях», «Современной летописи». В этих изданиях печатались собственные корреспонденции, фельетоны Маркевича, в частности, циклы «Из Петербурга», «С берегов Невы». В катковском «Русском вестнике» появлялись и его главные беллетристические произведения – наряду с романами Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, печатавшимися там в те же годы, поэтому нельзя говорить, что публикация романов Маркевича в этом журнале связана исключительно с консервативной тенденцией собственно его произведений и самого журнала Каткова. Не следует также преувеличивать роль Маркевича в проведении Катковым, консерватором-государственником, идеологической и политической линии в названных органах печати. Его сочувствие позиции Каткова, склонность поддерживать «охранительное» направление мотивировались собственными общественно-политическими и эстетическими взглядами.

Все литературные, исторические и социокультурные ориентиры Маркевича установились весьма рано и закрепились окончательно уже в годы учебы. Они окрашивались эмоционально, определяли предпочтения, которые в силу его темперамента становились пристрастиями, управлявшими его мнениями и соответственно – творчеством.

Мир воспринимался им прежде всего через поэзию, которую, как вспоминал Маркевич, он сам и друг его юности Л. И. Арнольди любили «до какого-то бешенства, оба владели на стихи огромною памятью <…> знали наизусть Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Виктора Гюго, Шенье, все непропускаемые или урезываемые тогдашнею цензурою стихотворения и строфы русских поэтов» (11, 344). Пушкин захватил восьмилетнего мальчика, еще прежде понимания им смысла стихов, речепоэтической их музыкой, что поддерживалось фортепианными импровизациями отца на стихи поэта.

Оглядываясь в 1884 г. на детские встречи с поэзией Пушкина и на последующее значение ее в своей жизни, Маркевич в воспоминаниях патетически высказался об исключительной любви к ней – и рядом с тем, все еще болезненно переживая эпоху «отрицания» 1850–1870-х гг., с не прошедшей горечью и негодованием вспоминал «о тех, обреченных на проклятие потомства годах, когда сброд диких семинаристов и нахальных недоучек» ниспровергал Пушкина под одобрительные крики «прогрессивной общественности» (11, 374).

Продолжавшиеся в лицее курсы словесности Маркевич воспринимал не просто с умственной жадностью, но с чрезвычайным эмоциональным возбуждением, что вообще было свойственно его натуре. Увлеченный «поэтическими красотами Вергилия и Горация» в лекциях профессора Беккера, читавшихся на латыни, он почти со слезами восторга декламировал и переводил с листа стихи из «Carmen saeculare» (11, 376–377). В его «огромной массе чтения, самого разнообразного по содержанию» (11, 376), кроме русской и европейской литературы, немалое место занимали исторические сочинения. Он проштудировал «Иоганна Миллера («Всеобщая история»), Гиббона, Нибура, Мишо («История крестовых походов»), Гизо («История цивилизации Европы»), Робертсона («История Карла V» и «Открытие Америки»), Амедея Тьери («История завоевания Англии»), „Историю Англии“ Юма и Галама „Middle age“, Карамзина и Полевого («История русского народа»), Тьера и Минье («История французской революции»), массу французских мемуаров» (11, 380). Следы литературного и исторического чтения (вплоть до прямых цитат) в изобилии присутствуют в его романистике и создают широкий и насыщенный культурный контекст изображаемых лиц и событий. В этом отношении с текстами Маркевича не могут сравниться романы других русских писателей.

В немногочисленном кружке ближайших лицейских товарищей Маркевича ценилось «знание единственно для знания, безотносительно к тому, на что оно могло пригодиться нам в действительности» (11, 379). Они претендовали лишь на одно – на звание «образованного человека»; это было маленькое содружество идеалистов, каковым был тогда и оставался впоследствии сам Маркевич. Тем ближе была им идея «искусства для искусства» и тем более отталкивал провозглашавшийся с середины века утилитаризм в культуре. В студенческие годы в их среде вырабатывался тот «идеал, страстное отношение к человеческой цивилизации, к искусству, вера в светлое будущее, ожидающее мир, просветленный знанием» (11, 385), которым Маркевич никогда не изменял. Вместе с тем он ясно осознавал и гражданское, и культурное значение того идеализма[112]. «Не забудем, впрочем, и того, что идеализм этой нашей, так нагло оплеванной следовавшим за нами поколением „прогрессистов“ эпохи не мешал, чтобы не сказать прямо – способствовал людям ее служить отечеству своему незабвенную службу в деле освобождения русского народа от крепостного состояния и создать целый ряд высокохудожественных произведений» (11, 385). Однако Маркевич не упускал из виду и другой стороны тогдашнего идеализма: отвлеченность миросозерцания, отстраненность от жизненной почвы, некоторую книжность представлений о мире и человеке. Маркевичу помогли избежать этой отвлеченности, «беспочвенности», его изначально тесная связь с коренными началами жизни, большой опыт деятельных отношений с людьми разных слоев общества.

Еще до того как Маркевич стал вхож в петербургский большой свет и в придворный круг, ему довелось познакомиться с несколькими лицами из высшего дворянства, что дало ему живое представление о лучших людях сословия и о его значении в обществе и государстве.

В бытность свою в Одессе Маркевич был принят в доме графа М. С. Воронцова (его сын учился вместе с ним в лицее). Воронцов, вспоминал Маркевич, «был grand seigneur, и притом русский барин в полном значении этого слова»; «наружность его поражала своим истинно барским изяществом». В то же время Маркевич видел в нем, воспитанном в Англии, «тип утонченного временем и цивилизациею потомка одного из железных подвижников Вильгельма Завоевателя. Высокий, сухой, замечательно благородные черты, словно отточенные резцом, взгляд необыкновенно спокойный» (11, 398). Под влиянием таких впечатлений у Маркевича складывалась эстетика аристократизма, нашедшая выражение в некоторых романных персонажах. Вместе с тем Маркевич не утаил и другое качество Воронцова: «утонченные формы учтивости и наружная либеральность» скрывали в нем «беспредельную спесь и неукротимое самовластие» (11, 397), что вызывало негодование служившего в 1823–1824 гг. под его началом Пушкина и стало поводом для известных эпиграмм. Но вопреки осмеянной поэтом «половинчатости» Воронцова, Маркевич утверждал, что «это был совершенно цельный характер и ум несомненно государственный – и вся деятельность его носит на себе именно этот отпечаток просвещенности, который, само собою, исключает упрек в „полуневежестве“, делаемый ему Пушкиным» (11, 396).

В доме Воронцова Маркевич познакомился с жившей там родственницей графа Варварой Григорьевной Шуазель, урожденной княжной Голицыной, обаятельной женщиной, обладавшей замечательной музыкальностью, «врожденною всей ветви Голицыных, к которой она принадлежала» (11, 406). В пору московской службы Маркевич узнал Марью Аполлоновну Волкову, «умную, живую, наблюдательную и образованную особу, принадлежавшую к высшему кругу общества ее времени», «фрейлину Императриц Марии и Елисаветы, весьма ценимую Императором Николаем, любившим ее прямодушную московскую речь и искавшим бесед с нею» (11, 351). Она, в своем доме, где «все, от почтенных седых слуг и до фарфоровых горшков с цветами на окнах, носило на себе печать стародворянского житья, возродившегося на пожарищах 12-го года, – представляла собою бережно сохранившийся образчик своеобразного духа, независимых понятий и благовоспитанных привычек образованных людей того времени. Память у нее была огромная; читала она все интересное, дельное, появлявшееся тогда в европейских литературах и следила за событиями с какою-то совершенно молодою жадностью» (11, 351–352).

Таков был любимый Маркевичем мир, с его людьми, поэзией, культурой, бытом. Художественно воссоздавать его, удержать в слове его исчезающий дух и предания стало потребностью и творческой задачей писателя. Но прежде всего он хотел указать на тревожные симптомы разрушения этого мира, что он и предпринял в романе «Перелом», затем в «Бездне», и писал о том И. С. Аксакову 21 февраля 1882 г.: «Я, по мере сил, старался изобразить патологические состояния нашего общества вслед за реформами 19го февраля»[113]. По его мнению, к таким «патологиям» привели деятели леворадикального движения, их адепты и либеральные реформаторы, чему предшествовало нигилистическое поветрие в обществе. Со свойственной ему нетерпимостью ко всему неэстетичному, умственно ограниченному и нравственно низкому, Маркевич воспринимал их как враждебную его миру силу. Во многом он был прав, его реакция была закономерной, и некоторая утрированность создаваемых им образов вполне оправданной.

* * *

Умственное и нравственное состояние общества и власти в ту пору вызывало у многих независимо мыслящих литераторов и деятелей самые безотрадные настроения. Даже неустрашимый энтузиаст Катков подчас поддавался им, сомневаясь в возможности пробудить в России волю к искоренению политической смуты и укреплению государственных начал, казалось, уже безнадежно расшатанных. На вопрос Маркевича о действенности его публицистики Катков отвечал: «Для кого писать? Тот, для кого я единственно держал перо в руках, сам отступается от своей власти, удерживая только ее внешность. Все остальное – мираж на болоте. Л. М.[114] и К° – тот же фельетон „Голоса“, тот же подъем мысли, тот же государственный смысл, что у этих стрекулистов»[115].

О современной «образованной» публике Маркевич писал А. К. Толстому 25 сентября 1873 г.: «Представьте себе общество, которое, как Вы сами знаете, не способно составить самого простого силлогизма; представьте себе панургово стадо[116], которому два-три пастуха (при стаде должны быть пастухи) указывают на это произведение как на произведение реакционера, обскуранта, „врага реформ и свободы“, пособника деспотизма и, кроме всего, – ужас! – страстного приверженца „идиотического классицизма“. Что же Вы хотите от этих баранов? Они, конечно, враждебно блеют. Вы говорите о людях, „не принадлежащих к известной клике“. Они, допускаю, не принадлежат к ней, но повторяют то, что говорит она, поскольку не имеют своего мнения, независимых мыслей, а главное, они более всего боятся упреков в том, что пренебрегают либерализмом. Вот он, священный идол, альфа и омега, великий Пан, которому все приносится в жертву. Быть преступным – можно, это сегодня даже очень принято, дураком – должно, но попробуйте затронуть зловонную мишуру, под которой копошится гном „петербургского либерализма“, и Вас сейчас же станут осыпать дерзкой руганью! Что до таланта, я начинаю верить в свой, по причине „враждебности“ к этому последнему сочинению, которое стало предметом споров везде, где его читают; с плохими сочинениями этого не бывает. Я должен также сказать, что оно нашло приверженцев там, где я мало ожидал того – в небольшом лагере славянофилов, например, и в кругу молодежи Московского университета. Это истинный триумф для меня!»[117].

Толстой отозвался с большим запозданием (5/17 декабря 1873 г.) и только на последние слова приведенного отрывка из письма Маркевича, видимо, не желая сейчас поддерживать его мнение о «петербургском либерализме», адептом которого был приятель Толстого Стасюлевич. Среди критических замечаний о романах Маркевича Толстой вставляет: «Прошу Вас, приезжайте этим летом в Алый Рог[118], и будем побольше говорить о Вашем новом произведении. Но и не дожидаясь того, мне бы очень хотелось, чтобы Вы сказали мне несколько слов [зач. ladessus]. То, что Вы говорите в письме о перевороте, совершающемся в умах молодого поколения, было для меня очень приятно. Я уже имею об этом понятие благодаря князю Цертелеву, московскому студенту, которого Вы видели в Карлсбаде и который этим летом приезжал два раза в Красный Рог»[119].

В письме к Щебальскому от 23 июля 1880 г. Маркевич дал сжатый и точный очерк того, что и почему происходит в обществе. «Если семинарство кинулось в радикализм социалистического оттенка в силу всего своего печального, грубого и приниженного быта, то в дворянской среде явление это следует именно искать в этой (passez moi le terme[120]) либеральной мастурбации на всякие парламентарные и республиканские порядки Запада, которой предавались у нас в прошлое царствование немалое число культурных тунеядцев, что им нисколько не мешало злоупотреблять своим помещичьим правом, проигрывая крестьян своих в карты, и предоставлять воспитание своих детей произволу матушки-судьбы. Нравственное безобразие папенек породило, да и порождает вновь и вновь „избитый“ уже, Вы правы, но далеко еще не изжитый тип Иринархов Овцыных»[121].

Здесь явственно прочитывается Достоевский, прямо указывавший на среду семинаристов той поры как на рассадник нигилизма и радикалистских идей, откуда рекрутировались участники революционного движения. Напоминая самоопределение социалиста Чернышевского, что «он семинарист», Достоевский констатирует: «Семинаристы привносят в нашу литературу особенное отрицание, слишком [зач. полное] враждебное и слишком резкое – потому слишком ограниченное»[122], и тип такого «отрицателя» писатель воплощает в образе Ракитина в «Братьях Карамазовых». «Культурного тунеядца» 1840–1850-х гг. Достоевский представил в «идеалисте» Степане Трофимовиче Верховенском в «Бесах», который в прежние времена так же проиграл в карты своего крепостного Федьку и так же на произвол судьбы оставил своего сына Петрушу.

Нужно заметить, что Достоевский был для Маркевича наиболее авторитетным романистом и публицистом того времени, с чьими социально-этическими идеями связано творчество Маркевича. Он высоко оценил «тот огромный успех, которым пользовался (ныне, к сожалению, прекратившийся) „Дневник писателя“[123], издававшийся автором „Бесов“. С необычайным сочувствием и доверием читала, проникалась им молодежь, переписывалась с писателем, просила у него советов, мнений, указаний. Если только вспомнить, что Ф. М. Достоевский – глубокий христианин, страстный, народный русский человек, что он со свойственною ему сердечною искренностью высказывался в своем издании, – то есть проводил идеи, диаметрально противоположные тому яду, которым, в пропорциях больших или меньших, отравляла в продолжении более двадцати лет и продолжает отравлять и днесь здешняя печать наше растерянное, шатающееся, беспринципное общество, – нельзя не видеть в сочувствии к нему молодежи симптом свойства самого утешительного»[124].

Позже, в письме к Щебальскому от 25 января 1882 г., Маркевич нарисовал безотрадную картину русской действительности тех лет. Ее суть, считает он, определяют либерал-чиновник, адвокат, железнодорожник, университетские Градовские[125], журнальные Стасюлевичи, пустозвоны-земцы, салонные «socialistes sans le savoir»[126] (как называл их Leroy-Beaulieu[127]). «А к тому же все это так мелко, казенно, шаблонно, дюжинно, что оно, как слизь, vous échappe des doigts[128], как только захотите вы поближе присмотреться к нему. Ведь у нас теперь, кроме мужика, да и то где-то там, в глуби России, куда железные дороги не внесли „цивилизации“, ничего здорового и целостного не осталось. Знаменитые „реформы“ смололи русскую жизнь в какую-то безобразную и вонючую муку, ни на какую потребу не годную»[129].

Все сказанное здесь Маркевичем находило выражение в прессе, за которой он пристально следил, особенно за ежедневной литературной и политической газетой А. А. Краевского «Голос» (1863–1884)[130]. В ней печатались и умеренные, и крайние либералы, готовые поддержать акты насилия, совершаемые против власти и государства, – но, разумеется, не вступая в конфликт с цензурой. Многие публикации вызывали негодование Маркевича, высказываемое им в заметках, помещаемых в «Московских ведомостях» под рубрикой «Письма с берегов Невы» с подписью «Иногородний обыватель». «Я помню то омерзительное впечатление, какое произвел на нас в глуби России знаменитый апофеоз Веры Засулич[131] в столбцах этой газеты, помню тот дикий азарт, с которым полоумный фельетонный гаер возглашал о „новой эре“, занимающейся для России вслед за оправданием преступницы, о „винах целого общества“[132], караемых, мол, этою стриженою Немезидой… Притворство „Голоса“ было так искусно, что наши революционеры приняли его отзывы всерьез, уразумели в них живейшее отражение всего русского общества и, безмолвные до той поры в своих подпольях, поднялись разом вслед за этим оправданием на прямую борьбу со всем существующим строем вещей, взывая в прокламациях своих к сочувствию общества»[133]. Но газета, следуя либеральной тактике самосохранения в условиях политической опасности, произвела характерный поворот в противоположную сторону, с пафосом осуждая очередной террористический акт и обличая «страшную путаницу понятий» в обществе.

В понижении умственного уровня значительной части публики, в царящей в ней «нравственной анархии» Маркевич не без оснований обвиняет периодические издания – даже независимо от их направления, которое зачастую изменчиво и подчинено скоропреходящим веяниям и сиюминутным интересам. «Число культурных вообще людей уменьшилось в России до страшных размеров», – с горечью свидетельствует Маркевич. «О той серьезной и многосторонней начитанности, о том эстетическом развитии, которыми, по признанию самых рьяных нынешних прогрессистов, отличалось так называемое „поколение сороковых годов“, нет и речи в нашей современной среде. Вкус к изящному, художественные инстинкты, тонкость воспринимания и оценки, горячее отношение к произведениям, отмеченным печатью ума и таланта, все это как бы вовсе недоступно организму поколения, стоящего в эту минуту на нашей общественной сцене. Все это заменяется поражающим однообразием болтовни чисто газетного пошиба, толков и суждений поверхностных, шатких, легкомысленных, почти всегда тенденциозных, отличающихся замечательным отсутствием „своего царя в голове“, отсутствием оригинальности, горячности и какой-либо любви к чему-нибудь, выходящему из круга чисто материальных побуждений… Газетный листок и отзыв журнала воспитали этих людей, составляющих, увы, большинство нашей теперешней „интеллигенции“; они же дают ежедневно пищу их тощим умственным потребностям»[134].

Однако замечал Маркевич и некоторые просветы в такой безотрадной картине. Уже в марте 1879 г. ему показалось, что в обществе намечается интерес, а иногда и сочувственное внимание к литературе, которая продолжает служить высоким нравственным и эстетическим идеалам. Побывав на литературных чтениях 9 марта, где выступали Тургенев, Я. П. Полонский, М. Е. Салтыков-Щедрин, Достоевский, он не без удивления сообщает, что «язвительный остроумец, осмеявший нашу Федору[135] от маковки и до пяток», «кумир целой фаланги невских „передовых“ мыслителей» Щедрин не оказался единственным героем вечера и был награжден «весьма учтивыми, но далеко не восторженными рукоплесканиями»[136]. Изображая некоторую провинциальную наивность, подписывающий эти заметки «Иногородний обыватель» с возросшим удивлением рассказывает далее, что «одинаково с г. Тургеневым приветствован был действительно на сей раз восторженными, единодушными и несмолкаемыми рукоплесканиями автор „Бесов“ и „Дневника писателя“ Ф. М. Достоевский»[137]. И затем, уже почти сняв свою газетную маску, Маркевич продолжает: «Что же общего, спрашивал я себя, совершенно растерявшись в первую минуту, с той „гражданской“ точки зрения, с которой в течение двадцати слишком лет поучала петербургская печать русское общество взирать на русских писателей, – что же общего между таким „неисправимым западником“, каков по собственному признанию своему, г. Тургенев, и тем вечным искателем настоящей русской правды, которому имя – Достоевский? Что общего между беспочвенностью и бессилием идеалов всяких Рудиных и „лишних людей“ и глубоко народным воззрением „Записок из Мертвого дома“?»[138].

Тургенев, вскоре спешно отбывший из России, по выражению Маркевича, «на родные ему берега Сены»[139], оставался в центре внимания в последующих корреспонденциях публициста как фигура, которой в либеральных кругах приписывали не столько литературное, сколько общественное и даже политическое значение. Со слов организаторов, Маркевич сообщает, что прощальный обед, данный Тургеневу «русскими литераторами, учеными», был устроен «во имя идеи примирения русского общества и молодежи с Тургеневым на почве западного конституционализма»[140]. Но Маркевич утверждает, что писатель вовсе не исповедовал этого политического принципа, и поддерживает высказанное в «Санкт-Петербургских ведомостях» мнение, что конституционализм чужд всему строю русской жизни. К нему взывает лишь умственно ущербная «невская интеллигенция», которая уверяет себя и общество, что «как только „свободное изложение“ их либеральных теорий раздастся под сводами петербургского парламента, так и настанет для России эра неописанного благоденствия. Исчезнет всякое зло, неправда и недоразумение; невская „интеллигенция“ станет у кормила государственного корабля, – и обезоруженные великодушием и гуманностью, и европеизмом убийцы генерала Мезенцева и князя Крапоткина[141] примутся строчить благонамеренные статьи на „умеренно прогрессивных“ столбцах „Голоса“ и „Вестника Европы“»[142]. Что ожидает всех «сочинителей русских конституционных идиллий» и какое будущее готовится для России, Маркевич показывает на приводимых им высказываниях заграничных революционных изданий «Вперед», «Набат», «Народная расправа», призывающих к беспощадному разрушению общества и государства, к уничтожению всех, кто мешает осуществлению их программы.

В публицистике Маркевич по необходимости фрагментарно отражал отдельные события современности, ее политические тенденции, общественные настроения. Широкую детализированную картину русской жизни 1850 – начала 1880-х гг. он эпически создавал в своих романах, и общий тон этой картины по мере ее написания становился все более мрачным, а вместе с тем изображаемые лица и происшествия получали все более реалистический, подчас почти документальный характер.

* * *

Неизбежно в условиях идейного диктата деятелей революционно-демократического лагеря «реакционер» Маркевич стал объектом травли. Но не его романы в полноте их содержания были тенденциозными – крайне тенденциозной была демократическая и леворадикальная критика, непомерно преувеличившая – в партийных интересах и вопреки правде – размеры и место «реакционной» темы у Маркевича и тем самым подавившая все множество других тем, других образных и сюжетных линий. Писатель был внесен в литературные проскрипции той критикой и журналистикой еще в 1870-е гг., и в части общества, которая находилась под их влиянием, репутация «писателя-ретрограда», врага свободы и прогресса закрепилась за ним окончательно. Маркевич был помещен в своего рода литературное гетто, получившее впоследствии название «антинигилистический роман», где также оказались В. В. Крестовский, В. П. Авенариус, В. Г. Авсеенко, авторы «Бесов», «Обрыва», «На ножах» и другие. Уже то, что произвольно сведены в одну группу столь разные писатели, обнаруживает намерение оппонентов объединить их в некую клику воинствующих реакционеров по единственному (зачастую навязчиво выделяемому) тематическому признаку, который критики и публицисты левого лагеря считали главным, но который несомненно был второстепенным с точки зрения литературного значения вещи. Замыслы, персонология, стилистика у названных авторов различны, и общее для них – лишь пристальное внимание к захватившим молодое поколение «новым учениям», к их применению в жизни, вызывавшему обоснованную тревогу и осуждение.

Современные исследователи показали происхождение и назначение понятия «антинигилистический роман»[143]. Под ним в самой леворадикальной критике подразумевалось не собственно литературное явление в ряду других явлений словесности, а коллективный идейный враг, принявший литературное обличье, он становился политической мишенью для журнального обстрела. Затем и создавалось названное гетто, чтобы там можно было скопом третировать противников за их консерватизм, реакционность, враждебность прогрессу, за поддержку дворянства и его культуры, защиту нравственных основ жизни. Прием, которым достигалась такая цель, в обход цензурных препятствий, – прост и груб: дискредитация произведения и автора заведомо ложной трактовкой замысла и образов. Роман Маркевича «Четверть века назад» (1878), в котором вовсе нет «антинигилистической» темы, подвергся именно такой экзекуции, поскольку автор уже был замечен в неприязни к нигилисту Левиафанову в романе «Марина из Алого Рога» и теперь подлежал наказанию, что и сделал анонимный рецензент «Отечественных записок», не нашедший у Маркевича «ни одного, буквально ни одного честного человека», зато обнаруживший «повальную безнравственность» и увидевший в Ашанине лишь «бессердечного негодяя и феноменального развратника», за что он причислил автора к «суздальским беллетристам „Русского вестника“»[144]. Здесь все утверждения ложны, но они были приняты на веру читателями «Отечественных записок», авторитетных для «прогрессивной общественности». Вождь этой общественности и ведущий сотрудник цитированного журнала Н. К. Михайловский не преминул в манере иронизирующего пустословия отчитаться перед публикой о чтении сочинений Маркевича и заключить, что автор «писал резко тенденциозные вещи, но не от себя, не из души, а в угоду другим и прямо по заказу»[145], намекая на «заказы» редактора «Русского вестника» Каткова. Это также является ложным утверждением, поскольку, как говорилось выше, Маркевич писал под влиянием сильных личных мотивов социально-этического и эстетического порядка.

Подвергаемый нападкам в левой печати, он жаловался И. С. Аксакову 24 февраля 1882 г.: «Писатели так называемого „консервативного лагеря“ (то есть лагеря здравого смысла) находятся в переживаемое нами время в самом печальном положении. <…> Бессовестное parti pris <здесь: предвзятость, фр.> брани во что бы то ни стало, наглые искажения, притворное непонимание или намеренное принижение задач автора – вот что единственно встречает каждое из его произведений со стороны враждебной критики»[146].

И наиболее серьезный либеральный критик и публицист К. К. Арсеньев в 1888 г., через четыре года после смерти Маркевича, не удержался от новых выпадов против вышедшего еще в 1878 г. его романа «Четверть века назад». Казалось бы, роман давно погребен под завалами критических поношений, выброшен из литературы, но что-то заставляет Арсеньева вновь сводить счеты с покойным писателем и его персонажами. Отрицая реалистичность созданной Маркевичем картины общества того времени, не допуская даже, что в ней есть «хотя бы мимолетная иллюзия», он пишет: «Его „идеальные лица“ – неземная княжна, славянофильствующий jeune premier, сентиментальный учитель – до крайности бледны, их стремления мелки, тусклы, неопределенны; героического в них столь же мало, как и в той среде, представителями которой они служат»[147]. Такой набор выхваченных «лиц» недостаточен для объективного суждения о романе, чем, впрочем, не озабочен критик, характеристики этих «лиц» предвзяты и беззастенчиво искажают образы. В подтексте же – неистребимое негативное отношение критика к «той среде», то есть к дворянству. К. К. Арсеньев, интеллигентный выходец из духовенства, внук сельского священника и сын семинариста, историка и географа К. И. Арсеньева, не мог преодолеть свои сословные предубеждения. Не случайно им осмеяна «неземная княжна» Лина, отброшен старый князь Шастунов. Нетрудно понять, какую картину той эпохи, какие «героические» лица хотел бы видеть Арсеньев вместо антипатичной ему аристократии и поместного дворянства. Разумеется, картину подъема революционного движения, активности разночинной массы, лица ее идейных предводителей, ведущих борьбу против «давно отживших порядков»[148]. Очевидно, что здесь критик более тенденциозен, чем писатель.

Между тем, К. Н. Леонтьев, прочитав «Четверть века назад», заявлял в 1880 г., что «г. Маркевич (особенно в последнем великолепном произведении своем „Четверть века тому назад“) стал для русского романа, т. е. не то, чтобы реакционером, а почти что так… напоминателем забытого, но еще существующего»[149]. Что такое «забытое существующее»? Это жизнь, переходящая из одних исторических форм в другие, меняющаяся – но и сохраняющая существенно ценное в людях и вещах. Сам Маркевич по поводу «Четверти века назад» пояснял помощнику Каткова Н. А. Любимову 14 июля 1878 г.: «Роман мой имеет предметом изображение московского общества 25 лет тому назад с теми интересами, идеалами, побуждениями, какими жили [вставл. люди] той эпохи; герой мой имеет совершенно определенный оттенок мнений известной тогдашней партии»[150]. И в этом изображении романист был вполне точен в историческом и социальном отношении.

В том же письме он сетовал, что редактура «Русского вестника» исказила некоторые образы, а главное – в повествовании обесцветила «колорит времени» (что потом было отчасти исправлено в отдельном издании). Этот-то «колорит времени», «веяние известным духом времени или среды»[151], как определял Леонтьев, высоко ценивший такое свойство эпического письма, критик находил у двух писателей. Прежде всего у Л. Н. Толстого, в частности, в светских сценах «Войны и мира», «так красиво, так тонко и как бы благоуханно изображенных», – и здесь же восклицал: «У кого мы это еще найдем! – Только у Маркевича в „Четверти века“ и „Переломе“»[152].

Однако в упомянутом выше романе Маркевич отнюдь не только «напоминатель» и живописатель той жизни дворянства, столичного и поместного, которую он во всех подробностях знал изнутри, не только собиратель «типов прошлого» (название его романа 1867 г.) – он, в сущности, эпик-драматург, работающий с материалом действительности и придающий ему форму большой драмы, трагическую развязку которой ничто и никто уже не может предотвратить.

В «Четверти века назад» один из ее актов разыгрывается на сцене и за кулисами – в домашнем театре и в имении Шастуновых – в ходе подготовки и постановки «Гамлета». Между участниками спектакля, обитателями дома возникают драматичные отношения, развитие которых направляет заложенная в пьесе шекспировская мысль и шекспировская драматургия характеров и действия; завершается роман смертью исполнявшей роль Офелии княжны Лины и самоубийством влюбленного в нее дяди, старого князя Шастунова. Еще до финала спектакля Ашанин догадывается: «Да из нашего представления, действительно, какая-то трагедия для всех нас вышла!» (4, 446).

Оставаясь верным классической жанровой традиции, Маркевич существенно обновил ее, впервые создав своеобразный «роман-театр». В нем автор выступает и режиссером-постановщиком всей драмы, в самом спектакле и вокруг него, и рассказчиком-комментатором, точно отмечающим все нюансы и смысл игры каждого из участников на сцене и в жизни. В русской литературе XIX в. это едва ли не единственный пример соединения в одном образе двух лиц с двумя художественными функциями: исполнителя роли в пьесе и героя основного повествования: Гамлет-Гундуров, Офелия-Лина, Полоний-Акулин и другие. Они наполняются большим содержанием, чем это могло быть передано в простом рассказывании о них, они живут как будто независимой жизнью, выходящей за пределы авторской компетенции. Используя такую театрализацию романных персонажей, Маркевич удваивает психологические мотивы героев, получающие выражение в их сценическом и бытовом поведении. При этом он обнаруживает психологическую проницательность и художественную изощренность в обрисовке внутреннего мира действующих лиц, чему также способствуют портретные и пейзажные описания, принадлежащие к лучшим страницам русской прозы.

Маркевич хочет удерживать романное повествование в эпическом русле. При том, что он рассказывает о трагических потрясениях жизни, ему нужны непотрясаемые опоры для утверждения ценности и устойчивости жизни даже с ее катастрофичностью. Гомеровская поэма эпична потому, что эпично само управляемое богами бытие. В литературе позднейших эпох эпика имеет своим основанием языческое или стихийно пантеистическое мироотношение, и проявляется оно, в частности, в изображениях природы. В романах Маркевича они занимают важное место и даны не только в дальних пейзажных планах, но и в детализированной ближней обстановке действия. Они поддерживают его эпику, поскольку именно природа, бесконфликтная в себе, эпична в своей бытийственности, и сопряженное с ней повествование получает от нее эпическую уравновешенность. Самые драматичные эпизоды у Маркевича часто разыгрываются в саду, среди леса, в поле, на проселочной дороге («Типы прошлого», «Забытый вопрос», «Марина из Алого Рога», «Лесник», «Четверть века назад», «Перелом»).

* * *

Выше уже говорилось о той социальной коллизии, которая послужила впоследствии источником пессимистического восприятия Маркевичем процессов, происходящих в обществе и государстве. На первых ее стадиях она многим представлялась преимущественно нравственно-психологической драмой поколений. Так воспринимал ее Тургенев, так он отразил ее в «Отцах и детях» (1862). И Маркевич писал о том же 4 июня 1861 г. своему ровеснику и другу М. Н. Лонгинову. Излагая свои «размышления, полные какой-то безнадежной грусти», Маркевич вопрошал: «Кто же наконец прав в глазах этого сменившего нас поколения, какая же заслуга, какая жизнь уважена им <…>. И что же заключить из этого окончательного упразднения всякого авторитета, чего надеяться от поколения, воспитывающегося на отрицании всякой традиции, на беспощадном разрыве с людьми прошедшего»[153].

Тогда лишь немногие увидели в этой коллизии явление, чреватое большими потрясениями. Среди них В. И. Кельсиев, порвавший с революционной эмиграцией и русским подпольем, В. В. Крестовский, сочувствовавший радикалам-демократам, а затем показавший их деятельность в романе «Кровавый пуф» (1875), Лесков, от оправдания «новых людей» в рецензии на «Что делать?» (1863) пришедший к осуждению их в романах «Некуда» (1863–1864) и «На ножах» (1870–1871). Несколько позднее Л. А. Тихомиров отказался от идеологии и практики радикализма и перешел на монархические позиции.

Маркевич рано уловил черты зародившегося в демократической среде социально-психологического типа и дал ему несколько литературных воплощений, внося с ним в эпику новую, остро возбуждающую конфликтность с новыми мотивами. Она требовала иной сюжетной и персонологической разработки, и ему пока было трудно справиться с этим. Рядом с романистикой, утвердившейся в 60-е гг. в своей проблематике, в стилевых формах, Маркевич чувствовал себя неуверенно. 4 июня, вероятно, 1866 г., незадолго до того отдав М. Н. Лонгинову рукопись нескольких глав какой-то вещи и спрашивая его мнения, он признается в письме к нему: «Я страшно не верю в себя и до этих пор, хотя у меня канва написанная, никогда не решался кому бы то ни было показывать писания моего»[154].

Речь идет о романе «Типы прошлого» (1867). Поначалу Маркевич еще не знал, как подойти к главному рассказу, в котором должна развернуться волнующая его коллизия двух социально-психологических типов – коренного дворянского и нового, дерзко заявившего о себе в шестидесятые годы. Первую часть он пишет по трафарету «светской повести» с давно банализированной сюжетной схемой: соперничеством героев, несостоявшейся дуэлью и скрывающей в себе какую-то тайну героиней Надей Чемисаровой. Она-то и дает повод перейти, собственно, к драме, изложенной во второй части в большом послании Нади к Кемскому, с которым она рассталась из-за рокового события в ее жизни. В сущности, это самостоятельное произведение, присоединенное к первой части как объяснение произошедшего разрыва.

Драматизм вторгается в повествование с появлением Андрея Кирилина. Сын экономки барина Чемисарова, воспитанный им, проучившийся на его средства два года в Петербургском университете, одновременно занимавшийся музыкой и ставший замечательным скрипачом, он возвращается в имение Чемисаровых совсем другим человеком. Под влиянием леворадикальных идеологов, печатной пропаганды социалистических идей он сделался ярым демократом, тем более что его сознание уже давно было отравлено мыслью о своей социальной ущербности. Хотя он и не совсем утратил прежние свойства своей натуры, но плебейское возмущение благодеяниями барина, непрощаемая обида и злоба на всех, кто выше него, возобладали в нем. Юная Надя увидела в Кирилине необыкновенную личность – талантливую, обладающую смелым и резким умом. Он вызывал у нее симпатию – но одновременно и жалость к его несчастному положению. Увлеченная этими чувствами, она сближается с ним, а Кирилин, движимый не только страстью, но и мстительной ненавистью к аристократке, соблазняет ее и, понимая, что будет унижен и наказан ее отцом, кончает с собой.

Героиня, уйдя в монастырь, излагает свою историю в письме к Кемскому незадолго до смерти. Надя описывает жизнь в усадьбе отца, с ее старым укладом, домочадцами, природой, и здесь явно читается любовь Маркевича к этому миру и горечь утраты его. В частной драме, в драме семьи и ее окружения, выступает драма общества, в котором силы отрицания и разрушения атаковали нравственный и культурный традиционализм.

Примечательна близость Надиной повести к незавершенному роману Достоевского «Неточка Незванова» (1849), где в подобном рассказе героини о себе также фигурирует даровитый скрипач, вышедший из низов, одержимый болезненным плебейским самолюбием и вступивший в конфликт со своим покровителем-помещиком и дворянским окружением. Драматизированной эпике Достоевского Маркевич придал новую, социально и нравственно мотивированную остроту.

Нельзя не заметить сходство – в составе героев и месте действия – с коллизией в «Обрыве» (опубликованном двумя годами позже), где Вера увлечена циничным нигилистом Волоховым и становится жертвой его вожделений. Но у Гончарова драма разрешается в торжествующей финальной теме великой «Бабушки России», в чем выразились надежды и творческая воля писателя, устремленные поверх реального состояния общества. Драма семьи Бережковой оказалась растворена в жизнеутверждающей эпике, лишена того провидческого голоса, которым хор в коммосе «Эдипа в Колоне» возвещает о грядущих бедах. В большей части прозы Маркевича, хорошо знавшего древнегреческий театр, такой голос явственно слышен.

Единственное у него оптимистическое завершение основного романного сюжета дано в окончании «Марины из Алого Рога» (1873), но оно таково лишь потому, что антагонизм снят: Марина избавляется от прогрессистских и нигилистических наваждений и увлекается сильным чувством к Завалевскому. В их отношениях нет драмы, а побочная сюжетная и моральная напряженность в романе связана с появившимся рядом с главными героями учителем-нигилистом Левиафановым.

Именно он со своими планами социальной ломки выходит уже на общественную арену. Ему ненавистен государственный строй, «обскурантизм» в образовании, и он отправляется в Петербург насаждать «прогрессивные» идеи в военной гимназии. Он убежден в успехе, и тому есть причины: сочувствующий Левиафанову делец Верман, в чьи слова Маркевич вкладывает свое знание о положении дел, с удовлетворением замечает: «…самая настоящая либеральная цивилизация теперь в военном ведомстве» (3, 188). Действительно, радикально-демократическая идеология в ту пору уже находила, причем в возрастающем числе, адептов в офицерской среде, даже в высших ее слоях, и автор прямо указывает на такой симптом «патологических» процессов. Позже он подтвердит и усилит симптоматику в «Переломе», обнаружив ее на верхах российского воинства и показав в образе «ученого подполковника» Блинова, офицера-прогрессиста новейшего типа, который сочувствует арестованному нигилисту и способствует его побегу. Из фактов того времени исходил и Достоевский, упоминая в «Бесах», что Петр Верховенский создал в уезде свою «пятерку <…> между офицерами».

В «Переломе» (1880–1881) и «Бездне» (1883–1884) представлены уже крупные фигуры разрушителей – в их идеях и делах, в резких очерках их облика и поведения. Прежде всего это Иринарх Овцын, исполнитель революционно-анархической программы «центра». Рядом с ним не случайно поставлена личность его отца, насмешливо прозванного Ламартином за его идеализм, впрочем, комически мелкий. Он, в сущности, оправдывает и поддерживает дело сына. В том, как он относится к Иринарху, очевидна близость к образу Степана Трофимовича Верховенского в его отношениях к сыну Петруше, в романе Достоевского «Бесы» (1871) они выступали один – как носитель идей сороковых годов и тип идеалиста той эпохи, а второй – как порожденный ею же идеолог и практик нигилизма и радикального разрушения. Именно «Бесам» обязаны упомянутые романы Маркевича появлением в них новой для автора повествовательной тональности – саркастической иронии, и от «Бесов» берет начало сгущающийся мрачный колорит в романной трактовке общественно-политической жизни России в 1860–1880-е гг.

Если Иринарх в изображении Маркевича вызывает нравственное отвращение, то уже с чертами бестиальности предстает в «Бездне» «свирепый» революционер-террорист по кличке «Волк». Связанный с русскими «бомбистами» и революционной эмиграцией, по облику, манере поведения, он несомненно имеет своим прототипом революционера А. И. Желябова. Тот был судим на «процессе 193-х», в ходе которого оказался оправдан, участвовал в организационной и пропагандистской работе «Народной воли», в подготовке покушений на Александра II. Сам Маркевич писал о «Волке» П. К. Щебальскому 30 октября (11 ноября) 1882 г., что «этот нигилист новой формации», который «от добролюбовских теорий перешел к бакунинской „анархии для анархии“, – тип Желябовых и К°. Смею думать, что он мне удался лучше, чем деревянная фигура Овцына»[155]. И в том же письме приводил слова А. Н. Майкова об этом персонаже: «Не в пример глубже взято». По поводу «деревянной», «без полутонов» фигуры Овцына Маркевич поясняет: «Впрочем, Чернышевский, Добролюбов e tutti quanti <и прочие подобные, итал.>, которых я лично знал, были именно такие сплошные, без полутонов люди… Intuition <предвидение, фр.> для моего Буйносова дал мне процесс цареубийц, на котором я присутствовал от начала его и до конца, прилежно изучая физиономии, пошиб речей и tenue <манера поведения, фр.> этих маниаков злодейства»[156]. Кроме того, источником сведений о русских революционерах и террористах Маркевичу послужила полученная им в Вене от К. А. Губастова книга «La Russia sotterranea» («Подпольная Россия»), в которой были собраны очерки революционного деятеля, прозаика, публициста С. М. Степняка-Кравчинского, первоначально публиковавшиеся в 1881 г. в миланской газете «Il Pungolo».

В подрывную работу вовлечены не только такие озлобленные люди низкого происхождения, как Троженков, тайный корреспондент «Колокола», но и аристократ Владимир Буйносов, зараженный революционно-анархической идеологией, юный Гриша Юшков, сын севастопольского героя, совращенный Иринархом в нигилизм.

Помимо разрушителей снизу Маркевич выводит на страницах «Перелома» и «Бездны» фигуры, принадлежащие к разным структурам государственного управления и прямо или косвенно способствовавшие распространению нигилистической и анархической «патологии» в России. На средних этажах власти это губернский товарищ прокурора Тарах-Таращанский, откровенно объявляющий себя демократом и противником всяких действий администрации, стесняющих «свободу гражданина», в чем его вполне поддерживает новый губернатор Савинов, также намеревающийся действовать в духе новейшего гуманизма и устранять «полицейские чины», слишком ревностно служащие государственным интересам. Именно товарищ прокурора, недовольный, как он говорит, «нашим убогим правительством» (10, 155), склонен из сочувствия к «интеллигентному студенту» отпустить Иринарха, посаженного в острог за агитацию среди крестьян.

Но и на самых верхних этажах власти потакают таким антигосударственным действиям или признаются в бессилии им препятствовать. Эта тема развертывается в «Переломе» в свете эпиграфа «Безумный натиск здесь, а там отпор бессильный», представляющего собой измененную Маркевичем строку из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830). Он использовал ее как характеристику современных отношений между агрессивными радикалистскими элементами и властью, не способной противодействовать им. (У Пушкина: «Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый».)

Троекуров во время встречи с Павановым, занимающим очень высокий пост в правительстве, рассказывает, как он «наказал нагайкой» Иринарха за его гнусный поступок (история стала известна «наверху» из публикации в «Колоколе»), и просит Паванова «буквально передать ее туда, где интересовались ею, так как она может служить лучшим образчиком того беспомощного положения, в которое ставит в настоящую минуту всех людей порядка в России полное отсутствие в ней власти и системы в управлении» (7, 336). На что Паванов откровенно признается ему как близкому некогда человеку: «Nous ne pouvons rien; le torrent nous emporte» («Мы ничего не можем, поток несет нас», фр.). И заявляет, что Россия идет в никуда.

Этот Троекуров – единственный (и наиболее близкий автору) персонаж в романах «Перелом» и «Бездна», который, следуя своим убеждениям, и на военном поприще, и в гражданских делах пытается противодействовать внешним и внутренним угрозам России; он во всем героичен и красив, хотя подчас и увлекаем страстями. Но его положение как деятеля драматично: он одинок, Маркевич нигде не видит ему поддержки. Славянофил Гундуров, личность чистая и честная, не способен занять сильную позицию ни по отношению к власти, ни по отношению к народу, и потому никаких надежд писатель с ним не связывает.

Одной из жизненных основ эпики Маркевича был мир дворянской усадьбы. С помещичьим домом, садом, парком, с ближними и отдаленными окрестностями это важнейшее место действия в его романах, и в двух последних оно остается центром широкого повествовательного пространства, где с ним связаны московские, петербургские и заграничные эпизоды.

В «Забытом вопросе» (1872) все происходит в этом мире; он изображен крупно и подробно, особенно богат человеческими типами и бытовыми реалиями. В поместье семейства Галагаев в Юго-Западном крае все любимо автором: добросердечные хозяева, многолюдство родственников, гостей, слуг, тут веселые застолья, прогулки, детские игры, тут речи персонажей подзвучены мягким малороссийским говором, малороссийскими песнями, стихами, дом окружен садом и лесами. В разнообразии характеров, положений и отношений героев Маркевич фактически показывает современный социум.

По ходу ровного движения рассказа, с постепенной прорисовкой персонажей, с чередованием пейзажей и домашних сцен, романист мастерски завязывает повествовательные узлы, чреватые конфликтами и сюжетными обострениями. В эпическом течении возникают драматические завихрения, водовороты, подводные потоки, вскоре прорывающие плотины и размывающие берега.

Уже при первой встрече юного Бориса с Любовью Петровной Лубянской в нем зарождается страсть к женской красоте, приводящая вскоре к страданиям и тяжелым разочарованиям. Тогда же появляется рядом блестящий офицер барон фон Фельзен, оказывающийся в восприятии Бориса не просто соперником, но и глубоко враждебным человеческим типом, с которым он вступает в нравственную войну. Барон, обладающий серьезным умом, безупречными светскими манерами, мужским обаянием, покоряет собравшееся в имении общество и вызывает двойственное отношение к себе у мальчика: Борис и восхищается его достоинствами, и ненавидит его. Интимная связь с бароном Любови Петровны, отстаивающей свое право на свободу чувств, потрясает нравственные основы мира, в котором жил Борис. Находящийся в доме Галагаев нелюбимый муж Лубянской, давно разбитый параличом, ревнует ее и, узнав о свидании жены с фон Фельзеном, переносит еще один сильный удар, после чего умирает. Все эти происшествия Борис остро переживает вместе с приехавшим в имение сыном Любови Петровны Васей, до болезненности любящим своего несчастного отца. Переживания доходят у мальчиков до психического надрыва, моментами напоминающего состояния героев Достоевского, и позже разрешаются смертью Васи.

Сюжет влюбленности шестнадцатилетнего Бориса во взрослую женщину с очевидностью ведет нас к драматичному сюжету любви Аркадия Долгорукого к Ахмаковой в романе Достоевского «Подросток», вышедшем три года спустя. Вместе с тем рассказ Бориса о всех перипетиях его жизни в имении несомненно перекликается в своей рефлексии и повествовательной форме с подобным рассказом Николеньки Иртеньева в толстовской трилогии, но Маркевич, сравнительно с Толстым, значительно осложняет и драматизирует «диалектику души» юного героя.

Обширный круг знакомых женщин и тонкая наблюдательность позволили писателю глубоко узнать различные женские типы и дать им замечательные художественные воплощения, стоящие рядом с некоторыми героинями Тургенева и Достоевского. Богаче всего сюжетными разворотами, чувственными подробностями, эмоциональными красками образ Ольги Акулиной (в браках Ранцевой, Шастуновой), занимающий одно из главных мест в первых двух романах трилогии. Маркевич создал сложный и яркий образ: в Ольге обольстительная красота, ум, музыкальный талант, темперамент подчинены неутолимой жажде жизненного успеха, но все оборачивается чредой тяжелых потерь и завершается мучительной смертью. По мысли автора, судьба Ольги знаменует трагическую участь женщины, стремившейся во что бы то ни стало подняться на высшие ступени общественной лестницы и на этом пути бесплодно растратившей все свое достояние. Другой описанный Маркевичем тип – женщина, отвергающая в любви нравственный долг и закон и следующая своему влечению, эгоистически пренебрегая счастьем и самой жизнью близких. Такова упомянутая выше Лубянская, которая требует для себя всей полноты существования, потому что раньше была выдана замуж против своей воли. Такова Вера Змаич в повести «Свободная душа» (1876), проповедующая «любовь на время», безразличная к страданиям брошенного ею мужа, которого также постигает удар. Она, как и многие из ее поколения, «с толку сбита» идеями женской эмансипации и под их влиянием стыдится еще сохраняющихся у нее «лучших побуждений». Не вынеся царящей в ее душе смуты, Вера кончает самоубийством. Еще один тип выразительно обрисован Маркевичем в образе Антонины Дмитриевны Сусальцевой в «Бездне». Суть ее натуры – потребность непререкаемой власти над окружающими, прежде всего над мужчинами. Она жестко повелевает своим мужем и безжалостно мучит слабого Гришу Юшкова. В ней действует инстинкт хищницы – подобное свойство показал Тургенев в образе Полозовой в «Вешних водах» (1872); Достоевский знал его в Полине Сусловой и наметил в соименной героине «Игрока» (1866).

Многие персонажи романной трилогии имели прототипическое происхождение, причем обрисованы они были столь характерными и живыми чертами, что это позволяло узнавать стоящие за образами реальные лица[157]. Такое свойство (редкое в русской беллетристике) интриговало публику и, кроме прочих достоинств произведений, послужило необычайной их популярности: они читались с не ослабевающим в течение многих лет интересом во всех слоях общества – от придворного круга и завсегдатаев светских салонов до рядовых любителей литературы. Способствовало оно и появлению переводов на иностранные языки уже при жизни автора.

Примечания

Входящие в трилогию романы Б. М. Маркевича «Четверть века назад», «Перелом» и «Бездна» создавались в последнее десятилетие его жизни и, как бы ни оценивали их критики при жизни автора и позднейшие исследователи, они в свое время были значительным литературным событием и вызвали большой интерес в разных слоях образованного общества. Причины этого заключались и в злободневном содержании их, и в несомненных художественных достоинствах.

Тексты печатаются в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации, однако сохранен ряд особенностей написания, свойственных автору и письменной речи его современников. Оставлены старинные грамматические формы некоторых слов и сочетаний – «зало» (в значении «зал»), «князь-Ларион, князь-Лариона».

Употребление прописных и строчных букв, не всегда последовательное у Маркевича, унифицировано и в большинстве случаев приведено в соответствие с современными писателю нормами. При этом в титулах лиц Императорского Дома все слова пишутся с прописной буквы как в именовании, так и в обращении. Дворянские титулы и названия церковного сана пишутся со строчной. В официальных и этикетных обращениях к лицам, имеющим титулы барона, графа, князя, чины, церковный сан, с прописной пишется местоименная часть, со строчной – предикатная, как и в общепринятом косвенном именовании их (Ваше сиятельство, Ваше высокопревосходительство, просьба Его высокоблагородия). В названиях высших и центральных государственных учреждений, а также должностей возглавляющих их лиц прописная буква пишется в начальных и специфических частях названия. С прописной буквы пишутся все именования священных лиц (и относящиеся к ним местоимения), мистических событий, актов и священных книг, предстоятелей христианской религии (Бог, Троица, Богоматерь, Владычица, Спаситель, Распятие, Воскресение, Преображение, Святое Причастие, Покров, Священное Писание, Ветхий Завет, Евангелие, Предание, Патриарх, Папа Римский и др.), слово Церковь в значении исторической институции христианской общины.

Со строчной буквы пишутся названия месяцев, национальностей, чинов, званий, должностей.

Многочисленные подчеркивания (передаваемые в издании курсивом) используются Маркевичем как средство смыслового акцентирования в авторской речи и в речи персонажей и для выделения характерных для определенной социальной среды слов.

В эпистолярных материалах и в редакторских указаниях на них даты приводятся по старому стилю, если не оговаривается иное.

Отмеченные звездочкой примечания принадлежат Маркевичу, в случае необходимости они поясняются в комментариях.

Четверть века назад

Впервые: РВ. 1878. № 4, 6–8, 10–12.

Источники текста: Бел. авт. с правкой глав XVII и начала XVIII первой части романа (ПД. Ф. 160. № 2. Л. 73–76); РВ. 1878. № 4, 6–8, 10–12; Маркевич Б. М. Четверть века назад. М., 1879; Маркевич Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 1912. Т. 4–5.

Печатается по: Маркевич Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 1912. Т. 4–5 с исправлением неточностей и опечаток по указанным источникам.

Над первым романом трилогии Маркевич начал работать в середине 1870-х гг. и продолжал дорабатывать текст во время публикации в РВ в 1878 г., а затем вносил в него дополнения и исправления, готовя отдельное издание 1879 г.

Печатанием его в РВ Маркевич поначалу был крайне недоволен. В письме к помощнику Каткова Николаю Алексеевичу Любимову (1830–1897) от 14 июля 1878 г. из Красного Рога (имения А. К. Толстого) он писал о первых главах романа: «Я прочитал вчера полученную здесь книжку „Р<усского> Вест<ника>“ – и пришел в ужас. <…> Роман мой имеет предметом изображение московского общества 25 лет тому назад с теми интересами, идеалами, побуждениями, какими жили [вставл. люди] той эпохи; герой мой имеет совершенно определенный оттенок мнений известной тогдашней партии. И вдруг все это вон, похерено, изрезано! Славянофил мой превращается в бесцветнейшего водевильного героя <…> весь колорит времени стерт!.. <…> Но этого мало. Не только весь политический оттенок в характере героя безжалостно уничтожен, но при этом не пощажен и разговор двух главных лиц, не имеющий ничего политического, как бы нарочно для того, чтобы этих лиц именно совершенно уже обесцветить. <…> Безжалостная рука прошлась таким образом по всему написанному. <…> Если требуются изменения и урезки, то разве это нельзя предоставить сделать мне? <…> Я не принадлежу к числу самолюбцев, дорожащих каждою своею строчкою, но я имею право желать уничтожить [вставл. эти строчки] сам…» (ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 222–223 об.). В заключении письма он настаивает на необходимости сохранять при всех изменениях сюжетную и логическую связность текста, что было отчасти учтено редакцией РВ. При подготовке отдельного издания романа Маркевич внес коррективы в журнальную публикацию.

Как то свойственно Маркевичу, он использует в персонажах черты многих реальных лиц. Правда, А. П. Чехов, познакомившийся с Маркевичем летом 1883 г. и читавший его произведения, писал Н. А. Лейкину 30 января 1884 г., что «знает и автора, и его друзей, которых он нещадно третирует своей сплетней в „Безднах“ и „Переломах“» (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. М., 1974. Т. 1. С. 100). Но в такой оценке молодого Чехова отозвалось мнение либеральной журнальной среды, с которой он уже был тесно повязан. Маркевич же отнюдь не «третировал» лиц, послуживших прототипами его персонажей, а лишь использовал их черты, принадлежавшие времени, чтобы дать им литературное существование в романах. Хотя в обрисовке иных персонажей, представлявших деятелей высшей бюрократии, сатирические оттенки, безусловно, присутствуют.

В образе Ашанина (действующего во всех трех романах) он воспроизводит некоторые черты внешности и характера Владимира Петровича Бегичева (1828–1891) – драматурга, чиновника в разных учреждениях; с октября 1864 г. он служил в должности инспектора репертуара московских Императорских театров, с октября 1881 г. недолго был управляющим этими театрами, возглавлял Московскую театральную контору. В его драматургии преобладали переводы французских пьес, в 1853 г. в Малом театре был поставлен водевиль «Китайская роза», написанный в соавторстве с Маркевичем, с которым Бегичев поддерживал дружеские отношения. После женитьбы на «перезрелой деве», очаровавшей его исполнением романсов, став вдовцом, он женился на артистке-любительнице М. В. Шиловской; но брак не мешал ему быть в московском обществе одной из весьма заметных и колоритных фигур благодаря своим талантам, многочисленным любовным увлечениям. Его называют прототипом Ашанина Чехов (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. Т. 1. С. 100) и А. Г. Фомин (ПД. Ф. 568. Оп. 1. № 85. Л. 386). Свойственное Бегичеву легкомыслие иногда повергало Маркевича в отчаяние – при всей симпатии к приятелю, о чем он писал Н. А. Любимову (в недатированном письме), когда пропала его рукопись, доверенная «этому шелопаю» Бегичеву для передачи в редакцию РВ (ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 216–217).

В образе Гундурова отразились некоторые стороны личности, воззрений и деятельности идеолога славянофильства Юрия Федоровича Самарина (1819–1876) и Александра Николаевича Попова (1819 или 1820 или 1821–1877), историка, законоведа, публициста, который под влиянием А. С. Хомякова усвоил и развивал славянофильские идеи. Оба окончили Московский университет и оба были знакомы Маркевичу. К. Н. Леонтьев писал о Гундурове, что «политическая роль его похожа на ту, которую играл Юрий Федорович Самарин в деле освобождения крестьян» (Леонтьев. Т. 9. С. 151).

По основательному предположению А. Г. Фомина в образе графа Анисьева отразились некоторые черты личности князя Василия Андреевича Долгорукого (1804–1868), сделавшего блестящую военную и придворную карьеру (см. ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 1. № 85. Л. 157). Под именем «графа» в романе представлен в некоторых характерных чертах широко известный в Москве и Петербурге граф Арсений Андреевич Закревский (1783–1865), военный и государственный деятель. С 1848 до 1859 г. он был московским военным генерал-губернатором, проявив на этом посту все свойства администраторов Николаевской эпохи. Маркевич служил при нем чиновником особых поручений в 1848–1850-м гг. На этот прототип персонажа указывает, на основании некоторых источников, А. Г. Фомин (ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 1. № 85. Л. 143).

По признанию самого Маркевича, личность его домашнего учителя, изображенного во всех трех романах, «фотографически» и с переносом в текст полного его имени запечатлена в образе Василия Григорьевича Юшкова (Маркевич Б. М. Из прожитых дней // Маркевич. Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 11. С. 358).

Леонтьев вскоре по выходе романа писал Вс. С. Соловьеву 14 декабря 1878 г.: «Как Вы находите, прав ли я или нет, если я Вам скажу, что сюжет, по-моему, гораздо интереснее и даже серьезнее „Анны Карениной“ и есть места восхитительные по силе и поэзии (напр<имер>, хоть представление Гамлета или кутёж и политический спор после бала); но какая разница в чистоте исполнения! Герои всё „взвизгивают“, „всхлипывают“, всё „невольно“ оглядывают<ся> (это невольно!). Еще что? – Ах! Да… „Недоумело“, не „насильно улыбаясь“, и даже не „насильственно“, а „насилованно“… Что за язык! – Очень немного есть нынешних писателей, которых приятно и не стыдно громко читать. <…> Но зато князь Ларион, Граф Анисьев, Аглая и некоторые второстепенные лица до того хороши, что так бы хотелось выскоблить ножичком все эти шероховатости языка» (Леонтьев. Т. 11. Кн. 2. С. 281). А в письме К. А. Губастову от 4–19 июля 1885 г. он вспомнил о времени, когда впервые прочел роман и еще не был знаком с его автором, который тогда «вдруг составил себе имя романом „1/4 века тому назад“. Роман прелестен, и весь Тургенев – одной главы этого романа не стоит!» (Леонтьев. Т. 12. Кн. 1. С. 116–117).

Благожелательный отзыв на роман появился в «Русском вестнике» (РВ. 1878. № 12. С. 943–959) под заглавием «Ныне и четверть века назад» за подписью П. Щ. Автором его был редактор «Варшавского Дневника» П. К. Щебальский.

Критика демократического лагеря отнеслась к роману (как и к последующим частям трилогии) отрицательно, видя в нем апологетику старой России. Задачей этой критики было использование литературного материала для обличения общественного строя и привилегированного сословия, представителей которого у Маркевича она трактовала исключительно как носителей классовых и личных пороков, совершенно не считаясь с действительными характерами романных героев; это служило средством уничижительной оценки всего произведения и дискредитации творчества писателя. В неподписанной рецензии «Отечественных записок» утверждалось, что «между всеми разнокалиберными и разномастными персонажами г. Маркевича нет ни одного, буквально ни одного честного человека», что господствует «повальная безнравственность», что Ашанин – лишь «бессердечный негодяй и феноменальный развратник». У Гундурова рецензент нашел «плоскость и пошлость» в отношении к народу, а о чувствах героя к Лине сказал, что он просто «мучит бессмысленными капризами любимую девушку» (ОЗ. 1880. № 2. С. 207–208). Только ли идеологически мотивированная тенденциозность сказалась в этом отзыве или с ней соединилась еще и неспособность и нежелание вникать в содержание художественного текста – сказать трудно, но во всяком случае все подобные рецензии преследовали одну цель: лишить в глазах читателя произведения Маркевича и близких к нему авторов всякого литературного и общественного значения.

Часть первая

I

1 Неточная цитата из стихотворения поэта, мемуариста, публициста Афанасия Афанасиевича Фета (Шеншин; 1820–1892) «В саду» (1855); у Фета: «Скажи, где розы те, которые такой / Веселой радостью и свежестью дышали?».

2 Измененная цитата из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава восьмая, строфа Ы); у Пушкина: «Но те, которым в дружной встрече / Я строфы первые читал… / Иных уж нет, а те далече…». Заменой местоимения «те» на «тот» и слова «строфы» на слово «страницы», а также своим курсивом Маркевич указывает на недавно умершего друга А. К. Толстого, которому он читал начало этого романа.

3…с Ганкою, с Шафариком… – Вацлав Ганка (Hanka; 1791–1861) – чешский филолог, поэт, общественный деятель, ратовавший за возрождение национальной культуры и сближение славянских народов. Павел Иозеф Шафарик (Шафаржик, Safarik; 1795–1861) – деятель словацкого и чешского национального движения, филолог-славист, автор труда «Geschichte der slawischen Sprache und Literatur nach allen Mundarten» («История славянского языка и литературы всех наречий», 1826).

4-4 «…когда еще недавно мятежники венгерцы своего законного государя чуть с престола не ссадили!» – В ходе революционных событий 1848–1849 гг. и действий венгерской армии парламент страны провозгласил независимость от Австрии и объявил династию Габсбургов низложенной. Однако Вена с помощью российских войск восстановила государственный порядок и превратила Венгрию в австрийскую провинцию, подчиненную центральной власти.

5…а славяне спасли и престол, и династию Габсбургов… – Габсбурги (мн. ч. Habsburger) – династия, правившая в Австрии (1282–1918), в Чехии и Венгрии (1526–1918), в «Священной Римской империи» (1438–1806, кроме 1740–1745) и в других странах Европы. Их власть в Австрии оказалась под угрозой во время революционных событий 1848 г., положение спасла армия фельдмаршала Виндишгреца, в составе которой действовали сербско-хорватские войска.

6…Грановского… – Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855) – историк, общественный деятель, профессор всеобщей истории в Московском университете.

7Студента Фортункина мечтает теперь изобразить в «Шиле в мешке не утаишь». – Комический персонаж в названном водевиле Василия Трофимовича Нарежного (1780–1825).

8…du Molière ou du Shakespeare… – Мольера или Шекспира (фр.). Жан Батист Мольер (наст. фамилия Pocuelin; 1622–1673) – французский драматург, актер, театральный деятель. Уильям Шекспир (1564–1616) – английский драматург и поэт.

9«…que се soit sérieux»… – «…чтобы это было серьезно»… (фр.).

10…ess bouquet… – Здесь: аромат (фр.).

11…графе Каподистриа… – Иоаннис Каподистриа (Καποδίστριας; 1776–1831) – греческий государственный деятель; в 1809 г. по приглашению Александра I переехал в Россию, был на дипломатической службе. Не одобряя вначале греческое восстание 1821–1829 гг., затем поддержал его; в 1827 г. был избран президентом Греции, выступал за сближение ее с Россией, чем вызвал ненависть Англии и Франции, которые инспирировали мятеж против его правительства, способствовали организации заговора, в результате которого Каподистриа был убит.

12…Императора Александра… – Александр I (1777–1825) – российский император с 12 марта 1801 г.

13…Байрон со своею свободой Греции; филэллинами они были… – Джордж Ноэл Гордон Байрон (Byron; 1788–1824) – английский поэт; в 1823 г. приехал в Грецию, чтобы принять участие в освободительной борьбе греков против турецкого ига. Филэллин (греч. φιλέλλην) – любящий эллинов (греков) и Грецию.

14…князя Потемкина… – Григорий Александрович Потемкин (1739–1791) – государственный и военный деятель, фаворит Екатерины II.

15…haute dévotion… – …возвышенную набожность… (фр.).

16…«dans tout Moscou, говорит она, il n'y а pas l'ombre d'un жених pour mo. fille…» – …«во всей Москве ~ нет и тени <жениха> для моей дочери»… (фр.).

17…под душку… – Душка – простонародное название части шеи возле глотки и ниже, ямочка в этом месте шеи.

18–18И солнце, и тени ~ Жить надо, а? Жить, просто жить… так, Ашанин? – В этом эпизоде выражен важный для образа Гундурова мотив возрождения душевных сил и утверждения ценности непосредственной жизни в ее изначальных формах. Такой мотив был введен Л. Н. Толстым в образ Андрея Болконского – возвращение его из Отрадного («Война и мир», том второй, часть третья, главка III). Он присутствует у Достоевского, который настаивал на первичности «живой жизни», и у К. Н. Леонтьева. Возможно, что Маркевич учитывал эти литературные манифестации такого жизневосприятия.

19Gaudeamus igitur, / Juvenes dum su-umus! – Итак, будем веселиться, / Пока мы молоды! (лат.) – начало старинной студенческой песни, возникшей в Гейдельбергском или Парижском университете в XIII или XIV в.; в 1781 г. писатель Х.-В. Киндлебен придал ее тексту дошедший до наших дней вид. В последнем слове Маркевич удвоением звука u показывает, что Ашанин протяжно пропевает слово sumus.

II

1…à la propriétaire… – …как у владельца… (фр.).

2…«Разбейтесь силы, вы не нужны»… – Неточная цитата из стихотворения поэта, публициста, одного из идеологов позднего славянофильства Ивана Сергеевича Аксакова (1823–1886) «Пусть гибнет всё, к чему сурово…» (1849); у Аксакова: «Слабейте силы! вы не нужны!»

3–3…Гизо ~ всю его глубину… – Франсуа Пьер Гийом Гизо (Guizot; 1787–1874) – французский историк, политический деятель. Эту мысль Гизо высказывал в своем сочинении «Shakespeare et son temps» (1822).

4…«мечтанью преданный безмерно»… – Неточная цитата из романа Пушкина «Евгений Онегин» (глава седьмая, строфа XXII); у Пушкина: «С его безнравственной душой, / Себялюбивой и сухой, / Мечтанью преданной безмерно…».

5Гейне – Христиан Иоганн Генрих Гейне (Heine; 1797–1856) – немецкий поэт, публицист, критик.

6…Брюлов… – Карл Павлович Брюллов (1799–1852) – живописец, акварелист.

7…Лафатера… – Иоганн Каспар Лафатер (Lavater; 1741–1801) – швейцарский писатель, богослов, основатель криминалистической антропологии.

8…conditionem sine qua non… – …обязательное условие… (лат. неточн.).

III

1Подзоры — в театре – верхняя подвесная часть декораций.

2…а Мочалов? – Павел Степанович Мочалов (1800–1848) – актер преимущественно романтического стиля. В 1837 г. в свой бенефис сыграл роль Гамлета в постановке московского Малого театра.

3…с колен Орловой… – Прасковья Ивановна Орлова (урожд. Куликова, 1815–1900) – актриса московского Малого театра (до 1847), особую известность приобрела после исполнения роли Офелии в спектакле с участием Мочалова, который был ее постоянным партнером.

4…в «Коварстве и любви»… – Драма «Kabale und Liebe» (1784) немецкого поэта, драматурга, теоретика искусства Фридриха фон Шиллера (von Schiller; 1759–1805).

5…в Петербурге Каратыгиным объелся… – Василий Андреевич Каратыгин (1802–1853) – актер, по манере игры близкий к традициям классицизма.

6…в «Заколдованном доме»… – Пьеса, переведенная с немецкого оригинала Йозефа фон Ауффенберга драматургом Платоном Григорьевичем Ободовским (1803–1864) и поставленная в 1836 г. в петербургском Александринском театре. В роли Людовика XI выступал Каратыгин.

7…«Иголкиных» да «Денщиков»… – «Иголкин, купец Новгородский» – историческая пьеса писателя, литературного и театрального критика, журналиста и историка Николая Алексеевича Полевого (1796–1846). «Денщик» – историческая пьеса прозаика, поэта, драматурга Нестора Васильевича Кукольника (1809–1868).

8…у безобразного Тредьяковского вылились невзначай пять вдохновенных стихов… – Василий Кириллович Тредиаковский (1703–1768) – поэт, переводчик, филолог, реформатор русского стихосложения. Маркевич приводит начало его «Оды XVIII. Парафразис вторые песни Моисеевы». Прекрасными назвал эти стихи и В. Г. Белинский.

9Дай, влеплю тебе безешку за это! – Реминисценция из «Мертвых душ» (том первый, глава восьмая), где Ноздрев говорит: «Позволь, душа, я тебе влеплю один безе. Уж вы позвольте, ваше превосходительство, поцеловать мне его. Да, Чичиков, уж ты не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе в белоснежную щеку твою!».

10…ком се шер… – фр. comme c’est cher – как это дорого.

11…мон шер… – фр. mon cher – мой дорогой.

IV

1–1Люблю тебя ~ За рощей первое сиянье. – Неточная цитата из стихотворения Лермонтова «Как часто, пестрою толпою окружен…» (1840); у Лермонтова: «Люблю мечты моей созданье / С глазами, полными лазурного огня, / С улыбкой розовой, как молодого дня / За рощей первое сиянье».

2…l'enivrante et âcre senteur de la rampe. – …опьяняющий и едкий запах рампы (фр.).

3Кин – Эдмунд Кин (Kean; 1787–1833) – английский актер, выдающийся представитель сценического романтизма; прославился исполнением ролей в шекспировских пьесах.

4…по переделке Полевого, а я читал по кронеберговскому переводу. – Н. А. Полевой (см. примеч. 7, гл. III, ч. I) в 1837 г. опубликовал свой перевод «Гамлета», бывший именно «переделкой»: он сократил текст почти на треть, устранил игру слов и шекспировское остроумие, убрал или изменил все, что казалось ему непонятным, непристойным или слишком длинным, стремясь приспособить пьесу к уровню понимания малообразованной публики. Перевод Андрея Ивановича Кронеберга (1814–1855), появившийся в 1844 г., отличался верностью оригиналу и поэтичностью, отвечавшей художественным критериям первой половины XIX в.

5–5Моего ль вы знали друга? ~ Первый Дании боец… – Начальные строки песни Офелии на слова критика, журналиста Ксенофонта Алексеевича Полевого (1801–1867) и музыку композитора, певца, педагога Александра Егоровича Варламова (1801–1848). В первой строке неточность, должно быть: «Моего вы знали ль друга…».

6Pardon — простите (фр.).

7Monsieur — господин (фр.).

V

1Bonjour nélène… – Добрый день, Елена… (фр.).

2…pour vous faire plaisir, mon prince! – …чтобы доставить вам удовольствие, князь! (фр.).

3…mistriss Siddons, сестры Кембля… – …госпожи Сиддонс… (англ.); Сара Сиддонс (1755–1831) – английская актриса, игравшая в стиле позднего классицизма. Кембл (Kemble) – семья английских актеров; Сара Сиддонс – сестра Джона Филипа, Стивена и Чарлза Кемблов.

4…«под тенью кулис»… – Измененное выражение из стиха Пушкина «Там, там под сению кулис» («Евгений Онегин», глава первая, строфа XVIII).

5Mesdames — дамы (фр.).

VI

1…«неудавшийся Калабрский бригант»… – Калабрский бригант (от итал. brigante calabrese) – калабрийский разбойник; область Калабрия на юге Италии была известна своими разбойниками.

2…factotum и мажордом… – factotum – доверенное лицо (лат.), мажордом (фр. majordome) – дворецкий.

3–3Mersi, petite, mersi, ~ се qui s'appele dormir, vous savez ~ levez vous donc, petite! – Спасибо, дитя, спасибо ~ что называется спать, вы понимаете ~ поднимитесь теперь, дитя! (фр.).

4Enchantée de vous voir chez moi, monsieur… – Очарована видеть вас у меня, сударь… (фр.).

5…bien tourné… – …хорошо выраженным… (фр.).

6Toujours beau! – Всегда хорош! (фр.).

7Il est bête donc! – Он же глуп! (фр.).

8Et ой est donc le jeune prince? – А где же молодой князь? (фр.).

9–9…le pauvre enfante ~ je trouve ~ bien au contraire – qu'il faut encourager dès le jeune âge les nobles ambitions… – …бедный ребенок ~ я полагаю ~ напротив – что благородные амбиции нужно поощрять с юного возраста… (фр.).

10Il est unique, Larion, n'est се pas? – Он единственный, Ларион, не так ли? (фр.).

11Qu'est-ce que vous allez donc jouer à vôtre théâtre? – Что такое вы собираетесь играть в вашем театре? (фр.).

12Hamlet, madame… – Гамлета, сударыня… (фр.).

13Ah bien! la tragédie de Ducis! – О, прекрасно! Трагедия Дюси! (фр.). Жан Франсуа Дюси (1733–1816) – французский драматург и поэт, автор трагедии «Œdipe chez Admète» и др.; переводил и адаптировал для французского театра пьесы Шекспира, в том числе и «Гамлета».

14Ноo, hoô! De Dioucis… Hamlet de Dioucis! – Ха-ха! Диуси… Гамлет Диуси! (фр. с неточным произнесением имени Дюси).

15–15Eh bien, qu'a t-il donc à rire comme cela, l'Anglais? ~ les rieurs du temps… – Ну, над чем же он так смеется, англичанин? Я-то должна, прости Господи, хорошо это знать, так как покойный господин Кребийон, мой муж, прямой потомок Кребийона, известного автора «Радаманта», у которого Дюси был учеником, и что я сама видела постановку пьесы в Париже в десятом, восемьсот десятом, – омлет, как говорили насмешники того времени (фр.). Героиня говорит о французском драматурге Проспере Жолио де Кребийоне (de Crébillon; 1674–1762), авторе трагедии «Rhadamiste et Zénobie», название которой она приводит неверно.

16-16II y a deux tragédies ~ une française, et une anglaise. – Есть две трагедии ~ французская и английская (фр.).

17-17Ah, bien! on l'aura traduite en anglais alors! ~ mais il n'est pas poli toujours, le jaune boule (т.-e. John Bull) – Ах, да, ее перевели на английский тогда! ~ но он всегда невежлив этот джон буль (фр.).

18Vittorio, les voitures! – Витторио, экипажи! (фр.).

19…je vous prie… – …прошу вас… (фр.).

20C'est une personne si comme il faut… – Это настолько порядочный человек… (фр.).

21N'est се pas? – Не так ли? (фр.).

22Il ne faut pas mêler le profane au sacré, a dit, je crois, Boileau… – Не следует смешивать профанное со священным, говорил, по-моему, Буало (фр.). Никола Буало-Депрео (Boileau-Despréaux; 1636–1711) – французский поэт, критик, теоретик искусства эпохи классицизма.

VII

1Who ever lov'd who lov'd not at first sight! – Любил ли кто когда, не полюбив с первого взгляда! (англ.). Цитата из пьесы Шекспира «As you like it» («Как вам это понравится», 1599; акт III, сцена 5). В переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник: «Тот не любил, кто сразу не влюбился». Стих заимствован Шекспиром (с небольшим изменением) из стихотворения английского поэта, драматурга, переводчика Кристофера Марло (Marlowe; 1564–1593) «It lies not in our power to love or hate…»; у Марло: «Who ever loved that loved not at first sight?»

2–2…«Барская спесь», «Хороша и дурна» ~ «Лев Гурыч Синичкин» — «Хороша и дурна» (1834), «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка» (1839), «Барская спесь, или Анютины глазки» (1842) – водевили драматурга и актера Дмитрия Тимофеевича Ленского (наст. фамилия Воробьев; 1805–1860).

3…с шерстяными басонами… – Басоны — плетеные шнуры, кисти, бахрома для отделки мебели и пр.

4Me voilà! – Вот и я! (фр.).

5Et vous Larion? – А вы, Ларион? (фр.).

6Io ti vidie t'adorai!.. – Я тебя увидел, я тебя страстно полюбил!.. (итал. неточн.).

VIII

1…Императрицы Марии Федоровны… – Мария Федоровна (1759–1828) – жена Павла I, российская императрица.

IX

1…провербиальную… – proverbial (фр.) – пословичный; здесь: вошедшую в пословицу.

2…obtenir ces effets là… – …достигать этих результатов здесь… (фр.).

X

1…la robe feuille morte de Madame Cottin… – …платье <цвета> опавшего листа мадам Коттен… (фр.). Софи Коттен (1770–1807) – французская писательница, ее роман «Mathilde, ou Mémoires tirés de l’histoire des croisades».

2«Conseils a та fille» — «Советы для моей дочери» (фр.).

3Bouilly – Жан Никола Буйи (1763–1842) – французский писатель.

4«Mathilde, ои les & oisades» — «Матильда, или Крестовые походы» – роман С. Коттен (см. выше, примеч. 1) «Mathilde, ou Mémoires tirés de l’histoire des croisades» (1805), пользовавшийся большой популярностью в первые десятилетия XIX в. Его главный герой Малек-Адель был идеалом мужчины в глазах многих читательниц, таковым его представил Пушкин в глазах Татьяны в «Евгении Онегине».

5…mais ces canailles… – …но эти негодяи… (фр.).

6Алкантара-Калатрава – Алькантара (Alcantara) – старейший духовно-рыцарский орден в Испании, созданный для защиты от мавров в 1156 г. Калатрава (Calatrava la Vieja) – духовно-рыцарский орден, созданный в Испании в 1158 г. и названный так после отвоевания у арабов крепости Калатрава.

XI

1…le menu fretin… – …незначительная мелюзга… (фр.).

2…в интимите… – intimité (фр.); здесь: в кружке близких людей.

3…qu'avec une vieille femme comme moi. – …чем со старой женщиной как я (фр.).

4Eulampe, finissez, quelle honte! Je vous ai donc amenées ici! – Евлампия, заканчивайте, какой срам! Я же привела вас сюда! (фр.).

5…à la malcontent… – Наподобие героя пьесы «The malcontent» («Недовольный») английского драматурга Джона Марстона (Marston; 1576–1634), написанной в 1603 г. и долго сохранявшей свою популярность.

6… faire semblant… – …делать вид… (фр.).

7Конвенансы — приличия (фр. convenance).

XII

1Петр Степанов – Петр Гаврилович Степанов (1806–1869) – актер московского Малого театра.

2…Елизаветы из вальтерскоттовского Кенильворта. – Имеется в виду Елизавета Тюдор (Elizabeth Tudor; 1533–1603), английская королева с 1558 г. Она фигурирует в историческом романе Вальтера Скотта (Scott; 1771–1832) «Кенилворт» («Kenilworth», 1821).

3…старика Суссекса… – Имеется в виду Роберт Деверё (Robert Devereux, 2nd Earl of Essex; 1565–1601), граф, английский полководец, фаворит королевы Елизаветы.

4…Лейчестера… – Маркевич говорит об английском государственном деятеле эпохи Елизаветы Тюдор графе Роберте Дадли (Robert Dudley, 1st Earl of Leicester; 1532–1588); он был фаворитом королевы.

5…«народы, распри позабыв» ~ «в великую семью соединились». – Маркевич неточно цитирует стихотворение Пушкина «Он между нами жил…» (1834, 1841), в котором говорится об А. Мицкевиче. У Пушкина: «Он говорил о временах грядущих, / Когда народы, распри позабыв, / В великую семью соединятся».

XIII

1…«Вильгельме Мейстере»… – Роман Иоганна Вольфганга Гете (Goethe; 1749–1832) «Годы учения Вильгельма Мейстера» («Wilhelm Meisters Lehrjahre», 1795–1796).

2Il est si savant, Larion… – Он так учен, Ларион… (фр.).

3Très savant! – Очень учен! (фр.).

4…non bis in idem… – …не дважды за то же… (лат.); римская юридическая формула: не наказывать дважды за одно и то же преступление.

5C'est vrai, vous serez tres bien en costume! – Это правильно, вы будете очень хороши в костюме! (фр.).

6Mon Dieu — Боже мой (фр.).

7И Марса взор, и кудри Аполлона… – Части стихов из монолога Гамлета в сцене с королевой (действие 3); в переводе А. И. Кронеберга: «Чело Юпитера и кудри Аполлона, / И Марса взор, на страх врагам горящий».

XIV

1Прочь, мой друг, слова, / К чему клятвы, обещанья? – неточная цитата из романса композитора Михаила Ивановича Глинки (1804–1857) на слова Н. В. Кукольника «Стой, мой верный, бурный конь…»; в тексте романса «Брось, мой друг, слова…».

2«Wilhelm Meisters Lehrjahre». Dreizehnte Capitel. – «Годы учения Вильгельма Мейстера». Тринадцатая глава (нем.).

3Ne vous s'offensez pas ~ il plaisante toujours comme cela, Larion! – Не обижайтесь ~ он всегда шутит так, Ларион! (фр.).

4–4Oui, oui, Larion ~ je vous prie qu'il n'y ait rien de scabreux! – Да, да, Ларион ~ я прошу вас, чтобы не было ничего непристойного! (фр.).

XV

1Was ist der langen Rede kurzer Sinn? – В чем краткий смысл пространной речи? (нем.). Реплика Квестенберга в драме Ф. Шиллера «Пикколомини» («Pikkolomini», 1799; действие 1, явление 2).

2…синелью… – фр. Chenille – гусеница. Синель — шелковые бархатистые шнурки, из которых плетут различные украшения для женского платья, накидки и пр., а также для отделки занавесей, покрывал и т. п.

3Ахиллесов академиста Давида… – Ахиллес (Ἀχιλλεύς) – герой поэмы Гомера «Илиада». Он неоднократно был изображен французским художником Жаком Луи Давидом (David; 1748–1825), крупнейшим представителем классицизма в живописи.

4Тальму в корнелевом Цинне… – Франсуа Жозеф Тальма (Talma; 1763–1826) – французский актер. «Цинна, или Милосердие Августа» («Cinna ou la Clémence d’Auguste», 1640–1641) – трагедия французского драматурга Пьера Корнеля (Corneille; 1606–1684).

5…паром тильзитского свидания в описании Дениса Давыдова… – Тильзитский мир между Россией и Францией был заключен летом 1807 г. Встреча Александра I и Наполеона состоялась на специально построенной барке, находившейся посередине реки Неман. Денис Васильевич Давыдов (1784–1839), военный деятель, поэт, описал эту встречу в заметке «Тильзит в 1807 году» (Давыдов Д. В. Соч.: В 3 т. СПб., 1893. Т. 1. С. 304–319).

6…Андреевскою лентой… – Голубая шелковая лента через правое плечо, являющаяся принадлежностью ордена Святого апостола Андрея Первозванного, с 1698 г. высшего ордена Русского государства и Российской империи. В 1998 г. восстановлен как высшая награда Российской Федерации.

7…товарищи его по Ларге и Италианской кампании: Румянцев, Суворов, Кутузов, Багратион… – Битва при р. Ларга, притоке р. Прут, состоялась 7 июля 1770 г. в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Итальянская кампания – боевые действия русско-австрийских войск под командованием фельдмаршала графа Александра Васильевича Суворова (1730–1800) против французской армии в Северной Италии в апреле – августе 1799 г. Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725–1796), граф (с 1774) – полководец, генерал-фельдмаршал. Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов (1745–1813) – полководец, генерал-фельдмаршал. Петр Иванович Багратион (1765–1812) – полководец, генерал от инфантерии.

8…два известных стиха Державина: Се ты ли счастья, славы сын, / Великолепный князь Тавриды? – Неточная цитата из стихотворения Гаврилы Романовича Державина (1743–1816) «Водопад» (1791–1794); у Державина: «Не ты ли, счастья, славы сын…».

9–9…«Великая жена», в фижмах ~ писанная Лампи… – «Великая жена» – Екатерина II Алексеевна (1729–1796), российская императрица. Фижмы (от нем. Fischbein – китовый ус) – каркас из пластин китового уса (иногда из другого материала), надеваемый под юбку для придания ей пышности. Иоганн Баптист фон Лампи Старший (von Lampi der Ältere; 1751–1830) – австрийский живописец, график, миниатюрист, мастер парадного портрета. В 1792 г. был приглашен Екатериной II в Санкт-Петербург, где пробыл пять лет и в 1792–1793 гг. написал ее портрет в полный рост.

10…Копия с «Психеи» Кановы… – Статуя «Психея, оживленная поцелуем Амура» итальянского скульптора Антонио Кановы (Canova; 1757–1822).

11…акварели на кости, работы Изабея и Петито… – Луи Габриэль Эжен Изабе (Isabey; 1803–1886) – французский живописец-маринист, акварелист, литограф. Жан Петито (Petitot; 1607–1691) – французский живописец-миниатюрист, работавший по эмали.

12…à la jardinière… – …наподобие горки с цветами… (фр.).

13…à la Récamier… – …как у Рекамье… (фр.). Жанна Франсуаза Жульетт Аделаида Рекамье (Мадам Рекамье; 1777–1849) – французская писательница.

14…нимф и Киприд… – Нимфы (убцфц, ущфоа) – в античной мифологии многочисленный класс низших божеств, олицетворявших различные явления природы, нередко приуроченных к определенным местам. Киприда (KirnptSa – живущая на Кипре) – одно из имен Афродиты (Ἀφροδίτη), богини любви и красоты в греческой мифологии.

15–15Книгохранилище, кумиры и картины ~ Свидетельствуют мне, / Что благосклонствуешь ты музам в тишине! – Неполная цитата из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830); у Пушкина: «Книгохранилище, кумиры, и картины, / И стройные сады свидетельствуют мне…».

16…я старый Арзамасец! – То есть бывший член литературного кружка «Арзамас», существовавшего в Петербурге в 1815–1818 гг., в который входили В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, В. Л. Пушкин, A. Ф. Воейков, Д. В. Дашков, А. И. Тургенев, участвовал в его деятельности и юный А. С. Пушкин. Название кружка возникло в связи с сатирой-шуткой «Видение в арзамасском трактире, изданное обществом ученых людей», написанной его членом Д. Н. Блудовым.

17…ad usum Delphini… – Смысл выражения: в приспособленном для определенного читателя, для данных условий виде (лат.). Первоначально – в буквальном значении: «для наследника престола»; эта надпись делалась на обработанных античных текстах, предназначенных для чтения несовершеннолетним сыном Людовика XIV.

18…со времен Гаррика… – Дэвид Гаррик (Garrick; 1717–1779) – английский актер, театральный деятель, драматург, критик.

19…«Гамлетовском альбоме Ретча». – Имеется в виду издание «Gallerie zu Shakespeare’s dramatischen Werken in Umrissen erfunden und gestochen von Moritz Retzsch», в которое входит серия гравюр, посвященных «Гамлету». Фридрих Август Мориц Ретч (Retzsch; 1779–1857) – немецкий художник, гравер, мастер книжной графики.

20…музыке Варламова… – См. примеч. 5–5, гл. IV, ч. I.

21…Савиньи и Бунзены… – Фридрих Карл фон Савиньи (von Savigny; 1779–1861) – немецкий правовед, историк; преподавал в Берлинском университете, впоследствии возглавил специальный орган, выделенный из министерства юстиции, которому было поручено осуществлять реформы по изменению законодательства Пруссии. Роберт Вильгельм Бунзен (Bunsen; 1811–1899) – немецкий химик. Высокие административные посты он не занимал.

22…Алексей Степанович… – Хомяков (1804–1860) – поэт, публицист, богослов, один из идеологов раннего славянофильства. Приводимые Маркевичем в примечании строки взяты из его стихотворения «Орел» (1832?).

23…«Любушин Суд» и исторические памятники Святого Вячеслава… – «Любушин суд» (чешск. «Libusin soud») – в его так называемой Зеленогорской рукописи является имитацией древнего чешского эпоса, выполненной B. Ганкой (см. примеч. 3, гл. I, ч. I), возможно, при участии И. Линды. Создание такого текста отвечало потребности национального сознания чехов найти в древних эпохах корни своей культуры. Скептический взгляд ученых возобладал позже и по отношению к Краледворской рукописи. Святой Вячеслав — Святой Вацлав (ок. 907–935 или 936) – чешский князь, патрон Чехии, способствовавший ее христианизации.

24…времен Венского конгресса… – Венский конгресс проходил в 1814–1815 гг. по завершении войн европейских держав с наполеоновской Францией и имел своей целью посредством заключаемых международных соглашений восстановить прежние порядки и некоторые династии в государствах Европы, а также подавлять революционные движения.

25…«по-Меттерниховски»… – Клеменс Венцель Лотар Меттерних-Виннебург (Metternich-Winneburg; 1773–1859), князь – австрийский государственный деятель, в 1809–1821 гг. министр иностранных дел, 1821–1848 гг. канцлер. Во внешней политике искусно пользовался противоречиями между правительствами европейских стран, всегда действовал против России и стремился не допустить политической самостоятельности славянских народов.

XVI

1Mauvais genre — дурной тон (фр.).

2«Notre cher rossignol» — «Наш драгоценный соловей!» (фр.).

3Grand monde — большой свет (фр.).

4Grande dame — великосветская дама (фр.).

5…«Я помню чудное мгновенье». – Романс Михаила Ивановича Глинки (1804–1857) на слова Пушкина, написанный в 1840 г.

6Halte Maul! – Держи рот (нем. простореч.).

7…лафонтеновской Перреты… – Жан де Лафонтен (La Fontaine; 1621–1695) – французский писатель, автор пьес, стихотворений и многочисленных басен. Перетта — персонаж басни Лафонтена «Молочница и горшок с молоком» («Perrette, sur sa tête ayant un Pot au lait»).

8Опять профершпилились? – Профершпилиться – проиграться в карты (от нем. verspielen – проиграть).

9À la lettre — буквально (фр.).

XVII

1…«чем новее, тем знатней!» — Выражение из стихотворения Пушкина «Моя родословная» (1830); у Пушкина: «У нас нова рожденьем знатность, / И чем новее, тем знатней».

2…прю заведем! – Пря – спор, тяжба (церк. – слав.).

3«Москвитянин» — журнал славянофильского направления, издававшийся в 1841–1856 гг. историком и писателем Михаилом Петровичем Погодиным (1800–1875).

4…как Mentor, когда он оставил Телемака на острове Калипсо… – Mentor (Μέντωρ) – друг легендарного древнегреческого героя Одиссея (Ὀδυσσύς), участника Троянской войны; Одиссей поручил Ментору заботы о своем доме и семье на время отъезда с Итаки. Афина (Ἀθήνη) часто принимала образ Ментора, чтобы безопасно сопровождать сына Одиссея Телемаха (Τηλέμαχος), в частности, в Пилос. Калипсо (Καλυψώ) – в греческой мифологии нимфа острова Огигия, куда попал Одиссей и где провел семь лет.

5Une réaction — реакция, обратное действие (фр.).

6…robe feuille-morte… – см. примеч. 1, гл. X, ч. I.

7Beaux yeux — прекрасные глаза (фр.).

XVIII

1Vanity fair! – Ярмарка тщеславия! (англ.). Так назывался и роман английского писателя Уильяма Мейкписа Теккерея (Thackeray; 1811–1863).

2…вискоунтов… – Англ. viscount – виконт, титул одного из пяти рангов британского сословия пэров.

3…in criminal conversation… – …за недопустимым разговором… (англ.).

4Princess — княгиня (англ.).

5Peerage — сословие пэров, высшая знать (англ.).

6…figurez vous cela, ma chère… – …представьте себе, моя дорогая… (фр.).

7…ип parlement, ma chère amie, – ainsi nomme parce qu'on y parle et qu'on y ment… – …парламент, мой дорогой друг, – называют так, потому что там говорят и лгут… (фр.).

8…между вигами и ториями… – В Англии существовали две политические партии – виги и тори. Первая (Whigs) – старинное название британских либералов, создавших в 1780-е гг. свою партию. Вторая (Tory) возникла в 1678 г., с 1834 г. начала трансформироваться в Консервативную партию. Виги считались партией торгово-промышленной буржуазии, в противоположность тори – партии земельной аристократии.

9…лорд-мэр… – Lord Mayor (англ.) – старший лорд, административная должность; управляющий районом Лондона, Сити, в отличие от мэра английской столицы, обычно имел только представительские полномочия.

10Оранский дом — Оранско-Нассауская династия – королевская династия Нидерландов. Ее представитель Вильгельм III Оранский (1650–1702) был с 1689 г. также королем Англии и Шотландии.

11…dont parle toujours Michel… – …о котором постоянно говорит Мишель… (ФР-)

12…les gens comme nous! – …такие люди, как мы! (фр.).

13Delaissement — одиночество (фр.).

14-14…«la grande existence, le luxe intelligent de monsieur le prince de Szastounof, ministre de Russie» ~ «lo. tenue toute anglaise de la maison de madame la princesse de Szastounof». – …«великолепное положение, разумная роскошь господина князя Шастунова, российского министра» ~ «устройство всего дома на английский лад княгиней Шастуновой» (фр.).

15-15…«dans un premier salon ~ un portrait d'ancêtres». – …«в гостиной ~ портрет предков» (фр.).

16…«car ces estomacs russes ne pourraient jamais attendre plus longtemps». – …«потому что эти русские желудки никогда не могут ждать дольше» (фр.).

17…en commun… – здесь: в компании (фр.).

18…«Indépendance Belge» и «Journal de St. Petersbourg»… – «L’Indépendance Belge» – политическая либеральная газета, издававшаяся в Брюсселе в 1831–1940 гг. (с изменением названия). «Journal de St. Petersbourg» – российская газета на французском языке, издававшаяся (с перерывами) в Петербурге в 1826–1917 гг.; была полуофициальным органом Министерства иностранных дел Российской империи.

19«Северная пчела» и «Современник»… – Политическая и литературная газета «Северная пчела» издавалась в Петербурге в 1825–1864 гг. Ф. В. Булгариным, с 1831 по 1859 г. совместно с Н. И. Гречем; в некоторые периоды ей был свойствен сервилизм в отношении власти и преобладание коммерческого направления. В конце 1840-х гг., когда петербургский журнал «Современник» появился в доме героини, он издавался Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым (при официальном редакторе А. В. Никитенко) и печатал лучшие литературные произведения и критические статьи того времени.

20…«pour être au courant de la littérature nationale»… – …«чтобы быть в курсе национальной литературы»… (фр.).

XIX

1Люблю я час / Определять обедом, чаем… – Цитата из романа Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 5, строфа XXXVI).

2Tenue — здесь: вид (фр.).

3…«c'est presque aussi cossu chez moi que chez les Deanmore!» – …«это почти так же богато у меня, как у Динморов!» (фр.).

4«Ne le touchez pas, Larion, je vous prie, c'est un être incompris!» — «Не трогайте его, Ларион, прошу вас, это непонятое существо!» (фр.).

5…какой-то Щербина… – Николай Федорович Щербина (1821–1869) – поэт, близкий знакомый Маркевича и А. К. Толстого.

6…чего желал Шенье… – Андре Мари Шенье (Chénier; 1762–1794) – французский поэт.

7Sur les penseurs nouveaux faisons les vers antiques! – Из новых мыслителей извлекаем античные стихи! (фр.).

8…Жорж Занды нужны… – Жорж Санд (George Sand), настоящее имя Амандина Аврора Люсиль Дюпен (Dupin, в замужестве Dudevant; 1804–1876) – французская писательница, поборница женского самоопределения в чувствах и поступках.

9–9Скриба ему нужно! ~ на музыку Обера. – Огюстен Эжен Скриб (Scribe; 1791–1861) – французский драматург, работавший в жанре комедии, мещанской драмы, с занимательной интригой и с некоторой долей моральной и социальной критики. Даниэль Франсуа Эспри Обер (Auber; 1782–1871) – французский композитор, один из создателей жанра «большой оперы», а также представитель жанра комические оперы. На либретто Скриба (см. выше) написал оперу «La muette de Portici» («Немая из Портичи», также «Фенелла»), поставленную в 1828 г.

10…amour sacré de la patrie… – …священная любовь к родине… (фр.).

11Жуир — jouir (фр.) – человек, имеющий все блага жизни и наслаждающийся ими.

12Le comte? – Граф? (фр.). См. преамбулу к примечаниям.

13–13Ne craignez pas, ~ et il ne vous fera rien! – Не бойтесь ~ и он ничего вам не сделает! (фр.).

14Полифем — Πολύφημος (греч.) – в греческой мифологии сын Посейдона и нимфы Тоосы, циклоп, живший на острове Тринакия и ослепленный там Одиссеем.

XX

1Любви все возрасты покорны… – Цитата из романа «Евгений Онегин» (гл. 8, строфа XXIX).

2От наших пергаменов Священного союза… – Пергамен (pergamen) – исходная латинская форма слова «пергамент» – специально выделанная кожа, которая до изобретения бумаги служила материалом для письма. В переносном смысле – документы особой важности. Священный союз — союз европейских монархов, заключенный после падения наполеоновской империи; его акт был подписан 26 сентября 1815 г. в Париже и содержал в себе мотивы объединения христианских государств в противодействии разрушительным антирелигиозным тенденциям в Европе, революционным и национально-освободительным движениям.

3«Colosse aux pieds d'argile?» – вспомнил он слово Mauguin'a… – «Колосс на глинянных ногах?» (фр.). Это выражение, по воспоминаниям Л.-Ф. Сегюра, отнесено Д. Дидро к Российской империи, которую он посетил в 1773–1774 гг., и восходит к ветхозаветной «Книге пророка Даниила». Франсуа Моген (1785–1854) – французский юрист, политический деятель.

4…как мрамор Ниобеи… – Ниобея (NroPn) в греческой мифологии – дочь Тантала и плеяды Тайгеты; она дерзнула похваляться своими многочисленными детьми перед Лето, матерью двух детей – Аполлона и Артемиды, которые в гневе умертвили всех детей Ниобеи. Ее изображение входило в мраморную скульптурную группу работы Скопаса или Праксителя.

5…Уордсворда и Уланда… – Уильям Уордсуорт (Wordsworth; 1770–1850) – английский поэт-романтик. Людвиг Уланд (Uhland; 1787–1862) – немецкий поэт, основоположник швабской школы романтизма, драматург, филолог, политик.

6Devoirs de sociéte — обязанность перед обществом (фр.).

7Mon idole — мой идол (фр.).

8…et puis Line va avoir dix-huit ans… – …и потом, Лине восемнадцать лет… (фр.).

9Education russe — русское образование (фр.).

10…«се m'est plus du tout la meme chose там…» – …«это для меня наибольшее, чем все то же…» (фр.).

11…«s'etablir а Moscou…» – …«устроиться в Москве…» (фр.).

12За то Бирон и отсек им целым троим головы… – Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772), граф – фаворит императрицы Анны Ивановны, на которую имел большое влияние, и фактически управлял государственными делами, действуя жестокими методами, применяя репрессии ко всем недовольным.

XXI

1…à cette bonne… – …этой доброй… (фр.).

2Куда бы вы ни направили путь ~ пожирает ее эта проказа рабства… – В речах Гундурова присутствуют мотивы, развивавшиеся в 1830-е и 1840-е гг. А. С. Хомяковым и отразившиеся, в частности, в стихотворениях «России» (1839) и «России» (1854). В первом:

И вот за то, что ты смиренна,

Что в чувстве детской простоты,

В молчаньи сердца сокровенна,

Глагол Творца прияла ты, —

Тебе Он дал свое призванье…

И во втором:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорей омой

Себя водою покаянья…

3Оковы рухнут, и свобода / Вас встретит радостно у входа… – Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Во глубине сибирских руд…» (1827); у Пушкина: «Оковы тяжкие падут, / Темницы рухнут – и свобода / Вас примет радостно у входа, / И братья меч вам отдадут». Стихотворение распространялось в списках, в которых варьировались некоторые строки; опубликовано в 1856 г.

4«Le compagnon du tour de France». – Роман Ж. Санд (1840), в русском переводе «Странствующий подмастерье».

5…горячность!.. Остальное ведь все с чужого голоса: Станкевич раз, Боткин два, Герцен три!.. Кто последнее сказал, с трубы того и трубил! – Духонин высказывает объективный взгляд на критика Виссариона Григорьевича Белинского (1811–1848), у которой аффективно-речевая активность доминировала над интеллектуально-аналитической, что не способствовало развитию у него серьезной философской рефлексии; воспринятые им от философа и поэта Николая Владимировича Станкевича (1813–1840) эстетические концепции немцев он схематизировал и употреблял для трактовки литературного материала в пользу пропагандируемой им в данный момент идеи. В такой же идейной зависимости он находился от суждений революционера, идеолога анархизма Михаила Александровича Бакунина (1814–1876), писателя, критика Василия Петровича Боткина (1812–1869), писателя и публициста Александра Ивановича Герцена (1812–1870). Темперамент идеологического вождя заставлял его, при идейной бедности и умственной робости, доводить до непререкаемой силы категоричность суждений и безапелляционность требований к искусству.

6…в «Молве»… – В газете Н. И. Надеждина «Молва» (и в издаваемом им же журнале «Телескоп») Белинский сотрудничал в период своего так называемого «примирения с действительностью», с чем, переехав в Петербург, резко порвал и перешел на позиции социального реализма в мировоззрении и литературе.

7Увриер – фр. ouvrier – рабочий.

XXII

1–1…sera très content ~ c'est excellent pour les ~ Et pour… – …будет очень доволен ~ это превосходно для ~ И для… (фр.).

2Ah, oui Olga, faites nous de la musique! – Ах, да, Ольга, устройте нам музыку! (фр.).

3…к Сампсону, в Петергоф… – К статуе, изображающей Самсона со львом в фонтане Петергофа.

4Eh bien, Olga? – Ну, что, Ольга? (фр.).

5…Даргомыжского Марья Васильевна Ш-ая… – Александр Сергеевич Даргомыжский (1813–1869) – композитор. Мария Васильевна Шиловская (1825–1879) – певица, ученица Даргомыжского, занималась также любительским сочинением музыки.

6Charmant, charmant! – Прелестно, прелестно! (фр.).

7Виардо нумер второй! – Мишель Полина Виардо-Гарсиа (Viardot-Garcia; 1821–1910) – певица, композитор, вокальный педагог.

8Oui, ma chère, chantez nous quelque chose! – Да, моя дорогая, спойте нам что-нибудь! (фр.).

9…романс Гордиджиани: «О Santissima Vergine Магia»! – Луиджи Гордиджани (Gordigiani; 1800–1860) – итальянский композитор, прозванный «Шубертом из Италии» за характерную песенность его мелодизма и множество написанных им романсов и песен. «О, Пресвятая Дева Мария!» (итал.).

10Poverino — бедненький (итал.).

11…на слова Павлова… – М. И. Глинка положил на музыку стихотворение «Она безгрешных сновидений…» (1834), написанное Николаем Филипповичем Павловым (1803–1864), прозаиком, поэтом, критиком, публицистом, переводчиком.

12Merci, oncle! – Спасибо, дядя! (фр.).

13Elle aurait bien dû prier le bon Dieu de vous guérir de vôtre antipathie pour Petersbourg! – Она должна молить благого Бога об исцелении вас от вашей антипатии к Петербургу (фр.).

14Une position – положение (фр.).

XXIII

1–1Die Engel, die nennen es Himmelsfreud ~ Die Menschen, die nennen es Liebe! Heine. – Эти стихи Г. Гейне из его цикла «Traumbilder» («Сновидения», 1821) в переводе В. Левика выглядят так: «Зовет ее ангел блаженством небес, / Мученьем адским зовет ее бес, / Зовут ее люди любовью».

2…«Таинственного монаха» Рафаила Зотова… – Историко-приключенческий роман Рафаила Михайловича Зотова (1796–1871), прозаика, драматурга, критика, переводчика, мемуариста. Как и другие его произведения этого жанра, роман привлекал массового читателя несложной авантюрно-любовной интригой и колоритными персонажами.

3…инсистивнее… – фр. insister – настаивать.

4«Ne remarquez vous pas, Larion, que ce monsieur est très mal élevé?» — «Вы не замечаете, Ларион, что этот господин очень дурно воспитан?» (фр.).

5–5«Elle est trop sérieuse ~ elle n'a pas d'enjouemenl dans le caractère, comme moi!» — «Она слишком серьезна ~ у нее нет веселости в характере, какая есть у меня» (фр.).

6…жантильесами. – фр. gentillesse – приятность, милая выходка.

7…конфидансов… – фр. confidence – дружеское, доверительное сообщение, признание.

8…на тоню… – Тоня — расчищенное на реке место для рыбной ловли.

XXIV

1–1Ich hatte einst ein shönes Vaterland. ~ Das war ein Traum. – Третье стихотворение из цикла Г. Гейне «In der Fremde» («На чужбине», 1844). В переводе М. Л. Михайлова:

И я когда-то знал край родимый…

Как светел он!

Там рощи шумны, фиалки сини…

То был лишь сон!

Я слышал звуки родного слова

Со всех сторон…

Уста родные «люблю» шептали…

То был лишь сон!

2Да, в Россию надо верить! – Реминисценция из стихотворения поэта, публициста, дипломата Федора Ивановича Тютчева (1803–1873) «Умом Россию не понять…» (1866), завершающегося строкой: «В Россию можно только верить».

3…найдена была та божественная истина… – В этом пассаже Гундуров говорит о возникновении христианства.

4«Блажен, кто верует, тепло ему на свете»… – Цитата из реплики Чацкого в комедии драматурга, поэта, дипломата Александра Сергеевича Грибоедова (1795–1829) «Горе от ума» (1822–1824; действие 1, явление 7).

5Pendant — пара (фр.).

6…«fruit pourri avant d'être mûr»… – …«плод сгнил, прежде чем созрел»… (фр.).

XXV

1…трехбунчужного паши и с мудрою простотою Санхо-Пансы на острове Баратарии. – В Османской империи одним из символов власти был бунчук – древко с привязанным к нему хвостом лошади или яка; перед пашой, исполнявшим должность визиря, то есть министра, обладавшего большой властью, носили бунчук с тремя хвостами. В романе испанского писателя Мигеля де Сервантеса Сааведры (de Servantes Saavedra; 1547–1616) «El ingenioso hidalgo Don Quijote de la Mancha» («Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», 1605–1615) слуга Дон Кихота Санчо Панса вступает во владение островом Баратария и правит там (часть вторая, глава XLV).

2…с графом Барклаем… – Михаил Богданович Барклай-де-Толли (1761–1818), граф, с 1815 г. князь – полководец, герой Отечественной войны 1812 г.

3Cher comte, soyez le bienvenu chez moi… – «Дорогой граф, милости прошу ко мне» (фр.).

4Живокини – Василий Игнатьевич Живокини (1805–1874) – комический актер, приобрел большую популярность исполнением характерных ролей в водевилях.

XXVI

1…на Собачьей площадке собираются умные люди… – В Москве Собачьей площадкой называлось место пересечения улицы Большая Молчановка с Большим и Малым Николопесковскими, Собачьим, Борисоглебским, Дурновским переулками; эта площадь существовала в XVIII–XX вв., в 1960-е гг. была утрачена как элемент городского пространства при прокладке проспекта Калинина (Нового Арбата). В двухэтажном особняке на Собачьей площадке с 1840-х гг. жил А. С. Хомяков (см. примеч. 22, гл. XV, ч. I), у которого собирались славянофилы И. В. и П. В. Киреевские, К. С. и И. С. Аксаковы, близкие ему писатели, ученые, общественные деятели: Н. В. Гоголь, П. Я. Чаадаев, Т. Н. Грановский, А. И. Герцен, А. К. Толстой и др.

XXVII

1…ma fille aura dix-neuf ans… – …моей дочери исполнится девятнадцать лет… (фр.).

2…il est si bon acteur!.. – …он хороший актер!.. (фр.).

3Parlez, Larion! – Говорите, Ларион! (фр.).

4Qui en doute… – Кто сомневается… (фр.).

5–5Je vous prie, Larion ~ à Rome ~ c'est vrai… ~ si instamment!.. ~ vôtre beau frère me déteste ~ Larion, ne vous fâchez pas! – Прошу вас, Ларион ~ в Риме ~ это правда ~ так настойчиво! ~ ваш деверь меня ненавидит ~ Ларион, не сердитесь! (фр.).

6Larion, je vous jure! – Ларион, я вам клянусь! (фр.).

7–7Mon Dieu, Larion ~ Songez donc ~ Et si bien en Cour. Une carrière… ~ avec le temps ~ la comtesse sa mère à Rome. – Боже мой, Ларион ~ Подумайте только ~ И так хорош при Дворе. Карьера… ~ со временем ~ графиня его мать в Риме (фр.).

8Il sera biêntot général, Larion! – Он скоро будет генералом, Ларион! (фр.).

9…pour les recrues, vous savez… – …для рекрутского набора, вы знаете… (фр.).

10-10…Larion… vous êtes si singulier ~ nouvelles… ~ la comtesse… – Ларион… вы такой странный ~ новостей ~ графини… (фр.).

11-11Larion m'a fait une scène affreuse, – et pourquoi? ~ le bonheur de mon enfant! – Ларион устроил мне ужасную сцену, – и почему? ~ счастья моему ребенку! (фр.).

12Je vous dirai tout, petite… – Я тебе все расскажу, малышка… (фр.).

13–13…qui a tout pour lui ~ feront un couple assorti ~ à un mariage aussi brillant ~ projet d'alliance… – …у которого есть всё ~ составят прекрасную пару ~ столь блестящему браку ~ проект союза… (фр.).

14…projet de mariage… – …проекту брака… (фр.).

15Olga, ça-cest une bêtise… – Ольга, ну это глупость… (фр.).

16Quelle horreur! Un oncle! – Какой ужас! Дядя! (фр.).

17-17…«il ne doit у avoir rien de scabreux» ~ «un peu amoureux de sa nièce»… – …«не должно быть ничего непристойного» ~ «немного влюблен в свою племянницу»… (фр.).

18-18Surtout si la chose reussit ~ il ne sera plus ispravnik, ma chère, – on pourra le faire gouverneur dans une province éloignée!.. – Особенно, если дело удастся ~ он больше не будет исправник, моя дорогая, – его могут сделать губернатором в дальней губернии!.. (фр.).

19Arrivez, arrivez! – Входите, входите! (фр.).

20Dos à dos — двусторонний диванчик для двоих (буквально: спиной к спине) (фр.).

21Causeuses — козетки, двухместные диванчики (фр.).

22–22Oui ~ il m'a fait une scène affreuse! – Да ~ он устроил мне ужасную сцену! (фр.).

23…байроновский Манфред… – Герой драматической поэмы Байрона «Манфред» («Manfred», 1817).

24Ça, c'est un vrai ami, Olga! – Ну, это настоящий друг, Ольга! (фр.).

25-25Finissez, polisson! ~ quant à l'affaire de Rome ~ mais il est discret!.. ~ Larion ~ vous savez ~ et Larion est furieux ~ à Rome… – Перестаньте, шалун! ~ о римском деле ~ но он скромен ~ Ларион ~ вы понимаете ~ и Ларион в ярости ~ в Риме… (фр.).

26-26Je crois bien! ~ sa mère, qui l'a mis au monde! – Я уверена! ~ ее мать, которая поставила ее в свете! (фр.).

27-27…son propre oncle, vous savez ~ d'après la loi… – …ее собственный дядя, понимаете ~ по закону… (фр.).

28…mais… il a toujours une grande position dans le monde! – …но… у него всегда значительное положение в свете! (фр.).

29-29La position ~ beau frère'a… – Положение ~ деверя… (фр.).

30-30…une position superbe! ~ sur un pied anglais… Et la Cour viendra! – …превосходное положение! ~ на английскую ногу… И приедет Двор! (фр.).

31…et Olga aussi! Je vous prends avec moi, petite; vous n êtes pas faite pour pourrir en province… – …и Ольга тоже! Я возьму вас с собой, малышка; вы не созданы пропадать в провинции… (фр.).

32Lina est trop bien née pour cela! – Лина слишком хорошего происхождения для этого! (фр.).

XXVIII

1Prie-Dieu — налой (аналогий) – высокий столик с наклонной столешницей для Евангелия и церковно-служебных книг (фр.).

2…при Елизавете… – при Императрице Елизавете Петровне (1709–1761), правившей с 1741 г.

XXIX

1Мы пьем в любви отраву сладкую; – / Но все ж отраву пьем мы в ней… – Начальные строки из стихотворения Евгения Абрамовича Боратынского (1800–1844) «Любовь» (1825).

2Louis Blanc – Луи Блан (1811–1882) – французский историк, социалист-утопист, деятель революции 1848 г.

XXX

1…«je ne bouge plus!» – …«я больше не могу пошевелиться!» (фр.).

2–2Eh bien, mon cher monsieur ~ faites élargir les coutures, voilà tout!.. – Ну, дорогой сударь ~ расставьте в швах, вот и все!.. (фр.).

3Па кутюр! – Герой на своем французском отвечает, что швов нет.

4Tâchez de maigrir alors, je ne vois que ce moyen-là… – Постарайтесь тогда похудеть, я вижу только это средство… (фр.).

5–5Non ~ je pous avoir une faiblesse pour un homme… mais changer de nom, jamais! – Нет ~ у меня есть слабость к мужчине… но менять имя, никогда! (фр.).

6Pas déjà si bête, mon Aglae! – Не так уж глупа, моя Аглая! (фр.).

XXXI

1Вся эта музыка любви… – Измененная последняя строка из стихотворения Николая Платоновича Огарева (1813–1877) «Первая любовь» (1856); сцена свидания Гундурова и Лины напоминает изображенную в этом стихотворении сцену. У Огарева: «Всю эту музыку любви».

2Quelqu'un nous arrive, Lina! – К нам кто-то едет, Лина! (фр.).

3Qù allez vous, Lina? – Куда вы, Лина? (фр.).

4S'arranger les cheveux! – Поправить волосы! (фр.).

5«Le jeune comte, le neveu de»… – «Молодой граф, племянник…» (фр.).

6Madame la princesse mère — госпожа княгиня-мать (фр.).

XXXII

1Ma fille! – Моя дочь! (фр.).

2…«ёра и забияка» времен Бурцевых… – Отсылка к стихотворению Д. В. Давыдова (см. примеч. 5, гл. XV, ч. I) «Бурцову, Призывание на пунш» (1804). Алексей Петрович Бурцов (ум. в 1813), гусарский поручик, с 1810 г. – ротмистр, сослуживец Давыдова по Белорусскому гусарскому полку.

3…козеров… – causeur (фр.) – собеседник.

4Revue des deux mondes — французский двухнедельный журнал либерального направления, под этим названием издавался в 1829–1944 гг.

5…«а la grognard»… – …как у старого служаки, как у солдата наполеоновской гвардии… (фр.).

6…«Lextrafin de nos officiers!» — «Наилучший из наших офицеров!» (фр.).

7Чернышев – Александр Иванович Чернышев (1785–1857), светлейший князь – военный и государственный деятель, в 1832–1852 гг. военный министр.

8Sur le retour — в упадке (фр.).

9Le dernier coup de pinceau — последний удар кисти (фр.).

10Train — образ (жизни) (фр.).

11«Qui ose tout, а tout» — «Кто отваживается на все, все имеет» (фр.).

12Un beau parti — хорошая партия (брак) (фр.).

13–13…«le perle des partis comme nom, fortune et distinction» ~ «une personne tout-à-fait impossible» – …«перл партий, что называется, состояние и знатность ~ совершенно невозможный человек»… (фр.).

14…«parce qu'elle est d'une bêtis tout-à-fait compromettante» – …«потому что она компрометирует своей полной глупостью» (фр.).

15–15…«c’est un homme fort rébarbatif» ~ «et souffrant évidemment d'une ambition rentrée» – …«это отвратительный человек» ~ «и, видимо, страдающий от вновь явившейся амбиции» (фр.).

16…cet original à opinions avancées… – …этот оригинал передовых мнений… (фр.).

17Le combinaison — комбинация (фр.).

18Protégé — покровительствуемое лицо (фр.).

XXXIII

1Delphine de Girardin – Дельфина де Жирарден (1804–1855) – французская писательница, автор популярных «Essais poétiques», «Nouveaux essais poétiques», «Lettres parisiennes», напечатанных под псевдонимом «Le vicomte de Launay» в «Presse» с 1836 по 1848 г.

2Manque d'empressement — отсутствие предупредительности (фр.).

3Les mauvais plaisants – дурные шутники (фр.).

4…voyez le cercle d'attributions des préfets en France… – …посмотрите на круг обязанностей префектов во Франции… (фр.).

5–5… avec une obéissance passive… ~ Et vous faites très bien, cher comte ~ et vous ferez une belle carrière! – …с пассивным послушанием ~ И вы очень хорошо делаете, дорогой граф ~ и вы сделаете прекрасную карьеру! (фр.).

6…spectacle de sociéte… Du rieux; Hamlet… – светский спектакль… Веселый; Гамлет… (фр. неточн.).

7Attendez! – Подождите! (фр.).

8Le comte est un homme de goût, il jugera… – Граф человек со вкусом, он оценит… (фр.).

9…toute l'incandescence d'enthousiasme dont je suis capable… – …весь накал энтузиазма, на какой я способен… (фр.).

10Un monsieur Goundourof, un voisin de campagne… – Господин Гундуров, сосед по имению… (фр.).

11–11…tête-à-tête ~ belle maman… – …разговор с глазу на глаз ~ тещей… (фр.).

12…cher comte, allez vous reposer!.. – …дорогой граф, идите отдохнуть!.. (фр.).

13–13Certainement, certainement, cher comte! ~ donnez toujours… – Конечно, конечно, дорогой граф! ~ дарите непременно… (фр.).

14Vous avez été singulièrement peu aimable avec ce charmant jeune homme! – Вы особенно нелюбезны с этим очаровательным молодым человеком! (фр.).

15-15…«l'orgueil du sang» ~ «elle est trop bien née pour cela!…… – …«гордость крови» ~ «она слишком хорошего происхождения для этого!..»… (фр.).

16-16…comme il cause… ~ et si gentlemanlike!.. – …как он говорит ~ и настолько воспитанный!.. (фр., англ.).

17 Се jeune comte, le neveu de… – Молодой граф, племянник… (фр.).

18Un prince du sang? – Принца крови? (фр.).

19–19Cette ~ c'est moi qui suis sa mère, mon prince! – Эта ~ это я, которая ее мать, князь! (фр.).

20Nous en reparlerons! – Мы еще поговорим! (фр.).

XXXIV

1Эта чудная ночь и темна, и светла, / И огонь разливает в крови… – Строки из стихотворения Н. Ф. Щербины (см. примеч. 5, гл. XIX, ч. I) «Южная ночь» (1843).

2…le beffroi du château… – …набат замка… (фр.).

3Courte, mais bonne! – Короткая, но хорошая! (фр.).

XXXV

1Mich höhnt der Himmel, der bläulich und mailich – / О schöne Welt, du bist adscheulich! – Последние строки стихотворения Г. Гейне «Im Mai» («В мае», 1853); в переводе В. В. Левика: «…Дразнящие сердце надеждой напрасной. / О, как ты мерзок, мир прекрасный!» (нем.).

2О ночь, ночь, где твои покровы, /Твой тихий сумрак и роса? – Строки из стихотворения Ф. И. Тютчева «Как птичка раннею зарей…» (начало 1830-х гг.); в конце второй строки стоит восклицательный знак.

3…«vous servirez de vivant commentaire à ma lettre». – …«послужите живым комментарием к моему письму» (фр.).

4Штулваген – нем. Stuhlwagen – открытый экипаж с несколькими поперечными сидениями.

5…San-Zenone… – Базилика San Zeno Maggiore (San Zenon) – наиболее богато декорированная романская церковь Северной Италии, построенная в Вероне в 1120–1138 гг.

6…из-за Апеннин… – Апеннины — горная цепь в Италии.

7…«Amores» Овидия… – Собрание любовных элегий римского поэта Публия Овидия Назона (Publius Ovidius Naso; 43 до н. э. – 17 или 18 н. э.).

8…Канкрин, Егор Францыч… – Егор Францевич (Георг Людвиг) Даниил Канкрин (1774–1845), граф – государственный деятель, министр финансов в 1823–1844 гг.

9…Тарутино, князь Михайло Илларионович и в заключение «благодетель» – молодой герой, граф Николай Михайлович Каменский… – По направлению к селу Тарутино в сентябре 1812 г. русская армия после оставления Москвы совершила под руководством М. И. Кутузова стратегически важный маневр, обеспечивший выгодное положение относительно французских войск. Михайло Илларионович – Кутузов. Николай Михайлович Каменский (776–1811), граф – военачальник, генерал от инфантерии, с 1810 г. – главнокомандующий в войне с Турцией.

10…в Букуреште… – Старое название Бухареста.

XXXVI

1…«une si admirable créature»… – …«настолько удивительное создание»… (фр.).

2…cartes sur table… – …карты на стол… (фр.); в переносном смысле: прямой разговор.

XXXVII

1…с-оника… – Сразу же, немедленно; старый карточный термин, означавший выигрыш с вскрытия первой карты.

XXXVIII

1…«Оберман», «Лелия»… – «Оберман. Письма, изданные г. Сенанкуром» («Oberman. Lettres, publiées par m. Sénancour», 1804), роман, представлявший собой одну из первых «исповедей души» сложной в своем самомопознании личности. Этьен Пивер де Сенанкур (de Sénancour; 1770–1846) – французский писатель, предшественник романтизма. Ж. Санд написала статью об этом романе «„Оберман“ Э.-П. Сенанкура» (1833). «Лелия» («Lélia», 1833) – роман Ж. Санд.

2Envers et countre tout! – Перед и против всего! (фр.).

3За все, за все тебя благодарю я… – Здесь и ниже цитируются стоки из стихотворения Лермонтова «Благодарность» (1840); последняя строка неточно, у Лермонтова: «Недолго я еще благодарил».

XXXIX

1…в л'офисе… – …в буфетной… (фр. l’office).

2Ah! Lina! Chère!.. – Ах! Лина! Дорогая!.. (фр.).

3C'est moi! – Это я! (фр.).

4Mal de dos — боль в спине (фр.).

5Un enfer — ад (фр.).

6Et me voilà! – И вот я! (фр.).

7…comme on dit. – …как говорится (фр.).

8Merci — спасибо (фр.).

9…c'est une petite horreur… – …это маленький ужас… (фр.).

10C'est vrai се qu'elle dit là, Lina? – Это правда, что она говорит, Лина? (фр.).

11Au fond — в сущности (фр.).

12Ривалка – фр. rivale – соперница.

13–13…pour avoir ~ des aboutissants… – …чтобы иметь ~ связи… (фр.).

14Роог soul — бедняга (англ.).

15Femme mariée — замужняя женщина (фр.).

16…flirter un peu avec lui… – …немного пофлиртовать с ним… (фр. неточн.).

17Et comme il valse, chère! – И как он вальсирует, дорогая!

18…ces délicatesses du coeur… – …эти сердечные тонкости… (фр.).

XL

1–1De vrais sauvages! ~ ils sont faits pour cela! ~ Louis Quatorzième du nom. – Настоящие дикари! ~ они для того и существуют ~ Луи Четырнадцатый по имени (фр.).

2…j'espèr que le cher prince mon beau-frère… – …надеюсь, что дорогой князь мой деверь… (фр.).

3-3Et le jeune comte ~ N'est се pas qu'il est charmant, petite?.. ~ mademoiselle la princesse ma fille… – И молодой граф ~ Не правда ли, он очарователен, малышка? ~ мадемуазель княжна, моя дочь (фр.).

4-4…magnifique ~ princesse ~ et si bien décoré. – …великолепный ~ княгиня ~ и так прекрасно украшен (фр.).

5Je crois bien! – Я уверена! (фр.).

6–6Ah, oui, chère petite ~ «en arc de Cupidon» ~ Luci'éice ~ probablement. ~ Allez у vous même, petite ~ une parure en turquoises et diamants, un cadeau de six mille roubles argent! ~ qu'elle ne l'aura que le jour de ses fiançailles!.. Si non ~ «bonjour». – Ах, да, дорогая малышка ~ «в виде лука Купидона» ~ Лукреция ~ вероятно ~ Идите туда тоже, малышка ~ убор с бирюзой и алмазами, подарок в шесть тысяч рублей серебром ~ что она не получит его до дня своей помолвки!.. Если нет ~ «добрый день» (фр.).

7…suis son exemple!.. —…следуй его примеру!.. (фр.).

8…very, very rich? – …очень, очень богат? (англ.).

9-9Basile! Vous êtes un grand nom de Russie ~ pour le soutenir. – Василий! Вы носите великое имя в России ~ чтобы поддерживать его (фр.).

10-10…il n'a rien ~ mais la fortune pour un grand nom… Quant à Lina, vous savez ~ sous се rapport ~ ce pauvre Michel! – …он ничего не имеет ~ но богатство для великого имени ~ что касается Лины, знаете ~ в этом отношении ~ этого бедного Мишеля! (фр.).

11Comme cela est déjà arrivé avec la fortune des Шастуновых, que j'ai sauvée! – Как это уже получилось с состоянием Шастуновых, которое я спасла! (фр.).

12Vittorio est un bon serviteur… Et puis il est Italien, pas Russe! – Витторио хороший слуга… И потом он итальянец, не русский! (фр.).

13–13…un beau bouquet ~ Un garson de vôtre nom ~ savoir être galant avec les dames… – …хороший букет ~ Мальчик с вашим именем ~ уметь быть галантным с дамами… (фр.).

14Il envoye tout les jours, vous savez… Je ne sais vraiment pas ce qu'il a? – Он посылал все дни, понимаете… Я действительно не понимаю, что с ним? (фр.).

15…s'il а tout се qui lui faut… – …есть ли у него все, что требуется… (фр.).

16«Mais quel morceau de roi!» — «Но какая красотка!» (букв. «королевский кусочек»; фр.).

XLI

1Lina, cher ange… – Лина, дорогой ангел… (фр.).

2Quelle magnificence! – Какое великолепие! (фр.).

3Ah, ravissant, ravissant, ravissant!.. – Ах, прелестно, прелестно, прелестно!.. (фр.).

4Парюр – фр. parure – убор.

5…картина Мессонье… – Жан Луи Эрнест Мейссонье (Meissonier; 1815–1891) – французский живописец.

6…рейтара… – нем. Reiter (полное название: Schwarze Reiter – «черный всадник») – конные воины в Западной Европе и в Русском царстве в XVI–XVII вв.

7Первого издания. – Поскольку время действия – 1850 г., то речь может идти только о многотомном издании: Пушкин А. Сочинения. Т. I–XI. СПб., 1838–1841. Это собрание сочинений не было первым, в 1829–1835 гг. вышли «Стихотворения» в четырех частях, в 1835 г. – «Поэмы и повести» в двух частях.

8Увижу ль наконец парод освобожденный… – У Пушкина: «Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный…».

9…из Четьи Миней… – Четьи Минеи (Минеи-Четии) – произведения русской церковно-исторической и духовно-учительной литературы, в которых в порядке следования месяцев (название Минеи происходит от греч. jxqv – месяц) излагаются рассказы о жизни святых православной Церкви. Наиболее известны Великие Минеи-Четии, составленные митрополитом Макарием в XVI в., и Минеи-Четии св. Димитрия Ростовского, работавшего над ними около 20 лет с 1684 г.

10…tu est trop ambitieuse… – …ты слишком честолюбива… (фр.).

XLII

1Bravo, monsieur Зяблин, charmant le bouquet, charmant! – Браво, господин Зяблин, прелестный букет, прелестный! (фр.).

2…cette rondeur… – …эта округлость… (фр.).

3Il а vraiment beaucoup de talent… – У него действительно много таланта… (фр.).

4–4Beaucoup, beaucoup! ~ des images, de la pointe… de la pointe surtout! – Много, много! ~ образов, остроумия… особенно остроумия! (фр.).

5C'est une bagatelle… – Это безделица… (фр.).

6-6…le cadeau du comte? ~ voulez vous garder ses bonbons pour vous seule? – …подарок графа? ~ хотите оставить конфеты только себе? (фр.).

7-7Mais… j'ai dit cela pour plaisanter, mon cher comte! ~ Mettons nous à table… – Но… я сказала это в шутку, дорогой граф! ~ Поставьте нам на стол… (фр.).

8Qu'avez vous, Basile? – Что с вами, Базиль? (фр.).

9…«n'est се pas comme il est gentil»? – …«как он мил, не так ли»? (фр.).

10Ва comtesse Tatiana Vorotintzef-Dariine? – Графиня Татьяна Воротынцева-Дарьина? (фр.).

11Votre mère est charmante comme toujours! – Ваша мать очаровательна, как всегда! (фр.).

12…faits et gestes… – …дела и поступки… (фр.).

13…pas de ces airs de fat avec moi! – …не делайте вид фата со мной! (фр.).

14«Ah, ah, cela devient sérieux!» — «Ах, ах, это становится серьезным!» (фр.).

15Mon bâton de vieillesse! – Мой жезл старости! (фр.).

16Fi donc! – Фу! (фр.).

17Quel pomme vous faites! – Каким яблочком вы занялись! (фр.).

18–18Il me semble ~ avec le comte, Jenny? – Мне кажется ~ с графом, Женни? (фр.).

19–19…«par politesse exagérée» ~ «menu fretin» ~ «qui n'a pas le sou de dot» ~ «assidu près de Lina, ma fille»… – …«из преувеличенной вежливости» ~ «незначительной мелюзги» ~ «у которой нет ни су приданого» ~ «усердным около Лины, моей дочери»… (фр.).

20Toujours le mot pour rire… – Вечно слово насмех… (фр.).

XLIII

1…аккапарировать… – фр. accaparer – захватывать в одни руки, скупать; здесь: взять в свои руки.

2Fumoir – курительная комната (фр.).

3…«flirter un peu»… – …«немного пофлиртовать»… (фр.).

4«Les femmes savantes» — «Ученые женщины» (1672) – комедия Мольера.

5…жён-персон и – в некотором роде Жуковского Ундина! – Жён-персон – фр. jeune personne – молодая особа. Ундина — героиня одноименной стихотворной повести (1837) поэта Василия Андреевича Жуковского (1783–1852).

XLV

1Morendo – умирающий (итал.) – музыкальный термин, означающий постепенное ослабление звука вплоть до полного замирания.

2…«un petit coin de Pétérsbourg transporté à Moscou»… – …«уголок Петербурга, перенесенный в Москву»… (фр.).

3…à fa Fanchon. – …как у Фаншон (фр.). Имеется в виду маркитантка Фаншон, чей образ веселой и смелой женщины приобрел популярность у французов и был запечатлен в песне, сочиненной поэтом-песенником Габриэлем Шарлем де Латтеньяном (de Lattaignant; 1697–1779).

4«Trop de cœur, се garçon!» — «Слишком живет сердцем, этот мальчик!» (фр.).

5À contre-cœur — против воли, неохотно (фр.).

6Aboutissants à Pétérsbourg — связи в Петербурге (фр.).

7…«прелестный Александр Иванович Овер»… – Профессор московской терапевтической клиники (1804–1864), пользовался широкой известностью как успешно практикующий врач.

8Gare l'anévrisme, ma chère! – Берегись аневризма, дорогая! (фр.).

9Это была в самом деле «очаровательная» женщина… – В образе графини Воротынцевой заключена отсылка к образу Нины Воронской из «Евгения Онегина», а с «сей Клеопатрою Невы» связаны важные здесь для Маркевича черты возможных прототипов: прежде всего Аграфены Федоровны Закревской (урожд. графини Толстой; 1799–1879) и графини Елены Михайловны Завадовской (урожд. Влодек; 1807–1874). Вместе с тем некоторые детали биографии и внешности Воротынцевой указывают на графиню Александру Кирилловну Воронцову-Дашкову (урожд. Нарышкину; 1818–1856). В. А. Соллогуб писал о ней: «…никогда не встречал я <…> соединения самого тонкого вкуса, изящества, грации с такой неподдельной веселостью, живостью, почти мальчишеской проказливостью» (Соллогуб В. А. Воспоминания. М.; Л., 1931. С. 288).

10…Bressant с Louise Мауег в «Le démon de la nuit»… – Жан Батист Франсуа Брессан (1815–1886) – французский актер, в 1842–1848 гг. выступал на сцене Михайловского театра в Петербурге. Луиза Майер — актриса французской труппы Михайловского театра. «Le démon de la nuit» («Демон ночи», 1836) – французская комедия-водевиль, созданная композитором Жозефом Дени Доше (Doche; 1766–1825) в сотрудничестве с либретистами Жаном Франсуа Альфредом Баяром (Bayard; 1796–1853) и Этьеном Араго (Arago; 1802–1892); поставлена в 1836 г.

11…михайловская зала… – Зал в Михайловском театре в Петербурге.

12«Сердца неслись к ее престолу» — строка из второго стхотворного фрагмента в повести Пушкина «Египетские ночи» (1835), в котором итальянец-импровизатор рисует сцену пира у Клеопатры. Цитата дополнительно подчеркивает отсылку к пушкинской «Клеопатре Невы».

13…цвета mauve… – …цвета мальвы… (фр.).

14…comme deux ermites, ayant renoncé à Satan, à ses pompes et à ses œuvres? – …как два отшельника, отрекшиеся от Сатаны, от его пышности, от его дел? (фр.).

15F, i, fi, c'est fini! – Графиня использует французский детский стих-складник; fi – фу; c’est fini – с этим покончено (фр.).

16Et vous, milord Walpole? – А вы, милорд Вальполь? (фр.).

17Madame la comtesse, voici ma fille que je me fais un honneur de vous présenter! – Графиня, вот моя дочь, и я делаю себе честь вам ее представить! (фр.).

18…«не любить невозможно!» — Цитата из стихотворения Лермонтова «К портрету» (1840); включение этого источника в литературную и историческую генеалогию образа Воротынцевой вводит в круг прототипов А. К. Воронцову-Дашкову (см. примеч. 9, гл. XLV, ч. I), поскольку именно ей посвятил поэт данное стихотворение.

19Non, vraiment, vous êtes charmante!.. – Нет, вы действительно очаровательны!.. (фр.).

20De confiance — доверительно (фр.).

21«Love's labours lost» — «Бесплодные усилия любви», комедия Шекспира (1598); Розалинда – персонаж этой пьесы.

22На небе много звезд прелестных… – После этой измененной строки из «Евгения Онегина» (глава седьмая, строфа LII) следуют сочиненные героем стихи. У Пушкина: «У ночи много звезд прелестных…».

23…je n'aime pas се ton! – …я не люблю этот тон! (фр.).

24–24Et vous n êtes pas heureuse, vous savez? ~ je m'y connais. – И вы не счастливы, понимаете? ~ мне известно (фр.).

25Ah, notre cher comte! – А, наш дорогой граф! (фр.).

XLVI

1Coup de théâtre — неожиданное событие, театральный эффект (фр.).

2Laisser-aller — беззаботность, легкомысленное отношение (фр.).

3Компликация – фр. complication – осложнение, запутанность.

4Adorable comtesse — обожаемая графиня (фр.).

5Je le veux bien… – Я этого хочу… (фр.).

6…de fleurs d'ltalie… – …из итальянских цветов… (фр.).

7Un encens de coiffeur? – Лесть парикмахера? (фр.).

8Il est charmant ce jeune homme, n'est ce pas? Et tant d'esprit! – Он очарователен, этот молодой человек, не так ли? И настолько умен! (фр.).

9Tant que да! – Это много! (фр.).

10Elle ment! – Она лжет! (фр.).

11–11…c'est beaucoup – trois cents milles de dettes ~ si le comte ~ pour femme une fille qui n'a rien… – …это много – триста тысяч долгов ~ если граф ~ в жены девушку, у которой ничего нет… (фр.).

12…s'il а seulement des nerfs tant soit peu délicats!.. – если только у него хоть чуть-чуть тонкие нервы! (фр.).

13Chez moi! – У меня дома! (фр.).

14–14…je suis morte ~ pas plus de cœur qu'un marbre! – …я мертвая ~ бессердечней мрамора! (фр.).

15…се que jais sur le cœur… – …что у меня было на сердце… (фр.).

16…à mort. Je veux faire des bêtises… – …до смерти. Хочу делать глупости… (фр.).

17…il est si beau, ma chère! – …он так хорош, дорогая! (фр.).

18…к лорду Пальмерстону… – Генри Джон Темпл Пальмерстон (Palmerston; 1784–1865), граф – английский политический деятель.

19…«impressions poétiques»… – …«поэтические образы»… (фр.).

20…компрометтантной… – фр. Compromettant – компрометирующий.

21…«extérieur osseux et blême comme celui d'un fakir de l'Indei»… – …«костлявая и бледная внешность, как у того индийского факира»… (фр.).

22…dans toute se séduisante horreur! – …во всей своей ужасной обольстительности! (фр.).

23Oh, à propos de bottes! – О, ни с того, ни с сего! (букв.: кстати, о сапогах; фр.).

XLVII

1…Pétersbourgeoise et demoiselle du grand monde… – …Петербурженка и девушка большого света… (фр.).

2Présentez moi monsieur! – Представьте меня господину! (фр.).

3И Марио фальшивит… – Джованни Марио (Mario; наст. имя и фам. Джованни Маттео Де Кандиа, De Candia; 1810–1883) – итальянский певец (тенор).

4Mademoiselle, à vos ordres? – Сударыня, к вашим услугам? (фр.).

5…из «Жизни за царя»… – Опера М. И. Глинки (1836).

6Allegro, и начинайте с reprise… – Allegro — весело, живо (итал. музыкальный термин); reprise (фр.) – музыкальный термин, обозначающий повторение темы.

7…et des yeux comme ça! – …и глаза, как эти! (фр.).

8…fat et suffisant! – …фанфарон и самодовольный гордец! (фр.).

9Quel impertinent vous faites! – Слишком дерзки ваши поступки! (фр.).

XLVIII

1Et vous savez, comtesse, de ça beaucoup! – И знаете, графиня, этого много! (фр.).

2Très bien! – Очень хорошо! (фр.).

3…non, comtesse! – …нет, графиня! (фр.).

4Je m'entends en boaux yeux beaucoup plus qu'en musique… – Я понимаю в прекрасных глазах гораздо больше, чем в музыке (фр.).

5…«comme d'habitude»… – …«по привычке»… (фр.).

6…«confier toutes ses peines»… – …«поверить все свои огорчения»… (фр.).

7…le secret de la comédie… – …ни для кого не тайна… (букв.: секрет из комедии, фр.).

XLIX

1…жён премьеров… – фр. jeune premier – в театре амплуа первого любовника.

2L’illustre étranger — иностранная знаменитость (фр.).

3Un perroquet malade — больной попугай (фр.).

4Соте – фр. sauté – вид рагу, пригототвленного в соусе.

5…argenterie. – «Elle vient de Storr et Mortiner!»… – …серебряная посуда. – «Она от Сторра и Мортинера!» (фр.).

6Nappes damassées — камчатные скатерти (фр.).

7–7…«de la maison de l'Empegeur» ~ «comtes» ~ «toilette раmс» ~ «la comtesse Tatiana» ~ «non, cela n'était pas plus cossu chez les Deanmore!»… – …«Императорского дома» ~ «графов» ~ «нарядный туалет» ~ «графиня Татьяна» ~ «нет, у Динморов это не более богато!»… (фр.).

8…«bonne société»… – …«хорошего общества»… (фр.).

9…«en qualité de voisins»… – …«в качестве соседей»… (фр.).

10–10Et pauvre enfant ~ elle doit avoir une grosse épine à travers le cœur… – И бедное дитя ~ она должна иметь большую занозу в сердце… (фр.).

L

1«Marianne» — роман французского писателя Жюля Сандо (Sandeau; 1811–1883), близкого друга Ж. Санд.

LI

1…Ивана Васильевича Самарина, к примеру, в «Серафиме де-Лафайль»? – И. В. Самарин (1817–1885) – актер, драматург, педагог. «Серафима де Лафайль» — пьеса французских драматургов А. Буржуа и Г. Лемуаня.

2Haut de chausses — верхние штаны (фр.).

3…под панашем из белых марабу… – Панаш (фр. panache) – перья на шлеме, султан. Марабу — род птиц из семейства аистовых.

4Благоговею богомольно / Перед святыней красоты. – Неточно приведена первая строка из стихотворения Пушкина «Красавица» (1832); у Пушкина: «Благоговея богомольно».

5…изумрудных кабошонов… – фр. Cabochon – неограненный драгоценный камень.

6–6…«vrai ami» ~ «vous en aurez soin, n’est се pas?» – …«истинного друга» ~ «вы постараетесь, не так ли?» (фр.).

7Superbe — превосходный (фр.).

8Va superba! – Идет превосходно! (итал.).

9…из «Семирамиды». – Опера итальянского композитора Джоаккино Антонио Россини (Rossini; 1792–1868) «Семирамида» («Semiramide», 1823).

LII

1…«faire un petit bout de sieste»… – …«скрытно воспользоваться маленьким отдыхом»… (фр.).

2…cette vraie draperie du portail… – …эта настоящая драпировка портала <сцены>… (фр.).

LIII

1Traîne — трен, шлейф (фр.).

2…Fürstin Aglaia von Schastunof. – …княгиня Аглая Шастунова (нем.).

3Traîne de Cour — шлейф для Двора (фр.).

LIV

1Ta douleur est nôtre douleur à tous, Hamlet… – Твоя скорбь это наша скорбь обо всех, Гамлет… (фр.). Цитата из статьи Ж. Санд «Гамлет» («Hamlet», 1854).

2Мир иной, / Свободный, светлый, безграничный, /Как рай, лежит передо мной. – Цитата из стихотворения поэта Николая Михайловича Языкова (1803–1846) «Сомнение» (1826).

3C'est vôtre neveu? – Это ваш племянник? (фр.).

4…Мекриди и Кембл… – Уильям Чарлз Макриди (Macready; 1793–1873) – английский писатель и актер. Кембл — см. примеч. 3, гл. V, ч. I.

5Эмфаза – фр. emphase – напыщенность.

6Игноранты – фр. ignorant – невежественный, темный.

7«Très distinguée!» — «Очень изящна!» (фр.).

8«Le corsage trop plat, pas de jeu d'épaules!..» — «Корсаж слишком плоский, нет игры плеч!..» (фр.).

9…«sweet Ophelia»… – …«нежная Офелия»… (англ.); в выражении Шекспира: «sweets to the sweet» – «нежнейшие <цветы> – нежнейшей <девушке>».

10–10«Est се bien convenable се que dit là Lina ~ des déclarations d'amour?» — «Прилично ли то, что говорит тут Лина ~ признания в любви?» (фр.).

LV

1Пратикабль – фр. praticable – на театральном языке означает настоящий предмет в отличие от нарисованного на декорации.

2«La Dame de Monsorreau» — имеется в виду роман французского писателя Александра Дюма-отца (Dumas-père; 1802–1870), написанный в соавторстве с О. Маке и вышедший в 1846 г.

LVI

1Crescendo – увеличивая (итал.), музыкальный термин, означающий усиление звука.

LVII

1Est beaucoup plus beau – намного лучше (фр.).

2–2«Mais c'est tout à fait inconvenable ce rôle de Lina, une demoiselle qu'on a trompée ~ que va penser le jeune comte et puis cette princesse Dodo qui est si méchante!» — «Но все это становится неприличным, эта роль Лины, девушки, которую обманывают» ~ «что станет думать молодой граф и потом эта княгиня Додо, которая настолько зла!» (фр.).

3Splendid indeed! – Действительно блестяще! (англ.).

4–4…certainement ~ Une jeune personne comme il faut ~ comme dit се monsieur ~ et un homme bien né. – …конечно ~ порядочная девушка ~ как говорит этот господин ~ и благородного (фр.).

LVIII

1Albo dies notanda lapillo… – День, который должен быть отмечен белым камешком… (лат.), крылатое вражение у римлян, имевших обычай отмечать белым камнем счастливые дни и черным – несчастные.

2…перуджиниевская головка… – Женская головка, как изображал ее итальянский живописец эпохи Возрождения Пьетро Перуджино (Perugino; настоящее имя Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи (Vannucci), 1446–1524).

3Rachel — Рашель; настоящее имя – Элиза Рашель Феликс (Félix; 1821–1858) – французская актриса.

4On у goûte les émotions d'une véritable scène et… – Насладились эмоциями настоящей сцены и… (фр.).

5C'est qu'il s'y joue un véritable drame, mais vous n'en êtes par le héros, je suis bien fachée de vous le dire. – В том-то и дело, что там разыгрывается подлинная драма, но не вы в ней герой, я с огорчением говорю вам это (фр.).

6J'en serai le paladin, madame la comtesse! – Я буду рыцарем, графиня! (фр.).

7–7Ah, mon Dieu ~ un si affreux personnage? – Ах, Боже мой ~ столь ужасного персонажа? (фр.).

8Жантильничать — жеманничать; фр. gentil – миловидный, любезный.

9–9…cher comte, qu'en parlant du diable ~ que се prince Hamlet donne à la jeune personne dont ma fille joue le rôle? – …дорогой граф, что, говоря о дьяволе ~ что этот принц Гамлет дает юной девушке, роль которой играет моя дочь? (фр.).

10…et toutes sortes de bêtises semblables! – …и все прочие подобные глупости! (фр.).

11-11…cher comte ~ entre nous ~ Elle а sans cela le goût de la vin dévote. – …дорогой граф ~ между нами ~ Она и без того имеет вкус к благочестивой жизни (фр.).

12-12…je tiens beaucoup moi même à ma religion ~ comme on dit… – …я сама очень дорожу моей религией ~ как говорится (фр.).

13…vivons et laissons vivre… – …живем и даем жить <другим>… (фр.).

LIX

1Still better and worse. Ophelia. – Все лучше, и все хуже. Офелия (англ.); (акт 3, сцена 2; перевод М. Лозинского).

2…cela fera très bien à la Cour… – …эта будет очень хороша при Дворе… (фр.).

LX

1О ты, последняя любовь, / Ты и блаженство, и безнадежность. – Последние строки стихотворения Ф. И. Тютчева «Последняя любовь» (Между 1852 и началом 1854).

2Fleur d'orange — цветок апельсина (фр.); цветок померанцевого дерева, а также настой из него как лекарственное средство.

3Laurier cérise — лавровишневый (фр.).

4Un trouble-fête — помеха празднику (фр.).

5Toilette de soirée — вечернее платье (фр.).

6«Seule au monde» — «Одна в мире» (фр.). По данным BNF, книга с таким названием, относящаяся к концу XVII – первой половине XIX в., не обнаружена. Софи де Бавр (Bawr; 1773–1860) – французская писательница и композитор. Эмиль Сувестр (Souvestre; 1806–1854) – французский писатель.

LXI

1…une position dans le monde… – …положение в свете… (фр.).

2…«favori de la Cour», этот «neveu de son oncle»… – …«любимец Двора», «племянник своего дяди»… (фр.).

LXIII

1Au petit bonheur — что будет, то будет (фр.).

2N'est се pas qu'elle est fort bien ma fille? – Не правда ли, она очень хороша, моя дочь? (фр.).

3De la fille de la maison — дочери дома (фр.).

4Défroques — старое платье (фр).

5…aux grands sentiments. – …с высокими чувствами (фр.).

6Gentille — миловидная (фр.).

7Homme du métier — мастер своего дела, знаток (фр.).

LXIV

1Кончен пир, умолкли хоры, / Опорожнены амфоры, / На главах венки измяты. – Цитата из стихотворения Тютчева «Кончен пир, умолкли хоры…» (не позднее начала 1850) с пропущенными строками: «Опрокинуты корзины, / Не допиты в кубках вины».

LXV

1…«очарованным взорам»… – Ближайшим источником этого поэтизма является строфа, не вошедшая в печатную редакцию стихотворения А. К. Толстого «Клонит к лени полдень жгучий…» (лето – осень 1856); она входила в текст, посланный автором Маркевичу в составе цикла «Крымские очерки».

2…lui faire son petit bout de compliment… – …сделать свой маленький комплимент… (фр.).

Часть вторая

I

1…«ouvrir le bal ауес le jeune comte»… – …«открыть бал с молодым графом»… (фр.).

2£lle est bête comme chou cette grosse fermière… – Она глупа, как капуста, эта толстая фермерша… (фр.).

3…анес toutes ces créatures… – …со всеми этими созданьями… (фр.).

4Un vrai mariage — настоящий брак (фр.).

5-5…en certain lieu ~ l'eternel aide de camp à carrière ~ tous ces ignobles ambitieux d'antichambre ~ Il est véritablement Européen, lui… – …в известном кругу ~ постоянный адъютант в карьере ~ все эти честолюбивые ничтожества передних ~ Он истинный европеец, ему… (фр.).

6-6Et le jeune homme ~ amoureux fou… – И молодой человек ~ безумно влюблен… (фр.).

7Un vrai désespoir! – Подлинная скорбь! (фр.).

8…cet enthousiaste exagéré? – …этот надутый почитатель? (фр.).

9Eh bien, c'est tres beau de sa part… – Ну, это прекрасно с его стороны… (фр.).

10Ou beaucoup plus machiavelique encore… – Или еще более коварный… (фр.).

11Une valse de Gungl, n’est-ce pas? – Вальс Гунгля, не так ли? (фр.). Иозеф Гунгль (1809–1889) – немецкий композитор и дирижер.

12…donnez moi votre bras! – …дайте мне вашу руку! (фр.).

13–13Je ferai le tour du salon avec vôtre neveu ~ J'ai une peur mortelle que cette grosse dondon de princesse ~ Vite, vite, monsieur Goundourof… – Я пройдусь в зале с вашим племяником ~ Я смертельно боюсь, что эта толстуха княгиня ~ Скорее, скорее, господин Гундуров… (фр.).

14quelqu’un — кого-то (фр.).

15–15Ah, chère comtesse ~ vous revoilà! – Ах, дорогая графиня ~ вот вновь вы! (фр.).

16…j'espère? – …надеюсь? (фр.).

17…j'y tiens beaucoup, je vous prie de croire. – …мне это очень нравится, прошу поверить (фр.).

18-18Oh, si vous voulez monter un spectacle, chère comtesse ~ comme il est bon acteur! – О, если вы хотите устроить спектакль, дорогая графиня ~ какой он хороший актер! (фр.).

19-19Je quitte sous peu ce cher pays ~ Pour être aussi prince qu'il l'a été dans son rôle de Hamlet, il faut être né comme il l'est, et se sentir en plus très gentilhomme. – Я вскоре покину эту дорогую мне страну ~ Чтобы быть таким принцем, каким он был в своей роли Гамлета, нужно родиться таким, какой он есть, и к тому же ощущать себя в высшей степени джентльменом (фр.).

20Elle est colossalle, vous savez! – Она колоссальна, знаете ли! (фр.).

21…des politesses… – …учтивостей… (фр.).

22Ça, c'est un vrai ami! – Вот, это настоящий друг! (фр.).

II

1Vortànzer — распорядитель танцев (нем.).

2А moins qu'Ophelie ne la danse avec Hamlet, qui y a incontestablement droit aujourd 'hui… – Если только Офелия не танцует ее с Гамлетом, который несомненно имеет сегодня на это право… (фр.).

3…avec la demoiselle de la maison? – …с девицей этого дома? (фр.).

4La fille de Гисправник… – Дочь исправника… (фр.).

5–5…«le perroquet malade», – au fond ~ Faites lui cet honneur, – Lhonneur sera tout pour moi, princesse ~ Lauzun и Richelieu… – …«больной попугай», – в сущности ~ Сделайте ей эту честь, – Честь будет для меня, княжна ~ Лозен и Ришельё… (фр.). Антуан Номпар де Комон, герцог де Лозен (1622 или 1633–1723) – французский дворянин, офицер, любовник герцогини де Монпансье, двоюродной сестры Людовика XIV. Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришельё (1585–1642) – государственный деятель Франции, кардинал Римско-католической церкви.

6…«plus ne m'est rien, rien ne m'est plus» – …«ничто для меня более, и более ничто» (фр.) – девиз Валентины Висконти (Visconti, Валентины Миланской; 1366 или 1371–1408), жены герцога Людовика Орлеанского, младшего брата французского короля Карла VI Безумного. Разносторонне одаренная и образованная, она после изгнания и смерти мужа прервала связи с прежним окружением и закончила жизнь в уединении.

7Extra-tour — добавочный тур (фр.).

8-8Non, non, j'ai mon cavalier servant et j'y tiens ~ puisque vous n'en avez pas voulu, il paraît… – Нет, нет, у меня есть мой кавалер, и я держусь за него ~ так как вы не хотели, кажется… (фр.).

9-9Vôtre mère те doit une visite ~ les sympathies de mon âme sont toutes à vous… – Ваша мать должна мне визит ~ сочувствия моей души все обращены к вам… (фр.).

10…«non, mademoiselle, je ne danse pas»… – …«нет, сударыня, я не танцую»… (фр.).

11…que voulez vous, en province… – …что вы хотите, в провинции… (фр.).

12-12Si je vous prenais au mot pourtant ~ vous qui êtes si «paladin». – А если я поймала бы вас на слове, однако ~ вас, который настолько «рыцарь» (фр.).

13-13…belle-soeur Marie ~ aux indiscrets de la poste! – …золовке Мари ~ нескромному любопытству почты! (фр.).

14Tout се qui il у а de plus… – Все, что сверх того… (фр.).

15Grazie — благодарю (итал.).

16«Grand rond» — «большой круг» (фр.) – фигура мазурки.

III

1В глазах как на небе светло, / В душе ее темно, как в море. – Строки из стихотворения Лермонтова «К портрету» (1840).

2–2…«les dames de Pétersbourg ~ sont toujours très impertinentes avec les Moscovites ~ aimable avec tout le monde ~ dans les journaux de Paris ~ aimable ~ malgré tout ~ c'est la meilleure manière de se faire des amis». «Témoin monsieur Зяблин» —…«дамы из Петербурга ~ очень дерзки с москвичами ~ любезна со всеми в свете ~ в парижских газетах ~ любезная ~ вопреки всему ~ это лучший способ сделаться друзьями». «Свидетель господин Зяблин» (фр.).

3Déja, chère comtesse! Vous ne vous êtes pas laissé tenter? – Уже, дорогая графиня! Вы не дали себя соблазнить! (фр.).

4…un grand blond. – …высокий блондин (фр.).

5–5Un charmant jeune homme ~ c'est si dommage qu'il n'ait rien! – Очаровательный молодой человек ~ жаль, что у него ничего нет! (фр.).

6Et puis le comte son chef l'aime beaucoup! – И потом граф, его начальник, очень его любит! (фр.).

7Et Lina? – А Лина? (фр.).

8Comment, pas avec le… – Как, не с… (фр.).

9Non, c'est que je croyais qu'elle était engagée d'avance!.. – Нет, я думала, что она приглашена заранее!.. (фр.).

10…admirer leurs filles. – …полюбоваться на своих дочерей (фр.).

11Si nous allions vraiment, princesse? – В самом деле, пойдем, княгиня? (фр.).

12Et maintenant, monsieur Serge, filons! – А теперь, господин Серж, убираемся! (фр.).

13…ces deux mamans… – …эти две мамаши… (фр.).

14…одна на тощую, другая на толстую корову фараонова сна… – По библейскому рассказу, египетский фараон видел во сне семь коров тучных и семь коров тощих, и последние съели первых (Быт. 41: 1–4).

15…comme deux poules vont aux champs… Ah, tenez, rien de plus bête que le monde! – …будто две курицы идут по полям… Ах, признайте, нет ничего глупее, чем свет! (фр.).

16On dirait un enlèvement… – Можно подумать, это похищение (фр.).

17…les deux mamans, je suppose, cuvent leur désappointement jusqu'à ce moment… – …обе мамаши, полагаю, утешились в их разочаровании к этому моменту… (фр.).

18Bien joué, n’est-ce pas? – Хорошо сыграно, не так ли? (фр.).

19–19…une véritable amie. ~ courage et Ьоп espoir… – …настоящим другом ~ смелость и добрая надежда… (фр.).

20А bientôt! – До скорого свидания! (фр.).

21Une poésie — поэзия (фр.).

22…que c'est quelqu’un… – …что это некто… (фр.).

23–23Les Гундуров ~ c'est un vrai gentilhomme. – Гундуровы как род ~ это подлинно благородный человек (фр.).

24…à се jésuite d'… —…этому проныре… (фр.).

IV

1Ех abrupto — сразу, без перехода (лат.).

2…un vrai désespoir… – …настоящее отчаяние, скорбь… (фр.).

3Naissance — происхождение (фр.).

4–4…«mésalliance» ~ un personnage… – …«неравный брак» ~ персонаж… (фр.).

V

1…«si amusant»… – …«настолько забавен»… (фр.).

2Nos mamans! – Наши матери! (фр.).

3…sept et le va… – …семь и ставку… (фр.). Термин карточной игры.

4…en puissance de maman… – …под властью матери… (фр.).

5Poétique Ophelie — поэтическая Офелия (фр.).

6…nudités… – …нагими фигурами… (фр.).

7Et mon mal de dos qui recommence… – А моя боль в спине снова началась… (фр.).

8–8…sans doute ~ Dlga а beaucoup d'esprit dans son genre: – mais vous êtes habitué aux conversations du grand monde de la capitale… – …несомненно ~ у Ольги много ума в своем роде – но вы привыкли к столичным великосветским беседам… (фр.).

9Vbus avez autant d'indulgence que d'esprit, mon cher comte! – У вас столько же снисходительности, сколько и ума, дорогой граф! (фр.).

10Qualités – качество, свойство (фр.); условное имя, которое присваивают себе танцующие для выбора в партнеры.

VI

1Пермете дангаже пур калите! – фр. Permettez d’engager pour qualité! – Позвольте пригласить в качестве!

2Ignorance! – Незнание! (фр.).

3Connaissance! – Знание! (фр.).

4Position sociale — общественное положение (фр.).

5«Joure de Dieu, quel morceau de roi!» — «Клянусь Богом, какая красотка!» (фр.).

6…tout à fait impossible! – …совсем невозможен! (фр.).

7…sans indiscrétion… – …без нескромности… (фр.).

8Querelle d'amoureux — ссора влюбленных (фр.).

9…pour les secrets!.. —…для секретов! (фр.).

10Quelle horreur! – Какой ужас! (фр.).

11…Madame Malibran… Се n'est déja pas si mal! – …Госпожа Малибран… Это не так уж плохо! (фр.). Мария Фелисита Малибран (1808–1836) – артистка оперы, по происхождению испанка.

12Je vous prie — прошу вас (фр.).

13…de l'historie ancienne… – …относится к давней истории… (фр.).

14…магнифиценцией… – …великолепием… (фр. magnificence).

15Аппланировать — здесь: приуготовить (фр. applaner).

16…en robe de Cour… – …в придворном платье… (фр.).

VII

1Messieurs, grande promenade avec vos dames! – Господа, большой проход с вашими дамами! (фр.).

2…mille pardons!.. —…тысяча извинений!.. (фр.).

VIII

I-1Et nous nous mettrons là, en famille ~ vous serez entre ma fille et moi. – А мы поместимся там, по-семейному ~ вы будете между моей дочерью и мной (ФР.).

2«je lui fais l'effet d'un cloporte»… – …«у меня от него ощущение, как от мокрицы»… (фр.).

3Comment, vous nous quittez, mon cher comte? – Как, вы нас покидаете, дорогой граф? (фр.).

4Mais се n'est pas du tout ce que j'ai cru comprendre dans notre conversation d'hier? – Но это совсем не то, что, я полагала, заключено в нашем вчерашнем разговоре? (фр.).

5…à Sa Majesté l'Empereur… – …Его Императорскому Величеству… (фр.).

6–6La comtesse votre mère! ~ très catégoriquement… – Графиня, ваша мать! ~ очень категорично… (фр.).

7Lina 1'а degoûté аvес ses grands airs… – Лина оттолкнула его своими высокомерными манерами… (фр.).

8…les vraises raisons… – …истинные причины… (фр.).

9..^mpagna di Roma… – …римская кампания… (итал.); вероятно, имеются в виду события, связанные с провозглашением так называемой «Римской республики» в Папской области в ходе революции 1848–1849 гг., руководящую роль в которых играли Дж. Мадзини и Дж. Гарибальди.

10«Je lui expliquerai tout demain!» — «Я ему все объясню завтра!» (фр.).

II-11«…je le veux bien ~ et ачес la comtesse sa mère!» — «…я этого очень хочу ~ и с графиней, своей матерью!» (фр.).

IX

1-1Messieurs les hommes, à' l'anglaise ~ et boire du champagne… – Господа мужчины, по-английски ~ и пить шампанское… (фр.).

2-2Je ne sais pas се que c'est ~ adressez vous à' Vittorio. – Я не знаю, что это ~ обращайтесь к Витторио (фр.).

3-3Et vous, ma poétique enfant ~ n'est-ce pas? – А вы, мое поэтическое дитя ~ не так ли? (фр.).

4Mais renvoyez la donc, princesse… – Но отошлите же ее, княгиня… (фр.).

5C'est vrai, vous êtes très pâle, Lina… – Правда, вы очень бледны, Лина… (фр.).

6–6Affreusement pâle! ~ faire des façons… – Ужасно бледна ~ церемониться… (фр.).

7Lina dear — Лина дорогая (англ.).

8…et je descends! – …и я спускаюсь! (фр.).

9–9Bon soir, prinee Hamlet ~ un léger… – Доброго вечера, принц Гамлет ~ легкий… (фр.).

10Good night, Lina dear! – Доброй ночи, дорогая Лина! (англ.).

11…de se donner une petit pointe… – …произнести остроумное словцо… (фр.).

X

1…ad usum suum… – …для собственного употребления… (лат.).

2Un рагvenu — выскочка (фр.).

3C'est une nécessité historique. – Это историческая необходимость (фр.).

4…vous êtes orfèvre, о monsieur Josse! – …вы ювелир, о господин Жосс! (фр.). Слова Сганареля в комедии Мольера «l’Amour médecin» («Любовь-целительница»; действие 1, явление 1). Они стали крылатым выражением, обращенным к людям, дающим своекорыстные советы.

5…стихотворение К. К. Павловой… – Каролина Карловна Павлова (1807–1893) – поэтесса, переводчица, прозаик. Маркевич допускает анахронизм: стихотворение «Разговор в Кремле» было написано в 1854 г., а действие романа отнесено к 1850 г.

6…de la chair à canon… – …пушечное мясо… (фр.).

7Parlez donc pour vous! – Говорите это о себе! (фр.).

8Les Robespierres — Робеспьеры (фр.). Максимильен Мари Изидор Робеспьер (1758–1794) – один из деятелей Великой французской революции.

9Известное воззрение К. Аксакова на Грозного. – Константин Сергеевич Аксаков (1817–1860) – публицист, критик, филолог, поэт, историк, один из идеологов славянофильства; брат И. С. Аксакова.

10…plus civilisés… – …более просвещенными… (фр.).

11«Любимцы гвардии, гвардейцы, гвардионцы»… – Неточная цитата из реплики Скалозуба в комедии «Горе от ума» (действие 2, явление 6); у Грибоедова: «К любимцам, к гвардии, к гвардейским, к гвардионцам».

12…актера Ольгина… – Григорий Степанович Ольгин (ок. 1820–1867) – актер московских театров.

13…zu Haus… – …домой… (нем. неточн.).

XI

1-1А la campagne! ~ il n'y а que les Russes capables de ça! – В деревне! ~ Оказывается, русские способны на такое! (фр.).

2-2Seize mille francs! ~ c'est effrayant! – Шестнадцать тысяч франков! ~ это ужасно! (фр.).

3Tout est cher dans ce pays… – Все очень дорого в этой стране… (фр.).

4…«mauvais caractère»… – …«дурной характер»… (фр.).

5…«lui expliquer tout cela»… – …«объяснить ему все это»… (фр.).

6–6…«jeune comte, un si beau parti» ~ «Il faut aller au fond des choses»… – …«молодой граф, столь прекрасная партия» ~ «нужно разобраться в сути дела»… (фр.).

7C'est une fine mouche… – Это отличная шпионка… (фр.).

8–8…je vous prie ~ Vous avez peut-être quelque maladie contagieuse!.. —…прошу вас ~ У вас, может быть, какая-нибудь заразная болезнь!.. (фр.).

9Mon Dieu, mais pourquoi? – Боже мой, но почему? (фр.).

10Vous nous quittez! – Вы нас покидаете! (фр.).

11–11…ce que vous entendez par là, ma chère ~ j'ai toujours été très ро^ ~ et deux fois l'un de très beaux cadeaux toujours… – …что вы имеете в виду, моя дорогая ~ я всегда была очень вежлива ~ и дважды по очень красивому подарку всегда… (фр.).

12…et que vous pouvez faire fi de mes cadeaux? – …и что вы можете презрительно отнестись к моим подаркам? (фр.).

13Vous voulez entrer au couvent? – Вы хотите уйти в монастырь? (фр.).

14–14C'est encore ce Hamlet, je suis sûre ~ d'un рersonnage ~ des conseils très bêtes qu'il donne ~ quoique la pièce soit de Shakespeare ~ une bêtise comme cela!.. – Это еще и этот Гамлет, я уверена ~ персонажа ~ очень глупых советов, которые он дает ~ хотя бы даже пьеса Шекспира ~ подобную глупость!.. (фр.).

15«…elle est amoureuse de ce monsieur Goundourof». – «…она влюблена в этого господина Гундурова» (фр.).

16–16Mais aussi, ma chère ~ Il faut être raisonnable! ~ Mais songez donc ~ et puis malheureusement… – Но потом, моя дорогая ~ Нужно быть рассудительной! ~ Но подумайте же ~ и затем, к несчастью… (фр.).

17Les sentiments sont permis à tout le monde… – Чувства позволительны во всем мире… (фр.).

18–18Lamour lui а complètemment tourné la cervelle! ~ Mais quelle indélicatesse! ~ et tout le reste… ~ et une dormeuse et une étourdie ~ ce gros comte… – Любовь к нему окончательно свернула ей голову! ~ Но какая неделикатность! ~ и все остальное ~ и соня и ветрена ~ этот толстый граф… (фр.).

19«Il n'est pas encore là» – «Он еще не там» (фр.).

20Entrez, entrez! – Входите, входите! (фр.).

XII

1V)us venez prendre le thé avec moi, n'est-ce pas? – Вы выпьете со мной чаю, не так ли? (фр.).

2J'espère que vous allez bien? – Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? (фр.).

3–3Mais asseyez vous donc, chère madame ~ les dames et les messieurs, ~ N'est-ce pas que се la a bien réussi hier?.. Le messieurs ont fait une жженка après souper… ~ Le bal a été vraiment charmant. ~ Quelle femme charmante, n'est-ce pas? – Но садитесь же, дорогая ~ дамы и господа ~ Не правда ли, это хорошо удалось вчера? ~ Господа сделали жженку после ужина… ~ Бал был действительно очаровательный ~ Какая прелестная женщина, не так ли? (фр.).

4«La bonne femme a décidément oublié son français» — «Добрая женщина совсем забыла французский» (фр.).

5C'est donc bien sérieux? – Это, значит, весьма серьезно? (фр.).

6Eh bien, chère madame? – Ну, что же, дорогая? (фр.).

7-7«Ah, mon Dieu, c'est pour ce sot amour de ~ sans doute!» — «Ах, Боже мой, это из-за той дурацкой любви ~ несомненно!» (фр.).

8-8Ma fille? ~ Mais non ~ ma demoiselle de compagnie… – Моя дочь? ~ Но нет ~ моей компаньонке (фр.).

9-9Vous ne savez pas? ~ cette pauvre ~ qu'elle me quitte ~ faire cette bêtise ~ le prince Hamlet ~ c'etait monsieur Serge qui jouait le rôle?.. – Вы не знаете? ~ эта бедная ~ что она меня покидает ~ делать эту глупость ~ принц Гамлет ~ это господин Серж, который играл эту роль? (фр.).

10-10Ah mon Dieu, je sais bien, ~ et puis elle n'a pas le sou, la malheureuse. – Ах, Боже мой, я хорошо знаю ~ и потом у нее нет ни су, к несчастью (фр.).

11Votre neveu? Il aime Lina, ma fille! – Ваш племянник? Он любит Лину, мою дочь! (фр.).

12-12Madame Pereverzine ~ j'ai été toujours si polie envers vous ~ pour que vous m'offensiez comme cela? – Госпожа Переверзина ~ я всегда была так вежлива с вами ~ за что вы оскорбляете меня этим? (фр.).

13-13…une princesse Schastounof ~ deux millions de francs ~ peut faire un parti plus beau… – …княжна Шастунова ~ два миллиона франков ~ может сделать гораздо лучшую партию… (фр.).

14-14Permettez, chère madame Pereverzine ~ ma fille и monsieur ~ Elle est titrée et lui est un simple ~ Et puis ~ position dans le monde…~ chére madame ~ la princesse Lina ~ Frau Professorin, comme en dit en Allemagne!.. – Позвольте, дорогая госпожа Переверзина ~ моя дочь и господин ~ Она титулованная, а он простой ~ И потом ~ положения в свете ~ дорогая госпожа ~ княжна Лина ~ профессорша, как говорят в Германии! (фр.).

15Lina se sent trop bien née pour descendre à une mésalliance!.. – Лина слишком чувствует свое благородное происхождение, чтобы опуститься до неравного брака! (фр.).

16–16Mais c'est affreux ~ Je n'aurais jamais crû cela de vous, madame Pereverzine ~ il s'est imaginé ~ qu'il pouvait prétendre à sa main… ~ de l'inexpérience et de la trop grande bonté de ma pauvre enfant… – Но это ужасно ~ Я никогда бы не предполагала этого от вас, госпожа Переверзина! ~ он вообразил себе ~ что он может претендовать на ее руку ~ неопытностью и слишком большой добротой моего бедного ребенка… (фр.).

17-17…«аveс feue l'impératrice mère» ~ «d'une scène affreuse аveс Larion» —…«с покойной императрицей матерью» ~ «ужасной сцены с Ларионом» (фр.).

18-18Mais ma chère madame Pereverzine, pourquoi est ce que vous vous fâchez? ~ Je vous respecte beaucoup tous les deux ~ en vue?.. – Но моя дорогая госпожа Переверзина, почему это вы сердитесь? ~ Я очень уважаю вас обоих ~ в виду? (фр.).

19…ma fille vous dit tout et à moi rien! – …моя дочь сказала вам все, а мне ничего! (фр.).

XIV

1But who, alas, can love and then be wise? – Но кто, увы, может любить и потом быть мудрым? (англ.). Цитата из поэмы Байрона «Don Juan» («Дон Жуан»; 1818–1823).

2…«ein ew’ges Lebewohl»… – ewige Lebewohl —…«вечное прости»… (нем.), слова из реплики Фердинанда в «мещанской трагедии» Шиллера «Kabale und Liebe» («Коварство и любовь», 1784; действие 5, явление 7).

3…сцена прощанья Марии Стюарт… – Сцена из трагедии Шиллера «Maria Stewart» («Мария Стюарт», 1801; действие 5, явление 6).

XV

1Alles Edle ist von stiller Natur und scheint zu schlafen, bis es durch Widerspruch herausgefordert ist. – Все благородное само по себе является молчаливой природой и, кажется, спит, пока оно не будет разбужено и оспорено противоречием (нем.). Слова Гете, сказанные И. П. Эккерману и записанные им 1 апреля 1827 г.

2Monsieur Knox, laissez le, je vous prie! – Господин Нокс, оставьте его, прошу вас! (фр.).

3…finissez, Basile, ne criez pas!.. —…перестань, Базиль, не кричи!.. (фр.).

4Asseyez vous! – Садитесь! (фр.).

5-5Même votre jeune frère ~ l'inconvenance… – Сам ваш младший брат ~ неприличие… (фр.).

6-6…pour monsieur son neveu ~ J'en аi été si saisie… – …для своего племянника ~ я настолько поражена… (фр.).

7C'est donc vrai? – Это правда? (фр.).

8–8Çoi, c'est un ami, un vrai ~ je ne lui cache rien. – Ну и что, это друг, настоящий ~ я ничего от него не скрываю (фр.).

9-9Mais vous êtes folle, complètement folle! ~ Si vous avez oublié ce que vous devez à votre nom ~ votre mère qui vous a mis au monde ~ vous m'arrivez avec се galopin de professeur manqué! – Но вы сумасшедшая, совершенно сумасшедшая! ~ если вы забыли, к чему обязывает вас ваше имя ~ ваша мать, которая поставила вас в свете ~ вы являетесь ко мне с этим мальчишкой несостоятельным профессором! (фр.).

10-10…une républicaine ~ que vous avez les goûts qui conviennent à une demoislle de votre rang, ~ mademoiselle la princesse ~ Je vous offre се jeune comte qui a tout pour lui ~ un des plus brillants cavaliers et des plus en vue de Pétersbourg ~ premier favori ~ intime à la Cour ~ bientôt général ~ un jour ~ la comtesse sa mère а Rome… Cette princesse Dodo qui est si mechante ~ trois cent mille de dettes ~ elle ment ~ l'attraper ~ une fille évарогéе et qui n'a pas le sou… ~ une princesse Schastounof ~ jeune homme distingué ~ un petit monsieur de rien, sans position ~ j'en suis sûre, un sans-culotte ~ madame sa tante ~ qu'il descend du même roi Rurik… – …республиканка ~ что вы имеете вкусы, которые подобают девушке вашего положения ~ княжна ~ Я предложила вам этого молодого графа, у которого есть все ~ один из самых блестящих кавалеров и из наиболее видных в Петербурге ~ первый любимец ~ близок ко Двору ~ скоро генерал ~ на днях ~ графиня его мать в Риме… Эта княгиня Додо, которая настолько злобна ~ триста тысяч долгов ~ она лжет ~ поймать его ~ ветреной девицы, у которой нет и су ~ княжна Шастунова ~ изысканному молодому человеку ~ мелкого ничтожного господина, без положения ~ я уверена, санкюлот ~ его тетка ~ что он тоже происходит от короля Рюрика… (фр.).

11-11…contre son gré! ~ de me rendre malheureuse! ~ qui m'a rendu malheureuse pendant quinze ans de ma vie… ~ j'avais cette betise d'être amou-reuse de lui ~ et après ~ de la misère ~ se ruiner ~ après notre mariage ~ lady Blackdale à Londres… ~ dans le monde ~ pour epouser son ténor ~ une actrice française qui avait de fausses dents ~ et puis la marquise Ruffo, une italienne, et puis… – …против ее воли ~ сделать меня несчастной! ~ чтобы ко мне вернулось несчастье тех пятнадцати лет моей жизни ~ я имела глупость быть влюбленной в него ~ и после ~ от нищеты ~ разориться ~ после нашей свадьбы ~ леди Блэкдейл в Лондоне… ~ в обществе ~ чтобы выйти замуж за своего тенора ~ французскую актрису, у которой были фальшивые зубы ~ а потом маркиза Руффо, итальянка, а потом… (фр.).

12-12…fraîche et bien portante… et de l'imagination… J'avais besoin d'amour!.. ~ il me dédaignait ~ et d'autres horreurs comme cela… ~ huit millions en assignats, de fortune… Bien de fois il m'a mis dans un tel désespoir ~ à Sa Majesté l'Empereur – j'en ai encore les brouillons, – pour me plaindre de son aversion pour sa femme légitime ~ par noblesse de eœur ~ pendant quinze ans de sa vie!.. Il m'est revenu quand il ne valait plus rien ~ épuisé ~ le soignant… – …свежая и здоровая… и мечтательна… Мне нужна была любовь!.. ~ он меня презирал ~ и другие ужасы вроде этого… ~ восемь миллионов ассигнациями, богатство… Много раз он ставил меня в такое отчаянное положение ~ Ее Императорскому Величеству – у меня еще были черновые бумаги, – чтобы меня пожалеть за его отвращение к его законной жене ~ по благородству сердца ~ в течение пятнадцати лет жизни!.. Он ко мне вернулся, когда он более ничего собой не представлял ~ истощенный ~ заботилась о нем… (фр.).

13-13…il s'est repenti, pauvre Michel, que le bon Dieu ait son âme!.. ~ comme un vrai pénitent… ~ sa fille bien-aimée ~ il на jamais aimé Basile ~ expier ses torts envers… envers… moi? – …он так каялся, бедный Мишель, что благой Бог принял его душу! ~ как настоящий кающийся… ~ его самая любимая дочь ~ он никогда не любил Базиля ~ искупить эти вины пере-до… передо… мной? (фр.).

14-14Parceque je ne vous ai jamais rien demandé ~ quand il s’agit de votre bonheur ~ votr mère qui vous a mis au monde ~ comme fille de la maison… ~ de се pauvre Michel… – Потому что я никогда вас ни о чем не просила ~ когда дело идет о вашем счастье ~ ваша мать, которая поставила вас в свете ~ как дочь дома… ~ бедного Мишеля… (фр.).

15-15…monsieur de rien du tout!.. ~ cela sera un vrai prince lui!.. – …господин совершенно без ничего! ~ это будет настоящий князь… (фр.).

16…нептуновского «Ouos ego!» — «Я вас!» (лат.). Морской бог Нептун в «Энеиде» Вергилия этим грозным восклицанием утихомиривал разбушевавшиеся волны.

17…et présider à ma place. – …и занять мое место (фр.).

XVI

1Pardon, mademoiselle, puis-je vous demander si madame la princesse votre mere est visible? J'allais chez elle. – Простите, сударыня, могу я вас спросить, принимает ли княгиня, ваша мать? Я шел к ней (фр.).

2Le mot est ambitieux — честолюбивое слово (фр.).

3…en cabochon… – …неограненным камнем… (фр.).

4…de deux sexes différents… – …двух разных полов… (фр.).

5…L réalité des choses… – …реальное положение… (фр.).

6…que je vous fais l'effet d'un objet repoussant… – …что я произвожу впечатление отталкивающего предмета… (фр.).

7«…est décidement trop rebelle à l'expression des choses délicates» — «…решительно слишком противящийся выражению утонченных вещей» (фр.).

8…Лучии ди Ламмермур… – Речь идет об опере итальянского композитора Гаэтано Доницетти (Donizetti; 1797–1848) «Lucia di Lammermur» (1835), созданной по мотивам романа В. Скотта «Ламмермурская невеста».

XVII

1…«l'insupportable tyrannie de son grand air»… – …«невыносимой тиранией его манеру»… (фр.).

2…et volontaire, comme l'etait feu votre frère Michel, qui m'a rendu malheureuse pendant quinze ans de ma vie!.. – …и своевольна, каким был ваш покойный брат Мишель, который сделал меня несчастной в течение пятнадцати лет моей жизни!.. (фр.).

3…j'ai rendu Michel malheureux? – …я сделала Мишеля несчастным? (фр.).

4-4Mais се n'est qu'un caprice de sa part, Larion. ~ се charmant jeune homme qui a tout pour lui? – Но разве это не каприз с ее стороны, Ларион? ~ этого очаровательного молодого человека, у которого есть все? (фр.).

5-5…се petit monsieur de rien du tout ~ qui n'a aucune position dans le monde ~ faire une mésalliance comme cela, Larion? – …этого мелкого господина совершенно без ничего ~ у которого нет никакого положения в свете ~ вступить в неравный брак, как этот, Ларион? (фр.).

6Elle ne doit pas l'aimer, Larion! – Она не должна его любить, Ларион! (фр.).

7-7…des impertinences… Je suis veuve ~ je puis me remarier à monsieur Ziablien et avoir d'autres enfants ~ parceque je ne veux pas changer de nom… ~ est un vrai ami ~ parce qu'il aime U чай comme moi ~ il n'y а pas du tout се que vous croyez ~ amoureux fou de votre nièce… – …дерзости… Я вдова ~ я могу выйти замуж за господина Зяблина и иметь других детей ~ потому что я не хочу менять имя… ~ истинный друг ~ потому что он любит чай со мной ~ нет того, о чем вы думаете ~ безумно влюблены в вашу племянницу… (фр.).

8-8Au nom du ciel, Larion ~ de désobligeant… – Во имя неба, Ларион ~ оскорбительного… (фр.).

9-9Vous aimez beaucoup Lina ~ il n'y а pas de mal ~ ils font toujours du sentiment… – Вы очень любите Лину ~ в этом нет дурного ~ они всегда испытывают чувство (фр.).

10-10Vous savez ~ nôtre second spestacle… – Вы знаете ~ наш второй спектакль… (фр.).

XIX

1Lina et mon cher beau-frère ont décide de me faire mourir de chagrin!.. – Лина и мой дорогой деверь решили уморить меня огорчением!.. (фр.).

2–2…«désobéissance» ~ «infidélités» ~ «cette folle de…» ~ «il у avait un moment»… – …«непослушание» ~ «неверности» ~ «этой сумасшедшей» ~ «был момент»… (фр.).

3–3…en toutes lettres ~ épouse le jeun comte ~ à moi, sa mère, qui l'a mis au monde!.. —…откровенно ~ выходила замуж за молодого графа ~ мне, ее матери, которая поставила ее в свете!.. (фр.).

4…il l'exige, ma chère! – …он требует, дорогая! (фр.).

5…c'est moi qui le lui ai dit… – …это я ему сказала… (фр.).

6-6Mon Dieu, Olga, comme tu es drôle ~ je t'ai juré ~ un moment qu'il allait me battre… – Боже мой, Ольга, какая ты странная ~ я тебе клялась ~ в один момент он собрался меня побить… (фр.).

7-7…«une histoire affreuse» ~ «jusqu'a Pétersbourg» ~ «qui n'est plus en faveur, mais qui a toujours une grande position dans le monde» ~ «une lettre confidentielle à Sa Majesté l'Empereur»… – …«ужасная история» ~ «до Петербурга» ~ «который больше не в милости, но у которого остается высокое положение в свете» ~ «конфиденциальное письмо Ее Императорскому Величеству»… (фр.).

8-8…mais tu es tout à fait folle!.. ~ dévoiler des secrets de famille – c'est un crime, Olga! – …но ты совершенно сумасшедшая!.. ~ раскрывать семейные тайны – это преступление, Ольга! (фр.).

9…de jeune personne comme il faut? – …благопристойной молодой особы? (фр.).

10-10…au contraire ~ une fille d'esprit et aimable… ~ et qu'on ne peut pas te renvoyer aujourd'hui… – …напротив ~ девушка умная и любезная… ~ и невозможно тебе отсрочить сегодня… (фр.).

11-11Mais c'est impossible, Olga, tout à fait impossible! ~ et puis Larion ~ une pauvre fille ~ pour la toilette et le reste ~ j’irai jusqu'a mille roubles, ma chère ~ d'éviter le scandale?.. – Но это невозможно, Ольга, совершенно невозможно! ~ и потом Ларион ~ бедная девушка ~ из туалетов и остального ~ я дам пока тысячу рублей, дорогая ~ избежать скандала?.. (фр.).

12-12…«une autre ~ comme position»… – …«другая ~ по положению»… (фр.).

13-13…«insolence ~ remettre cette donzelle à sa place»… – …«наглости ~ эту бесстыдницу на ее место»… (фр.).

14-14Mais, Olga, ma chère ~ si je t'ecoute!.. – Но, Ольга, дорогая ~ если я тебя послушаю!.. (фр.).

15-15C'est vrai ~ le repos me fera du bien… Mais, Olga, ma chère ~ Le jeune comte, par exemple… – Это правда ~ отдых будет мне полезен… Но, Ольга, дорогая ~ Молодого графа, например… (фр.).

16-16Olga, ma chère ~ il doit t'être arrivé quelque chose de très heureux ~ avec tant d'assurance? – Ольга, дорогая ~ должно быть, у тебя произошло что-то очень счастливое ~ с такой уверенностью? (фр.).

XX

1…un petit coin de paradis terrestre… – …уголок земного рая… (фр.).

XXI

1Как будто чует жизнь двойную, /И ей обвеяна она… – Строки из стихотворения А. А. Фета «Заря прощается с землею…» (1858).

2…mon capitaine? – …мой капитан? (фр.).

3–3Спалив бригантину султана ~ Как с лучшим подарком приплыл. – Строки из последнего куплета романса «Не слышно на палубах песен…», написанного композитором, скрипачом, пианистом Александром Львовичем Гурилевым (1803–1858) на слова стихотворения Н. Ф. Щербины «После битвы» (1843).

XXII

1Quibuscumque vis… – Известная римская политическая и юридическая формула: quibuscumque viis – какими бы то ни было путями (лат.); встречается во многих текстах, в частности в сочинении римского историка Тита Ливия (Livius; 59 до н. э. – 17) «Ad urbe condita libri».

2–2…«expliquer» ~ «explication»… – …«объяснить» ~ «объяснение»… (фр.).

XXV

1…for better and worse… – …для лучшего и худшего… (англ.).

2Échafaudage — леса для постройки (фр.).

3«Чтобы гусей не раздразнить» — измененная цитата из басни И. А. Крылова «Гуси» (1811); у Крылова: «Да чтоб гусей не раздразнить».

XXVI

1Les myrtes sont flétris, les roses mortes. – Мирты увяли, розы мертвы (фр.). Строка из стихотворения Гюстава Надо (Nadaud; 1820–1893) «Les myrtes sont flétris…» (1872).

2На небо взглянул я, и тучи /Увидел я черные там. – Первые строки из перевода поэта, прозаика, драматурга, переводчика Алексея Николаевича Плещеева (1825–1893) стихотворения французского поэта Анжа Анри Блаза «Je regardais le ciel…».

XXVII

1В нежном взоре скорбь разлуки / И следы недавних слез. – Неточная цитата из баллады В. А. Жуковского «Ахилл» (1812–1814); у Жуковского: «И следы минувших слез».

2…Бахом и Марчелло… – Иоганн Себастьян Бах (Bach; 1685–1750) – немецкий композитор, органист. Бенедетто Марчелло (Marcello; 1686–1739) – итальянский композитор, поэт, музыкальный писатель, политический деятель.

3…«bâton de vieillesse»… – …«подпора старости»… (фр.).

4«Il est vraiment charmant, се monsieur Ашанин!» — «Он действительно очарователен, этот господин Ашанин!» (фр.).

5…«се bète d'amour de ma fille pour un monsieur de rien du tout». – …«эта глупость любви моей дочери к господину, совершенно без ничего» (фр.).

6–6Pourquoi donc? ~ que le dîner sera mauvais… – Почему же? ~ что обед будет плохой… (фр.).

7…покойный Лукулл. – Имеется в виду римский военный и государственный деятель Луций Лициний Лукулл (Lucullus; ок. 117—ок. 56 до н. э.), прославившийся своими победами, широкой образованностью, покровительством ученым и художникам, огромным богатством и щедростью, благодаря чему его пышные пиры вошли в поговорку («Лукуллов пир»).

8-8Ah, oui, Lucullus, се géneral de Rome qui avait un si bon cuisinier ~ Il а toujours le mot pour rire! ~ manger un bon dîner? – Ах да, это римский генерал, у которого был такой хороший повар ~ У него всегда смешное словечко! ~ съесть хороший обед? (фр.).

9-9…quelque affaire de femme?.. ~ je suis sûre ~ amoureux d'elle?.. – …какое- нибудь дело, касающееся женщины?.. ~ я уверена ~ влюблены в нее?.. (фр.).

10C'est une jolie fille, et de l'esprit, mais très impertinente, n’est-ce pas? – Это милая девушка, и умна, но весьма дерзкая, не так ли? (фр.).

11Il se trouve… – Получается так… (фр.).

12Vous avez voulu voir Lina? – Вы хотели видеть Лину? (фр.).

XXIX

1«Ямщики, или как гуляет староста Семен Иванович» — «русский народный водевиль в одном действии» (1845) актера и драматурга Петра Григорьевича Григорьева (Григорьева-2-го; 1807–1854).

2…fine seule… – …совсем одна… (фр.).

3…est-ce que je sais? – …я знаю? (фр.).

4Saleté — грязь, гадость (фр.).

XXX

1Es denkt der Mensch die freie Tat zu tun, – Umsonst! – Слова из реплики Бутлера в трагедии Шиллера «Wallensteins Tod» («Смерть Валленштейна», 1799, действие 4, явление 8). В переводе К. К. Павловой: «Мнит человек, что волен он в поступке! О нет!» (нем.).

2-2«Поздравляю тебя ~ Обнимаю тебя». – Маркевич орфографией и пунктуацией письма демонстрирует степень грамотности персонажа.

3Pietra dura – букв. поделочный камень (итал.), общее название флорентийской мозаики.

4…Макиавель… – Николо ди Бернардо Макиавелли (Machiavelli; 1469–1527) – итальянский политический мыслитель, общественный деятель, писатель; здесь имеется в виду его идея о праве государя (и всякой сильной власти вообще) использовать ради достижения единства и блага государства любые средства, в том числе вероломство, ложь, убийство по отношению к политическому противнику.

5…Hôtel des Invalides. – Так называемый «Дом инвалидов» (фр.) в Париже; в 1670 г. Людовик XIV принял решение о его постройке, намереваясь устроить богадельню для увечных и состарившихся солдат. Впоследствии в нем жило около 1500 ветеранов.

6…en consequence… – …вследствие… (фр.).

XXXI

1Et pourquoi cela, prince Larion? – А зачем это, князь Ларион? (фр.).

2Oh, il у а quelque chose, il у а quelque chose! – О, тут что-то есть, тут что-то есть! (фр.).

3-3Се départ ~ il ment ~ il а assez vu de ces vieux temples en Italie! ~ pour me piquer ~ се gros homme… – Этот отъезд ~ он лжет ~ он насмотрелся этих старых храмов в Италии! ~ чтобы уколоть меня ~ этот толстяк… (фр.).

4-4Une lettre de la comtesse! ~ nous allons savoir, je suis sure! – Письмо графини! ~ узнаем, уверена! (фр.).

5-5C'est cela, c'est cela! ~ lisez vous-même! – Вот так, вот так! ~ читайте сам! (фр.).

6-6«Une nouvelle que je Vous communique ~ nos bonnes conversations de Rome»… – «Новость, которую я вам сообщаю со всей поспешностью и очень конфиденциально, дорогая княгиня <…> Ваш деверь должен быть назначен к 1 июля членом Совета Империи. Это великолепно, не так ли, и совершенно исключительный случай, поскольку князь в отставке и прежде исполнял обязанности министра только временно, никогда не носил действительного звания; но мой прекрасный брат устранил все трудности. С моей стороны, я горячо признательна ему, потому что благодаря этому мы собираемся принять вас здесь, наконец, дорогой друг. Я прыгаю от радости заранее при мысли о возобновлении с вами наших прекрасных римских бесед»… (фр.).

7-7…délicieusement, cette chère comtesse? C'est un véritable génie pour la correspondance! ~ Pauvre jeun homme ~ Et tant d'esprit! ~ cette nomination ~ n'est-ce pas?.. ~ les choses iront tout-à-fait autrement, et Lina… – …утонченно, эта дорогая графиня? Это настоящий гений переписки! ~ Бедный молодой человек ~ И очень умен! ~ это назначение ~ не так ли? ~ все будет совершенно по-другому, и Лина… (фр.).

8-8C'est un jeune homme qui a tout pour lui… ~ je serai soutenue ~ la comtesse ~ qui est si puissant ~ l'appui de la Cour ~ et tout-à-fait impuissante ~ et commenter mes actions… ~ là-bas ~ me faire des scènes affreuses… – Это молодой человек, у которого есть все… ~ у меня будет поддержка ~ графиня ~ который многое может ~ опора при Дворе ~ и совершенно беспомощна ~ и осуждать мои действия… ~ там ~ делать мне ужасные сцены… (фр.).

9-9Cela m'est égal! ~ Avec mon nom, ma fortune ~ même la Cour!.. – Это мне все равно! ~ С моим именем, моим богатством ~ даже Двор!.. (фр.).

10…dans се trou de Moscou… – …в этой московской дыре… (фр.).

11…je пе suis plus rien pour vous… Eugène?.. – …я ничего не значу для вас… Евгений?.. (фр.).

12Mais pourquoi n'y viendriez vous pas, mon ami! – Но почему бы вам не поехать туда, мой друг! (фр.).

13…«образы бездушные людей, приличьем стянутые маски»… – Цитата из стихотворения Лермонтова «Как часто, пестрою толпою окружен…» (1840).

14–14Comme vous parlez bien, mon ami! ~ tout aussi bien… – Как вы прекрасно говорите, мой друг! ~ так же хорошо… (фр.).

15…jamais, mon ami, jamais! – …никогда, мой друг, никогда! (фр.).

16–16Il faudra payer ses dettes ~ de le perdre pour toujours! – Нужно будет заплатить его долги ~ потерять его навсегда! (фр.).

XXXII

1Setz einen Spiegel in's Herz mir hinein / Und der Spiegel wird weisen: es ist nichts darin /Als Liebe und Treue und ehrlicher Sinn. Volkslied. – Поставьте зеркало в моем сердце, / И зеркало покажет: нет ничего в нем, / Кроме любви и верности и честного чувства. Народная песня (нем.).

2…amour indigne d'elle… – …недостойная ее любовь… (фр.).

XXXIII

1Готовься с бодрою душой /На все угодное судьбине! – Неточная цитата из стихотворения Евгения Абрамовича Боратынского (1800–1844) «В глуши лесов счастлив один…» (1825); у Боратынского: «Готов я с бодрою душой…».

2Madame la générale! – Госпожа генеральша! (фр.).

XXXIV

1 «Типы прошлого» – роман Маркевича (1867).

2Василий Алексеич… – Василий Алексеевич Перовский (1795–1857) – военный и государственный деятель, в 1833–1842 и в 1851–1857 гг. – военный губернатор Оренбургской губернии.

3…в «Москвитянине» <и> в «Беседе»… – Московские журналы славянофильского направления.

XXXV

1Будет буря, – мы поспорим / И помужествуем с ней. – Строки из стихотворения Н. М. Языкова «Пловец» («Нелюдимо наше море…», 1828).

2Nunc animis opus, nunc pectore firmo. – Неточная цитата из «Энеиды» римского поэта Марона Публия Вергилия (Vergilius; 70–19 до н. э.); в книге VI поэмы, строка 261: «Nunc animis opus, Aeneo, nunc pectore firmo» – в переводе С. Ошерова «Вот теперь-то нужна и отвага, и твердое сердце!».

3…«тень, бегущая от дыма». – Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева «Как дымный столп светлеет в вышине!..» (1848 или 1849).

XXXVI

1…в важи дормеза… – Дормез (фр. dormouse) – тяжелая карета для дальней дороги. Важи – большие чемоданы или сундуки для багажа, укреплявшиеся обычно на крыше кареты.

XXXVII

1Mais elle était du monde où les plus belles choses / Ont le pire destin… – Но она из того мира, где самые лучшие вещи имеют худшую судьбу (фр.); слова из письма французского поэта Франсуа де Малерба (Malherbe; 1555–1628) к М. дю Перье по случаю смерти его дочери.

2…проприетером… – …собственником… (фр. propriétaire).

3Breakfast — завтрак (англ.).

4–4Ah oui! ~ се monsieur qui est si mal élevé et si glouton aux repas!.. – Ах, да! ~ это господин, который так дурно воспитан и так прожорлив за обедом! (фр.).

5Vous trouvez? – Вы находите? (фр.).

6-6«Il ne comprend pas même le français!» — «Он даже не понимает по-французски!» (фр.).

7-7…attendez donc! ~ Je crois savoir се que c'est!.. ~ de cette madame Pereverzine, n'est ce pas?.. – …подождите-ка! ~ мне кажется, я знаю, что это! ~ этой госпожи Переверзиной, не так ли?.. (фр.).

8Une personne bien impertinente! – Наглая особа! (фр.).

9-9…«qu'ils fomentent quelque affreuse intrigue» ~ «de sa mère qui 1'а mis au monde». – …«которые задумали какую-то ужасную интригу» ~ «ее матери, которая поставила ее в свете» (фр.).

10-10…«des choses incroyables» ~ «Mon excellent frère ~ n'y comprend rien. Le prince a été reçu ici avec une grâce, une attention, dirais je, toute particulière, mais il y semble plus qu'indifférent et sous prétexte de maladie prétend tout haut se voir obligé de décliner l'honneur de siéger au Conseil… Quant à nos projets ~ il s'y déclare tout-à-fait hostile, ainsi qu'il l'annonce très péremptoirement à mon frère. Je ne Vous en dis pas davantage»… ~ «une main amie pourra racheter tous ses…» —…«невероятные вещи» ~ «Мой замечательный брат ~ ничего не понимает. Князь принят здесь благосклонно, с особенной любезностью, сказала бы я, но он кажется более чем равнодушным и, под предлогом болезни, во всеуслышание заявляет, что видит себя обязанным отказаться от чести заседать в Совете… Что касается наших проектов ~ он обнаруживает совершенную враждебность, о чем он очень решительно объявил моему брату. Более мне вам нечего сказать» ~ «дружеская рука может искупить все эти»… (фр.).

11…les maîtres de la maison? – …хозяева дома? (фр.).

12C'est très drôle! – Это странно! (фр.).

13Je ne dis pas cela… – Я этого не говорю… (фр.).

14Un procès – процесс (имеется в виду судебный) (фр.).

XXXVIII

1…кадаверов… – …трупов… (фр. cadavre).

XL

1…«ma fille est morte, je n'ai plus de fille»… – …«моя дочь умерла, у меня больше нет дочери»… (фр.).

2«Je ne sais pas vraiment ce que c'est que ce vieux drôle que monsieur Ашанин nous a colloqué!..» – «Я действительно не знаю, кто этот старый чудак, которого господин Ашанин нам подсунул!..» (фр.).

3…qu'elle а un défaut au coeur… – …что у нее порок сердца… (фр.).

4Caprice de malade! – Каприз больной! (фр.).

5Sans cela се bon monsieur Зяблин voulait, en vrai ami, у aller lui-même… – И без того этот добрый господин Зяблин хотел как истинный друг сам туда поехать… (фр.).

6–6Je veux absolument que ce soit lui! Je le payerai ce qu'il voudra. ~ quand il s’agit de sauver ma fille. – Я, безусловно, хочу, чтобы это был он! Я ему заплачу все, что он захочет. ~ когда он возьмется спасти мою дочь (фр.).

XLI

1Une adorable créature! – Прелестное создание! (фр.).

2…in's Grüne… – Правильно: im Grün – на лоне природы (нем.).

XLII

1–1…«célébrité mèdicale de Moscou» ~ «être très aimable pour lui» ~ «à l'expression de sa figure» ~ «relativement à sa position là-bas». – …«московская медицинская знаменитость» ~ «быть с ним очень любезной» ~ «по выражению его лица» ~ «относительно его положения там» (фр.).

2…«servi à la minute». – …«готов через минуту» (фр.).

3–3…«fâcheux accident» ~ «secousse» ~ «système nérveux» ~ «d'une nature de sensitive»… – …«прискорбный случай» ~ «потрясение» ~ «нервную систему» ~ «по природе чувствительной»… (фр.).

4…les apparences sont trompeuses, – même pour un médecin… – …внешние черты обманчивы, – даже для врача… (фр.).

XLIII

1-1Vbus êtes un prince de la science, comme on dit, monsieur Auvert ~ et puis vous êtes un homme si comme il faut; il ne peut y avoir rien de mauvais que vous restiez seul avec ma fille. – Вы князь науки, как говорится, господин Овер ~ и потом вы человек настолько порядочный, что не может быть ничего дурного в том, что вы останетесь наедине с моей дочерью (фр.).

2-2Non, non ~ je me flatte de n'avoir jamais fait l'effet d'un Croquemitaine à mes belles malades… – Нет, нет ~ я льщу себя тем, что никогда не производил впечатления Крокемитена на моих прекрасных больных… (фр.). Croquemitaine – страшилище; образ французского бытового фольклора.

3-3Есть, нам обещают ~ Снова жизнь блеснет… – Неточная цитата из стихотворения Жуковского «Песня» («Розы расцветают…», 1827); у Жуковского: «Там весна живет; / Там, в долине рая, / Жизнь для нас иная / Розой расцветет».

4«Unser Geist ist ein Wesen ganz unstörbarer Natur; es ist ein fortwirken es von Ewigkeit zu Ewigkeit. Es ist der Sonne ähnlich, die blos unsern irdischen Augen unterzugehen scheint, die aber nie untergeht, sondern unaufhörlich vorleuchtet». – «Наш дух есть существо совершенно непрекращающееся по природе; оно продолжает действовать от вечности к вечности. Оно подобно солнцу, которое светит однажды земным очам нашим, но которое не заходит никогда, но беспрестанно светит» (нем. неточн.).

5…коммоции… – …потрясению… (фр. commotion).

6Eh, mon cher prince, la chirurgie c'est quelque chose, – la mèdicine ce n'est rien!.. – Ну, дорогой князь, хирургия это еще кое-что, – медицина это ничто! (фр.).

7La beauté d'une inspirée… – Красота, вдохновенная свыше… (фр.).

8Eh bien, cher docteur? – Ну, как, дорогой доктор? (фр.).

9Eh bien, princesse… – Ну, княгиня… (фр.).

10…quand elle se sentira moralement satisfaite et heureuse… – …когда она почувствует себя нравственно удовлетворенной и счастливой… (фр.).

11Mais, mon Dieu! cher docteur, je ne pense qu'a son bonheur! – Но, Боже мой, дорогой доктор, я только и думаю о ее счастье! (фр.).

12Mais il faut la traiter contre son mal, cher monsieur Auvert! – Но нужно ее лечить от ее болезни, господин Овер! (фр.).

13-13…à cette distance, maisi je vous supplie ~ Je ne me fie pas du tout à ce vieux monsieur ~ et dont ma fille s'est engouée… – …на таком расстоянии, но я умоляю вас ~ я вообще не полагаюсь на этого старого господина ~ и к которому моя дочь так привязана… (фр.).

14-14…c'est moi ~ parceque Larion et Lina ne font qu'un!..» ~ «Qn dira des horreurs de moi en cas d'accident, que Dieu nous en préserve!» ~ «la comtesse, le jeune comte qui a tout pour lui, l'oncle premier favori, la Cour ou Lina serait si bien»… – «…это я ~ поскольку Ларион и Лина не делают такого!» ~ «Будут говорить ужасы обо мне в случае несчастья, от чего храни Бог!» ~ «графиня, молодой граф, имеющий все, дядя главный любимец, Двор, где Лина была бы так хороша»… (фр.).

15-15«Que faire, mon Dieu, que faire?» ~ «prince de la science» ~ «c'est à dire de son mariage avec ce petit monsieur» ~ «si се monsieur Auvert exagérait… et mentait même, pour faire plaisir à mon cher beau-frère?» — «Что делать, Боже мой, что делать?» ~ «князь науки» ~ «то есть сказать о ее браке с этим ничтожным господином» ~ «если этот господин Овер преувеличил… и солгал, чтобы доставить удовольствие моему дорогому деверю?» (фр.).

16…«la vraie vérité»… – …«настоящую правду»… (фр.).

17…causes morales dont parle ce monsieur Auvert… – …моральных причин, о которых говорит господин Овер… (фр.).

18…a eu malheur… – …имела несчастье… (фр.).

19…«pour ne pas aggraver l'état de la malade». – …«чтобы не усугублять состояние больной» (фр.).

20…et deviendra plus raisonnable… – …и станет более разумной… (фр.).

21Certainement — конечно (фр.).

22–22…qu'il exagère beaucoup ~ quant aux causes du mal. – …что он намного преувеличил ~ что касается причин болезни (фр.).

23Mais il est exilé, се jeune homme! – Но он сослан, этот молодой человек! (фр.).

24«Il est revenu plus fort que jamais en Cour, Larion!» — «Он вернулся более сильным, чем некогда при Дворе, Ларион!» (фр.).

25Je suis la plus malheureuse des mères!.. – Я самая несчастная из матерей! (фр.).

XLV

1Comme un dernier rayon, comme un dernier zéphyre /Anime la fin d'un beau jour… – Как последний луч, как последний зефир / Оживляет конец прекрасного дня… (фр.). Первые строки стихотворения А. Шенье из цикла «Jambes» («Derniers vers de l’auteur», IV; 1819).

2…«горных рек, вытекающих в степь»… – Последняя строка стихотворения поэта и прозаика Якова Петровича Полонского (1819–1898) «На пути из-за Кавказа» (1851).

3…«значенье темно иль ничтожно»… – Цитата из стихотворения Лермонтова «Есть речи – значенье…» (1840).

XLVI

1…monsieur Auvert veut bien… – …господин Овер хочет вполне… (фр.).

2–2Mais c'est affreux, affreux! ~ Que faire, mon ami, que faire? – Но это ужасно, ужасно! ~ Что делать, мой друг, что делать? (фр.).

3…que voulez vous dire? – …что вы хотите сказать? (фр.).

4Déjà — уже (фр.).

5Il l'a mené chez ma fille!.. – Он привел его к моей дочери!.. (фр.).

6C'est donc fini, fini! – Это же конец, конец! (фр.).

7Je dois donc accepter ce petit monsieur pour mon beaufils! – Я теперь должна принять этого мелкого господина как моего зятя! (фр.).

8Je n'ai personne pour me défendre!.. – У меня нет никого, чтобы меня защитить!.. (фр.).

9–9…bien ~ bien ~ et que cela finisse! – …ладно ~ ладно ~ и что это за чувствительность! (фр.).

10-10Qn vient chez moi, dans ma maison ~ et l'on ne se donne même pas la peine de se présenter chez moi!.. J'espère que la princesse Lina voudra bien m'expliquer ce que cela veut dire!.. – Идут ко мне, в мой дом ~ и даже не удосуживаются явиться ко мне!.. Надеюсь, княжна Лина захочет объяснить мне, что это значит!.. (фр.).

XLVII

1Дохнула буря, цвет прекрасный / Увял на утренней заре, – / Потух огонь на алтаре!.. – Цитата из романа «Евгений Онегин» (глава шестая, строфа XXXI).

2Ich habe geliebt und gelebt… – Я любила и жила… (нем.). Строка из стихотворения Ф. Шиллера «Thekla. Eine Geisterstimme» («Текла. Голос духа») (1802). Далее неточно цитируется вольный перевод Жуковского этого стихотворения, имеющий заглавие «Юлия. Голос с того света» (1818).

3Eh bien, Lina, le sommeil vous a-t-il fait du bien? Et moi je meurs de chaud et d'avoir monté cet escalier si raide… – Ну, Лина, после сна вам стало лучше? А я умираю от жары и от того, что поднялась по этой крутой лестнице… (фр.).

4Qu'est се qu'il у а donc? – Что же это? (фр.).

5Ils m'ont tué ma fille, ils m'ont tué ma fille! – Они убили мою дочь, они убили мою дочь! (фр.).

Перелом

Впервые: РВ. 1880. № 2–4, 6, 9, 10; 1881. № 1, 3, 4, 7, 8, 11, 12.

Источники текста: РВ. 1880. № 2–4, 6, 9; 1881 № 1, 3, 4, 7, 8, 11, 12; Маркевич Б. М. Перелом. Правдивая история. СПб., 1882; Маркевич Б. М. Полное собрание сочинений: В 11 т. М., 1912. Т. 6–7.

Печатается по: Маркевич Б. М. Полное собрание сочинений: В 11 т. М., 1912. Т. 6–7 с исправлением неточностей и опечаток по предыдущим публикациям.

Маркевич работал над романом в конце 1870-х гг. и 26 декабря 1879 г. писал Н. А. Любимову о положении дел: «Достоевский говорил мне, что он не мог закончить „Карамазовых“ к последней вашей книжке за нынешний год и что окончание этого романа пойдет, вероятно, в январской 1880 г. С другой стороны, я слышал, что у Вас пойдет с этой январской книжки роман Крестовского „Фараоново царство“. Из того и другого я могу заключить, что моя вещь отложится на дальнейшие книжки журнала, – на что я, впрочем, нисколько не претендую, так как вещь это длинная и мне не нужно будет писать ее, закусив удила, что при моей вечной, мучительной заботе о форме было бы весьма для меня неудобно.

Но написано уже порядочно и, если бы Вам понадобилось, можно бы начать с февраля.

„Четверть века“, изданный мной отдельно, продается так успешно, что я имею право надеяться на любопытство публики прочесть его продолжение. Об этом продолжении под заглавием „На переломе“ пропечатал Лесков в „Нов<ом> Времени“, и в других газетах, кажется, перепечатали это известие» (ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 225–225 об.).

11 августа 1880 г. Маркевич высылает Любимову очередные главы романа, замечая о них в письме того же дня: «Вы увидите по моим помаркам, что посылаемая часть моего романа стоила мне много труда. Очень я бился, действительно, с нею». И сообщает, что, по доходящим до него сведениям, роман начинает вызывать особенный интерес у читателей с того момента, когда он «вступает, так сказать, на политическую почву». В то же время он признается, что «боится сомнений Каткова» и опасается за участь тех мест в романе, где фигурируют персонажи, связанные с решением крестьянского вопроса, и готов немедленно приехать в Москву, если возникнет необходимость «урезок» в тексте (ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 237–238). 21 февраля 1882 г., посылая И. С. Аксакову только что вышедшее отдельное издание «Перелома», Маркевич писал ему: «В прилагаемом при сем романе я, по мере сил, старался изобразить патологические состояния нашего общества вслед за реформами 19го февраля» (ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 8. № 31. Л. 1 об.).

Единственный (и наиболее близкий автору) герой, который в области своих убеждений, практической деятельности и как нравственно и умственно здоровая натура противостоит всей общественной «патологии», – это Борис Васильевич Троекуров. Гундуров же, не способный занять такую позицию, вполне чужд Маркевичу, о чем он писал П. К. Щебальскому 23 июля 1880 г. в разгар работы над романом.

Что касается главного героя этого и третьего романов, то Маркевич в письме к Щебальскому от 4 апреля 1882 г. решительно утверждал, что ни с кого «не списывал Троекурова», как не списывал и фигуру Киры Кубенской (Письма. С. 167). Примечательно, что некоторую роль в создании образа Троекурова сыграл К. Н. Леонтьев, который в письме к К. А. Губастову от 4–19 июля 1885 г. вспоминал о Маркевиче: «Он всякий раз, когда бывает в Москве, заезжает к мне, сидит, советуется даже (в создании Троекурова — я, похвалюсь, принял немалое участие; – я говорил ему: «Ради Бога – никому и ничему не приносите в жертву достоинства Троекурова; – пожалуйста, не подчините его как-нибудь сильной женщине… Хоть бы этой Кире – чтоб не вышел он у вас слабым Тургеневским героем… Это ужасно! Это ложь… С какой стати… я буду какой-то этой „сильной“ женщине подчиняться… Бросить ее к чорту если не можешь преобладать!» и т. д.). Относительно некоторых мест в романе „Переломен прямо извинялся передо мной, что „воспользовался“ моими идеями и даже моими выражениями. – (Напр<имер>, когда Троекуров верхом катается с княжн<ой> Кубенской и развивает ей почти то, что развивается отчасти явно, отчасти между строчками в моем «Византизме» и т. п.; или выражение «соединение чего-то великобританского с лезгинским» (в Троекурове); – это прямо из Варш<авского> Дневника). – Я говорил ему на это, что я очень рад, пусть пользуется, лишь бы вести пропаганду правильных идей и вкусов…» (Леонтьев. Т. 12. Кн. 1. С. 117). Указывая на «живых действительных людей» в русских литературных персонажах, то есть на воплощенных в них крупных человеческих типов, Леонтьев выше всех ставит троих: Андрея Болконского, Вронского и Троекурова (Леонтьев. Т. 9. С. 241).

Но некоторые персонажи несомненно имели своих современных прототипов, что обостряло читательский интерес к произведению.

Актуальная в 1859–1860-х гг. тема крестьянской реформы занимает в романе значительное место. Маркевич в нескольких персонажах с вымышленными именами нарисовал без труда узнаваемые фигуры реальных деятелей той эпохи. Это прежде всего (героиня называет его «monstre») Яков Иванович Ростовцев (1803–1860), генерал-адъютант, член Государственного совета, с 1859 г. возглавлявший Редакционные комиссии по подготовке реформы, деятельность которых он направлял в соответствии с правительственной программой. Идентичность персонажа поддерживается и хронологией романных событий: Ростовцев скончался 6 февраля, сцена с упоминанием о его смерти отнесена к началу февраля. Под именем Линютина фигурирует товарищ министра внутренних дел Николай Алексеевич Милютин (1818–1872), представитель либеральной бюрократии, к которой Маркевич относился критически, активный участник подготовки реформы. В лице Бековича выведен государственный и общественный деятель князь Владимир Александрович Черкасский (1824–1878), с либеральных позиций участвовавший в подготовке реформы. Под именем Вилина в романе представлен государственный деятель граф Виктор Никитич Панин (1801–1874), в 1841–1861 гг. министр юстиции. Как член Секретного, затем Главного комитетов по крестьянскому делу он препятствовал отмене крепостного права и проведению реформ, а став в 1860 г. председателем Редакционных комиссий, ревностно отстаивал интересы дворян-землевладельцев. Под именем Данского в романе подразумевается государственный деятель Сергей Степанович Ланской (1787–1862) – член Государственного совета, в 1855–1861 гг. министр внутренних дел, член Секретного комитета по крестьянскому делу; еще в 1857 г. представил записку, в которой предлагал личное освобождение крестьян. Ряд черт в образе Паванова указывает на государственного деятеля графа Петра Александровича Валуева (1814–1890); в 1858–1861 гг. он был директором департамента Министерства государственных имуществ, в период подготовки освобождения крестьян от крепостной зависимости занимал правые позиции, с 1861 по 1868 г. он – министр внутренних дел. В четвертой части романа появляется в кабинете Паванова Ягин, в образе которого представлен государственный деятель Александр Васильевич Головнин (1821–1886), возглавлявший с декабря 1861-го по апрель 1866 г. Министерство народного просвещения. Он способствовал проведению некоторых реформ в образовательных учреждениях, был склонен в своей деятельности к либеральным решениям, хотя и противодействовал влиянию Герцена в русском обществе. За образом генерала Бахратидова просматривается фигура государственного деятеля графа Михаила Тариеловича Лорис-Меликова (1825–1888); наряду с административным противодействием революционному движению он пытался привлечь на свою сторону оппозиционную часть общества. Вполне правдоподобны предположения, что в образе «меломана-фанатика» То- пыгина изображен известный эстет, критик Василий Петрович Боткин (1811–1869), в образе Самурова – Иван Сергеевич Тургенев, который еще прежде (и впоследствии) крайне неблагожелательно отзывался о творчестве и личности Маркевича. Между этими персонажами при встрече с ними Троекурова появляется некто Гаврилкин с его «совершенно французским благёрством», в котором можно усмотреть черты Д. В. Григоровича; на него намекает К. К. Арсеньев в статье «Роман орудие регресса» (ВЕ. 1886. № 2. С. 836).

К. Н. Леонтьев в своей рецензии «„Перелом“ Б. М. Маркевича» (МВ. 1882. № 90. 2 апр. С. 4) утверждал, что появляющиеся в «Переломе» новые лица, «очень умно задуманные и художественно изображенные <…> чуть-чуть не прямо списаны с весьма известных особ». Он заявлял: «За сходство ненадежного „художника“ Самурова и непоколебимого, угрюмого графа Вилина с их действительными оригиналами пишущий эти строки может ручаться, так как ему пришлось видеть и знать несколько и того и другого» (Леонтьев. Т. 9. С. 152). «Действительным оригиналом» Вилина был упомянутый выше В. Н. Панин, о знакомстве с которым («бывшим министром») Леонтьев писал Н. Н. Страхову 19 ноября 1870 г. (Леонтьев. Т. 11. Кн. 1. С. 292). В цитируемой рецензии Леонтьев, сравнивая книги Маркевича, полагал, что «Перелом» «выше всех прежних его сочинений, за исключением „Четверти века назад“… Роман „Четверть века“ написан с необычайною теплотой, удивительною искренностью и правдой поэзии» (Леонтьев. Т. 9. С. 153). «Перелом» же, в котором «есть страницы, полные чувства и глубокого драматизма: таковы сцены смерти Ольги Ранцевой и сцена прощанья севастопольского героя с несчастным мальчиком-сыном, которого совратил гнусный Овцын в нигилизм», по мнению Леонтьева, «имеет достоинство историческое. Автор близко знаком с жизнью высшего петербургского круга, и многие действительные драматические черты той эпохи, которая на этот раз избрана г. Маркевичем, будут, благодаря его блестящему произведению, сохранены для потомства» (Там же).

В связи с образом Самурова либеральная журналистика подняла громкий шум, не скрывая негодования за непочтительное отношение к их кумиру – Тургеневу. Н. К. Михайловский в «Журнальном обозрении» своих «Записок современника» (ОЗ. 1882. № 1) говорит о «пасквиле» на «одного нашего известного писателя», а позже в заметке «О крокодиловых слезах» уже прямо указывает, что «Самуров есть пасквиль на Тургенева» (Северный вестник. 1882. № 10. С. 172), и обвиняет Маркевича в лицемерии, так как он, по мнению критика, оплакивает «помрачение солнца» «эфиопами» (то есть отрицание искусства нигилистами), а сам пишет пасквиль на великого художника. Тургенев еще до появления «Перелома» считал, что Маркевич в своих писаниях мстит ему за то, что был шаржирован в романе «Новь» в образе Ба8181аз’а, о чем писал М. М. Стасюлевичу 25/13 января 1877 г. (Стасюлевич. С. 110).

О «Переломе» Михайловский высказался в упомянутых заметках, где среди обычного у него иронизирующего пустословия выступает единственная конкретная мысль о том, что замысел романа не имеет ничего общего с эстетикой и само произведение демонстрирует разрушение эстетики. Собственно литературная сторона произведения – характерология, сюжетика, стиль – игнорируются критиком. Следуя своим идеологическим установкам, он занимается дискредитацией главного героя Троекурова как социального типа и вменяет Маркевичу в вину, что он «писал резко тенденциозные вещи, но не от себя, не из души, а в угоду другим и даже прямо по заказу» и что в его политических мнениях «господствует полный сумбур».

Изменчивым оказался взгляд В. П. Буренина, не питавшего никаких симпатий к личности Маркевича и его творчеству. По выходе первых глав романа критик осудил автора, «снова заводящего свою беллетристическую шарманку и показывающего марионеток прошлого романа в новых костюмах и положениях», присовокупив к заметке пародию под заглавием «Перемол» (Новое время. 1880. № 1466. 28 марта. С. 2–3). В следующей заметке о «Переломе» он отнесся к его второй части уже с некоторым одобрением и полагал, что «если Маркевич займется своим делом с серьезным трудом, его „Перелом“ может выйти не только перемолом Тургенева и Льва Толстого, но настоящим переломом в плодовитой подражательно-беллетристической деятельности маститого писателя» (Новое время. 1880. № 1568. 11 июля. С. 3). В октябре Буренин вновь предал романиста очередному поруганию.

Эпиграфы к роману

1Безумный натиск здесь, а там отпор бессильный. – Маркевич изменил строку из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830), превратив ее в характеристику отношений между агрессивными радикалистскими элементами («нигилистами») и властью, не способной им противодействовать. У Пушкина: «Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый».

2T'is all in vain to keep a pother / About a vice, and fall into an other… – Тщетно устраивать шум по поводу одного порока и впадать в другой (англ.). Александер Поуп (Pope; 1688–1744) – английский поэт.

Часть первая

I

1 E pur si muove. – И все-таки она движется (итал.). Слова, которые итальянский физик, математик, астроном и философ Галилео Галилей (Galilei; 1564–1642) якобы произнес на суде инквизиции после формального отречения от гелиоцентрической системы и от провозглашенной им идеи о движении Земли.

2…«Пуритане» с Бозио и Калцолари. – «Пуритане» — опера итальянского композитора Винченцо Беллини (Bellini; 1801–1835) на либретто К. Пе- поли. Анджолина Бозио (Bosio; 1830–1859) – итальянская певица (сопрано). Энрико Кальцолари (Calzolari; 1823–1888) – итальянский певец (тенор).

3High life — высший свет (англ.).

4Sorties de bal — накидка, надеваемая женщинами при отъезде с бала (фр.).

5…с бровями и усами, темнее волос на голове – признак породы… – Реминисценция из романа Лермонтова «Герой нашего времени»; ср. в портрете Печорина: «Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные – признак породы в человеке…».

6…огромными шатонами… – фр. chaton – оправленный алмаз.

7Est-ce qu'elle va au bal? – Она едет на бал? (фр.).

8…«et tout le monde élégant». – …«и весь элегантный свет» (фр.).

9Bon dîner au moins? – Хороший обед по крайней мере? (фр.).

10Détestable! – Отвратительный! (фр.).

11…«иньйобильной»… – фр. ignoble – низкий, неблагородный.

12…y Гомеровской «волоокой Геры»… – Гера (Ира) – в греческой мифологии – верховное божество, дочь Кроноса и Реи, сестра и супруга Зевса; в «Илиаде» (песнь XIV. 159) Гомер называет ее «волоокой» (ßownic).

13…dans le grand monde… – …в большом свете… (фр.).

14Jolie femme — красивая женщина (фр.).

15Rien de plus — ничего более (фр.).

16…mais très, très jolie femme… – …но очень, очень красивая женщина… (фр.).

17… иерусалимских дворян… – Обиходное именование евреев.

18Одноглазка — монокль.

19–19Vous voila prévenues, mesdames ~ un bouquet de narcisses blancs, ma chère, analogue à la coiffure… – Вот вы предупреждены, сударыни ~ букет белых нарциссов, дорогая, такие же, как в прическе… (фр.).

20…enchantée de vous avoir vu… – …была рада видеть вас… (фр.).

21Deux mots — два слова (фр.).

II

1Воспоминание безмолвно предо мной / Свой длинный развивает список. – Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828); у Пушкина: «Свой длинный развивает свиток».

2«Non parlar di lei che adoro, /Non parlar…». – «Не говорю я ей, что обожаю, / Не говорю…» (итал.).

3…парадеры… – фр. parader; здесь – участие в парадах.

4-4…в таком стихе… – …в таком настроении…; ср. разговорное выражение «такой стих нашел».

5–5…«apporter un peu de distraction au pauvre blessé…» «Votre état éveille ici des sympathies générales» ~ «…une chose qui m'a fort touché ~ sous prétexte de promenade…» —…«доставить некоторое развлечение раненому…» «Ваше состояние вызывает здесь общие сочувствия» ~ «одну вещь, которая меня очень тронула ~ под предлогом прогулки…» (фр.).

6Сондировать – фр. sonder – выведывать.

7Mauvais sujet — негодяй (фр.).

8Жуер – фр. joueur – игрок, картежник.

9…monsieur Lecourt… – …господин Малорослый… (фр.).

10…un petit coin de Pétersbourg transporté à Moscou… – …уголок Петербурга, перенесенный в Москву… (фр.).

11Les exploits militaires — военные подвиги (фр.).

12…«mordant d'esprit et des yeux altiers et doux en même temps»… – …«едкий ум и взгляд высокомерный и нежный одновременно»… (фр.).

13–13…«en petit comité» ~ «des plus charmantes mondaines de Pétersbourg»… – …«в интимном кружке» ~ «самых очаровательных светских людей Петербурга»… (фр.).

14…déjeuner des victimes… – …завтрак жертв… (фр.).

III

1О, femme, femme sexe faible et décevant, tout animal créé ne peut manquer à son instinct; le tien est-il donc de tromper? – О, женщина, женщина, пол слабый и коварный, всякое живое существо не может не следовать своему инстинкту; неужели же твой инстинкт – обманывать? (фр.). Неточная цитата из реплики Фигаро в комедии французского драматурга Пьера Огюстена Карона де Бомарше (Beaumarchais; 1732–1799) «Le Mariage de Figaro ou La Folle Journée» («Женитьба Фигаро, или Безумный день», 1784; действие 5, явление 3).

2Du, übersinnlicher, sinnlicher Freier, Ein Weib nasführet dich. – Неточно приведенная реплика Мефистофеля из трагедии Гете «Фауст» (сцена «Сад Марты»). У Гете: «Ein Mägdelein nasführet dich». В буквальном переводе: «Ты сверхчувственный, чувственный жених, / Девочка дурачит тебя» (нем.). В переводе Б. Л. Пастернака: «Все это, братец, только так, / А ты поверил и размяк?».

3Louis XV – Людовик XV (1710–1774), французский король из династии Бурбонов.

4…обюссоновский ковер… – Ковер, изготовленный на мануфактуре французского города Обюссона (Aubusson).

5…фортепиано Эрара… – Фортепиано фирмы музыкальных инструментов, названной по имени ее основателя Себастиана Эрара (Érard; 1752–1831), французского мастера немецкого происхождения.

6…морские виды Айвазовского… – Иван Константинович Айвазовский (наст. имя Ованес Геворкович Айвазян, 1817–1900) – художник-маринист и баталист.

7…Поцелуя Моллера… – Федор Антонович Моллер (имя при рождении Отто Фридрих Теодор Моллер, Möller; 1812–1874) – русский художник, ученик К. Брюллова; за картину «Поцелуй» (1840) получил звание академика живописи.

8…старого Буля… – Андре Шарль Булль (Boulle; 1642–1732) – французский мебельщик при Людовике XIV; по его имени назван стиль мебели, отличающейся богатым декором.

9…en négligé… —…в домашнем виде… (фр.).

10–10…вашего монда, вашей crême ~ une Dieu sait qui, une madame Rantzoff! Madame Rantzoff, qu'est-ce que c'est! – Монд – фр. monde – свет; crème — сливки <общества> (фр.) ~ Бог знает кто, госпожа Ранцова! Госпожа Ранцова, что это! (фр.).

11…cette affreuse… – …эту ужасную… (фр.).

12Un peu cher… – Несколько дорого… (фр.).

13…bal manqué… —…неудачный бал… (фр.).

14Pour sûr — наверное (утвердительное наречие) (фр.).

15Grand air — важный вид (фр.).

16…la coqueluche du grand monde… – …любимец большого света… (фр.).

17…produire… – …вводить в свет… (фр.).

18…dans mes bonnes grâces… – …в моих любимцах… (фр.).

19«То кровь кипит, то сил избыток»… – Строка из стихотворения Лермонтова «Не верь себе» (1839).

20…ne sachant rien de la vie… – …ничего не понимающий в жизни… (фр.).

21–21…aristocrate par l'épiderme… ~ Montebello —…насквозь аристократ (фр.) ~ Гюстав Луи Блан маркиз де Монтебелло (1838–1907) – французский дипломат, начал службу при посольстве в Петербурге.

22…une fleur trop vulgaire. – …слишком заурядный цветок (фр.).

23…sous prétexte… – …под предлогом… (фр.).

24…c'est donc la fin?.. – …это же конец?.. (фр.).

25…сюжет des «Puritains»? – См. примеч. 2, гл. I, ч. I. Либретто оперы было написано К. Пеполи по мотивам пьесы французских драматургов Ж. Ф. Ансело и Ж.-К. Сантина, которые заимствовали сюжет из исторического романа «Пуритане» (1816) английского писателя Вальтера Скотта (Scott; 1771–1832).

26…Ранкони… – Себастьяно Ронкони (Ronconi; 1814–1900) – итальянский певец (бас-баритон).

27«Торжество победителя»! – Имеется в виду стихотворение Жуковского «Победитель» (1822), первые четыре строки которого далее и цитируются с неточностью в четвертой строке; у Жуковского: «А моя одна как роза».

28Ritardanto — задержка (итал.).

29…archichic… – …в высшей степени шикарный… (фр.).

30Car moi j'eu ris, Car moi j'eu ris, tant je suis bonne fille… – Поскольку я смеюсь, поскольку я смеюсь, такая уж я добрая девушка… (фр.). Рефрен песни французского поэта Пьера Жана Беранже (Béranger; 1780–1857) «La bonne fille» («Добрая девушка»).

31Tempi passati! – Прошлые времена! (итал.).

32…amoureux transis… – …трепещущих любовников… (фр.).

33… dans le temps! – …в свое время! (фр.).

34Discrétion — благоразумие (фр.).

35Épingles — булавки (фр.).

36–36Quel mauvais goût, не правда ли? ~ de plus grand genre ~ excusez du peu! – Какой дурной вкус ~ в более грандиозном роде ~ только-то! (фр.).

37Renaissance — Возрождение (фр.), имеется в виду эпоха и стиль.

38À genoux, monsieur, à genoux… – На колени, сударь, на колени… (фр.).

IV

1Ба! Знакомые все лица! – Слова из реплики Фамусова в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 4, явление 14).

2Ah, monsieur Vaquier, grand mersi pour le waggon, j'y serai comme une reine! – Ах, господин Вакье, большое спасибо за вагон, я буду здесь, как королева! (фр.).

3V)us l'êtes déjà, madame, par la grâce et la beauté et j'aurais voulu avoir tout un palais roulant à vous offrir… – Вы уже, сударыня, по изяществу и красоте, и я хотел бы иметь целый дворец на ходу, чтобы предложить его вам… (фр.).

4Mersi, vous êtes charmant! – Спасибо, вы очаровательны! (фр.).

5–5Ma bénédiction et la manière de s'en servir ~ «C'est chic ce que je dis là, n'est ce pas?» — Мое благословение и способ, как им воспользоваться ~ «Это шикарно, что я ему тут говорю, не так ли?» (фр.).

6Moi je veux une tabatière… – Мне хочется табакерку… (фр.).

7Moi je lui ai apporté seul dix livres… – Я уже принес ей десять фунтов… (фр.).

8Ne vous laissez pas séduire par les charmes de la… – Не позволяйте себе обольщаться прелестями… (фр.).

9Moi je vous apporterai toutes les fleurs rares du… – Я принесу вам все редкие цветы из… (фр.).

10…moi je sais, quand je veux quelque chose… – …я умею, когда чего-нибудь хочу… (фр.).

V

1–1…bon courage ~ mauvais genre. – …смелость ~ дурной тон (фр.).

2…présentez moi à ces dames, je vous prie! – …прошу вас, представьте меня этим дамам! (фр.).

3…vous me rendrez tout-à-fait heureuse, madame! – …Вы вполне осчастливите меня, сударыня! (фр.).

4–4…«cette madame Rantzoff ~ bien élevée…» — «эта госпожа Ранцова ~ благовоспитанная…» (фр.).

5Venez, ma charmante, venez! – Заходите, милая, заходите! (фр.).

6…king-charles… – King Charles spaniel – спаниель короля Карла (англ.), порода собак.

7…nécessaire de voyage… – несессер, специальный ящик для необходимых в путешествии вещей (фр.).

8…merci mille fois… – …тысячу раз спасибо… (фр.).

9…couleur de rose… – …розового цвета… (фр.).

10Une éternité enfin… – Вечность, наконец… (фр.).

11Неисправим, хоть брось!.. – Измененные слова из реплики Хлестовой в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 4, явление 8); у Грибоедова: «А ты, мой батюшка, неисцелим, хоть брось».

12–12Et puis ~ il est du parti rouge… – И потом ~ он принадлежит к партии красных… (фр.).

13Je déteste les démocrates! – У меня отвращение к демократам! (фр.).

VI

1She loved me for the dangers I have pass'd, And I loved her for she did pity them. – Она любила меня за опасности, через которые я прошел, / А я любил ее за то, что она сострадала им (англ.). Неточно приведенные слова из реплики Отелло в одноименной трагедии Шекспира (акт 1, сцена 3).

2Mais vous le connaissez, madame… – Но вы его знаете, сударыня… (фр.).

3…plus on est de fous, plus on rit… – …чем больше дураков, тем смешнее… (фр.).

4…«Merci, madame, vous êtes adorable!»… – …«Спасибо, сударыня, вы восхитительны!»… (фр.).

5…vous y trouverez des connaissances. – …вы найдете здесь знакомых (фр.).

6…madame Loukoianof désire beaucoup vous voir. – …госпожа Лукоянова очень хочет вас видеть (фр.).

7C'est très élégant votre costume… – Ваш костюм очень элегантен… (фр.).

8…vert antique… – …цвет позеленевшей старинной меди… (фр.).

9…avec votre générosité ordinaire! – …с вашим обычным великодушием! (фр.).

VII

1О, learn to read what silent love hath writ. – О, учись читать написанное безмолвной любовью (англ.). Строка из XXIII сонета Шекспира.

2La belle du moment?.. – Минутная красота?.. (фр.).

3Au fond – в сущности (фр.).

4…comme on dit… – …как говорится… (фр.).

5…«la madame Roland du parti perruque». – …«госпожа Ролан из партии париков» (фр.). Имеется в виду Манон Жанна Ролан де ла Платьер (Roland de la Platière; 1754–1793) – французская общественная деятельница, хозяйка салона, одна из видных фигур революционной эпохи; здесь она упоминается для аналогии с подобным положением героини в консервативных кругах….

6–6…du parti libéral ~ ancien régime. ~ авании ~ mais je m'en fiche! – …либеральной партии ~ старого режима ~ авании (фр. avanie – оскорбления) ~ но мне наплевать! (фр.).

7–7…le bout de ma pantoufle ~ Flasques et mous comme des outres vides… – …кончик туфли ~ Дряблые и мягкие, как пустые бурдюки… (фр.).

8…Непир… – Чарлз Джон Нейпир (Napier; 1786–1860) – адмирал английского и португальского флота.

9«Колокол» — неподцензурная русская газета, издававшаяся А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Лондоне с 1857 по 1867 г. с периодичностью от одного до четырех номеров в месяц. Ее политическое направление определяли радикально-демократические и прямо революционные идеи, провозглашавшиеся в выступлениях издателей, в статьях русских публицистов, что сопровождалось присылаемыми из России материалами остро критического и обличительного содержания, в которых отражалась современная русская жизнь, действия властей и т. п. Тираж газеты достигал 2500 экземпляров, распространялась она по всей стране через сеть тайных корреспондентов.

10–10…tous ces va-nu-pieds. ~ «c'est le commencement de la fin…». – …все эти босоногие ~ «это начало конца…» (фр.).

VIII

1Что нового покажет мне Москва? – Слова из реплики Чацкого в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 1, явление 7).

2Moi renoncer au monde avant que de vieillir / Et dans vôtre désert aller m'ensevelir! – Мне лучше отказаться от мира еще прежде, чем состариться и отправиться в вашу пустыню, чтобы меня похоронили! (фр.). Слова из реплики Альцеста в комедии Мольера «Le Misanthrope» («Мизантроп», 1666; акт 5, сцена 4).

3Mon mari! – Мой муж! (фр.).

4–4…je vous prie ~ élégances. – …прошу вас ~ <здесь: без особых эффектов> элегантности (фр.).

5… абцугу… – нем. Abzug – уход, отход.

IX

1What should poor Jack Falstaff do in the days of villainy? I have more flesh than another man, therefore more frailty. – Что должен был делать бедный Джек Фальстаф в дни злодейства? У меня больше плоти, чем у другого человека, а значит, и больше хрупкости (англ.). Неточно приведенные слова из реплики Фальстафа в пьесе Шекспира «Henry IV. Part I» (1598) (акт 3, сцена 3).

2…du bric à brac… – …старые подержанные вещи… (фр.); здесь речь идет об антикварных вещах.

3…épée de Damoclès… – …дамоклов меч… (фр.). По древнегреческому сказанию, Дионисий Старший, чтобы наглядно показать ненадежность земного благополучия, во время пира посадил своего любимца Дамокла из Сиракуз на собственное место и над ним подвесил на конском волосе обнаженный меч, который мог в любое мгновенье упасть на голову Дамокла. Данный смысл имеет расхожее выражение «дамоклов меч».

4«Quel Jocrisse!» — «Каков Джокрисс!» (фр.). Джокрисс — распространенный в европейской комедии персонаж, тип слуги-шута, воплощающий черты наглости, тупости и неуклюжести.

5Wie dumm der Kerl! – До чего глупый парень! (нем.).

6Nu, gut schon, gut! – Ну ладно, хорошо! (нем.).

7Бордо фай платье — платье из шелкового репса (фр. faille) бордового цвета.

X

1A nous deux maintenant! – Теперь за нас обоих! (фр.). Цитата из пьесы французского писателя Александра Дюма-отца (Dumas-père; 1802–1870) «Antony» (1831).

2…eine gewisse Frau… – …какая-то женщина… (нем.).

3«…wie die Bäuerinen sich kleiden, doch etwas schöner»… – «…как крестьянки одеваются, но немного красивее»… (нем.).

4…keinesweges… – …ни в коем случае… (нем.).

5…das Ding… – …дело… (нем.).

6-6…Herr von ~ meine Herrschaft ~ kurz und klar… – …господин <Акулин> ~ моя госпожа ~ коротко и ясно… (нем.).

7-7Sie guckte mich so grossaugig an ~ doch sah ich wohl gleich dass es ihr gar nicht lieb war!.. – Она так укоризненно посмотрела на меня ~ но я сразу верно заметила, что ей это не нравится!.. (нем.).

8…un médicin est un confesseur… – …врач это исповедник… (фр.).

9–9…pour vous, madame ~ je comprends… – …для вас, сударыня ~ я понимаю… (фр.).

10…«que cela a une grande valeur artistique»… – …«что это имеет большую художественную ценность»… (фр.).

11…cette pauvre femme qui a été a lui… – …эту бедную женщину, которая близка ему… (фр.).

12«Affaire Clémenceau» Дюма-сына. – «L’Affaire Clemenceau, Mémoire de l’accusé» («Дело Клемансо. Воспоминание подсудимого» (фр.), 1866) – роман французского писателя Александра Дюма-сына (Dumas-fils; 1824–1895).

13–13…demi-toilette ~ bordeaux… – здесь: платье для визитов бордового цвета (фр.). См. примеч. 7, гл. IX, ч. 1.

14Adieu — прощай (фр.).

XI

1–1Une fois que ~ et formidable. – Как только химера рождается, они вводят ее для времяпрепровождения в салоне; они играют с чудовищем, еще маленьким; они не воображают, что оно когда-нибудь может превратиться в бешеного, грозного зверя (фр.). Цитата из сочинения французского философа, историка, теоретика искусства и литературы Ипполита Адольфа Тэна (Taine; 1828–1893) «L’Ancien Régime» («Старый режим»).

2Auburn — золотисто-каштановый, рыжеватый цвет (англ.).

3Vortänzer — ведущий танцор (нем.).

4…«maisons huppées»… – …«богатые дома»… (фр.).

5–5…soyez si bon, sortez» ~ déesse! ~ «Asseyez ~ plus vite dans mes traîneaux»… – …будьте добры, выходите ~ богиня! ~ «Садитесь ~ скорее в мои сани»… (фр.).

6Quelle aventure! – Какое приключение! (фр.).

7Pur sang — чистокровная (фр.).

8…mauvaise éducation… – …дурное воспитание… (фр.).

9Qui est cette jeune personne? – Кто эта юная особа? (фр.).

10–10…une jeune reine ~ dominant l'alentour… – …юная королева ~ господствующая над окружающим… (фр.).

11Allée de Lichtenthal — аллея Лихтенталя (фр.).

12Ne vous dérangez pas, princesse! – Не беспокойтесь, княжна! (фр.).

13«Ah, mais cela devient lugubre à la fin!» — «Ах, но это становится плачевным наконец» (фр.).

14Аппробую! – Одобряю! (фр. approbation – одобрение).

15…ипокризии… – …лицемерия… (фр. hypocrisie).

16-16Pourquoi pas ~ déesse… – Почему нет ~ богиня… (фр.).

17-17…n'est-ce pas, vous buverez ~ Bazancourt, Chou-Pail? ~ toujours? ~ tête tourne ~ N'est-ce pas… – …не так ли, вы выпьете ~ Базанкур, Шу-Пель? ~ всегда? ~ голову свернет ~ не так ли… (фр.).

XII

1Как их возьмет задор, / Засудят о делах: что слово – приговор! – Слова из монолога Фамусова в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, ЯПЛР1ЛТЯР II

2Ein schöner Stern geht auf in meiner Nacht / Und neues Leben mir verspricht. / O, lüge nicht! – Прекрасная звезда всходит в моей ночи / И новую жизнь мне обещает / О, только бы не ложь! (нем.). Цитата из стихотворения Г. Гейне «Ein schöner Stern geht auf in meiner Nacht…» (1844).

3Déesse par concience… – Богиня… по совести… (фр.).

4…comme bien dit! – …как хорошо сказано! (фр.).

5…на Ламартина… – Альфонс Мари Луи де Пра де Ламартин (Lamartine; 1790–1869) – французский поэт, представитель романтизма, прозаик, историк, публицист, политический деятель.

6C'est un parent à vous, n'est ce pas? – Он вам родственник, не так ли? (фр.).

7Beau-frère — зять (фр.).

8…«менажировать»… – фр. menager – щадить.

9…princesse des eaux de vie? – …водочную княгиню? (фр.); намек на происхождение героини, отец которой был связан с виноторговлей.

10Comme mes poches… – Как свои карманы… (фр.).

11…Расином: «des ans l'irréparable outrage»… – Жан Расин (Racine; 1639–1699) – французский драматург, представитель классицизма. Приведены слова из монолога Гофолии в трагедии Расина «Гофолия» («Athalie», 1691, действие 2, явление 5): «лет непоправимое оскорбление» (фр.).

12–12J'ai dîné chez mon vieil ami, le comte ~ ce soir ~ princesse, bonsoir! – Я обедала у моего старого друга, графа ~ этим вечером ~ княжна, добрый вечер! (фр.).

13…in petto… – …в душе… (фр.).

14–14Vous savez ~ grande favorite! ~ Elle me rappelle beaucoup ma fille défunte; pour la tenue ~ mais une autre expression dans les traits ~ Et Basile, mon fils… – Знаете ~ большая любимица! ~ Она мне очень напоминает мою покойную дочь, манерой держаться ~ но иное выражение в чертах ~ И Базиль, мой сын (фр.).

15Ah mon Dieu, mais c'est, je crois… mademoiselle ci devant Acouline? – Ах, Боже мой, но это, я думаю… бывшая девица Акулина? (фр.).

16…«tenue»… – здесь: облик (фр.).

17–17Enchantée de vous voir, madame ~ depuis que vous êtes mariée… ~ Et ma pauvre Lina… – Я в восторге видеть вас, сударыня ~ с тех пор, как вы вышли замуж ~ И моя бедная Лина (фр.).

18Oui, oui, vous nous étiez si dévouée alors! – Да, да, вы были так преданы нам тогда! (фр.).

19Si amie, madame… – Так дружна, сударыня… (фр.).

20–20Certainement ~ avec Lina, nous vous aimions tant! ~ vous y voyez Basile, mon fils? – Конечно ~ с Линой, мы вас очень любили ~ вы там видите Базиля, моего сына? (фр.).

21Je reçois beaucoup… – Я многих принимаю… (фр.).

22-22Oh, je le crois ~ vous êtes si jolie, – prendre de l'influence sur lui! Il me désole! – О, я этому верю ~ вы так милы, – оказать влияние на него! Он меня приводит в отчаяние! (фр.).

23-23…il n'y a pas un an ~ cinquante mille, figurez vous ça! – …года не прошло ~ пятнадцать тысяч, представьте себе! (фр.).

24Peu! – Мало! (фр.).

25Quoi «peu»? – Что «мало»? (фр.).

26–26…pour l'autre an ~ cent mille… – …на следующий год ~ сто тысяч… (фр.).

27Vous dites toujours des bêtises, monsieur… – Вечно вы говорите глупости, господин… (фр.).

28-28Quel menteur! ~ cette calomnie? – Какой лжец! ~ эту клевету? (фр.).

29-29…parceque c'est sans retour! ~ rien que des dettes! – …потому что это без возврата! ~ ничего нет, кроме долгов! (фр.).

30Un des grands… – Из великих… (фр.). То есть из Великих князей, которые принадлежат к царской фамилии.

31…il a dansé avec vous, mademoiselle? – …он танцевал с вами, сударыня? (фр.).

32–32C'est affreux! ~ je m'enferme déjà maintenant pour dormir, de peur des gens. – Это ужасно! ~ я уже сейчас запираюсь, идя спать, из-за боязни людей (фр.).

33Ce monsieur Троекуров est le neveu du vieux… – Этот господин Троекуров – племянник старика… (фр.).

34Je vous félicite, monsieur, avec un superbe héritage! – Поздравляю вас, сударь, с прекрасным наследством! (фр.).

35–35Il ne vous aimait pas aussi, vous! ~ faire ma partie de préférence ~ toujours en mal!.. – Он вас тоже не любил! ~ составить мою партию в преферанс ~ всегда со злом!.. (фр.).

36Les hommes sont si rares en général! – Люди вообще так редки! (фр.).

37Ne vous approchez pas de moi, vous êtes une peste! – Не приближайтесь ко мне, вы язва! (фр.).

38…le truc… – ловкий прием в чем-либо, трюк (фр.); tric – существует только слово trick, означающее «ломбер» или дополнительную взятку в висте.

39Femme chic — шикарная женщина (фр.).

40Coquine — плутовка (фр.).

41-41…«tenue dans le monde» ~ aide de camp de Sa Majesté?» —…«положение в свете» ~ адъютант Его Величества?» (фр.).

42-42Oh, une jolie femme sait toujours ce qu'elle veut savoir! ~ «prendre de l'influence sur mon fils qui me coûte les maux de la tête!» — О, хорошенькая женщина всегда знает то, что хочет знать! ~ «повлиять на моего сына, который стоит мне головных болей!» (фр.).

43–43Et moi aussi j'espère que vous viendrez me voir ~ Vous me rappelez un si bon temps. ~ la pauvre Lina? Vous lui étiez si dévouée!.. – И я тоже надеюсь, что вы зайдете меня увидеть ~ Вы мне напомните то хорошее время ~ бедную Лину? Вы были так преданы ей! (фр.).

44«Mon Dieu, quelle province!» — «Боже мой, какая провинция!» (фр.).

XIII

1Нет, уж не ведать мне ~ для страшного боя… – Первая и девятая строки стихотворения Алексея Константиновича Толстого (1817–1875), называемого по первой строке (1859). Девятая строка приведена неточно; у Толстого: «Сила и воля нужны мне для боя иного».

2Pardon, monsieur, tout est payé! – Простите, сударь, все оплачено! (фр.).

3Que faire, madame? – Что делать, сударыня? (фр.).

XIV

1In welche soll ich mich verlieben, / Da beide liebenswürdig sind? – В которую из двух влюбиться / Моей судьбой мне суждено? (нем.; перевод Ф. И. Тютчева). Строки из второго стихотворения цикла Г. Гейне «Yolante und Marie» («Иоланта и Мария», 1844).

2«Monsieur Шигарев et moi nous nous entendons toujours si bien!» — «Господин Шигарев и я всегда так хорошо ладим!» (фр.).

3Et comment va votre mal de côté, chère madame Loukoianof? – А как ваша боль в боку, госпожа Лукоянова? (фр.).

4-4…«boules de loto» ~ mais c'est très effrayant ça! – …«шарики для лото» ~ но это очень ужасно! (фр.).

5-5Non, non, ne croyez pas ça! ~ les maladies de cœur ne pardonnent jamais! – Нет, нет, не верьте этому ~ болезни сердца никогда не излечиваются! (фр.).

6-6Ne vous fâchez pas ~ par intéret pour vous. – Не огорчайтесь ~ в ваших интересах (фр.).

7-7Dieu fasse ~ un parti convenable! ~ Quoique ce soit bien difficile pour une personne qui n'a rien! – Дал бы Бог ~ приличную партию! ~ хотя это очень трудно для особы, у которой ничего нет! (фр.).

8-8Je n'ai que faire de vos souhaits, madame ~ gardez les pour qui vous les demande! – Мне нечего делать с вашими пожеланиями, сударыня ~ оставьте их для тех, кто вас о них просит! (фр.).

9-9Mais… mais je n'ai pas voutu vous offenser, chère princesse ~ bien au contraire… – Но… но я не хотела вас обидеть, дорогая княжна ~ совсем напротив (фр.).

10Ah, mon Dieu, quoi donc encore, – de nouvelles dettes? – Ах, Боже мой, что же еще – о новых долгах? (фр.).

11–11Pourquoi m'effrayez vous comme ça, monsieur ~ que vous dites… – Почему вы меня пугаете этим, господин ~ что вы говорите (фр.).

12Triple essence — тройная эссенция (фр.).

13…маркантную… – видную, значительную (фр. marquant).

14«La Marseillaise» — «Марсельеза», патриотическая песня времен Великой Французской революции, затем в периоды республики бывшая гимном Франции. На основании темы итальянского композитора Дж. Б. Виотти французский военный инженер Руже де Лиль в 1892 г. создал музыку этой песни под названием «Марш войны»; впоследствии она стала песней всех революционеров.

15–15Allons, enfants ~ est arrive! – Вставайте, сыны Отечества, Настал день славы! (фр.).

XV

1Oui c'est demain, oui c'est demain / Que l'on nous marie… – Да, завтра, да, завтра / Пусть нас поженят (фр.). Fra Diawolo, paroles de Scribe. – «Fra Diavolo ou L’Hôtellerie de Terracine» (1830) – комическая опера французского композитора Даниеля Франсуа Эспри Обера (Auber; 1782–1871) на либретто французского драматурга Огюстена Эжена Скриба (Scribe; 1791–1861).

2…comme elle est bête! – …как она глупа! (фр.).

3…le parti convenable demandé? —…искомую приличную партию? (фр.).

4Père et fils — отец и сын (фр.).

5Comme il est bien, nest-ce-pas?.. – Как он хорош, не так ли? (фр.).

6Je suis si heureuse! – Я так счастлива! (фр.).

7Гимн Софрония, патриарха Иерусалимского. – Софроний (скончался в 641 или 644 г.) – патриарх Иерусалимский с 634 г., автор богословских сочи- нинений, тропарей, стихир и церковных песнопений.

8…мзге… – мзга, мга, мжица — мокрый холодный туман, иногда со снегом и дождем (вятск., калуж.).

XVI

1…Духа злобы над душою /Я слышу тяжкое крыло. – Последние строки стихотворения А. А. Фета «В пору любви, мечты, свободы…» (1855). У Фета: «И духа злобы над душою».

2…маетностей… – маентность — недвижимое имущество, имение (диалект. западн.).

3…y Фараоновых дев… – у цыганок.

4…в résumé… —…в заключение… (фр.).

XVII

1–1Нет искр живых ~ и нет для ней утра. – Неточная цитата из стихотворения Тютчева «Другу моему Я. П. Полонскому» (1865); у Тютчева: «Нет боле искр живых на голос твой приветный – / Во мне глухая ночь, и нет для ней утра».

XVIII

1Who is't can read a woman? – Кто не может прочесть женщину? (англ.).

2Mobile comme l'onde. – Подвижна, как волна (фр.).

3…wieder hier. – …опять здесь (нем.).

4Aus Moskau weg!.. – Из Москвы прочь! (нем.).

5…«un mari est mi intendant donné par la nature». – …«муж полу-управляющий, данный природой» (фр.).

6Depeschen, gnädige frau! – Телеграммы, сударыня! (нем.).

7Aus Petersburg… – Из Петербурга… (нем.).

8–8…petit nom ~ «goûté en haut-lieu». – …уменьшительное имя ~ «нравящийся в высшем кругу» (фр.).

XIX

1–1Alles opponirende ~ auf gebaut werde… – Всякое противодействие исходит из негатива, а негатив – ничто. Основываться на разрушенном нельзя, но можно только на том, что построено… (нем. неточн.).

2En forme – формально (фр.).

3…savoir marier sa fille… – …уметь выдать дочь замуж… (фр.).

4…«mal de dos»… – …«болезнь спины»… (фр.).

5Établissement – положение (фр.).

6…по Молешоту и Бюхнеру, Фейербаху и Карлу Фохту… – Якоб Моле- шотт (Moleschott; 1822–1893) – немецкий физиолог, философ-материалист. Фридрих Карл Христиан Людвиг Бюхнер (Büchner; 1824–1899) – немецкий врач, естествоиспытатель, философ. Людвиг Андреас Фейербах (Feuerbach; 1804–1872) – немецкий философ. Карл Фогт (Vogt; 1817–1895) – немецкий натуралист, профессор геологии и зоологии в Женевском университете (с 1852 г.), последователь Дарвина.

7…Маколеем… – Томас Бабингтон Маколей (Macaulay; 1800–1859) – английский историк, политический деятель, противник демократических реформ, всеобщего избирательного права.

8…«сей двойственный собор» и даже какие-то «пружины смелые гражданственности новой». – Слова из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830).

9…«коммонер», из нижней говорильни… – Член палаты общин (нижней) в английском парламенте («говорильне»).

10…«Гамлетами Щигровского уезда»… – Подразумевается герой имеющего такое название рассказа И. С. Тургенева (1849).

11…феогонии… – теогонии – античного учения о происхождении богов.

12«Луч солнца в темном царстве» («Гроза» Островского). Добролюбов. – Статья Н. А. Добролюбова о пьесе А. Н. Островского «Гроза» называется «Луч света в темном царстве» (Современник. 1860. № 10).

XX

1Le génie est bien beau, j'aimerais mieux l'amour, Si j’étais jeune fille. – Гений прекрасен, я бы предпочла любовь, будь я юной девушкой (фр.). Последние строки стихотворения французского поэта Пьера Мартена Виктора Ришара де Лапрада (Laprade; 1812–1883) «À une jeune fille poète» (1862) из книги «Les Symphonies».

2…in petto… – …в душе… (итал.).

3«Heir of Redcliffe». – «Наследник Редклифа» (англ., 1853) – роман английской писательницы Шарлотты Мэри Янг (Йонг, Yonge; 1823–1901), в чьем творчестве значительную роль играли религиозно-нравственные темы.

4Milieu — среда (фр.).

5«Ich auch war in Arcadia geboren». – «Я тоже родился в Аркадии» (нем.).

6Picciola par Saintine. – «Picciola» (1836) – роман французского писателя Жозефа Ксавье Бонифаса (Boniface, один из псевдонимов – Saintine; 1798–1865), в котором рассказывалось о находившемся в пьемонтской тюрьме политзаключенном графе Шарне.

7… на Красную Горку… – Красной горкой называли Фомину неделю, то есть воскресенье после Пасхи, Светлого Христова Воскресения.

8…Шевченки… – украинский поэт, художник Тарас Григорьевич Шевченко (1814–1861).

9Ameublements — меблировка (фр.).

XXI

1Drum prüfe wer sich ewig bindet, / Ob sich das Herz zum Herzen findet. – Поэтому, связывая себя навечно, проверяйте, / Находит ли путь от сердца к сердцу (нем.). Цитата из стихотворения Ф. Шиллера «Das Lied von der Glocke» («Песнь о колоколе», 1799).

2…«разве только сердце да рука», Что чужая в ней пылает и дрожит, / Что и ей от этой дрожи горячо, / Что к плечу невольно клонится плечо… – Неточно приведенные строки из стихотворения А. А. Фета «Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад…» (1853); у Фета: «Разве слышат только сердце да рука».

3Porte-respect — знак почтения (фр.).

4…«кофешенка 7-го класса»… – Кофешенк при Дворе отвечал за приготовление кофе, шоколада, чая, имел чин седьмого класса, соответствующий надворному советнику в гражданской службе.

5C'est un vrai Watteau! – Это подлинный Ватто! (фр.). Жан Антуан Ватто (1684–1721) – французский художник, основатель и крупнейший мастер стиля рококо в живописи.

6Empire — ампир (фр.), «имперский стиль» периода высокого классицизма в архитектуре и прикладном искусстве, переживавший расцвет в наполеоновскую эпоху.

7…madame de Sévigné, писанный несомненно Миньяром… – Мари де Рабютен Шанталь маркиза де Севинье (1626–1696) – французская писательница, автор знаменитых «Lettres…» («Письма…»). Пьер Миньяр (Mignard; 1612–1695) – французский живописец.

8…Sturm und Drang-Periode… – «Период бури и натиска» – название литературного движения в Германии в 1767–1785 гг., ознаменованного отказом от культа разума эпохи Просвещения, от господства рационалистических принципов в творчестве и провозглашением свободного проявления сил индивидуума в жизни и в искусстве. Здесь название использовано в переносном смысле для обозначения «бурного периода» в жизни героя.

9Pour rien! – За бесценок! (фр.).

10…fond d'ameublement… – …основа меблировки… (фр.).

11…aimé d'amour! – …<не был> возлюбленным! (фр.).

12…mari et femme… – …мужем и женой… (фр.).

XXII

1Fair is foul, and foul is fair. – Справедливое это подлое, и подлое это справедливое (англ.). Впервые такое парадоксальное высказывание звучит в самом начале трагедии Шекспира «Макбет» (1610) в совместной реплике трех ведьм (акт 1, сцена 1). В дальнейшем оно появляется в тексте неоднократно, знаменуя сквозной мотив пьесы: неразличимость и взаимообратимость добра и зла в людях и в жизни вообще. При очень большой многозначности слов перевод выражения может иметь множество вариантов.

2–2«Mon cher monsieur Troékourof» ~ «Recevez l'assurance de mes meilleurs sentiments» ~ «manière toute chevaleresque de traiter les choses» ~ «en fait d'art» ~ «scrupules de conscience» ~ «pour lui faire plasir» ~ «pas un sou de plus» ~ «il y a ici une panique d'argent générale en vue de l'émancipation prochaine»… – «Дорогой господин Троекуров» ~ «Примите уверение в моих наилучших чувствах» ~ «совершенно рыцарскую манеру обсуждать вещи» ~ «в предметах искусства» ~ «строгую совестливость» ~ «чтобы доставить ему удовольствие» ~ «ни су больше» ~ «здесь всеобщая денежная паника ввиду предстоящего освобождения»… (фр.). Речь идет о предстоящей реформе – освобождении крестьян от крепостной зависимости.

3…home… – …дом… (англ.).

4On dit que c'est très joli… – Говорят, это очень мило… (фр.).

5…«Ravissant», «adorable», «comme il connait le coeur féminin!». – «Восхитительно», «превосходно», «как он знает женское сердце!» (фр.).

6Novel — роман (англ.).

7–7…d'après vous ~ épouser cet affreux… – …по-вашему ~ выходить за этого ужасного… (фр.).

8…«pour rompre ce silence glacé»… – …«чтобы нарушить это ледяное молчание»… (фр.).

XXIII

1–1… Душа ее ~ И жалобы. – Цитата из поэмы Лермонтова «Сказка для детей» (1839–1841, строфа 21).

2…belles phrases… – …красивых фраз… (фр.).

3…la tante Okvostof… – …тетушка Охвостова… (фр.).

4…Садовского в роли Расплюева. – Пров Михайлович Садовский (наст. фамилия Ермилов; 1818–1872) – актер московских театров; впервые в 1855 г. исполнил в Малом театре роль Расплюева в спектакле по пьесе драматурга Александра Васильевича Сухово-Кобылина (1817–1903) «Свадьба Кречинского».

5-5«…que vous voulez épouser cette vilaine Lucie Ladrague» ~ «Vous mentez, maman!» ~ «Comment est ce que vous osez!» — «…что вы хотите жениться на этой мерзкой Люси Ладраг» ~ «Вы лжете, мамаша!» ~ «Как вы смеете!» (фр.).

6-6«Vous courez un grand danger, monsieur Шигарев» ~ «vous savez comme mon fils Basile tire bien du pistolet» ~ «Ne plaisantez pas, parce qu'il veut vous tuer pour avoir voulu le calomnier à mes yeux» ~ «Vous savez ~ que semer la zizanie ~ entre une mère et un fils est un grand péché devant Dieu et un crime contre les lois du gouvernement»… – «Вы в большой опасности, господин Шигарев» ~ «вы знаете, как мой сын Базиль отлично стреляет из пистолета» ~ «Не шутите, потому что он хочет убить вас за то, что вы хотели оклеветать его в моих глазах» ~ «Вы знаете ~ что посеять раздор ~ между матерью и сыном есть великий грех перед Богом и преступление против законов правительства»… (фр.).

7…pour être aimée il faut être aimable… – …чтобы быть любимой, нужно быть достойной любви… (фр.).

8…fiechten und weben / Himmlische Rosen in's irdische Leben… – …ткут и вплетают небесные розы в земную жизнь… (нем.). Цитата из стихотворения Шиллера «Würde der Frauen» («Достоинство женщин», 1795).

XXIV

1Fare thee well, and if for ever, Still for ever fare thee well! – Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай! (англ.). Цитата из стихотворения Байрона «Fare thee well» («Прощай», 1816).

XXV

1О, Erd'! o, Wonne! O, Sonne! o, Lust. – О, земля! О, блаженство! О, солнце! О, радость! (нем.). Неточная цитата из стихотворения Гете «Mailied» («Майская песня», 1770-е гг.); у Гете: «О Erd’, o Sonne! O Glück, o Lust!». Далее приводится последняя строфа стихотворения А. К. Толстого «То было раннею весной…» (1871), о котором автор писал Маркевичу 20 мая 1871 г., что «это пастораль, переведенная из Гете», в очередной раз прибегая к литературной мистификации. Ни переводом, ни переложением «из Гете» это стихотворение не является, хотя вероятное влияние «Mailied» исследователи здесь усматривают.

2…«mais que dans le monde on la trouve quelque peu étrange»… – …«но что в свете ее находят несколько странной»… (фр.).

3Déjeuner dinatoire — обеденный завтрак (фр.).

Часть вторая

I

1–1Du musst nur Alles ~ Alles wohlgefallen. – Ты просто не должен требовать всего от всех, / Тогда все порадует тебя своим видом (нем.). Первые строки стихотворения немецкого поэта, переводчика, востоковеда Фридриха Рюкерта (Rückert; 1788–1866) «Du mußt nur Alles nicht verlangen gleich von allen…» из его книги «Die Weisheit der Brahmanen» («Мудрость брахманов», 1836).

2Она и внемлет, и не внемлет /И каватине, и мольбам… – Цитата из «Отрывков из путешествия Онегина».

3Une femme d'esprit est un diable en intrigue. – Умная женщина – дьявол в интриге (фр.). Слова из монолога Арнольфа в комедии Мольера «L’École des Femmes» («Школа жен», 1662, акт III, сцена 3).

4…dépit amoureux… – …любовную досаду… (фр.).

5…«sapajou de mari»… – …«уродиной мужем»… (фр.).

6–6…«cette charmante jeune femme a pris une fluxion de poitrine dans ce chien de Moscou» ~ «qui a cru nécessaire de l'expédier dare-dare avant la débâcle, de crainte de quelque complication sérieuse». ~ «Un triste fait en tout cas!..» ~ «Je l'ignore absolument, mon prince» ~ «Moi je la trouverai… moi je partirai la chercher ~ moi je prendrai mon congé» ~ «parceque moi je puis dépenser cent mille par an ~ et c'est toujours flatteur pour un régiment» — «Эта очаровательная молодая женщина схватила воспаление легких в этой собачьей Москве» ~ «который считал необходимым срочно отправить ее, пока не возникло расстройств, опасаясь какого-нибудь серьезного осложнения» ~ «это печальное событие, во всяком случае» ~ «Мне это совершенно не известно, князь» ~ «Я ее найду, я отправлюсь ее искать ~ я возьму отпуск» ~ «потому что я могу потратить сто тысяч в год ~ и это всегда лестно для полка» (фр.).

7Ingénues — инженю, театральное амплуа простодушной, наивной девушки (фр.).

8…faubourg St.-Germain… – Сен-Жерменское предместье, аристократический район Парижа.

9-9«…chez la duchesse de la Trémouille et chez madame de Gabriac» ~ «cette péronelle s'y tient avec un toupet incroyable». ~ «madame de Rantzof, cette grande dame russe d'une beauté si éminemment slave et d'un brio d'esprit si parisien» ~ «aux dernières chasses de Compiègne». – …«у герцогини де ла Тремуй и у мадам де Га- бриак» ~ «эта дурочка держится там с невероятным задором» ~ «госпожа Ран- цова, эта великосветская русская дама вполне славянской красоты и блестящего парижского ума» ~ «на последние охоты в Компьень» (фр.). «L’Indépendance Belge» — либеральная политическая газета на французском языке, издававшаяся в Брюсселе в 1843–1940 гг.

10-10…цвета Solferino ~ cachet ~ ateliers… – Цвет Solferino — красный с лиловым оттенком, названный так по названию итальянского городка, возле которого добывался соответствующий краситель. Cachet – печать, отпечаток. Ateliers — мастерские (фр.).

11…mondaines… – …светских <дам>… (фр.).

12…«cette ravissante jeune femme n'est pas heureuse en ménage»… – …«эта восхитительная молодая женщина несчастлива в семье»… (фр.).

13Argot — жаргон (фр.).

14–14…«Elle pose pour la femme sérieuse» ~ «Elle quitte son mari et veut se faire épouser par Наташанцев» — «Она строит из себя серьезную женщину» ~ «Она бросает своего мужа и хочет выйти замуж за Наташанцева» (фр.).

15…femme politique… – …политической женщиной… (фр.).

16…monstre, который со своими Линютиными, Бековичами… – Monstre — чудовище (фр.); в контексте этого и последующих эпизодов, связанных с темой крестьянской реформы, речь идет о Я. И. Ростовцеве. О названных персонажах см. преамбулу к примечаниям.

17En toutes lettres — буквально (фр.).

18…погибших, но милых созданий! – Перефразированное выражение Вальсингама в сцене «Пира во время чумы» Пушкина (1830): «Погибшего, но милого созданья…».

19…князю Алексею Федоровичу… – Председателем Государственного совета в 1856–1861 гг. был военный и государственный деятель князь Алексей Федорович Орлов (1786–1861), одновременно он был председателем Комитета министров, а в период подготовки реформы председателем Секретного комитета по крестьянскому делу, где выступал против отмены крепостного права.

20Cher comte! Bonjour! – Дорогой граф! Добрый день! (фр.).

21…le même, esprit révolutionnaire! – …то же самое, революционный дух! (фр.).

22Quel monsieur impossible! – Какой невозможный господин! (фр.).

II

1–1En vérité les gens d’un mérite sublime ~ dans tous vos intérêts. – Воистину, люди высоких достоинств привлекают к себе и любовь, и уважение; а у вас, без сомнения, есть тайные чары, которые вовлекают мое сердце во все ваши интересы (фр.). Слова из реплики Арсинои в комедии Мольера «Le Misanthrope» («Мизантроп», действие 3, явление 8).

2Menschen sind schwimmende Töpfe, die sich an einander stossen. – Люди – это плавающие горшки, которые толкают друг друга (нем.).

3…Cottin, de Duras и de Souza… – С. Коттен, автор популярных в начале XIX в. романов, в том числе знаменитого романа «Mathilde, ou Mémoires tirés de l’histoire des croisades» (1805); см. примеч. к с. 4, гл. X, ч. II («Четверть века назад»). Клер де Дюра (1777–1828) – французская писательница, автор романов «Olivier» (1822), «Ourika» (1823) и др. Эмилия Аделаида де Фийоль маркиза де Суза-Ботельо (1761–1836) – французская писательница, автор романов «La Comtesse de Fargy» (1822), «La duchesse de Guise» (1831).

4Вертер и «Le dernier des Аbеncerages» Шатобриана… – Роман Гете «Die Leiden des jungen Werthers» («Страдания юного Вертера», 1774). Франсуа Рене де Шатобриан (vicomte de Chateaubriand; 1768–1848) – французский писатель, политик, дипломат, один из родоначальников романтизма во Франции, автор многочисленных произведений, среди которых – «Aventures du dernier Abencerage» (1826).

5«…cet être adorable, si merveileusement doué et si digne d'un meilleur sort!..» — «…это прелестное существо, столь чудесно одаренное и столь достойное лучшей участи!..» (фр.).

6…«ты и блаженство, и безнадежность». – Последняя строка стихотворения Тютчева «Последняя любовь» (между 1852 и началом 1854 г.).

7«Wer will grosses leisten, der muss sich beschränken wissen». – «Кто хочет совершить большое, тот должен осознать себя ограниченным» (нем.).

8–8«Mésalliance ~ mésalliance d'éducation…» — «Неравный брак ~ неравность воспитания…» (фр.).

9…«épurer son salon»… – …«очистить свой салон»… (фр.).

10…«madame Roland». – см. примеч. 5, гл. VII, ч. I.

11«…veulent amener un quatre vingt-treize en Russie». – «…хотят устроить девяносто третий год в России» (фр.); имеется в виду 1793 год, кульминация Великой французской революции.

12…«à la bonne cause»… – …«правому делу»… (фр.).

13…«maisons huppées»… – …«дома знати»… (фр.).

14…«prudence est mère de sûreté!..» —…«благоразумие – мать безопасности!..» (фр.).

15…«la question a été emmanchée»… – …«вопрос ставился»… (фр.).

16-16…«à toutes ces questions ~ comme de raison ~ mais il faut ~ que nous restions les seigneurs de nos paysans». – …«во всех этих вопросах ~ конечно ~ но нужно ~ чтобы мы оставались помещиками наших крестьян» (фр.).

17-17«…lèpre odieuse ~ «Faites des lois sévères» ~ c'est à dire un кабак en permanence, ou bien toujours le même omniscient, omnipotent et ~ cet affreux ~ qu'en ferez vous? ~ dans la hiérarchie sociale ~ de ce Trône ~ ou une bourgeoisie sans traditions, envieuse de lucre et de pouvoir, comme en France ~ ennemis nés du ~ hors lequel point de salut ~ toute une révolution sociale» ~ «une mauvaise carricature de l'Europe ~ comme Dieu Га faite!..» ~ dans cette bonne matouschkà ~ en commençant par mes paysans. ~ de glorieux souvenirs et tout ce qu'a créé l'esprit national ~ mauvais échafaudage libéral à l'instar de l'étranger?..» – «…гнусной язвы ~ «Установите строгие законы» ~ то есть нескончаемый кабак, или такой же вечный всеведущий, всесильный и ~ этот ужасный ~ что вы из него сделаете? ~ в общественной иерархии ~ этого Трона ~ буржуазию без традиций, стремление к наживе и власти, как во Франции ~ прирожденных врагов ~ без которого нет спасения ~ всеобщая социальная революция ~ дурная карикатура на Европу ~ как создал ее Бог!..» ~ в этой доброй матушке ~ начиная с моих крестьян ~ славные воспоминания и все, что создал национальный дух ~ дурная либеральная словесность по иностранному образцу?..» (фр.).

18Воронежский предводитель князь Гагарин. – Князь И. В. Гагарин 15 февраля 1859 г. был избран предводителем дворянства Воронежской губернии, но это избрание не было утверждено, и предводителем стал А. Н. Сомов.

19Expliquez moi cela, cher. – Объясните мне это, дорогой (фр.).

20«Chou-Paul». – «Душенька Поль» (фр.).

21Eh bien, c'est fin! – Ну, это конец! (фр.).

22Et dont on a été fort mécontent… – И которым были крайне недовольны… (фр.).

23–23Malheureusement! ~ des choses très dures ~ et compagnie ~ N'est-ce pas, comte? – К несчастью! ~ вещей очень резких ~ и компанией ~ Не так ли, граф? (фр.).

24…pour rentrer en grâce?.. – …чтобы снова войти в милость?.. (фр.).

25–25Mon Dieu, mon Dieu! ~ si aristocrate, en paroles — Боже мой, Боже мой! ~ настолько аристократ, на словах (фр.).

26La grande propriété — крупная собственность (фр.).

27On dit — говорят (фр.).

28Trop entier de caractère… – Слишком упрямый по характеру… (фр.).

29–29…c'est précisément mon homme ~ Très intelligent… – …это как раз мой человек ~ Очень разумен… (фр.).

30…Сен-Жюстов и Бабефов… – Луи Антуан Леон Сен-Жюст (Saint- Just; 1767–1794) – деятель Великой французской революции, по избрании в Конвент примкнул к якобинцам. Гракх Бабёф (Babeuf, наст. имя Франсуа Ноэль; 1760–1797) – французский революционный коммунист-утопист, в первые годы революции выдвигал требования ликвидации феодальных прав без выкупа, раздачу в аренду конфискованных церковных земель.

31…на Васильевском Острову… – Васильевский остров в Петербурге находится в дельте Невы между Большой и Малой Невой, один из центральных городских районов.

32Vous savez? – Вы знаете? (фр.).

33Quoi? – Что? (фр.).

34Le remplaçant de… – Заместитель… (фр.).

35…le ministre des domaines. – …министр имуществ (фр.).

36–36De très bonne source ~ entr'autres ~ Vous comprenez qu'un homme qui vous offre soixante millions pour vous tirer d'embarras… – Из весьма надежных источников ~ между прочим ~ Вы понимаете, что человек, который предлагает вам шестьдесят миллионов, чтобы вас выручить… (фр.).

37Un homme d'esprit! – Умный человек! (фр.).

38Et tout d'une pièce! – И цельный! (фр.).

39–39Moi z'ai (j'ai) entendu autre sose (chose) ~ z'ai vu auzourd'hui (aujourd'hui) quelqu'un qui m'a dit que le ministre de l'intérieur, Danskoi, avait présenté une zapiska. à Sa Mazesté (Majesté) et que c'est lui qui remplacerait le zénéral défunt. – Я слышал другую вещь ~ я сегодня видел кого-нибудь, кто мне сказал, что министр внутренних дел, Данской, представил записку Его Величеству и что это он заместит покойного генерала (фр. неточн.). Данской – см. преамбулу к примечаниям.

40–40Un vieux ramolli! ~ tout le fond du panier? – Старый глупец! ~ все дно корзины? (фр.).

41Ce méchant bossu? – Этот горбатый негодяй? (фр.).

42La nouvelle que j'apporte / Fera pleurer vos beaux yeux… – Новость, которую я приношу, / Заставит плакать ваши красивые глаза… (фр.). Слова из популярной французской народной песни «Marlbrough s’en va-t-en guerre», сочиненной французскими солдатами в 1709 г., когда среди них прошел ложный слух, что убит возглавлявший английскую армию герцог Мальборо, чье имя они переделали в Мальбрука.

43Quelle nouvelle? – Какая новость? (фр.).

44Quelle infamie! – Какой позор! (фр.).

45–45…combinaisons politiques ~ personellement ~ et très drôles quand ils s'en mêlent… – …политические комбинации ~ лично ~ и очень смешные, когда вмешиваются… (фр.).

46…«au palais Michel»… – …«из Михайловского дворца»… (фр.).

47–47Très curieux! ~ je vais aux informations. – Очень любопытно! ~ я иду за известиями (фр.).

48Vos désirs sont des ordres, madame… – Ваши желания это приказы, сударыня… (фр.).

49Venez diner chez moi après-demain, Ricci! – Приходите ко мне обедать послезавтра, Риччи! (фр.).

50Ze vous avais apporté oune (une) nouvelle romance de Gordigiani à santer (chanter)… – Я вам приношу новый романс Гордиджани, чтобы петь… (фр. неточн.). См. примеч. 9, гл. XXII, ч. I («Четверть века назад»).

51Sortons nous ensemble, monsieur Tzizewski? – Пойдем вместе, господин Чижевский? (фр.).

52–52Une adresse à Sa Majesté, que sais-je!.. ~ en tête ~ à une révolution sociale, comme vous dites très bien, cher comte. – Адрес Его Величеству, как я знаю! ~ во главе ~ к социальной революции, как вы очень хорошо сказали, дорогой граф (фр.).

53…cela en sera toujours une!.. —…это всегда будет!.. (фр.).

54…il n'avait pas l'air joyeux du tout… – …он вовсе не выглядел веселым… (фр.).

55…Прудоны… – Пьер Жозеф Прудон (Proudhon; 1809–1865) – французский социалист, теоретик анархизма, выдвигал идеи экономического сотрудничества классов и ликвидации государства.

56–56Le maréchal n'a que sa gloire en tête ~ Il s'est refusé à tout… – У маршала лишь слава на уме ~ Он отказывается от всего… (фр.). Имам — имеется в виду имам Шамиль (1797–1871) – руководитель освободительного движения горцев Дагестана и Чечни; в августе 1859 г. был осажден со своим отрядом в ауле Гуниб и сдался в плен на почетных условиях. Военные действия против горцев в 1856–1860-е гг. вел генерал-фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879), о котором здесь и идет речь.

57…граф Вилин. – См. преамбулу к примечаниям.

58…à bas! – …уничтожен! (фр.).

59…il est né croquemort! – …он прирожденный гробовщик! (фр.).

60–60Nous connaissons l'homme. ~ rendra la ~ impossible. ~ bongré, malgré… — Мы знаем человека. ~ сделает ~ невозможной. ~ по добру, вопреки (фр.).

61Et la Russie sera sauvée! – И Россия будет спасена! (фр.).

62Сполиации — ограбления (фр. spoliation – грабеж, расхищение).

63…sine qua non… – …непременное, обязательное… (лат.).

64J'aime beaucoup ce Lancret… – Я очень люблю этого Ланкре… (фр.). Никола Ланкре (1690–1743) – французский живописец, художник-декоратор в стиле рококо.

65J'aime mon pays et – je tremble pour lui! – Я люблю свою страну и – я боюсь за нее! (фр.).

66…et compagnie ne sont que des comparses qui s'imaginent grands rôles… – …и компания не что иное, как статисты без слов, которые воображают, что играют великие роли… (фр.).

67…soyons francs… – …будем откровенны… (фр.).

68–68Vbus êtes sur la liste; ~ la demoiselle d'honneur de l'endroit… – Вы в списке ~ фрейлина тамошняя… (фр.).

69Ah, tenez, c'est très beau de sa part! – Ах, знаете, это прекрасно с его стороны! (фр.).

70Expliquez vous! – Объясните! (фр.).

71…de bonne source… – …из верных источников… (фр.).

72Eh bien, tant pis pour elle, mais il faudra bien quelle passe par là! – Что ж, тем хуже для нее, но так или иначе придется это сделать! (фр.).

73…de prendre sa part de bonheur dans ce monde!.. —…получить свою долю счастья в этом мире!.. (фр.).

74Pas d'emportement, cher ami, au nom du ciel, pas d'emportement! – Никакой запальчивости, мой друг, во имя неба, никакой запальчивости! (фр.).

75…mais c'est le ciel… et vous êtes un ange! – …но это небо… и вы ангел! (фр.).

76C'est une personne qui s'en fait accroire, je m'en suis l'influence dans la maison… – Это особа, которая много о себе мнит, я имею влияние в доме… (фр.).

77…grand bal masqué… —…большой бал-маскарад… (фр.).

78…de la maîtresse du logis. – …хозяйки дома (фр.).

79La madame Roland du parti perruque? – Госпожи Ролан партии париков? (фр.). См. примеч. 5, гл. VII, ч. I.

80Eh bien, oui… – Ну, да… (фр.).

81…il faudra bien qu'elle vous connaisse… – …придется ей вас узнать… (фр.).

III

1–1Он имел одно виденье ~ В сердце врезалось ему. – Вторая строфа из стихотворения Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…» (1829).

2Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые… – Неточная цитата из стихотворения Тютчева «Цицерон» (не позднее 1830 г.); у Тютчева: «Счастлив, кто посетил сей мир…».

3–3Das Hofleben ~ Pause halten muss. – Придворная жизнь похожа на музыку, где каждый должен держать свои такты и паузы (нем.).

4Parti pris — предвзятые решения (фр.).

5Bibelots — безделушки (фр.).

6…мюнц-кабинет… – нем. Münzen-kabinett – нумизматический кабинет.

7…«une de ces toilettes qui font rêver»… – …«один из тех туалетов, которые заставляют мечтать»… (фр.).

8…et comme madame la grande duchesse me connaît si peu… – …и как госпожа Великая герцогиня меня так мало знает… (фр.).

9Je n'y suis pour rien, madame, je vous assure! – Я здесь ни при чем, уверяю вас! (фр.).

10Species — вид (лат.).

11…балтийского «майоратсгерра»… – нем. Majoratsherr – старший в роде, наследник майората, родового недвижимого имущества; этот феодальный порядок сохранялся в Прибалтийском крае Российской империи.

12…«entre gens de son bord»… – …«между людьми своего круга»… (фр.).

13Fashion — манера (англ.).

14…«entre soi»… – …«между собой»… (фр.).

15 «Les gens de peu»… – «Ничтожества»… (фр.).

16…«une nonne et un monsieur quelconque»… – …«монахиня и какой-то господин»… (фр.).

17…«de toute son indignation et de toute sa haine»… – …«всем своим негодованием и всей своей ненавистью»… (фр.).

18Adieu, princesse, je vous quitte! – До свидания, княжна, я вас покидаю (фр.).

19Elle parle français, votre nonne? – Она говорит по-французски, ваша монахиня? (фр.).

20…«une femme grossière et de basse classe». – …«грубая женщина из низшего класса» (фр.).

21Mais tout simplement, madame, des personnes sortant on ne sait d'où… – Но все просто, сударыня, личности неизвестного происхождения… (фр.).

22Oui, madame, les femmes comme il faut! – Да, сударыня, порядочные женщины! (фр.).

23Et polies comme vous, madame! – И вежливые, как вы, сударыня! (фр.).

24…une des plus heureuses créations de Worth comme grande toilette… – …как высокий туалет – одно из самых удачных творений Ворта… (фр.).

25–25Vous voyez ses façons! ~ le dernier des derniers… – Вы видите эти манеры! ~ последний из последних… (фр.).

26Mais elle a une réputation affreuse! – Но у нее ужасная репутация! (фр.).

27J'ai à vous parler seule! – Я хочу поговорить с вами наедине! (фр.).

28-28Cette femme ln ensorcelé ~ ni plus ni moins ~ quel déshonneur pour nous ~ à qui de droit… – Эта женщина околдовала его ~ ни больше, ни меньше ~ какое бесчестье для нас ~ кому следует… (фр.).

29-29Mais où serait donc la morale, le respect de soi, les devoirs: qu'impose le rang ~ et cette créature!.. ~ m'expatrier! – Но где же тогда будет мораль, самоуважение, обязанности, которые сопряжены с рангом ~ и этим созданием!.. ~ удалиться из родины! (фр.).

30…de tirer les marrons du feu pour qui que ce soit! – …таскать каштаны из огня для кого бы то ни было! (фр.).

31Merci de l'aveu, mademoiselle, je m'y conformerai! – Спасибо за признание, сударыня, я исполню! (фр.).

32…un étouffoir? – …тушитель? (фр.).

33…raison d'être… – …основе существования… (фр.).

34…ео ipso… – …тем самым… (лат.).

35…профессора Беляева об этом предмете… – Русский историк славянофильского направления, профессор Московского университета в 1853–1872 гг. Иван Дмитриевич Беляев (1810–1873) был автором первого систематического труда по истории крестьянства со времени Киевской Руси до XVIII в. «Крестьяне на Руси» (Русская беседа. 1859. № 3–6).

36…со времен Эсфири и Аспазии… – В ветхозаветной «Книге Есфири» рассказывается о смелом обращении этой женщины к царю Артаксерксу, намеревавшемуся, по настоянию придворного Амана, истребить евреев; убежденный Есфирью, царь отменил свой указ и дал ее соплеменникам широкие права. Ас- пасия (Àonaoia, V в. до н. э.) – дочь Аксиоха из Милета, знаменитая гетера;

поселившись в Афинах, своим умом, образованностью, политической прозорливостью и женским обаянием привлекла в свой дом виднейших афинских деятелей, через которых оказывала влияние на ход государственных дел.

37Княгиня Дашкова, преданная и строптивая сподвижница Екатерины… – Екатерина Романовна Дашкова (1744–1810) – общественная деятельница, мемуаристка; в 1783 г. была назначена директором Петербургской академии наук, затем возглавила Российскую академию для изучения русского языка. В 1804–1806 гг. написала на французском языке мемуары «Mon Histoire», вышедшие на русском языке в 1859 г. в Лондоне с предисловием Герцена. Екатерина II Алексеевна (1729–1796) – императрица всероссийская (с 28 июня 1762 г.).

38…succès d'engouement… – …успех увлечения… (фр.).

39En passant — мимоходом (фр.).

40…нимфы Эгерии… – греч. ’Eyepía, лат. Egeria – италийская нимфа-прорицательница, супруга царя Нумы, которому она давала советы и после смерти которого она превратилась в источник.

41Persona grata — лицо, пользующееся особым вниманием или занимающее особое положение (лат.).

42…добироновских верховников… – «Верховники» – члены Верховного тайного совета, высшего государственного учреждения России в 1726–1730 гг., созданного по указу Екатерины I как совещательный орган, но фактически решавшего все важнейшие государственные дела. В него входили сподвижники Петра I из неродовитой знати, а также князь Д. М. Голицын. После упразднения Верховного тайного совета значительную роль во власти играл фаворит императрицы Анны Ивановны курляндский дворянин Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772), имевший на нее большое влияние, которое использовал в своих интересах.

43Soi-disant — так называемая (фр.).

44Земля и Воля – имеется в виду тайное революционное общество народников «Земля и воля», созданное в Петербурге в 1876 г., в него входили М. А. и О. А. Натансон, А. Д. Михайлов, Г. В. Плеханов, О. В. Аптекман и др.

IV

1–1Чертог сиял ~ Свой пышный оживляла пир. – Строки из стихотворной части повести Пушкина «Египетские ночи» (1835).

2Wir sind nur insofern zu achten, als wir zu schätzen wissen. – Мы настолько способны ценить, насколько способны понимать ценность (нем.).

3–3La cour ~ mais polis. – Двор похож на мраморное здание, он состоит из весьма строгих, но вежливых мужчин (фр.). Жан де Лабрюйер (La Bruyère;

1645–1696) – французский моралист. Маркевич неточно цитирует суждение Лабрюйера из VI главы из его знаменитой и единственной книги «Les Caractères»; у Лабрюйера: «La cour est comme un édifice bâti de marbre: je veux dire qu’elle est composée d’hommes fort durs, mais fort polis».

4…marotte de fou… – …шутовской жезл… (фр.).

5…в Андреевской звезде… – Звезда императорского ордена Святого Андрея Первозванного, первого по времени учреждения российского ордена, высшего ордена Русского царства и Российской империи с 1698 г. по 1917 г.; в 1998 г. восстановлен как высшая награда Российской Федерации.

6Ah, vraiment?.. – Ах, в самом деле? (фр.).

7…beau capucin… – …прекрасный капуцин… (фр.).

8…je suis de bon conseil… – …я хороший советчик… (фр.).

9Rompre — разрывать (фр.).

10–10«…dans les capucins bruns» ~ «le huitième spirituel demandé». – «…в коричневые капуцины» ~ «восьмой, духом призванный» (фр.).

11…дезинвольтур… – фр. désinvolture – непринужденность, развязность.

12Dieci – итал. десять; речь идет о Consiglio dei Dieci, Совете десяти – одном из главных руководящих органов Венецианской республики в 1310–1797 гг.

13…прелестного поэта и умнейшего острослова… – Имеется в виду Ф. И. Тютчев.

14J'aimerais bien prêter à rire, si l'on me prêtait en retour un peu de jeunesse pour mériter vos regards… – Я с удовольствие одолжу вам смех, если мне одолжат взамен немного молодости, чтобы заслужить ваши взгляды (фр.).

15…некто, такой же седой… – Предполагается, что за этим образом стоит С. С. Ланской, см. преамбулу к примечаниям.

16…tacito consensu… – …с молчаливого согласия… (лат.).

17Beau masque… – Прекрасная маска… (фр.).

18…князем Черниговским, руководителем иностранной политики России нового царствования… – Иностранной политикой России в царствование Александра II руководил князь Александр Михайлович Горчаков (1798–1883).

19…немецкого гелертера… – нем. Gelehrter – ученый, человек, владеющий большими, преимущественно книжными познаниями.

20Qui que tu sois, voici ton maître, / Il l'est, le fut, ou devra l'être… – Кто бы ты ни был, вот твой хозяин, он есть, был или должен быть… (фр.). Неточно приведенное двустишие Вольтера «Inscription pour une statue de l’amour, dans les jardins de maisons» (1730) из раздела «Poésies melées». У Вольтера: «Il l’est, le fut, ou le doit être».

21…«les devoirs de la civilité puérile et honnête»… – …«обязанности ребяческой учтивости и благопристойности»… (фр.).

22…status quo par excellence… – …существующее положение дел по преимуществу… (фр.).

23Матер. для ист. упраздн. креп. cacm. в России. Выпуск III, стр. 376. — Имеется в виду издание: [Хрущов Д. П.] Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II. Т. 1–3. Берлин: F. Schneider, 1860–1862. Дмитрий Петрович Хрущов (1816–1864) – государственный деятель, сенатор, гофмейстер, сторонник отмены крепостного права.

24…«le plus charmant spécimen de l'escadron volant de la reine». – …«самый очаровательный образчик летучего эскадрона королевы» (фр.).

25My lady — миледи (англ.), в Англии обращение к женщине, носящей титул леди, жене титулованного мужа.

26Je n'ose vous retenir davantage… – Не смею более вас задерживать… (фр.).

27Dis donc, mon cher… – Скажи, дорогой… (фр.).

28–28…pour dérouter les curieux ~ quel effet j'ai produit sur Hélène Tahl?.. – …чтобы сбить с толку любопытных ~ какое впечатление я произвел на Элен Таль? (фр.).

29Merci et bonne chance! – Спасибо, и удачи! (фр.).

V

1…bel et bien?.. – в точности? (фр.).

2…vanité des vanités… – …суета сует… (фр.).

3…à ses heures… – …в свое время… (фр.).

4–4«L’appétit vient en mangeant» ~ «mais pour vouloir trop manger du русское дворянство il vous viendra la pépie. Hein il est joli le mot?» — «Аппетит приходит во время еды» ~ «но, когда он уж слишком захочет съесть русское дворянство, он явится к вам типуном. Ну, как, красивенькое словцо?» (фр.).

5…на Тьера, не то на другого государственного человека, графа Кавура… – Адольф Тьер (Thiers; 1797–1877) – французский государственный деятель, историк; содействовал вступлению на престол Луи Филиппа Орлеанского, после Июльской революции занимал крайне реакционные позиции. Ка- милло Бенсо Кавур (Cavour; 1810–1861), граф – государственный деятель и дипломат Пьемонта (Сардинского королевства) в Италии эпохи ее объединения, которое благодаря его усилиям завершилось провозглашением в 1861 г. единого Итальянского королевства.

6Il y en de moins mauvais – et de plus mérités! – Есть менее плохие – и более достойные! (фр.).

7Lillustre homme d'état et orateur de la droite! – Известный государственный муж и оратор-правовед! (фр.).

8Бонмотист — остряк, от фр. bon mot – острота.

9–9Ah, mon cher, mon cher ~ C'est-il réussi la soirée d'aujourd'hui, hein? ~ la nouvelle romance de Tsips… – Ах, мой дорогой, мой дорогой ~ Ведь удачен сегодняшний вечер? ~ новый романс Ципса… (фр.).

10J'en fais l'aveu, – vous étiez si jolie, / Mon cœur charmé se donna sans retour… – Признаюсь, вы так хороши, / Мое очарованное сердце отдалось без возврата… (фр.).

11Ignores tu Гétiquette? – Ты пренебрегаешь этикетом? (фр.).

12Eh, eh, on n'oublie pas un millionaire!.. – Ну, ну, миллионеров не забывают!.. (фр.).

13Ah, hab'Verstand, – affaire de femme! Déjà? – А, понимаю, – дело в женщине! Уже? (нем., фр.).

14…Лукреции Борджиа… – Мелодраматическая опера «Lucrezia Borgia» (1833) итальянского композитора Доменико Гаэтано Мариа Доницетти (Donizetti; 1797–1848) на либретто по пьесе В. Гюго.

15Eh, dis donc… – Ну, скажи же… (фр.).

16Компликации – фр. complications – осложнения.

17«Ils s'aiment»… – «Они любят друг друга»… (фр.).

18…прусский посланник… – Речь идет о князе Отто Эдуарде Леопольде фон Шёнхаузене (Schohausen) Бисмарке (Bismarck; 1815–1898), немецком государственном деятеле; в 1859–1862 гг. он был прусским посланником в Петербурге; заняв пост министра-президента и министра иностранных дел Пруссии, усилил ее военную мощь, вел победоносные войны с Данией, Австрией, Францией, добился объединения Германии и стал рейхсканцлером Германской империи.

19-19N'allez vous pas trop vite? ~ il aurait fallu, ce me semble, donner aux opinions le temps de se tasser. – Не слишком ли скоро? ~ нужно было, как мне кажется, дать мнениям время отстояться (фр.).

20-20Pour vous recueillir ~ «La Russie ne boude pas, elle se recueille». – Чтобы вам сосредоточиться ~ «Россия не досадует, она сосредоточивается» (фр.). Это известное высказывание приписывалось канцлеру России А. М. Горчакову.

21-21Eh, eh ~ Dieu aidant, petit oiseau deviendra grand. – Ну, ну ~ Бог поможет, маленькая птица станет большой (фр.).

22…vous autres, Slaves moscovites, appelez… – …ваши братья, московские славяне, называют… (фр.).

23Nous parlions musique, et spécialement piano, beau masque… – Мы говорим о музыке и особенно о пиано, прекрасная маска… (фр.).

24Perdreau rôti… d'amour, pour vous servir!.. – Значение фамилии героя – молодая куропатка, на чем и строится его каламбурная фраза: Молодая куропатка, поджаренная… любовью, к вашим услугам!.. (фр.).

VI

1Умякнуша словеса их паче елеа и та суть стрелы. – Неточная цитата из псалма 55, ст. 22; в русском переводе: «…слова их нежнее елея, но они суть обнаженные мечи».

2Je ne le ferai pas, mon père!.. – Я этого не сделаю, отец!.. (фр.).

3…le respect que vous devez à vous même, à la caste à laquelle vous appartenez… – …уважение, которое вы должны иметь к себе, к касте, к которой вы принадлежите (фр.).

4Noblesse oblige, mon père… – Положение дворянина обязывает, отец… (фр.).

5…tout ce qu'on nomme respect humain! – …все, что называется человеческим уважением! (фр.).

6…«mots heureux»… – …«счастливых слов»… (фр.).

7–7…contredanses ~ «cavaliers plus sérieux»… – …контрдансов, кадрилей ~ «более важных кавалеров»… (фр.).

8Finissez en donc! – Прекратите же! (фр.).

9Moi je ne sais pas vraiment… – Я действительно не понимаю… (фр.).

10…«tapisserie»… – …«наблюдательницы»… (фр.).

11–11…de Moscou ~ et moi je comptais là dessus… – …из Москвы ~ и я рассчитывал на это… (фр.).

12Au sérieux — всерьез (фр.).

13–13Moi je en vaux bien un autre! ~ dans le monde… – Я стою другого! ~ в свете… (фр.).

14…et puis moi je suis prince, et c’ est plus que comte… – …и потом я князь, а это больше, чем граф… (фр.).

15-15Non, attendez! ~ s'il veut vous épouser, moi je veux aussi! – Нет, подождите! ~ если он хочет жениться на вас, я тоже хочу! (фр.).

16-16…mais moi je ne suis pas bête, je vous en réponds! ~ j'ai le temps ~ monsieur le comte. Et moi je vous adore ~ dе im donner la préférence sur ce vieux!.. Moi en général ~ moi j'ai des preuves… – …но я не глуп, ручаюсь вам ~ у меня есть время ~ господин граф. И я обожаю вас ~ дать мне предпочтение перед этим стариком!.. Вообще ~ у меня есть доказательства… (фр.).

17Moi je… moi je voulais… – Я… я хотел… (фр.).

18Fiat justitia, pereat mundus!.. – Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир!.. (лат.).

19–19«avec les dames qui savent causer» ~ toilette de bal. – «с дамами, которые умеют беседовать» ~ бальном платье (фр.).

20Фамилия его Паванов… – См. преамбулу к примечаниям.

21Libre discussion — свободная дискуссия (фр.).

22…антецедентов… – фр. antécédent – пример из прошлой жизни (фр.).

23…изысканным эмфазом… – фр. emphase – приподнятость, напыщенность речи.

24Amendement — исправление (фр.).

25Une monarchie démocratique, – le césarisme de la France actuelle? – Демократическая монархия – цезаризм нынешей Франции? (фр.).

VII

1Herb ist des Lebens /Innigster Kern. – Горечь – сокровенное зерно жизни (нем.). Цитата из стихотворения Ф. Шиллера «Punschlied» («Vier Elemente…»; «Пуншевая песня», 1803).

2–2Я князь – коль мой сияет дух ~ Царю, закону, Церкви друг. – Цитата из стихотворения Гаврилы Романовича Державина (1743–1816) «Вельможа» (1794).

3«Madame a t'elle des ordres à me donner pour ce matin?» — «Имеет ли госпожа дать мне какие-либо приказы на это утро?» (фр.).

4«Il est malséant de fixer les gens de façon à pouvoir les embarasser»… – «Неприлично пристально смотреть на людей таким образом, который может их смущать»… (фр.).

5…«chez une jeune fille»! – …«у молодой девушки»! (фр.).

6Audace et bravade… – Дерзость и показная смелость… (фр.).

7…par trop de zèle, comme a dit Talleyrand… – …слишком усердно, как говорил Талейран… (фр.). Шарль Морис де Талейран-Перигор (de Talleyrand- Périgord; 1754–1838), князь Беневентский – французский политик и дипломат.

8…конверсации… – фр. conversation – беседа, разговор.

9…votre inimaginable sortie… – …вашу невообразимую выходку… (фр.).

10-10…dans toute âme bien née ~ compromettre… – …во всякой благородной душе ~ компрометировать… (фр.).

11-11…parceque l'un ne va pas sans l'autre! ~ dans tout l'univers! – …потому что одно не бывает без другого! ~ во всем мире! (фр.).

12Reconnaissez vous votre faute au moins? – Вы хотя бы признаете свою вину? (фр.).

13–13…c'était un véritable ~ et homme d'esprit… – …это был истинно ~ и умный человек… (фр.).

VIII

1Some sins do bear their privilege on earth. – Некоторые грехи имеют свою привилегию на земле (англ.). Слова из реплики Бастарда в пьесе Шекспира «King John» («Король Иоанн», между 1594 и 1597 гг.; акт первый, сцена первая).

2Ну, как по-вашему? По-нашему – смышлен! – Неточно приведенные слова из реплики Фамусова в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, явление 2); у Грибоедова: «А? как по-вашему? По-нашему смышлен».

3Бегу, не оглянусь! Пойду искать по свету, / Где оскорбленному есть чувству уголок… – Слова из реплики Чацкого в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 4, явление 14).

4…se retrouver en plein monde élégant! – …вернуться во вполне элегантный мир! (фр.).

5«Grand rond, s'il vous plait»!.. Il ne vous plaisait pas du tout… – «Большой круг, пожалуйста»!.. Он вам совершенно не нравился… (фр.).

6–6…esprits les plus fins de Saint-Pétersbourg ~ Intelligence supérieure ~ en Europe ~ «grand acte» ~ «ours mal léchés» ~ «encroûtés…» —…самые утонченные умы Санкт-Петербурга ~ Высший ум ~ в Европе ~ «великое деяние» ~ «невежах» ~ «закосневших…» (фр.).

7…ad hominem. – …применительно к человеку (лат.).

8–8Oui, je suis complètement libéral dans mes opinions ~ C'est notre cas, princesse ~ le bas peuple ~ il demandera ses droits dé citoyen… ~ raison d'être ~ vous comprenez, princesse… – Да, я вполне либерален в своих взглядах ~ Это наш случай, княжна ~ простонародье ~ он потребует себе гражданских прав ~ основание ~ вы понимаете, княжна… (фр.).

9Un dépôt est sacre… – Отданное на хранение свято… (фр.).

10Charitables tous et miséricordieux comme Dieu lui-même!.. – Они все добры и милосердны, как сам Бог!.. (фр.).

11«…notre jeune exaltée a dû faire l'effet de Jeanne d'Arc, l'oriflamme à la main, tapant sur les Anglais». – «…наша юная восторженная особа должна была произвести впечатление Жанны д’Арк, наступающей на англичан с хоругвью в руке» (фр.).

12Habit de matin — утренний костюм (фр.).

13…les grandes lignes… – …главные черты… (фр.).

14…митрополит Филарет сказал… – Заметив в печати стихотворение Пушкина «Дар напрасный, дар случайный…» (1830) Филарет, митрополит Московский, откликнулся полемически-наставительным стихотворением:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога нам дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена…

15…coup de tête… – …безрассудным поступком… (фр.).

16…un prétexte tout trouvé… —…предлог нашелся… (фр.).

IX

1Les hommes ne vivraient pas longtemps en société s'ils n'étaient les dupes les uns des autres. – Мужчины не жили бы долго в обществе, если бы не обманывали друг друга (фр.). Франсуа VI герцог де Ла Рошфуко (duc de La Rochefoucauld; 1613–1680) – французский писатель, моралист и политик, автор многочисленных афоризмов и максим.

2Видишь ты, мудрый ~ жизнь продлить, имеет. – Неточная цитата из стихотворения поэта и дипломата князя Антиоха Дмитриевича Кантемира (1708–1744) «О надежде на Бога» (1739–1740); у Кантемира: «Видишь, Никито, как крылато племя…».

3Сукцес – фр. succès – успех.

4…«des plus huppées»… – …«из самых знатных»… (фр.).

5…котерии… – фр. coterie – партия.

6…unguibus et rostro… – …когтями и клювом… (лат.).

7Plebs — простой народ (лат.); здесь: человек невысокого происхождения.

8«Je suis née princesse, et mes filles, grâce a vous, ne sont que des savattes pour le monde» — «Я по рождению княжна, а мои дочери, благодаря вам, не что иное как стоптанные башмаки для света» (фр.).

9…«la belle Lydie»… – …«прекрасная Лидия»… (фр.).

10«La tribu des Savatief»… – «Племя Саватьевых»… (фр.).

11 «…la femme certainement la mieux mise de Pétersbourg». – «…женщина, определенно, лучше всех одетая в Петербурге» (фр.).

12…«le camée»… – «камея» (фр.) – полудрагоценный камень с выпуклым резным изображением.

13–13…«le loustic du régiment» ~ «une toilette étourdissante»… – …«шут полка» ~ «поразительный туалет»… (фр.).

14…«l'artiste de le famille»… – …«семейная артистка»… (фр.).

15–15«se faire oublier pour un certain temps» ~ «une passion évidemment bien vue en haut lieu»… – «забыться на некоторое время» ~ «страсть явно видна на высоком месте»… (фр.).

16Лимениль – актер комических амплуа в Михайловском театре Петербурга.

17…au pastel… – …пастелью… (сухой краской в палочках) (фр.).

18…«bonnes enfants»… – …«добрые дети»… (фр.).

19…moselle mousseux… – …мозельское игристое вино… (фр.).

20Quelle folle! – Что за дурачество! (фр.).

21Финис, мон фрер, пур доместик! – фр. Finis, mon frère, pour domestique! – Перестань, брат, здесь прислуга! (фр.).

22… et pour la vie! – …и на всю жизнь! (фр.).

23…à la cour et a la ville… – …при Дворе и в городе… (фр.).

24Lucullus dinant chez Lucullus… – Лукулл обедал у Лукулла… (фр.). См. примеч. 7, гл. XXVI, ч. I («Четверть века назад»).

25Et le petit… – А малыш… (фр.).

26Pas de ça, pas de ça! – Не то, не то! (фр.).

27Je sais mieux que cela… – Я знаю лучше, чем это… (фр.).

28…elle n'a pas pris cela au sérieux… – …она не принимала это всерьез… (фр.).

29…un grand parti… – …большую партию… (фр.).

30–30…elle est charmante, ma soeur Nanie ~ et irrésistible… – …она очаровательна, моя сестра Нани ~ и непобедима… (фр.).

31…апривуазировать… – приручить; фр. apprivoiser – делать ручным.

32…rogue, intraitable, insolente… – …высокомерная, неподатливая, наглая… (фр.).

33…amoureux… – …поклонников… (фр.).

34Ma chère, nous la tenons! – Дорогая, она наша! (фр.).

35…toilette de visite… – …платье для визитов… (фр.).

36En passant — мимоходом (фр.).

37Vous êtes adorable… – Вы восхитительны… (фр.).

38…pour admirer votre portraiture… – …чтобы полюбоваться вашим портретом… (фр.).

39…grand coup de théâtre… – …большой театральный эффект… (фр.).

40…à quoi s'en tenir с Toutou. – …чего ей держаться с Туту (фр.).

41…une vraie métamorphose… – …настоящая метаморфоза… (фр.).

42«Une charmante fantaisie de monsieur Durand» — «Прелестная фантазия господина Дюрана» (фр.).

43Quelle indignation dans ses traits! – Какое негодование в его чертах! (фр.).

44«C'est toute la poésie de la personne réelle, un double chef d'oeuvre de la nature et de l'art; je vous en félicite, monsieur!» — «Это поэзия подлинной личности, двойной шедевр природы и искусства, я вас поздравляю, сударь!» (фр.).

45Mais je l'adore pour cela, ce cher comte! – Но я его обожаю за это, дорогого графа! (фр.).

46…il est charmant! – …он очарователен! (фр.).

47Quelle bêtise, Ida! – Какая глупость, Ида! (фр.).

48…où on est l'affaire de ton… – …где дело о твоем… (фр.).

49…à brûle-pourpoint… – …в упор… (фр.).

50…que nous l'avons en poche… – …он у нас в кармане… (фр.).

51…quelle bonne idée! – …какая отличная мысль! (фр.).

52C'est une si aimable personne, maman… – Она такой добрый человек, мама… (фр.).

53…madame votre soeur… – …вашей сестры… (фр.).

54…aux soeurs… – …сестрам… (фр.).

55–55…le mariage ne se fera pas ~ sa position est perdue… – …брака не будет ~ утрачивает свое положение… (фр.).

56Le vieux — старик (фр.).

57Ah, mon Dieu!.. – Ах, Боже мой! (фр.).

58–58…une flirtation, on en a ri ~ pour lui faire plaisir. ~ et l'imposer ~ Surtout Lydie, une jenne fille… – …флирт, смеялись ~ чтобы доставить ему удовольствие ~ и навязывать это ~ Кроме того, Лидия, молодая девушка… (фр.).

59Et le mariage de Lydie? – А брак Лидии? (фр.).

60-60Le vieux ~ il s'est compromis ~ quant à Lydie ~ le vieux… – Старик ~ он себя компрометировал ~ что касается Лидии ~ старик… (фр.).

61-61…avec la mère de ~ une femme horriblement sotte… – …с матерью ~ ужасно глупая женщина… (фр.).

62-62Et qu'elle fasse une toilette a effet ~ Lydie dans tout son avantage… – И чтобы она оделась эффектно ~ Лидию во всем ее великолепии… (фр.).

63…permettez nous de vous dire adieu, madame… – …позвольте нам попрощаться с вами, сударыня… (фр.).

64…chez une amie malade… – …к больной подруге… (фр.).

65…pour quel jour… – …на какой день… (фр.).

66Partons, partons!.. – Едем, едем!.. (фр.).

X

1Он кроток сердцем был, чувствителен душою – / И меланхолии печать была на нем. – Произвольно соединенные Маркевичем строки из элегии В. А. Жуковского «Сельское кладбище» (1802), переведенной с английского оригинала Т. Грея.

2Unseemly woman in a seeming man. – Неподобающая женщина в кажущемся мужчине (англ.). Слова из реплики Брата Лоренцо в трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» («Romeo and Juliet», 1597; акт третий, сцена третья).

3Che ti fa cio che quivi si pispiglia?/ Vien dietro a me e lascia dir le gente. – Что там с тобою происходит? Ступай ко мне и дай всем говорить (итал.). Цитата из «Divina Commedia» («Purgatorio», Canto V) («Божественная комедия», «Чистилище», Песнь V) Данте Алигьери (Dante Alighieri; 1265–1321).

4…la grande cheville… – …большая главная пружина… (фр.).

5Au nom du ciel, qu'est-ce qui arrive? – Ради Бога, что такое произошло? (фр.).

6…«до скончания и по скончании света». – Последняя строка в русском переводе стихотворения Адама Мицкевича (Mickiewizcz; 1798–1855) «Разговор» («Rozmowa», 1825).

7–7…du tout au tout… ~ c'est donc ignoble… – …во всем ~ это же низко… (фр.).

8Qu'est-ce qu'il y a?.. – Что такое?.. (фр.).

9–9Je suis bien malheureux ~ Elle est fière, comme un Artaban… – Я очень несчастен ~ Она надменна, как Артабан… (фр.). Артабан — имя пяти царей Парфии из династии Аршакидов и одного претендента на престол, чьи царствования относятся к III–II вв. до н. э. и позднейшим эпохам. Высокомерие Ар- табанов и их подданных вошло в поговорку; ср. у Пушкина: «Узнают парфян кичливых / По высоким клобукам» («Из Анакреона. Отрывок», 1835).

10Et on vous en a parlé? – И вам об этом говорили? (фр.).

11–11…Chère ange ~ j'ai été un fidèle serviteur de mes maîtres pendant trente ans… – …дорогой ангел ~ я был верным слугой моих властителей в течение тридцати лет… (фр.).

12…un clabaudage de touts les diables!.. —…гогот всех чертей!.. (фр.).

13…bien vôtre serviteur, je m'en vais… – …ваш слуга покорный, я ухожу… (фр.).

14…sine qua non… – …обязательное… (лат.).

15…comment vous payer pour tant d'amour!.. —…чем отплатить вам за такую любовь!.. (фр.).

16…notre froide capitale… – …нашей холодной столице… (фр.).

17Une île sur la Seine… – Остров на Сене… (фр.).

18–18…«au bois» ~ «beauté éminemment slave»… – …«в лесу» ~ «вполне славянская красота»… (фр.).

19…в Bouffes или Gymnase… – Bouffes — Théâtre des Bouffes-Parisiens – музыкальный театр в Париже, основанный в 1855 г. французским композитором и театральным дирижером Жаком Оффенбахом (Offenbach, наст. фамилия Eberscht; 1819–1880) для постановки музыкально-сценических миниатюр и оперетт. Gymnase — Théâtre du Gymnase в Париже, после реконструкции в 1830 г. стал называться Gymnase Dramatique, с которым сотрудничали французские писатели Бальзак, Ж. Санд, О. Фейе, В. Сарду, отец и сын Дюма и др.

20–20…princesse Mathilde, княгиня Меттерних ~ Густава Надо ~ Compiègne, герцог Морни… – Княгиня Матильда — вымышленный персонаж. Героиня не могла в указанное время действия быть на вечере в Париже у княгини Элеоноры Меттерних, первой жены князя фон Меттерниха-Виннебурга (см. примеч. 25, гл. XV, ч. I). Гюстав Надо (см. примеч. 1, гл. XXV, ч. I («Четверть века назад»)). Compiègne — имеется в виду Компьенский дворец, резиденция французских королей, рядом находился Компьенский лес – место королевской охоты, куда приглашались высокопоставленные лица и их гости. Граф, затем герцог Шарль Огюст Жозеф Луи де Морни (duc de Morny; 1811–1865) – французский политический деятель и финансист.

21…«en partie fine» в «Maison Dorée» или «Café anglais»… – …«в избранном кругу»; «Maison Dorée» («Позолоченный дом») – знаменитый в то время ресторан на Итальянском бульваре в Париже; «Café anglais» («Английское кафе») – известный ресторан в Париже на углу Итальянского бульвара и улицы Мариво.

22…en vacance… – …в отпуске… (фр.).

23…fait accompli… – …свершившимся фактом… (фр.).

24…belle-fille Toutou… – …падчерица Туту… (фр.).

25…у вольтеровского Кандида. – Герой повести Вольтера «Candide, ou ¡’Optimisme» («Кандид, или Оптимизм», 1758); несмотря ни на что, Кандид утверждал, что «все к лучшему в этом лучшем из миров».

26–26…Paris ~ cela s'entend de soi-même… – …Париж ~ это само собой разумеется… (фр.).

27…на остров Уайт или на Комо? – Уайт (Isle of Wight) – самый большой остров Англии, находящийся в проливе Ла Манш. Комо — имеется в виду озеро на севере Италии (Lago di Como).

28…les faux témoins, vous savez… – …лжесвидетели, вы знаете… (фр.).

29Il faut toujours mieux éviter vout, contact avec les gens violents et peu élevés… – Всегда лучше всего избегать общения с людьми жестокими и низкими (фр.).

30Et cette attente me tue! – И это ожидание убивает меня! (фр.).

31Vous m'y rejoignez dans quelques jours. – Вы присоединитесь ко мне через несколько дней (фр.).

32–32…chez moi, – on y est bien, je vous assure ~ quand le ~ vous dégagera ~ un très brave homme ~ madame la comtesse Olga… – …у меня дома, – все будет хорошо, уверяю вас ~ когда ~ избавит вас ~ весьма смелый человек ~ госпожа графиня Ольга… (фр.).

33…vanités… – …суете… (фр.).

34 C’est vrai cela, c’est vrai? – Это правда, правда? (фр.).

35-35Mon ami ~ position de service? – Мой друг ~ положения по службе? (фр.).

36-36…chez ma vieille amie, mademoiselle Okhvostof ~ Гех-demoiselle d'honneur… – …к моему старому другу, сударыне Охвостовой ~ бывшей фрейлине… (фр.).

37Juste ce que je compte faire de mon côté… – По справедливости я намерен это сделать со своей стороны… (фр.).

38-38…et d'idées très avancées. ~ pour éviter le scandale ~ Mais le plus comique ~ un rétrograde et… – …и с очень передовыми идеями ~ во избежание скандала ~ Но самое комичное ~ ретроград и… (фр.).

39-39Vous souvenez-vous ~ croquemort? «Un grand seigneur». – Вы помните ~ гробовщика? «Вельможа» (фр.).

40Ergo – следовательно (лат.).

41…quant au reste je m'en soucie maintenant comme de ça!.. —…что до остального, то я теперь позабочусь об этом!.. (фр.).

42Vous êtes adorable… – Вы очаровательны… (фр.).

XI

1I thought to love, was but to bless, /1 never dream'd of wretchedness. – Я думал, что любить – это только осчастливливать, / Я никогда не представлял несчастья (англ.). Festus — праздничный, радостный (лат.). Источник цитаты не установлен.

2Jch bin bübisch um mein Leben bestohlen, bestohlen durch Sie! – Я был коварно подкуплен в моей жизни, подкуплен ею! (нем.). Слова из реплики Фердинанда в трагедии Шиллера «Коварство и любовь» (действие 5, явление последнее).

3Забыть! Я-то ничего не забыл… Ну, да Бог с вами! – Неточная цитата из романа Лермонтова «Герой нашего времени» (глава «Максим Максимыч»).

4…lago di Como… – …озеро Комо… (итал.).

5…«entre deux et cinq». – …«между двумя и пятью» (фр.).

6-6«Il doit se soûler, le gredin!» ~ «à part sa mauvaise éducation et sa féroce jalousie» ~ mauvais procédés… ~ «Pauvre homme!» — «Он, должно быть, напился, он негодяй!» ~ «помимо его дурного воспитания и жестокой ревности» ~ «дурных поступках» ~ «Несчастный человек!» (фр.).

7-7…«avec ses maîtres» ~ «malgré tout, malgré tout, et dût le ciel me tomber sur la tête!» —…«со своими покровителями» ~ «вопреки всему, вопреки всему, хотя бы небо должно было упасть мне на голову!» (фр.).

XII

1Lorchestre est las, les valses meurent, / Les flambeaux pâles ont décru, / Les miroirs se troublent et pleurent… – Оркестр устал, вальсы умирают, / Бледные светильники гаснут, Зеркала тревожатся и плачут… (фр.). Цитата из стихотворения «La valse» (1869) французского поэта и эссеиста Сюлли Прюдома (наст. имя Рене Франсуа Арман Прюдом, Prudhomme; 1839–1907).

2…Ho это оскорбленье!.. Нет, y нее оно вошло в обыкновенье. – Неточно приведенные слова из реплик Рамирского и Столицына в одноактной комедии драматурга Николая Ивановича Хмельницкого (1789 или 1791–1845) «Светский случай» (1826).

3…к своему Эрару. – см. примеч. 5, гл. III, ч. I («Перелом»).

4Mezza voce — вполголоса (итал.).

5Depuis une heure je l'attends, / Conçoit-il mon impatience? / A-t-il compté tous les instants / Qui s'écoulent en son absence? – Вот уже час я жду его, / Понимает ли он мое нетерпение? / Считает ли он все минуты, / Которые истекают в его отсутствие? (фр.).

6…accent pénétrant… – …проникновенный оттенок… (фр.).

7Ah, si j'en juge par moi-même, / Qu'il doit souffrir, qu'il doit souffrir! – Ах, если судить по мне, / Как он должен страдать, как он должен страдать! (фр.).

8Et bien oui, il souffre… – Ну да, он страдает (фр.).

9…en passant devant ma porte… – …проходя мимо моей двери… (фр.).

10…avec une fièvre de cheval… – …с сильнейшей лихорадкой… (фр.).

11…«assez inquiet»… – …«весьма обеспокоен»… (фр.).

12…une fluxion de poitrine!.. —…воспаление легких!.. (фр.).

13…ce qu'a dit Molière: «un médecin est un quidam qui vient vous faire tirer la langue jusqu'à ce que la nature vous ait guéri ou ses remèdes vous aient tué». – …как сказал Мольер, «врач – это тот человек, который хочет, чтобы вы высунули язык, и с тех пор или природа исцелит вас, или его средства вас убьют» (фр.).

14…du courage, chère… – …смелее, дорогая… (фр.).

15Une vertu — добродетель (фр.).

16…flirtation que tout homme de goût doit à une jolie femme. – …увлечения, которое должен испытывать всякий мужчина со вкусом в отношении к хорошенькой женщине (фр.).

17Gnädige Frau, s'ist eine Dame da! – Милостивая госпожа, там одна дама! (нем).

18Jawolh, aber… s'ist die Mutter des jungen Fürsten ~ aus Moscau… ~ Morgen will sie weg… – Да, конечно, но… это мать молодого князя ~ из Москвы ~ она хочет завтра уехать… (нем.).

19So, so! – Так, так! (нем.).

20…«mais c'est très cossu chez cette ex-Olga Akouline»… – …«а у этой бывшей Ольги Акулиной очень уютно»… (фр.).

21-21Je n'ai pas voulu partir de Pétersbourg sans venir vous voir ~ Je suis toujours heureuse de retrouver de vieilles connaissances. – Я не хотела уезжать из Петербурга, не повидав вас ~ Я всегда рада вернуться к старым знакомым (фр.).

22-22Oui, c'était moi! ~ Ce sont des personnes très aimables toutes, n'est-ce pas? ~ vous les cannaissez? – Да, это была я! ~ Они все очень любезны, не так ли? ~ вы их знаете? (фр.).

23Elles appartiennent au meilleur monde, n'est-ce-pas? – Они принадлежат к лучшему обществу, не так ли? (фр.).

24…de l'orfèvrerie Ruolzpremière qualité. —…первосортного ювелирного изделия Рулза (фр.).

25–25Vous avez toujours eu beaucoup d'esprit, chère Ol… chère madame ~ je vous avoue ~ et j'espère… à titre d'ancienne enfant de la maison ~ Je ne connais pas Pétersbourg ~ ces dames ~ il faut vous dire ~ madame Bazine ~ Vous la connaissez? – Вы всегда так умны, дорогая Ол… дорогая сударыня ~ признаюсь вам ~ и я надеюсь… как бывшее дитя дома ~ Я не знаю Петербурга ~ эти дамы ~ нужно вам сказать ~ госпожа Базен ~ Вы ее знаете? (фр.).

26-26…pour l'affaire de mon église ~ que vous connaissez bien, j'espère —…по делам моей церкви ~ как вы, надеюсь, хорошо знаете (фр.).

27-27…dont vous avez été l'amie ~ parce qu'il faut protéger, je trouve, la religion de son pays ~ avec cette émansipation ~ qu'on renversera tout, et le trône et l'autel… – …которую вы любили ~ потому что нужно защищать, я считаю, религию своей страны ~ с этим освобождением ~ будет свергнуто все, и трон, и алтарь… (фр.).

28…avec la fameuse Nanie Bazine. – …с знаменитой Нани Базен (фр.).

29En plein — совсем (фр.).

30–30Ah, mon Dieu ~ c'est vrai ~ à dîner cher madame Savatief… Elle est très bien née cette dame ~ une princesse Mordovskoi de naissance… – Ах, Боже мой ~ действительно ~ на обед к госпоже Саватьевой… Она очень хорошего рода, эта дама ~ урожденная княжна Мордовская… (фр.).

31…Basile mon fils aussi. – …Базиль, мой сын, тоже (фр.).

32C'est cela! – Это так! (фр.).

33-33Vbus savez ~ qu'elle est folle amoureuse de lui. – Знаете ~ что она безумно влюблена в него (фр.).

34-34Ah, mon Dieu ~ Je la croyais encore fort jeune. – Ах, Боже мой ~ Я думала, что она еще очень молода (фр.).

35-35Ах, chère Olga… pardonnez moi ~ comme autrefois ~ comme avec une vieille ami ~ je me perds dans votre Pétersbourg ~ mon fils Basile, avec son nom ~ a le droit de prétendre a la main de tout ce qu'il y a de mieux ici ~ je vous avoue cela a mort dans l'âme ~ qu'il épouse une non titrée, et pauvre, et plus âgée que lui ~ faire ce tas de dettes pour une gredine ~ Yrma ~ l'autre, vous savez, Lucie Làdragûe. ~ Il me ruine, mon fils ~ d'une femme à caractère et comme il faut ~ sur la pente de l'abime. – Дорогая Ольга… простите ~ как прежде ~ как со старым другом ~ я теряюсь в вашем Петербурге ~ мой сын Базиль, с его именем ~ имеет право претендовать на руку всего, что есть лучшего здесь ~ признаюсь вам, это умерло в душе ~ что он женится на нетитулованной и бедной и старше его ~ делать кучу долгов ради негодяйки ~ Ирма ~ другая, вы знаете, Люси Ладраг. ~ Он меня разоряет, мой сын ~ женщины с характером и порядочной ~ на краю пропасти (фр.).

36-36…par l'amour de cette demoiselle ~ des épaules qui ne sont pas mal… – …любовью этой девицы ~ неплохие плечи… (фр.).

37-37Oui, chère Olga, oui!.. ~ plus belle que jamais ~ Et puis vous êtes désintéressée et femme du monde… ~ des relations sérieuses ~ comme son père, ce pauvre Michel, que j'ai sauvé de la misère… – Да, дорогая Ольга, да! ~ наиболее прекрасны, как никогда ~ И потом вы бескорыстная и светская женщина ~ серьезные отношения ~ как его отец, этот несчастный Мишель, которого я спасла от нищеты… (фр.).

38…ce qu'on nomme une liaison? – …то, что называется связь? (фр.).

39Mais vous savez, quand des personnes s'aiment… – Но вы знаете, когда люди влюблены… (фр.).

40…la maîtresse de Basile votre fils. – …любовницей Базиля, вашего сына (фр.).

41-41Mais, ma chère madame ~ je ne voulais pas vous offenser… – Но, моя дорогая ~ я не хотела вас обидеть… (фр.).

42-42Und die Frau Fürstin ~ was soll ich Ihrer Duchlaucht sagen? – А госпожа княгиня ~ что я должна сказать Их Сиятельству? (нем.).

43Die gnädige Frau lässt sich entschuldigen… – Милостивая госпожа просит извинить ее… (нем.).

44Elle est au fond très impertinente, cette ex-Olga Akouline! – Она, в сущности, очень наглая, эта бывшая Ольга Акулина! (фр.).

XIII

1Чар твоих могучих сила / Может мертвого поднять. – Неточно приведенные первые строки из стихотворения Байрона «Саул» в переводе Д. Л. Михаловского; в источнике: «Может мертвых подымать». Соколовский как автор указан ошибочно.

2Opfer fallen hier, / Weder Lamm noch Stier, / Aber Menschenopfer unerhört. – Здесь не приносят в жертвы / Ни агнца, ни быка, / Но человеческие жертвы неслыханные (нем.). Строки из стихотворения Гете «Die Braut von Corinth» («Коринфская невеста», 1797). Лучшим переводом стихотворения считается опубликованный в 1868 г. перевод А. К. Толстого, известный Маркевичу; в нем приведенные строки выглядят так: «Агнцы боле тут / Жертвой не падут, / Но людские жертвы без числа!».

3Porte-bougies — подсвечник для нескольких свечей (фр.).

4C'est vous… Enfin! – Вы… Наконец! (фр.).

5…J'ai besoin de vous parler… – …Мне нужно говорить с вами… (фр.).

6C'est fini… – Это конец… (фр.).

7Belle-fille — невестка (фр.).

8Pince-nez – пенсне (фр.).

9Garde-feu — каминный экран (фр.).

10…intimes de la maison… – …близких друзей дома… (фр.).

11–11Ma chère Lucie ~ avec madame… Madame Rantzof, – ma meilleure amie ici bas… – Дорогая Люси ~ с госпожой… Госпожой Ранцовой – моим лучшим другом в этой жизни… (фр.).

12-12Ils veulent être toujours là ~ Et il me reste si peu d'instants pour vous parler… – Они хотят всегда быть тут ~ И у меня остается так мало времени, чтобы поговорить с вами… (фр.).

13-13C'est le dernier voeu d'un mourant… d'un ami ~ Et vous, mon ange bien- aimè ~ un jeune homme… – Это последнее желание умирающего… друга ~ А вы, мой возлюбленный ангел ~ молодой человек… (фр.).

14-14Mon père ~ vous vous faites beaucoup de mal. – Отец ~ вы делаете себе намного хуже (фр.).

15Vous ne voyez donc pas que madame est là! – Вы разве не видите, что госпожа здесь! (фр.).

16–16Vous ne pouvez pas, il me semble, mon père, en vouloir à votre fille, ~ Madame ~ doit le comprendre aussi, j'espère! – Вы не можете, кажется, отец, досадовать на вашу дочь ~ Госпожа ~ должна тоже понимать это, надеюсь! (фр.).

17Ah, c'est vous… vous qui me tuez!.. – А, это вы… вы, кто меня убивает!.. (фр.).

Часть третья

I

1Ветхая мимо идоша и вся быша нова. – Неточная цитата из Второго послания к коринфянам Апостола Павла (2 Кор 5: 17); в синодальном переводе с церковнославянского: «Древнее прошло, теперь все новое».

2The right man in the right place. – Правильный человек на правильном месте (англ.).

II

1–1Мыслящий русский ~ народности и предания? – Цитата из статьи Герцена «Русский народ и социализм (Письмо к И. Мишле)» в переводе с французского.

2A priori — заранее, до опыта (лат.).

3…на брамстеньге… – Брамстеньга – верхняя часть мачты на парусном корабле.

4…проприэтеры и пейзаны… – фр. propriétaire – собственник, владелец; фр. paysan – крестьянин.

III

1–1Поверь ~ и счастья. – Неточно приведенные первые строки из стихотворения Евгения Абрамовича Боратынского (1800–1844) «Коншину» (1820); у Боратынского: «Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам».

2–2Молю, да слово силы грянет ~ лучей! – Неточно приведенные строки из стихотворения поэта, драматурга, богослова, мыслителя Алексея Степановича Хомякова (1804–1860) «Воскресение Лазаря» (1852); у Хомякова: «И выйдет в свет Твоих лучей!».

3…ins feindliche Leben… – …во враждебную жизнь… (нем.). Слова из стихотворения Шиллера «Das Lied von der Glocke» (1799).

4Фердинанд Лассаль — Lassalle (1825–1864) – деятель немецкого рабочего движения, один из идеологов оппортунизма.

5–5Ночь весенняя дышала ~ Серебримая луной. – Первые строки стихотворения поэта, переводчика Ивана Ивановича Козлова (1779–1840) «Венецианская ночь» (1825).

IV

1Königin… О, das Leben ist doch schön! – Неточно воспроизведенная реплика Маркиза Позы из драматической поэмы Шиллера «Don Karlos» («Дон Карлос», 1787, действие 4, явление 21); у Шиллера: «Königin! O Gott, das Leben ist doch schön!» («Королева! О Боже, жизнь все же прекрасна!»).

2…Нерона, Цезаря Борджиа, какого-нибудь Али-Паши Янинского… – Клавдий Цезарь Нерон (Claudius Caesar Nero; 37–68) – римский император с 54 г.; в исторических источниках он изображается как жестокий тиран, развратная и преступная личность. Чезаре Борджа (Cesare Borgia из испанского рода Borja; 1474 или 1475 или 1476–1507) – политический деятель, стремившийся создать в центральной Италии собственное государство под эгидой Римского престола, когда папой был Александр VI, его отец; он добивался объединения итальянских областей под своей абсолютной властью. Али-паша Тепеленский (Янинский, 1744–1822) – правитель (с 1787 г.) части албанских и греческих территорий, принадлежавших Турции, но ставших почти независимым от султана государством под абсолютной властью Али-паши.

3…wie der Vogel singt… – …как птица поет… (нем.).

V

1–1В этот миг ~ сердце мое… – Строки из стихотворения поэта Николая Федоровича Щербины (1821–1869) «Стыдливость» (1847).

2Il s'en faut bien que l'innocente trouve autant de protection que le crime. – Насколько преступление легче находит себе покровительство, нежели невинность (фр.). Максима Ларошфуко. О нем см. примеч. 1, гл. IX, ч. II.

3…compagnon de voyage… – …попутчика… (фр.).

4…comme tu es bien avec cette toilette! – …как ты хороша в этом наряде! (фр.).

5…das Ewigweibliche! – …вечная женственность! (нем.).

6… nous allons souper, mon ami! – …мы идем ужинать, мой друг! (фр.).

7…les vieilles amours… – …старинные любови… (фр.).

8…tout son lustre et tout son prestige». – …весь свой блеск и все свое обаяние (фр.).

9À la lettre — буквально (фр.).

10À bon entendeur salut… – Фр. аналог выражения «Имеющий уши да слышит».

11…en boiserie… – …отделанного деревянными панелями… (фр.).

VI

1Прекрасное дитя, я на тебя смотрю. – Строка из стихотворения Лермонтова «Ребенку» (1840).

2–2Enfants, nous qui pensons ~ moins sages. – Дети, мы, кто мыслит, кто живет, мы грустны, озлоблены, дурны… Потом чувствуем в сердце какие-то угрызения. Вот что делает нас злыми. Вы узнаете все это, когда станете больше, то есть менее мудры (фр.). Произвольно выбранные и измененные строки из стихотворения В. Гюго «À des oiseaux envolés» («Улетающим птицам», 1837).

3La reine de la nuit — королева ночи (фр.).

4…c'est une vraie scie, ma chère! – …это настоящая пила, дорогая! (фр.).

5…il n'y a que les amoureux… – …это влюбленные… (фр.).

6Tu ne veux pas de maître… – Тебе не нужен хозяин… (фр.).

VII

1-1О прежних днях ~ на все готов. – Слова из реплики Лизы в комедии Грибоедова «Горе от ума» (действие 2, явление 11).

2-2…chinés ~ couleur saumon… – …узорчатые ~ цвета лосося… (фр.).

3C'est du moins quelque peu habitable ici… – Здесь, по крайней мере, возможно жить (фр.).

4…est un galant homme après tout! – …обходительный человек, кроме всего! (фр.).

5…в карупатрию… – итал. cara patria – на дорогую родину.

6…un digne fils de sa maman! – …достойный сын своей матушки! (фр.).

7…je ferai le mort… – …сделаюсь мертвым… (фр.).

8Je l'ai envoyé paître avec son argent! – Я послала его к черту с его деньгами! (фр.).

9…grandeur d'âme… – …великодушием… (фр.).

10–10…sans entraînement ~ je l'ai tenu le bec dans l'eau pendant des années ~ sans succès… – …без увлечения ~ я манила его надеждами <букв. держала его клюв в воде> в течение нескольких лет ~ безуспешно… (фр.).

11…belle maman… – …свекрови… (фр.).

12…à brûle pourpoint… – …в упор… (фр.).

13…Сципион африканский… – Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (Scipio Africanus Maior; 235–183 до н. э.) – римский военачальник и политический деятель, прославился победами над карфагенянами, отличался твердостью характера и мужеством в соединении с благоразумием.

14–14…Le pauvre homme! ~ Augustine Brohan ~ belle-maman ~ Pour faire niche a «Basile mon fils» —…Бедняга! ~ Огюстины Броан ~ свекровь ~ Чтобы устроить шутку «Базилю, моему сыну» (фр.). Жозефина Фелисите Огюстина Броан (1824–1893) – французская актриса.

VIII

1И счастлив, кто неведом был / В сие комическое время. – Неточная цитата из стихотворения Н. Ф. Щербины «Наше время» (1867); у Щербины: «И счастлив, что незнаем был».

2Sag mir, warum dich keine Zeitung freut? – Ich liebe sie nicht, sie dienen der Zeit. – Скажи мне, почему тебе не нравится газета? – Я их не люблю, они служат времени (нем.). Источник цитаты не установлен.

3…à la huguenot… – …как у гугенота… (фр.). Гугеноты – сторонники протестантизма (кальвинизма) во Франции в XVI–XVIII вв., выступавшие против католиков и создавшие религиозно-политическое движение в 1560–1620-е гг.

4–4…un peu mauvais genre ~ tout ce qui me passe par la tête… – несколько дурного тона ~ все, что приходит мне в голову (фр.).

IX

1Les vieux fous sont plus fous que les jeunes. – Старые дураки глупее, чем дураки молодые (фр.). Высказывание принадлежит не Лабрюйеру, а Ларошфуко, см. примеч. 2, гл. V, ч. III.

2…faux air de jeunesse… – …фальшивый вид молодости… (фр.).

3…à l'enfant… – …по-детски… (фр.).

4–4Toujours jeune et superbe ~ comme vous êtes toujours jeune! – Вечно молодой и великолепный ~ как вы всегда остаетесь молодым! (фр.).

5…de la part de belle-maman? – …со стороны свекрови? (фр.).

6…mille pardons… – …тысяча извинений… (фр.).

7–7…beau-père ~ de mon noble époux. – свекра ~ моего благородного супруга (фр.).

8…vous comprenez, madame… – …вы понимаете, сударыня… (фр.).

9-9…la maîtresse ~ une femme du monde… – …любовницей ~ светская женщина… (фр.).

10-10…ne vous dérangez pas! ~ le fond de la question ~ dans sa haute sagesse… – …не беспокойтесь! ~ сущность дела ~ в своей высокой мудрости… (фр.).

11…et tout le tremblement! – …и все в трепете! (фр.).

12–12…prédominer ~ devoirs intimes» ~ m'a fait ~ oublier de prévoir le cas ~ et que cela change complètement la question» ~ «change» ~ «Mon devoir ~ à l'éducation de la postérité de mon fils, le prince ~ puisque lui-même est si peu digne du nom qu'il porte». – …преобладать ~ личными обязанностями ~ заставил меня ~ забыть предусмотреть случай ~ и что это полностью меняет дело ~ «меняет» ~ «Мой долг ~ воспитанию потомства моего сына, князя ~ потому что он так мало достоин того имени, которое носит» (фр.).

13…en conséquence… – …вследствие этого… (фр.).

14-14Pour que j'y vienne faire mes couches? ~ je n'en puis plus!.. – Чтобы я пришла туда рожать? ~ я больше не могу! (фр.).

15-15Pardon, monsieur ~ laissez-moi me retirer. – Простите, господин ~ позвольте мне удалиться (фр.).

16…«абшид»… – здесь: развязка; нем. Abschied – прощание, отставка.

17-17…Вольтера… – …вольтеровского кресла.

18…vieux beau… – красавца-старика (фр.).

19–19…mon sauveur ~ une certaine somme ~ littéralement sans le sou… – …мой спаситель ~ определенную сумму ~ буквально без гроша… (фр.).

20…vous vous payez votre commission d'avance? – …вы платите себе комиссию заранее? (фр.).

21…une vraie scène… – …настоящую сцену… (фр.).

22C'est convenu alors… – Тогда договорились… (фр.).

X

1–1Вы лицемеры ~ points d'honneur^. — Неточно приведенные слова, приписанные Герценом «молодому поколению» в «Былом и думах» (часть седьмая, глава III). «Общий фонд» – денежный фонд, созданный Герценом для помощи эмигрантам из России, о чем сообщалось в его «Колоколе»; был ликвидирован в 1867 г. Points d'honneur — вопросы чести (фр.).

XI

1–1Нельзя людей освобождать ~ излишней свободы. – Цитата из писем Герцена «К старому товарищу» (1869).

XII

1–1Дантисты базаровской ~ помещичьего дома. – Высказывания Герцена взяты из разных мест «Былого и дум» (часть седьмая, глава III и др.). Отсылка к его заметкам «Общий фонд» ошибочна.

2En trois — втроем (фр.).

3…доказано Прудоном… – См. примеч. 55, гл. II, ч. II.

4…«Meunier d'Angibaut»… – роман Ж. Санд «Мельник из Анжибо».

5…Инсаровы… – Инсаров – главный герой романа И. С. Тургенева «Накануне» (1860).

6…к «Петрашевцам»… – Петрашевцы – члены кружка, созданного в 1845 г. идеологом социализма Михаилом Васильевичем Буташевичем-Пет- рашевским (1821–1866), участниками его были М. Е. Салтыков-Щедрин, Ф. М. Достоевский, Н. Я. Данилевский, П. П. Семенов, Н. А. Спешнев, ряд радикально настроенных офицеров, преподавателей, студентов.

7…*** в крепости… – Речь идет о Н. Г. Чернышевском, который был арестован 7 июля 1862 г. и заключен в Петропавловскую крепость.

8…элукубрациями… – Здесь: принуждениями к усиленному труду, фр. élucubration – плод напряженного труда, труженичество.

9Московский студент «Строгановских времен»… – Времени, когда попечителем Московского учебного округа в 1835–1847 гг. был государственный деятель граф Сергей Григорьевич Строганов (1794–1882), содействовавший повышению научного уровня преподавания в Московском университете.

10…буар-манже… – фр. boire – пить, manger – есть.

11Апофегма — изречение (греч. адофОеуца).

12…Русского слова… – Ежемесячный журнал, издававшийся в Петербурге в 1859–1866 гг.; под редакторством Г. Е. Благосветлова с июля 1860 г. получает радикально-демократическое направление, становясь идейным и литературным преемником «Современника», чему способствовали выступления в нем Д. И. Писарева, В. А. Зайцева, самого Благосветлова и др.

XIII

1Angst und Kummer, Reu'und Schmerz / Quälen dieses arme Herz. – Страх и горе, раскаяние и боль / Мучат это бедное сердце (нем.). Строки из баллады и либретто Гете «Эрвин и Эльмира» (1773).

2«Le Christ devant le siècle»… – Имеется в виду неоднократно издававшаяся в XIX в. книга «Le Christ devant le siècle, ou nouveaux témoignages des sciences en faveur du catholicisme. Par Roselly de Lorgues» («Христос пред веком, или новые свидетельства наук в пользу католицизма. Розели де Лорге» (фр.)).

3C'est affreux! – Это ужасно! (фр.).

4…Ce n'est que radicule! – Это не что иное как радикулит! (фр. неточн.).

5En passant — мимоходом (фр.).

6…in foro interno… – Здесь: изнутри (итал.).

XIV

1–1Tis melancholy ~ can combine. – Эта меланхолия и ужасный знак человеческой слабости, глупости, преступления, что любовь и брак редко могут сочетаться (англ.). Цитата из стихотворного романа Байрона «Don Juan» («Дон Жуан», начат в 1818 г., не завершен; песнь III).

2Другой… Нет, никому на свете /Не отдала бы сердца я! – Строки из «Евгения Онегина» (глава третья, Письмо Татьяны к Онегину).

3Qui le laisse faire… – Которое позволяет это делать… (фр.).

4…«ce beau parleur»… – …«этот прекрасный говорун»… (фр.).

5…et de jeunes filles jolies et bien élevées»? – …и молодые девушки, хорошенькие и благовоспитанные»? (фр.).

6…en petit comité… —…в маленьком кружке… (фр.).

7…auditoire féminin. – …женская аудитория (фр.).

8…si pleine d'attentions… – …так исполнена внимания… (фр.).

9…о «материях важных». – Выражение из реплики Репетилова в комедии «Горе от ума» (действие 4, явление 4): «О Бейроне, ну, о матерьях важных».

10–10…roses grimpantes ~ et je vous sermonnerai en chemin… – …вьющиеся розы ~ и я вам скажу напутственную проповедь… (фр.).

XV

1Candor dat viribus alas. – Правда дает силы крыльям (лат.).

XVI

1Ничто не укротит железныя судьбы, / Не знающей к прекрасному пощады. – Неточная цитата из элегии поэта и прозаика Константина Николаевича Батюшкова (1787–1855) «Умирающий Тасс» (1817); у Батюшкова: «Не знающей к великому пощады».

2О Боже, Боже мой, / Какая честности худая мзда на свете! – Последние строки стихотворения драматурга и поэта Александра Петровича Сумарокова (1717–1777) «Две дочери подьячих».

3…palazzo на Canale Grande… – …дворец на Большом Канале… (итал.).

4…«Kraft und Stoff» Бюхнера… – «Сила и материя» (нем., 1855) – труд немецкого естествоиспытателя, философа вульгарно-материалистического направления Фридриха Карла Христиана Людвига Бюхнера (Büchner; 1824–1899), в России это сочинение пользовалось большой популярностью в радикально-демократических кругах.

5…«покончить со всяким феогоническим началом». – То есть покончить с религией, так иносказательно выражались в подцензурной печати. Теогония (греч. üeoyovia) – совокупность мифов, рассказывающих о происхождении богов.

XVII

1Portavimus umbram imperii… – Носящий тень власти… (лат.). Слова из «Carmen VII. Panegyricus» («Песнь VII. Панегирик», 469) галло-римского писателя, дипломата, Клермонского епископа Гая Соллия Аполлинария Сидония (Apollinaris Sidonius; ок. 430—ок. 486), стихи 540–541.

2Как друг, обнявший молча друга / Перед изгнанием его. – Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Прощанье» (1830); у Пушкина: «Пред заточением его».

3O sancta simplicitas… – О святая простота… (лат.).

XVIII

1Mit der Dummheit kämpfen selbst die Götter vergebens. – Против глупости сами боги бороться бессильны (нем.). Слова из реплики Тальбота в «романтической трагедии» Шиллера «Die Jungfrau von Orleans» («Орлеанская дева», 1801, действие 3, явление 6).

2–2Permettez moi, cher monsieur ~ de vous présenter mon aumônier, le père ~ Il est très comme il faut pour un prêtre ~ c'est pourquoi je me suis permis de l'amener avec moi chez vous. – Позвольте мне, дорогой господин ~ представить вам моего священника, отца ~ Он весьма благопристоен для священника ~ вот почему я позволила себе взять его с собой к вам (фр.).

3Pensée — темно-фиолетовый цвет (фр.).

4Trop «comme il faut»… – Слишком «благопристойный»… (фр.).

5–5Mais je la verrai, j'espère? ~ ma grande favorite ~ un je ne sais quoi ~ ma pauvre Lina défunte ~ chère madame Troekourof ~ en sa mémoire ~ et pauvre Lina y a même joué le rôle d'Ophélie dans une pièce de Shakespeare ~ mon œuvre ~ que c'est vraiment charmant ~ cela m'a coûté les maux de la tête, plus de cinquante mille ~ c'est, un vrai bijou, je vous assure… – Но, надеюсь, я ее увижу? ~ моя большая любимица ~ не знаю, что именно ~ мою бедную покойную Лину ~ дорогая госпожа Троекурова ~ в память о ней ~ и бедная Лина там сама играла роль Офелии в пьесе Шекспира ~ мое творение ~ что это действительно очаровательно ~ это стоило мне головной боли, более пятидесяти тысяч ~ это настоящая драгоценность, уверяю вас… (фр.).

6Très instruit! On peut parler de tout avec lui. – Весьма образованный! С ним можно говорить обо всем (фр.).

7Je le paye très cher, mille deux cents par an. sans compter les cadeaux. Il m'a été recommandé par madame Bazine, née Savatief – vous savez, cette dame si influente à Saint- Pétersbourg. – Я плачу ему очень много, тысяч двести в год, не считая подарков. Мне его порекомендовала мадам Базен, урожденная Саватье- ва, – знаете, такая влиятельная дама в Петербурге (фр.).

8Et moi, vous savez… – А я, знаете… (фр.).

9-9N'est-ce pas? ~ avant la mi-octobre… ~ par cette chaleur… – Не так ли? ~ прежде середины октября ~ по этой жаре… (фр.).

10-10Mais vous savez ~ cette ex-Olga Akouline, que mon fils Basile a fait la bêtise d'épouser et qui est si indigne du nom qu'il lui a donné… ~ a Sa Majesté l'Empereur pour un argent que je ne lui ai jamais pris ~ un monsieur que je ne connais pas ~ a l'amiable ~ il m'a dit cela littéralement, c'est a dire, un ~ à Sa Majesté, – figurez vous cela!.. – Но вы знаете ~ эта бывшая Ольга Акулина, на которой мой сын Базиль сделал такую глупость жениться и которая совершенно недостойна имени, которое он ей дал ~ Его Величеству Императору по поводу денег, которые я никогда у нее не брала ~ господин, которого я не знаю ~ полюбовно ~ он сказал мне это буквально, как говорится ~ Его Величеству, – представьте это!.. (фр.).

11…«l'horrible expression de sa physionomie»… – …«ужасное выражение его лица»… (фр.).

12–12Et voilà comment sont les hommes, chère madame Troekourof! ~ une jolie femme… Elle ne le sera pas longtemps! – И вот каковы мужчины, дорогая госпожа Троекурова! ~ милая женщина… Она долго не проживет! (фр.).

13…elle a fait une fausse couche très malheureuse, à la suite d'une chute… – …у нее случился несчастный выкидыш во время падения… (фр.).

14–14Vous ne savez pas ~ c'était mon seul espoir ~ mon propre fils Basile est un ~ et il a été exilé pour cela en Asie ~ par Sa Majesté, et comme cela ~ un petit-fils ~ par mon testament ~ héritier unique ~ pour qu'il ne meure pas de faim… ~ comme mère d'un prince ~ pour une femme mariée ~ écervelé ~ qui la compromettait encore comme demoiselle ~ comme exprès ~ une fausse couche qui tue toutes mes espérances en germe, je puis dire. – Вы не знаете ~ это была моя единственная надежда ~ мой собственный сын Базиль ~ и он был сослан за это в Азию ~ Его Величеством ~ и как это ~ внук ~ по моему завещанию ~ единственный наследник ~ чтобы он не умер с голоду ~ как мать князя ~ для замужней женщины ~ повесой ~ который компрометировал ее еще в девицах ~ как нарочно ~ выкидыш, который убивает все мои надежды в зародыше, могу сказать (фр.).

15–15II paraît ~ mauvais sujet d'Achanine ~ Elle a perdu connaissance sur place ~ Il s'est trouvé que non ~ et après cela s'est déclarée une fièvre très dangereuse, dit-on ~ vous comprenez, si elle doit mourir ~ qui voudront faire du chantage avec moi… – Кажется ~ негодяем Ашаниным ~ Она потеряла сознание на месте ~ Оказалось, что нет ~ и после этого объявилась очень опасная лихорадка, говорят ~ вы понимаете, если она должна умереть ~ которые захотят меня шантажировать (фр.).

16Vbus croyez aussi? – Вы тоже так думаете? (фр.).

17«ce méchant monsieur…» — «этот злой господин…» (фр.).

18–18Mais, vous savez, quand une personne se meurt, elle est toujours disposée à se réconcilier avec ses proches. ~ dans cet état ~ pour la voir ~ d'abandonner ses prétentions ~ de mon côté ~ qu'elle meure tranquille!.. ~ le père ~ pour qu'il lui parle de religion. – Но, вы знаете, когда человек умирает, он всегда готов примириться со своими близкими ~ в этом состоянии ~ чтобы увидеть ее ~ отказаться от своих претензий ~ с моей стороны ~ пусть она умрет спокойно! ~ отец ~ чтобы он поговорил с ней о религии (фр.).

19De quoi riez vous si fort, monsieur… – Чему вы так сильно смеетесь, господин… (фр.).

20N'est-ce pas? – Не правда ли? (фр.).

21–21…chère madame Troekourof ~ des choses aussi épouvantables! – Cette femme a suborné mon fils Basile ~ avec son nom et la fortune qu'il devait tenir de moi ~ le plus beau parti de Saint-Pétersbourg ~ on m'a proposé même… une demoiselle Savatief, très belle ~ née princesse Mordovtsof, et puis une famille très influente, surtout la soeur, madame Bazine ~ première amie ~ Basile par cette alliance ~ aide de camp de Sa Majesté ~ il est en Asie! ~ d'après vous, demander pardon à cette affreuse femme?.. – …дорогая госпожа Троекурова ~ столь ужасные вещи! – Эта женщина подчинила моего сына Базиля ~ с его именем и состоянием, которое он должен был получить от меня ~ самую лучшую партию в Санкт-Петербурге ~ мне самой предлагали… девицу Саватьеву, очень красивую ~ урожденную княжну Мордовцову, и к тому же очень влиятельная семья, особенно сестра, госпожа Базен ~ первый друг ~ Базиль благодаря этому браку ~ флигель-адъютантом Его Величества ~ он в Азии ~ по-вашему, просить прощения у этой ужасной женщины?.. (фр.).

22…à prendre… – здесь: делать успехи (фр.).

23Vbus êtes, je vois, un homme de beaucoup d'esprit, monsieur… – Вы, я вижу, человек большого ума, господин… (фр.).

24-24…ан атандан ~ quasi… – фр. en attendant – в ожидании; quasi — якобы (лат.).

25-25…«cela se fait toujours comme cela chef les gens bien» ~ «parce que votre maison est si bien tenue»… – …«это всегда делается, как оно приличествует порядочным людям» ~ «потому что ваш дом хорошо поставлен»… (фр.).

26…ан каналь… – фр. en canaille – в качестве канальи, низшего слоя людей.

XIX

1Qui trompe-t-on ici? – Кого здесь обманывают? (фр.). Неверно названный источник и неточно приведенные слова из реплики дона Базилио в комедии французского драматурга Пьера Огюстена Карона де Бомарше (Beaumarchais; 1732–1799) «Le barbier de Séville» («Севильский цирюльник», 1775); в пьесе: «Qui diable est-ce donc qu’on trompe ici?» («Что за черт, кого же здесь обманывают?», фр.; акт 3, сцена 11).

2Welche Tollheit, welcher Unsinn, / Hat den Kopf dir eingenommen? – Какое безумие, какая нелепость, / Заняла голову? (нем.). Слова из либретто Гете «Scherz, List und Rache» («Шутка, коварство и месть», 1785).

3…ex professo… – …по специальности… (лат.).

4Quel monstre de femme… – Что за чудовище эта женщина… (фр.).

5…au delà… —…за этим… (фр.).

6…déclassés… – …деклассированные, существующие вне сословий… (фр.).

7…de son amour… – …своей любовью… (фр.).

XX

1Смелей глядит мне прямо в очи / Глубокий мрак ее очей. – Строки из стихотворения Я. П. Полонского (см. примеч. 2, гл. XLIV, ч. II («Четверть века назад»)) «Пришли и стали тени ночи…» (1844).

2Doch alles, was dazu mich trieb, / Ach, war so gut, ach, war so lieb! – Но все, что побудило меня к этому, / Ах, было так хорошо, ах, было так очаровательно (нем.). Неточно приведенные слова из реплики Гретхен в «Фаусте» (сцена «Am Brunnen», «У колодца»); у Гете: «Gott! war so gut! ach, war so lieb!».

3В одну телегу впречь не можно / Коня и трепетную лань… – Строки из поэмы Пушкина «Полтава» (1829).

Часть четвертая

I

1Eh, eh, vous ignorez, ma fille, tout ce que l'on peut faire en ce monde sans être pendu. – Эх, эх, не знаете вы, моя дочь, всего того, что можно сделать в этом мире и не быть повешенным (фр.). Неверно процитированные слова из реплики Исаака в комедии французского драматурга Октава Фейе (Feuillet, 1821–1890) «Rédemption» («Искупление», 1861). В пьесе: «Eh! eh! on ne se doute pas, ma fille, de tout ce qu’on peut faire sans être pendu» – «Не стоит сомневаться, дочь моя, что можно много чего сделать, и не быть повешенным» (фр.).

2Зачем же такие пустословные мечтания о низкости наших чувств? – Данные слова в указанном Маркевичем тексте отсутствуют.

II

1Oh, Love, what is it in this world of ours / Which makes it fatal to be loved? – О, Любовь, что же такое в этом нашем мире, / Что делает неизбежным быть любимым? (англ.). Цитата из стихотворного романа Байрона «Don Juan» («Дон Жуан», песнь 3).

2…à la maître d'hôtel. – …как готовит дворецкий (фр.).

3Pourquoi me regardez vous ainsi, Boris? – Почему ты так на меня смотришь, Борис? (фр.).

4…гречневиком… – Гречневик – вид крестьянской шляпы.

5À la lettre — буквально (фр.).

6…«à la lueur des étoiles»… – …«при мерцании звезд»… (фр.).

III

1Sieh mich, Heil'ger, wie ich bin, Eine arme Sünderin! – Посмотри на меня, угодник, какая я бедная грешница! (нем.). Цитата из баллады Гете «Эрвин и Эльмира» («Erwin und Elmire», 1775), написанной по мотивам баллады O. Goldsmith «Ballad of Angelica and Edwin, The Hermit» (1764). См. примеч. 1, гл. III, ч. IV («Перелом»).

2…j'ai fait ma toilette… – …я сделала мой туалет (фр.).

3Par ordonnance — по предписанию (фр.).

4J'en suis là! – Я здесь! (фр.).

5Sillery mousseu — один из лучших сортов шампанского.

6Courte, mais bonne… – Коротко, но хорошо… (фр.).

7Простимся ж дружно, / О юность легкая моя! – Неточная цитата из романа «Евгений Онегин» (глава 6, строфа XLV); у Пушкина: «Простимся дружно…».

8Сладок мускус новобрачным, / Камфора годна гробам… – Строки из стихотворения Пушкина «От меня вечор Леила…» (опубл. 1841).

IV

1Sieh mich vor dir unverstellt, /Herr, die sündigste der Welt! – Посмотри на меня, Господи, неизменно предстающей перед тобою, самой грешной на свете! Гете. Там же (нем.). См. примеч. 1, гл. III, ч. IV («Перелом»).

2Qui sait sous quel fardeau, la pauvre âme succombe? – Кто знает, под каким бременем изнемогает бедная душа? (фр.). Цитата из стихотворения французского писателя, публициста, общественного деятеля Виктора Мари Гюго (Hugo; 1802–1885) «Oh! n’insultez jamais une femme qui tombe» (1835), входящего в цикл «Les Chants du crépuscule» (стихотворение XIV).

3–3Ma chère Olga ~ pour vous parler religion… – Моя дорогая Ольга, очень плохо, что вы не хотите меня принять! Я нарочно приехала из деревни, узнав, что вы больны, и даже привела к вам моего священника отца ~ чтобы поговорить с вами о религии… (фр.).

4S’ist nicht meine Schuld… – Это не моя вина… (нем.).

5-5Pourquoi est-ce que vous m'offensez comme, cela Olga? ~ je suis venue en qualité de belle-mère vous exhorter à faire votre paix avec Dieu et avec moi, et vous… – Почему вы меня так обижаете, Ольга? ~ я пришла в качестве свекрови убедить вас примириться с Богом и со мной, а вы (фр.).

6-6Ah, mon Dieu ~ cet homme veut me battre! ~ «aumônier le père…». – Ах, Боже мой ~ этот человек хочет меня побить! ~ «священник отец…» (фр.).

7-7…une scène affreuse ~ un monsieur ~ Basile, mon fils ~ feu Michel ~ un monsieur Dieu sait qui ~ je demande justice! ~ dans mes droits ~ du bon Dieu ~ en qualité de belle-mère ~ au nom du Christ ~ et abandonner ses prétentions d'argent. – …ужасную сцену ~ господин ~ Базиль, мой сын ~ покойный Мишель ~ Господь Бог знает кто ~ я требую правосудия! ~ в моих правах ~ благого Бога ~ в качестве свекрови ~ во имя Христа ~ и отказаться от своих притязаний на деньги (фр.).

8Un jacobin — якобинец (фр.) – участник леворадикального движения в период Великой французской революции (название произошло от места собраний якобинцев в монастыре Св. Якова); здесь в переносном значении: человек, отвергающий общественные установления.

9…qu'elle est en danger de mort… – …что ей угрожает смерть… (фр.).

10–10Elle dit des horreurs cette femme ~ je vous prie, c'est une intrigue contre moi. – Она говорит ужасы, эта женщина ~ прошу вас, это интрига против меня (фр.).

11–11Un seul mot, monsieur ~ belle-fille ~ les secours de la religion ~ mon aumônier, le père ~ que voici… – Одно слово, господин ~ невестка ~ помощь религии ~ мой священник, отец ~ который здесь… (фр.).

12Certainement — конечно (фр.).

13–13…c'est comme ça ~ on complot atroce! ~ que personne ne connait ~ dans l'Empire и mon fils Basile, il est en Asie et je le représente en ce moment ici, je suis la belle mère de la malade ~ que je ne connais pas ~ en danger de mort… – …что это ~ здесь ужасный заговор! ~ неизвестный человек ~ в Империи и мой сын Базиль, он в Азии, а я представляю его сейчас здесь, я свекровь больной ~ которого я не знаю ~ при смерти… (фр.).

14…je veux la voir!.. —…я хочу ее видеть!.. (фр.).

V

1Tout est fini, la foule se disperse. – Все кончено, толпа расходится (фр.). Первая строка стихотворения Беранже «Le tombeau de Manuel» («Могила Мануэля», 1832). См. примеч. 30, гл. V, ч. IV.

2Et pourquoi est-ce que je dois m'en aller, monsieur… – А почему это я должна идти, господин… (фр.).

3-3Ah, mon Dieu, quelle horreur ~ Et si vous dites exprès, pour me tromper, monsieur… – Ах, Боже мой, какой ужас ~ А если вы говорите нарочно, чтобы обмануть меня, господин… (фр.).

4Immer da… – Все еще здесь… (нем.).

VI

1–1«Высший либерализм» ~ только в России. – Неточная цитата из романа Достоевского «Бесы» (1871, часть 1, глава 1, главка IX); в тексте: «возможны только в одной России».

2Méfiez-vous des dégoûtés, ce sont presque toujours des impuissants. – Не доверяйте тем, кто вызывает отвращение, это почти всегда импотенты (фр.). Цитата из написанного французским писателем Гюставом Флобером (Flaubert; 1821–1880) предисловия к сборнику его друга, французского поэта, драматурга, библиотекаря Луи Гиацинта Буйе (Bouilhet; 1821–1869) «Dernières chansons» (1872).

3Перевод Теплякова… – Виктор Григорьевич Тепляков (1804–1842) – поэт, прозаик, археолог. Приведены строки из стихотворения «Моя старушка» (1833), являющегося переводом указанной песни Беранже.

4-4Salut, monsieur le grand propriétaire! ~ j'ai abrégé d'un quart d'heure mon ~ habituel ~ La Russie est le pays des comités, comme vous le savez ~ Prenez place, je vous prie! – Здравствуйте, господин великий помещик! ~ я сократил на четверть часа мой ~ обычный ~ Россия страна комитетов, как вы знаете ~ Садитесь, прошу вас! (фр.).

5«Monsieur l'homme d'état, j'ai bien l'honneur de vous souhaiter une bonne nuit» — «Господин государственный деятель, имею честь пожелать вам спокойной ночи» (фр.).

6En haut lieu — наверху (фр.).

7Vous n êtes pas, il me semble, dans les bonnes grâces de monsieur Hertzen… – Вы не пользуетесь, кажется, благосклонностью господина Герцена… (фр.).

8…«n’allant pas par quatre chemins»… – …«не идущий четырьмя дорогами»… (фр.).

9Vous m'avouerez que c'est pourtant violent! – Вы признаете, что это слишком жестоко! (фр.).

10–10Les motifs qui vous ont pour ainsi dire fatalement poussé à châtier ce mauvais drôle sont parfaitement légitimes, quoique violents ~ que tout gentilhomme à votre place en aurait fait autant… – Мотивы, которые, так сказать, фатально подтолкнули вас наказать этого низкого негодяя, вполне законны, хотя и жестоки ~ что любой дворянин на вашем месте сделал бы то же самое… (фр.).

11…tutti quanti… – …всеми прочими… (итал.).

12Nous ne pouvons rien; le torrent nous emporte. – Мы ничего не можем, поток несет нас (фр.).

13–13Ecoutez, mon cher ~ car nous sommes cousins, ce me semble? ~ Vous prêchez un converti. – Послушайте, мой дорогой ~ потому что мы двоюродные братья, мне кажется? ~ вы проповедуете обращенному (фр.).

14-14…quorum pars minima sum… – …принадлежащая мне в этом доля есть наименьшая… (лат.). Измененное выражение из «Энеиды» римского поэта Марона Публия Вергилия (Vergilius; 70–19 до н. э.). Эней начинает свой рассказ о последней ночи Трои словами: «Quorum pars magna fui» («Большая доля в этом принадлежит и мне», Aeneis, II, 6).

15–15…comme a dit ~ pour le moment ~ pour dire vrai ~ soi-disant. – …как сказал ~ в настоящее время ~ сказать правду ~ так называемый (фр.). В стихотворении Пушкина «Клеветникам России» (1831): «Иль старый богатырь, покойный на постеле…».

16«Russia is a greal humbugh», écrivait lord Palmerston à son frère en 1835, c'est a dire, aux plus beaux jours encore du règne précédent. Tenons-nous cela pour dit! – «Россия – великая нелепость» (англ., неточн.), писал лорд Пальмерстон своему брату в 1835 году, то есть в самые лучшие дни еще предыдущего царствования. Примем это как сказано (фр.). Генри Джон Темпл Пальмерстон (1784–1865), граф – английский политический деятель, в 1830–1841 гг. и в 1846–1851 гг. министр иностранных дел, в 1855–1865 гг. – премьер-министр. Подобный взгляд на Россию был свойствен английским политикам на протяжении столетий, независимо от эпохи и обстоятельств ее существования.

17La Russie marche vers l'inconnu… – Россия идет в неизвестность… (фр.).

18-18V6us le connaisez certainement, le comte ~ Vous avez été, je m'en souviens, son camarade de régiment aux temps heureux où vous étiz très jeune et où je l'étais encore… – Вы его, конечно, знаете, графа ~ Вы были, я помню, его товарищем по полку в те счастливые времена, когда вы были очень молоды и когда я был еще… (фр.).

19-19АН, gieb mir ~ Gieb meine Jugend mir… – Ах, дайте мне снова те порывы, / Глубину мучительно полного счастья, / Силу ненависти, мощь любви, / Дайте мне мою молодость… (нем.).

20Les oreilles devaient vous tinter tout à l'heure… – В ушах у вас должно было звенеть сейчас… (фр.).

21–21…une femme adorable ~ «la simple fleure orne ma boutonnière», comme dit la chanson de Béranger… – …прелестная жена ~ «простой цветок украшает мою бутоньерку», как сказано в песне Беранже… (фр.).

22Speciment — образчик (фр.).

23…au complet… – …в полном составе… (фр.).

24…rez de chaussée… – …нижнего этажа… (фр.).

25…si le cœur lui en dit… – …если сердце ему скажет о том… (фр.).

26En passant — мимоходом (фр.).

27Известная статья в «Русском Вестнике» (август 1862) против «Колокола». – Имеется в виду статья М. Н. Каткова «Заметка для издателя «Колокола», опубликованная в журнале «Русский вестник» (1862. Т. 39. № 6).

28Nous sommes censés l'ignorer… – Мы предпочитаем игнорировать его… (фр.).

29–29Attendez un moment, cher ami ~ Je m'en vais conter cela pour votre instruction particulière… – Подождите минуту, дорогой друг ~ Я расскажу об этом, чтобы вы знали в подробностях… (фр.).

30…à la Napoléon III… – …как у Наполеона III… (фр.). Шарль Луи Наполеон III Бонапарт (Napoléon III; 1808–1873), избранный в декабре 1848 г. президентом Франции, а после государственного переворота в 1851 г. в декабре 1852 г. провозглашенный императором.

31…илота и парии… – Илоты — земледельческое население Древней Спарты, считавшееся собственностью государства; прикрепленные к своим земельным участкам, они не пользовались никакими правами в спартианской общине. Пария — название одной из низших «неприкасаемых» каст в Южной Индии; в переносном смысле пария – отверженный бесправный человек.

32C'est un luron qui a du toupet! – Это наглый хват! (фр.).

33On se sent beaucoup plus fort depuis qu'on a trouvé un appui inattendu dans la presse. – Мы почувствовали себя намного сильнее с тех пор, как нашли неожиданную поддержку в прессе.

34Nous serons immanquablement repris par le courant… – Мы обязательно будем подхвачены течением… (фр.).

35J'espère, cher comte, que vous vous êtes entendus avec notre ami Troekourof? – Я надеюсь, дорогой граф, что вы переговорили с нашим другом Троекуровым? (фр.).

36-36…comme dans le temps ~ ad patres ~ beaux yeux ~ A propos, mon cher ~ с бельмерой?.. – …как в те времена ~ к отцам (лат.) ~ прекрасных глаз ~ Кстати, дорогой ~ фр. bell mère – свекровь (фр.).

37-37Finita la comedia ~ l'aventurière russe… – Кончена комедия (итал.) ~ русской авантюристки… (фр.).

38-38Venez me voir sans façon, en cousin… en ami ~ vous ne rencontrerez pas toujours ici mon collègue ~ un homme d'esprit du reste, quelque peu… Hélas, – une nuance du rouge, comme vous le savez. – Приходите ко мне без церемоний, как двоюродный брат… как друг ~ вы не всегда встретите здесь моего коллегу ~ умный человек, впрочем, несколько… Увы, – красного оттенка, как вы это знаете (фр.).

39Mot — слово (фр.).

40Je serais curieux de le connaître, votre arrêt? – Мне было бы интересно узнать его, ваш приговор? (фр.).

41–41Très juste! ~ «Il y a longtemps que les fonctions du ~ ont cessé d'être une sinécure» ~ ce bon… – Совершенно справедливо! ~ «уже давно действия ~ перестали быть синекурой» ~ это хорошо… (фр.). Синекура (лат. sine cura) – должность, не требующая никаких усилий.

VII

1–1Nous ne sommes ~ dans la vie de l'homme. – Мы никогда не бываем популярны по дурной стороне нашей природы; слава почти всегда есть часть зла в жизни человека (фр.). Жан Батист Оноре Раймон Капфиг (1801–1872) – французский литератор.

2Гениального человека я люблю несколько глупым. – Цитата из романа Достоевского «Бесы» (часть 2, глава 6, главка V; слова Кармазинова).

3–3«Habt doch einmal ~ und Idee wäre». – «Имейте мужество довериться впечатлениям и не думайте всегда, что это было бы напрасно без какой-либо отвлеченной мысли или идеи» (нем.).

4…à point… – …кстати… (фр.).

5«C'est un poseur»… – «Это позер»… (фр.), то есть человек, стремящийся производить нужный в данных обстоятельствах эффект.

6–6…благёрством ~ verve… – фр. blagueur – лгун, хвастун ~ вдохновением (фр.).

7…wie der Vogel singt, der in den Zweigen wohnet… – …как поет птица, обитающая в ветвях… (нем.).

8«Un bien aimable рауе^.» — «Очень милый язычник!» (фр.).

9-9…country gentleman! ~ sir… – …сельский джентльмен! ~ сэр… (англ.).

10-10turbot ~ au naturel ~ dahin, dahin… – рыба палтус ~ в собственном соку (фр.) ~ туда, туда (нем.).

11…dernier mot, Алкидовы столбы… – …последнее слово… (фр.), Геркулесовы столбы (Алкид – прозвище Геракла-Геркулеса) – в греческой мифологии означали границу известного античности мира; как географическая реалия – скалы в Гибралтарском проливе, при выходе из Средиземного моря в Атлантический океан.

12–12…Victoria regia ~ bleu de Prusse ~ шиллеровского «Кубка» ~ la pieuvre ~ grandiflora ~ vert-pomme ~ вальтерскоттовские Дианы Вернон и Флоры Мак-Ивор ~ поничезе ~ индийский набоб из Лагора ~ bronze-antique… – Виктория регия – крупное травянистое тропическое водное растение ~ берлинская лазурь (краска, фр.) ~ баллада Шиллера (1797) ~ спрут (фр.) ~ крупноцветная роза ~ зеленого яблока ~ героини романов В. Скотта «Роб Рой» и «Уэверли, или Шестьдесят лет назад» ~ фр. poney chaise – передвижное кресло на пони ~ набоб – титул правителей некоторых провинций Восточной Индии; Лахор – город в Пакистане на границе с Индией ~ старинной бронзы (фр.).

13…с Огаревым… – Николай Платонович Огарев (1813–1877) – поэт, публицист, деятель революционной эмиграции, ближайший друг Герцена, с которым выпускал лондонские издания.

14…Гвидо Рени… – Guido Reni (1575–1642) – итальянский живописец болонской школы.

15Как первой юности грехи, Как Богдановича стихи… – Неточная цитата из романа «Евгений Онегин» (глава 3, строфа XXIX); у Пушкина: «Как прошлой юности грехи».

16И лавр его александрийский лист… – Двусмысленность выражения объясняется упоминанием александрийского листа (сенна александрийская), который использовался в качестве слабительного.

17«…гоголевского Петуха, не сохраняя даже позы Венеры Медицей- ской»… – Помещик Петух – персонаж «Мертвых душ» Гоголя. В скульптуре Венеры Медицийской богиня любви представлена прикрывающей рукою грудь и лоно.

18…семинар худосочный… – То есть семинарист, учащийся духовной семинарии, откуда выходили многие участники революционно-демократического движения.

19-19…Прудон ~ Сен-Жюста… – см. примеч. 30, гл. II, ч. I.

20-20…«la sainte canaille» ~ à l'œuvre. – …«святых каналий» (так называли мятежников из народных низов) ~ в деле (фр.).

21…Вителлий… – Vitellius – римское родовое имя; наиболее известен Авл Вителлий (12 или 15–69) – политический деятель, с апреля 69 г. был императором; прославился разгульной жизнью.

22…«век наш жертв очистительных просит»… – Неточная цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «В больнице» (1855); у Некрасова: «Жертв искупительных просит».

23…soi-disant… – …так называемого… (фр.).

24…in der Stadt Moscou Герцена развенчивать вздумали… – …в городе Москве (нем., неточн.). «Развенчивать Герцена» стал московский публицист и редактор М. Н. Катков в своей газете «Московские ведомости» и в журнале «Русский вестник».

VIII

1-1S'il ne te faut ~ sans peine… – Если тебе, милая сестра, / нужен только один поцелуй дружеских губ. / И что такое слезы из глаз моих, / я отдам их тебе без усилий… (фр.). Цитата из стихотворения французского писателя Альфреда де Мюссе (Musset; 1810–1857) «La nuit de mai» («Майская ночь», 1835).

2-2Gönnen Sie ~ Los versöhnt. – Дайте мне слепоту, которая примирит меня с моей судьбой (нем.). Неточно переданные слова из реплики Луизы в пьесе Шиллера «Kabale und Liebe» («Коварство и любовь», явление 7).

3-3…«veau à l'oseille» ~ «asperges en branche»… – …«телятину со щавелем» ~ «спаржу в стебле»… (фр.).

4Oh, qu'elle est noble, et grande… – О, как она благородна и возвышенна… (фр.).

5…ce garçon perdu… – …этот потерянный мальчик… (фр.).

6…malgré elle… – …вопреки себе же… (фр.).

IX

1-1Strafbar erschein ~ von mir wälzen. – Я выгляжу подвергающимся наказанию и не могу снять с себя вину, как бы ни пытался (нем.). Слова из монолога Валленштайна в трагедии Шиллера «Wallenstein Tod» («Смерть Валленштайна», 1799, действие 1, сцена 4).

2-2Freiwillig tret'ich ~ Herze riss. – Я добровольно отпускаю вам человека, которого адскими крючьями оторвали от моего кровоточащего сердца (нем.). Слова из реплики Луизы в трагедии Шиллера «Kabale und Liebe» («Коварство и любовь», явление 7).

3…«amoureux transis». – …«трепещущий любовник» (фр.).

4…«sans façon». – …«запросто» (фр.).

5…парасоля… – …зонтика… (фр. parasol – зонт от солнца).

6…il y a huit jours… – …восемь дней назад… (фр.).

X

1Как много ты в немного дней /Прожить, прочувствовать успела… – Первые строки стихотворения Боратынского «К…» (1825).

2Tra il dire е il fare c’é in mezzo il mare. – Между словом и делом пребывать посредине моря (итал.).

3Sunt lacrimae rerum… – Начало стиха «Sunt lacrimae rerum, et mentem mortalia tangunt» («Плачут о вещах, и бренное касается мысли», лат.) из «Энеиды» Вергилия (1, 462).

4…pas de nouvelles – bonnes nouvelles… – …отсутствие новостей – хорошие новости… (фр.).

5«Quel beau jour, / Quel beau jour pour les amoureux» — «Какой прекрасный день, / Какой прекрасный день для любовников» (фр.).

6…суд Миноса у врат Тартара… – Имеется в виду мифический царь Крита Минос (Mivraç), который, по позднйшим сказаниям, вершил суд над мертвыми в подземном мире (Тартаре).

7…в ликах святых на картинах прерафаэлитов. – Прерафаэлиты — содружество английских художников, сложившееся в середине XIX в. и провозгласившее ориентацию на итальянское искусство Предвозрождения и раннего Возрождения (то, которое предшествовало Рафаэлю), привлекавшее их искренностью и простотой, хотя со временем они усложнили свою живописную технику, предвосхищая приемы модернизма.

8«Noblesse oblige et pouvoir aussi». – «Благородство обязывает и власть тоже» (фр.).

9…Подражания Христу»… – Имеется в виду книга «О подражании Христу» (лат. «De Imitatione Christi», 1427), католический богословский трактат, автором которого считается немецкий католический монах, писатель, мистик Фома Кемпийский (Thomas von Kempen; ок. 1379–1471).

10…en regard Корнеля, автора «Сида» и «Les Horaces». – То есть переводом в параллельном оригиналу столбце (фр.). Пьер Корнель (Corneille; 1606–1684) – французский поэт и драматург, автор трагедий «Le Cid» («Сид», 1636), «Horace» («Гораций», 1640) и др. C 1651 г. Корнель увлекся религиозной поэзией и вскоре написал перевод упомянутого выше «De Imitatione Christi» («Imitation de Jésus Christ»), имевший огромный успех и вышедший в течение двадцати лет 130 изданиями.

XI

IНапрасно вы ~ хотите перервать. – Шестнадцатая и восемнадцатая строки стихотворения Пушкина «Элегия» (1817).

2–2Твоей душе ~ на простор. – Цитата из стихотворения А. К. Толстого (см. примеч. 1, гл. XIII, ч. I) «О, не пытайся дух унять тревожный…» (1856).

3«Il faut pourtant en avoir le cœur net»… – «Все-таки нужно иметь чистое сердце»… (фр.).

4…soirée comme il faut. – …приличный вечер (фр.).

5Nous n'avons qu'un temps à vivre, / Amis, passons le gaiement? – У нас есть только время жить, / Друзья, проведем его весело? (фр.).

6…дю шампань, жюска ла мор! – фр. du champagne jusqu’a la mort! – шампанское до смерти!

7…на Гнейста… – Генрих Рудольф Герман Фридрих фон Гнейст (von Gneist; 1816–1895) – прусский юрист и политик.

8…Тьера в 1838 г., с Odillon Barrot и Duvergier de Hauranne, следовавшее за министерством 2 февраля 1834 г. Гизо и Моле… – Адольф Тьер (Thiers; 1797–1877) – французский государственный деятель, историк; правительство возглавлял в 1836 г. и затем в 1840 г., после Июльской революции занимал реакционную политическую позицию. Одилон Барро (1791–1873) – французский государственный и политический деятель; в 1830–1840-е гг. возглавлял умеренно-либеральную «династическую оппозицию». Проспер Дювержье де Оранн (1798–1881) – французский политический деятель, писатель, с 1837 г. стал активным участником либеральной оппозиции, в составе парламентской оппозиции в 1839 г. способствовал свержению премьер-министра графа Луи Матьё Моле (Molé; 1781–1855), политического и государственного деятеля. Франсуа Пьер Гийом Гизо (Guizot; 1787–1874) – французский историк, государственный и политический деятель, идеолог либерального консерватизма, в 1830–1840-е гг. занимал министерские посты, примыкал к коалиции, противодействовавшей Моле, находился в постоянной оппозиции к Тьеру.

9…Горностаев. – Под этим именем представлен Сергей Александрович Соболевский (1803–1870) – библиограф и библиофил, автор многочисленных эпиграмм, близкий приятель Пушкина.

10…nous sortons d'en prendre! – …мы выходим принять! (фр.).

II… «La presse quotidienne finira par appauvrir l'intelligence humaine, comme les mines du Mexique ont appauvri l'Espagne». – «Ежедневная пресса в конце концов обеднит человеческий интеллект, как шахты Мексики обеднили Испанию» (фр.).

12…Мериме… – Проспер Мериме (Mérimée; 1803–1870) – французский писатель, историк, этнограф, археолог.

13Qui buvé buvra! – Искаж. фр. поговорка: Qui a bu, boira – Пьющий и будет пить, горбатого могила исправит.

14Лезли из щелей /Мошки да букашки… – Неточная цитата из стихотворения воина и поэта Дениса Васильевича Давыдова (1784–1839) «Современная песня» (1836); у Давыдова: «И полезли из щелей».

15…«каротёры, пробавлявшиеся копеечками по три point в «пике- тец»… – фр. carotteur – робкий, скупой игрок в карты; по три point — по три очка (фр.); пикет — карточная игра.

16…«сей остальной из стаи славной»… – Цитата из стихотворения Пушкина «Перед гробницею святой…» (1831).

17…à mes risques et périls… – …на свой страх и риск… (фр.).

18…point, pour commencer… – …очко, чтоб начать… (фр.).

XII

1-1Недаром ты ~ Безумная душа! – Цитата из стихотворения Боратынского «На что вы, дни! Юдольный мир явленья…» (1840).

2-2…nous nous serions mutuellement mangé le cœur ~ le péché de Satan ~ un couvent de Visitandines ~ que je me fais catholique ~ une lettre humble et contrite… – …мы бы съели друг у друга сердце ~ сатанинский грех ~ монастырь визитандинок (монахинь ордена Посещения Пресвятой Девы Марии) ~ что я стану католичкой ~ смиренное и печальное письмо (фр.).

3…некрасивость зла… – Возможно, отсылка к роману Достоевского «Бесы»; после исповеди Ставрогина происходит его разговор со старцем Тихоном, который говорит о последствии совершенного зла: «Некрасивость убьет <…> – Что-с? некрасивость? чего некрасивость? – Преступления. Есть преступления поистине некрасивые» (Достоевский Ф. М. Полное собр. соч. и писем: В 30 т. Л., 1974. Т. 11. С. 27).

XIII

1Some rise by sin, some fall by virtue. – Некоторые поднимаются из-за греха, некоторые падают из-за добродетели (англ.).

2–2Да неизменен жизни новой ~ ко брегам. – Измененные слова из стихотворения Н. М. Языкова (см. примеч. 2, гл. LIV, ч. I («Четверть века назад»)) «Молитва» («Молю святое Провиденье…», 1825); у Языкова: «Пусть, неизменен, жизни новой / Приду к таинственным вратам, / Как Волги вал белоголовый / Доходит целый к берегам!».

3…abbé Legrand… – …аббат Легран… (фр.).

XIV

1Je vais sortir d'un gouffre où triomphent les vices… – Я выйду из бездны, где торжествуют пороки… (фр.). Слова из реплики Альцеста в комедии Мольера «Le Misanthrope» (акт 5, сцена 8).

2–2Юдоль молчанья рокового ~ покой угрюмый! – Цитата и поэмы А. К. Толстого «Иоанн Дамаскин» (глава 6).

3…l'arme au bras… – …с оружием в руках… (фр.).

4…au noviciat des Religieuses de la Visitation de la Sainte Vierge… – …в послушничество монахинь Посещения Святой Девы… (фр.).

5…«des beautés de Moscou»… – …«московских красавиц»… (фр.).

6«Das ewig Weibliche»… – «Вечная женственность»… (нем.).

7«A la soeur Colette». – «Сестре Колетте» (фр.).

Бездна

Впервые: РВ. 1883. № 1–4, 7, 9, 11; 1884. № 5–11.

Источники текста: РВ. 1880. № 1–4, 7, 9, 11; 1884. № 5–10, 11; Маркевич Б. М. Бездна. М., 1883–1884; Маркевич Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 1912. Т. 8–10.

Печатается по: Маркевич Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. М., 1912. Т. 8–10, с исправлением неточностей и опечаток по предшествовавшим изданиям.

Замысел третьего романа возник, вероятно, около 1880 г., и перспектива дальнейшего идейного и сюжетного развития двух уже написанных романов достаточно ясно обозначилась у Маркевича в конце 1881 г. К написанию побуждал его и Катков. В письме к П. К. Щебальскому от 25 января 1882 г. писатель сообщал: «Теперь о будущем моем романе (вы были правы, предполагая, что volens-nolens <волей-неволей – лат.>, a не обойдется у меня без трилогии). Его требует от меня „Русский Вестник“. И даже заглавие придумали в редакции: „Над бездною“, то есть la dégringolade <падение, фр.> нашего общеста, последние годы прошлого царствования, эпопея и 1-ое марта pour clôture <здесь: в завершение – фр.>. Задача, с которою даже и предвидеть не могу, как справлюсь» (Письма. С. 162). Справиться удалось только с половиной задачи; завершить роман Маркевич не успел (он скончался 18 ноября 1884 г.), однако в перспективе событий, которые должны были быть описаны, он видел уже финал, изложенный им в цитированном письме. «В представлении моем роман должен кончиться необыкновенно эффектно и строго исторически известным вечерним сеансом у <в публикации письма имя заменено отточием>, когда Кабинет в полном составе готовится рассуждать о созыве земских представителей, и вдруг приносят корректуру манифеста 29 апреля о неприкосновенности прав русского самодержца – и все, что затем происходит (о чем вам известно, как и всем). Не правда ли, какая картина может из этого выйти. Но как это сделать? А соблазнительно бесконечно» (Там же). О предполагавшемся продолжении романа рассказал близко знавший замыслы и планы автора В. В. Крестовский – см. его «Послесловие» в разделе «Приложения» в данном томе.

Первая часть «Бездны» «была совершенно готова к печати», сообщал автор Щебальскому 29 октября (11 ноября) 1882 г., а днем раньше писал из Италии Н. А. Любимову: «У меня к Вашим услугам „Бездны“ листов 11 совершенно выправленных и готовых, из которых 91/2 первой части или, как я ее назвал, пролога, так как действие происходит 3“ годами ранее самой сути романа. Когда думаете Вы начать его печатать? Мне бы очень хотелось – с нового года. На первую книжку можно было бы дать страниц 80, заключающих в себе целую вводную драму – весьма эффектную, смею сказать без самохвальства. Когда прикажете прислать Вам этот пролог?

Гоголь недаром уезжал в „прекрасное далеко“ писать свои „Мертвые души“. Удивительно, как [вставл. временное] удаление от той среды, которую он описывал, благотворно для писателя! Я это испытываю теперь. Никогда так отчетливо, так конкретно не обрисовывались предо мною мои мотивы, как здесь, – никогда и не писалось так легко и много, как под этим благословенным небом <…>. С 6 и по 12 ночи я пишу – и с каким увлечением! Мою жизнь я переделал в роман, перетасовал, перемарал. Смею думать, что „Бездна“ от этого много выиграет и вообще не уступит двум предшествовавшим романам, с которыми составит трилогию, завещаемую мною потомству, – excuses du peu! <здесь ирон.: всего-то! – фр.>» (ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 241–241 об.).

Дальнейшая работа шла с перерывами вплоть до осени 1884 г.

Появляющийся в романе персонаж под кличкой «Волк», связанный с русскими террористами и революционной эмиграцией, по облику, манере поведения несомненно имеет своим прототипом революционера Андрея Ивановича Желябова (1851–1881). Он был судим на «процессе 193-х» (см. примеч. 9–9, гл. V, ч. I, «Бездна»), в ходе которого был оправдан, участвовал в организационной и пропагандистской работе «Народной воли», в подготовке покушений на Александра II. Сам Маркевич писал о «Волке», что «этот нигилист новой формации», который «от добролюбовских теорий перешел к бакунинской „анархии для анархии“, – тип Желябовых и К°. Смею думать, что он мне удался лучше, чем деревянная фигура Овцына» (Письма. С. 169). И в том же письме приводил слова А. Н. Майкова об этом персонаже: «Не в пример глубже взято» (Письма. С. 170). Прототипом Тхоржинского был польский граф Виктор Старжинский, заметная личность на русской и европейской политической арене; из-за своих связей с националистическими силами Польши и Северо-Западного края он подвергся суду по распоряжению М. Н. Муравьева, но избежал наказания.

Фигурируют в романе под «псевдонимами» и популярные издания той эпохи: «Призыв» – это либеральная петербургская газета А. А. Краевского «Голос»; «Глашатай Европы» – либеральный журнал М. М. Стасюлевича «Вестник Европы».

Эпиграф к роману

Tempora quibus nec vitia nostra, nec remedia pati possumus. – Времена, в которые мы ни пороков наших, ни лекарства от них переносить не можем (лат., перевод В. М. Смирина). Цитата из сочинения римского историка Тита Ливия (Livius; 59 до н. э. – 17 н. э.) «Ab urbe condita libri» («Римская история от основания города», Предисловие).

Пролог

I

1Пред троном красоты телесной / Святых молитв не возжигай. – Неточная цитата из стихотворения Н. Ф. Павлова (примеч. 11, гл. XXII, ч. I, «Четверть века назад») «Романс» («Она безгрешных сновидений…», 1834); у Павлова: «Святых молитв не зажигай».

2Раглан – англ. raglan – пальто реглан.

3…à la bergère… – …как у пастушки… (фр.).

4…aquae marinae… – …цвета морской воды… (лат.).

5Ментор — воспитатель, наставник; в греческой мифологии Ментор (Mévirap) – друг Одиссея, поручившего ему при своем отъезде с Итаки заботу о доме и сыне Телемахе (T^Zéga/oç) – см. ниже.

6Фальстаф – англ. Falstaff – комический персонаж пьес Шекспира «Генрих IV» (части 1 и 2), «Виндзорские насмешницы», толстяк, сочетающий в себе черты распутства, трусости, шутовства и цинизма. В данном случае такое наименование не соответствует личности героя.

7…moralité. —…нравственностью (фр.).

8…«ничего во всей природе», – как сказал Пушкин, благословить вы не хотите? – Отсылка к следующим строкам стихотворения Пушкина «Демон» (1823): «И ничего во всей природе / Благословить он не хотел».

9…при Елисавете… – При императрице всероссийской Елизавете Петровне (1709–1761), вступившей на престол в 1741 г.

10…Апраксина и Ласси в Семилетней войне… – Петр Матвеевич Апраксин (1659–1728), граф – государственный деятель, полководец, нанес ряд поражений шведским войскам в 1702–1704 гг. Петр Петрович Ласси (1678–1751), граф – полководец на русской службе, ирландец по происхождению, возглавлял войска в сражениях Северной войны (Маркевич ошибочно называет ее здесь «Семилетней»).

11…rendez-vous. – …свидания (фр.).

12Mauvais genre — дурная манера (фр.).

13То сердце не научится любить, / Которое устало ненавидеть. – Заключительные строки стихотворения Некрасова «Замолкни, Муза мести и печали…» (1855).

14…en l'an du Christ dix huit cent septante six… – …в год от Христа тысячу восемьсот семьдесят шестой… (фр.).

15…«елей ваших речей благоуханных». – Использовано выражение из обращенного к митрополиту Московскому Филарету стихотворения Пушкина «В часы забав иль праздной скуки…» (1830); у Пушкина: «Твоих речей благоуханных / Отраден чистый был елей».

II

1Ed or, negletto e vilipeso, giace / In le sue case, pover, vecchio e ciecco… – И теперь, запущенный и презренный, лежит / В своих домах, бедный, старый и слепой (итал.). Цитата из стихотворения «Decennale secondo» («Второе десятилетие») итальянского политического мыслителя, общественного деятеля и писателя Никколо ди Бернардо Макиавелли (Machiavelli, 1469–1527).

2…шемизетки. – фр. chemisette – манишка.

3…«боскетная»… – Боскетной в богатых домах называлась комната, стены которой были расписаны парковыми пейзажами.

4Jacob — стиль мебели (фр.).

5…j'ai acquis le moyen de me remuer quelque peu. – …я получил средство немного шевелиться (фр.).

6Un gueux comme moi… – Неимущий, как я… (фр.).

7Un bienfaiteur — благодетель (фр.).

8…le Rothschild de l'endroit, vous savez… – …Ротшильд местный, вы знаете (фр.). Ротшильды — европейская династия финансистов и общественных деятелей.

9-9Je ne puis jamais me mettre dans la tête ces fichus noms-là… ~ enfin! – Я никогда не смогу вбить себе в голову эти проклятые имена ~ наконец… (фр.).

10-10…c'est ça! ~ une ville du gouvernement de Wladimir ~ qui évidemment vient, du latin: probus… Bien nommé du reste, très, juste ~ Il me rcvicnl tout à fait ~ ce garçon-là! —…именно! ~ город Владимирской губернии ~ которое, видимо, происходит от латинского: probus <добротный, честный>… Хорошо назван, впрочем, очень, действительно ~ Он меня воскресил вполне ~ этот вот молодой человек! (фр.).

11…синелевую сетку… – Синелевый – от названия ткани синель, имеющей объемную структуру за счет сшивания нескольких слоев и разрезания верхнего слоя для получения ворса.

12-12Quel manque de goût, quelle absence de tact! ~ je suis un ~ procédés ~ comme ce sacré ~ mon ех- ~ et ce misérable… ce misera… – Какая неразборчивость, какое отсутствие такта! ~ я ~ поступки ~ как этот проклятый ~ мой бывший ~ и этот несчастный… этот несч… (фр.).

13-13…cher docteur ~ c'est vrai, j'ai été un peu excité hier soir ~ avec leur pauvre père ~ Elles ont beau jeu ~ un pauvre paria mis hors la loi… Moi… – …дорогой доктор ~ это правда, я был немного взволнован вчера вечером ~ со своим несчастным отцом ~ У них хорошая игра ~ несчастного изгоя, поставленного вне закона… Я… (фр.).

14-14…c'était son devoir ~ elle le fait exprès… – …это был его долг ~ она нарочно это делает… (фр.).

15«Таков ли был я расцветая»? comme a dit… – Цитата из «Отрывков из путешествия Онегина» Пушкина; как сказал (фр.).

16-16J'ai reçu une éducation de prince ~ maître de ma fortune ~ Il ne m'en reste plus rien que ce trou ~ un triple coquin d'intendant… – Я получил княжеское воспитание ~ владелец моего состояния ~ У меня больше ничего не осталось, кроме этой дыры ~ тройной мошенник управляющий… (фр.).

17-17Quel nom, ah? ~ C'était si comique ~ C'était un ~ Et voleur avec cela!.. ~ me soulevait le cœur ~ qui me venait de ma mère ~ On me volait de tous les côtés ~ mais qu'y pouvais-je faire? ~ le meilleur de mon existence y' a passé… ~ chevalier d'honneur ~ de la reine Victoria ~ aux plus beaux jours de l'aristocratie autrichienne… Des succès de femme en veux-tu-en voilà, et partout ~ et arriver à tout… – Каково имя, а? ~ Это так смешно ~ Это был ~ И вор при этом! ~ возмущало мне сердце ~ которое досталось мне от матери ~ Меня обокрали со всех сторон ~ но что я мог там сделать? ~ лучшую часть моей жизни я провел там ~ почетный кавалер ~ королевы Виктории ~ в лучшие дни австрийской аристократии… Успехи у женщин сколько угодно и повсюду ~ и добиться всего… (фр.).

18-18J'ai agi en gentilhomme ~ que j'avais eu la maladresse de séduire ~ On m'a toujours reproché cette bêtise ~ elle ne savait même pas le français ~ un honnête homme ~ Et puis c'était une si excellente et douce créature ~ m'adorant de toute son âme… – Я вел себя, как дворянин ~ что я имел неловкость соблазнить ~ Меня всегда упрекали за эту глупость ~ она даже не говорила по-французски ~ честный человек ~ и потом это было такое прекрасное и нежное существо ~ обожала меня всей душой… (фр.).

19–19…elle me l'a dit en toutes lettres ~ pauvre femme ~ la grande dégringolade… – …она говорила мне откровенно ~ бедная женщина ~ огромное падение… (фр.).

20L émancipation qui m'a achevé? – Эмансипация, которая меня разорила? (фр.).

21-21Oh, mon Dieu Seigneur ~ pour un petit verre de plus… – О, Господи Боже ~ за еще один стаканчик… (фр.).

22-22La mort?.. ~ dans ma misère ~ ma descendance ~ ils crachent avec délices ~ comme on dit!.. ~ un fardeau et une honte pour tout ce qui m'entoure… – …смерть? ~ в моем ничтожестве ~ мое потомство ~ они с радостью плюют ~ как говорится ~ бремя и позор для всего, что меня окружает… (фр.).

23Avoir passé la moitié de sa vie à danser des cotillons avec des princesses du sang… – Провел половину своей жизни, танцуя котильоны с принцессами крови… (фр.).

24Epargnez nous ces ignobles détails! – Избавьте нас от этих мерзких подробностей! (фр.).

25-25…l'anneau de sa mère ~ je suis un monstre, docteur!.. ~ ma fille ~ ma pauvre tête s'en va ~ C'est mon Antigone, docteur ~ Elle m'a relu mon vieux Corneille, Shakespeare ~ C'est horriblement vulgaire ~ une grande artiste… Elle a des inflexions de voix si touchantes ~ à ce misérable ~ l'anneau de son infortunée mère. – …кольцо своей матери ~ я чудовище, доктор! ~ моя дочь ~ моя бедная голова идет ~ Это моя Антигона, доктор ~ Она перечитала мне моего старого Корнеля, Шекспира ~ Это ужасно вульгарно ~ великой артисткой… ~ У нее такие трогательные смены голосов ~ этому ничтожному ~ кольцо своей несчастной матери (фр.). Антигона (ÀVTiyovq) – дочь Эдипа, оставшаяся до конца рядом с ним в его несчастье; олицетворение благородной страдалицы, до самопожертвования преданной отцу.

26-26Mais soyez tranquille ~ un petit verre, un tout petit verre ~ réchauffer mes veines glacées… – Но будьте спокойны ~ стаканчик, всего лишь стаканчик ~ согреть мои ледяные вены… (фр.).

III

1…«vieille ramollie»… – …«старой расслабленной»… (фр.).

IV

1Métier de dupe est un sot métier… – Занятие глупца – глупое занятие… (фр.).

2«Vous vous perdez…» — «Вы заблудились…» (фр.).

V

1…en passant… – …мимоходом… (фр.).

2Bibelots — безделушки (фр.).

3…foie gras… – …гусиной печенки… (фр.).

4…Габорио, Зола… – Эмиль Габорио (Gaboriau; 1832–1873) – французский писатель, один из создателей детективного жанра. Эмиль Золя (Zola; 1840–1902) – французский писатель, публицист, общественный деятель.

5Sanctum sanctorum — Святая святых (лат.).

VI

1La fiammа d'esto incendio non massale. – Неточная цитата из «La Divina Commedia» Данте (Inferno, Canto II); у Данте: «né fiamma d’esto incendio non m’assale», в переводе М. Л. Лозинского: «И в это пламя нисхожу нетленной».

2…«tête fêlée»… – …«сумасброда»… (фр.).

3Гарибальдийки — сторонница или поклонница итальянского полководца, революционера, политического деятеля Джузеппе Гарибальди (Garibaldi; 1807–1882), возглавившего борьбу за объединение Италии.

4Idée fixe — навязчивая идея (фр.).

5–5…«Mon fils» ~ ennemi de son souverain et de sa caste»… – …«Мой сын» ~ враг своего государя и своего сословия»… (фр.).

6Aventures — приключения (фр.).

7–7«Le petit chose» ~ Bonsoir la compagnie! – «Малыш» ~ Доброго вечера компании! (фр.). Альфонс Доде (Daudet; 1840–1897) – французкий романист и драматург; его первый роман «Le petit chose» публиковался в 1867 г.

8Tiers état — третье сословие (фр.).

9…y Кельсиева… – Василий Иванович Кельсиев (1835–1872) – деятель революционного движения, этнограф, писатель, в конце 1859 г. эмигрировал, сотрудничал с Герценом; испытав глубокое разочарование в деятельности эмиграции, в мае 1867 г. сдался русским властям, вернулся в Россию, получил прощение и был восстановлен в гражданских правах.

10…Бакунина… – Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) – мыслитель, революционер, один из идеологов анархизма и народничества.

VII

1… в ночном белом пудермантеле… – Пудромантель, нем. Pudermantel – накидка на плечи, обычно при пудрении волос или лица.

2…бронзовом бужуаре… – фр. bougeoir – подсвечник с большой чашкой внизу.

VIII

1Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands! – Сударыня, прошу вас, не пугайтесь, мы не разбойники! (фр.).

2–2…«des revers de famille» ~ un des rayons du char de l'état… – …«семейные неудачи» ~…в одну из спиц государственной колесницы… (фр.).

3Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater! – О, сударыня, поверьте, что моя обязанность это знать (фр.).

4Le service de l'état, mademoiselle… – Государственная служба, сударыня… (фр.).

5-5…mais un instant après ~ tout est retombé dans l'ombre… – …но мгновение спустя ~ все погрузилось в темноту… (фр.).

6…monsieur le gendarme… – …господин жандарм… (фр.).

7Une cariatide, mon colonel! – Кариатида, полковник! (фр.).

8…j'ai des yeux de lynx pour pénétrer leur astuce… – …у меня рысьи глаза, чтобы проникать в их лукавство… (фр.).

IX

1…à parte… – …отдельно… (фр.).

2…si j’ose m'exprimer ainsi. – …если осмелюсь так выразиться (фр.).

3La discrétion est le premier devoir de mon état, mademoiselle… – Сдержанность – первая обязанность моей должности, сударыня… (фр.).

4–4…la comtesse Lachnitzki ~ dans les meilleurs salons de Pétersbourg ~ pour ainsi dire ~ personnalité… —…графини Лахницкой ~ в лучших салонах Петербурга ~ так сказать ~ личностью… (фр.).

5…le service de l'état avant tout… – …государственная служба прежде всего… (фр.).

6-6Pour service d'état, mademoiselle ~ vous comprenez ~ je suis trop bien élevé, mademoiselle… – Для государственной службы, сударыня ~ вы понимаете ~ я слишком хорошо воспитан, сударыня… (фр.).

7…mademoiselle votre soeur… – …сударыня ваша сестра… (фр.).

8…l'oiseau bleu? – …голубая птица? (фр.).

9Bonsoir, monsieur… – Добрый вечер, господин… (фр.).

10…à la turque… – …по-турецки… (фр.).

11Mademoiselle, j'ai bien l'honneur… – Сударыня, имею честь… (фр.).

12–12Mon Dieu, mademoiselle ~ vous comprenez qu'il y a des circonstances… – Боже мой, сударыня ~ вы понимаете, что в этих обстоятельствах… (фр.).

13…je ne suis que l'esclave d'un triste devoir… – …я всего лишь раб печального долга… (фр.).

14Mules — туфли без задника (фр.).

15Mais pas du tout, mademoiselle… – Но вовсе нет, сударыня… (фр.).

16Je vous défie… – Вам не удастся…(фр.).

17…peau rose… – …розовой коже… (фр.).

18…laisser aller… – …переходом… (фр.).

19–19Hélas, mademoiselle ~ Mais que voulez vous, – la fatalité! ~ puisqu'il faut tout avouer… – Увы, сударыня ~ Но что вы хотите, – злой рок! ~ потому что надо во всем признаться… (фр.).

X

1Qu'est ce qu'il y a? – Что это там? (фр.).

2-2Ils l'ont pris, – c'est cela!.. ~ je l'avais prévu depuis longtemps… – Они забрали его, – вот что! ~ я давно предвидел… (фр.).

3-3Il a voulu se tuer, le malheureux ~ il a songé à l'honneur de son nom… ~ comme ils disent à présent! ~ cela aurait mieux valu… – Он хотел убить себя, несчастного ~ он подумал о чести своего имени ~ как теперь говорят! ~ это стоило бы лучшего… (фр.).

4-4…pour le confronter avec sa soeur ~ Elle a toujours partagé ses idées subversives ~ ils me la prendront… Ah! c'est le dernier coup!.. – …чтобы устроить ему очную ставку с сестрой ~ Она всегда разделяла его подрывные идеи ~ они заберут ее у меня… Ах! это последний удар!.. (фр.).

5Assez souffrir! – Довольно страдать! (фр.).

6Pince-nez — пенсне (фр.).

7–7Un petit ~ ne serait pas à dédaigner, monsieur le substitut ~ ce sont des personnes fort délurées… et même très insolentes. – Небольшой ~ не стоило бы пренебрегать, господин товарищ прокурора ~ это очень дерзкие люди… и даже очень наглые (фр.).

8…malgré ma consigne!.. – …несмотря на мое приказание!.. (фр.).

9–9Mais permettez, mademoiselle ~ ma consigne… – Но позвольте, сударыня ~ мое приказание… (фр.).

10Mademoiselle, je ne fais pas de l'arbitraire… – Сударыня, я не занимаюсь произволом… (фр.).

XI

1Quel drâ-ame, monsieur le substitut! – Какая дра-ама, господин товарищ прокурора! (фр.).

2Permettez-moi de vous remplacer, mademoiselle!.. – Позвольте мне заменить вас, сударыня!.. (фр.).

XII

1–1…рука новой Далилы ~ волос Самсоновой головы… – В ветхозаветной «Книге судей израилевых» рассказывается о Самсоне, чья сверхчеловеческая сила заключалась в его волосах, и о его возлюбленной Далиде, которая выдала эту тайну филистимлянам; остриженный Самсон потерял былую силу (Суд. 15).

2…ancien régime. – …старого режима (до Великой французской революции) (фр.).

3«Délassements comiques»… – К описываемому времени относится существование двух парижских театров с этим названием: на бульваре дю Темпль и на бульваре принца Эжена.

XIII

1Quo vos vi e quo vos vey! – Какими я вас видел и какими я вас вижу! (прованс.). Неточная цитата из сирвентеса («служебной песни») старопровансальского трубадура Бернарта Сикарта де Марведжоля (Bernart Sicart de Marvejols, XIII в.); в ней автор, обращаясь к Тулузе и Провансу, пострадавшим в ходе борьбы с альбигойской ересью, оплакивает их участь. У Марведжоля: «A, Tolosa e Provensa! Quo vos vi e quo us vey!».

2Sunt lacrimae rerum. – См. примеч. 3, гл. X, ч. IV («Перелом»).

3Чуфариться — чваниться, важничать (прост.).

4…vinaigre de toilette с подмесью доли крепкой водки. – туалетный уксус (фр.). Крепкой водкой называли азотную кислоту (aqua fortis).

5…сладкопевцев Сикстинской капеллы… – В Сикстинской капелле Ватикана пели кастраты.

XIV

1–1И, как вино ~ тем сильней — Неточная цитата из «Элегии» Пушкина (1830); у Пушкина: «Но, как вино – печаль минувших дней».

2Фиваида – старое название области в Верхнем Египте, в пустынных местах которой селились первые христианские отшельники.

3…воззвание Виктора Гюго… – Имеется в виду его обращение «К русской армии», написанное по просьбе неизвестного русского офицера и опубликованное в «Колоколе» 15 февраля 1863 г.

4…«перстами легкими как сон»… – Строка из стихотворения Пушкина «Пророк» (1826).

5…à petites journées… – …короткими дневными передвижениями… (фр.).

6In grüner Laub die Gold-Orangen blüh'n, / Der Lorbeer boch und still die Myrte steht… – Неточно приведенные строки из первой строфы «Песни Миньоны» в романе Гете «Wilhelm Meisters Lehrjahre» («Годы учения Вильгельма Мейстера», 1795–1796», кн. 3, гл. 1). У Гете: «Kennst du das Land, wo die Zitronen blühn, / Im dunkeln Laub die Gold-Orangen glühn, / Ein sanfter Wind vom blauen Himmel weht, / Die Myrte still und hoch der Lorbeer steht?». В переводе Б. Л. Пастернака: «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету, / Где пурпур королька прильнул к листу, / Где негой Юга дышит небосклон, / Где дремлет мирт, где лавр заворожен?».

7…названо Расином «des ans l'irréparable outrage». – См. примеч. 11, гл. XII, ч. I («Перелом»).

8…la cadette… – …младшую… (фр.).

XV

1Et me voilà! – Вот и я! (фр.).

2Blonde comme les blés… – Русая, как хлеба… (фр.).

3«Que je l'adore et qu'elle est blonde». – «Что обожаю я ее и что она блондинка» (фр.). Цитата из стихотворения А. де Мюссе «Chanson de Fortunio» (1836).

4…cœur d'or et tête folle. – …золотое сердце и сумасшедшая голова (фр.).

5…selon son habitude… – …по своему обыкновению… (фр.).

XVI

1–1Oh, en France c'est pourtant exactement la même chose ~ Blanchard ~ un fils de paysan qui a passé par le collège devient un bourgeois et ne retourne plus à la charrue de son père. – О, во Франции, однако ж, дела обстоят точно так же ~ Бланшар ~ сын крестьянина, прошедший обучение в коллеже, становится мещанином и более не возвращается к плугу своего отца (фр.).

2Testimonium maturitatis — аттестат зрелости (лат.).

3–3Eh bien, c'est la roue qui tourne ~ on disait autrefois: «Saluez, vilains, voila Crillon qui passe!» Ils disent aujourd'hui: «Je suis vilain: fils des croisés, chapeau bas»… – Bravo, monsieur Blanchard! – Ну, это колесо, которое вращается ~ некогда говорили: «Приветствуйте, негодяи, вот Крийон идет!» Сегодня говорят: «Я негодяй: сын крестоносцев, шляпу долой»… – Браво, господин Бланшар! (фр.).

4…soi-disant… – …так называемыми… (фр.).

5Messieurs et dames, je vous prie!.. – Господа и дамы, прошу вас! (фр.).

XVII

1…une finesse cousue de fil blanc. – утонченность, белыми нитками шитая (фр.).

2…le courage de vos sentiments… – …смелости ваших чувств… (фр.).

3…«Светланы» и «Рыцаря Тогенбурга»… – Баллады Жуковского (1813, 1818).

4…в Любиме Торцове… – Персонаж пьесы А. Н. Островского «Бедность не порок» (1854). О Садовском см. примеч. 4, гл. XXIII, ч. I («Перелом»).

5…impeccable et immaculée! – …безгрешною и чистою! (фр.).

6En principe — в принципе (фр.).

XVIII

1Ich sehne mich nach Tränen. – Я жажду слез (нем.). Неточно переданная первая строка стихотворения Гейне «Ach, ich sehne mich nach Tränen» (1831).

2Вегикул – фр. véhicule – повозка, колымага.

Часть первая

1–1O voi ch'avete ~ de li versi strani. – Цитата из «La Divina Commedia» Данте (Inferno, Canto IX) («Божественная комедия», Ад, Песнь IX). В переводе М. Л. Лозинского: «О вы, разумные, взгляните сами, / И всякий наставленье да поймет, / Сокрытое под странными стихами!» (итал.).

I

1Près des bords où Venise est reine de la mer… – Близ мест, где Венеция является королевой моря (фр.). Первая строка стихотворения А. Шенье, называемого по этой строке.

2Близ мест, где царствует Венеция златая… – Первая строка выполненного Пушкиным перевода упомянутого выше стихотворения Шенье.

3Каналетто — Джованни Антонио Каналь (Canal, Canaletto; 1697–1768) – итальянский художник, мастер городского пейзажа в стиле академизма.

4…бумажная монголфьерка… – Маленький воздушный шар; название связано с именем братьев Монгольфье, изобретателей теплового аэростата, подъемная сила которого создавалась за счет заполняющего оболочку нагретого воздуха.

5Forestieri — иностранцы (итал.).

6–6…из «Сороки-воровки» ~ из «Пророка» ~ из «Моисея» ~ «Stella confidente». – «Сорока-воровка» («La gazza ladra», 1817) – опера итальянского композитора Джоаккино Антонио Россини (Rossini; 1792–1868). «Пророк» («Le prophete») (др. название «Иоанн Лейденский») – опера французского композитора Джакомо Мейербера (Meyerbeer; 1791–1864). «Моисей» – опера Дж. Россини «Моисей в Египте» («Mose in Egitto», 1818). «Stella confidente» – романс французского композитора Louis Gobbaerts «Alla Stells confidente» (1875).

7La biondina in gondoletta… – Блондинка в маленькой гондоле… (итал.).

8…канцонетту… – итал. canzonetta – песенка.

9…Тициана и Веронеза, белокурые дочери Лореданов и Дандоло… – Тициан Вечеллио (Tiziano Vecellio; 1488 или 1490–1576) – итальянский живописец венецианской школы эпохи Высокого и Позднего Возрождения. Паоло Кальяри (Caliari, известный как Veronese; 1528–1588) – итальянский живописец венецианской школы Позднего Возрождения. Франческо Лоредан (Loredan; 1685–1762) – 116-й дож (правитель) Венеции, избран в 1752 г. Энрико Дандоло (Dandolo; 1107 или 1108–1205) – 41-й дож Венеции, правивший с 1192 г.

10-10Ah, marquis ~ on se croirait vraiment au temps des doges et il ne manque qu'une pâle Desdémona au balcon de cet adorable palais Grimani! – Ах, маркиз ~ действительно можно подумать, что это времена дожей, и не хватает только бледной Дездемоны на балконе этого восхитительного дворца Гримани! (фр.). Палаццо Гримани (итал. Palazzo Grimani di San Luca) в Венеции, находящийся неподалеку от собора и площади Сан-Марко. Дворец был построен в лучших традициях ренессансной архитектуры по заказу Джироламо Гримани, члена богатой и влиятельной венецианской семьи, отца Марино Гримани, будущего дожа.

11-11Ou si vous aimez mieux rester dans l'histoire, comtesse ~ une Catherine Cornaro à la veille de partir reine pour Chypre. – Или, если вам больше нравится оставаться в истории, графиня ~ Катерина Корнаро вскоре отправляется королевой на Кипр (фр.).

12Monsieur Vermicella… – Господин Вермичелла (фр.).

13…талму из темно-синего drap de velours… – Тальма – женская (иногда мужская) накидка без рукавов; названа по имени французского актера Франсуа Жозефа Тальма (Talma; 1763–1826), реформатора сценического искусства. Drap de velours – бархатистого сукна (фр.).

14Si, si, ze (то есть je) le connais bien cet nomme (homme) puisqu'il me coud mes stivale… mes bottes — Да, да (итал.) я его хорошо знаю, этого человека, потому что он шьет мне мои (фр. неточн.) сапоги (итал.) мои сапоги (фр.).

15…l'histoire ne le précise pas… – …история этого не уточняет… (фр.).

16Chef d'œuvre — шедевр, совершенное творение (фр.).

17…palazzo Contarini, dit délie figure… – …дворца Контарини (итал.), называемого утонченным рисунком… Дворец Контарини дель Боволо был построен неподалеку от Сан-Марко в 1499 г. для Пьетро Контарини и знаменит своей ажурной винтовой лестницей.

18–18…сох ~ «Well»… – Cox – ошибка Маркевича; судя по ситуации и дальнейшему тексту, имелся в виду coal (уголь). Well — ладно (англ.).

19…из «Травиаты»… – «La traviata» (1853) – опера итальянского композитора Джузеппе Фортунино Франческо Верди (Verdi; 1813–1901).

20–20…près ~ à travers cette foret ~ c'est dans l'Inde ~ à Venise, devant ces merveilles de l'art ~ des réfugiés politiques» ~ un petit roman ~ une femme mariée ou une jeune fille? ~ ce flacon de cognac ~ L’amour, toujours, partout l'amour»… – …возле ~ через этот лес ~ это в Индии ~ в Венеции, перед этими чудесами искусства ~ политические беглецы ~ маленький роман ~ замужняя женщина или молодая девушка? ~ этот флакон коньяка ~ Любовь, всегда, повсюду любовь… (фр.).

21…«Il Furioso» Доницетти. Raggio d'amor parea / Nel' primo april degli anni… – Опера итальянского композитора Доменико Гаэтано Мариа Доницетти (Donizetti; 1797–1848) «Il furioso all’isola di San Domingo» («Безумный на острове Сан Доминго, 1833). Луч любви покажется / В цвете лет (итал.).

22«A réveiller une morte». – «Мертвую разбудить» (фр.).

23«Жизнь за царя» — опера (1836) композитора Михаила Ивановича Глинки (1804–1857).

24…et mourir pour vous»… – …и умирать ради вас… (фр.).

25Vous rêvez, comtesse? – Вы грезите, графиня? (фр.).

26Oui, et d'un mauvais rêve… – Да, и дурной грезой… (фр.).

27…maestro russo Proletof. – …русский учитель Пролетов (фр.).

28Il n'est pas beau votre cordonnier! – Он не красив, ваш сапожник! (фр.).

29…Ван-Диковский портрет… – То есть портрет, выполненный нидерландским живописцем, рисовальщиком, гравером Антонисом ван Дейком (van Dyck; 1599–1641), создателем жанра декоративного портрета.

30Madame elle est incommodée? – Сударыня, вам нездоровится? (фр. не- точн.).

31A vos ordres, madame! – К вашим услугам, сударыня! (фр.).

32Le modèle des époux! – Образец мужей! (фр.).

33…Riva dei Schiavoni… – …Словенском берегу… (итал.).

34…avec bouteille champagne… – …с бутылкой шампанского… (фр.).

35Oh, madame elle est très messante (méchante) ce soir!.. – О, сударыня, вы очень коварны нынешним вечером! (фр. неточн.).

36Bonne nuit! – Доброй ночи! (фр.).

37Bonne nuit et beaux rêves, Tony! – Доброй ночи и прекрасных снов, Тони! (фр.).

38Ponte délia paglia — Соломенный мост (итал.), в Венеции соединяет берега Дворцового канала.

39Signora russa — русская дама (итал.).

40…Ponte dei Sospiri… – …к Мосту вздохов… (итал.), по которому проводили осужденных из Дворца дожей после приговора.

41Elle ne vous poétise pas; elle vous prosaise au contraire, il me semble… – Она не поэтизирует вас, она, напротив, прозаизирует, мне кажется (фр.).

42…в «Гугенотах»… – Опера Дж. Мейербера (1836), см. примеч. 6–6, гл. I, ч. I («Бездна»).

43…Silvio Pellico… – Сильвио Пеллико (1789–1854) – итальянский поэт и драматург, подвергался тюремному заключению за симпатии к карбонариям.

44…Карла Альберта… – Carlo Alberto di Savoia (1798–1849) – король Сардинии и Пьемонта.

45…une jeunesse ardente et généreuse… – …горячая и отважная молодежь… (фр.).

46«Tel est mon caractère» — «Таков мой характер» (фр.).

47…профредонировала… – пропела вполголоса; от фр. fredonner.

48…«Brigands» Оффенбаха. – «Les brigands» («Разбойники», 1869) опера- буфф французского композитора Жака Оффенбаха (Offenbach; 1819–1880).

II

1…«sa trentaine bien sonnée»… – …«свои хорошо звучащие тридцать»… (фр.).

2–2«Une façon d'expiation ~ pour m'être tant ennuyée avec ce brave homme de son vivant». – «Это способ покаяния ~ за то, что я так скучала с этим честным человеком при его жизни» (фр.).

3«beau fils modèle»… – …«образцового зятя»… (фр.).

4…в Пратере… – в большем общественном парке в Вене.

5…догкарта… – англ. dog-cart – высокий двухколесный экипаж с местом для собак под сиденьями.

6–6…«d'un coup de chapeau» ~ four in hands ~ Isabelle… – «поклоном» (фр.) ~ четверка лошадей (англ.) ~ светло-коричневый или серо-желтый цвет (фр.).

7…«en toute confidence»… – …«под условием молчания»… (фр.).

8…frais d'amabilité… —…расходах на любезность… (фр.).

9C'est à prendre ou à laisser… – Или по-хорошему, или по-худому… (фр.).

10…«die alte Narrin» ~ in petto —…«старой дуре» (нем.) ~ в душе (итал.).

11«О lieber Gott, nein das war doch ein Wahnsinn, ein Wahnsinn!». – «О Боже правый, нет, ведь это же было безумие, безумие!» (нем.).

12…ein solider und praktischer Mann… – …человек основательный и практичный… (нем.).

13…en petit comité… —…в дружеском кружке… (фр.).

14…spectre de Banco… – …призрак Банко… (фр.). Банко — персонаж трагедии Шекспира «Макбет» (1606), убитый Макбетом, он появляется затем перед ним в виде призрака.

15-15…«coterie intime» ~ «кокодеток» ~ argot ~ «avec un chien de tous les diables» ~ папильйонирующих ~ mauvais plaisant ~ chute d'épaules ~ «homme irrésistible» ~ «la femme de feu»… – …«интимная партия» ~ «кокодетка» от фр. cocodès – соблазнительница ~ жаргон ~ до последних пределов (фр. жаргон.) ~ ветреничающих, от фр. papillonner ~ шут дурного тона ~ ниспадение плеч ~ «неодолимого человека» ~ «огненная женщина»… (фр.).

16-16…романа Belot ~ Boulotte ~ «meilleure amie» ~ «Figaro» ~ mots ~ «козёрам». – Имеется в виду роман французского писателя Пьера Белло (Bellot; 1783–1855) «La femme de feu» (1840) ~ Толстуха ~ «лучшей подруги» французская газета ~ словечки ~ «собеседникам» от causer – беседовать, болтать (фр.).

17…condottiere… – здесь: кондотьер, предводитель наемных отрядов в Италии в XIV–XV вв. (итал.).

18…«неправедные ночи и мучительные дни». – Слова из «Романса» Н. Ф. Павлова, см. примеч. 11, гл. XXII, ч. I («Четверть века назад»). В тексте: «В них есть неправедные ночи, / В них есть мучительные дни».

19…à votre amour de tigre… – …на вашу любовь тигра… (фр.).

20Vous vous démarierez, voilà tout… – Вы разведетесь, вот и все… (фр.).

21…à l'amiable… – …мирное… (фр.).

22…«amusante histoire»… – …«забавной истории»… (фр.).

23Tea-kettle — чайник для кипячения воды (англ.).

24…«des circonstances impérieuses plus fortes que la volonté humaine»… – …«властные обстоятельства сильнее человеческой воли»… (фр.).

25…dans les hautes sphères de notre Cour… – …в высших сферах нашего Двора… (фр.).

26-26…«sentiments douleureux et amers» ~ «sort fatal»… – …«скорбных и горестных чувств» ~ «роковую участь»… (фр.).

27-27…«pauvre Blly» ~ son plus beau titre à l'adoration des hommes»… – «бедной Элли» ~ ее самое прекрасное право на поклонение мужчин… (фр.).

28…à qui mieux mieux… – …наперебой… (фр.).

29Mondaines – светские дамы (фр.).

30…транс- и цислейтанские… – Транслейтания и Цислейтания – наименование территорий Автро-Венгерской империи.

31…«¡'ambassade impériale n'en a aucune conaissance»… – …«имперскому посольству ничего не известно»… (фр.).

32…in corpore… – …в полном составе… (лат.).

33…«ein überwundener Standpunkt»… – …«преодоленным положением»… (нем.).

34…«On n'a plus besoin de moi»… – …«Я больше не нужна»… (фр.).

35…«un orgueilleux taciturne». – …«молчаливый гордец» (фр.).

36…«se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté»… – …«заставить себя, так сказать, извиниться за свою слишком блестящую красоту»… (фр.).

37…«jeunes gens à prendre» ~ «splendide cousine»… – …«увлеченные молодые люди» ~ «блестящей кузине»… (фр.).

38Le général ne me reconnaît pas, il paraît? – Кажется, генерал меня не узнает? (фр.).

39…quel nom cocasse… – …какое смешное имя… (фр.).

40…au prix d'une mésalliance… – …ценой неравного брака… (фр.).

41У нас нова рожденьем знатность / И чем новее, тем знатней… – Строки из стихотворения Пушкина «Моя родословная»… (1830).

42-42…«qu'il faut être de son siècle» ~ «richissime négociant» ~ «comme une personne d'esprit, qu'elle est» ~ «Mais on peut parfaitement se ficher de la princesse Andomcki après tout!»… – …«что это принято в нынешнем веке» ~ «богатейший купец» ~ «как умный человек, какова она есть» ~ «Но ведь можно просто посмеяться над княгиней Андомской в конце концов!»… (фр.).

43-43…«avec un accent quelque, peu cockney» ~ poste restante ~ pour un mari». – «с некоторым акцентом, слегка отдающим кокни» <cockney – лондонское просторечие, англ.> ~ до востребования ~ в качестве мужа (фр.).

44«Allez, cela flatte toujours une femme!»… – «Пусть так, это всегда льстит женщине!»… (фр.).

45…protégé… —…покровительствуемом… (фр.).

46…«comme il l'aurait pu à nos frivoles causeries mondaines». – …«как он мог бы участвовать в наших пустых светских разговорах» (фр.).

47…vous ne vous aimez pas, pourquoi? – …вам они не нравятся, почему? (фр.).

48…la malchance… – …неудачу… (фр.).

49–49Oh, les maris! ~ Ah, voici notre ami Capodimonte! – О, мужья! ~ А, вот наш друг Каподимонте! (фр.).

50Huissier — слуга, встречающий у входа (фр.).

51–51…«marqués au coin du goût le plus pur et le plus distingué» ~ «tout Paris» ~ Académie française ~ sommités ~ «Almanach de Gotha». – …«отмеченные печатью вкуса самого чистого и самого изысканного» ~ «весь Париж» ~ Французской академии ~ знаменитости ~ «Готский альманах» (фр.). «Готский альманах» – наиболее авторитетное справочное издание по генеалогии европейских правящих династий и аристократических родов, выходившее в немецком городе Гота в 1763–1944 гг. на немецком и французском языках.

52…«земных богов напитком»… – «Ты лесть его вкусил, земных богов напиток» – строка из стихотворения Пушкина «К вельможе» (1830).

53…une vraie société… —…подлинное общество… (фр.).

54laisser-aller — распущенность (фр.).

55-55…collets montés ~ «C'est une femme très bien!» —…чопорных ~ «Это очень хорошая женщина!» (фр.).

56-56…couperosé ~ Il y à longtemps que vous hébitez Péris?.. – …угреватом (фр.) ~ Давно вы в Париже?.. (фр. искаж.).

57-57…«pour la piloter» ~ aplomb… – …«чтобы проводить ее» ~ самоуверенность… (фр.).

58Tu est trop savante, vois-tu… – Ты, видишь ли, слишком ученая… (фр.).

III

1Bellini — Джованни Беллини (1430 или 1433–1516) – итальянский художник венецианской школы; в Венеции находились две «Мадонны с младенцем» 1475–1480 и 1487 гг.

2Scala dei Giganti — Лестница Гигантов (итал.).

3…fantaisies saugrenues… – …нелепыми фантазиями… (фр.).

4…blanche nature du Nord… – …белая северная природа… (фр.).

5…Bеронез, Palma Vecchio… – См. примеч. 9, гл. I, ч. I. Якопо Пальма Старший (Vecchio; 1480–1528) – итальянский художник.

6Emigré politique — политический эмигрант (фр.).

7…de désespoir… – …от отчаяния… (фр.).

8…j'aurais été peut être une seconde Catherine Cornaro… – …я была бы, может быть, второй Катериной Корнаро (фр.). См. примеч. 11–11 гл. I, ч. I.

9V)us êtes visible, comtesse? – К вам можно, графиня? (фр.).

10Toujours pour vous, cher marquis… – Вам всегда, маркиз… (фр.).

11«Pas empressé du tout, et l'autre – furieux» — «Совсем не торопится, а другой – взбешен» (фр.).

12Si, eccelenza… – Да, <ваше> превосходительство… (итал.).

13–13Un beau jeune homme ~ qui ne m'a pas le moindrement l'air d'un marchand de participes — Красивого молодого человека ~ который вовсе не выглядит как торговец причастиями (фр.).

14…vilain jaloux… – …ревнивый негодяй… (фр.).

15–15Eh bien, c'est vrai ~ un réfugié politique… – Ну, это правда ~ политический изгнанник… (фр.).

16…se morfondre avec mon courrier… – …простужаться с моим курьером… (фр.).

17–17La vieille histoire de grand'mère Eve ~ je suis bien apprise… – Старая история праматери Евы ~ я хорошо училась… (фр.).

IV

1Die Kälte kann wahrlieh brennen Wie Feuer. – Холод действительно может гореть, как огонь (нем.). Цитата из стихотворения Гейне «Winter» («Зима»).

2…si je prononce juste… – …если я произношу правильно… (фр.).

3«Il doit être de bonne famille» — «Он должен быть хорошей фамилии» (фр.).

4…un professeur de langage russe… – …преподавателя русского языка… (фр.).

5Bien merci, cher marquis! – Благодарю, дорогой маркиз! (фр.).

6…une nature fière… – …гордая натура… (фр.).

7…en russe… – …по-русски… (фр.).

8…«réfugié russe»… – …«русский беженец»… (фр.).

9Je parlais à monsieur de l'exquise beauté de ma cousine Tony… – Я говорю господину об изящной красоте моей кузины Тони (фр.).

10Una perfida commedia à questo… – Это коварная комедия… (итал. не- точн.).

11Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony… – Ах да, очень красива, действительно, очень красива, госпожа Тони… (фр.).

12Vous êtes démocrate? – Вы демократ? (фр.).

13…du reste… je suis très libérale d'opinions… – …кроме того… я очень либеральна в своих взглядах… (фр.).

14Reste à savoir… – Остается выяснить… (фр.).

15…soie écrue… – …шелка-сырца… (фр.).

16…coup de théâtre… – …театрального эффекта… (фр.).

17«Mon effet est manqué!» — «Мой эффект не удался!» (фр.).

18…ils se connaissent, ils se sont aimés… – …они знают друг друга, они любили друг друга… (фр.).

19Массимо д'Адзельо — (d’Azeglio; 1798–1866) – итальянский государственный деятель, участник борьбы за объединение Италии, художник и писатель; один из первых его романов – «Nicolo de’Lappi» (1841).

20Ceci est de l'exagération, madame… – Это преувеличение, сударыня… (фр.).

21Tu connais ce jeune homme… – Ты знаешь этого молодого человека… (фр.).

22On n'est impertinente comme cela qu'avec un homme qu'on a aimé. – Так дерзки, как сейчас, бывают только с человеком, которого любили (фр.).

23Et avec ceux que l'on veut vous imposer! – И с теми, кого вам хотят навязать! (фр.).

24«Une si jolie tournure et parlant si bien le français!» — «Такой красивый оборот и так хорошо говорит по-французски» (фр.).

25Avez vous compris maintenant? – Теперь вы поняли? (фр.).

26Relativement à madame Tony?.. Oui, il y a quelque chose. Mais quoi… – Относительно госпожи Тони?.. Да, кое-что. Но что… (фр.).

V

1 – Ad augusta. – Per angusta. – Les morts nous servent. – К высшей власти. – Тесным путем (лат.) – Мертвые нам служат (фр.). Реплики заговорщиков в драме Гюго «Hernani» («Эрнани», 1830, действие 4, явление 3).

2…des Herrn Pospelof… – …господина Поспелова… (нем.).

3Мезенцов… – Николай Владимирович Мезенцов (1827–1878) – государственный деятель, с конца 1876 г. шеф жандармов; убит 4 августа 1878 г. террористом С. М. Кравчинским.

4«Am-ma-zato»… – «Убит»… (итал. неточн.).

5Верочкин процесс… – Вера Ивановна Засулич (1849–1919) – деятель революционного движения; 24 января 1878 г. стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, суд присяжных вынес по ее делу оправдательный приговор, после чего она эмигрировала в Швейцарию.

6…правительство так осрамило себя на этой войне… и в Берлине… – Имеется в виду русско-турецкая война 1877–1878 гг., в которой Россия одержала победу и создала условия для завоевания независимости Болгарией, Сербией, Румынией. Однако выгодные для России условия Сан-Стефанского договора были значительно урезаны в документах, принятых на Берлинском конгрессе 1878 г.

7…«buona mano»… – …«доброй руки»… (итал.).

8…аманта… – фр. amant – любовника.

9–9«Нечаевской истории» ~ «Жихаревском» процессе… – Организованное в 1869 г. революционером-анархистом Сергеем Геннадьевичем Нечаевым (1847–1882) убийство члена его подпольной организации студента И. И. Иванова. Члены кружка (1872–1873) революционера Александра Васильевича Долгушина (1848–1885), называвшиеся «долгушинцами», создали подпольную типографию, занимались распространением антигосударственных листовок.

По имени политического деятеля Николая Васильевича Чайковского (1850–1926) была названа революционная организация народников «чайковцев» (хотя он не был ни создателем, ни руководителем ее), созданная в 1871 г. и занимавшаяся пропагандой, агитацией с целью подготовки масс к революции. Имеется в виду так называемый «Процесс 193-х» – суд над участниками «хождения в народ», состоявшийся в октябре 1877—январе 1878 г.

VI

1Jaleo — хоровая часть испанского танца фламенко, в которой участвуют танцоры и певец.

2…dolce far niente. – …сладостному безделью (итал.).

3…фрески Джотто… – Джотто ди Бондоне (di Bondone; 1266 или 1267–1337) – итальянский художник и архитектор эпохи Проторенессанса; наиболее знамениты его фрески в церквях Ассизи и Падуи.

4… Taddei Gaddi… – Таддео Гадди (1290–1366) – итальянский художник, некоторое время работал у Джотто. В тексте имя употреблено во множественном числе.

5Рег Dio… – Ради Бога… (итал.).

6–6…к Мамелюкам-Бахаритам ~ царствование Псамметиха II… – Мамлюки – гвардейцы султанов, самостоятельно правившие в Египте и Сирии в XIII–XVI вв.; речь идет о мамлюках династии Бахри. Псамметих II – фараон Древнего Египта из Саисской династии, правивший в 595–589 гг. до н. э.

7Qu'est ce qu'il y a? – Что такое? (фр.).

8Seigneur mon Dieu!.. – Господи Боже мой!.. (фр.).

9En plein jour, au centre de la capitale!.. – Среди белого дня, в центре столицы!.. (фр.).

10–10…dans la chère matouchkà ~ des choses pareilles!.. – …в дорогой матушке ~ подобные вещи!.. (фр.).

11C'est officiel? – Это официально? (фр.).

12–12…dans la cara patria ~ même ces choses incroyables… – …в дорогой отчизне (фр., итал.) ~ даже такие невероятные вещи… (фр.).

13Pauvre — бедный (фр.).

14Tué, mais pour quelle cause… – Убит, но по какой причине… (фр.).

15Е chè! – Ну да! (итал.).

16Et votre charmante enfant, mademoiselle Marie… – И ваше очаровательное дитя, сударыня Мария… (фр.).

17«Plus grinche que jamais»… – «Угрюмей, чем когда-либо»… (фр.).

18Elle est adorable! – Она восхитительна! (фр.).

19–19Monseigneur, permettez moi de vous présenter… Le prince Jean ~ ma cousine Sousaltzef… née Bouinosof… – Монсеньор, позвольте вам представить… Принц Иоанн ~ моя кузина Сусальцева… рожденная Буйносова… (фр.).

20Et qui semble créé pour monseigneur! – И который кажется созданным для монсеньора! (фр.).

21…от Мак-Магона до Гамбетты… – Мари-Эдм Патрис Морис де Мак-Магон (de Mac-Mahon; 1808–1893), герцог, маршал Франции, политический деятель, в 1873–1879 гг. – временный президент Франции. Леон Мишель Гамбетта (Gambetta; 1838–1882) – французский политический деятель.

22Le marquis Capo di Monte, un grand ami à nous; monsieur Vermicella, officier de l'armée italienne… – Маркиз Капо ди Монте, наш большой друг, господин Вермичелла, офицер итальянской армии… (фр.).

23–23C'est à dire qu'on ne peut pas en douter! ~ et consorts ~ de rage et de honte. C'était ~ les accusés ~ à la lettre, les gros mots — То есть в этом нельзя сомневаться! ~ с товарищами ~ от ярости и стыда. Это был ~ обвиняемые ~ буквально, брань (фр.).

24…Ковальским… – Иван Мартынович Ковальский (1850–1878) – революционер, народник, в 1876 г. в Одессе организовал группу народников-бунтарей, при аресте в январе 1878 г. оказал вооруженное сопротивление, в июле Одесским военно-окружным судом был приговорен к расстрелу.

25Incorrigible! – Неисправим! (фр.).

26Si vous vouliez faire un tour avec moi… – Если вы хотите пройтись со мной… (фр.).

27-27Il duca di Madrid, don Carlos ~ oun (un) bien bel uomme (homme)! – Герцог Мадрида, дон Карлос ~ очень красивый человек! (итал., фр.).

28-28C'est le représentant des deux plus grands principes de la terre ~ la religion et la légitimité. – Это представитель двух самых великих начал на земле ~ религии и законности (фр.).

29Un mauvais représentant! – Плохой представитель! (фр.).

30…un fauve… – …хищник… (фр.).

31–31…fonctionnaires en plein jour ~ avec une horde de chenapans… – …чиновников среди бела дня ~ с шайкой негодяев… (фр.).

32Résumez!.. – Изложите!.. (фр.).

33Caro mio… – Мой дорогой… (итал.).

34–34…une chose aussi absurde, entre nous ~ aussi absurde que le traité de San- Stefano!.. – …вещь столь нелепую, между нами говоря ~ столь нелепую, как Сан-Стефанский договор!.. (фр.).

35…avant tout… – …прежде всего… (фр.).

36Pardieu! – Ей Богу! (фр.).

37–37Des mirages ~ comprenez vous ~ planter nos aigles ~ sur les murs de Byzance ~ admirablement pauvre feu… – Миражи ~ понимаете вы ~ посадить наших орлов ~ на стены Византии ~ восхитительно бедный покойный… (фр.).

38…quelque réponse saugrenue… – …какого-нибудь нелепого ответа… (фр.).

39–39Oui, ils sont jolis ~ et le reste! – Да, они милы ~ и прочее! (фр.).

40…peeress… – …супруге пэра, леди… (англ.).

41Good night, Mary, dear, sleep well! – Доброй ночи, Мэри, дорогая, хорошего сна! (англ.).

42…quand il en aura assez… – …когда он дойдет до конца… (фр.).

43Mais certainement! – Конечно! (фр.).

44Sans faute, monseigneur! – Непременно, монсеньор! (фр.).

45Passez, monseigneur! – Проходите, монсеньор! (фр.).

46…solo… – …в одиночестве… (итал.).

VII

1И путает, и вьется, и ползет ~ Змея, змея! – Цитата из монолога Самозванца в трагедии Пушкина «Борис Годунов» (1825; сцена «Ночь. Сад. Фонтан»).

2Un fait bien regrettable en tout cas! – Во всяком случае, весьма прискорбный факт! (фр.).

3…гёзы при герцоге Альбе… – Гёзы (фр. gueux – нищие) – прозвище народных партизан, которые в период революции XVI в. в Нидерландах вели борьбу против испанцев и их пособников. Альварес де Толедо Фернандо Альба (Alba; 1507–1582), герцог – испанский военачальник и политический деятель, в 1567–1573 гг. губернатор Нидерландов, установивший в стране жестокую диктатуру, вызвавшую восстание 1572 г. и революционное движение.

4…греческие клефты… – новогреч. К^ефтес; – воры – бойцы греческих партизанских отрядов, боровшихся против турецкого господства, героизированные в народных песнях, клефты не чуждались и разбойных нападений на состоятельных греков.

5…Немезиды… – греч. Népeoiç – в греческой мифологии богиня судьбы и воздаяния.

6…русской Charlotte Corday, как назвал ее, кажется, Рошфор… – Шарлотта Корде (Corday d’Armont; 1768–1793) – французская кнтрреволюци- онерка, убившая одного из главных деятелей революции Ж. П. Марата. Анри Рошфор (Rochefort; 1831–1913) – французский публицист и политический деятель.

7…царедворцы Людовика WI тоже аплодировали первым революционным речам в Jeu de paume… – Людовик WI (Луи-Огюст, Louis XVI; 1754–1793) – король Франции из династии Бурбонов, казнен по приговору революционного Конвента. Jeu de paume — игра ладонью (фр.), название старинной игры с мячом, прообраза тенниса. Под этим именем известность получил в Париже зал для такой игры, в котором 20 июня 1789 г. собрались депутаты Генеральных штатов от третьего сословия и поклялись продолжать собрания, пока не будет написана и принята конституция. В этом зале произносились речи, предшествовавшие событиям Великой французской революции, поначалу вызывавшие сочувственный отклик у некоторых представителей власти и приближенных короля.

8Quem vult perdere dementat… – Латинское выражение имеет следующий вид: «Quos Deus perdere vult dementat prius» – «Кого Бог хочет погубить, того лишает разума».

9…oblitusque meorum, obliviscendus et illis… – …позабывши всех и ими забытый… (лат.). Цитата из Послания (Книга первая. Послание 11 «К Бул- латию». Стих 9) римского поэта Квинта Горация Флакка (Quintus Horatius Flaccus; 65–8 до н. э.).

10–10Das Alte stürzt ~ den Ruinen… – Старое рушится, время все меняет, и новая жизнь расцветает на развалинах… (нем.). Слова из реплики Аттингаузена в драме Шиллера «Wilhelm Tell» («Вильгельм Телль», действие четвертое, сцена вторая).

11…я не знаю натур, более бескорыстно, более самоотвержено идеальных в своих стремлениях, чем эти русские нигилисты… – Ср. мысль Достоевского, высказанную Версиловым в романе «Подросток»: «Нигилизм сам есть, может быть, чуть не последняя степень идеализма» (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Л., 1976. Т. 16. С. 79).

12…à tout prix… – …любой ценой… (фр.).

13…sed est modus in rebus… – …но есть мера вещей… (лат.). Измененная цитата из сатиры Горация (см. примеч. 11–11, гл. I, ч. I, «Бездна»). (Сатиры. Книга первая. Сатира 1. Стих 106); у Горация: «Est modus in rebus».

14…volens nolens… – …волей-неволей… (лат.).

VIII

1…les honneurs de Venise… – …венецианские почести… (фр.).

2-2…чичероне… – итал. cicerone – проводник, гид.

3…«для больших оказий»… – Выражение из реплики Скалозуба в комедии «Горе от ума» (действие III, явление 21).

4…«entrez!» —…«войдите!» (фр.).

5Mules — туфли без задника (фр.).

6«Je vous écoute, parlez!» — «Я вас слушаю, говорите!» (фр.).

Часть вторая

I

1Все тот же вы? – Зачем меняться мне! – Неточно приведенные реплики Графини-внучки и Чацкого в комедии «Горе от ума»; у Грибоедова: «Мсье Чацкий! Вы в Москве! как были, всё такие? – На что меняться мне? (действие III, явление 8).

2…«Théophile, coiffeur»… – …«Теофиля, парикмахера»… (фр.).

3…eau athénienne… – …афинская вода… (фр.), вид духов.

4…du temps de la Saint-Barthélémy… – …времен Святого Варфоломея… (фр.).

5Выражение Полежаева. – Александр Иванович Полежаев (1804–1838) – поэт.

6«Мария Стюарт» — трагедия Шиллера (1801).

7…un Frontin digne de son maître… – …Фронтен, достойный своего хозяина… (фр.). Frontin — комический персонаж французского театра, тип слуги-плута.

8Лепорелло — слуга Дон Жуана.

II

1Mihi praeter omnes angulus ridet. – Часть двух стихов Горация «Ille terrarium mihi praeter omnes angulus ridet». – «Этот земли уголок мне больше иных улыбается» (Оды. Книга 2. Ода 6. Стихи 13–14).

2Захочу, один в четырех каретах поеду. – Неточно приведенные слова из реплики Гордея Карпыча Торцова в комедии Островского «Бедность не порок»; у Островского «…один в четырех каретах поеду» (действие 3, явление 13).

III

1–1В тени таинственного храма ~ Могучим вздохом их дышать. – Неточная цитата из стихотворения Фета «Сонет» (1866); у Фета: «Вверяясь думе благородной».

2«В чужом пиру похмелье» — комедия А. Н. Островского (1856).

3…в «Бойком месте»… – Пьеса А. Н. Островского «На бойком месте» (1865).

4…редижировавший… – …редактировавший…

5Sit eis terra levis! – Правильно: Sit tibi terra levis! – Да будет земля тебе пухом! (лат.).

6«Je n'y puis rien, mon cher, je n'y puis rien». – «Я ничего здесь не могу, мой дорогой, я ничего не могу» (фр.).

7…noir sur blanc… – …черным по белому… (фр.).

8–8Ich bin gefangen ~ Königin untertan!.. – Я поймана, я захвачена кликой, / Ах, у меня нет никакого другого посланника, / Свобода в воздухе ваш путь, / Вы неподвластны этой королеве! (нем.). Слова из реплики Марии в трагедии Шиллера «Мария Стюарт» (действие третье, явление первое).

9…Минье… – Франсуа Огюст Мари Минье (Mignet; 1796–1804) – французский историк, автор труда «Histoir de Marie Stuart», v. 1–2 (Paris, 1851).

10…«blague de tous les diables»… – …«сатанинским враньем»… (фр.).

11…«ne plus remettre les pieds dans cette sale boutique»… – …«больше ни ногой в эту грязную лавку»… (фр.).

12…«cette petite morveuse prétendant jouer du vrai tragique»… – …«эта маленькая соплячка, притязающая играть настоящую трагедию»… (фр.).

13Зайцев. – Варфоломей Александрович Зайцев (1842–1882) – публицист, литературный критик радикально-демократического направления, выступал «разрушителем эстетики» с позиций вульгарного материализма и утилитаризма.

14…«à tout rompre»… – …«неистово»… (фр.).

15…matinées… – …утр… (фр.).

16Ah, quel héros, quel noble caractère! – Ах, какой герой, какой благородный характер! (фр.).

17…nous la ferons causer, voulez vous? – …мы поговорим с ней, хотите? (фр.).

18…«manque complet de savoir vivre». – …«полным пренебрежением к умению жить» (фр.).

19–19«Mon billet est venu la déranger dans sa conférence politique ou amoureuse» ~ «déconfiture». – «Моя записка расстроила ее политическую или любовную встречу» ~ «неудаче» (фр.).

20…здешней Рашели… – Элиза Рашель Феликс (Rachel Felix; 1821–1858) – французская актриса.

21…апофтегму Бомарше, – от нее «всегда что-нибудь останется»… – Эта апофтегма (греч. адофОеуца – изречение) содержится в монологе Дона Ба- зилио в комедии Бомарше (см. примеч. 1, гл. III, ч. I, «Перелом») «Le barbier de Séville» («Севильский цирюльник», действие 2, явление VIII).

V

1Ne nous faisons pas d'illusions, le monde est gouverné par les sociétés secrètes. – Мы не строим иллюзий, мир управляется тайными обществами (фр.). Шарль Луи Наполеон Бонапарт (Napoléon III; 1808–1873) – с 10 декабря 1848 г. президент Франции, 2 декабря 1852 г. был провозглашен императором.

2…raison d'être… – …причину… (фр.).

VI

1The famous vision of Hezekiel! – Знаменитое видение Иезикииля! (англ.).

2Beautiful indeed!.. О-о, the lovely painting! – Действительно прекрасно!.. Верно, восхитительная живопись! (англ. неточн.).

3«La bella di Tiziano» — «Красавица Тициана» (итал.); см. примеч. 9, гл. I, ч. I («Бездна»).

4Frimousse — рожица (фр.).

5Merci beaucoup!.. – Большое спасибо!.. (фр.).

6…culotte courte… – …коротких штанах… (фр.).

7Quel sauvageon! – Какой дикарь! (фр.).

8…«лавром и лимоном пахнет». – Измененное выражение из реплики Лауры в «Каменном госте» Пушкина; в тексте: «…ночь лимоном / И лавром пахнет…».

9Ce n'est pas mal du tout… – Это вовсе не плохо… (фр.).

10…autant de jouissances… – …столько наслаждений… (фр.).

11…de vous porter intérêt… – …пробуждать у вас интерес… (фр.).

12…vous parlez le français tout aussi bien que moi… – …вы говорите по-французски так же хорошо, как и я… (фр.).

13-13…que vous êtes aussi bien né que moi ~ vous vous faites fort de mépriser l'art… – …что вы такого же хорошего происхождения, как и я ~ вы заставляете себя презирать искусство… (фр.).

14-14…comme vous dites ~ avec les pauvres gens!.. —…как вы говорите ~ с бедными людьми!.. (фр.).

15-15…sous la Terreur ~ les gens de notre classe ~ soyez sûr ~ «Décolletée et manches courtes» ~ dans tous mes avantages». – …при Терроре ~ люди нашего класса ~ будьте уверены ~ «Декольте и короткие рукава» ~ во всех моих преимуществах» (фр.).

16-16C'est inique cela! ~ un flacon de cognac ~ c'était une jeune fille… – Это несправедливо! ~ флакон коньяка ~ это была юная девушка… (фр.).

17-17…un citoyen, un Brutus ~ d'une noble idée ~ cara patria… – …гражданин, Брут <Марк Юний Брут – один из убийц Юлия Цезаря> ~ благородной идее <фр.> ~ дорогая родина… (итал.).

18-18…comme vous dites ~ Ils vous disent de belles paroles… – …как вы говорите ~ они вам говорят красивые слова… (фр.).

19…«ползать пред тем или этим на брюхе». – Отсылка к балладе А. К. Толстого «Поток-богатырь» (1871): «Мне сдается: такая потребность лежать / То пред тем, то пред этим на брюхе / На вчерашнем основана духе».

20–20…des sentiments élevés ~ collègue ~ entrer en faveur ~ le haut du pavé?.. – …возвышенных чувств ~ коллеге ~ попасть в милость ~ привилегированное положение?.. (фр.).

21…coûte que coûtc^. —…во что бы то ни стало… (фр.).

22Pont des soupirs — Мост вздохов (фр.); итал. Ponte dei Sospiri.

23…un si brave homme! – …такого честного человека! (фр.).

24Oui, certainement, le principe est une grande chose… – Да, конечно, принцип – великая вещь… (фр.).

25…«qui veut la fin veut les moyens». – …«кто хочет достичь цели, тот хочет и средств для того» (фр.).

26…mais c'est bien intéressant! – …но это очень интересно! (фр.).

27…saluer du chapeau… – …приветствовать шляпой… (фр.).

28–28J'arrive de Rome ~ et je tenais à vous donner le plus vite possible des nouvelles de madame Tony ~ et me voici! – Я прибыл из Рима ~ и я хотел бы сообщить вам как можно скорее побольше новостей о госпоже Тони ~ и вот я здесь! (фр.).

29Grand merci, cher marquis! – Большое спасибо, дорогой маркиз! (фр.).

30Le prince Jean toujours? – Князь Иоанн как всегда? (фр.).

31–31…sous ces ombrages fleuris ~ courtoisie… – …под этими цветущими тенями ~ вежливости… (фр.).

32Merci pour le bon avis… – Спасибо за добрый совет… (фр.).

33…«certo non so ché di voluttuoso»… – …«необъяснимо сладострастным»… (итал.).

34…à la fortune du pot… – …чем Бог послал… (фр.).

VII

1…dans les grandes passions… – …при больших страстях… (фр.).

2…fine fleur… – …утонченному цвету… (фр.).

3…vie mondaine… – …светской жизни… (фр.).

4–4…chaperon ~ «tout aussi à l'aise qu'à Paris». – …прикрытие ~ «все так же удобно, как и в Париже» (фр.).

5…«assiduités»… – …«ухаживания»… (фр.).

6…plan d'installation… – …плане устройства… (фр.).

7…aller dans le monde… – …бывать в свете… (фр.).

8…gandin… – …франтом… (фр.).

9…«l'attrait de la saveur particulière du nihiliste russe»… – …«привлекательность особенного вкуса русского нигилиста»… (фр.).

10…gourmet… – …гурману… (фр.).

11…«d'absolument neuf»… – …«абсолютно нового»… (фр.).

12…manière d'être. – …манеру вести себя (фр.).

13…taillés une amande… – …обрезанный миндаль… (фр.).

14…des nausées… – …приступы тошноты… (фр.).

15-15…pur accent français! ~ un jenne homme de bonne maison ~ et comme les nobles chevaliers errants d'autrefois ~ pauvre jeune homme!..». – …чисто французский выговор! ~ молодой человек из хорошего дома ~ и как благородные странствующие рыцари прежних времен ~ бедный молодой человек!..» (фр.).

16-16…le plus chaudement possible ~ кантонир-квартирой ~ «ceci avant tout»… – …как можно теплее (фр.) ~ квартира для войск в мирное время ~ «это прежде всего»… (фр.).

17…les honneurs de Rome… – …римские почести… (фр.).

18…et je tiens tant… – …и я очень хочу… (фр.).

19…et quant aux honoraires… – …и что касается гонораров… (фр.).

20…trois cent livres par an… – …триста ливров в год… (фр.).

21Merci de toute mon âme!.. – Спасибо за все, мой друг! (фр.).

22…toute en dehors… – …все наружи… (фр.).

23–23…matinées, lun-cheons ~ parties de campagne… – …утренних приемов, вторых завтраков ~ загородных прогулок… (фр.).

VIII

1Какое счастие: и ночь, и мы одни! – Цитата из стихотворения Фета, которое называется по этой первой строке (1854).

2…m’a cassé bras et jambes. – …изломал мне руки и ноги (фр.).

3…monsieur Pospelof ne nous a pas fait ses confidences. – …господин Поспелов не сделал нам своих признаний (фр.).

4Vous allez à Vallombrosa avec la comtesse Gamba, n'est ce pas? – Вы идете на Валломброза с графиней Гамба, не так ли? (фр.).

5–5Ah, marquis, pouvez vous en douter! ~ je suis plus que jamais sous son charme… – Ах, маркиз, вы можете сомневаться! ~ я более, чем когда-либо, под ее обаянием… (фр.).

6…зауряд… – Сохранявшееся в XIX в. слово употреблялось как приставочное к именованию предмета и вместе с ним означало другой предмет, замещающий основной по его функциям. В армейском обиходе такое словосочетание относилось к военнослужащему, исполняющему соответствующую должность без присвоения чина (зауряд-сотник, зауряд-офицер); в обыденном употреблении указывало на второсортность, суррогатность называемого предмета (зауряд-сук- но). От этого слова образовано прилагательное «заурядный» – средний, малоценный. Маркевич использовал слово в неточном, переносном значении, намереваясь сказать, что красноречие персонажа образно замещает некий чувственный смысл его речи, обращенной к красивой женщине.

7…«della bella Russa». – …«русской красавицы» (итал.).

8Monsieur Pospelof, vous entendez? – Господин Поспелов, вы слышите? (ФР.).

9 – A demain, comtesse!.. Monsieur, j'ai bien l'honneur de vous saluer… – До завтра, графиня!.. Сударь, имею честь кланяться (фр.).

10Au revoir, cher marquis! – До свидания, маркиз! (фр.).

11–11…de vous traiter en subalterne?.. ~ passez-moi le terme… – …обращаться с вами как с подчиненным? ~ простите мне это слово… (фр.).

12…faute de mieux… – …за неимением лучшего… (фр.).

13-13Vbus me faites mal!.. ~ toute une révélation ~ toute une jeunesse généreuse ~ et rendre tout le monde heureux ~ je sens en moi tant d'échos à ces nobles aspirations… – Вы сделали мне больно! ~ целое откровение ~ все молодое поколение ~ и сделать весь мир счастливым ~ я чувствую в себе столько отзвуков этих благородных стремлений… (фр.).

14-14…d'opinions libérales ~ sans me gêner ~ Au prince Jean ~ et il était même toujours de mon avis ~ écureuil révolutionnaire», écureuil ~ ce qui au fond n'était pas très aimable pour moi ~ Je m'en moquais comme de raison ~ plus que jamais!.. —…либеральных убеждений ~ без стеснения ~ князю Иоанну ~ и он даже всегда был моего мнения ~ революционной белкой, белкой ~ что, в сущности, было не очень любезно по отношению ко мне ~ Я посмеялась, конечно ~ более, чем когда-либо!.. (фр.).

15…pouor passer le temps… – …чтобы проводить время… (фр.).

16–16Oh, c'est affreux! ~ «tribun populaire»… Mirabeau, Mirabeau ~ a la chambre des députés ~ et que la Russie serait heureuse!..» — О, это ужасно! ~ «народный трибун» ~ Мирабо, Мирабо ~ в палате депутатов ~ и что Россия была бы счастлива!..» (фр.). Оноре Габриэль Рикети граф де Мирабо (1749–1791) – деятель Великой французской революции, знаменитый оратор.

17C'est affreux, affreux! – Это ужасно, ужасно! (фр.).

18Disposez-en… – Располагайте… (фр.).

19«Как муж на страже в тишине»… – Цитата из стихотворения Пушкина «Когда владыка ассирийский…» (1835).

20Monte Senario — гора Сенарио (итал.).

21…Fra Angelico. – Fra Beato Angelico — Блаженный ангельский брат (итал.); настоящее имя в миру Гвидо ди Пьетро (Guido di Pietro; 1400–1455; в монашеском постриге Giovanni da Fiesole) – католический святой, итальянский художник эпохи Раннего Возрождения.

22…Бокаччио… – Джованни Боккаччо (Boccaccio; 1313–1375) – итальянский писатель эпохи Раннего Возрождения. В его знаменитом «Декамероне» («Il Decamerone», 1352–1354) трое юношей и семь дам, укрывшись на загородной вилле от чумы, свирепствовавшей в 1348 г., рассказывают занимательные новеллы, преимущественно эротического содержания.

23…monsieur l'indifférent au beau!.. —…господин безразличный к красоте!.. (фр.).

24…à la naissance des cheveux… – …к зарождению волос… (фр.).

25–25…en passant ~ Vous êtes mon cousin?.. – …между прочим ~ Вы мой кузин?.. (фр.).

IX

1Nec defuit fides. – И не нарушил обещания (лат.). Цитата из сочинения римского историка Корнелия Тацита (Tacitus; ок. 56—ок. 117) «Annales» (Liber tertius decimus, [5]).

2…отливами огня / Минувший тесный мир зимы напоминая… – Цитата из стихотворения А. К. Толстого «Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо…» (1870).

3…jugement de Dieu, как dans le moyen âge! – …Божий суд, как в Средние века! (фр.).

4Vbus l'avez vu? – Вы его видели? (фр.).

5Qui? – Кого? (фр.).

6…4 апреля… – В этот день в 1866 г. участник тайного революционного общества Дмитрий Владимирович Каракозов (1840–1866) совершил неудачное покушение на Александра II.

7…dans sa propre capitale… – …в своей собственной столице… (фр.).

8Ergo — следовательно (лат.).

9-9Et remarquez ~ européen ~ européen dans le sens ~ durch und durch ~ comme vous dites très bien, mon cher… – И заметьте ~ европеец ~ европеец в смысле (фр.) ~ в глубину (нем.) ~ как вы очень хорошо сказали, мой дорогой (фр.).

10-10Oh, mon Dieu, mon Dieu ~ un jour ou l'autre… – О, Боже мой, Боже мой ~ через день-другой (фр.).

11Pro forma — формально, для вида (лат.).

12–12C'est ça! ~ «Un nouveau fléau vient de s'abattre sur la malheureuse Russie, déjà dévorée par le double lèpre de la banqueroute et du nihilisme»… – Вот так! ~ «Новая беда обрушилась на несчастную Россию, уже пожираемую двойной язвой банкротства и нигилизма» (фр.).

13…«Дневник» Достоевского… – Имеется в виду «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского, выходивший с разной периодичностью в 1873–1881 гг. и содержащий публицистические и небольшие художественные произведения.

X

I-1Comment dites vous ça?.. ~ Mais la forêt n'est plus! ~ fuit ~ De profundis ~ les dernières épaves ~ lisez Nekrassof ~ comme on dit ~ des attaches et des traditions ~ in imo pectore ~ et le jeune homme a fondu en larmes ~ le fils de son père ~ le ~ la satanée ~ qui se croit l'Europe ~ du Базаров de monsieur Tourguenef ~ de toutes comme on sait… – Как это вы сказали? ~ Но леса больше нет! ~ исчез (фр.) ~ Из глубины (лат., начало католической молитвы) ~ последние обломки ~ читайте Некрасова ~ как говорится ~ привязанности и традиции (фр.) ~ лишь в душе (лат., неточн.) ~ а юноша утопал в слезах ~ сын своего отца ~ тот ~ сатанинская ~ которая считает себя Европой ~ <Базарова> господина Тургенева ~ из всех, как известно… (фр.).

2…symptômes du temps! – …признаков времени! (фр.).

3Dieu sait comme et pourquoi… – Бог знает, как и почему… (фр.).

4Le général Suichof… – Генерал Свищов… (фр.).

5…интродуктор… – фр. introducteur – вводящий, представляющий.

6…si j’ose m'exprimer ainsi… – …если осмелюсь так выразиться… (фр.).

7Enchanté… – Очарован… (фр.).

8…in spe —…в будущем (лат.).

9…шикозны (sic) на манер героинь романов г. Боборыкина… – Шикоз- ный – от фр. chic – шик, роскошный, блестящий вид; sic – так (лат.). Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) – прозаик.

10…на суареях… – фр. soirée – на вечеринках.

11-11…«noblesse oblige» ~ «on doit frayer avec ses pairs»… – …«благородство обязывает» ~ «следует дружить с равными»… (фр.).

12…rez-de-chaussée… – …в первом этаже… (фр.).

13…перы… – фр. pairs; см. примечание выше.

14…élégant de tournure… – …изящного сложения… (фр.).

15Duc – герцог (фр.).

16–16…винтера ~ «по четверти point, при малых онёрах»… – Винтер — участник игры в винт, коммерческую игру в карты. Point — очки (фр.). Онёры — пять старших козырных карт от туза до десятки.

17…aux fines herbes… – …со специями… (фр.).

18…каротировать… – фр. carotter – скупо играть в карты.

19…товарищ его… – Первый заместитель министра именовался товарищем министра.

20…dans le monde: il y fait triste figure… – …в свете: у него там был жалкий вид… (фр.).

21Персонаж из «Barbe-bleue» Оффенбаха. – Опера «Синяя Борода» (1866) Оффенбаха, см. примеч. 48, гл. I, ч. I («Бездна»).

22Зуав – фр. zouave – пехотинец французской колониальной армии.

23…«lui donner sur les pattes»… – …«дать по лапам»… (фр.).

24…le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase»… – …генерале Свищове, старой знаменитости войны России на Кавказе… (фр.).

25…une des revues politiques les plus influentes de la vieille cité des czars… – …одного из политических журналов, наиболее влиятельных в старинном городе царей… (фр.).

26…«фуксом»… – случайно; от нем. Fuchs – лиса; также в бильярдной игре – случайный удачный удар по шару.

27Je voudrais avoir l'honneur de me présenter a madame de Tro'ékourof et aux autres personnes de votre famille… – Я буду иметь честь представиться госпоже Троекуровой и другим членам вашей семьи… (фр.).

28–28…que je ne suis pas un chacun ~ une aristocratie… – …что я не всякий ~ аристократия… (фр.).

29…mein Liebchen was willst du noch mehr? – …моя дорогая, что же ты хочешь еще? (нем.). Измененный рефрен из стихотворения Г. Гейне «Du hast Diamanten und Perlen…» («У тебя бриллианты и жемчуг…»).

30…entre nous… – …между нами… (фр.).

31…de bonne maison… – …из хорошего дома… (фр.).

32…n'oblige pas… – …не обязывает… (фр.).

33…le comte Pavanof… – …граф Паванов… (фр.).

34… «de ce comte pour rire». – …«этого графа на смех»… (фр.).

35Oh ^mmal, le cuistre… – О животное, болван… (фр.).

XI

1–1…fine fleur d'élégance. ~ à la Capoul… – …утонченным цветом изящества ~ как у Капуля (фр.). В конце XIX в. была популярна мужская прическа, названная по имени французского тенора Виктора Капуля.

2«Маленьких Фаустов», «Зеленых островов»… – «Маленький Фауст» («Le Petit Faust», 1869) – опера-буфф, бурлеск по мотивам трагедии Гете и одноименной оперы Ш. Гуно, с музыкой французского композитора, органиста, либреттиста, дирижера Флоримона Эрве (Hervé, наст. фамилия Ronger; 1825–1892). «Зеленые острова» — под названием «Зеленый остров» шла оперетта французского композитора Александра Шарля Лекока (Lecocq; 1832–1918) «Les cent vierges» («Сто дев», 1872).

3«Musée Philippon»… – Имеется в виду так называемая «Галерея Филип- пона», собрание карикатур и рисунков французского журналиста и карикатуриста Шарля Филиппона (1800–1861).

4…à froid… – …без огня… (фр.).

5…в парчевом охабне и аксамитовом полукафтанье… – Охабень — долгополая верхняя одежда с прорезями под рукавами и четвероугольным откидным воротом (стар.). Аксамитовый — бархатный (стар.).

6…на мотив «Мандолинаты»… – на мотив неаполитанской песни «Mandulinata».

7Vous êtes bête… – Вы скотина… (фр.).

8…па гро мо, па! – фр. pas gros mot, pas! – не надо грубых слов, не надо! (фр.).

9Répétez! – Повтори! (фр.).

10Je vous répète que vous êtes bête… – Я вам повторяю, что вы скотина… (фр.).

11«Montez, Marie!»… – «Садитесь, Мари!»… (фр.).

12Certainement — конечно (фр.).

13Je suis comme les paladins, toujours par monts et par vaux… – Я, как паладин, вечно по горам, по долам… (фр.).

14Vous revenez de France, comme toujours? – Вы возвращаетесь из Франции, как всегда? (фр.).

15Un peu, mon neveu! – Отчасти, племянник! (фр.).

16Avec mademoiselle? – С сударыней? (фр.).

XII

1…«incovenance»… – …неприличии… (фр.).

2…véritable homme d'état… – …настоящего государственного человека… (фр.).

3…«tout à fait intime»… – …«очень близок»… (фр.).

4…no принципу Смайльса… – Шотландский писатель и реформатор Сэмюэл Смайлс (Smiles; 1812–1904) пропагандировал прагматические принципы в морали и жизнедеятельности человека, главным из которых был принцип ответственной самоорганизации личности – «самопомощи», что было содержанием главной его книги «Self-help».

5Captatio benevolentiae — заискивание (лат.).

6…«une collection d'infects personnages». – …«коллекцией отвратительных персонажей» (фр.).

7…laissez vous entendre! – …позвольте вас послушать! (фр.).

8C'est épatant de galbe! – Это потрясающий изгиб! (фр.).

9…je vous demande grâce pour lui, mademoiselle. – …я прошу у вас снисхождения к нему, сударыня (фр.).

10…plus où moins pschut… – …более или менее шикарная… (фр.).

11…знаменитого Сихры. – Андрей Осипович Сихра (1773–1850) – композитор, гитарист, основоположник техники игры на семиструнной гитаре.

12…n'est ce pas, mademoiselle? – …не так ли, сударыня? (фр.).

13Tudieu, quelle voix!.. – Ей Богу, какой голос!.. (фр.).

14–14Non, c'est un peu fort ~ pour la fourrer dans une bague ~ oh, l'imbécile l'imbécile!.. – Нет, это несколько сильно ~ чтобы засунуть ее в перстень ~ о, безумец, безумец!.. (фр.).

15Ah!.. Alors je n'ai rien à dire… – А!.. Тогда мне нечего сказать… (фр.).

16Pianissimo — самым тихим звуком (итал.).

17Crescendo — нарастание силы звука (итал.).

18…Патти… – Аделина Патти (Patti; 1843–1919) – одна из наиболее знаменитых итальянских певиц (колоратурное сопрано).

19…романса Даргомыжского. – Романс «Чаруй, меня, чаруй…» композитора Александра Сергеевича Даргомыжского (1813–1869) на слова поэтессы и прозаика Ю. В. Жадовской.

20–20Mille mercis, madame ~ au clair de la lune mon ami Pierrot… – Тысяча благодарностей, сударыня ~ в лунном свете мой друг Пьеро… (фр.).

21N'ayez peur, mademoiselle… – Не бойтесь, сударыня… (фр.).

22…абшид en toute forme… – Абшид (нем. Abschied – отставка); по всей форме (фр.).

23Il est vraiment tout a fait impossible, ce monsieur… – Он действительно совершенно невозможен, этот господин… (фр.).

24Prête-moi ta plume… – Одолжи мне твое перо… (фр.).

XIV

1–1Он давно душою жаркой, ~ Находил покой. – Цитата, с пропуском четырех строк и неточностью, из стихотворения Фета «Легенда» (1843); у Фета: «В увлечении молитвы».

2…symboliquement parlant… – …говорит символически… (фр.).

3…à quoi m'en tenir… – …чего мне держаться… (фр.).

4«Сказание о путешествии инока Парфения ко Святым Местам». – Инок Парфений (в миру Петр Агеев; 1807–1878) – иеромонах, духовный писатель; речь идет о главном его сочинении «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле святой горы Афонския инока Парфения» (части 1–4, М., 1855).

XVI

1…tres faciunt collegium… – …трое составляют коллегию… (лат.).

2Edite, bibite, collegiales, / Post multa saecula / Pocula nulla… – Ешьте, пейте, товарищи, / После многих веков / Нет уже чаш… (лат.). Припев из старой студенческой песни «Ça ça geschmauset».

3Вот этаких людей бы сечь-то /И приговаривать: писать, писать, писать! – Слова из монолога Репетилова в комедии «Горе от ума» (действие IV, явление 4).

4à la française, messieurs… – По-французски, господа… (фр.).

5…plus royaliste que le roi… – …более роялистами, чем король… (фр.).

6…люнельчик… – фр. lunel – сладкое мускатное вино.

7–7Pardieu ~ on est gentilhomme, ou on ne l'est pas! – Ей Богу ~ здесь благородные люди или нет! (фр.).

8Демосфен… – Angoo0évqç (384–322) – знаменитый древнегреческий оратор и политический деятель.

9Vivat academia et pereat… – Да живет академия и погибнет (лат.).

10…цуфуски… – нем. zu Fuß – на ногах, пешком.

11Caro amico — дорогой друг (итал.).

12All right!.. – Хорошо!.. (англ.).

XVII

1Рокамболь… – (Rocambole) главный персонаж цикла авантюрно-уголовных романов французского писателя Пьера Алексиса де Понсон дю Террайля (Ponson du Terrail; 1829–1871); имя героя стало нарицательным применительно ко всякому авантюристу.

2Hélas, elle a fui comme une ombre, / En me disant: je re-e-viens… – Увы, она бежала, как тень, / Говоря мне: я возвращаюсь… (фр.).

XVIII

1…entre leurs résidences respectives… – …между соответствующими их резиденциями… (фр.).

2…pour se couper la gorge… – …чтобы перерезать себе горло… (фр.).

3…ad hoc… – …к данному случаю… (лат.).

4Sauf à les reprendre plus tard… – Прекращаю с тем, чтобы возобновить их позже… (фр.).

5…de vrais gentilshommes… – …настоящие дворяне… (фр.).

XIX

1–1Много загублено заячьих душ ~ Ты словно ветер пустынный летал! – Цитата с пропуском из стихотворения Н. А. Некрасова «Псовая охота» (1847).

2…des excuses écrites… – …письменных извинений… (фр.).

3Dixi! – Я сказал! (лат.).

4…abus de confiance… – …злоупотребление доверием… (фр.).

5La paix, la paix, monsieur le comte! – Мир, мир, господин граф! (фр.).

6…un homme bien né… —…человек хорошего происхождения… (фр.).

7…travesti et illustré! —…переодетый и прославленный! (фр.). Понтий Пилат (Pontius Pilatus; умер в 39 г.) – римский наместник в Иудее в 26–36 гг. Известна его фраза, произнесенная после утверждения смертного приговора Христу: «я умываю руки», означавшая, что он снимает с себя ответственность за казнь Иисуса.

XXI

1…не классик… – То есть обучался не в так называемой классической гимназии, в которой преподавались греческий, латынь, новые языки и русская словесность и окончание курса в которой давало право на поступление в университет, а в гимназии реальной, которая такого права не давала; по окончании ее можно было поступить в высшие технические учебные заведения.

XXII

1…amour mal placé… —…неуместной любви… (фр.).

2…d'amoureux transi… – …трепещущего любовника… (фр.).

3…dans son ménage. – …в своем доме (фр.).

4…avec fanatisme… – …с фанатизмом… (фр.).

5…je tiens à… —…я поддерживаю… (фр.).

6…a trop bon goût pour cela… – …имеет слишком хороший вкус для этого… (фр.).

7…des partis sérieux… – …серьезной партией… (фр.).

8…fleur des pois. – …сливок общества (фр., разг.); выражение в фамильярном употреблении означает «щеголь».

9…et autres lieux… – …и других местностях… (фр.).

10…soi disant «grands seigneurs». – …так сказать «вельможи» (фр.).

11…pour l'acquit de notre conscience… – …для очистки нашей совести… (фр.).

12A он, мятежный, просит бури, /Как будто в бурях есть покой. – Цитата из стихотворения Лермонтова «Парус» (1832).

Часть третья

I

1–1C'est moins ~ des hainnes communes. – Это меньшая дружба, которая объединяет сегодня людей, чем сочувствие в общей ненависти (фр.). Маркевич ошибся в авторстве: приведенная им с изменением цитата взята из статьи J. Bourdeau «Poètes et humoristes de Allemagne» (Revue des Deux Mondes. 1883. T. 58. P. 884). В тексте: C’est moins l’amitiè qui nous assemble à nos banquets qu e la sympathie des haines communes. – Это меньшая дружба, которая объединяет нас на наших банкетах, чем сочувствие в общей ненависти (фр.).

2…Car les destins et les flots sont changeants. – Потому что судьбы и потоки изменчивы (фр.). Измененная цитата из песни Беранже «Le Dieu des bonnes gens» («Бог простых людей», 1817): у Беранже: «Mais les destins et les flots sont changeants».

3…costume de voyage… – …дорожном костюме… (фр.).

4…tout à fait enchanté, madame… – …совершенно очарован, сударыня… (фр.).

5Mais certainement, madame, certainement… – Ну, конечно, сударыня, конечно (фр.).

6–6Dites moi, je vous prie qu'est-ce que tous ces ~ que je trouve ici? – Скажите мне, прошу вас, что это все эти ~ которых я здесь вижу? (фр.).

7…je suis maîtresse de la place… – …я хозяйка места… (фр.).

II

1…mon mari? – …мой муж? (фр.).

2Bonjour, Probe! – Добрый день, Пров! (фр.).

3–3…matinée ~ vieil or ~ Valenciennes ~ mules ~ bas chinés. ~ франьей ~ écaille blonde… – …утреннем платье ~ старого золота ~ валенсианскими ~ туфель ~ чулок ~ франья – неточн. от фр. frange – бахрома ~ светлой черепахи… (фр.).

4…запах вервены… – Вербена (вервена) – травянистое или полукустарниковое растение; в парфюмерии используется в основном ее разновидность Aloysia citrodora, дающая тонкий лимонно-цветочный аромат.

5…raison d'être… – …причину быть… (фр.).

III

1О, zarte Sehnsucht, süsses Hoffen, / Der ersten Liebe gold'ne Zeit… – О, нежная тоска, сладкая надежда, / Первой любви золотая пора… (нем.). Цитата из стихотворения Шиллера «Das Lied von der Glocke» («Песнь о колоколе»).

2…«с востока яркого все шире налетающие дни»… – Измененная цитата из стихотворения Фета «Больной» (1855); у Фета: «С востока яркого все шире дни летели».

3…après la mort de monsieur votre père… – …после смерти вашего отца… (фр.).

4Beau frère — зять (фр.).

5…porte-présent… – …подносителю подарка… (фр.).

6Pour passer le temps? – Чтобы время провести? (фр.).

7…«тревожить язвы старых ран»… – Строка из стихотворения Лермонтова «Журналист, читатель и писатель» (1840).

8…il y a hésitation chez eux… – …у них есть нерешительность… (фр.).

IV

1–1Est ist kein leerer ~ Seele nicht — Последняя строфа стихотворения Шиллера «Hoffnung» («Надежда», 1797). В поэтическом переводе Фета: «Нет, нет! не пустым, но безумным мечтам / Мы дух предаем с колыбели, / Недаром твердит сердце вещее нам: / Для высшей мы созданы цели! / Что внутренний голос нам внятно твердит, / То нам неизменной судьбою горит» (нем.).

V

1…«Une demoiselle a marier». – «Девица выходит замуж» (фр.).

2Amour, tu perdis Troie! – Любовь, ты теряешь Трою! (фр.). Цитата из басни французского поэта, баснописца, драматурга Жана де ла Фонтена (de la Fontaine; 1621–1695) «Les deux coqs».

3…la dame de leurs pensées. – …дама их помыслов (фр.).

VI

1…n'est-ce pas? – …не так ли? (фр.).

2…pardon pour ma franchise… – …простите за откровенность… (фр.).

VII

1…c'est a cause de… – это из-за (фр.).

2…fecit cui prodest? – …кому выгодно? (лат.).

3–3…perfect gentleman'a ~ je pose des arguments vis-a-vis des vôtres, voilà tout. – …совершенного джентльмена (англ.) ~ я ставлю аргументы против ваших, вот и все (фр.).

4…soit dit en parenthèse… – …так сказать, в скобках… (фр.).

5…в роли сеида… – Сеид – вождь, господин (араб.); в исламских странах – титул потомков Магомета. Неверное словоупотребление в данном контексте.

6…maréchal de la noblesse de… – …маршал дворянства… (фр.).

7…tout trouvé… —…вполне готовый… (фр.).

8Sancta simplicitas! – Святая простота! (лат.).

9…постулянт… – фр. postulant – искатель.

IX

1…sanctum sanctorum… – …святая святых… (лат.), то есть в самую сердцевину.

X

1Dem bösen Geist gehört die Erde, nicht dem guten. – Злому духу принадлежит земля, не к добру (нем.). Слова из монолога Валленштейна в трагедии Шиллера «Wallensteins Tod» («Смерть Валленштейна», действие 2, явление 2).

2…motu proprio… – …по собственному побуждению… (лат.).

3…собираться в Липецке… – В этом городе в июне 1879 г. происходил съезд революционеров-террористов.

XI

1Je tenais a me rappeller à votre souvenir, madame, en qualité de voisine. – Я сочла возможным напомнить вам о себе, сударыня, в качестве соседки (фр.).

2Prenez place je vous prie… – Прошу вас садиться… (фр.).

3Distinction — изящность (фр.).

4…«dans le monde»… – …«в свете»… (фр.).

5…«de toutes les élégances»… – …«всего элегантного»… (фр.).

6…à l'aise… – …непринужденно… (фр.).

7Je l'aime beaucoup… – Он мне очень нравится… (фр.).

8…mais j'espère que vous le ramènerez à de meilleurs sentiments pour moi, chère madame, et que nous ferons bon voisinage. – …но я надеюсь, что вы возбудите в нем лучшие чувства ко мне и что мы будем в добром соседстве (фр.).

9Mais certainement, madame… – Ну конечно, сударыня… (фр.).

10…bonne enfant… – …милого ребенка… (фр.).

11Cela tourne à la monomanie… – Это превратилось в мономанию… (фр.).

12Sans façons oui, n'est-ce pas? – Без церемоний, не правда ли? (фр.).

13–13Laissez moi de mon côté vous dire sans phrase: venez, chère madame ~ Et avec votre charmante demoiselle, n'est ce-pas? – Позвольте мне со своей стороны сказать без фраз: приезжайте, дорогая ~ И с вашей очаровательной девушкой, не правда ли? (фр.).

14Je suis heureuse de vous revoir, mademoiselle Marie… – Я счастлива снова видеть вас, Мари… (фр.).

15Plus charmante que jamais!.. – Еще более очаровательна, чем когда- либо!.. (фр.).

16«Elle se moque de moi, la péronnelle!» — «Она смеется надо мной, дурочка!» (фр.).

17…«cache-poussière… – …«пыльник»… (фр.), легкое пальто, плащ.

XII

1…Tous ces baladins qui dansent sur la phrase. – Все эти болтуны, которые танцуют на фразе (фр.). Слова из «Prologue» к сборнику «Iambes» («Ямбы», 1831) французского поэта Анри Огюста Барбье (Barbier; 1805–1882).

2Veston — куртка, пиджак (фр.).

3Quelle corvée, mon cher, hein! – Какая тяжелая работа, дорогой мой, а! (фр.).

4–4Sale métier, va! ~ je vais fourrer mes doigts dans votre cuvette, mon général… – Грязное занятие, действительно! ~ мне придется всовывать мои пальцы в вашу чашу, генерал (фр.).

5Faites, mon cher, faites! – Давайте, дорогой, давайте! (фр.).

6–6Une forte tête, mon cher ~ et à convictions très avancées. – Крепкая голова, дорогой ~ и весьма передовых убеждений (фр.).

7Торквемада — Томас де Торквемада (Torquemada; 1420–1498) – основатель испанской инквизиции.

8…«trop de zèle»… – …«чрезмерного рвения»… (фр.).

9-9…сиатика… – приступ ревматического воспаления.

10…mademoiselle Amanda de folle mémoire. – …мадемуазель Аманда безумной памяти (фр.).

11Que bon temps vous me rappelez!.. – Какие славные времена вы мне напоминаете!.. (фр.).

12…un pauvre préfet… – …бедный префект… (фр.).

13Et toi, Brutus, aussi! – И ты, Брут, тоже! (фр.). См. примеч. 17–17, гл. VI, ч. II («Бездна»).

14-14Ohé, l'amant d'Amanda! ~ Quelle noce, crédité… – Эй, любовник Аманды! ~ какая свадьба, на векселя… (фр.).

15-15Lon, lon, la, quand ma tasse est pleine ~ Lon, lon, la, moi je m'en bats l'oeil… – Лон, лон, ла, моя чаша полна, / Лон, лон, ла, вина из Аржантейля, / Лон, лон, ла, пусть приходит беда, / Лон, лон, ла, я лишь глазом моргаю… (фр.).

16Les myrtes sont flétris, les roses mortes… – См. примеч. 1, гл. XXV, ч. I («Четверть века назад»).

17«Таков удел прекрасного на свете!» — Цитата из монолога Теклы в четвертом действии трагедии Шиллера «Смерть Валленштейна»; в данном переводе он приведен в первой строфе элегии В. А. Жуковского «На кончину Ее Величества королевы Виртембергской» (1819).

18…cytoyen de l'univers? – …гражданин мира? (фр.).

19«И здесь, и там, везде я твой» — Цитата из романса «Разлука» (1838) композитора Александра Егоровича Варламова (1801–1848) на слова (1835) поэта и прозаика Алексея Васильевича Тимофеева (1812–1883).

20Vivent les gens d'esprit… – Да здравствуют умные люди… (фр.).

21Laissez donc mon cher préfet… – Позвольте же, мой дорогой префект… (фр.).

22…«avec un quidam de cette espèce»… – …«с персоной такого сорта»… (фр.).

23–23Je tiens en trop haute estime les assemblées publiques ~ voilà ma devise! – Я слишком высоко ценю общественные собрания ~ вот мой девиз! (фр.).

24…haute impartialité? —…высокой беспристрастностью? (фр.).

25…nous nous entendons!.. —…мы понимаем друг друга!.. (фр.).

26Vbus me mettez à la porte? – Вы выставляете меня за дверь? (фр.).

27Nous ne sommes plus à Paris… – Мы больше не в Париже… (фр.).

XIII

1Прибавилось духа, / Затихла тоска, / И слушает ухо, / И пилит рука. – Цитата из стихотворения Фета «Узник» (1843).

XIV

1Portrait d'ancêtre — портрет предка (фр.).

2…coutil… – …тиковом костюме… (фр.).

3…home… – …дома… (англ.).

4–4…au fait ~ Mais quel fichu métier»… – …кстати ~ Но что за дурная должность»… (фр.).

XV

1…«pécore»… – …«дуры»… (фр.).

2C'est bien fâcheux! – Это весьма досадно! (фр.).

3…c'est peu élégant… – …это не очень элегантно… (фр.).

4Contre la malchance… – Против неудачи (фр.).

5…Бисмарку… – См. примеч. 18, гл. V, ч. II («Перелом»).

6…pour être ambassadrice… – …чтобы быть посланницей… (фр.).

7…княгини Ливен. – Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Катарина Александра Доротея фон Бенкендорф (von Benckendorff; 1785–1857) – статс-дама, жена российского посланника Х. А. Ливена, тайный агент российского правительства в Лондоне и Париже.

8–8…on respecte, mais on n'épouse pas ~ la passion dans la vertu… – …уважают, но не женятся ~ страсть в добродетели… (фр.).

9à la minute, madame, à la minute… – Одну минуту, мадам, одну минуту… (фр.).

10Vos bras, messieurs! – Ваши руки, господа! (фр.).

11…fine fleur des pois… – …лучшими сливками… (фр., разг.); выражение «fleur des pois» в фамильярном употреблении означает «щеголь».

12–12…de le traiter de haut en bas» ~ à ce monsieur». – …рассматривать его сверху вниз ~ этому господину» (фр.).

13…ad patres… – …к отцам… (лат.); отошел к отцам – умер.

XVI

1Words, words, words. – Слова, слова, слова (англ.).

2–2…«l'aimable hôtesse» ~ «position oblige». – …«любезную хозяйку» ~ «положение обязывает» (фр.).

3Old fellow — дружище (англ.).

4…encroûtés dans le bureaucratisme… – …закосневшими в бюрократизме… (фр.).

5…tout neuf… – …совершенно новый… (фр.).

6…succès fou!.. – …бешеный успех!.. (фр.).

7«Quand vous aurez un gouvernement sérieux, on pourra causer; jusque là vous ne trouverez d'argent nulle part». – «Когда у вас будет серьезное правительство, можно будет разговаривать; до тех пор вы нигде не найдете денег» (фр.).

8…clef de voûtre… – …ключа свода… (фр.); в архитектуре принят термин «замок свода».

9Ergo — следовательно (лат.).

10à vous la parole… – Вам слово… (фр.).

11Parlez, mon cher, parlez, je vous prie! – Говорите, дорогой, говорите, прошу вас! (фр.).

12Tâtonnements — нащупывания (фр.).

13…c'est un réquisitoire absolu… et impérieux… – …это требование абсолютное… и настоятельное… (фр.).

14Le remède?.. – Лекарство?.. (фр.).

15«Quelle ganache»… – «Какой тупица»… (фр.).

16Pouvour exécutif — исполнительная власть (фр.).

17…il faut s'entendre… – …надо договориться… (фр.).

18Kulturträger — носитель и распространитель культуры (нем.).

19…avec un cabinet homogène?.. – …с соответствующим кабинетом?.. [т. е. кабинетом министров].

XVII

1…cafés chantants… – …кафе-шантанов… (фр.), увеселительных заведений с выступлениями певцов и танцоров.

2…«en y mettant le prix voulu»… – …«поставив желательную цену»… (фр.).

3Un trou-la-la universel! – Всеобщее тру-ля-ля! (фр.).

4…«Petit Faust» и эстетике «Прекрасной Елены». – См. примеч. 2, гл. XI, ч. II; «Прекрасная Елена» – оперетта Оффенбаха (1864) – см. примеч. 48, гл. I, ч. I («Бездна»).

5C'est bigrement amusant, cette noce-là! – Чертовски весело на этом гульбище! (фр.).

6Jouir, c'est vivre! – Наслаждаться, это жить! (фр.).

7…il y a le baptême de la vie… – …есть крещение жизни… (фр.).

8-8…à un petit godiche ~ struggle of life… – …простачку (фр.) ~ жизненную битву… (англ.).

9-9Le devoir! ~ Je m'incline ~ gandin… – Долг! ~ я преклоняюсь ~ франтом (фр.).

10J'crois ben, saperlipopette! – Я думаю, черт возьми! (фр. прост.).

11Uniquement parceque je suis pratique… – Лишь потому, что я практична… (фр.).

12…que faut il pour vous plaire, madame? – …что нужно, чтобы угодить вам, сударыня? (фр.).

13Que vous êtes donc naif, jeune homme! – Какой же вы наивный, молодой человек! (фр.).

14Quelque vice grandiose alors? – Какой-то грандиозный порок тогда? (фр.).

15Герцог Медина-Сидониа. – В историческом анекдоте рассказывается, что восьмой герцог Медина-Сидония (Duque de Medina Sidonia; родовой титул испанских герцогов) Мануэль Перес де Гусман и Сильва (1579–1636) влюбился в супругу своего короля Филиппа IV Елизавету Французскую, не отвечавшую на его чувства. Чтобы подержать ее хоть раз в своих объятиях, он во время пира в своем дворце, где присутствовала королевская чета, устроил пожар и вынес из огня королеву на руках.

16…mais il aurait eu des chances… – …но у него были бы шансы… (фр.).

17Adorable, splendide, épatant! – Восхитительно, великолепно, потрясающе! (фр.).

18…et nos racontars frivoles… – …и наши легкомысленные россказни… (фр.).

19…tout cela n'est encore qu'à l'état d'embrion dans ma tête… – …все это еще пока в состоянии эмбриона у меня в голове… (фр.).

20…avec ce ministère odieux!.. —…с этим ненавистным министерством!.. (фр.).

21–21Le ministère de la crétinisation publique! ~ résumé… – Министерство общественной кретинизации ~ заключения… (фр.).

22…uniquement une oeuvre a nous deux… – …исключительно дело нас двоих… (фр.).

23Merci, merci de cœur! – Спасибо, сердечное спасибо! (фр.).

24…vers midi. – …около полудня (фр.).

25–25Epatant! ~ «Grande Duchesse» ~ Qu'on l'aime tant, /Le brigand, / Que vraiment on en perd la tête… – Потрясающе! ~ «Великой Герцогини» ~ Что мы так любим / Разбойника, / Что действительно теряем голову (фр.). Имеется в виду опера-буфф Оффенбаха «La Grande Duchesse du Gérolstein» («Великая герцогиня Герольштейнская», 1867).

26…Всесвятского… – Ошибка автора: все описанное происходит в имении Сусальцевых Сицком.

27-27Enfin! ~ cela a-t-il été assez long! – Наконец! ~ это было достаточно долго! (фр.).

28-28C'est un ~ dans toute l'odieuse acception du terme! ~ fossile. – Это ~ во всей гнусности этого понятия! ~ ископаемый (фр.).

29…mais très encroûté… —…но очень укорененный… (фр.).

30Mais le voilà, le dictateur tout trouve! – А вот диктатор и нашелся! (фр.).

31…диктатуру сердца… – Такой лозунг внутренней политики объявил М. Т. Лорис-Меликов (см. преамбулу перед примечаниями к роману «Перелом») на посту начальника Верховной распорядительной комиссии (1880 г.), а затем министра внутренних дел и шефа жандармов, располагая при этом диктаторскими полномочиями. В романе он является прототипом Бахратидова.

32–32Tout par le cœur ~ c'est moi qui vous le dis!.. – Все посредством сердца ~ это я вам говорю!.. (фр.).

XVIII

1В ней были всесильные чары, / Была непонятная власть. – Измененная цитата из стихотворения Лермонтова «Тамара» (1841); у Лермонтова: «В нем были всесильные чары».

2…les petits pots dans les grands… – …маленькие горшки в больших… (фр.).

3…в этой пьесе Островского… – В пьесе «Свои люди – сочтемся» (1849).

4…«cercle d'attraction», comme on dit… – …«круг притяжения», как говорится… (фр.).

5…mauvaise arrière-pensée… – …дурной задней мысли… (фр.).

6–6…«verre d'eau» ~ «Vole et reviens vite»… – …«стакана воды» ~ «Лети и быстро возвращайся»… (фр.).

7…quand une jolie femme vous fait l'honneur de vouloir vous enlever? – …когда прекрасная женщина делает вам честь, желая увезти вас? (фр.).

8–8Ne faites donc pas l'enfant ~ c'est ridicule! – Не будьте же ребенком ~ это смешно! (фр.).

9…et autres exercices patriarcaux et touchants. – …и прочие патриархальные и трогательные движения (фр.).

10…et tout ce que l'Europe possède de grands noms… – …и все те, кто в Европе обладает значительными именами… (фр.).

11–11…beau-père ~ «Le chapeau de paille d'Italie»: «Mon gendre, tout est rompu» —…тесть ~ «Шляпка из итальянской соломки»: «Мой зять, все разорвано» (фр.). Имеется в виду водевиль французских драматургов Эжена Лабиша (Labiche; 1815–1888) и Марка-Мишеля (Марк-Антуан-Амеде Мишель, Michel; 1812–1868) «Un chapeau de paille d’Italie» («Соломенная шляпка», 1851).

12Quand un cœur vous a contenue, / Juana, la place est devenue / Trop vaste pour un autre amour. – Когда в сердце вы заключены, / Хуана, место стало / Слишком обширным для другой любви (фр.). Строки из стихотворения А. де Мюссе (см. примеч. 1–1, гл. VIII, ч. IV, «Перелом») «К Хуане» (1831).

13Allons donc!.. – Полноте! (фр.).

14–14…rectiligne ~ le prix Monthyon~ il n'y a que des courbes ~ d'une jeunne personne comme il faut ~ blue stockings… – …прямолинейный ~ премию Монтиона ~ есть только кривые ~ порядочной юной особы (фр.) ~ синие чулки… (англ., тип сухой ученой женщины). Барон Антуан Оже Монтион (1733–1820) – французский филантроп, учредивший премию за высоконравственные деяния, которую присуждали Французская академия и Парижская академия наук.

15–15…l'envergure vous manque ~ sans me flatter… – …вы пренебрегаете размахом ~ не льстя себе… (фр.).

16«Much ado about nothing». – «Много шума из ничего» (англ.), пьеса Шекспира.

17–17…voilà mon cas! ~ hommages… – …вот мой случай! ~ благоговения… (фр.).

18…Гретхен, преступна как лэди Макбет, или продажна как Manon Lescaut… – Гретхен (Маргарита) – персонаж трагедии Гете «Фауст»; леди Макбет — персонаж трагедии Шекспира «Макбет». Manon Lescaut (Манон Леско, фр.) – главная героиня повести французского писателя аббата Антуана Франсуа Прево д’Экзиля (Prévost d’Exiles; 1697–1763) «Histoire du chevalier Des Grieux et de Manon Lescaut» (1733).

19…un être froid et immaculé… —…холодное и непорочное существо… (фр.).

20В «Федре». – В трагедии Расина (см. примеч. 11, гл. XII, ч. I, «Перелом») «Федра».

21…votre tour maintenant, mon ex-ami… – …теперь ваша очередь, мой бывший друг… (фр.).

XIX

1C'est un très brave homme… – Это очень хороший человек… (фр.).

2–2Bonjour, chère mademoiselle, je vous ramène ma soeur ~ Je vous la rends… – Добрый день, дорогая сударыня, я возвращаю вам мою сестру ~ Возвращаю ее вам… (фр.).

3Merci, vous êtes charmante! – Спасибо, вы милы! (фр.).

4Est-ce que tu voudrais rompre avec lui? – Ты хочешь порвать с ним? (фр.).

5…toute d'une pièce… – …цельная… (фр.).

6…tête folle… – …сумасшедшая голова… (фр.).

7…la cousine Borodine… – …кузина Бородина… (фр.).

8Caprice de jeune fille… – Каприз молодой девушки… (фр.).

XX

1Status quo — существующее положение (лат.).

Список условных сокращений

Авт. – автограф

Бел. авт. – беловой автограф

Впис. – вписано

Зач. – зачеркнуто

ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской Академии наук

Леонтьев – Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. / Гл. ред. В. А. Котельников. Подгот. текста и коммент. В. А. Котельникова, О. Л. Фетисенко. СПб., 2000–2021.

МВ – газета «Московские ведомости»

Надпис. – надписано

ОЗ – журнал «Отечественные записки»

ПД – Институт русской литературы (Пушкинский Дом)

Письма. – Письма Б. М. Маркевича к графу А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и др. СПб., 1888.

Припис. – приписано

РВ – журнал «Русский вестник»

Стасюлевич — М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке. Т. 3. СПб., 1912.

Примечания

1

Перелом, часть IV.

2

Некрасов.

3

Pound – фунт стерлингов.

4

Ужасно, дико и неестественно. «Король Лир», акт III, сцена 3.

5

Перелом, части III и IV.

6

Он усаживается сплошным рядом медных или посеребренных пуговиц.

7

Известная теория Бакунина^10.

8

В ту пору в «Колоколе» напечатано было, между прочим, презабавное в напыщенной фразистости своей воззвание Виктора Гюго^3 «к русским солдатам» (sic!), которым «великий поэт» приглашал их не сражаться против поляков, восставших-де во имя общей свободы их родины…

9

Riviera di Gernva называется вся полоса моря, омывающая Лигурийский берег, и разделяется на Riviera di Ponente (западная река), идущую от Порто-Фино (высокой горы, возвышающейся над Генуэзским заливом со стороны востока) и до самой Ниццы, и на Riviera di Levante, от того же Порто-Фино вниз, к Специи.

10

Гете. «Песнь Миньоны».

11

Перелом. Часть IV. Глава XII.

12

Один из мужественнейших сподвижников и любимцев короля Генриха IV, происходивший от древней итальянской фамилии Бальби.

13

От Giudo, Жид – широчайший канал в Венеции, по левому берегу которого единственно имели право селиться и жить евреи во времена республики.

14

Гондолы, как известно, в силу неизменного обычая выкрашены все в черный цвет; республика строгим постановлением не дозволяла иной для них окраски.

15

К обоим бортам гондол, у впадин, в которые устанавливается над ними будка, прикреплено по одному, служащему, по-видимому, одним украшением, мифическому, с загнутым крючком вверх рыбьим хвостом, конику из литой и золоченой бронзы, содержимой всегда гондольерами в весьма блестящем виде.

16

Венецианка, вышедшая замуж за Петра Лузиньяна, короля Кипрского; она по смерти его передала свое королевство во владение Венецианской республики (1480 года), от которой отвоевали его турки в 1571 году.

17

Быть может, славянского происхождения (тепло), как и фамилия знаменитого «Пелопонезского» (Teloponesiacus) Морозини (мороз). Значительная примесь славянской крови в венецианской расе наглядно дает себя знать в женских портретах и типах, оставленных нам великими живописцами Венецианской школы. Дворец Тиеполо принадлежит теперь графу Лаподополи, происходящему от итальянизованной греческой фамилии.

18

Libro d’oro, в которой значились все патрицианские фамилии Венеции. Честь быть записанным в ней почиталась выше всяких титулов, которых республика не признавала за своими nobili, но которыми довольно щедро награждала сама за службу ей и услуги в вассальных ей землях. Отсюда графские титулы многих фамилий греческого (на Ионических островах) и хорватского (далматинского) происхождения.

19

Английский Бедекер, путеводитель по Европе.

20

Ella è incommodata, signora? По-итальянски, как известно, в учтивом разговоре употребляется третье лицо единственного числа вместо второго множественного.

21

Флориани – кафе, a Квадро – кафе-ресторан, первый в Новых, a второй в Старых Прокураториях, на площади Святого Марка, один почти напротив другого.

22

«L’Aveugle», A. Шенье, в переводе К. К. Павловой.

23

Возвышенность над Люцерном.

24

Псевдоним дамы, пишущей в Figaro отчеты о светской жизни.

25

«Ты лесть его вкусил, земных богов напиток». «Послание к князю Юсупову».

26

Ha Гардском озере.

27

На Комском.

28

Ha Lago-Maggiore.

29

Сокращенное от Giovanni, Иван.

30

Весьма популярный в Италии исторический роман Массимо д’Азелио^19.

31

Бывший во времена республики заезжий дом, караван-сарай турок в Венеции, на левом берегу Gran Canale, постройка в романском стиле X века, обращенная ныне в музей (называемый museo Соггсг от palazzo этого имени, в котором он помещался прежде). Находящийся там между прочим портрет Цезаря Борджия приписывается Леонардо да Винчи.

32

Право быть гондольером, в силу сохранившагося поныне старого закона, прекращается по наступлении 60-летнего возраста.

33

Centesimo, французское centime, сотая часть лиры, одноценной с франком.

34

Фет. В стихотворении «Ревель».

35

Часовая башня на западной оконечности Старых прокураторий (здание, в котором жили высшие после дожа девять сановников Венецианской республики, prokuratori, с их канцеляриями), построенная в 1496 году над широкою и высокою дверью в форме триумфальной арки. Над нею помещается большой циферблат часов с единою стрелкой, не бегущею, a перескакивающею с часа на час; каждые пять минут в особом отверстии появляется новая цифра пробегающего между этими часами времени. На вершине башни, под сквозным куполом, колокол с двумя по бокам его бронзовыми фигурами кузнецов, «Vulcani», бьющими молотом надлежащее число ударов каждый час, исключая трех часов пополудви, когда удары эти замедляются на десять минут (в воспоминание, как объясняют гиды, казни Марино Фалиери в 1354 году, совершенной именно в этот момент дня).

36

Итальянским пехотинцам сапог с голенищами не полагается.

37

«Время», господа, «Время», Капитан Фракасса, Вестник, благополучно прибывшие из Рима.

38

См. «Марина из Алого Рога».

39

Подкузьмили надоедчика.

40

Поручик четырнадцатого полка.

41

Городок на острове, отстоящий на полчаса езды на пароходе от Венеции, главный центр производства знаменитого венецианского стекла.

42

Известный претендент на Испанский престол; живет почти постоянно в Венеции.

43

Известные пираты в Антильских морях, потомки буканиеров острова Сан-Доминго, торговля которых уничтожена была испанцами. Флибустьеры потомственно мстили этим исконным врагам своим, разоряя их колонии, грабя и сожигая их торговые суда, я нередко и самые города (Панаму и др.).

44

«Vilhelm Tell».

45

Ассигнации в 1000 франков.

46

Название raffinés, или более определительно: raffinés d’honneur, носили во Франции в царствование Карла IX придворные молодые люди, отличавшиеся особливым изяществом и вкусом своих костюмов, многочисленностью любовных приключений и количеством противников, убитых на дуэли. Это были львы той эпохи.

47

Выражение Полежаева^5.

48

Première – первое представление. «Monsieur Alphonse» – название комедии Александра Дюма-сына.

49

«Марина из Алого Рога».

50

Добролюбов.

51

Mignet, «Histoire de Marie Stuart».

52

Лохлевен – замок в Шотландии, из которого бежала Мария Стюарт в Англию – на новый, нежданный плен.

53

Зайцев^13.

54

В подлиннике:

Der Thron von England ist durch einen Bastard

Entweiht, der Britten edelherzig Volk

Durch eire list’ge Gauklerin betrogen. Act. 3 sc. 4.

55

Во Флоренции.

56

Превосходно, ослепительно, какая милая картина.

57

В галерее Degli Uffizii находится не менее известная нагая Венера того же мастера, писанная с той же красавицы.

58

Сад при дворце Pitti.

59

Известный во Флоренции кабинет для чтения, один из богатейших в Европе по числу выписываемых им повременных изданий и книг на всевозможных языках.

60

«Поток-Богатырь», баллада.

61

Возвышенная часть города по левому берегу Арно.

62

Чем-то сладострастным.

63

Триста фунтов стерлингов.

64

Одна из очаровательных окрестностей Флоренции. Старинное бенедиктинское аббатство XI века, на склоне холма Prato magno, в густом лиственном лесу; с высоты его открывается великолепная панорама всей долины Арно.

65

Набережная Арно, обычное место прогулки флорентинцев.

66

Гр. А. Толстой.

67

Глупость – Божий дар, но злоупотреблять ею все же не следует.

68

* Персонаж из «Barbe-bleue» Оффенбаха^21.

69

«Четверть века назад».

70

Непереводимый каламбур: comt — граф; conte — сказка.

71

Ученик или подмалевщик в мастерской художника.

72

Фор – известный баритон французской парижской оперы, Котоньи – тоже баритон, хорошо известный Петербургу и Москве.

73

Ta порода модников, что в 30-х и 40-х годах обозначалась во Франции кличкой львов, «lions», получила затем постепенно прозвища «gandins», «petits crevés», «cocodés» и наконец «gommeux», под каковым ныне и состоят (от «gomme» клей).

74

Словцо, в новейшие дни заменившее в Париже прежнее «chic».

75

Известный гитарист.

76

Цыганские пополам с русскими словами: «Ту», ты; «мира», моя; «матессе», пьяна (на том основании, что береза качается).

77

Битву жизни.

78

Старая водка.

79

«Перелом», ч. I.

80

Известный мебельщик в Петербурге.

81

См. «Четверть века назад». Глава II.

82

По-французски, как известно, девица и стрекоза называются равно «demoiselle».

83

См. «Пролог», гл. XVI.

84

Там же, гл. VI.

85

Тилипаться, по-малороссийски: мотаться, барахтаться, качаться.

86

«Четверть века назад». Ч. I.

87

Герцог Медина-Сидониа^15.

88

Премия за добродетель, учрежденная еще в 1782 году филантропом, имя которого она носит, и выдаваемая поныне ежегодно лицам, отличившимся каким-нибудь особенным подвигом на пользу ближнего.

89

«Much ado about nothing»16.

90

В «Федре»20.

91

Этот правленый фрагмент отсутствует в печатных редакциях.

92

Такие приглашения в Англии бывают всегда на срок, по истечении которого гостившие уступают место новым приглашенным.

93

Всеволод Владимирович Крестовский (1839–1895) – поэт, прозаик, автор романов, в которых отразились общественно-политические события пореформенной эпохи, в том числе революционное движение (дилогия «Кровавый пуф. Хроника о новом смутном времени Государства Российского», включающая романы «Панургово стадо» и «Две силы»), а также романов «Петербургские трущобы», «Тьма египетская», «Торжество Ваала», «Тамара Бендавид». В данном Послесловии Крестовский со слов Маркевича изложил замысел завершения последнего романа писателя; опубликовано Послесловие было в журнале «Русский вестник» (1885. № 2).

94

Волей-неволей (лат.).

95

Падение (фр.).

96

Здесь: как ее завершение (фр.).

97

Несколько редких обломков прошлого, ушедшего навсегда (фр.).

98

Александр Дмитриевич Градовский (1841–1889) – историк права, публицист, выступавший с позиций консервативного либерализма. Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826–1911) – историк, публицист, редактор-издатель либерального журнала «Вестник Европы», оппонент Маркевича по общественно-политическим вопросам.

99

«социалисты без учености» (фр.).

100

Александр Илларионович Васильчиков (1818–1881), князь, писатель, общественный деятель, основатель кооперативного движения в России.

101

Пьер Поль Леруа-Больё (1843–1916) – французский экономист.

102

Ускользает у вас из пальцев (фр.).

103

Идеал следует найти (фр.).

104

Б. М. Маркевич, очевидно, подразумевает здесь тот тип, который сложился у него столь ярко в образе Антонины Дмитриевны (Примечание В. В. Крестовского).

105

Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. / Гл. ред. В. А. Котельников; подг. текстов, коммент. В. А. Котельникова, О. Л. Фетисенко. СПб., 2014. Т. 9. С. 153.

106

Маркевич Б. М. Из прожитых дней // Маркевич Б. М. Полн. собр. соч.: В 11 т. Издание В. М. Саблина. М., 1912. Т. 11. С. 362. В дальнейшем при ссылке на это издание в скобках после цитаты указывается номер тома и страницы.

107

Образ этого гувернера под собственным его именем, со всеми подробностями его воспитательной деятельности, Маркевич ввел в роман «Забытый вопрос». Queiréty преподавал Болеславу «полный подробный курс французской грамматики и словесности от Alain Chartier и Charles d’Orléans, поэтов XIV и XV веков до Виктора Гюго и романтиков включительно», мифологию и географию и очень подробный курс истории «от мидян и персов» «до самой семилетней войны» (11, 365). Все эти познания нашли отражение в беллетристике Маркевича.

108

Он фигурирует, также под собственным именем, в романной трилогии Маркевича.

109

[Хвощинская Е. Ю.] Воспоминания Елены Юрьевны Хвощинской // Русская старина. 1898. Т. 94. С. 643.

110

Толстой А. К. Полн. собр. соч. и письма: В 5 т. / Гл. ред. В. А. Котельников; подг. текстов, коммент. В. А. Котельникова. М., 2018. Т. 5. С. 119. Подлинник по-французски.

111

Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы (1848–1896). Воспо минания. М., 1991. С. 186.

112

Именно это умонастроение в поколении самого Маркевича и изображаемых им героев выдвинул на первый план и вынес в заглавие своей пьесы «Идеалисты» Н. С. Дронин, написавший ее по роману Маркевича «Четверть века назад» (СПб., 1895).

113

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. Ф. 134. Оп. 8. № 31. Л. 1 об. Далее сокращенно: ИРЛИ с указанием архивного адреса.

114

Имеется в виду Михаил Тариелович Лорис-Меликов (1825–1888), граф – государственный деятель; занимая пост начальника Верховной распорядительной комиссии (1880 г.), а затем министра внутренних дел и шефа жандармов и получив фактически диктаторские полномочия, пытался сдержать активность революционных элементов, действуя под лозунгом «диктатуры сердца», но не мог помешать усилению либеральных и радикалистских тенденций в обществе.

115

Эти слова Каткова Маркевич передавал в письме от 23 июля 1880 г. к своему приятелю Петру Карловичу Щебальскому (1810–1886), историку, литературному критику, редактору газеты «Варшавский дневник» (Письма Б. М. Маркевича к графу А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и другим. СПб., 1888. С. 154. Далее при ссылке сокращенно Письма). Стрекулист – мелкий чиновник (просторен., пренебреж.).

116

Панургово стадо – идиоматическое выражение, в переносном смысле обозначающее группу людей, бездумно подчиняющихся руководящему ими человеку, следующих его призывам и действиям. Оно восходит к французскому выражению mouton de Panurge (баран Панурга) и связанному с ним эпизоду в четвертой части романа Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» («Gargantua et Pantagruel», 1533), когда Панург бросил в море громче всех блеющего барана и все остальные бараны кинулись за ним. Такое значение (в социальном его контексте) имело название романа В. В. Крестовского «Панургово стадо», напечатанного в 1869 г. и затем вошедшего (вместе с романом «Две силы») в дилогию этого писателя «Кровавый пуф. Хроника о новом смутном времени Государства Российского», в которой изображались события и персонажи разрушительного революционного движения в России в 1860-е гг.

117

Письма. С. 57–58. Подлинник по-французски.

118

Толстой использует название имения в романе Маркевича «Марина из Алого Рога» применительно к названию своего имения Красный Рог.

119

Толстой А. К. Полн. собр. соч. и письма: В 5 т. Т. 5. С. 501. Подлинник по-французски.

120

Простите мне слово (фр.).

121

Письма. С. 154. Иринарх Овцын – персонаж романов Маркевича «Перелом» и «Бездна», нигилист, член революционной организации. Говоря об «избитости» такого социального типа, Маркевич подразумевает его многочисленные к тому времени литературные воплощения в романах Лескова «Некуда» (1863–1864) и «На ножах» (1870–1871), Достоевского «Бесы» (1871), Крестовского «Панургово стадо», «Две силы», А. Ф. Писемского «Взбаламученное море» и др.

122

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. / Отв. ред. В. Г. Базанов. Л., 1980. Т. 20. С. 155.

123

Это издание выходило единичным выпуском в 1873 г., помесячно в 1876 г. и в 1877 г., в августе 1880 г. и в январе 1881 г. Маркевич несомненно ориентировался на него в публицистической разработке современных социальных, моральных и политических тем.

124

Московские ведомости. 1879. 18 января.

125

Здесь «университетский Градовский» – это Александр Дмитриевич Градовский (1841–1889), историк государственного права, профессор Петербургского университета, один из ведущих публицистов либерального лагеря. Маркевич в своих корреспонденциях в «Московских ведомостях» говорил также о публицисте Г. К. Градовском, см. ниже примеч. 28.

126

«социалисты без учености» (фр.).

127

Anatole Leroy-Beaulieu (Леруа-Больё; 1842–1912) – французский писатель, публицист; его статьи, прежде всего в «Revue des deux Mondes», были в поле зрения Маркевича, обратившего особое внимание на статью о русском нигилизме в номере от 15 февраля 1880 г.

128

Ускользают у вас из пальцев (фр.).

129

Письма. С. 163.

130

В романе Маркевича «Бездна» она фигурирует под названием «Призыв».

131

Вера Ивановна Засулич (1849–1919) – деятель революционного движения; 24 января 1878 г. стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова; суд присяжных вынес по ее делу оправдательный приговор, который приветствовала «прогрессивная общественность», после чего Засулич эмигрировала в Швейцарию. Маркевич в одной корреспонденции приводит слова знакомой петербургской «передовой барыни»: «Вера Засулич великая гражданка; я была бы счастлива, если бы моя дочь сделала то же самое» (Московские ведомости. 1879. 18 января).

132

Речь идет о статье публициста Александра Дмитриевича Градовского – см. примеч. 21. Григорий Константинович Градовский (1842–1915), публицист, автор статьи, посвященной суду над В. И. Засулич (Голос. 1878. 2 апреля). В последующих корреспонденциях в «Московские ведомости» под рубрикой «Из Петербурга» Маркевич говорит об обоих Градовских.

133

Московские ведомости. 1878. 25 сентября.

134

Московские ведомости. 1878. 10 октября.

135

Насмешливо-уничижительное именование России в сатирической литературе тех лет.

136

Московские ведомости. 1879. 20 марта.

137

Там же.

138

Там же.

139

Там же. 31 марта.

140

Там же.

141

Николай Владимирович Мезенцов (Мезенцев; 1827–1878) – генерал-лейтенант, генерал-адъютант, шеф жандармов, с 1876 г. возглавлял III Отделение, предлагал развернуть в России активную контрреволюционную пропаганду; 4 августа 1878 г. был убит революционером-народником С. М. Кравчинским, который скрылся и вскоре бежал за границу. Князь Дмитрий Николаевич Кропоткин (1836–1879) – государственный деятель, генерал-майор, губернатор Гродненской, затем Харьковской губерний; 9 февраля 1879 г. был смертельно ранен в Харькове народовольцем-террористом Г. Д. Гольденбергом.

142

Московские ведомости. 1879. 31 марта.

143

См., например: Зубков К. Ю. «Антинигилистический роман» как полемический конструкт радикальной критики // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. № 4. 2015. С. 122–140. К. Ю. Зубков (как и автор статьи о Маркевиче в словаре «Русские писатели. 1800–1917» О. Е. Майорова) не избежал обращенных к писателю рутинных упреков в реакционности, тенденциозности и т. п.

144

[Без подписи] Четверть века назад. Правдивая история. Б. М. Маркевича. Ч. I–II. М., 1879 // Отечественные записки. 1880. № 2. С. 207–209.

145

Михайловский Н. К. О крокодиловых слезах // Русское богатство. 1886. № 10. Стб. 442.

146

ИРЛИ. Ф. 134. Оп. 8. № 31. Л. 1.

147

Арсеньев К. За кулисами ретроградного романа // Вестник Европы. 1888. № 10. С. 701.

148

Там же. Позднее изучавший русскую литературу с либеральных позиций И. И. Замотин дал сравнительно объективную оценку творчеству Маркевича, посвятив ему одному более трети обзорной главы «Тенденциозная беллетристика 60-х – 70-х годов» в «Истории русской литературы XIX века» под редакцией Д. Н. Овсянико-Куликовского (М., 1911. Т. 4. С. 146–158). Разумеется, он говорит о «школе реакционной беллетристики», но выделяет в ней Маркевича как самого «яркого и в своем роде единственного ее представителя» (С. 146–147). Послереволюционное литературоведение в течение десятилетий если и упоминало Маркевича, то узко и предвзято трактовало его исключительно в замкнутом контексте пресловутого «антинигилистического романа».

149

Леонтьев К. Н. Еще о «Дикарке» гг. Соловьева и Островского // Леонтьев К. Н. Полн. собр. соч. и писем: В 12 т. Т. 9. С. 124.

150

ИРЛИ. Ф. 160. № 2. Л. 222.

151

Леонтьев К. Н. Анализ, стиль и веяние. О романах гр. Л. Н. Толстого. Критический этюд // Леонтьев К. Н. Собр. соч. и писем: В 12 т. Т. 9. С. 243.

152

Там же. С. 260.

153

ИРЛИ. 23.210/СЬХУ1б.14. Л. 1–1 об.

154

Там же. Л. 2 об.

155

Письма. С. 169.

156

Там же. С. 170.

157

Указания на прототипы даны в комментариях к каждому роману.

Content

Болеслав Маркевич
Бездна. Книга 3

Бездна. Правдивая история (Посвящается Елене Сергеевне Рахмановой)

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Дополнения

Автограф XVII – начала XVIII главы первой части романа «Четверть века назад»

Послесловие к роману Б. М. Маркевича «Бездна»

Приложения

Перед закатом империи

Примечания

Список условных сокращений

Примечания