Болеслав Маркевич

Четверть века назад. Книга 1

© В. А. Котельников, составление, подготовка текстов, статья, примечания, 2025

© Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, оформление), 1948 (год основания), 2025

© ФГБУ Издательство «Наука», редакционно-издательское оформление, 2025

* * *

Б. М. Маркевич. Гравюра А. Зубова.1878 г.

Четверть века назад. Правдивая история (Памяти графа Алексея Толстого)

Часть первая

Увы, где розы те, которые такой

Веселой радостью и свежестью дышали?

Фет^1.

А тот, кому я в дружной встрече

Страницы первые читал —

Того уж нет…2

I

Светлым вечером в начале мая 1850-го года дорожная коляска катилась по шоссе по направлению от Москвы к одному из ближайших к ней губернских городов. В коляске, с слугою на козлах, сидели два молодые человека 23–24-х лет, два приятеля, – и вели между собою оживленный разговор:

– Бог знает, что ты со мною делаешь, Ашанин, – говорил полуозабоченно, полуусмехаясь, один из них, светловолосый, с нежным цветом кожи и большими серыми, красивого очерка глазами.

Тот, к которому относились эти слова, был то, что называется писаный красавец, черноглазый и чернокудрый, с каким-то победным и вместе с тем лукавым выражением лица, слывший в то время в Москве неотразимым Дон-Жуаном.

– А что я с тобою, с казанским сиротою, делаю? – передразнивая приятеля, весело рассмеялся он.

– Ну, с какой стати еду я с тобою в Сицкое, к людям, о которых я понятия не имею?

– Во-первых, ты едешь не в Сицкое, а куда тебе следует, – то есть в Сашино, к себе домой, к милейшей тетушке твоей Софье Ивановне, а в Сицкое ты только заезжаешь из дружеской услуги – меня довезти. Во-вторых, сам ты говоришь, – ты князя Лариона Васильевича Шастунова знаешь с детства.

Белокурый молодой человек – звали его Гундуровым – качнул головой:

– Знаю!.. Десять лет тому назад, когда я мальчишкою из дворянского института приезжал на каникулы в Сашино, я его два-три раза видел у тетушки. Важное знакомство!

– Все одно, он с Софьей Ивановной давно и хорошо знаком, а тебя он теперь по твоей университетской репутации знает… Да и я мало ли про тебя всем им говорил зимою!.. Ручаюсь тебе, что примет он вашу милость наилюбезнейшим образом: он вообще благоволит к молодым людям, а тебя тем более оценит по первому же разговору.

– Если бы мы еще к нему собственно ехали, – молвил Гундуров, – так и быть!.. А то ведь он и сам гостит в Сицком. Оно ведь не его?..

– А невестки его, княгини Аглаи Константиновны, – знаю. А князь Ларион – брат ее мужа и опекун ее детей, следовательно, не гостит, а живет по праву в Сицком… А там театр, во всей форме театр, с ложами, говорят, и с помещением человек на четыреста, и княжна Лина, восхитительнейшая Офелия, какую себе может только представить самое пламенное воображение! – горячо расходился чернокудрый красавец.

Приятель его рассмеялся.

– Ну, поскакал теперь на своем коньке! – сказал он.

– И ни чуточки!.. ты знаешь, барышни не по моей части, – это раз, а затем, княжна Лина одно из тех созданий, – есть такие! (какая-то серьезная, чуть не грустная нота зазвучала в голосе Ашанина), – к которому ты с нечистым помыслом и подойти не решишься… и наш брат, отпетый ходок, чует это вернее, чем все вы, непорочные, взятые вместе! Я на нее поэтому вовсе не смотрю как на женщину, а, говорю тебе, единственно как на Офелию…

– И с талантом она, ты думаешь? – спросил Гундуров, невольно увлекаясь.

– Не сомневаюсь, хотя она, как говорила, всего раз играла за границей, в какой-то французской пьесе. Она не может не быть талантлива!

Белокурый молодой человек задумался.

– Воля твоя, любезный друг, – заговорил он нерешительно, – а, согласись ты с этим, очень неловко выходит, что я у совершенно незнакомых мне людей стану вдруг ломаться на сцене?..

– Ломаться! – негодующим кликом воскликнул Ашанин, – играть Гамлета значит у тебя теперь ломаться!.. Это что же, ты из петербургской твоей жизни почерпнул?.. Где же эта горячая любовь к искусству, о которой ты нам постоянно проповедывал? Разве ты не помнишь, как мы с тобою читали Шекспира, как ты не раз говорил мне и Вальковскому, что, если бы не твои занятия, университет, не кафедра, к которой ты готовился, ты бы почел себя счастливым сыграть роль Гамлета, что это было бы для тебя величайшим наслаждением!

– Я и теперь так думаю! – вырвалось у Гундурова.

– Так из-за чего же ты теперь ломаешься?.. Да, – засмеялся Ашанин, – ломанье-то выходит у тебя теперь, а не когда ты выйдешь на сцену!.. И какой еще тебе может лучший случай представиться? Далеко от Москвы, никому неведомо, в порядочном обществе… Кафедра, – ты сам говорил, что после того, как тебе отказали в заграничном паспорте, о ней пока думать нечего!.. Что же, ты киснуть теперь станешь, болеть, самоглодать себя будешь?.. Ведь жить надо, Сережа, просто жить, жи-и-ть! – протянул он, схватывая приятеля за руку, и, наклонившись к нему, ласково и заботливо глянул ему в лицо.

Гундуров пожал его руку и замолчал: он не находил внутри себя ответа на доводы Ашанина.

Он только накануне вечером вернулся из Петербурга, где провел всю зиму и откуда наконец бежал под гнетущим впечатлением испытанных им там недочетов. Вот что с ним было.

Окончив за год перед тем в Москве блистательным образом курс по филологическому факультету, Гундуров, которого университет имел в виду для занятия должности адъюнкта по кафедре славянской филологии, отправился на берега Невы добывать себе заграничный паспорт «в Австрию и Турцию, для изучения» – так наивно прописано было в поданной им о том просьбе – «истории и быта славянских племен». Об этом путешествии, на которое он полагал посвятить три года, он мечтал во все время пребывания своего в университете; «без этого, без живого изучения на месте славянских языков, без личного знакомства с Ганкою, с Шафариком^3, с апостолами славянского возрождения, какой я славист, какой я буду профессор!» – основательно рассуждал он… К ужасу его, после нескольких недель ожидания, он был вызван в паспортную экспедицию, где поданная им просьба была возвращена ему в копии, с копиею же на ней следующей резолюции: «Славянский быт» — слово это было подчеркнуто, – «можно изучать от Петербурга до Камчатки»… Гундуров ничего не понял и страшно взволновался; он кинулся ко всем, кого только мало-мальски знал в Петербурге, жаловался, объяснялся, просил… У него был дядя, занимавший довольно видное место в тогдашней администрации; этот достойный сановник пришел, в свою очередь, в ужас, частью от того, что племянник его «губит себя в конец», еще более вследствие такого соображения, что и сам он, Петр Иванович Осьмиградский, тайный советник и директор департамента, может быть, пожалуй, компрометирован, если узнают, что у него есть близкий родственник с таким опасным образом мыслей. – «И в чью голову ты гнешь, какую стену думаешь ты прошибить? – укорял и наставлял он Гундурова. – Сам же себе дело напортил, а теперь думаешь криком поправить! В просьбу, в официальную просьбу ввернул „быт“ какой-то дурацкий! Какой там быт в Турции, и кто в Турцию ездит путешествовать? Понимаешь ли ты, как это могло быть понято?!» Бедный молодой человек совершенно растерялся, – дядя мрачно намекнул ему даже на какую-то черную книгу, в которую он «за невоздержность языка» будто уже успел попасть, благодаря чему ученая карьера навсегда-де для него закрыта. «И ведь нашел же время о какой-то своей славянской науке говорить, – рассуждал Петр Иванович, – когда еще недавно мятежники-венгерцы своего законного государя чуть с престола не ссадили!»4

– То венгерцы, – пробовал возражать Гундуров, – а славяне спасли и престол, и династию Габсбургов…5

Но Петр Иванович только руками махал. «Поступай ты сюда на службу, – это твое единственное спасение!..» Увы, все то, что ни видел, ни слышал Гундуров в Петербурге, служило ему лишь роковым, неотразимым подтверждением доводов дяди. «Какая, действительно, нужна им, а для нас какая возможна наука теперь?» – говорил он себе. Он вспоминал Москву, Грановского^6, лучших тогдашних людей – «разве они не в опале, не под надзором, не заподозрены Бог знает в чем?..» Что же, однако, было делать ему с собою? С отчаяния, и поддаваясь внушениям дяди, он поступил на службу. Но он чуть не задохся в невыносимой для него, свежего студента и москвича, духоте петербургской канцелярии: и люди, и то, что они делали там, было для него глубоко, болезненно ненавистно; его тошнило от одного вида синих обложек дел, из которых поручалось ему составить справку; ему до злости противны были желтый рот и обглоданные ногти поручавшего ему составлять эти справки Владимира Егоровича Красноглазова, его ближайшего начальника… Не прошло шести месяцев, и Гундуров, добыв себе свидетельство о болезни, подал в отставку и уехал в Москву…

Тетки его не было в городе, – она еще в апреле-месяце уехала в деревню. Ему нетерпеливо хотелось увидать ее, и он тотчас же собрался ехать в Сашино, не повидавшись ни с кем из московских знакомых. Только Ашанин, его пансионский товарищ и большой приятель, прискакал к нему, узнав случайно о его приезде.

Ашанин, когда-то многообещавший юноша, поступил в университет из дворянского института одновременно с Гундуровым, но на первом же курсе вышел из него, чтобы жениться на какой-то перезрелой деве, которая влюбила его в себя тем выражением, с каким пела она варламовские романсы, а через два года ревнивых слез и супружеских бурь отошла в вечность, оставив его двадцатилетним вдовцом и коптителем неба. Добрейший сердцем и вечно увлекающийся, он жил теперь в Москве, ничего не делая, или, вернее, делая много долгов, в ожидании какого-то никак не дававшегося ему наследства, вечно томясь своим бездействием и вечно не находя для себя никакого занятия, и все время, остававшееся от бесчисленных любовных похождений, отдавал театру и любительским спектаклям, в которых неизменно держал амплуа первого любовника.

Эта страсть еще более, чем пансионская дружба, служила связью между им и Гундуровым. Не менее пылко любил и молодой славист драматическое искусство, но разумея его и выше, и глубже, и строже, чем это делал Ашанин, ценивший театральные произведения прежде всего со стороны их сценической удобоисполняемости. Серьезные, поглощавшие почти все его время в университете занятия по его специальности и боязнь повредить скоморошеством своей молодой ученой репутации заставляли его налагать строгую узду на свои собственные театральные хотения; но он понимал Ашанина, он не раз завидовал ему, его «безалаберной свободе», при которой он, Гундуров, «если бы был на его месте, непременно поставил бы на сцену шиллеровского Валленштейна, шекспировские драмы!..» Ашанин, с своей стороны, находил в этой любви Гундурова к театру как бы оправдание себе и серьезно иной раз, после беседы с ним, возводил в собственных глазах свои упражнения первого любовника на степень действительного дела. Он при этом был самого высокого понятия о способностях, об образованности Гундурова, глубоко уважал его мнение и любил его от всей души.

Он тотчас же со врожденною ему сообразительностью понял, что этот отказ Гундурову в дозволении ехать за границу, неудавшаяся его попытка найти себе другое дело, что весь этот разгром его лучших, чистых, законных желаний припирал приятеля его к стене, оставлял его без выхода, – но что теперь, сейчас, «ничего с этим не поделаешь, никакой изводящей звездочки на небе не высмотришь». Теперь представлялась одна задача: не дать об этом пока думать Гундурову, вызвать его на время из-под гнета впечатлений, вынесенных им из Петербурга, – словом, говорил себе Ашанин, припоминая чью-то шутовскую выходку: «коли без хлеба, так дать хоть маленечко пряничком побаловаться». Пряничек этот тотчас же представился Ашанину в образе любительского спектакля, – единственное «балованье себя», на которое мог согласиться Гундуров, – спектакль, где бы приятель его мог сыграть «хорошую», любезную ему роль, в которую он «ушел бы весь, ушел ото всей этой петербургской мерзости». А тут и случай выходил такой великолепный: княгиня Шастунова, с которою Ашанин познакомился зимою и в доме которой часто бывал, затевала у себя в деревне спектакль, в котором собирались участвовать все почти состоявшие тогда в Москве налицо актеры-любители. Оказывалось при этом, что имение Гундурова, куда он уезжал в тот же день, и Сицкое Шастуновых находились в том же уезде, в каких-нибудь пятнадцати верстах расстояния, что, кроме того, существовали даже старинные добрые отношения между теткою его приятеля, Софьею Ивановною Переверзиною, и владельцами Сицкого… «Да это сама благоволящая к тебе судьба так удачно устроила, – горячо доказывал Ашанин, – ведь подумай, Сережа, там можно будет „Гамлета“ поставить!..»

Он попал, что говорится, в самую жилку. Выйти, попробовать себя в Гамлете, – как пламенно мечтал об этом Гундуров в оны дни! Во всей человеческой литературе он не признавал ничего выше «Гамлета», ни одно великое произведение так глубоко не «забирало» его. Он знал наизусть всю роль датского принца и, бывало, увлекаясь до слез, читал ее в свободные минуты Ашанину и общему их пансионскому товарищу Вальковскому, бедному и малообразованному чиновнику какой-то палаты, но который опять-таки был дорог Гундурову вследствие уже совершенно фанатической любви своей к сцене…

К тому же, поддавался молодой человек на доводы приятеля, ему теперь действительно нужно рассеяться: ведь «с ума же можно сойти, вертясь, как белка в колесе, все на той же мысли: что я с собой буду делать?..» Гундурову было двадцать два года: – «не пропадать же, в самом деле!» – подсказывала ему его здоровая, склонная к энтузиазму натура… Кончилось тем, что он принял предложение Ашанина довезти его к Шастуновым в Сицкое, по дороге к себе в деревню, где ждала его тетка, воспитавшая его, и к которой он был горячо привязан, – «а там увидим… смотря как… я не отказываюсь, но и…»

Ашанину ничего более не нужно было. Он мигом собрался – и друзья наши, пообедав в Троицком трактире и выпив, по предложению Ашанина, бутылку шампанского «во здравие искусства», выехали, не теряя времени, из Москвы.

Они теперь были от нее уже довольно далеко; солнце быстро склонялось на запад…

– Эта твоя княгиня, – заговорил опять Гундуров, – вдова, должно быть, князя Михаила Васильевича Шастунова, что посланником где-то был? Он ведь умер?..

– Два года тому назад. Он оставил дочь и сына-мальчишку. Они все, с князь Ларионом, жили потом в Италии, а нынешнюю зиму провели в Москве. Княжне Лине минет 19 лет; ее вывозили в свет зимою, но она, говорит, на балах скучала. Я им и предложил «театрик», как выражается Вальковский…

– Ах, что Вальковский, где он? – прервал Гундуров.

– У них теперь, в Сицком, – я его познакомил, – с неделю как туда уехал с декоратором, полотном, красками и целою библиотекою театральных пьес, которые как-то умел добыть из Малого театра.

– Он все тот же?

– Неизменен! – молвил, рассмеявшись, красавец. – Все так же груб, та же рожа сорокалетнего верблюда и кабаний клык со свистом и та же страсть с этою рожей играть молодые роли!.. Студента Фортункина мечтает теперь изобразить в «Шиле в мешке не утаишь»7. Можешь себе представить, как мил будет в этом!..

– И ты думаешь, – начал, помолчав, Гундуров, – что «Гамлета» действительно можно будет поставить?..

– Еще бы! Как раз по вкусу хозяйки! Она, видишь ты, непременно хочет «что-нибудь классическое, du Molière ou du Shakespeare^8, говорит, все равно, только que се soit sérieux»9. Она, сказать кстати, – молвил рассмеясь Ашанин, – княгиня-то Аглая, – глупа, как курица, а к тому с большими претензиями. Ей смерть хочется, чтобы принимали ее за прирожденную большую барыню, а на ее беду урожденная она Раскаталова, дочь миллионера-откупщика, и рождение-то ее, несмотря что она всегда в свете жила и даже посланницей была, нет-нет, да и скажется… Иной раз вследствие этого у князя Лариона вырываются жесткие слова по ее адресу.

– А что он за человек сам? – спросил Гундуров, – в детстве он мне представлялся всегда каким-то очень важным и суровым.

– Он настоящий барин и редко образованный человек! Он, ведь ты знаешь, занимал большие посты за границей и здесь; долго в большой силе был, говорят. Два года тому назад, в 48-м году, он попал в немилость и вышел в отставку. В то же время умер его брат; он уехал к его семейству, в Италию, – и вот с тех пор живет с ними… Он, кажется, княжну очень любит, но любезную невестушку, видимо, в душе не переносит!.. И понятно: его барской брезгливости должен быть нестерпим этот – как бы тебе сказать? – этот душок раскаталовского подвала, пробивающий сквозь ее английский ess bouquet…10 К тому же… Они, надо тебе сказать, с братом в молодости, – тебе, верно, рассказывала Софья Ивановна? – очень сильно прожились… Шли они по службе очень быстро, состояли при графе Каподистриа^11, в дипломатической канцелярии самого Императора Александра^12, ездили с ним в путешествия, на конгрессы, – и везде жили барами, игру большую вели… А тут еще Байрон со своею свободой Греции; филэллинами они были^13, жертвовали, говорят, на это несметными деньгами… Старик отец их, екатерининский генерал-аншеф, друг князя Потемкина^14, с своей стороны, счета деньгам не знал. Словом, распорядились они втроем так прекрасно, что все их шастуновское княжество с молотка бы пошло, если бы князь Михайло, по приказанию отца, не женился на распрекрасной Аглае. Ее миллионами все было выкуплено; но и она не будь глупа, хотя и была, как кошка, влюблена в мужа, а это его и князь Лариона имение, – старик-князь тут же кстати и помер, – выкупила все на свое имя. Муж, таким образом, очутился по состоянию в ее зависимости, а князь Ларион остался бы, почитай, без гроша, если бы не наследовал полуторы тысячи душ от матери, которая не жила с его отцом и умерла католичкой, в каком-то монастыре в Риме… Князь Михайле жена его, говорят, внушала полное отвращение, тем более что она всю жизнь преследовала его своими нежностями… Все одно, что меня моя покойница, – комически вздохнул красавец, – с тою разницею только, что моя просто пела мне: «люби меня, люби меня!», а Аглая своему мужу припевала еще к этому: «я любовь твою купила», и никак не хотела помириться с тем, что этот купленный ею товар никак не давался ей в руки… А князь Михайло был, говорят, человек прелестный, необыкновенно счастливый в женщинах. Аглая бесилась, умирала от ревности, чуть не по начальству жаловалась, всячески компрометировала своего мужа. Долгое время, говорят, супружество их было ад сущий… Но года за два до смерти он вдруг изменился, впал в haute dévotion^15, как это было с его матерью, и сблизился с женой христианского смирения ради… Ну, с князь Ларионом – другая песня! – засмеялся Ашанин. – Перед этим сама она должна смириться…

– Они что же, в Москве теперь станут жить по зимам? – заинтересовался Гундуров.

– Поневоле! Княгине-то смерть хочется в Петербург, – да не решается. Князь Ларион ни за какие сокровища не поедет теперь в этот «ефрейторский город» – как он однажды выразился при мне; – ну, а одной ей там поселиться – не выходит! Личных связей у ней никаких там, разумеется; к тому же с замужества все за границей жила, кто ее там из петербургских в Ганновере помнит! Богата она очень, могла бы дом открыть… Но, первое, денег она без особого расчета кидать не любит; а затем, деньгами Петербург не удивишь, надо там еще чего-то, – и она это хорошо понимает. Что в Петербурге за открытый дом, куда Двор не ездит? Ну-с, а этого она могла бы достигнуть единственно чрез князя Лариона, если бы он был в прежнем положении. Вот она и молится о нем денно и нощно: «пошли ему, Господи, поменьше гордости, а свыше побольше к нему милости», – и, в ожидании исполнения желаний, возит скрепя сердце дочь в московский свет, который почитает не стоящим внимания уже потому, что «dans tout Moscou, говорит она, il n’y а pas l’ombre d’un жених pour ша fille…»16

– Удивительный ты человек, Ашанин, – заметил, улыбаясь, его спутник, – чтобы про каждого, куда только вхож, всю подноготную разузнать!..

Ашанин весело пожал плечами:

– И не стараюсь, само как-то в уши лезет. У Шастуновых живет одна немолодая особа девического звания, Надеждой Федоровной Травкиной прозывается, весьма неглупая и, знаешь, это особый род старых дев: ирония снаружи и тщательно скрываемая, бесконечная сентиментальность внутри… Она князю газеты читает и пользуется вообще известным значением в доме… На первых же порах моего знакомства с ними стал я замечать, что она по мне втайне млеет, – такое уж у меня счастие на этих особ! – и Ашанин поднял глаза к небу… – Что же, однако, думаю, пусть себе млеет, меня от того не убудет… Стал я ее, знаешь, поощрять. Она мне всю закулисную про этот дом и выложила… И вот эту самую Надежду Федоровну, – заключил он, – я заставлю теперь королеву Гертруду сыграть; отлично сыграет, ручаюсь тебе!..

– А Клавдио кто бы мог? – заволновался опять Гундуров.

– Разумеется, Зяблин; так и смотрит театральным злодеем!

– Ты – Лаерта?

– Или Горацио, мне все равно. Пусть Лаерта лучше сыграет Чижевский – он с жарком актер. А мне роли поменьше учить!..

– Вальковский – Полония!

– Не выгорит у него, боюсь, – закачал головою Ашанин, – он его сейчас шаржем возьмет… А там у них, слышно, есть местный актер превосходнейший – исправник, Акулин по фамилии, отставной кавалерист; так вот его надо будет попробовать. Дочь у него также отличная актриса, говорят, институтка петербургская, – и с прелестным голосом, хоть оперу ставь, говорят…

Друзья опять заговорили о «Гамлете», об искусстве… Юный, бывалый восторг накипал постепенно в душе Гундурова. «Что же, не пропадать в самом деле», – все громче говорилось ему. Ему не дозволяют быть ученым, – он не в состоянии сделаться чиновником… Но ведь вся жизнь впереди; он не знает, что будет делать; но он не сложит рук, не даст себя потопить этим мертвящим волнам, он найдет… А пока он уйдет, как говорит Ашанин, от всего этого гнета, от тревог жизненной заботы в волшебный, свободный мир искусства; он будет переживать сладостнейшие минуты, какие дано испытать человеку: его устами будет говорить величайший поэт мира и человечнейший изо всех когда-либо созданных искусством человеческих типов. Погрузиться еще раз в его бесконечную глубину, стих за стихом проследить гениальные противоречия этой изумительно сотканной паутины, немощь, безумие, скептицизм, высокий помысл, и каждой черте дать соответствующее выражение, найти звук, оттенок, жест и пережить все это в себе, и воспроизвести в стройном, поразительном, животрепещущем изображении, – о, какой это великолепный труд и какое наслаждение!..»

И Гундуров, надвинув покрепче от ветра мягкую шляпу на брови, уютно уткнувшись в угол коляски, глядел разгоревшимися глазами на бежавшее вдаль сероватою лентой шоссе, с подступившими к нему зелеными лугами, только что обрызганными какою-то одиноко пробежавшею тучкою… Все те же неслись они ему навстречу, с детства знакомые, с детства ему милые картины и встречи. По влажной тропке, за канавкою, идет о босу ногу солдатик, с фуражкою блином на затылке, с закинутыми на спину казенными сапогами; кланяются проезжим в пояс прохожие богомолки в черных платках, подвязанных под душку^17, с высокими посошками в загорелых руках; лениво позвякивает колокольчик обратной тройки, со спящим на дне ямщиком, и осторожные вороны тяжелым взмахом крыл слетают с острых груд наваленного по краям дороги щебня… А солнце заходит за кудрявые вершины недальнего лесочка, и синими полосами падают от него косые тени на пышные всходы молодой озими… 18-И солнце, и тени, и эта волнующаяся тихая даль родной стороны, и теплые струи несущегося навстречу ветра, – все это каким-то торжествующим напором врывалось в наболевшую «в петербургской мерзости» душу молодого человека и претворялось в одно невыразимо сладостное сознание бытия, в беспричинное, но неодолимое чаяние какого-то сияющего впереди, неведомого, но несомненного счастия…

Он с внезапным порывом обернулся к товарищу:

– Жить надо, а? Жить, просто жить… так, Ашанин^18?

– И наслаждаться! – ответил ему тот пятью звучными грудными нотами в нисходящей гамме, – и тут же сразу затянул во всю глотку старостуденческую песню:

Gaudeamus igitur,

Juvenes dum su-umus^19.

– Что, хорошо? – засмеялся он в ответ на смеявшийся же взгляд обернувшегося на эти звуки ямщика, – это, брат, по-нашенски: валяй по всем, пока кровь ключом бьет!..

– Ах вы, соколики! – тут же, мигом встрепенувшись на козлах, подобрал разом четверку такой же, как и Ашанин, черноглазый и кудрявый ямщик, – и коляска, взвизгнув широкими шинами по свеженастланной щебенке, понеслась стремглав под гору и взлетела на пригорок, словно на крыльях разгулявшегося орла…

На другой день, рано утром, приятелей наших, сладко заснувших под полночь, разбудил старый слуга Гундурова. Они подъезжали к Сицкому.

II

Большой, белый, александровского времени дом в три этажа, с тяжелыми колоннами под широким балконом и висячими галереями, соединявшими его с двумя выходившими фасадами на двор длинными флигелями, глядел если не величественно, то массивно, с довольно крутой возвышенности, под которою сверкала под первыми лучами утра довольно широкая светлая речка, в полуверсте отсюда впадавшая в Оку. Темными кущами спускались от него по склону с обеих сторон густые аллеи старинного сада, а перед самым домом стлался ниспадающим ковром испещренный цветами луг, с высоко бившим фонтаном на полугоре. Сквозь деревья нарядно мелькали трельяжи и вычурные крыши китайских беседок, и свежеокрашенные скамейки белели над тщательно усыпанными толченым кирпичом дорожками.

– А ведь красиво смотрит! – говорил Ашанин, любуясь видом, в ожидании парома, подтягивавшегося с того берега.

Гундуров еле заметно повел плечом.

– А тебе не нравится?

– Не приводит в восторг, во всяком случае, – отвечал он не сейчас, – мне, – засмеялся он, – как сказал древний поэт, – «более всего уголки улыбаются».

– Верю, – заметил Ашанин, – только вот беда: в уголке-то «театрика» не устроишь.

– Д-да, – не будь этого…

Ашанин глянул ему прямо в глаза:

– А знаешь, что, Сережа, я тебе скажу, – ведь ты ужасный гордец!

Румянец внезапно вспыхнул на щеках Гундурова:

– Я гордец! Из чего ты взял?..

– А из того, голубчик, что я тебя лучше самого себя знаю… Только поверь, тебя здесь ничто не оскорбит!

– Да я и не думал…

– Ну, ладно!

И Ашанин, не продолжая, побежал на паром.

– Колокольчик подвяжи! – наставлял он ямщика, – а то мы, пожалуй, там всех перебудим. Бывал ты в Сицком?

– Как не бывать, батюшка! Возили!..

– Так как бы нам так подъехать, чтоб грохоту от нас поменьше было?

– Да вам к кому, к самим господам, аль к управителю? – молвил на это уже несколько свысока ямщик.

– К скотнику, милый мой, к скотнику! – расхохотался Ашанин. – Трогай!..

Они поднялись по шоссированной, отлогою спиралью огибавшей гору дороге – и очутились у ограды на каменных столбах, с железными между ними копьями, острием вверх, и высокими посередке воротами-аркою, над которой словно зевала разинутая пасть грубо вытесанного из местного камня льва на задних лапах, с передними, опиравшимися на большую позолоченную медную доску, на которой изображен был рельефом княжеский герб Шастуновых. Все это было ново и резало глаза свежею белою краской и резкостью линий…

– Ишь ты, зверища-то какого подняли! – проговорил ямщик, осаживая лошадей пред полупримкнутыми половинками ворот и заглядываясь наверх.

– Въезжать, что ль? – спросил он, оборачиваясь к господам.

– Безвкусица-таки порядочная!.. – также подняв глаза на каменного зверя, молвил Гундуров и смутился…

Перед ним стоял только что вышедший из ворот высокий и сухой, в широкополой серой шляпе и длинном сюртуке à la propriétaire^1 мужчина, которому по бодрому его виду, едва заметной проседи и живости темных глаз, светивших из-под седоватых, как и его волосы, бровей, можно было дать на первый раз никак не более пятидесяти лет.

Он стоял, глядя на Гундурова и мягко улыбаясь тонко сложенными губами, как бы говорившими: я совершенно с тобою согласен.

– Князь Ларион Васильевич! – воскликнул Ашанин, поспешно снимая шляпу и выскакивая из коляски… – Позвольте, – заторопился он, – представить вам спутника моего и лучшего друга…

– Сергея Михайловича Гундурова, не так ли? – досказал сам князь, с тою же мягкой улыбкой, и протянул этому руку. – Софья Ивановна ждет вас давно, – прибавил он, как-то особенно внимательно и приветливо продолжая глядеть в лицо Гундурову.

– Вы ее видели? – даже несколько удивился тот.

– Непременно-с! Как только узнал о ее прибытии в Сашино, поспешил навестить… Я давно привык любить и уважать вашу тетушку! – как бы счел нужным объяснить князь ту благосклонность, которую он теперь видимо оказывал незнакомому молодому человеку.

– Княгиня Аглая Константиновна будет очень рада вашему приезду, – сказал он Ашанину, – вы ведь, кажется, главный рычаг в ее театральной затее?..

– Позвольте отклонить неподобающую мне честь, – весело отвечал красавец, – я только вчинатель, а главная пружина деятельности – приятель наш, Вальковский… Смею спросить, ваше сиятельство: как он ведет себя здесь? Видите ли вы его иногда?

Усмешка еще раз скользнула по устам князя Лариона.

– Является к обеду, и то не всегда; целый день в театре – пилит, мажет и клеит.

– Он как есть – фанатик! – засмеялся Ашанин.

– Да, – сказал на это серьезным тоном князь, – черта редкая у нас и всегда говорящая в пользу человека… Что же ты стоишь, милый мой, – он глянул на ямщика, – въезжай!..

– Куда прикажете подъехать? – спросил Ашанин.

– Я вам укажу.

Он вошел с молодыми людьми на двор и направился к одному из флигелей.

– Мне говорила почтенная Софья Ивановна, что вы из Петербурга бежали? – обратился он снова к Гундурову, очевидно вызывая молодого человека на откровенный рассказ.

Гундурову нечего было скрывать; к тому же этот, казавшийся ему в детстве «суровым», человек влек его к себе теперь своею приветливостью и обаянием какого-то особого изящества всей своей особы. Он передал ему в коротких словах все то, что уже известно нашему читателю.

Князь слушал внимательно, медленно подвигаясь вперед и глядя не на него, а куда-то в сторону, совершенно, казалось, бесстрастными глазами; только по изгибу его губ змеилось какое-то едва уловимое выражение печали…

Гундуров давно замолк, когда он, остановившись посреди двора, проговорил вдруг почти строго:

– Главное – душевная бодрость!.. Мне недавно показывали стихи… с большим талантом и горечью написанные, – вы их верно знаете? – там говорится: «Разбейтесь силы, вы не нужны»[1]2. Не верьте, не отдавайтесь этому! Вы молоды!.. Рано ли, поздно ль, силы эти – они пригодятся… И так же внезапно переменяя тон: – Это, кажется, у вас в водевиле в каком-то поется, – князь обернулся на Ашанина. – «Не все-ж на небе будет дождь, авось и солнышко проглянет!..»

– Не помню-с, а с моралью согласен! – отвечал, смеясь, Ашанин, – даже всю дорогу от Москвы сюда проповедывал ее Гундурову… И если, ваше сиятельство, не откажете в вашем согласии, мы ее тотчас же приложим к делу?

– Что такое? – спросил, слегка нахмурясь, князь.

– Я уговариваю Сережу принять участие в наших спектаклях здесь и именно сыграть роль Гамлета, которую он наизусть знает и страстно любит…

Князь поднял вопросительно глаза на Гундурова, затем перевел их на Ашанина, впившегося в него, в свою очередь, своими выразительными черными глазами, и тотчас же сообразил, в чем дело…

– Это прекрасная мысль, Сергей Михайлович, – поощрил он его, – и затея Аглаи Константиновны примет таким образом совсем иной, серьезный характер…

– А уж какая Офелия будет у нас княжна Елена Михайловна! – вскликнул, торжествуя, Ашанин.

Под нависшими веками князя Лариона что-то мгновенно сверкнуло и погасло.

– Офелия… д-да… она действительно… – проговорил он, как бы думая о чем-то другом и не глядя на наших друзей…

Он опять остановился.

– Так вы хотите играть «Гамлета», молодые люди?.. Я видел «Гамлета» на всех сценах Европы, и, между прочим, в Веймаре, в то еще время, когда Гёте был там директором театра, – заговорил князь после минуты молчания с каким-то внезапным оживлением, – и, признаюсь вам, выходил каждый раз из театра неудовлетворенный… Ведь это удивительное произведение, господа, и невообразимо сложный тип, и 3-Гизо совершенно справедливо сказал, что два века не успели еще исчерпать всю его глубину…-3

– Да, это верно, – воскликнул Гундуров, – и потому, может быть, он так и манит, так и влечет к себе, что каждый подступающий к нему находит в нем как бы личные, родственные ему черты.

– И, может быть, именно вследствие этого, – заметил, в свою очередь, князь Ларион, – он в исполнении так редко удовлетворяет всех… У вас подходящая к типу наружность, – прервал он себя, оглядывая Гундурова, – белокурое бледное лицо, задумчивый облик, – князь усмехнулся: – тонки слишком!.. Заметьте, как глубоко и верно схвачено это у Шекспира: Гамлет — натура вдумчивая, рефлективная, – «мечтанью преданный безмерно»4, как сказал когда-то Пушкин про современного человека, к которому Гамлет так удивительно, так невероятно близок, что сам Гейне^5, его ближайший представитель, не ближе к нему; такие люди мало подвижны, склонны к раннему ожирению; он тяжел на подъем, страдает астмой, – помните сцену поединка? – «Он толстоват и дышит коротко»[2], – говорит прямо мать о нем… Попробуйте, попробуйте себя на этой роли! – как-то вдруг оборвал князь, словно устав или не желая продолжать. Гундуровым овладело смущение.

– Вы, я вижу, такой знаток, князь, – проговорил он робко, – что я, мне кажется, никогда не осмелюсь выйти перед вами…

– А вы как же-с, – и князь с тем же строгим, почти повелительным выражением, с каким он глядел, внушая Гундурову бодрость духа, взглянул на него опять, – вы бы хотели играть для тех, которые аза в глаза не понимают?.. Таких у вас будет полна зала, – можете быть спокойны!..

– Не слушайте его, князь, – Ашанин замахал руками, – я слышал не раз, как он читает роль, и заранее уверяю вас, что он удовлетворит вас более, чем все слышанные вами в Европе актеры!..

– Верю! – искренним тоном отвечал князь Ларион на эту наивную приятельскую похвальбу, – верю, – как бы про себя повторил он, – потому что одна из принципиальных черт этого характера, его колебания и неустой, никому, кажется, так непонятна, как русскому человеку…

– Который, – подхватил на лету со смехом Ашанин, – «на все руки», как сказал Брюлов^6, «но все руки коротки»!..

– Да-с, – сухо ответил князь, – только об этом, пожалуй, скорее в пору плакать, чем смеяться…

Коляска молодых людей подъехала тем временем к крыльцу флигеля, у которого они сами с князем теперь остановились, и слуга Сергея Михайловича принялся стаскивать с козел привязанный там чемодан Ашанина.

– Потрудись, любезный, – сказал ему князь, – зайти сюда к дежурному, направо, и разбуди его, чтоб он шел с ключами скорее комнаты отворять. Как вам удобнее, господин, вместе или порознь?

– Вы извините меня, князь, – сказал Гундуров, – но я никак не рассчитывал встретиться с вами, и потому у нас положено было с Ашаниным, что я его только довезу сюда, а сам тотчас же отправлюсь к тетушке, которую еще не видал…

– Вы всегда успеете выпить здесь чашку чаю, – прервал его князь Ларион; – вам до Сашина никак не более часа езды, а теперь, – он вынул часы, – половина седьмого. Софья Ивановна, при всех ее качествах, – примолвил он шутливо, – не имеет, вероятно, моей привычки вставать зимою и летом в пять часов утра…

– Зимою и летом! – даже вскрикнул Ашанин.

– Точно так-с, – и советую всем делать то же. Сам я веду этот образ жизни с двадцатипятилетнего возраста, по совету человека, которого я близко знал и высоко ценил, – Лафатера^7, и до сих пор благословляю его за это… А вот и дежурный!.. Показать господам комнаты и подать им чаю и кофе, куда они прикажут!.. Ваш приятель, господа, живет тут же, в этом флигеле… Я не прощаюсь с вами, Сергей Михайлович, – примолвил князь, – но вы мне дозволите докончить мою ежедневную двухчасовую прогулку, – это также составляет conditionem sine qua non^8 моей гигиены.

И, кивнув молодым людям, он удалился.

– Да, он действительно очень умен и образован! – молвил Гундуров, подымаясь с Ашаниным по лестнице вслед за бежавшим впереди слугою.

– И ядовит! – примолвил его приятель. – Заметил ты, как он кольнул меня моим ничегонеделаньем?.. Что ж, – вдруг глубоко вздохнул красавец, – он правду сказал: плакать над этим надо, а не смеяться!..

Гундуров улыбнулся – ему не впервые приходилось слышать эти ни к чему не ведшие никогда самобичевания Ашанина…

Они вошли в коридор, по обеим сторонам которого расположены были комнаты, назначаемые гостям…

Не проспавшийся еще слуга ткнулся о первую попавшуюся ему дверь:

– Пожалуйте! – приглашал он, зевая.

– Мы бы прежде всего хотели увидать господина Вальковского, – сказал Ашанин.

– Вальковского? Это то-есть, какие они из себя будут? – недоумевал сонный дежурный.

– А вот я тебе объясню: волчьи зубы, на голове бор, и в театре целый день с рабочими бранится…

– Знаю-с! – широко осклабился понявший слуга и протер себе глаза, – пожалуйте!

III

Вальковский спал спиною вверх, ухватив огромными ручищами подушку, едва выглядывавшую из-под этих его рук и раскинувшихся по ней, словно ворох надерганной кудели, всклокоченных и, как лес, густых волос.

– Гляди, – расхохотался Ашанин, входя в комнату с Гундуровым, – фанатик-то! Ведь спит совсем одетый, – только сюртук успел скинуть… Пришел, значит, из «театрика» без ног и так повалился… Экой шут гороховый!..

– Жаль будить его, беднягу! – говорил Гундуров.

Но Вальковский, прослышав сквозь сон шаги и голоса, встрепенулся вдруг, быстро перевернулся на постели, сел и, не открывая еще глаз, закричал:

– Что, подмалевали подзоры^1?

– Чучело, чучело, – помирал со смеху Ашанин, – какие тебе подзоры! Гляди, кто перед тобою!..

– Гундуров, Сережа, мамочка! – визгливым фальцетом от преизбытка радости заголосил Вальковский. – Разумница ты моя писаная!.. Князь говорил мне вчера, что тебя ждут… Станешь играть доктора? – так и огорошил он его с первого раза.

– Какого доктора? – проговорил озадаченный Гундуров.

– Да в Шиле… Зяблин отказывается, дрянь эта салонная! Чижевский еще, черт его знает, приедет ли…

– А я тебе говорю, – так и напустился на него Ашанин, – чтоб ты мне про свое шило и заикаться не смел, а то я тебе им брюхо пропорю… Станет Сережа об эту твою мерзость мараться, когда мы вот сейчас порешили с князем «Гамлета» ставить…

– «Гамлета»! С князем!.. – Вальковский даже в лице изменился и судорожно начал ерошить свои сбитые волосы. – Какая ж мне там роль будет?.. Горацио разве сыграть мне? – неуверенно, сквозь зубы проговорил он, исподлобья поглядывая с постели на Ашанина.

– Ну, с твоим ли мурлом, – крикнул на него тот опять, – лезть на молодые роли, да еще на резонеров! Или не помнишь, как ты провалился в Герцоге в Скупом рыцаре?

Сконфуженный «фанатик» опустил голову и принялся натягивать сапоги на ноги.

– Полоний, вот тебе роль! Да и то еще надобно тебя пощупать.

– Нечего меня щупать! – огрызся на этот раз Вальковский, – на репетициях я себя не покажу… Я актер нервный, играю как скажется…

– И лжешь, лжешь, от начала до конца лжешь, – доказывал ему Ашанин, – во-первых, у тебя не нервы, а канаты, которые топором не перерубишь; во-вторых, только то у тебя и выходит, что ты у себя в комнате перед зеркалом проделал сто раз, пока добился своего эффекта… А как ты только до цыганского пота над ролью не проработал, – так и гони тебя вон со сцены!..

– И это тебе в похвалу сказывается, Вальковский, – утешал его Гундуров, – роль, что клад, дается в руки лишь тому, кто дороется до нее!..

– Ну вот! – качнул головою «фанатик», направляясь к умывальнику, – а Мочалов^2?

У Гундурова заморгали глаза, что всегда служило в нем признаком охватывавшего его волнения; он опустился в кресло:

– Мочалов, – повторил он, – это я постоянно слышу: Мочалов! А я вот тебе что скажу, Вальковский, – и да простит это мне его всем нам дорогая память! – Но эта мочаловская манера игры «как скажется», как Бог на душу положит, возведенная в теорию, погубит русскую сцену! Ведь это опять все та же наша варварская авоська в применении к искусству – пойми ты это!..

– Погоди, погоди-ка, Сережа! – прервал его Ашанин. – А помнишь, – мы с тобой вместе были тогда, на первом это курсе было, – как однажды в «Гамлете», после сцены в театре, он, подняв голову с колен Орловой^3 – Офелии, пополз… помнишь? – да, пополз на четвереньках через всю сцену к рампе и этим своим чудным, на всю залу слышным шепотом проговорил:

«Оленя ранили стрелой» – и засмеялся… Господи!.. Помню, ты даже привскочил!.. У меня зубы застучали, и я три ночи после этого не мог заснуть: все слышался мне этот шепот и смех.

– Да, но зато, признайтесь, – Гундуров даже вздохнул, – сколько приходилось нам целыми представлениями переносить у него нестерпимой вялости, фальши, непонимания роли?.. Минуты у него были божественные! – но одни минуты! Полного образа, типа, цельного характера он тебе никогда не давал…

– Что-о? – так и заревел Вальковский, отрываясь мокрым лицом от умывальника, в котором плескался он, и кидаясь на середку комнаты с этим мокрым лицом и неотертыми руками, – в Миллере, в «Коварстве и любви»4 он тебе не давал образа?..

– В Миллере… – начал было Гундуров.

– Что же ты, в Петербурге Каратыгиным объелся^5, видно! Каратыгин теперь, по-твоему, великий актер? – чуть-чуть не с пеной у рта подступал к нему тот.

– Позволь тебе сказать…

– Фельдфебель, трескотня, рутина!.. Барабанщик французский – вот он что, твой Каратыгин! – ревел Вальковский, ничего не слушая…

– Эко чучело! Эка безобразина! – надрывался смехом Ашанин, глядя на него.

– А в «Заколдованном доме»6 видел ты его? – спросил Гундуров.

– В «Заколдованном доме»? – повторил фанатик, мгновенно стихая, – видел!..

– Ну, и что же?

– Хорош был, – глухим баском проговорил он и, опустив голову, опять отошел к своему умывальнику, – король был действительно настоящий… страшен… правдою страшен! – отрывисто пропускал уже Вальковский, отфыркиваясь и плеща в тазу.

– То-то и есть, – заговорил опять Гундуров, – что он образованный и думающий актер, и что ты это чувствуешь, как только он выйдет пред тобою в подходящей роли. Он знает кого, когда, что он играет!.. А что ему «Иголкиных» да «Денщиков»[3]7 приходится вечно изображать, так в этом, брат, не он виноват, а петербургские гниль и лакейство…

– Так что же, по-твоему, – прервал его «фанатик», останавливаясь в раздумьи перед ним с полотенцем в руках, – вдохновенье актеру надо, значит, побоку?..

– Это еще что за вздор! – горячо воскликнул Гундуров. – Разве мешали когда-нибудь вдохновенью труд, подготовка, строгое отношение к своему дарованию? Вспомни Пушкина – чего тебе лучше пример?.. Случайное вдохновенье есть и в дикой калмыцкой песне, и у безобразного Тредьяковского вылились невзначай пять вдохновенных стихов[4]8… Но разве об этом речь? Мы говорим об искусстве, о святыне, к которой нельзя подходить с неумытыми руками!..

– Молодчина, Сережа! – воскликнул увлеченный последними словами Вальковский. – Дай, влеплю тебе безешку за это^9!.. – И он полез обнимать приятеля, еще весь мокрый…

– А для меня из смысла басни сей, – комически начал вздыхать Ашанин, – выходит то, что вы теперь потребуете от меня вызубрить вдолбяшку роль Лаерта.

– И вызубришь! – засмеялся Гундуров.

– Как же! Держи карман! – хихикнул Вальковский, – выйдет, и, по обыкновению, ни в зуб толкнуть!.. Он у нас, известно, как толстые кучера у купечества, на «фэгуре» выезжает!..

Ашанин весело головою тряхнул, как бы не заметив недоброго взгляда, сопровождавшего эту выходку его приятеля:

– Каждому свое, Ваня – я фигурою, а ты волчьим ртом…

– И лисьим хвостом! – договорил сам Вальковский, принимаясь громко хохотать, – а ведь точно, братцы, княгиню-то я совсем объехал!..

– Как так! – изумился Гундуров.

– Да так, что что я ни захочу, то она и делает… Шесть перемен новых у нас в театре уже готово: две комнаты, зало с колоннами, улица, сад, лес. Старые декорации, какие от времен старого князя остались, те все подновил. И какие декорации, братцы! Старик-то, видно, человек со вкусом был и страсть к искусству имел, труппа своя постоянная была. Сам Император Александр, рассказывают тут старые дворовые, приезжал к нему сюда гостить и на спектакле был. Барин был важный… Ну, а эта, – Вальковский подмигнул и оскалил свой волчий клык, – как есть жид-баба, кулак; только очень уже чванна при этом, так этим ее как рыбицу на уде и водишь. Как начали мы здесь театр устраивать, потребовала она от декоратора сметы. Я ему и говорю: «ты, брат, ее не жалей, валяй так, чтоб на славу театрик вышел». Он и вкатал ей смету в полторы тысячи. Она так и взвизгнула: «ах, говорит, ком се шер^10, и неужто все это нужно?» И на меня так и уставилась. Я ничего, молчу. Начинает она улыбаться: «и дешевле нельзя, спрашивает, мон шер^1 Иван Ильич?» – Отчего, говорю, можно; вот я в Замоскворечьи купца Телятникова театрик устраивал, всего расходу на полтораста целкашей вышло. Так, поверите, ее аж всю повело: «потрудитесь, говорит Александрову, представить это в мою контору, – сколько вам нужно будет денег, там получите…» С тех пор, – расхохотался «фанатик», – что ни скажу, то свято!.. Да что мы здесь делаем, – вскинулся он вдруг, – ходим в театр! Сами увидите, что за прелесть!..

– Мне ехать домой пора, – сказал Гундуров, – лошади ждут…

– Лошадей ваших князь велел отправить, – доложил слуга, входивший в ту минуту в комнату с чаем.

– Как отправить?

– Сказывать изволили, что, когда пожелаете, всегда наши лошади могут вас отвезти.

– Молодец князь! – воскликнул Вальковский. – Любезный, неси нам чай на сцену, да булок побольше, я есть хочу… Ну, Сережа, чего ты осовел? Напьемся чаю, театрик осмотришь, а там уедешь себе с Богом…

– Ладно, – сказал за Гундурова Ашанин, – только дай нам себя несколько в порядок привести!

Друзья умылись, переменили белье, причесались и отправились вслед за Вальковским в «театрик».

IV

1-Люблю тебя, люблю мечты моей созданье.

С очами, полными лазурного огня,

С улыбкой розовой, как молодого дня

За рощей первое сиянье-1.

Лермонтов.

Помещение театра занимало почти весь правый двухэтажный флигель дома. Гундуров так и ахнул, войдя в него. Он никак не воображал его себе таким объемистым, удобным, красивым. Широкая и глубокая сцена, зала в два света амфитеатром, отставленные временно к стенам кресла, обитые старинным, еще мало выцветшим малиновым тисненым бархатом, пляшущие нимфы и толстопузые амуры, расписанные по высокому своду плафона, сверкавшие под утренними лучами стеклышки спускавшейся с него большой хрустальной люстры, проницающий запах свежего дерева и краски, – все это подымало в душе молодого любителя целый строй блаженных ощущений, всю забирающую прелесть которых поймет лишь тот, кто сам испытывал их, кто сам пьянел и замирал от восторгов и тревоги под влиянием того, что французы называют l’enivrante et âcre senteur de la rampe^2…

И Гундуров с безотчетною, счастливою улыбкою осторожно пробирался теперь, вслед за Вальковским, промеж брусков, горшков с краскою, гвоздей и всякого хлама, мимо растянутого на полу залы полотна, на котором сохла только что вчера написанная декорация. «Фанатик» трещал, как канарейка, и от преизбытка всего того, что хотелось ему сообщить друзьям, путался и заикался, беспрестанно перебегая от одного предмета к другому. Он говорил об оркестре, набранном им из музыкантов Малого театра, с которыми, как и со всем московским театральным миром, состоял на ты, и тут же поминал крепким словом дворецкого княгини, с которым уже успел два раза выругаться; передавал о какой-то старой кладовой, открытой им, где он нашел «самую подходящую»-де к «Гамлету» мебель, и о почему-то вздорожавших кобальте и охре; сообщал, что первый театрик имеет быть 3-го июня, в день рождения княжны, которой минет 19 лет, и что к этому дню наедет в Сицкое чуть не пол-Москвы, и даже из Петербурга какие-то генералы обещались быть…

Но вся эта болтовня шла мимо ушей Гундурова. Он только видел пред собою сцену, на которой он появится вот из-за этой второй налево кулисы, изображающей теперь дерево с теми под ними невиданными желтыми цветами, какие только пишутся на декорациях, а которая тогда будет изображать колонну или пилястр большой залы в Эльсиноре, – появится с выражением «бесконечной печали на челе», с едва держащейся на плечах мантией и спущенным на одной ноге чулком, как выходил Кин, и, скрестив на груди руки, безмолвно, не подымая глаз, перейдет направо, подальше от Клавдио…3

– «Отбрось ночную тень, мой добрый Гамлет», – начнет Гертруда, —

Зачем искать с опущенной ресницей

Во прахе благородного отца?

Ты знаешь; все, что живо, то умрет…

– Да, ответит он, – и как он это скажет!.. —

Да, все умрет! – «А если так,

То что ж тебе тут кажется так странно?»

А он… И Гундуров, вбежав на сцену, уже стоял с этими скрещенными на груди руками, на этом своем месте направо, и пробовал резонанс залы:

Нет, мне не кажется, а точно есть,

И для меня все кажется ничтожно…

Нет, матушка, ни траурный мой плащ,

Ни грустный вид унылого лица,

Ни слез текущий из очей поток, —

Ничто, ничто из этих знаков скорби

Не скажет истины…

– читал он, постепенно повышая голос, давая сам себе реплику и бессознательно увлекаясь сам…

– Верно, хорошо! – одобрительно покачивал головою глядевший на него снизу Ашанин.

– Э, брат, – крикнул в свою очередь Вальковский, – да ты своего что ли Гамлета читаешь?

– Как так?

– Я выход-то Мочалова хорошо помню, – совсем не те слова были…

– Ну да, – объяснил Гундуров, – в театре у нас играют по переделке Полевого, а я читал по кронеберговскому переводу^4.

– Для чего же это? – недовольным голосом спросил Вальковский.

– А потому что он и ближе, и изящнее…

– А к тому все привыкли, знают, вся Россия… торговцы в городе его знают, так нечего нам мудровать с тобою. Тут не в верности дело, а чтобы каждый сердцем понял… – запнулся Вальковский, не умея, как всегда, договорить свою мысль.

– Да к тому же и варламовская музыка, всем известная, – поддерживал его Ашанин.

И он запел фальцетом на всю залу:

5-Моего ль вы знали друга?

Он был бравый молодец…

– В белых перьях статный воин,

Первый Дании боец-5,

– неожиданно ответил ему вблизи чей-то свежий, звучный женский голос, – и из-за стремительно отворившихся на обе половинки ближайших к сцене дверей вылетела, остановилась на бегу, зарделась и вдруг залилась раскатистым, не совсем естественным смехом быстроглазая, свежая и пышная брюнетка, девушка лет девятнадцати…

– Pardon^6, – заговорила она сквозь смех приятным грудным голосом, – слышу, поют знакомое… Я думала… – Она не договорила, приподняла длинные ресницы и метнула вызывающими глазами в недоумевающие глаза Ашанина. – Ах, здравствуйте, Иван Ильич! – И она кинулась с протянутою рукою к Вальковскому. – Это, верно, monsieur^7 Ашанин? – спросила она его шепотом, слышным на всю залу.

– Сам! – нахмурившись, пробурчал ей в ответ «фанатик».

– Я так и знала! – проговорила она, повела еще раз на красавца своим возбудительным взглядом и – побежала назад в ту дверь, откуда появилась. – Лина, Лина, – слышался ее звонкий смех в коридоре, в который вела эта дверь, – что же вы меня оставили одну, на съедение?..

– Что за прелесть! Кто такая? – с загоревшимися зрачками обратился Ашанин к Вальковскому.

– Стрекоза! – отрезал тот, отворачиваясь.

Гундуров глядел на все это со сцены и ничего не понимал…

Но вот опять из тех же дверей вынеслась быстроглазая особа – и за нею ступила в залу…

Ашанин был прав, говоря о ней Гундурову: более соответствовавшей Офелии наружности трудно было себе представить. Высокая и стройная, с золотистым отливом густых кос, лежавших венцом, по моде того времени, кругом ее маленькой, словно выточенной головы, – в ней было что-то невыразимо-девственное и свежее, что-то полевое, как васильки, цвета которых были ее длинные, тихие, никогда не улыбавшиеся глаза, – как спелый колос, к которому можно было приравнить ее тонкий, красиво и мягко, как бы от слабости, гнувшийся стан… Словно вся благоухала этою девственною, полевою свежестью княжна Лина – Елена Михайловна – Шастунова.

Она остановилась, с любопытством обводя вокруг себя взглядом, и тихо, одною головой, с каким-то застенчивым достоинством, поклонилась нашим друзьям.

Сам суровый «фанатик» размяк от этого появления.

– Пожалуйте, сиятельная, пожалуйте, гостья будете, – приветствовал он ее, – только осторожнее подбирайте ноженьки, чтобы башмачков и платьица о красочку не замарать…

– Да какая же вы ранняя пташка, княжна? – молвил, подходя к ней, Ашанин.

– Это я, я, monsieur Ашанин, – не дав той отворить рта, защебетала черноглазая ее спутница, относясь к молодому человеку, будто всю жизнь была с ним знакома, – я подняла сегодня Лину спозаранку… Князь вчера дразнил нас непробудными сонями, – так вот мы ему и доказали!.. Ах, вот и Надежда Федоровна! Несносная! – кинула она вполголоса не то княжне, не то Ашанину – и темные, красиво очерченные брови сдвинулись над еще весело сверкавшими глазами барышни.

Надежда Федоровна Травкина – та, которую Ашанин так непочтительно называл «особою девического звания», – была девушка далеко не молодая, с довольно правильными, но не привлекательными, под натянутою на них, словно полинялою, кожею, чертами лица, мягким выражением больших, несколько подслеповатых глаз и весьма заметною, не то презрительною, не то горькою усмешкою, постоянно игравшею в уголку ее рта. Держала она себя чрезвычайно чинно и опрятно. Сухие очертания ее тела скрывались под хорошо скроенным, ловко сидевшим на ней темным платьем. Вся она, в этом скромном платье, гладких воротничках и нарукавничках ослепительной белизны, напоминала собою почтенный, малоизвестный в России, тип француженки-протестантки.

Она холодно обменялась поклоном с бойкой девицей и подошла к княжне.

– Я сейчас от вас, Лина; мне сказали… Владимир Петрович! – с мгновенно сдержанным взрывом радости, не договорив, протянула она Ашанину свою руку.

– А вы не знали, что monsieur Ашанин здесь?

И лукаво воззрилась на нее быстроглазая барышня.

– Не знала, Ольга Елпидифоровна, – и тем более рада… А вы знали, видно? – спокойно и несколько ядовито промолвила та, между тем как веки ее нервно помаргивали.

– И тем более будете рады, Надежда Федоровна, – поспешил заговорить Ашанин, – что счастливая моя звезда позволила мне привезти сюда того, о ком я так часто вам говорил… Гундуров, представляйся дамам! – Он обернулся к сцене, на которой по-прежнему стоял его приятель, не зная, что с собой делать.

– Так позвольте мне по крайней мере с подмостков сойти, – отвечал он, кланяясь и слегка конфузясь, – а то я здесь точно зверь какой-то, выведенный напоказ!..

Ольга Елпидифоровна так и покатилась. Улыбнулась и княжна, улыбнулась широкою, молодою улыбкою, от которой словно все осветилось вокруг нее, – показалось Гундурову.

Вальковский замахал руками:

– Нет уж, нет, пожалуйста! Лучше все вы на сцену переходите, – благо и чай там подан… А то вот вы мне, – накинулся он на продолжавшую хохотать барышню, – целую крышу с декорации смахнули юбками-то вашими!..

– Ах, какой вы дерзкий, как я посмотрю! – отпарировала Ольга Елпидифоровна, быстро откидывая голову за спину, в тревоге за следы этой крыши на ее юбках…

За кулисами оказались три стула, складная лестница, какой-то табурет и стол с чаем и огромным количеством булок, принесенных для Вальковского. Общество кое-как расселось на сцене.

– Прежде всего, позвольте известить вас, княжна, – полушутливым, полуторжественным тоном начал Ашанин, – что здесь, на этой сцене, мы собираемся священнодействовать…

– Что такое? – усмехнулась она.

– Мы «Гамлета» ставим, княжна! – объяснил он.

– «Гамлет», сочинение Вильяма Шекспира! – проговорила скороговоркой Ольга Елпидифоровна. – Мне есть там роль?

– Совершенно справедливо изволили сказать: «Гамлет», сочинение Вильяма Шекспира! – повторил, низко ей кланяясь, Ашанин. – И роли для вас, увы, там не имеется.

– А почему так? – Барышня вспыхнула опять и от отказа, и от нежного взгляда, который по этому поводу счел нужным препроводить ей красавец.

– Потому-с, что там только две роли: Офелии, каковая непременно должна быть блондинка, – вы же очаровательная брюнетка, – и Гертруды, матери Гамлета, которую мы попросим взять на себя милейшую Надежду Федоровну.

– Меня! – испуганно вскрикнула та. – Помилуйте, я в жизнь свою ни разу не играла!

– Это ничего не значит!

– Разумеется, ничего! – поспешно подтвердила, слегка заалев и пожимая ей руку, княжна. Она видимо вся оживилась от удовольствия этой предстоявшей ей роли.

– Не радуйтесь заранее, Лина, – закачала головою Надежда Федоровна, – эти господа решили, но еще неведомо, согласится ли начальство…

– Отчего!? – живо возразила княжна. – Я прочла всего Шекспира, и сам дядя мне книгу подарил.

– Ваш Шекспир с пропусками – детское издание! – с легкой гримаской заметила немолодая девица.

– Что же, можно и с пропусками играть, лишь бы княжна могла участвовать! – не дал ей договорить Гундуров, сам не понимая, как он мог сделать такую уступку, и чувствуя, как кровь выступала у него на щеках под благодарным взглядом, который повела на него за это княжна.

– Позвольте вас всех успокоить, – вмешался Ашанин, – начальство, в лице по крайней мере князь-Лариона Васильевича, на пьесу согласно: играть ее с пропусками или без них – вопрос второстепенный. Нам же теперь следует порешить распределение главных ролей. Итак: Офелия — княжна; Гертруда — Надежда Федоровна…

– Что вы, что вы! Да я ни за что не буду!..

– Вы не бу-де-те? – протянул Ашанин.

– Нет, я вам сказала, – слабо улыбаясь и избегая его глаз, ответила старая дева.

– Слушаю-с!

Он отвернулся от нее:

– Так не угодно ли вам принять эту роль? – обратился он к бойкой барышне.

– Что это, я – старуху? Это было бы оригинально!.. А впрочем, – и она лукаво закусила губу, – сына моего будет играть кто – вы?

– К злополучию моему – нет: Гамлета играет Гундуров.

Но верное чутье подсказывало, как видно, востроглазой девице, что с этой стороны взять было нечего. Она мельком глянула на белокурого молодого человека и слегка нахмурилась:

– Ведь мне главное, чтоб было пение, – а это драма; там не поют?..

– Поет одна Офелия, – сказал Ашанин. – Ах, да, княжна, ведь у вас, не правда ли, голос есть?

– И премиленький! – отвечала за нее Ольга Елпидифоровна. – Не такой большой, как у меня, но…

– Где же кому против вас! – неожиданно фыркнул Вальковский, все время молча, с прижатыми между колен ладонями, поглядывавший на нее.

Все рассмеялись невольно; барышня рассердилась было, но вдруг расхохоталась сама:

– Знаете что, на вас и сердиться нельзя! Вы все равно, что тот красный попугай у княгини, который, как только кто мимо пройдет, и начинает самым глупым образом кричать: а-ра, а-ра!.. Что он кричит, что вы грубите – совершенно все одно!..

– Браво, браво! – зааплодировал ей Ашанин. – Так ему и нужно, пугалу огородному!..

Вальковский сконфуженно только покосился на них.

V

Большая входная в залу дверь, прямо против сцены, отворилась. На пороге ее показался князь Ларион. Он успел кончить свою прогулку и переодеться, и в сменившем его длинный сюртук светлом, по-летнему утреннем туалете казался теперь еще моложе, чем в первую минуту его встречи с нашими друзьями.

– Кня-азь! – вскрикнула, завидев его, Ольга Елпидифоровна. – К нам, к нам, милости просим!..

– Да к вам как в Царство Небесное пройти мудрено! – смеялся он, приостановившись перед растянутыми на полу декорациями.

– А я вашим ангелом-хранителем буду, проведу, – крикнула она ему, сбежала опрометью со сцены в залу, к великому ужасу Вальковского, и, подобрав на сей раз осторожно свои юбки, стала пробираться на кончиках несколько грубоватых формою, но тщательно обутых ног по еще не загрунтованным краям полотна.

Она добралась до князя, просунула свою руку под его руку, слегка прижалась к нему и, глядя на него снизу вверх со своею вызывающею улыбкою, проговорила полушепотом:

– Милый, милый князь, как бы я хотела быть в самом деле вашим ангелом-хранителем?.. Но вы сами ангел! Вы такой добрый, умный, – ну, милый, совсем милый!..

– Вы находите? – рассеянно ответил он, глядя не на нее, а на сцену, и прищурив для этого свои несколько близорукие глаза.

– Эге, вот она куда бьет! – сказал себе Ашанин, от зоркого взгляда которого ничто не ускользало, – и подошел к Надежде Федоровне, сидевшей у кулисы несколько поодаль от стола, за которым княжна и Гундуров пили чай, а «фанатик» пожирал булки одну за другою.

– Так вы так-таки решительно отказываетесь от роли? – сказал он.

Она приподняла на него свои большие, печальные глаза:

– Я вам сказала, я не играла никогда… И не хочу, наконец!.. – с внезапной решимостью промолвила она.

– Даже если бы я вас очень, очень об этом просил? – вкрадчиво и мягко проговорил наш Дон-Жуан, глядя на нее не отрываясь.

Некрасивое лицо бедной девы слабо зарумянилось под этим неуступчивым взглядом…

– Боже мой, – отвечала она не сразу и, как бы перемогая пронимавшую ее дрожь, – какой вы удивительный человек!.. К чему вам я!.. Заставьте… – вы все можете! – вырвалось у нее, – заставьте играть эту бесстыдную девчонку, от которой вы без ума! – И она презрительным движением указала на востроглазую барышню, медленно подвигавшуюся к сцене об руку с князем Ларионом.

– Я без ума! – невиннейшим тоном воскликнул Ашанин. – Помилуйте, я в первый раз от роду вижу ее сегодня и даже, кто она, не знаю…

– Она дочь здешнего исправника Акулина, – нехотя объяснила Надежда Федоровна.

– И, как кажется, по части князь-Ларион Васильевича… – не договорил Ашанин.

– Как видите! Я и не воображала никогда, – воскликнула перезрелая девица, – чтобы можно было быть такою дерзкою кокеткой в ее годы!..

– Что же, это не дурно, Надежда Федоровна!

– Да, – с горечью возразила она, – я знаю, вам такие нужны, только такие и нравятся!

– И такие нужны, и такие, это точно! – поддакнул он, поддразнивая ее.

– Знаете, – заговорила она после минутного молчания, страстно и в то же время злобно взглянув на него, – я не понимаю, как может женщина решиться полюбить вас!

– Так никто же из них и не решается, Надежда Федоровна! – смиренно вздохнул на это Ашанин. – Вы сами знаете, ну кто меня любит?..

– Подите вы от меня! – проговорила она, отворачиваясь, и невольно усмехнулась.

– А все же вы Гертруду играть будете! – заключил он, торжествуя…

Она не отвечала…

Тем временем княжна Лина и Гундуров вели следующий разговор:

– Когда мне Ольга сказала, что monsieur Ашанин приехал с каким-то еще молодым человеком, я тотчас же догадалась, что это непременно вы, – говорила она.

Он изумился:

– Почему же так, и как могли вы знать обо мне, княжна?

– Я знаю через m-r Ашанина, который беепрестанно говорил нам о вас зимою, – Лина усмехнулась, – что вы его друг, а ваша тетушка сказала нам, что вы должны на днях приехать из Петербурга.

– Вы знаете мою тетушку? – еще более удивлен был Гундуров.

– Да. Мы были у нее с maman. Дядя давно с нею знаком и очень любит ее, а теперь повез и нас. Она и папа покойного хорошо знала. Я очень рада, что с нею познакомилась, – промолвила княжна с каким-то особым оттенком серьезности.

– И я понимаю вас, – с увлечением сказал Гундуров, – тетушка моя чудесная женщина!..

Она отвела голову от чашки, низко наклонясь к которой, прихлебывала чай своими свежими губами:

– Вы это очень хорошо сказали! – с ласковой улыбкой проговорила она.

У нее были какие-то лебединые, медленные – как медленна была и ее речь – повороты шеи, которые приводили в восторг Гундурова. «Какая это дивная вещь, женская грация!» – думал он.

– Я сказал, что чувствую, – произнес он громко, – я не помню ни отца, ни матери; тетушка с пелен возрастила меня, спасла мое наследство от гибели… Я ей всем обязан!..

Княжна сочувственно покачивала своею осененною золотистыми косами головою:

– Она именно на меня такое впечатление произвела, ваша тетушка, что она думает и поступает хорошо…

– Как это ужасно, – начала она, помолчав опять, – что вас за границу не пустили!..

– Да! – и глаза у Гундурова мгновенно заискрились. – Это удар для всего моего будущего! И за что, за что? – воскликнул он в неудержимом порыве. – Оторвали человека от всего, что было для него жизнью, связали по рукам и по ногам…

Он не договорил. Княжна внимательно поглядела на него…

– Я, – тихо промолвила она, – все жила за границей до сих пор, сужу по тамошним понятиям, – там даже никому в голову не придет, чтоб можно было так поступить с невиноватым человеком… Знаете, я очень люблю мое отечество и так рада, что мы наконец в России! Но это ужасно, когда…

Она вдруг задумалась. Гундуров, в свою очередь, поднял на нее глаза с каким-то благоговением.

– Вы будете играть Гамлета? – спросила она через миг.

Он помолчал, еще раз глянул на ее опущенные веки:

– Буду, княжна! – произнес он, будто только теперь окончательно решившись. – И я как-то надеюсь, что я вам от этого не покажусь смешным… А посмеетесь – грех вам будет! – примолвил он, налаживаясь на шутливый тон и слегка краснея. – Признаюсь вам, я бы не решился в другую минуту, – но мне надо уйти от тоски… от того, что чуть с ума не свело меня там… в Петербурге… Вот тем оно и дорого, тем велико искусство, княжна, – горячо звучал голос молодого человека, – что в него, как в святую святых, можно уйти и позабыть там все, что гложет, мутит, снедает здесь наше я…

Он остановился вдруг с невольным сомнением: не покажется ли ей это слишком горячим, юношеским, – ему вдруг ужасно страшно стало, что она не поймет, не поймет того, что именно заставляет его решиться выступить на сцену в незнакомом доме, приняться за то, что обыкновенно почитается делом одних «праздношатающихся пустых светских людей»…

Но в сосредоточенном внимании, с которым слушала она его, ему как-то разом сказалось, что никто в эту минуту не был в состоянии так понять его, как эта светская девушка, с ее спокойным обликом и неулыбающимся взглядом.

– Постарайтесь сыграть хорошо, – сказала она просто, – мне так хочется видеть его на сцене. Я читала «Гамлета»… Настоящего! – подчеркнула Лина. – У меня был в Ганновере учитель английского языка, старик; он меня очень любил и подарил мне всего Шекспира: «дурное к вам не пристанет», – говорил он. И, в самом деле, я всегда так думала, что дурное только к дурным пристает… Вы, однако, не говорите об этом всем… многие не понимают… Да вы и не скажете, – я знаю! – своим особым серьезным тоном заключила, не договорив, княжна, – и пошла навстречу подымавшегося на сцену дяди.

Он взял ее руку:

– Bonjour Hélène^1 (он никогда не называл ее уменьшительным именем), так рано, и здесь?.. Я никак не ожидал… Ты здорова? – И он заботливо, почти тревожно глянул ей в лицо…

– Совершенно здорова! – не дала ей ответить Ольга Елпидифоровна, – это мы еще вчера с Линой сговорились встать в шесть часов, – pour vous faire plaisir, mon prince^2! – низко, по-театральному, присела она перед ним.

– В самом деле, Hélène? – Он блеснувшим на миг взором обратился снова к племяннице, – ты… вы для меня это сделали?..

– Еще бы! – крикнула барышня.

– Для вас, дядя, именно для вас! – И княжна закивала ему улыбаясь.

Он стал как-то чрезвычайно весел и шутлив:

– Сергей Михайлович, очень рад видеть вас опять!.. Вы познакомились с Еленой Михайловной?.. А этой птичке певчей были вы представлены? – указал он на востроглазую девицу, не перестававшую вертеться около него. – Рекомендую – русские романсы поет восхитительно!..

Черноглазая барышня сжала свои крупные губы:

– Monsieur Гундуров не обратил на меня никакого внимания.

– Он слишком молод, – улыбнулся князь Ларион, – чтобы уметь оценить все ваши совершенства: только такие старцы, как я…

– Вы старик, вы! – перебила его барышня, воззрясь на него нежно упрекающим взглядом. – Вы просто кокетничаете своим старчеством!

Князь нахмурился и повел на нее холодными глазами, – отчего она, впрочем, нисколько не смутилась:

– Да, да, кокетничаете! – повторяла она.

– Что же, Сергей Михайлович, – отходя от нее, спросил князь Ларион, – вы порешили насчет «Гамлета»?

– Ах, да, дядя, пожалуйста, – молвила княжна Лина, – мне этого так хочется…

Он глянул ей опять прямо в лицо, как-то задумчиво усмехаясь и не отводя от нее взгляда:

– Could beauty, my lord, have better commerce than with honesty?[5] – медленно проговорил он и обернулся к Гундурову.

– Удивительно говорила это и вела всю эту великолепную сцену с принцем одна очень молоденькая тогда девочка, дочь, кажется, знаменитой mistriss Siddons, сестры Кембля^3, которую я видел в 1821 г. в Лондоне. До сих пор эти слова, выражение ее остались у меня в памяти…

– Так можно будет, дядя? – спросила его опять княжна.

– Можно, Hélène, можно, – он пожал ей руку, – и я даже готов не пропускать ни одной из ваших репетиций, – если только присутствие мое не будет в тягость вашему молодому обществу, – любезно примолвил князь, обращаясь к нашим друзьям…

– Звонят! – послышался внезапно голос Вальковского, который тем временем заснул «под тенью кулис»4 во всем безмятежии непорочной души.

– К завтраку, – это, кажется, по вашей части, Иван Ильич? – досказал весело князь Ларион.

– Боже мой, – воскликнул Гундуров, – а я еще не уехал!..

Все рассмеялись.

– И прекрасно сделали, – княгиня Аглая Константиновна вам бы этого никогда не простила!.. Mesdames^5, господа, пожалуйте! – приглашал князь. – Сергей Михайлович – вашу руку княжне!..

Бойкая барышня шагнула к нему:

– Ваше сиятельство не откажете мне в чести быть моим кавалером? – прощебетала она «птичкой певчею»…

Князь Ларион поглядел на нее с полуулыбкой:

– Позвольте вам предложить более подходящего для вас спутника, – подчеркнул он, указывая на Ашанина… – Пойдемте, Иван Ильич!..

Надежда Федоровна прошла одна, за всеми, с поникшим челом и своею вечно горькою усмешкой и отправилась к себе, в третий этаж.

VI

Хозяйка дома – расплывшаяся сорокалетняя барыня с крупным, еще свежим лицом и сладкими, томно вращавшимися глазами, которым как-то странно противоречил весьма заметный пушок, темневший над ее твердо очерченными полными губами, – уже кушала чай, когда молодое общество с князем вошло в столовую. Она была не одна. У длинного стола, сверкавшего лоснящимся блеском свежей узорчатой скатерти и уставленными на ней всякими серебряными мисками, кастрюлями и приборами, занимали места несколько человек гостей, прибывших в Сицкое за несколько дней ранее наших приятелей. Одесную княгини, с понуренным видом обмакивая длинно нарезанные ломтики хлеба в яйцо, сидел некто Зяблин, разочарованный и разоренный московский лев, господин с большим грузинским носом и отличными, цвета воронова крыла, бакенбардами, – «неудавшийся Калабрский бригант»1, – говорил про него князь Ларион. По другую ее руку попрыгивал на своем стуле, что-то рассказывая ей и громко хохоча своему собственному рассказу, «шут Шигарев», как относился о нем Ашанин, – один из тех счастливцев, которых щедрая природа одарила способностью воспроизводить с изумительным сходством жужжанье мухи под ловящими ее пальцами, визг отворяемой табакерки на деревянных шалнерах, блеяние овцы и мяуканье кота, доставать языком кончик собственного носа и тому подобными салонными талантами; комик на сцене он был превосходный, а наружностью своей напоминал болотную птицу вообще и пигалицу в особенности… На противоположном конце стола, рядом с т-те Crébillon, экс-гувернанткою самой Аглаи Константиновны, живою старушкою с густыми седыми буклями под тюлевым чепцом, белелась золотушная и чухонская физиономия Ивана Карлыча Мауса, молодого малого, выпущенного недавно из училища правоведения, в котором отец его был доктором. Юный Иван Карлыч сознавал, по-видимому, вполне это двойное преимущество: быть немцем – раз, и выпущенником заведения, имеющего поставлять на Россию государственных мужей, – два: а потому, хотя пока и занимал лишь скромную должность губернского стряпчего, держал себя так внушительно важно и рассеянно дельно, как будто и в самом деле был уже министром юстиции… Однако меж незанятых еще стульев ежился, словно боясь притронуться к своему прибору, длинный, невзрачный уездный землемер, вытребованный владелицею Сицкого для какого-то размежевания. Наслаждаясь его робким видом, нагло ухмылялся стоявший прямо против него monsieur Vittorio, не то итальянец, не то бельгиец, рослый и видный из себя, лет сорока франт, бывший курьер покойного князя, теперь factotum и мажордом^2 княгини.

– Откуда вы? – с некоторым удивлением спросила она, увидав дочь об руку с незнакомым ей молодым человеком.

– Сергей Михайлович Гундуров, племянник Софьи Ивановны Переверзиной, – громко и несколько торжественно, указывая на него рукою, представил его князь.

Востроглазая барышня не дала княгине ответить: она с разлету бухнулась на колени перед ее креслом, схватила ее руку:

– Милочка моя, княгинюшка, прелесть моя, хорошо ли вы провели ночь? – проговорила она вкрадчивым, шутливо ребяческим голосом.

– 3-Mersi, petite, mersi, – отвечала та жалобным тоном, – я давно разучилась спать, се qui s’appele dormir, vous savez… но мне лучше сегодня, mersi-3!.. – Настоящая кошечка! – поощрительно улыбнулась Аглая Константиновна и ласково провела рукой по ее щеке. – Levez vous donc, petite^3!

– Enchantée de vous voir chez moi, monsieur^4, – нашла она наконец время обратиться ко все еще стоявшему перед ней в выжидательной позе Гундурову.

– Извините, княгиня, – заговорил он, – что я осмеливаюсь предстать пред вами в таком неприличном виде, – он указал на свое дорожное пальто, – но я здесь совершенно сюрпризом, и на виноватого в этом я прямо вам указываю в лице князя Лариона Васильевича, которому угодно было удержать меня на пути…

– Без извинений и садитесь, – любезно перебила она его: ей понравились и благообразная наружность молодого человека и это его извинение, которое она находила bien tourné^5, и даже то, что он сказал «предстать пред вас», а не «перед вами», – оборот, который, в ее понятии, употреблен был им для выражения особой к ней почтительности.

– А у меня и извинения никакого нет! – заговорил Ашанин, также не успевший переменить свой дорожный костюм. – Кладу на плаху повинную голову! – Он низко наклонил ее к руке княгини.

– Toujours beau^6! – И она прижала сама эту руку к его губам: она питала слабость к Ашанину, как вследствие того, что «он так хорош» был, так и потому, что он неподражаемо умел сообщать ей на ухо разные скабрезные анекдотцы, до которых она, как всякая несколько пожившая женщина, была in petto большая охотница.

Общество между тем рассаживалось за стол.

– Позвольте вам предложить мое место, княжна, – молвил Зяблин беззвучным и мягким, напоминавшим о сдобном тесте, голосом, странно противоречившим его наружности «Калабрского бриганта».

– Благодарю вас, – улыбнулась ему, проходя мимо, Лина – и, окинув стол быстрым взглядом, пошла занять место рядом с одиноко сидевшим землемером, с которым тотчас же завела какой-то разговор.

Зяблин испустил глубокий вздох – налил себе рюмку портвейну.

– Садитесь подле Лины, там свободно!.. – сказала княгиня Гундурову, искавшему глазами места…

Он поспешил повиноваться… Сердце у него внезапно забилось – сам он не решился бы пойти сесть подле нее, он чувствовал…

– Видели вы меня во сне, как обещались, monsieur Maus? – спрашивала Ольга Елпидифоровна, опускаясь на стул между ним и Ашаниным и развертывая свою салфетку.

Правовед повернул голову, и под угол его зрения попало сразу нечто очень красивое, упругою волною ходившее под прозрачным кисейным лифом его соседки. Он вспыхнул как лучина и так и замер от этого зрелища.

– Давно ли вы онемели? – несколько насильственно засмеялась, опустив глаза, барышня, от которой никогда не ускальзывали впечатления, производимые ее красотами.

– Я сегодня очень крепко спал, – отшутился Маус, глядя на нее с телячьею страстностью и внушительно уходя подбородком в неизмеримо высокие воротнички своей рубашки.

– Так постарайтесь не спать так крепко в другой раз! Il est bête donc^1! – шепнула она, обернувшись к Ашанину.

– Кого вы дураком не сделаете! – отвечал он ей на это таким же шепотом.

– Ну, пожалуйста, только не вас!

– Почем вы знаете?

– Точно я в Москве не бываю, не слыхала про вас? Да мне все про вас известно!

– А что именно? – усмехнулся Ашанин.

– А то, что вы как есть – прожига! – объяснила барышня с звонким смехом. – Мне еще надобно будет вами специально заняться, – промолвила она, грозя ему пальцем.

Ашанин так и ожег ее горячим взглядом:

– А вы дадите мне слово заняться мною специально? – едва слышным, проницающе-нежным голосом подчеркнул он.

Она взглянула на него… В глазах ее на миг блеснул тот же пламень, которым пылали глаза красавца… Она быстро отвела их от него и, вся заалев:

– Не знаю, – как бы проронила она… – Только вы мне не мешайте! – вырвалось у нее вдруг, – а то он, кажется, вас ревнует…

И она еле заметно кивнула в сторону князя Лариона, безмолвно и ни на кого не глядя прихлебывавшего в эту минуту чай из большой чашки.

– А вы надеетесь?.. – не договорил Ашанин и закусил губу, чтобы не рассмеяться…

– Почему же нет!.. Он старик: тем лучше! Ведь вы не женитесь на мне! – так и озадачила она его этою откровенностью. – Не отговаривайтесь, пожалуйста, – засмеялась бойкая особа его невольному замешательству, – я ведь умна – и вы тоже, кажется… Вам и не следует! Есть такие мужчины, которым никогда не следует связывать себя…

– А женщины есть такие? – спросил он, усмехаясь в свою очередь.

– Женщина только тогда и свободна, когда замужем, – отвечала без улыбки она на это.

– Et uo est donc le jeune prince^8? – послышался в это время громкий вопрос княгини.

Monsieur Vittorio, к которому относились эти слова, кинулся было к дверям… Но в ту же минуту в столовую вошел сам le jeune prince, то есть сын княгини, мальчик лет одиннадцати, с замечательно для его лет определившимися, холодными чертами лица, очень напоминавшего лицо матери, тщательно причесанный и разодетый. Его сопровождали два его наставника: молодой, здоровый англичанин, гувернер, и еще более молодой студент, взятый княгинею из Москвы на лето «для русского языка».

– Ты всегда опаздываешь, Basile, – заметила княгиня сыну, целуя его в щеку.

– Я одевался, maman! – отозвался он с недовольным тоном, словно правый.

– Очень заботлив всегда насчет своих туалетов! – вполголоса и улыбаясь сообщила княгиня соседу своему Шигареву.

– Мальчик, известно, рано встающий, сам себя умывающий! – немедленно загаерничал тот. – Князенька, золота шапочка, шелкова кисточка, дайте свою ручку брильянтовую!

Мальчик положил нехотя руку в протянутые пальцы Шигарева; он их тотчас же стиснул и щелкнул языком, изображая звук прихлопнувшегося замка.

Князек спокойными глазами глянул ему в лицо, высвободил руку и пошел садиться в сопровождении своих надзирателей.

– Лина, – сказал он прямо против него сидевшей сестре, – ты в театре была?

– Почем ты знаешь? – улыбнулась она.

– Семен Петрович мне сказал, – он кивнул на усаживавшегося подле него студента, – он все время глядел на тебя из-за занавески, когда ты шла.

Студент покраснел до самых волос и пробормотал что-то, чего никто не расслышал…

– Да, я была в театре, – сказала княжна и опять заговорила с землемером.

– И она была! – начал снова мальчик, указывая кивком на Ольгу Елпидифоровну. – Что вы там все делаете?

– Мы там театр будем играть, душечка! – отозвалась бойкая барышня.

– Вы актерками, стало быть, будете?

– Актерками, ангел мой, актерками. Какая душка! – И она расхохоталась на весь стол.

– А я ни за что не хочу быть актером! – с презрительной гримаской проговорил Basile.

– Не актером, бретером будешь, всех шпагой насквозь, – заголосил опять Шигарев, – князек-петушок, золотой гребешок… длинь, длинь… – И, схватив два ножа, он принялся подражать сабельному лязгу.

– Я флигель-адъютантом буду! – твердо произнес князек.

Безмолвный до сих пор князь Ларион поднял глаза на племянника:

– А чтоб выбить это из твоей одиннадцатилетней головы, – протяжно проговорил он, – я бы тебя сек по два раза в неделю.

Мальчик весь переменился в лице. Слезы выступили у него на глазах и, обернувшись к студенту:

– Когда я буду большой, – прошептал он со злобою в горле, – я дядю в тюрьму посажу!..

– Nonsense[6]! – отрезал ему на это с другой его стороны сидевший mister Knocks – и потянул к себе кастрюльку с картофелем.

Княгиня Аглая Константиновна сочла нужным вступиться за сына:

– Я не понимаю, за что вы его разбранили, князь Ларион, – молвила она, перегинаясь к нему через стол, – 9-le pauvre enfante сказал только очень понятное в его годы… и похвальное, je trouve, желание… Мне кажется, bien au contraire, – qu’il faut encourager dès le jeune âge les nobles ambitions-9…

Князь Ларион поглядел на нее сверху вниз:

– У вас такие единственные есть словечки, княгиня, – проронил он, насмешливо склоняя голову, – что остается только ахнуть и смолкнуть…

Аглая Константиновна растерянно заморгала глазами – она ничего не поняла!..

– Il est unique, Larion, n’est се pas^10? – попробовала она поискать сочувствия у соседа своего Зяблина.

Зяблин взглянул на нее, опустил глаза, потом опять взглянул – уже нежно – и испустил глубокий вздох… Он тоже ничего не понял.

Княжна до сей минуты еще ни одним словом не обменялась с Гундуровым. Вдруг она обернулась к нему… Лицо ее было бледно, веки покраснели…

– Если бы папа был жив, этого бы не было! – проговорила она и снова отвернулась.

Чего этого, спрашивал себя Гундуров, хотела она сказать? Этого ли суетного направления воспитания ее брата или этих оскорбительных для ее матери слов? И того и другого, вероятно… Он уже настолько угадывал ее, что, в его понятиях, она могла, должна была страдать и от того и от другого. Но чем и как помочь ей? Что мог сделать для этого он, Гундуров?.. А между тем он уже ясно чувствовал, он готов был на все… чтобы только никогда не дрожали слезы на этих глазах.

– Qu’est-ce que vous allez donc jouer à vôtre théâtre^11? – обратилась через стол к княжне старушка m-me Crébillon, которая изо всего предшествовавшего поняла только то, что речь идет о театрах и актерах.

– Hamlet, madame^12, – получила она в ответ.

– Ah bien! la tragédie de Ducis^13! – закивала она, предовольная, седою головой.

– Ноô, hoô! De Dioucis… Hamlet de Dioucis^14! – заходил вдруг весь от смеха мирно до сих пор поедавший картофель mister Knocks.

– 15-Eh bien, qu’a t-il donc à rire comme cela, l’Anglais? – закипятилась обиженная француженка. – Je dois, pardié, bien le savoir, moi, puisque feu monsieur Crébillon, mon mari, était un descendant direct de Crébillon, le fameux auteur de Rhadamante, dont Ducis était le disciple, et que j’ai moi-même vu jouer la pièce à Paris en dix, huit cent dix, – l’omelette, comme disaient les rieurs du temps-15…

– Hamlet de Dioucis, hoô, hoô… de Dioucis!! – продолжал надрываться mister Knocks.

– 16-Il y a deux tragédies, – почел нужным объяснить своей соседке господин Маус, – и с достоинством поглядел на нее с высоты своих воротничков, – une française, et une anglaise-16.

– 17-Ah, bien! on l’aura traduite en anglais alors! – успокоилась старушка, – mais il n’est pas poli toujours, le jaune boule (т. e. John Bull)-17, – проворчала она, поглядывая искоса на все еще покатывавшегося англичанина.

– Maman, – сказала, подымаясь со своего стула, княжна, – сегодня воскресенье…

– Ах, да-а! – протянула княгиня. – Надо в церковь!.. Vittorio, les voitures^18! – помолчав с минуту, скомандовала она, словно на погребение.

– Я уже дал приказ, – отвечал с поклоном распорядительный итальянец.

Она одобрительно и грустно кивнула ему, обернулась к Зяблину и вздохнула:

– Как это неприятно, когда нет домовой церкви!.. – Зяблин приподнял свое разбойничье лицо, поглядел на нее нежно и тоже вздохнул.

– А ехать надо! – томно проговорила княгиня и поднялась с места.

Послышался шум отодвигавшихся стульев… Гости подходили с поклоном к хозяйке… Княжна и Ольга Елпидифоровна пошли надевать шляпки… Проходя мимо князя Лариона, Лина приостановилась на миг:

– Дядя, а я вас так просила! – тихо промолвила она, не подымая глаз.

Он понял – и смутился:

– Ты сердишься на меня, Hélène! – его голос дрогнул. – Ну, виноват, руби голову! – добавил он каким-то неверно-шутливым тоном.

Она прошла, не отвечая.

Гундуров тем временем прощался с княгинею.

Она с чрезвычайной любезностью благодарила его за посещение и изъявила желание увидеть его опять как можно скорее.

– Кланяйтесь, je vous prie^19, очень, очень вашей тетушке, – говорила она, – я весьма благодарна князь-Лариону за знакомство с нею. C’est une personne si comme il faut^20… Она еще не была у меня, – слегка подчеркнула Аглая Константиновна, – но я надеюсь, что вы нам ее привезете, n’est се pas^21? и что вы примете также участие в нашем театре? Ho, – перебила она себя вдруг, – мы едем в церковь, и об этом не следует говорить! Il ne faut pas mêler le profane au sacré, a dit, je crois, Boileau^22…

И, дав таким образом молодому человеку достаточное понятие о своей образованности, она величаво наклонила голову в знак того, что аудиенция его кончена.

Гундуров вышел на крыльцо с Ашаниным и Вальковским.

VII

Who ever lov’d who lov’d not at first sight^1!

Shakspeare.

– Я бы проводил, Сережа, тебя до деревни, – сказал ему первый, – да у вас, чай, с Софьей Ивановной много есть кое-чего своего перетолковать на первых-то порах, так чтоб не помешать вам?..

– Д-да, пожалуй, – отвечал Гундуров, – да и тебе-то отсюда не хочется?

Он засмеялся.

– Ну вот! – отнекивался тот.

– А удалая эта девица, брюнетка, как ее звать-то?

– Акулина – не Акулина, а Ольга, и к тому же Елпидифоровна… Да, брат, – Ашанин повел губами, – эта особа далеко пойдет!..

– Пролаз-девка, коротко сказать! – отрезал Вальковский.

– А ты хаять-то ее погоди, чучело китайское! – крикнул на него красавец. – Как ты ее грубостями своими доведешь, что она с тобой играть наотрез откажется, что ты тогда скажешь, чурбан эдакой? А мало ль у вас с нею водевилей с хорошими для обоих ролями? 2-«Барская спесь», «Хороша и дурна»…

– Ну, что в этой? – перебил Вальковский. – Стряпчего роль: «Здравствуй, кум ты мой любезный, здравствуй, кумушка моя!» Ведь и вся тут…

– А «Лев Гурыч Синичкин»2?

– Ну, да. Как раз по тебе роль!

– Лев Гурыч! – повторил, словно осененный свыше, «фанатик». – Да, братцы, это роль хорошая… совсем она у меня из головы вон! Давно следовало бы мне попробоваться в ней! Это точно, хорошая роль, братики!..

И расцветший душою Вальковский заходил по крыльцу, соображая, что он сделает из роли Синичкина…

– Ну, а теперь, Сережа, – сказал Ашанин, глянув приятелю прямо в лицо, – что ты мне про княжну скажешь?

Гундурову стало вдруг ужасно досадно на него за этот вопрос.

– Ничего не скажу! – отрезал он, отворачиваясь. Брови Ашанина тревожно сжались; он хотел что-то сказать – и не успел: сама княжна с Надеждой Федоровной и бойкой барышней выходили на крыльцо в шляпках и мантильях, готовые к отъезду.

– Вы с нами или домой? – спросила Лина, идя к Гундурову и застегивая на пути перчатку на своей длинной руке.

– Мне надо ехать, княжна! – через силу отвечал он.

– Да, вам надо… Поезжайте! – сказала она, не отрывая глаз от своей перчатки. – А когда назад? – спросила она, помолчав.

– Скоро, очень скоро! – вырвалось у Гундурова.

От нее ускользнуло или не хотела она понять, что именно сказывалось за этими вылившимися у него словами; – безмятежно по-прежнему подняла она на молодого человека свои длинные синие глаза и так же безмятежно улыбнулась.

«Les voitures», как торжественно выражалась княгиня Аглая Константиновна, то есть большая, открытая, четвероместная коляска четверкой с форейтором, и долгуша, обитая сероватым солдатским сукном с шерстяными басонами^3, в которой могло усесться человек до двадцати, линейка, запряженная парою рослых лошадей, – подъехали к крыльцу. За ними вели кровную английскую кобылу рыжей масти под верх князю. Коляска Гундурова со всем его багажом и слугою на козлах следовала позади.

– Me voilà^4! – послышался голос самой хозяйки тяжеловато – она, как говорил про нее Ашанин, была несколько «телом обильна» – спускавшейся с лестницы. Разубрана она была, точно сейчас с модной картинки соскочила…

Щегольски одетый грумом мальчик лет двенадцати бежал перед нею с перекинутым на одной руке плэдом и богато переплетенным в бархат, с золотым на нем кованым вензелем ее под княжеской короной молитвенником в другой.

Она подошла к коляске. Стоявший у дверец видный, высокий лакей в новешенькой ливрее одних цветов с грумом и monsieur Vittorio во фраке и белом галстуке, с обнаженною головою, почтительно с обеих сторон, подсадили ее сиятельство под локти. Грум поспешно разостлал на ее колени толстую ткань пестрого плэда и вскочил с молитвенником к кучеру на козлы; дюжий лакей сановито полез на заднее сиденье…

– Вы за нами? – с любезною улыбкою обратилась княгиня из коляски к вышедшему на крыльцо с Шигаревым и князьком Зяблину, пока подле нее усаживалась Надежда Федоровна и занимали напереди места княжна и девица Акулина.

Зяблин нежно покосился на нее, уныло кивнул головою и испустил глубокий вздох.

– Et vous, Larion^5? – И Аглая Константиновна заискивающим взглядом глянула на деверя, садившегося в это время на лошадь.

– Поручаю себя вашим молитвам! – сухо ответил он, осаживаясь на стременах.

Коляска тронулась. Княжна медленным движением головы поклонилась Гундурову.

Мужская компания с князьком и его студентом отправились на долгушу.

– До свиданья, Сережа, приезжай скорее! – кричали ему друзья.

Он глядел на удалявшуюся коляску… Он ждал еще раз взгляда, «прощального» взгляда княжны, – точно они навеки расставались…

Но коляска заворачивала под льва, и, кроме головы лакея в шляпе с ливрейною кокардой, никого уже в ней не было ему видно… Он отправился к своему экипажу.

Князь Ларион поглядел ему вслед. Какая-то невеселая улыбка заиграла в углах его тонких, поблеклых губ. Словно что-то давно, давно погибшее, милое и печальное промелькнуло пред ним… Он дал повод и, проезжая мимо молодого человека, ласково кивнул ему головою.

Гундуров поспешил снять шляпу…

Миновав пышно зеленевшие на трехверстном пространстве поля Сицкого, экипаж его въехал в граничивший с ними большой казенный лес, доходивший почти до самого его Сашина и о котором он с детства хранил какое-то жуткое и сладкое воспоминание… Лес весь звенел теперь весенним гамом и птичьим свистом… Дорога пошла плохая, и коляска пробиралась по ней шажком, хрустя по валежнику, накиданному на топких местах. Лошади весело фыркали и потряхивали гривами, потягивая широко раздутыми ноздрями влажный лесной воздух. Большие мухи, сверкая на солнце изумрудными спинками, прилежно перебирали ножками на листьях еще низкого лопушника. Меж корявых сосновых корней роились в забиравшейся мураве белые, как снег, колокольчики ландышей… Гундуров велел остановиться, выскочил, нарвал их целый пучок и жадно погрузил в них лицо. Их раздражающе-свежий запах кинулся ему как вино в голову… Он откинулся затылком в спинку коляски и стал глядеть вверх. Там, над ним, узкою полоской синело небо, бежали жемчужные тучки, и по верхушкам берез, золотимые полднем, дрожали нежные молодые листы… Ему вдруг вспомнилась ария, слышанная им зимою в Петербурге, – ее вставлял Марио в какую-то оперу… И Гундуров, как накануне Ашанин, нежданно запел во весь голос:

Io ti vidie t’adorai^6!..

Старый Федосей, не привыкший к таким пассажам со стороны барина, недоумело поглядел на него с козел… А-i-i… – ответило где-то вдали, в самой глубине леса. Испуганный тетерев, словно свалясь с ветки, зашуршал в кустах торопливыми крыльями… А запах ландышей все так же невыносимо-сладко бил в голову Гундурову, и лес гудел вокруг него всеми весенними голосами своими…

О, молодость, о, невозвратные мгновения!..

VIII

«Хорошая» действительно была женщина Софья Ивановна Переверзина, тетка Гундурова. И наружность у нее была соответствующая, – почтенная и привлекающая. Воспитанница Смольного монастыря лучших времен Императрицы Марии Федоровны^1, она, несмотря на долголетнюю жизнь в деревне, сохранила все привычки, вкусы, весь склад хорошего воспитания. Врожденная в ней живость нрава умерялась постоянною привычкою сдержанности и обдуманности, приобретенною ею в тяжелой жизненной битве. Софья Ивановна смолоду перенесла много горя. Дочь небогатых потомков когда-то боярского рода Осмиградских, вышла она, лет под тридцать, замуж за пожилого, изувеченного генерала, старого друга ее семейства, к которому искренно привязалась она в благодарность за глубокое, богомольное обожание, которое он с самого детства ее питал к ней. То, что в этом браке заменяло счастие, спокойное, безбедное существование, продолжалось для нее недолго. Муж ее занимал довольно важное место в военной администрации. Доверчивый и недалекий, он был опутан своим правителем канцелярии, дельцом и мошенником, и, – что говорится, как кур во щи, – попал в один прекрасный день под суд за растрату в его управлении значительной казенной суммы, постепенное исчезновение которой виновный умел необыкновенно ловкими и дерзкими проделками, в продолжение целых годов, скрывать от близорукого своего начальства. Бедный старик не перенес павшего на него удара, не перенес ужасных для него слов, сказанных ему по этому поводу одним очень высокопоставленным лицом, покровительством которого он долго пользовался: «Ваше превосходительство, вы обманули личное к вам доверие Государя Императора»; – он скончался скоропостижно, не успев принять никаких мер к обеспечению судьбы своей жены. Все его состояние пошло на удовлетворение наложенного на него начета… После трех лет замужества Софья Ивановна осталась вдовою чуть не нищею. Родителей ее уже не было на свете; брат, человек семейный, служил в Петербурге и на извещение сестры о постигшем ее горе отвечал письмом на четырех страницах, исполненным чувствительных фраз, но в котором ни о помощи, ни о пристанище ни словом не упоминалось. Но в то же время она получила другое, сердечное письмо от младшей сестры своей, Гундуровой, горячо звавшей ее к себе, «в Сашино, в свой рай земной», как выражалась она. Александра Ивановна Гундурова, почти одновременно с Софьей Ивановной вышедшая замуж по любви за молодого, образованного соседа-помещика, была красивое, восторженное и нежное создание, страстно любимое мужем, для которого действительно жизнь до тех пор была земным раем… Не успела поселиться у них Софья Ивановна, как однажды осенним утром Михаила Сергеевича Гундурова принесли бездыханного с охоты: – он сам застрелил себя, неосторожно перескакивая через канаву с ружьем, взведенным на оба курка… Александра Ивановна увидала это безжизненное тело, кровь, еще сочившуюся сквозь простреленную охотничью куртку, – и, не крикнув, упала как сноп на труп мужа… Через три месяца не стало и ее. Ей было двадцать лет, мужу двадцать семь. Как две падучие звезды, мелькнули на миг эти молодые жизни – и исчезли… На руках Софьи Ивановны остался полуторагодовой Сережа… Над имением малолетнего назначена была опека. В опекуны напросился и назначен был двоюродный брат покойного Михаила Сергеевича, отставной гусар, игрок и кандидат предводителя. В три года достойный этот родственник чуть не разорил вконец вверенное ему сиротское имение. Неопытная Софья Ивановна нашла в сознании своего долга, в любви к младенцу, которого она осталась матерью, достаточно силы, чтобы войти с этим господином в открытую и упорную борьбу. Благодаря отчасти некоторым связям, имевшимся у нее в Петербурге, отчасти старику князю Шастунову, отцу князя Лариона, пользовавшемуся большим влиянием в губернии, и которого заинтересовало положение молодой вдовы, победа осталась за нею. Опекун был удален и сменен другим, избранным самою Софьею Ивановной, которая, на самом деле, сделалась единственною управительницею наследства племянника. Обязанностям, возлежавшим теперь на ней, она отдалась вся, – а обязанности эти были не легки. В последние месяцы своего управления опекун-гусар, отчаявшись сохранить долее власть в руках, запутал со злости дела так, «чтобы сам черт», говорил он, «концов в них не доискался». Софья Ивановна после него не нашла в конторе ни гроша денег, ни книг, ни счетов, ни документов первой важности по процессу, затеянному еще деду малолетнего одним крючкотвором-соседом и который в это время находился на рассмотрении сената… Какими чудесами терпения, сметливости, бережливости, каким неустанным трудом, какою ежечасною заботою успела выпутаться из этого положения молодая женщина, мы читателю передавать не будем. Ему достаточно будет знать, что ко времени вступления Сережи в отрочество процесс его был выигран и тетка его располагала уже достаточными средствами для широких расходов на его образование; к его совершеннолетию имение его было чисто от долгов: он владел, по тогдашнему способу определения, пятьюстами незаложенных душ, и правильное устройство его хозяйства давало от восьми до десяти тысяч рублей серебром дохода. Как бесконечно счастлива была, передавая ему в этот день отчеты, Софья Ивановна!..

Она любила племянника со всем пылом горячей, всю себя сосредоточившей на одном предмете души; она гордилась им, его здоровой головой, его чистым, гордым сердцем. Его успехи, карьера, им избранная, были ее делом, – делом, неуклонно веденным с самых юных его лет. С тех пор еще из деревенской глуши своей Софья Ивановна верным и зорким взглядом следила за событиями. 1825-й год был недалек и памятен ей; роковые последствия его для русского общества были для нее очевидны. Запуганная мысль пряталась по углам; на свет Божий выступало казарменное, тупое безмолвие… Не раз просиживала по целым часам Софья Ивановна над кроватью заснувшего Сережи, задумавшись над вопросом: «Как воспитать в этом ребенке человека и тем самым в то же время не приготовить ему гибели в будущем?» По мере того как рос Сережа – мальчик оказывался даровитым и прилежным, – возрастала и тревога ее за него, за это его будущее… Случайный разговор разрешил ее недоумение. Приехав однажды навестить больного старика Шастунова, – к которому сохраняла она доброе чувство со времен войны своей с опекуном-гусаром, – она застала у него сына его, князя Михайлу, прискакавшего из-за границы по первому извещению о болезни отца, с тем, чтобы отвезти его в Карлсбад, куда старик ездил каждый год и где вскоре за тем он и умер… Молодой тогда еще дипломат и Софья Ивановна, видевшая его в тот день в первый раз, проговорили вдвоем целый вечер. Он был недавно женат, занимал уже видное место при посольстве в Лондоне, но из-за его небрежно-насмешливых речей просвечивала какая-то глубокая внутренняя тоска и недовольство своим положением. «Если бы мне теперь приходилось начинать жизнь сначала, – говорил он между прочим, невесело смеясь, – я бы непременно сделал из себя какого-нибудь ученого геолога и кристаллографа. Во-первых, это благонамереннейшая изо всех специальностей, – и я еще не знаю ни одного примера, чтобы такой господин попал в Сибирь иначе, как по собственной охоте, науки ради; а во-вторых, – и это главное, – человек поглощается весь интересами абстрактного содержания, которые… которые не дают ему времени додуматься до отчаяния», – глухо, как бы про себя, примолвил князь Михайло… Софья Ивановна вернулась к себе в этот вечер, как озаренная. «Помоги мне Бог, – рассуждала она, – направить Сережу к ученой карьере; наука спасет его и от отчаяния, и от холопства!..» И с этой минуты все помыслы ее, все силы были устремлены к достижению этой цели. Постоянно стараясь вызывать любознательность ребенка, она с лихорадочным вниманием наблюдала за тем, куда клонились его природные дары, к какой области ведения тянули они его. Скоро должна она была убедиться, и не без сожаления, что к точным наукам у Сережи было мало расположения и что едва ли могла она надеяться увидеть его когда-либо «благонамеренным кристаллографом», как выражался князь Михайло. Мальчик зато оказывал самые решительные лингвистические способности. «Что же, – подумала Софья Ивановна, – и это дело, и это может сделаться интересною поглощающеюся специальностью!» Надежды ее с этой стороны осуществились вполне – и новым счастливым днем в ее жизни был тот день, когда Сережа, с горделивым румянцем на щеках, пришел объявить ей, что университет имеет его в виду для занятия кафедры по славянской истории…

Громовым ударом для этой сердечной и мыслившей женщины была весть, полученная ею из Петербурга от племянника, об отказе ему в заграничном паспорте. Она огорчена и поражена была этим гораздо более, чем сам Гундуров, – она была испугана. Все ее упования, все это здание, которое она с такою любовью, с такою заботою воздвигала в продолжение стольких лет, – все это разлеталось в прах от одного почерка пера!.. «Что он будет делать теперь? – спрашивала она себя с мучительною тревогою. – Чем наполнит жизнь?..» Не знать, «чем наполнить жизнь», чему «отдать душу», – она, вечно деятельная и мыслящая, – ничего ужаснее она себе представить не могла. Отсутствие живых интересов, серьезной задачи и эта душевная пустота и уныние, которые замечала она в лучших людях, с какими случалось ей встречаться, – что бы ни доводило их до того, – ничего, в ее понятиях, не существовало более позорного и печального… Боже мой и неужели это же должно ждать Сережу, ее питомца, ее надежду, жизнь ее?!

Извещение его о том, что он, по совету ее брата, вступил на службу в Петербурге, не успокоило ее, – напротив! Она лучше, чем он сам себя, знала его, знала, что это для него не спасение, не исход, а еще ближе путь к тому унынию, которому она, со своею энергическою натурой, придавала буквально весь тот ужасающий смысл смертного греха, в каком его понимает христианская Церковь… Но следовало ли ей мешать ему искать этот исход, отзывать его из Петербурга? Нет!.. У нее еще в первый раз в жизни опускались руки, – нет, «как Богу будет угодно!», решила она…

И с каким-то двойным ощущением радости и тревоги ждала она его теперь, в Сашине, в этом спасенном и воссозданном ею гнезде его, после того как получила она от него наконец известие, что чиновником он решительно быть не в силах, что он возвращается к ней, к своим книгам, к своим занятиям, что он «положил терпеливо ожидать лучших времен…»

Она сидела на своем обычном месте, в своей прохладной и просторной спальне, у окна, выходившего в старый, тенистый липовый сад, и проверяла какие-то счеты. Ручная канарейка весело попрыгивала по ее столику, взлетала ей на плечо и, поглядывая избока ей в лицо своими блестящими глазками, усиленно чирикала, будто спрашивала: отчего ты мною так мало занимаешься?.. Был час двенадцатый. В цветнике, под окном, на пышно распускавшиеся шары пунцовых пионов падал отвесно горячий свет солнца…

Софья Ивановна вдруг приподняла голову, насторожила ухо… Какой-то далекий гул донесся до нее из-за сада…

Она не знала, когда именно должен приехать племянник, не знала даже о прибытии его в Москву. Но это был он, – сердце ее так сильно не забилось бы, если бы это был не он!..

Она поднялась с места, перекрестилась широким крестом и пошла было к дверям, но не могла. Дрожавшие ноги отказывались двигаться… Она опустилась снова в свое кресло, нажимая обеими руками до боли трепетавшую грудь…

Послышались в доме крики, возгласы, возня… В спальню ворвалась горничная Софьи Ивановны. «Барин, Сергей Михайлович!» – визжала она как под ножом… Под крыльцом уже грохотала подъезжавшая его коляска…

Еще мгновение – и он стоял на коленях на скамеечке у ее кресла и горячо целовал ее руки…

IX

Ее точно что-то кольнуло, когда узнала она, что он прямо от Шастуновых.

– Как ты попал туда? – спрашивала она, изумляясь. Он начал рассказывать подробно – слишком уж подробно.

Театр, Ашанин, князь Ларион, – все это странно звучало в ее ушах. Она никак не ожидала, что первым предметом беседы ее с Сережей будет это. В этом было на ее глаза что-то легкомысленное и необычное ему.

«Он знает, что меня тревожит, и нарочно отдаляет разговор, чтобы не навести на меня тоску на первых же порах», – объяснила она себе это.

Но она никогда не отступала перед тем, от чего ей бывало тяжело и больно.

– Что же ты будешь теперь делать, Сережа? – поставила она прямо вопрос, о котором она денно и нощно думала полгода сряду.

– Я вам писал, тетя… – отвечал он каким-то рассеянным тоном, очень удивившим ее.

– Что ж ты писал, – я тебя спрашиваю теперь, – сказала она, с недоумением глядя на него, – неужели же для тебя все надежды на профессорство кончены?

– Нет, – молвил Гундуров, как бы цепляясь за убегавшую от него мысль, – я познакомился с одним… я встретился в последнее время случайно… с одним влиятельным человеком в министерстве…

– Что же этот влиятельный человек? – нетерпеливо подгоняла его Софья Ивановна.

– Он говорил мне, что если университет вступится… то есть, если он войдет с решительным ходатайством обо мне, то тогда…

– Фу, как ты нескладно рассказываешь! – прервала его она. – Что ж, ты виделся теперь, в Москве, с каким-нибудь из университетских?

– Ни с кем, тетя, – я к вам спешил…

– И просидел все утро у Шастуновых! – упрекнула она его с полуулыбкой. – А я виделась, говорила… Университет ходатайствовать за тебя едва ли решится: кафедра занята, без адъюнкта можно и обойтись, а к тому, мне говорили наверное, есть какое-то предписание университетам, чтоб за границу, впредь до нового повеления, никого из молодых людей не посылать…

Гундуров пожал плечами.

– И ты так легко миришься с этим? – пылко воскликнула за этим движением Софья Ивановна.

– Что же мне делать! – усмехнулся он слегка. – Против рожна не прать! Все, что от меня зависело, я сделал, специальности своей я не кину, – я и в Петербурге проводил полжизни в Публичной библиотеке за разбором славянских рукописей, – к тому, что я знаю, много, очень много еще могу я добавить и в Москве… А там… «Не все ж на небе будет дождь», тетя, – вспомнил он слова князя Лариона, – «авось и солнышко проглянет!..»

Она глядела на него, ушам своим не веря… Так вот как философски относился он теперь к этой несбывшейся поездке в славянские земли, к которой он готовился, о которой мечтал с таким восторгом, без которой, писал он ей еще из Петербурга, все, что мог бы еще приобрести «из книг», было бы только одним бесполезным «ученым хламом», безжизненным материалом, лишенным всякого плодотворного и оплодотворяющего духа. Откуда же вдруг это равнодушие, это поверхностное отношение к тому, что было, что должно быть ему так дорого?.. Неужели Петербург успел его так скоро испортить?..

Но относительно самого факта он был прав и не заслуживал никакого упрека. Действительно, им было сделано «все, что от него зависело», и оставалось единственно ждать, когда «на небе опять проглянет солнышко». Тем не менее на душе у Софьи Ивановны не было покойно: она боялась уныния, а тут он вернулся вдруг весь сияющий, «сияющий какою-то непонятною фривольностью», говорила себе она…

Она внимательно следила за ним из-под опущенных век, между тем как он, поднявшись с места, принялся ходить по спальне, останавливаясь перед шкафами и этажерками, заглядываясь на ее саксонские куколки, на фарфоровые горшки с месячными розами, расставленными по окнам, на обвитый вечной зеленью плюща портрет Императрицы Марии Феодоровны в золоченой рамке под стеклом, – самый драгоценный для Софьи Ивановны предмет в ее комнате, – и улыбался какою-то умиленною и радостною улыбкою…

«Он счастлив, что вернулся домой, и ни о чем другом не может думать в эту минуту», – объяснила себе Софья Ивановна с успокоенным чувством – и улыбнулась тоже.

– Позвони, Сережа, – сказала она, – ты мне пыли нанес в комнату, ужас!

Вошедшему слуге она приказала отереть пыль с сапогов Сергея Михайловича и подмести пол.

– Вы не изменились, милая тетя, – весело рассмеялся Гундуров, – все та же у вас мономания чистоты!..

– Вот ты надо мною трунишь, – так же весело отвечала она, – а я от твоей княгини Шастуновой аппробацию за это получила, когда была она здесь… И все охала она, – громко рассмеялась Софья Ивановна, – и ахала, удивляясь, как это я, несмотря на «провербиальную^1 грязь» русской прислуги, как я успеваю «obtenir ces effets la^2», то есть попросту, как достигаю держать дом в опрятности. Уморил меня князь Ларион; «а это» пресерьезно объясняет он ей за меня эти мои «effets», «это иначе не достигается», говорит, «как посредством геометрии; советую», говорит, «вам учителя взять»… А она слушает его и ничего не понимает…

– Он удивительно что иногда позволяет себе отпускать ей, – сказал Гундуров, – образ княжны как живой промелькнул перед ним в эту минуту, и он передал Софье Ивановне эпизод с князьком за завтраком.

– Да, он умный человек, но… терпкий, – молвила она, выслушав, своим обычным, серьезным тоном и как бы отыскивая подходящее выражение…

– Князь-Михайлу он детям его собою не заменит! – примолвила Софья Ивановна, помолчав, и вздохнула.

– И как это чувствительно для княжны Лины! – вырвалось у Гундурова.

В звуке его голоса было что-то, что опять так и кольнуло Софью Ивановну. Она уставилась на него:

– А ты почему думаешь? – спросила она, стараясь произнести эти слова как можно спокойнее.

Но он стоял к ней спиною и глядел в сад: она не могла видеть его лица…

– Княжна в разговоре, – отвечал он не сейчас на вопрос тетки, – сказала несколько слов про отца, и из них я мог заключить…

– Что ей дорога его память, – договорила Софья Ивановна, не дождавшись конца фразы племянника, – это ей приносит честь!.. Он стоил этого!..

– Вы его любили, тетя? – сказал Гундуров, обращаясь к ней.

Странное дело, – эти слова как бы смутили Софью Ивановну. Она несколько времени не находила ответа… Кто изведает изгибы женского сердца? Быть может, в эту минуту совсем в ином значении представлялся для нее бесхитростный вопрос племянника, и в душевной глубине своей старалась разобрать она, какое в действительности чувство внушал ей этот человек, с которым она встречалась на несколько часов в длинные интервалы трех, четырех лет, не разумея его никогда иначе, как за умного и приятного собеседника, но которого каждое слово в эти редкие их встречи хранила ее память до сих пор, а смерть глубоко и долго щемила ей сердце…

– Он такой же был, как князь Ларион, – промолвила она наконец, – образованный и блестящий, – они оба очень хорошо учились, сначала в Англии, потом в немецких университетах, но более теплоты в нем было, сердца… Счастием в жизни он похвалиться не мог! Эта его женитьба… Они совсем было разорились; у отца их были счеты со стариком Раскаталовым, – он в один прекрасный день выписал князь-Михайлу из-за границы и женил его без церемонии… на этой Аглае… Тяжела, говорят, была ему жизнь с нею, очень тяжела… да и он, по правде, муж-то был не образцовый… В службе тоже, – начал великолепно, а кончил ничем. Немецкое начальство давило его всю жизнь, боялось его острого ума и русской души… Под конец уж, года за три до смерти, попал он посланником к ничтожному немецкому двору. – «Я похороненный человек, – говорил он мне, мы тогда перед его отъездом туда виделись с ним… ты был тогда в пансионе, – я похороненный человек – и могу теперь говорить о себе, как о мертвом и чужом. У меня были способности, а – главное – горячее желание служить отечеству, служить настоящим, русским пользам. Был случай – во время войны греков за независимость, – я имел возможность сказать свое положительное слово. На меня было обращено внимание. Но с тех пор за то я был, по-видимому, записан в число опасных, и к делу уже меня больше не допускали… Таких, как я, много у нас, – говорил он по этому случаю, – такова, должно быть, судьба России, что еще долго должны томиться под спудом и материальные, и духовные ее силы!..» Никогда не видала я его таким печальным, как в этот – в последний – раз… – домолвила Софья Ивановна, помолчав опять. – «У меня, – говорил он, – осталась одна радость – дочь! Дай Бог мне дожить…»

– Да, тетя, – перебил ее неожиданно Гундуров, – она необыкновенная девушка!

– Необыкновенная… – повторила бессознательно Софья Ивановна – и так и обмерла…

Эти сверкавшие глаза, зазвеневший как натянутая струна голос, – у нее не оставалось сомнений… Это был пожар, всего его разом охвативший в эти два, три часа, проведенные в Сицком, и с которым – она сейчас это почуяла – приходилось серьезно считаться.

Открытие это застигло ее совершенно врасплох. Умная женщина была Софья Ивановна, но, как это часто случается с умными людьми, она в своих соображениях позабывала о случайностях, вечным игралищем которых бывает наша бедная человеческая жизнь. Она в неустанной заботе своей о судьбе племянника, казалось ей, все предвидела, все, кроме этого!..

– Сережа! – испуганно воскликнула она под первым впечатлением, но тут же сдержала себя, – не даром была умна… – Она тебе очень понравилась? – примолвила, улыбаясь ему через силу, Софья Ивановна.

Но он был настороже. Он знал тетку так же, как и она его знала. Вырвавшееся у нее восклицание и теперь эта натянутая улыбка, – он понял и сжался, как цветок под холодным ветром.

– Д-да, – проговорил он почти равнодушно, – она действительно замечательная… я, по крайней мере, такой еще не встречал, с таким здоровым и благородным образом мыслей… Мне большое удовольствие доставило беседовать с нею…

– Она мне самой очень понравилась, – тотчас же впадая в его тон, молвила Софья Ивановна, – такая красивая и порядочная!..

– И вы, тетя, – почел не бесполезным сообщить ей Сергей, – произвели на нее самое лучшее впечатление!..

– Да? Что же, я очень рада!.. Она очень похожа на отца этим своим изящным спокойствием… Ты говоришь, она его поминает?

– Да…

– Она успела тебе говорить о нем?

– Что же «успела»? – вдруг заволновался Гундуров. – У нее вырвалось невольно… И не мне одному, она бы, вероятно, всякому сказала… только я ближе к ней сидел… Когда князь-Ларион отпустил эту колкость ее матери, она сказала, что, если б отец ее был жив, этого бы не было!..

– Она права!..

Софья Ивановна одобрительно кивнула – и тяжко задумалась. Чем достойнее ее сочувствий могла оказываться эта княжна, тем страшнее была она для нее!..

Прошло довольно долгое молчание. Гундуров опять заходил по комнате.

– Что же, ты думаешь скоро опять в Сицкое? – спросила его наконец тетка.

Он остановился:

– Мне говорила княжна, что она ждет меня с вами, тетя, – проговорил он чуть не умоляющим голосом.

– А тебе скоро надо? – подчеркнула она.

– Да, я там играю… Гамлета, – глухо добавил он, – он себе почему-то показался в эту минуту очень мелким и смешным.

– И она… княжна, – тоже играет?

– Да, Офелию…

– И ты, – улыбнулась Софья Ивановна, – будешь просить ее… как бишь там: «Сударыня», или «прекрасная девица, помолитесь о моих грехах?»

О, нимфо! помяни

Мои грехи в твоих святых молитвах![7]

– процитировал он.

– Странно как-то, и только у Шекспира можно встретить, – заметила она, – святая молитва и нимфа!..

– Да, но прелестно! – воскликнул Гундуров.

– Не спорю, – улыбнулась она опять. – А не хочешь ли ты отдохнуть, – спросила она его, – после дороги… и этого визита? Мы, как всегда, будем обедать в три часа.

– Если позволите, тетя, – поспешно ответил он, – я действительно немного устал…

Она долго, сжав руки, глядела ему вслед. Глубокая морщина сложилась между ее бровями, и нижняя губа слегка шевелилась, будто шептала она что-то про себя… Да, она это не предвидела, – и глубоко упрекала себя за то… Но чем могла бы отвести она от него это?.. Она уберегала его до сих пор от всех соблазнов молодости. Чистая и строгая жизнь его не знала до сих пор тех увлечений, которым отдается обыкновенно юность в его годы… Уж не ошибка ли была это с ее стороны? – спрашивала себя теперь в тревоге Софья Ивановна; то, что так легко удавалось ей сдерживать в нем, прорвалось и польется теперь кипящим, неудержимым потоком… Она предвидела: он весь теперь там будет, он отдастся ей всем этим девственным сердцем своим!.. И что сказать, как упрекнуть его за то? Он прав; к несчастию, прав, – она, эта девушка, она прелестна; она ее, старуху, очаровала с первого раза; она похожа на отца своего, который… Они стоят друг друга с Сережей… Но ведь это невозможно, – достаточно только раз взглянуть на эту Аглаю, на это детище разбогатевшего кабатчика: можно ли допустить, чтобы она дочь свою, княжну, согласилась когда-нибудь отдать за профессора! Она к тому же порешила судьбу своей дочери, – Софья Ивановна имела основание предполагать это… Горе, унижения, одно мучительное горе принесет ему эта любовь… И нечем теперь оторвать, некуда увезти, услать его от неотразимого соблазна! Как же спасти его, спасти от ожидающего его отчаяния? Неужели нет средства?..

Она судорожно хрустнула сжатыми пальцами, обернулась на образа под наплывом какой-то смертельной тоски – и прошептала:

– Владычица Небесная, осени его Твоим Покровом!..

X

Долее трех дней не в силах была Софья Ивановна удержать племянника в Сашине. Он видимо томился, скучал, избегал разговоров, уходил с утра в дальние поля, опаздывал к обеду… «Он весь там, он уже весь ее, нам с тобою уже ничего не осталось от него, Биби», – отвечала она, подавляя слезы, на вопросительное чириканье своей канарейки, сидя с ней по целым часам одна в уютной свежей комнате, в которой он – тут, рядом с ее постелью, за этими старыми лаковыми китайскими ширмами, – спал до девятилетнего возраста в своей маленькой кроватке, где каждый угол напоминал ей его детство, его первый лепет и первые ласки… Но не в характере Софьи Ивановны было тосковать и плакать. «Волку прямо в глаза гляди!» – любила говорить она в трудные минуты жизни, – и прямо шла на него, на этого волка. И в этот раз поступила точно так же: встрепенулась разом, отерла слезы, надела свое праздничное шелковое не то табачного, не то горохового цвета платье, которое называлось у нее поэтому «la robe feuille morte de Madame Cottin»[8]1, – велела заложить фаэтон и послала горничную сказать Сергею Михайловичу, что она собирается в Сицкое…

Он тотчас же прибежал и без слов кинулся обнимать ее. Глядя на его молодое, радостно сиявшее лицо, Софья Ивановна вдруг упрекнула себя в эгоизме. «В сущности, – молвила она внутренне, – я во всем этом более о себе, чем о нем, думала и вследствие этого преувеличивала, может быть, препятствия, которые ожидают его там… Неодолимы ли они в самом деле? Или это только мне кажется так потому, что тогда я лишусь его, лишусь совсем… Но разве эта минута не должна была прийти для меня рано или поздно, разве я давно не готовилась к ней?.. Нет, тут дело идет не о моем, а о его счастии, надо действовать!.. А там – посмотрим!..»

Через час тетка и племянник выехали вдвоем в новеньком, легком фаэтоне, запряженном четверкою молодых, выхоленных караковых лошадок в щегольской сбруе, и Гундуров с каким-то еще не испытанным им доселе чувством ребяческого тщеславия подумал, что «вот они как парадно подкатят под широкое крыльцо Сицкого», – и тотчас же, слегка покраснев, сказал себе: «Как мелко бывает однако на душе человека, даже в лучшие его минуты». Он как-то очень ясно сознавал, что для него пришли эти «лучшие минуты».

Добрые лошадки домчали их без передышки до самого казенного леса, уже знакомого нашему читателю, за которым начинались владения Шастуновых. Там, по узкой и изрытой подсыхавшими колеями дороге, приходилось поневоле плестись шажком.

Громкий крик понесся им навстречу, едва въехали они в лес. Чей – то надрывающийся голос лился перекатами по лесному пространству, еще не внятный, но несомненно грозный… Кто-то гневался против кого-то очень сильно.

– Что там такое? – привстал невольно Гундуров.

– Левизор, стало быть, действует; насчет порубки, стало быть, – объяснил с козел Федосей. Кучер дернул вожжами, четверня прибавила шагу…

Послышались уже явственно слова:

– Не видишь, распротоканалья ты эдакая, не видишь? А вот я тебе покажу! – звенел, словно надтреснутая труба, разъяренный начальственный баритон.

– Батюшка, ваше благородие… помилуйте!.. Куда ж свернуть прикажете? – раздался подначальный перепуганный фальцет. – Кладь свалишь!..

– И вали, сто ершей тебе в глотку, вали, сиволапый черт! – слышалось все яснее и звончей.

За ближним уклоном дороги открылось следующее зрелище.

Посередь самого проезда, меж тесно сходившимися здесь с обеих сторон стенами леса, стояли друг против друга тройка в тарантасе и застрявшая колесами в глубокой колее извозчичья телега. Высоко нагроможденные на нее деревянные жбаны, миски и кадушки неуклюже торчали и кренили на бок из-под дырявой рогожи и плохо увязанных кругом веревок. Хозяин без шапки – явно только что сброшенной с его головы, – прижавшись к своей клади, стоял с приподнятыми к лицу, растопыренными ладонями в ограждение его от чаемого немедленно удара подступавшей к нему руки в красном обшлаге… Рука принадлежала господину в форменном сюртуке и фуражке, необыкновенно быстрому и зоркому в своих движениях, хотя живот начинался у него от самого горла и коротенькие ножки с трудом, казалось, могли поддерживать груз наседавшего на них объемистого туловища. Он, видимо, только что выскочил для кратчайшей расправы из своего экипажа, в котором сидел спутник его, плотный молодой человек в сером плаще и белой волосяной фуражке.

– Исправник, – доложил, оборачиваясь к барину, Федосей.

– Я его знаю! – проговорила спешно Софья Ивановна, которую всю коробило от этой сцены. – Господин Акулин, господин Акулин! – крикнула она громко, между тем как экипаж их остановился за тарантасом исправника.

Рука в обшлаге машинально спустилась с высоты лица извозчика. Господин Акулин обернулся. Обернулся и молодой человек, сидевший в тарантасе.

– А, Гундуров, здорово!

– Гнев, о поэт, ты воспой Елпидифора Павлова сына! – крикнул он, закатываясь оглушительным хихиканьем и кивая на исправника.

– Это кто? – нахмурясь, спросила племянника Софья Ивановна.

– Свищов, юрист бывший… Нахал! – промолвил он сквозь зубы.

– Это видно…

Господин Акулин тем временем ковылял к фаэтону на своих коротеньких ножках.

– Ваше превосходительство, Софья Ивановна… – Она не дала ему договорить.

– Драться, может быть, и очень приятно, – отрезала она ему прямо, – только это нисколько делу не помогает…

– Pardon, madame, – несколько обиженно и слегка сконфузясь отвечал он, – я образованный человек… mais ces canailles^5, эти сиволапые бестии…

Она прервала его еще раз:

– Все это прекрасно, только вы видите, что этот «сиволапый» засел в колею, и пока он там будет сидеть, ни вашему, ни нашему экипажу проехать нет никакой возможности. Следовательно, прежде всего вытащить его телегу надо, а затем, может быть, и бить его не окажется нужным.

– Федосей, пойдем, поможем! – молвил Гундуров, выскакивая из фаэтона. Он едва сдерживался…

Исправник, надув губы, быстро отковылял к своему тарантасу. Спутник его присоединился к Гундурову и его слуге. Они вчетвером с кучером Акулина долго бились, пытаясь сдвинуть задние колеса тяжело нагруженной телеги, между тем как извозчик, усердно уськая и подхлестывая под брюхо свою скользившую в вязкой глине лошадь, то отчаянно тянул ее справа за узду, то, перебежав налево, наваливался всем телом на оглоблю… Кончилось тем, что бедный конь, рванувшись вбок последним усилием, вывез телегу, – и тут же свалился с нею на край дороги, споткнувшись о какой-то корень. Миски и кадушки покатились под ноги исправниковой тройки.

– Ну, теперь проедем; садитесь, Николай Игнатьевич – звал Акулин Свищова. – За урон получи! – величественно крикнул он.

Смятая им в ком красненькая бумажка завертелась в воздухе и опустилась к ногам растерянного извозчика.

– Алкантара-Калатрава^6, гранд испанский! – расхохотался на весь лес Свищов, подсаживаясь к Акулину в тарантас и подмигивая оттуда на него Гундурову. – Ты также в Сицкое? – тут же спросил он его.

Гундуров не без удивления поднял глаза: он никогда не был на ты со Свищовым.

– Ну, так до свидания! – преспокойно кивнул ему тот, не дождавшись ответа.

Тройка покатила, гремя бубенцами наборной сбруи…

– Извольте и ваша милость проезжать! – обернулся к нашему герою извозчик, успевший тем временем с помощью Федосея отпустить дугу и поднять свою лошадь.

– А как же с кладью-то твоею быть, свалилась ведь она вся?

– Ничего, батюшка, ваше сиятельство, спасибо вашей милости, сам управлюсь. Живо справлю… – на радостях-то, – примолвил он, улыбнувшись во весь рот.

– Грозён, небось, на вашего брата, неисправного, исправник-то? – сострил, в свою очередь, Федосей.

– Беда, – извозчик тряхнул головой, – как сорвет этто он с меня шапку… Одначе, дай им Бог здоровья, не обидели!..

XI

На балконе Сицкого, охватывавшем весь фасад дома со стороны двора и соединявшемся с боковыми висячими галереями, которыми, в свою очередь, соединялись с главным корпусом флигеля его, можно было отличить еще издалека присутствие целого общества. У Гундурова так и заходило в груди. Тут ли княжна? – сгорал он мучительным нетерпением, так же мучительно стараясь не дать это заметить сидевшей с ним рядом тетке и в то же время с глубоким смущением чувствуя, что тетка «видит его насквозь»…

Ни княжны, ни матери ее и дяди тут не было, и общество, разгуливавшее по балкону – всякие соседи обоего пола, – было едва знакомо Софье Ивановне и ее племяннику. Только Надежда Федоровна, узнав их, побежала на лестницу встречать «генеральшу» (Софью Ивановну иначе не звали в уезде) и тотчас же привела их в собственный апартамент хозяйки, куда допускались только «порядочные гости» (к мелкой сошке – «le menu fretin»1, как выражалась она в интимите^2, – сиятельная Аглая выходила сама большим выходом перед завтраком и обедом) и где она теперь сидела вдвоем с «Калабрским бригантом».

Рассыпавшись в разных любезностях и изъявлениях пред Софьей Ивановной, импонировавшей ей своим спокойным достоинством, а главное тем, что «она когда-то с Императрицей Марией Феодоровной в переписке была», княгиня усадила ее в самое мягкое кресло своего щегольского с иголочки ситцевого кабинета, а «monsieur Serge’a» любезно отослала «к молодым».

– Вас давно ждут, – обратилась она к нему, – репетиции начались, и все они теперь в театре avec Larion. Вам гораздо веселее там будет qu’avec une vieille femme comme moi^3. Monsieur Зяблин, и вы… Ступайте, ступайте! Я вас не удерживаю…

Зяблин вздохнул, повел на нее телячьим взглядом, как бы говоря: «жестокая!» – и не тронулся с места.

«Восхитительная женщина», – думал Гундуров тем временем, чуть не со слезами умиления чмокая жирную руку с целым арсеналом колец на коротких пальцах княгини, которую протянула она ему при сем не без некоторого покровительственного оттенка, – и вышел из кабинета сдержанно и спокойно.

Зато с лестницы он чуть не скатился кубарем…

В театре действительно шла та невообразимая неурядица, что у актеров-любителей называется «первая репетиция». Суетня была страшная, всякого ненужного народу множество; на сцене бегали, толкались, искали чего-то; смех, писк, горячие слова спора неслись, звуча каким-то пронзающим звуком, под высокий свод залы. Успевший уже охрипнуть режиссер вызывал то и дело, по кличке роли, то одного, то другого из действующих лиц «Льва Гурыча Синичкина» (шла проба этого водевиля).

– Раиса Минишна, Борзиков! Катя! Надя! Маша! Варя! – перекликал он имевших выходить в эту минуту актеров.

Слышались возгласы:

– Разве мне выходить?

– Конечно, вам!..

– Ах, виноват, я не дослышал…

– Варя! Варя! Кто Варя, mesdames?..

– Нет ее!..

– Как нет? А ты?

– Я Надя.

– Неправда – я Надя…

– Ах, Боже мой, я твою роль захватила! А где же моя?.. Не видал ли кто моей роли?

– Шш… ради Бога, господа, ничего решительно не слышно…

– Ни за что, ни за что я этого не скажу! – звенел голос Ольги Елпидифоровны, – надо это вычеркнуть!..

– А куда ж я реплику-то мою дену? – гудел Вальковский.

Все были так заняты, что никто не заметил, как вошел Гундуров.

– Четвертое действие… Сударыни, куплет! – хрипел выписанный из Москвы режиссер Малого театра, – ансамбль: граф Зефиров и девицы… Пожалуйте!

– Я не знаю этой музыки…

– И я не знаю…

– Ха, ха, ха… А вчера целый вечер за фортепьяном повторяли!

– Позвольте, музыкант сейчас вам подыграет. – Одинокая скрипка запиликала мотив вальса.

– Граф Зефиров, вам!..

Шигарев, занимавший сцену с какими-то четырьмя барышнями, на которых он карикатурно выпучил глаза, запел, подражая разбитому старческому голосу:

А! это вы, мои пулярки!..

Хохот отвечал ему изо всех углов.

– Извольте, вам-с! – Сейчас же за графом все вместе:

Спешила каждая из нас…

– кричал барышням режиссер, хлопая себя в такт по ладони рукописью пьесы.

Барышни сбились все в одну кучку и, выглядывая из-за спины одна другой, открыли рты, собираясь петь…

– Позвольте, позвольте-с! – кинулся между них несчастный распорядитель. – Так невозможно! Вы должны кружком стоять около графа!..

– И даже «приседать с грациозностью», сказано у Ленского! – кричал им снизу Свищов, бывший тут же и что-то очень суетившийся.

– Хи, хи, как смешно, хи, хи! – заголосили ему в лад барышни, которых успели кое-как расстановить кругом Шигарева.

– Извольте же сначала!

А, это вы, мои пулярки!

А это что у вас? подарки?

– запел опять Шигарев.

Спешила каждая из нас

С днем ангела поздравить вас…

– немилосердно запищали хором Катя, Маша, Варя и Надя.

Ли, ай, ай, ай, как режут нас!

– запищал, в подражение им, Свищов, затыкая себе пальцами уши.

Хохот в зале раздался пуще прежнего…

Одна из пулярок сильно разобиделась:

– Что же это? Просят, а потом смеются!.. Я не буду играть!..

– И я!.. И я! О-ох! О-о-ох!..

– Ни… за что… не бу-у-дем! – принялись они хныкать уже все вчетвером.

Режиссер растерянно поглядел на зрителей.

Из первого ряда кресел отделилась высокая, полная барыня, жена окружного начальника государственных имуществ, игравшая роль Раисы Минишны, самая «образованная дама» в уезде, и побежала к сцене:

– Феничка, Eulampe, finissez, quelle honte! Je vous ai donc amenées ici^4! (Две из пулярок были ее племянницы)…

Но Eulampe, – Евлампия то ж – и Феничка оставались глухи на ее внушения:

– Потому что мы не светские… не графини!.. – всхлипывали они.

Вальковский, стоявший все время в кулисе, весь поглощенный, по-видимому, чтением своей роли Синичкина, одним прыжком очутился у рампы:

– Вон! Пошел вон! – с расширившимися не в меру зрачками и дрожавшею губою вскинулся он на Свищова, главного виновника этих слез, который, со свойственным ему нахальным спокойствием лица, глядел, ухмыляясь, на разобиженных барышень.

– Ты с ума сошел! – вскликнул он, подняв, бледнея, на Вальковского свою коротко à la malcontent^5 остриженную голову.

– Ты расстраивать, ты только расстраивать! – бешено кричал на него тот.

Все переполошилось в зале…

– Господин Вальковский! – раздался вдруг резким и отчетливым звуком голос князя Лариона Васильевича, – вы в доме княгини Шастуновой!..

«Фанатика» точно чем-то приплюснуло; он покосился на угол, откуда донесся до него этот голос, повернулся на длинных ногах и, без слов, опустив голову, как перепуганный волк, отправился назад в свою кулису.

Гундуров воспользовался смятением, чтобы незамеченно пододвинуться ближе к диванчику у окна, на котором сидела княжна, рядом с Ашаниным. Оба они, показалось нашему герою, так увлечены были своею беседою, что ничего того, что происходило вокруг, не достигало ни до слуха их, ни до зрения. Подойти прямо к Лине, – «а это была его прямая обязанность, как к хозяйке», говорил он себе, – мешало ему овладевшее им вдруг чувство какой-то неодолимой робости. Ему было невыразимо досадно на Ашанина за то, что он так всецело поглощает ее внимание, – и в то же время он каким-то необъяснимым чутьем отгадывал, был уверен, что Ашанин говорил о нем, Сергее Гундурове, и что у Ашанина с нею никакого серьезного разговора и быть не может, кроме как о нем, Гундурове…

– Да вот и он, легок на помине! – как бы в явное подтверждение его догадок, обернувшись и увидав его, кивнул на него княжне Ашанин.

Она поклонилась ему с места своим милым долгим поклоном сверху вниз.

Гундуров подошел.

– Здравствуйте! – сказала она, улыбаясь, как всегда, одними губами и не подавая ему руки (он заметил, что она никому не подавала руки, и это ему очень нравилось в ней: «Женщина, – рассуждал он, – никогда ни с кем не должна быть фамильярна»).

– Ты только что приехал? – спросил, обнимаясь с ним, его приятель.

– Да, с полчаса… с тетушкою…

– А, и ваша тетушка здесь? – молвила Лина с каким-то оживлением и прибавила. – Вы теперь совсем сюда… играть!..

– У нас все устроилось, и если бы ты сам не явился, я сегодня должен был ехать за тобою, – спешил передать ему новости Ашанин. – В воскресенье, после того как ты уехал, прибыло сюда много народу: Чижевский, Духонин из Москвы, соседи здешние… Вот эта крупная дама, – он кивнул на жену окружного, – очень хорошая актриса, оказывается… Мы с Вальковским воспользовались этим и, с разрешения и при помощи княгини и княжны Елены Михайловны, набрали полную труппу и на драму, и на водевиль. Это все, что, видишь, сидит в креслах, – родственницы и родственники, близкие и дальние, актеров наших и актрис, съехались на репетицию посмотреть.

– И maman, вы знаете, согласилась на «Гамлета», с теми только пропусками, какие нужными сочтет сделать дядя, – сообщила, в свою очередь, княжна, – я почти уже всю роль свою знаю.

– И Гертруда будет? – спросил Гундуров Ашанина.

– Есть – Надежда Федоровна… Но чего это мне стоило! – быстрым шепотом проговорил ему тот на ухо, – только для приятеля можно это сделать!..

В это время к княжне, расшаркиваясь и крутя усом, с ловкостью бывалого и прожженного гусара, прошмыгнул мимо толпившихся у сцены толстый исправник Елпидифор Акулин.

– Позвольте пожелать вам доброго утра, princesse, – заговорил он сладким, искательным голосом, раздувая свои отвислые щеки, – и вместе с тем, как человеку прежде всего откровенному и страшному, – засмеялся он вдруг, – прямо обратиться к вам с просьбой: позвольте мне посоперничать с моею Ольгой, пользующейся, к чести ее, а моему неизреченному счастию, благорасположением княгини-матушки вашей и, осмеливаюсь думать, и вашим собственным…

– Что такое? – слегка смешавшись и не понимая, взглянула на него Лина.

– Рольки прошу-с, самую крошечную ролечку! Что делать, страсть-с, с детства… неодолимая! Родился актером… а насмешница-судьба вот чем повелела быть!..

И господин Акулин негодующим движением вытянул вперед красные обшлага своего полицейского мундира.

– Ваша артистическая слава здесь известна, – поспешил ответить за княжну находчивый Ашанин, любезно улыбаясь исправнику, между тем как Гундуров морщил лоб, вспоминая свежую сцену в лесу, – и вы с самого начала имелись у нас в виду на роль Полония в Гамлете… если только вы не предпочитаете водевильные роли…

– Да как же это можно-с! – с искренним увлечением воскликнул на это исправник. – Шекспир!.. Да это мой бог, моя единственная религия!

Брови у княжны как-то болезненно сжались вдруг, – она отвернулась…

– Искренно, душевно благодарю вас! Осчастливили, можно сказать, – вскликнул, схватив руку Ашанина и принимаясь горячо мять ее в толстых пальцах своих, Акулин, – а Полония я вам выражу-с, смею думать, в настоящем виде…

– Я хочу вашу тетушку повидать, – сказала, вставая с места, княжна Гундурову и вышла из залы.

Молодой человек чуть не с ненавистью глянул на отдувшиеся ланиты господина Акулина. «Это он заставил ее уйти», – не мог он простить ему…

Исправник сам заметил неприятное впечатление, произведенное им на девушку, хотя еще менее, чем Гундуров, способен был объяснить себе, чем именно.

Он отошел от наших друзей и проковылял прежним путем на противоположный конец залы, где рядом с князем Ларионом сидела его дочь и щебетала не умолкая, заглядывая ему в самые зрачки своими вызывающими глазами.

Остановившись от них в нескольких шагах, господин Акулин принялся исподтишка следить за всей этой проделкой с наслаждением настоящего артиста, – каким он на самом деле и был.

– Лиза! Где Лиза? – раздалось со сцены.

– Я? – отозвалась, вскакивая с места, Ольга Елпидифоровна, – увидала отца и направилась в его сторону.

– Ну что, клюет? – кинул он ей вполголоса.

– Да вот, подите, попробуйте! – И она прошла мимо, досадливо дернув плечом.

– А ты не плошай! – наставлял ее достойный родитель.

– Нам сейчас выходить будет! – объявил, подбегая к барышне, Маус, – он играл в «Синичкине» роль Борзикова, – следивший со сцены ревнивыми глазами за нею во все продолжение ее разговора с князем.

– Иду!..

Взбунтовавшихся пулярок успели тем временем укротить. Они стояли опять на сцене в позиции, окружая Шигарева и хихикая вперегонку фиглярничаньям, которые выделывал он теперь с сугубым усердием, ради вящего поощрения их.

Я вам связала ко-ше-лечек,

– шептала «говорком» по совету Вальковского, и все-таки заикаясь от робости, Надя.

Спасибо, миленький дружочек,

– пел в ответ ей Шигарев, семеня ножками и подбегая к ней петушком.

Вам пецышко связала я,

– завизжала тоном выше скрипки картавая Варя, приподымая чуть не к самым волосам огромные черные брови.

Спасибо, косецька моя!

– сюсюкнул ей в ответ граф Зефиров и обнял ее за талию.

– Ах, ах, что это, как вы смеете! – взвизгнула она уже совсем неестественно.

– Я по пьесе, я должен вас целовать; и вас, и вас, и вас, всех должен перецеловать!..

– Неправда, неправда, мы не позволим! – заголосили они опять все.

– Это точно-с, в пьесе! – заявил, кидаясь к ним с тетрадью, режиссер.

– Нет, нет, ни за что! Мы лучше совсем петь не будем.

Новый, чреватый грозами бунт целомудренных пулярок усмирен был на этот раз мудростью «образованной» окружной: она согласила их на том, что Зефиров-Шигарев «должен только faire semblant^6 их целовать», и что таким образом «и ситуация будет соблюдена, и конвенансы^1 спасены».

– А на представлении я все же вас по-настоящему чмокну, – обещал им вполголоса Шигарев.

– А я вас за это тогда тресну! – обещала ему, в свою очередь, Eulampe, самая решительная из пулярок…

– Пойдем в сад покурить, – сказал Гундурову Ашанин, – князь здесь, при дамах, не позволяет. Они сейчас кончат «Синичкина», а затем наша репетиция: хорошо, что ты приехал, а то мы хотели уж без тебя считку сделать; время дорого…

– Но княжна ушла… – с некоторым усилием проговорил Гундуров.

– Придет! – коротко ответил красавец, направляясь к дверям.

Они вышли в сад.

XII

Гундуров втайне надеялся, что приятель его непременно начнет с того, что перескажет ему свой разговор о нем с княжною. Но тот, к его удивлению, не только не начал с этого, но как будто старался даже обходить все, что касалось княжны в том перечне театральных новостей, который он торопился теперь досказать ему. Нашему герою показалось даже, что Ашанин как бы избегал смотреть ему в лицо и что его обычный смех не звучал прежнею его искренностью. Что-то кольнуло в сердце Гундурова. «Уж не сам ли он?» – зашевелилось – и не досказалось в его встревоженной мысли. И он беспокойными глазами ловил эти, казалось ему, избегавшие их глаза Ашанина.

А тот, действительно торопясь, как бы с намерением не давать Гундурову времени заговорить о чем-то другом, подробно передавал ему о костюмах для «Гамлета», за которыми с письмом от него и от Вальковского к Петру Степанову[9]1 послан был накануне нарочный от княгини в Москву.

– Прошлой зимой, когда Двор был в Москве, – объяснял Ашанин, – на ряженом балу у графа (тогдашнего главного начальника столицы) была Россия в костюмах и Двор Елизаветы из вальтерскоттовского Кенильворта^2. Я вспомнил, что английские костюмы почти все теперь перешли к Степанову; я ему так и написал, чтобы прислал все, какие только у него есть. Он по дружбе даст их напрокат нам за самую сходную цену; как раз что нам нужно, – костюмы шекспировского времени, именно такие, в каких, по всей вероятности, играли в «Гамлете» он и его товарищи, – свежие, всего два раза надеванные. Там как раз для тебя костюм есть старика Суссекса[10]3, весь черный, бархат и атлас. А я возьму костюм Четвертинского, – он Лейчестера[11]4 изображал, – пунцовый с белым. Прелесть!.. У Чижевского его синий с золотом остался от бала, он не продавал его… Одеты все мы будем великолепно! Только вот не знаю, туша эта исправник, которому я сейчас Полония отдал, найдется ли для него что-нибудь по мерке? В трико-то он уж, наверное, ни в чье не влезет…

– Да роли все ли распределены? – спрашивал Гундуров, все продолжая ловить нырявшие по сторонам глаза Ашанина.

– Все, все… придется, может быть, какого-нибудь Волтиманда или Франческо похерить, да и то найдутся и на них. Вальковский в восторге – я ему Розенкранца дал, молодую роль!.. Могильщики будут у нас превосходные, одного играет Посников – землемер тут есть один, – он мне вчера роль читал – талант, настоящий талант! Другого – студент при князьке, Факирский по фамилии, неглупый малый и рьяный жорж-сандист…

– Это тот, – неловко улыбаясь, промолвил Гундуров, – что из-за занавески княжну высматривает?

– Может быть… И кто же ему может помешать! – как-то нетерпеливо повел плечами его приятель. – Однако, – словно спохватился он, кидая свою папироску, – мне надо в контору за ролями, актерам раздать…

– И только? – так и вырвалось у Гундурова.

– Что только? – спросил тот, останавливаясь на ходу.

– Отзвонил – и с колокольни долой!.. Тебе… тебе нечего более передать мне? – робко договорил он.

– Ах, да! – засмеялся красавец, возвращаясь. – Я тебе говорил про Гертруду, чего мне стоило…

– Ну?

– Я ведь опять вляпался, Сережа!..

– Как так?

– Да так что… Ну, не хочет женщина, ни за что не соглашается играть! А я чую, вижу, что лучшей Гертруды нам не сыскать!.. Я ей и посвятил два дня, два целых дня посвятил ей исключительно… Вот вчера это вечером случилось, – вздохнул Ашанин, – ночь была такая чудесная, вышел я после ужина сюда, в сад погулять… Сел на скамью, соловьи так и заливаются, воздух нежит. Только слышу, чьи-то шаги скрипят по песку. Она, моя Надежда Федоровна, идет, прогуливает свои обветшалые красы… «Ах, ах, это вы?» – Ах, ах, это я! – отвечаю ей в тон… Гляжу, она и дрожит, и улыбается… Взял я ее под руку – пошли. Я опять про Гертруду, внушительные речи ей держу: «что за ночь, за луна, когда друга я жду», и так далее… А тут, на беду, беседка, – зашли, сели… Вот она слушала меня, слушала, да вдруг голову мне на плечо, и так и залилась… А я, ты знаешь, женских слез видеть не могу… Ну и…

– Господи! – даже вскрикнул Гундуров. Московский Дон-Жуан комически вздохнул опять:

– Должно быть на роду ей уже так написано; любила она, говорит, впервой какого-то учителя; обещал он ей жениться – надул, подлец! Она возьми да и отравись!.. Да, самым настоящим манером отравилась, – мышьяку хватила… «Пятнадцать лет, – говорит, – замаливала я этот грех… А теперь, – говорит, – я не снесу! Если ты, говорит, меня обманешь, для меня все кончено!..» Помилуйте-скажите, – вдруг разгневанно воскликнул Ашанин, – да ведь я же ее непременно обману, да ведь я же ни одной еще женщине в мире не оставался верным! Помилуйте, да ведь это хуже, чем с моею покойницей!..

– Ты ее с толку сбил, несчастную, и на нее же сердишься! – строго и озабоченно говорил Гундуров. – Что ты будешь делать теперь?

– Что буду делать? – повторил тот. – Ярмо надела она на меня, пока не отбудем спектакль, – вот беда! Такие натуры не шутят: пожалуй, в самом деле, сдуру в воду кинется… Поневоле оглядываться приходиться!.. А тут как на смех эта черноокая Акулина… Заметил ты ее глаза, а? Ведь мертвого поднять способны!.. И как подумаю, что влез я в эту штуку единственно из-за того, чтобы «Гамлет» наш не расстроился… между тем как…

И Ашанин, с таким только что легкомыслием относившийся к судьбе бедной перезрелой девы, имевшей несчастие полюбить его, воззрился вдруг теперь на приятеля с выражением какой-то глубокой тревоги о нем в больших, говоривших глазах…

А Гундуров, в свою очередь, с тою болезненною чуткостью, что рядом со слепотою дана в удел влюбленным, тотчас же понял, что говорили эти глаза, и также испугался теперь, чтобы Ашанин не произнес имени княжны, как за минуту пред тем страстно желал услышать из уст его это имя.

– Что же наша считка, – поспешно заговорил он, – ты говорил, надо роли раздать?..

– Господа, вас просят на сцену! – в то же время раздался за ними чей-то голос.

Это был тот студент, «жорж-сандист», юноша лет двадцати, в котором чуял себе соперника Гундуров. Скажем здесь кстати, что он смотрел прямым московским студентом тех времен: что-то зараз открытое и вдумчивое, серьезное и мягкое в пошибе, чертах, во взгляде больших карих глаз, неряшливо падавшие на лоб волосы и потертый уже на швах рукавов новый сюртук с синим воротником и форменными с орлами пуговицами…

Он, с своей стороны, не чуял, видимо, ничего похожего на нерасположение к себе в нашем герое:

– Позвольте вам себя представить, – Факирский, – молвил он ему, подходя и кланяясь, – кланяясь даже с некоторым оттенком почтительности, – я также был филолог, теперь на юридический перешел, но вы меня, вероятно, не помните; я был на первом курсе, когда вы кончали… Только я вас очень уважаю! – скороговоркой добавил он, как-то неловко отворачиваясь и в то же время протягивая свою руку Гундурову.

– Я вам очень благодарен, – сказал тот, пожимая ее, – но не знаю, чем заслужил…

– Я вашу кандидатскую диссертацию имел случай прочесть, – пояснил студент, – превосходная вещь-с! Хотя я и не славист, а истинное наслаждение мне доставила. Ученость ученостью, а прием у вас такой… теплый… Там, где вы это о братстве народов по поводу славян развиваете…

– То есть о племенной славянской связи, – поправил, улыбаясь, Гундуров.

– Да-с, да-с, – закивал головой Факирский, – только это у вас гораздо шире понимать следует… Я по крайней мере так понял. Тут между строк прямо выясняется ваш идеал: чтобы «народы, распри позабыв», – все народы-с, не одни славянские, – «в великую семью соединились»5. Так говорил великий Пушкин со слов великого Мицкевича, так думают в наше время и все великие мыслители на Западе… И из вашей диссертации я понял, что вы именно проводите мысль об этом братстве народов на началах свободы и равен…

– Конечно, если угодно вам так понимать… – перебил его наш герой, который в эту минуту все народы и всех мыслителей Запада отдал бы за то, чтоб от него поскорее отделаться; – но вы, кажется, звали нас на сцену?..

– Да-с, там князь и княжна просили всех участвующих в «Гамлете»… Да вот-с уже прямо, искусство, – ухватился опять студент за видимо любезную ему мысль, – вот-с уже первая и неразрывная международная связь! Шекспир, возьмемте, разве он исключительно английский, а не общечеловеческий поэт? Ведь он для немцев еще дороже и выше, чем для англичан, а для нас…

Но Гундуров уже не слушал его более и вслед за Ашаниным направился в театральную залу.

XIII

Репетиция «Синичкина» отошла. На сцене не оставалось уже никого, кроме режиссера и Вальковского, отмечавших по экземпляру «Гамлета» нужные для драмы бутафорские принадлежности. Участвовавшие в ней актеры разбирали свои роли, только что принесенные из домовой конторы. В залу зрителей набралось еще более прежнего, но смеха и говора слышно уже не было; на всех лицах ясно читалось нетерпение, с примесью какой-то торжественности, словно действительно готовилось, по выражению Ашанина, «священнодействие». Но, увы, долг правдивого повествователя заставляет нас признаться, что великий Шекспир был тут ни при чем: общее любопытство относилось не к Гамлету, а к княжне Лине, которая должна была принять в нем участие, – о чем много было тогда речей по окрестным весям и селам. Мужчины, в особенности приезжие москвичи, готовы были заранее отвечать за ее талант; провинциальные барыни и барышни, сжав губы сердечком, ожидали, в свою очередь, выхода «заграничного чуда»…

В передних креслах восседала сама хозяйка между неизбежным Зяблиным и Софьей Ивановной. Княжна, стоя перед ними со свернутою трубочкою ролью своею в руке, равнодушно улыбалась, отвечая на какие-то, очевидно любезные, речи «бриганта»…

При виде тетки Гундурова передернуло; присутствие ее его смущало. Для нее все это — «скоморошество»; он знал, он чувствовал, что она все это осуждает, что ей «совестно» за него…

– Сергей Михайлович, – обратился к нему тут же князь Ларион, сидевший у столика, спиною к сцене и перелистывавший лежавшую перед ним книгу, – согласны ли вы будете на некоторые купюры?

– На что именно? – спросил, подходя, молодой человек, на которого тотчас же и обратились глаза всей залы.

– Это требует некоторого изъяснения, – заговорил князь своим изысканно изящным тоном, – и прежде всего прошу верить в глубокое мое уважение к великому произведению, которое мы взялись теперь исполнить. Я бы не решился выкинуть из него ни йоты, если бы, во-первых, это уже не было сделано господином Полевым, – князь, слегка скривив губы, кивнул на свою книгу, – а главное, если б я не мог сослаться на другой, посильнее этого, авторитет…

– На Гёте? – улыбнулся Гундуров.

– Вы сказали! – улыбнулся и князь, слегка наклонив голову; – благодаря вашей доброй затее, я в эти два последние дня доставил себе наслаждение перечесть самого «Гамлета» и все места в «Вильгельме Мейстере»1, где о нем идет речь…

– Il est si savant, Larion^2, он все знает! – прислушавшись к этим словам, сочла нужным, вздыхая, сообщить княгиня Софье Ивановне.

– Très savant^3! – бровью не моргнув, отвечала ей та.

– Вы помните, – продолжал тем временем князь Ларион, – что Гёте устами своего героя говорит о тех «внешних, не вытекающих из внутренних отношений лиц и событий, мотивах» в «Гамлете», к которым он относит всю эту скучную историю Фортинбраса, посольство к его дяде, поход его в Польшу и возвращение… Вильгельм Мейстер признает все это «ошибками» Шекспира и предлагает даже целый план переделки драмы…

– Это совершенно так, – возразил Гундуров. – Но этот предлагаемый Гёте план никогда никем исполнен не был, и мне кажется…

Он заикнулся, заметив какой-то, показалось ему, неодобрительный взгляд княжны Лины; она незаметно подошла к столику, за которым сидел дядя, и внимательно слушала…

И князь Ларион заметил этот взгляд.

– Прекрасно-с, – отрывисто проговорил он, – но надо сообразоваться со средствами нашего персонала, а – главное – с публикой, – понизил голос князь, – наскучит, зевать начнут… Я предлагаю исключить Фортинбраса и все, что до него относится… Первую сцену с Тенью можно также вон; non bis in idem^4: о ней подробно докладывают Гамлету Горацио с товарищами, и затем она повторяется при его участии…

Новое движение княжны остановило возражение на устах Гундурова.

– И отлично будет, – молвил, подходя, Ашанин, – начнем прямо с выхода двора… Я воображаю заранее, как вы будете величественно восседать на троне. – Он обернулся, смеясь, к Зяблину.

«Калабрский бригант» уныло усмехнулся и скромно потупил очи.

– C’est vrai, vous serez tres bien en costume^5! – поощрила его княгиня Аглая, устремив на него свои круглые глаза.

– Mon Dieu^6, – шепотом проговорил он, осторожно наклоняясь к ее плечу, – если бы только вы…

Он не досказал, но намерение его дошло по адресу: княгиня подарила его снова поощрительно сладким взглядом.

– А Тень-то у нас кто же играет? – чуть не злобно обратился со сцены к Ашанину Вальковский, подходя к рампе с режиссером.

– А ты нет разве?

– Известно, нет, – буркнул «фанатик», – на то у тебя и дворянская голова, чтобы ею не думать никогда!

– А нету, так мы сейчас клич кликнем, – беззаботно засмеялся красавец. – Господа, – обернулся он к креслам, – кому угодно взять на себя роль Тени отца Гамлета? Она, как известно, должна походить на свой портрет[12] и иметь, следовательно:

И Марса взор, и кудри Аполлона^7…

Ему отвечали дружным хохотом.

– Как раз по вас роль! – молвила в унисон этому смеху Ольга Елпидифоровна сидевшему подле нее на кончике стула здоровому молодцу в новеньком фраке, гладко причесанные височки которого, подфабренные усы и вздрагивавшие плечи свидетельствовали с первого взгляда о его недавней принадлежности к доблестным рядам российской армии.

– Чего-с? – переспросил он, не поняв, и выпрямился на своем стуле.

– Я говорю, вам надо предложить себя на роль Тени отца Гамлета.

– Вы полагаете-с?..

– Еще бы! Кудрей у вас, правда, нет, зато настоящий «Марса взор». Марс был бог войны, вы знаете?

– Как же-с, проходили еще в корпусе!..

– Вот видите! Ну, и наружность… и самая фамилия у вас даже воинственная…

– Это действительно-с, – весело рассмеялся и он, – Ранцов – у каждого рядового, известно, ранец бывает… Что же-с, если только прикажете, я всегда… с покорностью, – примолвил он внезапно дрогнувшим голосом и робко поднял на нее так же мгновенно загоревшиеся глаза.

Отставной капитан Ранцов, еще недавно из бедного пехотного офицера неожиданно превратившийся вследствие смерти дальнего, неведомого ему родственника, в помещика одного из лучших по устройству имений в уезде, – был уже год целый страстно влюблен в быстроглазую Ольгу Елпидифоровну, жил из-за нее гораздо чаще в городе, чем в наследованном им прекрасном поместье, и находил средство вечно как из-под земли вырасти везде, где бы она ни находилась. Так и теперь, к немалому ее удивлению, очутился он в Сицком, куда, вздев с утра новый фрак, являлся «с первым визитом» в качестве «соседа». Окончательного признания бравый капитан «своему предмету» делать до сих пор не решался: бойкая барышня обращалась с ним свысока, в лицо глумилась над ним, делала из него чуть не шута. Он сносил ее насмешки и фырканья со смирением легавой собаки, ниспадал в прах пред ее «умом и образованием» и, когда оставался «один со своею мечтою», вздыхал так громко, что вдова-купчиха, у которой он нанимал квартиру в городе и до которой долетали его вздохи сквозь стену, каждый раз вздрагивала и крестилась…

– Monsieur Ашанин, – громко крикнула с места Ольга Елпидифоровна, – Владимир Петрович!..

Словно острие шпаги сверкнули по направлению бойкой особы два глаза – глаза Надежды Федоровны, одиноко сидевшей в дальнем углу, – и тревожно тут же перекинулись на красавца.

– Что прикажете? – отозвался он на кликавший его голос.

– Вот, извольте познакомиться: господин Ранцов, Никанор Ильич Ранцов! Он по скромности своей не решается сам сказать, но, как мне известно, сгорает желанием изобразить собою тень Гамлета… папеньки Гамлета то есть, – поправилась барышня с новым хохотом.

Бедный капитан вскочил на ноги и покраснел до самых бровей:

– Помилуйте-с, Ольга Елпидифоровна, – залепетал он, – как же это мне сгорать-с, когда я, может быть, и вовсе не в состоянии, а единственно из-за вашего желания.

Барышня только покатывалась.

– Так роль прикажете считать за вами? – официальным тоном спросил Ашанин.

– Ну, разумеется! – отвечала за капитана все та же барышня.

Тот поклонился в подтверждение.

– Значит, теперь все налицо! – обернулся Ашанин к сцене.

Вальковского всего даже повело от злости. Он круто повернул на каблуках и ушел за кулису, чуть не громко фыркая:

– Этаких капралов в труппу набирать… Тьфу!..

– Так можно бы теперь записать, Владимир Петрович? – спросил режиссер. – Предварительную афишечку составили бы?..

– Сделайте милость!.. Господа, участвующие в «Гамлете», позвольте легкую перекличку!

Из кресел поднялись, зашаркали… Режиссер стал читать наскоро набросанную им афишу. Актеры отвечали с места: «я» или «здесь».

– Тень отца Гамлета… Господин, господин… – запамятовал режиссер.

– Ранцов, Никанор Ильич, герой венгерский! – визгнула с места опять бойкая барышня.

– Помилуйте-с, за что конфузите! – прошептал, зардевшись еще раз, бедный капитан, – действительно получивший свой чин за отличие в прошлогоднюю Венгерскую кампанию.

Толстый исправник, безмолвно погруженный все время в чтение своей роли Полония, поднял голову и воззрился издали на дочь, как будто побить ее собирался:

– Дура! – пропустил он про себя по ее адресу и снова погрузился в Полония.

– Господа, кто участвует в первом выходе, не угодно ли на сцену! – звал Ашанин. – Клавдио, руку вашу Надежде Федоровне, Гамлет, Полоний, Лаерт, двор, – за ними. Пожалуйте!..

Проба началась.

XIV

С первого выступа Полония на сцену, вслед за королевскою четою, оказалось, что толстый Елпидифор Акулин действительно «родился актером». Он был из тех нервных исполнителей, которые сказываются с первой репетиции, которых с первой же минуты охватывает и уносит горячая волна лицедейства. Он еще не знал слова из своей роли и прищуренными глазами пробегал ее по высоко приподнятой к лицу тетрадке, но он играл уже каждым фибром этого лица, каждым движением своего громоздкого, но удивительно поворотливого туловища. Он был комичен с головы до ног, но ни тени буфонства не было в этом комизме. Старый, преданный и убежденный царедворец, взросший и искушенный в дворских обычаях и переделках, – петербургские воспоминания, очевидно, помогали отставному гвардейцу, – суетливый и осторожный, простодушно-лукавый и лукаво-простоватый, пустой болтун, глубоко верующий в непогрешимость своей дюжинной морали и придворной своей тонкости, тонкий настолько, чтобы всегда быть мнения сильного и не замечать, когда этот сильный делает из него шута, полуплут и полудобряк, – таким уже ясно, понятно для каждого, обрисовывался Полоний в исполнении Акулина. Он сразу завоевал себе «сочувствие публики»: при каждом его появлении слышался смех, возгласы одобрения… Восторгу Вальковского не было конца: он замер за кулисою, прислушиваясь и хрустя пальцами до боли, – и не выдержал наконец, кинулся к исправнику (с которым даже знаком не был), схватил его за плечи:

– Ну, черт тебя возьми, как хорош! – прохрипел он задыхающимся голосом. – И поцеловал его в самые губы…

Как это всегда бывает в подобных случаях, игра Акулина подняла всех остальных актеров. Камертон был дан. Самолюбие каждого из участвующих было возбуждено: в чаянии такого исполнения относиться к своей роли спустя рукава становилось невозможным. Оживление стало всеобщим; то, что предполагалось быть простою первою считкою, вышло настоящею репетициею; актеры становились в позы, читали с жестами, старались давать настоящий тон…

– Гляди-ко, как их всех поддувает! – говорил, потирая себе руку, «фанатик» исправнику, с которым с первого раза стал на ты.

Для таких опытных театралов-любителей, какими были он и Ашанин, успех «Гамлета» в Сицком был с этой первой репетиции обеспечен.

Один сначала Гундуров не чувствовал «приближения бога». Присутствие Софьи Ивановны леденило его. Она это понимала и старалась не глядеть на него, поддерживая разговор с словоохотливою соседкой, – но это еще более его смущало. Он читал вяло, запинаясь, – чувствовал это и бесконечно досадовал на себя, – но не был в состоянии встряхнуться. Его сбивал к тому же незнакомый ему текст Полевого, по которому он должен был говорить роль, между тем как вся она сидела у него в памяти по кронеберговскому переводу…

Так продолжалось до первого выхода Офелии. Княжна в этот день была в светлом летнем платье, и когда она об руку с Чижевским – Лаертом, выступив из темной глубины сцены, подошла к рампе, горячий свет солнца обвил, как венцом, ее золотистые волосы. Обаятельная прелесть ее лебединой красоты как бы впервые открывалась всем в это мгновение. В зале заахали; «как изящна!» – громко воскликнула образованная окружная…

Она успела уже выучить роль и отвечала наизусть на прощальные наставления Лаерта:

– А о Гамлете и его любви

Забудь, —

– говорил ей брат.

…Поверь, что это все мечта,

Игрушка детская, цветок весенний,

Который пропадет как тень,

Не более…

Не более?..

– повторила Офелия, подняв глаза, и так искренно сказалось это ею, – сказалась тревога и молодая грусть, и неиссякаемое упование в эту «мечту», в этот «цветок весенний», – что ей невольным взрывом откликнулись со всех сторон рукоплескания… А полный той же грусти и тревоги взгляд княжны, скользнув по Лаерту, пробежал далее, остановился на миг на внимавшем ей в кулисе Гундурове и – потух… Сердце ходуном заходило у молодого человека. «Нет, не может быть! Этот взгляд! Это случайность, случайность одна!» – спешил он отогнать от себя обольстительный помысел… А в то же время он весь замирал от неизъяснимого блаженства и слушал – слушал, упиваясь звуками ее тихого голоса:

Он о любви мне говорил,

– печально признавалась отцу Офелия.

Но так был нежен, так почтителен и робок!..

И неотразимо лились ему в грудь эти слова… Он был Гамлет, – о нем говорила Офелия!..

Не он один внимал ей с этим трепетом, с этим замиранием. Повернувшись боком к зрителям, опершись локтем о стоявший подле него столик, безмолвно и недвижно сидел князь Ларион, прикрыв лицо свое рукою. Он видимо избегал докучных взглядов, но зоркий глаз исправника Акулина разглядел со сцены, как слегка дрожали длинные пальцы этой руки, а сквозь них пылали устремленные на княжну неотступные зрачки…

Все смущение теперь соскочило с Гундурова; сильною, верною, полною живых драматических оттенков интонациею повел он следующую затем сцену свою с Тенью, несмотря на то что эта бедная Тень устами храброго капитана Ранцова читала таким дубоватым и могильным голосом, будто не для того она являлась на землю, чтоб возбудить сына к отмщению, а затем, чтобы прочесть над ним отходную. Храбрый капитан ужасно старался и чем более старался, тем хуже выходило; он не дочитывал, пропускал целые стихи, обрывал на полуслове, кашлял и сморкался, – все это к невыразимому негодованию Вальковского и к немалой потехе бойкой барышни, помиравшей на своем диванчике, безо всякой жалости к своему пламенному обожателю. Она смеялась, впрочем, не столько потому, что ей было смешно, сколько для того, чтобы приковывать внимание Ашанина, который, в свою очередь, пожирал ее украдкою со сцены. Вся эта игра, как ни был осторожен наш Дон-Жуан, не ускользала от ревнивых взоров Надежды Федоровны. Целый ад кипел в душе бедной девы… На минуту очутились они вдвоем за кулисами:

– Скажи мне, – вскинулась она вдруг, схватывая его за руку, – скажи хотя раз в жизни правду: любишь ли ты меня, или с твоей стороны все это был обман, один обман?..

Прочь, мой друг, слова,

К чему клятвы, обещанья^1?

– пропел он ей в ответ словами романса Глинки, глядя ей прямо в лицо и освобождая свою руку.

– Без шутовства, прошу вас! – бледнея и дрожа, заговорила она опять. – Отвечайте, вы меня затем лишь погубили, чтобы кинуть меня к ногам этой презренной девчонки?

– Прекрасный друг мой, – комически вздохнул красавец, – после пьянства запоем я не знаю порока хуже ревности!

Слезы брызнули из глаз перезрелой девицы:

– О, это ужасно! – всхлипнула она, едва сдерживая истерическое рыдание…

– Да, ужасно! – повторил внутренне Ашанин. – И черт меня дернул!..

Репетиция шла своим чередом. Пройдены были два первые акта. Гундуров сознавал себя все более и более хозяином своей роли. Монологи свои он читал наизусть, по заученному им тексту; его молодой, гибкий голос послушно передавал бесконечные извивы, переходы и противоречия, по которым, как корабль меж коралловых островов, бежит гамлетовская мысль. Ему уже жадно внимали слушатели; князь Ларион покачивал одобрительно головою; сама Софья Ивановна приосанилась и не отводила более от него глаз. Всеми чувствовалось, что он давно освоился с этою передаваемою им мыслью, с этим своеобразным языком, что он вдумался в эту скорбную иронию, прикрывающую как блестящим щитом глубокую язву внутренней немощи… Но сам он в эту минуту исполнен был ощущений, так далеко не ладивших с безысходным отчаянием датского принца!.. Княжна была тут, он чувствовал на себе взгляд ее, она внимала ему, как другие, – более чем другие, сказывалось в тайнике его души… И помимо его воли прорывались у него в голосе звенящие ноты, и не раз не тоскою безмерной, а торжествующим чувством звучала в его устах ирония Гамлета…

– Не забудьте классического определения характера, который вы изображаете, – заметил ему князь Ларион после монолога, следующего за сценой с актерами, – «в драгоценный сосуд, созданный быть вместилищем одних лишь нежных цветов, посажено дубовое дерево; корни его раздаются, – сосуд разбит»[13]. У вас слишком много силы; при такой энергии, – усмехнулся князь, – вы бы, не задумавшись, тут же зарезали господина Зяблина, если бы он имел несчастие быть вашим отчимом; а вот на это-то именно Гамлет не способен…

Гундуров только склонил голову; князь был тысячу раз прав, и сам он это знал точно так же хорошо, как князь… Но где же было ему взять бессилия, когда в глазах его еще горело отражение того взгляда тех лазоревых глаз?..

– Ne vous s’offensez pas, – успокоивала тем временем Зяблина княгиня Аглая Константиновна, – il plaisante toujours comme cela, Larion^3!

– У вас сейчас, кажется, будет сцена с Офелиею, – как бы вспомнил князь Ларион, – там есть некоторые… неудобные места… Ее надо бы было предварительно почистить…

– Я хотел только что напомнить вам об этом, – сказал Гундуров и покраснел до самых ушей.

Лицо князя словно передернуло…

– Oui, oui, Larion, – залепетала, услышав, княгиня Аглая, – je vous prie qu’il n’y ait rien de scabreux-4!..

– Господа, – обратился он к сцене, – я предлагаю отложить продолжение вашей пробы до вечера. Во всяком случае до обеда недалеко, кончить не успели бы. – Пройдем ко мне, Сергей Михайлович!

Наш герой последовал за ним с Ашаниным.

XV

Was ist der langen Rede kurzer Sinn^1?

Князь Ларион Васильевич занимал в Сицком бывшие покои своего покойного отца. Это был целый ряд комнат, омеблированных в начале нынешнего века, во вкусе того времени, и с того времени оставшихся нетронутыми. Длинноватые размеры и узкие очертания столов, консолей и диванов на ножках в виде львиных лап, золоченые сфинксы и орлы полукруглых кресел в подражание консульским седалищам древнего Рима, вычурные вырезки тяжелых штофных занавесей с бахромою из перебранных золотым шнурком и синелью^2 продолговатых витушек, черно-бронзовые туловища, поддерживающие на головах изогнутые рукава светлых канделябр – все это невольно приводило на память поход Бонапарта в Египет, нагих гладиаторов и Ахиллесов академиста Давида^3, Тальму в корнелевом Цинне^4 и паром тильзитского свидания в описании Дениса Давыдова^5… От всего этого веяло чем-то сухим, но важным, – поблеклым, но внушительным. Кабинетом служила огромная библиотека в два света, в которой собрана была ценная наследственная движимость Шастуновых, доставшаяся лично князю Лариону по разделу с братом. Тут, между старинными резными багетами и шкафами черного дуба, полными редких, дорогих изданий, висел большой портрет старого князя на боевом коне, в генерал-аншефском мундире, со шпагою в руке и Андреевскою лентой^6, волнующейся по белому камзолу. Рядом с ним глядели из почернелых рам товарищи его по Ларге и Италианской кампании: Румянцев, Суворов, Кутузов, Багратион^7… Мраморный Потемкин, красивый и надменный, стоял на высоком цоколе из черного дерева, на котором в венке из серебряных лавров читались начертанные такими же серебряными буквами два известных стиха Державина:

Се ты ли счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды^8?

а на противоположной стене – сама «Великая жена», в фижмах, на высоких каблуках, с брильянтовым орденом на левом плече, писанная Лампи^9, улыбалась с полотна своего очаровательною улыбкой… Несколько картин мифологического содержания опускались над карнизами библиотеки. Копия с «Психеи» Кановы^10, деланная им самим, отражалась в зеркале на яшмовом камине. На глянцевых досках столов тончайшей флорентийской мозаики расставлена была целая коллекция фамильных женских портретов – прелестные акварели на кости работы Изабея и Петито^11, темноокие красавицы в высоких пудреных прическах à la jardinière^12 или с рассыпанными, à la Récamier^13, кудрями по обнаженной груди и плечам…

Глаза Ашанина так и разбежались на роскошных нимф и Киприд^14, словно возрадовавшихся ему со стен, как своему человеку, едва вошли они вслед за хозяином в его покои…

– Ваше сиятельство, – засмеялся он, – это, наверное, вам писал Пушкин:

15-Книгохранилище, кумиры и картины…

– И прочее тут все, – прибавил от себя Ашанин, обводя кругом рукою. —

Свидетельствуют мне,

Что благосклонствуешь ты музам в тишине-15!

– К сожалению, не мне, – улыбнулся и князь, – а музам, не скрываю, служил и я когда-то… Время наше было таково, – я старый Арзамасец^16!.. Где бы нам удобнее усесться, господа? – спросил он, окидывая взглядом кругом.

– Да не прикажете ли вот тут? – указал Ашанин на большой, покрытый до полу сукном рабочий стол князя, приставленный к одному из окон и уложенный портфелями и кипами всякого печатного и писанного материала, – там, кажется, все, что нам нужно, карандаши, бумага…

Он не договорил: и в синей бархатной раме большой, очевидно женский, акварельный портрет, – на который ужасно манило его взглянуть поближе.

– Пожалуй! – с видимою неохотою согласился князь, направляясь к столу.

– Княжна! – воскликнул Ашанин, подойдя. – Как хорош, и какое удивительное сходство! Это верно в Риме делано?

Гундуров не смел поднять глаз…

– В Риме! – отвечал князь Ларион тоном, явно не допускавшим продолжения разговора об этом… Он уселся на свое прелестное кресло перед столом. – Итак, господа…

Они принялись «очищать „Гамлета“ – ad usum Delphini^17», – с не совсем искреннею насмешливостью говорил князь. Но Гундуров оказался здесь еще более строгим, чем он сам: он урезал в своей роли все слова, все намеки, которыми Гамлет в унылом разочаровании оскорбляет чистоту Офелии. В первом разговоре его с нею выкинуты были двусмысленные его речи о несовместимости женской красоты с «добродетелью» (слово – неправильно передающее в русских переводах английское honesty). В сцене театра герой наш безжалостно пожертвовал традиционною, со времен Гаррика^18, и эффектнейшею для актера позою Гамлета, который слушает представление, откинувшись затылком на колени Офелии. Положено было, что вместо слов: «могу ли прикоснуться к вашим коленям?» Гамлет скажет: «позволите ли прилечь к вашим ногам», и, вслед за ее согласием, тотчас же перейдет к реплике: «и какое наслаждение покоиться у ног прелестной девушки!» и усядется, как указано в драме, у ее ног, но не прямо перед нею, а несколько сбоку, – так, как он представлен на соответствующем рисунке в известном «Гамлетовском альбоме Ретча^19». Таким порядком, употребляя выражение образованной окружной, «и ситуация была соблюдена, и конвенансы спасены»… Князь Ларион, знакомый с «Гамлетом» только по английскому тексту, напомнил было о песне про Валентинов день, которую поет в безумии своем Офелия, – но выходило, что в переделке Полевого из песни этой изъят был тот «скабрезный» смысл, какой она имеет у Шекспира, и, благодаря хорошенькой музыке Варламова^20, она пелась в то время российскими девицами во всех углах государства:

Милый друг, с рассветом ясным

Я пришла к тебе тайком.

Валентином будь прекрасным,

Выглянь, – здесь я, под окном!

Он поспешно одевался,

Тихо двери растворил,

Быть ей верным страшно клялся,

Обманул и разлюбил! и т. д.

Покончив с этим, – Ашанин отмечал на режиссерском экземпляре урезанные ими места, – собеседники на миг замолкли. Князь слегка откатил свое плетеное кресло от стола и повернулся всем лицом к Гундурову:

– К делу от безделья, – начал он неожиданно, очевидно, наладив свои уста на улыбку, – что вы думаете из себя делать теперь, Сергей Михайлович?

Как потоком холодной воды обдало Гундурова. Из мира золотых снов его сразу опрокидывало в самую неприглядную действительность. Он остался без ответа.

– Смею надеяться, – продолжал князь Ларион с тою же деланною улыбкой, – что вы не почтете мой вопрос за нескромное любопытство. Я знал еще вашего покойного батюшку – и очень ценил его… Старые отношения наших семей… наконец мои годы – я вам чуть не дедом мог бы быть – все это если не дает мне прав, то в некоторой мере может служить мне извинением. К тому же сегодня из нескольких слов, которыми я успел обменяться с Софьей Ивановной, я мог предположить, что она очень о вас беспокоится.

Он приостановился. Гундуров сосредоточенно внимал ему… Еще внимательнее слушал Ашанин.

– Я сам не знаю, что мне предпринять! – сжав брови, проговорил наконец герой.

– Я думал о вас эти дни, – заговорил снова князь. – Когда я в тот раз имел удовольствие беседовать с вами, я вам говорил: терпение и душевная бодрость!.. Сегодня повторяю вам то же. Теперешнее… – он искал слово, – теперешнее… течение должно наконец измениться… так или инако… Ненормальные положения долго не длятся, – словно проглотил он. – Но не в этом дело. Прося о заграничном паспорте в той форме, в каковой вы это сделали, вы поступили как неопытный юноша, обратили на себя внимание, когда теперь у нас только тому и жить можно, кто проходит незамеченным. Дело вашей профессуры может от этого пострадать, я от вас не скрою… Все это, однако, дело поправимое. Мне не нужно вам говорить, что я и… отношения мои в Петербурге к вашим услугам с этой же минуты… Но я прямо вам говорю, что ранее года возобновить дело о вашей поездке за границу и думать нельзя…

– Если бы еще через год! – воскликнул Гундуров.

– Вы имеете для этого, по-моему, в руках верное средство.

– Я? какое? – с изумлением спросил тот.

– Отправляйтесь, не медля, путешествовать по России!

Ашанин закусил себе губы до боли. Приятель его растерянно поглядел на князя:

– По России? – мог только повторить он.

– Точно так-с! Формально повинуясь резолюции, воспоследовавшей на вашей просьбе; там – как бишь было сказано: «изучать славянский быт можно от Москвы и до Камчатки?..» До Камчатки доезжать вам, разумеется, не для чего, – усмехнулся князь Ларион, – а побывать на Урале, в Оренбургском крае и на Кавказе, уверяю вас, принесло бы вам столько же удовольствия, сколько и пользы. А через год – я берусь за это – о вас будет сделано представление, в котором пропишется, что вот вы, с покорностью приемля сделанное вам указание, совершили этнографическую поездку по России, а теперь проситесь для той же цели в славянские земли… И поверьте моей старой опытности – это будет очень хорошо принято, и вас не только отпустят, но будут иметь в виду как молодого человека благонадежного…

– Конечно, это может быть, – бормотал Гундуров, не успев еще собрать свои мысли, – но ехать так, без определенной цели… У меня есть специальность…

– Специальность ваша остается при вас, – возразил ему князь, и еще раз деланная улыбка зазмеилась вдоль его длинных губ, – но позвольте одно замечание: вам двадцать три года, вы носите старинную фамилию, у вас хорошее состояние; думаете ли вы отдать всю вашу жизнь этой вашей специальности?

– Почему же нет?

– Просто потому, что это, я полагаю, вас удовлетворить не может, – да еще потому, что не таков еще у нас общий уровень просвещения, чтобы вообще наука могла быть у нас для человека тем, что называют карьерой. И в Германии Савиньи и Бунзены^21 меняли свои кафедры на министерские кресла; а в России подавно для молодых людей, как вы, кафедра может быть только ступенью…

– Я не честолюбив, – сказал сухо Гундуров, – и на министерское кресло не претендую.

– Прекрасно-с, – и губы князя словно судорожно повело, – вы не честолюбивы, вы единственно желаете быть профессором; но профессуры вам пока не дают, и вы можете получить ее лишь при известной расстановке шашек, которую я имел сейчас честь представить вам, но пользу которой, как кажется, вы не совсем признаете. Затем, любезнейший Сергей Михайлович, – примолвил он, видимо сдерживаясь, – я позволю себе спросить вас: что же предстоит вам теперь в Москве, какая деятельность, какие живые интересы? Ваши книги, «специальность» ваша, как вы говорите, – чудесно! Специальность эта, кстати заметить, имеет, так сказать, два фаса: с одной стороны, то, что у вас называется «славянская наука», с другой – политического рода стремления, которые разумеются теперь под именем славянского вопроса. Там, где все это имеет положительное, разумное значение, – в славянских землях, в Праге, – на первом плане стоит, разумеется, последнее, а не первое. Сама эта «славянская наука» – последствие пробудившегося там национального самосознания, а не наоборот… Вы русский, имеющий корни в русской земле, а не на берегах Валдавы… То, что там – живая действительность, для вас – насилованная фантазия и дилетантизм!.. И мечтаете-то вы все здесь по этому поводу вовсе не о том, о чем они там мечтают!..

Он говорил спешно, отрывисто, несколько желчно, и только изредка взглядывая на своего собеседника:

– Стихи Алексея Степановича[14]22 прелестны, и сам он замечательно умный человек, с которым я имел случай довольно часто беседовать нынешнею зимой… Но ведь все это – одна поэзия, к несчастию!.. Славянское единство! Кто его хочет в действительности?.. Как у нас на это глядят сверху, лучшим ответом может вам послужить резолюция на вашем прошении… А они там, я полагаю, «на яркий свет» нашей «свободы»[15] не согласятся променять свои, даже австрийские, порядки! – снова точно проглотил князь и, нахмурясь, отвернулся к окну, как бы недовольный собою…

– Я не могу с вами согласиться, – начал было возражать Гундуров, – славянское единство – это все будущее наше!..

– Виноват-с, – прервал его князь, – об этом мы когда-нибудь с вами в другой раз… Я совершенно напрасно уклонился в сторону… Мы говорили о вас, о том, что вас ожидает. Я хотел только сказать, что для вас, как для русского, отпадает самая интересная, живая сторона вашей «специальности». Остаются вам, следовательно, – не совсем естественно засмеялся князь Ларион, – «Любушин Суд» и исторические памятники Святого Вячеслава^23… Воля ваша, этим нельзя наполнить всю жизнь в ваши лета. Что же-с затем, в теперешнем положении вашем, даст вам Москва? Что вы будете делать? Изнывать в бесполезных сетованиях в тесном кружке друзей, слушать каждый вечер все ту же болтовню московских умниц, играть в детской в Английском клубе?.. Не думаете же вы, я полагаю, – с новым смехом примолвил он, – обзавестись своим домком от скуки, жениться, как женятся в Москве, в 23 года от роду, не создав себе положения, ничего еще не сделав ни для общества, ни для самого себя?..

И старый дипломат времен Венского конгресса^24 – словно только и ждал он этой минуты – остановил теперь на молодом человеке долгий, пристальный взгляд.

– Вот он, «длинной речи краткий смысл!» – проговорил внутренно Ашанин и, в свою очередь, с беспокойством воззрился в лицо приятелю.

Но ни он, ни князь не прочли на нем того, чего ожидали. Гундуров не понял; пойми он, его молодое самолюбие разразилось бы, вероятно, каким-нибудь горячим, неосторожным ответом… Но разве он думал о «женитьбе», разве у него были какие-нибудь планы, какая-нибудь определенная мысль? «Ловкий подход» князя, как говорил себе в эту минуту Ашанин, прошел мимо, даже незамеченный нашим героем. В прослушанных им речах для Гундурова звучало лишь отражение мнений и доводов его тетки, с которою, надо быть, объяснял он себе, князь говорил о нем, пока они с Ашаниным курили в саду… Никаких личных намерений он со стороны князя не предполагал, – да и что он мог предполагать? Князь говорил дело, – кроме разве о «славянском вопросе», который он «разумел по-Меттерниховски^25», на что у Гундурова и были готовы возражения «на будущий раз». А затем то, как предлагал князь «расставить шашки», чтобы устроить на будущий год его поездку за границу, даже очень понравилось Гундурову… Только «не теперь, не теперь, и поскорее кончить с этим разговором!» – внутренне восклицал он…

– Князь, – сказал он громко, – я поставлен теперь в такое положение, что мне действительно, кажется, ничего более не остается, как последовать вашему совету. Я переговорю с тетушкою, и она, вероятно, ничего не будет иметь против такого моего путешествия… А на будущий год позвольте уж мне серьезно рассчитывать на ваше содействие…

Морщины разом сгладились с чела князя Лариона. Он встал и протянул руку Гундурову.

– Я вам от души добра желаю, Сергей Михайлович, знайте это! – искренно, почти горячо проговорил он.

Молодой человек был тронут – и с безмолвным поклоном пожал поданную руку…

В это время по всему дому раздался трескучий звон китайского гонга.

– Одеваться! – весело и насмешливо объяснил князь. – Я должен предварить вас, Сергей Михайлович, что княгиня Аглая Константиновна бывала в английских замках и их обычаи перенесла теперь в Сицкое: к обеду у нее являются не иначе, как во фраке и белом галстуке. Звон этого гонга обозначает: к туалету; через час позвонят на дворе – к обеду. Соображайтесь…

Приятели наши поклонились и вышли.

Князь Ларион прошел за ними несколько шагов, медленно оборотился и, когда они исчезли в соседней комнате, вернулся к своему рабочему столу, сел против портрета племянницы и, подперев голову обеими руками, погрузился в глубокую, сладкую и мучительную старческую думу…

XVI

– Каково, ядовит старик-то этот? – заговорил Ашанин, как только сошли они с лестницы на двор, по пути к своим комнатам.

Гундуров с изумлением поднял голову.

– Да что ты, лицемер или простофиля? – даже рассердился его приятель. – Ты в самом деле не разобрал, к чему он вел речь?

– К чему? – рассеянно повторил наш герой. – Он советовал мне ехать по всей России…

– Боже мой, как бестолков этот ученый народ, – воскликнул Ашанин, – да ведь это ж он тебе в рот положил! Весь этот разговор об его участии к тебе, о старых связях, о славянофилах, о твоей карьере, и чего он тут ни наплел… – неужто ж он даром стал бы кидать свои слова?.. Ведь все же это подведено было к тому, чтобы как можно любезнее предварить тебя заранее, что «княжну не выдадут за 23-летнего человека», который «не создал себе еще никакого положения» – и чтоб ты, значит, отложив всякое попечение, отправился «не медля» путешествовать по киргизским степям!.. Или ты пропустил мимо ушей его слова?..

Гневом, стыдом и страданием исказилось все лицо Гундурова.

– К чему ты мне это говоришь? – обернулся он на приятеля с побледневшими губами.

– Как к чему, Сережа?..

– Да, к чему? Ведь ты знаешь… что я никаких намерений… княжен сватать не… имею, – едва находил он силу выговаривать.

– Я знаю, Сережа, но…

– Ты… ты привез меня сюда, играть… играть, а не… Ты… или этот князь… вы… Что вы хотите от меня наконец! – почти взвизгнул Гундуров.

– Да ничего же от тебя не хотят… Сумасшедший!

– А не хотите, так оставьте вы меня все в покое!.. – И, махнув отчаянно рукою, он побежал к флигелю, на крыльце которого давно его ждал Федосей.

Чернокудрый приятель его остановился посреди двора, не зная, идти ли за ним, или дать простыть его первому пылу.

– Однако, – говорил он себе мысленно, – как он врезался, бедняга!.. И это с двух… чего? – с одного разу! Вот эти девственные, загорятся сразу, как копна горят!.. И отвести его теперь поздно… Станет он теперь мучиться, безумствовать, – и я ведь знаю его, он на все способен; я помню, как в пансионе он из второго этажа выскочить хотел, когда его вздумал высечь инспектор… Весь вопрос теперь в том, что она, разделяет ли?.. Сегодня она меня что-то очень подробно расспрашивала о нем… С другой стороны, эта нотация князя… Так или иначе, жар-птицу, по-моему, добыть легче!.. Эх, Сережа, мой бедный, надо же… И это они называют жизнью? Нет! – И в подвижном воображении Ашанина закопошились тут же обычные представления, – нет; вот эту быстроглазую Акулину, например, «к груди прижать во тьме ночной» – дело будет другое!.. А все же так этого оставить нельзя! Раз Сережа избегает даже говорить со мной, надо предварить его тетушку.

И Ашанин вернулся в дом – отыскивать г-жу Переверзину.

В это же время в одной из садовых беседок, куда по выходе из театральной залы исправник Акулин увел свою дочь, происходил между ними следующий разговор:

– Потрудитесь объяснить мне, сударыня, – говорил родитель, отдуваясь от спешной ходьбы, – на что тебе нужно Ранцова пред всем обществом шутом выставлять, – а?

– А вам-то что до этого? – отвечала на это дочка. – И для этого только вы меня сюда и увели? Я даже понять не могла, что за смех такой!..

– А что я тебе скажу, – возразил исправник, – что он, видя твое грубиянство, плюнет и откланяется тебе!..

– Во-первых, не говорите «плюнет», потому что это в высшей степени mauvais genre^1, и вы, как сами служили в гвардии, должны знать это! Во-вторых, мой капиташка откажется от меня только, когда я сама этого захочу. В-третьих, ну, он откажется: что ж за беда такая?

– А такая, что после кощея этого, Тарусова, что ему четвероюродным каким-то приходился, досталось ему нежданно-негаданно богатейшее имение, да тысяч сто на старые ассигнации денег, что он любую княжну в Москве за себя может взять, – вот что! А у нас с тобой жаворонки в небе поют, да и все тут!..

Бойкая барышня вспыхнула, как пион:

– Что ж, это вы мне никого лучше найти не могли, как армейского, необразованного Ваше благородие? Разве я на то воспитывалась в институте, чтоб капитаншею быть? Разве…

– И, матушка! – перебил ее, махая руками толстый Елпидифор. – Вас там что цыплят у ярославского курятника, штук шестьсот зараз воспитывается; так на всех-то на вас, пожалуй, Ваших светлостей и не хватит.

– Да разве я была как все, как все шестьсот? Когда вы меня брали, вы не помните разве, что вам сказала maman? – назвала она институтским языком начальницу заведения. – «Notre cher rossignol^2», – сказала она вам про меня; она чуть не плакала, что вы меня взяли до выпуска… Я на виду бывала! Меня все знали, баловали, все из grand monde’a^3, кто ни приезжал… Сама государыня сколько раз заставляла петь!.. Если бы вы не взяли меня тогда, я могла с шифром выйти, я из первых училась, – могла бы ко Двору попасть за голос, как фрейлина Бартенева; grande dame^4 была бы теперь!.. И после этого я должна, по-вашему, отставною капитаншею сделаться?

Она чуть не рыдала; но вдруг вспомнила, оборвала – и, подступая ближе к отцу:

– Да что вам вздумалось мне теперь про него говорить, – спросила она, – когда вы знаете, кого я имею в предмете?

– Вот то-то, матушка, – вздохнул на это исправник, – когда б ты не так пылка была, да не закидывала меня твоими гранд-дамами, так у нас, пожалуй, лад бы вышел иной. – Ты с чего взяла, во-первых, что он к тебе склонность имеет?

– Я же говорила вам – когда я сюда приехала гостить, в первый же день старуха (увы, что сказала бы княгиня Аглая Константиновна, если бы знала, как ее обзывала барышня!) заставила меня петь, и я спела: «Я помню чудное мгновенье^5». Он был вне себя от восторга, подошел, несколько раз жал мне руку, даже поцеловал один раз, кажется, и потом каждый вечер заставлял петь, – все опять «Я помню», шутил, любезен был… Ну, известно, как когда человек занят женщиною… Вы тогда приехали, и я вам рассказала… И вы тогда сами мне сказали: «Гляди, Оля, умна будешь, большого осетра можно выловить!» Ведь говорили вы?

– Говорить говорил, не отказываюсь, – Елпидифор Павлыч почесал себе за ухом, – говорил потому, что эту шастуновскую породу знаю, – слышал! Покойный князь Михайло Васильевич в свое время пропадал из-за женщин… Этот опять, когда товарищем министра был, – я в лейб-уланском полку еще служил, – в Петергофе по летам жила его тогдашний предмет, замужняя, одного доктора жена, красавица!.. Я всю эту историю знал… Муж ни за что разводной ей дать не хотел, а то бы он на ней непременно женился. Всем пренебрег, имя свое, место, в фаворе каковом был тогда, – все это ему было нипочем! Всем жертвовать был готов ей… Только она вскорости тут умерла; так его сам Государь, говорят, после этого за границу послал, а то мало с ума не сошел от горя… Так вот, зная, раз, какие они люди страстные; во-вторых, что под старость еще сильнее бывает эта слабость, – что ж, думаю, попытка не пытка; авось и с нашей удочки клюнет!.. Ты же у меня родилась такая, что у тебя на мужчину в каждом глазу по семи чертей сидит…

– Я вас и послушалась, – молвила Ольга Елпидифоровна, невольно усмехнувшись такому неожиданному определению ее средств очарования, – и все повела, как следует…

– Ну и…? – крякнул, подмигнув, исправник.

– Что «ну?..»

– Ни с места?..

– Да, действительно, – сжав в раздумьи брови, созналась барышня, – я в эти последние дни стала замечать…

– То-то!.. И, по-твоему, как это понимать надо?

– Стар… выдохся! – Она презрительно повела плечом.

– Ан и ошиблась!.. И я ошибся, – повинился достойный родитель.

– Что же по-вашему? – Она остановила на нем расширенные зрачки.

– И не выдохся, и даже очень пылает… да только не про нас!..

– Что-о? – протянула Ольга Елпидифоровна, – он влюблен… в другую?..

– А сама-то и не заметила! – Он закачал головою. – Эх вы! Прозорливы, только пока самолюбием глаза вам не застелет!..

– Да в кого же, в кого же, говорите? – И она нетерпеливо задергала отца за рукав.

Толстый Елпидифор поднялся со скамьи, обошел кругом беседки, заглянул в соседние кусты, сел опять, привлек к себе за руку дочь и шепнул ей на ухо:

– В княжну!

– В племянницу? – вскрикнула барышня. – Не может быть!..

Исправник зажмурил глаза и повел головою сверху вниз:

– Есть! – прошептал он. – По полицейской части не даром двенадцатый год служу, с меня одного взгляда довольно!..

– Ах он противный! – еще раз вскрикнула Ольга Елпидифоровна.

– Ссс!.. Halt's Maul^6! – говорят немцы. И Боже тебя сохрани хотя видом показать, что ты об этом почуяла!.. Ты там себе, матушка, гранддамствуй сколько тебе угодно, только помни одно, что отец у тебя, – горшок глиняный; так чугунные-то ему, только притронься, все бока протычут… А брюхо у меня объемное, сама видишь, есть много просит…

Барышня примолкла и опустила голову. И у нее теперь, как у лафонтеновской Перреты^7, лежала в ногах разбитая молочная кринка, на которой строила она свое воздушное княжество…

– Как же быть теперь? – проговорила она озабоченно.

– Как быть? – повторил толстяк. – Очень просто! я тебе сейчас…

– Нет! – перебила она и топнула ногою. – Вы мне про Ранцова и говорить не смейте!.. Хоть бы сами подумали: ну, что я из него могла бы сделать?.. Нет, я уж лучше за Мауса пошла бы!..

– За стряпчего-то? – исправник скорчил гримасу.

– Он не стряпчий просто – он правовед! На тридцать первом году он будет статский советник, он мне сам на бумажке высчитал. Я все чины знаю и производство – выходило верно!.. И у отца его большая практика, и он один сын…

– Как знаешь! – пожал плечами Акулин. – Только вот что, Оля, – примолвил он, как-то странно помаргивая своими заплывшими глазками, – ты уж Ранцова не срами!.. Для меня хоть!..

Она глянула ему прямо в лицо:

– Опять профершпилились^8?

– Такое чертовское несчастье! – вскрикнул он, ударяя себя что мочи по боку. – Третьего дня у Волжинского пять талий сряду, – в лоск!.. Последние десять целкашей, сюда едучи, отдал… То-есть, à la lettre^9, ни гроша!..

– Вы капитану сколько уж должны? – спросила барышня.

– Семьсот… кажется! – неуверенно пробормотал он.

– А теперь сколько вам надо?

– Да если б… полтысячки дал…

– Хорошо, я ему скажу.

– Ах ты мой министр финансов! – восторженно возгласил толстый Елпидифор, схватил обеими руками дочь за голову и звучно чмокнул ее в лоб.

– То-то министр! – досадливо промолвила она, поправляя прическу. – А вы-то… – Она не договорила и ушла из беседки…

– А ты все же погоди, старикашка противный, – утешала она себя по пути, – я тебе отомщу!..

Как она ему отомстит, она, разумеется, не знала…

XVII

Ашанин стоял перед Софьей Ивановной в комнате, которую она занимала в большом доме, со шляпою в руке, готовый уйти. Он только что успел передать ей разговор их с князем, «припадок» Сергея и свои опасения за него…

На умном лице Софьи Ивановны читалось заботливое раздумье – она обсуждала и соображала:

– Что он (то есть князь Ларион), – говорила она, – сказал это в том намерении, вы не ошибаетесь, и я даже не могу на него за это сердиться… Предварил заранее – дело сделал!.. хотя я опять-таки не пойму, из-за чего он так заранее обеспокоился!.. Ведь не мог же Сережа дать ему повода… Я его знаю, – что бы ни происходило у него теперь на душе, он слишком благовоспитан, чтобы показать…

– Он ничем и не показывал, – заверил Ашанин, – и ни бровью не моргнул; мы же все время вместе на сцене были… а вы из залы видели…

– Так с чего же вздумал этот старый мудрец?.. – размышляла Софья Ивановна.

– Я начинаю подозревать… не заметил ли он чего-нибудь со стороны…

– Со стороны княжны! – договорила она, быстро вскинув глазами на молодого человека. – Едва ли!.. Она так сдержанна!.. Да и много ли они видались-то с Сережей?.. А мила-то она, уж как мила! – вздохнула, помолчав, тетка Гундурова. – Нет, это он так, с большой хитрости… Каподистрию вспомнил! – засмеялась она привычным своим коротким, обрывистым смехом.

Ашанин положил шляпу, пододвинул стул и сел подле нее:

– Софья Ивановна, – начал он шепотком, – а что же… если бы княжна действительно… отчего же бы?..

– И, милый мой, – махнула она рукой, – разве об этом возможно думать? Разве они такие люди? Эта Аглая — ну, само собою!.. А то, вы видите, и он… боярин опальный, – и он туда же!..

– Я все это очень хорошо знаю и понял с первого раза, – молвил красавец, – но ведь если посмотреть поближе, с фанабериею этой можно же и сладить. Ведь ничего же существенного они против Сережи сказать не могут. «Положение»? Да какое там «положение» бывает в наши года?.. А если только княжна захочет, чем же Сережа ей…

– А тем, – не дав ему договорить, с сердцем возразила Софья Ивановна, – что такая уж у нас безобразная страна вышла, что Гундуров — а Гундуровы-то, вы знаете, все одно, что Всеволожские да Татищевы, только титла не носят, а те же Рюриковичи, – Гундуров не партия для княжны Шастуновой; а вот какой-нибудь Фитюлькин в аксельбантах – тот жених и аристократ, потому что повезет жену на бал в Концертную залу!..

– На то он и Фитюлькин, – засмеялся Ашанин, – у нас, известно, «чем новее, тем знатней^1!»

– «Тем знатней», – машинально повторила Софья Ивановна, – кто бишь это сказал?

– Пушкин.

– Да, да!.. Прекрасно сказано… Очень уж их любят там, этих новых!.. Они надежнее, видите ли, вернее старых родов… Мы, видите ли, революционеры!..

Софья Ивановна пожала плечами и торопливо нюхнула табаку из крошечной золотой табакерки, которую носила под перчаткой; перчатки же, по старой привычке, – и не иные, как шведские, – никогда не снимала, когда была в гостях.

– И чутьем чую, – продолжала она, – да и вскользь слышала даже от кого-то в Москве, не помню, что какого-либо такого да непременно уж имеют они в предмете для княжны… Эта Аглая, то есть! – поправилась Софья Ивановна. Она хоть и сердилась на князя Лариона и в душе чувствовала себя очень оскорбленною им за племянника, но все ж он был для нее не «эта Аглая…»

– А мы с Фитюлькиным прю заведем^2! – сказал, смеясь, Ашанин, почитывавший иногда издававшийся в те годы покойным Погодиным «Москвитянин»3.

Софья Ивановна невесело закачала головой:

– Бедный мой Сережа!.. Вы говорите, он и не догадался?.. Чист и прост, – коротко засмеялась она, – как голубь!.. И совет о путешествии принял с благодарностью? Что же? Это хорошо, очень хорошо! Только скорее бы, скорее его отправить!.. Знаете, мой милый, я, чем более думаю… я даже очень рада, что князь Ларион прочел ему эту, как вы говорите, «нотацию». И вы очень хорошо сделали, что ему объяснили… Только уж теперь ни слова более! На него наседать не надо! Он горд и самолюбив до крайности… вы уж оставьте его со всем с этим, пусть он сам… И я сегодня же, сейчас после обеда уезжаю к себе в Сашино – мне к тому же эта Аглая не по силам… Это важничанье, глупость!.. Предоставим его себе, его собственному рассудку, вот как Mentor, когда он оставил Телемака на острове Калипсо^4, – улыбнулась милая женщина, – я так думаю, что с ним произойдет… как это говорится? – une réaction^5. Ах, если б этот не ваш дурацкий спектакль, я бы его, кажется, завтра же в дорогу снарядила!..

– Однако, мне пора, Софья Ивановна, – сказал, подымаясь, Ашанин, – одеваться; да и вам также… Здесь, вы знаете, к обеду – как на бал!..

– У меня мое robe feuille-morte^6 неизменно, – живо возразила она, – другого для beaux yeux^7 Аглаи не надену!.. – Она встала проводить его.

– Сережа влюблен! – начала она опять, останавливаясь у дверей. – Признаюсь вам, я до сих пор помириться с этой мыслью не могу. С каждым молодым человеком это бывает, но при его характере… это может быть опасно… очень опасно!.. Мне даже представляется теперь, что, кажется, лучше было бы, если бы он…

– На меня походил? – договорил со смехом Ашанин. – Признайтесь, генеральша, что вы именно об этом подумали в эту минуту!

– Ну, нет, – полушутливо-полусерьезно отвечала она, – от этого Боже сохрани каждого! Очень уж вы безнравственны, мой милый! Только Бог вас знает, как это вы делаете, что на вас сердиться нельзя… Сердце-то у вас золотое, вот что! И я вам от сердца благодарна за вашу дружбу к Сереже…

– Нет, генеральша, – комически вздохнул неисправимый шалун, – я больше за добродетель мою погибаю! И тяжкие наказания за это несу, очень тяжкие!..

Софья Ивановна взглянула на него:

– Господи, да уж не напели ли вы чего гувернантке здешней? – внезапно пришла ей эта мысль.

– Вы почем знаете? – с удивлением спросил он.

– Да она тут сейчас была: Аглая ее ко мне приставила, и она меня устраивала в этой комнате… Гляжу, а на ней лица нет. – Что с вами, говорю, моя милая? Вы, кажется, чем-то расстроены? – А она – в слезы и выбежала вон…

– В слезы, непременно-с! – закивал утвердительно Ашанин. – Слез у нее много! Вот если б у меня столько же денег было!..

– Ах, вы, негодник! Да ведь она и не молода уж?

– Не молода, Софья Ивановна! – повторил он с новым вздохом.

– И даже не очень хороша?

– Даже очень нехороша, Софья Ивановна!

– Никому-то у него пощады нет, бессовестный человек! Ну, на что она вам, несчастная, нужна была?

– А у нас, видите ли, матери Гамлета не было, и некому кроме нее играть. А она уперлась как коза: не хочу, да и все тут!.. Я собою и пожертвовал!..

Софья Ивановна не на шутку рассердилась:

– Подите вы от меня с вашими гадостями! И хороша причина – «Гамлет»! Да если бы вы этого вздора здесь не затеяли, Сереже поводу не было б безумствовать!..

– Чему быть, тому не миновать, Софья Ивановна, – смиренно заметил на это Ашанин, – не здесь, так у вас в Сашине встретился бы он с княжною.

Она не нашла возражения на этот довод.

– А все же вы бесстыдник! – проговорила она еще сердито.

Шалун отвечал ей глубоким поклоном и побежал в свою комнату. Гундурова он уже не застал; по словам Федосея, он, одевшись, ушел в сад прогуляться до обеда.

XVIII

Vanity fair^1!

Княгиня Аглая Константиновна с жизнью английских замков была действительно, как говорил князь Ларион, знакома; то есть, в сущности, она была однажды в Шипмоунткасле, замке лорда Динмора, в Кемберленде, куда приглашена была «на восемь дней»[16] с мужем, состоявшим тогда при лондонском посольстве, года полтора после своего замужества. Но эти восемь дней, проведенные в обществе чистокровнейших вискоунтов^2 и элегантнейших marchionesses (маркиз), остались навсегда лучезарнейшим воспоминанием ее жизни, и она гордилась им более, чем всеми почестями, довлевшими ей впоследствии при том маленьком германском Дворе, при котором князь Михайло Шастунов состоял представителем России… Не на розовом ложе, сказать кстати, прошло для новобрачной Аглаи пребывание ее в Лондоне. Князь Михайло, сам воспитанный в Англии, принятый там в обществе как свой, не изменил ни своего образа жизни, ни отношений, женившись против воли на российской девице Раскаталовой; он на первых же порах предоставил ей проводить жизнь как ей заблагорассудится, а сам проводил ее у ног одной, тогда весьма известной, обаятельной умом и красотою и эксцентричной леди, – которая, упомянем мимоходом, после двухлетней с ним связи в один прекрасный Божий день улетела от него в Италию, вышла там от живого мужа за немолодого уже, но еще сладкозвучного тенора, кинула его через полгода, вступила в третий брак с одним очень красивым, но очень глупым греческим офицером, дала ему плюху на другой же день после свадьбы за то, что он ел оливки руками, бросила и его и умерла наконец от побоев четвертого супруга, шейха одного бедуинского племени, заставшего в своем кочевом шатре in criminal conversation^3 с каким-то французом, путешествовавшим по аравийской степи… Дерзость и насмешки этой сумасбродной, но блестящей женщины, с которою ревнивая Аглая имела неосторожность где-то сцепиться, оскорбленное самолюбие, скука одиночества, неудовлетворенная страсть к красавцу-мужу чуть было совсем с ума не свели ее тогда. Но зато она провела «восемь дней» в Шипмоунткасле и во все эти восемь дней, в своем качестве princess[17]4, брала, по иерархическим обычаям английского peerage^5, шаг к победе надо всеми тут бывшими герцогинями и маркизами, и – что в ее раскаталовских понятиях было гораздо для нее лестнее – даже над женою одного из тогдашних английских министров, – «figurez vous cela, ma chère!6» – долго еще потом удивлялась она, рассказывая об этом приятельницам своим на континенте… Политическая и культурная Англия ничего не прибавила к умственному запасу нашей princess’bi; прожив там более трех лет, она трех фраз не могла сложить по-английски; для чего, «когда есть там свой король», собираются еще люди в какой-то парламент, значение которого, когда она еще девочкой была, madame Crébillon, воспитательница ее и бонапартистка, объясняла ей такими словами: «ип parlement, ma chère amie, – ainsi nomme parce qu’on y parle et qu’on y ment^7», и как этот английский король позволяет этим людям «болтать и лгать» в этом парламенте, – она до конца уяснить себе не могла. Разница между вигами и ториями^8, почему лорд-мэр^9 «не настоящий лорд, когда он называется лордом», что значит «Оранский дом»10, и «что такого хорошего в этом Байроне, dont parle toujours Michel^11», т. е. ее муж, – все эти хитросплетенные мудрости так и остались для нее на всю жизнь не разобранными гиероглифами. Но зато в эти незабвенные восемь дней, проведенные ею в Шипмоунткасле, Аглая Константиновна постигла высшим наитием все тайны внешнего облика английской аристократической жизни, уразумела все порядки богатого английского дома, от drawing room’a (гостиной) и до конюшни, от столовой сервировки и до покроя выездных ливрей. Чинный, чопорный, важный склад этих порядков, эта широкая, преемственная, величавая обстановка существования, презрительно относящаяся ко всякой эффектности, но в которой, от старого слуги и до игорной щетки, все носит на себе характер какой-то незыблемости и почтенности (respectability), поразили ее своим глубоким противоречием с безалаберною, полутатарскою, шероховатою, всегда словно случайною и вчерашнею, русскою роскошью, – тою дикою роскошью, среди которой взросла она сама под раззолоченными карнизами своего отчаянно икавшего после обеда «папаши»… В силу каких исторических и нравственных условий все это сложилось и могло держаться там так величаво и почтенно и так бестолково и распущенно в родных палестинах, Аглая сообразить была не в состоянии, да и не думала об этом. Вся сумма ее впечатлений выразилась в одной мысли: «вот как должны жить les gens comme nous^12!»… И с этой минуты, с этих блаженных «восьми дней» в Шипмоунткасле, пред нею вырос идеал: «поставить дом мой на английскую ногу». Каждому свое, сказал древний мудрец. Кто знает, как без этого идеала совладала бы Аглая с муками своей ревности, с тем «delaissement»13, как выражалась она, в каком оставлял ее муж до того дня, когда, почувствовав в груди первые признаки унесшей его два года потом болезни, он воротился, усмиренный и кающийся, к семейному очагу, – к очагу, устроенному ею «на английскую ногу»! Кто знает, от каких соблазнов спасали Аглаю глубокомысленные соображения о выборе вензеля на новый фарфоровый сервиз к столу или цвета материи для заказанного в Лондоне кэба! А сколько несказанных утешений доставляло ей изумление и тот даже некоторый террор, которые, бывши уже посланницей, внушала она пышным устройством своего дома расчетливым немцам, при которых муж ее был аккредитован, и корреспонденции из обитаемого ею города в парижские газеты, в которых говорилось: 14-«la grande existence, le luxe intelligent de monsieur le prince de Szastounof, ministre de Russie», или уже прямо о ней, о том, что было ей так близко: За tenue toute anglaise de la maison de madame la princesse de Szastounof»-14 и т. п. …

В Сицком еще до приезда приняты были ею меры для устройства жизни в то же подобие незабвенного Шипмоунткасля. Заказаны были новая каменная ограда и лев с гербом на воротах, знакомые уже нашему читателю. Многочисленная, оплывшая от бездействия в продолжение долгого отсутствия господ дворня была заранее обмыта, выбрита, острижена, облечена в безукоризненные черные и ливрейные фраки, обута в сапоги без каблуков, – «чтоб на ходу не стучали», писала княгиня своему управляющему, – и мягко выступала теперь по коврам и паркетам, внимательная, степенная и безмолвная… Из-за границы ожидались оставленные там всякие экипажи. Присланным из Москвы живописцем изготовлена была для большой гостиной копия с портрета старика князя Шастунова, так как князь Ларион не соглашался на перенесение оригинала из своих покоев, а по понятию Аглаи Константиновны 15-«dans un premier salon надо непременно un portrait d’ancêtres»-15… Monsieur Vittorio, главный исполнитель ее распоряжений и мажордом, вел бдительный надзор за порученными наемным и дворовым мастеровым всякими переделками и починками по дому и ходил каждое утро со своими книгами и доносами к княгине, которая проверяла первые до малейшей копейки, а по вторым клала собственноручные, большею частию строгие, резолюции… Распределение времени «однажды навсегда» велось по хронометру покойного князя Михаила Васильевича, который Vittorio приказано было носить в кармане жилета «в особом кожаном мешочке» и по которому поверялись через день все часы дома. Трапезы имели чисто английский характер: утром в 10 часов сервировался первый завтрак, breakfast – чай, масло, яйца, картофель и холодная говядина; в 2 часа пополудни подавали второй завтрак, luncheon, – вернее, целый обед из 4 блюд, только без супа и без сладкого. Обедали в шесть, «car ces estomacs russes ne pourraient jamais attendre plus longtemps»16, рассудила Аглая Константиновна. Между завтраками предоставлялось каждому делать из себя что угодно; от 3 часов до обеда предполагались прогулки или поездки «en commun^17, любоваться на виды», – время это теперь занято было репетициями. «Для серьезных людей» подле столовой устроена была readingroom, читальня, где на большом круглом столе разложены были «Indépendance Belge» и «Journal de St. Pétersbourg»18, какие-то выписываемые по старой памяти бывшею посланницей «Hannoversnachrichten» и из русских «Северная пчела» и «Современник»19, «pour être au courant de la littérature nationale»20, покровительственно говорила владелица Сицкого…

Но английские порядки княгини Аглаи Константиновны приходились, видно, «не по зубам», как выражался исправник Акулин, большинству соотечественников, под предлогом репетиции наехавших к ней из окрестностей, в расчете на бесцеремонные обычаи стародавнего барского хлебосольства. Пораженные вестью о белых галстуках и платьях декольте к обеду, отяжелевшие помещики и распустившиеся в деревенской лени соседки поспешили убраться по домам и, трясясь в своих доморощенных бричках, долго и злобно, с высоты своего оскорбленного дворянского достоинства, обзывали бывшую посланницу «кабацкою павой» и «зазнавшимся раскаталовским отродьем», – что, впрочем, нисколько не помешало тому, что в тот же вечер, на двадцать пять верст кругом, вытаскивались из старых сундуков залежалые фраки и отставные мундиры, и всякие Аришки и Палашки кроили при свете сальной свечи разновиднейших фасонов кисейные и барежевые платья, «на случай», приказывали им господа, «соберемся как-нибудь к Шастуновым опять»… В Сицком остались обедать почти исключительно участвовавшие в спектакле. Пулярки, во избежание новой обиды их или нового скандала с их стороны, заботливо поручены были отъезжавшими мамашами ближайшему надзору и покровительству образованной окружной.

XIX

Люблю я час

Определять обедом, чаем^1…

Пушкин.

Обед был отличный, а сервировка его еще лучше. Хозяйка, сидевшая между Чижевским, генерал-губернаторским чиновником и Зяблиным, с самодовольною улыбкою поглядывала на свое великолепное серебро от Стора и Мортимера[18], богемское стекло и саксонские тарелки, на безупречную tenue^2 своих гостей и переносилась мыслью к далекому Шипмоунткаслю: «c’est presque aussi cossu chez moi que chez les Deanmore^3!», думала она свою ежедневную в эту пору думу, в то же время приклоняя ухо к сладким речам, которые нашептывал ей слева «Калабрский бригант»… Разоренный московский лев, много денег и трудов положивший в свое время на успешное, впрочем, Печоринство в московских салонах, вел с самой зимы правильную осаду миллионам княгини Аглаи Константиновны. Представленный ей вскоре после возвращения ее из-за границы, он направил было батареи свои на княжну Лину, но весьма скоро сообразив, что из этого ничего не выйдет, начал громить ими самое маменьку, и, как имел он поводы думать, небезуспешно. Сорокалетней барыне нравились его разочарованные аллюры, его молчаливые улыбки и сдержанные вздохи, сопровождаемые косыми взглядами направляемых на нее несколько воловьих глаз. И когда князь Ларион, который терпеть его не мог, спросил ее однажды: «Что, вам очень весело бывает с господином Зяблиным?», она покраснела и недовольным тоном отвечала: «Ne letouchez pas, Larion, je vous prie, c’est un être incompris^4!» Князь прикусил губу, покосился на нее с тою сардоническою усмешкой, какую постоянно вызывали в нем ее трюизмы, и отрезал: «Болван и тунеядец, ищущий приданого!» С тех пор он вовсе перестал замечать «бриганта»; Зяблин уже не отставал от княгини и с каждым днем почитал себя ближе и ближе к своей цели… Он был теперь особенно в ударе, после того как она сказала ему в театре, что он будет очень хорош в костюме Клавдио, и отпускал ей нежность за нежностью.

Чижевский, высокий, рыжеватый молодой человек лет 26-ти, со смелыми карими глазами и высоко приподнятою головою, вследствие чего почитался московскими львицами за непроходимого фата, был на самом деле душа-малый, веселый и в то же время мечтательный, вечно влюбленный платонически в какую-нибудь женщину и всегда готовый выпить бутылку шампанского с хорошим приятелем. Неистощимый рассказчик, он передавал своей соседке, Софье Ивановне, один из удачнейших своих анекдотов и внутренне удивлялся, что вместо ожидаемого им громкого смеха на лице ее едва скользила снисходительная улыбка. Но Софье Ивановне было не до анекдотов. Она украдкою следила взглядом за племянником, сидевшим на конце длинного обеденного стола, и тосковала всею той тоскою, которую читала на его лице. Он сидел между Духониным и Факирским, бледный и безмолвный, не подымая ни на кого глаз и едва притрагиваясь к своей тарелке, и безучастно внимая какому-то оживленному спору, затеявшемуся, казалось, между его соседями.

Более счастливая, чем Чижевскому, доля выпала Шигареву, которого хозяйка, с тайною мыслью обеспечить за собою любезность «Калабрскаго бриганта» на все время обеда, посадила по другую сторону одной московской тридцатилетней княжны, своей приятельницы, только что перед самым столом приехавшей в Сицкое. Шигарев, слышавший о ней как об очень умной девушке, счел нужным повести с нею «серьезный» разговор. Тем для такого «серьезного» разговора было у него исключительно две: о том, во-первых, что у него «тысяча без одной», т. е. 999 душ, и конский завод в Харьковской губернии, а во-вторых, о его родном брате, который также был харьковский помещик и тоже имел тысячу душ и завод, но не конский, а мыловаренный. Шигарев был чрезвычайно братолюбив и об этом брате рассказывал с такими подробностями и так нежно, что слушателей его обыкновенно начинало в это время тошнить. Но вследствие ли того, что предварительно было им сообщено о числе владеемых им душ, или просто потому, что для тридцатилетней девицы и Шигарев – человек, только умная московская княжна внимательно глядела на него маленькими прищуренными глазками и поощрительно улыбалась. На этот раз вариация на тему брата заключалась в том, что у этого брата необыкновенно развиты были мускулы правой руки, так что «когда он протянет ее крепко, сейчас и выскочит у него на ней клубок величиною в апельсин».

– Да, я слышала, – подтвердила княжна, – это бывает… у мужчин, – словно захлебнулась она.

– Не у всех! – горячо возражал Шигарев. – У брата моего, да! Но не у всех… Вот на моем заводе у двух моих лошадей сделались такие же, как апельсин, гули у самых ноздрей… – он не выдержал и вдруг загаерничал: – Гуля, вы не знаете, это у нас так по-хохлацки… а вы думали, голубей кличут? Гули, гули, гуленьки, гули, гули, голубок… – он заходил носом, губами, изображая голубиное воркованье.

И московская княжна, закрыв уже совсем свои маленькие глазки, смеялась до упаду, восхищаясь этим милым «оригинальничаньем»…

В стороне молодежи велся иного рода разговор:

– Да-с, в Одессе вышла небольшая книжка, – говорил Факирскому маленький господин, которого звали Духониным, – он принадлежал к «соку московской умной молодежи», – поправляя золотые очки на носу, – имя совершенно неизвестное: какой-то Щербина^5… Общее заглавие – просто: «Греческие стихотворения».

– Знаю! – крикнул ему через стол Свищов. – Со мною даже есть она, из Одессы получил… Хоррошо!

– Это, что мы с вами вечером вчера читали? – спросил сидевший подле Свищова толстый Елпидифор. – Первый сорт, скажу вам-с! Наизусть даже помню…

И он негромко стал декламировать:

Я всему здесь поверить готов,

В сем чудесном жилище богов,

Подсмотрев, как склонялись цианы,

Будто смятые ножкой Дианы,

Пробежавшей незримо на лов.

Я всему здесь поверить готов…

– Да, да, так! – закивал Духонин, до которого донеслись некоторые рифмы, не без некоторого удивления глядя на этого страстного к искусству уездного капитан-исправника.

– Каков эпикуреец? – подмигнул с своей стороны Свищов.

– Ну-с, и что же эти стихотворения? – пожелал узнать Факирский.

– А то «ну-с», – несколько обидчиво ответил благовоспитанный Духонин, – что это прелесть!

– Антология-с! – с пренебрежением сказал студент.

– Да-с, новая мысль в античной форме, то именно, чего желал Шенье^6:

Sur les penseurs nouveaux faisons les vers antiques^7!

– He знаю-с, – сказал студент, – только нынешнему человеку петь на античный лад не приходится.

– Это почему-с?

– Да потому… – Студент искал, как бы ему яснее выразиться, – потому что ему тогда сузить себя надо…

– Ах, сделайте милость, – засмеялся Духонин, – подите, сузьтесь до Гомера!..

– Современному человеку Жорж Санды нужны^8, а не Гомеры! – со всем пылом и искренностью молодого увлечения возгласил Факирский.

– 9-Скриба ему нужно! – громко хихикнул ему на это Свищов. – И именно Скриба на музыку Обера-9!..

Студент ужасно оскорбился за своего кумира:

– Это что же-с! – проговорил он, подергивая плечами. – Ведь так, пожалуй, можно и родного отца на площади охаять!..

– Совсем нет-с, это я, напротив, в смысле вашем же говорю, – замигал ему Свищов и правым, и левым глазом, – вам известно или нет, что в Брюсселе после первого представления Фенеллы[19] толпа вышла из театра, поя хором: «amour sacré de la patrie»10, дуэт второго действия, и в ту же ночь выгнала из города голландцев?.. Вот-с они каковы, Скриб-то с Обером!..

– А вы, батенька, потише при мне, – шепнул, толкнув его слегка в бок, исправник. – Я ведь здесь в некотором роде правительственная власть!..

– Ну какая вы власть! – расхохотался Свищов, не без некоторой тревоги, впрочем, заглядывая в лицо Акулину. – Вы у нас жуир^11, а не власть!..

– Нельзя, услышит, пожалуй! – объяснил толстый Елпидифор, кивнув на князя Лариона.

А князь Ларион, сидевший по другую сторону Софьи Ивановны, говорил ей тем временем:

– Не знаю, успел ли передать вам Сергей Михайлович о нашем сегодня с ним разговоре и о моем совете ему?

– Знаю, очень вам благодарна! – ответила она. Он взглянул на нее, несколько удивленный сухостью, показалось ему, ее тона.

– Очень! – повторила она, кивая головой. – Вы правы, ему здесь нечего делать! – подчеркнула она… – Особенно если вы устроите ему потом…

– Это непременно! – не дал он ей кончить. – И это мы в Москве же устроим. Не понимаю даже, для чего ваш племянник ездил в Петербург подавать свою просьбу: ваш главноуправляющий, при дружбе своей с… – князь назвал одного очень высокопоставленного в то время сановника, – все может теперь… Я через него обделаю…

Софья Ивановна наклонила голову в знак признательности.

– Я очень интересуюсь вашим племянником, – заговорил опять князь Ларион. – Мне много говорили в Москве зимою о его блестящих способностях и познаниях, и, сколько я мог сам судить за это короткое время, он действительно далеко недюжинный молодой человек. Если бы я был во власти, я бы непременно…

– Ничего для него бы не сделали! – быстро промолвила Софья Ивановна, которую уже давно подмывало сказать ему что-нибудь неприятное.

– Почему же вы так думаете? – недовольным тоном спросил он.

Она поспешила обратить слова свои в шутку:

– Я Писания держусь: не уповай ни на князя, ни на сына человеческого…

– Я не могу вам воспрепятствовать почитать меня за эгоиста, – сказал, слегка усмехаясь, князь Ларион, – попрошу вас верить только в то, что я по принципу старался бы проложить Сергею Михайловичу дорогу. Мудрое правительство должно было бы всегда, по-моему, иметь таких намеченных им, так сказать заранее, для занятия в будущем высших должностей в государстве молодых людей, которые, как ваш племянник, к счастливой случайности рождения и независимости по состоянию присоединяют еще приобретенное самими ими солидное высшее образование.

«Очень красно, только ты племянницы-то своей этому „намеченному“ дать не намерен!» – подумала Софья Ивановна, и опять неудержимо захотелось ей кольнуть чем-нибудь «старого лукавца».

– Я о правительстве не скажу, – громко проговорила она, – но у нас, по Писанию тоже, и своя своих не познаша!..

Захотел ли или нет понять князь Ларион этот намек, но он прекратил разговор справа и обратился с каким-то вопросом к сидевшей у него по левую руку образованной окружной.

Глаза еще взволнованной Софьи Ивановны обежали кругом стола и с какою-то бессознательною, но глубокою нежностью остановились на княжне Лине, с обеих сторон которой две из пулярок, чуть не повисши ей на плечи, ужасно торопясь и перерывая друг друга, передавали ей какой-то вздор. Софье Ивановне самой себе не хотелось признаться в том чувстве, которое неотразимо влекло ее к этой девушке. Давно ли, когда Сергей приехал из Сицкого, и она его исповедовала, она не только ужасалась мысли предстоявших ему недочетов, но и самый успех его, думала она, был бы, кажется, для нее тягостен… Тогда она обеими руками, не задумавшись, подписалась под разумным приговором князя Лариона: «не женятся в 23 года, не создав себе никакого положения, не сделав ничего ни для общества, ни для себя»… Теперь все соображения ее перепутывала и смущала одна упорно, неотступно набегавшая ей в голову мысль: «А что же, если и она, это милое создание, полюбит Сережу, что же тогда?..» И она, сама себе в этом не давая отчета, досадливо отгоняя этот «соблазн» каждый раз, когда представал он перед нею, страстно, с каким-то молодым биением сердца, жаждала теперь, чтоб это случилось… чтоб «это милое создание», эта синеокая, изящная, тихая девушка… так напоминающая его, отца своего, чтоб и она… да… И Софья Ивановна отуманенными глазами глядела, любуясь, на тонкий облик Лины, и в голове ее проносилось, что, если бы уж на то была воля Божья, она и не знает, кого бы из «них двух» она более любила!..

Княжна как бы почувствовала на себе проникающую струю этого взгляда: она подняла голову, встретилась глазами с Софьей Ивановной и улыбнулась. «Да, люби меня, я хорошая!» – так и говорила эта улыбка.

У Софьи Ивановны забилось в груди как в двадцать лет…

«Господи, точно я сама влюблена в нее!» – подумала она, дружески кивая ей через стол.

Княжна тихо отвела от нее глаза, вскинула их на мгновение в сторону, где сидел Гундуров, и опять, вопросительно будто, взглянула на нее:

«О чем он тоскует?» – прочла в них ясно Софья Ивановна…

Старый официант с седыми бакенбардами и строгою физиономией, наклонясь тем временем к уху исправника, передавал ему на тарелке продолговатый конверт под казенною печатью и шептал ему таинственно и внушительно:

– Сею минутою из города к вам рассыльный; наказывал-с, что очень нужное…

Исправник торопливо вскрыл на коленях конверт, вынул из него бумагу и какое-то вложенное в нее письмо, прочел надписанный на нем адрес и, так же торопливо обернувшись к слуге:

– Князю Лариону Васильевичу сейчас! – передал он ему письмо и, слегка дрожавшими руками развернув под столом полученную им бумагу, принялся читать ее.

Слуга с тем же таинственным видом и молча поднес письмо по назначению.

Князь с некоторым удивлением взглянул на него, узнал почерк на адресе, тотчас же взял его с тарелки и спросил:

– Кем доставлено?

– Господин капитан-исправник приказали вашему сиятельству вручить-с, – отчетливо, певуче и протяжно доложил старый дворовый, от преизбытка почтительности совсем уж неестественно приподымая седые брови.

– Вам с нарочным прислано? – громко обратился через стол князь к Акулину.

– Точно так-с, – приподымаясь наполовину со своего стула, отвечал толстый Елпидифор, – получил сейчас в пакете, с извещением, что их сиятельство изволят проследовать через наш уезд в соседнюю губернию, – в имение свое, в Нарцесово, надо полагать, ехать изволят. Отъезд из Москвы назначен по маршруту в пятницу, 19-го числа, а в субботу утром они намереваются быть здесь, в Сицком-с…

– Le comte^12? К нам? – вопросительно протянула княгиня Аглая Константиновна, скрывая причиняемое ей этой вестью удовольствие под равнодушной улыбкой.

– Они, ваше сиятельство, – поспешил подтвердить исправник.

– Официальности, официальности-то на себя что напустил! – хихикнул вполголоса Свищов, подмигивая через стол Духонину, – эпикуреец, а?

– Отстаньте, служба! – таким же, но сердитым шепотом осадил его Акулин.

– Я его знаю – графа! – громко возгласила Ольга Елпидифоровна, которая сидела между двумя обожателями своими, Ранцовым и Маусом, и в продолжение всего обеда занималась тем, что дразнила и натравливала их друг на друга. – Когда я была на бале в Благородном собрании с генеральшей Дьябловой, она меня познакомила… Он очень добрый старик и смешной такой: голова точно арбуз, лысая вся кругом. Он мне руку дал, любезный очень был и сказал мне, чтобы я чаще приезжала в Москву, – домолвила самодовольно барышня, – причем почтенного родителя ее так и повело, так как граф (чего не сказала вслух Ольга), приглашая ее чаще бывать в Москве, прибавил к этому: «А отцу скажите, чтобы в карты меньше играл!..»

– А мне придется отсюда скрыться куда-нибудь на время, – засмеялся Чижевский, – я у него насилу выпросился на 28 дней, родных повидать, – и вдруг он меня найдет здесь на сцене… Беда какого даст нагоняя!..

– 13-Ne craignez pas, я ему скажу et il ne vous fera rien-13! – обнадежила его с высоты своего величия княгиня.

Князь Ларион читал тем временем письмо от графа. Оно писано было крупными растянутыми буквами, как пишут начинающие дети и грамотные лавочники, и занимало все четыре страницы большого почтового листа. Содержание его, по-видимому, представляло значительный интерес, потому что князь то хмурился, то разжимал брови и сосредоточенно вникал, казалось, в смысл каждой строки. Он добрался до конца, сложил письмо.

– Извините за мою неучтивость, – своим любезным и повеселевшим тоном проговорил он, обводя легким поклоном своих соседок, – я так бесцеремонно занялся чтением… Вот и ближайший случай обделать дела Сергея Михайловича, – шепнул он тут же Софье Ивановне. И, подняв голову:

– Нарочный ваш еще здесь? – спросил он опять громко у исправника.

– Здесь еще, ваше сиятельство!..

– И может подождать несколько?

– Сколько прикажете-с!

– Так я после обеда напишу и попрошу вас письмо мое распорядиться доставить скорее на почту…

– Я сам, если дозволите, ваше сиятельство, доставлю его в город сегодня же, – отвечал Акулин, – и для большей скорости не прикажете ли отправить его с эстафетою?

– Очень хорошо-с!..

– А Полония что ж, побоку, значит? – раздался вдруг как из бочки, к общему смеху, встревоженный и раздраженный голос, – голос «фанатика», безмолвно до сих пор лишь отваливавшего себе огромные куски с блюд, которые пожирал с алчностью, достойною гомеровского Полифема^14.

– Я вернусь завтра же к полудню, – сказал смеючись исправник, – а на сегодня уж извините: служба прежде всего-с…

– Дороги не в исправности? – шутливо спросил князь Ларион.

– На этот счет смею просить извинения вашего сиятельства, – возразил почтительно-обиженным тоном толстый Елпидифор, – по губернии, смело могу сказать-с, нет дорог исправнее моих! А паром на реке Наре осмотреть нужно. С торгов отдается, изволите знать; возят, не жалуются… Только под проезд их сиятельства, чтоб не задержали как-нибудь, заранее приказание отдать, чтобы к 19-му числу народ нагнать на реку на всякий случай…

Князь Ларион усмехнулся с тем полупрезрительным, полускучающим видом человека, которому из долголетней практики службы в высших чинах до тошноты ведома вся эта история начальнических поездок по только что закиданным колеям отечественных дорог, с бешено скачущим впереди на тройке исправником и «нагнанным» народом на переправах, – но который из той же практики давно убедился, что ничего с этим не поделаешь и что этими порядками стояла и будет стоять Святая Русь до скончания веков…

XX

Любви все возрасты покорны^1…

Пушкин.

Тотчас же после обеда князь ушел к себе, попросив прислать кофе к нему наверх. Это значило, что он не скоро намерен вернуться к обществу… То, что имел он ответить на полученное им письмо, требовало размышления. Граф – с которым он был в дружеских связях еще со времен Отечественной войны, когда юношею, прямо со скамьи Лейпцигского университета он поступил дипломатическим чиновником в походную канцелярию князя Кутузова, – писал ему о предложениях, имеющих быть ему сделанными из Петербурга и о которых он, т. е. граф, передаст ему подробнее при личном свидании в Сицком, – но что его, графа, просят заранее узнать: согласен ли будет вообще князь снова вступить в службу, «потому», говорилось в письме, – «если вообще переменить своего покоя не хочешь, – то нечего тебе и предлагать. А потому отпиши сейчас, чтоб и я мог немедля про тебя что просют отвечать…» Князь знал, кто просит об этом его ответе его почтенного, хотя и не очень грамотного старого друга: он знал, что оттуда могли идти лишь веские по своему источнику предложения… Он мог опять попасть во власть – и невольно проносились у него в голове знакомые имена облеченных в высшие должности государства… «Кого же думают там заменить мною?» – спрашивал он себя с безотчетным любопытством, медленными шагами подымаясь по лестнице в свои покои… Он еще далеко не знал, какого рода ответ он даст графу. Власть?.. Он сознательно, потому что признавал долгом своей совести, отказался от нее два года тому назад… Ему было тяжело тогда: этот мир власти, в котором с юных лет было предназначено ему место, в котором он так долго был своим, – он был ему дорог… Но он отказался от нее и уехал в Италию… В воспоминании князя мелькали подробности этого отъезда: скверный октябрьский петербургский вечер с пронзительным ветром и дождем, полуосвещенное зало в здании почтовых карет в Большой Морской, два, исполненные гражданского мужества, бывшие его чиновника, пришедшие проводить его, охрипшая труба кондуктора… Затем опять дождь, свинцовое небо, нескончаемый путь до Таурогена, бессонные ночи в тесном экипаже, упреки и сожаления незасыпавшего честолюбия и на границе равнодушный голос таможенного чиновника, проверявшего паспорты, – голос, словно и теперь звеневший в его ухе и показавшийся ему тогда таким дерзким: – «князь Шастунов, отставной тайный советник, не угодно ли получить!..»

Он проезжал через Германию – Германию, почти ему родную во времена Тугендбунда и песней Кёрнера… Она вся теперь, от Одера до Майна и Дуная, горела огнем междоусобия. «От наших пергаменов Священного союза^2 вскоре, может быть, не останется ни клочка, – думал князь Ларион… – Но что же до этого нам? Разве мы свою, русскую, политику преследовали там, на Венском конгрессе, удивляя мир нашим великодушием?..» Родина необъятным исполином вставала перед ним… «Colosse aux pieds d’argile?» – вспомнил он слово Mauguin’a^3… «Нет, у нас одна задача – просвещение, один опасный враг – невежество, и мы его же теперь призываем в помощь себе на борьбу с тем, что, в ребяческом перепуге мним мы, грозит нам отсюда!..» И снова закипели на душе его недавние волнения, пробегали в памяти живые образы его петербургских врагов, и точно слышались ему звуки пререканий их с ним в советах и гостиных в те дни, когда все темнее и темнее набегали тучи бессмысленного страха, и над бедным русским образованием висел неминуемый удар…

Да, тяжело ему было тогда… И вот он достиг цели своего пути – приехал в Ниццу и велел вести себя в Hôtel Victoria, где, он знал по письмам, стояла семья его недавно умершего брата. Vittorio, которого он помнил курьером у князя Михайлы, встретился с ним на лестнице, узнал и побежал доложить… Дверь отворилась, он вошел… «Larion!» – вскрикнула княгиня Аглая – и за нею высокая девушка, в черном с головы до ног, с глухим рыданием упала ему головой на плечо…

Как живо теперь припоминал он это мгновение?.. Он не видал ее лет шесть. Как мало походило на тогдашнюю впалогрудую, длинную девочку это стройное создание, бледное и прекрасное в своей немой печали, как мрамор Ниобеи^4, с тихим пламенем мысли в васильковых глазах!.. Она его прежде всего поразила сходством своим с его братом, с которым он всегда был очень дружен и который всегда с глубокою любовью говорил о ней в своих письмах к нему. Тот же неулыбавшийся взгляд, то же изящное спокойствие внешнего облика, под которым у князя Михайлы скрывалась в молодости неудержимая страстность… «А дальше? – спрашивал себя в первые дни налаженный на сомнения князь Ларион. – Насколько тут к той чистой крови примеси от грубой натуры ее матери?..»

Недолго задавал он себе подобные вопросы… Их сблизила прежде всего эта дорогая им обоим память о князе Михайле. Они каждый день говорили о нем… Он умирал, медленно угасая, в полном сознании своего состояния, переписывался с пастором Навилем в Женеве и в то же время с одним старым итальянским аббатом, бывшим духовником его матери, о будущей жизни, читал каждый день Евангелие и молился по целым часам. «Он был чрезвычайно ласков и покорен maman, но никогда ничего не говорил ей о себе, чтобы не испугать ее, – объясняла Лина, – только когда мы оставались с ним вдвоем, он не таился, и будто легче бывало ему оттого…» Князь Ларион договаривал себе то, чего не поняла или не хотела сказать ему Лина: «покоряясь», его бедный брат до последней минуты не мог победить того чувства, которое в продолжение всей его жизни удаляло его от этой женщины, связанной с ним невольными узами. Он томился ею до конца и в набожном настроении своем тем мучительнее тосковал и каялся в винах своих перед нею. В полубреду предсмертных часов он, уцепившись костеневшими пальцами за поледеневшую от ужаса руку Лины, говорил ей: «Мать… не огорчай… Искупи… искупи меня, грешного!..» Он не ведал, умирая, на что обрекал этим ее молодую жизнь!..

А князь Ларион был вскоре весь охвачен благоуханием этой расцветающей жизни. Чем-то невыразимо чистым, светлым, примиряющим веяло от нее на его наболевшую и возмущенную душу. Он уже не рассуждал, он отдавался этому обаянию… Идти об руку с племянницей к морскому берегу, куда-нибудь подалее от promenade des Anglais[20] и, усевшись на камне у самого прибоя, глядеть по целым часам на паруса, скользившие вдали по голубому простору средиземных волн, читать с нею по вечерам Уордсворда и Уланда^5, а по утрам учиться вместе итальянскому языку у старого, смешного учителя, на длинных, дрябленьких ножках, который при каждом объяснении лукаво моргал глазами и таинственно спрашивал их: «Sentiano, Eccelenze?[21], – такова была идиллия, которую переживал теперь, на склоне лет, этот поседевший в тревогах и разочарованиях деловой жизни человек. И то, что теперь заменяло, в силу чего забывал он все свое прежнее, недавнее былое, казалось ему то тихое, святое отцовское чувство, которого он, одинокий самолюбец, не знавал всю жизнь и которое зато исполняло его теперь какою-то никогда им еще не испытанною, беспредельно захватившею его нежностью… Да, говорил он себе, он любил ее как родную дочь и не мог бы желать, не мог бы создать в воображении лучшей себе дочери: ничего, ничего Аглаиного, а вся грация, изящество, тонкость воспринимания и вдумчивая сдержанность избранных натур… Как глубоко она чувствует и как гордо-стыдливо хоронит от чужого взгляда заветный клад чувств своих и мысли! «Счастливец тот, кому…»

Князь Ларион не договаривал и все чаще задумывался о ней… и о том «счастливце…» И что-то еще темное, но уже мучительное все сильней примешивалось к этим помыслам, вливало какую-то тайную горечь в ту чашу чистого счастья, к которой в первые дни приникал он неотступными устами…

А время бежало, траур по его брату приходил уже к концу; княгиня Аглая заговорила о «devoirs de société»6, о необходимых выездах, о России… На князя Лариона это произвело впечатление нежданного и сокрушительного удара; в уносившем его течении он как бы никогда не думал о том, что эта блаженная, одинокая, почти вдвоем с Линой, жизнь его в Ницце должна была измениться не сегодня, так завтра; ему как бы в голову не приходило, что ее могут отнять у него… А теперь – завеса падала с его глаз, – а теперь отдать ее значило для него вырвать у себя сердце!..

В первую минуту он не поверил себе, он хотел верить в право свое на то, что жгучим огнем палило теперь его душу. Он спрашивал себя: не то ли же самое испытал бы князь Михайло на его месте, не тою ли же тревогой исполнился бы он, если бы его тесным, нежным, счастливым отношениям к дочери грозило чье-либо мертвящее вмешательство?.. Увы, внутренний голос отвечал ему, что отцовская нежность не ведала бы подобных опасений, что это чувство все дает и ничего не требует, что ему не грозно никакое соперничество, потому что соперников у этого чувства быть не может… А он, – он весь исполнен был тоски и страдания, и под устремленными на нее горячечно пылавшими его глазами Лина однажды, вся заалев и опустив веки, почти испуганно спросила его: «Что с вами, дядя, зачем смотрите вы на меня так?..»

Он ужаснулся, дрогнул… «Бежать, бежать скорее!» – было его первою мыслью…

– Нам, вероятно, скоро придется расстаться, – сказал он ей, перемогая себя и потухая взором, – твоя мать желает ехать в Россию, а мне… мне там нечего делать – я уеду в Рим…

Она с новым испугом подняла теперь голову:

– Дядя, что же мы без вас делать будем?..

Он понял: что ей было бы делать одной с матерью, которой она с таким смирением покорялась и с которой у нее было так мало общего?..

Князь Ларион ожил… Он «был нужен ей, он был необходимый ингредиент в ее жизни, он был для нее преемником всего того высшего, сочувственного, просветительного, что представлялось Лине в ее покойном отце, что связывало ее с ним духовными неразрывными узами и без чего ей жить нельзя…» Он жадно уцепился за эту мысль: да, он ей нужен и «не имеет поэтому права ее оставить; он будет, он должен оберегать это нежное растение от грубых, невежественных прикосновений, будет ревниво охранять тот священный огонь, возженный братом его в душе дочери; он по праву единственный ее покровитель; он же один и в состоянии понять, чего стоит эта душа…» А ему – что ему нужно? Чего просит он от судьбы? Продолжить, по возможности, на несколько месяцев, на несколько недель, эту блаженную, одинокую жизнь под итальянским небом, на берегах сияющего моря, где заслушивался он ее тихих речей об отце, о Боге, о дальней, холодной родине, которую едва помнила Лина и о которой не позволяла она никогда «говорить дурно» дяде, – и забывать весь мир, внимая этим речам, погружаясь украдкой в эти глаза, глубокие и лазурные, как глубь и лазурь того моря, того неба…

Он остался – и весь старый свой дипломатический опыт употребил он теперь в дело, чтобы отсрочить отъезд их из Италии, чтобы не дать разыграться воскресавшим светским вожделениям своей невестки. Он пугал ее русскими холодами, петербургскою сыростью, опасными для ее детей, взросших под умеренным небом Германии; племяннице он говорил о тщете светской жизни, о бессмысленном тщеславии Петербурга; индифферент, он поощрял замеченную им в ней религиозную восторженность; он растравлял горечь и без того живучих сожалений ее о страстно любимом отце: на этой почве, он знал, у него не могло быть соперников…

Он достиг своей цели – еще год оттянул он у Аглаи Константиновны. Вместо России он увез ее с детьми в Рим… Как наслаждался он там сосредоточенными восторгами Лины пред чудесами Святого Петра и Ватикана! Как сама она своим чистым и задумчивым обликом подходила в его глазах к этому миру католического искусства, которое единственно было ей понятно и влекло ее в Рим!.. Но зато среди тех чудес ее красота была как бы еще заметнее – жадные молодые взоры чаще останавливались на ней, чем среди больного населения Ниццы… «Ее отымут от меня!» – все мучительнее отдавалось в сердце князя Лариона…

А светская жизнь уже забирала свои права. Княгиня Аглая завела много знакомств, между прочим с одною графинею Анисьевой, петербургскою дамой, жившею в Риме для своего здоровья. Князь Ларион очень не жаловал ее и чуял в ней «интриганку». Аглае Константиновне она, напротив, пришлась очень по вкусу – они беспрестанно видались и вечно о чем-то шушукались. Лину графиня не звала иначе, как «mon idole»7, и томно вздыхала, глядючи на нее, в изъявление своего восхищения ею. Все это коробило князя Лариона… А княгиня в то же время все настоятельнее приставала к нему вернуться в Россию. «Ее дела… et puis Line va avoir dixhuit ans»8, – многозначительно намекала она, – и ее сын, Basile… «он должен получить une education russe…» Под «education russe»9 она разумела Пажеский корпус, а под «Россиею» Петербург – и ужасно поражена была, когда «Larion» наотрез объявил ей, что в Петербург он не поедет. Без него, она понимала, «се n’est plus du tout la même chose там…»10 Много было по этому поводу у нее интимных совещаний с графинею Анисьевой, результатом которых было то, что она, тяжело при этом вздыхая, предложила князю ехать на зиму «s’ établir à Moscou…»11 Он мог бы еще на время отдалить, отсрочить, но сама она, Лина, всей душою рвалась в Россию…

Он согласился с сокрушенным сердцем…

Они приехали, стали принимать. Княжну повезли на первый бал к графу… О, как сказать, что почувствовал князь Ларион, когда в первый раз рукав гвардейского офицера обвил девственный стан Лины и сам он с казенною улыбкой под форменными усами помчал ее с собою по зале!.. Древний жрец с таким мучительным ужасом не глядел бы на поругание своего кумира!.. «Да, вот оно, настоящее, – вот ma via dolorosa», скорбный путь, по которому суждено было ему брести отныне до той минуты – вся внутренность переворачивалась у него, думая об этом, – когда ее, Héléne, совсем, совсем отымут… вырвут у него, кинут в объятия… предадут поцелуям молодого, заранее ненавистного ему «счастливца…» Что же с ним, с ним что тогда будет!.. Сердечных бурь не избежал в свое время князь Ларион – у него было несколько связей, две-три привязанности, которым он тогда готов был пожертвовать всем дорогим в жизни… Но теперь он спрашивал себя, как шекспировский Ромео: «Любило ль сердце мое до сих пор?»[22] – и ничего в евоем прошедшем не находил он подобного пламени и мукам этой последней, безумной, чуть не преступной страсти…

Догадывалась ли о ней Лина? Он боялся этого пуще грома небесного. Одно необдуманное слово, невольный взгляд могли замутить тот чистый мир родственных, доверчивых отношений, в котором единственно возможно было для него близкое общение с нею… И так уже, казалось ему иногда, она не прежним, ясным взглядом глядела ему в лицо, – говоря с ним, улыбалась еще сдержаннее, на его ласковые речи… Нет, он был обречен на одинокое, безмолвное, нескончаемое страдание…

И вот неожиданно извещают его о каких-то предложениях… зовут его опять к делу, к власти, от которой он ушел тому два года… Не спасение ли это? В том омуте забот, интриг и треволнений он может отдохнуть, забыться от этой теперешней, неустанно гложущей его муки; под тяжестью делового труда уляжется поневоле его эта бунтующая не по летам кровь; он найдет силу смириться перед неизбежным… Да, но как понимать этот призыв его обратно. Переменилось ли «течение», как он выражался, или думают там, что он, получив урок, подчинится теперь безусловно тому, что порицал он тогда? «В этом случае – нет, он не пойдет, – рассуждал с собою князь Ларион, – он верный слуга, а не раб немой; в саду хозяина он не станет косить там, где очевидно следует насаждать!..» Он невольно усмехнулся, вспомнив, что эти именно слова, сказанные им в одной гостиной в Петербурге, были главною причиной неудовольствия на него и, вследствие того, выхода его в отставку. «Каким был, таким он и умрет, – Шастуновы не податливы!.. За то Бирон и отсек им целым троим головы»12, – еще раз усмехнулся он, вспомнив опять…

Но, так или инако, ответа от него ждут – и надо дать его!..

Что же он напишет?

Он снова сел за свой письменный стол, перед портретом племянницы, и, опершись головой об руку, снова задумался крепкою и невеселою думою.

XXI

Общество после обеда перешло пить кофе на балкон, обращенный в сад. В Шипмоунткасле леди Динмор всегда готовила кофе сама после обеда и готовила по-арабски – с гущею, как научил ее это делать муж, долго странствовавший по востоку. Поэтому и у княгини Аглаи Константиновны кофе не подавался готовый, а готовился при всех и разливался в великолепные севрские чашки с гербом Шастуновых на неизбежном голубом фоне, но только без гущи, в уважение все тех же «estomacs russes», не разумеющих таких гастрономических квинтэссенций; готовить же его, вследствие прирожденной лени и неуклюжести своей, княгиня предоставляла «à cette bonne^1 Надежда Федоровна», которая и вообще заведывала всем маленьким хозяйством дома.

Надежда Федоровна принялась за свое дело с особенным оживлением. Розы цвели у нее на душе: подле нее за обедом сидел Ашанин и, после нескольких успокоительных уверений, проливших сладостный елей в ее взволнованную грудь, все время затем, к довершению ее благополучия, нещадно глумился над бойкой барышней и сидевшими по бокам ее обожателями, сравнивал ее с московским гербом «на грудях двуглавого орла», с господином, сидящим на двух стульях, и тому подобным вздором. Смеялся он так искренно и просто, что задней мысли бедная влюбленная в него дева – а «кто любит, хочет верить», сказано давно, – предположить в нем была не в состоянии и простодушно рассудила, что она действительно, должно быть, ошиблась и что такая «пустая девчонка, как эта исправникова дочь», не может серьезно нравиться такому умному человеку, как «ее Владимир». А между тем ее Владимир руководился при этом двумя побуждениями: прежде всего, ввиду дальнейших соображений, надо было ему отдалить подозрения и усыпить ее ревность; во-вторых, он действительно злобствовал на барышню за то, что она так возбудительно глядела в глаза своим соседям, так весело сверкала своими блестящими зубами, так откровенно шевелила свои пышные плечи… А злобствовал он потому, что никогда еще так, как в эту минуту, не нравилась она ему, – а нравилась она ему так вследствие того, что у самого его были в эту минуту крылья связаны, и занималась она другими, а не им. Соперники и препятствия – это давало ей двойную цену в его глазах.

Он продолжал, усевшись за столом, за которым готовили кофе, потешать на ту же тему свою перезрелую жертву.

– Мне очень хочется спросить эту девицу, – заговорил он ей, – под каким венком желает она, чтоб ей воздвигло статую благодарное потомство: под лавровым или под оливковым?

– Она не поймет, что это значит? – с высоты своей начитанности улыбнулась Надежда Федоровна, раскладывая сахар в чашки.

– Я ей объясню: Ранцов, воин, – это лавр; Маус, судейский, – олива! И затем спрошу: что вы, сударыня, предпочитаете: оливковое масло или лавровый лист?

Та рассмеялась до того, что уронила щипцы на поднос…

– Подите, подите, спросите! – попавшись в ловушку, послала она его сама к своей сопернице.

Ашанину только того и нужно было.

Он медленно привстал, отыскал глазами Ольгу Елпидифоровну – она стояла, опершись о перила балкона, и болтала с Eulampe, самою решительною из пулярок, – подошел к ней и, уставившись ей прямо в глаза:

– Прошу вас сейчас же громко рассмеяться! – сказал он.

– Это что такое? – чуть не привскочила барышня.

– Смейтесь, – повторил он торжественно, – от смеха вашего зависит счастье мое и самая жизнь!

Она, а за нею Eulampe расхохотались не в шутку.

Он избока глянул на чайный стол: Надежда Федоровна доверчиво смеялась тоже этому доносившемуся до нее смеху.

– Жизнь мою вы спасли, – продолжал Ашанин; – теперь вопрос о счастии: который из двух?

И он кивнул с балкона вниз, где на ступеньках спускавшейся с него лестницы в числе других молодых людей дымили папиросками на благородном расстоянии друг от друга Ранцов – лавр и Маус – олива.

Она тотчас же поняла:

– Евлаша, душечка, – обернулась она к ней, – мне холодно в кисейном; сбегай, ангел мой, в столовую: там бурнус мой лежит, ты знаешь…

Пулярка слегка поморщилась – Ашанин казался ой очень «интересен», – однако побежала за бурнусом, неуклюже перебирая ступнями, и с развальцем на ходу…

– К чему ваш вопрос? – спросила тогда Ольга Елпидифоровна.

– К тому, – молвил Дон-Жуан, сопровождая слова свои комическим жестом, – чтобы убить того, который…

– Что за вздор! – засмеялась она. – Я вам в тот раз еще говорила: ведь вы на мне не женитесь?

– Не смею… Страшно! – засмеялся он.

– И не нужно! – промолвила она с невольной вспышкою досады.

– Верно! – подтвердил он.

– Что-о?

– И я говорю: не нужно! – подчеркнул Ашанин. Она опять рассмеялась:

– Вы с ума сошли!..

– Совершенно так изволили сказать!

И он принялся вполголоса петь из какого-то водевиля, подражая обрывистой манере и хриплому голосу бывшего тогда на московской сцене на ролях комических любовников актера Востокова:

Э-ти глаз-ки, как хо-ти-те,

Хоть ко-го с у-ма све-дут!..

– Знаете что, – сказала она, помолчав, – я такого, как вы, еще и не встречала!

– И я такой, как вы, не встречал! – вздохнул Ашанин. – Шутовство в сторону, – он не мог смотреть на нее равнодушно.

– Чего же вы от меня хотите? – спросила Ольга, закусывая алую губу.

– Это я вам предоставляю угадать!..

Она повела глазами в сторону Надежды Федоровны:

– А там же что?..

– Там – неволя; здесь – магометов рай! – ответил он, не смущаясь.

– Какая неволя?

– Она все, что делается в доме, передает княгине, – бессовестно сочинил Ашанин, – я ее боюсь и потому задобриваю и вам то же советую делать…

– Вы все лжете, я вижу! – молвила со смехом быстроглазая девица.

– Кроме того, что вы внушаете мне!..

Eulampe запыхавшись бежала к ним с бурнусом.

– А теперь довольно! – сказала Ашанину Ольга.

– Когда это вы мне скажете: еще? – отвечал он ей на это долгим, говорящим взглядом и отправился назад к Надежде Федоровне.

– Ну что, сказали? – спросила та, передавая ему чашку кофе.

– Сказал.

– Что же она?

– А она говорит: «Это, верно, не вы сочинили, – а эта злющая Травкина?»

– Как глупа! – И она презрительно повела плечами.

– И я то же заметил! – подтвердил Ашанин, преспокойно пошевеливая ложечкой в своем кофе. – С нею прескучно!..

Только после того как он отошел от нее, сообразила ясно быстроглазая Ольга прямой смысл тех речей, которые он держал ей, и когда вернувшаяся Eulampe с жадным любопытством в глазах спросила ее:

– Скажи, душка, что он говорил тебе?

– Он дерзкий! – отвечала она и покраснела.

– Все мужчины – дерзкие! – заметила на это опытная, как видно, пулярка.

Они обе громко рассмеялись…

Посреди гостиной, выходившей на балкон тремя большими настежь открытыми дверями, ставили ломберный стол. Княгиня, со времени приезда своего в Россию пристрастившаяся к преферансу, собиралась играть. Софья Ивановна, которой она предложила карту, отказалась было, говоря, что она до ночи хочет вернуться домой, но потом уступила. Княжна ее окончательно очаровывала и, словно сознавая это, не отходила от нее. Когда она села за партию с хозяйкой, московской княжной и неизбежным «бригантом», Лина уместилась подле нее и, глядя ей в карты, очень смешила ее, давая ей советы вкривь и вкось.

Через несколько минут она поднялась с места… Софья Ивановна бессознательно подняла глаза по направлению открытых против нее дверей и отгадала скорей, чем различила, унылую фигуру проходившего мимо племянника. Княжна его также увидала, Софья Ивановна не сомневалась…

– Господи, что изо всего этого выйдет! – с новым взрывом тревоги промолвила она мысленно, беспощадно покрывая тузом короля, вистовавшего вместе с нею против княгини Зяблина… Тот только очи к небу воздел.

Княжна прошла на балкон.

Там было людно и шумно. Курившая молодежь вернулась из саду. Сидели кружками… Слышался звонкий голос анекдотиста Чижевского и провинциальные взвизги потешаемых им барышень. В углу Факирский и Духонин продолжали горячо препираться об искусстве и о Жорж Санд. Исправник тихо совещался со Свищовым; оба они были записные игроки, и оба в эту минуту без гроша: речь между ними шла о том, как бы им отыграться у Волжинского, постоянно обиравшего их в пух и которого оба они знали за отъявленного шулера… Гундуров один сидел ото всех поодаль и, обернувшись к саду, рассеянно глядел на видневшуюся с балкона реку, по которой, крадучись из-под тучи, бежал золотою полосой сверкавший луч солнца… Он был угрюм до злости и до сих пор не мог справиться с тем подавляющим впечатлением, какое произвели на него слова Ашанина в объяснение речей князя Лариона. И чувство его, и самолюбие были задеты за живое. «Он разгорячился, наговорил вздору приятелю, открывшему ему глаза. Чем же тот виноват, что он ребенок до сих пор, что сам он не понял, дал повод прочесть ему это наставление, не понял, что… Да разве я подавал в самом деле повод? – вскипало у него снова на душе, требовал ли чего-нибудь, просил, надеялся? Разве и смотреть уж на нее нельзя?.. Ведь вот это вечное солнце, оно светит и мне, и вот этой чайке, что взвилась сейчас там, над рекою, и последнему червяку в луже… И, наконец, если бы я даже… Скорее уехать из этих мест, сказывалось у него внезапными взрывами, и приезжать совсем не нужно было! Я не хотел, все Ашанин… Привез, а теперь сам… Кину я все это, скажу, что нездоров, Бог с ним и с Гамлетом! Видно не судьба!.. И нужно было тетушке сесть за карты – так бы сейчас и уехали в Сашино!»…

Лина прошла прямо к нему:

– Сергей Михайлович!

Он вздрогнул от неосторожного звука этого голоса, обернулся, поднялся с места!..

Она села… Он с тревогой в сердце опустился снова на стул.

– Вы не здоровы! – заговорила она, участливо глядя ему в лицо.

– Я?.. Нет… Я здоров… совершенно здоров…

– Что с вами, Сергей Михайлович, скажите! – настойчиво начала она опять, продолжая смотреть ему в лицо.

– Ничего, княжна, уверяю вас, я не знаю…

– Вы на репетиции… совсем другой были! Потом вы ушли с дядей, да?

– Точно так.

– К нему наверх?

– К нему.

– И что же вы делали у него?

– Мы условливались насчет урезок…

– Да, я знаю… И больше ничего? – спросила Лина.

– Нет, мы еще… беседовали, – через силу проговорил Гундуров, у которого при этом воспоминании вся кровь кинулась в голову.

Она примолкла.

– И вы такой сделались после этой… беседы! – начала она после довольно долгого молчания.

Он не находил ответа…

– Он очень добрый, дядя Ларион, – заговорила опять княжна, – только слова его могут иногда показаться…

– Нет, напротив, я ему должен быть очень благодарен за совет, – примолвил с невольною ироническою улыбкою Гундуров.

– Какой совет? – Она с необычною ей живостью подняла на него вопрошающие глаза.

– Он обещал выхлопотать мне паспорт за границу на будущий год, а для этого советовал мне теперь ехать путешествовать по России.

– По России, – медленно повторила Лина, – скоро?..

– Он говорил: «не медля».

– И вы поедете? – еще тише спросила она.

– Да, – отвечал Гундуров твердым голосом и избегая в то же время ее глаз, – поеду!

– А наш «Гамлет»? – промолвила она с каким-то особым ударением.

– После… – Он не договорил.

Она опять замолкла и опустила голову.

– Что же, – подняла она ее опять и тихо улыбнулась, – по крайней мере «Гамлета» отыграем!..

– Это миг один! – вырвалось у молодого человека.

– Все в жизни – миг… И сама она – миг один! – зазвенел какою-то еще неслыханною им нотою голос Лины.

Он недоумело поглядел на нее:

– Да, но тогда жить не стоит?..

– Следует! – тоном глубокого убеждения молвила она. – Нести надо!..

– Бороться надо! – сказалось у него как-то невольно опять.

– Да, и бороться! – раздумчиво закивала она золотистою головкой… И вдруг переменила разговор:

– Это должно быть очень интересно – путешествие по России… Как бы я была рада, если б сама могла…

– Да, – сквозь зубы промолвил Гундуров, – в этнографическом отношении интересно…

Она не поняла, что он хотел сказать:

– Мне кажется… кто только любит свое… отечество…

Глаза Гундурова заморгали:

– Именно тот… В других странах любовь к родине – гордость; у нас она – мука, княжна! – досказал он свою мысль.

Она, в свою очередь, удивленно остановила на нем взгляд, пораженная горечью его тона.

Он понял, что она требовала объяснения.

– 2-Куда бы вы ни направили путь, – заговорил он с возрастающим оживлением, – все то же зрелище представит вам русская земля. От моря до моря, от Немана и до Урала, все тот же позор рабства и тягота неволи!..

Голос его теперь был почти груб, но он глубоко проникал в душу девушки; в нем звучали теперь, она чувствовала, лучшие струны этой молодой мужской души, и на них откликалось все лучшее в ее существе…

– Ах, как часто, – почти вскрикнула она, – как часто с тех пор, как я живу в России, приходили мне эти мысли в голову!.. И скажите, неужели вот только вы… и я – краска на миг вспыхнула в ее лице: в другую минуту она не прибавила бы этого «я», – думаем об этом?.. Мне никогда не случалось слышать ни от кого… будто это совсем не нужно… Я раз говорила об этом с дядей, он мне ответил что-то, что, я помню, меня не удовлетворило… Он как-то говорил, что «разом нельзя; что надо готовить ис… исподволь», – произнесла с некоторым усилием Лина необычное ей слово.

– Железная рука Петра, – сказал на это Гундуров, – оторвала нас от народа. Мы, высшее, так называемое образованное, сословие, мы давно перестали быть русскими!.. Мы давно стали немы на его вековой стон, глухи к его вековым страданиям… Мы сыты от голода его… Что же вас удивляет это общее кругом вас равнодушие к нему, княжна?..

– Но ведь тогда он сам, – сказала она, – сам может потребовать наконец…

– Как на Западе? – возразил молодой славист. – Нет. – Он закачал головою. – Нет народа в мире, который был бы так чуток к своему историческому предопределению. В нем лежит инстинкт своего великого будущего. Он верит в него, верит в исконную связь свою со своим законным, земским Царем, – подчеркнул Гундуров, – и ждет… Он перетерпел удельную усобицу, татарскую неволю, перетерпел петровский разгром. Он перетерпит со своим святым смирением и нынешнее неразумие, нынешнюю постыдную близорукость…

– Вот видите, смирение! – произнесла неожиданно княжна. – Покойный папа всегда говорил: «смирение – сила…»

Она как бы уличила его в противоречии его личного, бунтующего при первой неудаче, чувства с этим вековым «святым смирением» народа… Гундуров так понял это, по крайней мере, и несколько смутился.

– Да, – сказал он, не совсем справясь с собою, – а между тем эта бедная… великая и бедная родина наша, – повторил он, – вся она изнемогла под гнетом крепостного права, вся она кругом изъязвлена неправдою, насилием… до мозга костей ее уже проникла и пожирает ее эта проказа рабства-2… А годы летят, крылья связаны, и знаешь, ничем, ничем не в силах послужить ей, ничем, даже в виду отдаленного, лучшего будущего. Ведь вот что ужасно, чего нет иногда сил вынести, княжна!..

– Знаете, – Лина тихо улыбнулась, – я верю в предчувствия; мне что-то говорит, что не всегда будут у вас… у всех… крылья связаны, как вы говорите. Вы так молоды, вы еще можете увидеть это «лучшее время»…

Оковы рухнут, и свобода

Вас встретит радостно у входа^3,

– пронеслась в памяти Гундурова запрещенная пушкинская строфа…

– О, если бы вашими устами да мед пить, Елена Михайловна? – воскликнул он с мимолетной улыбкой. – Вот дядюшка ваш, он государственный все-таки человек, говорит также, что это «течение должно измениться…» О, если бы суждено мне было когда-нибудь послужить освобождению моего народа!.. Но когда, когда вздумается этому «течению измениться»? Князь Ларион Васильевич сегодня показался мне удивленным, когда я сказал ему, что я не честолюбив. Но, скажите сами, какое же честолюбие достойно честного человека, – я говорю о людях моего поколения и понятий, – когда оно должно идти вразрез с тем, что дороже, что должно быть дороже ему всего на свете?.. У меня было свое, скромное дело, но все же, хотя побочным, не близким путем, оно могло служить… Я надеялся, многое могло быть разъяснено, дойти, перейти в общее сознание… И то вырвали из рук!.. Поневоле теперь, – закончил он, тяжело вздохнув, – приходится стиснуть зубы и искать забвения в Гамлете!

– Бедный Гамлет! – робким как бы упреком послышалось ему в голосе Лины…

У Гундурова ёкнуло в груди…

Но княжна как будто не хотела дать ему случая к ответу. Она заговорила о своей роли Офелии. Роль эта ей очень нравилась.

– Во всем Шекспире, кажется, нет более поэтического женского характера… Да, Корделия! – вспомнила она.

– А Джульета? – сказал Гундуров.

– Нет, – она покачала головой, – они там оба с ним такие… – она искала слова и не находила его, – такие безумные! – и она засмеялась. – Можно ли представить себе их стариками? Оттого Шекспир, может быть, и заставляет их умереть так рано…

– Отчего же, – возразил он, – и у стариков может так же горячо биться кровь…

Она вдруг задумалась.

– Да, это правда!.. Только все же мне больше нравится Офелия… Какой поэт этот Шекспир! Как умирает она у него чудесно! – молвила она, устремив безотчетно глаза вперед, в тот угол, где препирались Духонин, Факирский и подсевший к ним Свищов.

А из того угла, не прерывая разговора, жадными глазами следил за каждым ее движением студент:

– Читали вы ее последний роман? – спрашивал он у Духонина.

– Какой?

– «Le compagnon du tour de France»4, – проговорил он заглавие коверканным французским произношением.

– Нет, не читал. Он, кажется, запрещен?

– У нас, известно, все хорошие вещи запрещают! Я его все-таки имею!..

– Здесь?

– Да. Желаете прочесть?

– Одолжите, если можно.

– С моим удовольствием… Эта вещь тем замечательна, – пояснил Факирский, – что кроме обычных качеств этого великого передового таланта, на значение которого так горячо указывал незабвенный Виссарион Белинский…

– Ну! – скорчил гримасу Духонин.

– Что-с? Вы не уважаете Белинского? – воскликнул студент.

– Уважаю ль? – повторил тот. – Ничего, человек был хороший… горячий… Только, в сущности, одно то у него и было – горячность!.. Остальное ведь все с чужого голоса: Станкевич раз, Боткин два, Герцен три!.. Кто последнее сказал, с трубы того и трубил^5! Вспомните, что он писал в «Молве»6 и до чего договорился в Петербурге?

– Учи-тель-с! – внушительно протянул на это Факирский. – Ведь только и есть у нас, что он да Тимофей Николаевич[23], и тому теперь рот зажали… Так вот-с я начал говорить про компаньен дю тур де-Франс. Тем-с эта вещь замечательна, что показывает нам, как далеко успело уйти образованное французское общество на пути новых социальных идей.

– Рассказывайте! – скорчил опять гримасу неугомонный Духонин, поправляя очки на носу. – Но я по этому поводу не желаю спорить… Вы начали о романе. Итак…

– Итак, – подхватил на лету студент, метнув новым взглядом по направлению княжны, – два такие компаньона, то есть странствующие ремесленники, Пьер и приятель его, приглашаются работать, – они мастерством столяры, – в замок одного богатейшего старого графа… У этого старого, вдового графа – внучка, Изельта, – произнес по-своему факирский французское имя Изё (кейк), – и эта девушка, героиня романа, влюбляется в Пьера.

– Как! – воскликнул Свищов. – Так-таки графиня в простого рабочего, столяра?

– Да-с, именно, и что же вы находите в этом удивительного? – закипятился вдруг пылкий поклонник Жорж Санд, – этот столяр, это французский увриер^7, человек, может быть, сто раз образованнее какого-нибудь нашего губернатора!..

– Ну уж как вам угодно, а только он непременно должен был клеем вонять, ваш увриер, – расхохотался во всю мочь Свищов.

Студент рассердился не на шутку:

– С вами говорить нельзя-с! Вы все прекрасное и высокое готовы из легкомыслия закидать грязью… Так нельзя-с… нельзя так-с!.. – едва мог он выговорить от волнения.

Свищов принялся унимать его:

– Ну, полно, душечка, полно, ну, пошутил… А вы плюньте. Плюньте и продолжайте!

Факирский передохнул и еще не успокоенным голосом:

– Изельта, – заговорил он снова, – выражает собою тот идеал, до которого додумываются теперь благороднейшие умы Запада. Богатая, она презирает свое богатство; аристократка, она хочет равенства, да-с!.. Девственная, она первая решается сказать Пьеру, что она его любит и хочет за него идти замуж, потому что он «из народа», и «я, говорит она ему, хочу быть народом», – понимаете-с?

– А столяр, – поддразнил его Духонин, – соглашается жениться на ней и, в свою очередь, из «народа» делается графом?

– Вы ошибаетесь, вы очень ошибаетесь! Тут-то и сказывается вся сила Жорж Санд и вся мощь изображаемых ею характеров! Пьер любит Изельту страстно, бесконечно, всею душой и всею мыслию своей, но он отказывается от нее. «Пока мне неведомо, – говорит он, – действительно ли богатство – право, а бедность – долг, я хочу оставаться бедным»… И он жертвует всем, любовью своею, счастием, – слезы слышались почти в голосе студента, – во имя своей бедности, своей святой бедности!

– Удивительное дело-с, – беспощадно возразил на это Духонин, – как эти все герои «из народа», алчущие «равенства», не ищут себе героинь между своей сестрой – швеями и корсетницами, а все облюбливают графинь каких-то да маркиз!..

– Что же-с, – запнулся Факирский, – это несомненно, что пока… аристократическое, так сказать, воспитание дает это… эту прелесть внешней формы… манеры, – и глаза его невольно опять устремились на княжну, – а это не может не ценить всякий… всякий эстетически развитый человек…

Свищов подмигнул Духонину, как бы приглашая его ко вниманию.

– «Несомненно» во всяком случае то, – сказал он, – что очень было бы приятно быть – как бишь вы называете столяра вашего? – глянул он в глаза Факирскому, – да, Пьер, – очень было бы приятно быть Пьером княжны здешней, например, – как вы полагаете?..

Бедный юноша не выдержал: он сорвался с места, словно готовясь кинуться на зубоскала, но сдержался и, красный как рак:

– Я с вами говорить не хочу-с! – вскрикнул он и побежал вон с балкона.

– Эко молодо-зелено! – расхохотался ему вслед Свищов.

– И охота же вам! – недовольным тоном промолвил Духонин.

– Ничего-с, осторожнее будет! Ведь туда же, о княжнах мечтает!.. Довольно с нее и этого педанта! – кивнул он в сторону Гундурова. – Эх, вот до кого бы добраться! – неожиданно вырвалось у него…

Духонин с удивлением глянул на него из-под очков.

– А что он вам сделал? – спросил он.

– Ничего, – нагло оскалил зубы тот, – а учинять пакость ближнему никогда не мешает.

– Гм! – промычал Духонин, встал и пошел к кружку ликовавших от анекдотов Чижевского пулярок.

– Ну и убирайся! – проговорил себе под нос Свищов, продолжая наблюдать из своего угла за Гундуровым и княжной и становясь все злее, по мере того как все очевиднее делалось ему, что она находит удовольствие в беседе с нашим героем.

Свищов его ненавидел. За что? Между ними не было ничего общего: нечего им было делить, не о чем соперничать. Но Свищов принадлежал к числу тех безалаберных Яго, которых так много на Руси: он ненавидел людей «здорово живешь», за то, что есть у этих людей и чего ему самому вовсе не нужно было, а, следовательно, чему, казалось бы, он не имел никакой причины завидовать. Сам он, например, смахивал наружностью на короткошейного, грудастого испанского быка и очень гордился этим выражением силы в своей наружности; но Гундуров был тонок, строен и несколько тщедушен с виду, и Свищов его ненавидел за это. Гундуров готовился на кафедру, а Свищов, кроме карт и московского балета, ни о чем знать не хотел и за это ненавидел Гундурова… В настоящую минуту он несказанно злился на него за то, что вот он беседует с княжной Шастуновой и она слушает его с видимым вниманием, а ему, Свищову, никогда в голову не приходило вступить с нею в беседу, и в Сицкое-то он приехал, привезенный Акулиным, в качестве любителя-актера, единственно потому, что был в эту минуту без гроша и не на что было ему вернуться в Москву…

Он отправился изливать свою желчь пред приятелем своим Елпидифором.

– Поглядите-ка, батенька, – начал было Свищов, как в эту минуту подошла к отцу бойкая барышня:

– Можете получить! – коротко сказала она ему.

– Что? – не понял сразу отяжелевший после обеда исправник.

– Ступайте к капитану!..

– Дает? – он радостно вскочил со стула.

– Еще бы смел не дать! – отвечали приподнявшиеся плечи Ольги.

– Ах, ты моя разумница!.. Сейчас?..

– Идите, говорю вам…

Он поспешно заковылял на своих коротеньких ножках. Она за ним…

– Ольга Елпидифоровна! – остановил ее Свищов.

– Чего вам? – спросила она его через плечо: она его терпеть не могла.

– Спектакль сей изволили видеть? – и он осторожно повел глазами по адресу княжны и Гундурова.

– Какой же тут спектакль?

– Воркуют-то как! – хихикнул он.

– А вам до этого что?

– А мне ничего; как другим, а мне даже приятно, – нагло посмеивался Свищов, – даже поучительно: вот оно, значит, иностранное воспитание…

– А у вас язык слишком длинен, – отрезала ему на это Ольга, – Лина – мой друг, и вы не смейте!.. А то я расскажу княгине, что вы ее дочь браните, и вас попросят отсюда вон… Можете к вашему Волжинскому отправляться!..

Она повернула ему спину и ушла.

– А черт бы их побрал всех! – решил после такой неудачи Свищов. – Хоть бы с кем-нибудь по маленькой в пикетец сразиться…

Но замечание его не прошло мимо ушей смышленой особы. Она пристально, на ходу, воззрилась на забывавшего весь мир в эту минуту Гундурова, на «друга своего Лину», и довольная улыбка пробежала по ее губам:

– Вот оно, чем тебя допечь, противный старикашка! – послала она мысленно по адресу князя Лариона.

XXII

А голос самого князя послышался в это время в дверях гостиной.

– Господин Акулин? Елпидифор Павлыч?

– Здесь! – отвечал исправник, торопливо засовывая под мундир деньги, только что полученные им от «капиташки».

Князь Ларион отдал ему написанное им к графу письмо. Исправник тотчас же собрался ехать и, откланявшись княгине, вышел из гостиной.

Свищов побежал за ним.

– Что, батенька, не заедем ли по пути? – подмигнул он ему, разумея усадьбу Волжинского, в которой с утра до вечера велась игра.

– Что вы, что вы, – толстый Елпидифор отмахнулся от него обеими руками; – и вас с собою не возьму… от соблазна подальше! Тысячу делов, граф, Полония учить надо, а он с чем подъехал!.. Сидите, сударик, здесь, да рольку проглядите, а я завтра сюда на репетиции… Ранее полудня, полагаю, не начнется…

И он поспешно спустился с лестницы.

– Вот поди-на! – подумал Свищов, – хапуга ведь завзятый, а тоже себя артистом мнит… И артист, действительно, черт его возьми! – злобно хихикнул он в заключение.

За отъездом Акулина продолжение репетиции «Гамлета», предполагавшееся в тот же вечер, отложено было на завтра. Кроме Вальковского, который, услыхав о таком решении, воспылал негодованием и ушел со злости пить чай в пустой театр, захватив с собою туда приятеля своего, режиссера, никто из молодежи на это не роптал…

– Не поехать ли нам кататься? – предложила Лина, прерывая беседу свою с Гундуровым и подымаясь с места.

– Поедем, поедем! – вскинулись разом все.

– Дождь сейчас пойдет! – сказал кто-то.

– Что вы, откуда? – запищали пулярки.

– Откуда он всегда идет, сверху! – загаерничал Шигарев, принимаясь подражать языком звуку барабанивших уже по ступенькам лестницы дождевых капель…

Через минуту крупный весенний дождь полил, как из ведра.

– Ай, ай, ай! – С визгом и хохотом побежало молодое общество с балкона в гостиную.

– Mon управляющий 1-sera très content, – объявила своим партнерам княгиня Аглая Константиновна, – он говорит, что дождь c’est excellent pour les посевы.

– Et pour-1 Гисправник, которого теперь мочит до костей, – подшутил «бригант», которому ужасно везло в преферанс.

– Вы такой злой всегда, такой злой! – так же шутливо погрозила она ему толстым своим пальцем.

Он нежно покосился на нее.

– Я очень рад этому случаю заполонить вас, молодая особа, – весело молвил, подходя к бойкой барышне, князь Ларион, – вы против соловья имеете то преимущество, что можете петь и в ненастье. А мы вот уже третий день, как не слышали вас…

– Ah, oui Olga, faites nous de la musique^2! – крикнула ей, в свою очередь, княгиня.

– Слушаю-с, – барышня присела перед ней танцмейстерским приседанием и, обернувшись к князю:

– И петь все то же опять? – спросила она, лукаво глядя на него.

– Непременно! – засмеялся он.

– «Я помню чудное мгновенье»?

– Само собою.

– Вы это очень любите, ваше сиятельство?

– Чрезвычайно!

– И что именно: музыку или слова?

– И то и другое. Я нахожу, что мысль поэта передается здесь музыкою в таком совершенстве, что иной и нельзя написать на это стихотворение…

– А сами вы?..

– Что «сам»?

– Сами вы при этом не вспоминаете какого-нибудь «чудного мгновенья»?

Он засмеялся опять:

– Несомненно вспоминаю: – то, когда вы мне это в первый раз пропели.

– Ни, ни, ни! – она медленно закачала головой. – Меня провести нелегко! Что вы вспоминаете, это я знаю; что вспоминать вам сладко, оттого вы так часто заставляете меня это петь… Но что не я, а кто-то другой тот «гений чистой красоты», о котором вы вспоминаете, – подчеркнула Ольга, – я тоже знаю…

Она подняла на него глаза – и обомлела… Он был бледен, как холст; судорога кривила его губы…

– Про кого вы это говорите? – еле слышным голосом промолвил он.

Бойкая барышня страшно перепугалась: слова отца про глиняный горшок пришли ей на память; она полезла в бой, не справившись со своими силами, и только теперь поняла, каким разгромом могло это кончиться для таких горшка и горшечка, каковы были отец ее и сама она сравнительно с людьми, как Шастуновы…

Но она была находчива:

– Сказать? – она смело взглянула на него еще раз.

– Говорите! – пропустил он сквозь стиснутые зубы.

– Далеко отсюда это воспоминание, – молвила она, сопровождая эти слова соответствующим движением руки, – к Сампсону, в Петергоф^3 надо бежать…

– В Петергоф? – повторил он недоумело, впился в нее глазами… вспомнил и вздохнул, – вздохнул всей грудью, как вздыхает человек, которого только что миновала смертельная опасность…

– Отгадала? – спрашивала его между тем смышленая особа.

– Вы что об этом можете знать? – сказал он, хмуря брови.

– Мало ль что я знаю! – уже свободно расхохоталась она.

– Это я вижу, – с язвительною усмешкою вымолвил ей на это князь Ларион, – и, к сожалению, не могу вас никак с этим поздравить!..

Он нагнулся в знак поклона и отошел от нее.

Она несколько растерянно глянула ему вслед: «глупость» ее совсем не так удачно сходила ей с рук, как она вообразила себе это в первую минуту.

– Eh bien, Olga^4? – раздался снова голос княгини.

Она побежала к фортепиано, на котором с приезда ее в Сицкое лежала папка с ее нотами.

– А Надежда Федоровна где же? – спросила она, обведя кругом глазами, – я не могу сама себе аккомпанировать…

– Если позволите, – вызвался, подбегая, Чижевский, – я музицирую довольно порядочно…

Он сел за фортепиано. Она запела: «Я помню чудное мгновенье».

Пела она действительно так, что, как говорил про глаза ее Ашанин, «мертвого могла бы воскресить». Неутихшее еще в ней волнение сказывалось в ее слегка дрожавшем, но никогда еще, может быть, такою проницательною силою не звучавшем, густом и ярком контральтовом голосе. Он, казалось, звенел в молодой шири своей изо всех концов пространной гостиной, лился неотразимым обаянием в ухо каждого из слушателей… Пела она по-своему, как поют иные чисто русские певицы, как пела знаменитая в то время исполнительница Глинки и Даргомыжского Марья Васильевна Ш-ая^5, с тою сладко-томительною, неотступною, насквозь прожигающею страстностью, тем особым, капризным, полуцыганским пошибом, что прямо хватает и бьет по всем живым струнам русской души…

И сердце бьется в упоеньи,

И для него настали вновь

И божество-о… и вдохно-венье,

И жизнь, и слезы, и-и любовь!..

Все примолкло, все слушало… У аккомпанировавшего ей Чижевского дрожали от волнения руки. Ашанина – когда-то женившегося из-за варламовского романса – била лихорадка…

Он первый кинулся к ней, когда она кончила:

– Что хотите, то и делайте со мною! – бормотал он, сам себя не помня… Никогда еще так всевластно не говорили в нем восторг и желание!..

Но ее уже обступали все… Образованная окружная душила ее в своих жирных объятиях. Чижевский без слов жал ее руки…

– Charmant, charmant^6! – словно ход фагота в визге маленьких флейт слышался поощрительный голос княгини Аглаи в хоре возгласов восхищенных пулярок.

– Виардо нумер второй^7! – подбежал к ней Маус с фразою, которую неукоснительно повторял он ей каждый раз, когда она при нем пела.

– Не знаю-с, не слыхал, – отрезал ему на это тут же очутившийся храбрый капитан Ранцов, у которого от пробиравшего его чувства все усы, как у кота, взъерошены были кверху, – а только что он лучше Ольги Елпидифоровны петь не в состоянии, я за это готов прозакладать мою честь!..

– Она, а не «он» – Виардо! – презрительно отпустил ему правовед.

– Все равно, «она»-с, или он-с, а только что не может спеть лучше-с! – и капитан поглядел на Мауса так, что «вот, мол, я тебя, чухонца, сейчас и с косточками проглочу!..»

«Олива», как и следует, стушевалась пред «лавром».

Маус только плечами пожал и величественно ушел в глубину своих нескончаемых воротничков.

– А вы, капитан, не бурлите! – И барышня повела на него строгим взглядом. – Что это вы в своих казармах выучились так неприлично выражать свои восторги?

– И не живал в них никогда-с, мы все по деревням квартировали, – сконфуженно и покорно объяснял влюбленный воин, – только уж позвольте мне, Ольга Елпидифоровна, всею моею душою и сердцем верить, что так, как вы, никто не споет-с, никто!

Но она не слушала его и, прищурившись, отыскивала глазами князя Лариона.

Он сидел поодаль от всех, на угловом диване, и рассеянно играл большою кистью подушки, положенной им себе под бок… «Магнетизм воли» ее не действовал: он не подымал головы…

Досада и тревога опять завладели Ольгою. Она повела взглядом кругом…

Ашанин, опершись локтем о фортепиано, не сводил с нее глаз…

Она шагнула к нему:

– Мне нужно будет вам сказать два слова!

– Разве вы еще не будете петь? – воскликнул, словно обиженный, Маус.

– Потом… потом… А теперь надо Лину попросить… – Княжна опять сидела подле Софьи Ивановны и глядела ей в карты. С приходом князя Лариона Гундуров все мучился желанием подойти к ней и все не решался…

– Лина, милая, за вами теперь очередь… все просят! – говорила, подбежав к ней, Ольга.

– Oui, ma chère, chantez nous quelque chose^8! – предписала и княгиня.

Чижевский предложил опять свои услуги…

Она запела очень известный, тогда еще новый романс Гордиджиани: «О Santissima Vergine Maria!»9 Тихою, несложною модуляциею словно журчит сквозь слезы молитва бедной поселянки к Пречистой Деве Марии. Она просит о своем Дженнаро, об исцелении ее «poverino»10, ее опасно заболевшего Дженнаро: «Исцели его, Пресвятая, – и за то, обещает она, я отдам тебе ту ленту, что мне подарила мама, – и каждую субботу перед Твоим Пречистым Ликом будет гореть зажженная мною свеча…»

Точно откуда-то сверху, из воздушных пространств, несся нежный и трогательный, как у ребенка, чистый, как звон стекла, голос Лины. Он не возбуждал восторгов, не вызывал невольных рукоплесканий… Но князь Ларион, откинувшись головой в спину своего дивана, едва переводил дыханье… Слезы туманили глаза Софьи Ивановны. Гундуров кусал себе губы до боли…

– Да, молитва, чистое… неземное… Это все ее!.. Другого она не понимает – и не поймет… – говорил он себе с каким-то смешанным чувством благоговения и печали, – нет, я не встречал, да и есть ли еще на свете подобное созданье?.. Она совсем особенная, непонятная… недосягаемая.

А Лина, допев свой романс и ласково проговорив «спасибо» Чижевскому, поспешно отошла от фортепиано.

– Княжна, больше и не будет? – сказал ей с улыбкою Гундуров, мимо которого она проходила.

– Ах, нет, пожалуйста!.. – она слегка покраснела.

– А вы не любите петь?

– При других – нет, не люблю… Для чего?..

– Для того… – начал было он – и приостановился… – Знаете ли, княжна, о чем я думал, слушая ваше пение? – заговорил он опять с какою-то самого его удивившею смелостью.

– Что я плохо пою? – усмехнулась она в ответ.

– Нет, и вы сами знаете, что я этого не мог думать… Я думал после нашего разговора… Мне представлялось, что вас влечет как будто к себе одно печальное в жизни, а все ее радости, ее светлую сторону вы как бы намеренно желаете обойти…

– Я… обойти? – повторила она и тихо опустилась в кресло подле него, – нет, я не святая… Но где они, эти радости? – задумчиво примолвила Лина.

– В осьмнадцать лет, и вы спрашиваете? – воскликнул Гундуров… – Вы, впрочем, Джульеты не понимаете! – заметил он с несколько натянутой улыбкою.

– Не понимаю? – Она подняла и остановила на нем свои никогда не улыбавшиеся глаза. – Я вам этого не говорила…

Фортепиано зазвучало снова. Послышалась ритурнель известного романса Глинки на слова Павлова^11:

Она безгрешных сновидений

Тебе на ложе не пошлет

И для небес, как добрый гений,

Твоей души не сбережет, —

пела Ольга своим страстным, забористым голосом:

С ней мир иной, но мир чудесный!

С ней гибнет вера в лучший край…

Не называй ее небесной,

И от земли не отрывай!..

Княжна, примолкнув, слушала…

– Вот этого я не понимаю, это правда! – вся заалев, сказала она Гундурову по окончании куплета. – И отошла к карточному столу.

– Ты очень хорошо пела, Hélène, – молвил, подойдя к ней, князь Ларион.

– Merci, oncle^12! – она шутливо кивнула ему в знак благодарности.

– Нет, в самом деле… И знаешь, пела даже с каком-то особенным выражением, которого я и не подозревал в тебе, – прибавил он, видимо налаживая себя также на шутливый тон.

– А именно? – спросила Лина.

– Да ты будто действительно молилась о чьем-то исцелении? – он засмеялся деланным смехом.

Что-то неуловимое пробежало у нее по лицу.

– У меня, слава Богу, никого больного нет! – сухо ответила она.

– Elle aurait bien dû prier le bon Dieu de vous guérir de vôtre antipathie pour Pétersbourg^13! – отпустила неожиданно княгиня Аглая тоже в виде шутки.

Князь Ларион закусил язык, чтобы не ответить ей грубостью. У него было нехорошо, очень нехорошо на сердце…

Ольга в это время, пропев свой последний куплет и объявив кругом, что «на сегодня баста, петь больше не буду – и не просите!» – поманила рукою Ашанина:

– Владимир Петрович, пожалуйте!..

У Мауса и у Ранцова запрыгали искры в глазах… Они почти нежно глянули друг на друга ввиду этого нового для обоих их грозного соперника…

Бойкая барышня взглянула на них, в свою очередь, как бы спрашивая: «ну, чего вам еще нужно?..»

Они послушно отошли. Она уселась с Ашаниным около инструмента, на котором замечтавшийся Чижевский переводил из тона в тон мотив только что спетого ею романса… Он никак не мог решить в голове своей, кто ему больше нравится: княжна или эта соблазнительная певица?..

– Послушайте, – быстро заговорила Ольга, – вы, я знаю, очень тонкий человек; вы можете мне дать совет. Я, вот видите, совсем, кажется, поссорилась с моим стариком…

Ашанин не отвечал и только жадно глядел на нее.

– Не смотрите на меня так! – она нетерпеливо отвернула свое лицо от него. – Я вам о деле говорю…

– Не могу! – прошептал он через силу.

– После, после! – невольно засмеялась барышня. – А теперь вы мне скажите, как мне быть: я, кажется, оскорбила его…

Она передала Ашанину разговор свой с князем Ларионом, намек на его «петергофскую» привязанность, его едкий ответ ей… О том, что побудило ее к этому намеку, кого она первоначально имела в виду, делая его, она не сообщила. Она боялась сделать новую неосторожность… В сущности, она сама не знала, к чему передавала все это Ашанину и какого «совета» могла ждать от него; но она тревожилась и чувствовала потребность высказаться перед кем-нибудь…

– Сердится, пересердится, – и сердиться-то будет недолго, – смеясь отвечал на ее торопливые речи Ашанин, – какой гнев устоит перед этими глазами!..

– Нет, – перебила его Ольга Елпидифоровна, – он обо мне не думает… Я теперь знаю! – утвердительно кивнула она, как бы желая сказать, что это вопрос вне спора…

– Если так, то вам еще менее причин беспокоиться, – заметил молодой человек.

– Я не о себе… и какое мне до него дело! – с горячим взрывом досады возразила она. – Но он может повредить моему отцу…

– Полноте! – Ашанин пожал плечами. – Он слишком порядочный человек для этого.

– Да, вы думаете? – быстро проговорила Ольга. – Я сама думаю… он не способен на гадость… Боже мой, как это все унизительно! – вырвалось у нее вдруг.

Красавец, в свою очередь, вопросительно на нее взглянул.

– Да, – продолжала она, высказывая громко все, что в эту минуту неудержимо всплывало у нее со дна души, – быть дочь исправника, от всех зависеть, от всех искать… этого я переносить не могу!.. Я не для этого рождена… Да, не для этого! Я рождена для блеска, – она чуть не плакала, – мне надобно une position^14… О, дайте мне только быть знатною!.. Взгляните на эту Лину… она княжна, за нею полмиллиона приданного. К чему ей все это? Она тяготится своим богатством, если бы не княгиня, она бы каждый день ходила в одном и том же платье; посмотрите на ее комнату – точно келья в монастыре!.. А я!.. Для чего же ей все, а мне ничего? Отчего эти несправедливости?.. О, если бы мне только половину, половину только, я знаю, что бы я сделала и чем была бы! – восклицала Ольга, сверкая глазами…

– И я знаю, – прервал ее страстным взрывом Ашанин, – знаю, что вы меня с ума сведете!..

– Перестаньте, пожалуйста, вы мною увлечены, – верю… все мною увлекаются. – Ольга засмеялась вдруг, – но вы сейчас сами, на балконе, говорили мне…

– Я говорил вздор! – горячо воскликнул он. – Я не слыхал, как вы поете… я не знал вас!.. А теперь, – голос у него прервался, – теперь скажите слово, и я вас… завтра же… поведу к венцу!..

Она вскинула на него свои блестящие глаза и опустила их опять под огнем его взгляда… Самодовольная, почти счастливая улыбка заиграла на ее губах. Ашанин видел, как под прозрачною кисеею заходила волной ее молодая грудь… Он ждал…

– Нет, – сказала она наконец, – вы мне не муж!..

Он чуть не вскрикнул…

– Нет, – повторила она и, еще раз подняв на него глаза, окутала его таким взглядом, что у него сердце запрыгало, – я бы вас слишком любила… а вы бы меня измучили! Ваша любовь на один час!..

– И час целый рай! – вскликнул Ашанин.

Она закачала головой и, полувздохнув, полуулыбнувшись:

– Нет, и я для вас не подходящая… слишком дорогая была бы для вас жена… Вы, кажется, не богаты?..

Он, забывшись, схватил ее за руку:

– Но это невозможно! Так между нами не может кончиться!

Ольга тихо отдернула из руки его свою…

– Я и не говорю… чтоб это кончилось, – проговорила она как бы бессознательно, и горячею краскою покрылось все ее лицо, – но об этом после… после!.. Она нас увидит! – кивнула она по направлению двери, откуда выходила Надежда Федоровна с пачкою писем и газет, только что привезенных из города…

В этот вечер Софья Ивановна уехала из Сицкого в таком состоянии духа, в каком себя еще никогда не помнила. Она не знала, чего хотела, чего в данном положении вещей следовало ей желать, что должна была она теперь делать или не делать… Нрав у нее был не менее пылок, чем у ее племянника. Одаренная силою для сопротивления, она была бессильна против обольщения чувства. Она была бессильна – и сознавала это – против обаяния Лины… «Она его любит или близка к тому! – говорила она себе и с ужасом спрашивала себя. – А потом что же – что ждет их?..» Но оторвать его от нее она была не в состоянии… Нервы были у нее возбуждены до крайности; прощаясь в передней с Сергеем, при всех, она призвала на помощь всю власть свою над собою, чтобы не разразиться слезами, и только шепнула ему на ухо: «Да храни тебя Царица Небесная!»… Но едва отъехали от крыльца ее лошади, она прижалась к углу приподнятого фаэтона и зарыдала… С Ашанина перед отъездом взято было ею слово внимательно наблюдать за приятелем и «в случае малейшей важности» тотчас же известить ее в Сашино или, еще лучше, «урваться и приехать самому, хотя бы ночью»… Себе она обещала, «если Бог благословит их на добрый конец», сходить пешком из Сашина к Троице – полтораста верст…

XXIII

1-Die Engel, die nennen es Himmelsfreud,

Die Teufel, die nennen es Höllenleid,

Die Menschen, die nennen es Liebe!

Heine-1.

Мучительные дни настали для князя Лариона. Он угадывал, он чуял встревоженным чутьем, что племянница его, Лина, уходит от него. Между им и ею что-то внезапно стало невидимою, но неодолимою стеною, – и в то же время, говорило ему это чутье, между ею и тем молодым человеком, которого он, ввиду грядущих случайностей, удалял из Сицкого, что-то уже спелось и пело на душе каждого из них несомненным и, может быть, – он содрогался при этой мысли – уже неразрывным созвучием… И тем сильнее сказывалось ему это что-то, чем неуловимее, неосязательнее были его признаки… Лина казалась еще холоднее, еще сдержаннее, чем прежде. С Гундуровым она говорила не более – менее, быть может, чем с другими; спокойные глаза ее так же безмятежно, казалось, останавливались на нем, как на Ольге, на Ашанине… на Шигареве… Но князь Ларион с глубокой тоскою замечал, что она избегала его глаз… избегала разговоров с ним. Давно уже, с самого возвращения в Россию, перестали они быть неразлучными; давно должен он был отказаться от тех долгих, дружных, блаженных для него бесед, что вели они в Ницце, сидя вдвоем на камне у морского берега… Но до сих пор все же урывались на дню хотя несколько мгновений, когда они оставались наедине, когда светлая душа ее раскрывалась перед ним с прежним доверием и нежностью… Теперь она закрывалась для него – она уходила, уходила… И он уже не смел спросить, не смел более допытываться. Он знал ее, эту чуткую и гордую душу; он тогда, тем намеком на выразительность ее пения – а тогда он не в силах был сдержаться, – нанес себе сам неисцелимый удар: в ответе ее он прочел надолго, навсегда, быть может, конец всему прежнему. Теперь она укутывалась в свою холодность и безмолвие, как то растение, что боязливо сжимает лепестки свои при отдаленном шуме идущей непогоды. Ему не было уже там места, и другой… другой… Кто он, зачем, какими обольщениями, в силу какого права завладеет он ею? Беспощадные змеи немощной старческой ревности сосали сердце князя Лариона… И он должен был молчать, таиться, не замечать… А он все видел, все угадывал!.. Он видел, когда на сцене Гундуров читал свои монологи, как каждый раз поникала взором Лина, чтобы никто не мог прочесть того, что сказали бы, может быть, ее глаза, – как одному его неотступному взору заметным трепетом вздрагивали ее плечи от горячего взрыва, от иного, вырывавшегося у Гамлета слова… Он бледнел каждый раз от выражения их голосов, когда в первой сцене своей с Офелией Гундуров говорил ей: «я любил тебя когда-то», а она ему отвечала: «я верила этому, принц!» – Неправда! – готов он был бешено крикнуть им, – твой голос говорит ей: я люблю тебя, а ее: я тебе верю; вы по-своему передаете Шекспира… А он улыбался, и ободрял, и искал случая к поправке, к замечанию, чтобы хотя на мгновение остановились на нем эти теперь немые для него глаза…

Он страдал невыносимо – а все сидел тут, на репетициях, глотая капля за каплею из этого отравленного кубка… «Он уедет, – инде прорывались у него лучи надежды, – через две недели отойдет это проклятое представление… а затем ему дадут понять… И сама Лина, – она знает, что мать ее никогда не согласится, – она поймет»… Но разве он, князь Ларион Шастунов, то же, что ее мать! – подымалась у него на душе прежняя буря, – разве у него с нею те же побуждения, те же чувства к ней, к Лине. Он уедет, этот молодой человек, все равно, – нет, еще хуже – он унесет с собою ее душу… Князь Ларион знал ее: она не забудет его, как не забыла отца, и, подчиняясь материнской воле, с памятью о князе Михаиле будет хранить память о нем до самого гроба!.. Легче ли от того будет ему, князю Лариону?..

«Театрик» между тем шел вперед и вперед. То, что на языке сцены называется ансамблем, уже достаточно обрисовывалось – и обрисовывалось удачно: исполнению драмы можно было заранее предсказать несомненный успех. Роли уже все были разучены, участвовавшие относились к делу своему с добросовестностью и прилежанием, редко встречаемыми между любителями… Но ведь к чему они и приступали, за что брались, сказывалось невольно в сознании каждого из них. Шекспир, «Гамлет», – «каждый торговец в городе», как справедливо говорил Вальковский, знал эти имена тогда и валил за толпою в театр, прочтя их на афише, – это были в те дни такие веские, обаятельные, царственные имена!.. Сам храбрый капитан Ранцов, в продолжение всей своей жизни, кроме устава о пехотной службе и «Таинственного монаха» Рафаила Зотова^2, ничего не читавший, бредил теперь с утра до ночи своею ролью Тени и обещал режиссеру золотую цепочку к часам, если он его «на настоящую актерскую точку поставит». По счастливой случайности роли приходились по вкусу и по способности почти каждого из актеров. Княжна была идеальная Офелия. В игре Гундурова с каждым днем все шире и глубже выяснялся изображавшийся им характер, с каждой пробой становился он все сдержаннее, нервнее, – инсистивнее^3, как выражался князь Ларион… Полоний-Акулин был превосходен. Чижевский был сам Лаэрт, пылкий, ловкий, блестящий, и каждый раз вызывал рукоплескания товарищей, когда в сцене возмущения вбегал, требуя «кровавой мести за смерть отца», и звенящим, как натянутая струна, голосом восклицал:

…Оба мира

Зову на бой, – и будь со мной что будет!..

Надежда Федоровна, Гертруда, не портила, хотя несколько мямлила и с непривычки не знала, куда девать руки. В знаменитой сцене с сыном она была холодна и холодила Гундурова, что приводило его в отчаянье. «Погоди, – утешал его Ашанин, – я вот ее в самый день представления самым жестоким образом разогорчу, и она будет тебе ныть от начала и до конца роли»… Он и не предчувствовал, как пророчески должно сбыться его обещание!..

Зяблин в роли Клавдио был почти хорош. Его печоринские взгляды из-под низу, сдобный голос и изнеженные приемы при разбойничьем лице довольно близко подходили под тип того лицемерного сластолюбца, игрока и бражника, «благочестивым видом сумевшего обсахарить скрытого в нем дьявола», каким Шекспир изобразил Гамлетова отчима. Но этого сахара перепускал он подчас уже столько, что «фанатик» Вальковский не выдержал однажды и крикнул ему из кулисы: «Да что вы, батюшка, злодея играете или патоку сосете?» – на что Зяблин только уныло плечами повел и глянул на бывшую тут княгиню, а она, в свою очередь, обиженно вздохнула, глянула на князя Лариона и проговорила, раздув ноздри: «Ne remarquez vous pas, Larion, que ce monsieur est très mal élevé^4?»… Сам «фанатик» в «молодой роли» Розенкранца был невыразимо смешон и потешал Ашанина до истерики: он сжимал губы сердечком, щурил глаза, подбоченивался фертом и напускал удали и молодечества там, где ни по характеру лица, которое он играл, ни по смыслу положения и тени не требовалось чего-либо подобного. «Эко чучело, эка безобразина!» – хохотал Ашанин после каждого выхода его на сцену. Вальковский не смущался. «Погоди, брат, – отвечал он ему с торжествующей улыбкой, – приедет Василий Тимофеев, он меня не хуже тебя красавцем распишет!» Василий Тимофеев был театральный парикмахер, большой искусник своего ремесла и закадычный друг Вальковского, возлагавшего на него на время своих отсутствий по театрикам все свои дела, – а в том числе и надзор за «Маргоренькой», ужасно рябою и столь же легковерною швеей, которую «фанатик» готовил на сцену, на роли светских кокоток…

Известно, что ничто так скоро и коротко не сближает молодежь, как любительские спектакли. Короткости между нашими актерами содействовало еще и это их совместное житье в Сицком, в богатом, привольном доме, где каждому предоставлялось брать на свою долю настолько удовольствия, насколько хватало у него на это сил и желания. Княгиня Аглая, в подражание своим английским образцам, предоставляла гостям своим полную свободу: они целым обществом, дамы и мужчины, катались верхами, удили рыбу, ездили по вечерам в дальние прогулки, в которых не всегда принимал участие князь Ларион, а сама хозяйка никогда. Ленивая и отяжелевшая, она почти не выходила из своего будуара, где с утра до вечера пила чай в компании неизбежного Зяблина и куда, разумеется, никому не приходила охота идти ее тревожить. Только по утрам Лина являлась с «bonjour, maman», целовала ей ручку – и почти тотчас же уходила. Мать почти никогда не говорила с ней, не потому, чтобы имела какие-нибудь причины недовольства ею, а просто потому, что не находила предметов разговора с дочерью. 5-«Elle est trop sérieuse, – поверила она «бриганту», вздыхая и томно улыбаясь, – elle n’a pas d’enjouement dans le caractère, comme moi-5!» Потом приходил князек, сын ее, разодетый как на картинке, с mister Knocks’ом, который ни на каком, кроме английского, языке не говорил и которого она, и с воспитанником его, отпускала так же очень скоро, потому что никак не могла сказать ему того, что хотела, – да Ольга Елпидифоровна по нескольку раз в день забегала к ней под разными предлогами, теша ее своими жантильесами^6. Смышленая барышня, отчаявшись вернуть расположение князя Лариона, – он вовсе перестал даже говорить с нею, – заискивала и юлила теперь перед княгиней более, чем когда-нибудь… В то же время она всячески набивалась в наперсницы к «другу своему, Лине», и хотя это ей очень мало удавалось, – княжна, как она ни билась, не делала ей никаких конфидансов^1, — она сама от себя, из злости к «противному старикашке», употребляла всякие усилия и средства, чтобы «сближать» Лину с Гундуровым: старалась находить случаи, когда б они могли быть подолее вместе; искусно отводила тех, которые могли бы помешать их беседе, когда представлялись такие случаи; распоряжалась так, чтоб нашему герою непременно досталось место подле княжны на линейке, которая везла их в лес или на тоню^8, на Оку… Княжна, по-видимому, не замечала этих услуг и даже большею частью не пользовалась теми «удобными» случаями, которые ловкая особа доставляла ей в возможном изобилии, – но не всегда же она от них уходила, не всегда же находила силу избегать их… Иногда, налету, глаза ее встречались с глазами Сергея, – с глазами, полными бесконечной мольбы, – и безвластно шла она занять подле него место в экипаже, и долго потом ехали они, молча и не смея уже более поднять глаз друг на друга. И что бы в эти минуты могли они друг другу сказать? За них говорила вся эта молодая природа, что цвела и пела вокруг них, окрапленная живительною влагой, озаренная солнцем весны: широкая даль речного разлива, сладкий шелест молодых дубов, соловей, урчавший в кусте дикой малины, мимо которого, когда на померкавшем небе загоралась первая звездочка, проезжали они на возвратном пути в усадьбу…

XXIV

Они ехали таким образом однажды рядом в большом обществе. Сидевший спиною к ним по другой стороне линейки Духонин, вдохновленный красотою вечера, читал немецкие стихи соседке своей, Надежде Федоровне:

– 1-Ich hatte einst ein shönes Vaterland.

Das Eichenbaum

Wuchs dort so hoch, die Veilhen nickten sanft, —

Das war ein Traum-1. —

донеслось до слуха их.

– Это из Гейне… И прелестно! – молвил Гундуров. Духонин продолжал:

– Es küsste mich auf deutsch, und sprach auf deutsch:

(Man glaubt es kaum

Wie schön es Klang) «ich liebe dich…»

Das war ein Traum!..

– Здесь… в отечестве, лучше! – проговорила вдруг Лина как бы про себя, как бы отвечая на какой-то свой собственный, не выговоренный вопрос.

У Гундурова забилось сердце – он вспомнил тот первый их разговор, – это был теперь для него ответ на то, до чего еще бессознательно допытывался он тогда…

– Лучше, Елена Михайловна? – повторил он, стараясь заглянуть ей в лицо. – Лучше?..

Но она не отвечала его взгляду. Ее синие, задумчивые глаза глядели вперед на бедное селение, на которое они держали путь; хилые очертания его почерневших соломенных крыш вырисовывались уже отчетливо из-за пригорка в багровых лучах заката…

– Да, – сказала она, не оборачиваясь и откидывая вуаль, которую ветер прижимал к ее лицу, – там, в Германии, в Европе, – все так узко… Покойный папа говорил: там перегородки везде поставлены… А здесь… Здесь каким-то безбрежьем пахнет…

– У вас удивительные свои выражения, княжна! – воскликнул Гундуров.

Она опять улыбнулась, все так же продолжая не глядеть на него.

– Я знаю, я очень нехорошо говорю по-русски; я совсем еще по-писанному говорю… Но с вами – голос ее чуточку дрогнул, – я не могу говорить не по-русски…

– Вы удивительное существо, Елена Михайловна! – с юношеским восторгом заговорил Сергей. – Вы, воспитанная на Западе, в чужеземных обычаях и понятиях, вы каким-то чудным внутренним чутьем проникаете в самую глубь, в самую суть предмета… Да, в Россию надо верить^2! Там все сказано, все отмерено, везде столбы и «перегородки» поставлены, и народы доживают, задыхаясь, в путах бездушной, тесной, материальной, переживающей себя цивилизации… Наше будущее «безбрежно» – как это вы прекрасно сказали! – как и наша природа. Нам, славянскому миру, суждено сказать то последнее слово вечной правды и любви, на какое уже неспособен дух гордыни и себялюбия западного человечества…

– А пока, – засмеялся вдруг Духонин, прислушивавшийся со своего места к их разговору, – а пока, любезный друг, соберемся мы сказать это слово, мы, как оказывается, и самовара-то нашего выдумать не умели, и «народы» наши (он повел при этом рукою на жалкую деревушку, мимо которой проезжали они) живут чуть ли не беспомощнее и плачевнее, чем это «западное человечество» в пору каменного века.

Гондуров досадливо обернулся к нему:

– Не среди мраморных палат царственного Рима, – молвил он с сияющими глазами, – не мудрецами, веровавшими в его вечность, найдена была та божественная истина^3, что должна была спасти и обновить погибающий мир: возглашена была устами нищих рыбаков далекой страны, которую точно так же за бедность ее и невежество презирали кичившиеся богатством своим и культурою избранные счастливцы того века!

Духонин несколько опешил перед этим неожиданным, горячим доводом.

– «Блажен, кто верует, тепло ему на свете»4, – молвил он с натянутою усмешкою.

Лина, в свою очередь, обернулась к нему.

– В этом, кажется, все и есть, – промолвила она застенчиво.

– В чем это, княжна?

– В том… чтоб верить.

Он засмеялся и развел руками.

– Действительно, нам только это и остается, потому что иначе я бы мог, в pendant^5 к не очень смиренному, сказать кстати, пророчествованию друга моего Гундурова о нашем великом будущем привести то, что говорят про нас на этом «погибающем и изживающем», по его мнению, Западе: «fruit pourri avant d’etre mur»6.

– Да, я это слышала, – тихо сказала Лина, между тем как Сергей опускал глаза, чтоб не выдать того чувства восторга и счастия, которыми исполняло его ее видимое единомыслие с ним, – но те, которые это про нас говорят теперь, ведь у них было тоже свое прошлое, и не всегда хорошо было в этом прошлом: были войны, и разорение, и невежество, и рабство, как у нас. Но, сколько я знаю, ни один из этих народов не отчаивался в своем будущем, а шел вперед, надеясь и веря, что со временем станет все лучше и лучше…

– Конечно, – быстро возразил Духонин, – потому что каждый из них чувствовал в себе серьезные жизненные задатки для такого будущего.

Она как бы с невольным упреком покачала головой.

– А у нас их нет? И мы в самом деле «fruit pourri», прежде чем еще созрели? Но тогда нам остается только отказаться от самих себя и отдаться в руки первому, кто захочет взять нас и переделать на свой лад…

– Отлично, Елена Михайловна, отлично! – воскликнул Гундуров. – Ну-ка, Духонин, кому будет вам угодно поднести нас: немцам, шведам, католической Польше или всем уж им разом, на дележ?

– Вывод ваш, однако, княжна; я прошу вывода! – сказал на это, засмеявшись, московский западник.

Лина заалела, заметив, что все на линейке примолкли, прислушиваясь к ее словам.

– Все то же, что я уже сказала, – промолвила она, опуская глаза, – Россия, мне кажется, может ждать великого будущего только от тех, кто будет твердо верить в нее, а не отчаиваться в ней.

– Кладу пред вами оружие, княжна, – сказал Духонин полусерьезно, полушутя, – против этого аргумента возражения сейчас не придумаешь.

Сергей ничего не сказал, но он едва удержался, чтобы не соскочить с линейки и тут же на ходу припасть к ее ногам…

Долго еще потом звенело волшебным звуком в его ухе каждое из сказанных ею слов в этом разговоре, и повторил он их с сладостным замиранием сердца.

«Она чувствует по-русски, а мыслит по-европейски», – определял он себе Лину в те редкие часы, когда сам он был в состоянии думать о ней, а не чувствовать ее, – таких еще у нас долго не будет женщин… да и не одних женщин»… Он был прав: тщательное, под руководством просвещенного отца, воспитание за границей, серьезное чтение, постоянное общение с высокообразованными умами, находившимися в близких сношениях с князем Михайлой, – все это сказывалось в ней чем-то не легко выражающимся словами, но проникавшим ее всю, как запах иных, отборных духов, чем-то невыразимо тонким, нежным, идеальным в помыслах ее, в речи, в каждом из ее движений. В ней угадывалось – именно угадывалось — присутствие той высшей культуры ума и сердца, что так мало походит на казовую русскую образованность, на русское воспитание спустя рукава, скользящие по поверхности предметов и явлений и не умеющие сладить ни с каким делом и ни с каким чувством. И именно потому, может быть, что в ней так мало было русского воспитания, чувствовала себя так русскою Лина; потому именно, что не скользила она по поверхности вещей, а привыкла смолоду вдумываться в них, ей было так «узко в Германии…», и полюбить могла она только сына этой ее бедной, темной – и с юных лет неотразимо манившей ее к себе своим «безбрежьем» – родины…

XXV

Утром 20-го числа, только что после первого завтрака, исправник Акулин, еще накануне вечером уехавший встречать графа, подскакал на взмыленной тройке к широкому крыльцу Сицкого. – Едут, едут! – прытко выкидывая из телеги свое грузное тело, кричал он сдавленным, будто только что сорвался с веревки, голосом слугам, выбежавшим в сени на топот его лошадей, – князю доложите, княгине… сейчас прибудут… вот и коляска их видна…

Из-под льва действительно выезжала и мчалась к дому четверня под коляской графа.

Предуведомленный князь Ларион вышел ему навстречу…

Тот, которого в то время коротко и многозначительно в пределах Москвы белокаменной и на всем пространстве кругом просто называли «графом», был лет шестидесяти с чем-то генерал, несколько тучноватый, безусый – по форме александровского времени, которой он не хотел изменить и в новое царствование, – и лысый, по выражению Ольги Елпидифоровны, как арбуз. Эта совершенно голая голова с тремя подвитыми вверх волосиками на самом затылке, отвислыми как рыбьи жабры щеками, небольшими глазками и выступавшею добродушно вперед нижнею губою давала ему совершенно вид старого китайца; но в общем выражении его облика было то что-то свое, самостоятельное и достойное, чем александровские люди заметно отличались от удачливых служак той эпохи, к которой относится наш рассказ. Граф был то, что называется сын своих дел: бедный армейский офицер, воспитанный, как сам любил говорить, «на медную полушку», он счастливою случайностью выдвинут был весьма рано вперед и еще в пору Отечественной войны считался дельцом. Сорока с небольшим лет от роду он был уже большой человек в служебной иерархии, богато женат, получил графский титул… Но в годы аракчеевской силы он один из весьма немногих имел мужество не кланяться временщику, в буквальном значении этого слова, – а чрез несколько лет затем с министерского поста вышел в чистую отставку вследствие того, что одно из его представлений не получило чаемого утверждения. О мелком своем происхождении и первоначальной бедности он говорил всегда с какою-то особенною гордостью, а тому, первому своему, давно умершему начальнику, который вывел его из темных рядов армии, он в любимом своем имении, под окнами своего кабинета, поставил в саду бронзовый памятник с надписью: «моему благодетелю».

Таков был человек, который, пробыв в отставке целых 18 лет, призван был снова затем на высокую должность, которою он правил теперь, – и правил, как правили в те блаженные времена, – с произволом трехбунчужного паши и с мудрою простотою Санхо-Пансы на острове Баратарии^1.

Он вылез из коляски вслед за выскочившим вперед чиновником, сопровождавшим его, и принялся лобызаться с князем Ларионом.

– Здравствуй, очень рад тебя видеть, – он говорил короткими, словно остриженными фразами, с полным отсутствием всяких вводных и придаточных предложений, – нарочно заехал, потолковать надо! Места все знакомые, – он глянул кругом, – в одиннадцатом году были у твоего старика с графом Барклаем^2; тогда он князем не был. Что княгиня? – спрашивал он, подымаясь на лестницу.

Все это говорилось, точно он акафист читал, подряд, безо всякого повышения иди понижения голоса, причем его китайское лицо сияло добродушнейшею и самодовольнейшею улыбкою.

– Она вас ждет, – отвечал князь, – но прежде всего вопрос: не хотите ли позавтракать?

Тот приостановился на ступеньке и приподнял обе руки ладонями кверху.

– Не хочу. Никогда не завтракаю. Что племянница?

– Слава Богу!

– Милое дитя! – тем же акафистом пропел граф.

– Cher comte, soyez le bienvenu chez moi^3, – заголосила княгиня, встречая его в первой гостиной, где висел «portrait d’ancêtres» – но, вспомнив, что «cher comte» ни слова не понимал ни на каком иностранном языке, предложила ему завтракать по-русски.

Он опять поднял обе ладони кверху и опять повторил то же.

– Не хочу, никогда не завтракаю! А, милое дитя! – и он пошел навстречу входившей в гостиную княжны. – Как ваше здоровье?

Лина присела; он пожал ее тонкие руки своими обеими, пухлыми, как у попа в богатом приходе, руками.

– И шалунья тут же? – пропел он опять, узнавая Ольгу Елпидифоровну, вышедшую вслед за княжной. – Когда опять в Москву? А отцу сказали, что я поручил?

– Сказала, – прошептала барышня и тут же глянула ему в глаза своим забирающим взглядом.

Он умильно улыбнулся и погрозил ей пальцем.

– Шалунья!.. Шажков! – кликнул он через спину приехавшего с ним чиновника, – исправника!

Толстый Елпидифор стоял в ожидании в передней, крестя себя по животу и шепча от времени до времени: «Пронеси, Господи!..»

Он как бомба влетел по зову в гостиную и вытянулся в дверях, будто аршин проглотил.

– Исправник, – запел граф, – говорила тебе дочь, что я поручил?

– Точно так, ваше сиятельство! – еле слышно прошептал он сквозь засохшее от страха горло.

– Помни! Будешь играть – прогоню вон! А шалунью в Москву – петь!.. говорят, голос хорош! – Он погрозил опять бойкой барышне, стараясь как можно лукавее глянуть, в свою очередь, в ее искрившиеся глаза.

– Monsieur Акулин прекрасно на сцене играет! – отрекомендовала его княгиня Аглая, на которую исправник глядел умоляющими глазами.

– Актер? Это хорошо! Графиня (он назвал по имени жену свою), – очень любит театр. Что играете?

– «Гамлета», ваше сиятельство! – прохрипел Елпидифор.

– Не знаю! – и граф приподнял свой ладони.

– C’est sérieux! – объяснила Аглая. – Но они еще играют одно такое смешное…

– «Льва Гурыча Синичкина», ваше сиятельство!

– А! – вспомнил он и ткнул пальцем по направлению исправника. – Живокини^4 еще играет?

– Точно так, ваше-с… – чуть не заржал в ответ на милостивый вопрос осчастливленный Елпидифор.

– Хороший актер! – поощрительно отозвалось его сиятельство. – Смешит меня!..

– Не пройдем ли мы ко мне? – предложил князь Ларион, все время морщившийся от этого разговора.

– Пойдем, поговорить надо!.. Шалунья! – Он еще раз погрозился пальцем барышне и отправился, сопровождаемый князем, в его покои.

Шажкова – это был особый тип московского чиновника, служащего из-за «крестишек», нечто среднее между Фамусовым и Молчалиным, крепышок на петушьих ногах и при петушьей надменности, – Шажкова увели кормить…

XXVI

– Я твое письмо отослал, как есть, – говорил граф в библиотеке, усевшись в самую спинку большого вольтеровского кресла и уложив локти по его ручкам, а ножки свои сдвинув крест-накрест; он очень походил в этом положении на индийского бога Вишну.

– И апробуете? – спросил князь Ларион.

– Что же, написал по совести – апробую!

– Я не приму никакого места, связанного с какими-либо полицейскими обязанностями… Не потому, чтобы я отрицал пользу полиции; хорошая полиция при нашем невежестве – все… или почти, и долго еще будет все, – слегка вздохнул князь, – только я на нее не способен… Слишком хорош или слишком дурен, как хотите… – Он усмехнулся.

– Без полиции нельзя! – пропел граф.

– Да, но и она мертвое орудие у них в руках… Поглядите, что делается кругом: воровство, неправосудие, отсутствие ума везде… Вот за чем смотреть, что карать, о чем печалиться!.. А они науки боятся и образованных людей преследуют!.. Припомните мое слово, – с какою-то невольною торжественностью возвысил голос князь Ларион, – здоровую мысль они теперь в подземную трубу гонят; в следующем поколении она у них оттуда или взрывом, или гнильем выйдет!..

– Знаю! Не я! – отмахнулся обеими ладонями Вишну. – У меня в государственном совете (на его языке это означало московский английский клуб) каждый вечер дела решают, приговоры… Пусть! – он выставил вперед нижнюю губу и добродушно рассмеялся. – Опять славянофилы какие-то есть… знаю; на Собачьей площадке собираются умные люди^1, государства делят… Мне пишут из Петербурга: наблюдай, чтоб не смели! Я им пишу: вздор, я отвечаю, пусть болтают! Преследовать будешь – хуже! Я мошенников и шулеров одних вон из Москвы гоню!..

– До чего это доходит, в какой обман вводят Государя! – заговорил опять князь. – Вот тут у нас молодой человек есть, сосед, на профессорскую кафедру готовился…

– Фамилия как?

– Гундуров.

– Гундуров? В Клястицком гусарском полку был один Гундуров, майор, веселая голова. Не отец?

– Нет, отца я знал, никогда военным не был… – Князь Ларион рассказал повесть нашего героя.

– Пустяки! – засмеялся граф. – Зачем ездил в Петербург? Мне бы просьбу подал – отпустили бы.

– Я на вас и рассчитывал, – с живостью заговорил князь опять, – вы одни можете поправить это дело. А я, – кашлянул он, – имею причины желать… Желал бы ему услужить…

Старик взглянул на приятеля и словно понял «причины»; губы его приняли насмешливое выражение:

– Сосед? Бывает у вас часто?

– Театр этот у нас затеялся! – князь Ларион сморщил брови…

– Отчего? Могу! Зимою Двор приедет – доложу!

– Очень вам благодарен за него, – поспешил сказать князь. – Отказ в паспорте приводил молодого человека в отчаяние… Я ему советовал… пока… по России проехаться…

– Хорошо, пусть поедет! Ему полезно! А тебе я хотел сказать насчет тебя… Все в твоих руках. И сила твоя будет! Потому он будет твой (разумелся сильный человек, от которого шли предложения князю Лариону и с которым сам граф находился в давнишних коротких отношениях): – породниться с тобой хочет!..

– Породниться? – чуть не вскрикнул князь Ларион.

– Да, чрез твою княжну!

– Через Hélène?.. – у него сперлось дыхание.

– Племянник у него, Анисьев граф! – продолжал петь акафистом граф.

– Сын этой?..

– Знаю! – понял и подмигнул старик. – Шельма большая…

– И я не догадался об этом в Риме! – с отчаянием восклицал внутренно князь Ларион. – Этот Анисьев… – начал он и не мог кончить.

– Тридцати нет, давно полковник, пороху не нюхал; очень ценят!.. Исполнитель! – нижняя губа графа выставилась вперед. – При Александре Павловиче не таких выбирали! – объяснил он мысль свою.

– Он, кажется, зимою был в Москве проездом, – вспомнил князь, дрожащей рукой проводя себе по лбу, – я его карточку видел как-то. Он был у Аглаи Константиновны.

Граф заговорил опять:

– Пишет мне (все тот же сильный человек), что сестра его за границей с твоей невесткой насчет этого сговорились уж!

– От меня скрыто! В первый раз слышу!

– Не знаю! – ладони откинулись назад; – он пишет мне… А все без тебя нельзя, ты родной дядя, опекун!

– А! Так вот они отчего, предложения! Не служба моя нужна… государству… а роденьку к богатой… невесте… пристроить! – едва мог говорить от пронимавшего его бешенства князь. – Торг мне предлагают: вот тебе… портфель, а… а ее… Так напишите же им… что… что я ни собой… ни племянницей моею, княжною Шастуновой, не торгую!.. Мне… от них… ничего не нужно! Господина этого… Анисьева я не знаю и согласия моего наперед не даю… А там, – чуть не воплем вылилось у него из груди, – я не отец, могут отдать ее и без моего согласия…

Старый Вишну невозмутимо внимал, глядя ему прямо в лицо и недвижным истуканом сидя в глубине своего кресла; только пухлые его пальцы слегка приподнимались и опускались на оконечностях ручек.

– Как был в двадцать лет, горячка все также! – запел он наконец снова своим однозвучным голосом. – Сердиться зачем? Не хочешь? Сказал. Довольно! Я напишу ему… А теперь прощай! – молвил он, разом подымаясь с места. – Завтра в вечер в Нарцесове хочу быть: там у меня винокурня сгорела…

Князь Ларион был так взволнован, что и не думал удерживать его.

– Прощай, Ларион!

И, выставляя заранее обе губы вперед, старик подошел к нему, взял его за оба плеча и поцеловал в обе щеки.

– Прощайте, почтенный друг мой, – сказал князь, – и благодарствуйте во всяком случае!..

– Прощай!.. Надо с твоей княгиней проститься!..

Он двинулся – и вдруг остановился:

– А что ты как был, так и есть, – это хорошо! Таких теперь мало! – почему-то шепнул и подмигнул он князю Лариону. – Мы настоящие были, верные слуги! Не то, что нынешние, исполнители! – презрительно повел он губами и, покачиваясь с боку на бок, бодрыми шагами вышел из библиотеки.

XXVII

– Cher comte, неужели вы уж нас покидаете? – томно заголосила княгиня Аглая, когда зашел он к ней проститься в гостиную.

– Дело! Надо! У меня винокурня сгорела! – говорил ей в ответ, подходя к ручке.

– По крайней мере, на возвратном пути, милый граф, дайте мне обещание приехать опять; вам по дороге, 3-го июня ma fille aura dix-neuf ans^1, – Лины рождение, – спохватилась она, – у нас спектакль… вы любите… Обещайтесь!..

– Третьего числа? Не помню… Шажков! Когда нам по маршруту мимо Сицкого проезжать!

– 6-го июня предполагается возвращение в Москву, – доложил чиновник, – только вы перед тем желали провести день в Ивановском…

– Не поеду и днем раньше из Нарцесова уеду! Милое дитя! – он отправился жать руки Лины в своих пухлых руках. – Хочу быть здесь на ваше рождение!.. Ну, прощайте, княгиня!

– Vous êtes si gentil… вы так милы! – голосила она, целуя его в щеку и подымаясь провожать его…

– Тут одна мещанка молоденькая из города – с просьбою к вашему сиятельству, – доложил Шажков.

Он выставил свою нижнюю губу вперед:

– Просьба? Все просьбы! О чем она просит?

– Муж ее выдал своей прежней… одной женщине, – запнулся чиновник, – два безденежные заемные письма на 800 рублей.

– Мошенники! – протянул граф. – Ну, теперь не имею время! – подумав ответил он. – Скажи, чтоб пришла, когда назад будем, третьего числа. Я разберу!..

– Не прикажете ли, ваше сиятельство, – с недоброю улыбочкой проговорил Шажков, – заняться до приезда вашего этим делом Чижевскому?..

– Чижевскому? – повторил удивленно его сиятельство. – Я его отпустил – к родным, на 28 дней?

– Он здесь, – с тою же улыбочкой объяснил тот.

– Да, cher comte, это я виновата, – вступилась княгиня, – он на пути заехал к нам, и я его удержала… il est si bon acteur^2!..

– Где он? – граф сморщил брови.

Чижевский, бывший в другой комнате, вышел с несколько сконфуженным видом.

– Знает кошка, чье мясо съела! – запел граф полусурово, полуусмехаясь. – Зачем прячешься?..

– Я не прячусь, – с невольным смехом отвечал молодой человек.

– Я тебя отпустил к родным, а ты здесь! Отец ждет. Нехорошо!

– Я получил письмо, что отец уехал в Крым купаться в море, – поспешил объяснить Чижевский.

– Купаться? Это хорошо для здоровья! – одобрил граф. – А матушка?

– И она с ним уехала, – немилосердно солгал тот.

– Играешь здесь на театре? – уже совсем добродушно спросил старик. – Я посмотрю: не хорошо будешь играть – под арест!.. Возьми тут, у Шажкова, просьбу; одна мещанка подала; разбери, кого нужно, вызови к моему приезду, третьего числа!.. Ну, прощайте! – И он пошел опять жать руку дамам и лобызаться с князем Ларионом.

– Мимо проехало! – щелкнул пальцами за его спиною Чижевский, показывая в то же время язык Шажкову, который ненавидел его так же злобно и так же безпричинно, как Свищов ненавидел Гундурова…

– Шалунья! До свиданья! Приеду послушать, как поете! – отпускал тем временем старик Ольге Елпидифоровне, вызывающие глаза которой производили на него, по-видимому, некоторое впечатление.

Князь Ларион, проводив его до коляски, прошел прямо на половину своей невестки.

Она уже успела усесться в мягкие подушки дивана своего ситцевого кабинета и собиралась пить чай в компании Зяблина.

– Мне надо переговорить с вами! – коротко и резко проговорил князь, входя и останавливаясь посреди комнаты.

– Parlez, Larion^3! – она подняла на него свои круглые глаза, изумленная и этим тоном, и еще более его посещением: он никогда еще до сих пор не заходил в ее покои.

– Я с вами желаю говорить! – подчеркнул он, ни на кого не глядя.

Зяблин поспешно встал со своего низкого кресла и вышел.

Княгиня почти испуганно глянула ему вслед.

– Я хотел вас спросить, – как только остались они вдвоем, начал князь Ларион, – брат ли я вашего покойного мужа, опекун ли я его детей, или нет?

– Mon Dieu, Larion, какие странные вопросы? – она растерянно заерзала в своих подушках. – Qui en doute^4, что вы дядя и опекун Лины и Базиля?..

– Так как же это вы, – едва сдерживаясь, говорил он, – как же вы, потайно от меня, не предварив ни словом, прячась и лукавя как… – он чуть не сказал «как горничная», – порешили судьбу Hélène с этой интриганкой… и я узнаю это только теперь, чрез других?..

Она ужасно перепугалась.

– 5-Je vous prie, Larion, не сердитесь! Мы с графиней Анисьевой, à Rome, говорили, c’est vrai… И я вам хотела тогда же сказать… Но она меня просила si instamment!.. я, говорит, боюсь, vôtre beau frère me déteste, не говорите ему теперь ничего… Она меня так просила, Larion, ne vous fâchez pas-5! Я ее послушала…

– А Hélène! – вскрикнул князь. – Вы говорили с ней?..

– Ничего не говорила, Larion, je vous jure^6! – с простодушнейшею уверенностью в том, что так и следовало ей поступить, ответила Аглая Константиновна.

Он с невыразимым презрением вскинул на нее глаза:

– Ведь вы же мать! Чего другого… но этого, – он ударил себя по груди, – можно же от вас требовать!.. Не видавши человека в глаза, не зная, кто, что он, вы ее, вашу дочь… такое существо, как Hélène, – голос его от волнения зазвенел неестественным звуком, – вы распоряжаетесь ею, как кулем муки, по вашему капризу, как бессловесным, у которого ни ума, ни воли своей нет…

Аглая вдруг ударилась в слезы.

– 7-Mon Dieu, Larion, разве я не о ее счастии думаю? Какая еще может быть для нее партия лучше?.. Songez donc, кого он племянник! Et si bien en Conr. Une carrière… Он будет непременно министром аоес le temps, говорила мне всегда la comtesse sa mère à Rome-7.

– Министром! – злобно засмеялся князь Ларион. – А если ей, Hélène, не министра нужно, а человека! Понимаете вы: че-ло-ве-ка!..

– Il sera bientôt général, Larion^8! – томно вращая своими круглыми глазами, ответила она на это ему.

Точно в грудь она его чем-нибудь ткнула…

– «Она непроходимая!.. Бедный князь Михайло!» – невольно вспомнилась ему судьба покойного брата. – «Несчастная…»

Он не договорил мысленно последнего имени… О себе самом он уже и не думал…

– Вы его видели зимою, этого господина? – спросил он, насколько мог, хладнокровнее.

– Да, – отвечала она, еще всхлипывая, – он был у меня с письмом от своей матери… Его послали в Тамбов pour les recrues, vous savez^9, за набором… Он уехал в тот же день тогда…

– И вы его теперь ждете? – князь Ларион горящими глазами глянул пристально на нее.

– Я ему говорила, что третьего июня рождение Лины… и что мы будем в Сицком…

– И он будет? – не дал ей договорить он.

– Я, право, не знаю, 10-Larion… vous êtes si singulier, – принялась она опять плакать, – я с тех пор не имею никаких nouvelles… ни от него… ни от его матери, lu comtesse-10…

Она безбожно лгала: с графиней Анисьевой она была в непрерывной переписке с Рима, а от сына ее, не далее как за два дня, получила из Симбирска письмо, в котором он отборнейшими французскими фразами извещал ее, что поручение его приходит к концу и что он, пользуясь ее любезным приглашением, льстит себя радостной надеждой явиться в Сицкое для изъявления ей своего глубокого почтения и преданности никак не позднее 2-го июня.

Князь Ларион и не сомневался, что она лгала. Но ему противно было говорить с ней, противно смотреть на ее жирное, тупое лицо… «И это мать ее!» – пронеслось у него в мысли…

Он повел плечами и вышел из комнаты.

Вбежавшая в нее почти вслед за ним Ольга Елпидифоровна застала свою покровительницу еще всю в слезах.

– Милочка моя, княгинюшка, голубушка, – вскрикнула она, кидаясь к ней на диван и принимаясь целовать ее, – что с вами, о чем вы плачете?

Та почувствовала вдруг неодолимую потребность рассказать ей, какая она обиженная, разогорченная, несчастная женщина.

– 11-Larion m’a fait une scène affreuse, – et pourquoi? Потому что я хочу le bonheur de mon enfant-11! – ныла она и терла себе глаза кружевным платком.

– За Лину! – тотчас же догадалась барышня и воспылала самым жадным любопытством узнать поводы «scène affreuse».

– Je vous dirai tout, petite^12, – сказала ей Аглая Константиновна, – только ты мне должна дать слово, что ты ни слова никому не скажешь!

Ольга стала креститься на угол, что никому, никому, пока жива, не выдаст этой тайны.

Княгиня передала ей все от начала, – как она познакомилась с графинею Анисьевой в Риме и та «влюбилась в Лину», и потом говорила ей о сыне, и как они обе нашли, что этот сын, 13-«qui а tout pour lui и который непременно должен быть министром avec le temps», и ее дочь «feront un couple assorti», – и теперь вот Larion, «из злости к этой бедной comtesse Anissief», наговорил ей ужасов, и что она видит, что он противится «à un mariage aussi brillant» только потому, что она по просьбе графини, не сообщила ему до сих пор о их «projet d’alliance…»-13

– Вы думаете потому, княгинюшка? – стремительно прервала ее на этом месте бойкая барышня под новым внезапным приливом той злости, которую внушал ей теперь князь Ларион. – Вы ошибаетесь: он и этому, и всякому другому projet de mariage^14 Лины будет противиться!..

Княгиня воззрилась на нее недоумевая.

– Поверьте мне, я знаю! – закивала ей та. – Он ни на кого не согласится, он не желает, чтоб Лина вышла замуж!

Аглая Константиновна недоверчиво качнула головой:

– Olga, ça-c’est une bêtise^15, что ты говоришь: я ведь знаю, Larion любит Лину…

– Еще бы! – хихикнула барышня. – Слишком любит!.. – Круглые глаза княгини растерянно заморгали: она не понимала…

– Он влюблен в нее! – скороговоркой, наклоняясь к ней, промолвила Ольга.

– Quelle horreur! Un oncle^16! – так и взвизгнула Аглая.

– Княгинюшка, милая, – вскинулась, с своей стороны, барышня, страшно перепугавшись вдруг того, что только что сказала, и тех последствий, в которые могла вовлечь ее, по своей несомненной глупости, ее покровительница, – ради Бога! ради всего святого, чтоб никто, кроме вас, этого не знал!.. Вы понимаете, я бедная девушка… мой отец исправник, он зависит от графа, а князь его друг… А я только из преданности моей, из любви к вам…

Но безграничной глупости в русской натуре, как известно, не бывает; после первого взрыва целомудренного негодования княгиня Аглая смутно сообразила, что в чувстве такого человека, как князь Ларион, к такой девушке, как Лина, 17-«il ne doit у avoir rien de scabreux», а если он, действительно, «un peu amoureux de sa nièce»-17, то это может еще, пожалуй, как-нибудь послужить ей, Аглае, в пользу, если бы Larion вздумал и в самом деле упрямиться… Она поспешила успокоить барышню и, в свою очередь, крестилась на угол, что никому не передаст сообщенного ей, а Ольгу и отца ее никогда не оставит.

– 18-Surtout si la chose reussit, – многозначительно напирала она, – он (то есть граф Анисьев) чрез своего дядю может доставить твоему отцу гораздо лучшее место: il ne sera plus ispravnik, ma chère, – on pourra le faire gouverneur dans une province éloignée-18!..

Посреди этих излияний послышался легкий кашель, которым Зяблин счел нужным повестить о своем возвращении.

– Arrivez, arrivez^19! – крикнула ему хозяйка, завидя его в дверях. – Мы одни с Ольгою.

– Его сиятельство давеча меня так бесцеремонно выпроводил… – с некоторою язвительностью усмехнулся «бригант», мягко пробираясь к ним, мимо всяких dos à dos^20 и низеньких causeuses^21, которыми усеян был кабинет княгини.

– 22-Oui, и после вас il m’a fait une scène affreuse-22! – завздыхала она опять.

Зяблин опустился в кресло против нее, оперся подбородком на обе руки и погрузился своими воловьими глазами в ее бараньи глаза.

– Бедная! – проговорил он только, но вздохнул так, как мог вздыхать разве один байроновский Манфред^23 на своей скале.

– Ça, c’est un vrai ami, Olga^24! – томно проговорила княгиня, протягивая ему через столик с чаем свою жирную руку, которую Зяблин благоговейно принял обеими своими руками и принялся целовать палец за пальцем.

– 25-Finissez, polisson! – игриво промолвила она и отдернула ее из-под его губ. – Он все знает давно quant à l’affaire de Rome, – кивнула она на него Ольге, – mais il est discret!.. И Larion об этом узнал теперь… Ему, верно, сказал граф, а тому, я теперь уверена, писал, vous savez… брат графини, – объясняла она Зяблину, – et Larion est furieux, почему я сама не пришла ему сказать тогда же, à Rome-25…

– Мне кажется, – начал «бригант» своим напоминавшим о сдобном тесте голосом, – что судьба княжны прежде всего зависит от ее матери…

– 26-Je crois bien! – воскликнула княгиня, – sa mère, qui l’a mise au monde-26!

– A потому, – продолжал он, – я смею думать, что князь… что он не может требовать…

– Он ее дядя, – возразила она глубокомысленно, – 27-son propre oncle, vous savez, и попечитель d’après la loi-27…

– Дядя не отец, – еще мягче, и опуская глаза, проговорил Зяблин.

Она уперлась в него взглядом, как бы соображая что-то очень сложное.

– Вы знаете, Larion теперь в отставке, mais… il а toujours une grande position dans le monde^28! – пришла она к заключению.

Зяблин, проводивший дни свои в обществе этой умной женщины, привык к необыкновенным ходам ее мыслительного процесса.

– 29-La position графа Анисьева, мне кажется, не уступит княжьей, – слегка усмехнулся он и глянул на нее из-под низу. Это значило: «при таком зяте нечего тебе будет бояться своего beau frère’a»-29, – и Аглая тотчас же это поняла, и все лицо ее словно озарилось сиянием.

– Да, – воскликнула она, – у него будет 30-une position superbe! Я поставлю его дом sur un pied anglais… Et la Cour viendra-30! – даже задрожал ее голос.

«Неудавшийся бригант» уныло поднял на нее очи: «А меня на кого же ты покинешь!» – говорили они. А думал он в то же время следующее: «Главное, выдать скорее княжну замуж и спустить Лариона, а там увидим, как я тебя из Москвы выпущу!»

– Вы также, mon ami, вы также в Петербург переедете! – Аглая протянула ему опять руку свою через стол. – Et Olga aussi! Je vous prends avec moi, petite; vous n’êtes pas faite pour pourrir en province^31…

– Княгинюшка, милая, я с вами готова на край света, – кинулась к ней та на шею; в глазах бойкой барышни так и замелькали гвардейские мундиры, богатые холостяки, завистливые институтские подруги и Двор, – Двор, куда он «могла попасть за голос…»

– Но, княгиня, – вдруг, среди упоения этими золотыми снами, припомнилась ей действительность, – если Лина… если ей не понравится этот граф и… может быть, кто-нибудь другой ей нравится?..

Аглая Константиновна окинула ее свысока взглядом, усмехнулась и внушительно проговорила:

– Этого я не боюсь. Lina est trop bien née pour cela^32!

Барышня прикусила себе губу – и осторожно замолчала…

XXVIII

Amantes – amentes[24].

Князь Ларион, выходя из апартаментов Аглаи Константиновны, встретился с проходившею к себе наверх Надеждой Федоровною.

– Не знаете ли вы, где Hélène? – спросил он ее.

– Она, кажется, в свою комнату сейчас прошла.

– Сделайте мне одолжение, сходите к ней и спросите, может ли она принять меня? На десять минут! – промолвил он, почему-то считая нужным назначить срок… Но у него сердце билось, как у юноши в ожидании первого свидания… Он сложил на груди руки и прислонился к перилам лестницы…

– Княжна вас просит! – доложила, вернувшись от нее, Надежда Федоровна.

Князь Ларион медленными шагами поднялся по ступенькам. После многих, многих дней он теперь опять будет говорить наедине с Линой… И тяжек для него будет этот разговор, он знал…

Подойдя к ее двери, он, по заграничному обыкновению, стукнул в нее три раза пальцами.

– Войдите, дядя, – послышался голос Лины.

Он вошел.

Ольга Елпидифоровна была права: комната Лины – ее кабинет – если не по удобству, то по строгости своего вида напоминал действительно монашескую келью. Пол, обтянутый верблюжьим сукном, ситцевые занавеси с темным узором по белому фону, простой дубовый стол с большим на нем портретом отца ее в черной раме, такой же длинный шкаф с книгами, плетеные соломенные стулья, приставленные к стенам, а на стенах старинные, пожелтевшие по краям, в черных же рамах, гравюры библейского содержания, – все это свидетельствовало о странном душевном настроении у девушки с миллионным приданым… Единственно ценные, но того же строгого, религиозного характера предметы в ее покое представлялись в видневшемся из растворенных дверей ее спальни старинном католическом, изящной венецианской резьбы, prie-Dieu^1, на котором лежала объемистая, переплетенная в бархат, с золотыми застежками книга – Евангелие или Молитвослов, – и над ним драгоценное по работе Распятие из слоновой кости на кресте из черного дерева… В углу той же спальни золоченая лампадка лила свой бедный пламень среди яркого дневного света пред родовою, изукрашенною смарагдом и алмазом иконою Пречистой Матери Одигитрии, когда-то, после казни Шастуновых при Бироне, зарытой в землю верным слугою и возвращенною им при Елизавете^2 последнему представителю их рода. Князь Ларион, которому она перешла по наследству от отца, подарил ее Лине…

Она пошла к нему навстречу:

– Вам нужно говорить со мною, дядя?

– Да… я сейчас от твоей матери…

– Она не здорова? – вскрикнула княжна.

– Здоровехонька! – отвечал он. – Речь не о ней… О тебе!..

Он никак не мог совладать со своим голосом: он ему изменял – он чувствовал.

– Где бы у тебя сесть? – сказал он, сам в эту минуту избегая ее глаз, – у тебя во всей комнате одно кресло.

– И садитесь на него, мне все равно, где сесть.

Он подошел к креслу, окинул взглядом комнату, – отыскивая место потемнее, – и придвинул его к стене за оконную занавесь.

Лина поместилась на стул у того же окна и ждала, сложив руки на коленях…

– Нынешней зимою, – начал князь, – был у твоей… у Аглаи Константиновны, граф Анисьев, сын этой…

Она утвердительно кивнула.

– Ты его видела?

– Да!

– Говорила с ним?

– Кажется… Да, конечно, говорила…

– Разговор этот, по-видимому, – князь Ларион старался усмехнуться, – не произвел на тебя особенного впечатления?..

Она чуть-чуть пожала плечами.

– Этот господин прибудет теперь сюда ко дню твоего рождения.

– Да? – проговорила она с внезапным замиранием.

– И об этом… об этом, – невольно запинаясь, повторил князь, – я пришел поговорить с тобою…

Словно зарница промелькнула в спокойных до сей минуты глазах Лины. Она выпрямилась на своем стуле…

– Твоя… Этого господина, – выговорил наконец князь, – прочат тебе в мужья!

– Ради Бога! Дядя! – могла только выговорить Лина умоляющим языком.

Он схватил обеими своими ее свободную руку…

– Hélène, друг мой, я понимаю… я знал… я хотел сказать… Ради Бога, не отчаивайся!..

– Ничего, дядя… нет… я…

Она будто сжалась вся, закрыла на миг глаза, открыла их, тихо высвободила свою руку…

– Говорите! – промолвили ее бледные губы. Он собрался с силами и тихо спросил:

– Он не по тебе, Hélène?

– Нет! – твердо проговорила она и головой закачала.

– И был не по тебе… и тогда, – когда ты его увидела в первый раз? – с замирающим сердцем спросил опять князь Ларион.

Она как бы поняла разом и то, что хотел он сказать, и то чувство, которое побуждало его к этому вопросу. Еле заметный румянец проступил сквозь снеговую бледность ее ланит.

– И тогда, дядя! – как бы поспешила она успокоить его. – И тогда.

Он замолк, судорожно, крепко сжав веки, как бы от солнца…

– Год тому назад, в эту пору, помнишь, – заговорил он после долгого молчания, – мы были в Гмундене, на возвратном пути из Италии… Какой-то неведомый еще людям уголок! Ни одной души знакомой… целые три недели! Помнишь наши бесконечные прогулки в лодке по Траунзее?..

– Помню, – беззвучно отвечала она.

– Ведь лучше было тогда, Hélène, лучше?..

Она не ответила.

Он горько, горько улыбнулся. Безумец, он мог хоть на мгновение вообразить себе, что от этого воспоминания зазвенит какая-нибудь струна в ее душе! Прогулки по озеру в лунные ночи – с ним! Он такой юный, милый, интересный шиллеровский герой…

Он встал, прошелся по комнате, опять сел…

– Это решено, я вижу, еще в Риме, – заговорила между тем Лина, – мне тогда ничего не сказали, и теперь…

– Зачем тебе сказывать! – злобно засмеялся князь Ларион. – В ее просвещенных понятиях ты – вещь, или… как бишь это говорит в «Гамлете» господин Гундуров? – «зверь без разума и чувства»…

– Дядя! – прервала его Лина, не подымая головы. – Я вас прошу не говорить мне ничего про maman…

– Ни про…

Он отрезал вдруг, каким-то сверхъестественным усилием заставил разом смолкнуть все, что в этот миг рвалось, резало и клокотало в его груди, глядя на эту опущенную, печальную, божественную головку, и тихо заговорил опять:

– Hélène, мне не нужно тебе говорить: твое счастие во сто раз дороже мне… моей никому не нужной жизни! – вырвалось у него опять с невольною горечью. – Скажи мне только: в настоящем случае рассчитываешь ли ты на мою поддержку?

Она отвечала не сейчас:

– Да, дядя! – и подняв на него глаза: – все, что от вас зависит, сделайте!

Он опять замолк, опять страшным усилием овладел собою…

– Hélène, – сказал он, – я требую полной откровенности. Иначе я не буду знать, как мне действовать.

Плечи ее дрогнули, она быстро отвернулась к окну.

– Анисьев не по тебе, – продолжал князь Ларион, – но… но есть… другой.

Она не отвечала.

– Я это предвидел… я хотел удалить его…

– Я знаю! – прошептала Лина.

– И это… это уже так сильно, Hélène?..

«Не спрашивайте!» – тоскливо сказали ее отуманившиеся глаза.

О, каким терзанием терзалось бедное сердце князя Лариона!..

Он имел еще силу усмехнуться, проговорить шутливым тоном:

– Значит, мне предстоят две задачи: одного выпроводить, другого выправить… Хорошо! Молись твоему Богу – а я сделаю, что могу!..

Он подошел к ней, подал ей руку… Она схватила ее, прижалась щекою к рукаву его и тихо заплакала…

Он наклонился, поцеловал ее в лоб, вышел… выбежал из ее комнаты и, дотащившись к себе, повалился на диван, как раздавленный…

XXIX

Мы пьем в любви отраву сладкую;

Но все ж отраву пьем мы в ней^1…

Баратынский.

Дни бежали за днями. В обычном течении жизни в Сицком ничто наружно не изменилось. Все те же были вкусные завтраки и обеды, те же репетиции между этими завтраками и обедами и прогулки после этих обедов, все те же по вечерам музыка, и громкий смех, и бесконечные споры Духонина с Факирским о Жорж Санд и Louis Blanc^2, и брюзжавший, к великой потехе публики, «фанатик», и толстый Елпидифор, отбывший грозного начальника и с легкою думой весь день теперь проводивший над своею ролью Полония… О последствиях посещения графа ничто не проникло в публику. Бредившая Петербургом бойкая барышня хранила вверенную ей тайну даже от отца – даже от Ашанина. А Ашаниным она увлекалась с каждым днем все более… Он однажды поймал ее одну в актерской уборной, куда побежала она на минуту со сцены приколоть перед зеркалом сорванную им для нее розу к волосам, – и, не говоря ни слова, обнял ее и страстным поцелуем поцеловал в самые губы. Она не крикнула и, как в угаре, чуть не шатаясь, вернулась на репетицию с неприколотою розою в руке… И с той минуты все чувствовала она на губах своих сладость того горячего, первого поцелуя. Ночью в кровати, среди долго не дававших ей спать всяких честолюбивых и тщеславных помышлений, образ чернокудрого красавца восставал вдруг перед нею, как живой, и наклонялся к ней, и целовал ее в губы, – и от этих воображаемых поцелуев все млело и вздрагивало под легким одеялом ее роскошное молодое тело.

А все же она молчала и таила от Ашанина то, что – она знала – должно было пасть сокрушающим ударом на голову его друга. И самую покровительственную свою руку отняла она теперь от этого его друга и княжны. Не в выгодах бойкой барышни было более «сближать» их. Ненавистному ей князю Лариону наносился удар почище, чем то, чего могла она ожидать от любви к княжне Гундурова. Перед нею лично открывались новые, широкие горизонты, и, ввиду их, рассуждала она, ей следовало бы даже теперь всеми зависевшими от нее средствами «мешать» этому сближению. Но Ольга Елпидифоровна в душе своей относилась к княжне с крайним пренебрежением. В ее понятиях Лина была не что иное, как «вялая рыба», без искорки того «огня жизни», которым внутренно гордилась сама барышня и который действительно горел в ней неугасаемо какою-то вечно брызжущею струею; – «достаточно мне, – решила она, – только не помогать им, а без меня они ни до чего не дотолкуются!» И она отошла от них тем легче, что Лина не замечала ее измены, как не замечала перед тем ее услуг. Лине нечего было «дотолковываться» с Гундуровым – они понимали друг друга без слов. Она действительно ему верила, как «верила» Офелия своему принцу, и чувствовала, что ее Гамлет никогда не скажет ей: «Я не любил тебя!» Странным чувством – ничего подобного не бывало с нею до сих пор – исполнена она была теперь: она словно витала вне времени и пространства, как витают бесплотные души, уносилась мимо бегущим мгновением, не задумываясь, не тревожась, не заботясь о будущем, – об этом грозном, исполненном тоски и муки будущем, которое надвигалось к ним все ближе и ближе. Она будто забыла о нем. Ей жадно, как Гундурову, хотелось теперь также «жить, просто жить», – и она жила, зная, что, как мотыльку, ей суждено было этой жизни лишь несколько кратких часов, – и не останавливаясь на этой мысли. Когда порою глаза ее встречались с глазами Гундурова, вся душа ее выливалась в этом мимолетном взгляде, и, мгновенно поникая взором, она замирала каким-то неизъяснимым блаженством, чувствуя, что и сквозь опущенные веки проникали ее лучи бесконечной нежности, лившиеся из его глаз. Когда на сцене она говорила о «нектаре клятв» Гамлета, она знала, что эти никогда не слышанные ею от него клятвы он повторял их в эту минуту в своем сердце, стоя за кулисой и безмолвно внимая ей, – и детски-лукавая улыбка каждый раз скользила по ее губам, когда выходивший тотчас вслед за нею Зяблин – Клавдио начинал, говоря про того же Гамлета:

– «Любовь? О, нет! Он не любовью болен»…

Однажды, проходя мимо Факирского, рассуждавшего на этот раз с Духониным о каких-то университетских преданиях, она услышала, как он говорил: «Гундуров, например, Гундуров был из ряду вон студент!» И с этой минуты она полюбила Факирского, «растрепанный вид» которого ей долго не нравился, и находила предлоги каждый день заводить с ним разговор… С Ашаниным, с Вальковским она была необычайно приветлива… Она любила все, что любило его, что он любил; она перечитывала по вечерам места поэтов, о которых в продолжение дня ему случалось упомянуть; каждый день горничная ее ставила ей на стол большой букет белых лилий, от сильного запаха которых нередко болела у нее голова, потому что однажды, гуляя с ней по цветнику, он сказал ей, что она «непременно должна любить лилии»… Она девственным чутьем своим чуяла, что никто после отца ее не любил и «не мог бы» полюбить ее так нежно и так свято. Дядя?.. То же чутье всегда предваряло ее против его чувства к ней, говорило ей, что обещанная им теперь «поддержка» была с его стороны жертва, которою томился и страдал он. Он после того разговора с нею словно избегал ее – избегал всех и по целым дням не выходил из своего покоя. Мать! Но она и теперь, решив ее судьбу, не почитала нужным сообщить ей об этом… Сам брат, Вася, этот мальчик, которым она одна занималась в семье, при уроках которого она неизменно присутствовала, которого она всем любящим сердцем своим старалась оградить от недружелюбных отношений к нему князя Лариона, от губительного на него влияния материнского тщеславия, – он не любил ее, – она это теперь более чем когда-нибудь чувствовала, – не мог любить этот холодный не по летам, уже испорченный сердцем мальчик… Нет, «они были теперь вдвоем на свете» с Гундуровым, с этим случайным Гамлетом, с которым она познакомилась тому две недели… «Кто же еще будет с нами?» – как у испуганной голубки проносилось в душе Лины, когда иной раз едкое сознание неизбежной действительности внезапно пробуждало ее из мира «грез любви первоначальной».

– А где это наша милая тетушка (и как сказалось у нее эта «наша», она сама не знала) – Софья Ивановна? – спросила она раз Гундурова.

– А вы бы желали ее видеть? – вскликнул он, блеснув радостным взглядом.

– Да. За нею, знаете, как-то так спокойно себя чувствуешь! – отвечала Лина не ему, а своей мысли…

Он обожал ее «особенные словечки»…

– Я за нею съезжу, если хотите?

– Съездите!

Он отправился в тот же вечер и вернулся с нею на другое утро. День был воскресный; княгиня с княжною уехала в церковь…

Софья Ивановна первым делом вытребовала к себе в комнату Ашанина.

– Ну что, каковы дела? Зачем он меня сюда привез? – спросила она.

– Про то Аллах ведает, – засмеялся красавец, – он у меня совсем от рук отбился: ничего не говорит!

– Приехал он ко мне, – с невольною улыбкою молвила она, – руки целует, сам чуть не прыгает… и лукавить начал: давно не видел, говорит, соскучился… А я по глазам вижу – не то! Наконец объявил, что меня-де очень все желают видеть в Сицком. Кто же эти «все»? Уж не эта ли Аглая воспылала ко мне страстью? Нет, сказывается, княжна просила… Милая! Что она?.. – И Софья Ивановна как-то безотчетно потупилась. Ашанин понял:

– На них занятно глядеть, – сказал он, – точно старинный роман читаешь, где первого объяснения любовников ищи в десятой части!

– А вам бы его в первой же главе хотелось, а во второй – раскланялись и разошлись! – живо, почти сердясь, возразила Софья Ивановна, отчего он и пуще рассмеялся.

– Без шуток, однако, – молвил он, – по моим ближайшим наблюдениям, Сережа княжне положительно нравится!

– Ах! – глубоко вздохнула она. – Я это заметила еще в тот раз, когда здесь была… И, признаюсь в моей слабости, умилилась на них!.. А как приехала в Сашино, да размыслила, да соображать принялась… так вот уже осьмой день не сплю, истомилась и исплакалась до одури… Такая уж натура дурацкая, – как бы извинялась она, – все это равно у меня, что когда гроза: ударит, не боюсь, а как издалека наступает и погромыхивать начнет, – смерть моя!..

– Ничего, генеральша, с бою возьмем! – утешал ее Ашанин.

– Ах, не говорите, не шутите так! – прервала его Софья Ивановна. – Сердце мое говорит, оно меня никогда не обманывало, что не добром это кончится… и близко это, близко! – промолвила она под впечатлением какого-то странного предвидения…

Но когда она опять свиделась с Линой, услыхала этот тихий голос, глянула в эти задумчивые лазоревые глаза, тревога ее снова затихла; она опять «умилилась» на нее… на них… Их тайна еще яснее, быть может, чем на лице Сергея, сказывалась для Софьи Ивановны в выражении этих глаз, в проницающих звуках этого голоса. В них, во всех движениях Лины было теперь что-то совсем новое для Софьи Ивановны – для нее самой! – что-то разнеженное, льнущее, молящее. Она словно ютилась, словно прижималась к тетке Гундурова, словно говорила ей: «Да, нам нужна твоя любовь, твоя опора!.. Втроем, с тобою, какою блаженною жизнью зажили бы мы!»… И пылкое воображение Софьи Ивановны принималось, с своей стороны, бредить об этой блаженной жизни втроем, и опять начинало ей казаться, что соединенными силами они будут в состоянии сломить всякое препятствие и что никакая «Аглаина дурь» не устоит перед молящим взглядом ее дочери…

Она прожила в Сицком целых два дня и почти не разлучалась с княжной. Так откровенно ни с кем еще не говорила Лина, ни с кем так хорошо себя не чувствовала. Она взяла с Софьи Ивановны слово вернуться «за два дня до ее рождения, никак не позже». Май был на исходе; «тот», она знала, должен был приехать к этому времени, – она чувствовала, что, как у Офелии, у нее под ногами уже обламывались ветви…

А князь Ларион все сидел у себя и не выходил даже к обеду, и по целым часам шли об этом разговоры между Аглаей Константиновной и Зяблиным…

XXX

Утром, накануне дня рождения княжны, отошла последняя репетиция «Гамлета», представление которого назначено было назавтра («Лев Гурыч Синичкин» должен был идти днем позднее). На утро ожидалось много приезжих из Москвы и подмосковных, должен был прибыть граф, наехать соседство. Vittorio бегал как угорелый по всему дому, осматривая комнаты, назначенные для гостей, отдавая приказания поварам, посылая гонцов за провизией в город. Сама хозяйка, в заботе о завтрашнем дне, провела чуть не весь нынешний на ногах. Усталая, после обеда она вышла на большую, открытую с видом на двор галерею-балкон, примыкавшую к столовой, опустилась там в кресло и объявила: «je ne bouge plus!»1. Она велела подать сюда кофе, расставить рядом с гостиной ломберные столы для желающих – и общество прикочевало на это новое место.

«Фанатик» был без ног и очень не в духе: во-первых, утренняя репетиция шла вяло, и притом, несмотря на все его настояния, товарищи его по спектаклю решительно отказались, чтобы шла она в костюмах, доставленных накануне из Москвы и которые они еще накануне разобрали между собой и успели примерить и уладить на себе; во-вторых, одна из декораций была еще не готова, и декоратор едва надеялся дописать ее к следующему полудню; в-третьих, храбрый капитан Ранцов, которого режиссер, несмотря на все усилия, никак не добился «поставить на настоящую актерскую точку», отказался накануне от своей роли Тени, а вызвавшийся заменить его землемер Постников не успел ее еще выучить и должен был играть ее с одной репетиции; и наконец – а это было главное – доставшийся «фанатику» костюм был какого-то абрикосового цвета, который, по его мнению, не шел «красивому блондину», каким он надеялся появиться в роли Розенкранца. Эта беда была еще поправимая, так как Василий Тимофеев, прибывший утром из Москвы с огромным ящиком всяких париков и волос для усов и бороды Эльсинорского двора, объяснил ему, что, мол, «все равно, Иван Ильич, я вас красивым брюнетом поставить могу»; но костюм Вальковского был еще, кроме того, для него узок, так узок, что того гляди мог лопнуть по швам, а расставить его нельзя, запасу нет, – он уж пытался. Выйти в таком костюме «молодцом» нечего было думать, встать фертом, рукой за эфес шпаги взяться – «а ну, как под мышками крякнет!..» Оставалось одно средство, – похудеть, по возможности, до завтра. Любовь к «театрику» восторжествовала в этом случае даже над его обжорством: он за обедом почти ничего не ел, а на завтра положил и вовсе не обедать, не завтракать, а питаться одним чаем, и даже без булки: «авось сойдет маленько жиру до вечера!..» Об этих злоключениях своих теперь, за неимением другого доброхотного слушателя, – он всем своим соучастникам в «Гамлете» успел надоесть этими жалобами, как горькая редька, – он повествовал мистическим французским языком старушке madame Crebillon, вернувшейся накануне из Москвы, куда она ездила недели на две к какой-то заболевшей приятельнице, содержавшей нумера на Лубянке.

– 2-Eh bien, mon cher monsieur, – говорила она ему на это, – faites élargir les coutures, voilà tout-2!..

– Па кутюр^3! – фыркал Вальковский. – Говорю же я вам, что и нья па кутюр, па!..

– Tâchez de maigrir alors, je ne vois que ce moyen-là^4, – расхохоталась m-me Crébillon.

– Мегрир, ce ca! Я и хочу к завтраму мегрир. Это вы правильно сказали!.. Умный народ эти французы! – заключил он, отходя от нее и отправляясь гулять по саду «до цыганскаго поту», все в тех же видах – «мегрир к завтраму»…

Шигарев, в свою очередь, потешал московскую княжну, также накануне вернувшуюся из своей подмосковной в Сицкое. Он вел с ней опять «серьезный разговор», то есть рассказывал ей о брате. Новая варьяция на эту тему состояла в том, что этот брат, «служивший адъютантом в Чугуеве», был необыкновенный по ловкости и неутомимости танцор и однажды держал на одном вечере пари, что сделает за один раз сто туров вальса в зале, в которой было десять окон в длину и шесть в ширину, – и выиграл!..

– И все с одною дамою вальсировал? – хохотала московская княжна.

– Как можно! – воскликнул Шигарев. – Он переменил двадцать три дамы… и две из них слегли на другой день в постель, – примолвил он, значительно взглядывая на свою собеседницу.

– От усталости? – договорила она.

Он только того и ждал:

– Нет! У одной свинка сделалась, а у другой крапивная лихорадка…

На этот раз княжне прискучило его «оригинальничание», и она ушла от него играть в преферанс с Софьей Ивановной, – которая приехала «за два дня», как обещала Лине, – образованною окружной и Свищовым, который по этому случаю взял 25 рублей взаймы у приятеля своего Елпидифора.

Солнце между тем село, и тихая, безоблачная и безлунная летняя ночь опускалась полупрозрачными тенями на дальнюю окрестность. В окнах флигелей, занимаемых гостями, вспыхивали зажигавшиеся слугами на случай приезда господ свечи; пламень большого фонаря над большим крыльцом дома, что приходилось под самым балконом, отсвечивал ярко блестевшею искрой на уголке медной гербовой доски между лапами едва уже видного льва, и белели от того же света зеленые листы розового куста в клумбе, разбитой среди двора…

Царственная тишина ночи словно низошла и на действующих лиц нашего рассказа. Общий разговор смолк; молодежь ушла подальше, на висячие галлереи, дымить папиросами; оставшиеся разбились на мелкие группы, лениво перекидываясь несложными речами…

Зяблин, прильнув чуть не к самому уху хозяйки, что-то горячо и настойчиво нашептывал ей; она внимала ему, то томно улыбаясь, то вздыхая и опустив глаза с каким-то стыдливо-счастливым видом, перебирала кольца на своих коротких и жирных пальцах… О чем шла у них речь, мы не знаем. Но до чуткого еще слуха старушки Crébillon, дремавшей неподалеку от них на диване, донеслись вдруг ясно следующие слова:

– 5-Non, – говорила разнеженным голосом Аглая Константиновна, – я могу полюбить мужчину… je puis avoir une faiblesse pour un homme… mais changer de nom, jamais-5!..

Зяблин так и отпрянул в спинку своего кресла…

– Pas déjà si bête, mon Aglaé^6! – прыснула себе под нос старая француженка и совсем зажмурила глаза.

– Что же? – говорил в то же время шмыгнувший с галереи, где продолжали курить недальнозоркие Маус с Ранцовым, Ашанин, подходя к одиноко, как бы в ожидании его уместившейся в самом углу балкона бойкой барышне.

– Что? – повторила она, передразнивая его.

– Ответ?..

– Вы просите невозможного! – отворачиваясь и краснея отвечала Ольга.

Он сел близко, прямо против нее. Колени его касались ее колен.

– Вы боитесь гулять ночью?

– Я ничего не боюсь! – пожала она плечами.

– Кроме любви? – протянул он.

– Разве вы меня так любите? – вскинулась она вдруг огненным взглядом в самую глубину его глаз.

– Я вам предложил… – не докончил он.

– Да, и я сама вам отказала! – засмеялась она коротким смехом. – Но, знаете, я даже сама себя не понимаю. Мне всего мало и всего хочется!..

– Кроме любви!.. – повторил он.

– Нет – и любви, – засмеялась она опять, – только вы такой обманщик!

– Кто это вам сказал?

– Да это так трудно видеть!.. Может быть, от этого самого вы и нравитесь так всем женщинам… и мне!.. Да, вы мне нравитесь! – сказала она, глядя ему опять прямо в глаза.

– Придете ли вы? – настаивал Ашанин, наклоняясь к ней… По лицу его пробежало веяние ее горячего дыхания. – Отвечайте, пока не вернулись ваши фофаны…

Она уткнула локти свои в колени и всем лицом прижалась к ладоням:

– Страшно! – прошептала она.

– Гулять со мною страшно? – проронил он какими-то бархатными звуками.

Она примолкла на мгновение:

– Обещаете ли вы мне?..

– Что!..

– Вы… знаете… – проговорила она едва слышно.

– Пощадите меня! – почти вскрикнул он. – Я изнемогаю!..

– Вы ужасный человек! – закачала головой Ольга, все не отымая ее от своих ладоней.

– Придете? – спросил еще раз Дон-Жуан.

– Да! – отгадал он скорей, чем услышал.

– В два часа, помните, – говорил он ей, едва сдерживая дрожь, которая пронимала его всего, – в это время все в доме, до последней кошки, спит непробудным сном, и вам нечего бояться… Я буду ждать, помните, во второй беседке, влево от цветника.

Они так были поглощены друг другом, что не видали, не слыхали, как мимо них, бледная как полотно, скользнула по балкону Надежда Федоровна Травкина, только что отчитавшая последнюю почту князю Лариону.

XXXI

…Вся эта музыка любви^1…

Огарев.

А на противоположном конце балкона Лина и Гундуров пели свою лебединую песню…

– Как хороша ночь! – говорила она.

Она стояла, полузакрытая стоявшим тут же большим лимонным деревом, от темной зелени которого отделялось в сумраке светлым очерком ее летнее кисейное платье, – стояла, слегка откинувшись затылком к угловой колонне балкона.

– Да, такою ночью… – Гундуров не продолжал, заглядевшись на нее…

Так прошло несколько мгновений.

– Что? – спросила Лина, все не отделяя головы от колонны. – Что вы начали?

– Я начал словами, – сказал он, смеясь, – которые напомнили мне совсем другое, и о своем я позабыл.

– Что же напомнили? – спросила она опять каким-то усталым или рассеянным голосом.

– Одну сцену у Шекспира, в Венецианском купце. Она совсем коротенькая и даже для драмы не нужная вовсе, но в ней есть какой-то, по крайней мере для меня, какой-то всего тебя проницающий поэтический запах… Иессика, дочь Шейлока, ушла из отцовского дома, перешла в христианство и вышла за Лоренца. Они недавно женаты, бесконечно счастливы… Ночь; они вдвоем ждут друзей, которые сейчас должны приехать. Сидят они на скамье, в густой аллее; итальянское небо глядит на них сквозь деревья… Сидят они и перекликаются, как соловьи. «Такою ночью», начинает то тот, то другой, и каждый вспоминает, – он светлые, она темные события, происходившие «такою ночью», – Крессиду и Дидону, Тизбу и Медею… «Такою ночью, – говорит, наконец, Лоренцо, – Иессика ушла от богача-еврея и бежала за своим безумным влюбленным из Венеции сюда». – «Такою ночью, – отвечает она ему, – безумный Лоренцо расточает Иессике тысячу обетов любви, из которых ни один не оказался верным». «Такою ночью, – кончает он, – прелестная и лукавая Иессика клеветала на своего друга, который ей это прощал».

Гундуров остановился, заметив, что княжна его не слушала. Она стояла все в том же положении, откинув голову и подняв глаза к загоравшемуся звездами небу. Лицо ее показалось ему бледнее обыкновенного. Он вспомнил, что в продолжение всего дня замечал в ней признаки какой-то сдерживаемой тревоги.

– Что с вами? – спросил он ее с беспокойством. Лина словно проснулась, взглянула на него и тихо опустилась в кресло, под темную листву дерева.

– Ничего, я задумалась…

И все еще задумчивая улыбка пробегала по ее губам.

– Сергей Михайлович, – заговорила она через миг робким, колеблющимся голосом, – вы… вы на меня не рассердитесь?..

– На вас? – вскликнул он. – Да если бы вы…

Она доверчиво кивнула ему головой, не дав договорить.

– Я знаю, – промолвила она, – я не о том… Я хотела спросить вас…

– Спрашивайте, княжна! – горячо вырвалось у него. – Нет ничего у меня на душе, чего бы я не открыл вам.

– Сергей Михайлович, – почти прошептала она, – я хотела спросить вас: верите ли вы?

Он смутился в первую минуту…

– Елена Михайловна, я полагал… что мои убеждения вам известны… Я русский: верования моего народа – мои верования.

Ее как бы не удовлетворил этот ответ: она обернулась на Гундурова взглядом, полным какой-то несказанной внутренней муки:

– Да, я это знаю… Но так ли вы верите, Сергей Михайлыч, чтоб уметь терпеть и не роптать?

Он не успел ответить.

Звон еще отдаленного колокольчика внезапно и отчетливо раздался в эту минуту в гулком воздухе ночи.

– Quelqu’un nous arrive, Lina^2! – крикнула ей со своего места Аглая Константиновна с каким-то особенным выражением.

Княжна судорожно схватилась за перила балкона. Гундуров, чуть не крикнув, кинулся к ней…

– Слушайте… это… он едет! – проговорила она дрожащим шепотом.

– Кто «он»?.. Ради Бога! – чувствуя, что у него подкашиваются ноги, спрашивал несчастный.

Она не отвечала – она слушала, будто приросши к перилам этою своею судорожно схватившею их рукою…

Колокольчик звенел все ближе и ближе, уже ясно сливаясь с веским топотом конских копыт… И вот уже мерно и звучно звякнули они по каменной настилке под сводом льва, колокольчик замер на миг, залился опять… В свете, бившем от фонаря, мелькнула медная бляха на шляпе сидевшего боком ямщика, красный воротник слуги на козлах и крутые лоснящиеся от пота крупы заворачивавшей кругом клумбы почтовой четверни.

Дорожная, поместительная коляска – из тех, что тогда назывались флигель-адъютантскими, – скрипя по песку, подкатила к крыльцу под самый балкон. Из нее проворно выскочил молодой военный в шинели и фуражке с красным околышем, отороченным белыми кантами, ловко сбросил с плеч шинель на руки выбежавшего слуги и с громким вопросом: «княгиня дома?» быстро пробежал в сени.

– Он! – отшатнувшись от перил, обернулась с этим словом Лина к Гундурову. – Тот, за кого меня хотят отдать замуж!..

Он как был, так и замер на месте.

Губы ее шевельнулись… Она взглянула на него влажными глазами и подняла их к загоравшимся далеким звездам:

– Ни слез там, ни разлуки! – вырвалось у нее, и она быстрыми шагами пошла с балкона.

– Ои allez vous, Lina^3? – встревоженно крикнула ей опять княгиня.

– В мою комнату! – отвечала она, не оборачиваясь, и исчезла.

– S’arranger les cheveux^4! – объяснила с лукавенькою усмешкой Зяблину Аглая Константиновна, не замечая и теперь того убитого вида, с которым слушал ее злополучный «бригант» с самой той минуты, когда ему стало известно, до какого предела он мог рассчитывать на ее «слабость к мужчине»… Но она ничего теперь и заметить не была бы в состоянии: ее так и подмывало, так и уносило… «Le jeune comte, le neveu de»5… далее этого она уже ни о чем думать но могла… И, тяжело поднявшись с кресла, она собственною особой пошла навстречу приезжему…

– Граф Анисьев! – громко возгласил бежавший доложить о нем официант.

– Кто такой? – быстро отрываясь взглядом от сыгранного хода, спросила Софья Ивановна окружную.

Та повторила фамилию.

Софья Ивановна увидела входившего незнакомого ей военного, услышала ликующее приветствие Аглаи: «cher comte!..»

– «Вот он, Фитюлькин»! – кольнуло ее как ножом в сердце, и карты запрыгали пред ее глазами, будто камешки в калейдоскопе…

Княжна между тем прошла прямо в покой дяди.

Комнаты его были не освещены; только в конце их, сквозь открытый настежь ряд дверей, светили зажженные свечи под зеленым абажуром на большом столе библиотеки, и князь Ларион, опершись щекой об руку, читал у этого стола.

Он поднял глаза, услыхав шаги…

– Hélène! – вскрикнул он, бессознательно скидывая с головы бархатную шапочку, которой он прикрывал, по заграничной привычке, свои инде уже редевшие волосы.

– Я, дядя! – отвечала она, останавливаясь у стола против него с опущенными взглядом и руками.

Он тотчас же догадался:

– Он приехал?

– Да, сейчас! – отвечала Лина.

С жадным восхищением, с ноющею болью в груди глядел на нее князь Ларион:

– Ты иначе бы и не вздумала навестить меня, узнать, жив ли я еще!

– Вы от всех удалялись, – печально проговорила она, – я думала, вы… не хотите меня видеть…

Глаза его загорелись мгновенно, как два пылающие угля:

– Я не хочу тебя видеть?..

Она дрогнула под этим огненным взглядом и невольно отшатнулась от стола…

Он это заметил, поник головою и тяжко, тяжко вздохнул:

– Скажи: не могу… не в силах!.. Да, мне тяжело, признаюсь…

– Дядя, неужели я чем-нибудь могла?.. – она не договорила.

Он не смел поднять снова глаз:

– Нет, но ты знаешь… в мои годы привычка – жизнь… Вспомни, мы не расставались два года… Я был для тебя… я думал… я надеялся… после отца единственный! – говорил он прерывающимся голосом.

– Да, дядя, – тихо ответила Лина, – я вас так и почитала; после бедного папа вы один были у меня.

– А теперь, теперь, – прервал он неудержимым возгласом, – разве я один?..

– Это… совсем другое!.. – чуть слышно промолвила она и вся зарделась…

– Да, конечно, это… «совсем другое»! – повторил он как бы про себя, язвительно и горько усмехаясь. – Да уверена ли ты, по крайней мере, что он тебя любит? – кинул он ей почти злобно.

Она гордо подняла голову:

«А вы как же полагали?» – говорил ее не улыбавшийся взгляд.

Он смущенно глянул на сторону и замолк.

– Так этот… господин изволил прибыть, говоришь ты? – начал он спокойнее. – Что же мне теперь делать, по-твоему?..

Вся краска мигом сбежала с лица княжны:

– Этого я не знаю! – также гордо и печально ответила она. – Вы мне обещали… а там как вам угодно будет!

Она повернулась и пошла…

– Hélène! – он кинулся за нею. – Милая моя, я тебя огорчил!.. Прости меня, – я болен, нервен… нервен стал, как старая баба, – примолвил он с натянутым смехом; – не уходи так! Дай руку в знак прощенья!.. Я сейчас сойду вниз…

Она протянула ему на ходу руку – и скрылась в темени неосвещенных покоев.

Князь Ларион прошелся раза три по комнате, хрустя пальцами и щурясь с каким-то мучительным выражением, позвонил своего камердинера и принялся одеваться.

Через час времени Vittorio постучался в двери комнаты княжны и на ее спрос отвечал, что «madamela princesse mère^6» послала его доложить ей, что чай подан.

Она сошла в гостиную. Князь Ларион уже был там, одетый по-вечернему, во фраке, и вел спокойно, несколько свысока, беседу с графом Анисьевым.

XXXII

– Ma fille^1! Вы с ней знакомы? – проговорила княгиня при входе Лины, сладко улыбаясь приезжему и в то же время кидая искоса на дочь недовольный взгляд за то, что она так медлила явиться.

Молодой человек поспешно встал и отвесил княжне безмолвный и низкий поклон.

Она, в свою очередь, учтиво ответила ему наклоном головы, повела взглядом кругом, как бы ища кого-то, и отошла к игорному столу, за которым сидела Софья Ивановна.

Аглая Константиновна вспыхнула как пион… Анисьев не моргнул бровью.

Он был мастер владеть собою. Это и его такт, его необыкновенная сметливость выдвинули его по службе еще более, чем покровительство сильного дяди… Анисьев родился честолюбцем. Внук выслужившегося гатчинского офицера, в один счастливый для него день необычайной милости пожалованного зараз генерал-адютантом, графом и поместьем в две тысячи душ в Могилевской губернии и затем забытого в каком-то совете во все продолжение следующего царствования, – Анисьев лишился отца своего еще в малолетстве. Отец этот, отставной гусар, «ёра и забияка» времен Бурцевых^2, во всю свою жизнь сделал одно умное дело, – а именно женился из-за пари, в пьяном виде, на старой, но энергичной и умной деве, матери нашего полковника, – и весьма скоро затем, допившись до чертиков, умер, не успев домотать до конца своих могилевских крестьян. Вдова его, при помощи своего брата, уже тогда стоявшего в большой милости, успела уплатить большую часть мужниных долгов. Сына на тринадцатом году отдала она в пажеский корпус, отлично выучив его пред тем французскому и немецкому языкам и «хорошим манерам», – что и положило прочное основание для всех ожидавших его впоследствии успехов в петербургском свете. В корпусе товарищи, между которыми он никогда не был популярен, но из которых всегда делал, что хотел, предсказывали ему блестящую карьеру, а начальство постоянно отличало его, как «будущего образцового гвардейского офицера». И он вышел им действительно – вышел именно в том смысле, в каком разумели это военные требования того времени. Завистники – а у него было их немало – уверяли, что первое, чем обратил он на себя внимание высшего начальства, было будто бы некое соображение о «ленчике»[25], изложенное-де им на двенадцати кругом исписанных листах, которое по рассмотрении оного в особом комитете было-де одобрено и принято к руководству, автор же его награжден за отличие чином вне правил. Это была, разумеется, чистейшая выдумка, но в которой Анисьев, со свойственной ему сообразительностью, не видел ничего для себя вредного, – напротив, и сам, смеясь, рассказывал о ней во влиятельных кружках… На двадцать седьмом году от роду он взят был из полка в свиту и сразу попал в «дельные». Скоро стали давать ему особенно важные, то есть щекотливые по существу своему поручения. Молодой делец каждый раз выходил с торжеством из затруднений, представлявшихся ему в этих случаях. Никогда донесения его не оказывались противными тому, чего ожидалось от них; никогда суждение о расследованном им деле не подымалось выше понимания тех, кем оно было ему поручаемо; никогда то, что предоставлялось ему лично «уладить» и «утушить», не оставалось горючим и разлаженным. У него было что-то вроде верхнего чутья, которым угадывал он безо всяких посторонних указаний, по какому-нибудь лишь оброненному слову, нечаянно подсмотренному взгляду, часто даже просто по какому-то наитию то именно, что требовалось в данном случае и чего можно было ожидать в другом, что должно было взять верх над чем в данное время, кто мог «выскочить» или «провалиться» в более или менее близком будущем, – и необыкновенно верно сообразовался с этим для своих личных честолюбивых расчетов. Этому чутью соответствовала в лице его особая, частью природная, частью выработанная им усмешка, в которой наблюдатель мог бы разгадать смысл всего его характера. Улыбка эта имела целью прежде всего дать понять тому, с кем он говорил, что он имеет совершенно ясное и полное понятие о предмете, о котором заводилась речь, хотя бы то было об ассирийских древностях или о дендрологии; затем – что об этом самом предмете он имеет свое личное оригинальное мнение, которое он не почитает нужным высказывать, и, наконец, что он не почитает нужным высказывать это мнение вследствие высших и одному ему ведомых соображений. Анисьев достигал своей цели: из деловых сношений с ним нужные ему люди выносили то впечатление, что он весьма солидный, способный и ловкий молодой человек, которому несомненно суждено «далеко пойти». В петербургском официальном и светском мире никто и не сомневался в этом, и графиня Анисьева была лишь эхом этого мира, когда в интимных беседах с княгинею Аглаей говорила о сыне как о «будущем министре».

Успехи его не ограничивались службой: он был одним из самых видных, из самых отличаемых кавалеров придворных и великосветских балов и козеров^3 «избранных» гостиных, танцевал отлично и не со всеми, сыпал кстати фразами из Revue des deux mondes^4, которую читал неукоснительно пред каждым своим вечерним выездом, рисовал весьма удачно благонамеренно-остроумные карикатуры и, по общему признанию своих гвардейских сверстников, умел «как никто» носить военный мундир, при самом строгом соблюдении стеснительной формы того времени, – тайна, и поныне, говорят специалисты, не каждому дающаяся. Ни у кого так ловко не пропускался мимо локтя толстый аксельбант из-под свисшего «à la grognard»5 эполета, так не пригнаны были «в раз» суженные книзу рейтузы к лакированному сапогу, так щегольски мягко не ложились складки просторного сюртука кругом высокого и тонкого стана. «L’extrafin de nos officiers^6!» – говорил про него сам военный министр, князь Чернышев^7, любуясь им на бале сквозь одноголазый золотой лорнет и улыбаясь по этому случаю под завитым париком блестящим воспоминанием собственного своего былого.

Победы свои Анисьев считал дюжинами… Еще будучи камерпажом, говорили злые языки, он был замечен

Блестящей Нинон Воронскою,

Сей Клеопатрою Невы[26],

бывшею тогда уже сильно sur le retour^8, но удивительно сохранившаяся «мраморная краса» которой могла пленить и не семнадцатилетнего юношу, и приобрел от нее последний лоск, «le dernier coup de pinceau»9, той лениво-холодной небрежности приемов, того полунасмешливого, полускучающего тона речи, что почитались тогда высшим выражением светской элегантности и пред которыми клали оружие самые неприступные тогдашние львицы…

Но, увы, не одни розы цвели в существовании этого «баловня петербургской фортуны», как выражались еще старички в те времена: были в нем и терния, и очень колючие для него терния. Прежде всего, он был разорен. Доходов с дедовского имения, кое-как сохраненного ему матерью, оказалось с первого же года поступления его в гвардию недостаточно для того широкого пошиба жизни, которым он счел нужным зажить. Молодой честолюбец не наследовал ни одного из забубенных свойств своего покойного родителя, но в его ранних расчетах этот широкий train^10 был необходим ему для того, чтобы не только сразу поставить себя на одну ногу с крупнейшими представителями тогдашней богатой гвардейской молодежи, но и попасть в число тех избранных из них счастливцев, блистательное будущее которых, благодаря высокому иерархическому положению их отцов, намечено было, так сказать, заранее. «Qui ose tout, а tout^11, – доказывал он матери, пугавшейся его расточительности, – кто с самого начала заявляет, что он бьет на большое, тот его наполовину уже получил; чтобы и мне быть тем же, чем будут Привислянский и Воротынцев, я теперь же не должен уступать им ни на шаг!» И он не уступал, но не прошло пяти лет, как долги его уже превышали ценность всего его имения, и он мог еще держаться на желаемой высоте лишь благодаря большой игре, которая пока везла ему довольно постоянно. Но счастье могло со дня на день изменить ему, и тогда… Анисьев не допускал этого «тогда», он слишком верил в себя и свою звезду, не допускал, чтоб он когда-либо мог быть вынужден «скатиться на салазках вниз», как выражался он в тайных беседах с самим собою, но ему часто приходилось очень трудно… К тому подходило и время: ему минуло тридцать лет, пора было ему окончательно устроиться, укорениться тем, что называется un beau parti^12 в этом петербургском свете, в котором и он, и его сильный дядя все как бы еще почитались пришлыми, не имевшими там ни преданий, ни связей родства… Но задача эта была не легка при тех условиях, в каких он задумывал ее: на половине помириться он не мог, ему нужно было и звонкое в свете имя, и большое состояние. А он, – Анисьев зеленел от злости, когда думал об этом, – он, как ни бился, все же был не Привислянский, не Воротынцев; он говорил себе, кусая губы, что ему нельзя было, как они, «кинуть платок любой русской невесте в уверенности, что она бросится подымать его», он знал два-три дома в Петербурге, где, несмотря на дворскую к нему милость, на завидное его служебное положение, успех для него был бы более чем сомнителен… И он часто не без глубокой внутренней тревоги выглядывал, перекидывал в уме, соображал… И вот однажды его мать, поселившаяся за границей экономии ради, пишет ему из Рима, что она нашла ему 13-«le perle des partis comme nom, fortune et distinction», что эту перлу никто, к счастью, в Петербурге не знает и что она повела дело так, что заручилась заранее согласием матери девушки, – «une personne tout-à-fait impossible»-13, говорилось при этом в скобках о злополучной Аглае, почитавшей графиню Анисьеву своим лучшим другом, которую (то есть Аглаю) она советует сыну, когда он женится на дочери, как можно менее пускать к себе в дом, «parce qu’elle est d’une bêtise tout-à-fait compromettante»14. О князе Ларионе упоминалось в письме, как о человеке, пред «деспотизмом» которого, по-видимому, преклоняется безропотно вся семья его брата, но с которым графиня, как ни старалась, не могла сойтись: 15-«c’est un homme fort rébarbatif», писала она, «et souffrant évidemment d’une ambition rentrée»-15. NB поставлено было вслед за последними строками.

«Молодец maman, – сказал себе Анисьев, дойдя до этого NB, – сейчас догадается, где дверь скрипит!»… Эта скрипучая дверь, сообразил он тотчас, в свою очередь, должна быть по возможности скорее «смазана». Этот неудобный дядя, «cet original à opinions avancées^16, которого спустили тому два года», – надо было «бросить скорее кость его голодному честолюбию». Весь вопрос для Анисьева состоял единственно в этом. Несмотря на свои еще молодые годы, он в течение своей служебной и светской жизни так мало привык встречаться с человеческим бескорыстием, что ему и в голову не пришло, чтоб этот «оригинал» в вопросе о будущем племянницы мог руководствоваться какими-либо не истекающими из его личного интереса соображениями… Анисьев кинулся к дяде. На его счастие, «le combinaison^17 Шастунов», предложенная им, имела, как оказалось, даже более шансов на успех, чем мог он надеяться в первую минуту. – «О нем недавно вспоминали, как об очень умном человеке, – сообщил племяннику сановный царедворец, – лично он был всегда приятен. Дай срок, я напомню при случае».

И он напомнил. Ко времени приезда Шастуновых в Россию поступление обратно князя Лариона на службу было в принципе благосклонно допущено в высших сферах. В течение зимы Анисьев успел увидать Лину в Москве, околдовать ее матушку. К этому же времени дяде его стало видно, на какой пост мог бы быть предложен его новый protégé^18. Но в виду расчетов племянника опытный сановник представил дело так, чтобы «сначала пустить пробный шар», то есть узнать через третье лицо, насколько вообще готов принять князь Ларион то, что имеют предложить ему, а то, мол, он «пожалуй откажется, скажет, что устал, стар, так чтобы как-нибудь не компрометироваться»… Решено было послать письмо к графу, в Москву, в котором бы не заключалось ничего положительного. Положительное, в планах дяди и племянника, должно было быть выговорено лишь тогда, когда Анисьев уверится лично, что ему со стороны князя не грозит никаким затруднением; в противном случае дядя брал на себя «похоронить» свыше одобренную «комбинацию»… Все было рассчитано так, чтобы наш полковник, посланный в конце зимы с разными поручениями в восточную Россию, мог на возвратном пути быть в Сицком к тому времени, когда письмо дяди его к графу станет уже известным князю Лариону.

XXXIII

И вот он сидел теперь перед княгиней Аглаей во всей своей красе, со своим аксельбантом через локоть и слегка свисшими на грудь эполетами, со своею лоснившеюся, как воронье крыло, коротко остриженною головой и форменными, приподнятыми крючком вверх усами, в лакированных сапогах и с запахом свежего, продушенного белья, – он совершил туалет свой на станции перед Сицким, – сидел с чашкою чая в руке и, слегка картавя и как бы вовсе не заметив холодного приема, сделанного ему Линой, сообщал ее матери какой-то парижский анекдот, вычитанный им накануне в московском английском клубе в фельетоне виконта де-Лоне[27].

Соль этого анекдота была для княгини Аглаи недоступна, но она смеялась на веру и глядела на рассказчика совершенно посоловелыми от восхищения глазами, гневаясь в душе на дочь за ее «manque d’empressement»2 к этому обворожителю и в то же время искренно сожалея о том, что она сама себя лишает удовольствия его слушать…

«Успеет, впрочем!» – утешала себя мысленно наша княгиня и принималась снова сладко улыбаться и глядеть на Анисьева так, как будто он был Zuckerpüppchen, сахарная кукла, которую она вот-вот и проглотит сейчас…

Князь Ларион, в свою очередь, слушал Анисьева, не сводя с него глаз, и тайная недоброжелательность их выражения не ускользнула от зоркого внимания петербургского карьериста. Она удивила его. «Неужели же граф еще ничего не успел ему сообщить?» – думал он, но его изысканная любезность, по-видимому, от этого только удвоилась.

Князь заговорил о Симбирской губернии, из которой возвращался молодой делец.

– Каков там губернатор? – спросил он между прочим.

– Про то старшие знают, – отвечал тот, заслоняя уклончивость ответа его шутливым тоном, – лично я могу только быть ему очень благодарным за содействие его всякий раз, когда оно было мне нужно.

– Вы были посланы по рекрутскому набору?

Анисьев молча наклонил голову.

– Но он давно кончен…

– Я имел еще другое поручение, – коротко отвечал флигель-адъютант, – но об этом я под страхом смертной казни говорить не дерзаю, – словно договорило его лицо, которому он мгновенно придал сумрачно-строгое выражение.

– А губерния как с ним ладит?.. Он, кажется, еще недавно туда назначен?

Петербургский воин склонил слегка голову набок, потянул ус во всю его длину и не то небрежно, не то значительно:

– Вам, вероятно, не безызвестно, князь, – пропустил он сквозь сверкавшие зубы, – что эта прапорщичья губерния самая неудобоуправляемая губерния во всей империи и что всякому губернатору было и будет всегда трудно с нею ладить.

– Отчего прапорщичья? – спросил, будто удивясь, князь Ларион, хотя он очень хорошо знал, что значило это прозвище и кем оно было дано.

– Les mauvais plaisants^3 называют ее даже безчинною, – засмеялся граф Анисьев, – дворянство там все не служащее… и как бы пренебрегающее службой… У них даже губернские предводители все подряд какие-то поручики или титулярные советники в отставке; люди они все там очень состоятельные… и стремятся быть самостоятельными, – продолжал он все тем же шутливым тоном.

– Что же, это еще не преступление, – молвил без улыбки князь, – если они на месте пользу приносят?..

– Очень образованные люди, впрочем, большею частью бывшие в университете; за границу беспрестанно ездят… Местной власти тем более ухо надо востро держать! – промолвил граф Анисьев с легким пожатием бровей.

– Что же, подтянуть их?

И старый дипломат насмешливо посмотрел ему в лицо.

Петербургский воин будто и не заметил укола. Он весело тряхнул эполетом:

– Это уж до меня не касается!.. Но против этих вечных жалоб дворянства на самовластие губернаторов у меня есть один аргумент: voyez le cercle d’attributions des préfets en France^4, даже в нынешней, республиканской, Франции! – Он значительно подчеркнул слово республиканской.

– Франция нам не указ, и все, что ни шло к нам оттуда, было и будет для нас гибелью! – горячо прервал его князь Ларион. Воспитанный в Англии, он какою-то английскою ненавистью не любил Францию. – Я бы попросил вас объяснить мне, много ли мы выиграли от наполеоновских порядков, привитых к нам Сперанским?

Блестящий полковник никогда об этом не думал, да и не имел никакого ясного представления о том, какие такие порядки привил к нам Сперанский. Но он тотчас же пустил в ход свою особую улыбку, которая должна была говорить его собеседнику, что он многое имел бы представить по этому поводу, но находит это по некоторым соображениям неудобным в эту минуту.

– Я плохой диалектик, князь, – со скромным наклоном головы проговорил он, – а с вами и подавно. Я позволю себе заметить только то, что сделанное Сперанским – совершившийся факт и его не переделаешь… – Анисьев даже вздохнул, как бы очень сожалел, что Сперанский именно сделал это. – А затем остается одно, по-моему, признать то, что есть, 5-avec une obéissance passive… – И он вздохнул еще раз.

– Et vous faites très bien, cher comte, – воскликнула неожиданно Аглая Константиновна, с тревогою следившая за этим разговором, – продолжайте так хорошо думать et vous ferez une belle carrière-5!

Точно кочергою по лбу хватила она его… «Господи!» – чуть не вскрикнул он громко и покраснел по самую маковку.

«Хороши оба!» – сказал себе князь Ларион, вставая с места и отправляясь к столу, за которым Надежда Федоровна без кровинки в лице разливала чай по чашкам, едва не выпуская каждый раз чайника из своих дрожавших рук.

– Вы, кажется, нездоровы? – сказал он, заметив ее расстроенный вид.

– Ничего-с!.. – Она вдруг засмеялась судорожным смехом. – Я когда-нибудь так за самоваром и умру…

Он поглядел на нее с изумлением…

Она долила последнюю чашку и выбежала вон.

Князь хотел что-то сказать, дать приказание… но опустился в кресло, задумался и забыл.

А Аглая Константиновна, едва он отошел, наклонилась к Анисьеву, моргая бровями, и таинственным шепотом проговорила:

– Надеюсь, что мы вас теперь удержим… на некоторое время?

Он опустил глаза и поклонился.

– Завтра, вы знаете, у нас spectacle de société… Du sérieux; Hamlet^6… Вы знаете пьесу?

– Hamlet de Shakspeare, кто же ее не знает?

И он снисходительно приподнял плечи… Он, впрочем, никогда не читал эту «пьесу»…

– Attendez^7! – игриво подмигнула княгиня. – Lina!

Княжна подошла:

– Графу, ma chère, будет, я уверена, очень приятно, – объявила ей совсем уже расходившаяся Аглая, – если бы ты прочла ему что-нибудь из твоей роли?.. Le comte est un homme de goût, il jugera^8, хорошо ли ты говоришь?

Лина вся вспыхнула… Сметливый воин рыцарски пришел к ней тотчас же на помощь:

– Ни за что, княгиня! Я хочу сохранить в целости всю горячку моего восторга, toute l’incandescence d’enthousiasme dont je suis capable^9, – вычурно выразился он, – к минуте появления завтра княжны на сцене.

Бедная девушка повела на него невольно благодарным взглядом.

– А кто играет у вас главную мужскую роль? – поспешил он спросить ее, чтобы не дать «невозможной» ее матушке возможности настаивать.

– Un monsieur Goundourof, un voisin de campagne^10, – отвечала все-таки за нее невозможная матушка будто извинявшимся за что-то голосом.

Лина воспользовалась этим – она насилу удержала прилившие к глазам слезы – и отошла опять к Софье Ивановне. Хозяйка и ее гость остались вдвоем в углу гостиной… Разочарованный «бригант» как сквозь землю провалился. Ашанин и Гундуров исчезли уже давно. Присутствие нового лица, «петербуржца», «придворного», разогнало и остальную московскую молодежь. Сама Ольга Елпидифоровна не сочла нужным соваться с первого разу на глаза приезжему и не прерывала его приятного 11-tête-à-tête с будущею belle maman-11; бойкая отоба где-то хохотала на другом балконе с приятельницами своими, пулярками, и науськивала, по обыкновению, друг на друга своих двух «фофанов», как называл Ашанин Мауса и Ранцова.

После чая в гостиной, кроме князя Лариона, остались лишь Свищов, обыгравший в пух Софью Ивановну, да приятель его Елпидифор, усевшийся с ним на шесть королей «в пикетец по маленькой»… Игравшие дамы разошлись по своим комнатам. Лина пошла проводить Софью Ивановну.

– Вы давно знаете этого… графа, милая моя? – спрашивала ее та по пути.

– Я его совсем не знаю, – поспешила она ответить.

– Гм… Я хотела сказать: ваша maman… Давно она с ним знакома?

– И она его не больше знает, чем я. Он всего раз зимою был у нас с визитом… Но maman, – примолвила, как бы объясняя что-то, Лина, – очень хорошо знакома была с его матерью в Риме…

– В Риме… с матерью! – повторила Софья Ивановна; «вот оно… я предчувствовала!» – подумала она. И, дойдя до своих дверей: – я не знаю, куда мой Сережа девался? – промолвила она с беспокойством в голосе.

Княжна вдруг прижалась к ней, обвила ее шею рукой:

– Пошлите за ним! – дрожал и прерывался ее голос. – Я боюсь… Мы с ним разговаривали, когда приехал… этот полковник… И я потом ушла, а когда вернулась к чаю, его уже не было. Пошлите за ним! – едва сдерживая слезы, повторила она.

Софья Ивановна схватила ее обеими руками за голову и крепко, крепко поцеловала:

– Я его сейчас добуду! – сказала она. – А вы, моя милая, ступайте теперь назад!.. Чтобы нас с вами за двух заговорщиц не приняли!

Гром уже не «погромыхивал» – он ударил. Софья Ивановна владела опять всею силой воли, всею энергиею своею.

Она тотчас же послала горничную «добывать Владимира Петровича». Та нашла его в их общей с Гундуровым комнате и привела обоих.

Ашанин точно так же, как Софья Ивановна, с первых слов княгини графу Анисьеву догадался о «Фитюлькине»; он увел приятеля своего из гостиной и целый час не мог добиться от него ни слова. Сергей проронил только то, что «приезжего прочат в женихи княжне». Он все время, стиснув зубы и ероша волосы, проходил из угла в угол своей комнаты, натыкаясь на стулья и столы… Когда они вошли к Софье Ивановне, она взглянула в его изменившееся лицо и, не вымолвив ни слова, обняла его за голову и крепко поцеловала в лоб, как княжну… Потом усадила и сказала:

– А теперь довольно! Приди в себя!.. Авось-либо, Бог милостив, устроится!.. А нет – терпи, ты мужчина!.. Она сумеет терпеть, отвечаю тебе!..

Эти слова подействовали на него более, чем все увещевания Ашанина. Он молча подошел к тетке и обнял ее.

– Вот так-то лучше, – засмеялся его чернокудрый приятель, обнимая его в свою очередь, – посиди-ка с Софьей Ивановной. А то я уж так и думал, что мне завтра придется выйти на сцену и объявить публике, что обещанное, мол, вам представление «Гамлета» отменяется, так как Гамлет у нас необманно с ума сошел!

– Вы-то уж от этого никогда не сойдете! – досадливо отпустила ему на это вполголоса Софья Ивановна.

Он пожал, улыбаясь, плечами, поклонился и вышел.

Тетка и племянник просидели вдвоем далеко за полночь. Когда Гундуров вернулся в свою комнату, Ашанина он в ней не нашел, и постель его стояла не смятая.

Княжна воротилась в гостиную в ту минуту, когда Анисьев подымался с места и прощался с хозяйкой. Трехчасовая беседа с нею произвела на нашего полковника то же впечатление, как если б его, завязав в мешок, спустили катиться по крутой и каменистой горе – он чувствовал себя буквально разбитым…

А она все так же томно и сладко улыбалась ему:

– Да, я понимаю, вы устали с дороги, cher comte, allez vous reposer^12!.. Vittorio вас проводит! – указывала она на итальянца, почтительно ожидавшего у дверей.

– Прежде чем проститься с вами, княгиня, – молвил ей блестящий воин, – позвольте спросить вас, дозволено ли мне будет поднести завтра вашей прелестной новорожденной ящик конфет?

– 13-Certainement, certainement, cher comte! – наша Аглая так и запрыгала, моргая ему и лукаво улыбаясь. – Donnez toujours-13, она будет в восхищении!..

Он тем же молчаливым и глубоким поклоном, как при первой встрече, склонил пред встретившеюся с ним Линой свою гладко остриженную голову, метнул на ходу привычным взглядом на исписанный пикетным счетом стол, за которым Свищов с исправником доигрывали шестого короля, и, улыбнувшись несколько презрительно громоздкому облику и полицейскому мундиру не заметившего ухода его Елпидофора, исчез за Vittorio.

Лина подошла к матери:

– Прощайте, maman!

– Я желаю вам сказать два слова! – многозначительно раздув ноздри, сказала ей та на это и прошла на неосвещенный балкон.

Лина последовала за нею…

– Vous avez été singulièrement peu aimable avec ce charmant jeune homme^14! – сказала Аглая Константиновна, опускаясь в кресло.

– Я была с ним учтива, как со всеми, maman, – тихо молвила княжна, – он ничего более не имел права требовать от меня!

Аглая Константиновна несколько опешила: ей всегда импонировало то, в чем мерещилась ей аристократическая гордость, 15-«l’orgueil du sang» – как выражалась она. «И в самом деле, – раесудила она, – Лина не знает еще ничего, она не может показать ему первая, elle est trop bien née pour cela!..»-15

– Я, впрочем, – попробовала она с другой стороны, – говорю это, жалея тебя! Ты не слышала, 16-comme il cause… Он так умен, et si gentlemanlike-16!..

– Он мне не нравится! – сказала просто Лина.

Та так и ахнула:

– Что? Се jeune comte, le neveu de^17… тебе не нравится?

– Нет! – княжна закачала головою.

– Не… нравится! – едва могла говорить Аглая Константиновна. – Так кого же после этого вам нужно? Un prince du sang^18?..

– Она сама Рюриковна, ее этим не удивишь, – язвительно засмеялся кто-то в темном углу балкона.

Это был князь Ларион, присутствия которого здесь она не подозревала и который язвил ее теперь в самое ее больное, в самое чувствительное ее место, намекал на это ее собственное раскаталовское происхождение, воспоминание о котором как неотступный призрак преследовало ее целую жизнь, целую жизнь отравляло ей всю прелесть ее миллионов…

– 19-Cette «Рюриковна», c’est moi qui suis sa mère, mon prince-19! – глубоко обиженным тоном послала она ему в ответ.

– По акту рождения, действительно! – послышался новый смех его.

Она не поняла, но почуяла, что это было опять что-то оскорбительное для нее, но на что у нее не было ответа. Она замолкла, моргая в темноте своими круглыми глазами, словно выжимая из них непослушные на этот раз слезы…

Лина стояла перед нею ни жива ни мертва, с тяжелою головой, с ноющею тоской в груди:

– Неужели он думает мне этим помочь? – допрашивали печальные глаза ее темный угол дяди.

Так прошло довольно много времени.

– Пора спать! – сказала наконец княгиня, вставая и поднося руку свою к губам дочери. – Nous en reparlerons^20! – примолвила она ей шепотом и удалилась.

– Вы меня губите, дядя! – подходя к нему, сказала княжна.

Он не отвечал – он знал, что она была права, но весь он теперь был желчь и злоба и чувствовал, что не мог совладать уже с собою…

Добравшись до своей комнаты, Лина, как была, упала на колени пред своим prie-Dieu, уложила голову на сложенные руки и тихо-тихо заплакала…

А рядом, за стеной ее спальни, стояла у растворенного окна своей комнаты Надежда Федоровна Травкина и воспаленными от слез глазами жадно глядела куда-то в синюю темень сада.

XXXIV

Эта чудная ночь и темна, и светла,

И огонь разливает в крови^1…

Щербина.

В доме все, по-видимому, давно уже спало. Два глухо и долго звеневшие удара пронеслись над садом с высоты фронтона, под которым, со стороны обращенной на двор, каким-то таинственно мерным ходом двигались по освещенному изнутри циферблату длинные золоченые стрелки больших часов, выписанных княгиней из Англии, «le beffroi du château»2, как романически выражалась она. На звездном полотне уже бледневшего к утру июньского неба вырисовывались заметными очертаниями кудрявые купы древесных вершин. Но под густыми их ветвями, в глубине аллей, словно чернильная волна катился и зиял мрак настоящей ночи… Запахом жасмина и бузины пропитан был недвижный воздух, и только, казалось, соловей над рекою да неугомонный кузнечик в пахучей траве не дремали в безмолвии и безлюдье заснувшего сада.

Нет, не одни соловей да кузнечик… Чуть слышно скрипнула одна из дверей, выходивших из нижнего этажа в сад, и кто-то с укутанною темным платком головой выскользнул из них, оглянулся кругом и исчез чрез миг в темени ближайшей аллеи.

Из окна Надежды Федоровны вылетел слабый, мгновенно сдержанный стон… И снова замолкло все, и заливался и щелкал над рекой один влюбленный соловей…

Но вот опять новые звуки, заскрипели шаги по песку…

Мы здесь поем в тиши весенней ночи

Лишь для того, чтоб слушала нас ты…

– напевал чей-то молодой голос старинную дерптскую студенческую песню языковских времен.

– А вы потише! – говорил другой густым басом, – а не то, пожалуй, и впрямь услышат, да спасибо не скажут… Буяны, скажут, спать не дают!..

– Она не спит! – возразил первый голос.

– А «она» кто это?

– Княжна.

– Во! – засмеялся бас. – Вы почем знаете?

– А вот видите, наверху из-за деревьев светит огонек – это в ее окнах.

– А отличная, видать, она девушка! – как бы в заключение мысленных посылок проговорил бас после некоторого молчания.

– Прямо жорж-сандовская героиня! – восторженно возгласил его спутник.

Шаги все ближе подходили к дому…

– Кто-й-идет? – крикнул вдруг бас, кидаясь к кому-то, шмыгнувшему мимо его на перекрестке аллеи.

– Оставьте меня! – послышался испуганный ответ.

– Кто вы?

– Это Надежда Федоровна!.. Извините, мы вас испугали.

– А я вас не узнаю… Так темно! – отозвалась она.

– Это я, Факирский! А со мною Никанор Ильич Ранцов.

– Зачем вы здесь? – быстро проговорила Надежда Федоровна.

– А мы с Семеном Петровичем ко мне в Никольское ездили и вернулись, – отвечал капитан; да чтоб под окнами не греметь ночью, лошадей внизу оставили, а сами поднялись садом…

– Никанор Ильич, – не дав ему договорить, молвила Надежда Федоровна голосом, поразившим студента своим необычным выражением, – пойдемте со мною!

– Куда это-с? – изумленно воскликнул капитан.

– Я вам скажу… потом… пойдемте!..

Она уцепилась за его руку.

– А меня не нужно? – спросил Факирский.

– Нет, не нужно!

– И за то спасибо! – усмехнулся он про себя и пошел своею дорогой.

Он остановился у цветника, разбитого перед большим балконом дома, отыскал знакомую скамейку и опустился на нее. С тех пор как Лина стала говорить с ним, студент каждую ночь приходил садиться на эту скамейку и, опрокинув голову на ее деревянную спинку, неотступно глядел в окна княжны до тех пор, пока не исчезал в них свет. И благородный бог мечтательной любви посылал ему за это каждую ночь один и тот же сон: княжна стояла пред ним на коленях и говорила ему: «Возьми меня, потому что ты народ, и я хочу быть народом», а он плакал и отказывался от нее во имя своей бедности, своей святой бедности!..

– Никанор Ильич, скажите, – пройдя с капитаном несколько шагов, залепетала вдруг Надежда Федоровна, – вы любите Ольгу Акулину?

– Ольгу Елпидифоровну? – воскликнул озадаченный капитан… – Люблю-с, не совру! – решительно ответил он, подумав.

– Очень? Сильно?

– Даже, могу сказать, больше-с, чем собственно жизнь свою!..

– И я, – истерически зарыдала вдруг перезрелая дева, – и я больше жизни люблю… одного человека!..

– Та-ак-с! – протянул капитан, не различая ее лица в темноте и размышляя, что ему делать – в случае она, с большой этой любви своей, возьмет да и шарахнется? – Уж, позвольте, лучше я вас домой отведу, – предложил он ей, – в постельке своей вам, мнительно, поспокойнее будет!..

– И этот человек… – она еще крепче уцепилась за его рукав, – в объятиях этого человека теперь ваша Ольга!..

– Что-о-с? Ольга Елпидифоровна… в объятиях!.. – чуть не «шарахнулся» сам навзничь злополучный воин.

– Я слышала… я знаю… они здесь!.. Я видела, как она… Пойдемте, пойдемте! – восклицала безумным голосом девица Травкина, увлекая его за собой…

– О, как я бежала… и эта темнота!.. Я боялась заблудиться… и все казалось – за мною гонятся!.. Я не думала, чтобы все это было так страшно, – говорила во второй беседке, влево от цветника, порывисто дыша и дрожа от волнения и ночного холода, Ольга, прижимаясь к плечу счастливца Ашанина.

– Чего бояться? – шептал он в ответ, отыскивая под ее плащом и обнимая ее упругий, трепетавший под его горячею рукой стан. – Мы одни… и нет в мире человека блаженнее меня в эту минуту!..

Она накрыла рукой его жадно льнувшие к ней губы:

– Скольким женщинам вы это говорили? И скольких обманули?..

– Всем, кроме тебя! – страстно восклицал он, перецеловывая один за другим зажимавшие рот его пальцы.

– О, я и не из тех, кого обманывают! Я кину первая! – засмеялась она вдруг каким-то победным молодым смехом… – Скажите, отчего я вам так нравлюсь? – молвила она, ухватывая своими его обе руки и дотягиваясь глазами до высоты его сверкавших во мраке глаз.

– Оттого, что лучше тебя я еще не встречал!

И он, в свою очередь, схватил и потянул к себе руки ее.

– Неправда, есть много лучше, я сама знаю! Лина меня лучше!.. Но таких, как я, нет, – вот что! Потому я свободная!.. Да, я додумалась, я свободная… Разве другая решилась бы прийти сюда, к вам, – к известному, опасному? Но я пришла… И страшно в первый раз, а я все же пришла! Потому, я поняла, что такое жизнь… И мне ее подавай, всю подавай! – она засмеялась грудным, горячим смехом. – И я всего хочу, все хочу испытать… И все возьму, свою силу знаю! Мне все, все возможно, пока только у вас, у мужчин, искорки будут прыгать в глазах, говоря со мной, я знаю!.. А не будет их, мне все равно, я в монастырь пойду или яду приму, как ваша Травкина. Я такая решительная! Courte, mais bonne^3!.. Но до этого еще долга песня…

Ольга нагнулась вдруг к самому уху Ашанина и млеющим голосом пропела:

Зачем грустить, зачем страдать?

Нам жизнь для радости дана…

– Прелесть ты моя! – воскликнул он, покрывая неудержимыми поцелуями ее наклонившееся к нему лицо…

Они мгновенно оба отпрянули друг от друга… Чьи-то слышные, спешные шаги скрипели почти под самою беседкой…

Ашанин кинулся ко входу, загораживая его собою…

Ревнивые глаза старой девы тотчас же признали его во мраке:

– Вот он! – кинулась она с криком к беседке. – Пустите меня, пустите!..

– Куда вам? – спросил он, ухватившись обеими руками за косяки входных дверей.

– Пустите! Я знаю, кто с вами здесь… Пустите! – визжала она и цеплялась за его платье…

– Со мною никого нет, и я прошу вас успокоиться! – говорил Ашанин, стараясь сохранить все свое хладнокровие.

– Вы лжете… бессовестный, она здесь! Ольга!.. Берите ее! – отчаянным криком крикнула она своему спутнику.

– Кто еще тут с вами? – вскликнул, дрогнув невольно, Ашанин, только теперь различая недвижно стоявшую за ней темную фигуру.

– Я, капитан Ранцов! – отчетливо пробасил капитан свой чин и фамилию. – К вашим услугам!

– И я к вашим, когда угодно! – пылко воскликнул московский Дон-Жуан. – Только теперь желал бы я знать, что вам от меня нужно?

– Я-с… я-с… – пробормотал тот. Несмотря на всю боль и злость, причиненные ему тем, что узнал он от Надежды Федоровны, храбрый капитан сознавал, что роль, которую он играл теперь, была не из самых завидных. Во-первых, он впутывался в чужую историю, в чужом доме… Затем, «а если тут не Ольга Елпидифоровна, а какая другая барышня?» – проносилось у него блаженное сомнение… А если даже, – должен он был сказать себе в заключение – и сама она тут, так ведь он ей не отец, не брат, и вступиться за нее «или что другое» он никакого права не имел.

– Я-с, – громко вымолвил он наконец, – я, конечно, ничего от вас требовать не могу-с… и только вот по их просьбе… – Он разумел Надежду Федоровну, которая как бы от этих слов истерически зарыдала опять.

– Я не понимаю, что с вами! – попробовал успокоить ее Ашанин. – Здесь никого нет, вы можете сами в этом удостовериться…

Он искал выиграть время: в беседке был другой выход; он надеялся, что Ольга успеет… успела уже им воспользоваться…

– Э, пустяки! Я здесь! – к ужасу своему, услышал он вдруг за собою громкий смех ее. – На что я вам, Надежда Федоровна?

– Бесстыдница! – могла только выговорить ревнивая дева.

– Что-о? – вскрикнула бойкая особа, показываясь в дверях беседки, освещенная брезжущим светом только что занимавшейся зари. – Потому что я вышла погулять в сад… и встретилась с Владимиром Петровичем!.. А вы кто? Какое вам дело до него, с кем он и где?.. Кто тут сейчас кричал и скандалил?.. Кто бесстыдница?.. Подите, похвалитесь-ка завтра там, у княгини, вашим сегодняшним поведением!

– Ах! – застонала несчастная дева и, как предвидел это храбрый капитан Ранцов, «шарахнулась» без чувств на траву.

– Господи, – первою мыслью пронеслось в голове Ашанина, – а завтра у нас «Гамлет» идет!..

– Подымите ее! – с невыразимым презрением кивнула ему на бедную деву Ольга Елпидифоровна. – Капитан, извольте меня домой провести!..

– Эка генеральша! – невольным взрывом восхищения ее «молодечеству» отозвалось на душе капитана среди ревнивого мучения, которое бушевало в то же самое время в этой воинственной душе.

Он послушно подошел к ней, она взяла его под руку:

– Пойдемте! – и быстро зашагала вперед.

Слова упрека, сострадания и все также – еще более, может быть, – горячего к ней чувства просились одно за другим на честные уста Ранцова. Но каждое из них казалось ему то недостаточно веским, то слишком оскорбительным для нее. И он шел безмолвно рядом с нею и чувствовал, и говорил себе это с какою-то злобой, что из их переплетенных рук не ее, а его рука дрожала теперь, как в лихорадке…

– Конечно, Ольга Елпидифоровна, – начал он, наконец, в истоме волновавших его ощущений, – на все то есть единственно ваша воля, и я не смею с моими замечаниями… только очень это, если дозволите мне сказать, очень мне сожалительно и обидно… и я бы, кажется, этого господина Ашанина в порошок смолол!..

– Что вам «сожалительно», – передразнила его, приостанавливаясь, Ольга, – и за что бы вы его стали в порошок молоть?

– Помилуйте-с, – смущенно отвечал он, – как я вас так уважал… и как вы есть… барышня, и вдруг меня зовут в свидетели… и вы с ним ночью одни… в беседке…

– А вы к чему шли, послушались этой змеи… без жала? Как вы смели? – она топнула на него ногой.

Он вздохнул так, как будто намерен был взобрать в себя воздуха до самых пяток:

– Вам-с это, может быть, дерзко с моей стороны показалось… и я, точно, безо всякого права… это точно, Ольга Елпидифоровна! Только если вы возьмете во внимание, что… что человек за вас готов был всю жизнь свою… всю душу… все свое сердце…

– Ну, еще на копеечку! – расхохоталась она.

– И все, что имею, до последней действительно копеечки, за вас положить, – продолжал капитан.

– Словом, весь ранец? – она прыснула новым смехом.

Он рассердился, насколько был лишь в силах рассердиться на нее:

– Если вы насчет фамилии, так ведь это переменить нельзя-с! Не чужую ношу, свою-с, дворянскую, от предков…

– Ничего фамилия, – прервала она его, – у меня у самой фамилия от акулы происходит… и весь ваш ранец, – примолвила она без улыбки, – я бы за один ужин проглотила… Про Клеопатру слышали?

– Как же-с, царица была такая.

– Да! И она за ужином жемчужину в миллион ценой велела растолочь и с вином выпила… И я такая же Клеопатра Акуловна!.. Так вы это сообразите, и вашу жизнь, душу, сердце и прочее приберегите для другой. А мне не нужно!..

Чуть не разрыдался бедный капитан: до этой самой минуты он смутно на что-то надеялся, простодушно великодушничал и «прощал ей» в сердце своем… А она сама так решительно, так безжалостно отвергала его теперь… теперь, когда, по его понятиям, она так нуждалась в друге, в покровителе…

– Насильно мил не будешь, Ольга Елпидифоровна… и, конечно, – с горечью прибавил он, – другой на моем месте… после того, что сейчас… другой, может, и сам бы первый… отошел бы… Только я, Ольга Елпидифоровна, как знаю, что вы пылкая и молоды, и притом без матери… без примера… Дай Бог, чтобы вам господин этот Ашанин настоящий муж был!.. Но, как я его вижу, не из чего иного, смею сказать, как из моих настоящих чувств к вам, не надеюсь я, чтоб и вполовину он вас так любил… как… я… вас люб…

Он не был в силах договорить… Они доходили к дому, на открытое место. Она глянула ему в лицо и каким-то внезапно-стыдливым движением поднесла руку к прическе, смятой страстною рукой Ашанина… «Без матери, без примера!» – зазвучали еще раз голосом Ранцова его слова в ее ушах.

– Я его женой никогда не буду! – проговорила Ольга, глядя недвижно вперед. Две крупные слезы выкатились из-под ее длинных ресниц…

– То есть это как же-с? – недоумело проговорил капитан. – Коли б он вздумал отказаться от своего счастья… так ведь завсегда… заставить его можно, Ольга Елпидифоровна… Завсегда можно! – грозно повторил он.

– Я сама не хочу! – медленно проронила она, не переменяя положения.

– Как же вы не хотите-с? – озадаченно глянув на нее, пробормотал капитан.

– Так, просто, не хочу! – Она обернулась на него, сверкнув, как прежде, блестящими, уже высохшими глазами. – Ни за вас, ни за него, чтобы никому обидно не было! Сказала ж я вам, что я Клеопатра Акуловна!.. Только вы этого не поймете, милый капиташка, – опять рассмеялась она, – и не нужно! А слушать моего приказа: первое – молчать, понимаете? Второе – слушаться меня всегда, во всем по-прежнему, а не то я с вами говорить перестану. Слышали?

И она повела на него тем знакомым ему соблазнительным взглядом, от которого у него замирал дух и подымались щеткой все волосы на голове.

– Слышал! – пробормотал он, окончательно сдаваясь.

– И отлично! Вот вам в награду! – и она протянула ему свою руку. – Можете облобызать!..

Злосчастный капитан приложился к ней, как к святыне…

Она кивнула ему и исчезла.

Он долго глядел ей вслед…

«Эх, ты, судьба-мачеха!» – решил он, махнув отчаянно рукой, и повернул опять к беседке, где Ашанин тем временем приводил в чувство чуть не уморенную им своею изменой, не по летам страстную девицу Травкину.

XXXV

Mich höhnt der Himmel, der bläulich und mailich —

О schöne Welt, du bist adscheulich^1!

Heine.

О ночь, ночь, где твои покровы,

Твой тихий сумрак и роса^2?

Тютчев.

Князь Ларион, почти вовсе лишившийся сна за последние дни, с восходом солнца был уже на ногах. Он тотчас же оделся, по своему обыкновению, и растворил окно в сад… Утро стояло великолепное… Слезинки росы сверкали алмазною пылью на стебельках уже высоких трав; жаворонки звенели в голубом пространстве неба, и сизый туман шатался и бежал по заводям и извилинам дремавшей реки, а к ней с поросшего лесом противоположного берега, с вершин и по ветвям молодой дубовой рощи все ниже и ниже, медленно и победно, спускался, словно занавес литого золота, горячий свет восходящего дня…

Но не было уже отклика ликовавшей природе в наболевшем сердце князя Лариона.

– Еще день! – вздохнул он. – Еще днем ближе к концу!.. Когда же?.. «Умереть – уснуть!» – сказалось ему словами ненавистного ему теперь Гамлета: — а жить тяжело!.. Этот блеск и свет… к чему? Они ничего, ничего мне не воротят!..

Такое же сияющее утро блеснуло в его воспоминании. Точно вчера!.. А этому тридцать с лишком лет… Это было в Вероне. Конгресс кончился… Он ехал с собственноручным письмом государя к Императрице Марии Феодоровне. «Я нарочно избрал тебя, зная твои способности и что тебе хорошо известно все, что здесь происходило», – говорил ему Император Александр с тою неотразимою обаятельною улыбкой, которую видевший ее раз не забывал уже никогда, – «vous servirez de vivant commentaire à ma lettre»3. «Поезжай с Богом, a службу твою здесь я не забуду!..». И вот почтовый штулваген^4 стоит у крыльца занимаемого им дома против самого San-Zenone^5 – одно из чуд итальянского зодчества… из-за растворенных дверей храма глухо гудит орган: «а noctis phantasmatis libera nos, Domine!»[28], доносятся до него слова католической литии… Пока укладывают его чемоданы, он забегает туда взглянуть в последний раз на эти размеры, на эти линии, на эти дива искусства… Австрийский почтарь, в высоких ботфортах и малиновой куртке, уже трубит к отъезду, и жгучее итальянское солнце выкатывается из-за Апеннин^6 и восходит над тихою Вероной. И в блеске ослепительного дня мчится он, бодрый и радостный, по вечно зеленым равнинам Ломбардии… Неудержимо кипит молодая кровь, горит голова в избытке впечатлений… Искусство, государь, честолюбивые грезы, и это солнце, эти зеленые равнины, – а впереди, там, куда мчится он, под холодным северным небом, блаженство нежданного свидания, восторг, и слезы, и палящие поцелуи любимой женщины… белокурой и синеокой, как она, как Hélène!..

И еще опять воспоминание, еще одно, как она, синеокое и стройное создание… Miss Flora, дочь одного из учителей Итонской школы, в которой он воспитывается с братом. И ей, и ему шестнадцать лет. Но она не замечает его, не видит… И вот он в воскресенье, таким же ранним июньским утром, пробирается к скамейке пансионского сада, куда она ходит гулять с отцом, и вырезывает на ней перочинным ножом стих из нечитаемых в классе «Atores» Овидия^7: «Nec sine te, nec tecum vivere possum»[29], – и узнают об этом товарищи, и долго, неотвязчиво пристают к нему и дразнят этим несчастным Овидиевым стихом… а miss Flora, встретясь с ним после того, опускает глаза и алеет, но не так ало, как его собственные, шестнадцатилетние ланиты… О, волшебные молодые дни!..

– А теперь, – и болезненно сжал брови князь Ларион, – теперь впереди одна темная могила, и до нее мука без перерыва и конца!..

Он судорожно надвинул на лоб широкую круглую шляпу, взял трость и вышел совершать свою обычную утреннюю прогулку.

Он шел, опустив голову, мимо полей, равнодушный к их пышной красе, не замечая, как волнистою зыбью под набегами утреннего ветра переливалось пред ним безбрежное море колосившейся ржи, как реяли над нею белогрудые ласточки, как перекликались перепела в зеленых овсах… Нет, он не глядел, не слушал, не хотел видеть… Лучше ночь с ее мраком и могильною тишью, чем эта беспощадно смеющаяся над ним радость молодой жизни!..

Он досадливо приподнял плечами и вышел на пыльную дорогу, шедшую от Сицкого к пробегавшему от него верстах в пяти шоссе.

Очевидно, заметив его, ямщик мчавшейся навстречу ему тройки осадил на всем скаку своих хрипевших лошадей; из телеги приподнялась толстая фигура исправника Акулина, замахала рукой, и до князя еще издалека донесся его официальный, подавленно хрипящий крик:

– Граф, ваше сиятельство, граф едут!

– Русское человечество! – сказал себе почему-то князь Ларион, продолжая идти по дороге, не отвечая и не глядя на него…

Тройка поравнялась с ним.

– А мне уж позвольте, ваше сиятельство, – молвил из телеги Елпидифор, прикладывая руку к козырьку, – доскакать до дома. Ростислав Михайлович Нижевский очень просили тотчас же предуведомить их, чтоб они могли встретить графа…

– Сделайте одолжение, скачите, – слегка усмехнулся князь, – вы мне нисколько не нужны.

– Да и ты мне не нужен, – сказал себе под нос Акулин, почтительно подымая еще раз руку к фуражке, и помчался далее.

Еще через полверсты нагнала князя Лариона графская коляска. Старик не спал и бодро, с видом знатока и любителя, поглядывал с высоты своего сиденья и форменного галстука, подпиравшего его широкий подбородок, на зеленя, мимо которых бежала дорога… «Стой!» – крикнул он, завидев приятеля, захватил свою камышовую толстую палку под широкою слоновою ручкой и вышел из экипажа.

– Здорово, Ларион! – Он трижды прикоснулся к его лицу своими пухлыми щеками. И, обернувшись к ехавшему с ним чиновнику, не знавшему, выходить ли и ему или оставаться в коляске:

– Шажком поезжай вперед! Портфель разбери!.. Я с Ларионом пешком приду… Овсы у вас хороши! – не изменяя тона, пропел он князю. – А рожь мелка будет! Скажи управляющему: семена чаще менять надобно!..

– А у вас как? – спросил князь Ларион, чтобы сказать что-нибудь.

– Винокурня сгорела! На двадцать тысяч убытка! Управителя в острог посадил, пусть судят! Мошенник! не доглядел!.. Что княгиня?

– Ничего!.. Все та же! – Губы князя презрительно сжались.

– А именинница?.. Милое дитя!.. – и, не дождавшись ответа. – Из Петербурга ничего не получал?

– Ничего!.. Анисьев этот здесь, – добавил, помолчав, князь Ларион.

– Приехал? Давно?

– Вчера вечером.

– Ну, и что?

Князь помолчал опять…

– Княжне он не нравится, – промолвил он наконец.

– Ну и не надо! – пропел тот. – Милое дитя!.. Ты ему и скажи: не хочет!..

– Зато мать… разлюбезная невестушка моя, без ума от него!

– Пусть сама и выходит! – засмеялся граф, приподнимая кверху свои ладони и с палкою, которая, как видно, на эти случаи задета у него была ремешком за большой палец правой руки. – Она не умная! – подмигнул он князю. – А отец ее, я его знал, плут был, а умный! Покойный Канкрин, Егор Францыч^8, говорил мне: «когда, патушка, умру, на место мое сажайте мошенника этого, Раскаталова! Он и себя, патушка, не забудет, и Россию по миру не пустит!..»

Разговор, как всегда у них, перешел на старое общее им время; вспомянуты были двенадцатый год, Тарутино, князь Михайло Илларионович и в заключение «благодетель» – молодой герой, граф Николай Михайлович Каменский^9, при котором граф был адъютантом и который умер на его руках, отравленный чашкою чая из рук жены французского консула в Букуреште^10…

Так дошли они до дому.

– Хорошо! Весь вспотел! – улыбался счастливою улыбкой граф, входя в отведенный ему покой. – Игнат! – кликнул он своего камердинера. – Оботри и причеши!.. – он сел перед зеркалом… – Я больше не завиваюсь! – почел он почему-то интересным знать князю Лариону и ткнул пальцем на три седые волосика, торчавшие у него на затылке.

– Я вас оставлю, почтенный друг, – сказал князь, – вы, может быть, отдохнуть захотите?

– Нет, не хочу! В коляске выспался! – пропел тот. – А ты ступай по своим делам! Я своими займусь!

Чижевский показался в дверях комнаты.

– Ростислав, здравствуй! Как играешь на театре?

– Увидите сами вечером, ваше сиятельство, – ответил весело молодой человек, – в грязь лицом не хлопнемся, Москвы не посрамим!.. А вы как съездили?

– Винокурня сгорела! Мошенник управляющий! Под суд отдал!.. А просьбу мещанки здешней разобрал? – вспомнил он.

– Как же-с! И всех, кого нужно, вызвал.

– И где они?

– Здесь, ваше сиятельство, еще со вчерашнего вечера, я так и назначил на случай, – как и вышло теперь, – вы рано сюда приедете.

– Распорядительный! – мигнул на него граф входившему Шажкову.

Шажков только губами повел.

Целый ряд слуг под председательством Vittorio вносили в это время в комнату на тяжелых серебряных подносах чай, кофе, со всевозможными к ним печеньями и снадобьями и полный завтрак из холодных блюд.

– Завтракать хочете? – спросил старик своих чиновников.

– Нет-с, для меня рано, – отвечал Чижевский, – а чаю я выпью.

– И я ничего утром не ем, только чай пью! – ладони торжественно приподнялись. – Будем пить чай, а ты мне про мещанку доложи!

– Слушаю-с.

Они уселись за стол.

XXXVI

– Просительница, – начал Чижевский, – Ирина Михайловна, жена серебряных дел подмастерья, Степана Фирсова, бабенка, как изволите увидеть, лет двадцати и собою весьма недурна, – усмехнулся молодой чиновник.

– Заметил! – подмигнул на него Шажкову граф, находившийся в отличнейшем расположении духа.

Шажков счел нужным целомудренно опустить глаза. Чижевский продолжал:

– Отец ее покойный торговал в Москве, в рядах, и оставил кой-какие деньги. После его смерти вдова его переехала на житье на родину свою, в здешний город, где у нее дом свой. Тут Ирина в прошлом году познакомилась с теперешним супругом своим и, несколько против воли матери, вышла за него замуж, получив в приданое тысячу рублей. Муж же ее до этого своего брака служил в подмастерьях у единственного здесь в городе серебреника Осипа Власьева, по прозвищу Зареза, с женою которого он в продолжение нескольких лет находился… в нежных отношениях.

– Старая она? – повел нижнею губой граф.

– Не молода-с!

– Дурак! – засмеялся он. – А векселя кому даны?

– Этой вот самой, Анне Прохоровой Власьевой, и действительно, по всей вероятности, должно быть безнадежные, так как по сведениям, которые я затребовал от городничего, Фирсов в деньгах не нуждался, имеет тут же в городе отца, человека довольно зажиточного, и сам скромный, трезвый и, по всему видно, очень глуповатый малый, которого эта madame Зарез, что называется, объехала со всех сторон. А Власьевы сами, по недостатку работы в уездном городе, едва концы с концами сводят.

– Сколько и на какую сумму векселя? – запел граф.

– То есть заемные письма, – пояснил Чижевский, – коммерческих векселей Фирсов как подмастерье выдавать не вправе.

– Все равно, обязательства дал! На сколько?

– Одно заемное письмо в триста, а другое в пятьсот рублей. Даны в один и тот же день, сроком на девять месяцев, и, как оказывается из сближения цифр, время выдачи их совпадает со временем первого знакомства Фирсова с Ириной Михайловой.

– Понимаю! Мошенники! – не дал кончить граф. – Обирали его! Женился, а они ко взысканию! А полиция с него требует!..

– Точно так. Бедняга страшно перепугался – к отцу. Отец кулак: «Я за тебя, говорит, не плательщик, сам с деньгами, за женою взял». А жене и подавно неохота жертвовать своим приданым в пользу старой любезной своего супруга.

– За что жертвовать?

И графские ладони приподнялись.

– Старик городничий здешний, изволите знать, человек хороший. Бабенка к нему…

– А он же по этой части слаб, – язвительно ввернул на это Шажков.

– В Малоархангельском полку служил; под Денневицем в тринадцатом году ногу оторвало. Почтенный воин! – строго пропел ему наставление граф.

– Он ей и говорит, – начал опять Чижевский, – и сам я вижу, каково дело, только ничего в этом не могу, – формальное обязательство, я по закону обязан взыскать.

– Закон! – Старик презрительно засмеялся. – Закон у нас для мерзавцев писан! А как их звать, этих мошенников?..

– Власьевы.

– Да, Власьевы… Ты их вызвал?

– Все четверо здесь.

– Позови всех сюда!.. Разберу!..

Чижевский вышел, и в ту же дверь вошел граф Анисьев в полной форме и с целым иконостасом русских и иностранных крестов, выпущенных из-за каждой пуговицы его блестящего мундира. Шажков при таком зрелище даже позеленел от зависти.

– Честь имею к вашему сиятельству явиться, – официально проговорил флигель-адъютант и также официально, в пяти шагах от кресла графа, склонился пред ним поклоном.

– А, полковник, здравствуй! – запел тот. – Знаю, что приехал! Вчера? Рано встаешь! Это хорошо! Чай пил?

– Нет еще-с, спешил к вам… И с удовольствием выпью у вас чашку, если позволите, – тотчас же сменяя служебный тон на светский и приятно улыбаясь, промолвил флигель-адъютант.

– Садись! Будем говорить! Что дядя?

– Слава Богу, здоров, сколько мне известно… Я сам теперь из Симбирска…

– Знаю!.. Все знаю! – Старик многозначительно взглянул на него. – Письмо от него получил… О тебе…

Блестящий полковник поспешно потупился и осторожно, но заметно покосился на Шажкова.

– Андрей Федорыч, – обернулся на того граф, – потрудись сказать Чижевскому, чтобы с просителями погодил! Я позову, когда нужно!..

– Я, – начал он тотчас же по уходе чиновника, – как было написано в его письме, так я и сказал!

Анисьев слегка пододвинулся к нему со своим креслом:

– И, смею спросить, как это было принято?

– То есть это ты насчет Лариона хочешь знать?

– Так точно!.. Сколько мне известно, в письме этом князю Лариону Васильевичу должно было быть сказано…

– Было! Я ему передал.

– И он?.. – не договорил флигель-адъютант и несколько тревожно воззрился на своего собеседника.

– А он говорит, – невозмутимо отвечал граф, – что он сам по себе, а племянница его, княжна, сама по себе, потому ей выходить, не ему!..

Петербургский воин задумчиво потянул во всю его длину свой шелковистый ус.

– Как же вы полагаете, – после довольно долгого молчания заговорил он, – как должен я понимать эти слова?

– Ничего не полагаю! Твое дело! Я ему сказал и ответ его говорю! А больше ничего не знаю!

Анисьев подвинулся еще ближе.

– Позвольте мне, граф, быть с вами совершенно откровенным? Ваша старая дружба с моим дядей…

– Старая, правда! – запел голос. – В десятом году на Дунае в одной палатке спали!..

– Я еще вчера мог заметить… – начал тот медленно и осторожно, – заметить, что я князю Лариону Васильевичу не имею счастья нравиться… Мне это очень прискорбно, конечно, но у каждого свой вкус… насильно мил не будешь!.. Тем не менее я смею полагать, что князь против меня ничего серьезного не имеет – и иметь не может; – подчеркнул Анисьев, – вы меня знаете чуть не с самого детства, ваше сиятельство, знаете, как я поставлен в Петербурге, о службе моей слышали…

– При дворе любят, знаю!

– Я полагаю поэтому, что никакие родные не могут видеть в… – он искал слова и думал: «как это трудно все выразить по-русски!» – в искательстве мною руки их дочери что-либо… неуместное и слишком смелое с моей стороны, – домолвил чуть-чуть надменно блестящий полковник. – А между тем княжна Елена Михайловна с самой первой минуты, когда я увидал ее, успела внушить мне такое… преданное… чувство…

– Пятьсот тысяч дает за нею мать теперь и столько же после смерти, окромя четырнадцатой части в родовом имуществе! – перебил его неожиданно граф.

Флигель-адъютанта даже в краску бросило. Ноздри его раздулись, он поднял на старика свои засверкавшие глаза…

Но тот безмятежно и невинно сидел в своей позе индийского Вишну, скрестив ножки и мерно подымая и опуская свои ладони на оконечностях ручек своего кресла. Никакого лукавого намерения не прочел или не умел прочесть прозорливый придворный воин на этом мягком, одутлом и невозмутимом лице… «Старое чучело!» – проговорил он про себя и счел за лучшее беззаботно усмехнуться.

– Состояние никогда не вредно, конечно… Но княжна такая, – он опять подыскивал, как бы перевести «une si admirable créature»1, и перевел: такое бесподобное существо, – что, смею уверить вас, граф, если б она была и совершенная бесприданница, чувства мои к ней были бы совершенно те же…

– Это хорошо! – одобрил Вишну. – Она милое дитя!..

– Мне поэтому очень было бы больно, – переходя уже в минорный тон, начал опять граф Анисьев, – если б я действительно должен был встретить на моем, так сказать, пути такое лицо, как князь Ларион Васильевич… к которому я, с своей стороны, исполнен величайшего уважения… Хотя, конечно, – пропустил он вдруг тонко-тонко, словно острием иголки, – хотя у князя нет отцовских прав…

Ладони приподнялись снова:

– Заместо отца – дядя, опекун его детей!

– Да-с… но у княжны родная мать есть, – пропустил опять так же тонко острие.

– Есть! Глупая женщина! – так же однозвучно пропел опять голос.

Нашего полковника несколько как будто огорошила такая откровенность…

– Может быть, – промямлил, невольно усмехаясь, однако, воспоминанию той «невозможной» глупости, – умственные способности княгини и точно не отличаются особенным блеском… Но она мать, ваше сиятельство, и уже поэтому не может не желать счастия своей дочери.

– И дядя племяннице того же желает! А она сама рассудительная, сама решить может!

Глаза молодого честолюбца еще раз тревожно поднялись и погрузились в лицо его собеседника.

– Вы думаете, что… что препятствия могут быть со стороны княжны… лично? – подчеркнул он не совсем твердым языком.

– Я ничего не думаю – я только говорю!..

Анисьеву вспомнилось вчерашнее холодное обращение с ним Лины, которое он тогда приписал застенчивости… Он сосредоточенно уткнулся взглядом в одну из пуговиц графского сюртука…

– Уж нет ли у этого старого шута с его «Ларионом» своего какого-нибудь на примете? – допытывался он мысленно.

Вишну все так же безмятежно покоился на своем кресле и слегка подмаргивал веками – его клонило ко сну…

– «А Ларион тонкая бестия», – решил прозорливый флигель-адъютант, «на мушку не клюет; с ним, видно, не до cartes sur table^2… А, впрочем… Надо вообще ближе изучить ситуацию!..» – Позвольте оставить вас, граф, – сказал он громко, вставая с места, – у вас, кажется, просители?..

– Ничего, я при тебе приму!

Старик поднялся в свою очередь и, переваливаясь на ходу, пошел к дверям звать Чижевского.

XXXVII

В комнату вслед за молодым чиновником вошли четыре вызванные им лица, «к личному разбирательству его сиятельством», как значилось на языке тогдашних порядков…

Первая из них была просительница, молодка лет двадцати, одна из тех русских победных головок, про которых сложилась песня:

Моя русая коса

Всему городу краса,

свежая, румяная, с карими, заплаканными от волнения глазами, и сквозь эти слезы улыбавшаяся полусмущенною, полуудивленною улыбкой при виде этого лысого, как колено, со своею добродушно выпяченною вперед губой и официально приподнятыми вверх бровями генерала, вершителя ее судеб, в котором она почему-то с первого же раза почуяла себе защитника и покровителя.

За нею шел муж; это был, как определяла его сваха, когда высватала ему жену, «мущина в самом соку, брунет, и глаза навыкате». Еще весьма молодой, но уже одутлый от непомерного чаепития, брунет этот имел необыкновенно дураковатый и перепуганный вид и жался за спиной жены, словно весь, всем неуклюжим телом своим, хотел уйти за ее невысокую, тонкую и юркую особу, под тень этой ее великолепной русой косы, оттягивавшей своею тяжестью назад ее миловидную маленькую голову…

«Madame Зарез», заимодавица, была женщина лет тридцати пяти, с утиными носом и походкой, чувственно отвислыми губами и жирною белою спиной и шеей, сквозившими сквозь какую-то накинутую на них вязаную косынку. Глядела она неподвижно вперед маленькими, оплывшими от вечного лежанья глазами, равнодушная, по-видимому, ко всему окружающему и прежде всего к исходу того, за что представала теперь пред очи грозного московского владыки.

Замыкавший шествие муж ее, Осип Власьев, «серебряных и иных дел мастер», как значилось на его вывеске, всклокоченная, темная и желтая фигура, с небритым подбородком и табаком под носом, в порыжелом фраке и засаленных клетчатых панталонах над стоптанными сапогами, выглядывал исподлобья травленным волком, бывавшим на своем веку и не в таких переделках. По одному виду его можно было без ошибки заключить, что не даром было дано ему прозвище «зареза» и что он единственно замыслил и соорудовал все это дело векселей, выданных Фирсовым его жирной еупруге.

Все они, войдя в комнату, остановились у дверей в выжидательном положении.

– Подойдите! – крикнул им начальственный голос. И с этими словами граф встал в свою официальную позу, то есть опершись левою рукой о письменный стол, заложил большой палец правой за последнюю пуговицу своего форменного сюртука и правую ногу молодцевато закинул за левую.

Красивая Ирина бойко зашагала первая, за нею остальные. Чижевский уставил их рядком, попарно, в пяти шагах от его сиятельства.

Граф зорко оглядел всю компанию:

– Зачем безденежные векселя давал? – начал он с оника^1, останавливаясь грозным взглядом на пучеглазом «брунете».

Злополучный подмастерье пришел в неописанное смущение: он засеменил на месте неуклюжими ступнями, завертел носом, зачесал в затылке…

– Отвечай! – возгласил граф, не дождавшись от него ответа.

– Отвечай, что молчишь! – толкнув его сзади в бок и оборачиваясь на него сверкавшими, как звезды, глазами, понуждала его молодая жена.

Он еще раз помялся, поежился, заерзал рукою в курчавых волосах:

– Больше по любве, ваше сиятельство! – провозгласил он наконец, растерянно улыбаясь…

Власьев презрительно дернул небритым подбородком. Супруга его безмятежно перекрестила свой неожиданно зевнувший рот.

Ладони поднялись.

– По какой любве? Говори!

– Потому, Осип Власьич, – начал, переминаясь с ноги на ногу и продолжая идиотически улыбаться, злосчастный ловелас, – потому они сулили мне… что за их бесчестие они всегда могут меня в острог засадить…

– Дурак! – пропел граф.

– Вестимо дурак! – и слезы брызнули разом из глаз молодой женщины. – Он у меня, что ребенок малый, прост, ваше сиятельство!

– Дурак! – промолвила за нею, еще раз зевнув и еще раз перекрестив рот, «madame Зарез».

– Дурак как есть! – октавой ниже подтвердил и ее достойный сожитель.

– А ты как смел брать безденежные векселя? – накинулся тут же на этого граф.

– Я не брал-с! – уходя весь в высокий воротник своего засаленного фрака, захрипел Власьев. – Я даже ничего об эвтом, ваше высокосиятельство, не знаю, опричь только, что собственно я как свидетель, потому это действительно, что он, как желательно ему было вступить в первый законный, и что отец его в деньгах ему отказывал, так он приходил к моей, значит, жене просить, даже в ноги ей кланялся несчетные разы, потому не с чем ему было свадьбы сыграть, а как он, служимши у меня, значит, в подмастерьях…

– И кто же вам в эвтом может поверить! – зазвенев как колокольчик, полным неудержимого негодования голосом прервала его Ирина. – Когда не только чтоб он просил на свадьбу у вашей жены, а сами вы постоянно, по нужде своей, жалованье его заслуженное задерживали, и посейчас двадцать шесть с полтиной ему вами не додано! Бога вы не боитесь, Осип Власьич!..

– Чижевский, – запел голос, – написать городничему, чтоб его на месяц за решетку посадил! Мошенник!.. Где векселя?

– При деле, ваше сиятельство!

– Ты, добродетельная супруга! – граф ткнул пальцем по направлению «madame Зарез». – Слушай! Ты грамотная?

– Грамотная! – протянула она, сдерживая третий зевок.

– По векселям получи по копейке за рубль! Ступай, распишись в уплате сполна!

– Батюшка, ваше сиятельство, спаситель вы наш! – так и бухнулась ему в ноги красавица Ирина, судорожно всхлипывая и покрывая поцелуями его пухлые руки.

– Ну, ну, хорошо… не нужно! – усмехнулся старец, наклоняясь подымать ее. – Ты, я вижу, умная! Смотри, болвана от себя не отпускай! Чтобы не дурил без тебя!..

– Не отпущу никуда, ваше сиятельство! – уже смеялась она сквозь непросохшие слезы. – На привязи стану держать… Дай вам Царица Небесная много лет здравствовать!..

– Спасибо!.. Очень рад! Ступай себе с Богом!.. Чижевский, с добродетельной супруги расписку получи! А вексель отдай… Как тебя, востроглазая, зовут, бишь?

– Ирина Михайлова, ваше сиятельство!

– Ирине Михайловой отдай! А муж дурак! «По любве», говорит, мошенникам ограбить себя дал! – покатывался и заливался добродушным смехом своим граф.

– И вы так, ваше сиятельство, – молвил ему, когда они остались одни, блестящий петербургский делец, внимательно и с каким-то двусмысленным подергиванием губ следивший за всею этою сценой, – вы так даете себе труд сами разбирать всякую вздорную просьбу?

Ладони откинулись:

– Для нее не вздорная! Все ее состояние!..

– Конечно… но я полагаю, что суд… наконец полиция…

– Ничего не сделают! – запел граф. – Там закон! А по закону – она плати!.. Бедному народу главное, чтобы не волокли по всем мытарствам… Он идет ко мне! Потому знает, я сейчас решу…

Флигель-адъютант все так же двусмысленно и осторожно усмехнулся.

– Нужно только, чтобы тут было и тут, – указывая себе на грудь и на голову, закончил московский правитель, – больше ничего не надобно!..

С таким несложным разумением юстиции никак не мог бы согласиться «серебряных и иных дел мастер» Осип Власьев, по прозванию «Зарез», который в эту минуту, стоя в другой комнате у стола, за которым Чижевский диктовал его супруге форму расписки на заемных письмах, язвительно бормотал, косясь на стоявшую рядом красивую Ирину:

– Вовсе ограбили, значит!.. И стыда в людях нету!..

– Точно что нету, Осип Власьич! – пылко вскликнула молодая женщина. – Что он у вас, почитай, шесть годов за крепостного был, всю работу у вас один справлял, пока вы на боку лежали да по трактирам прохлаждались, так вы за то нас по миру пустить хотели. Это у вас совесть называется! На экую сумму на себя подписать его заставили!

– Знал, что писал, не мальчик! – фыркнул Власьев.

– Знал? Мой-от теленок! – кивнула она на стоявшего обок ее и все так же глупо продолжавшего улыбаться мужа. – Вы из него с супружницей-то вашей Анной Прохоровной веревки плели. Он вам не то на восемьсот, на восемь тысяч подмахнул бы зря с простоты своей!..

– Означенную в сем заемном письме сумму деньгами сполна получила, – продолжал диктовать Чижевский, в то же время прислушиваясь и любуясь огненным взглядом и бойкою речью уездной красавицы.

– Сполна! – злобно повторил себе под нос Власьев.

– Так точно-с, извольте получить! – вскинулась Ирина, торопливо доставая из кармана платок и развязывая в нем узелок с деньгами. – Восемь рублев… «Сполна!» – примолвила она, выкладывая деньги на стол… Ее подвижные, прозрачные ноздри расширились и дрожали от пронимавшего ее смеха… – А теперь все, ваше благородие? – спросила она Чижевского, принимая у него из рук заемные письма мужа.

– Все! – улыбнулся он ей.

– И домой, значит, теперича можно?

– Можете, красавица моя, с Богом!

Она подняла на него свои блестящие карие глаза и вся зарумянилась:

– Спасибо на ласке вашей, миленький барин, век не забуду вашей с его графским сиятельством милости… Ну, кланяйся, дурачок!

И она воззрилась на мужа с безмерно нежною и бесконечно счастливою улыбкой:

– Слышал графский приказ, чтобы не отпущать тебя от себя? И так ты у меня с нонешня дня и будешь ходит на бечевочке, – не выдержала молодая женщина и расхохоталась на радостях звонким, ребяческим смехом…

– А ты больно-то не куражься! – несколько обидчиво проговорил на это «брунет», тряхнув своею, как у барана волнистою, головой.

– Ну, ну, пойдем… богатырь! – Она подхватила его под руку… – Счастливо оставаться, ваше высокородие!..

– Оченно уже вы смешливы стали, Арина Михайловна! – презрительно поджав свои отвислые губы, отпустила ей вслед «madame Зарез».

Ирина, сверкнув глазами, обернулась на нее:

– Довольно от вас наплакамшись, Анна Прохоровна, будет! Может, теперича и взаправду над вами смеяться начнем!..

– Отстань! Чего вяжешься? – прохрипел, толкнув жену в спину, Власьев. – Аль ты прежнего восхотела? Шлюха!..

Они исчезли.

XXXVIII

Тревожный сон поздно заснувшей накануне Лины прерван был рано утром какими-то странными, раздававшимися по соседству ее спальни звуками. Она открыла глаза, насторожила ухо… Из-за стены, отделявшей ее покой от комнаты Надежды Федоровны Травкиной, действительно слышались стоны…

Княжна быстро вскочила с постели, окуталась в свой утренний пеньюар и в туфлях, в спальном чепце кинулась в эту комнату, в которую вела дверь из ее спальни.

Надежда Федоровна, вся одетая, лежала у себя поперек постели, низко закинув голову к самой стене, и рыдала, как умеют рыдать только одни женщины, раздирающим, неудержимым… и невыносимым рыданием…

Лина страшно перепугалась, но не потеряла присутствия духа: налила воды в стакан, приподняла не без некоторого труда ее завалившуюся голову и, придерживая ее одной рукой, успела другой влить несколько капель сквозь ее судорожно сжатые зубы.

Бедная дева пришла в себя, узнала княжну и первым движением закрыла обеими руками свое истрепанное, посиневшее от слез лицо…

– Вы!.. Лина… О, какой стыд! – новым стоном вырвалось у нее из груди.

– Надежда Федоровна, милая, что с вами? – допрашивала ее княжна, сжимая ей руки и заботливо вглядываясь ей в лицо…

– Нет, ради Бога!.. Не спрашивайте!.. Вы ангел… Я недостойна вашего участия… вашего присутствия здесь!.. – порывисто, вздрагивая всем телом и покрывая поцелуями эти захватившие ее руки Лины, говорила девица Травкина. – Я… я своими безумными слезами разбудила вас?.. Ради Бога, простите!.. Простите напоследок! – домолвила она через силу.

– Что это значит? Что вы хотите сказать?.. Maman?.. – не договорила, в свою очередь, встревоженная княжна, искренно любившая бедную компаньонку; княжне представилось, что это отчаяние ее и слезы были последствием какой-либо сцены с ее матерью накануне вечером, после того как Лина ушла из гостиной…

– Нет! – поняла и закачала головой Надежда Федоровна. – Я княгине… всему вашему дому вечно благодарна останусь!.. Я сама… не могу… Я недостойная!.. Я погибшее, опозоренное существо!..

Лина с ужасом глядела на нее – глядела как на помешанную…

Надежда Федоровна скользнула с постели и неожиданно очутилась у ее ног:

– Вы, чистая, святая, вы не поймете!.. – воскликнула она, обнимая ее колени и прижимаясь к ним своим истерзанным лицом. – Я недостойна дышать с вами одним воздухом… мне места нет более здесь… я уйду… уйду!..

– Вы больны, милая, у вас горячка начинается, я пошлю сейчас за доктором! – молвила княжна, пробуя поднять ее с пола.

– Нет, умоляю вас, никакой доктор мне помочь не может!..

Она сама вскочила на ноги, но от слабости чуть не упала опять… Княжна довела ее к креслу у окна; она опустилась в него, бессильная и безмолвная, уронила голову на грудь и долго оставалась так, без слов, без движения…

Она мучительно переживала мучительную ночь, измену любимого человека, торжество и глумление своей соперницы, все это «безумие свое и позор»… Но в то же время перезрелая дева испытывала какую-то едкую сладость в чувстве этой муки – она словно любовалась этим «позором» своим. Воспитанная на нездоровом чтении французских книжек той эпохи, исполненная воспоминаний всяких трескучих фраз и обрывков болезненных мыслей, которые заносила она из этих книг в заветные тетрадки, она теперь с какою-то гордостью думала о том, что и у нее свой роман, – она двадцать лет сряду мечтала о нем, – что и на ее долю выпало «роковое, трагическое горе»… Как отнестись к этому горю, вот в чем состоял для нее вопрос в эту минуту. Очутившись после обморока одна в саду с Ашаниным, она разыграла роль раненой львицы, призывая небесные громы на голову своего «коварного искусителя», обещая ему мщение на этом свете и вечную кару на том, но, убедившись, что ни единая из ее угроз не пронимала его и что «коварный искуситель», смиренно опустив голову, поглядывал на нее так, что вот-вот сейчас и фыркнет ей в нос неудержимым смехом, она кинулась от него со всех ног в свою комнату и разрыдалась со злости до истерики… Придя в себя во второй раз в объятиях Лины, она забыла о раненой львице и почувствовала себя Магдалиной, самобичующеюся у ног «чистого, святого существа»… Теперь наступало третье воплощение «трагического горя» девицы Травкиной. «Оберман», «Лелия»[30]1, мрачные образы литературы разочарования восставали в ее голове… «Да, гордость в страданьи!» – решила она и словно вся озарилась этою мыслью: подняла голову и, улыбаясь своею обычною, презрительною улыбкой, – она считала необходимим презирать самое себя в эту минуту, – обернулась на княжну:

– Скажите, – заговорила она, – я вам кажусь очень безумною?

– Мне кажется, у вас… был лихорадочный припадок, – отвечала Лина, несколько удивленная этою переменой тона, – и вам бы нужно было…

– О, я перенесу, я перенесу! – не дала ей договорить та. – Я буду сильна, я останусь. Я в беспощадной битве жизни!..

И, словно эта отпущенная ею фраза придала ей действительно сил, она бодро поднялась с места:

– Я вас прошу, Лина, забыть все… что происходило сейчас! Все это не стоит вашего внимания!.. Это, как говорит Гамлет, – промолвила она с деланною шутливостью, – одни лишь «сны мои, мои злые сны!..»

Княжна взглянула на нее и побледнела.

Ей вспомнилось вдруг, что сегодня вечером «они отыграют „Гамлета“» – и затем «все кончено!..»

– Сегодня наше представление! – вырвалось у нее с глубоким вздохом.

– Да!.. Мое прощанье со светом! – театрально произнесла, в свою очередь, Надежда Федоровна и закрыла глаза себе рукою.

Но слова эти прошли мимо ушей Лины; она думала в эту минуту: «А завтра, что же завтра будет?..»

«И какое ей до меня дело!» – желчно сказала себе компаньонка, не дождавшись того восклицания ужаса и печали, которым, по ее мнению, должна была непременно ответить Лина на извещение о том, что она, Надежда Федоровна Травкина, собирается «сегодняшним вечером прощаться со светом». – Извините меня, княжна, – подчеркнула она, – я сегодня какая-то растерянная… забыла принести вам мое поздравление со днем вашего рождения!..

– Ах, да!.. Благодарю вас, милая! – выходя из своей задумчивости, проговорила Лина и опять участливо глянула ей в лицо. – Вам легче теперь стало?

– Легче, гораздо легче! Не заботьтесь обо мне, прошу вас! Я, право, не стою того, чтобы вы из-за меня лишали себя сна. Не довольно интересный субъект для этого, – домолвила девица Травкина все с тою же презрительною улыбкой по собственному адресу, – отправляйтесь в свою постельку и постарайтесь заснуть покрепче! Вам предстоит сегодня тяжелый день!..

– Не позвать ли вам горничную? – спросила княжна.

– Нет, нет, не нужно, ничего не нужно! Я вас сама провожу в вашу спальню. Я вам сказала – я сильна… Envers et contre tout^2! – примолвила она почему-то по-французски, моргнув своими подслеповатыми глазами.

Она действительно отвела и уложила в постель Лину и, поцеловав ее в щеку, проговорила, натянуто смеясь:

За все, за все тебя благодарю я^3!..

Княжна тихо улыбнулась ей со своей подушки…

Надежда Федоровна вернулась к себе, заперла за собою дверь спальни и, мрачно договорив себе, сама не ведая к чему:

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

Недолго мне еще благодарить! —

повалилась опять на свою кровать и залилась новыми, нескончаемыми слезами… Увы, действительно, как говорил Ашанин, «слез у нее было много». Но на этот раз это были искренние, – горькие и тихие слезы. Об Обермане и Лелии она уже не думала…

XXXIX

Княжна начинала засыпать, когда кто-то, послышалось ей, осторожно подавив замок двери из коридора, вошел в ее кабинет.

– Кто там?

Она приподняла голову.

– Я, ваше сиятельство, – отвечал голос ее горничной.

– Что так рано, Глаша?

– Извините, княжна, – отвечала та, входя в спальню, – я полагала, вы еще почивать изволите… Хотела к вам на столик поставить…

– Что такое?

Глаша подошла к постели, держа обеими руками большую плетеную крытую корзинку, обвязанную голубыми лентами:

– Суприз-с!.. Честь имею поздравить со днем вашего рождения!..

– Это ты меня даришь, Глаша? – вскликнула удивленная Лина.

– Помилуйте-с! – ухмыльнулась девушка. – Всем сердцем желала бы, да не при моих достатках… Это от молодого графа, что вчера приехали, – поспешила обяснить она, опуская глаза, но из-под опущенных ресниц лукаво метнула взглядом на княжну.

– От молодого графа? – повторила, сжав губы, Лина. – Что это значит?.. Как ты это получила?..

– Мне-с еще с вечера мусью Витторио приказали поставить к вам на столик, пока еще вы не проснулись. Сказали, на случай вы спросить изволите, – что от молодого графа проздравление вам со днем рождения… Это из Москвы, от Файе конфеты, я знаю-с, – добавила Глаша с самодовольным видом, – в плетушке бонбоньерка богатейшая, а в ней конфет фунтов десять, больше будет-с, насилу держу!..

Ни словечком не отозвалась на это княжна и отвернулась от нее головой к стене.

Глаша только рот открыла.

Накануне, за ужином в лофисе^1, камердинер флигель-адъютанта, с которым она успела познакомиться, подмигивая и нашептывая ей всякие лакейские любезности, отпустил ей между прочим, что «они с барином надеются в Сицком свое счастие получить». Глаша тотчас же смекнула, – а когда всемогущий в доме Витторио передал ей бонбоньерку с приказанием поставить ее на стол княжны сюрпризом, уже не сомневалась, что молодой «красавец-граф приехал сватать ее барышню». В голове ее, не хуже чем у Ольги Елпидифоровны, успело построиться на этой основе целое здание честолюбивых надежд, от которых она всю ночь не спала… И вдруг «ее княжна и глядеть-то на его суприз не хочет»!..

Глаша уныло поглядела ей в затылок, вздохнула и направилась в кабинет со своею «плетушкой»…

– Еще сейчас приходила ко мне горничная генеральши, – проговорила она, не доходя до дверей, – принесла от них записку и пакет к вам-с…

– Где они? Что же ты не даешь их мне? – быстро отозвалась на этот раз Лина, приподымаясь с подушек.

– Извольте получить-с!

Девушка поставила корзинку на туалетный стол и, вынув из кармана письмо и небольшое что-то, завернутое в белую бумагу и запечатанное большою гербовою печатью, передала их княжне.

– Хорошо, – молвила Лина, – а теперь оставь меня, я спать хочу!.. Оставшись одна, она поспешила развернуть записку.

Софья Ивановна писала ей следующее:

«Милая Елена Михайловна! Желаю поздравить вас первая с наступающим вашим двадцатым годом и чтобы подарок мой был первый в этот день. Посылаю вам предмет для меня дорогой и заветный и расставаться с ним могу только для вас. Принадлежал он покойной моей матери, женщине высокого духа и много испытанной в своей судьбе. Звали ее, как и вас, Еленой. Примите в душевное себе укрепление и утешение, а также в память старухи, искренно вас любящей».

«Софья Переверзина».

Запечатанный пакет заключал в себе уложенный в коробочку образок с изображением Воздвижения Честного Креста Святою Царицей Еленой. На задней гладкой доске его золотой оправы вырезаны были слова: Сим победиши!

Лучшего подарка и более кстати не могла получить Лина. Он являлся как бы действительно «во укрепление и утешение» ее после этих конфет, присылка которых глубоко взволновала ее и оскорбила. Она понимала, что это не имело значение простой любезности. Из одного тона голоса ее горничной не оставалось для нее сомнения, что весь дом уже почитает ее за невесту этого «петербургскаго адъютанта», а сам он, очевидно, признает за собою право дарить ее как жених, «и все они в заговоре с ним», говорила себе бедная девушка: «и maman, и Витторио, и Глаша, – весь дом»!..

«Сим победиши!» – прочла она еще раз теперь. Светлая улыбка скользнула по ее бледным устам… Она вытянула из-за сорочки золотую цепочку, на которой навешены были ее крест и медальон с портретом и волосами покойного отца, пристегнула к ним образок Софьи Ивановны, поцеловала его, перекрестилась и, уложившись щекою на руку, заснула мгновенным, младенческим сном…

Но ей не суждено было досыта выспаться в это утро. В начале восьмого чьи-то шаги и смех в кабинете разбудили ее опять.

– Что она, еще спит? – спрашивал громко кто-то.

– Почивают-с! – послышался шепот Глаши.

– Я не сплю! – сказала княжна, недоумевая, с кем это разговаривала ее горничная.

– Ah! Lina! Chère^2!..

И с этими словами в спальню ворвалась девушка в широкой соломенной шляпе и сером бурнусе на плечах, вся запыхавшаяся и хохочущая…

– C’est moi^3! Не ожидала? Не узнаешь даже, кажется? – И она кинулась прямо целовать Лину в постели.

Это была одна из ее московских бальных знакомых, княжна Женни Карнаухова, высокая и крупная особа, с характерным и веселым выражением лица и весьма решительными, почти мужскими приемами речи и движений. Московская молодежь звала ее «добрым малым в юбке» и «Геничкой Карнауховым». Она это знала и не только не оскорблялась, но очень гордилась этими прозвищами и вменяла себе в какую-то обязанность быть на приятельской ноге со всем миром. Ее вообще все любили, и она всех любила… Она была действительно очень добра сердцем, откровенна до глупости, легкомысленна и эгоистична, как все добрые малые, и совершенно наивно убеждена была, что не было в мире существа более нужного для счастья ближних, как она.

– Какая ты хорошенькая в постели! А croquer! – хохотала она, обнимая и тормоша Лину. – Вот если бы тебя кто-нибудь из наших кавалеров увидал теперь, вот бы влюбился!.. А ты и не спрашиваешь, как я к тебе попала так рано?

Бедная княжна спросонок только глядела на нее, недоумевая.

– Надо тебе сказать, что мы только вчера приехали к себе в Высокое. Жара, пыль, духота, а мы в городе сидим! У maman ее вечный mal de dos^4, переезжать не хочет: – без Овера, говорит, умру. Несчастному папа каждый день сцены делает, ко мне придирается за каждый вздор… Un enfer^5, одним словом!.. Наконец уж Толя – она только его и слушает – уговорил ее! Вчера к обеду приехали; папа и вспомнил, что мы приглашены 3-го числа к вам. Вот и собрались приехать сюда к обеду. А сегодня Толя велел разбудить меня чуть свет. Хочешь, говорит, прокатиться со мною на беговых дрожках? Поедем, говорю. Вот мы и поехали. Едем, а лошадь у нас молодая, Толя правит отвратительно, чуть в канаву не свалил меня… Уж не знаю, нарочно он или невзначай, только проехали мы верст, я думаю, пятнадцать и очутились наконец в совершенно незнакомом месте. Идет мужик; Толя его спрашивает: куда ведет эта дорога? – В Сицкое, говорит, в княжое. – В какое княжое? – Шастуновское, отвечает. – А далеко отсюда? – С версту будет… Толя хлестнул лошадь, она вскачь, а он ее уж и удержать не может… Я уцепилась за него, едва держусь… И мы, как два сумасшедшие, прискакали к вашему крыльцу… Et me voilà^6!

– Очень рада! – проговорила учтиво Лина.

– Рада, не рада, а я уж отсюда не уеду! Я не красавица, как ты, но и я берегу свою шкуру, comme on dit^7. Хоть и придется мамашину руготню за это выдержать, все равно. Пусть себе Толя ломает шею, если ему угодно, а я за новое путешествие на его беговых дрожках merci^8! Сегодня у вас празднество… Сколько тебе минуло – девятнадцать?.. Поздравляю, chère! Позволь дать тебе это на память.

Она сняла с пальца бирюзовое колечко и протянула его Лине.

– Не стоит благодарности! – не дала она ей выговорить слова, – c’est une petite horreur^9, но я умоляю тебя носить его! – Она принялась опять обнимать княжну. – Ни к кому я еще не чувствовала того, что к тебе. Ты такая милая! Я воображаю, – примолвила она, не останавливаясь, – какие подарки ты получишь сегодня; мать твоя так богата!.. А, да вот уж! От кого? – И она бросилась к знакомой нам «плетушке», стоявшей на туалетном столике Лины, и, бесцеремонно распутав связывавшие ее ленты, вытащила оттуда великолепный китайского лака ящик, полный конфетами.

Глаша, стоявшая тут же, замигала ей обоими глазами.

– Что такое? Секрет? – громко вскрикнула княжна Карнаухова и, ухватив двумя пальцами за щеку улыбнувшуюся Глашу, – говори, воструха, говори сейчас, от кого это, от кого?..

– Прикажете сказать, ваше сиятельство? – хихикая, вполголоса спросила та свою барышню.

– Говори, что за секрет! – послышался из-за спущенных занавесок постели голос одевавшейся Лины.

– От молодого графа, от петербургского получили! – объяснила тогда Глаша, продолжая лукаво улыбаться.

Так и привскочила приезжая княжна:

– Молодой граф? Петербургский? Какой граф? Из Петербурга прислал?..

– Нет-с, они сами здесь, – отвечала горничная.

– Кто здесь? – топоча от нетерпения, вскрикнула Женни Карнаухова. – Как зовут его?

– Анисьев по фамилии, граф, полковник-с…

– Жорж Анисьев? C’est vrai се qu’elle dit là, Lina^10? – Женни даже переменилась в лице.

– Помилуйте-с, смею ли я лгать! – молвила понявшая Глаша обиженным тоном.

Княжна нервно отпихнула от себя конфетный ящик, опустилась быстрым движением на кресло подле туалета и разом примолкла…

– Au fond^11, какое мне дело! – вскрикнула она вдруг, как бы сообразив. – Но я воображаю maman! – громко и весело уже захохотала она и вскочила, опять на ноги.

– Скоро ты будешь готова? – крикнула она опять Лине, и примолвила по-английски. – Send your maid off, I have to tell you some thing[31].

– Он сватается к тебе? – начала она сразу, едва остались они вдвоем.

– Я его совсем не знаю! – Лина досадливо новела плечами.

– Пожалуйста, не уверяй, – живо перебила ее княжна Карнаухова, – и не воображай себе, что я твоя ривалка^12!.. Это maman себе вообразила и твердила мне с утра до ночи… А я всегда очень хорошо понимала, что он обо мне не думает и думать не может. Ему нужно большое состояние!.. Потому что он со мною в прошлом году в Петербурге два раза мазурку танцевал… Еще бы не танцевал!.. Ведь, ты знаешь, у нас дом в Москве – подворье. Все эти петербургские аксельбанты только в Москву ввалятся, прямо к нам: едят и пьют, чуть не ночуют, пока не уедут, куда им надо… И все это у нас делается pour 13-avoir, как говорит maman, des aboutissants-13 в Петербурге… И вот меня повезли туда, и повсюду нас там приглашали, и я на тридцати двух балах танцевала, и для этого удовольствия сделали мы шестнадцать тысяч долгу, и все эти господа ужас как со мною любезны были, – а в Москву мы вернулись ни с чем, замуж меня все-таки никто не взял, и я умру старою девкой, я знаю, и maman злится на меня за это и пилит, несчастную, каждый день, а когда увидит сегодня у вас Жоржа Анисьева, просто со света меня сгонит!.. И такая я роог soul^14! – неожиданно всплакнула княжна. – За кого бы я хотела, за того меня ни за что не отдадут, а за кого меня мечтают отдать, те меня не хотят!..

– А тебе нравится… ты любишь кого-нибудь, Женни?

И, невольно тронутая этими словами, Лина пододвинулась к ней.

– Люблю ли? – крупная княжна на миг задумалась. – Правду сказать, и сама я не знаю… Нравится он мне, нравится, и даже очень; может быть, потому именно, – примолвила, хмурясь, она, – что maman имени его слышать не может и вечно пилит меня им… Правда, он за всеми волочится, и ничего у него за душой нет. Выходить за него замуж я и не думаю… но если б я была femme mariée^15, признаюсь, я не отвечу за себя… – и она разразилаеь новым смехом. – Он за тобой не ухаживает?

– Кто такой? – спросила, не понимая, Лина.

– Ах, какая я сумасшедшая! Болтаю, болтаю и даже не говорю, кто!.. Он у вас, играет с тобою на театре… И признаюсь, – княжна понизила голос, – я не уехала теперь с Толей домой главным образом для того, чтобы пока не приедет maman, успеть flirter un реи avec lui^16, – договорила она, приделывая французское окончание к непереводимому английскому to flirt[32].

Кто был этот счастливец, с которым она намеревалась flirter в отсутствии зубастой мамаши, она так-таки опять забыла назвать. Но Лина уже не интересовалась узнать это имя: она не понимала любви такого рода…

А Женни Карнаухова продолжала лепетать между тем:

– Скажи, душка, а у вас с Жоржем Анисьевым все уже кончено?

– Ничего не начиналось и кончаться нечему! – спешила ответить бедная девушка.

– А это что же? – указала ее приятельница на ящик с конфетами. – Уж если это не похоже на женихов подарок!..

– Ах, сделай милость, избавь меня от этого, Женни. Возьми себе!..

Княжна Карнаухова подбежала к ней, схватила за оба плеча и, погружаясь ей глазами в глаза:

– Так это ты в самом деле? Он тебе не нравится?

– Нет! – так же решительно отвечала ей на это Лина, как накануне матери.

– Не нравится? – повторила та. – Он, однако, очень хорош, George Анисьев… Et comme il valse, chère^17!.. Ты, верно, слышала, что он много играет? – вдруг осенила ее мысль.

– Ничего я не слышала!..

– Ужасно! В прошлом году у нас он одному дяде Сергею тринадцать тысяч проиграл… Он с Сухазанетом играет по десяти рублей point во что-то… Maman уверяет, что его так любят à la Cour, что это ничего не значит, и что все его долги заплатят… Но ты, может быть, очень хорошо делаешь, что не хочешь идти за него: он может разорить тебя, как ты ни будь богата… А твоя maman как? За него?.. Я уверена!.. Бедные мы, ведь воли нам не дано, – прикажут, и…

Она не договорила: Лина, вся бледная, опускала голову…

– А! – вскрикнула княжна. – Уж приказали!.. И ты не хочешь?.. Погоди же, я все обделаю – я тебя спасу!..

– Нет, ради Бога, Женни, не нужно! – в свою очередь, с ужасом заговорила Лина. – Ничего нет, и нечего спасать меня!..

Но та чувствовала себя уже совершенно необходимою для спасения приятельницы:

– Нет, нет, поверь мне, я опытна в этих делах, не бойся! Мери Ребниц и Варю Тростинину кто выдал замуж? – Я! Сумела устроить, сумею и развести!.. Ты тут совершенно ни при чем будешь… Я ему дам почувствовать, что не совсем деликатно мужчине искать руки девушки, которая… Одно только, – вдруг перебила она себя, – чтоб он не вообразил, что это я из ревности!.. Лучше всего, если бы можно было намекнуть ему, что ты другим человеком занята… Но кем? Никто тебе не нравится, ты такая холодная и равнодушная…

От этих слов бледная княжна наша внезапно вся зарделась и быстро отвела лицо от зеркала, перед которым зачесывала свои золотистые волосы. Но то же зеркало выдало все это любопытствовавшему взгляду ее услужливой приятельницы:

– Ага, есть кто-то, есть! – так и вскинулась она. – Кто? Лина, душенька, говори скорее, кто, кто он?..

И она бросилась душить ее в своих объятиях.

Лина не выдержала, – со вчерашнего вечера это был целый ряд мучений, – и чего требует теперь от нее эта непрошенная, назойливая услужница? – она заплакала…

Женни Карнаухова нежданно опустилась перед ней на колени:

– Лина, душка, ну, хорошо, не говори! Я понимаю, ces délicatesses du coeur^18… Я сама отгадаю, – это даже гораздо интереснее!.. Только знай, что я для тебя на все готова, и доверься моей опытности! Я только собственную судьбу не умею устроить, а для других у меня самая легкая, самая счастливая рука… All’s well, all's well, Лина![33] – утешала она ее, похлопывая и целуя в перерыв ее тонкие нежные руки…

XL

Княгиня Аглая Константиновна еще причесывалась в своей уборной, когда имевшая лестное право входить к ней во всякое время Ольга Акулина, веселая и свежая, как роза, вбежала поздравить ее с «дорогой именинницей» и донести, что кое-кто из «уездного зверинца» уже приехали и расхаживают по дому во фраках и белых галстуках в ожидании выхода хозяйки дома.

– 1-De vrais sauvages! – презрительно вымолвила на это княгиня. – Надеюсь, что они не воображают, что я изменю для них заведенный в моем доме порядок? Пусть ждут, ils sont faits pour cela! – произнесла дщерь бывшего целовальника с величественностью, которой мог бы позавидовать «великий король», Louis Quatorzième du nom-1.

– A Надежда Федоровна не там? – спросила она, разумея гостиную.

При звуке этого имени лицо барышни несколько повело…

– Старик-граф также приехал! – поспешила сказать она, пропуская вопрос без ответа.

– Да, мне докладывали – j’espèr que le cher prince mon beau-frère^2 его встретил, – промолвила Аглая, раздув ноздри: она до сих пор не могла переварить вчерашнюю «Рюриковну» князя Лариона.

– Он приехал очень рано и уже принимал каких-то просителей, – сообщила барышня, – завтракал у себя, а теперь, сказал мне monsieur Шажков, отдыхать лег…

Хозяйка успокоилась, и мысли ее перенеслись к другому, любезному ей предмету:

– 3-Et le jeune comte, ты не знаешь, что он?.. N’est се pas qu’il est charmant, petite?.. Я не понимаю, как это mademoiselle la princesse ma fille…

Она приостановилась, вспомнив о горничной, которая, вся красная от натуги, затягивала в эту минуту последнюю петлю корсета, обнимавшего обильные красы княгини, и тяжело вздохнула, не то от нажима этого корсета, не то от досады на «mademoisselle la princesse ma fille»-3…

– Я его видела, – поспешила объявить Ольга (она тотчас же догадалась, что Лина успела накануне дать понять матери, что Анисьев ей не нравится), – я с ним встретилась… нечаянно… в коридоре… Он выходил от графа… И такой 4-magnifique, княгинюшка, в своем чудесном мундире, серебряное шитье, в ботфортах… Сколько у него крестов, princesse, – я просто ахнула! Такой молодой et si bien decore-4. Это просто прелесть такой – она хотела сказать «такой жених», но по примеру своей покровительницы, тоже в виду горничной, приостановилась и сказала: – такой молодой человек!

– Je crois bien^5!

И княгиня качнула вверх головой, смотрясь в трюмо, перед которым облекали ее теперь в бледно-зеленое с синими лентами платье, – сочетание цветов, начинавшее уже в то время почитаться возможным.

– 6-Ah, oui, chère petite, – сказала она, расправляя в то же время тонким маленьким гребешком свои густые черные брови, очерком которых «en arc de Cupidon», как она выражалась, очень гордилась в свое время наша Аглая, – спроси у моей Lucrèœ (в это классически-целомудренное имя перекрещена была ею первая ее горничная, распрорусская Лукерья, незамужняя мать троих детей) картон с платьем из Парижа и вели отнести княжне, чтоб она надела его сегодня вечером: после театра будут танцевать probablement. Скажи, что это мой подарок к ее рождению… Allez у vous-même, petite, – уже сплошь по-французски и шепотом поручала она Ольге, – и так от себя шепни ей, что ее мать, конечно, не ограничилась бы таким мизерным подарком, что ты наверное знаешь, что у меня готова была для нее к сегодняшнему дню une parure en turquoises et diamants, un cadeau de six mille roubles argent! – проговорила княгиня, почему-то даже надменно и строго взглянув при этом на неповинную барышню. – Но что я его сегодня не дам ей… Она знает почему!.. Я положила qu ’elle ne l’aura que le jour de ses fiançailles!.. Si non, я его отдам вот его будущей жене, – сказала она, увидав входящего к ней с утренним «bonjour»-6 сына.

– Что ты моей жене отдашь, мама? – полюбопытствовал узнать одиннадцатилетний Basil.

– Un cadeau de six mille roubles, mon cher, если ты будешь умник и сделаешь une belle carrière, как граф Анисьев.

– Который вчера приехал? Я знаю, мама. Он флигель-адъютант?

– Да, suis son exemple^7!..

– А я, мама, я буду очень богат, very, very rich^8?

– Да, Basile! 9-Vous êtes un grand nom de Russie; ты должен быть богат pour le soutenir-9.

– A вот, – возразил мальчик, – Лина и Семен Петрович говорят, что богатство это ничего, а надо самому…

– Что «самому?»

– I can’t say’t properly, mam’[34], но это они говорят, что надо все самому, умным быть и учиться…

– Monsieur Факирский, это натурально, – княгиня сжала губы, – 10-il n’a rien… Он должен сам. Конечно, Basile, надо быть умным и учиться… mais la fortune pour un grand nom… Quant à Lina, vous savez, – таинственно прошептала она, нагибаясь к барышне, – у нее есть эти идеи!

И глубокомысленная Аглая перебрала многозначительно пальцами пред лбом:

– Она sous се rapport совершенно в отца… ce pauvre Michel-10! – вздохнула чувствительная дама. – А ты рад, что будешь богат, Basile? – обратилась она опять к сыну.

– Уж конечно, – твердо отвечал он, – потому я все могу себе купить и всем приказывать!..

– Только надобно хорошо уметь свои счеты вести, – прервала его наставительно маменька, – потому что все можно потерять… Comme cela est déjà arrivé avec la fortune des Шастуновых, que j’ai sauvée^11! – обернулась она опять к Ольге.

– Мама, – воскликнул Basile, – Vittorio, должно быть, а pickpocket![35] Я ему приказал на мои деньги купить а great box[36] для чаю, for Lina, для ее рождения, и он взял у меня пятьдесят рублей, а купил такую гадость, что я кинул ему в нос…

– В нос? – засмеялась княгиня… – Ты не должен этого делать, Basile: Vittorio est un bon serviteur… Et puis il est Italien, pas Russe^12! – заключила она.

И за таким заключением Аглая Константиновна оглянула еще раз в трюмо свое новешенькое платье, с нахмурившимся челом показала горничной на какую-то складку, затем обернулась, поцеловала сына в лоб и потребовала свои кольца и браслеты.

– Мама, – сказал ей Basile, – дай мне что-нибудь подарить Лине – я Vittorio скверный Ьох сломал…

– Зачем сломал? А ты теперь пойди к садовнику и вели ему сделать 13-un beau bouquet, и отнесешь к сестре… Un garson de vôtre nom должен смолоду приучаться savoir être galant avec les dames-13, – приятно улыбаясь, поучала Аглая сынка.

– Petite, – окликнула она тут же уходившую Ольгу, – ты не видела monsieur Зяблина сегодня?

– Нет, не видала, княгинюшка…

– Он вчера так рано исчез… И сегодня не прислал узнать о моем здоровье… Il envoye tout les jours, vous savez… Je ne sais vraiment pas ce qu’il a^14? – уже томно промолвила она и даже глаза опустила.

Бойкая девица, добыв картон у «Lucrèce», приказала нести его за собою и отправилась к Лине.

Она не все сказала княгине: она не только видела «fe jeune comte», она говорила с ним; она не «нечаянно», – она в предвиденном чаянии встретиться с ним очутилась в этом «коридоре» в нижнем этаже, соединявшем сени с покоями, отведенными графу, и вдоль которого расположены были комнаты, назначавшиеся для дам, – удобное в ее расчетах объяснение, «в случае чего», ее присутствия тут… Как ни храбрилась в минувшую ночь Ольга, как даже силою воли не заставляла себя заснуть она по возвращении из сада, но сон ее отозвался пережитою ее там тревогой. Стук графской коляски поднял ее в седьмом часу утра. Окна ее выходили на двор. Она присела к одному из них, за занавес. Через несколько времени она увидала старика, направлявшегося к дому с князем Ларионом; вскоре затем Анисьев, в каске с развевающимся плюмажем и в шинели, накинутой на плечи, прошел через двор в сени главного корпуса… Ольга не вытерпела; она всегда действовала по какому-то вдохновению, и теперь что-то будто шепнуло ей, что ей надо дать себя узреть и оценить Анисьеву глаз-на-глаз, прежде чем «наедет толпа, и станут его рвать на все стороны»… Она тотчас же приступила к своему туалету без пособия горничной и через полчаса скользнула в сени, где не встретила никого, кого бы могло изумить ее раннее появление. На ее счастье, блестящий флигель-адъютант выходил почти в ту же минуту от графа… Все вышло чрезвычайно удачно: еще на пути по довольно темному и неширокому коридору он увидал перед собою в падавшей из сенных окон широкой полосе утреннего света женское, молодое, красивое существо, с блестящими карими глазами, с обнаженными до локтя полными руками под развевающимися по тогдашней моде рукавами. Ольга остановилась, как бы изумившись и как бы с намерением дать ему пройти. Он поспешил снять каску и сделал быстро несколько шагов вперед, лепясь несколько боком к стене… У самого входа в сени они очутились друг пред другом…

– Pardon! – низко наклоняя голову, проговорил Анисьев.

– Pardon! – промолвила Ольга Елпидифоровна. – Вы кого-нибудь искали? – невинно спросила она, пуская в то же время в ход свой возбудительный взгляд из-под слегка прижмуренных ресниц.

– Нет, я возвращался от старика графа, – приятно улыбаясь на этот взгляд, ответил он, – и не знаю, право, тем ли ходом?..

– Да, и этим можно; другой главный вход прямо со двора. Я сама шла, хотела узнать s’il а tout се qui lui faut^15, – прибавила нарочно по-французски и несколько небрежным тоном Ольга, – княгиня еще спит, разумеется…

– А вы так рано?.. – Флигель-адъютант еще раз приятно улыбнулся, глядя уже во все глаза на ее алые губы, на пышные очертания ее плеч, на ее матово-белые, обнаженные до локтя руки…

«Вот они у него искорки!» – мелькнуло радостным сознанием своей неизменной «силы» в голове Ольги…

– Я в Петербурге, в институте, поневоле должна была вставать рано, – громко объяснила она, подчеркивая и Петербург, и институт, – привычка осталась. Я, кажется, видела вас как-то там у нас? Когда Государь приезжал?..

– Очень может быть! Мне очень лестно, что воспоминание об этом сохранилось в вашей памяти, – изящно пропустил наш полковник.

Она рассмеялась во всю ширину своего рта: ты еще, мол, настоящим образом моих белых зубов не видал!..

– А вы теперь к нам сюда надолго? – уже совсем фамильярно обратилась она теперь к нему. – Не на сегодняшний только день?..

Лицо Анисьева приняло тотчас же холодное и сдержанное выражение.

– Не знаю, смотря по обстоятельствам, – сухо ответил он.

Но Ольгу Елпидифоровну трудно было приводить в смущение сухими ответами.

– А если обстоятельства будут благоприятны? – протянула она, лукаво воззрясь на него.

– Для нас, бедных, это будет значить, что вы будете к нам благосклонны, – отшутился он осторожно и со словами «не смею более вас задерживать» и новым учтивым поклоном проскользнул опять бочком мимо нее в сени…

«Из провинциальных амишек, по штату фаворитка и чиновник особых поручений хозяйки дома!» – определил себе точно и верно положение нашей барышни в Сицком блестящий петербургский воин, выходя на двор и надевая каску. «Mais quel morceau de roi^16! – подумал он тут же и медленно провел языком по своим глянцовитым усам. – Ее надо будет приручить, – решил он за новым размышлением, – она, кажется, может быть полезна»…

«У, какой же он должен быть фейнер-кондитер», – решила, в свою очередь, Ольга Елпидифоровна, оставшись одна. «А мне такие всегда нравились!» И она на миг задумалась. – «А как глупа Лина предпочитать такому своего этого профессора!»

Таков был итог размышлений бойкой девицы, после чего она опять, никем не замеченная, вернулась в свою комнату, разделась и на этот раз проспала как убитая до девяти часов.

XLI

A теперь она шла с «Lucrèce» и ее картоном к Лине, сама держала в руке завернутый в тонкую бумагу черепаховый бювар, недавний подарок ей самой Ранцова, но который она жертвовала имениннице, заказав на него предварительно в Москве золотой шифр Лины под княжескою короной.

– А, la barischnia! – услыхала она веселый смех, едва успела отворить дверь в кабинет княжны. – Кому ты здесь глазенапы пускаешь, говори скорей?..

Она узнала Женни Карнаухову, с которою была довольно близка, так как до приезда Шастуновых в Россию гостила раз летом у родителей ее в подмосковной.

– Некому, душка, некому – ты всех отбила! – И она со смехом кинулась обнимать крупную княжну. – Lina, cher ange^1, вот вам от вашей maman, – она указала на картон, – а это мое скромное приношение… – Она развернула свой бювар.

– Quelle magnificence^2! – снова расхохоталась княжна Карнаухова, кидаясь разглядывать его. – Признайся, не сама купила? Кто дал тебе, говори, кто?

Барышня наша не сконфузилась:

– И не купила, и не дали, и тебе завидно, что из твоих никто тебе таких подарков не подносит! – отшутилась она, смеясь еще громче той. – Что, взяла?

– Мы люди маленькие, нас обидеть легко; где нам против ваших глазенапов! – возразила на это Женни, уже слегка обиженным тоном. – И, главное, ведь я очень хорошо знаю кто! Ведь все тот же, «le capitan»?.. Это у Толи француз, monsieur Lamy, их так называет: «le capitan et la barischnia», – объяснила она Лине, которая между тем, взяв бювар из рук Ольги, благодарила ее, целуя; – и вообрази, это дура до сих пор не сумела окрутиться с ним!..

– Не хотела, а не «не сумела»! – презрительно сжав губы, отпарировала бойкая особа.

– И дура, дура, дура, тысячу раз говорю, что дура!.. Ah, ravissant, ravissant, ravissant^3!..

И с этим криком Женни бросилась со всех ног к парижскому платью, которое опытная «Lucrèce» приподымала осторожно в эту минуту из картона. Она так и погрузилась жадными глазами в рассматривание его рюшей и воланов…

– Лина, – шепотом сказала Ольга, воспользовавшись этим, – у меня есть к вам секрет… – И она передала ей буквально поручение княгини…

Печальная улыбка бродила по лицу Лины в продолжение этого рассказа.

– И все? – спросила она, когда та кончила.

– Все…

Княжна тихо приподняла плечи:

– Maman, я удивляюсь, до сих пор не может понять, что это все не имеет для меня никакой цены.

– Ну, признаюсь, – заговорила было Ольга, – я бы на вашем месте, кажется…

Она остановилась перед холодным, почти строгим взглядом, который подняла теперь на нее Лина:

– А я вас прошу, милая, если maman еще раз заговорит вам об этом, повторите ей мои слова: мне не нужно никаких парюр^4… а эту, – она подчеркнула, – я надеюсь никогда не получить… Вы моих других подарков еще не видели? – переменила она тут же разговор и подошла к большому столу, стоявшему посреди комнаты.

Рядом с портретом покойного князя Михайлы помещалась теперь в стоячей, тонкой работы золотой раме небольшая картина Мессонье^5, в одно, как в большинстве его картин, лицо. Это был старик-воин, в одежде времен Тридцатилетней войны, остановившийся перед образом Мадонны, вставленным над низким входом готической башни. Чувство мастерства исполнения почти невозможных для масляной кисти деталей, отличающего специально этого художника, исчезало почти здесь, чтобы дать всецело место впечатлению, производимому выражением умиления, разлитому по всему облику старого рейтара^6. Картина была прелестна…

– Это князя Лариона дар, я уверена, – равнодушно сказала Ольга (она ничего не понимала в живописи). – «Это он самого себя ей поднес, молится ей же, в виде Мадонны, и ботфорты для этого на себя натянул», – мысленно договорила себе барышня и закусила губу, чтоб удержать смех, пронимавший ее при этой мысли.

– Да, дяди! – подтвердила княжна, не отводя глаз от холста.

– А это от кого? – воскликнула Ольга, указывая на шесть богато переплетенных в синий муар томов с надписью Пушкин и вензелем Лины на корешке. «Офелии от Эльсинорского Двора», прочла она вытесненное золотыми буквами на верхней обложке первого из этих томов.

Княжна с блестящими глазами обернулась к ней:

– Это мне наши актеры прислали; так мило с их стороны!.. Лучшего подарка они мне сделать не могли.

Ольга развернула книгу и на первой белой странице прочла следующее:

От мрачных грез души Гамлета

Зовет к себе вас мир иной,

Он близок вам, он вам родной:

Княжна, вы «светлого» поэта

Поймете светлою душой!

– Ах, я помню, – воскликнула она, – как вы как-то за кулисами раз говорили, что у вас в переездах из-за границы пропал как-то Пушкин и что теперь издание все вышло и вы не можете себе опять достать… И monsieur Духонин еще восхищался вашему выражению, что «Пушкин такой светлый»… Это потому в стихах у них сказано… «Профессор, должно быть, сочинил, оттого она так и счастлива!» – подумала тут же барышня.

Она ошиблась: Гундуров был тут ни при чем. Мысль поднести Пушкина княжне обществом всех актеров «Гамлета» принадлежала Духонину, который не менее самого нашего героя оценивал «особенные словечки» княжны и взялся достать и велеть переплести в Москве экземпляр в ту пору уже действительно почти не находимых сочинений поэта[37]. По его же мысли, каждый из участвовавших в подарке приписал своею рукой к печатному тексту кто стих, кто строфу, кто целое стихотворение Пушкина, не пропущенные тогдашнею цензурой в печати, но которые тогда хранились в памяти чуть не у каждого. Молодые люди посвятили этой работе две ночи сряду… Рукой Гундурова прибавлены были в стихотворении Деревня известные, опальные тогда строки:

Увижу ль наконец народ освобожденный^8

И рабство, падшее по манию царя, и проч.

Ему же поручено было написать «посвящение» княжне, но он не сладил с ним: субъективное его чувство к ней так и пробивалось наружу сквозь каждую накиданную им строку. Он это понимал – и отказался решительно… Попробовали было и Ашанин, и Свищов, но у обоих у них все выходило водевильным куплетом; их забраковали. «Посвящение» скропал наконец землемер Постников, скромный молодой человек, благоговевший пред Линой, с тем оттенком против Факирского, что он видел в ней не «жорж-сандовскую героиню», а «святую из Четьи-Миней»9. Его стихи, несмотря на довольно плохие их рифмы, были единогласно апробованы, как выражающие общее всем впечатление, производимое Линой, и затем на вклеенном нарочно для этого в книгу листе бристольской бумаги переписаны им великолепным писарским почерком со всевозможными росчерками и украшениями пером…

– И в какой тайне, – смеялась Ольга, – держали это они все!..

Ей вспомнился при этом Ашанин… и тут же, неведомо каким процессом, пронеслось у нее в голове и сказалось мысленно: «противный!» Она сжала брови…

– К завтраку уже второй раз звонили! – доложила в это время «Lucrèce», бережно укладывавшая на стульях, за отсутствием дивана в кабинете княжны, ее новое платье.

– Надобно идти, там уж приехали гости, – сказала Лина.

На лестнице Женни Карнаухова пропустила ее вперед и, задержав Ольгу за руку, прошептала ей на ухо:

– Говори, ты знаешь, кем она занята?

Барышня усмехнулась, подумала…

– Знаю! – сказала она.

– Кто же, кто, говори!..

– Не могу. Угадай сама!

– И угадаю! – воскликнула княжна, – а ты, дрянь, от меня секретничаешь!.. – Ну, а твой «le capitan», – расхохоталась она опять, – здесь, разумеется?

– Здесь! – не могла не рассмеяться и Ольга.

– Послушай, «la barischnia», это я тебе серьезно теперь говорю, вспомни мое слово: tu est trop ambitieuse^10, – жалеть будешь!

– Мое дело! – отрезала на это девица Акулина и побежала от нее вдогонку Лине.

XLII

В столовой – Аглая Константиновна была уже там – никто еще не принимался за еду, ожидая новорожденную. «Эльсинорский Двор» в полном составе своем, с королем-Зяблиным во главе, пошел ей навстречу, едва показалась она в дверях. «Бригант» шагнул торжественно вперед, склонил голову, изящно, по-балетному изогнул руки и поднес ей в богатом портбуке большой букет, кайму которого составлял двойной ряд белых роз и лилий, а средина была набрана изо всех тех полевых цветов и трав, которые называет и раздает окружающим Офелия в сцене своего безумия: васильки, павилика, ноготки, маргаритки, дикий тмин…

– Bravo, monsieur Зяблин, charmant le bouquet, charmant^1! – крикнула ему со своего места княгиня.

Но, к удивлению ее, он отвечал ей на это далеко не обычным ему холодным, почти недовольным взглядом, обвел затем глазами кругом, как бы приглашая всех ко вниманию, и, обращаясь к Лине, не успевшей еще выговорить слова, начал вдруг нараспев своим сладким, напоминавшим о сдобном тесте голосом:

О роза майская, Офелия! О ты…

Это было совершенно неожиданно. В программе наших молодых людей Зяблин должен был поднести княжне этот букет от имени всех и только; никакой речи при этом не предполагалось. То, что он был намерен, по-видимому, проговорить ей теперь, шло, значит, единственно от него лично, а между тем могло быть понято «остальною публикой» как нечто, сочиненное сообща, или по крайней мере апробированное ими… Беспокойно, с недоверчивою или насмешливою улыбкой на лицах переглянулись актеры…

О роза майская, Офелия! О ты,

Прелестнейший цветок во всей подлунной,

Ты, что тоску, и грусть, и самый ад…

– Помилуйте, – чуть не вскрикнул Чижевский, – да это он прямо из моей роли валяет!

«Шш, шш!» – раздалось со стороны «публики». «Бригант» будто и не слышал; он откашлянулся и невозмутимо повторил:

Ты, что тоску, и грусть, и самый ад…

Он при этом указал рукою на грудь и пустил мрачным взглядом по направлению Аглаи Константиновны.

Все в красоту одну преобразила,

Прими от нас, прими сии цветы,

Благоуханные,

и он провел рукою по розам и лилиям букета,

и свежие, как ты!

– закончил Зяблин, ткнув уже пальцем в средину полевых цветов, и нежно остановил свои воловьи глаза на княжне.

Успех приветствия превзошел всякие ожидания его счастливого автора. Крики «браво» и рукоплескания «публики» слились с громким смехом молодежи – но это уже был одобрительный, лестный для Зяблина смех…

– Очень, очень недурно-с, – говорил ему поощрительно Духонин, – и проговорено так щеголевато, с этою свойственною вам круглотой манер, cette rondeur^2…

Зяблин скромно только раскланивался направо и налево.

– Вы меня извините, – с легкою ядовитостью отнесся он к Чижевскому, – если я позволил себе позаимствовать действительно несколько выражений из вашей роли Лаэрта, почитая их… подходящими к сюжету. Но вы заметили, надеюсь, что… не все же из вашей роли… Я, конечно, не Лермонтов…

– Помилуйте, я никогда вас в этом и не обвинял, – хохотал в ответ молодой чиновник, добродушно пожимая ему при этом руки…

– Il а vraiment beaucoup de talent^3, monsieur Зяблин! – глубокомысленно отпустила, в свою очередь, княгиня Аглая стоявшему подле нее графу Анисьеву.

– 4-Beaucoup, beaucoup! – подтвердил флигель-адъютант, знатоком покачивая голову, – des images, de la pointe… de la pointe surtout-4! A y нас вообще… мы как-то этого не умеем… – говорил он, внимательно следя между тем взором за Линой.

Она направлялась к матери, не успевая отвечать по пути на приветствия и поздравления, сыпавшиеся ей со всех сторон. Как в тумане, мелькнул пред ней несколько бледный, но спокойный, показалось ей, облик Гундурова! – она не смела поднять на него глаз… Он также, поняла она, не пойдет к ней, не станет привлекать на себя внимание в эту минуту…

– Merci, maman, за ваш подарок!

Она нагнулась к ее руке…

– C’est une bagatelle^5, – начала было Аглая Константиновна, с намерением по этому случаю сделать дочери некоторое внушение, но присутствие Анисьева ее остановило:

– А графа ты не благодаришь? – указала она на него с умиленною улыбкой по его направлению. – Он тебе, кажется, прислал…

– Очень вам благодарна! – сказала ему Лина и медленно повела точеною своею головкой вниз.

– А что же ты нам его не покажешь, 6-le cadeau du comte? – уже игриво проговорила княгиня, перекидываясь от дочери к молодому полковнику лукавым, в намерениях ее, взглядом, – voulez vous garder ses bonbons pour vous seule-6?

«О, бестолковая бабища!» – воскликнул мысленно флигель-адъютант, между тем как бедная Лина вся изменилась в лице…

– Княгиня, – громко, почти резко заговорил он, – я сгорел бы со стыда, если бы княжне вздумалось обратить серьезное внимание на несколько фунтов конфет, которые я счел себе дозволенным поднести ей, как дозволено это, кажется, сегодня каждому из ваших гостей! – домолвил он с большим тактом. «Ты видишь, я не навязываюсь!» – говорили прямо эти слова Лине.

Он второй раз со вчерашнего дня выводил ее из трудного, глупого положения, в которое ставила ее маменька, и еще раз должна она была заплатить ему за это благодарным взглядом…

– 7-Mais… j’ai dit cela pour plaisanter, mon cher comte! – с несколько сконфуженным смехом промолвила Аглая. – Mettons nous à table-7…

– Mam, J’m very angry[38]! – проговорил, подходя в это время к ней с надутыми губами, князек, ее сын.

– Qu’avez vous, Basile^8?

– Зачем он, – Basile ткнул пальцем на усаживавшегося теперь за стол Зяблина, – зачем он Лине подарил букет, когда я хотел?

– Что ж такое; его твоему не мешает!

И княгиня подмигнула Анисьеву с таким выражением, что «n’est се pas comme il est gentil»9?..

– У меня просто, a y него с золотом! – указал Basile на портбуке, который держала Лина в руке. – Я не хочу, чтобы мой был хуже, я его бросил!

И он, чуть не плача, отправился на свое место…

– Здравствуйте, княгиня, поздравляю с новорожденной.

– Ах, chère Jenny! – громко удивилась хозяйка. – Откуда вы?..

– Я сейчас вошла…

– А maman где?

– Она будет позднее. Меня привез брат и уехал опять. Я уже давно здесь, разбудила pauvre Lina чуть не с зарею, – болтала и смеялась княжна Карнаухова, подлая в то же время дружеские кивки знакомой молодежи по всему протяжению стола. – Они все приедут вместе – и с графиней Воротынцевой…

– La comtesse Tatiana Vorotintzef-Dariine^10? – вся покраснев от радости, протянула Аглая во всю его длину имя этой звезды тогдашнего петербургского света. – Она будет сюда? Из своего Дарьина? Сегодня?

– Да! Она обожает театр. Maman ей говорила в Москве, что у вас сегодня будет spectacle de société; ей ужасно захотелось, и maman сказала ей, что вы наверно будете очень рады, если она привезет ее к вам…

– Votre mère est charmante comme toujours^11!.. Да садитесь, Женни, chère… Где бы вам лучше?..

Она уже и не знала, чем угодить, куда усадить эту дорогую вестницу.

– Я вот сюда сяду, merci! – возгласила княжна и бухнулась на стул подле Анисьева, – место, предназначавшееся в мысли княгини ее дочери.

– Здравствуйте, граф! – заговорила тотчас же с ним она. – Не ожидали меня встретить здесь?

– Тем для меня счастливее! – отвечал он, учтиво наклоняясь.

– А для меня тем удивительнее! – возразила она со смехом. – Что вы здесь делаете?

– Как что? – он, улыбаясь тоже, но холодными глазами, поглядел на нее сбоку. – Как видите, собираюсь чай пить и любуюсь вашею вечною веселостью. Откуда вы ее берете?

– А вы воображали, может быть, что, увидав вас здесь, я так и упаду в обморок? Ошиблись! Вы не можете себе представить, напротив, как это мне весело!..

В ее тоне было что-то, что заставило его насторожить уши.

– Что же вас именно так веселит? – спросил он.

– А то… – Женни не договорила и опять принялась смеяться.

– Давно вы знакомы в этом доме? – спросила она.

– Матушка моя очень дружна была с княгиней за границей, – счел нужным объяснить он.

– И вы тоже?

– Что я?

– Очень были дружны с княгиней за границей? – передразнила она его сдержанный тон.

– Я был представлен ей нынешнею зимой…

– Где это?

– В Москве.

– А! Это когда вы у нас так часто бывали?.. И мне об этом тогда ни слова не сказали?..

– Я не смел воображать себе, – отвечал блестящий полковник, пуская в ход свою многозначительную улыбку, – что вас может так интересовать малейший из моих faits et gestes^12…

– Ах, пожалуйста, – вскрикнула Женни, – pas de ces airs de fat avec moi^13! Я нисколько в вас не влюблена!

– Я такою несбыточною надеждой и не льстил себя никогда!

– Ни я, – отпустила она, взбешенная его хладнокровною улыбкой, – ни я… ни еще кто-то!..

– Кто же это еще могло бы быть?

И он уже строго остановил на ней глаза.

– Не оно, а она! Та, для которой вы сюда приехали! – выложила ему начистоту, смело выдерживая его взгляд, крупная княжна.

«Ah, ah, cela devient sérieux!14» – подумал флигель-адъютант, поводя кругом себя в то же время не изменившимся взглядом, между тем как Женни, отвернувшись от него, посылала, теперь уже слегка краснея, поклон головой и глазами Чижевскому, давно не отрывавшему от нее взгляда с противоположного конца стола…

– Как хороша ваша картина, дядя, как я вам благодарна за нее! – говорила, усевшись подле князя Лариона, Лина. – Она давно у вас? – спросила она. И в груди у нее болезненно заныло вдруг; она только теперь, в этом близком расстоянии от него, при утреннем свете, заметила, как страшно переменился он в эти немного дней… Кожа отвисла на впавших щеках, угрюмо выступали поседевшие брови над будто убегавшими куда-то глазами, губы словно изменили своему прежнему тонкому рисунку и старчески опускались на углах…

– Мне уступил ее Смирнов зимой, – ответил он, – я до Мессонье не большой охотник сам… Но сюжет, выражение… Я себе тогда же сказал, что она тебе должна понравиться…

– Вы добрый, дядя! – сказала тихо Лина, опуская глаза в свою тарелку: ей было больно глядеть на него…

– Ты мне простила? – спросил он ее через миг еще тише и дрожащим голосом.

– За что?

– За вчерашнее?..

– Ах, дядя! – могла только проговорить она.

– Будь снисходительна!.. Тебе не понять… И слава Богу! – точно спохватился он… – Но сразу, вдруг это… это тяжело…

Он старался улыбнуться, но рука его, державшая щипцы для сахара, никак не попадала в сахарницу, словно не видел он ее, или пальцы его переставали уже повиноваться его хотению.

Княжна взяла у него щипцы и наложила сахару в его большую чашку.

– Спасибо!.. – Mon bâton de vieillesse^15!.. – И он засмеялся, будто просыпаясь… – Я, кажется, вздор тебе какой-то нес сейчас?.. Дай срок, – вырастем, поправимся как-нибудь! – договорил он, уже совсем овладев собою.

Граф в эту минуту показался в дверях столовой.

– Cher comte! – возгласила хозяйка, вставая с места. – Мы только что сели.

Все поднялись за нею…

– Садитесь, садитесь! – выпятив вперед губы и отмахиваясь ладонями, любезно приглашал всех московский правитель не прерывать для него завтрака. – Никогда не завтракаю! Зашел только поздравить новорожденную!.. Милое дитя!..

И он своею быстрою, переваливавшеюся походкой пошел навстречу спешившей к нему Лине.

– Видите, как сказал, приехал поздравить вас! – добродушно смеялся он, пожимая и похлопывая своими пухлыми руками ее нежные руки. – Нарочно днем ранее из Нарцесова выехал!

– Я не знаю, как вас за это и благодарить, граф!

Он откинул ладони назад:

– Нет! Я очень рад! Милое дитя!.. А, шалунья! – возгласил он, заметив быстроглазую Ольгу Акулину в многочисленной группе «пулярок», – Ольгу, которая до сей минуты, не отрывая взора, следила издали за каждым движением изящного флигель-адъютанта.

Она вскинулась с места и побежала на голос старика. Она и в нем, по-видимому, вызывала «искорки»: его китайское лицо размякло пуще прежнего; ладони принялись уже с особенным чувством трепать и гладить ее всегда горячие руки…

– Очень рад! Сегодня играть будете?

– Завтра, ваше сиятельство! – отвечала она, поджимаясь и выпуская ему из-под ресниц убийственнейший глазенап, как выражалась Женни Карнаухова, – к несчастию, только завтра!..

– Завтра? Не знаю!.. Надо в Москву!.. Актеры все! – засмеялся он опять, обводя кругом стола своими узенькими глазами из-под словно напухших век… – Ашанин! – крикнул он, узнавая его. – Пустомеля! Все шалберничаешь?

– Вашими молитвами, ваше сиятельство! – комически отпустил ему в ответ красавец, пользовавшийся почему-то особенным расположением старика.

– Добрый малый! – расхохотался тот, подмигнув неведомо к чему при этом Ольге Акулиной.

– Любезный граф, – обратился к нему князь Ларион громким голосом, со свойственною ему в иных случаях некоторою торжественностью. – Позвольте воспользоваться вашим присутствием в Сицком, чтобы представить вам одного из даровитейших ваших московских молодых людей, о котором я, впрочем, уже имел случай говорить вам… Сергей Михайлыч! – обратился он к изумившемуся Гундурову…

Он назвал его по фамилии графу.

Молодой человек подошел с несколько нахмуренным лицом. Ему крайне не нравилась эта неожиданная «выставка его на удивление публики»…

– Очень рад! – запел голос. – Ларион мне говорил. Профессором хочете быть. Это хорошо! Отца знал! Майор, в Клястицком гусарском полку служил. Веселая голова!

– Отец мой никогда в военной службе не был, – сказал Сергей.

– Не был? – повторил граф и тем же акафистом, как бы нисколько не приняв это обстоятельство во внимание, продолжал о майоре веселой голове. – Под Фершампенуазом вкатил себе лишнего, – и при этом граф щелкнул себя пальцем по воротнику, – полез сам-третей на французов. Так его тут и положили… Хороший малый был!.. Очень рад! – сказал он еще раз и подал Гундурову руку, – когда что нужно, приходи ко мне! Что могу – сделаю! Моя графиня будет очень рада. Актер!..

– Сергей Михайлыч, я вполне убежден, – заговорил опять громко и как-то особенно отчетливо князь Ларион, с видимым намерением, чтоб его слышали, – принесет со временем честь и заведению, где он получил образование, и городу, в котором он родился. А потому, любезный граф, наш стариковский долг прокладывать таким молодым людям дорогу, насколько это в наших средствах.

– Всегда готов, – пропел старец, – ну, а теперь прощайте, – словно осеняя присутствующих своими поповскими ладонями, повел он ими кругом, – гулять иду… Знакомые места! С графом Барклаем (он тогда еще князем не был), в одиннадцатом году были здесь у твоего старика, – продолжал он петь знакомую песню князю Лариону, провожавшему его до дверей…

Князь вернулся на свое место, подле племянницы.

– Ну что, «поправились»? – спросил он ее с почти веселою усмешкой.

– Он этого стоит, дядя, – проговорила чуть слышно Лина.

Он не отвечал: он с большим усилием подавил вздох, вырывавшийся у него из груди…

А слова его между тем обратили на Гундурова общее внимание.

– Скажите, княжна, – зашептал соседке своей граф Анисьев, – кто этот феникс, от которого, по-видимому, Россия должна ждать себе спасения?

– А вам уж и досадно, что не от вас одних? – отрезала ему Женни, оборачиваясь.

Он помолчал.

– Не объясните ли вы мне, – спросил он затем, – за что на меня ваши гневы?

– Я вам сказала: я самонадеянности не сношу.

Флигель-адъютант тонко улыбнулся.

– А господин Чижевский не самонадеян?

Он едва заметно мигнул в сторону молодого человека, продолжавшего переглядываться с княжною; он несколько знаком был с ним в Москве.

Женни вспыхнула. Он не дал ей время ответить:

– Или это, может быть, – проронил он лукаво-невинным тоном, – с одобрения княгини, матушки вашей?

– Я вас терпеть не могу! – чуть не взвизгнула пылкая княжна.

– Вот уж до чего! – протянул он тем же тоном.

– Да, да, я не шучу… и…

– Что «и»?..

Он глянул на нее исподлобья.

– Я вам это докажу, – храбрилась Женни.

Анисьев улыбнулся опять:

– Благодарю. Я это запишу себе в книжку.

– Что вы запишете?

– Я вот, изволите видеть, княжна, очень аккуратен: кто что мне и я что кому должен, веду счет до малейшей подробности… и никогда не забываю, – добавил он уже без смеха.

Женни покосилась на него:

– Вы мстить мне собираетесь?

– Fi donc^16! – и он красивым движением провел рукой по усам. – Кто же «мстит»? Рас-счи-ты-ваются, – объяснил придворный воин.

Образ грозной мамаши мелькнул в голове расходившейся девицы. Анисьев, она знала, мог быть опасным врагом для каждого. «У них в доме с ним возились, как с дорогим сокровищем каким-то… И у папа с ним какие-то счеты… Maman никогда бы не простила, если бы»…

Княжна вдруг ужасно перепугалась…

– Зачем вы со мною не откровенны? – уже дружески ему улыбаясь, сказала она.

– А вам откровенность требуется и с моей стороны?

Она поняла:

– С той – никакой нет, – живо проговорила она.

– Будто?

– Она такая! – подтвердила Женни, кивая.

– Почему же вы… знаете, что… – не досказал он.

– Догадываюсь…

– И… и кто же? – не сейчас спросил он опять.

– Не знаю решительно.

«Не феникс ли уж этот по ученой части? – мелькнуло в голове флигель-адъютанта. – Чего доброго! У них в Москве и этот люд туда же, на равной ноге со всеми». И брови его на миг презрительно сжались.

– И никто не знает? – вымолвил он как бы вскользь, но все тем же шепотом.

– Вот эта, кажется, знает, – отвечала также княжна, – против нас, наискось… в волосах пунцовая роза, – выдала она Ольгу Елпидифоровну. Сметливая барышня поймала на лету обращенный на нее взгляд и многозначительно улыбнулась: она давно угадывала, о чем у них идет речь…

– А, эта хорошенькая?

– Quel pomme vous faites^17! – воскликнула Женни. – С вашими теперешними намерениями, а «хорошенькие» все так же у вас на уме…

– Эх, княжна, язык мой – враг мой, – наставительно заметил ей на это осторожный полковник, озираясь…

– Ничего, никто не слышит… Я предваряю вас, – сочла нужным сообщить ему Женни, – она пребольшая кокетка. Отец ее исправник в нашем уезде…

– 18-Il me semble, что вы будто ссоритесь avec le comte, Jenny-18? – крикнула ей со своего места хозяйка дома с искусственным смехом: ее беспокоила эта продолжительная и, как ей казалось, слишком «интимная» беседа Женни с блестящим петербуржцем. Она сетовала на то, что он, 19-«par politesse exagérée», уступил место подле нее, хозяйки, одному старику из «menu fretin», а сам уселся подалее и теперь болтает с этою княжной, «qui n’a pas le sou de dot», нисколько не стараясь быть «assidu près de Lina, ma fille»-19…

– Мы толкуем с ним о разведении цыплят, – бойко ответила ей на это княжна Карнаухова, – это мое специальное занятие у нас, в Высоком.

– Toujours le mot pour rire^20, – снисходительно ухмыльнулась княгиня Аглая и поднялась из-за стола.

XLIII

Анисьев чувствовал, что «невозможная маменька» так и ждет случая «аккапарировать^1 его, как вчера», а этого он боялся теперь пуще всего. Кроме раздирающей душу скуки, «от которой», как выражался он мысленно, «можно из окна выскочить, а если останешься жив, первому на улице встречному закатить в рожу со злости», – он ясно понимал теперь, что ее назойливое покровительство портило его дела хуже всякого чаемого им соперничества… А что соперник ему был, в том он уже не сомневался. Вопрос стоял теперь только, «насколько серьезен этот еще неведомый ему ривал». Насколько могло быть серьезно чувство самой княжны, его пока мало заботило: «с этим справиться всегда успеешь», говорила ему его ранняя житейская опытность…

– А пока уйти скорее и подалее от этой дуры, – решил он.

И, едва успела она встать, он, как за ширмы, скользнул за широкую спину старика-соседа и исчез из вида Аглаи прежде, чем успела она об этом догадаться.

– Где здесь курят? – спросил он с учтивою улыбкой незнакомого ему молодого человека, вышедшего за ним из столовой.

Это был Свищов.

– Где прикажете, – поспешил ответить он с польщенным чувством, – тут, в доме, внизу хозяйка нам fumoir^2 устроила, но мы больше в саду курим, «под сводом неба голубым»…

– Что же, и прекрасно в саду: погода чудесная!

Анисьев направился к лестнице.

– Прикажете папироску?

– Благодарю вас, у меня свои, – сказал флигель-адъютант не оборачиваясь.

Свищов тем не менее побежал за ним…

– Ну, ma chère, – шептала между тем на ухо Лины, подбежав к ней, княжна Карнаухова, – он, кажется, догадывается.

Брови Лины сдвинулись:

– Кто? О чем?

– Жорж Анисьев… о… о твоем – ну ты знаешь о ком… Ты ведь не назвала мне его?..

– Женни, – сказала княжна, – раз навсегда я прошу тебя мне ни о чем подобном не говорить никогда!..

– Ах, ma chère, если это тебе неприятно, – воскликнула обиженным голосом та, – сделай милость! Для меня же лучше, одною заботой меньше!

И, быстро обернувшись, она тут же вскрикнула и расхохоталась, чуть не стукнувшись лбом с Чижевским, который давно, но менее, чем она сама, сгорал желанием «flirter un peu»3 с нею и подкрадывался к ней для этой цели…

В дверях столовой Лина, в свою очередь, очутилась подле Гундурова. У обоих у них забилось при этом радостно сердце, как бы при встрече после долгой разлуки. Оба они, будто по команде, одновременно опустили глаза…

– Я Софью Ивановну за завтраком не видала; вы не знаете, что с нею? – торопливо проговорила она.

– Поздно встала и жалуется, что голова тяжела, – сказал он.

– Я пойду ее навестить.

– Вы пойдете?.. Надежда Федоровна сидит у нее…

– Так что же?

Он не отвечал. Он не мог себе дать отчета, для чего он это сказал. Ему только смутно казалось, что в эту минуту, когда будет у тетки Лина, лучше, если бы не было там Надежды Федоровны…

Лина мельком скользнула взором по его лицу и прошла мимо.

Он пошел за остальными на балкон, в сад… Вальковский гудел уже там, отфыркиваясь и отплевываясь от только что сделанного Ашаниным предложения «идти сейчас на сцену и прорепетировать кое-какие слабые сцены». Старый театральный мудрец и суевер, он прежде всего почитал, что репетиция в день спектакля «приносит несчастие», а затем утверждал уже весьма основательно, что хорошо или дурно пойдет эта репетиция, она уже тем вредна спектаклю, что утомит заранее актеров… Ашанин знал это так же хорошо, как Вальковский, но проповедовал теперь совсем иное. Он говорил, что вчерашняя репетиция «Гамлета» была нестерпимо вяла, что нужна непременно еще одна, хотя бы неполная проба в костюмах, чтобы не чувствовать себя в них «не собою» вечером на спектакле и т. п. Дело в том, что ему нужна была лично эта репетиция потому, что на нее придет Ольга Акулина, потому что он найдет там минуту для объяснения с этим «своенравным созданием», – Ольга Акулина, с которой произошло что-то необъяснимое, которая, видимо, с неотразимым упорством отводила от него глаза в продолжение целого завтрака, – Ольга Акулина, которая сейчас вот вскинулась и стремглав убежала от него прочь, когда он подошел к ней, почти дрожа от волнения, он, Владимир Ашанин!.. Как, думал он, едва коснувшись этой сладостной чаши, оторваться от нее навсегда! Не допить до дна того блаженства, когда на губах у него до сих пор еще горит опьяняющий жар ее поцелуев?.. И что это, что движет ею теперь: стыд, испуг, досада… или просто одно из тех мгновенных, капризных, бессмысленных противоречий, на которые так падки женские сердца и с которыми так легко и победно справлялся до сих пор московский Дон-Жуан? Ашанин не узнавал самого себя: он был весь полон какой-то давно ему уж неведомой сердечной тревоги… «Да не влюблен ли я уж в самом деле?» – спрашивал он себя, вызывая на уста обычную ему насмешливую улыбку, но не находя в то же время прежней насмешки в глубине своего существа…

Он горячо доказывал необходимость репетиции и имел за себя большинство актеров: театральная зала в Сицком в эти три недели успела сделаться для нашей молодежи каким-то отечеством, которому служили они верой и правдой: провести все утро без этой службы представлялось уже им как будто странным…

«Фанатик» отбивался и руками, и ногами и ругал приятеля «Володькой-безобразником» и «бревном несмыслящим», к великой потехе окружающих.

– По-моему, – вмешался в спор Духонин, – Гамлета и точно надо оставить в покое до спектакля. Но вот насчет «Синичкина» (он играл в нем князя Ветринского), я уж не знаю… Неужели мы его еще раз до завтра не прорепетируем?..

– Это значит, – желчно отпустил на это «фанатик», – изморись как собака утром на «Льве Гурыче», а вечером выходи вам бравым молодцом в Розенкранце?

– Так для тебя же выгоднее! Спустишь жиру с костей, красивее станешь! – поспешил заметить ему Ашанин, тотчас же сообразивший, что Ольга, игравшая главную женскую роль в «Синичкине», обязана будет непременно прийти на репетицию.

«А и то, – подумал «фанатик», – мегрир фунтика еще на два не мешает».

– Пожалуй, – сказал он, как бы снисходя к общему желанию, – «Льва Гурыча» репетичку сварганить можно через часок времени.

Гундуров не слушал эти прения. Закинув руки за спину, опустив голову, он кружил медленно и бесшумно, как кружат звери в клетке, все по одному направлению, кругом высоко бившего по случаю праздника фонтана в саду, близ которого держали совещание его товарищи по театру. В нем зрело какое-то намерение, какое-то, видимо, не легкое для него решение. Движение не вызывало крови к его лицу; она, напротив, вся будто приливала теперь к его сердцу, и молодой человек бессознательно уже несколько раз подносил к нему руку, как бы желая остановить его нестерпимое биение…

Он вдруг остановился, поднял голову, сверкнул загоревшимися глазами и быстрым шагом направился по аллее к дому.

– Куда ты, Сережа? – крикнул ему вслед Ашанин.

– Надо! – коротко ответил он, вбегая на мраморные ступени балкона…

Все это видел и слышал куривший тут же в аллее на скамье «Жорж» Анисьев, между тем как Свищов, стоя пред ним и пуская дым своей сигары вверх, как бы не смея примешивать ее плебейского запаха к аристократическому благовонию флигель-адъютантской папироски, передал ему с грубым хохотаньем и подергиваньем плеч о прелестях некоей «Марьи Ивановны», танцовщицы, сводившей с ума всех тогдашних московских балетоманов…

Ах, за тебя, Мария,

– читал он нараспев посвященные этой очаровательнице одним из ее поклонников стихи:

Ах, за тебя, Мария,

Пойду в пономари я,

И гряну с колокольни

Во все страны околь…

– Это господин Гундуров, если не ошибаюсь? – бесцеремонно прервал его на полуслове петербургский воин.

Свищов небрежно закинул голову за плечо:

– Он самый!..

– Готовит себя в профессора, кажется?..

– Да… из педантов!.. «Les femmes savantes»4 Мольера помните? – припутал неведомо к чему Свищов.

Анисьев помолчал, закурил новую папироску:

– Гундуровы, ведь это, кажется, старая дворянская фамилия? – как бы проронил он затем.

– От Михаила будто Черниговского род ведут… А я, по роже его судя, так полагаю, что разве от чухны какого-нибудь! – хихикнул нахал.

Брезгливая усмешка скользнула ему в ответ по лицу флигель-адъютанта:

– И состояние есть?

– Прекрасное; в нашем уезде душ пятьсот незаложенных… В рубашке родился, болван! – ругнул по этому случаю Гундурова Свищов, вспоминая, что назначавшиеся на уплату процентов за его собственное имение в опекунский совет деньги проиграны им были недавно Волжинскому, и сердито швырнул в цветы свою еще недокуренную сигару.

– В здешнем доме его, по-видимому, очень ценят? – тонко ухмыляясь и взглянув на него вскользь, пропустил полковник.

– То есть, это вы полагаете по тому, что сказал о нем графу князь Ларион Васильич! Так мало ли что он говорит! На то «он дипломат и языком владеет, чтоб мысль свою таить», – пропел Свищов из какого-то водевиля, – а сунься-ка вот тот к нему с чем-нибудь серьезным…

– С чем же, например? – небрежным тоном спросил его собеседник.

Свищов осторожно оглянулся…

– Да хоть бы насчет сегодняшней новорожденной, – сказал он подмигивая.

– А! А разве?..

– Как же! Черт ему не брат! Млеет! Млеем-то, по правде сказать, все мы соборне, – прервал себя Свищов, – повод приезда Анисьева в Сицкое был ему ведом, как и всему дому, и он считал нужным отозваться как можно лестнее о княжне пред таким претендателем, – потому она действительно девушка…

– Бесподобная, сколько я понимаю! – поощрительно подсказал придворный воин.

– Да-с! Первый сорт жён-персон и – в некотором роде Жуковского Ундина^5! – разразился своим грубым смехом тот… – И мы все, говорю, соборне, пред нею головами во прах, млеем, знаете, на благородном, так сказать, расстоянии… Ну, а он, губа-то не дура, всерьез лезет!..

– Вот как! – добродушно уже смеялся петербуржец. – И ему благосклонно внимают? – рассеянно проговорил он, сощелкивая пальцем с рукава упавшую на него табачную золу.

Свищов приостановился ответом: он соображал, что могло быть для него выгоднее: успокоить или настращать этого блистательного «петербургского преторианца», с которым ему страх как хотелось свести ближайшую дружбу…

– Это, впрочем, нас не касается, – нежданно для него заключил этот «преторианец», быстро подымаясь со скамьи, – дамские тайны надо уважать, – досказал он с легким смехом.

Он слегка потянулся, зевнул; его белые зубы как-то весело при этом блеснули на солнце из-под приподнятых усов:

– Надо еще у себя кое-чем заняться!..

И, небрежно приподняв фуражку, он с места легкою и мерною походкой зашагал по аллее, скрипя по песку лакированными сапогами.

Свищов только рот разинул.

XLIV

Под нетерпеливою, горячею рукой Гундурова дверь к его тетке широко растворилась.

Надежды Федоровны в комнате не было. На диване пред большим круглым столом сидела Софья Ивановна в чепце, с невеселым лицом. Против нее, спиною к двери, опираясь рукой о край стола, стояла Лина, собиравшаяся, по-видимому, уходить.

Она обернулась на шум, увидела входящего и побледнела, как лист почтовой бумаги.

Он еще не выговорил слова, а она знала, зачем он вошел, чего он хочет, что значило это еще невиданное ею на лице его выражение.

И Софья Ивановна поняла тоже.

– Что тебе нужно, Сережа? – спросила она, вся выпрямляясь и хмуря брови, в надежде скрыть свое смущение.

Он как бы не слышал.

– Елена Михайловна, – проговорил он, едва дыша (он бегом, не останавливаясь, вбежал в третий этаж), между тем как она бессознательно ухватилась за резную ручку стоявшего подле нее старомодного готического кресла и опускалась в него, трепетная и безмолвная, – Елена Михайловна, – повторил он, – то, что я решаюсь вам сказать… спросить вас… Я нарочно при тетушке… Она знает… В этом недоумении можно… можно с ума сойти!

Он остановился передохнуть. Софья Ивановна подвинулась к столу, судорожно прижимаясь грудью к его краю и глядя на племянника широко раскрытыми глазами в глаза.

– Тетушка все знает, – повторил он, – а я не могу… Эта пытка выше сил моих. Я…

– Чего же ты хочешь, Сережа? – лихорадочно волнуясь, не дала ему досказать Софья Ивановна.

Лина повернула к ней голову, как бы приглашая ее не прерывать его. Эта минута – она была неизбежна. Рано или поздно, она знала, ей надо было пережить ее муку.

– До вчерашнего дня, – начал снова Сергей, делая непомерные усилия, чтобы совладать со своим то и дело обрывавшимся от волнения голосом, – между нами не было сказано ни одного слова, Елена Михайловна. Но вы, вы не могли не знать… С первой встречи, с первого, кажется, услышанного мною звука вашего голоса я… я был унесен… Я понял, что вы – и уже никто никогда более в жизни… Я не говорил… не смел, я не знаю, что сильнее говорит во мне: обожание или благоговение мое к вам! – вырвалось у него с неудержимою силой.

– К чему же это, Сережа! – с мучительною тоской в голосе попыталась прервать его опять Софья Ивановна, между тем как Лина, недвижная в кресле своем, неотступно и жадно глядела на него.

– Оставьте… – чуть слышно промолвила она.

– Но то, что вы сказали мне вчера, княжна, когда приехал… этот… петербургский… дает мне право… Я понял, ваши родные выбрали, вызвали сюда этого человека… Но вы? ради Бога! говорите, вы сами?..

– Я не пойду за него, – твердо произнесла Лина, не отводя от Гундурова своих глубоких, васильковых глаз.

– Не пойдете! – вскрикнула Софья Ивановна и тут же испуганно воззрилась на племянника.

Он зашатался, как бы ошеломленный блеском молнии, мгновенным блеском провиденного сквозь тьму бесконечного, лучезарного счастия.

Софья Ивановна вскочила с места. Лина откинулась в спинку своего высокого кресла и закрыла лицо обеими руками.

Он совладал с собою и бесшумно опустился на стул против нее, высоко дыша и с судорожным помаргиванием век, от которого все пред ним двоилось и как бы застилалось туманом; но голос его зазвучал ровнее, мысли цеплялись последовательнее одна за другую.

– Мы знакомы три недели, княжна, а для меня будто прошли года с тех пор, будто ни одного дня в жизни не было у меня без вас… В наших разговорах с вами, или если случалось мне при вас рассуждать с другими, я чувствовал у вас неизменный отклик на мои слова, на мои верования… Все в вас говорило мне о сочувствии, о доверии… А доверие, а любовь, Елена Михайловна, не это ли называется счастием на этой земле?

– Да перестанешь ли ты! – сама едва сдерживая слезы, топнула на него тетка. – Погляди на нее!

Бледные руки Лины недвижимо теперь лежали на ее коленях; она глядела на Гундурова с выражением безмерной печали.

«Счастие…» Он смел говорить о счастии!.. Вся тщета его увлечения говорила ему теперь в этих помертвелых руках, в этой безотрадности взгляда. Разговор его с князем Ларионом припомнился ему разом от слова до слова.

Он кинулся к ней.

– Елена Михайловна, ради Бога, неужели надежды нет?

– Попробуйте! – проговорила она, все глядя и как бы не имея уже силы не глядеть на него.

– Ваша матушка?..

Она тоскливо опустила голову вниз.

– Послушайте, милые мои, – вмешалась Софья Ивановна, – дело у вас зашло так далеко… Господи, могла ли я этого ожидать… так внезапно! Зашло так далеко… Пора об этом поговорить толком… Ах, ты моя дорогая, бедная, – не совладав с собою, кинулась вдруг Софья Ивановна на шею Лины и залилась слезами.

– Ну довольно, довольно! – она также быстро откинулась от княжны, опустилась на свой диван, торопливо нюхнула из своей золотой табакерки и с полными еще слез глазами заговорила опять. – Такие сцены никуда не годны; и очень нужно было тебе! – погрозила она пальцем Сергею. – А я вот что, моя дорогая, сделаю, – обратилась она опять к княжне, – я завтра же поговорю с вашею матушкой. У нее могут быть, конечно, свои виды… Но скажем и так: Гундуровы ведь не с улицы, не первые встречные. Сережа родом Шастуновым не уступит. А богатства вашего, милая, ему не нужно, да и вам также, сколько я могла заметить. Вам на бедных разве деньги нужны, – так? Так у нас с ним всегда на это найдется… А я всегда даже боялась большого богатства для Сережи: совестно как-то, да и человек будто при нем глупый становится, – уже смеялась Софья Ивановна. – Так я все это так завтра вашей maman и скажу!.. Ну, а если она слишком заартачится, я за князя Лариона примусь; что бы он там ни думал, а все же он поймет скорее, я так полагаю… Вы как думаете, милая?

– Дядя? – сказала Лина, и слабый румянец зарделся на ее бледных щеках. – Он… да… он даже сегодня…

– Он вас так любит!

– Да… любит, – повторила она с какою-то странною в эту минуту задумчивостью.

– И если он будет знать… что это ваше желание?

– Он знает.

– И что же?

– Он… Я надеюсь… да, – молвила княжна, – он будет говорить maman.

– И прекрасно! – начала было Софья Ивановна.

Гундуров перебил ее, – в душе его все сильнее теперь росла тревога:

– Елена Михайловна, ради Бога, скажите прямо: надеетесь ли вы на заступничество князя Лариона Васильевича?

Она приподняла голову:

– Да, он заступится!..

– И… вы надеетесь… с успехом?

– Нет! – сказала она.

– Нет?.. – у него сердце упало… – А… а тогда же что? – пробормотал он, заикаясь…

«Вот оно когда пришло!» – мучительно сказалось в душе Лины.

– Я против воли maman не пойду! – услышал приговор свой Гундуров…

В глазах у него помутилось…

– Княжна! – воскликнул он с неудержимою страстью. – Но как же жить тогда? Ведь плаха, ведь дыба, все легче этого!..

– Лина, Лина!..

Дверь распахнулась. На пороге ее показалась запыхавшаяся Ольга Елпидифоровна.

– Pardon, madame! – извинилась она, приседая пред хозяйкою покоя и, быстро обежав взглядом присутствующих, угадывая в общих чертах смысл произошедшей здесь сцены. – Lina, chère, вас ищут по всему дому, княгиня сердится: приехали Карнауховы и с ними эта петербургская графиня. Вот очаровательная женщина!.. Пойдемте скорее, пойдем!..

И с новыми «pardon, madame» и приседанием она ухватила изнемогшую от волнения и тоски Лину под талию, подняла ее почти силой из ее готического кресла и потащила с собой из комнаты.

XLV

Бывало, бывало,

Как все расцветало,

– слышалось из гостиной…

За роялем сидел Толя Карнаухов, студент лет восемнадцати, и пел романс. «Музыкальность» составляла одну из специальностей его семейства, вследствие чего даже эта ветвь Карнауховых прозывалась в Москве «придворными фаготами», в отличие от другой, захудалой их ветви, члены которой носили плебейское прозвище «пучеглазых», «возков с фонарями» – тож… Толя пел с необыкновенным выражением; он то закатывал до белка глаза свои в потолок, то поводил ими кругом с таким жалостным видом, будто просил у слушателей милостыни; в соответствии с этим и голос его, науськанно-страстный и хриплый не по летам, то неистово дребезжал на недосягаемых нотах, то изнывал до такого morendo^1, что можно было думать – певец и впрямь вот-вот сейчас свалится бездыханный со стула…

Матушка его, известная тогда princesse Dodo, дом которой в Москве был, как называла она его сама, «un petit coin de Pétersbourg transporté à Moscou»2, а как звала его дочь ее Женни (представлявшая собою вообще в семье элемент протеста и мятежа), «подворье для петербургских аксельбантов», – princesse Dodo, маленькая и сморщенная, подперев рукой острый подбородок и опустив еще красивые глаза в колени, покачивала в такт пению сына исхудалою головой, повязанною кружевной косынкой à la Fanchon^3.

«Trop de cœur, се garçon!4» – вздохнула она, когда он кончил, оборачиваясь с грустною улыбкой на давно иссохших губах к сидевшей подле нее «петербургской графине»…

«Весь в меня; потому и я – trop de cœur!» – словно говорили этот вздох, эта улыбка.

Она в свое время славилась пикантною красотой и остроумием. Петербургская уроженка, по смерти сановного отца переселившаяся оттуда à contre-cœur^5 с матерью в Москву, она оставила на берегах Невы довольно большое число родства и связей, «поддерживание» которых составляло главную цель ее жизни… За мужа своего, богатенького отставного весельчака и картежника, вышла она по любви. Она принесла ему в приданое свои «aboutissants à Pétersbourg»6 и свои вечные болести, страшно ревновала его и употребляла всякие усилия и расчеты устраивать ему по вечерам «выгодную партию», чтоб удержать его дома при себе. Но легковерный «Лоло», князь Алексей, супруг ее, находил средство изменять ей и в течение дня, а по вечерам более проигрывал, чем выигрывал; крупная и бунтующая Женни, несмотря на маменькины «aboutissants», уже четвертый год не находила себе мужа ни в Петербурге, ни в Москве, а с ее собственным mal de dos сам «прелестный Александр Иванович Овер»7 ничего поделать не мог… Princesse Dodo чувствовала себя глубоко несчастною… Один Толя, старший из ее сыновей, и нравственно, и наружно созданный ею во образ свой и подобие, которого готовила она на службу «по дипломатической части», представлялся ей в виде спасательнаго маяка, загоравшийся пламень которого обещал ее вечно больному тщеславию заблистать на всю Россию никогда еще невиданными огнями…

– Trop de cœur, се garçon! – сказала она еще раз, не дождавшись на первый ответа от своей соседки.

– Gare l’anévrisme, ma chère^8! – умеряя мягкостью улыбки то, что по сущности должно было прийтись не по вкусу ее собеседнице, ответила ей теперь графиня.

Это была в самом деле «очаровательная» женщина^9… В продолжение нескольких лет она была идолом Петербурга в полном значении этого слова. В ту эпоху замкнутости и немоты ее все знали: она была на языке у всех, ее воспевали поэты, грезы молодежи полны были ею. Она была царицею, неоспоримою царицей грации, изящества, моды. От дворцовых вершин и до бородача-купца, мимо которого морозным ясным днем мчались ее сани по Невскому проспекту, все как бы чувствовало на себе обаяние ее прелести, ее власти. «Графиня Воротынцева» – произносилось с особенною улыбкой, как бы всем близкий, всем любезный лозунг… Рассказы о ней, ее меткие слова доносились до самых глухих углов города, до далеких провинциальных весей и сел… Ее входа в ложу ждали, бывало, в театре, как «букета» в фейерверке, как нечто, без чего ни Bressant с Louise Мауег в «Le démon de la nuit»10, ни эта сияющая михайловская зала^11 с ее дипломатами и министрами, с ее светскими и иными красавицами, не имели ни для кого ни смысла, ни цены, и слышно проносились сверху до нижних ярусов, когда появлялась наконец она, шуршанье задвигавшихся рук и глухой лязг колец о бинокли, изо всех концов подымавшиеся на ту ложу… «Графиня Воротынцева!..»

А между тем ее даже нельзя было назвать красавицей, эту невысокую, смугловатую женщину, с ее приподнятыми, как у сфинкса, на углах, полустрастными, полунедоверчивыми темными глазами и неправильными чертами капризного лица… но прошло и пройдет еще много лет, пока другой женщине достанутся в удел тот успех, те дани восторженного поклонения, то торжество очарования, какие дано было испытать этой блистательной и быстро минувшей жизни… «Сердца неслись к ее престолу»12 недаром: она была живое существо среди окружавших ее призраков и кукол, и далеко отстоявшая от нее толпа угадывала в этой уносимой светским вихрем женщине гордую независимость ее мысли, чувства и дел и откликались ей…

Годовой траур ее по мужу недавно истек. Она все время его провела в своем Дарьине, в ста верстах от Москвы, и в первый раз сегодня появлялась в обществе. Она была одета очень просто, по-утреннему: в летнем, небеленого холста платье, убранном лентами модного тогда цвета mauve^13, и с такими же лентами на маленьком кружевном чепце, приколотом над самою косой.

– Еще раз, милый князь, – говорила она сидевшему по другую ее сторону князю Лариону, – как я рада вас видеть! Когда это вы оставили Петербург? Два года тому назад?.. Два года! – повторила она, и неуловимое что-то пробежало по ее лицу. – И встречаемся сегодня здесь, в тихой пристани, comme deux ermites, ayant renoncé à Satan, à ses pompes et à ses oeuvres^14? – промолвила она с невеселым смехом.

– Мне давно пора, – улыбнулся также невесело и князь, – но вы…

– Я? Мне тридцать шесть! F, i, fi, c’est fini^15! К тому же там… Я никогда туда не вернусь! – поспешила она досказать, как бы считая лишним распространяться.

– Не шутя?

Она закачала головой:

– Никогда!

И странно зазвучало в устах ее это восклицание. В нем сказывалось как будто бесповоротное и мучительное «прости» этой исчезающей молодости, и горькая насмешка ее былым очарованиям, и не итеякнувшая жажда чего-то нового, иного, еще не изведанного ею…

– А все же из «тихой пристани» куда-нибудь да сбираетесь искать новых бурь? – спросил ее участливо и шутливо князь Ларион. – В какие же страны?

Она повела плечом:

– Chi lo sá!..[39] Во всяком случае туда, где солнце дольше греет и где дышать легче, – примолвила она, осветив его горячим светом своих умных, говоривших глаз. – Et vous, milord Walpole^16? – спросила она, в свою очередь, давая ему кличку, под которой он значился в иных петербургских салонах.

Появление Лины избавило его от скучного, чтобы не сказать тяжелого для него ответа… Бедная девушка едва успела оправиться. Благодаря Ольге Елпидифоровне, быстро увлекавшей ее за собою по лестницам и коридорам, легкий румянец вернулся на ее щеки, исчезли следы слез…

– Madame la comtesse, voici ma fille que je me fais un honneur de vous présenter^17! – с пафосом возгласила княгиня Аглая, которую князь «Лоло», счастливый супруг княгини Додо, потешал до сего какою-то нескончаемою московскою сплетней.

Все поднялось в гостиной…

Графиня Воротынцева живо обернулась на своем кресле, увидала Лину и также быстро протянула ей обе руки. Лина поспешила к ней…

– Знаете ли, что я вас уже люблю! – говорила ей гостья своим обаятельным голосом, ласково, почти нежно глядя ей в лицо и не выпуская ее рук.

– А вас, графиня, вы знаете, вас «не любить невозможно»18! – отвечала благодарно княжна двумя словами из известного стихотворения, вдохновленного этою прелестною женщиной, – одного из любимых стихотворений Гундурова.

Графиня весело замигала, продолжая любоваться ею:

– Non, vraiment, vous êtes charmante^19!.. Садитесь подле меня, – она со свойственною ей живостью откатила свое кресло назад и указала ей стул подле себя, – поговорим!.. И прошу нам не мешать! – замахала она Карноуховым, отцу и сыну, направлявшимся к Лине с целью поздравления с днем рождения, между тем как Додо с места посылала ей ручкой в тех же целях приветственно-сердечные по намерению, но кисло-печальные по исполнению поцелуи. – Она знает, что вы имеете ей сказать, и благодарит вас de confiance^20…

Папаша с сыном расшаркались издали, смеясь, и отошли: папаша – к кому-то из соседей, сынок – к Ольге Елпидифоровне, усевшейся за роялем, откуда она могла свободно и незаметно изучать каждое движение и каждую складку «неподражаемой петербургской grande dame», как выражалась она о ней мысленно.

– Розалинда мечты моей, мой вам привет и поклонение! – произнес, обращаясь к Ольге Елпидифоровне, нараспев маленький и тощий Толя, топырясь на высоких каблуках, которыми он молодцевато прихлопнул один о другой, раскланиваясь пред барышней.

– Ах Боже мой, – засмеялась она, – с каких это пор я ваша Розалинда какая-то?

– Ныне, присно и во веки волков! – ответил Толя.

– Что такое?

– Не обращайте внимания! Это легкая побежка в цветник шекспировского остроумия. Я теперь брежу Шекспиром! Я утопаю в спирте – разумей: духе – бессмертного Шекспира. Читали вы его «Love’s labours lost»21, о Розалинда?

– Какое это вы старье сейчас пели? – перебила его Ольга. – Могли бы подновить репертуар…

И она принялась снова изучать «петербургскую графиню».

– Вот уж прелесть женщина, можно сказать! – восхищалась она громко. – Надеюсь, что вы от нее без ума, как и я?

Толя приложил правую руку к левому боку и отпустил стихами:

На небе много звезд прелестных^22,

Альдебаран и Вега есть, —

Кого-то меж сестер небесных

Укажет сердце предпочесть?

– Это вы, кажется, у Пушкина украли? – спросила его барышня через плечо.

– У гениального, в некотором роде, буржуа, Александра Сергеева? Могим-с! Прикажете у самой туманной Дианы нос откусить? Тоже всегда, конечно, с моим удовольствием…

– Послушайте, Анатолий Алексеич, вы мне надоели, – сказала Ольга, – je n’aime pas се ton^23! – примолвила она так, как в ее воображении должна была бы сказать это на ее месте «она, эта петербургская царица». Вы скажите лучше: знаете ли вы графа Анисьева?

– Жоржа?

– Да, кажется, его Жоржем зовут.

– Он мой друг! – возгласил безбородый студент. – А вы к чему спросили, убийственноокая Розалинда?

– Я с ним познакомилась.

– Где?

– Здесь.

– Как здесь? – вскрикнул он.

– Да, он вчера приехал.

И смышленая особа лукаво воззрилась на юношу. Она из прошлогодних откровенностей ей Женни очень хорошо понимала, что приезд теперь Анисьева в Сицкое «нож вострый» для Карнауховых, которых она в душе терпеть не могла, и ликовала про себя.

Толя вытянул длинное лицо, просунул даже между губ кончик своего языка и повел глазами в сторону, где сидела его мать. Она, ничего, видимо, еще не зная об Анисьеве, расточала свои любезности и, очевидно, насчет ее дочери хозяйке дома, подле которой уселась она. Женни, бывшая тут же в гостиной, степенно разговаривала со старичком, армейским генералом, бригада которого расположена в окрестностях Сицкого.

– А где же он скрывается, коварный мой, но сердцу милый друг? – обратился студент к барышне, уже успев наладить себя на прежний шутовской пошиб.

– Не знаю. Он завтракал с нами, потом исчез. Я сама удивляюсь…

– Позвольте же мне, о Розалинда безумной мечты, направить к нему крылья воздружества и подошвы нетерпения!

– Ах, сделайте милость! Ступайте, ступайте и приводите его скорей сюда!

Он прошел мимо сестры, кинул ей многозначительный взгляд, на что она, поняв, отвечала ему движением губ: «что мне, мол, делать», и вышел незамеченный из комнаты.

– 24-Et vous n’êtes pas heureuse, vous savez? – неожиданно для Лины сказалось у петербургской гостьи после четверти часа беседы, в продолжение которой она, не отводя внимательного взора от девушки, изучала каждую черту ее лица. – Я вас не спрашиваю – что, как, почему, – поспешила она прибавить, – но счастливые так не смотрят, je m’y connais-24.

– Счастие – призрак, говорят, – отвечала, несколько смущенно улыбаясь, но вся уже обвороженная своею собеседницей Лина.

– Я знаю, что его часто принималась искать и никогда не находила… Но оно есть же где-нибудь! – усмехнулась и графиня. – И если только справедливость существует на этой земле, оно должно сыскать вас… Послушайте, я надеюсь, мы будем теперь часто видаться; обещайте мне, если б я вам когда-нибудь могла пригодиться… Но нет, – прервала себя она вдруг, – вы не из тех, которым нужен чужой совет: вы в себе самой каждый раз найдете… А знаете, как вы похожи на вашего отца! – воскликнула прелестная женщина, не договорив. – Я его знала, когда мне были ваши теперешние годы, и он, я помню, оставил глубокое впечатление в моей молодой душе… Вы любили его?

– Я вся до сих пор еще полна им! – вылилось у Лины в ответ. – И теперь приношу памяти его в жертву счастие всей моей жизни! – неведомо, быть может, для нее самой сказалось в ее отуманившемся взгляде.

Графиня не успела ответить.

– Ah, notre cher comte^25! – раздалось на всю гостиную ликующее восклицание Аглаи Константиновны. – Мне не нужно, конечно, представлять его вам, графиня? – молвила она гостье, указывая на входившего в сопровождении Толи флигель-адъютанта.

XLVI

Это был настоящий coup de théâtre^1. Княгиня Додо чуть не откинулась навзничь. Князь Лоло как стоял, так и замер. Как это нередко бывает в свете, почтенные супруги, безо всяких основательных причин, возводя свое горячее желание на степень чего-то положительного и несомненного, убеждены были, что Анисьев давно занят их Женни и рано или поздно должен жениться на ней. Анисьев, как ни был он тонок и прозорлив, не догадывался об этом, в самонадежном убеждении, что Карнауховым и в голову не может прийти рассчитывать для дочери-бесприданницы на такую звезду первой величины, какою он почитал себя и, не остерегаясь, держал себя на приятельской ноге с «добрым малым» Женни, которая забавляла его своим «московским laisser-aller»2.

Утренний разговор с нею за завтраком и этот тотчас же им замеченный переполох ее родителей при его появлении поставили пред ним положение в совершенно ясном свете. Он внутренно весь обозлился…

– Нужна была еще эта дурацкая компликация^3! – пропустил он себе сквозь зубы, и, дружески по пути кивнув князю Лоло, также дружески, но с оттенком почтительности, должной женщине, и сожаления к известному mal de dos, склоняясь головой издали по адресу княгини Карнауховой, Анисьев, не моргнув на убийственный взгляд, полученный им от нее в ответ, прошел, светел и улыбаясь, прямо к креслу графини:

– Adorable comtesse^4, – выговорил он громко, нагибаясь и целуя ее руку, – если бы милосердные боги обещали мне в эту минуту бессмертие, я бы, конечно, так не обрадовался, как встречая вас столь неожиданно здесь!

– Je le veux bien^5, – засмеялась она, – что бы вы с ним сделали, с вашим бессмертием?

– Я бы употребил его на сооружение храмов, где бы курились вам фимиамы de fleurs d’Italie^6 до скончания веков.

– Какая гадость! – воскликнула графиня. – Un encens de coiffeur^7?

– Il est charmant ce jeune homme, n’est ce pas? Et tant d’esprit^8! – уже вся расплываясь в блаженстве, точно заворочала круглыми глазами Аглая Константиновна, обращаясь к соседке в невинности души своей.

Если б еще хоть несколько минуточек – и злополучная Додо успела бы, может быть, совладать со своим «trop de cœur…» Но теперь, теперь… Нет, это было свыше сил ее.

– Charmant! – повторила она, шипя. – Жаль только, что у него триста тысяч долгу! – пустила она как стрелу в сердце врага.

– Tant que да^9! – громко вскрикнула огорошенная на первых порах Аглая… – «Elle ment^10! Она сама хочет выдать за него свою дочь», – осенило ее как откровением тотчас же вслед за этим. И Аглая внезапно почувствовала себя глубоко оскорбленною:

– Конечно, 11-c’est beaucoup – trois cents milles de dettes, – избегая глядеть на обидчицу и надменно приподымая губы, заговорила она, – si le comte вздумал бы взять pour femme une fille qui n’a rien-11… Ho он всегда может рассчитывать, что богатые родители…

Додо не дала ей кончить:

– Есть богатства, княгиня, от крепкого духа которых, – отчеканила ей она, – должен отвернуться человек, s’il а seulement des nerfs tant soit peu délicats^12!..

Бывшая посланница этого не ожидала. «Chez moi^13!..» И в эту минуту, когда сама «la comtesse Tatiana Vorotinzef-Dariine…» Вся багровая, растерянная, как беспомощная птица под неотразимым влиянием змеиного взгляда, она повернула голову к своей злодейке…

Но змея выпустила свой яд и с дрожащими еще от волнения победы ноздрями, забыв свой mal de dos, бодрыми и быстрыми шагами направлялась теперь к столу, за которым дочь ее занимала разговором старого и несколько глухого бригадного генерала.

– Как ваше здоровье? – вызывая любезную улыбку на уста и возвышая голос, обратилась к нему Додо. И тут же: – что, дождалась! – шепотом отпустила она Женни.

Скромный генерал привстал и стал кланяться.

– Что супруга ваша, Марья Никтополионовна? – И, воззрясь опять ястребом на дочь: – 14-je suis morte, а ты – pas plus de cœur qu’un marbre-14!

– Bce печенью жалуется! – вздохнул генерал.

– Вы бы ей Мариенбад посоветовали; мне долго помогало… – Я должна была высказать все, се que j’ais sur le cœur^15, этой дурище скверной, – a ты…

– «Господи, что же это за мученье!» – подумала Женни. – Вы бы мне хоть у чужих дали вздохнуть свободно! – не выдержав, прошептала она маменьке, в свою очередь, и с громким вопросом: «Ольга, будет у вас репетиция утром?» – устремилась к барышне, предоставив maman Додо занимательной беседе скромного, но глухого генерала.

– Меня звали, но я отказалась, – отвечала на ее вопрос Ольга.

– Почему?

– Я в себе уверена, а остальные как себе там хотят!

– И они все на репетиции?

– Полагаю.

– La barischnia, душка, поведи меня туда! – воскликнула Женни.

– Ничего нет интересного. Завтра увидишь настоящее представление…

– Нет, нет, – приставала к ней крупная княжна, – мне именно теперь хочется… Завтра мы наверное здесь не останемся: – хорошо, если она меня еще сегодня не увезет! – она кивнула на мать… – Пойдем, Ольга, прошу тебя, поведи меня!

– Да для чего это тебе? – спросила барышня, которой чрезвычайно не хотелось уходить теперь из гостиной, где, она надеялась, ее пригласят петь, – а пением ее, рассчитывала она, должны были быть завоеваны ей разом два сердца: Анисьева и «очаровательной графини».

– Я тебе прямо скажу, – отвечала стремительно Женни, – я хочу кокетничать сегодня, кокетничать à mort. Je veux faire des bêtises^16, тазло, тазло ей!.. Семь бед – один ответ!.. Мне хочется видеть Чижевского, – шепнула она ей на ухо, – пойдем, la barischnia!

– Послушай, – сказала, подумав, Ольга Елпидифоровна, – я пойду с тобою, но только с двумя условиями.

– Что такое, говори скорей!

– Во-первых, ненадолго…

– Хорошо, хорошо! – Дальше.

– Во-вторых, ты от меня не отойдешь – мы все время будем под руку.

– Это к чему? – вскрикнула Женни.

– Потому, – сказала та, хмуря брови, – потому, что я не хочу, чтоб один человек говорил со мной вдвоем…

– Кто такой? – княжна так и заходила вся. – Кто такой, говори.

– Ты его не знаешь… Ашанин там один… – нехотя промямлила Ольга.

– Как не знаю! Он только у нас не бывает… Ашанин, – il est si beau, ma chère^17!..

– Да… но я… я не хочу…

– Что он тебе сделал?.. Ты верно…

– Ничего не «верно»! – Ольга Елпидифоровна вспыхнула вдруг. – Не хочу просто… ну, надоел…

Женни расхохоталась:

– Бог тебя знает, какая ты сумасбродица! – вскликнула она и, просунув руку под руку барышни, направилась с нею к двери, скользя одною ногой по паркету вперед, как бы собиралась танцевать.

Анисьев так и сыпал блестками своей изысканной французской речи, быстро, легко и искусно переходя от предмета на предмет, от свежего петербургского анекдота к лорду Пальмерстону^18, от «интриг» президента тогдашней французской республики к «impressions poétiques»19, вынесенным им из прошлогодней Венгерской кампании… Его оживление и веселость вызывали не раз улыбку на устах графини Воротынцевой. Сама Лина инде бессознательно усмехалась… Графиня незаметно откатила еще немного свое кресло назад; блестящий флигель-адъютант и княжна сидели теперь друг против друга под ее наблюдательным взором… Но Анисьев сам все видел, все наблюдал; чем «комплицированнее» казалось ему теперь его положение, чем более опасался он, – с одной стороны, какой-нибудь «компрометтантной^20 глупости» от «невозможной маменьки», с другой – неожиданной выходки от княгини Додо, «ругань» которой с хозяйкою дома он отгадывал теперь издали по возбужденному выражению их лиц, – чем, наконец, затруднительнее для него, после всего, что он успел узнать утром, представлялся ему «подход» к главной цели его стремлений, к этой немой и равнодушно глядевшей на него девушке с ее такими же немыми для него глазами, – тем беззаботнее будто и ровней звучал его голос, тем сдержаннее и покойнее глядел он на нее, на свою петербургскую собеседницу.

Он рассказывал теперь о цыганских оркестрах в Венгрии, яркими красками описывал их костюм, их бронзовые лица, их «extérieur osseux et blême comme celui d’un fakir de l’Indei^21»… Он был в восторге от их чардашей…

Графиня Воротынцева поводила молча своими умными глазами на него, на Лину, на ее мать, к которой как бы на выручку подходил в эту минуту словно из земли выросший, мрачный и в голубом галстуке «Калабрский бригант», на княгиню Додо, нервно позевывавшую от неостывшей злости и от приятности беседы с глухим генералом, потом опять на этого блестящего офицера с его гладко выстриженною головой, с его приторно книжною французскою речью из-под лоснившихся усов… Ей было уже все понятно… Что-то невеселое, как бы от близкого и тяжелого воспоминания, змеилось по углам ее губ…

– Вы еще не знаете Петербурга? – неожиданно спросила она Лину, останавливая на ней взгляд, полный какого-то болезненного участия.

Лину почему-то будто холодом обдало…

– Нет, – сказала она.

– Так вот он перед вами! – рассмеялась графиня, кивнув на Анисьева. – Dans toute se séduisante horreur^22!

Блестящий воин… Он засмеялся тоже…

– Это по поводу чардаша в Дебречине пришла вам эта мысль, графиня? – сказал он только сквозь этот смех.

– Oh, à propos de bottes^23! – отвечала она, пожимая плечами.

– И как же должна понять княжна этот загадочный отзыв ваш о Петербурге и о нас грешных, – все также небрежно улыбаясь, спросил он, – во хвалу или в порицание?

– Разумеется, в похвалу, – насмешливо ответила графиня, – иначе она и обо мне должна была бы составить себе дурное мнение: я так долго сама возилась со всеми вами!..

Лине не нужно было этого указания: она свежим чутьем своим чуяла, из какого мира был этот благоухавший пред нею цветок, и бедное сердце ее ныло до измоги.

XLVII

В театре шла не репетиция, а какое-то вавилонское столпотворение. Звон, гам, трескотня, визг и гул как из трубы. В оркестре прибывшие еще за два дня до этого из Москвы музыканты строили свои инструменты, сжавшись кучкой по своему обыкновению, стрекотали подле него «пулярки» с дебелою «окружной», игравшею Раису Савишну, во главе, готовясь пройти свои куплеты во «Льве Гурыче Синичкине». Около них вертелся петушком Шигарев, напевая им под шумок всякие галантерейности, за что то и дело получал колотушки по пальцам от руки решительной Eulampe. В креслах слышался наглый смех Свищова, который громко повествовал тут же о том, как Шигарев за каждую из таких колотушек получал будто от той же Eulampe по пяти счетом поцелуев в ламповом чулане за сценой, куда они будто бы убегали после каждой репетиции… Но его никто не слушал; сидевшие с ним рядом и кругом актеры орали каждый за себя, не понимая друг друга. Над ними, под плафоном, как тысяча колокольчиков, звенели хрустальные стеклышки большой люстры, в которую, взобравшись на высокие лестницы, слуги вставляли свечи. На сцене шлепали толстые сапоги рабочих, слышались крики «берегись!» – стук и скрип опускаемых и уставляемых деревянных рам: ставили декорации для «Гамлета». Вальковский, лютый как зверь, ругался с бутафором, не озаботившимся доставить ему шпоры на сапоги для его роли Розенкранца.

– Позвольте, – успокаивал его, подбегая, друг его режиссер, – на что вам шпоры? – Сапоги со шпорами у одних Марцелло и Бернардо, потому что они на карауле вне дворца, – а во дворце все в башмаках.

– А меня король в Англию с письмом посылает, Гамлета казнить, забыл ты, а? Так я в Англию по-бальному поеду, в башмаках, а?..

Он так ревел, что на время все смолкло кругом – музыканты, рабочие, пулярки, самая люстра с своими звенящими стеклышками…

– Так все же-с шпоры-то вам на что? – доказывал режиссер.

– Как на что? – На чем ездили-то тогда? Не в мальпосте, чай? На лошадях ездили, а?

– В Англию-то? – Из приморского города?

Все, что было тут, – разразилось бешеным хохотом. «Фанатик» плюнул, выбранил себя «дурнем» и ушел в кулису.

– Господа, позвольте, свеженькое, сейчас курочка снесла! – закричал Шигарев, вскакивая ногами на парапет, отделявший оркестр от кресел, и обращаясь лицом к зале. – Сидел я за завтраком рядом с одним здешним помещиком, фамилия ему Мудрецов. Вы, говорю я ему, происхождения, надо полагать, греческого? – Как же, говорит он мне на это с-оника, – я происхожу, говорит, от двух греческих мудрецов, Кирилла и Мефодия!

– Браво, браво! – раздался новый неистовый смех. Шигарев соскочил на пол, раскланялся, замяукал по-кошачьи и вернулся за новыми колотушками к Eulampe.

Гул загудел с новою силой.

Женни и Ольга, входя, заткнули себе инстиктивно уши.

Их тотчас же увидели, подбежали… Чижевский, суетившийся в это время как-то особенно усердно подле Глаши, смазливой горничной Лины, под предлогом пропуска ее в кулисы с картонами костюма Офелии, которые она несла в уборную своей барышни за сцену, отпрянул от нее, как от чудовища, едва завидел крупную княжну, и, состроив невинное лицо, пошел ей навстречу.

Но она уже успела все заметить и тотчас же принялась его за это, что говорится, шпынять и жучить. Она была на это большая мастерица. Чижевский отшучивался, краснел, начинал сердиться, наконец, обернув против нее оружие, принялся в свою очередь дразнить ее Анисьевым.

Ольге Елпидифоровне чужие «нежности» были очень мало забавны. Но она не отымала руки своей из-под руки Женни; она давно видела, как, не глядя на нее и будто горячо о чем-то препираясь с Факирским, подвигался, не торопясь, к проходу между кресел лукавый Ашанин… «Вот-вот сейчас подойдет он ко мне, как ни в чем не бывало, а сам зол, как черт, – думала она, – и начнет со смешков»…

Дон-Жуан действительно был «зол как черт», зол на себя за то, что у него теперь ныло и клокотало в душе «из-за этой девчонки», за то, что не имел силы переломить себя, не имел силы «сесть опять верхом и поехать»… «Я буду глуп с нею, я чувствую!» – повторял он себе с невыразимою досадой, с злобным наслаждением помышляя в то же время, как он все-таки «свое возьмет, накинет ей аркан на шею и затянет, затянет узлом – не порвешь!»…

«Олива» и «лавр», Маус и Ранцов, были уже тут, подле нее, с обычными фразами, со знакомыми вздохами. Никогда еще не казались они ей так мелки, так ничтожны. «Уезд!» – проговорила она мысленно, и ей становилось противно. Ей вдруг представлялось, что она, Ольга, mademoiselle Olga d’Akouline, воспитанная в перворазрядном институте, прирожденная Pétersbourgeoise et demoiselle du grand monde^1, в первый раз в жизни попала в эту глухую провинцию, в первый раз видит эти уездные лица, эти смешные, взъерошенные усы надо ртом армейского «капиташки», этот череп Сократа на булавке, воткнутой в истрепанный атласный шарф этого белесоватого «стряпчего»… «Стряпчий!» – и презрительно сжимались ее губы… «А вон там еще лисицей, бочком, крадется этот московский ловелас… И рад, что у него на голове целый ворох волос торчит… Такой mauvais genre, и жилет не по моде»…

– Не довольно ли, Женни? – промолвила она громко и по-французски. – Нас ждут в гостиной.

Обожатели ее вскрикнули оба разом:

– Только вас, значит, и видели мы! – завздыхал, ероша волосы свои, капитан.

– Какие вы, однако, сегодня жестокие! – промычал, уходя в свои воротнички, «стряпчий».

Ашанин был уже от них в двух шагах.

Olga d’Acouline медленно приподняла глаза к плафону, как бы в первый раз заметив изображенных там вакханок и нимф, и небрежно, но отчетливо произнесла по-французски же:

– Не всякий день праздник!..

– А «праздником» называется у нас репетиция? – услышала она несносный для нее теперь, насмешливо-вкрадчивый голос «московского ловеласа».

Он стоял перед ней и смеялся… смеялся, как бы не признавая то, чем она себя теперь чувствовала, смел смеяться с этим кудрявым ворохом на голове и в старомодном жилете… Ее взорвало…

– Не хочу и не будет! – сверкнув зрачками, отрезала она, не глядя на него.

– По мне и лучше! – хладнокровно сказал на это Ашанин, жадно в то же время обнимая ее всю коротким взглядом.

– Это почему? – спросила вдруг, оборачиваясь, Женни. – Présentez moi monsieur^2! – сказала она Чижевскому… Тот официально произнес его имя…

Дон-Жуан почтительно склонил голову…

– Почему вы думаете лучше, чтобы репетиции не было?

– Ольге Елпидифоровне, главное в ней – пение, а я, – промолвил Ашанин смиренным тоном, – у меня слух очень нежен, я бы боялся сегодня фалышивых нот.

Женни расхохоталась во всю мочь.

– Я никогда в жизни не фальшивила! – мгновенно вскипятившись, воскликнула барышня.

– Та, та, та! И Марио фальшивит^3, не то, что ты!

– Я! я! – едва могла говорить Ольга. – А я вот тебе покажу!

И, вырвав стремительно от нее руку свою, она кинулась со всех ног к оркестру:

– Monsieur Erlanger, monsieur Erlanger!

Тонкая, сухая, с ироническою улыбкой и узенькими, длинными усиками над едва намеченною линией губ, голова известного тогда дирижера Малого московского театра обернулась на нее:

– Mademoiselle, à vos ordres^4?

– Пожалуйста, мою арию! (Она вставляла в третье действие «Синичкина» арию Вани из «Жизни за Царя»5: «бедный конь в поле пал»). – Allegro, и начинайте с reprise^6: «к нам пришли поляки»… Я хочу только показать…

– Зейчас, зейчас, mademoiselle! – улыбнулся он ей в ответ. Музыканты с видимым удовольствием отыскивали свои ноты, – они уже аккомпанировали Ольге накануне. – О, езли б у нас в театр был такой голоз et des yeux comme ça^7! – говорил он сам, прищуривая на нее свои лукаво-сластолюбивые глазенки и вооружаясь своею палочкой.

– Начинайте, начинайте! – нетерпеливо постукивая ногой, торопила его Ольга уже со сцены.

Смычки поднялись…

Что говорится, с листа все унес с собою ее неотразимый, волшебно-страстный голос… Можно было все ей простить, все стерпеть от нее за эти всю душу захватывавшие и необузданные звуки… Так петь мог только голос на заре своей силы, – царственный богач, надменно расточающий свои сокровища из-за мгновенной прихоти… Резонанс залы был великолепный. Словно на пылающих крыльях, разносил он этот голос в беспредельную ширь… Музыканты, блестящими глазами следя за певицей, забыли о своих партиях; все сильнее, все бойчей становился темп, – палочка Эрлангера, как бы помимо его воли, била неудержимо по воздуху… Ашанин упал в кресло в каком-то опьянении.

Я как Бо-жий по-сол.

– прозвенели, будто медные колокола, одна за другой, шесть невообразимо ровно и верно отчеканенных нот,

Впереди, впере…

и, не дав себе труда кончить, Ольга оборвала на полутакте, – и с горящим лицом и высоко подымавшеюся грудью:

– Что, фальшивлю! – крикнула она со сцены княжне Карнауховой.

– Ах, ты, судьба прокля… – замер взрыв восторга и отчаяние бедного капитана Ранцова среди кликов и плеска всей залы…

Ольга сбежала вниз и подхватила опять под руку Женни.

– А теперь пойдем, ты все теперь видела и слышала; сейчас будут звонить ко второму завтраку – пора, пора!..

– Mesdames и господа, позвольте!

К ним подбежал Духонин:

– Известно ли вам насчет сегодняшнего обеда?

– Что такое?

– Для актеров сегодня особенный стол, к пяти часам, так как, если обедать в шесть со всеми, к восьми, когда начнется спектакль, не успеешь ни отдохнуть, ни спокойно одеться…

– Тем более что сегодня будут без отдыха обедать! – сострил при сем удобном случае Шигарев.

– Я буду обедать со всеми, – объявила Ольга, – я не участвую в «Гамлете».

– Как же так? – вскликнула обиженно Eulampe, – ведь ты хотела, для эффекта, выйти с нами вместе в свите королевы. Ведь так условлено было, господа?

– Да, да, конечно! Ольга Елпидифоровна, что же это вы?

– Нет, я не хочу – и так вас много! Будет с нее! – примолвила барышня, с невольною гримасой по адресу отсутствующей Гертруды.

– А где она сама? – спросил кто-то. – Где Надежда Федоровна? Ее не видно сегодня все утро?

– Она у себя наверху, я была у ней, – отвечала одна из «пулярок», – она, говорит, была ночью очень больна и отдыхала, чтобы к вечеру можно было ей играть…

– Пойдем, Женни! – заторопила ее опять Ольга Елпидифоровна, топая на месте и подталкивая ее локтем. Но Чижевский снова успел завладеть крупною княжной, у которой он теперь выпрашивал мазурку на бале после спектакля.

– Ведь вы знаете, что мне за это достанется? – говорила она в ответ с твердым внутренно решением танцевать эту мазурку с ним во что бы то ни стало.

– Да что же я такой за пугало? – жалобным голосом возражал он. – Минотавр, людоед, Баба-Яга, чтобы меня так опасались?

– Хуже, хуже! – хохотала Женни. – Fat et suffisant^8! Под этою вывеской всем известны.

– Знаете что, княжна?

– Что?

– Мне ничего не остается, как в один прекрасный день взять и увезти вас!

Она рассмеялась пуще прежнего, к немалой досаде Ольги Елпидифоровны, которая не предвидела конца этому разговору.

– Как же не так! Увозите Линину Глашу, она, пожалуй, согласится.

– Хорошо, я увезу Глашу, а вы мне дайте сегодня мазурку! – предложил на все готовый Чижевский.

– Ну, Бог с вами, возьмите! Только вот что: во все время, как будем сидеть, не смейте смотреть на меня! Глаза держите все прямо пред собой и оборачиваться ни-ни, потому что это главное – за глазами наблюдать. А рот немножко в сторону, ко мне, и говорите! Говорить можно, кто подслушает?.. Ах, как петербургские хорошо это сумеют делать! – вспомнила княжна с новым смехом. – Вот у Анисьева поучитесь, например!..

– А это вы по собственному опыту знаете? – спросил москвич, прикусывая губу.

– Quel impertinent vous faites^9! He хочу больше с вами говорить!.. Пойдем, Ольга!..

– Слава Богу! – вскликнула барышня. «В самый раз!» – подумала она, заметив, что Ашанин, оправившийся от нервного возбуждения, произведенного на него ее пением, с прежнею «противною своею улыбкой вылез откуда-то» и направлялся опять к ней, «семеня по-петушьи ножками», даже заметила она почему-то в эту очень дурную для него минуту.

Она крепко прижала к своему боку локоть Женни, чтобы «не вздумалось ей опять к своему предмету», – и обе бойкие особы выбежали в коридор, соединявший театр с главным корпусом дома.

XLVIII

Часы бежали. Отсервирован был luncheon, второй завтрак, за которым граф после двухчасовой прогулки изволил кушать с большим аппетитом и чувствовал себя в необыкновенно бойком и галантерейном расположении духа. Он все время за столом посылал умильные улыбки Ольге Елпидифоровне, грозил ей издали пальцем и называл «шалунья», отчего она вдруг сделалась предметом таких же улыбок со стороны всего остального мужского общества и кисло-сладких взглядов со стороны большинства прекрасного пола. Но смышленая особа держала себя на этот раз безукоризненно, не замечала будто ни взглядов этих, ни улыбок и, опустив невинно очи, подымала их лишь для скромно-благодарной улыбки по направлению благоволившего к ней начальства.

– Премилая особа! – выразил по этому случаю граф сидевшей о правую его руку графине Воротынцевой. – Поет прекрасно!

– Et vous savez, comtesse, de pa beaucoup^1! – перегинаясь мимо него к гостье, многозначительно и таинственно сообщила об Ольге с своей стороны хозяйка дома, указывая пальцем на свой выпуклый лоб.

– Да? – сказала графиня, вглядываясь с места в барышню и приветливо улыбаясь ей, как только встретились они глазами.

– Yres bien^2! – одобрительно кивнула она затем в ответ Аглае Константиновне.

После завтрака она просила представить Ольгу.

Барышня ног под собою от счастия не чувствовала; она млела и приседала, приседала и млела…

– У вас, говорят, прелестный голос… Услышим мы вас сегодня вечером?

– К несчастию моему, non, comtesse^3! Я в «Гамлете» не играю… Но завтра я буду, буду много петь… А если бы вы знали, madame la comtesse, – и барышня внезапно скрестила себе на груди с умоляющим видом руки, – как бы я была счастлива, если бы вы слышали, как я пою!

В невинных грезах своего пылкого честолюбия в этой «петербургской царице» барышня наша прозревала уже лучший для себя путь «попасть ко Двору за пение».

«Петербургская царица» словно угадала, что происходило у нее в душе; она засмеялась:

– Если вы воображаете, что я что-нибудь понимаю в музыке, вы очень ошибаетесь! Je m’entends en beaux yeux beaucoup plus qu’en musique^4, – любезно примолвила она, глянув в эти beaux yeux очарованной девицы, и, поклонившись ей с новою улыбкой, ушла в назначенный для нее покой в сопровождении княгини Додо, все еще злобной, как сыч, и мрачной, как ворон.

Граф, кушавший кофе в гостиной, подозвал и посадил барышню около себя, – зрелище, от коего сидевшая тут неподалеку «образованная окружная» сочла почему-то нужным закрыть лицо себе веером…

– А где отец? – невиннейше спрашивал между тем Ольгу его сиятельство.

– Он здесь, граф! Прикажите позвать к вам?

– Позовите!

Толстый Елпидифор, державшийся все время в сторонке, но постоянно начеку, вырос как из-под земли.

– Дороги у тебя хороши! Распорядительный! – милостиво запел свой акафист граф вытянувшемуся и, как маятник, опускавшему и подымавшему перед ним свою круглую голову исправнику, приглашая в то же время его дочь занять прежнее свое место рядом с ним на диване: – в одном только месте там, мостик, помнишь?

– Изволите поверить, ваше сиятельство, – вскрикнул Акулин, – хотя из собственного кармана чини! Земля тут, смею донести, спорная, двух помещиков: один говорит: «за мной не утверждено», а тот опять: «пусть, говорит, кто отымает, тот и платит!»… А все то место гроша не стоит, одно болото… Так-с, из гонора из пустого тяжбу ведут… Что денег им стоит!..

– А деньги кому? – нежданно заключил граф. – Судье!

– Это совершенно так изволите говорить, ваше сиятельство, – захлебнулся счастливым смехом Елпидифор… – Напоминает это мне-с, – заговорил он вдруг, окидывая начальство зорким взглядом и уже совершенно поняв, как и чем его взять можно, – напоминает мне-с, когда я еще в полку служил…

– В гусарах был? – прервал граф, ткнув вперед пальцем.

– В Герцога Нассауского уланском полку в ту пору штабс-ротмистром состоял, ваше сиятельство!

– Да. Так что же?

– Стояли мы тогда в благословенной Малороссии…

Граф засмеялся, откинул ладони и, подмигивая сбоку Ольге Елпидифоровне: – Хохлы! – проговорил он.

– Так точно, ваше сиятельство, – задребезжал за ним Елпидифор, – презабавный, изволите знать, народец. Так вот о них-с осмелюсь рассказать… Лежат это два такие хохла в лесочке, – слышат, кукушка закуковала. Один из них и говорит другому: Грицко, а Грицко! – А ну? – От-то мини зозуля закуковала! – А от-же сбрехав! – другой. – Не тоби, а мини закуковала! – Кажу ж, мини, а не тоби… И вышел у них из-за этого спор, и оттаскали себя хохлы так, что у каждого чуб другого остался в руке…

– Дураки!.. – как ребенок уже хохотал граф. Толстый Елпидифор, действительно, в числе других своих талантов воспроизводил хохлов неподражаемо.

– Вот-с, ваше сиятельство, – продолжал он, – и пошли они оба к судье, чтоб он их рассудил. Пришли, поклонились, рассказали. – Добре, – говорит судья; клади кажный на стол по карбованцю. Вытащили они по рублю, положили. – А ну-те-ка, каже, теперича почеломкайтеся! (это по-ихнему «поцелуйтесь» значит, ваше сиятельство). Почеломкались. – Ну, каже, а теперичка идыть соби до дому! Поглядели хохлы на него, друг на друга поглядели, в затылке себе почесали: – А бильше, кажут, ничого й не буде, пан судия? – А чого ж, говорит, вам бильше! Сами видели! ни тоби, а и ни тоби куковала зозуля, – мини она куковала! – Взял он карбованцы со стола и – положил себе в карман…

– «Ни тоби», «ни мини»! – повторил граф сквозь громкий смех. – Потому все судье пошло. Хорошо рассказывает! – подмигнул он снова нашей барышне. И тут же, заложив большой палец за пуговицу сюртука:

– А что, тебя губернское правление милует? – спросил он исправника официально-шутливым тоном.

Толстый Елпидифор играл уже на нем как по струнам:

– Эх, ваше сиятельство, вот уж у нас где оно сидит, губернское правление! – он похлопал себя рукой по затылку. – Не смею только утруждать…

– Ничего! Пойдем ко мне! Я теперь свободен! Ты хорошо рассказываешь!.. Шалунья, до свиданья! – обернулся, подымаясь, старик к Ольге.

Она поднялась за ним и, словно въезжая своими забирающими глазами в его китайские глаза:

– Я вас обожаю, граф! – прошептала она ему.

– Шш, при отце! Что подумает! – погрозил он ей лукаво пальцем на прощанье и ушел с Елпидифором, довольный, как медный грош. Ольга поглядела ему вслед:

«А за это ты мне папашу – полицеймейстером в Москву!» – решила она мысленно. Она была сила – в этом она уже не сомневалась теперь…

Не успел отойти граф, как к ней подошел Анисьев.

– Позвольте возобновить сегодняшнее нечаянное знакомство, – сказал он, садясь на кресло подле ее дивана.

Гостиная уже опустела; сама хозяйка ушла в свой ситцевый кабинет, упросив Зяблина прийти туда пить с нею чай, «comme d’habitude»5: она чувствовала себя очень деморализованною после схватки своей с зубатою княгиней Карнауховой, и внезапная холодность «бриганта», этого «vrai ami», которому она собиралась теперь «confier toutes ses peines^6», – холодность, которую она в простодушии своем никак себе объяснить не могла, – была для нее очень чувствительна. «Нам надо объясниться!» – объявила она ему, на что Зяблин в ответ мрачно опустил голову, уныло проговорив: «Вы желаете повернуть кинжал в ране? Извольте, я готов!» – и отправился вслед за нею…

– Вы совсем околдовали нашего почтенного старца, – говорил Ольге блестящий петербуржец, потягивая во всю их длину свои прекрасные усы и глядя на нее с улыбкой исподлобья.

– Я его очень люблю! – с некоторою уже величественностью отвечала по-французски барышня. Она старалась как можно ближе примениться к приемам, к тону речи «петербургской царицы». – И к тому он такой смешной, правда? – промолвила она уже совсем по-уездному.

– Я его очень уважаю! – сказал сдержанно флигель-адъютант.

– О, разумеется, – и я!.. Успели вы приглядеться здесь? – спросила она его вдруг.

– К чему?

Ольга лукаво улыбнулась:

– К тому, что может вас здесь интересовать…

– Приглядываюсь, – протянул Анисьев с легким наклонением головы и любезным взглядом в ее сторону.

Она совсем уже позабыла про величественность…

– Рассказывайте это другим! – расхохоталась она на всю гостиную. – Я, надо вам сказать, умна!..

– И потому, что вы умны, вы думаете; что я не могу…

Он не договорил, остановленный выражением ее пристально остановившихся на нем глаз.

– Только не в эту минуту! – быстро промолвила она.

Анисьев опустил на миг веки и, принимаясь улыбаться опять:

– Вы не только умны, – начал он, – вы, говорят, всеведущи и всемогущи.

– А кто это «говорят»?

– Слухами земля полнится…

– А слухи – с языка Женни Карнауховой?

– Помилуйте, я никого не называю! – почти испуганно вскликнул полковник.

– И не нужно! – с новым смехом возразила барышня. – Вы сами говорите, что я всеведущая… Всемогущая – нет, далеко нет! – вздохнула. – Но… но совет, – договорила она после минутного перерыва, – всегда могу дать, и хороший…

Брови Анисьева сдвинулись; он недоверчиво поднял на нее глаза.

– Например? – проронил он.

Она как бы на миг заколебалась…

– Сказать?

– Прошу!

– И… и не рассердитесь?

– Смею ли? – проговорил он учтиво.

– А если скажу, – послушаетесь?

– Смотря по тому… – уклончиво сказал он.

Ольга Елпидифоровна окинула кругом себя беглым взглядом, наклонилась к нему и прошептала:

– Здесь вы ничего не сделаете!..

Анисьев не ожидал этого так прямо, так решительно… «За кого она?» – пронесся у него в голове вопрос…

Она будто тотчас же сообразила говорившее в нем сомнение:

– Надо, чтоб они в Петербург переехали, – поспешила она досказать… – Но как это сделать?..

– В Петербург? – повторил безотчетно Анисьев, пристально глядя ей в лицо.

– Ах, Боже мой, – воскликнула она, – вы, может быть, думаете, что я нарочно… Ну, как же это вас уверить!.. Поверьте хоть тому, что сама я так и рвусь в Петербург.

– А! А разве и вы?..

– Да, меня берет княгиня…

– Вы очень дружны… с княжной… Еленой Михайловной? – с расстановкой вымолвил флигель-адъютант.

– Д-да, – с такою же расстановкой отвечала барышня, – дружна… Настолько, по крайней мере…

– Чтобы… – подговорил он.

– Насколько это будет для вас нужно! – заключила она с несколько насилованным на этот раз смехом.

Он замолк, погруженный в размышление и все продолжая избока глядеть на нее…

– Так вы полагаете – в Петербург? – сказал он через миг, подымая голову и с прояснившимся взглядом.

– Непременно! – сказала барышня.

– Потому что?.. – он ждал ответа.

– Потому что там не будет…

– Господина Гундурова? – спокойно договорил он за нее.

– Вы знаете?

Он утвердительно повел головою. Ольга всплеснула руками:

– Ах, как приятно, когда человек, с которым имеешь дело, такой умный!

– Не трудно, – сказал он легким поклоном и почти презрительною усмешкой, – это, кажется, le secret de la comédie^7…

– A теперь будьте еще умнее, – вскликнула барышня, – устройте так, чтобы мы уехали в Петербург!

Она в пылу интересного для нее разговора присаживалась все ближе и ближе к нему; ее круглое, полное плечо почти касалось молодого человека.

– А вы, – проговорил он вдруг сдержанным, еле слышным шепотом, – а вы мне будете очень благодарны, если я вам это устрою?

– Ужасно! – вырвалось у нее при этой радостной мысли.

– Помните же! – сказал он это так, что барышня нежданно смутилась и ресницы ее опустились как бы сами собою.

Когда она подняла их опять, Анисьев стоял пред нею, стройный и изящный, и со своею спокойною улыбкой спрашивал ее:

– Вы не изволите знать, какой лучший способ отправить отсюда письмо на почту?

– Если что-нибудь нужное, – живо ответила она, – лучше отдайте папа: он отошлет его с нарочным.

– Я бы не хотел его беспокоить, – учтиво отговаривался наш полковник.

– Почему же?

Она протянула ему руку:

– Ведь мы теперь союзники?..

Он оглянулся, быстро прижал выше кисти эту обнаженную руку к горячим губам и еще быстрее вышел из пустой гостиной…

Вернувшись в свою комнату, он сел за стол и писал вплоть до самого обеда.

XLIX

К обеду наехала в Сицкое новая компания гостей, преимущественно из тогдашних московских светских жён премьеров^1. Приехали два друга, князь Хохолков и Мишель Лунов, веселые и любезные завсегдатели гостиных и будуаров; приехали двоюродные братцы, Костя Подозерин, ужасно похожий на стерлядь, соревнователь Толи Карнаухова по части пения чувствительных и юных романсов, и Савва Роллер, победитель сердец и умник, которого прозывали «l’illustre étranger»2, на том основании, что родом был он из Волоколамского уезда и ни на каком иностранном наречии не объяснялся. За ними небрежною походкой, ласково улыбаясь большими серыми глазами и такими же большими, мягкими губами, плелся Петя Толбухин, милейший лентяй и англоман, про которого в то время пелся куплет:

Вот, как будто с парохода,

Master Piter Tolboukine,

Отпустила ему мода

Бакенбарды в пол-аршин и т. п.

Явился какой-то куда-то проезжавший дипломат, служивший одно время под начальством князя Михаила Шастунова, господин с крючковатым носом и испитым лицом, вследствие чего графиня Воротынцева тут же прозвала его «un perroquet malade»3, – а за ним весьма смахивавший на татарчонка, маленький, черненький артиллерист, состоявший вечно в отпуску, немолчный болтун, хрипун и хохотун, известный во всех углах России под кличкою «Сеньки», лестного уменьшительного, которое суждено ему было нести от детства и до старости лет…

Он и Костя Подозерин тотчас же присоседились к Толе Карнаухову, с которым и сели в конце стола, подалее от взоров «начальственного синклита», как выражались они…

Пили они много, еще более врали. «Mon cher, mon cher!» – то и дело среди пчелинаго жужжания трапезовавшей толпы, взрывался неудержимо хриплый голос артиллериста, и граф, знавший всех и каждого, взглядывал в их сторону и, подняв ладони, произносил своим акафистом: «Вечно Сенька шумит, пустая башка!..»

Многолюдный и бесконечный обед, несмотря на это, прошел довольно скучно; ему недоставало того общего, дружного оживления, какое вносило обыкновенно в будничные трапезы Сицкого молодое общество наших лицедеев. Для них часом ранее сервирован был особый стол в одном из флигелей дома. Француз-повар княгини превзошел себя зато в этот день. «Menu fretin» уездных соседей никогда еще в жизни не чувствовали на языке своем вкуса таких соусов, не глатывали таких соте^4, в которые черт его знает, что положено, – рыба или бекас, никогда так много не приходилось им поглощать и жевать так мало… Зато князь Лоло, тонкий гастроном, после каждого блюда прикладывал пальцы ко рту и посылал ими знаки лестного одобрения по адресу хозяйки, самодовольно улыбавшейся ему в ответ со своего председательского места. Наша княгиня чувствовала себя опять в вожделенном расположении духа. Экспликация со «vrai ami» покончилась, надо полагать, – к обоюдному их удовольствию, так как вслед за нею «бригант», отправившись за актерский стол, сел на свое место с особенным, не то таинственным, не то сосредоточенным видом и, заметив, что пред его прибором стоит бутылка какого-то сотерна, строго взглянул на официанта и коротко отрезал: «Подать мне моего рейнвейна!» А княгиня Аглая по пути из своего ситцевого кабинета в столовую все время не то томно, не то стыдливо улыбалась стенам… В столовой змея-Додо, как ни в чем не бывало, подошла к ней с восторженными комплиментами насчет ее великолепной argenterie. «Elle vient de Storr et Mortiner^5!» – тотчас же объявила ей Аглая Константиновна, забывая свои обиды и мгновенно переносясь мыслью к незабвенному Шипмоунткаслю… И опять теперь, сидя на своем хозяйском месте, насыщала она зрение ослепительным видом этого своего серебра, стекла и nappes damassées^6, мрачно почтительными физиономиями своих официантов, переменявших тарелки и разливавших вина в стаканы со внушительностью жрецов, совершающих священнодействие, золотым и серебряным шитьем 7-«de la maison de l’Etpereur» на воротниках обоих «comtes», старого и молодого, восхитительным «toilette рагée» своей петербургской гостьи, «la comtesse Tatiana», и проч., и в сладком торжестве повторяла мысленно: «non, cela n’était pas plus cossu chez les Deanmore-7!», прислушиваясь в то же время с достодолжным вниманием к интересному рассказу сидевшего одесную ее графа о том, как «его графиня» любит собак.

По другую ее руку сидела по-прежнему графиня Воротынцева, посадившая подле себя с другой стороны вместо имевшего занять это место князя Лоло Софью Ивановну Переверзину. Лина познакомила их пред обедом. Оказалось, что графиня много слышала про нее от одной своей тетки, которую она очень любила и которая была одного выпуска из Смольного и очень дружна с Софьей Ивановной. Они с первого взгляда очень понравились друг другу: светская петербургская женщина оценила сразу оригинальность и прямоту этой пожилой, образованной провинциалки, от которой так и веяло тоном и привычками, складом ума старинной «bonne société»8… Они не переставали разговаривать между собой в продолжение всего обеда, вследствие чего, едва успели встать из-за стола, вся семья Карнауховых, с Толей в том числе, сочла нужным представиться Софье Ивановне «en qualité de voisins»9, и княгиня Додо, вызвав на уста очаровательнейшую из улыбок своих минувших времен, просила позволения посетить ее в Сашине. Граф Анисьев, с своей стороны, узнав от Женни, что она тетка Гундурова, не переставал изучать ее украдкой во все продолжение стола и из этого изучения вынес такого рода понятие, что это «старуха, с которою, пожалуй, придется считаться»…

Сам он сидел, по назначению хозяйки, между обеими княжнами, Линой и Женни, и на этом жгучем пункте вел себя с искусством опытнейшего стратега. Он так равномерно поворачивал свою глянцевитую голову то направо, то налево, так аккуратно распределял свои улыбки между обеими своими соседками, так беспристрастно делил между ними цветы своего остроумия, что все это могло бы быть взвешено на аптекарских весах и самый зоркий взгляд не в состоянии был бы подметить, на какую сторону склонялись эти весы. Но стороны зато относились к своему центру далеко не равномерно: добродушная Женни весело смеялась и болтала взапуски за ним; его блестящие речи шли мимо ушей все так же немой и глухой теперь ко всему Лины. Она ничего не ела… Какой-то туман расстилался пред ее глазами… Участие петербургской гостьи, беседа с нею не успокоили – они как бы еще усилили ее грусть и тревогу… «Как он должен страдать!» – проносилась в сотый раз у нее в голове все та же мысль. И тут же приходил ей на память какой-то стих из ее роли Офелии… «А затем как?.. Забыла!.. Боже мой, если я вдруг на сцене не вспомню реплики!» Она глядела прямо пред собой: все в том же тумане мелькали пред ней озабоченное лицо Софьи Ивановны и рядом с ним приподнятые на углах, живые, темные глаза…

«Она знала папа… ей были тогда мои годы»… Дрожь пробежала по спине Лины. Пред нею рисовалась большая высокая комната с уходящими в тень углами, мраморная доска стола с карселем под зеленым абажуром, уставленная стклянками, и рядом, на подушках, под приподнятым пологом, исхудалый, тонкий, незабвенный профиль… «Искупи меня, искупи меня, грешного!» – сквозь надрывающий кашель, вся замирая, расслушивала она его слова…

– Давно никто не внушал мне к себе такого сердечного чувства, как эта девушка! – говорила в то же время про нее графиня Воротынцева своей соседке. – 10-Et pauvre enfant, я пари держу, – elle doit avoir une grosse épine à travers le cœur-10… Вы знаете что? – спросила она поспешно, пораженная выражением лица, с которым слушала ее Софья Ивановна.

– Знаю, – отвечала та, – и с радостью, – примолвила она с обычною своею живостью, – еейчас отдала бы все, что остается мне жить, чтобы вытащить эту занозу из ее… и еще другого сердца!..

L

Актерский обед был также не весел. Один неизменный шут Шигарев потешал «пулярок» своим гаерничаньем и анекдотами, которым он, впрочем, сам хохотал гораздо более, чем его слушательницы. Зяблин, вообще не говорливый, пил теперь свой рейнвейн с таким глубокомыслием, будто решал в голове задачу из дифференциального исчисления. Вальковский отстранял нетерпеливою рукою каждое из подаваемых ему блюд, жадно вбирая в то же время широко открывавшимися ноздрями их соблазнительный запах, злобно вздыхая и волком глядя кругом себя: он уже два раза пред обедом примерял свой костюм Розенкранца, – «в талии ничего, сходится, а вот под мышками, того и гляди»… – нет, он не имел права обжираться!.. Между Духониным и Факирским начались было обычные им прения, на сей раз на тему о «пресыщении в любви», по поводу одного пользовавшегося тогда большою известностью французского романа «Marianne»1, но разговор не клеился, и после какого-то цинического замечания вмешавшегося тут Свищова об отношениях к автору его, Jules Sandeau, «госпожи George Sand, позаимствовавшей половину фамилии любезного для сочинения себе псевдонима», смолк и вовсе. Студент даже не вспылил, как то обыкновенно случалось; он был озабочен с самого утра, с той минуты, когда повод приезда «петербургского преторианца» был ему поведан тем же Свищовым… Черные тучи заволакивали теперь радужное небо социально-романических мечтаний, в которых вечно витало воображение юноши. В этих золотых мечтаниях он давно, как мы уже знаем, «отказался от княжны, во имя своей бедности, своей святой бедности», – отказался «для другого, более совершеннаго, более достойного ее»… Он не сомневался, что Гундуров любит ее; он угадывал «растерзанною душой», что и она любит Гундурова, – и всего себя передавал им на жертву, ничего, ничего не требуя для себя, лишь бы когда-нибудь она узнала и сказала бы, что он умел быть ей предан, как Ральф Индиане, как Мазаччио любовнице Гораса[40]. «И он ненавидел теперь» всем естеством своим «этого» раздушенного военного царедворца из Петербурга, «этого» представителя официальной лжи и светской безнравственности, приехавшего смутить «светлый мир их человеческих отношений». «Да, ты человек, тебе по праву участие братьев твоих по духу», – говорил себе Факирский, участливым и беспокойным взглядом следя за Гундуровым и стараясь вычитать на его лице «настоящие ощущения его внутреннего я»… Герой наш упорно молчал; от него не ускользали ни эти пытливые взгляды студента, ни едва сдерживаемая, злонасмешливая улыбка на нахальных устах Свищова каждый раз, как глаза их встречались. И участие это, и недоброжелательность равно злили его, равно оскорбляли; в нем пробудилась какая-то особенная чуткость, какая-то нервная угадчивость, которой он не знал за собой до сих пор. Он до вчерашнего дня жил в каком-то сияющем пространстве над облаками, между своею ролью Гамлета и любовью к княжне, слепой и глухой на все, что вне этого происходило кругом его. Сегодня внутренние очи его открывались будто в первый раз: непрошенные и бессильные друзья, презренные, но жестокие завистники, неодолимые предрассудки, настоящее положение его в этом доме, вся эта «действительность, как она есть», представала теперь пред ним в неумолимо ясных чертах. «Он попал сюда не как равный к равным, а в качестве скомороха, имеющего позабавить на мгновение толпу праздных светских людей, с которыми у него нет ничего общего, да и которые сами не признают его своим… Он должен был это понять с самого начала – князь Ларион дал это ему почувствовать тогда же, в том разговоре после первой репетиции, – но он безумно увлекся тогда»… «Сама она во глубине души своей, – спрашивал он себя в мучительном сомнении, – признает ли она законность чувства своего к нему? В собственном сознании ее не есть ли это слабость, увлечение, от которого она заранее готова отказаться из послушания к матери»… «Попробуйте», – сказала она ему… она на него возлагала эту обязанность; сама она не надеялась, не думала, не бралась за такую попытку. Она и не допускала для себя возможности борьбы за это чувство… Борьбы? «С кем, против чего?» И новое смущение западало в душу молодого человека. «С матерью, против родительского авторитета», – отвечал он себе с новою мукой… Вправе ли он был требовать, тоже ли ему было желать даже, чтоб она «пошла на это»? Куда же девалось то, что было ему самому доныне так дорого, чему он так безусловно верил до сих пор? Где же эти его идеалы старорусской, христианской, по-божески живущей и мыслящей семьи? Не говорил ли он сам ей накануне, что верования его – верования его народа? А теперь что же – бездна между словом и делом? Он сам предложит ей идти с ним под венец без материнского благословения…

«Ну, а нет, тогда что же? Стиснуть зубы, смириться – „смирение сила“, приводила она ему слова покойного отца, – уехать скитаться по России, попробовать, в самом деле, не размыкает ли его личную печаль общее народное горе?!» Да, «но как же жить?», вскипало у него новым взрывом, как же жить без нее? Где та пустыня и где то горе, казалось ему, что могли бы заставить его забыть ее и это горе? Покинуть, бежать, потому что в их диких, в их рабских понятиях ему нет здесь места по табели о рангах! Но она его любит, любит!.. Разве он при этом не победит, не осилит!.. И губы его слагались в презрительную улыбку; он пронзительным, чуть не вызывающим взглядом обводил кругом стола, словно искал повода выместить на ком-нибудь сознаваемое им оскорбление…

– Да что ты все молчишь сегодня? – придрался он наконец к сидевшему подле него Ашанину, – немому, как и он, с самого начала обеда. – О чем ты думаешь?

Красавец поднял на него глаза, встряхнул, как бы просыпаясь, шапкой своих черных густых волос и засмеялся:

– А думал я сейчас о том, – ответил он, пристально взглянув на приятеля, – что мы как раз с тобою находимся сегодня в том настроении духа, чтобы тебе играть Гамлета, а мне, Горацио, давать тебе реплику.

– Ничего ты о моем «настроении» не знаешь! – досадливо отрезал ему на это Гундуров.

– Слушаю-с, ваше королевское высочество, – смиренно ответил Горацио.

LI

He успев допить после обеда своей чашки кофе или, вернее, успев только от поспешности обжечь им себе губы, Вальковский, сосредоточенный, нервный и злой, как бывало с ним пред каждым представлением, сидел уже в большой мужской уборной театра за сценой, где парикмахер, друг и наперсник его, Василий Тимофеев, с двумя помощниками разбирали на столах привезенные ими из Москвы парики и волосы для спектакля.

– Ну, Вася, орудуй! – говорил он, опускаясь в кресло пред одним из зеркал, развешанных по стенам комнаты.

– Слушаю-с, Иван Ильич, – отвечал, подбегая, Василий Тимофеев не без некоторого подобострастия, – он его ужасно боялся.

– А как изволили порешить насчет себя, – торопливо примолвил он, суетясь около своих картонов, – блондином или брюнетом прикажете вас поставить?

Вальковский глубокомысленно уперся взглядом в зеркало.

– А ты меня средним колером пусти – шантре потемнее, да чтоб и не совсем черно. По костюму соображай; цвет видел, черт его душу знает какой, – не то апельсин, не то крымское яблоко!

– Слушаю-с, Иван Ильич! – И тем же подобострастным шепотом: – прикажете в таком роде, как у Ивана Васильевича Самарина, к примеру, в «Серафиме, де-Лафайль»1? – предложил «Вася».

– Пожалуй! Да гляди, малюй так, чтобы мне не хуже Володьки Ашанина быть, – настоящим придворным красавцем, только в глаза маленечко злодея пусти! Понял, а?..

Уборная тем временем наполнялась народом. Слуги вносили костюмы, белье, туалетные и умывальные принадлежности актеров. Эрлангер с режиссером пришли после обеда прикурнуть на полчасика на имевшемся тут широком и мягком диване. В углу за ширмами, скрываясь от насмешливых взоров, уже пыхтел толстый Елпидифор-Полоний, натягивая на себя трико и чулки, нарочно заказанные им в Москве на свои слоновые ноги и в которые он спешил облечься, подмываемый тою же театральною лихорадкой, какою страдал поклонник его Вальковский. В другом углу старик Федосей Гундурова уставлял другие ширмы кругом пространства, занятого им для одевания барина, радея об этом не столько для удобства, сколько в видах приличия. Землемер Постников, за отказом Ранцова имевший исполнять Тень, шагал озабоченно вдоль комнаты, полугромко повторяя роль, которую едва только успел выучить. Сам храбрый капитан взялся играть теперь Рейнольда, слугу Полония, вся роль которого состоит из дюжины кратчайших реплик в единственной сцене, данной ему с его господином, но так тревожился за нее, так боялся забыть подать эти реплики вовремя, что и теперь пришел еще разочек до спектакля «проверить себя» и репетовал свою сцену, стоя перед ширмами, с невидимым за ними Акулиным.

В начале восьмого нагрянули и остальные актеры, а с ними Толя Карнаухов, вменявший себе, разумеется, в обязанность быть «страстным театралом». Он был на ты с Чижевским, несколько знаком с Духониным и Ашаниным, а через них перезнакомился тут же со всею труппой, начав с главного действующего лица, Гундурова, которого просил он Чижевского представить его, как «своему сениору по alma mater, университету и собрату по старушке Мельпомене». Гундуров ничего не ответил ему на это, холодно пожал протянутую им руку и ушел за ширмы, говоря про себя: «Все та же порода Анисьевых»… Злость и тоска все сильнее накипала на душе Сергея. «И на что им „Гамлет“? Что им Гекуба и что они Гекубе?»… – говорил он себе с нервною, подергивавшею губы его улыбкой. «Зато же как и скверно сыграю я им сегодня». Такая же нервная дрожь пробегала у него по телу. Во рту было невыносимо сухо.

– Не хотите ли вы к нам придворным «без речей» в королевскую свиту – у нас тут лишние костюмы есть? – предложил Свищов Карнаухову.

– В самом деле? – Толя так и вскинулся.

– В пору им будет один, точно! – сказал портной, присланный с костюмами от Петра Степанова, меряя его глазом.

Студенческий сюртук и галстук Толи уже летели на пол.

– Николай Игнатьевич, – заговорил из-за своих ширм Акулин, – не знаете, старичок наш Василий Григорьевич здесь? Я нарочно просил княгиню дозволить ему приехать. Потому для него послушать «Гамлета» – пенсии не нужно!

– Здесь, здесь, – ответил Свищов, – сидит старый трубадур, один-одинехонек в пустом театре, сияет своей лысиной в ожидании, когда люстру зажгут.

– Это Юшков, Василий Григорьевич, смотритель училища? – спросил капитан Ранцов, – первый нумер старина, скажу вам-с!

– Идеалист! – засмеялся Елпидифор. – Жуковского «Эолову арфу» читает, обливается!.. «Владыка Морвены»… Очень это для него чувствительно…

Актеры спешили одеваться. Словно полотно под быстрою рукой живописца, сероватый фон уборной убирался с каждою минутой все богаче и пестрее яркими цветами атласных колетов и бархатных мантий, бликами золота по шитью, кистям, эфесам шпаг, мельканием веющих перьев на высоких беретах. Самые лица, наружности, как бы красивели и облагораживались под необычным покроем иных, более живописных времен. Один злополучный Розенкранц-Вальковский, размалеванный по его указанию «придворным красавцем» и вместе с тем «злодеем», выходил, по выражению Ашанина, «не то полишенель, не то лубочный черт». Сам Ашанин, в белом пополам с пунцовым атласном колете и таких же haut de chausses^2, в пунцовой бархатной мантии и берете под панашем из белых марабу^3, был невыразимо красив.

– Послушайте, голубчик, – говорил ему торопливо Духонин, помешанный «на сценической правде», – что вы в этом уборе заполоните насмерть сердца всех наших зрительниц, о том спора нет; но подумайте, годится ли такое великолепие «бедному незнатному другу Гамлета»? – Ведь это прямо в тексте сказано…

– А вы объясните им, зрительницам: принц Гамлет в трауре по отце; так он, мол, с плеча своего старое платье все отдал донашивать другу своему Горацио, – отвечал со смехом красавец, откровенно любуясь на себя в зеркало.

– Ваня, – крикнул он с места Вальковскому, – вспомни, сделай милость, в сцене твоей и Гильденштерна с Гамлетом опять в дурацком азарте твоем не наступать на Сережу так, что ему хоть в кулису от тебя уходить приходится!

– А ты бы, – отгрызся Вальковский, – лучше за Свищовым глядел, когда он в вашей сцене с Тенью говорит Гамлету:

Я бедствия отечества предвижу, принц

и в порыве чувства хлоп наотмашь принца по животу!

– А что же это «бедствиям отечества» мешает? – нагло захихикал тут же Свищов.

– А то, что я буду покорнейше просить вас умерять необузданность ваших движений, когда вы на сцене со мной! – неожиданно для него выговорил ему Гундуров, выступая из-за ширм, за которыми одевался.

– Что же это такое – наставление? – попробовал было захрабриться он.

– Принимайте, как хотите! – отрезал в ответ Сергей, блеснув глазами и бессознательно делая шаг вперед.

Изо всех концов уборной испуганно обернулись на него взгляды товарищей; они так мало ожидали от него этого резкого, вызывающего тона…

Он был уже одет в своем траурном костюме Гамлета, с неподвязанным, по традиции, спускавшимся с одной ноги чулком и длинными концами подвязки на другой, в вырезном, низко лежавшем под свободно двигавшеюся высокою белою шеей шитом воротничке и с черным по колена плащом, небрежно падавшим с левого плеча. Опущенные светлые усы и легкая бородка клином, удлинняя лицо, придавали ему какую-то сурово-болезненную вдумчивость; темный, слегка проведенный тушью очерк по бровям и под нижними веками усугублял блеск и игру зрачков – серые глаза Гундурова казались совсем черными… Весь облик его в этом виде выражал какое-то скорбное величие, смесь прирожденной, законной горделивости и удручения бесконечною, неисходною тоской…

С первого взгляда на него под этим обликом всем будто сказалось, что он имеет право на эту поразившую их надменную и раздраженную речь…

Свищов не нашел слова ответить, да и не успел бы… Вальковский сорвался с кресла, на которое уже одетого посадил его опять под щетку Василий Тимофеев, и с недофабренною бровью кинулся к приятелю:

– Сережа, гляди же, если ты теперь с этою божественною рожей да не сыграешь мне так, чтобы всех Гарриков за пояс заткнуть, – я тебя задушу!..

– А цепь же ваша где, Гундуров? – подбежал к нему с другой стороны с этим вопросом Духонин.

– Цепь? У меня никакой цепи нет, – ответил он недоумевая.

– Помилуйте, да ведь это классическая необходимость для Гамлета – цепь с портретом на ней отца в медальоне, как же это вы забыли? Надо бежать сейчас достать где-нибудь!

– Не это ли вот самое, что требуется? – спросил убиравший за ширмами Федосей. – Сейчас генеральша прислала и с записочкой.

Он подал ее барину. Софья Ивановна писала:

«Тебе нужен к костюму медальон на цепи. Княжна вспомнила и посылает. Береги особенно, в нем портрет отца ее в молодости».

– Ну, вот и чудесно! – говорил Духонин, между тем как Сергей вынимал требуемое из коробки, сопровождавшей записку. – Это принадежит тетушке вашей?

Гундуров судорожно, почти грубо вырвал цепь из рук Духонина, накинул ее себе на шею и засунул медальон между пуговиц колета, в боязни, чтобы тому не вздумалось открыть его…

Благовоспитанный москвич, недоумевая, поднял на него глаза:

– Что с вами, Гундуров?

Сергей схватил его за обе руки;

– Ради Бога, не сердитесь!.. Я… я сам не знаю, что со мною делается!..

Злоба душила Свищова. Ему надо было отомстить, «взять свое» за претерпенное им сейчас унижение… Он нашел:

– Ну, батенька, – обратился он к Карнаухову, – вот посмотрите на нашу Офелию! Предваряю заранее: сердечко на привязи держите!

Толя, которому в это время подклеивали бороду, рванул головой вверх так, что вся борода осталась в руке парикмахера, и возгласил нараспев:

Благоговею богомольно

Перед святыней красоты^4.

– Да-с, – захихикал на это Свищов, – счастлив этот преторианец петербургский,

Святыни сей ближайший обладатель!

– Разве это решено? – тревожно воскликнул Толя; он разделял все иллюзии своих родителей относительно возможности брака сестры его с Анисьевым.

– И вечно этот ваш вздор и выдумки! – заволновался Факирский, одевавшийся в углу рядом с Шигаревым. – Откуда вы это взяли?

Есть много на земле, мой друг Факирский,

Что и не снилось мудрости твоей!

– задекламировал, продолжая хохотать, нахал. – Я полагаю, во всяком случае, что для княжны эта «выдумка» нисколько не обидна.

– Почему вы так полагаете-с? – воскликнул студент, кипятясь и избегая в то же время встретиться глазами с Гундуровым.

– А потому полагаю-с, что она цену должна себе знать… Да и вам бы, кажется, знать надлежало, юноша прекрасный, что такие золотые пташки не про наших московских соловьев!..

– А про петербургское воронье, по-вашему? – пылко вскликнул из другого угла Духонин.

Свищов торжествовал:

– Э, батенька, лаяться-то все мы мастера! А вы взгляните-ка на него: – тридцати без малого лет – полковник, царский адъютант, с тверди небесной все созвездия себе на грудь перевел… А мы с вами ну-ка-сь?..

– Так вы бы… – начал было студент…

– Бросьте, не стоит! – громко и презрительно остановил его Духонин.

– А будь я испанским королем, господа, – неожиданно заговорил Шигарев, в ожидании свободного места у зеркала сидевший весь уже одетый на диване, с поджатыми ногами и каким-то полотенцем, скрученным чалмой кругом головы, – я бы непременно для Свищова орден сочинил.

– Не американского ли попугая? – спросил тот, насмешливо оглядывая его светло-зеленый костюм.

– Жирно будет, не по чину тебе! – возразил шут. – Нет, брат, сочинил бы я для тебя паука большого креста, – да паутина у тебя дрянь: комаренок и тот насквозь ее прорвет…

Он ошибался – крылья Гундурова завязли в этой паутине. Слова Свищова, что называется, добивали его. Громко, циническими устами, выговорено было о нем теперь то, о чем он думал с самого утра, – то суждение, какое произнесет «весь свет», когда «претензии» Гундурова станут ведомы этому свету. «Такие пташки не про московских соловьев», каков он, повторит этот бессмысленный свет, скажут все эти «жалкие», эти «пустые люди»… А она?.. Она прислала ему сейчас этот медальон… Но она «должна знать себе цену». О, как это все тяжело, унизительно, обидно!..

Молодые, чуткие сердца еще сильнее способны ощущать страдание, чем радость. Чувство жгучей, невыносимой боли охватило все существо Гундурова… О, куда уйти, куда уйти от него!.. Он поводил кругом моргавшими глазами, спрашивая себя, не кинуть ли все сейчас, вместо сцены велеть заложить коляску и с места отправиться в путь подальше, подальше, где бы он мог все забыть, где бы имени ее никто не произносил пред ним.

– Господа, – доложил, входя, режиссер, – княгиня прислала спросить: пора ли гостям в залу театра? Без четверти восемь!

Суета поднялась в уборной:

– Мы сейчас готовы!..

– Я нет, я нет, – испуганно восклицал Маус, игравший Гильденштерна, – не могу до сих пор усов добиться!

– Сею минутой, сею минутой! – чирикал, мечась как угорелый по комнате, Василий Тимофеев.

– «Прощай, прощай, прощай и помни обо мне!» – договаривал себе мелкою дробью из своей роли землемер-Тень, – облеченный в панцирь и шлем, украшенный двумя по бокам его крылами, согласно рисункам Ретча, и с пристегнутым к задней стороне этого шлема сероватым плащом, окутывавшим его всего.

– А король-то наш, лорды и господа, король наш как великолепен!

Зяблин в малиновом бархате и горностае, с бриллиантами, ушитыми в форме короны кругом шляпы под страусовыми перьями, в цепи из изумрудных кабошонов^5, на которой висела огромная алмазная с изумрудами же звезда ордена Льва и Солнца, полученная когда-то князем Михайлом Шастуновым в Персии (княгиня Аглая щедро снабдила всеми этими драгоценностями 6-«vrai ami» на спектакль, сказав ему только: – «vous en aurez soin, n’est се pas-6?). Зяблин, сияющий, важный и молчаливый, выступал как на пружинах в своих королевских башмаках.

– Браво, браво, superbe^7!..

– Va – а-а-а superba, ма superba^8! – заорал тут же Шигарев из «Семирамиды»9.

– Сыны волшебного искусства, – возгласил Толя, подбегая к столу, на котором стояло вино в серебряных холодильниках, – легкую выпивку пред «Гамлетом» не учинить ли?

– Можно, можно…

– Для куражу-с не мешает, – примолвил храбрый капитан Ранцов, которого от волнения начинала бить лихорадка. – Не прикажете ли вам? – наливая себе бокал шампанского, обратился он к Вальковскому.

Но «фанатик» не слушал; он весь поглощен был в созерцание физиономии Полония, которую домалевывал Василий Тимофеев.

– Экая ведь придворная шельма действительно вышел! – восклицал он восторженно.

– Елпидифор Павлыч, – просил, подбегая, Чижевский, которому очень шел его синий с золотом костюм, – ради Бога, не забудьте реплики в нашей сцене: «тебя ведь ждут, что медлить»… А то вы приметесь каждый раз обнимать меня…

– Расчувствуюсь – и забуду! Уж не говорите! – И толстяк отчаянно махнул рукой. – Раж уж у меня такой! Поверите, такое со мной делается, будто в самом деле с родным сыном расстаюсь, – плачу!.. А вы, Ростислав Михайлыч, сделайте божескую милость, ущипните меня тут хорошенько за локоть!..

– Ущипну непременно! – хохотал тот…

– Господа, – донес, вбегая опять, режиссер, – публика отправилась в залу!..

– Идем, идем!..

Все двинулось из уборной.

– Гамлет, – крикнул Гундурову в дверях Толя Карнаухов, мрачно насупив брови и ударяя рукой по своему фиолетового цвета колету, – Гамлет, я вам глубоко завидую!

– Христе Боже, благослови! – бормотал на ходу Полоний-исправник, несчетно крестя себя по животу…

LII

Красивая, высокая, веселая, с ее блестящею люстрой и расписным плафоном, зала театра сверху донизу горела огнями и была уже наполовину полна. Город отстоял от Сицкого не далее как верст на десять, и, пользуясь дозволением Аглаи Константиновны, склонившейся на настоятельные доказательства наших актеров, «что чем более зрителей, тем веселее играть», все, что имело только средства к передвижению, прибыло оттуда на представление в Сицкое. Уездное чиновничество с женами и дочерьми – иные с десятилетними ребятами – занимали все задние ряды кресел, перешептываясь меж собой и то и дело оглядываясь на большую дверь против сцены, откуда с боязливым нетерпением ждался ими выход хозяйки и «всех этих ее аристократов». В углу три учителя уездного училища жадно вычитывали афишу спектакля, усердно отирая платками свои страшно вспотевшие лбы; они пришли пешком из города со своим смотрителем. Это был невысокого роста человек лет пятидесяти, казавшийся старее своих лет по глубоким морщинистым складкам, бороздившим его круглое широкое лицо под ворохом густых и всклокоченных седых волос, и гораздо моложе их по совершенно юношескому блеску больших, открытых, необычайно светлых и благодушных каких-то глаз. Он стоял сам посреди небольшой группы молоденьких офицеров артиллерийской бригады, штаб которой находился в городе, и толковал им, сияя этими своими большими юношескими глазами, «о значении „Гамлета“ в истории человеческого творчества». Сам он уже две недели готовился «к торжеству», перечтя раза три сряду строку за строкой имевшегося у него в переводе Вронченко «Гамлета» и все, что мог он найти о нем в пыльном хламе давно забытых студенческих тетрадок и старых журналов, что громоздились по окнам и углам его холостой, беспорядочной, насквозь прокуренной Жукова табаком квартиры…

– Ведь это событие, господа, событие, – говорил он, потирая себе весело руки и громко смеясь от предвкушавшегося им наслаждения, – «Гамлет», исполняемый образованными людьми, – образованными, господа, не забудьте, которым, следовательно, каждое слово его должно быть понятно и дорого. До-ро-го, да-с, это именно соответствующее здесь выражение, ибо в Шекспире, как в Гомере, как в Библии, каждое слово луч солнца, в каждом море света и мир мысли, господа!..

Артиллеристы сосредоточенно, с опущенными головами, внимали ему, занятые, впрочем, не столько морем света Шекспира, сколько тем, что их батарейный командир, находившийся в числе гостей и обедавший в Сицком, должен был представить их тут, в зале театра, хозяевам дома, и как бы поэтому «держать им себя так, чтобы показаться не хуже какого-нибудь пустого графа или князя».

Музыканты сидели уже все в оркестре у пульпетов, с разложенными на них нотами своих партий. Эрлангер, позевывая и усмехаясь тонкими губами, лениво переговаривался с первою скрипкой, обернувшись к ней вполоборота со своего дирижерского места.

В воздухе струился крепкий запах только что прокуренных слугами духов.

– Пш… пш… – донеслось из глубины залы… Все разом в ней обернулось на входные двери… Витторио махал оттуда дирижеру белым платком. Музыканты ухватились за свои инструменты. Эрлангер поднялся, окинул глазами оркестр, медленно приподнял палочку над своею чистенькою, гладко подчесанною головой…

Раздались первые такты полонеза «Жизни за Царя», и под его звуки, под руку с графом в звездах на гвардейском мундире финских стрелков, милостиво помахивая головой направо и налево в ответ оробелым улыбкам и поклонам вскочившей на ноги при появлении их публики, вошла княгиня Аглая Константиновна, величественная и счастливая, как царица, – вернее же, как жирный кот, любимец барыни, жмурящийся круглыми глазами на солнце, между тем как босоногая Палашка раболепно чешет ему пальцами за ухом… За нею попарно шла толпа гостей: графиня Воротынцева под руку с князем Ларионом, Софья Ивановна с бригадным генералом, тридцатилетняя московская княжна с князем Лоло, княгиня Додо с командиром артиллерийской батареи, еще молодым и красивым полковником, недавно назначенным из гвардии, к которому тотчас же и обратились, с полуиспуганным, полувопросительным выражением глаза его юных подчиненных, но который, с своей стороны, чуть заметно сморщившись и тут же низко наклонясь к лицу своей дамы, прошел, как бы не видя их. Московские жен-премьеры отыскали себе также дам в числе московских помещиц-соседок, попавших в почетный легион гостей ее сиятельства, и хохот «Сеньки», шедшего рядом с какою-то хорошенькою блондинкой, уже гремел на всю залу… Граф Анисьев со своим иконостасом крестов из-за каждой пуговицы флигель-адъютантского мундира вел хохочущую Женни, не то небрежно, не то внимательно слушая ее торопливые речи и угадывая в то же время, по выражению особого любопытства в обращавшихся на него со всех сторон взглядах, что повод приезда его в Сицкое не был тайною даже для этого мелкого, неведомого ему уездного общества…

Гости разместились в первых рядах кресел. В одной из двух лож театра, расположенных по обеим сторонам пространства, занимаемого оркестром, уселись князек и mister Нокс с английским томиком Шекспира в руке, по которому готовился следить за представлением. В другую ложу ушла madame Crébillon, с тайным намерением «faire un petit bout de sieste»1 в темном углу ее…

– Прекрасный театр, – лучше, чем у меня! Еще старик князь строил, знаю! Вкуса много имел! – пел акафистом граф под такт заливавшегося полонеза, не садясь еще и одобрительно озираясь кругом.

Княгиня Аглая блаженно улыбалась.

– И как это удачно cette vraie draperie du portail^2, – говорила ей, в свою очередь, графиня Воротынцева, занимая место рядом с графом и усаживая подле себя Софью Ивановну, – мягко, элегантно и богато на взгляд…

Вместо писанной по полотну драпировки, как это обыкновенно водится в театрах, портал сцены задрапирован был, по мысли Ашанина, от самого потолка настоящею пунцовою шерстяной материей, отороченною длинною бахромой и перехваченною в подлежащих местах толстым, витым пополам с золотом, пунцовым же снуром с огромными на концах его кистями. Передний занавес был сделан из той же материи на сборках и подбирался, как стора, на снурках. За ним был уже другой, писаный занавес (изображавший дом в Сицком со стороны сада), который предназначен был к опусканию после сцен Гамлета, за которыми следует перемена декораций. Матерчатый занавес должен был опускаться по окончании каждого акта.

– Лишняя роскошь! – откидывая веером ладони, отозвался граф на похвальный отзыв графини Воротынцевой.

Княгиня Аглая с самодовольно-лукавою улыбкой подмигнула ему глазком.

– Это у меня потом все на мебель во флигеля пойдет, – сообщила она ему как бы по секрету, наклонясь к уху его.

– Расчет, это хорошо!

И щеки старца запрыгали от веселого смеха.

– Отца знал! Расчетом миллионы нажил!.. И дочь такая же! – промолвил он уже с тем особым оттенком добродушия, благодаря которому не было возможности на него сердиться, и он, с своей стороны, имел возможность говорить людям всегда все, что ему хотелось…

Словно гранату взорвало пред нашей княгиней… Опять, опять, – третий раз со вчерашнего вечера – об этих несчастных раскаталовских миллионах!.. «И дочь такая же…» Она, княгиня Шастунова, она – «такая же?..» О, это ужасно, этого перенести нельзя!.. «А этот старый шут как ни в чем не бывало»…

И злополучная хозяйка, злобно кусая себе губы, словно вся ушла в свое кресло, безмолвная и глухая на все, что двигалось кругом ее…

LIII

A по той стороне занавеса, на сцене, лихорадочно волнуясь, режиссер, уже с крупными каплями пота на лбу и пересохшими губами, то быстро перебегая от одного лица к другому, то внезапно пятясь ступнями назад, чтобы лучше судить об общей картине, устанавливал актеров, участвовавших в первом явлении «Гамлета». Как уже известно нашему читателю, открывающая драму Шекспира сцена появления Тени на террасе Эльсинорскаго дворца попала в число урезок, предложенных князем Ларионом, и представление начиналось прямо со сцены во дворце. На двух поставленных на возвышении с высокими вырезными спинками готических креслах, по левую руку от зрителя, восседали теперь рядом король-Зяблин и королева-Надежда Федоровна в бриллиантовой диадеме на голове и шитой золотом белой атласной юбке под такою же расшитою по зеленому бархату traîne^1, в которой представала на куртаги в немецкой резиденции русская посланница Fürstin Aglaia von Schastunof^2. Глаза перезрелой девы горели необычным им блеском над подрумяненными щеками; «все кончено, и мне все равно», казалось, говорило не то презрительное, не то смиренное выражение ее поджатых губ. (Пред нею только что мелькнула в дальней кулисе высокая фигура Ашанина, тщательно, с своей стороны, избегавшего попасть ей на глаза)… Четыре хорошенькие мальчика-пажи (сыновья и племянники «образованной окружной») в голубых колетах, поставленные попарно по обеим сторонам королевской четы, держали на руках их длиннные, тяжелые бархатные мантии. За ними, растянутые полукругом к глубине сцены, стояли с «образованною окружной» во главе Eulampe и остальные пулярки в вырезных лифах и длиннохвостых, разноцветных платьях, изображая собою придворных дам. Полукруг замыкали Полоний с сыном, а за дамами, как бы фон картины, составляла кучка «придворных», состоявшая из Вальковского, Мауса, Шигарева, Духонина с Факирским и случайного новобранца Толи Карнаухова… Вся правая сторона сцены оставлена была свободною для Гамлета, одиноко погруженного в свою печаль во все продолжение вступительной речи короля и последующего разговора его с Лаэртом.

– Позвольте, сударыня, попросить вас сомкнуться немножко, – суетился режиссер, – чтобы просветов поменьше было: не эффектно!.. А вы, господа, напротив, пошире маленечко… Да посвободнее, посвободнее позы-с!.. Тут бы-с на первом плане, у кресла королевы…

– Чего там тебе еще? – рявкнул из кучки Вальковский, подмываемый нетерпением начать скорее.

– Да кого-нибудь из дам нужно бы…

– Ольгу поставьте, Ольгу Акулину, – закричала Eulampe, – у нее настоящий, от княгини, придворный, шитый хвост…

– Да где же оне-с, я их не вижу? – спрашивал торопливо режиссер, обегая кругом глазами…

– Она с нами одевалась… Она вышла с нами… Ольга, Ольга! – заголосили разом все пулярки…

– Стрекоза! – фыркнул опять Вальковский, не смущаясь соседством Акулина, отца этой «стрекозы».

Режиссер прянул за кулису…

Несмотря на решительный отказ ее утром участвовать в свите королевы, Ольга Елпидифоровна после разговора своего с графом Анисьевым возгорела вдруг самым пылким желанием, не дожидаясь завтрашнего торжества своего «как певицы», показать себя ему сегодня же со стороны красоты, и притом «в придворном шлейфе», – так, мечтала она, «какая я буду, когда меня за голос ко Двору»…

Костюм же был давно готов, перешит и прилажен на нее из другой бывшей traîne de соиг^3 княгини Аглаи Константиновны, щедро отворившей на этот случай домочадицам своим тяжелые кованые сундуки, хранившие бесчисленные ее уборы… Ольга облеклась в это темно-лиловое с золотом, обшитое кружевами, бархатное платье, из которого свободно и высоко выступали ее круглые плечи, приколола к темным волосам бриллиантовую бабочку, взятую ею у княжны Лины, и с глубоким внутренним восхищением, улыбнувшись себе в этом пышном наряде в зеркало, вышла из уборной вслед за пулярками.

Тяжесть бархатного шлейфа, который вместо того чтобы взять его на руку, она тянула за собой по коридору, беспрестанно оборачиваясь на него с ребяческим наслаждением, замедляла ее шаги. Ее подруги строились уже на сцене, когда она еще подходила к обитой ковром лесенке, которая вела за кулисы.

Она подобрала свой хвост и, обремененная им, медленно и неловко ворочаясь, стала взбираться по довольно крутым ступенькам…

Кто-то сверху протянул ей руку в белой перчатке.

Она, не глядя, уцепилась за нее и поднялась.

– Мегщ! – сказала она машинально, машинально подняла веки…

Пред нею стоял Ашанин, сияя страшным огнем устремленных на нее глаз, и красивый, как молодой бог.

Таким показался он ей в этих ярких цветах, под этою мантией, этими складками необычной, фантастической одежды… Это было что-то внезапное, непредвиденное и волшебное, чему она противустоять была не в силах.

– Ах, как вы хороши! – воскликнула она, всплеснув руками и восторженно глядя ему в лицо.

– Что ты со мной делаешь! – едва мог его язык проговорить в свою очередь, – его била лихорадка… – Что ты со мной делаешь! – сказал он еще раз, наклоняясь к самому ее лицу и жадным движением ухватывая ее руку…

– Ольга Елпидифоровна, пожалуйте скорее, пожалуйте! – летел к ней с этим криком навстречу режиссер, чуть не сбив с ног ламповщика, попавшегося ему навстречу. Она вырвалась и побежала на сцену… Гундуров тем временем, все с тем же нервным помаргиванием век и сосредоточенным выражением лица, разгуливал по оставленному для него свободному пространству сцены. Так же тоскливо было у него на душе, но эта тоска как бы все выше и выше подымалась теперь, выливаясь из рамок его личных ощущений. Она как бы владела им теперь без всякой субъективной причины, безо всякого положительного повода, а как бы произвольно избрав его сосудом, из которого должна была изливаться она. Он испытывал ее муку и словно припомнить не мог, откуда налетела она в его душу, как не помнит расходившаяся волна того ветра, что накануне поднял ее из глуби моря… То, что предстояло ему теперь, сейчас, эта бесконечная, безнадежная скорбь человека-Гамлета, это была его скорбь, он уже не мог отделить ее от того чего-то особенного, лично ему принадлежавшего, из которого изошла она… Тот, более действительный, чувствовал он, чем сама действительность, мир правды искусства захватывал и уносил его… Сквозь занавес, отделявший его от этих «людей, собравшихся глазеть на него», доносились сквозь звуки музыки назойливое жужжание их «пустых речей», их «бессмысленный смех»… и все выше, выше подымалось в нем над этою «людскою толпой» чувство той «человеческой», бесконечной скорби к правде искусства. И ничего, кроме этого чувства, будто и не существовало никогда в его душе…

Кто снес бы бич и посмеяние века,

Бессилье прав, тиранов притесненье,

Обиды гордого, забытую любовь,

Презренных душ презрение к заслугам,

Когда бы мог нас подарить покоем

Один удар?

– читал он бессознательно громко из своего знаменитого монолога, сам как бы летя на крыльях этих выговариваемых им слов.

– Полнехонько-с! – с веселою улыбочкой и тем особым шепотом, которым говорят за кулисами, обратился к нему декоратор, стоявший рядом с занавесчиком у первого плана, откуда сквозь узкий просвет между занавесом и порталом видна ему была зала.

Гундуров почти злобно взглянул на него. «К чему эти нелепые слова?» – как бы сказало что-то внутри его…

– Гамлет, на ваше место, пожалуйте! – сказал, подбегая к нему, режиссер, покончивший с установкой Ольги Елпидифоровны с ее «придворным хвостом» у кресла королевы.

Сергей занял свое место, скрестил руки, все так же бессознательно, высокомерно и горько улыбаясь…

Режиссер торопливо попятился опять назад ступнями, окидывая теперь взглядом весь ансамбль скомпанованной им картины, и одобрительно качнул головой под заключительный такт тут же смолкнувшего полонеза…

– Готово-с? – спросил он.

На всех лицах пробежало нервное движение – то невольное и неизбежное движение страха, испытываемого даже ветеранами сцены пред торжественною минутой поднятия занавеса. Никто не ответил…

Ответа и не ожидалось. Режиссер подбежал к занавесу, опущенному пред самой будкой суфлера:

– Тут? – прошептал он, нагибаясь к самому полу, зная наперед, что суфлер на месте, но исполняя все по обычаю.

Занавес чуть-чуть заволновался, и из-под него выдвинулась наполовину суфлерская книжка.

Режиссер еще раз обернулся к актерам, медленно поднял и опустил затем голову и руки, как делают это запевалы военных песенников, и на цыпочках выбежал в кулису…

Перья на беретах «придворных» дрогнули как-то разом. Исправник-Полоний с растерянным лицом воззрился вдруг на Зяблина-Клавдио. Вальковский схватился за эфес шпаги. Ольга Елпидифоровна поднесла руку к бриллиантовой бабочке, воткнутой в ее косу, как бы справляясь, тут ли она…

Три удара сапога об пол раздались слева в кулисе. Медленно и бесшумно взвился на своих кольцах матерчатый занавес и, с легким колебанием длинной бахромы, подобрался красиво густыми фестонами под складки портала…

LIV

Ta douleur est nôtre douleur à tous, Hamlet^1…

G. Sand.

Мир иной,

Свободный, светлый, безграничный,

Как рай, лежит передо мной^2.

Языков.

С поднятием занавеса вся зала словно колыхнулась головами вперед. За мгновенно наступившею тишиной пронеслось на миг нечто похожее на шелест ветра в листьях; постановка картины произвела надлежащее впечатление…

Затем все глаза устремились на Гамлета.

Прежде всего так поразителен был этот одинокий траурный костюм противу той роскошной пестроты и блеска… Затем он сам…

– C’est vôtre neveu^3? – торопливым шепотом и не оборачиваясь спросила Софью Ивановну графиня Воротынцева, как бы боясь потерять его из глаз.

Софья Ивановна чуть-чуть кивнула головой. Она сама глядела, не переводя дыхания…

Он стоял в пол-оборота, скрестив руки, с полуопущенными веками, ничего не видя – и видя все: тесную кучку слуг, жадно толпившуюся в глубине залы у растворенных дверей, ряды голов, неестественно тянувшихся вперед, и чем ближе, тем ярче алчный блеск направленных на него зрачков, и выпяченную, как бы вопрошающую губу лысого старца в серебряных густых эполетах, и приподнятые углы глаз незнакомой ему, прекрасно и вдумчиво вглядывавшейся в него женщины, а за нею другие глаза, серьезные и внимательные, не отрывавшиеся от него глаза Анисьева… Он видел все и – ничего не видел: то, что отсвечивалось в его зрачках, не вызывало никакого сознательного представления в его мозгу; это были какие-то точки, линии, какие-то формы существ, до которых ему не было никакого дела и которые вместе с тем сливались в одно что-то целое, веское и подчиненное ему, – что-то, над чем он должен был властвовать и – уже властвовал: он это чувствовал. Это что-то безличное, сливающееся в его сознании, оно наперед было уже подкуплено им и боялось за него теперь, как мать за сына, – боялось тех недочетов, которые могли ожидать это наперед, на веру даруемое ему сочувствие; он это понимал каким-то особым, новым для него ощущением, каким-то тесным родством его с ощущениями этой же, в то же время безличной для него толпы… А между тем что было у нее общего с тем неопределимым состоянием гнетущей и блаженной тоски, с тем небывалым подъемом всего его существа, которые таились теперь под его еще безмолвным и понурым обликом?.. «И чего они боятся?» – думал он как-то вскользь – и еще презрительнее, еще высокомернее сжимались его бледные, немые губы…

Сколь нам ни драгоценна память брата,

Похищенного смертью,

– начал король-Зяблин своим уверенным, тягучим, сдобным голосом. Он исполнен был важности и самодовольства…

– Исправник! – пропел вдруг шепотом граф, узнавая Акулина под стариковским париком Полония, и с засиявшим лицом наклонился сообщить эту радость соседке своей, княгине; для него как бы вся соль дела заключалась в том, что вот, мол, как хитро перерядился, а я его все-таки узнал.

Взбешенная на него Аглая, не оборачиваясь, промычала себе что-то под нос.

Клавдио, договорив свое вступление, перешел прямо (о посольстве Корнелия и Волтиманда к Фортинбрасу было выкинуто) к Лаерту:

Мы слышали, что у тебя есть просьба к нам.

Скажи, чего желаешь ты? Мы поспешим

Исполнить…

Чижевский, отделясь от группы «придворных», бодрым, статным шагом своих длинных ног подошел на близкое расстояние от кресла короля, красивым движением сдернул берет с головы и, почтительно склонив ее, заявил о своем желании ехать во Францию.

– Мой! Хорошо играет? – запел все тем же шепотком граф, наклоняясь на этот раз к соседке своей с левой стороны.

Графиня Воротынцева не отвечала.

Старец сложил ладони на живот и, добродушно выпятив опять свою нижнюю губу, воззрился снова на исправника-Полония.

К тебе теперь я обращаю речь,

Мой брат и мой любезный сын, Гамлет!

– молвил король.

У Софьи Ивановны екнуло сердце. Все, что было в зале, невольно притаило дух…

Первые слова Гамлета: «Немного больше брата, меньше сына», говоримые им в сторону, сказаны были несколько тихо, – их не дослышали в последних рядах. Смотритель училища приставил обе свои ладони за уши: у него билось сердце не хуже, чем у Софьи Ивановны…

Но когда в ответ на слова дяди

Зачем такие облака печали на лице?

принц, повернув к нему это свое печальное лицо, проговорил:

Так близко к солнцу радости – могу ли

Одеть себя печали облаками, государь?

по всему театру пробежал тот едва слышный, вырывающийся невольно, шепот одобрения, по которому вернее всего определяется мера правды в тоне и намерении актера.

– Так, так! Сквозь скорбь ирония, а сквозь иронию затаенная ненависть к кровосмесителю дяде, – так, верно! – шептал, сияя глазами, старик-смотритель, оборачиваясь к учителям, сидевшим за ним в креслах.

Очередь была теперь за Гертрудой. Она тоже увещевала сына «оставить печаль» и перестать «искать во прахе благородного отца».

Никто из слышавших ее на репетициях не узнавал Надежды Федоровны. Откуда бралась у нее теперь эта натуральность и верность интонации, откуда это что-то неожиданно-проницающее в ее глухом, однозвучном голосе, каким все его знали до сих пор? Слова: «Таков наш жребий, всех живущих, умирать», проговорила она так, что Ашанин, стоявший в кулисе за нею и пожиравший оттуда глазами восхитительную спину Ольги Елпидифоровны, побледнел под своими румянами. «А ну, как если она и в самом деле помереть вздумает!..» – пронеслось в голове московского Дон-Жуана…

Гамлет покорно склонился пред волей короля-дяди, не согласного на новый отъезд его в Виттенберг; король за это обещал, что «в честь ему раздастся гром орудий», а сам «он к облакам внесет заздравный кубок», и поднялся за этими словами с кресла вместе с королевой.

Тут произошло маленькое смятение. Зяблин, исполненный величественностью своего королевского значения, счел нужным воздеть на себя мантию, чтоб уйти со сцены с достодолжною помпой. Но пажики, державшие ее, не быв заранее предварены об этом, сконфузились и притом были слишком малы, чтобы приподнять ее до плеч его величества. Выручил Толя Карнаухов: с находчивостью и ловкостью совершенно придворными он выбежал из кучки товарищей, выхватил мантию из пажеских ручонок и с глубоким поклоном возложил ее на датского владыку.

– Да это мой сын! – раздался в первом ряду кресел радостно-удивленный смех княгини Додо, между тем как на сцене королева-Надежда Федоровна сконфуженно оглядывалась, не зная, надевать ли и ей мантию, или нет.

Ольга Елпидифоровна, стоявшая подле ее кресла, исполнилась вдруг в виду глядевшей на нее публики – она была убеждена, что главным образом на нее смотрят – неслыханного великодушия: она по примеру Толи взяла мантию из рук пажей и, живописно округлив локти, надела ее на плечи перезрелой девы.

И затем двор, без дальнейших приключений и в должном порядке, вея перьями и шурша длинными платьями дам, удалился за кулисы при громе рукоплесканий – им же подали знак пухлые ладони совершенно довольного тем, что он узнал исправника под старческим париком, графа.

Гамлет остался один…

Он сделал два стремительные шага вперед, остановился, сжал до боли пальцы опущенных рук, поднял глаза:

О, если б вы, души моей оковы,

Испарились в туман, росою пали!

Иль если б ты, Судья земли и неба,

Не запретил греха самоубийства!..

Голос Гундурова не плакал, как заставлял его плакать Гаррик в этом первом удивительном монологе, который по разнообразию оттенков и силе драматической экспрессии стоит гораздо выше более всем известного, высокохудожественного, но резонерского по характеру: «Быть иль не быть»… Он не плакал, этот молодой, звеневший как натянутая струна и полный неожиданных изгибов голос, он весь дрожал гневом еще свежих впечатлений, безумным отчаянием светлой души, на заре дней пораженной первым и уже нестерпимым ударом…

– Два месяца! Нет, даже и не два,

Как умер он, монарх столь благородный!

Так пламенно мою любивший мать,

Что и небес неукротимым ветрам

Не дозволял лица ее касаться!..

Покинь меня, воспоминаний сила!

Ничтожность[41], женщина, твое названье!

Такого горячего, быстрого темпа, каким лились эти строки из этих молодых уст, князь Ларион, «видевший „Гамлета“ на всех театрах Европы», не слыхал никогда, и этот юный русский дилетант, как предсказывал князю Ашанин в первый день их приезда в Сицкое, «удовлетворял» его теперь действительно более, чем Мекриди и Кембл^4 или тот немец, которому внимал он на Веймарском театре из ложи директора Гёте. Его самого словно захватывало, словно уносило от личных терзаний к той общей, бесконечной человеческой скорби – уносила эта гениальная художественная правда в этой искренней, лишенной всякого эмфаза^5, чисто русской передаче.

Один короткий, быстротечный месяц!

– говорил Гундуров, все сильнее и сильнее увлекаясь:

И башмаков еще не износила,

В которых шла, в слезах, как Ниобея,

За бедным прахом моего отца!

О небо! Зверь без разума, без слова,

Грустил бы долее!..

Он не совладал с одолевшею его силой ощущения; рыдание, неудержимое детское рыдание вырвалось из груди Сергея… Он только успел выхватить платок из кармана и погрузить в него свое облитое потоком слез лицо.

Опытнейший актер не сумел бы произвести такого впечатления. Зала словно застонала вся ему в ответ… В задних рядах вскочили. «Божественно, божественно!» – всхлипывая, громко восклицал всклокоченный седой смотритель…

– Он никогда не будет в состоянии продолжать так! – промолвила, оборачиваясь к Софье Ивановне, графиня. – Я понимаю, как вы должны его любить! – воскликнула она тут же, с улыбкой заглядывая ей в лицо.

– Я этого ожидала… Это со вчерашнего вечера готовилось! – прошептала вся бледная Софья Ивановна.

О, если бы мог видеть Гундуров, – не видевший ничего теперь, кроме того пред собою, чего-то сплошного и безличного, над чем властвовал он этим блаженно-пронимавшим всего его чувством гамлетовской бесконечной печали, – если бы видел он выражение тех лазоревых, отуманенных глаз, что глядели на него из-за второй направо кулисы, за которую с падавшими на грудь длинными локонами золотистых волос кругом прелестного лица, с подобранным на руку шлейфом своего придворного голубого шелкового платья, стояла в ожидании своего выхода Офелия!.. Она тоже знала, чем вызвано было это внезапное, прорвавшееся у «ее принца» рыдание… Она стояла, ухватившись за раму холста, боясь упасть и не замечая, не слыша, как предлагал ей стоявший подле нее декоратор сесть на пододвинутый им стул и не «салить» свежих перчаток об эту раму…

Он не видел ее – он успел оправиться под шум не прерывавшихся аплодисментов и, уже сдерживаясь, вспомнив, что ему еще предстояли в этом акте две сильные сцены, дочел свой монолог до конца. Заключительные, известные слова его:

Скорби, душа моя. Уста должны молчать![42]

Гундуров проговорил по традиции Кина, приложив палец к губам, значительно понизив голос и подозрительно оглянувшись кругом, – что вышло очень эффектно и вызвало новые рукоплескания.

Рукоплесканиями же встречен был выход Ашанина-Горацио, в сопровождении Свищова, игравшего Марцелло. Не одни женские глаза с живым удовольствием приветствовали появление чернокудрого красавца под его блистательным костюмом, сиявшего каким-то добродушным самодовольством и счастием жизни, нисколько не соответствовавшими теперь смыслу того характера, который имел он изображать, но которые, он знал, неизменно вызывали к нему симпатии публики каждый раз, как появлялся он на сцене. Ничего другого ему и не нужно было никогда; зато так и презирал его, как актера, грубый, но действительно страстный фанатик искусства Вальковский.

– Добрый малый! Хорошо играет! – обратился с новою счастливою улыбкой граф к своей соседке слева. – Собою очень хорош!

– Д-да, – ответила графиня, – похож немножко на итальянца с шарманкой… но хорош!

Ашанин на этот раз – что редко с ним бывало – знал свою роль безукоризненно и вел ее, со внешней стороны глядя, безупречно, то есть подавал реплики без запинки, играл все время, то есть изображал глазами, лицом, движениями внимание и участие к тому, что говорил он и что говорили бывшие с ним на сцене; очень верным тоном передал Гамлету о появлении тени отца его на террасе замка… Но это был «не Горацио», коротко заметил старик-смотритель, обернувшись к товарищам-учителям, которые с таким же неотступным вниманием, как и он сам, прислушивались к каждому слову актеров. Когда же на первый вопрос Гамлета, зачем он оставил учение в Виттенберге, он отвечал ему:

Из лености, мой добрый принц,

с таким естественно веселым и беззаботным видом, что игноранты^6 драмы принялись в зале аплодировать, подкупленные этою естественностью, Вальковский, стоявший за кулисами рядом с исправником, плюнул и сказал: «Свинья»!..

Свищов тоже старался как можно больше играть и, хотя ему во всей сцене приходилось сказать ровно три слова, предавался отчаяннейшим телодвижениям и так нажимался при этом на Горацио, как бы желая отнять у него слово и заговорить сам, что Ашанин, всегда бывший на сцене, как дома, бесцеремонно отпихнул его, наконец, от себя локтем, вследствие чего в зале черненький артиллерист, прозывавшийся «Сенькой», рявкнул вдруг громким хохотом, тут же, впрочем, остановленным энергическим «шт!» его соседей.

По окончания явления Гундуров и Ашанин побежали в уборную надевать сапоги, в которых они должны были явиться в сцене с Тенью.

– Княжна вышла! – сказал по пути красавец. – Слышишь, как отбивают себе там руки?..

Вся эта «отбивавшая себе руки» толпа зрителей глядела теперь на появившуюся Офелию, как будто каждый из них был страшно в эту минуту влюблен в нее. Ее тихая, бесплотная какая-то прелесть неотразимо чаровала все и всех…

– Ангел с гробницы самого Шекспира! – не успела она еще отворить рот, вскликнул восторженно смотритель, определяя этим то ощущение какой-то скорбной нежности, которое вызывала она в нем.

«Très distinguée^7!» – думал в то же время граф Анисьев, внимательно, в свою очередь, смотря на княжну и представляя себе тотчас же, какое она будет производить лестное для него впечатление на маленьком бале в Эрмитаже…

Княгиня Аглая недовольными глазами глядела на туалет дочери:

«Le corsage trop plat, pas de jeu d’épaules^8! Без меня никогда одеться не сумеет!..»

– Как мила! – шептали в то же время во всех углах залы.

Заметная для зрителя в минуту выхода ее из кулисы под руку Лаерта некоторая робость в ней не исчезла с первыми выговоренными словами, как это часто случается на театре, но как бы определила свой характер: то был не страх дебютантки, а природная робость той идеальной, болезненно-чуткой и нежной натуры, той «sweet Ophelia»9, какою изобразил ее Шекспир. Сотни не отрывавшихся от нее глаз не смущали ее – она их не видела…

Ей и не из-за чего было смущаться: она не играла роли, она чувствовала так себя самое в том, что вложено Шекспиром в уста дочери Полония. С первого дня репетиции, со своей крайнею добросовестностью, она у всех, кого считала компетентным, спрашивала совета, указаний, поправки того, что казалось ей иной раз неточно или неудачно выражаемым ею, – и никто ни разу не нашел случая ее поправить… Да, она была сама Офелия; те едва тронутые гениальною кистью черты, которыми намечены ее чувство и отношения к Гамлету, дорисовывались ее наружностью, выражением глаз ее и уст, теми неуловимо нежными оттенками задержек и прерываний голоса, с какими давала она свои короткие ответы на торопливые, беспокойные допытывания отца…

Он о любви мне говорил, но так

Был нежен, так почтителен и робок…

Да, этот он, «почтительный и робкий», он говорил ей о любви, а она ему всем сердцем внимала, – вот что сказалось разом в душе каждого из зрителей. Графиня Воротынцева, не отрывая от нее глаз, поймала руку Софьи Ивановны и крепко сжала ее – она знала все теперь… Анисьев закусил губу… Аглаю Константиновну словно кольнуло что-то. 10-«Est се bien convenable се que dit là Lina, что ей делали des déclarations d’amour?»-10, – тревожно вдруг пронеслось в ее многодумной голове, и в недоумении она стала торопливо отыскивать глазами князя Лариона, сидевшего одиноко в крайнем кресле первого ряда, у ложи, где безмятежно почивала madame Crébillon. Но выражение его лица показалось ей в эту минуту таким страдальческим и растерянным, что она совсем перепугалась и, заворочав своими круглыми глазами, уперла их в толстые эполеты графа, словно просила у них теперь совета и помощи. Но блаженный владелец этих эполет весь поглощен был в созерцание комической фигуры исправника Полония, который, юрко переступая на своих толстых ногах, подмигивая, пришептывая, читал свои практические сентенции отъезжающему сыну и допрашивал дочь, причем его подвижное, плутовато-наивное лицо удивительно передавало малейший оттенок, намек, каждое намерение произносимых им слов. По всей зале пробежал неудержимый смех, когда он, предостерегая Офелию от «светящейся, но не греющей страсти» Гамлета, склонил неожиданно голову набок, поднял обе руки и полушепотом, как бы весь сомлев от почтительности, произнес:

Принц молод, и ему, как принцу,

Простительно…

и тотчас затем, обернувшись на дочь, задвигал грозно пальцем по воздуху и примолвил:

Тебе ж, Офелия, никак!

– Смешной! – пропел граф, с расплывшеюся от удовольствия физиономией повертываясь к княгине, и ничего ему не сказали ее вопросительные, глупо ворочавшиеся глаза…

LV

Гундуров между тем сидел в уборной один, в ожидании перемены декорации (все остальные актеры толпились за кулисами, любуясь Офелией и Полонием)… Странное дело, он, сам себе не отдавая отчета в этом, как бы избегал княжны. Он как бы боялся вернуться к своему я, к своим субъективным ощущениям, спуститься с высоты того душевного настроения, которое владело им теперь… Все, что проговорено им было сейчас там, на тех досках, пред теми людьми, жадно глядевшими на него, все это он переживал, перечувствовал опять, вспоминая каждое слово, жест свой, голосовой оттенок, и как на таком-то месте он заранее знал, что ему зааплодируют, и каждый раз именно на этом месте ему аплодировали… и как вырвались у него неожиданно эти слезы, и он не смутился, и боялся только, как бы, утирая их платком, не размазать себе лицо, и это вдруг так чудесно вышло… А впереди сколько еще таких ему мест предстоит, где непременно, непременно…

Звон колокольчика к перемене донесся до него со сцены.

Занавес с изображением дома и сада в Сицком упал пред зрителями; на сцене на место пилястров залы выдвинулись кулисы с вырезными ветвями деревьев, опустилось в глубине прекрасно написанное полотно освещенного Эльсинорского замка с дальним видом моря, пратикабль^1 решетки мигом окружил террасу… Гундуров побежал на сцену… Пред ним на пути успели только мелькнуть платье и чьи-то глаза, как бы недоумело глядевшие на него из кулисы…

Явление с Тенью прошло весьма удачно. Постников не тянул, – чего было испугался Гундуров, – и произвел требуемое впечатление ужаса. Все веские места и переходы Гамлета «вытанцовались», по выражению Вальковского, у нашего героя отлично. Публика уже всецело завоевана была им, и в наступившем затем антракте старик-смотритель, сияя своими юношескими, влажными от волнения глазами, доказывал окружавшей его публике из города, что Мочалов был «чудный, крупный, но неотесанный алмаз, а этот высокодаровитый и всесторонне развитый образованием юноша – граненый бриллиант, блеск которого дал ему, Василию Григорьеву Юшкову, возможность заглянуть в остававшиеся для него неведомыми до сих пор душевные глуби Гамлета-датчанина»…

По окончании акта Сергей напрасно искал глазами за кулисами мелькнувшее пред ним голубое платье: его уже там не было… Он ушел опять в уборную – ему было ужасно жарко, хотелось пить, переменить белье…

Там ждали его непритворные восторги Вальковского и надутые, как мыльный пузырь, бессодержательные и неотступные фразы Толи, и рукопожатия, и поздравления, и протянутые отовсюду бокалы – весь этот гам и пена молодого увлечения, радости, удачи… И здесь, чувствовал он опять, он был центр всего этого возбуждения; как там над толпой он властвовал – властвовал «во имя благороднейших и возвышеннейших задач человеческого духа», думал он, выражаясь привычным ему языком профессорской лекции, – властвовал, в действительности, в силу успеха, пред которым все клонит голову и которого не переносит никто…

Свищов был не в силах перенести успех нашего героя.

Он морщился, дергал плечом, фыркал, сообщая в углу всякие критические замечания об игре Гундурова приятелю своему, исправнику, который, в своем качестве «актера в душе», выслушивал, разумеется, с удовольствием колкости и брань по адресу собрата по искусству. Гундуров отгадывал, что говорилось о нем, по сдержанным улыбочкам Акулина, по ядовитым взглядам, которые кидал на него Свищов. Громко произнесенное Свищовым имя, ненавистное имя графа Анисьева, донеслось до его слуха… Ему опять стало гадко до тошноты. О, как вся эта «мерзость и ложь действительности» была далека от только что испытанных им блаженных ощущений «правды искусства»…

Он вышел из уборной в коридор, из которого одна дверь выходила в сад, отворил ее и очутился на воздухе. По небу бежали темные тучи, собирался дождь… Гундуров в своем костюме Гамлета опустился на каменное крылечко, вбирая в грудь уже полный влажности ночной воздух…

За кулисами между тем в глубине сцены, на которой оставались один только директор с рабочими и ставилась новая перемена для второго действия, Ашанин прерывающимся от волнения голосом и с низко наклоненною к ней головой вел торопливую беседу с Ольгой Акулиной. Он маневрировал пред тем так ловко, что она, по уходе из кулис всех остальных актеров, очутилась в полутемном углу у последней занавеси, а он стоял пред ней, застилая ее от взглядов ламповщиков и рабочих и не давая ей возможности уйти иначе, как когда сам он посторонится и даст ей дорогу.

– Вы знаете, – говорил он, – что я безумно, безумно, да… Я… никогда еще так сильно… безумно люблю тебя. И вы тоже, казалось… Я не виноват, что вчера эта дура… А ты сегодня… За что? Я чуть с ума не сошел… Оля, Олечка, прелесть моя!..

Она держала пред собою руку, как бы готовясь оттолкнуть все ближе и ближе надвигавшееся к ней лицо его. Но полная грудь ее высоко приподымала шитый золотом лиф ее придворного платья, и будто таким же золотом сверкавшие искры пробегали в ее карих широко раскрытых и влажных глазах… Она вся еще была под обаянием того волшебного мира, в который чувствовала себя вовлеченною с той минуты встречи с Ашаниным у лесенки на сцену… Этот мир, сказывалось ей, был лучше, выше действительности; это был мир ее первых институтских мечтаний, ее романсов и любимых французских романов, с их замаскированными женщинами, шелковыми лестницами, блеском скрещенных шпаг и «роковыми» страстями под бархатом и атласом. Он будто воочию теперь осуществлялся для нее, этот мир веял из-за этого раскрашенного полотна, из-за этих задернутых голубоватою кисеей таинственно мерцающих ламп. Пред нею стоял и жег ее пламенным взглядом «безумно» любивший ее красавец, ловкий, пылкий и отважный, точь-в-точь тот герой в «La Dame de Monsorreau»[43]2, которым она еще недавно восхищалась…

– Ах, как вы хороши в этом костюме! – говорила она ему опять, как бы не умея теперь ничего более сказать и делать, как говорить это и любоваться им…

– Ты хороша, как сама красота, Оля, блаженство мое! – восклицал он. – Ты опять моя, ты меня любишь… Ты придешь опять, да?.. Сегодня ночью, сюда, в театр… Я все изучил: тебе сверху из твоей комнаты прямо только спуститься по лестнице в коридор, я буду там ждать тебя… Во всей этой части флигеля ни сторожа, ни живой души нет… Да, ты придешь, придешь?..

Он из-под мантии обнял своим атласным рукавом ее упругую талию, притянул к себе…

Она безмолвно, все шибче и шибче дыша высокою грудью, потупила свои влажные глаза…

– А теперь только раз, раз! – шептал он, чувствуя, как у его груди билось ее сердце…

Губы ее прижались к его губам…

– А теперь довольно, пустите… пусти! – воскликнула она вдруг. – Могут заметить!..

Она отпихнула его, выпростала шлейф из угла, подобрала его на руку и побежала прямо, вдоль кулис, еще не отдавая себе ясно отчета в том, что делала. Она остановилась у передней занавеси и приникла пылавшим лицом к просвету, сквозь который видна была зала.

Прежде всего кинулся ей в глаза блестящий флигель-адъютант. Он стоял в первом ряду, спиной к сцене, и разговаривал с «петербургскою царицей». Он несколько раз повертывал голову и, усмехаясь, как бы ожидал, показалось ей, не увидит ли он ее именно тут, на том месте, откуда она глядела на него…

Она долго так, несколько сгорбившись и осторожно выдвигая чуть-чуть голову в просвет, стояла у этой занавеси. За нею, наклонясь над ее спиной, как бы для того, чтобы видеть тоже, стоял Ашанин и пьянел от близости ее роскошного, с запахом свежести и ириса молодого тела…

Ольга как-то внезапно выпрямилась, обернулась – Ашанин посторонился… Она прошла на пустую сцену, остановилась…

– Послушайте, – сказала она тихо и оглядываясь, – обманывать не хочу, я не приду… Я не могу! – быстро примолвила она, глянув на его оторопевшие черты, на его побелевшие губы, – не могу! – сказала она еще раз, – я вам говорила, я такая… капризная. Вы красивый, да, вы мне нравитесь… но у меня другое, совсем другое, вы мне только мешать будете!.. Я вас прошу, пожалуйста, не сердитесь, но я не могу, не могу!.. И вы мне больше никогда, никогда не говорите!..

И, как птица с места, она разом вскинулась, повернулась и, подобрав шлейф, со всех ног побежала со сцены.

– Ольга, где ты была? Я шла искать тебя, – воскликнула бежавшая ей навстречу по коридору Eulampe.

– Ах, там все этот Ашанин со своими глупостями! – засмеялась ей в ответ барышня.

– Нет, душка, – расхохоталась, в свою очередь, решительная «пулярка», – он такой восхитительный сегодня, ему сегодня все можно!..

Ольга перебила ее:

– А прочие где?

– В уборной, там чай подан…

Они пошли туда. Но в то же время раздался колокольчик, призывающий актеров на сцену ко второму действию.

Из уборной вышла Офелия, участвующая в первом его явлении, и прошла молча мимо Ольги.

– Как вы бледны, Лина! – вскрикнула барышня, воззрясь на нее. – Вы не румянились?

– Нет, – коротко проговорила княжна, – мне и надо быть бледной.

«Да, – подумала, поглядев ей вслед, Ольга, – она тут говорит отцу, что ее перепугал сумасшедший Гамлет… Но она и сама по себе расстроена… И этот тоже!» – добавила она мысленно, заметив выходившего из сада в коридор Гундурова, «видно, плохо приходится»…

И она бессердечно усмехнулась…

LVI

Второе действие прошло почти до конца еще удачнее первого: лицедеи наши стояли теперь твердо на ногах, и между ними и зрителями чувствовалась уже та незримая, но живая связь, при которой все выходит у актера как бы само собою, ладится и говорится ловко, естественно и эффектно, а зритель как бы сам делается участником в том оживлении, какое видит он пред собою на сцене. Полоний не сходит с подмостков в продолжение всего этого второго действия, и Елпидифор Павлович Акулин имел тут полную возможность разыграться на просторе, окончательно очаровать начальство и показать себя во всем разнообразии оттенков его роли в этом действии, начиная со сцены со слугой, которого Полоний отправляет в Париж «с хитрым наставлением», как «сторонкой, да обходом, да уловкой всю истину проведать о Лаэрте» (причем храбрый капитан Ранцов два раза сбился с реплики), и кончая забавными разглагольствиями его о сумасшествии Гамлета из-за любви к его дочери, сначала в сцене с нею (где княжна была прелестна) – и потом в разговоре с королем и королевой. Его неподдельное оживление, искренность его комизма сообщались зрителям и возбуждали в них какое-то ликование. Зала отвечала смехом чуть не на каждое его слово; граф веселился, как ребенок, а старик-смотритель с блаженною улыбкой на лице то и дело оборачивался на своих учителей, одобрительно кивая и подмигивая.

Сцена с актерами и следующий за нею монолог Гамлета (что он Гекубе и что ему Гекуба) принадлежали к тем местам роли, над которыми Гундуров наиболее работал и которые казались ему настолько им «осиленными», что он монолог часто и вовсе пропускал на репетициях как вещь совсем готовую и которую, мол, не стоит повторять. Вальковский, особенно любивший это место и знавший издавна, еще с Москвы, как читал его Сергей, с особенным наслаждением готовился прослушать его теперь «в настоящем виде»… Но ожидания его сбылись не совсем. Весь предыдущий разговор с отцом Офелии и актерами герой наш вел очень хорошо, с требуемою иронией и сдерживаемым чувством глубокой внутренней горечи. На слова Полония, что он актеров «угостит по достоинству», ответ Гамлета: «Нет, прими их лучше, ибо если каждого принимать по достоинству, много ли останется, кто не стоил бы оплеухи?» – вылился у него с таким едким презрением, что нашего исправника, на которого в эту минуту вольно или невольно Гундуров прямо уставился глазами, всего даже покоробило, тем более что в задних рядах кресел, где сидели городские жители, раздался смех и громкие аплодисменты, в которых толстый исправник имел основание видеть как бы некоторую гражданскую демонстрацию против него. Но с первого стиха монолога Гундуров не попал в тон, взял минором и слишком высоко. Нужного crescendo^1 не вытанцовалось. Чтобы поправиться, ему нужно было передохнуть, дать паузу после слов: «А я», за которыми идет самоосуждение и самобичевание Гамлета («Ничтожный я, презренный человек»), но он сконфузился, сознавая, что предыдущее говорено было все неверно, и продолжал без передышки, как бы с тем только, чтобы договорить скорее до конца. Вышло крикливо и вместе с тем вяло. Когда он кончил, послышались рукоплескания, но ему было совершенно понятно, что это была учтивость одна, а не заслуженное одобрение. Он, злобно кусая себе губы, выскочил в кулису, едва упал пред ним занавес, и прямо наткнулся на стоявшего там Вальковского, который глядел на него с таким видом, будто сейчас готовился побить его.

– Что, брат, скажешь, скверно? – невольно вырвалось у Сергея.

– Не Гамлет, а губошлеп какой-то вышел у тебя, вот и весь тебе сказ! – свирепо отпустил ему в ответ «фанатик», отворачиваясь от него и уходя.

У Гундурова зарябило в глазах. Он схватился рукой за кулису… Ему в эту минуту совершенно ясно представилось, что «теперь все, все пропало»!.. Он «обесчещен, опозорен» в глазах всех, всей этой толпы… Как он смеется теперь над ним, этот… этот… «петербургский преторианец», бессознательно повторял он внутренно прозвище, которым Свищов обозначил графа Анисьева… О, трижды проклят будь тот день, когда он послушался Ашанина, приехал сюда, отдал себя на все эти муки – муки эти представлялись ему чем-то большим, страшным, с какими-то чудовищными клещами, захватившими каждый закоулок его существа, – но что вместе с тем в тысячу раз легче было, казалось ему, переносить, чем это вот сейчас самому себе нанесенное им «поругание»…

– Сережа, поди сюда! – сказал ему чей-то голос.

– Что тебе нужно? – вспыльчиво огрызся он, узнавая Ашанина, которого только что внутренно предавал проклятию.

Но тот так настойчиво повторил «пойдем», глядя на него всем горячим блеском своих черных глаз, что Гундуров, молча, как бы под магнетическим влиянием, последовал за ним.

Они дошли до лесенки, спускавшейся со сцены.

– Куда же это, ко всем им? – спросил, останавливаясь, Сергей, разумея уборную.

– Нет, пойдем в сад.

– Я уж там был, – бессознательно пробормотал Гундуров.

– Погоди меня тут минуточку, – промолвил Ашанин, выводя его на знакомое уже Сергею крылечко, – я сейчас!..

Он исчез и через миг вернулся с бутылкой шампанского в одной руке и стаканом в другой.

– Выпей! – сказал он, наливая. Тот отстранил рукой стакан:

– Не хочу!

– Выпей, тебе нужно! – настаивал красавец.

– Какая нужда? С горя что ли пьянствовать! – закричал Гундуров.

– Ничего не пьянствовать! Я бутылку целую сейчас выпил залпом, – хоть бы в одном глазу. А нервы подвинтить тебе надо. Пей, говорю! Вальковский – дурак, ты на слова его плюнь, а подвинтиться тебе все-таки надо. Пей!..

Гундуров глянул на него, протянул руку и осушил стакан до дна.

– Ну, вот и хорошо! – сказал Ашанин. – Больше тебе не нужно… А теперь слушай!

Свежий ли воздух ночи или это сейчас выпитое им вино, но Гундурову действительно словно полегчало. Он оперся головой об обе ладони, приготовясь слушать.

– Не повезло нам здесь с тобою, Сережа, – заговорил нежданно его приятель, и спьяна ли, или от глубоко прохватившего его чувства – Гундуров не был в состоянии разобрать в эту минуту – слезы слышались в его голосе, – не повезло нам, – повторил он, – я это вижу и готов бы теперь, кажется, руку себе отрубить дать, чтобы ни ты, ни я никогда не приезжали сюда…

– Отвратительно!.. И все ты! – вскакивая с места и схватываясь за голову, вскликнул взрывом Гундуров, которого от этого живого эха только что пережитых им ощущений с новою силой подняло всего опять.

– Ну да, я, один я! Виноват, каюсь!.. Только ты погоди, дай мне сказать… Мне, может быть, твоего не легче… А ты только выслушай!

– Что там еще слушать!

– А вот! Ты мне что вот в третьем действии говоришь:

Я за то тебя люблю,

Что ты терпеть умеешь. В счастьи,

В несчастьи равен ты, Горацио!

Хорошие эти слова, или нет, по-твоему?

– Ну хорошо, знаю, довольно! – крикнул на это Сергей.

– А если знаешь, так этого только и нужно… Честь нашу соблюсти нам нужно! – пояснил Ашанин, махнув как-то неестественно рукой.

– Это как же ты разумеешь «честь соблюсти»? – спросил Гундуров, хмурясь и внезапно краснея.

– Очень просто – по… покончить надо! – сказал красавец, как бы с некоторым затруднением шевеля языком. – Отре… Фу ты, Боже мой! – прервал себя он, вскакивая с места, в свою очередь. – Неужели я пьянеть начинаю!.. Так нет же, этого не будет, не хочу ей и этого удовольствия доставить, чтобы нарезался я из-за нее!.. Не думай этого, Сережа, я в полном рассудке говорю тебе: да, покончить, отрезать… нож… ножницами, понимаешь, все разом… нож-ни-цами… Ты знаешь что?.. ни тебе, ни мне надежды нет… порешили нас, понимаешь?.. Она сказала: «Не могу»… не могу! – подчеркнул он со злобным хихиканьем. – Ну и черт с ней! Гордость нужна, Сережа, мы с тобой не хуже каких-нибудь…

Дверь из коридора поспешно отворилась вдруг, и в ней показался режиссер.

– Сергей Михайлыч, пожалуйте! Сейчас занавес, третий акт. Все уж на сцене; ваш выход во втором явлении.

Ашанин мигом встрепенулся:

– Ступай, ступай, Сережа, а за меня не бойся, не сконфужусь! Только ты себя подвинти…

Гундуров поспешил за режиссером. Он вдруг опять почувствовал себя всецело Гамлетом, «порешенным», ледяным, закаменелым Гамлетом…

LVII

Он стоял в кулисе направо, в ожидании своего выхода. На сцене уже занимали свои места готовые начинать король и королева, Полоний с дочерью и Розенкранц с Гильденштерном. Княжна в своем голубом платье стояла к нему спиной. При этом виде сердце ёкнуло у Гундурова; он тут же нахмурился и опустил глаза… Она, в свою очередь, как бы отличив легкие шаги его в шуме двигавшихся за кулисами всяких тяжелых ступней, быстро повернула голову в его сторону. Но в то же время режиссер ударил в ладони, взвился занавес, – и Офелия с опущенными руками и ресницами замерла на своем месте.

Подозрительный Клавдио, смущенный признаками умопомешательства племянника, пригласил его, по совету Полония, с целью дать ей свидание с принцем, при котором король с ее отцом – «законные шпионы» – будут незримо присутствовать,

Чтоб рассудить потом по разговору,

Любовь ли к ней свела с ума Гамлета,

Иль что другое.

Безмолвно выслушивает она двойную волю владычных над нею лиц, государя ее и отца, как бы только покорствуя ей, как бы безучастная сама к тому, что имеется в виду этою волей, равнодушная с виду к тем причинам Гамлетова безумия, из которых все, кроме одной, должны на самом деле растерзать ей сердце… Только под конец сцены, когда пред уходом своим королева обращается к ней со словами («Убитая горем» Надежда Федоровна произнесла их с большим чувством):

Офелия, дай Бог,

Чтоб красота твоя была причиной

Безумства сына моего! Надеюсь,

Что качества души твоей прекрасной

Его на путь обычный возвратят

Для счастья вас обоих! —

у Офелии вырывается одна коротенькая фраза, освещающая мгновенным светом все, что происходит в эту минуту в душе ее:

Королева,

Я бы хотела, чтоб случилось так![44]

Лина произнесла эту фразу почти шепотом, внезапно для нее самой дрогнувшим голосом, но выражение его было так трогательно, – но то, чего искала эта бедная, любящая душа Офелии, сказалось в нем так неотразимо, что графиня Воротынцева еще раз молча пожала руку своей соседке Софье Ивановне, Анисьев впился глазами в княжну, князь Ларион закрыл глаза рукой и принялся слегка тереть их, как бы давая отдохнуть зрению, утомленному ярким освещением сцены.

Гундуров не слушал… или не хотел слушать. Он весь поглощен был своею ролью; ему сейчас приходилось выходить со знаменитым «Быть или не быть»…

Он вышел, закинув левую руку за спину и прижимая большой палец правой к губам; обнаженная голова его была низко опущена, небрежно подвязанная мантия, чуть держась на плече, падала до самой земли, длинные волосы спускались на грудь. Жадно глянула на него из-за своей книги Офелия, сидевшая у третьей кулисы на противоположной месту его выхода стороне сцены, и невыразимою тоской захолонуло ей сердце. «Боже мой!» – проговорила она про себя, невольно прижмуривая веки.

– Великолепен! – послышалось в задних креслах чье-то вырвавшееся неудержимо восклицание, и тут же за ним вслед последовавшее энергическое «шт» со стороны учительской компании, пока Гамлет медленными шагами подвигался к рампе… Мертвая тишина объяла разом залу. Прочел Гундуров монолог действительно «великолепно». Он опять – он это понимал – парил над толпой и держал ее в своей власти всем этим высоким подъемом мысли, которой он был выразителем. Он был теперь хозяин каждого оттенка своего голоса, каждого движения своего. Он торопил или сдерживал падавшие из уст его слова, замолкал и начинал снова, не заботясь о том, какое он впечатление произведет на зрителей, и зная в то же время наперед, что он именно скажет так, как нужно для наибольшего на них впечатления. Божественная сила вдохновения уносила его снова на своих бесплотных крылах…

Умереть – уснуть…

Уснуть?

– повторил он, оборвал и после длинной паузы, уронив усталым жестом скрещенные руки, сам поднял голову и, глядя вперед недвижными, как бы потухшими глазами, заговорил опять:

Но если сон виденья посетят?

Что за мечты на смертный сон слетят,

Когда стряхнем мы суету земную?..

Вышло это необыкновенно эффектно. Мурашки побежали по спинам зрителей. Даже блестящий петербургский флигель-адъютант не мог удержаться от возгласа одобрения и, наклонившись к уху сидевшей подле него Женни Карнауховой, прошептал: «Бесподобный в самом деле актер этот господин профессор!» Впечатлительная Женни не отвечала: она, не отрываясь, глядела на Гундурова и говорила себе, что, «конечно, Чижевский est beaucoup plus beau^1 в своем синем костюме, но что она понимает, что можно влюбиться и в этого».

Лина ничего себе не говорила, но чем глубже входил Сергей в свою роль Гамлета, чем сильнее увлекало ее самое его исполнение, тем больнее и больнее захватывала грудь ее невыразимая тоска.

Но вот он кончил и, взглянув мельком на нее, проговорил в сторону:

Прелестняя

Офелия!.. О нимфа, помяни

Мои грехи в твоих святых молитвах!..

Взрыв аплодисментов, вызванный монологом, замер разом вслед за этими словами Гамлета. Все, знакомые и незнакомые с драмой, почуяли, что настал самый интересный, самый «занимательный» момент ее.

Офелия тихо поднялась с места и подошла к нему, к рампе…

Мой добрый принц,

Как провели вы эти дни? Здоровы ль вы?

Он глядел на нее… но она не узнавала этих глаз…

Благодарю покорно, я здоров,

– отвечал ей Гамлет, – настоящий, не то безумный, не то бессердечный, беспощадный Гамлет…

Руки у нее дрожали. Она занесла их на затылок, отомкнула фермуар, закреплявший концы жемчужного ожерелья, тремя длинными нитями спускавшегося ей на грудь, и, перекинув их через голову, протянула Гамлету:

Уже давно желала я отдать

Вам то, мой принц, что вы на память мне

Когда-то дали. Я прошу вас взять

Это теперь обратно.

Он отвернулся, хмурясь:

Я не возьму.

Я никогда и ничего вам не дарил.

«Точно все это вправду, вправду!» – проносилось все тревожнее в голове Лины. Она печально закачала головой:

Нет, ваша светлость знает хорошо,

Что вы меня дарили – и с словами,

Которых сладкий запах придавал

Вещам двойную цену. Запах тот

Теперь исчез[45]. Возьмите же назад!

Подарок от того, кто нас не любит.

Для сердца благородного не дорог.

Но все так же сурово, все так же беспощадно глядел на Офелию Гамлет.

– «А, а, – заговорил он, согласно с теми пропусками и заменами, которые, как известно читателю, слажены были в кабинете князя Лариона в первые дни постановки «Гамлета» в Сицком, – ты бескорыстная красавица?»

– «Что хотите вы сказать, принц?»

– «А то, что красота и бескорыстие не совместны. Я любил тебя когда-то».

О, как знаком был ей тот оттенок его голоса, с которым он произносил это до нынешнего дня! Как часто ночью, просыпаясь внезапно, казалось ей, что этот голос стоял над ней, шептал над самым ее ухом эти знакомые ей слова: «я любил тебя», и она засыпала опять, счастливая и улыбающаяся, повторяя: «да, любил… любит»…

А теперь ни тени тех прежних сокровенных звуков… Боже мой, что же это такое, что такое?..

Она всею глубиной своих глаз глянула ему прямо в лицо и проговорила, едва сдерживая пронимавшую ее дрожь:

– «Ваша светлость, действительно, заставили меня верить этому».

Он понял (и у него были руки холодны как лед, но в ушах его, словно звон погребального колокола, стояли слова полупьяного Ашанина: «Надо отрезать ножницами… надежды нет!»)… И он в ответ ей все так же глядел на нее бесцветными, свинцовыми глазами:

– «А не надо было верить… Я не любил тебя!»

Она бессознательно поднесла руку к груди, закинула назад голову и замирающим голосом произнесла:

– «Тем более я была обманута»…

Шепот одобрения пробежал по зале из конца в конец ее, но никто не заплескал: лихорадочное любопытство сковывало зрителей. «Совсем даже на театр не похоже, а точно правда», – как бы сказывалось в сознании каждого.

Княгиня Аглая, красная как кумач, глядела на дочь, растерянно моргая круглыми глазами. 2-«Mais c’est tout à fait inconvenable ce rôle de Lina, une demoiselle qu’on a trompée, – рассуждала она мысленно, – que va penser le jeune comte et puis cette princesse Dodo qui est si méchante!»-2 Ей страшно было пошевелиться: она так и ждала удара не с той стороны, так с другой…

А бледный Гамлет в растрепанной одежде, с падавшими на лоб волосами и выражением холодного отчаяния на лице говорил в это время на сцене:

– «Ступай в монастырь! Зачем создавать на свет грешников? Я сам пополам с грехом человек добродетельный, однако могу обвинить себя в таких вещах, что лучше бы мне на свет не родиться. Я горд, мстителен, честолюбив, готов на зло, и только воли у меня не достает сделать все дурное, что могу придумать дурного… К чему таким тварям, как я, ползать между небом и землею? Мы обманщики все до одного; не верь никому из нас! Иди в монастырь! Прощай!»

Он быстрыми шагами отошел от нее к выходу.

«Горд, зол, мстителен! – словно ударами молота отзывалось в потрясенном существе Лины. – Да, он с утра избегал меня. Он не может простить, что я ему сказала утром… Но, Боже мой, неужели он не понимает, не понимает?..»

И, всплеснув руками, она тесно, крепко прижала их к груди и воскликнула по тексту роли:

– О, исцелите его, власти небесные!

Но Гамлет еще не кончил, ему надо было добить ее своими жестокими уколами…

– Когда ты выйдешь замуж, вот тебе в приданое мое проклятие, – заговорил он опять, так же быстро возвращаясь на нее и заглядывая ей прямо в лицо растерянно тусклыми глазами, – будь чиста как лед, бела как снег, ты не уйдешь от клеветы. Ступай в монастырь! Прощай! Или если ты непременно хочешь выйти замуж, выбери пошляка; умные люди знают, каких чудовищ вы из них делаете… Поди! Ни слова!.. Это свело меня с ума… В монастырь! И скорее! Прощай!

Он кинулся со сцены, не помня себя, с чувством чего-то ужасного, нечеловеческого, будто только что совершенного им…

– Splendid indeed^3! – раздался на всю залу горловой голос мистера Нокса, все время сидевшего, уткнувшись носом в своего карманного Шекспира, рядом с воспитанником своим, зевавшим во всю мочь.

– Сережа, Гаррик, бог, очарование! – хрипел Вальковский, бросаясь к приятелю с раскинутыми руками. Тот его толкнул в грудь так, что «фанатик» чуть не свалился, и побежал, сам не зная, куда несли его ноги.

– Да он просто удивительный актер, ваш племянник! – воскликнула под гул поднявшихся рукоплесканий княгиня Додо, сидевшая по другой руке Софьи Ивановны Переверзиной.

– Он мне противен! – нежданно для нее самой, с сердцем отрезала на это та, не отрывавшаяся глазами от Офелии.

Княгиня Додо рассмеялась. Она не поняла…

А Аглая Константиновна, все такая же красная и растерянная, шептала в то же время своему соседу:

– Я нахожу, очень глупо советовать девушке идти в монастырь! и я, 4-certainement, никогда не позволила бы моей дочери. Une jeune personne comme il faut должна выйти замуж, и не за «пошляка», comme dit се monsieur, а за умного et un homme bien né-4.

– Это театр, а не настоящее! – пропел ей на это в утешение граф, как с амвона.

Лина стояла одна на сцене, держась рукой за высокую спинку готического кресла. У нее двоилось в глазах… Она начала:

О, что за благородный омрачился дух!

Утеха, цвет и упованье царства,

Ума и нравов образец – все, все погибло!..

А мне, ничтожнейшей, мне суждено,

Весь нектар клятв его вкусивши, видеть,

Как свежей юности краса исчезла, —

Цветок весны, под бурею увядший!

О, горе мне! Что видела я прежде —

И что теперь!

У нее едва хватило силы договорить до конца… Занавес упал. Она добралась до кулисы, опустилась на стул, случившийся тут, и, улыбаясь чрез силу, чуть слышно проговорила кинувшимся к ней изо всех углов с испуганными лицами актерам:

– Ничего, ничего, устала немножко… но, ради Бога, стакан воды!.. Зала тем временем стонала от восторженных кликов и плесков.

LVIII

Что думал, что чувствовал в это время князь Ларион? Каждое слово, каждый жест племянницы резали ему как ножом сердце. Пред ним за этим разыгравшимся на сцене разрывом шекспировского Гамлета с Офелией проходила новая перипетия той интимной любовной повести, от которой он вот уже сколько времени проводил бессонные, мучительные ночи. Он это угадывал в каждом слове, в каждом взгляде Лины, в оттенках голоса Гундурова, которые и князь Ларион, как Лина, не узнавал теперь. Он не знал, как могла знать это Софья Ивановна, что приключилось между ними, но для него было очевидно, что то глубокое внутреннее страдание, которое прозревал он за игрой Лины, она испытывала в эту минуту не из-за Гундурова, а чрез него… И в возмущенном сердце своем князь Ларион не умел бы сказать себе теперь, за что он более ненавидел этого стоявшего пред ним мрачного, «увядшего под бурею» Гамлета: за то ли, что так беззаветно любила его Офелия, или за то, что его беспощадное отречение от нее находило у него такие искренние, такие настоящие звуки?..

Он один с Софьей Ивановной среди всей этой залы понимал, какой смысл давало словам Офелии личное чувство Лины; понимал, что она изнемогала, договаривая их, – и он, едва дождавшись окончания следовавшего за этим монологом разговора Клавдия с Полонием, после которого падал занавес и следовал довольно продолжительный перерыв пред сценой театра, поднялся с места и исчез за дверью, которая мимо ложи, где бесцеремонно продолжала похрапывать старушка Crébilion, вела в коридор, а из него на сцену.

Наступивший перерыв был назначен заранее временем подавать чай, и процессия слуг выступала в это время в залу из глубины больших входных дверей, неся чай со всеми принадлежностями на великолепных серебряных подносах и двигаясь вперед стройными рядами по трем проходам, – между креслами, средним и боковыми вдоль стен, у которых оставалось еще настолько пространства, что к ним могли быть приставлены наперед столики и стулья для тех, кто желал пить чай с наибольшим удобством.

Театральная зала чрез миг обратилась в салон. Составились кружки, группы.

– Albo dies notanda lapillo^1, как говорит Гораций, день, который следует отметить белым камнем! – горячо объяснял старик-смотритель собравшимся кругом него учителям. – Да, нынешний вечер я почитаю лучшим днем моей жизни; эта Офелия, господа, целое откровение!..

Его манишка и длинные концы высоко повязанного белого галстука были еще влажны от слез, капавших на них из его глаз в продолжение всей предыдущей сцены. Нежный голос княжны, ее перуджиниевская головка^2 вызывали из глубины его души все лучшие воспоминания, все заоблачные идеалы той романтической поры, которой принадлежал он еще всем существом своим, обливаясь и поныне слезами, как в дни молодости, над «Минваною» Жуковского, по рассказам о нем исправника Акулина…

– Mon cher, mon cher… Louise Mayer… Rachel^3! – слышались в другом конце залы гогот, хрип и неизбежный смех черненького артиллериста, носившего прозвание «Сеньки».

К усевшейся с чашкой за столик у самого оркестра графине Воротынцевой, с непроницаемым выражением на красивом лице, с загадочною улыбкой под прикрученными, лоснящимися усами, подошел граф Анисьев. Княгиня Додо, завидев его приближение, быстро отвернулась от графини, с которой только что беседовала, и обратилась с каким-то разговором к Софье Ивановне, безмолвной, сосредоточенной и не двигавшейся со своего кресла.

– Признаюсь, – начал флигель-адъютант, – я никак себе представить не мог, чтобы спектакль любителей мог дойти до такого совершенства. On у goûte les émotions d’une véritable scène et^4…

Графиня не дала ему кончить. Прелестная женщина еще вся была под действительным впечатлением тех «émotions», о которых он говорил, но свойство которых у него, она понимала, далеко не походило на то, что чувствовала она сама. Она прямо глянула в лицо Анисьева и быстрым шепотом проговорила ему в ответ:

– C’est qu’il s’y joue un véritable drame, mais vous n’en êtes par le héros, je suis bien f âchée de vous le dire^5.

Он даже не моргнул, как ни досадливо в первую минуту кольнула его тщеславие эта неожиданная откровенность, глянул ей, в свою очередь, прямо в глаза и, учтиво наклоняясь, проговорил отчетливо и с некоторым как бы бравурным оттенком в выражении:

– J’en serai le paladin, madame la comtesse^6!

– В самом деле? – вскликнула она, проницательно уставясь на него. – В таком случае я возвращаю вам мое уважение.

И она, засмеявшись, протянула ему руку. Он галантно прикоснулся к ее перчатке своими раздушенными усами и улыбаясь с весело-беззаботным видом:

– Поверьте, графиня, – сказал он громко, как бы с намерением, чтобы разговаривавшие подле них княгиня Додо и Софья Ивановна Переверзина могли его слышать, – поверьте, что черт не так черен, как рисуют его вообще.

– 7-Ah, mon Dieu, кто это рисует здесь un si affreux personnage-7? – игриво воскликнула, направляясь в это время к своей почетной гостье, княгиня Аглая Константиновна.

– Вы слышали, милый граф, о ком он сейчас говорил? – продолжала она жантильничать^8, обращаясь к сопровождавшему ее графу.

– Слышал! – тотчас же нашелся ответить тот. – Пустяки, никакого черта нет: одних детей пугают!

И он осклабился во всю ширину своего добродушного, оголенного лица.

Графиня Воротынцева расхохоталась как ребенок.

– Браво, граф, вы сделали удивительное открытие! Я тоже всегда была того мнения, что черта нет, и даже в детстве никаких его когтей ни рогов не боялась…

Ее подвижное лицо вдруг переменило выражение:

– Оттого, может быть, – домолвила она, слегка сжимая брови, – я так и не нравилась тем, кто думал меня пугать ими.

Старик лукаво подмигнул ей:

– Потому всегда была умная и язычок ни пред кем не уступал!

Он ее ужасно потешал всегда.

– Вот мы с вами всегда были друзья, – снова засмеялась она, – а вы на меня клевещете. Я только никогда не терпела, – ни чтобы прижимали, ни чтобы кланялись, и всегда откровенно говорила это.

– Знаю! Все знаю! Милая женщина! – протянул он, взяв ее руку и принимаясь похлопывать по ней своими пухлыми ладонями.

Он также тешился как ребенок от сознания, что он так любезен, и находчив, и остер, и ведет такой светский разговор с этою «милою женщиной»…

А княгиня Аглая зондировала тем временем блестящего петербургского воина:

– Я уверена, 9-cher comte, qu’en parlant du diable, вы думали о дурных советах, que се prince Hamlet donne à la jeune personne dont ma fille joue le rôle-9? – спрашивала она его, стараясь улыбаться как можно тоньше и глядеть на него как можно глубже.

– «Дурные советы»? – повторил он, не понимая или притворяясь, что не понимает. – Какие же это советы, княгиня?

– Вы слышали: чтоб она шла в монастырь et toutes sortes de bêtises semblables^10!

Анисьев весело засмеялся:

– Смею думать, княгиня, что в числе дурных советов, которые может подавать monseigneur le diable, ему еще никогда не приходило в голову направить кого-либо именно в монастырь.

Она несколько опешила, но приняла тут же таинственно-глубокомысленный вид и заговорила, значительно понижая голос:

– Нет, 11-cher comte, я говорю вам это потому, что, entre nous, Лина… она и так… Elle а sans cela le goût de la vie dévote-11.

Эти слова заставили его на мгновение призадуматься. «Еще клин», – промелькнуло у него в голове. Но он, все так же невозмутимо улыбаясь, слегка нагнул голову и примолвил:

– Что же, княгиня, это такой вкус, пред которым можно только преклониться.

– Ну да, certainement, – поспешила она сказать на это, – я сама, 12-je tiens beaucoup moi même à ma religion, но вы знаете, не надобно, comme on dit-12, через край.

Анисьев беззаботно повел плечами:

– Не буду с вами спорить, княгиня, но я в жизни держался всегда золотого правила: «vivons et laissons vivre^13» и никогда не раскаивался в этом.

LIX

Still better and worse.

Ophelia^1.

Лины за кулисами князь Ларион уже не застал. Там толпилось много народу, шла большая суетня, слышались громкие разговоры, крики, смех. Весь Эльсинорский двор был тут в сборе, в ожидании общего выхода его в сцене театра. У первой кулисы одиноко и задумчиво стоял Гундуров, скрестив руки и бесцельно глядя на сцену… Князь Ларион, невольно сжав брови, быстро прошел мимо него: ему менее всего было желательно в эту минуту быть поставленным в необходимость говорить с ним, «подносить ему комплименты насчет его игры». Но Гундуров не заметил его, не обернулся. Заметил Ашанин, стоявший неподалеку, и двинулся прямо к князю.

– Вы бы желали видеть княжну, ваше сиятельство? – спросил он, тотчас же сообразив все. (Лицо у него еще было красное, хотя он только что целое ведро воды велел себе вылить на голову, но пьяное возбуждение успело уже совершенно соскочить с него.)

– Да. Ее здесь нет?

– Она прошла к себе в уборную.

И, предупреждая вопрос, который князь Ларион как бы медлил выговорить:

– У нее, кажется, голова немножко закружилась, – промолвил Ашанин с успокаивающею улыбкой.

– Как бы пройти к ней? – сказал на это торопливо князь, кивнув на загромождавшую проход толпу актеров, не замечавших его.

– А вот тут чрез сцену. Позвольте, я вас проведу.

Он вывел князя в актерский коридор и указал в глубине его отдельную уборную Лины.

«Я опять, кажется, маху дал, – думал он тем временем, – и бедовый же этот Сережа, право! У него сейчас трагедия выходит! Как бы им только теперь обоим хватило силы дотянуть до конца представления… А как божественны были они оба сейчас»…

Князь стукнул пальцами в дверь уборной.

– Кто там? – послышался голос. Но это был не голос Лины, и вслед за вопросом в полуотомкнувшейся двери показалась соблазнительная фигура девицы Акулиной.

– Ах, князь! Сейчас, сейчас! – вскрикнула она и исчезла опять за прихлопнутою ею дверью.

Целая вечность прошла затем, казалось князю Лариону.

Наконец в коридор вышла опять барышня, старательно затворяя за собою дверь.

– К Лине нельзя теперь, – объяснила Ольга Елпидифоровна, не совсем смело глядя на князя, который вот уже третью неделю как «не хотел ее знать», – она… поправляет свой туалет и просит вас зайти к ней потом…

– Что значит «потом»? – прервал ее князь.

– После сцены, которая сейчас пойдет, когда она вернется опять сюда; но она вас просит при этом…

Князь опять не дал ей докончить:

– Она нездорова? – вскликнул он.

– Нет, нет, князь, не бойтесь ничего! Она только немножко устала, ей надо совершенно успокоиться, – торопливо объяснила барышня и каким-то загадочным тоном, который и бесил, и беспокоил в то же время князя Лариона.

– При ней никого нет? – вскликнул он еще раз.

– Ее горничная и я, князь, – проговорила с достоинством барышня, – ей и не нужно никого; она, я вам говорю, сейчас выйдет на сцену; ее только беспокоит одно, чтобы вы, а особенно княгиня, не подумали, что с нею что-нибудь случилось; она так и просила вам сказать, чтобы вы зашли к ней после этой сцены, потому что, говорит, ей, может быть, нужно будет попросить у вас одного совета.

Князь воззрился на нее пристально и тревожно. Но Ольга Елпидифоровна глядела такою невинностью, что он тотчас же понял, что продолжать с нею разговор бесполезно.

– Хорошо, скажите ей, я приду, – коротко отрезал он, сухо поклонившись и уходя.

В конце коридора ждал его Ашанин и провел прежним путем через сцену до дверей залы. Но князь не вернулся на свое место в креслах, а зашел в ложу ш-шс Crébillon, проснувшейся к чаю, и уселся рядом с нею.

Эрлангер между тем подал оркестру знак своею палочкой. Заиграли какой-то марш, в продолжение которого гости успели допить свои чашки, а слуги отобрать и унести их обратно тем же торжественным шествием. Зрители расселись по своим местам. Красная занавесь подобралась еще раз на своих фарфоровых кольцах. Гамлет вышел на сцену, читая наставление актерам, которых изображали Постников, Духонин и Факирский. За этим следовала сцена с Горацио, а за нею, при звуках снова раздавшегося марша, вышла торжественным шествием к представлению королевская чета, в сопровождении всего своего двора.

Полоний вел под руку дочь… Князь Ларион весь обратился в зрение.

Княжна шла бодро, со спокойным лицом и легкою краской на этом лице (Ольга Елпидифоровна убедила ее подрумяниться перед выходом); выражение глаз ее было настолько печально, насколько это требовалось для Офелии в эту минуту. Все обстояло, как следует, и княгиня Аглая, благосклонно взглянув на дочь, подумала даже: «cela fera tres bien a la Cour^2» и самодовольно улыбнулась.

Клавдио и Гертруда заняли свои королевские кресла налево от зрителей. По сторонам их стала толпа «пулярок», и ближе всех к авансцене Ольга Елпидифоровна, которую капитан Ранцов, преобразившийся в придворного без речей и стоявший тут же рядом с Толей Карнауховым, пожирал совершенно осоловелыми от страсти глазами. Горацио-Ашанин, вместе с Розенкранцом и Гильденштерном, перешли на другую сторону сцены, у кресла, занятого Офелией.

Гамлет направился к ней. Как болезненно забилось у нее опять сердце!..

– Сядь подле меня, любезный сын! – крикнула ему Гертруда с своего места.

– Нет, матушка, – отвечал он ей вполоборота, – тут есть магнит, который тянет меня к себе.

И пока Полоний, с комическим подмигиванием кивая на него, шептал королю: «Ого, слышали?», он, с опущенными глазами и насилованною улыбкой проговорил, остановившись пред Офелией:

– Позволено ли мне будет присесть у ваших ног?

– Если вам угодно, ваша светлость, – проговорила она так же, как он, не подымая глаз.

Он сел на пол, рядом с ее креслом, в классической позе, приподняв углом правое колено и ухватившись за него обеими руками.

– А какое наслаждение, – продолжал иронически Гамлет, – покоиться у ног прелестной девушки!

– Что вы хотите сказать этим? – спросила Офелия.

– Ничего, – коротко отрезал он в ответ.

– Вы веселы, принц?

И глубокий вздох вырвался у нее бессознательно при этом.

– Кто? Я?

– Да, вы, ваша светлость.

– О, само собою, я ваш единственный шут!..

«Нет, это невозможно, невозможно! – говорила себе мысленно Лина, трепетно прислушиваясь к его голосу. – Что же думает он обо мне, Боже мой!..»

Из-за занавеси, отделявшей театр от сцены, выскользнул Факирский в костюме актера.

– А, вот и пролог! – молвил Гамлет.

Для нашего представления

Просим вашего снисхождения.

Не потеряйте терпения!

– прочел актер.

– Что же это такое? – засмеялся принц. – Пролог или надпись кольца?

– Да, оно кратко, – молвила Офелия.

– Как женская любовь, – злорадно подчеркнул Гамлет.

«Как мужская разве, как твоя любовь!» – протестовала вся душа Лины…

– Что с вами, ради Бога? – прошептала она, как только раздернулся занавес театра и Духонин – театральный король – громко и с напыщенностью, нежно устремив глаза на подругу свою, образованную окружную, – заговорил:

Уж тридцать раз звезда ночей средь облаков

Собой означила двенадцать месяцев

С тех пор, как нас союз любви и Гименея

Сердцами съединил и т. д.

Она все время ждала этой минуты; она пересилила лихорадку, пронявшую ее вслед за первою ее сценой с Гамлетом, чтобы под шум разговора на театре иметь возможность обменяться несколькими словами с Гундуровым; она не хотела видеть дядю прежде этого; от этого, казалось ей, зависит все ее будущее…

Сергей это предчувствовал; он знал наперед, что именно теперь, когда он будет сидеть у ее ног во время представления, она будет просить его объясниться и что ему надо будет ответить… Что ответить? Знал ли он сам, что происходило в нем? – способен ли он был разобраться среди хаоса ощущений, бурею ходивших в его душе? Он, казалось ему, умер бы сейчас с наслаждением у этих ног, лобызая следы этого нежного, чистого и страдающего за него создания, – он понимал, он видел, что она бесконечно страдала, – но в то же время вся желчь и отчаяние, неотразимо влекущие Гамлета наносить неповинной Офелии удар за ударом, кипели в его груди. Никогда так не благоухали для него поэтический облик и душевная прелесть этой Офелии, и чем нестерпимее была для него мука мысли о разрыве с нею, тем злее и беспощаднее готов он был терзать ее вместе с самим собою новыми муками…

Он переменил позу, как подобало, чтобы следить за представлением. Он полулежал теперь спиной к публике и опираясь на ладонь правой руки. Он в этом положении мог видеть только сбоку лицо княжны, но мог удобно и неслышимо для других говорить с нею.

– Со мною то, княжна, – промолвил он на ее вопрос, – что я будто сам себе читаю отходную теперь.

– Зачем вы это говорите! – быстро возразила она. – Ничего еще не кончено…

– Да, – желчно сказал он на это, – пока я для здешних хозяев только актер на сцене, случайный скоморох, меня отсюда не выгонят, – не так ли?

– Зачем вы это говорите! – повторила она с безмерною тоской. – Разве я тоже…

Она не договорила и вся вспыхнула под своими румянами.

В другую минуту он прыгнул бы с пятого этажа за это слово. Теперь оно показалось ему лишнею каплей яда в кубке и так уже отравленных надежд его.

– Вы, княжна, – горько и торопливо прошептал он, – вы «должны знать себе цену», вы «не про таких соловьев», как какой-нибудь несчастный магистрант, «без положения в обществе», как я.

– Кто это вам сказал?

Глаза ее блеснули. Она тут же отвернула их по направлению театра, встретившись взглядом с глазами Анисьева, усевшегося теперь за спиной ее матери и неотступно глядевшего на нее.

– Все равно кто! Вы сами сегодня утром предрекли мне, чего я вправе ожидать.

– Что поняли вы из моих слов, что? – замирая прошептала она, в свою очередь, все также продолжая глядеть на представление.

– Понял, что был сон, а теперь настало пробуждение, – язвительно подчеркнул Гундуров. – Виноват, они кончают, сейчас моя реплика, – промолвил он тут же, останавливая этими словами всякое возражение с ее стороны.

Она и не возражала.

Злодей Луциано, изображаемый Факирским, подкрался тем временем к спящему театральному королю и, проговорив диаконским басом:

Волшебный яд, спеши докучну жизнь пресечь

И порази его, как будто вражий меч!

наклонился к нему, представляя, что вливает ему в ухо отраву… Клавдио-Зяблин, в избытке усердия, не дождался следующих за этим объяснительных слов Гамлета и вскочил с места с растерянным выражением на лице. Но это придало только более оживления сцене. Княжна, боясь пропустить свою реплику, крикнула совсем уже испуганным голосом: «Король встает!» Полоний, в свою очередь, позабыв о двух следующих за этим фразах Гамлета и королевы, кинулся вперед, отчаянно махая руками: «Прекратите представление! Огня, огня, огня!» И все бывшее на сцене, за исключением Гамлета и Горацио, в настоящем беспорядке, теснясь и набегая друг на друга, исчезло разом за кулисами…

Гундуров приподнялся на коленях с пола и, еще не вставая на ноги:

А! раненый олень лежит,

А лань здоровая смеется,

– начал он и, не докончив, залился истерическим, нескончаемым хохотом… Он не был в силах сдержать себя, свои донельзя возбужденные нервы… Ашанин испугался не на шутку:

– Что с тобою? довольно, Сережа, успокойся! – шептал он по-театральному, подходя к нему и не зная, что делать…

Эффект для зрителей вышел поразительный. Загремевшим «браво!» не предвиделось конца, как и этому надрывающему смеху Гамлета.

– Даже страшно! – проговорила графиня Воротынцева.

Софья Ивановна сидела, сжавшись, вся заледенелая от страха.

Один заснул, другой не спит,

И так на свете все ведется,

– договорил, справившись наконец с собою, Гундуров, поднялся на ноги и, сам не отдавая себе в этом отчета, мгновенно с высоты сцены обвел всю залу из-под сжатых бровей каким-то надменным, повелительным взглядом, как бы приглашая ее ко вниманию.

Все смолкло разом. Только граф Анисьев, чуть-чуть улыбнувшись, – промолвил мысленно:

– Mâtin! Quel air de matamore!

Представление пошло своим чередом. В ложе m-me Crébilion князя Лариона уже не было.

LX

О ты, последняя любовь,

Ты и блаженство, и безнадежность^1.

Тютчев.

– Лина, Лина! – кричала, бежа за нею вдогонку по коридору с распущенным хвостом шлейфа, Ольга Акулина.

Княжна не отвечала, добралась до своей уборной и опустилась на стоявшую там кушетку, прижмурив глаза и бессильно уронив руки на колени.

Ольга вбежала за нею:

– Вам опять дурно, Лина?

– Нет, нет… сейчас пройдет… Это у меня с утра, я вам говорила… Мне не дали выспаться сегодня… Я опять немножко устала, вот и все, – говорила через силу княжна, стараясь объяснить свое изнеможение самою обыкновенною причиной.

Настоящую причину тонкая барышня знала очень хорошо, с той минуты, когда застала утром Лину с Гундуровым в комнате его тетки, но не посчитала нужным давать это понимать княжне. Она хлопотала теперь только о том, чтобы показать ей как можно более дружбы и заботы и, как выражалась она мысленно, «не насиловать, а вызывать» этим ее доверие.

– Ну, конечно, это ничего и сейчас пройдет! – поддакивала она ей. – Вы бы еще выпили fleur d’orange^2, оно вам помогло пред этим.

– Не прикажете ли, я сейчас к княгининой Лукерье Ильинишне сбегаю? – предложила горничная Лины Глаша, находившаяся тут. – У них есть капли, лавровые прозываются, гораздо пользительнее супротив флердоранжа; княгиня завсегда употребляют против невров.

– Laurier cérise^3, – сказала Ольга, – да, да, это очень хорошо! Сбегай, Глаша!

Глаша побежала и тут же вернулась:

– Князь Ларион Васильевич к вашему сиятельству, спрашивают, могут ли вас видеть!

– Дядя? – молвила, прибодрясь, Лина. – Проси, проси!.. Мне надо будет поговорить с ним, Ольга, – примолвила она.

– Это, значит, мне удалиться надо? – тотчас же перевела, нахмуриваясь, барышня.

– Не сердитесь, прошу вас, милая! – поспешила сказать княжна.

– Сердиться! Я! – воскликнула Ольга Елпидифоровна, тотчас же принимаясь улыбаться. – Разве я не своя у вас в доме? Можете не стесняться!

Она подобрала свой хвост и направилась к двери. Пропустив в нее входившего князя Лариона, она вышла в коридор и тут же шмыгнула в соседнюю большую общую дамскую уборную, в которой она пред этим одевалась с «пулярками» и где в эту минуту не было никого. Из маленькой уборной Лины вела туда прямо дверь, запертая теперь на замок, но сквозь которую она надеялась услышать весьма удобно разговор дяди с племянницей.

– А это не мешает на всякий случай! – решила в голове своей барышня.

– Hélène, ты больна? – первым словом сказалось, входя, у князя Лариона. И он быстрыми шагами подошел к ней.

– Нет, дядя, нет, совсем не больна, – спешно заговорила она, – а сердце немножко жмет, какие-то ноги слабые… Вы знаете, у меня и в Ницце это бывало, когда…

– Когда ты чем-нибудь душевно была расстроена! – досказал князь.

– Нет, нет, просто от движения или когда не высплюсь… И я теперь хотела просить вас об одном…

– Что такое, говори скорее?

Он придвинул к кушетке стул и сел, тревожно глядя ей в глаза.

– Вот видите, у меня там, в следующем акте, сцена сумасшествия и петь надо…

– Ну да, знаю!

– Но я боюсь… Я чувствую, у меня сил нет, я могу остаться совсем без голоса… Что же тогда?

– Не петь, не выходить, выкинуть вон совсем! – пылко вскликнул на это князь Ларион.

– Но как же сделать, дядя? Ведь это все знают, ждут, это испортит спектакль…

– Да что же дороже? – прерывая ее, почти кричал он. – Твое здоровье или этот бессмысленный спектакль, за который… за то только, что я дозволил, следовало бы меня, слепого безумца, повесить!..

– Дядя, за что же вы себя браните, – пролепетала Лина, болезненно моргая веками, – чем представление наше виновато, что у меня здоровье такое дрянное?

– Здоровье! – повторил он. И, мгновенно стихая, заговорил тихо и печально. – Hélène, что мне нестерпимо больно, это то, что я лишился всякого твоего доверия, всей твоей прежней дружбы ко мне!..

Она глядела на него, вся смущенная… Он продолжал:

– Зачем таишься от меня, для чего скрываешь?.. Неужели я тебя не знаю, неужели ты могла думать, что я не понял, не отгадал все… Здоровье? – сказала ты. – О, моя бедная! – разве я не вижу, что не физическая оболочка, а вся бедная душа твоя измучилась в продолжение этого проклятого спектакля… Я не знаю, что у вас пред этим происходило с ним, – князь каким-то судорожным движением махнул рукой, – но ведь он все время там колол, мучил, терзал тебя, не так ли?

Она не выдержала:

– Мучил, терзал! – чуть слышно повторила она и, прижав обе руки к лицу, с глухим рыданием откинулась головой в спинку кушетки.

Князь Ларион скользнул со своего стула вниз, припал к ее коленям и, оторвав эти бледные руки ее от лица, стал покрывать их жадными, безумными поцелуями…

– Дядя, что вы, что вы делаете! – вскликнула в ужасе Лина, порывисто вставая с места и падая снова в полном бессилии.

Он встал, провел безотчетно рукой по растрепавшимся волосам и лихорадочным голосом промолвил:

– Я склонился к твоим ногам, как сделал бы это пред древней мученицей, идущей на смерть… с тем, – примолвил он в неудержимом порыве своей страстной натуры, – чтобы растерзать потом ее палача!..

– О, ради Бога, дядя, – прошептала Лина, сжимая руки, – не говорите так!

– Да скажи ты мне, – вскрикнул он, сверкая глазами, – за что ты его любишь?… За что, Hélène? – повторил он мягче, сдерживая себя и снова садясь подле нее. – Ведь он гордый, холодный человек, несмотря на кажущуюся способность к увлечению. Недаром он так хорошо играет Гамлета, – добавил князь Ларион с улыбкой, скривившею его губы на сторону, – они все такие, эти здешние ультра-руссы и славяне, насмотрелся я на них; у них прежде всего голова, устав, доктрина, они страсти не ведают и не допускают…

– Я и не хочу «страсти»! – как бы вырвалось у княжны.

– Не хочешь! – повторил он. – Да, ты ее боишься.

Он еще раз горько улыбнулся.

– Ты хочешь страдать и переносить безропотно и безмолвно, и чтобы тот, кого ты любишь, точно так же любил тебя, страдал и переносил – и молчал… Только Гамлет твой на беду не рыцарь немецкой баллады, а москвич в допетровской мурмолке новейших учений… Мне неведомо, повторяю, что, какое объяснение происходило между вами, но, очевидно, он знает, что твоя мать имеет для тебя избранного ею жениха и не склонна променять его на господина Сергея Михайловича Гундурова, и он делает тебя ответчицей за это оскорбление его безграничного московского самолюбия… Хорош влюбленный! – закончил, вставая, князь Ларион со злобным, перерывистым хохотом. – Нет, Елена Михайловна, так не любят!..

Его речи жгли ее: ей нечем было опровергнуть их…

– Как же любят, как, скажите! – проговорила она с безмерною тоской.

– Как? – повторил он, быстро оборачиваясь на нее и окутывая ее таким огненным взглядом, что Лина почувствовала его сквозь опущенные веки и невольно дрогнула. – Я не знаю, как в состоянии любить эти умники вашего поколения. Но знаю, что, будь я на его месте, я сумел бы добыть тебя, хотя бы для этого нужно было моря плавмя переплыть и взрывать горы на воздух! Ты была бы моею женой, имея против себя сто тысяч матерей и все силы земные им в придачу!

– И принудили бы меня, – вымолвила Лина, подымая на него с мучительно вопрошающим выражением свои лазоревые глаза, – принудили бы нарушить завет, мольбу умирающего отца, вашего брата…

– Нет отца, нет матери, нет посторонних чувств для того, кто любит! – тем же страстным тоном речи продолжал князь Ларион. – Есть кумир, которому без возврата отдается все, что до этого могло быть свято и дорого: долг, спокойствие, верования, жизнь…

– Это не любовь, а грех и преступление! – прервал его трепетный голос Лины.

– Хотя бы так, хотя бы преступление…

Он не договорил. Его возбуждение как бы вдруг смирили беспорочные звуки этого голоса, но желчь еще не улеглась в нем.

– Все зависит, как смотреть на вещи… В данном случае вы, кажется, можете быть спокойны оба, – промолвил он тоном шутки, плохо скрывавшим злое намерение его слов, – твой Гамлет, очевидно, никакого преступного действия от тебя не потребует… Но зато, по-видимому, и от него особых жертв ты ожидать не полагаешь… Все это, впрочем, бесполезные разговоры, – оборвал князь, – от них никакого прока, кроме того, что ты, кажется, еще более расстроилась… Появляться тебе на сцену в этом состоянии совершенно невозможно. Надо об этом сейчас сказать режиссеру…

Лина тревожно задвигалась.

– О, если б я чувствовала хоть немножко больше силы… что подумают? Сочтут капризом или, хуже, что я в самом деле больна; maman испугается, не будет знать, что делать. Все эти гости… Я для всех буду un trouble-fête^4.

– Вздор! – сказал князь Ларион. – Девять десятых этих гостей и не догадаются, что из драмы выкинута сцена. Твоя мать, если не сказать ей, что ты больна, никогда об этом не подумает. Что касается до твоих «капризов», то ces messieurs et dames, играющие с тобою, надеюсь, настолько должны были тебя узнать, чтобы быть уверенными, что ты на бессмысленные капризы не способна, – подчеркнул он. – А чтобы вообще никаким толкам повода не подавать, советую тебе, когда ты совершенно отдохнешь, переодеться в твою toilette de soirée^5 и прийти в залу к концу представления.

– Ко всем туда? – воскликнула испуганно Лина.

– Нет; войди в ложу к m-me Crébillon, чтобы тебя видели только. Этого достаточно… Что это такое? – прерывая себя, спросил князь, указывая на пузырек, который вернувшаяся Глаша протягивала в эту минуту своей барышне.

– Для невров капли, ваше сиятельство, – ответила горничная.

– Ну, вот и хорошо… для «невров», – повторил с невольною усмешкой князь. – Успокойся, Hélène, а я сейчас переговорю с режиссером.

И он, холодно кивнув племяннице, вышел из уборной.

По его уходе Лина еще долго лежала недвижимо на своей кушетке. На нее нашла какая-то апатия, временный застой всякого чувства и помысла. Глаза ее были закрыты, и Глаша подумала, что она спит. А в голове ее княжны проносились в это время механическим процессом мозга какие-то туманные очерки лиц и картин, обрывки каких-то фраз, смысл которых она уловить не могла… «Seule au monde»6, – прошептал вдруг бессознательно ее язык… Она силилась понять, связать это с чем-то, что опять уходило от нее в какую-то неуловимую даль… «Seule au monde»… Да, у maman на столе желтая книжка… «Seule au monde»…[46]

LXI

Ольга Елпидифоровна из-за тонкой двери, за которою прижалась она, не проронила ни единого слова из разговора дяди с племянницей… Он взволновал ее и как бы даже тронул отчасти. В ее подвижном воображении, не способном останавливаться долго ни на одном из испытываемых ею впечатлений, пронесся целый ряд торопливых помыслов самого разноречивого свойства. На миг что-то вроде жалости к княжне сказалось в ней. «Несчастная эта Лина, однако, – подумала она, – три у нее воздыхателя, и ничего из этого не выходит: один – дядя родной, другой желает получить ее только из-за денег, а третий и любит, да взяться не умеет… Впрочем, сама она ничего не умеет, – решила тут же барышня, – только терпеть и страдать по-немецки; он (то есть князь Ларион) совершенную правду сказал ей: кто чего сильно хочет, для того нет препятствий… Он бы ее действительно со дна морского добыл… А, право, этого старика можно серьезно полюбить за его страстность»… И при этом на такое же краткое мгновение пронеслось в голове Ольги, что ведь могла же она быть на месте Лины, что ей мог говорить все то, что она сейчас слышала, этот князь, этот «важный человек». Но все это пред нею впереди, – Ольга не сомневалась в этом: она сказала себе, что ей надо une position dans le monde^1, и она добьется ее. Ей бы только попасть в Петербург. Она теперь видела вблизи настоящую grande dame и поняла, какую именно tenue надо иметь в этом большом свете. Нет, – барышня всем телом обернулась на большое трюмо, стоявшее в уборной, и с широкою улыбкой оглянула себя там с ног до головы – не с такими глазами и плечами (в неотразимость победы этих плеч над каждым данным мужчиной барышня верила так же твердо, как в то, что солнце каждый день выходит с одной стороны и уходит с другой) и при ее уме (в уме своем Ольга Елпидифоровна была так же непоколебимо уверена, как в том, что летом растет трава, а зимой выпадает снег) можно «остаться на бобах» (девица Акулина мысленно далеко не всегда выражалась элегантно). Чем лучше ее Сашенька Василинина и Ольга Чубейко, ее институтские подруги? А одна за генерала – и не простого, а гвардейского, – другая даже за графа, молодого и богатого, вышли… А теперь, когда она «умела так умно сделать», что этот влиятельный петербургский «favori de la Cour», этот «neveu de son oncle»2, как говорит княгиня, ее союзник, чего не вправе она ожидать для себя!.. И под напором нового охватившего ее ощущения она, блистая глазами, вскинула головой по направлению Лининой уборной и проговорила чуть не вслух: «А вот мы еще посмотрим, mademoiselle la princesse, кому из нас двух более повезет в жизни!.. Понаведаться, однако, что она там делает?»

Выбравшись на цыпочках из уборной, барышня наша направилась к комнате Лины.

– Шт! – зашукала, идя ей поспешно навстречу, Глаша, едва успела Ольга отворить дверь. – Започивали, кажется!..

Княжна не спала, но она нисколько не жаждала в эту минуту присутствия Ольги: она не откликнулась.

– Ну и прекрасно, и не буди, пусть себе спит! – молвила барышня, отступая в коридор.

Глаша вышла за нею:

– Не знаю только, когда им переодеться потребуется, это когда они сумасшедшую из себя представлять будут, – пояснила она, смеясь, – чтоб успели. Главное насчет цветов. Потому все более настоящие. Наш учитель (она разумела Факирского) с землемером одних этих васильков да маргариток нанесли с поля копну целую, так это же каждый цветок особо уж на княжне прикалывать понадобится…

– Авось и не понадобится! – прервала барышня словоохотливую горничную и без дальнейших объяснений побежала за кулисы.

LXII

Там опять тесно толпилась вся труппа наших любителей, безмолвно и внимательно прислушиваясь к раздавшимся со сцены голосам Гундурова и Надежды Федоровны.

– Что идет? – спросила Ольга, подходя к одной из групп.

– Идет божественнейший перл человеческого творчества, о Розалинда! – пустил ей напыщенно в ответ стоявший тут Толя Карнаухов. – Идет сцена Гамлета с матерью, и оба они великолепны!..

– Позвольте, господа, позвольте! – послышался в то же время шепот торопливо пробиравшегося в тесноте режиссера. – Выход Тени сейчас; позвольте пройти! Тень! Где Тень?

– Здесь я, здесь! – отвечал голос землемера Постникова, только что успевшего опять преобразиться в свой костюм призрака, с его крылатым шишаком и длинною серою мантией.

– Пожалуйте, пожалуйте поближе! Господа, mesdames, ради Бога, не высовывайтесь так, вас видно зрителям, и пройти ведь нельзя! – охрипшим и растерянным голосом молил несчастный режиссер, обливаясь потом.

А со сцены все резче и суровее доносились упреки Гамлета матери:

Где был твой ум? Где был рассудок?

Или слепая ты была, когда

В болото смрадное разврата пала?..

Не говори мне о любви: в твои лета

Любовь уму послушною бывает…

Когда и старость падает так страшно,

Что ж юности осталось? Страшно,

За человека страшно мне!..

– Вот уж правда! – чуть не громко фыркнула Ольга Елпидифоровна под ухо храброго капитана Ранцова, благодаря которому удалось ей найти удобное место впереди, между второю и третьею кулисами.

– Чего-с? – оторопело спросил капитан.

– Что в ее годы об амурах давно пора забыть! – пояснила барышня, смело воззрившись при этом в лицо своему обожателю, и тут же пустила избока «глазком» на Ашанина, стоявшего от нее в двух шагах и неотступно глядевшего на сцену.

Бедный капитан весь покраснел от воспоминания и опустил глаза. Ни один мускул не дрогнул на лице красавца: он будто и не слыхал задорных слов барышни, не заметил даже ее соседства…

«А как зол-то внутренно, как зол!» – промолвила она мысленно и слегка закусила себе губу, не то чтобы не рассмеяться этой внутренней его «злости», не то от досады, что он ее наружно не показывал.

О Гамлет,

Ты очи обратил мне внутрь души,

– говорила между тем Надежда Федоровна-Гертруда, и с таким задушевным, захватывающим выражением, что сама барышня вдруг вся обратилась во внимание:

И я увидела себя в таких кровавых,

В таких смертельных язвах… Нет спасенья!..

Она и Гундуров неслись как на тучах, на мрачных тучах проникавшего их обоих чувства безнадежной скорби и отречения…

Убийца,

Злодей, раб, шут венчанный, вор,

Укравший жизнь у брата и его корону

Тихонько утащивший под полой,

Бродяга… И этому злодею,

Стыд женщины, супруги, матери забыв,

Могла отдаться ты!..

– говорил он ей, задыхаясь от внутреннего волнения:

Ах, замолчи! Как острые ножи,

Слова твои мне сердце растерзали!

Умолкни, ради Бога, сын мой!

– проговорила она в ответ, простирая к нему руки поразительно верным движением тоски и отчаяния, и упала в кресло, закрыв себе лицо этими руками.

«Господи! – пронеслось в голове Ашанина. – Да из нашего представления действительно какая-то трагедия для всех нас вышла!»

И в первый раз со вчерашней ночи что-то жуткое, едкое, укол совести по отношению к этому бедному, оскорбленному им созданию, так неожиданно трогательно передающему теперь свою роль Гертруды, примешалось к поглощавшей его всего до сих пор мысли об Ольге Акулиной.

Он мотнул головой и ушел из кулисы подальше и от нее, и от этой «растерзанной» матери Гамлета…

А «трагедия» в это время грозила принять весьма комический оборот. Из кулисы вышла Тень, сделала медленно шаг вперед, другой… остановилась…

Гамлет в неописанном ужасе схватил себя за голову:

Спаси меня, закрой меня крылами,

Сонм небожителей святых!..

Чего ты хочешь, образ благородный?

Ты не с укором ли явился к сыну

За медленность его в отмщеньи? Говори!

Не позабудь!..

– заговорила Тень, попыталась двинуться еще на шаг – и не могла. Что-то там, в кулисе, держало ее за край мантии; мантия эта теперь представляла вид натянутой острым углом полы садовой палатки… Режиссер, заметив, кинулся наземь отрывать ее от гвоздя в дереве кулисы, за который зацепилась она. Но было поздно: неопытный землемер испуганно обернулся назад – взглянуть, что его там держит, и вместе с тем рванул телом вперед. Дешевая материя плаща не выдержала, и добрая половина его осталась на жертву гвоздю… Черненький артиллерист так и покатился со смеху в своем кресле. «Шт! шт!» – отвечали ему изо всех углов залы… Окончательно растерявшийся Постников замер, как рыба, не слыша суфлера и забыв все, что следовало ему сказать далее… Такие эпизоды убийственны для настроения и актеров, и публики… К счастию, Гундуров был так возбужден ролью, что внезапное отупение Тени смутило его лишь на несколько секунд, и, пререскочив через несколько фраз и следующую за ними реплику королевы, он воскликнул, весьма находчиво изменяя слова два в тексте:

О, не гляди безмолвно так и странно!

Поколебать мою решимость можешь ты…

Надежда Федоровна, в свою очередь, не сбилась от этого, и горячая сцена между сыном и матерью пошла тем же нервным, лихорадочным, захватывающим зрителей ходом… Только злополучная Тень никак не решалась теперь тронуться с места, будто все еще пришпиленная к своему гвоздю, и только после троекратного, отчаянного в своем шепоте, взывания режиссера из кулисы: «Да уходите же, уходите, ради Бога!» двинулась к выходной двери скорым маршем, не совсем пригожим для призрака…

– Он совсем сконфузился, бедняга, – пробормотал скороговоркой режиссер стоявшему теперь подле него Вальковскому, тревожно следя за уходившим, – того гляди, еще споткнется на ходу о ноги Полония!

Вальковский ничего не ответил. Он глядел чернее тучи и вследствие этого «безобразия» порванного плаща Тени, и потому, как узнал он сейчас, что Офелия охрипла, а сцена сумасшествия «похерена»… «Уложили, значит, совсем спектакль», – повторил он себе под нос в мрачном отчаянии…

Землемер-Тень, благополучно миновав ноги Полония, вышел в двери задней декорации, а оттуда пустился опрометью в мужскую уборную, где, сорвав шлем свой с головы, кинулся лицом вниз на диван и залился горчайшими слезами. В ушах бедного молодого человека невыносимо гудели этот чей-то хриплый, раздавшийся между зрителями хохот и последовавшие вслед за ним со всех сторон «шт!», которые он в тревоге своей объяснял не как протест против такого неуместного смеха, а как настоящее шиканье по его адресу… «О, Боже мой, – стояло колом в его голове, – попасть в такой знатный дом, выйти на сцену пред такими аристократами и показать себя им таким пошляком!..»

Полоний между тем, огромное туловище которого смог только наполовину вытащить из-за ковра пронзивший его шпагою Гамлет, лежал, видимый по пояс зрителям и с головой за этим ковром – и чувствовал себя очень неловко. Его одолевала пыль, от которой ему, мочи нет, как чихнуть хотелось, и он делал неимоверные усилия, чтоб удержаться от этого. «Кабы не пузо проклятое, ничего бы, – рассуждал он сам с собою, – а то ведь всего его как гору встряхнет, на всю залу хохот подымешь… Насчет графа это даже и в линию вышло бы, потому для него, что Шекспир, что балаган, – один толк; потешился бы, лишний бы раз спасибо сказал… да пред прочими совестно, пред искусством…»

О мать моя, прости мне,

– говорил в это время Гундуров, и звеневший, как медная струна, в беспощадных упреках матери голос его зазвучал вдруг теперь бесконечно нежными, болезненно проницающими нотами. Он подошел к ней, схватил ее руку и прижался к ней бледным лицом своим:

Прости!

Я был к тебе жесток, бесчеловечен,

Но это от любви. Так надо было!..

– О, как это хорошо, как хорошо! – раздалось в задних рядах громкое восклицание совершенно обезумевшего от восторга старика-смотрителя…

Но вот и конец сцены.

Спокойной ночи!

– проговорил Гамлет матери и отошел к трупу Полония:

А этого я спрячу дурака…

Что молчалив так стал,

– молвил он, склоняя слегка над ним голову и усмехаясь скорбно-ироническою усмешкой, —

Так скромен, так угрюм, скажи, приятель,

Ты, целый век болтавший без умолку?

Он наклонился, схватил Полония за ноги и нервным движением, сам себе не отдавая в том отчета, дернул его вперед с такою силой, что у исправника в глазах позеленело и парик слетел с его головы.

Пойдем! С тобой что много толковать!..

Спокойной ночи, матушка!

– договорил Гамлет, не выпуская из рук эти высоко приподнятые им ноги Полония, которые сжимал он, что есть мочи, всеми мускулами своих пальцев, и кивая в полоборота изнемогавшей от слов его королеве…

– Занавес, занавес! – отчаянно крикнул, махая руками, режиссер, увидав со своего места, что еще немножко, и Полоний предстанет без парика и весь истерзанный на лицезрение публики.

– Сергей Михайлыч, да отпустите, ради Бога! – раздался вместе с шумом падающего занавеса судорожный хрип толстого Елпидифора, тщетно пытавшагося приподняться на руках и высвободить свою голову из-под мотавшегося по лицу его края ковра, под которым оно как раз очутилось.

Гундуров разжал руки, и пятки исправника шлепнулись об пол…

– Браво, браво! Гамлета, Гамлета! – неистово кричали тем временем в зале.

– Одолжили! – жалобно завыл Полоний, тяжело приподымаясь с земли с помощью приспевшего к нему режиссера. Он выхватил платок из кармана и принялся, мотая и головой, и руками, отчаянно чихать и сморкаться.

– Ради Бога, извините меня! – бормотал сконфуженно Сергей.

– Да вы никак ссориться вздумали! – крикнул, кидаясь к ним, Вальковский. – Сережа, да понимаешь ли ты, что это такой актер, такой, что ему все пальчики перецеловать можно!.. А ты, брат, я тебе скажу, это последнее «спокойной ночи, матушка», сказал так, что тебе Мочалов в подметки не годился бы! Так прошла сцена, так прошла!.. И Надежда Федоровна… Кабы только не этот черт-землемер!.. А знаешь ли ты, – переменяя вдруг тон, могильным голосом заговорил он, – знаешь ли, что Офелия тю-тю?

– Что такое? – Гундуров весь поледенел…

– Говорят, охрипла, петь не может: не выйдет более! Понимаешь ли ты, все сумасшествие вон! Половину драмы и так уж выкинули, а наконец и совсем доканали!

И он даже плюнул от избытка негодования.

– Она сама… не хочет? – через силу выговорил Сергей.

– Они у себя в уборной, не выходили… не совсем себя хорошо чувствуют, кажется, – шепотом объяснил ему режиссер, отирая рукавом градом струившиеся со лба его капли.

– За… занемогла?

– Не должно быть, чтобы настоящим образом больны, а так, может, расстроились как-нибудь. Известно, существо нежное, цветочек настоящий… Я, впрочем, ничего не знаю, – поспешил осторожно добавить закулисный дипломат, – а только князь Ларион Васильевич сами приходили за кулисы в начале этого действия и сказали мне, что княжна охрипла и что ее две сцены в четвертом акте придется выкинуть…

– Гамлета, Гамлета! – продолжали стонать в зале. – Гертруду, Гертруду! – присоединился к этому новый вызов.

– Сергей Михайлыч, я прикажу сейчас занавес, просят-с… Господа, mesdames, позвольте со сцены! – засуетился опять режиссер, относясь к толпе актеров, хлынувшей тем временем из-за кулис.

– Не надо! – вскликнул нетерпеливо и озираясь Гундуров. – Надежда Федоровна ушла, я без нее не выйду!

– Они тут, сейчас были… Королева, Надежда Федоровна! За кулисами, должно быть, уйти далеко не успели…

Он кинулся за нею.

Она действительно с дрожащими от усталости ногами пробиралась за кулисы, слабо улыбаясь на сочувственные ей возгласы и плески «пулярок», визжавших и прыгавших по пути ее. В узком проходе за сценой она прямо натолкнулась на Ольгу Акулину.

– Извините! – учтиво промолвила Надежда Федоровна. Ольга небрежно кивнула головой в ответ и прижала к коленям свою бархатную юбку, чтобы дать ей пройти. Она прошла… и остановилась.

– Простите мне, Ольга Елпидифоровна! – нежданно проговорила она, низко склоняя пред нею голову.

Ольга вспыхнула вся:

– Что это значит?

– Я прошу вас простить мне, – повторила она, – если вы почитаете меня в чем-нибудь виноватою пред вами.

– К чему вдруг эти объяснения? – фыркнула свысока барышня.

– К тому, Ольга Елпидифоровна, что мы, вероятно, никогда уже более не встретимся с вами… на сцене – на сцене жизни, – договорила Надежда Федоровна таким разбитым и смиренным голосом, что наша девица уставилась на нее растерянными глазами.

«Что она, – проносилось у нее в голове, – рисуется или в самом деле?..»

– Надежда Федоровна, пожалуйте, пожалуйте, публика просит! – кричал, несясь к ней со всех ног, режиссер. – Вас и Гамлета… Пожалуйте!..

– Нет, нет, не нужно! я не хочу… не пойду! – испуганно отмахивалась она.

– Нельзя-с, никак нельзя, неучтиво против публики, пожалуйте! – настаивал он.

– Ступайте, ступайте, Надежда Федоровна, вас зовут, хлопают ужас как: Гертруду, Гертруду! Гундуров без вас выходить не хочет… Ступайте! – оглушал ее с другой стороны крик налетевших со всех сторон «пулярок»…

К рампе рука об руку подошли бледный как полотно Гамлет и зелено-желтая под своими румянами его мать…

LXIII

Представление с этой минуты быстро пошло к концу. Весть, что княжна более не появится, что она настолько нехорошо себя чувствует (никому, как предвидел это князь Ларион, в голову не пришло, чтоб это было с ее стороны капризом), что сцены безумия Офелии, которыми так восхищались наши актеры на репетициях, должны быть выкинуты, вылила как бы целый ушат холодной воды на сценическое возбуждение их. Все как бы вдруг почувствовали, что интерес спектакля теперь иссяк весь и что его надо поскорее кончить.

Положено было вследствие этого изо всего четвертого действия оставить сцену возмущения, в которой Лаэрт, во главе народа, является требовать мести за смерть отца, и следующее затем объяснение с королем. О судьбе Офелии зрители должны были узнать из коротенького сообщения Горацио королеве в начале акта о постигшем ее безумии и из рассказа самой королевы о ее смерти в конце действия. Так как из последнего действия изъята была еще ранее сцена на кладбище, составляющая более половины его, то из него также уцелела, в сущности, лишь большая сцена поединка с предшествующим ей разговором Гамлета с Горацио и Озриком. Осталось, таким образом, спектакля всего на какие-нибудь сорок минут, включая сюда и перемену декорации между актами.

Чижевский своею статною наружностью и горячею речью произвел в своей роли Лаэрта – одной из благодарнейших для сколько-нибудь даровитого жён-премьера, – надлежащее впечатление на зрителей и получил немало аплодисментов. Пылкая Женни окончательно влюбилась в него на этот вечер и все время, глядя на его оживленное лицо и быстрые карие глаза, особенно ярко сверкавшие из-под надвинутого на лоб темно-синего берета с обматывавшимся кругом большим белым пером, говорила себе, что если б он тут же после спектакля, в этом костюме, подвел ее к дорожной карете и сказал: «хотите сейчас в Америку?» – она бы крошечку прижмурилась, сказала бы «au petit bonheur^1!» – вскочила и поехала бы с ним… Девять десятых аристократических гостей княгини Аглаи Константиновны, как предвидел это князь Ларион, и не догадались о сделанных в драме урезках, но непоявление Офелии в данную, лихорадочно ожидавшуюся им минуту повергло старика-смотрителя, а за ним всю его учительскую компанию в настоящее отчаяние.

– Милосердые Боги, – шептал старик, нещадно теребя дрожащими от волнения пальцами свои всклоченные волосы, – кто же имел жестокость лишить нас этой божественной сцены и как она сама, эта фея, эта эльфа, этот поэтический сон наяву, как она решилась отнять у нас это наслаждение!.. Господи, да уж не дай Бог, не случилось ли чего с нею? – волновался он все более и более.

– Вот она, вот! – прошептал за ним один из учителей.

Он привскочил с живостью восемнадцатилетнего юноши:

– Где она? Что вы?

– В ложе налево, вон… в обыкновенном платье… В ложу madame Crébillon вошла действительно Лина… «Дядя прав, – решила она, придя в сознательное состояние после долгого забытья, в котором оставили мы ее, – надо им показаться, а то подумают, я и Бог знает как нездорова». И, поднявшись с кушетки, она, к немалому удивлению Глаши, приказала ей собрать все нужные принадлежности туалета и идти за нею наверх в ее комнату переодеваться.

– Готово, все здесь, ваше сиятельство, – молвила поспешно Глаша, указывая на газ, кисею и живые цветы к ее костюму безумной Офелии.

– Нет, нет, я на сцену уж более не выйду, оставь платье здесь, только цветы захвати, – отвечала она, подавляя вздох, – я надену то платье, которое подарила мне сегодня maman к вечеру: оно ведь у меня там, в комнате… Скорее, пожалуйста, Глаша!

Ей хотелось уйти скорее, пока все актеры еще на сцене; ее мучила мысль, что надо было бы с ними объясниться, просить извинения за слабость свою, усталость…

Ольга Елпидифоровна, первая, разумеется, кинувшаяся в ее уборную по окончании 3-го действия, не застала ее уже там.

К следующему антракту княжна была готова и спустилась в театр по большой лестнице, все так же избегая встречи с товарищами своими по представлению.

Князь Ларион, давно и тревожно ожидавший ее, поспешно встал при ее появлении, предлагая ей знаком занять его место напереди ложи.

– Ах, нет, дядя, пожалуйста!.. – смущенно прошептала она, отступая…

Но ее уже все успели заметить, все глаза устремились на нее. Княгиня Додо, вызвав на лицо свое сладчайшую из своих древних улыбок, приподняла высоко руки и, усиленно кивая острым подбородком, зааплодировала ей кончиками пальцев. «Офелия, браво!» – рявкнул напрямик, увидав это, Сенька Водоводов. За ним грянула вся остальная публика…

– Это шипы успеха; нечего делать, подойди, Hélène! – проговорил с насилованною усмешкой князь Ларион, взял ее легонько за локоть и подвел к рампе ложи.

Она хотела остаться еще Офелией и в своем toilette de soirée. Золотистые волосы ее обвивала, падая сзади длинными концами своими до самого пояса, та же гирлянда из полевых цветов, что предназначалась для ее сцены безумия; васильки и маргаритки, нарванные для нее в поле Факирским и Постниковым, обильно раскидывали свои синие и белые лепестки по серебристо-легкой ткани ее парижского платья из шелкового газа; она держала в слегка дрожавшей руке букет, поднесенный ей утром нашими актерами и сохранившийся свежим под мокрым платком, которым велела она тщательно покрыть его Глаше тогда же… В этой четыреугольной вызолоченной рамке ложи, отделяясь от ее темно-малинового фона светлым пятном своего воздушного облика, со своею тонкою полусклонившеюся головкой и робкою улыбкой на сомкнутых устах, она на всех произвела впечатление какого-то очаровательного изображения весны, молодости, поэзии, – задумчивой и неотразимой поэзии…

Сама Аглая Константиновна восчувствовала это обаяние и, обернувшись к флигель-адъютанту, сидевшему за ее креслом, самодовольно прошептала ему:

– N’est се pas qu’elle est fort bien ma fille^2?

– Adorable! – ответил он с искренним увлечением. Она многозначительно и лукаво скользнула взглядом по его лицу и ухмыльнулась, довольная, как школьник пряником.

Он чуть-чуть улыбнулся тоже:

«Ты, милая моя, – думал он, – хуже медведя басни; десять врагов лучше, чем твое усердство… Я воображаю поэтому, как тебе понравится штука, которую я намерен выкинуть тебе завтра!»

И он погрузился в глубокое размышление.

По той стороне занавеса появление Лины – о чем мигом распространилось между нашими актерами – произвело настоящее ликование. Княжна была общею любимицей, кумиром всех и каждого. Весть о том, что она занемогла, не может более играть, возбудила к тому же между «пулярками» ужасную боязнь за предстоявший бал, который мог не состояться вследствие этого нездоровья «de le fille de la maison^3». Как запрыгали они зато теперь, как завизжали, как кинулись неизбежным гуртом к просвету между занавесом и порталом с противоположной ее ложе стороны кулис, откуда явственно могли видеть Лину, какими радостными кивками, какими широкими улыбками на свежих деревенских лицах приветствовали они ее оттуда, наседая друг на друга и рукоплеща изо всей силы рук!..

Ольга Елпидифоровна глядела тоже на княжну, но с иным чувством. Она любовалась ее нарядом и злилась на нее за него. Это было именно «une toilette de saison», пригодное для лета, не слишком нарядное и не слишком «простенькое» платье. Ольга же должна была надеть на этот самый вечер настоящий бальный туалет, – платье той же Лины, надеванное ею раз в Москве прошлою зимой и перешедшее от нее к барышне в числе многих других «défroques^4 Лины», как выражалась свысока Аглая Константиновна о каждом раз надеванном туалете дочери. «И это сейчас заметят, и он (все тот же граф Анисьев), и эта петербургская grande dame, и догадаются, что я только и могу порядочно одеваться с плеча этой княжны aux grands sentiments^5. Господи, когда же я буду в состоянии одеваться сама, как я хочу!»… «Впрочем, – тут же утешила себя барышня, – мой туалет все-таки гораздо эффектнее этого, и я буду в нем такая gentille^6, что все мужчины с ума сойдут по мне!»… И, объявив кругом, что она в последней сцене участвовать не намерена и что «могут там убивать друг друга без нее», она торопливо побежала к себе наверх облекаться в это действительно чересчур «эффектное», из белого тюля, отделанное пунцовым бархатом платье и в венок из больших пунцовых роз, которые чрезвычайно шли к характеру ее вызывающей красоты.

– Подвинтись, Сережа, – шепнул Ашанин Гундурову в ту минуту, когда занавес поднялся еще раз и они вдвоем должны были выйти на сцену, – ты слышишь, княжна в зале, все обстоит благополучно.

Но это приятельское одобрение не было в состоянии поднять настроение Сергея на тот уровень всецелого самообладания или горячего сценического увлечения, при которых равно, хотя разными путями, актер овладевает своим зрителем. Словно пудовые вериги оттягивали ему плечи, глаза его заволакивал какой-то туман, язык с трудом ворочался в гортани, руки не слушали его и как бы сами собою падали устало вниз после каждого усилия его поднять их. Сцена с Горацио, в которой Гамлет, вернувшийся из Англии, является особенно возбужденным и как бы совершенно готовым «казнить злодея, замышлявшего погубить его», и следующий за этим разговор с Озриком, где он едко преследует своими насмешками эту придворную «стрекозу» и «сороку», прошли крайне неудовлетворительно; в двух местах он даже спутал реплику и чуть не сбил с толку Шигарева, актера бывалого и никогда не терявшегося на подмостках. Шигарев-Озрик вывез всю сцену на своих плечах. Он представлял собою совершенную противоположность исправника-Полония. Насколько тот был кругловато-грузен, широко-смешон, «фальстафен» по наружности, как выразился про него старик смотритель, настолько птичье, худое и узкое лицо Шигарева, его короткое туловище и длинные, поджарые, как спицы, ноги напоминали забавно тощий облик изможденного танцмейстера; насколько в исполнении Акулина за льстивою и суетною болтовней Полония можно было распознавать прирожденную ему плутоватость и сметливость, развитую долгим навыком придворной жизни, настолько Шигарев умел изобразить в Озрике тип чистокровного царедворца, лишенного всякой способности самобытного суждения, сознательно убежденного, что мнение владычного над ним лица, каково бы оно ни было, должно быть непререкаемо и что вся его задача в жизни состоит лишь в том, чтоб эти мнения сильных мира повторять и поддакивать им как можно почтительнее, глубокомысленнее и щеголеватее… Пустейший шут в действительной жизни, Шигарев на сцене превращался в серьезного, тщательно отделывающего каждое место своей роли комика, которым нельзя было не любоваться. Любовался им особенно петербургский флигель-адъютант, изо всего числа предстоявших зрителей имевший, в своем качестве homme du métier^7, наиболее возможности судить, насколько царедворец Озрик был верен действительности…

Нервное изнеможение Гундурова, которое не могло не быть замеченным публикой и приписывалось большинством ее простой физической усталости, нашло как бы себе объяснение в словах Гамлета пред сценой поединка, в которых, помимо ее воли, выливается у этой чуткой натуры сознание предсмертной тоски, охватившей ее: «Ты не можешь себе представить, как мне тяжело на сердце; это вздор, а между тем какое-то грустное предчувствие, – женщину оно могло бы испугать»… Слова эти у Сергея сказались от души: ему действительно было невыносимо тяжело… И вслед за ними глаза его совершенно бессознательным движением направились на миг в сторону ложи, в которой княжна, смущенная сделанною ей овацией, уселась теперь в полутьму за объемистым туловищем m-me Crébillon, упросив дядю занять свое прежнее место. Она, в свою очередь, с напряженным вниманием глядела на Гамлета. Взгляды их встретились… Трудно сказать, каким новым ощущением отозвалось это во внутреннем сознании нашего героя, но он каким-то мгновенным усилием скинул с себя свинцовую тяжесть, лежавшую до этой минуты неодолимым гнетом на всем его существе… Словно последним сиянием осветило эти предсмертные минуты Гамлета. Глаза его блеснули; пробужденная внезапно энергия и спокойная решимость сказались в отчетливых звуках его голоса, когда в ответ на предложение Горацио пойти сказать королю, что Гамлет не расположен в эти минуты фехтовать с Лаэртом, он произнес: «Нет! Я смеюсь над предчувствиями; и воробей не погибнет без воли Провидения… Никто не знает, что теряет он, так что за важность потерять рано? Будь, что будет!»

«Будь, что будет!» – мысленно проговорила Лина, болезненно прижмуривая веки от острой боли, которая вдруг заколола у нее в полости сердца, и осторожно, чтоб не заметили этого соседи ее в ложе, поднесла к этому месту руку, нажимая ею, сколько было у нее силы.

LXIV

Кончен пир, умолкли хоры

Опорожнены амфоры,

На главах венки измяты^1.

Тютчев.

The rest is silence.

«Bce остальное молчание», – проговорил Гамлет свои удивительные последние слова…

Покойной ночи, милый принц! Спи мирно

Под хоры ангелов святых!

– прочел над опрокинувшимся навзничь телом его Горацио-Ашанин. Занавес упал. Драма отыграна.

Последовало все то, что неизменно следует за этим в любительских спектаклях: вызовы «всех, всех», суетня на сцене, выход труппы стадом пред рампу, крики «браво» и «charmant», женские покровительственные кивки и воздушные поцелуи снизу, неестественно почтительные поклоны поощряемых сверху, топотня мужских ног, оглушительный говор и неизбежный хохот без смысла и конца.

Лина скользнула к двери ложи, едва упал занавес.

– Ты куда, на сцену? – спросил вдогонку ей князь Ларион.

– Нет, пройтись, мне жарко…

И она убежала в коридор от этих криков и вызовов.

Не поклонами и благодарными улыбками – проклятиями готов был отвечать Гундуров со своей стороны на шумные восторги рукоплескавшей ему толпы. С этими, сейчас выговоренными им последними словами Гамлета отыграна была и его роль в Сицком: «молчание» действительно должно было наступить для него после этих трех недель испытанных им здесь блаженства и муки; одна только эта мысль стояла у него в голове.

А он кланялся тем временем вместе с товарищами своими по спектаклю, глядя прямо пред собою, ни на ком не останавливая взгляда и ясно различая в то же время необычно расстроенное лицо тетки, упиравшейся на руку все той же, незнакомой ему, привлекательной женщины с приподнятыми, как у сфинкса, углами глаз, пристально устремленных на него. Софья Ивановна делала ему какие-то знаки головой, которые он понял тотчас же, как приглашение прийти переговорить с нею как можно скорее.

Но менее всего чувствовал он в этом потребность. Не «говорить с людьми», уйти как можно дальше от них, «в пустыню», «во мрак» тянуло его теперь опять…

Вызовы наконец смолкли; занавес упал в последний раз. Все побежало со сцены. Гундуров не торопился; он опустился в кресло, на котором только что пронзен был им шпагой Клавдио-Зяблин, опустил голову и забылся.

– Сережа, что же ты? – молвил Ашанин, внимательно наблюдавший за ним все время. – Переодеваться пойдем!

– Куда? – ответил он как спросонья.

– В уборную. Куда же?

– Нет, я не пойду. Ступай переоденься, а когда кончишь, пошли Федосея к нам в комнату; я там…

– А пока-то что же ты?

– Мне воздуху хочется; я выйду в сад.

Но он не вышел и, опустив снова голову, забылся еще раз в своем кресле.

Рабочие начинали гасить лампы. Длинные тени побежали от кулис. Запахло чадом, копотью и ламповым маслом. Какое-то надрывающее запустение охватывало этот мир писаного полотна, полный сейчас жизни, звуков, опьянения… Вот место, где он сидел у ее ног во время представления, где он был с нею «так жесток, бесчеловечен»… Вот и тот, уже потонувший в темени угол за первою кулисой, откуда он глядел на нее в день считки Гамлета, и в первый раз глаза ее остановились на нем… Все это «пережито», – и нет, нет всему этому возврата…

– Пойдем, Сережа, – говорил, возвращаясь, Ашанин – Федосея я отправил к нам в комнату с твоим платьем, а я уж заодно с тобою…

Гундуров поднялся молча. Они спустились в коридор, а оттуда в сад.

Небо расчистилось. Мириады звезд глядели сквозь прогалины тихо шептавшихся над головами их листьев…

На повороте к их флигелю Гундуров повернул вправо.

– Куда же ты? – крикнул ему приятель.

– Ашанин, сделай милость, оставь меня хоть на минуту одного, – ответил он, останавливаясь с едва сдерживаемым нетерпением.

– Я нисколько не намерен навязывать тебе свое общество, Сережа, – возразил тот, – но ты знаешь, что нас всех ждут там наверху, что исчезать нам в эту минуту неудобно и неучтиво, что, наконец, главное, ты подашь этим повод Софье Ивановне серьезно беспокоиться…

– Я все это знаю, – тоскливо перебил его Гундуров, – и успею явиться туда вовремя и никому беспокойства не причиню. Но дай ты мне, ради Бога, передохнуть на свободе одному, дай прийти в себя, собраться с мыслями…

– Как знаешь, Сережа, – вздохнул Ашанин, – только если ты через полчаса не вернешься переодеться, я, воля твоя, пойду искать тебя с фонарем.

Но Гундуров, не дослушав его, ушел в темень боковой аллеи.

LXV

Толпа гостей княгини исчезала за большою входною дверью театральной залы. Здесь оставался кое-кто из городской публики, ожидавшей, когда пройдут «все эти аристократы», чтобы выйти на свободе в большие сени дома, где ожидали ее, в свою очередь, дремля и сопя на лавках в темном углу за лестницей, невзрачные слуги и кухарки с барскими шинелями и бурнусами на коленях. Смотритель Юшков со своими учителями держался у самого выхода, почтительно и со счастливою улыбкой на устах отвешивая старомодные поклоны каждой из проходившей мимо него паре избранного общества Сицкого: он считал долгом учтивости выразить этим благодарность хозяевам дома «за высокое эстетическое наслаждение, которое дозволено ему было вкусить»…

– Погодим, – шептал он своим молодым сослуживцам, державшимся вообще гораздо более сдержанно, чем он, и норовившим теперь уйти скорее, – авось-либо удастся и кого-нибудь из превосходнейших исполнителей увидать вблизи: Гамлета, божественную Офелию… Душа так и просит излиться пред ними…

Судьба, как видно, не хотела отказать ему в этом удовольствии. Божественная Офелия вышла в эту минуту в залу из боковой двери подле ложи, в которой предстала она в последний раз его «очарованным взорам»1, – вышла, остановилась на миг, заметив эту еще не успевшую разойтись публику, и робко, замедляя шаги, двинулась наконец мимо кресел.

Старый энтузиаст обдернул жилет, провел торопливо рукой по вороху седых своих кудрей и, отделясь шага на два от своей компании, браво стал на пути княжны, глядя на нее во все свои большие, голубые, восторженные глаза.

Она поняла, что этот незнакомый ей старичок с добродушным и чрезвычайно симпатичным лицом хочет непременно lui faire son petit bout de compliment^2 и что этого избегнуть нельзя, и со своею тихою улыбкой подошла к нему, приветливо кланяясь увенчанною полевыми цветами головкой.

Он торопливо и низко склонил голову, в свою очередь, шаркнул при этом ножкой и заговорил:

– Княжна Елена Михайловна, не осудите неведомого вам индивидуя за несоблюдение, быть может, принятых в высшем свете приличий, а примите во внимание лишь то неодолимое побуждение, которое дает ему смелость навязаться вам, так сказать, со своим разговором… Смотритель ***ского уездного училища, Василий Григорьевич Юшков, – поспешил он объявить ей свое звание и еще раз шаркнул ножкой.

– Я очень рада, – пролепетала княжна

Он глядел на нее восхищенными глазами… Ему так много, много хотелось бы сказать ей… Но он боялся ей наскучить, да и при том волнении, которое одолевало его, он чувствовал, что не найдет надлежащих слов.

– Не смею утруждать вас долгою речью, княжна Елена Михайловна, – торопливо проговорил он, – объемлющее меня чувство вылью, так сказать, в двух кратких словах: я видел шекспировскую Офелию, видел вас, – могу теперь умереть спокойно!

В этой преувеличенности, в этом необычном для ее уха эмфазе выражения слышалась такая внутренняя искренность, что Лина почувствовала себя глубоко тронутою. Она протянула ему руку.

– Благодарю вас за ваши добрые слова! Я их, конечно, принять на свой счет не смею; я почти в первый раз играла на сцене, и если вышло хорошо, то просто потому, кажется, что такая уж роль… Каждая, я уверена, на моем месте сыграла бы точно так же, как я…

Старик почтительно приподнял ее руку, чуть-чуть прикоснулся вытянутыми губами к облегавшей ее перчатке и так же почтительно опустил ее.

– Каждая? – повторил он и закачал головой. – Нет-с! осмелюсь возразить вам. Тип, наружный, так сказать, смысл Офелии известен действительно, и его, пожалуй, передать в состоянии каждая образованная и даже просто смышленая театральная актриса. Но вы-с, вы дали нам душу Офелии прозреть, княжна Елена Михайловна, а за нею и собственную вашу душу… Тут-с не искусство одно, тут нечто еще высшее говорит в человеке и человеку…

Лина вся зарделась вдруг и сжала на миг болезненно брови.

Он заметил и очень смутился… Но она заметила это в свою очередь и поспешно проговорила:

– Я рада, что вы на меня не сердитесь.

– За что это, помилуйте! – Он руками всплеснул.

– За то, что я не доиграла Офелии, лишила вас удовольствия дослушать ее роль до конца… Но я не могла, право; я осталась без голоса, – говорила Лина, подымая на него свои смущенные и печальные глаза, – мое здоровье не особенно крепко.

– Не дай Бог! Да хранит вас весь сонм ангелов небесных! – вырвалось испуганно из груди старика-смотрителя… И со смерти князя Михайлы никакой еще человеческий голос не звучал для Лины так бескорыстно, так отечески нежно…

– Какой вы добрый! – воскликнула она в свою очередь в невольном порыве… Они были теперь одни в опустевшей окончательно зале. Он совершенно растерялся, заморгал веками, под которыми уже проступали крупные капли слез…

Дверь подле ложи, из которой вышла Лина, отворилась опять широко и шумно, и из нее вылетела во всей пунцовости своих роз, бархата и торжествующего вида неизбежная Ольга Акулина.

– Лина, вы еще здесь? Как я рада, мы войдем туда вместе! – крикнула она ей через всю залу. – И никого, кроме вас, – продолжала она, оглянувшись и застегивая на ходу длинную бальную перчатку (она рассчитывала застать еще хвост знакомой ей уездной публики, которой была далеко не прочь пустить лишний раз пыль в глаза своим трескучим туалетом)… Ах, Василий Григорьич, здравствуйте! – проговорила она свысока, подходя к разговаривавшим и не отрываясь взглядом от своей перчатки. – Я не знала, что вы попали также в число наших зрителей. Как вы находите, не правда ли, очень удалось?

– Чрезвычайно, сударыня, – ответил старик, знавший ее давно по городу и далеко не питавший сочувствия к ее самонадеянности и претензиям, – ваше участие в драме было в особенности заметно, – насмешливо промолвил он в виде шутки.

Она громко рассмеялась:

– Мое участие… Меня ведь только для виду пригласили выйти на сцену сегодня. А вот к завтраму я сама приглашаю вас сюда, на мой бенефис. Я играю в «Льве Гурыче Синичкине» и много пою. Услышите, не раскаетесь!..

Старик поклонился холодно и молча. Барышня покосилась на него:

– Или, может быть, – колко отпустила она, – после княжны вы почитаете меня уже совершенно не стоящей внимания.

Этот намек на его какую-то будто бы искательность задел старика за живое; он даже покраснел весь:

– Напрасно, милостивая государыня, вы так полагаете: внимания заслуживаете вы вполне и от каждого, а в древнем мире могли бы, смею думать, даже большую известность приобрести.

– Это что же такое «в древнем мире»? Вы всегда какими-то притчами выражаетесь! – молвила пренебрежительно Ольга.

– А то это значит, сударыня, что в мире языческом, в противность тому, чему научило нас христианство, женская личность превозносима была почти исключительно за ту внешнюю, так сказать, телесную прелесть, коею могла она отличаться от других, а не за те высшие, духовные дары, которые для нас составляют ее лучшее украшение.

Отвечать на этот урок грубостью барышня наша в присутствии Лины не посмела. Она почла за лучшее рассмеяться еще раз:

– Ну да, да, известно, вам все «крылья нужны, в лазурь неба уноситься», как говорит мой отец… Пойдемте, Лина, нас давно наверху ждут! – не ожидая ответа, воскликнула она, продевая руку под руку княжны.

Лина тихо высвободила свою.

– Я надеюсь, Василий Григорьич, – сказала она, – что наше знакомство так не кончится. Если не завтра, то вы, быть может, найдете в другой день время посетить нас. Я была бы очень рада.

Он глянул на нее вдруг снова увлажившимися глазами.

– Княжна Елена Михайловна, – проговорил он, – позвольте мне отклонить такое лестное для меня ваше предложение.

– Почему так? – удивилась Лина.

– Человек я темный, забытый в своем углу, княжна, да и сам, почитай, забывший в нем и то малое, что знал (он печально махнул рукой); для барских палат, а тем паче для высокообразованных лиц интересного собою ничего представить не могу… Но поверьте, что мне до последнего вздоха хватит воспоминания о том, что дали вы мне перечувствовать и прозреть в нынешний божественный вечер…

– Я с вами не могу спорить, – сказала Лина, – но мне очень будет жаль, если я вас более не увижу…

Юный восторг засиял опять в его больших голубых глазах.

– Княжна, если бы когда-нибудь и чем-нибудь я мог вам послужить, заверяю вас Всемогущим Создателем, что во всякое время дня или ночи стану у вашего порога ждать ваших приказаний.

– Не приказаний, нет… Но ваши слова я буду помнить. Спасибо вам! – промолвила вдумчиво Лина, протягивая ему руку еще раз, и, не дав ему поцеловать ее, дружески сжала его твердые старческие пальцы.

– Странная какая вы, Лина, – говорила ей Ольга Елпидифоровна вслед за этим разговором, подымаясь рядом с нею по лестнице, – на что вам нужен этот старый трубадур?

– Кто такой? – спросила, сжимая брови, княжна.

– Да этот блаженный философ наш, Юшков. Его все так в городе называют: «трубадур», а не то еще «Эолова арфа»… Вы такие уж были с ним любезные!..

– Это вам не нравится? – молвила сухо Лина.

– Ах, Боже мой, – вскрикнула обиженно барышня, – мне совершенно все равно! Только я нахожу, что он совсем не вашего общества и ужасно скучный со своими «так сказать» и нескончаемыми фразами. Конечно, у вас свои особенные понятия, но у него ведь другого разговора нет, как «идеал», «искусство», «Пушкин», «долг челов…»

Она оборвала на полуслове, сообразив, что все это подходило именно к тем «понятиям», которые значились у нее в голове под общим заглавием: «grands sentiments» княжны Лины Шастуновой.

Княжна молчала. Она никогда не входила ни в какие рассуждения с Ольгой Елпидифоровной…

А «старый трубадур» тем временем, скрыпя широкими сапогами по крупному песку красного двора Сицкого, в компании своих учителей, говорил им растроганным и дрожащим шопотом:

– Не от мира сего эта Офелия, господа, не от мира сего!..

Часть вторая

I

Граф уехал тотчас же после спектакля, ответив на просьбы хозяйки остаться ночевать, что у него на завтра в Москве назначен прием просителей и что он очень любит спать в коляске на чистом воздухе.

– Прощайте, милое дитя! – говорил он, подойдя к вошедшей Лине и похлопывая рукой по ее руке. – Прекрасно играете! Даже жалко было смотреть, точно правда была… А шалунью в Москву, петь! – тем же акафистом обратил он речь к Ольге Акулиной, взирая, очевидно, не без удовольствия на всякие ее красы.

– Вы уж такой милый, граф, такой милый! – расписывала в свою очередь барышня, отпуская ему убийственнейшие из своих глазенапов. Они втроем с Аглаей Константиновной пошли проводить его и простились с ним на лестнице. У нижней ступеньки ее, вытянувшись в струнку, стоял в дорожной форме исправник Акулин.

– Исправник! Успел переодеться? И парик снял! – воскликнул, увидев его, граф, подымая вверх обе свои ладони. – Очень хорошо играешь, я много смеялся!

– Рад стараться, ваше сиятельство! – воскликнул в свою очередь исправник, отвешивая ему форменный поклон одною головой и не отрывая рук, прижатых ко швам панталон.

– Устал? – милостиво спросил его сиятельство.

– Никак нет, ваше-ство, хоть сейчас снова начать прикажите.

– Нет! Зачем! – протянул смеясь граф. – А только ты устал. Живот большой, в перекладной растрясет. Оставайся! Дороги хороши, проеду и без тебя.

– Этого не могу-с! – отпустил Акулин.

– Почему? – еще раз протянуло начальство и еще раз приподняло ладони.

– Как солдат от казенного ящика, так и я от вашего сиятельства в границах вверенного мне уезда отлучиться не могу и не дерзаю. А что до живота-с, – промолвил он уже с полониевскою ужимкой на лице, – то он у меня казенный, ваше-ство, как раз в мерку почтовой телеги укладывается.

– Балагур! – запел предовольный такою остротою граф, закутываясь в поданную ему теплую шинель. – Твоя граница где? – спросил он подумав.

– Река Нара, ваше-ство.

– Да, где паром. Знаю!.. Отсюда сколько?

– Двенадцать верст, ваше с…

– Спать буду, не увижу тебя более… Чтоб не забыть, – Шашков, запиши! – Через неделю в Москву приезжай! Ко мне, лично! – примолвил он особенным тоном.

– Слушаю, ваше-ство! – рявкнул в восторге сердечном толстый Елпидифор. Успех Полония и «глазки» Ольги Елпидифоровны обеспечивали ему, очевидно, ближайшее повышение по службе.

– Ну, едем! – сказал граф. – Прощай, Ларион, – обратился он к князю, спустившемуся с ним вниз, и, трижды облобызав его, шепнул на ухо: – из Петербурга ничего не получал?

– Нет! – коротко ответил тот, слегка сморщившись и видимо недовольный вопросом.

Граф вышел на крыльцо. Исправникова тройка уже гремела колокольчиком под сводом льва.

Графиня Воротынцева, с своей стороны, объявила решительно, что остаться ночевать не может, что ее ждут в Дарьине, но согласилась подождать, пока засветлеет, ввиду какого-то не совсем надежного моста по дороге, о котором напомнил ей князь Лоло, и по которому, уверял он, было бы не безопасно проезжать темною ночью… По настоятельной просьбе Аглаи Константиновны «ouvrir le bal амес le jeune comte^1», она сделала два тура вальса с графом Анисьевым, с тем, требовала она, чтобы «уже после этого не обращали на нее никакого внимания», что она устала и хочет до отъезда отдохнуть в каком-нибудь уголке. Она ушла подальше от грома бальной музыки в маленькую, полуосвещенную гостиную, куда увела и Софью Ивановну Переверзину, и где они уселись вдвоем на маленьком угловом диване.

Ее очень интересовал «роман» Лины и Гундурова, и она просила Софью Ивановну сообщить ей о «положении вещей» в настоящую минуту. В этой женщине было так много обаятельного, захватывающего, симпатичного, что Софья Ивановна, завоеванная ее прелестью с первой минуты их знакомства, забыв всю обычную свою сдержанность, откровенно разговорилась с нею, как со старым многолетним другом.

– Elle est bête comme chou cette grosse fermière^2, – вскликнула графиня, говоря про Аглаю Константиновну, – и мне кажется, что в этом случае она решающего значения иметь не может. L’oncle (то есть князь Ларион), вот от кого, сколько я понимаю, должно все зависеть.

Софья Ивановна закачала головой:

– Чем глупее люди, тем они несговорчивее и упрямее. Я опасаюсь, напротив, что если князь Ларион вступится в дело искренно, он своею резкостью может скорее напортить, чем помочь; если же он станет говорить для формы, без внутреннего убеждения…

– А вы этого боитесь, вы не уверены в нем? – живо прервала ее собеседница.

– Он очень любит свою племянницу, сколько мне известно, – сказала Софья Ивановна, – и, кажется, обещал ей стоять за ее выбор. Но сам он в то же время, превознося на словах моего племянника в глаза и за глаза, в сущности, я знаю, нисколько не находит его подходящим мужем для княжны.

– Почему это, почему? – воскликнула графиня.

– Он находит его слишком молодым, без положения в свете…

Графиня даже руками всплеснула:

– Молодой муж, чистый, верующий в любовь и в женщину, не истрепавшийся ауес toutes ces créatures^3, с которыми они там все проводят лучшие свои годы, да ведь это счастие, самое редкое и желанное счастие! О, сколько бы женщин вышли иными из этой battle of life[47], если бы выпал им на долю un vrai mariage^4, брак с человеком, таким же непорочным в своем прошедшем, как и они сами, когда выходили замуж… А «положение»?.. Боже мой! Да неужели этот Milord Walpole, этот умный человек, который так независим в своих мнениях и так не нравился за это 5-en certain lieu, неужели и ему нужен для такого прелестного существа, как его племянница, l’eternel aide de camp à carrière вроде этого Анисьева? Ведь он же знает, чего стоят tous ces ignobles ambitieux d’antichambre, которыми полон Петербург. Он должен ценить людей, которые иного ищут, иное делать хотят, чем то, что там делается! Il est véritablement Européen, lui-5, как же не противно ему все это наше татарство!.. Послушайте, – прерывая себя, молвила она, быстро подымаясь с места, – хотите, я сейчас переговорю с ним, мы всегда были большие друзья…

Софья Ивановна удержала ее за обе руки:

– Нет, милая графиня; тысячу раз благодарю вас, но в эту минуту это было бы во всяком случае преждевременно. На мне лежит обязанность поговорить и с нею, и с ним ранее всех, – сказала она, и судорожное движение повело все ее лицо при этом.

– Вы правы, – молвила графиня, садясь опять, – и я вижу, что вам это будет нелегко, – добавила она, пожимая ей руку.

Они на миг замолкли.

– 6-Et le jeune homme, ваш племянник amoureux fou-6, да? – начала опять графиня.

Черты Софьи Ивановны омрачились:

– Да… но не так, кажется, как бы я желала, – проговорила она как бы нехотя, – не так, как этого стоит эта удивительная девушка.

– Что вы хотите сказать?

– Мне трудно было бы это объяснить вам, я сама не могу еще вполне дать себе в этом отчет, но мне показалось сейчас в театре…

– Он был удивительно хорош! – воскликнула графиня Воротынцева. – Un vrai désespoir^7!

– Слишком! – ответила сквозь зубы Софья Ивановна. – Ах, вот он! – вырвалось у нее в это же время.

Из-за портьеры выглянуло лицо Гундурова: он, видимо, искал тетку и не входил, видя ее занятою разговором с незнакомою ему дамой.

– Представьте мне его, пожалуйста! – с живостью проговорила графиня.

– Сережа! – кликнула Софья Ивановна.

Графиня дружески пожала ему руку, едва назван он был ей, и пригласила сесть подле себя:

– Не ждите от меня комплиментов, – говорила она, – прежде всего потому, что я никогда не умела их делать, а потом вы их, я думаю, так много уже успели наслышаться, что не говорить вам их значит оказать вам услугу, не правда ли?

– Истинная правда, графиня, – сказал Сергей, – тем более что ничего не может быть глупее, как положение человека, которому, заслуженно или незаслуженно, воздают хвалу в глаза. Я только что испытал это. Один из ваших петербургских львов сделал мне честь пожелать познакомиться со мною, – бедный герой наш, видимо, старался говорить веселым и спокойным тоном, но Софья Ивановна видела, что это стоило ему неимоверных усилий, – и насказал мне таких любезностей, что я не знал, куда деться. К несчастию же моему, это случилось как раз против какого-то большого зеркала, в которое я нечаянно взглянул в эту минуту, и был до того поражен совершенно идиотским выражением моей физиономии, что, не дослушав дифирамба, убежал от него стремглав, будто пойманный в преступлении. Графиня громко засмеялась:

– Это был граф Анисьев, cet enthousiaste exagéré^8?

– Да. Он так назвался, представляя себя мне, – ответил Гундуров с худо скрытою иронией.

– Eh bien, c’est très beau de sa part^9, я вас уверяю, – сказала она с тем же смехом, быстро обменявшись взглядом с Софьей Ивановной, – вы должны быть ему не шутя благодарны: он может быть гораздо более рыцарь, чем вы думаете, – промолвила она совершенно другим тоном, вспомнив вдруг сказанное ей Анисьевым в театральной зале за чаем. – Ou beaucoup plus machiavelique encore^10, чем каким я его знаю, – высказала она тут же вслух пробежавшую у нее вслед за этим мысль, и ее сфинксовые глаза с загадочным выражением остановились на Гундурове.

Молодой человек с недоумением и некоторою тревогой ожидал объяснения непонятных ему слов ее… Но он не получил этого объяснения.

– Расскажите мне, пожалуйста, – сказала нежданно графиня, – что с вами было в Петербурге? Ваша тетушка мне сказала, что вас не пустили за границу?

Он не успел ответить.

– Une valse de Gungl, n’est-ce pas^11? – спросила она его вдруг, прислушиваясь к доносившимся к ним из залы звукам.

– Не сумею, право, вам сказать, графиня, – отвечал он небрежно, – я не музыкант, а тем менее танцор.

– Нет, я это когда-то страстно любила, – сказала она, моргнув веками, с невыразимым оттенком в голосе, – и встала. – Мне хочется посмотреть на вашу Офелию: donnez moi votre bras^12! – обратилась она к Сергею с обаятельною улыбкой, от которой повеяло ему на миг каким-то внезапным облегчением.

– А я с вами прощусь, милая графиня, – сказала ей Софья Ивановна, – для меня поздно, и этот день истомил меня; мне надо протянуться. Спать я не буду, – добавила она по адресу племянника.

«Я ждать тебя буду», – перевел он это мысленно.

– Нет, нет, умоляю вас, – стала просить графиня Воротынцева, – погодите немножко! – 13-Je ferai le tour du salon avec vôtre neveu и вернусь сейчас сюда, мы уйдем вместе. Я скорее переоденусь и уеду. J’ai une peur mortelle que cette grosse dondon de princesse ne вздумала бы меня провожать со всякими церемониями. Vite, vite, monsieur Goundourof-13, вашу руку!

Прелестная женщина не без намерения делала это. «Роман» Гундурова серьезно занимал ее в эту минуту. Ей горячо хотелось помочь ему, хотелось показать этой «grosse dondon de princesse», всем этим московским ее гостям, что она в этом молодом человеке видела своего, quelqu’un^14, признавала за ним ту степень общественного положения, при которой он по всем правам мог претендовать на руку княжны Шастуновой. И это, по ее мнению, надо было сделать сейчас, не упускать случая…

Налегая как бы устало своею обнаженною полною рукой на черный фрачный рукав Гундурова, она прошла с ним в соседнюю комнату, где расставлены были ломберные столы, и хозяйка дома, игравшая в преферанс с княгиней Додо, Зяблиным и походившим на стерлядь Костей Подозериным, только что осталась без двух в червях и недоумело спрашивала, как могло это так случиться, обремизившего ее «бриганта».

– 15-Ah, chère comtesse, – отрываясь от карт, заголосила тут же она, увидев входящих, – vous revoilà-15! Надеюсь не с тем, чтоб уехать?..

– Нет, нет, – говорила, подходя, графиня, – мы с monsieur Serge отправляемся смотреть на танцующих.

– И принять самим участие в танцах, j’espère^16? – придавая неведомо к чему своей улыбке лукавое выражение, спросила «grosse dondon».

– Если он этого непременно захочет, – ответила «петербургская царица», с каким-то дружеским кокетством взглядывая снизу вверх на своего кавалера, – я готова с ним сделать тур вальса.

– О, графиня, – проговорил смущенно «monsieur Serge», – я не посмею никогда, я так неловок…

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала она с веселым смехом, – вы не из тех, которые ногами делают себе карьеру… А когда приедете вы ко мне в Дарьино? – промолвила она, ударяя его слегка веером по рукаву, и как будто это давно было между ними условлено, – j’y tiens beaucoup, je vous prie de croire^17.

Он только мог поклониться…

– 18-Oh, si vous voulez monter un spectacle, chère comtesse, я вам рекомендую monsieur Гундурова, вы видели сами, comme il est bon acteur-18! Я уж его так за это благодарила! – возгласила княгиня Аглая Константиновна, улыбаясь во весь рот и ворочая глазами с таким выражением, что ты видишь, мол, как я умею ценить твою специальность.

Сергей вспыхнул до самых ушей; глаза его блеснули пламенем…

Графиня Воротынцева почувствовала еще живее, чем он сам, быть может, все, что в этой глупой фразе могло быть оскорбительного для ее protégé.

– 19-Je quitte sous peu ce cher pays, – проговорила она быстро и резко, остановив на говорившей насмешливые до презрительности глаза, – и устраивать спектаклей мне некогда. Но если б я была на вашем месте, княгиня, я точно так же, как вы, не знала бы, как достаточно благодарить monsieur Гундурова за честь, – она на миг остановилась за этим сильно подчеркнутым ею словом, – и удовольствие, которые он доставил бы мне своим участием. Pour être aussi prince qu’il l’a été dans son rôle de Hamlet, il faut être né comme il l’est, et se sentir en plus très gentilhomme-19. Это дано не всякому, а я, признаюсь, ценю это прежде всего…

Она обернулась, заставив при этом Гундурова описать кругом себя вольт, и быстро направилась с ним к дверям танцевальной залы.

– Elle est colossalle, vous savez^20! – с громким смехом молвила она вслух, еще не доходя до этих дверей, совершенно равнодушная к тому, что слова ее могли быть услышаны всею гостиной.

Растерянное лицо «колоссальной» Аглаи цветом своим напоминало теперь тот толченый кирпич, которым усыпались дорожки ее сада. Она наполовину не поняла смысла нотации, прочитанной ей петербургскою ее гостьей, но по интонации ее речи, еще более по этим прямо чрез стол устремленным на нее злым глазам княгини Додо, – которая действительно, тасуя в эту минуту колоду, кусала себе губы до боли, чтобы не расхохотаться на всю комнату от пронимавшего ее злого смеха, – она не сомневалась, что ей сказано было нечто очень жестокое, нечто имеющее опять отношение к ее несчастному «Раскаталовскому» происхождению… И она механическим и тупым движением автомата подбирала одну за одной сдаваемые ей карты, не смея ни на кого поднять глаз и тщетно стараясь объяснить себе, за что вздумала ее обидеть cette comtesse Vorotintzef-Dariine, которой она со своей стороны кроме des politesses^21 ничего не сделала…

Зяблин докончил сдачу и испустил глубокий вздох.

– Ça, c’est un vrai ami^22! – поняла Аглая Константиновна и вздохнула тоже.

– Княгиня, вы в руке! – сказал Костя Подозерин, метнув при этом взглядом искоса на распущенные веером короли и дамы в ее коротких и слегка дрожавших пальцах.

II

Оттанцованы уже были три кадрили, кроме полек и вальсов. Чижевский, в своем качестве обычного Vortänzer’a^1 московских балов, дирижировавший и здесь, решил, ввиду что было уже поздно, начать мазурку. Он танцевал в первой паре с Женни Карнауховой.

Рядом с ними сели Лина с Духониным…

В самом начале вечера, танцуя с княжной кадриль, блестящий флигель-адъютант спросил ее: «дозволено ли ему будет пригласить ее на мазурку».

– А moins qu’Ophelie ne la danse avec Hamlet, qui y a incontestablement droit aujourd ’hui^2, – добавил он к этому тоном почтительной шутливости, проводя щегольски рукой по своим глянцовитым усам.

– Гамлет, кажется, совсем не танцует, – ответила она с полуулыбкой, – но я действительно уже приглашена. Благодарю вас!..

Ее «действительно» никто еще не приглашал, в предположении именно того, что она, вероятно, танцует с Гундуровым; но она ни за что в свете не согласилась бы танцевать мазурку с «этим»… Она оглянулась, едва успел он отойти от нее, ища глазами «кого-нибудь другого».

Она увидела Духонина, которого знала искренно расположенным к ней, и подозвала его:

– У меня к вам просьба.

– Говорите, княжна, я счастлив, если…

– Вы должны танцевать со мною мазурку, если у вас нет другой дамы.

– Никакой, но разве вы…

– Нет, – не дала она ему договорить, – я не хочу танцевать с незнакомым.

– Прелестно, – сказал он, поняв, – но вы знаете, какой я мазурист.

– Такой точно, какого мне нужно, – и она улыбнулась такою грустною улыбкой, что у Духонина на миг сердце сжалось, – я устала ужасно и насилу говорю… Но, пожалуйста, никому об этом, – быстро промолвила она.

Он с упреком поднял глаза на нее:

– Нужно ли вам это говорить мне, княжна!.. – Флигель-адъютант своею красиво-небрежною походкой в интервале между двумя контрдансами подошел к Женни Карнауховой.

– Вас и спрашивать, вероятно, нечего, – лениво усмехаясь, проговорил он, – приглашены ли вы на мазурку и кем?

– Нечего, – подтвердила она, смеясь и слегка краснея, – а вы, ауес la demoiselle de la maison^3?

– Нет, она уже с кем-то танцует, – сказал Анисьев, поводя кругом прищуренно-равнодушным взглядом. Женни заволновалась:

– Ah, mon Dieu, с кем же бы вам танцевать! Графиня Воротынцева уезжает…

И она завертела головой во все стороны, отыскивая глазами подходящую для него даму.

– Да разве это непременно нужно? – проронил он сквозь зубы, слегка откидывая кончиками обтянутых свежайшею замшевою перчаткой пальцев свой свисший на грудь эполет (этот небрежно-изящный жест особенно удавался ему, вызывал множество подражателей и почитался последним словом военной грации по всему тогдашнему гвардейскому корпусу).

– Еще бы! – воскликнула Женни. – Хозяйка дома просто с ума сойдет, если вы останетесь без дамы на ее вечере… Ах, знаете что, тут никого другого нет, вы же находите ее хорошенькою, пригласите ее!

– Кого это? – спросил Анисьев, усмехнувшись невольно ее торопливому усердию.

– La fille de Гисправник^4, – она кивнула головой на красивую, низко оголенную спину Ольги Акулиной, оживленно разговаривающей в это время у окна с только что представившимся ей проезжим дипломатом, которого графиня Воротынцева прозвала 5-«le perroquet malade», – au fond она всех нас красивее здесь. Faites lui cet honneur, она будет в восхищении.

– L’honneur sera tout pour moi, princesse, – молвил он на это с галантностью куртизана времен Lauzun и Richelieu-5, – и отправился приглашать барышню.

А у барышни голова заходила кругом… Ей представляются дипломаты, ее просит на мазурку первый петербургский кавалер… Хорошо, что она «так умна и предвидчива», у нее было какое-то предчувствие, она сказала этому «белобрысому судейскому» Маусу, сейчас прибегавшему приглашать ее, что она не может еще дать ему положительного ответа, что ее кто-то, кажется, уже ангажировал, но она не совсем помнит, кто, и что она скажет ему потом, потом…

– Конечно, граф, конечно, merci! – говорила она теперь Анисьеву, глядя на него таким блаженно-млеющим взглядом, что у дипломата даже лицо повело от пронявшей его в эту минуту зависти к счастливому воину, а осторожный воин поспешно опустил глаза, чтобы невольно загоревшийся в них блеск не был замечен дипломатом.

– Мы начинать будем? – спросила тут же Ольга.

– Это уж никак! – коротко ответил совершенно овладевший собою флигель-адъютант. – Я никогда балов не веду, – пояснил он с учтиво-холодным, почти строгим выражением голоса и лица.

«Да, для него это слишком низко, – сообразила тотчас барышня, – все это надо знать, эти их нюансы»…

Мазурка рассаживалась, когда графиня Воротынцева об руку с Гундуровым вошла в залу.

Все глаза обернулись на нее, на всех устах заиграла оживленная улыбка. Все это давно знакомо было ей; давно привычно ее сознанию себя «царицей». Она улыбалась тоже, сочувственно и благосклонно улыбалась в ответ на все эти неотступно направленные на нее взгляды… Но в легком вздрагивании длинных ресниц, в чуть-чуть опущенных углах ее рта внимательный наблюдатель уловил бы, быть может, признаки того душевного состояния, что на живописном старом языке Франции выразилось словами, – словами такой же, как и она, отходившей от обольщения жизни женщины[48]: «plus ne m’est rien, rien ne m’est plus»6…

Знакомые ей мужчины, танцевавшие и не танцевавшие, артиллерийский полковник из гвардейцев, дипломат с физиономией «больного попугая», «Сенька» Водоводов, Толя Карнаухов подбежали к ней с приветствиями, вопросами, приглашениями на «extra-tour»7…

– 8-Non, non, j’ai mon cavalier servant et j’y tiens, – отвечала она, смеясь, – и громко, в двух шагах от Лины, сидевшей к ней спиной: – puisque vous n’en avez pas voulu, il paraît-8, – промолвила она, увидав, что княжна обернулась на звук ее голоса, – и подвела к ней Сергея, пытливо и нежно глядя ей прямо в глаза.

– Monsieur Гундуров меня и не приглашал вовсе, – сказала на это Лина, тихо улыбаясь и чувствуя в то же время, что у нее опять закололо у сердца.

– Княжна, я не смел, – отозвался он, перемогая дрожь в голосе, и робко, виновато взглядывая на нее, – я так дурно танцую…

– Все самолюбие! – чуть слышно промолвила она, не подымая глаз.

Да, он этого заслуживал, – и еще виноватее, еще смущеннее стало его бледное лицо. А она… слова эти вырвались у нее против воли, под влиянием всей муки, испытанной в этот день, его жестокости с нею в театре, разговора ее с дядей в уборной, той физической боли сердца теперь, от которой у нее двоилось в глазах. Но она Бог знает что дала бы сейчас, чтобы взять эти слова назад; он мог быть виноват пред нею, – да и виноват ли он в самом деле? – но она не имела права оскорблять, огорчать его…

Две руки захватили и дружески сжимали ее руки.

– Милая княжна, – говорила ей вполголоса графиня Воротынцева, усевшись на стул Духонина подле нее, – я сейчас уезжаю и заранее прошу вас не обращать на это никакого внимания: я терпеть не могу проводов и прощаний, и мне, надеюсь, дадут уехать без всего этого. Но я непременно хочу еще увидеть вас до моего отъезда за границу. 9-Vôtre mère ше doit une visite, и вы приедете с нею, не правда ли? Или я сама еще раз приеду сюда… Во всяком случае знайте, что я понимаю вас и сочувствую вам; les sympathies de mon âme sont toutes à vous-9, – повторила она, подчеркивая. – А теперь прощайте, не оборачивайтесь, не провожайте меня взглядом, а танцуйте спокойно, – и, наклонясь уже к самому уху Лины, – и не сердитесь на тех, кто любит вас более жизни! – заключила она.

Она встала, рассеянно и улыбаясь оглянула длинный овал готовящихся к танцу пар и кивнула, обернувшись, безмолвно стоявшему за нею Гундурову подать ей руку.

– А вы не танцуете, chère comtesse! – раздался нежданно подле нее голос.

Графиня изумленно повернула голову назад. Говорила Ольга Елпидифоровна, только что усевшаяся на стул подле своего кавалера, и которая под обаянием его приглашения, своего «эффектного» наряда, «искорок», мгновенно зажигавшихся, она видела, в глазах каждого мужчины, мимо которого она проходила, шевеля своими атласными плечами, почитала себя теперь в полном праве не признавать ни лет, ни положений, и относилась к петербургской «grande dame», на которую едва смела поднять глаза утром, этим фамильярным тоном, с тою вульгарно-певучею интонацией, от которой часто до конца дней своих не могут отучиться институтки, губернские барышни и «артистки» отечественных театров.

«Петербургская grande dame» пристально взглянула на нее, чуть-чуть иронически улыбнулась и с коротко учтивым ответом «non, mademoiselle, je ne danse pas»10 повела глазами чрез ее голову на графа Анисьева.

Он еле заметно улыбался из-под прикрученных усов, но эта сдержанная и как бы извинявшаяся улыбка, на миг приподнявшиеся брови, насмешливо моргнувшие веки говорили: «que voulez vous, en province^11, не из кого выбирать»…

Барышня прижалась и опунцовела ярче своих роз. Это был в ее сознании первый стакан холодной воды, пролитый на ее высокомерные мечтания нынешнего дня…

– Вы в Петербург скоро? – все так же чрез голову спросила графиня ее кавалера.

Анисьев знал, что она никогда его недолюбливала; она теперь явно протежировала «этого Гамлета из профессоров». Он навострил уши.

– Хоть сейчас же после мазурки, – сказал он громко, смеясь, – если это может только быть вам на что-нибудь нужным, графиня!

Она поняла.

– 12-Si je vous prenais au mot pourtant, – засмеялась она в свою очередь, – vous qui êtes si «paladin»-12, – промолвила она, напоминая ему его выражение.

«О, о! – подумал Анисьев, – как скоро понадобилось!»

– Попробуйте! – сказал он вслух.

– Нет, шутки в сторону, если бы вы ехали скоро, я бы вам прислала письмо к моей 13-belle-soeur Marie, которое я не хотела бы доверить aux indiscrets de la poste-13! Ho я никак бы не желала, чтоб оно дошло к ней позднее двух, трех дней.

Он как бы сообразил:

– Присылайте, графиня.

– В самом деле?

– Tout се qui il у а de plus^14 «в самом деле», – шутливо повторил он.

– Когда?

Он опять приостановился на миг, раздумывая.

– Я буду в Москве, самое позднее, послезавтра к обеду, – проговорил он особенно отчетливо, как бы с намерением, чтобы слышала это не одна его собеседница.

Духонин, разговаривавший с княжной, поднял на нее невольно глаза с вопрошающим выражением. Она таким же невольным движением чуть-чуть повела плечами в ответ.

Барышня, в свою очередь, вскинула вопросительно глаза на флигель-адъютанта и тут же опустила их.

– Так я пришлю вам письмо завтра утром, – сказала спокойно графиня Воротынцева. – Сюда?

– Д-да, графиня, или прямо в город, если вам ближе туда из Дарьина, к господину исправнику. Я справлюсь там проездом.

– Grazie^15, – сказала она, ласково кивнув ему. И под звуки загремевшей в эту минуту мазурки и общей топотни «grand rond»16, которым Чижевский имел обыкновение начинать ее, она направилась обратно в гостиную об руку с нашим героем, более мрачным и более страдающим, чем когда-нибудь.

III

В глазах как на небе светло,

В душе ее темно как в море^1.

Лермонтов.

К числу игравших в гостиной присоединились теперь князь Ларион, супруг княгини Додо, глухой бригадный генерал и князь Хохолков; князь Ларион водил их пред этим курить в свои покои.

Они сели вчетвером в вист за столик, ближайший к партии хозяйки.

Присутствие ее beau-frère’a наложило бы узду на всякую попытку отместки с ее стороны за «неприятность», полученную ею от ее петербургской гостьи, если бы даже наша княгиня и способна была на нечто в этом роде. Но она по натуре своей принадлежала к породе толстокожих: в нее, как в носорога, можно было стрелять и оцарапнуть по большей части только ее поверхность; вглубь в состоянии были пронять ее лишь редкие, специально заостренные стрелы. А потому первоначальное смущение, вызванное в ней словами графини Воротынцевой, весьма скоро рассеялось в силу такого ее рассуждения, что 2-«les dames de Pétersbourg, как она всегда слышала, sont toujours très impertinentes avec les Moscovites, но что она, с своей стороны, была всегда aimable avec tout le monde, о чем даже печатали dans les journaux de Paris, когда она была посланницей в Ганновере, и что она будет все такая aimable со всеми malgré tout, потому что c’est la meilleure manière de se faire des amis». «Témoin monsieur Зяблин»-2, – промолвила она тут же мысленно и, подняв голову, взглянула на «бриганта» превратившимися уже в совершенное масло глазами.

«Бригант» стыдливо поник очами и испустил глубокий вздох.

Доказав себе раз, что ей следовало быть «aimable со всеми malgré tout», Аглая Константиновна, когда графиня Воротынцева со своим кавалером показались опять в гостиной, обернулась к ней все с тою же своею стереотипною улыбкой на жирных губах и пропела:

– Déjà, chère comtesse! Vous ne vous êtes pas laissé tenter^3?

Ho вместе с этим вопросом последовал другой:

– Мазурку начали? – спросила княгиня Додо.

– Да, вы слышите, – сказала графиня, подходя ближе.

– Не заметили вы, с кем танцует моя дочь?

– С молодым человеком, который играл, кажется, брата Офелии, un grand blond^4.

– С Чижевским? – вскликнула княгиня Додо, и все лицо ее задергало.

– С ним, княгиня, – почел нужным подтвердить Гундуров, на которого она почему-то уставилась вопрошающим взглядом.

– 5-Un charmant jeune homme – запела опять Аглая Константиновна, – c’est si dommage qu’il n’ait rien-5!

– Кроме фатства и самонадеянности! – злобно прошипела княгиня Карнаухова.

– Ах, княгиня, какие вы строгие! – проговорила, укорительно покачивая головой, Аглая. – Я совсем не нахожу… Et puis le comte son chef l’aime beaucoup^6! – промолвила она как довод, который должен был окончательно обелить Чижевского от взводимого на него обвинения в самонадеянности и фатстве.

– Et Lina^7? – и она с новою жирною улыбкой и маслянозаискивающими глазами обратилась к графине. – Она танцует с…

– Кто-то также из ваших актеров, я его не знаю…

– Духонин, – назвал Гундуров.

– Comment, pas avec le…8

У нее даже дыхание сперлось.

«Она сейчас отпустит какую-нибудь невозможную штуку!» – подумал князь Ларион, до которого доходило каждое слово этого разговора. И, упершись в спинку своего кресла, он, закинув назад голову, выговорил тем изысканно протяжным тоном, которого всегда почему-то побаивалась Аглая Константиновна:

– Что же вас так удивляет, княгиня, что Hélène танцует с тем, а не с другим из ваших гостей? Право приглашать у всех у них одинаково, кажется!

– Non, c’est que je croyais qu’elle était engagée d’avance^9!.. – пробормотала она, отчаянно ворочая своими круглыми глазами.

– Господин Духонин, вероятно, и пригласил ее заранее, – с обрывистым смехом вывел логическое заключение князь, побивая козырем карту глухого генерала.

Графиня Воротынцева слегка толкнула локтем локоть своего кавалера:

– Вид мазурки очень красив, – громко сказала она, – советую маменькам пойти на минуту admirer leurs filles^10.

Аглая Константиновна томно и робко взглянула на княгиню Додо:

– Si nous allions vraiment, princesse^11?..

– Пойдемте! – коротко ответила та, кидая свои карты на стол.

– Вам будет сдавать, княгиня, – торопливо проговорил, вставая за ними, Костя Подозерин, и распластал колоду линейкой пред ее местом.

Княгини рядышком, взволнованные обе, отправились в танцевальную залу.

– Et maintenant, monsieur Serge, filons^12! – шепнула Гундурову его дама, увлекая его с собою в соседнюю комнату, где в ожидании их в глубоком раздумье сидела в углу дивана Софья Ивановна.

Графиня разразилась хохотом, как только вошла туда:

– Ах, какая прелесть ces deux mamans^13, похожие – одна на тощую, другая на толстую корову фараонова сна^14, – одна ядовитая как скорпион, другая глупая как бочка пива, бегающие обе за одним и тем же человеком для своих дочерей, не умеющие скрыть, чего им хочется, ненавидящие друг друга и теперь обе обманутые в своем ожидании, отправляющиеся бок-о- бок, comme deux poules vont aux champs… Ah, tenez, rien de plus bête que le monde^15! – заключила она смех свой весьма серьезною нотой. И, подойдя к Софье Ивановне: – Chère madame, я к вашим услугам! Пойдемте! Вы ляжете, я уеду. Куда пройти?

– Сюда, – сказала Софья Ивановна, вставая и направляясь к маленькой, затянутой, как и стены, старинным штофом двери, – наши комнаты рядом за этою.

– Да, да, и тут же в коридоре маленькая лестница, по которой можно спуститься прямо во двор, я справлялась… Я чрез четверть часа буду готова. Monsieur Serge, – ей почему-то казалось ловче называть его так, а не monsieur Гундуров, – я давно дала приказание, чтобы лошади мои были готовы; распорядитесь, чтоб они подъехали, куда нужно.

– On dirait un enlèvement^16, – говорила она, смеясь, минут двадцать после этого Гундурову, спускаясь с ним, укутанная в широкий темный дорожный бурнус с капюшоном на голове, по маленькой лестнице, к сеням которой приказал Сергей подъехать ее коляске, – les deux mamans, je suppose, cuvent leur désappointement jusqu’à ce moment^17, и я таким образом избавила себя от проводов и официальных прощаний. Bien joué, n’est-ce pas^18?

Сергей отвечал только улыбкой через силу. Явное благоволение, оказываемое ему нежданно этою блестящею женщиной, обаяния которой он не мог не ощущать, содержало в себе вместе с тем – он это испытывал все время – что-то, отзывавшееся горечью в его сознании. Недаром Ашанин называл его «гордецом». Он ни у кого никогда не искал покровительства, а оно теперь как будто навязывалось ему…

– Прощайте, – говорила она между тем, садясь в коляску и наклоняясь к нему из нее, между тем как горничная ее, щелкнув ключом в замке заднего сундука, заключавшего «туалеты» графини, перебегала, скрипя ботинками по песку, садиться по другую ее сторону, – и не забывайте меня! Я надеюсь, мы еще увидимся. Я вашу тетушку видела сегодня, как и вас, в первый раз в жизни, но я ее знаю с детства по рассказам одной моей тетки, которую я любила, как мать. Прошу вас обоих почитать меня другом, 19-une véritable amie. Я бы хотела доказать вам это на деле… Во всяком случае courage et bon espoir-9, — заключила она, выпрастывая руку из-под бурнуса и протягивая ему.

– Я глубоко благодарен вам, графиня, – сказал он с низким поклоном.

– А bientôt^20!..

Она закинула полу плаща на колени, и глаза ее с приподнятыми углами блеснули, как две мгновенные звездочки в предрассветной полутьме, остановившись в последний раз на молодом человеке.

Ливрейный слуга ее вскочил на козлы. Лошади тронули.

Она ехала, вся уйдя в угол просторного экипажа, мягко и равномерно покачивавшегося на своих английских рессорах, по гладкой, наезженной летней дороге. Прямо пред нею, еще низко над землей, еще словно стыдясь пред изнывавшею ночью, алел далекий край неба. Веяло утром. Она наполовину откинула свой капюшон, быстро и широко вдыхая лившуюся ей в грудь живительную свежесть. Из придорожных кустов не то испуганно, не то радостно вылетали птицы, и пронзительно, и высоко над ее коляской уже чувикали жаворонки свою звенящую, словно детскую, песнь.

«Как хорошо утро!» – думала она; «как хороша молодость», – сказала она себе тут же, обращаясь мыслью к «роману», занимавшему ее в течение всего этого минувшего дня, – «хороша и тогда, когда страдает… и более всего, может быть, именно тогда… Какое кому дело до сердечных мук зрелого существа, до горькой неудовлетворенности, вынесенной им из жизни, до его обманутых надежд и угрызений! Но молодое страдание так красиво, так влечет к себе, так вызывает желание подать ему руку, помочь. Хочется именно сделать для него то, чего не сделали для тебя другие, когда сама ты была в этом положении и нуждалась в помощи… Они оба так симпатичны! Она – прелесть, une poésie^21; Танюша С… была в этом роде, когда ей было осьмнадцать лет. А у него какие хорошие глаза – строгие, думающие! Видно сейчас, que c’est quelqu’un^22, совсем не то, что те казенные и куклы Петербурга… Отчего у нас так мало этих независимых, самостоятельных, которым там ничего не нужно, которые не ищут, не кланяются?.. 23-Les Гундуров – ведь это старая, хорошая фамилия, и он не беден, c’est un vrai gentilhomme-23. Если б этот милый князь Michel Шастунов был жив, он уж, конечно, предпочел бы такого мужа для дочери à се jésuite d’24Анисьев»… Князь Michel, она помнит его с того бала, когда она, худенькая, черненькая девочка, появилась в первый раз в свет и он один из первых заметил ее… Как это давно, давно, целая вечность!.. О, сколько с тех пор блеска, успехов, увлечений… А с ними, Боже мой, что слез, о которых не знает никто!..

Длинная, спешная вереница образов и картин побежала внезапно перед нею. Лина, Гундуров исчезли мгновенно из ее памяти. Она торопливо, лихорадочно переживала все чары, весь соблазн – и весь обман собственной жизни; ей было опять тяжко, и жутко, и больно, – больно опять до слез за ложь тех дней очарования, которые так опостылели ей теперь.

Да, это минувшее, весь этот блеск, и чад, и обольщения, все это вдруг, разом разлетелось и стояло, как пена и стекло упавшего со стола бокала… Она никогда, никогда не вернется к той жизни; она изведала ее до оскомины, до тошноты. Молодость прошла, она устала, устала, – ей ничего уже более не нужно, как забвения и покоя…

А алое зарево зари захватывало небо все выше и выше. Молочным цветом подергивались края сизых ночных тучек. Отчетливо и серо отделялась уже пыльная даль дороги от зеленой щетины набегавших на нее озимей. День наступал со своим теплом и горячими красками, со своим все воскрешающим светом…

Графиня Воротынцева велела поднять верх коляски. Этот со всех сторон уже обливавший ее свет как будто оскорблял ее. Она приткнулась головой к валику висячей кожаной подушки и закрыла глаза. Но загоравшийся свет дня бил и сквозь ее прижмуренные веки, раздражая ее и вызывая вместе с тем новые представления в ее мозгу. Она думала о солнце, о солнце других стран, где и ее ждет иная, свободная жизнь, ждут иные впечатления, иной смысл и содержание жизни… Кончено ли в самом деле все? – спрашивала она себя как бы против воли, – или там, под этим новым, чужим солнцем она нежданно должна найти то, чего напрасно так долго искала здесь, то настоящее слово, которым еще никто не умел откликнуться на немолчную жажду ее сердца?..

Увы, ей не суждено было обрести то желанное «слово». Под тем «новым солнцем» ожидала ее одна безвременная могила…

IV

Гундуров медленными шагами поднялся опять по лестнице и направился в комнату тетки. Он знал, что она будет ждать его – не уснет, не повидавшись с ним.

Она еще не раздевалась и в своей robe feuille-morte de madame Cottin ходила по комнате, часто и озабоченно понюхивая из своей маленькой золотой табакерки.

– А, вот ты! Ну, садись!.. Ненадолго, – поспешила она примолвить, – надо будет тебе пойти опять туда, ко всем…

Он сел – опустился в большое готическое кресло, в котором утром сидела Лина, и уронил руки на колени.

Она внимательно поглядела на него сбоку. Ей показалось, что он даже похудел с этого утра.

– Устал?

– Да, немножко, – ответил он, стараясь улыбнуться.

– Да, после такой роли. Ты прекрасно играл, я даже удивилась…

И она, в свою очередь, насилованно улыбнулась.

Сергей знал тетку и эту ее привычку ходить по комнате и торопливо нюхать, когда она была чем-нибудь очень взволнована, и то, что вслед за этими «посторонними словами» она разом приступит к предмету, озабочивавшему ее.

Он не ошибался.

– Что у тебя вышло с княжной? – спросила она ех abrupto^1, оборачиваясь на ходу и глядя ему прямо в лицо.

Он ожидал почему-то этого вопроса и все-таки смутился.

– Кто вам сказал, что у нас что-то вышло, и почему вы думаете…

– Никто мне не говорил; но я знаю тебя с пелен и ее успела узнать достаточно в это короткое время. Я поняла это из выражения ваших лиц там, на сцене… и поняла также, что виноватым тут никак не может быть она, – строго промолвила Софья Ивановна.

Ему тем чувствительнее был этот упрек, чем громче слышался он ему в его собственной совести. Он, как говорится, повернул с больной головы на здоровую.

– И поэтому, тетя, – слегка раздраженным тоном сказал он, – вы сочли нужным сообщить о… – он не находил слова, – о… обо всем этой светской графине, которую я сейчас проводил и по словам которой я не мог не понять, что она знает… Я не говорю, она прелестная, милая женщина и была так внимательна ко мне, что я могу быть ей только чрезвычайно благодарен, тем более что не знаю, чем могу я заслужить. Но, признаюсь вам, мне нисколько не были приятны намеки на то, что, я думал, знаете только вы и… и еще одна особа, – договорил он через силу.

– Ты думаешь? – с невеселым выражением шевельнувшихся губ молвила она на это. – Ты думаешь, что ни у кого глаз нет, слуха, что никто не в состоянии видеть, сообразить и вывести заключение?.. Эта Аглая разве со своею невозможною глупостью ничего не заметила, а кто же не видел, что у вас там шли не роли, не заученный разговор актера с актрисой, а разыгрывалось что-то настоящее, личное между вами!.. Графиня – она действительно прелестная женщина, недаром весь Петербург был у ее ног, – она с первых слов поняла, что в тебе говорило настоящее отчаяние, «un vrai désespoir»2, как она выразилась, а что она, княжна, насилу на ногах держалась. Какое заключение с умом ее, со светским опытом могла она из этого вывести? А мне что же, лгать ей было, клясться, что ничего подобного нет? Поверила бы она мне – да и к чему было мне лгать?.. Или ты думаешь, что этот петербургский, выписанный Аглаей жених ничего не заметил? Так я углядела, с каким выражением лица следил он за каждым словом вас обоих… Или князь Ларион? Вот его фраза мне: я его спросила нарочно, когда мы вернулись наверх после театра, почему мы были лишены удовольствия слышать пение княжны, и вообще целая ее сцена пропущена; а он мне своим этим дипломатическим тоном, и явно со шпилькой по твоему адресу: «Ей было не в мочь, говорит, она слишком серьезно, к сожалению, вошла в свою роль Офелии».

– Он это сказал? – воскликнул Сергей.

– Да, сказал, и я…

Он не дал ей продолжать, вскочил:

– Отчаяние! Да, тетя, эта графиня была права, настоящее отчаяние! – вырвалось у него неудержимо из груди. – Что я перечувствовал, перестрадал с утра – вы не знаете!.. Я воображать даже не мог, что изо всего этого такая мука выйдет!.. И какие-то враги, ненавистники, уколы… унижения, тетя!.. Я будто виноват пред нею, будто оскорбил ее тем, что осмелился… и всякий нахал считает себя вправе вступаться за нее, спесь с меня сбить. Вы бы послушали, что говорили там при мне, нарочно… «Она цену должна себе знать», она «не про московских соловьев»… Это я, вы понимаете, «соловей», то есть я авантюрист, прощелыга, ворона, залетевшая в высокие хоромы… Я едва… я бы, кажется, растерзал его на месте! – восклицал Сергей со сверкающими от негодования глазами. – Но то, что говорит какой-нибудь Свищов, ведь это думает и ваш свет, то пресловутое общество, которое вы называете «хорошим»… а я, кроме мерзости и гнусности расчета, ничего, ничего в нем не вижу… Скажите, ради Бога, этот приезжий жених, ведь он ее не знает, он понять, оценить ее не мог… Он ее не любит, не способен… разве такие люди могут!.. Он прямо приехал схватить куш… Он возьмет ее деньги, а с ними уж и ее в придачу… Я, тетя, вы знаете, думал ли я о ее деньг… А выходит так, что на его стороне все права… сочувствие к нему, одобрение… а меня, меня, по их мнению, вытурить отсюда следует… за мою продерзость… Что же это, скажите, что так…

Страстный молодой гнев ожигал его губы; будто спаленные на половину, не доканчиваясь, путаясь, обрываясь, падали из них слова… Он дрожавшею, как в лихорадке, рукой налил себе стакан воды из стоявшего на столе графина, выпил его залпом и упал снова в кресло, порывисто дыша и судорожно моргая ресницами.

Софья Ивановна, не прерывая, слушала эту горячую вспышку. Она почти радовалась ей. «Все равно, что у детей корь, – думала она, – высыпало – наполовину сбыто». Но она сама была взволнована, – не тем, что заставляло негодовать племянника, а чем-то, что она прозревала в нем за этим негодованием.

– По́шло, безобразно, – отвечала она, садясь насупротив его, – но в отчаяние приходить от этого все-таки безумно. Ты должен был это предвидеть заранее. Как ты до сих пор ни поглощен был твоими книгами, но не можешь же ты не знать, в какой строй сложилось, на каких понятиях живет наше общество; тебе и по истории должно быть это наконец известно… Ну да, ты по происхождению тот же Рюрикович, что и Шастуновы, а дед этого Анисьева – выслужившийся Гатчинец, одной породы с Аракчеевым; в другой стране с понятиями о «naissance»3, как это разумеется там, не могло бы и речи быть, кто из вас более вправе претендовать на руку княжны. Но у нас, милый мой, этих взглядов нет, родовая наша знатность – мираж, и все знают, что за ним пустота одна и туман. Отсюда и склад понятий соответствующий. Хорош он или дурен, и почему не сумели мы выработать другого – иной вопрос, но он логичен, и его ты не перевернешь. Иллюзий себе нечего нам с тобою делать: в глазах света нашего, его огромного большинства во всяком случае, этот флигель-адъютант – партия для княжны, а, выходя за тебя, она делала бы 4-«mésalliance», потому что ты – ничего, кандидат, каких сотни, а он – un personnage-4, в милости, близок к солнцу, пред ним кар…

– Вот видите, вы тоже, – вспыльчиво прервал ее еще раз Гундуров, – вы тоже признаете за ним все права, а за мной никаких!..

– Самое священное из них, – воскликнула его тетка, – она платит тебе взаимностью… Но сам ты, говори по совести, стоишь ли ты ее?.. Послушай, Сережа, ты мне с детства никогда не лгал, говори, – и от пронимавшего ее волнения красные пятна выступили на лице Софьи Ивановны, – что ты сказал княжне? Я все время там следила за твоим лицом: у тебя были нехорошие глаза, когда ты говорил с ней; они были злее, чем того требовала даже твоя роль; она, видимо, так страдала, что на нее смотреть нельзя было без жалости. Не из-за одного же это утреннего разговора здесь? Было еще что-то потом, в театре? Что ты ей сказал?

Лицо Сергея побледнело:

– Я был под влиянием всех этих оскорблений, того, что сказано было… и пред самым, как нарочно, выходом моим на сцену… Я… передал об этом, – чуть слышно договорил он.

– Счел нужным сообщить ей то, что говорил какой-нибудь Свищов!.. Отлично! Что же дальше?

– Что «дальше»? – переспросил он бесцельно, не зная, куда деться от неотступного взгляда тетки, который он чувствовал и сквозь опустившиеся его веки.

– От того, что мог говорить господин Свищов, ей не могло быть ни тепло, ни холодно, – я в этом уверена, – резко промолвила Софья Ивановна, – ты к этому должен был прибавить своего, чтобы довести ее до того, что она не могла даже доиграть до конца?..

В душе Гундурова происходило в эту минуту нечто подобное тому, что испытывает человек, стоящий на скале над глубокою рекой и чувствующий, что у него кружится голова и он сейчас, сейчас упадет с высоты в эти темные волны…

– Что мог я сказать в таком состоянии, – проговорил он не своим, визгливым, чуть не плачущим голосом, – когда я видел, что все против этого… когда она сама утром сказала, что ее мать никогда… Я сказал… – Он словно захлебнулся.

– Что? Что сказал? – настаивала Софья Ивановна, не отрываясь от него взглядом.

– Я сказал, что был сон…

Он остановился опять.

– «Сон», – повторила она, – то есть, то, что ты любил и надеялся, – сон? Так?.. Ну, а за этим что же?

– Что же после сна? – пылко, грубо воскликнул Сергей, понимая, что скала обрушилась и он безнадежно летит в воду, – после сна пробуждение…

Софья Ивановна перегнулась всею грудью через стол, как бы желая дотянуться глазами до самых глаз племянника, причем блонды ее чепчика чуть не вспыхнули от пламени одной из стоявших тут свеч. Гундуров только успел схватить ее и отставить.

– Ты это сказал княжне? Ты, значит, отказался… отказался от нее?..

Она таким же порывистым движением, упершись руками о стол, встала на ноги:

– Сергей Михайлыч Гундуров наплевал на ангела, которого следы он не достоин целовать!.. Что же мы здесь делаем? Для чего я не у себя, в Сашине, а маюсь здесь и участвую во всем этом уродстве?.. Пошли мне Машу! Я ни минуты не останусь здесь!.. Я как предчувствовала, боялась увидать княжну после этого театра… Я ее более и не увижу никогда – мне слишком стыдно и больно было бы взглянуть ей в глаза! Пошли мне горничную!..

Гундуров встал, весь бледный, с посиневшими губами:

– Делайте, как знаете, – проговорил он как в бреду, – но я этого не переживу…

Все ее возбуждение мигом соскочило с нее: она упала снова в кресло, испуганно воззрясь ему в лицо:

– Ты сумасшедший! – проговорила она дрожащим голосом и подымая плечи. – А я тебя избаловала, это правда, – примолвила она, помолчав, – ты эгоист стал, не деликатен…

– Тетя, пощадите, – прошептал он, – у меня и так в душе ад!..

Ей вдруг сделалось неимоверно его жаль.

– Надо же, однако, решить, Сережа. У нас утром сегодня положено было, что я завтра должна была говорить с ее матерью, но если ты отка…

– Боже мой! – прокричал он, отчаянным жестом закидывая себе обе руки за затылок. – Да скажите же себе сами, могу ли, могу ли я от нее отказаться!..

– Хорошо, – сказала Софья Ивановна после нового, довольно долгого молчания, наступившего за этим, – я спрошу княжну, и, если она все так же согласна будет и теперь, я переговорю с этою Аглаей.

– Она откажет! – тоскливо выговорил Сергей.

– Кто?

– Княгиня.

– Лишь бы княжна не отказала… Я бы на ее месте наверное это сделала после твоей бессмысленной, неделикатной выходки! – с новым пылом вскликнула Софья Ивановна. – Как ты хоть чутьем не понял, уж если сердца у тебя на это не хватило, как много обещала она тебе сегодня утром и как бесконечно счастлив и благодарен должен бы ты ей быть за это?

Гундуров недоумело воззрился на нее.

– Она сказала, тетя, что не пойдет против воли матери…

– Да, но вместе с тем сказала, что не пойдет за того… И не пойдет, не такая она девушка! И этого тебе мало? И ты не понял до сих пор, сколько надежд подает она тебе этим и на какую муку обрекает себя в предстоящей ей за это борьбе с матерью, со всем окружающим?.. А ты про какие-то дурацкие свои «унижения» толкуешь и плачешься о том, что княгиня откажет… Ну да, откажет, я в этом не сомневаюсь… и от этих ягодок, – торопливо промолвила Софья Ивановна, нервно развязывая ленты своего чепца, – отведывать придется мне, а не тебе… И что же из того «откажет»? Или ты, в самом деле, до того уже набалован, что вовсе не способен терпеть и ждать? – раздраженно добавила она, досадуя всею душой, что он сам «сердцем не понимает» и она должна «разжевать все это и ему в рот положить».

– Тетя… – мог только проговорить он.

Словно каким-то небесным лучом озарило его. Его так и подмывало кинуться ей на шею, задушить ее в своих объятиях… Но он воздержался: он и так уже достаточно сегодня «показал себя ребенком, мальчишкой»… Чувство стыда и вместе с ним какой-то безмерной отрады нажимало ему грудь, туманило глаза его. Он сел опять за стол и, упершись о него локтями, закрыл себе лицо обеими ладонями…

Софья Ивановна долго, молча и не улыбаясь, глядела на него.

– Ну, а теперь ступай туда, покажись, – сказала она наконец, – да поди ты вот к зеркалу, волосы пригладь и поправь галстук: он у тебя совсем набок съехал…

V

– Maman! – тревожно вскликнула Женни Карнаухова в один из интереснейших моментов своего flirtation с Чижевским. – Отвернитесь скорее от меня и не смейте оборачиваться, пока она здесь будет!

Княгиня Додо с хозяйкой дома входили в двери танцевальной залы с конца ее, прямо противоположного тому месту, которое, именно в чаянии этого, по указанию предвидчивой Женни, и было избрано дирижировавшим мазуркою кавалером ее. Как ни увлекалась она своею полунежною, полунасмешливой болтовней с ним, глаза опытной светской девицы то и дело поглядывали на эту дверь, из которой с минуты на минуту могла выйти зубастая мамаша и «в случае, если б она, Боже сохрани, что-нибудь заметила», сделать ей тут же «сцену» или даже прямо, до ужина, увезти домой, «если только папа партию кончил». А ей, как нарочно, так было весело, и никогда еще Чижевский не был «si amusant»1, и не казался так влюблен в нее, как в этот вечер. «Ух, как надо теперь ухо востро держать!» – говорила она себе все время.

– Nos mamans^2! – сочла она даже почему-то нужным предварить княжну Лину, торопливо перегинаясь к ней мимо золотых очков маленького Духонина, давно давшего ей за ее развязность прозвание «Генечки Карнаухова».

Чуть не испуганный тон ее голоса заставил Лину невольно оглянуться. Не заметив ничего необыкновенного в этих входивших «mamans», она перевела вопросительно глаза на Женни.

Но Женни, быстро, судорожно обмахивая себя широко раскинутым веером, глядела теперь невиннейшим образом вверх, в потолок, середку которого занимало прекрасно писанное, в широкой золотой раме, полотно, изображавшее «торжество Амфитриты»; Чижевский, с своей стороны, казался весь поглощен разговором с соседкой своей слева, «образованною окружной», танцевавшею с Петей Толбухиным, всегда скучавшим за танцами, и который с легким зевком на крупных, добродушных губах думал в это время, глядя на кончик своего сапога: «Если б я у этого черта Волжинского вчера вместо туза поставил девятку, рутировавшую мне весь вечер, я взял бы sept et le va^3 и отыгрался бы!..»

Лина с тою же вопросительною усмешкой перевела глаза на своего кавалера.

Он понял и засмеялся.

– Она так напугана своею маменькой, – сказал он, наклонясь к ней так, чтобы Женни не могла слышать его слов, – что предполагает такой же страх в каждом женском существе en puissance de maman^4… Она и права отчасти: маменька ее на старых и малых наводит ужас.

– Почему так?

– Знаете ли вы, княжна, – спросил вместо ответа Духонин, – стихотворение Лермонтова «Тучки небесные»?

– Тучки небесные, вечные странники, – прочла Лина, – конечно, знаю.

– Так позвольте мне в виде объяснения сообщить вам некое подражание этому стихотворению.

– Пожалуйста!

Духонин начал медленно и отчетливо, видимо смакуя каждое произносимое им слово (он был автор «подражания»):

Дама московская, вечная сплетница,

В пору ненастную, пору туманную

Мчишься куда ты, поспешная вестница,

С дальней Остоженки вверх на Басманную?

Что тебя гонит? Души ли спасение,

Помощь ли тайная, думушка ль думная,

Или любви молодой увлечение, —

Жажда свиданья, иль ревность безумная?

Нет, ей слова надоели бесплодные:

«Время, мол, время сыграть мне в открытую!..»

Злобно смеются черты благородные,

Шепчут уста клевету ядовитую…

– О, как это зло! – воскликнула Лина, – и неужели… – Она не успела договорить… За ее стулом очутилась в эту минуту сама княгиня Додо.

– Poétique Ophélie^5, я просто молюсь на вас, – с очаровательнейшею из своих улыбок кинула она, проходя, Лине, словно букет на сцену, и поплыла далее к дочери.

Женни все так же невинно глядела в потолок, широко опахиваясь веером.

– Нечего любоваться там всякими nudités^6, могли бы приличнее себя держать! – прошипела маменька, наклонясь к ее уху.

Дочка будто и не слыхала:

– Что, maman, кончил папа свою партию? Мы могли бы уехать, – громко выговорила она.

– Нет еще! – отрезала княгиня.

«И все лжет, все обман, – говорила она себе удаляясь, – и, только я уйду, начнется опять кокетство с этим мерзким фатишкой. Никогда замуж не выйдет! А Лоло до ужина и не говори об отъезде. Et mon mal de dos qui recommence^7… Нет, это не жизнь, а каторга!..»

А другая маменька, хлопая глазами и улыбаясь заискивающею улыбкой, говорила в это время графу Анисьеву:

– Вы не очень скучаете, mon cher comte?

– Можете ли вы предполагать, княгиня! – живо возразил флигель-адъютант, любезно и почтительно наклоняя голову пред своею дамой. – Разве возможно скучать в таком обществе?

– Конечно, 8-sans doute, – пропела Аглая Константиновна, – Olga а beaucoup d’esprit dans son genre: – mais vous êtes habitué aux conversations du grand monde de la capitale-8…

Она хотела что-то прибавить еще в разъяснение этого глубокомысленного размышления, но почему-то воздержалась, уперлась круглыми глазами в затылок не оборачивавшейся на ее голос Лины и, в очевидном чаянии, что дочь услышит ее слова, – промолвила громко и с расстановкой:

– Vous avez autant d’indulgence que d’esprit, mon cher comte^9!

Ha счастье Анисьева, гоготавший как гусь на болоте «Сенька» Водоводов подлетел к нему в эту минуту с двумя дамами, надрываясь со смеху от провинциальной невинности избранных ими «qualités»10:

– Тюльпан или гвоздика?

– Тюльпан.

И флигель-адъютант, откинув свой эполет, торопливо вскочил со стула и полетел по зале с выпавшею ему на долю «пуляркой» Eulampe.

– Ольга, ты не знаешь, почему он не танцует с Линой? – прошептала ей на ухо Аглая.

– Не знаю, – коротко ответила барышня; она сидела вся красная и разобиженная…

Княгиня глянула еще раз в затылок дочери, вздохнула так, что при этом лопнула одна из петлей ее шнуровки, и направила стопы свои в гостиную.

VI

Только что успел вернуться на свое место граф Анисьев, как к Ольге подошел капитан Ранцов, держа за руку какую-то уже выбранную им блондинку. Он глянул избока на флигель-адъютанта и, протягивая с поклоном руку барышне, – проговорил скороговоркой:

– Пермете дангаже пур калите^1.

Ольга скорчила ужасную гримасу и с видимою неохотой поднялась со стула:

– Ignorance^2! – уронила она свысока, не глядя на него и чуть притрагиваясь кончиками перчатки к его раскрытой руке.

– Connaissance^3! – поспешила сказать за нею блондинка, неведомо почему хихикнув при этом.

Бедный капитан побагровел, как пион, и, подавляя вздох, повел их к Толе Карнаухову, танцевавшему с прехорошенькою женою уездного судьи, которую он видимо увлекал плясаньем своим на канате напыщеннейших романтических фраз.

– Скажите, пожалуйста, – по возвращении Ольги на место, спросил ее кавалер, – кто это вас сейчас выбирал? Я его будто где-то уже видел. Он служил в военной службе, не правда ли?

– Да, герой даже, говорят. Ранцов его фамилия, капитан отставной, – тем же пренебрежительным тоном отвечала она, – в Венгрии отличился.

– Так, при Коморне, я его там видел: он с ротой, перебитой наполовину, первый вошел в город. Владимира с бантом получил за это; очень храбрый офицер… И теперь во фраке! Какая же теперь его position sociale^4?

Ольга широко засмеялась:

– Главная его position быть без памяти и без надежды влюбленным в меня, – объявила она напрямик.

Анисьев наклонил голову и пустил в ход свою многозначительную улыбку.

– Я полагаю, что имеющим то же положение имя легион, – сказал он, обнимая сдержанно-жадным взглядом ее искрившиеся глаза, сверкавшие зубы, ее матово-белую, низко оголенную спину и говоря себе мысленно: «Joure de Dieu, quel morceau de roi!5» – И других занятий у него нет? – продолжал он спрашивать.

– Нет. Да и что ему делать – он богат!..

– Богат? – повторил несколько удивленно блестящий воин.

– Да. Ему с неба просто свалилось огромное наследство. Был у нас в уезде помещик один, страшный скупердяй, холостой, бездетный; он сорок лет жил безвыездно в деревне, гроша на себя не тратил, а все скупал земли кругом и деньги копил. И вдруг он умер от удара, не оставив никакого завещания, и все это богатство досталось этому Ранцову, который приходился ему каким-то двоюродным племянником и даже в глаза его никогда не видал.

– И много досталось? – заинтересовался ее кавалер.

– Очень много, все говорят. Он сам как-то раз сказал при мне, что в нынешнем году надеется получить тридцать и даже сорок тысяч дохода. У него там всякие винокурни есть, заводы…

– И вы оставляете его «без на-деж-ды?» – протянул, внимательно глядя ей в глаза, Анисьев.

Она повела плечом и тут же взглянула на него, в свою очередь как бы удивляясь его вопросу:

– Ведь он tout à fait impossible^6! Вы слышали, как он говорит по-французски?

– Несколько… фантастично, не спорю. Но…

– Что «но»?

– Сорок тысяч дохода на полу не найдешь…

В богатой сообразительностью голове петербургского карьериста мелькал уже целый план здания, которое представлялся ему случай соорудить…

Пышные губы барышни сложились еще раз в презрительную усмешку:

– Есть жиды еще богаче, но ведь не выходят же за жидов замуж! Не одни деньги на свете… У меня совсем другие мечтания…

– Можно, sans indiscrétion^7, спросить у вас – какие?

Она чуть-чуть приостановилась ответом.

– Вам… я скажу, одному вам: ведь мы с вами союзники, – прошептала она, подмигивая ему обоими глазами, – вот видите ли, у меня очень хороший голос… Ах, Боже мой! – вдруг вспомнила барышня. – Неужели вы в самом деле думаете ехать завтра до спектакля, не услышите меня?

– Услышу в Петербурге, надеюсь, – отвечал он таким же шепотом.

– Да, конечно; – она вся загорелась от радужных представлений, соединявшихся в ее мысли со словом «Петербург», – но разве надо так спешить?

– «Не откладывай на завтра то, что можешь совершить сегодня», – вещает древняя мудрость. Это у вас, вероятно, в прописях в институте даже было? – промолвил весело граф Анисьев.

– Ах, да, – поторопилась сообщить Ольга, – вам это, может быть, интересно будет знать. Я узнала, – говорила она, осторожно озираясь, – узнала наверное, что l’oncle отговаривает ее насчет… вы знаете, о ком я говорю…

– А, а! – вырвалось невольно у Анисьева. – И она сама с ним сегодня на спектакле… у них что-то вышло.

– Querelle d’amoureux^8, ничего не значит! – пропустил он сквозь зубы, откинул свой эполет и примолк…

– Нет, – заговорил он через миг, – я давно привык верить женскому инстинкту… Как вы изволили приказывать, так мы и исполним – перемена декорации – Петербург! – домолвил он, шутливо сообщая ей этими словами о бесповоротном по этому предмету решении.

– И вы, – спросила она с некоторою задержкой, – так и уедете не… не объяснившись ни с кем?..

Флигель-адъютант нахмурился:

– Позвольте оставить этот вопрос без ответа… И при этом осмелюсь просить вас, – добавил он почти строго, чуть слышно пропуская слова под гром мазурки и глядя в сторону, – что бы вам обо мне после моего отъезда ни случилось услышать от княгини ли, или от кого другого, и виду не показывать, что вам известно что-либо еще помимо того, что может быть вам сказано… С вашим умом вы, не сомневаюсь, поймете, что это в ваших же интересах.

Ольга все это скорей угадала, чем расслышала.

– Вы меня еще не знаете, – сказала она, – я могила pour les secrets^9!.. Да еще когда от этого зависит такое счастье… Я и не знаю, право, что я готова сделать, чтобы наши планы удались!..

Этот горячий взрыв молодого желания перенес нашего озабоченного петербуржца к строю помышлений более игривого свойства. Он устремил опять загоревшиеся глаза в сияющее лицо своей дамы:

– А скажите, пожалуйста, – заговорил он прежним шутливым тоном, – что тянет вас так страстно в Петербург? Повеселиться хочется?..

– Веселье своим чередом… Но у меня другое в виду. Я вам начала говорить, что у меня хороший голос… Очень хороший, все даже говорят – замечательный, – пояснила Ольга, – и я поэтому действительно страстно желала бы…

– Поступить на сцену? – первою мыслью представилось ее собеседнику.

– Quelle horreur^10! Я – на сцену, Бог знает с кем! – вскрикнула барышня, вскинув на него полный упреков взгляд. – Можете ли вы это обо мне думать!.. Я совсем о другом думала.

– Простите великодушно, – засмеялся он, – я думал, что вы стремитесь сделаться второю Madame Malibran… Се n’est déjà pas si mal^11!

Барышня слегка надулась.

– Я вижу, вы надо мной смеетесь, и я, конечно, после этого ничего не могу вам сказать.

– Напротив, – все, – бархатным голосом, наклоняясь на миг почти к самому ее плечу, пропустил Анисьев, – я весь слух и весь преданность вашим желаниям.

Его быстрое, горячее дыхание пробежало у нее по коже. Она слегка вздрогнула, вспыхнула и, не глядя на него, протянула руку за веером своим, которым он небрежно играл все время.

– Я совсем не о сцене, – начала она, – я думала, что с моим пением я могла бы попасть… ко Двору, – домолвила она скороговоркой.

– Ко Двору? – повторил он. – Вы желали бы, чтобы вас пригласили туда петь?

– Нет, совсем… – словно проглотила барышня.

– Как «совсем»?

– Д-да… Вот как попала фрейлина Вер…

Она не договорила и, прежде чем он успел открыть рот, прежде чем увидала она выражение его лица, поняла каким-то внезапно сказавшимся в ней теперь чутьем, что то, о чем она сейчас говорила, тот план, который она с такою любовью лелеяла и носила так долго в голове своей, что все это представляло собою нечто совершенно несбыточное и невозможное.

– Или это глупость, вы думаете? – торопливо промолвила она тут же, оборачиваясь на него смущенно вопрошающими глазами.

Он старательно разглаживал свои прекрасные усы, чтобы не дать ей заметить улыбки, в которую невольно складывались его губы.

– Я никогда не посмею назвать это так, как вы, но смею думать, что это принадлежит к миру тех неожиданных и мгновенных фантазий, которые часто загораются и проходят в женских головках… Вы позволите мне говорить откровенно? – спросил он уже более серьезным тоном.

– Je vous prie^12, – сказала Ольга, опуская глаза и усиленно дыша высокою грудью.

– Пример, на который вы ссылаетесь, – de l’historié ancienne^13, и именно потому, что он был, все шансы против того, чтоб он повторился. К тому же и там условия были другие, – промолвил как бы вскользь флигель-адъютант.

Но она поняла.

– Да, там все-таки известная, светская, а я – уездная барышня, дочь исправника…

«Исправника», – со злобным отчаянием повторила мысленно Ольга, быстрым переходом, как это всегда случалось с нею, чувствовавшая себя в эту минуту настолько униженною и «презренною», насколько возносилась она над остальными смертными тому полчаса.

– На свете, конечно, нет ничего невозможного, – продолжал ее кавалер, – но, насколько я могу судить, для того чтобы вы могли достичь желаемого, нужна была бы целая комбинация благоприятных обстоятельств, на подготовку которых, – протянул он, – требуется много такого, что дается многолетним опытом и тонким знанием Петербурга… И к чему, – заговорил он с возрастающим оживлением, – стали бы вы тратить на это лучшие дни вашей молодости, идти на неприятности, отказы, когда вам стоит только руку протянуть, чтобы получить положение гораздо более прочное и блестящее, чем то, которое только издали и в ваши лета может казаться завидным?

– Это про что же вы говорите? – спросила недоумело Ольга.

Анисьев глядел на нее, как будто отмечая в своей памяти каждую подробность ее соблазнительного облика.

– Вы так хороши, – говорил он, – в вас так много огня, вы чувствуете в себе столько законных прав на наслаждение жизнью, что вам душно, невыносимо в захолустье – я разумею под этим и Москву, – вставил он, смеясь, – вас тянет туда, где представляется широкий простор для осуществления ваших мечтаний, – не так ли?

– О, да, если бы вы знали! – воскликнула она неудержимо. – Мне всего, всего хочется!

– Вот видите, я угадал! Но для того чтобы достать рукой до этого «всего», нужен пьедестал, лестница… В наше время пьедестал этот прежде всего средства, деньги… А, по-видимому, от вас зависит…

– Это все опять капиташка? – забегая вперед его речи, вскликнула еще раз барышня.

Воспитанный петербуржец невольно поморщился от вульгарности этого выражения. Ольга тотчас же заметила это и слегка сконфузилась.

– Я так, шутя, называю… monsieur Ранцова, – быстро промолвила она. – И вы бы мне советовали?..

Анисьев только утвердительно головой повел.

– Но он, вы видели, – жалобным тоном сказала она, – он совсем du простой… И потом деньги не все – в Петербурге опять-таки нужно une position. А из него что же можно было бы сделать? Тридцать пять лет – и отставной капитан! Куда меня с ним примут?

Флигель-адъютант засмеялся:

– А через год – почетный член детских приютов, на которые он пожертвует пять-шесть тысяч рублей, и камер-юнкер, а, следовательно, для молодой красавицы-жены право представиться ко Двору и затмить на выходе в Белой Зале всех городских дам магнифиценцией^14 своего платья, а всех их вообще свежестью и прелестью своей особы.

У барышни огни в глазах запрыгали. Она никогда об этом не думала, не знала – и вдруг целый новый горизонт открывается пред нею.

– И это в самом деле? – сказала она с воскресшим блеском в глазах. – Это можно было бы так скоро?

– Если бы вам в таком случае угодно было поручить мне ваши интересы, – ответил он, проницательно глядя в эти глаза, – я мог бы указать вам и, надеюсь, аппланировать^15 все надлежащие к тому пути.

Ольга в первую минуту и не подумала поблагодарить его за предложение. Она все еще не могла справиться внутренно с таким неожиданным для нее открытием: то, к чему она стремилась и чего рассчитывала достигнуть далеким и – она никогда не скрывала от себя этого – трудным путем, это совершенно легко и просто могло быть ей доставлено тем самым, страстно влюбленным в нее человеком, которого она звала «капиташкой», отвергала самым решительным образом, всячески оскорбляла и огорчала… «Через год она может быть в Белой Зале en robe de Cour^16… Ранцов камер-юнкер… и тогда уж, разумеется, далее и далее – она уж там сумеет подвигать его»…

Мысли у барышни прыгали теперь, что альпийские козы, перескакивая невероятные пространства.

Она вдруг засмеялась и обернулась на Анисьева с сияющим лицом.

– У меня ужасное воображение, расходится – нет конца!.. Я чувствую, что могу сделать много глупостей, если у меня не будет верный советчик, который бы мне все говорил, что надо делать, а я бы его уж так слушалась, такая была бы паинька…

– И он мог бы рассчитывать действительно, что вы были бы ему во всем послушны? – быстро проговорил блестящий петербуржец тем особым, вкрадчивым шептанием, которое немцы выражают весьма удачным звукоподражательным «flüstern».

Глаза его договорили ей, что разумел он под этим «послушанием»… Она засмеялась опять, но не отвечала и опустила веки… В первый еще раз в этих «искорках», которые привыкла она вызывать в глазах каждого мужчины, было, она чувствовала, что-то оскорбительное для нее. Это было не то, что-то неудержимое, страстное, захватывающее и сообщающееся, что говорило во всем существе Ашанина, например… «А где он, однако, скрывается? он не танцует? как хорош он был в своем костюме!» – прыгали опять мысли Ольги… «А у этого точно торг какой-то, даже гадко…»

«И с ним опасно, – думала она далее, – если только дать ему немножко взять себя в руки, от него уж не вывернешься… И точно ли все так можно сделать, как он говорит, и только чрез него?.. Главное, не надо спешить. Я уеду с княгиней в Петербург и все сама там пойму. Капитан не уйдет: его только поманить, и он всегда будет тут, когда только я захочу»…

Чижевский начинал новую, очень сложную какую-то фигуру в четыре пары разом. Каждый кавалер должен был выбрать даму, дама – кавалера.

Ольга медленным шагом направилась в конец залы, где скромно и уныло, рядом с пуляркой Eulampe, сидел ее будущий камер-юнкер.

Она не подошла к нему, а остановилась в трех шагах и, как намеревалась мысленно, «поманила» его к себе кончиками двух пальцев.

Он встал и приблизился, темный, как туча.

Она подала ему руку и глянула ему прямо в глаза:

– Это что за лицо такое? Вы знаете, что я этого не люблю! Я люблю, когда оно у вас хорошее, веселое, и я могу каждую минуту прочесть на нем, что вы думаете обо мне.

– Для вас, Ольга Елпидифоровна, особенное удовольствие составляет конфузить меня при всяком случае, – пробормотал Ранцов через силу, чувствуя теперь в широкой ладони своей всю ее горячую и сквозь перчатку руку…

– А вы, – отвечала она, тихо двигаясь с ним по зале и глядя на него избока тем знакомым ему взглядом, от которого все волосы топорщились у него на голове, – а вы и потерпеть не можете?.. А если я, положим, нарочно вас мучаю, хочу испытать, верно ли, что вы меня так любите… Что тогда?..

– Для вас все шутки, а для меня каково? – едва мог он договорить от волнения.

– Кто знает! Поживете, может быть, и увидите… Вы очень хорошо мазурку танцуете, я заметила; где вы это выучились, в Польше? – заключила она, становясь с ним в круг фигуры.

Если бы наш храбрый капитан вместо Владимира получил за Коморн Георгия, и даже из рук самого фельдмаршала, он, конечно, не был бы так безумно счастлив, как в эту минуту…

VII

– Messieurs, grande promenade avec vos dames^1! – подхватывая первый свою даму под руку, крикнул на всю залу дирижер Чижевский, которому Костя Подозерин, по поручению хозяйки, только что передал, что партии окончены и пора ужинать. – Польский! – дал он знак оркестру.

И до смерти усталые, но все так же оживленно двигавшиеся молодые пары с громким говором и смехом потянулись за ним к давно открытым для протока воздуха, но завешенным от света своими тяжелыми штофными портьерами дверям залы, выходившим на балкон со стороны сада.

– День, день! – словно при виде чего-то совершенно неожиданного послышались возгласы в веселом рое, высыпавшем на балкон.

– И смотрите, как высоко уж солнце! Ужас! – визжали пулярки.

– А вы думаете, который час? – гаерничал Шигарев.

– А который?

– Час купаться идти. Пойдемте!

Пулярки завизжали снова.

– Не смейте так моветонничать! – крикнула, обернувшись на него, Eulampe, шедшая пред ним под руку с капитаном, и треснула его веером по рукаву.

– Сломаете, я вам нового не подарю! – засмеялся Шигарев.

– Очень мне нужно! Я бы и не приняла! – фыркнула она на это.

– А ты попробуй преподнести! – хихикал сзади Свищов, – примут наверное!..

Чижевский с Женни и ближайше следовавшие за ними пары уже сбегали по ступеням лестницы в сад.

– Останемся здесь, я не могу – устала, – шепнула Лина своему кавалеру, роняя руки на перила балкона и глядя вдаль мигавшими от света глазами. – Ах, как сладок этот чистый воздух!..

– Господа, mesdames, – раздался голос выбежавшего из залы Кости Подозерина, – куда вы? Княгиня просит сейчас же в столовую, ужинать!

– Мы сейчас, сейчас! – крикнул снизу Чижевский. – Мы пройдем туда садом кругом дома.

– Граф Анисьев, граф Анисьев!

Подозерин поспешно сбежал к нему.

– Вас княгиня просит…

Флигель-адъютант сморщил брови:

– Что ей угодно?

– Она желает, чтобы вы повели ее к столу.

– Но, вы видите, я с дамой…

– Идите, идите, граф, – сказала вполголоса Ольга, – а то мне за это достанется…

– В таком случае mille pardons^2!..

И он, посылая мысленно нашу княгиню к черту, отправился за Подозериным вверх.

Ольга отошла в сторону. Все остальные пробежали мимо нее в сад… Она спустилась тоже…

В голове у нее стояло прежнее: этот разговор с Анисьевым, открывший ей то, о чем она и не догадывалась: собственный богатый дом в Петербурге, опера, рысаки, Белая Зала, toilette de Cour, муж – этот самый «капиташка», в золотом мундире… «И не будет он смешон? – прыгали ее мысли… – Он все же mauvais genre, говорить не умеет… И эти усы щеткой, и он с ними целовать меня полезет. Брр…»

– Как же это вы одна?

Она вздрогнула… Пред нею стоял Ашанин.

– Владимир Петрович! – вскрикнула она. – Где это вы скрывались?

– Я никогда не танцую, – холодно ответил он, – играл в карты, потом вышел пройтись; утро, видите, какое… А где же ваш кавалер?

– Его потребовала княгиня… Дайте мне вашу руку, вы будете моим кавалером за ужином.

Он с раскрытыми широко глазами взглянул на нее… Она чуть-чуть вздрогнула…

И в то же мгновение каким-то неожиданно, разом закипевшим в обоих их ощущением поняли они оба: он – что она опять в его власти, она – что человек этот бесконечно ей нравился и что никто не был в состоянии внушить ей то, что этот человек…

Они были одни в аллее. Сквозь частую листву низкие лучи солнца разбивались золотыми брызгами о розы ее венка, о матовую гладь ее плеч и шеи…

Он закинул обе руки за ее стан и привлек к себе. Она не противилась…

– Ольга, – мог только проговорить он, отрываясь от ее губ, – за что промучила ты меня сегодня так, за что?..

– Нам пора… там ужинают… пойдемте, – говорила она, едва, в свою очередь, приходя в себя… – За что? – повторила она, налегая на его руку и сдвигая его с места. – Знаю ли я? Я говорила вам, я такая капризная, безумная… Нет, знаю! – воскликнула она вдруг, как бы вспомнив, и остановилась. – Я, когда вас вижу… вы видите, совсем… бессильная. – Она нажала свободною рукой грудь, ходившую горой под ее корсетом, – но этого не нужно более никогда, никогда…

– Опять то же? Ольга, ради Бога! – отчаянно вскрикнул Ашанин. – Ну, хорошо, хорошо, – зашептал он тут же, не давая ей времени возразить, – я никогда уж более, никогда не стану просить… но сегодня, я тебе говорил, из твоей комнаты, по маленькой лестнице, прямо в коридор, где уборная… я буду ждать тебя…

– Теперь?.. Глядите – день, – дрожащими устами пробормотала она, – мало вам, что было вчера.

– Лестница темная… в уборных… везде занавесы спущены… после этого бала все, и слуги, будет спать мертвым сном… Я буду ждать… да?..

Она вся горела… О, этот человек с его палящими глазами и этим голосом, проницающим, мягким, неотразимым!.. Там, впереди, что еще будет? Там – торгаши Анисьевы, муж «с усами щеткой», насильные ласки, среди блеска неволя… А тут, сейчас… «Один лишь миг!» – пронесся у нее вдруг каким-то страстным откровением мотив Глинкинского романса…

– Послушайте… обещайтесь… Клянитесь мне, – промолвила она вдруг на низких нотах своего густого контральтового голоса, – клянитесь всем, что вам дорого, что это – в последний раз, что после этого вы никогда не будете стараться видеться со мной, будете избегать меня даже… Да, я вас прошу, умоляю, мне это необходимо, чтобы не встречаться с вами более, не видеть…

– Я уезжаю отсюда совсем завтра в ночь, после вашего спектакля: какая еще клятва нужна после этого? – шептал прерывающимся голосом красавец, – но ты придешь, придешь?..

Она не отвечала и только вся внезапным движением прижалась к нему…

– Скорее, скорее, идем, там могут заметить! – вскинулась она разом за этим, увлекая его с собою по дороге к дому…

У дверей столовой, сверкавшей огнями зажженных люстр и канделябр, на больших и малых столах, за которые шумно размещалось теперь многочисленное и проголодавшееся общество Сицкого, ждал Ольгу капитан Ранцов… Он весь переменился в лице, увидев ее под руку с Ашаниным.

Она досадливо и строго подняла на него глаза:

– Что это вы?..

– Вы остались без кавалера, Ольга Елпидифоровна, так я…

– А вы только теперь заметили? – прервала она его, смеясь. – И я так бы за ужин одна и села, если бы вот сейчас Владимир Петрович не встретился… А ваша же дама где?

– Там-с, за особым столиком, ожидает, – указал капитан, – там свободно, я два стула даже пригнул к столу для отметки, что занято.

– Пригните три!.. Вам все равно, где ужинать? – обернулась она к Ашанину.

– Где вам угодно! – сказал тот, поводя плечами самым равнодушным образом.

– Так пойдемте; я сяду между вас двух, – решила барышня, взглянув еще раз на капитана и при этом, заметно лишь для него одного, погрозила ему с улыбкой пальцем.

Ранцов снова просиял душой и побежал вперед указывать им места.

VIII

Бедный капитан, он был так счастлив за этим ужином! Ольга сидела подле него, улыбалась… старалась улыбнуться каждый раз, когда он обращал к ней речь, и отвечала ему ласково и – рассеянно… Она как-то механически сознавала, что надо было обращаться с ним с этою ласковостью: надо было «не отталкивать его». Но она старалась не глядеть на него, не видеть этих «щетинистых усов»… и этих честных, добрых глаз, устремлявшихся на нее с такою беспредельною, простодушною любовью. В голове ее стоял туман; сердце билось ускоренно и сладко, все существо ее млело неодолимо охватывавшим ее предвкушением неги, счастья… «Один лишь миг», – пел в ней опять внутренний голос молодой, торжествующей страсти… Но этот «миг» – она не в силах отказаться от него, она изведает до дна его сладость. Как говорила она накануне Ашанину, она «свободная», она «понимает, что такое жизнь, и хочет все, все испробовать в ней»… А он так хорош, и ни в чьих уже более других мужских глазах не прочтет она того, что в состоянии сказать ей эти глаза…

Он, он думал об одном: «как только дожить до той минуты!» Он уже теперь, заранее переживал ее: она придет – вздумалось бы ей не прийти, он на все готов, он ворвется к ней, ухватит, унесет ее, как лев свою добычу, заглушая крик ее своими поцелуями, – она придет… И среди гула и смеха трапезовавшей кругом толпы, в этой залитой огнями столовой, ему слышался в безмолвии и тьме робкий, сдержанный скрип женской обуви, скользящей вниз по ступенькам узенькой лестницы, чувствовалось прикосновение, и благоухание, и трепет всей этой женской прелести, идущей к нему, замирающей в его объятиях… Он не глядел на нее, боялся обернуться в ее сторону, чтобы глаза не изменили ему, не выдали того безумного чувства блаженного и нестерпимого ожидания, которое овладело им. Он не говорил с ней – только кончик его ботинка нажимал слегка под столом ее бальный башмак – и кровь горячечно билась о его виски, и он с трудом осиливал дрожь, от которой то и дело принимались стучать его зубы… Он почти ничего не ел, как и не ела Ольга, и только от времени до времени отпивал глотками из стакана холодную воду, в которую вылил налитую ему рюмку шампанского.

– Давно ль в воде ты горе стал топить? – продекламировал ему по этому случаю сидевший насупротив его Свищов.

Ашанин поглядел на него и не отвечал.

Свищов перегнул голову по направлению Ольги, между которою и им стояла японская ваза с цветами:

– Не скажете ли вы, Ольга Елпидифоровна, какое мрачное дело замышляет сосед ваш с левой стороны?

Ваза и цветы помешали ему заметить яркую краску, покрывшую мгновенно все лицо барышни…

Ашанин на сей раз поспешил ответить:

– Я замышляю освистать первый балет, который ты поставишь на сцену.

Кругом засмеялись; засмеялся даже капитан Ранцов, крепко недолюбливавший Ашанина за его пассаж с Ольгой прошлою ночью, но которому Свищов еще более претил своим нахальством.

– Хорошо сделаешь, – отшучивался между тем со смехом тот, – потому что я намерен изобразить в этом балете всякое твое коварство и безобразие.

Девица Eulampe, давно втайне таявшая при московском Дон-Жуане, почувствовала себя вдруг ужасно обиженною за него такими словами.

– Может быть, действительно, и есть такие, – громогласно отпустила она, – которые, в самом деле, и коварные, и безобразные, только, уж, конечно, не monsieur Ашанин!

Новый дружный смех отвечал на выходку пламенной «пулярки». Свищову решительно не везло…

Ашанин откинулся в свое кресло и из-за спин Ольги и капитана послал своей неожиданной защитнице глубокий благодарственный поклон, приложив при этом руку к сердцу. Она вспыхнула до бровей, поспешно схватила лежавший подле ее тарелки букет свой и погрузила в него свое счастливое лицо.

Княгиня Аглая Константиновна, державшаяся того правила, что за ужином не должно быть хозяйского места, предоставила гостям своим рассаживаться по собственному их усмотрению, а сама со своим блестящим петербургским кавалером, которого, к немалой его злости, предварительно долго таскала с собою, нежно налегая на его руку своим грузным телом, по всем углам столовой, как бы напоказ присутствующим, направилась к небольшому столу у окна, за который, не чая грозы, поместилась Лина с Духониным. Чижевский сидел по другой руке ее, рядом со своею дамой, Женни Карнауховой. Княгиня бесцеремонно попросила их передвинутся на два соседние свободные стула…

– 1-Et nous nous mettrons là, en famille, – шепнула она игриво на ухо Анисьеву, – vous serez entre ma fille et moi-1.

Он дорого бы дал в эту минуту, чтоб иметь право крикнуть ей на всю залу: «Дура непроходимая, зловредная дура!..» Но делать было нечего – он отставил стул и скользнул, чтоб усесться, мимо Лины, нагибаясь пред ней с изысканною учтивостью и извинением…

Она безмолвно и поспешно, не глядя на него, прижала рукой волны газа своей юбки, давая ему место пройти…

«Я ей внушаю отвращение просто!» – заключил чуткий петербуржец из одного этого торопливого, немого, как бы гадливого движения; «je lui fais l’effet d’un cloporte»2, – перевел он это себе по-французски, морщась и закусывая губу. Он не привык внушать такие чувства и серьезно озлился на ту, которую почитал их главным источником.

– Какие поручения дадите вы мне в Петербург, княгиня? – проговорил он отчетливо и громко, развертывая свою салфетку.

– Почему в Петербург? – тревожно спросила она, держа вилку над глазурной поверхностью подносимого ей в эту минуту блюда майонеза.

– Потому что я еду завтра и буду там через три дня, – спокойно отвечал он.

Тяжелая серебряная вилка выскользнула из рук Аглаи и, ударившись о край блюда, с грохотом упала на ее тарелку, растрескав ее на три большие куска.

– Это, говорят, к счастию, княгиня! – невозмутимо улыбнулся граф Анисьев, учтиво спеша обменить своею обломки ее тарелки и передавая их вместе с виновною вилкой подбежавшему с испуганным лицом слуге.

Тарелка была саксонская, дорогая, с редким, венчанным королевскою короной вензелем А. R.[49] на ее обороте; но сломайся в эту минуту и весь ценный сервиз, к которому принадлежала она, наша расчетливая княгиня осталась бы к этому равнодушною. Она была совершенно уничтожена.

– Comment, vous nous quittez, mon cher comte^3? – могла она только вымолвить, растерянно воззрясь на него.

– К сожалению моему, обязан! – отвечал он с соответствующим пожатием плеч.

– Mais се n’est pas du tout ce que j’ai cru comprendre dans notre conversation d’hier^4? – вскликнула она, переводя с весьма недвусмысленным для него и еще более озлившим его намерением круглые глаза свои с него на затылок дочери, спокойно разговаривавшей в это время со своим кавалером.

– Я бы почел себя совершенно несчастливым, княгиня, – отвечал ей опять по-русски Анисьев (в досаде своей он как бы наказывал ее тем, что не удостаивал ее французскую речь ответом на том же языке), – если бы вам угодно было искать в моих словах то, чего в них нет. Я уже потому не мог говорить вам о продолжительном пребывании в вашем прекрасном Сицком, что я, как вы знаете, принадлежу не себе…

Он не досказал и легким движением руки указал на свои эполеты.

Она почтительно, как бы испуганно взглянула на них:

– Конечно, mon cher comte, если вы нужны à Sa Majesté l’Empereur^5…

– И к тому же я жду из-за границы матушку на ближайшем пароходе, – сказал он.

– 6-La comtesse votre mère! – вскликнула Аглая. – Но в последнем письме, которое я получила от нее три недели назад, она обещала мне très catégoriquement-6, что как только вернется в Россию, то приедет непременно к нам сюда…

– В настоящую минуту, к сожалению, это будет для нее очень трудно сделать, – сухо возразил флигель-адъютант, – у нее дела, которые на довольно долгое время задержат ее в Петербурге.

«Да это отказ! Lina l’а degouté avec ses grands airs^7, – с ужасом пронеслось в голове нашей княгини, – мать найдет ему другую невесту в Петербурге!..»

– Послушайте, mon cher comte, – заговорила она, вся красная и решительным тоном, – я не довольствуюсь всем тем, что вы мне сказали; я желаю знать настоящие… les vraises raisons^8, – подчеркнула она, – которые заставляют вас покидать нас так скоро?

И она при этом еще раз многозначительно и гневно повела взглядом в сторону княжны.

Лина все так же, обернувшись к ним своею увенчанною длинною гирляндой полевых цветов головкой, продолжала разговаривать с Духониным… Разобиженной княгине нашей решительно было суждено в этот вечер видеть дочь только с затылка…

Но тот, из-за которого она так негодовала на эту, равнодушную к нему, дочь, взглянул на нее самое в это время таким холодным, чуть не враждебным взглядом, что она разом опешила и смутилась.

– Вы думаете ехать завтра… непременно? – молвила она, чуть не плача.

Он наклонил утвердительно голову.

– Вы зайдете ко мне проститься? – уже совсем робко пролепетала Аглая.

– Помилуйте, княгиня, можете ли вы в этом сомневаться – это мой долг! – вскликнул он на это с отменною любезностью, кланяясь ей вполоборота…

– Я вас буду ждать… одна, потому что нам непременно нужно объяснится, – добавила она с новым взрывом решительности.

Он взглянул на нее загадочными глазами, и чуть-чуть усмехаясь.

– Если вы этого непременно желаете, – промолвил он скороговоркой, и понижая голос… И тотчас же переменяя тон. – Матушка в последнем письме, – начал он, – много говорит мне о маркизе Кампанари, которую вы, кажется, часто видели у нее в Риме…

Он говорил уже ей об этом накануне, – вспомнил и от маркизы Кампанари перескочил поспешно к какому-то приключению, случившемуся с ним самим с œmpagna di Roma^9 четыре года тому назад. Он рассказывал бойко и весело и успел привлечь самое Лину к разговору, обратившись к ней с каким-то вопросом об Италии, на который она не могла не ответить, после чего уже не представлялось для нее возможности уклониться от дальнейшей беседы. Она говорила мало, но слушала его с учтивою внимательностью, тихо улыбаясь, когда случалось ему сказать что-либо остроумное или оригинальное… Он был гость ее матери, и она была слишком благовоспитанна, чтобы не оказать ему все то, на что он в этом качестве гостя имел право. Но это внимание и улыбки дочери лили целебный бальзам в растревоженную душу Аглаи Константиновны. Страхи ее стихали… «Je lui expliquerai tout demain^10!» – говорила она себе, возвращаясь мало-помалу ко врожденному ей оптимизму, хотя весьма затруднена была бы сказать даже себе самой, что именно полагала она нужным «expliquer» этому очаровательному, но мудреному «favori de la Cour», который, вместо ожидавшегося ею назавтра формального предложения ее дочери так неожиданно объявил ей сегодня о своем отъезде… «Он уедет, 11-je le veux bien, но скоро вернется опять, et амес la comtesse sa mère!-11» – осенило вдруг ее многодумную голову, и она шумно и радостно вздохнула, найдя этот ключ к не дававшейся ей до этой минуты задаче…

IX

Откровение это так подняло настроение нашей княгини, что она восчувствовала какой-то внезапный прилив необычайного благоволения ко всему ее окружающему и желание тут же выразить это на деле… Гости ее доедали сладкое, ужин кончался. Трапезные обычаи, виденные ею в незабвенном Шипмоунткасле, пронеслись в ее памяти… Она встала и, широко озираясь кругом, громко проговорила:

– 1-Messieurs les hommes, à’ l’anglaise, можете, когда уйдут дамы, оставаться здесь курить et boire du champagne-1, кому угодно!..

Среди грохота отодвигавшихся стульев послышались смех и возгласы одобрения со стороны «господ мужчин». Сенька Водоводов кинулся с другого конца столовой целовать ее ручку.

– Вы, княгиня, мать утех, радостей и всякого человеческого благополучия! – вопил он, надрываясь своим диким хриплым хохотом. – Позвольте жженку устроить!

– 2-Je ne sais pas се que c’est, но позволяю! – величественно произнесла она. – Если что нужно, adressez vous à Vittorio-2.

Дамы направлялись к ней благодарить и прощаться.

– Merci, merci, princesse, за восхитительный день, который провели мы у вас сегодня! – чуть не с умилением, закатывая глаза и любезно пожимая ей руку, говорила княгиня Додо.

И, обращаясь к стоявшему подле графу Анисьеву (в первый раз в течение всего дня):

– Я понимаю, что для этого можно, как вы, приехать сюда нарочно с края света! – отпустила она. – Женни, мы сейчас едем!

И она повелительно взглянула на дочь.

– 3-Et vous, ma poétique enfant (это уже относилось к Лине), – вы ужасно устали, n’est-ce pas-3?

– Да, очень, – сказала невольно княжна.

– Ах, Боже мой, что же вы тут стоите! После всего, что вы должны были перечувствовать сегодня, вам необходим покой. Mais renvoyez la donc, princesse^4, вы видите, как она бледна!

– C’est vrai, vous êtes très pâle, Lina^5, – проговорила Аглая, только теперь замечая изнеможенный вид дочери.

– 6-Affreusement pâle! – жалостно заголосила опять княгиня Додо. – И при ее деликатном сложении… – Ступайте, ступайте, моя прелестная, не с нами же вы будете faire des façons-6…

– Пойдем, Лина, я отведу тебя; я там у тебя оставила всякое мое добро! – вскликнула Женни, кидаясь страстно обнимать ее; она вся еще была под обаянием сладостных вещей, наговоренных ей Чижевским, и ей нужен был предмет, на который могла бы она теперь излить всю переполнявшую существо ее нежность.

– Вы, надеюсь, не заставите нас с отцом дожидаться вас? – тут же выговорила ей княгиня Додо тем кислым тоном, с которым неизменно обращалась она к дочери.

Лина простилась с нею, с матерью и двинулась к двери столовой рядом с обвившею ее за талию крупною и блаженствовавшею Женни.

Они поднялись на лестницу… Над ними на площадке, ярко озаренный бившим на него светом люстры, показался Гундуров, выходивший со шляпой в руках из пустынных теперь покоев бельэтажа.

Он бессознательно остановился, увидев княжну.

Женни быстро наклонилась к ее уху:

– Lina dear^7, ведь это он, твой, правда?..

Лина не отвечала, и только рука ее теснее прижалась к глади дубовых перил, за которые держалась она, всходя на лестницу, чтобы не упасть от усталости.

– Принц Гамлет, откуда вы, из Англии? – со смехом крикнула ему снизу Женни (Чижевский успел представить его ей во время бала).

– Я искал свою шляпу, которую оставил здесь в гостиной…

Обе добрались до площадки.

– Вы не ужинали? – спросила Лина.

– Д-да… Конечно… ужинал, – несколько растерянно ответил он.

– Я вас не видела, – робко проговорила она.

– Нет, я был там… Я сидел далеко от вас… но я вас видел, княжна…

Слова видимо с трудом выпадали из его уст.

«Их надо оставить одних. Им уже верно есть, что сказать друг другу», – великодушно решила вдруг в голове своей Женни:

– Лина, ты устала, отдохни здесь, а я сейчас добуду у тебя мой бурнус и перчатки, et je descends^8!

Она разом прыгнула с места и понеслась вверх, в третий этаж.

Наши влюбленные остались одни, друг против друга, оба с опущенными от смущения глазами, оба с невыносимо трепетавшим сердцем в груди.

– Елена Михайловна, простите мне! – заговорил первый Гундуров. Он был полотна бледнее…

– Я не сержусь на вас, – медленно промолвила она. И ее лазоревые глаза заискрились, как две загорающиеся звезды под ее поднявшимися на него ресницами.

– Вы не сердитесь? – повторил он, погружаясь всем взглядом в эти глаза, светившие ему теперь таким божественным, всепрощающим пламенем. – Вы забыли те бессмысленные слова, которые грешный язык мой произнес пред вами там, на сцене?.. Какое-то безумие охватило меня там, княжна… Недаром, видно, дается близкое общение с этим опасным типом Гамлета, – промолвил Гундуров, чуть-чуть усмехнувшись, – невольно заражаешься его нездоровьем, его сомнениями, его ожесточением… Вы не сердитесь, а я в моем явлении с вами так грубо, дерзко, так субъективно передавал его жестокие слова… а потом… И вы… вы не были в силах продолжать после этого, доиграть роли… Не так ли?..

Она молча повела головой, продолжая глядеть на него все с тем же лучистым, всепрощающим пламенем глаз.

– О, Елена Михайловна!..

Шляпа выпала у него из рук, и он, горя неодолимою краской стыда, закрыл себе ими глаза.

– Вы были взволнованы… вам пришлось слышать такие вещи… Я понимаю, что вы могли оскорбиться ими, – сказала она как бы в извинение его пред ним самим.

– Да, слышал, – вскликнул он горячо, – слышал и непростительно принял их к сердцу. А теперь готов был бы, кажется, с радостию выслушать их опять и казниться ими. В этих оскорбительных словах есть правда, Елена Михайловна, жестокая для меня правда: я недостоин вас!..

Веки ее беспокойно и болезненно заморгали… Он заметил это и продолжал с возрастающею горячностью:

– Недостоин вашего милосердия, вашего нравственного совершенства… Если бы вы знали, как гадок я кажусь себе пред вами.

Она улыбнулась… и какою улыбкой!..

– Это мне знать, «гадки» ли вы, – прошептала она, вся зардевшись.

– Елена Михайловна, – заговорил он, задыхаясь, – я не знаю, что ожидает нас, какие испытания суждены мне… и вам, но знайте, что я сумею теперь перенести все, все, сумею «терпеть и не роптать» (это были ее слова ему накануне). Я ваш, ваш, ваш…

– Навсегда? – промолвила Лина, и все лицо ее озарилось выражением безмерного счастья.

– До последнего моего вздоха!..

Она протянула ему руку… Он страстно прижался к ней губами…

– Вот и я, вот и я! – на голос Гунглевой польки пела на возвратном пути Женни Карнаухова, спускаясь с верхнего этажа.

Гундуров поспешил поднять свою шляпу.

«Он верно стоял сейчас перед нею на коленях, – решила тут же мысленно крупная княжна, – ах, как жаль, что я этого не видала!..»

– Ну, прощай, Лина, – начала она целоваться с нею, – спи хорошо, золотые сны видь! Надеюсь как-нибудь урваться опять к тебе приехать; I have so much interesting to tell you[50], – прошептала она ей на ухо. – 9-Bon soir, prinee Hamlet, – она подала Сергею руку, – и с вами, надеюсь, до свидания… Вы куда теперь, вниз, в столовую? Там теперь идет, должно быть, un léger-9 кутеж.

– Я до кутежей не охотник, – сказал он.

– Фи, как стыдно! – вскрикнула Женни. – Это очень нехорошо, когда мужчина скромен, как девушка! Если б я не была женщина…

– Вы были бы нехороший мужчина? – засмеялся Гундуров.

– Именно, именно!.. Да вы презлой – я это очень люблю… Ну, пойдемте, довольно вам любезничать! Good night, Lina dear^10! Я увожу твоего кавалера до границы наших mamans, а там отпущу его кутить в мужчинское царство. Прикажи ему непременно de se donner une petit pointe^11 в честь твою и здравие!..

– Прощайте, Сергей Михайлович, – сказала Лина, счастливо улыбаясь всей этой болтовне, – до завтра!..

Когда она вернулась в свою комнату, ожидавшая ее Глаша вручила ей запечатанную записку:

– Генеральша приказали отдать вам пред тем, как изволите спать ложиться.

Лина подошла к столу и прочла:

«Милая княжна, – писала ей Софья Ивановна, – не знаю, как увижу вас завтра утром, а нужно мне знать непременно. Ради Бога, отвечайте просто, да или нет: то ли же все ваше расположение, как нынче утром? Короче, могу ли я говорить с вашею матушкой, о чем вы знаете? Ответ, прошу вас, пришлите сейчас же, как прочтете, горничная моя будет ждать.

С. П.».

Лина схватила перо и под этими «С. П.» начертила крупными буквами: «Да, да и да!» – и подписалась полным именем: «Елена Шастунова».

– Отнеси сейчас горничной генеральши, она не спит, – сказала она, запечатав, Глаше.

Глаша не успела повернуться, как княжна внезапно опустилась на стул, нажимая, что есть силы, грудь рукой и закусив губу, чтобы не крикнуть от боли.

«Опять, опять, Боже мой! – проносилось у нее в голове. – Этот доктор в Ницце был прав, у меня что-то в сердце: оно не в состоянии переносить ни муки, ни счастия!»

X

– А, Гундуров, где это вы скрываетесь, батюшка? – вскликнул Духонин, завидев его в дверях столовой, – к нам сюда, скорее!

Он сидел верхом на стуле, уже слегка возбужденный выпитым им вином, и препирался о чем-то со стоявшим насупротив его с сигарой в зубах дипломатом, прозванным «больным попугаем» (он был какая-то родня Духонину). Кругом их в волнах табачного дыма то показывались, то исчезали внимавшие лица Чижевского, Факирского, Толбухина и Ранцова, без фраков, со стаканами в руках…

Дамы и пожилые люди все уже разъехались или разошлись по своим комнатам, вслед за княгиней Аглаей Константиновной, за которою последовали и Зяблин с Шигаревым, хранившие себя от излишеств. Слуги кончали убирать со столов. На среднем, уже опростанном догола досок столе, уставленном стаканами и опорожненными бутылками шампанского, в большой серебряной кастрюле варилась жженка. Толя Карнаухов, взъерошенный и красный, резал к ней тонкими ломтями ананас, сопровождая свое занятие какими-то нецензурными куплетами, которым подпевал вторым голосом сидевший рядом с ним Свищов. Кругом их кучились молоденькие офицеры артиллерийской батареи, которых командир их, красивый полковник Шнабельберг, представил наконец после спектакля хозяйке дома, и которые затем, отработав самым усердным образом ногами в танцах, чувствовали себя в настоящую минуту, ввиду новой предстоящей им «сладости жизни», в самом счастливом расположении духа… Огромный кусок сахару, уложенный на лезвиях двух перекрещенных сабель, ронял с гулким шипением свои золотистые капли в пылавший под ним ром, могильно-фантастический пламень которого странным образом отсвечивался на весело взиравших на него молодых, оживленных лицах. Один Костя Подозерин со своею стерляжьею физиономией, безмолвно и внушительно помешивавший в кастрюле большою суповою ложкой, походил на какую-то карикатуру Изидина жреца, совершающего свои заклинания при таинственном мерцании сияющего ему с небес божества…

На противоположном месту Духонина и друзей его конце стола помещалась другая группа, центром которой состоял блестящий петербургский флигель-адъютант… Он попытался было после ужина ускользнуть незримо из столовой, но его заметили. Неугомонный Водоводов кинулся за ним. «Mon cher, mon cher, куда ты, – хрипел и гоготал он, цепляясь за его рукав, – за компанию жид удавился; тут, брат, выпивка сейчас, и свои гвардейцы, Шнабельберг, Подозерин, я. Не чванься пред старыми камрадами»…

Анисьев беспрекословно вернулся назад. Он с глубоким пренебрежением относился в душе вообще к «камрадству» и в особенности к этому «Сеньке пустой башке», товарищу его по выпуску, но далеко отставшему от него теперь по службе, и «фамильярство» которого давно уже коробило его. Но тут был намек на «чванство», – а этому, по его понятиям, «никак не надо было дать распространиться»… По выработанному Анисьевым ad usum suum^1 кодексу житейской морали можно было утопить «тонким путем» служебное или общественное положение лучшего друга, если б этот друг каким-либо образом стал тебе поперек дороги, но следовало, рядом с этим, держаться строжайшим образом всех тех внешних приемов, которыми обеспечивается звание «доброго малого» и «товарища», столь ценимое в том светско-военном кругу, к которому принадлежал Анисьев. Анисьев почитал себя вполне вправе смотреть на каждого из сослуживцев своих, как на пешку, годную лишь для комбинации того или другого хода собственной его игры, но зазнаваться пред ничтожнейшим из них он не дозволил бы себе уже потому только, что в этой черте «ближе всего сказывается un parvenu»2, а быть почитаемым за parvenu он боялся пуще грома небесного…

А потому, как ни мало расположен он был теперь пить в этой компании людей, от которых он не мог ожидать для себя никакой выгоды, ниже удовольствия, он сидел тут со Шнабельбергом, Сенькой и присоединившимися к ним всякими московскими светскими господами и, расстегнув мундир, но сохраняя все то же сдержанное и изящное выражение, которым неизменно отличалась его придворная особа, попивал шампанское из большого стакана, стоявшего пред ним, и повествовал, к величайшей потехе своих собеседников, недавнюю пикантную историю некоей Florence, высланной из Петербурга за скандал, учиненный ею в одном из тамошних театров.

– Гундуров, – говорил в то же время Чижевский, зацепляя кончиком ботинка ножку соседнего не занятого стула и подвигая его к подходившему к ним герою нашему, – интересный спор у нас идет.

– О чем?

– О Венгерской кампании, – промолвил Петя Толбухин с лениво-насмешливым пожатием плеч, говорившим: и черт ли в ней!..

– Ну, да, да, – заговорил Духонин, кивая на стоявшего насупротив него дипломата, – он вот доказывает… Повтори то, что ты сейчас сказал: «Политика России»…

Дипломат опустился на стул, закинул ногу за ногу и, глядя на кончик своего сапога, снисходительно повторил:

– Я говорил, что политика России в конце прошлого века… создала между разделившими Польшу державами традиционную солидарность, необходимым последствием которой является наше вмешательство в дело восстания Венгрии в прошлом году. C’est une nécessité historique^3.

– Moe почтение! Хороша историческая необходимость играть роль пугала, к которому прибегают чужеземные правительства, когда оказываются сами не в силах подавить исторически-законные стремления своих народов к свободе, к политической самостоятельности… За то и любят же нас в Европе и – возблагодарят нас за нашу опеку при случае!..

– Австрияков действительно не любят в Венгрии, – несколько нежданно отозвался на это капитан Ранцов, – а нас по всей земле ихней, можно сказать, везде отлично-с принимали, даже с угощением.

Духонин не мог не улыбнуться:

– Ну, а если бы вы пришли в ту землю сражаться не за «австрияков», а против них, меньше или больше «угощали» бы вас там, как вы полагаете?

Храбрый капитан несколько опешил:

– Никанор Ильич, – сказал ему, смеясь, Гундуров, – а спросите-ка его в вашу очередь, как он полагает: если бы вы помогли венгерцам отстоять от австрияков их «политическую самостоятельность», лучше или хуже стало бы жить тем невенгерским народностям, которые очутились бы под их властью?

– Ну, само собою, кто о чем, а вы о славянах, – и Духонин пожал плечами, – vous êtes orfèvre, о monsieur Josse^4!

Гундуров взглянул на него ласково улыбающимися глазами:

– О славянах, любезный друг, все о тех же достойных всякого вашего презрения славянах, которые в силу, надо думать, своей исторической отсталости отстояли своего государя-немца против восставших на него немцев-подданных.

– С чем их и поздравляю! – возгласил к общему хохоту Духонин, комически разводя руками.

Дипломат, страдавший катаром желудка, воспользовался случаем подняться с места и торопливо, с позеленевшим и смущенным лицом, выскользнул из залы…

– А и хоррошенькая женщина эта Florence, – говорил между тем на другом конце стола красивый полковник Шнабельберг, – я раз с ней ужинал у Владзи Броницкого.

– С Marcellin Любарским? – спросил с улыбкой граф Анисьев.

– Ну да, ну да, – расхохотался, словно ужасно обрадовавшись этому вопросу, Шнабельберг, очень дороживший знакомством с людьми большого света, – он ее без себя никуда не пускал. Marcellin, – с видимым удовольствием повторил это имя полковник, – влюблен был, можно сказать, до сумасшествия…

Анисьев небрежно качнул головой:

– Чего уж, коли решился удрать за нею за границу без позволения.

– Нну-у! Может ли это случиться? – вскрикнул Шнабельберг с выражением совершеннейшего ужаса на своем красивом и благочинном немецком лице.

– Mon cher, mon cher, – загоготал, кидаясь к нему, «Сенька» Водоводов, – неужели ты этого не знал?.. А, Анисьев, до него не дошло, а!.. Удрал, mon cher, в бочке… именно, именно, в бочке! Когда Florence посадили в часть, он сейчас же за паспортом. Ну, само собою, не получил, – заранее приказано было. Он прямо в Кронштадт, на американский корабль, который тут стоял…

– На американский корабль… эт-то ужасно! – повторил, разводя руками, Шнабельберг.

– Его там, чтобы скрыть, и посадили в бочку… Я все это знаю подробно, – хрипел, надрываясь хохотом, Водоводов, – а там прежде скипидар был, и он чуть не задохся от вони… А, как ты находишь, mon cher, а! Ламур-то куда ведет, а?..

– Этто… этто даже совсем верить нельзя, – говорил все с тем же благочинным недоумением немец-полковник, – чтоб из такого государства, как наше отечество, можно было удррать – он сильно напер на это слово, – без вида от начальства и даже в бочка, где был прежде терпентин. Пфуй!..

– Господа, готово! – громко возгласил Подозорин, зачерпывая своей ложкой горячую влагу жженки и медленно выливая ее опять в кастрюлю, в которой последними струйками инде еще пробегали синеватые огоньки алкоголя.

– Наливай, наливай, я раздавать буду!.. – отозвался «Сенька», бросаясь к нему с места. – А вы подайте сюда стаканы! – крикнул он Толе и Свищову…

Духонин не угомонился между тем. В обыкновенное время он был всегда весьма сдержан, но вино возбуждало его к спору и приставанию… Он вызвал Гундурова на новое прение. Как ни поглощен был наш герой своим личным чувством, но это самое чувство подымало всего его и несло на каких-то победных крылах. В противоположность тому, что дано было ему прочувствовать пред выступлением его на сцену под траурным плащом Гамлета, внутри его звучал теперь какой-то могучий мажорный аккорд, возбуждавший в нем никогда еще не испытанное им доселе в такой степени сознание бодрости и силы… Неотступно стоял пред ним обаятельный образ княжны, шептал в глубине его мозга ее тихий, проницающий голос – и все настойчивее просилась наружу, искала внешнего мотива эта тайная музыка счастия, переполнявшая его душу… Он до сих пор уклонялся от серьезного препирательства с Духониным, ограничиваясь, как мы видели, шутливыми и поверхностными возражениями. Но антагонист его коснулся основных положений той школы, к которой принадлежал Гундуров, называя их «произвольными» и «не в меру идеальными», и Гундурову сказалось внезапно, что никогда еще эти положения и этот самый «идеализм», в которых упрекали их, не были так дороги и близки его душе… Он весь загорелся на защиту их. Горячие слова полились красно и свободно из его уст. Он заговорил о «призвании», об исторических и бытовых особливостях русской земли, о блестящем периоде дотатарской Киевской Руси, он доказывал, что с первого момента нашей истории указан был России путь совершенно иной, чем государствам Запада…

– Вы с этим не можете не согласиться, – говорил Гундуров, – не можете отвергать основательности наших положений…

– Это, то есть, то, что «Запад гниет», а мы цветем и благоухаем, яко крин сельный? – спросил насмешливо Духонин.

– То, – продолжал не смущаясь Сергей, – что в основании западных государств лежат – завоевание, вековая рознь племен, победившего и побежденного, борьба Церкви с гражданскою властью; в основании государства русского – добровольно признанная народом власть, единство духа всей «земли», и над «землею» – непричастная делам мирским Церковь, как высшая любовь… Любовь, – повторил он с невольным повышением голоса и усиленным блеском в глазах.

– И застой, и болото, и мертвечина! – горячо возражал западник Духонин. – Вся культура, вся цивилизация человеческая вышла из этой борьбы, отсутствием которой у нас вы так кичитесь. В вашем «единстве», в вашей «святости» нет места человеку, развитию человеческой личности! Ваша «земля», ваша «община», ваша «любовь» засасывали или душили эту человеческую личность в продолжение веков…

Мы говорили в дни Батыя,

Как на полях Бородина:

Да возвеличится Россия,

И гибнут наши имена![51]

– отвечал на это Гундуров цитатой из стихотворения, только что написанного тогда и пользовавшегося большим сочувствием в лагере, к которому принадлежал он. «Смирение – сила, – примолвил он, выражаясь словами, сказанными ему Линой в первые дни их знакомства, и счастливая улыбка пробежала при этом по его губам, – тот не поймет русской истории, кто не разумеет, что сила эта легла в основание жизни русского народа, что она составляет субстанцию его духа, его исторического бытия…»

Его прервал гудящий голос «Сеньки» Водоводова, разносившего стаканы со жженкой (слуги давно были все отосланы):

– Mon cher, mon cher, господа, вкусите душеспасительного напитка!..

Капитан Ранцов воспользовался этим перерывом, чтобы подойти к нашему герою:

– Позвольте пожать вашу руку, – молвил он, восторженно сверкая глазами (у него также, у бедняги, пели в этот вечер райские птицы на душе), – никогда, могу сказать, не слышал-с таких умных слов… а главное-с, потому все правда… Смирение народа, любовь… «Святая Русь», действительно-с! – заключил он, быстро смахивая рукавом сорочки слезу, нежданно набежавшую ему на глаза.

Гундуров пожал ему крепко руку, поднял со стола стакан жженки и чокнулся с ним, а затем с Духониным…

И снова загорелся спор… Предметом его теперь был Петр и «Петербургский период русской истории», без чего не могло обойтись в ту пору никакое подобного рода прение. Кружок слушателей теснее пододвинулся к нашим приятелям. Примолк сам «Сенька», опустился на стул и стал слушать, но сидевший в нем дьявол гама и суеты поднял его с места через пять минут и перекинул на другой конец стола, где Шнабельберг, с умилением в чертах, доказывал отставному Подозерину, что если б он остался во второй гвардейской батарее, он еще в прошлом году произведен был бы по линии в штабс-капитаны, а в нынешнем, вследствие открывшихся неожиданно трех полковничьих вакансий, «снял бы звездочки с рогожки эполет», то есть, попал бы в капитаны.

– Ну, mon cher, – захрипел Водоводов, относясь к Анисьеву, – такие уж там умные речи ведут!..

– Кто это?

– А вот там этот Гамлет и другой вот с ним… Д-да, – он вдруг ни с того ни с сего громчайшим образом вздохнул и принялся мрачно ерошить черные и лоснившиеся, как смола, волосы, росшие густым лесом над его низколобым и узкоглазым татарским лицом, – это не то, что наше лагерное воспитание!

Анисьев поморщился:

– О чем же они?

– О Петре Великом, mon cher, и так это, знаешь, а fond, как по книге… Когда вдруг этак невзначай натолкнешься на этих… университетских, ученых, тут и поймешь всю нашу пустоту, ничтожество, невежество наше, mon cher… Ведь что мы все, по правде сказать? – он повел руками кругом, – de la chair à canon^6, больше ничего, mon cher…

– Parlez donc pour vous^7! – досадливо тряхнув эполетом, проговорил на это флигель-адъютант, подымаясь с места. – А интересно послушать…

И он направился в сторону Гундурова.

Все так были заняты прением, что и не заметили, как он присел на стул подле Пети Толбухина, медленно, глоток за глотком, опоражнивавшего свой стакан жженки и все шире и шире улыбавшегося блаженной улыбкой, по мере того как сладостная влага переливалась из этого стакана в его горло.

Жженка производила свое действие и не на одного его. Все звончее слышался в столовой гул голосов и смеха. Свищов и Толя пили брудершафт с артиллеристами под громкий аккомпанемент песни: «Наливай, брат, наливай!» Шнабельберг зычно чмокался с Подозериным и, перекинув ему руку за плечо, хлопал его широкою ладонью по спине, приговаривая плачущим голосом: «Старый камрад, старый камрад». Вальковский, с самого начала попойки забившийся в угол с приятелем своим режиссером, декламировал ему стихи из «Бориса Годунова», и Сенька Водоводов, очутившийся теперь подле них и успевший уже откинуть в сторону всякую заботу о своей действительной «пустоте и ничтожестве», надрывался оглушительным хохотом, глядя, как «фанатик», страшно выпучивая налитые кровью глаза и неистово стуча кулачищем своим по груди, ревел как из бочки:

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла…

Самый спор приятелей наших принимал более возбужденный, более нетерпеливый оттенок. Чаще слышались в голосах их крикливые ноты, чаще перебивали они себя и не давали друг другу договаривать…

– Ну да, извольте, – восклицал Духонин, – Киевская Русь, я согласен… когда норманские конунги бились на морях во славу русских княжон, когда Гаральды, Кануты… когда французские короли посылали за ними сватов в город, где чуть ли не более было школ, чем в тогдашнем Париже… А не ваши собиратели-кулаки, не ваши московские ханы!..

– Без них не было бы России, – возражал Гундуров, – не было бы единственно свободного, самостоятельного славянского государства! Вы об этом как бы знать не хотите, для вас русская история словно начинается с минуты основания русским царем немецкого города на болотах Ингрии.

– Именно, именно, вы не ошиблись, с той минуты, когда этот царь, эта венчанная сила гения спаивает опять звенья цепи нашего общения с Европой, порванного четырьмя веками настоящей и московской татарщины…

– Какою ценой, – пылко молвил Гундуров, – какою ценой? Изменой земле, поруганием народа, оторванного им от исконных источников его жизни… Он революционным путем коснулся самых корней родного дерева…

– Выражение, быть может, несколько рискованное! – послышался голос графа Анисьева.

– Чего-с?..

И Духонин, и Сергей одновременно обернулись на него, затем взглянули друг на друга и сочувственно усмехнулись… Этот голос разом мирил их и прекращал их разногласие…

Блестящий флигель-адъютант, улыбаясь, в свою очередь, самым кротким и любезным образом и слегка помаргивая, глядел на наших молодых людей, растягивая во всю его длину свой изящный гвардейский ус.

– Извините, – сказал ему Гундуров, – я не понял… Вам, кажется, что-то из сказанного мною не понравилось… Что именно?

– Ах, помилуйте! – вскликнул Анисьев. – Я был бы совершенно несчастлив, если бы вы так приняли слова мои… Ваш разговор касается предмета, столь интересного для всех нас… русских людей, – подчеркнул он, – и я позволил себе вмешаться в него…

– Да. Так что же вы именно заметили?

– Маленькую неточность, если вы мне дозволите так выразиться… Говоря о Петре Великом, вы сейчас употребили слово «революция», не так ли? Не находите ли вы сами это выражение, вырвавшееся у вас, без сомнения, нехотя в пылу разговора, не совсем идущим к делу?

– Почему так? – воскликнул Духонин.

– Les Robespierres^8 делают революции, но гениальный император, каков был наш Великий Петр, извлекший свой народ из тьмы невежества и, как вы прекрасно изволили выразиться, связавший звенья нашей цепи с Европой… Он произвел благодетельнейшую реформу, можно сказать, а не… а не «ре-во-люцию».

– Реформа, совершенная путем насилия, называется «ре-во-люцией», – отвечал на это, подчеркивая, в свою очередь, Гундуров.

– Сверху ли или снизу совершается она, все равно, – прибавил Духонин.

Флигель-адъютант сложил губы в ту же кроткую, но уже с оттенком многозначительности улыбку:

– Все зависит от того, что мы будем разуметь под «насилием», – промолвил он, подымая глаза на Гундурова.

Сергей взглянул в эти моргавшие, холодные и лживые глаза и почувствовал вновь прилив неодолимого отвращения к этому человеку:

– На это, – проронил он, – сторонники Софьи Алексеевны, стрельцы, староверы и окончательно закрепощенный Петром народ русский могли бы дать вам самый лучший ответ.

– Вы, кажется, большой поклонник русской старины, – заметил на это с изысканною учтивостью граф Анисьев, – позвольте вам заметить, что Иоанн Грозный, например, со своею опричиной гораздо более жестокостей делал, чем Петр Первый, не имея и половины его гения…

– Табель о рангах почище опричины!

– Браво! – вырвалось у Факирского, жадно следившего за разговором.

– Это точно-с! – захихикал за ним и капитан Ранцов.

Анисьев поглядел на них искоса с тут же сдержанной досадой во взгляде:

– Позвольте, какое же отношение?

– Есть-то, есть! – И Духонин, смеясь, утвердительно закачал головой.

– Такое отношение, – счел нужным пояснить Гундуров, – что то, что в художнической[52] натуре Ивана было делом страсти, порывом страшным, но временным, исходит из холодного ума Петра в форме совершенно ясно определенной, беспощадной регламентации. Регламентация эта нарождает касту, целое сословие людей, оторванных от земли, с течением поколений все более и более становящихся чуждыми ей, до потери ими наконец уже всякого понимания, всякого чутья народности. Создается положение безобразное, – воскликнул Сергей (вся одиозность вынесенных им из Петербурга впечатлений заговорила в нем в этот миг с новым, ноющим раздражением), – сверху эти оторванные от почвы, играющие в европейство высшие классы, с вашим петербургским чиновничеством всяких наименований во главе, правящие землей, как с луны, презирающие ее за верность ее своим исконным преданиям; внизу – настоящий, крепкий от корня народ и за то самое подавленный, безгласный…

– Бесправный, – ввернул Духонин.

– Какие же это «права» желали бы вы ему предоставить? – язвительно вырвалось на это у флигель-адъютанта.

– А самое простое, человеческое право – не состоять у нас с вами на положении вещи или скота, – отвечал насмешливо московский западник.

– Да-с, – протянул петербургский делец, – это, конечно, желание весьма… человеколюбивое, и вы мне можете сказать, что в Европе давно… Но, к сожалению (он вздохнул), мы не Европа, и…

– И русский народ должен вследствие этого остаться закрепощенным на веки веков? – вскрикнул, весь покраснев от негодования, Гундуров.

– Я этого не говорю-с; но позволяю себе думать, что рассуждение о таком серьезном предмете можно отложить до того времени, когда мы будем… plus civilises^10, – договорил флигель-адъютант уже с несколько строгим выражением на лице.

– Ну, конечно, – горячо зазвучал голос Сергея, – из-за чего нам беспокоиться! Какое нам дело до этих миллионов наших братий по Христу и крови, какое дело, что их рабство позорит нас еще более, чем их, и что при этом рабстве ваше «просвещение» один лишь звук ложный и пустой, – было бы только нам хорошо, лишь бы на нас лилась всякая земная благодать…

Он вдруг сдержался, оборвал и отвернулся. «Не стоит», – сказалось в его мысли…

Граф Анисьев обежал быстрым взглядом окружающие его лица… На всех их он прочел полное одобрение и сочувствие к прослушанным им сейчас речам.

«Да он в самом деле преопасный, этот Гамлет из профессоришек», – сказал он себе, хмурясь и закусывая кончик уса.

Он встал, выпрямился всем своим высоким, стройным станом и, глядя через голову Гундурова:

– Вы мне позволите уклониться от дальнейшего разговора! – выговорил он внушительным тоном.

Духонин вскочил с места, в свою очередь, и отвесил ему учтиво иронический поклон, причем не совсем удачно шаркнул слабо уже повиновавшимися ему ногами.

– Мы должны тем более сожалеть об этом, – сказал он, – что сами мы вызывать вас на разговор с нами никогда бы не осмелились.

Петя Толбухин, ничего уже не слышавший, но видевший пред собою подгибающиеся поджарые коленки шаркающего Духонина, уронил голову на свои скрещенные на спинке стула руки и залился добродушнейшим смехом…

Блестящего петербуржца передернуло. Он повел кругом глазами с невольным смущением и как бы недоумевая, как следовало отнестись ему к ответу этому и к этому смеху…

Выручил Сенька Водоводов:

– Моп cher, mon cher, – хрипел он, уже с трудом шевеля языком, несясь к Анисьеву, – умора!.. Пойдем, я тебе… покажу… Вот этот, вот (он тыкал рукой по направлению Вальковского, который, обняв приятеля своего режиссера за шею, рыдал навзрыд, икал и причитывал: «Да, сорок тысяч братьев тебя любить не могут так, как я»). Готов, mon cher, совсем… готов! Пойдем, я тебе…

– Пойдем спать, давно пора! – громко вымолвил флигель-адъютант, отстраняя его рукой, и твердою поступью, перекинувшись по пути несколькими словами со Шнабельбергом и Подозериным, вышел из столовой.

Шнабельберг, за которым поднялись и все его артиллеристы, потянул за ним. Московские господа исчезли тоже… Зала стала пустеть…

– Да разве все, что ли? – завыл вдруг Сенька, кидаясь к кастрюле, в которой варилась жженка, и погружаясь в нее глазами.

– Все, все, – отвечал ему Подозерин, тыкаясь туда же своим стерляжьим носом, – все, до капли… вызюзили… А ты приезжай обедать… к Шна… к Шнабельбергу… в город… Анисьева провожают. Можно будет у… устроить опять… и бан… чишку…

– Mon cher, mon cher… что ж он мне, немчура проклятая, ничего… не сказал? Еду… сейчас… сейчас… За ним…

И, цепляясь за стулья и столы, он побежал к дверям.

– И меня возьми, и меня! – крикнул ему вслед Свищов, вскакивая из-за стола, у которого сидели они с Толей Карнауховым.

– И я, – слабо пискнул за ним студент, у которого голова совсем уже моталась на плечах.

– А ты спи, телец! – захохотал Свищов, толкая его ладонью в затылок.

Толя упал носом на стол и тут же заснул сном младенца.

– «Любимцы гвардии, гвардейцы, гвардионцы»11, – читал нараспев тем временем Духонин, подражая голосу актера Ольгина^12, игравшего в ту пору роль Скалозуба на московской сцене. – А ведь хорош, Гундуров, а? хорош? – захихикал он, подмигивая по направлению двери, за которою исчез флигель-адъютант.

Гундуров рассеянно повел плечом: его мысли были уже далеко от предмета, о котором он сейчас так горячо спорил…

– А скажите, пожалуйста, – спросил он, вспомнив вдруг и озираясь, – что это Ашанина не видно, куда он делся?

– А у него страшно голова разболелась, – отозвался капитан Ранцов, – мы с ним тут вместе ужинали, ничего даже есть не мог: как встали, он спать ушел… Ольга Елпидифоровна Акулина, – примолвил он с засиявшим лицом, – «Сурком» его даже прозвали, потому он говорил, что все болезни у него сном проходят…

– Господа, – заголосил вдруг Духонин, подымаясь и тут же падая опять на стул, – мне душно здесь, я в лес хочу!..

– Погиб на поле чести! – расхохотался Чижевский, помогая ему приподняться опять. – Отведите его zu Haus^13, Гундуров, а мы с капитаном остальных убитых приберем…

– Ничего-с, отличнейшие дебаты сегодня были! – заключил Факирский, подхватывая Духонина под другую руку…

Был шестой час утра; все в доме уже спало мертвым сном… Только во флигеле, где помещался театр, в полутемном коридоре, в конце которого подымалась узенькая лестница в верхний этаж, слышался шепот двух молодых голосов:

– Еще один… последний на прощанье…

– Милый, довольно, пусти… Боже мой, что ты сделал со мной! И я, безумная…

– О, прости, прости! Ты так хороша, я… Ты сердишься?

– Нет, не знаю, я… я счастлива. Но ты помнишь, ты обещал… Ты сдержишь?.. Не ищи, не соблазняй опять!.. Милый, да? Никогда, никогда больше?..

– Обещал… сдержу!.. А ты, ты меня забудешь?..

– «Тебя ль забыть»[53], – изнемогающими от неги звуками прозвенели у самого уха счастливца очаровательные ноты грудного контральто, и горячий, последний поцелуй ожег его губы.

– Ольга, божество мое!..

Он охватил ее упругий, трепетавший сквозь легкие ткани под его рукою стан… Но она вырвалась из его объятий – и легкий шум ее торопливых шагов замолк чрез миг на повороте лестницы…

XI

На целый час позднее обыкновенного проснулась на другой день аккуратная княгиня Аглая Константиновна и после обычных омовений, облекшись в широкий утренний пеньюар, уселась причесываться к зеркалу и потребовала к себе Витторио со счетами. Итальянец явился с вытянутым и строгим лицом, заранее предчувствуя бурю и готовясь к ней…

Действительно, княгиня так и ахнула, взглянув на цифру поданного им расхода за минувший день: на один стол с винами истрачено было более полуторы тысячи рублей, одного шампанского выпито до ста бутылок…

– 1-А la campagne! – вскликнула Аглая, ужасаясь почему-то, что в деревне можно было пить столько же, сколько в городе. – Il n’y а que les Russes capables de ça-1!

Прибавляя к этому издержки на театр, освещение и иные второстепенные расходы, вчерашний день обходился ей в четыре тысячи рублей с лишком.

– 2-Seize mille francs! – перевела она себе громко по-французски, воззрясь укорительно на безмолвно стоявшего пред нею Витторио. – C’est effrayant-2!

– Tout est cher dans ce pays^3, – проговорил с достоинством мажордом, приподнимая плечи.

Началось слишком знакомое ему и надоевшее ему до смерти кропотливое, сопровождаемое всякими взвизгиваниями и придирками перебирание княгинею каждой копейки его счетов, кончавшееся обыкновенно тем, что выведенный из терпения итальянец объявлял ей, что если madame la princesse сомневается в его бескорыстии и усердии, он с своей стороны готов сегодня же отойти от нее, а madamela princesse, испугавшись этой угрозы, принималась улыбаться и томно упрекать его за его «mauvais caractère»4, после чего брала перо и с неизменным вздохом подписывала ордер о получении им уплаты по счетам из ее конторы.

То же произошло и теперь, с тою только разницей, что ввиду значительности суммы княгиня вздохнула так, как будто вздох этот исходил уже не из груди, а из самого желудка ее, и молча, забыв упрекнуть Витторио в его «дурном характере», подписала его счета и меню повара и отпустила величественным мановением руки.

Затем, оставшись одна со своими горничными, Аглая Константиновна, поводя мелким гребнем по своим густым, «en arc de Cupidon» бровям, стала рассуждать, что день рождения Лины обошелся ей так дорого, что она затеяла этот театр и танцы из-за того только, чтоб иметь предлог пригласить в Сицкое «се jeune comte», который так неожиданно вчера за ужином объявил ей о своем отъезде… При этом воспоминании черепаховый гребешок тревожнее замахал по «arc de Cupidon» Аглаиных бровей: ее ужасала вся та экстраобычная умственная работа, которая ожидала ее в этот день… Ей предстояло непременно объясниться с ним, «lui expliquer tout cela»5… Ho, к несчастию, она до сих пор никак не могла составить себе понятие, что именно это «cela», что должна она объяснить ему, а потому перешла к соображению о том, почему Лина не танцевала с ним мазурки вчера и что может ли в самом деле быть, чтоб этот 6-«jeune comte, un si beau parti» ей не нравился?.. «Il faut aller au fond des choses»-6, – с некоторою мрачностью говорила себе наша княгиня, предвидя, что для этого надо поговорить серьезно с дочерью, – чего она из какой-то инстинктивной боязни избегала всегда, когда могла это сделать… Внезапная мысль осенила вдруг многодумную голову ее:

– Прежде всего надо спросить Ольгу. C’est une fine mouche^7, она наверное все знает!..

И, обратившись к первой камеристке своей «Lucrèce», закалывавшей ей косу шпильками:

– Сходи сейчас к Ольге Елпидифоровне и попроси их ко мне! – сказала она.

Горничная вернулась с ответом, что «Ольга Елпидифоровна еще почивают и не велели себя будить к первому завтраку, потому очень устали от танцев и должны играть на театре сегодня вечером, – а в будуваре Надежда Федоровна и спрашивают, могут ли видеть ваше сиятельство?»

Княгиня слегка нахмурилась:

– Первый завтрак я велела сервировать сегодня в двенадцать часов: могла бы, кажется, подняться к этому времени… А Надежде Федоровне скажи, чтобы подождала – я выйду, – примолвила Аглая, допускавшая не всех к тайнам своего туалета. – А мои шлейфы и прочее, что я давала им двум надевать вчера для театра, получила ты в целости?

– В аккурате, ваше сиятельство… И от Евгения Владимировича Зяблина бриллианты и все прочее сейчас все принесли по счету.

– Ну, у этого не пропадет ничего…

И стоявшее пред нею зеркало отразило не то счастливую, не то смущенную улыбку, заигравшую при этом имени на крупных губах Аглаи.

– Первеющий барин насчет всего-с, – прошептала на это, даже прижмурившись от избытка чувства, насквозь видевшая свою барыню невысокая, с плутовским выражением курносого, недурного лица и непомерно развитою грудью, прожженная, что говорится, «Lucrèce»…

– Что вам, ma chère? – спросила затем, окончив свой туалет и входя в будуар, княгиня ожидавшую ее там Надежду Федоровну. – Ah, mon Dieu, что с вами, вы больны? – вскрикнула она даже, внезапно пораженная восковым цветом губ, желтизною лица и опухшими веками стоявшей пред нею особы.

– Я две ночи не спала и… извините, princesse… не могу стоять, – разбитым голосом проговорила девица Травкина, бессильно падая в кресло, с которого только что встала поклониться княгине.

– Ah mon Dieu, вы совсем, совсем больны, – испуганно возгласила та, – надо скорей за доктором… Велите сейчас, 8-je vous prie, запрячь старую маленькую коляску и послать за ним в город. Ему надо непременно посмотреть вас. Vous avez peut-être quelque maladie contagieuse-8!..

И она всем грузным телом своим подалась назад, как бы собираясь бежать…

– Не тревожьтесь, княгиня, – с горько-ироническою улыбкой возразила Надежда Федоровна, – болезнь моя не заразит никого из счастливых вашего дома… Я не телом, я душой больна, – добавила она чуть слышно, – за доктором посылать бесполезно, но я была бы вам очень благодарна, если бы вы мне дозволили велеть запрячь коляску… или какой вам угодно экипаж, для меня собственно…

– Для вас? Вы хотите ехать? Куда?

– До ближайшего места, где я могла бы взять почтовых или нанять лошадей в Москву…

– В Москву? Mon Dieu, mais pourquoi^9? – ошеломленно спрашивала Аглая Константиновна.

Компаньонка приложила руку к груди, вздохнула, низко опустила голову и, вскинув ее чрез миг опять вверх, взглянула прямо в глаза княгини, как бы желая не упустить ничего из того впечатления, какое должны были произвести ее слова:

– Я пришла проститься с вами, княгиня… проститься навсегда, – повторила она, подчеркивая.

– Проститься! Vous nous quittez^10!

– Да, я не могу… я должна, я обязана! – торопливо повторяла девица Травкина, как бы заранее протестуя противу всякого уговаривания ее остаться.

– Я не понимаю, 11-се que vous entendez par là, ma chère Надежда Федоровна, – промолвила, надув губы, княгиня, – j’ai toujours été très polie с вами, жалованье ваше вы получали даже всегда вперед, et deux fois l’un de très beaux cadeaux toujours-11…

– Я вам очень благодарна, очень благодарна вам и всем вашим, – прервала ее та, – и поверьте, что решение мое оставить вас нисколько не происходит от того, чтобы мне было дурно здесь… Мне многое здесь дорого было, – искреннее чувство зазвучало рыданием в голосе бедной девы, – я любила Лину, как сестру… и никогда, никогда ее не забуду… А ваши подарки, – как бы припомнила она с новым взрывом горечи, – я их оставлю, раздам в вашем же доме… Там, куда я иду, там этого ничего не нужно…

– Не нужно? – Княгиня даже вспыхнула вся. – Вы надеетесь, что вам будут давать там больше, чем я, et que vous pouvez faire fi de mes cadeaux^12?

Надежда Федоровна не то печально, не то презрительно пожала плечами:

– Бог дает то, чего не в состоянии дать никто из живущих, – проговорила она, подымая с некоторою театральностью глаза в потолок, – он дает страждущей душе успокоение и мир… Я иду в монастырь, княгиня! – заключила она как бы через силу…

Круглые зрачки Аглаи Константиновны непомерно расширились:

– В монастырь! – повторила она. – Vous voulez entrer au couvent^13?..

Надежда Федоровна молча повела головой сверху вниз. Та поглядела на нее, поглядела и вдруг сообразила:

– 14-C’est encore се Hamlet, je suis sûre, который посылает всех в монастырь! – вскликнула она, всплеснув руками. – Надежда Федоровна, ma chère, я вас считала всегда такою умною!.. Я даже не понимаю, как слова d’un personnage какой-нибудь драмы, – des conseils très bêtes qu’il donne, я нахожу, quoique la pièce soit de Shakespeare, как это может сводить вас с ума и заставляет делать une bêtise comme cela-14!..

Как ни была мало расположена к веселости Надежда Федоровна, но эта комическая речь вызвала невольную усмешку на ее поблеклые губы.

– Гамлет никакого влияния на меня не имел, княгиня, – тихо промолвила она тоном горестной шутки, – в нем нет той любви, которая заставляет принимать те или другие слова человека на веру.

«Ah, mon Dieu, – пронеслось теперь в голове Аглаи новое умозаключение, – elle est amoureuse de се monsieur Goundourof»15. Она воззрилась участливыми глазами на сидевшую пред ней перезрелую девицу и заговорила тем мягким, увещевательным голосом, каким говорят с больными или с детьми.

– 16-Mais aussi, ma chère Надежда Федоровна, зачем же требовать невозможного!.. Il faut être raisonnable! Вы хотите, чтобы человек вас любил. Mais songez donc, он гораздо моложе вас, et puis malheureusement-16 у вас гроша нет, ma chère…

Болезненным лихорадочным румянцем покрылось все лицо бедной девы. «Это об Ашанине; княгиня все знает, Ольга передала ей все!» – поняла она…

Она поднялась на ноги:

– Пощадите меня, княгиня!.. Упреки ваши бесполезны… Я покидаю ваш дом!..

– Mais, ma chère, я вас ни в чем не упрекаю! – растерянно возразила Аглая. – Les sentiments sont permis à tout le monde^17… Если вы желаете, впрочем, непременно оставить меня, – перебила себя она, принимая снова обиженный вид, – я вас не могу удерживать насильно. Я только надеюсь, что вы останетесь, пока я найду кого-нибудь заменить вас?

– Ни одного дня, ни одного часа долее! – пылко вскрикнула Надежда Федоровна. – Если вам не угодно будет приказать дать мне сейчас лошадей, я пешком убегу отсюда…

И шатаясь, неверными, но быстрыми шагами она вышла из будуара… Добравшись до лестницы, она от изнеможения должна была присесть на ступеньку:

– Смирения, Господи, о смирении молю тебя, Отец небесный! – прошептала она, сознавая, что этого «смирения», которое так красиво рисовалось пред нею пред входом в будуар княгини, не хватило у нее на все течение предыдущего разговора, и чувствуя вследствие того смертельную охоту заплакать… Но слезы не пришли на этот раз: она словно все их выплакала за эти два дня… Она встала и, тяжело опираясь рукой на перила, поднялась в верхний этаж. Она шла к Лине – прощаться…

– 18-L’amour lui а complètement tourné la cervelle! – раесудила княгиня, проводив глазами бедное создание, уходившее во мрак кельи от жизни, от которой ждала она действительно только «невозможного» романа… – Mais quelle indélicatesse! – сказала себе затем Аглая. – Оставить меня так, вдруг, когда у меня еще никого нет в виду на ее место… Надо будет сказать Ольге, чтоб она теперь разливала чай et tout le reste… Ho эта Ольга et une dormeuse et une étourdie: она никогда не будет так аккуратна… Только что встала я сегодня – и уже две такие неприятности: се gros comte-18 de Vittorio и вот это опять…

И Аглая Константиновна, раздумчиво сжав брови, закачала своею жирною, лоснившеюся головой… Несчастная, она и не догадывалась, что это все были одни цветочки в сравнении с теми ягодками, которые ожидали ее в этот день…

На низеньком столе у низенького дивана, обычного места ее сиденья, вошедший с подносом личный камердинер ее сиятельства, имевший один из слуг право проникать в святилище ее внутренних апартаментов, уставлял в это время чайный прибор со всеми его принадлежностями. Княгиня машинально повела взглядом в эту сторону, и набежавшие морщины наполовину сгладились с ее чела. Этот объемистый, круглый, сверкающий своею серебряною гладью tea kettle[54] с весело пылавшим под ним в канфорке спиртовым огнем, вызвал в ней мысль о Зяблине, с которым неизменно пила она чай в эти часы.

«Il n’est pas encore là»19, – подумала она и только что собралась приказать камердинеру «сходить за Евгением Владимировичем», как дверь из будуара в «ситцевый кабинет» полуотворилась и кто-то выглянул из-за нее…

– Entrez, entrez^20! – громко возгласила княгиня.

– Можно? – спросил чей-то голос, но это не был голос Зяблина.

Княгиня прищурилась и привстала…

XII

Вошла Софья Ивановна Переверзина.

Легкая досада, а еще более удивление сказались в первую минуту на лице Аглаи Константиновны. Но она тотчас же приняла радостно-любезный вид и пошла навстречу своей гостье.

– Chère madame, как я рада вас видеть! Vous venez prendre le thé avec moi, n’est-ce pas^1?

– Я сейчас пила у себя, благодарю вас, – молвила в ответ Софья Ивановна. Она была бледна, и руки ее были холодны…

– J’espère que vous allez bien^2? – заметив это, подавая ей руку, спросила тоном участия и беспокойства хозяйка.

– Я здорова, спасибо вам!.. Извините, что обеспокоила вас так рано, но я… Мне необходимо было видеть вас, – выговорила с видимым усилием над собою госпожа Переверзина.

– 3-Mais asseyez vous donc, chère madame, – приглашала ее княгиня, усаживаясь сама за чайный столик, – мы, кажется, с вами только одни в доме на ногах в этот час. Уже девять скоро, а все, les dames et les messieurs, после юших вчерашних удовольствий все еще в постелях. N’est-ce pas que се la а bien réussi hier?.. Le messieurs ont fait une жженка après souper… Вы, впрочем, ушли к себе сейчас после спектакля – я так жалела! Le bal а été vraiment charmant. И графиня Воротынцева так рано уехала… Quelle femme charmante, n’est-ce pas-3?

– Очень мила, – коротко подтвердила Софья Ивановна.

«La bonne femme a décidément oublié son français»4, – сказала себе Аглая, видя, что ее гостья настойчиво отвечала русскою речью на ее французскую болтовню.

Тем более изумлена была она, когда в это же время гостья эта, взглянув на стоявшего в ожидании приказаний в некоторых шагах от них слугу, обратилась к ней на чистейшем французском диалекте со следующими неожиданными словами:

– Я пришла, княгиня, переговорить с вами об одном очень важном обстоятельстве, а потому буду просить вас подарить мне полчаса беседы наедине, – подчеркнула она. – Я была бы вам очень благодарна, если бы на это время вы дали приказание, чтобы нам никто не помешал.

– C’est donc bien sérieux^5? – с некоторым испугом спросила Аглая.

– В противном случае я бы вас не беспокоила, – ответила гостья.

Хозяйка со вздохом обратилась к камердинеру:

– Ты можешь идти, Финоген, и, пока я не позвоню, никого сюда не принимать!..

– Слушаю-с, – почтительно склонив голову, проговорил слуга, двинулся нерешительным шагом по направлению двери и, не доходя до нее, обернулся, в видимом намерении сделать какой-то вопрос.

Аглая поняла:

– Никого! – повторила она, торопливо махнув ему рукой и слегка краснея… Ей показалось почему-то неудобным, чтобы пред Софьею Ивановной произнесено было теперь имя Зяблина.

Они остались вдвоем.

– Eh bien, chère madame^6? – начала первая хозяйка, прерывая наставшее молчание.

Софье Ивановне, очевидно, было трудно приступить к разговору… Она медленно вытащила табакерку из-под своей шведской перчатки и дрожащими пальцами ущипнула в ней щепоть…

– Я пришла переговорить с вами о моем племяннике, – выговорила она внезапно с решимостью человека, кидающегося в студеную воду, выпуская табак из этих пальцев и судорожно захлопывая крышку табакерки.

7-«Ah, mon Dieu, c’est pour ce sot amour de Надежда Федоровна, sans doute!»-7 – тотчас же сообразила многодумная Аглая Константиновна. И, приняв игривый вид:

– Она только что пред вами ушла от меня, – прошептала она, подмигивая и нагибаясь через стол к Софье Ивановне.

– Кто, княжна? – недоумело воскликнула та.

– 8-Ма fille? – не менее недоумело воскликнула и Аглая. – Mais non, я говорю о Надежде Федоровне, ma demoiselle de compagnie-8, вы ee знаете…

– Что же общего между вашею компаньонкой и моим племянником? – недовольным тоном быстро проговорила госпожа Переверзина.

– 9-Vous ne savez pas? Она совсем с ума сошла, cette pauvre Надежда Федоровна… Сейчас пришла мне сказать, qu’elle me quitte и идет в монастырь, и когда я ее спросила, что заставляет ее faire cette bêtise, она мне отвечала, что le prince Hamlet никогда ее не любил… Вы понимаете, c’etait monsieur Serge qui jouait le rôle-9?..

– Княгиня, – прервала ее Софья Ивановна, – все это похоже на дурную шутку, и если компаньонка ваша действительно говорила вам то, что вы мне передаете, она в самом деле сумасшедшая… или уж чересчур лукава, – примолвила тетка Сергея, вспоминая разговор свой с Ашаниным о его жертве. – Во всяком случае вы не сомневаетесь, надеюсь, что племянник мой здесь ни при чем…

– 10-Ah mon Dieu, je sais bien, что тут ничего не может быть, – закивала Аглая, – она его гораздо старше, et puis elle n’a pas le sou, la malheureuse-10.

Как ни хотелось Софье Ивановне приступить скорее к «делу», она сочла нужным возразить против этой последней фразы.

– Я позволю себе заметить вам, княгиня, что соображение о деньгах не существует для моего племянника; он в них, во-первых, не нуждается, а во-вторых…

Она оборвала вдруг, поглядела на княгиню, погрузила еще раз пальцы в табакерку, и еще раз выпустив из них табак:

– Я пришла вам сказать, – быстро проговорила она, – что он… что Сергей любит вашу дочь…

– Votre neveu? Il aime Lina, ma fille^11! – с ужасом пролепетала Аглая, отчаянно хлопая глазами.

– Да, и я имею честь просить у вас руки ее для него, – заключила Софья Ивановна торопливо и решительно, как бы говоря себе: перчатка брошена, а теперь посмотрим!..

Аглая Константиновна поражена была до того, что долго не могла собраться с мыслями. Она уперлась глазами в лицо своей собеседницы с таким выражением, будто старалась допытаться в нем, не в шутку ли было сказано то, что дано ей было сейчас услышать… И вдруг, к немалому изумлению Софьи Ивановны, поднесла платок к собственному лицу и громко всхлипнула:

– 12-Madame Pereverzine, – тоном глубокой обиды промолвила она, – j’ai été toujours si polie envers vous, что я вам сделала pour que vous m’offensiez comme cela-12?

Софья Ивановна так и привскочила:

– Я оскорбляю вас? Предложение мое вы принимаете за оскорбление!.. Не потрудитесь ли вы объяснить мне, что вы понимаете под этим, княгиня? – добавила она спокойнее, сдерживаясь, насколько позволял ей только ее пылкий характер, между тем как багровые пятна, обычные признаки внутреннего волнения в ней, выступали на ее лице.

– Вы должны сами знать, madame Pereverzine, – отвечала Аглая тем же плачущим голосом, – что дочь моя, 13-une princesse Schastounof, которой я даю пятьсот тысяч – deux millions de francs, – перевела она сквозь слезы, – в приданое, кроме ее законной части в имении отца, что такая невеста peut faire un parti plus beau-13, чем выходить за monsieur Гундурова.

– Этот «monsieur Гундуров», – обидчиво, в свою очередь, воскликнула теперь его тетка, – ведет свой род от того же корня, что и князья Шастуновы, и не уступает, следовательно, дочери вашей по рождению. Что же касается ее богатства, то я уже вам сказала, что Сергей равнодушен к деньгам и, поверьте, что он и я, мы были бы счастливы, если б он мог получить княжну Лину безо всякого приданого.

Княгиня иронически усмехнулась на это заявление и многозначительно затем повела головой:

– 14-Permettez, chère madame Pereverzine, – заметить вам, что ma fille и monsieur Гундуров совсем не одно и то же. Elle est titrée et lui est un simple (она хотела сказать простой, то есть не титулованный дворянин; несмотря на свой неизменный французский язык, у нашей княгини прорывались иной раз такие невероятные русизмы)… Et puis у него никакого position dans le monde… Потому что вы понимаете, chére madame, – фыркнула она уже совсем высокомерно, – что я никогда не позволю, чтобы дочь моя, la princesse Lina, сделалась какою-нибудь Frau Professorin, comme en dit en Allemagne-14!..

«Я вмго этого ожидала, и потому сердиться было бы смешно, тем более, что уж очень она забавна в своей глупости», – молвила себе между тем Софья Ивановна, глядя на окончательно расходившуюся Аглаю и смиряя таким рассуждением клокотавшее в ней самой чувство негодования против этой агрессивной, оскорблявшей ее глупости… И громко:

– Все это очень может быть, Аглая Константиновна, – выговорила она это имя и отчество с таким оттенком интонации, что та ёрзнула на своем диване, словно уколотая вылезшею оттуда булавкой, – но мы с вами дожили до того века, когда решать судьбу детей без их спроса родителям уже не приходится… Уверены ли вы, что княжна Елена Михайловна разделяет ваше презрительное мнение о профессорском звании?

– О, с этой стороны я совершенно спокойна, – воскликнула, раздув ноздри, княгиня: – Lina se sent trop bien née pour descendre à une mésalliance^15!..

Софья Ивановна помолчала… To, что приходилось ей сказать сейчас, должно было, она знала, отозваться для княжны Лины, которая так дорога была ей, целым рядом мучительных дней борьбы, оскорблений, слез… Ее губы внезапно побелели и дрогнули.

– Вы, по-видимому, княгиня, не совсем точно знакомы с понятиями и желаниями вашей дочери, – сказала она с невеселою усмешкой, – я должна вам сказать, что я с дозволения княжны Елены Михайловны прошу у вас ее руки для племянника моего Сергея Михайловича Гундурова.

Аглая и перепугалась, и разгневалась в одно и то же время:

– 16-Mais c’est affreux, что вы мне говорите!.. Je n’aurais jamais crû cela de vous, madame Pereverzine! – чуть не кричала она, вся красная… – Потому, что я позволила моей дочери играть на сцене с вашим племянником, il s’est imaginé, и вы тоже, как я вижу, qu’il pouvait prétendre à sa main… Вы воспользовались неопытностью, de l’inexpérience et de la trop grande bonté de ma pauvre enfant-16, – всплакнула она еще раз при этом, – чтобы выманить у нее какое-то согласие…

– Княгиня, довольно! – остановила ее Софья Ивановна, сама вся дрожа от несдержанного гнева. – Вы забываете, что вы у себя и что я ваша гостья… Оправдываться я пред вами не стану, – вы бы не поняли меня, полагаю, – проронила она с вырвавшимся у нее помимо воли оттенком презрения, – а способна ли я «выманивать» и воспользоваться чьею-либо «неопытностью», может вам сказать beau-frère ваш, князь Ларион Васильевич, к которому я и пойду сейчас переговорить окончательно об этом деле, так как дальнейший разговор с вами, княгиня, был бы, я вижу, по меньшей мере, бесполезен, – докончила тетка Гундурова, вставая с места, и, поклонившись хозяйке, направилась к двери.

Та вдруг струхнула… Тон Софьи Ивановны, переписка ее 17-«avec feue l’Impératrice mère», вчерашняя крайняя любезность с нею графини Воротынцевой и наконец перспектива «d’une scène affreuse avec Larion»-17 из-за нее, – все это разом нагрянуло в многодумную голову нашей княгини и поразило ее некиим ужасом… Она кинулась за своею гостьей:

– 18-Mais ma chère madame Pereverzine, pourquoi est ce que vous vous fâchez? Я ничего обидного для вас и вашего племянника не думала сказать… Je vous respecte beaucoup tous les deux; но у меня для Лины совсем другая партия en vue-18?..

Софья Ивановна остановилась:

– Я это знала, – сказала она, – и если, несмотря на это, я пришла говорить с вами сегодня, то это потому, что мне также известно, как смотрит Елена Михайловна на эту «партию», которую вы «имеете для нее в виду».

Аглая Константиновна надулась вдруг опять:

– Я вижу, что ma fille vous dit tout et à moi rien^19! – вскликнула Софья Ивановна.[55]

Княгиня наша опешила и, не найдя ответа, захлопала растерянно глазами.

Госпожа Переверзина еще раз поклонилась ей и вышла из комнаты.

Княгиня, тяжело и усиленно дыша, опустилась снова на диван и, захватив с близ стоявшего столика в одну руку веер, а в другую колокольчик, принялась одновременно и с равною долей энергии опахиваться и звонить:

– Спроси у Lucrèce, – приказала она вбежавшему камердинеру, – мои капли для нервов и попроси сейчас сюда Евгения Владимировича!..

XIII

Князь Ларион только что вернулся со своей обычной утренней прогулки, когда Софья Ивановна вошла в его кабинет.

Он увидал ее из глубины покоя и пошел ей учтиво навстречу.

– Вы, вероятно, удивляетесь моему визиту? – сказала она ему с насилованною улыбкой.

– Очень рад ему во всяком случае, – с холодною любезностью промолвил он, провожая ее к креслу у своего письменного стола.

Софья Ивановна опустилась в него… Он сел насупротив.

Она была «на полном ходу», как выражала она сама возбужденное состояние своего духа в решительные минуты жизни, и начала прямо:

– Я сейчас от Аглаи Константиновны…

– От умной женщины, – протянул князь в виде вводного предложения, глядя на свои ногти.

– Ум – Бог с ним! А вот побольше сердца можно было бы действительно, кажется, ей пожелать, – не могла не сказать на это Софья Ивановна.

Князь Ларион чуть-чуть шевельнул плечами, поднял на нее на миг свои словно как бы отяжелевшие веки и снова стал глядеть на свои пальцы.

– Я была у нее просить руки княжны Елены Михайловны для моего племянника, – отчетливо выговорила вслед за тем его собеседница.

– A! – пропустил он только на это сквозь зубы, не переменяя положения, но все тело его, показалось ей, дрогнуло за этим восклицанием. – И она… – начал он вопросительно и не договорил.

– Отказала мне, – досказала Софья Ивановна, – и при этом разгневалась до слез и до того, что позволила себе упрекнуть меня, будто бы я «воспользовалась неопытностью и добрым сердцем» княжны, чтобы «выманить» у нее согласие на это предложение… Я сказала ей на это, что попрошу вас, человека, знающего меня издавна, объяснить ей, способна ли я на что-нибудь подобное.

Князь откинул голову от спинки своего кресла и перегнул ее с низким поклоном в сторону Софьи Ивановны, как бы говоря: поручение ваше будет в точности исполнено.

И ни слова при этом… Он продолжал все так же не глядеть на нее…

Это показалось ей странным:

– Я поэтому пришла переговорить с вами, князь, – чуть-чуть нетерпеливо сказала она, – ведь вы все знаете!..

– Что именно?

И он нахмурился.

– Все! Княжна мне говорила: вы обещали ей ваше содействие, – резко вымолвила тетка Гундурова. Он помолчал:

– Когда говорила она это вам, можно полюбопытствовать? – спросил он затем.

– Вчера утром.

– Да, – сказал князь, – но со вчерашнего утра могли возникнуть обстоятельства, за которыми сама Hélène, быть может… одумалась?..

– Я знаю, на что вы намекаете, – торопливо воскликнула Софья Ивановна, – то, что было между ними в театре?.. Сергей был виноват, и я так хорошо понимала, что его безумство могло изменить все расположение к нему княжны, что вчера же ночью послала ей вот эту записку, – примолвила госпожа Переверзина, шаря в кармане своей «robe feulle-morte»… – Вот она! Прочтите! Вы увидите, что я прямо ставила ей этот вопрос о ее намерениях на да или нет, – и ее ответ. Мне принесли его в четвертом часу утра, после бала… Они успели объясниться там: все осталось по-прежнему…

Князь Ларион дрожавшею рукой взял протягиваемую ему записку, поднялся и отошел к окну… «Да, да и да. Елена Шастунова», начертанное крупным почерком Линою, словно молниею ослепило ему глаза. Потухал последний луч надежды – он всю ночь напролет лелеял себя ею – это было полное «примирение между ними»… Безмолвно опустил он руки…

Он долго оставался так, недвижный и немой, погруженный в глубокое, мучительное размышление.

– Что же, князь? – спросила наконец Софья Ивановна.

– Иди, значит, и действуй! – иронически проговорил он вдруг, как будто пробужденный этим голосом и воззрясь на нее загоревшимися зрачками. – Вы этого хотите?

– А вы не хотите? – живо возразила она и лицо ее все покраснело опять.

Он, не отвечая, прошелся мимо окон, рассеянно глядя на дальние вершины дубовой рощи за рекой, облитые горячим золотом летнего солнца…

– Она простила, она хочет, – начал он наконец, возвращаясь к Софье Ивановне, – я бы не простил…

– Вы никогда, значит, молоды не были! – вскликнула она. – Или забыли… Вы забыли, как чутко молодое сердце, как способно оно воспринимать самые разнообразные впечатления и страдать, и мучиться ими…

– Молодое сердце не умеет любить! – почти злобно прервал ее князь Ларион. – Оно только ищет себя в предмете любимом, ищет в нем только своего отражения и тупо, и жестоко-безжалостно угнетает по капризу своих личных ощущений нравственную волю чужой души, отдающейся ему…

– Вы правы, я не спорю, – заволновалась Софья Ивановна, – и не то еще я говорила Сереже… Но молодые души понимают лучше друг друга и снисходительнее друг к другу, чем мы с вами к ним.

– А чем платится за это снисхождение, знаете ли вы? – крикнул он. – Я бы вам показал ее там вчера, в уборной… Она изнемогала… Я не спрашивал, я знать не хочу, – примолвил князь с быстрым и презрительным движением руки, – чем довел он ее до такого состояния, но позвольте же мне думать после этого, что он не тот именно идеал… супруга, – и новая злобно-ироническая усмешка пробежала по губам князя, – который можно было бы призывать в мечтаниях для такого существа, как Hélène…

– Сергей… – начала было Софья Ивановна… Но он не дал ей продолжать. Глаза его засверкали, голос зазвучал неудержимою страстностью:

– Понимает ли он, что такое Hélène, чувствует ли, как следует это чувствовать, каждым фибром своего существа, что она одно из тех избранных созданий, пред душевным совершенством которых преклоняться, благоговеть надо!.. Заслуживает ли он любовь такого создания, способен ли заслужить ее?

Софья Ивановна рассердилась:

– Что же, князь, если всего этого не понимает и не заслуживает мой племянник, то заслуживает, как видно, этот флигель-адъютант, выписанный вашею невесткой из Петербурга. Не он ли и по-вашему тот «идеал супруга», о котором вы мечтаете для Елены Михайловны?

Страстное возбуждение князя Лариона как бы сразу соскочило с него от этих слов:

– Я не Аглая Константиновна, вы знаете, – сказал он, слегка поморщившись и поникая взглядом, и, примолкнув на миг, заговорил опять:

– Я всегда видел в вас умную женщину, Софья Ивановна, и потому дозволил себе говорить с вами сейчас совершенно прямо и откровенно… Я надеялся, что вы не рассердитесь и поймете, что руководит мной при этом… Дело идет о всем будущем Hélène, моей племянницы. Вы знаете, точно так же как я, насколько в этом отношении можно ожидать здравого суждения со стороны ее матери. Я поэтому стараюсь взвесить и обсудить все до этого касающееся так, как сделал бы это отец ее, покойный брат мой, если б он жив был в эту минуту.

– Я знала князя Михайлу, – каким-то строгим тоном сказала на это Софья Ивановна, – он поступил бы не так, как вы, – он судил бы спокойнее и беспристрастнее.

Угадала ли она, почему не «беспристрастен» он, князь сказать себе не мог, но вся кровь прилила ему мгновенно в голову. Он отвернулся и быстрыми шагами заходил снова по комнате.

Глаза Софьи Ивановны машинально следили за ним…

– Я прошу вас не томить меня долее! – вскликнула она наконец. – Как думаете вы поступить, князь?

– Как поступить? – повторил он на ходу и, вернувшись к своему креслу, сел, уперся локтями в колени и глянул ей прямо в глаза. – Как поступили бы вы? Решайте!

В его голосе было теперь что-то такое страдальчески-недоумевающее, что Софья Ивановна почувствовала себя глубоко тронутою: она действительно начинала догадываться…

– Если вы требуете моего мнения, – начала она тихим, ласковым голосом, – так вот оно. Я на вашем месте постаралась бы отрешиться от всяких личных впечатлений, забыть о всяких «взвешиваниях» и «обсуждениях»… Вы говорите с восторгом о вашей племяннице, о ее душевном совершенстве – и вы тысячу раз правы, и никто не в состоянии более меня сочувствовать вам в этом отношении. Поверьте же ей, этой душе, поверьте тому высшему чутью, которое говорит ей, что чувство ее право, что тот, кого она полюбила, заслуживает ее любовь! Эти «избранные создания» – вы это прекрасно сказали – не ошибаются: они не в состоянии любить дурное – божественный смысл говорит в них сильнее, проницательнее, чем у обыкновенных натур. Отдайтесь же, не рассуждая, ее инстинкту, поступите так, как она желает, чтобы вы поступили!.. И вы увидите, князь, – примолвила как бы невольно Софья Ивановна, участливо остановившись на нем взглядом, – вы увидите, как у самих у вас станет легко на душе!..

Все лицо его повело; он поспешно встал и отошел опять к окну, чтоб она не заметила, как покраснели его глаза от охватившего его внезапно умиления…

– Аглая Константиновна, – спросил он с места, осилив себя, своим обыкновенным, ровным голосом, – говорила вам об этом Анисьеве?

– Да, она мне говорила, что имеет в виду «партию» для княжны, – разумеется его, я поняла.

– Само собою… Одного поля ягодки, – пропустил он, презрительно усмехнувшись.

– Но Елена Михайловна прямо сказала мне, что не пойдет за него.

Князь Ларион поглядел на нее и повел одобрительно головой.

– Он это, кажется, чувствует сам и отказывается от своих планов… или по крайней мере откладывает их на время. Я сейчас на прогулке узнал, что он к двум часам заказал себе лошадей.

– Он уезжает! – с невольным взрывом радости вскрикнула тетка Гундурова.

– Да… Но я или очень ошибаюсь, – сказал раздумчиво князь, – или с этим отъездом последнее слово его еще не сказано. Я эту породу людей знаю!..

– Но как старый дипломат, – возразила она со слабою улыбкой, – знаете также, надеюсь, как и вести с ними борьбу?

Он повел губами:

– Отобьемся от одного, разве она не найдет другого, по той же мерке скроенного!.. Она в конец измучает ими Hélène!

– Но этого нельзя допустить… Вы должны вмешаться: у вас же все авторитет есть… Но вы, кажется, вовсе говорить с нею не умеете, Ларион Васильевич, – с каким-то отчаянием промолвила Софья Ивановна.

– А вы умеете? – живо возразил он с бессознательно-комическим оттенком. – Ведь надо быть господином Зяблиным, чтобы стать на уровень ее понимания и находить соответствующие ему слова. И какой прок от того, что ей скажешь? Ведь у нее натура раба, натура той кабацкой расы, из которой она вышла: струсит и смолчит, и тут же солжет и обманет…

Он прервал себя вдруг, провел рукой по лицу и, к некоторому удивлению Софьи Ивановны, взял, подойдя, ее руку и поцеловал ее:

– Я вам даю честное слово, – сказал он, – что скажу все, что только может, по моим понятиям, содействовать желаниям Hélène и вашим, – и даже постараюсь «суметь говорить» так, чтобы меня послушали. Не взыщите, если потерплю крушение… Во всяком случае, – налаживаясь на шутливый тон и как бы обрывая, примолвил он, – ваша маленькая сейчас проповедь бесследно не пройдет. Спасибо вам за нее!..

– Спасибо и вам за доброе обещание, – сказала Софья Ивановна, – я не сомневаюсь, что вы его исполните. Но признаюсь вам, я более надеюсь на время и на самое Елену Михайловну, чем на то, что может выйти из вашего разговора с ее маменькой.

Он как бы сообразил что-то, о чем не думал до сих пор, – и наклонил утвердительно голову:

– Конечно… если только здоровье ее выдержит.

– Здоровье княжны?

– Да. У нее сердце не здорово… Я говорю в буквальном, а не в условном значении этого слова, – пояснил он с улыбкой, но в этой улыбке было столько муки и за нее, и своей собственной, что у Софьи Ивановны дыхание сперлось…

– Что это? – вскликнул вдруг князь Ларион, устремляя глаза на отворившуюся дверь кабинета. – Hélène и еще кто-то с нею!

Это были действительно Лина и тяжело опиравшаяся на ее руку, бледная, в дорожной шляпе с полуопущенною вуалью, Надежда Федоровна.

XIV

But who, alas, can love and then be wise^1?

Byron.

Князь Ларион поспешно подошел к племяннице.

– Что случилось? Ты плакала? – тревожно спросил он, заметив сразу влажные еще от слез глаза ее.

– Надежда Федоровна нас покидает, – ответила она, – она пришла с вами простится, дядя.

Он с удивлением перевел глаза на компаньонку…

– Да, князь, проститься, – глухо повторила та, откидывая вуаль свою на шляпку, как бы для того, чтоб он мог свободно рассмотреть ее «страданием измятые черты».

– У вас семейное несчастье? – было его первою мыслью.

– У меня нет семьи, нет близких: я одна на земле, – проговорила она певучим голосом, поднося платок к глазам.

– Но что же побуждает вас?..

– Не спрашивайте, князь, не спрашивайте! – словно только и ждала этого вопроса, прервала его девица Травкина, простирая руки вперед. – Это мое личное, никому не известное горе… которое я унесу с собою… в пустыню, – договорила она с рыданием.

Князь недоумело повел глазами кругом; на лице Софьи Ивановны, из глубины своего кресла пристально следившей за этою сценой, он прочел какую-то странную смесь жалости и недоверия…

– Она идет в монастырь, – ответила с своей стороны шепотом на взгляд его Лина.

– Но неужели, – он, сморщив лоб, внимательно поглядел на «страдалицу», – все это необходимо так скоро?.. Вы, кажется, совсем собрались?

– Да, да, князь, сейчас!.. Тут одна дама (она назвала «образованную окружную») едет в город и берет меня с собой… Я там найду лошадей в Москву… Позвольте сказать вам прости… «ein ew’ges Lebewohl»2, – неведомо к чему примолвила она из Шиллера…

Князь Ларион еще раз поглядел на нее:

– У меня правило уважать личную волю каждого и не допытываться причин чужих поступков, как бы они мне собственно иной раз и ни казались странными или неосновательными. Вследствие того я в настоящем случае могу вам только выразить искреннее сожаление, что нам приходится расстаться.

Будто ушатом холодной воды окатил он ее: она ждала (как сейчас было у нее с княжной) допрашиваний, «увещаний дружбы», возможности еще раз порисоваться своим «неисходным горем», – а тут так просто, холодно, «безжалостно»!..

– Конечно, князь, я понимаю – еще раз забывая о необходимом «смирении», колко проговорила она, – сожаление с вашей стороны может простираться лишь до той минуты, когда вы найдете кого-нибудь вместо меня читать вам газеты.

Укол пропал даром: князь Ларион слегка усмехнулся и отвечал с учтивым наклоном головы:

– Заменить вас в этом отношении так трудно, что я и искать не буду.

Лина между тем, заметив Софью Ивановну, побежала к ее креслу. Они нежно поцеловались.

– Мне так жаль ее, бедную, – прошептала княжна, – она идет с отчаяния в монастырь – от любви к человеку, который ее не любит.

– К Сергею Михайловичу Гундурову – не так ли? – досадливо договорила Софья Ивановна.

– Да совсем нет! Кто это мог вам сказать?

И живой румянец заалел мгновенно на изумленном лице княжны.

– Она уверяла в этом вашу матушку, или та не так поняла, но я от нее слышала.

– От maman?

Вся краска так же мгновенно сбежала теперь с ее щек.

– Вы уже были у нее?.. Не говорите! – тут же спешно промолвила Лина. – Я знаю… я вижу по вашим глазам, какой дан был вам ответ… И вы для этого теперь у дяди?..

– Я говорила с ним, – предупреждая дальнейшие вопросы, спешила в свою очередь сообщить Софья Ивановна, крепко пожимая в обеих своих похолодевшую руку княжны и любовно глядя в самую глубь ее отуманенных васильковых глаз, – он за нас, я им довольна… Но, милая, я не скрываю от вас, я боюсь… все это, если должно быть, то не скоро… А до того терпеть сколько?..

Лина только головой качнула, но в движении этом Софья Ивановна прочла непоколебимое решение…

– А здоровье, милая? – тревожно звучал ее голос. Черная тень как бы легла на миг на черты девушки…

Она подавила вздох, подняла глаза на окно, в которое горячею синью отливало высокое небо, – и прошептала улыбаясь:

– Бог его даст, если нужно…

– Лина, прощайте, я ухожу! – послышался голос Надежды Федоровны, подходившей к ним с почтительным издали поклоном Софье Ивановне.

– Сейчас, Надежда Федоровна, я вас провожу, – отозвалась княжна.

И, наклоняясь к Софье Ивановне, проговорила ей на ухо:

– Мне еще хочется поговорить с вами; пожалуйста, зайдите в первую гостиную – я ее сейчас провожу и приду туда.

Проходя мимо дяди, вслед за Надеждой Федоровной, она приостановилась и подала ему руку:

– Merci, oncle, – сказала она только, но князь Ларион бессознательно прижмурил глаза, как бы не выдержав сияния взгляда, сопровождавшего эти два слова…

На лестнице ждала Надежду Федоровну готовая к отъезду «образованная окружная» с двумя сынишками своими, изображавшими пажей во вчерашнем спектакле (она отвозила их в город с тем, чтобы возвратиться самой к представлению «Льва Гурыча Синичкина»). Завидев свою спутницу, сопровождаемую княжной, она сочла своим долгом завздыхать и закачать головой самым трогательным образом, протягивая ей с места руки, как бы готовясь поглотить ее в своих обширных объятиях. Но девица Травкина, как это часто случается, весьма склонная, как мы видели, к утрировке своих собственных чувств, особенно чутко замечала и ненавидела ее в других, а потому на жестикуляцию образованной дамы отвечала лишь коротким «едемте!», и первая спустилась с лестницы.

Не успела дойти она, однако, до последней ступеньки, как неожиданное обстоятельство наладило ее вдруг опять на тот романический строй понятий, который составлял как бы субстрат всего ее существа. К ней кинулась толпа женских прислужниц Сицкого, между которыми, как заявила она заранее княгине, разделила она на прощанье всякое свое добро, и принялась со всякими возгласами и причитаниями благодарности подходить к ней к ручке… В воображении начитанной девицы тотчас же зарисовалась сцена прощания Марии Стюарт^3 со своими женщинами. Рябая «Lucrèce», стоявшая впереди всех, должна была натурально изображать собою верную Анну Кеннеди, и она с новым водопадом слез упала шляпкой на ее двухбашенную грудь…

Но это было еще не все. Покончив с Кеннеди и К° и расцеловавшись окончательно с княжной, она выходила на крыльцо, у которого в ожидании ее сидела уже в своей бричке «образованная» окружная, как вдруг между этою бричкой и ею как из земли вырос стройный, чернокудрый, слишком хорошо знакомый ей мужской облик…

Он стоял спиной к ней и своим свежим, беззаботным голосом громко спрашивал:

– Куда это вы собрались, Катерина Ивановна?

Окружная быстро нагнулась к нему из экипажа и что-то зашептала… Он так же быстро обернулся на дверь.

Надежда Федоровна ухватилась за ее ручку, чтобы не упасть… Они стояли в двух шагах друг от друга…

Он сделал еще шаг к ней, заслоняя ее высоким станом своим от любопытных глаз сидевшей в бричке:

– Правда это? Вы хотите поступить в мо…

Он не договорил; голос его дрожал слегка.

О, как заскребло на сердце у нее в эту минуту, какие жестокие слова запросились у нее на язык!.. К счастию, она на этот раз вовремя вспомнила о «смирении»… К тому же за ее спиной, теснясь, стояла целая женская орава, норовившая, как бы скорее вылиться вслед за нею на крыльцо… Она наклонила пред ним голову, как делают это инокини с тарелочками на церковь, и разбитым голосом проговорила:

– Простите, как и я вам прощаю!..

Он хотел сказать что-то, но она поспешным движением, опустив со шляпки вуаль и нажав его рукой к лицу, скользнула мимо него и вскочила в бричку. Орава горничных повалила из дверей, чуть не сбив с ног молодого человека в усердии провожания «милой барышни»… Экипаж тронул…

Ашанин, прищурившись, довольно долго глядел ему вслед:

«Эх, врет!» – рассмеялся он вдруг, как бы выводя мораль этой басни: «искреннего тут ни фунта, а „хвантазия“ одна, как рассказывает Акулин про своих хохлов»…

XV

Alles Edle ist von stiller Natur und scheint zu schlafen, bis es durch Widerspruch herausgefordert ist^1.

Goethe.

– Милая моя, хорошая, – говорила Софья Ивановна Переверзина в пустой гостиной, держа обняв княжну Лину, склонившуюся к ней головой на плечо, – что же делать! Нам с ним придется уехать сегодня же, если Ларион Васильевич не успеет склонить ее.

– А где он? – тихо спросила Лина. – Спит еще после вчерашнего?

– Спит? Он всю ночь не спал и после этой их жженки проходил по полям. Не успела я одеться, как он уже сидел у меня и погонял к княгине… Ждет – умирает там, должно быть… Удивляюсь, как не вздумалось ему прийти сюда, узнать от меня скорее…

В последней зале послышались приближавшиеся к ним шаги.

– Вот он! – вскликнула девушка.

Но это был не он, а Финоген, камердинер Аглаи Константиновны.

– Я вас повсюду ищу-с, ваше сиятельство, – обратился он с внушительным видом к княжне, – их сиятельство княгиня просят вас к себе.

Лина побледнела чуть-чуть.

– Хорошо, скажи – я сейчас буду.

Слуга вышел.

Софья Ивановна потянула ее за обе руки:

– Голубка моя, дай перекрещу тебя!..

Они пали в объятия друг другу… В то же время портьера над дверью второй гостиной слегка колыхнулась, и из-за нее выглянуло бледное лицо Гундурова.

– Ну вот и хорошо, что пришли, – обратилась к нему Лина с насилованною веселостью, – легче будет… Меня требуют к допросу, Сергей Михайлович!

И она протянула ему руку.

Он схватил ее и жадно прильнул к ней губами.

– Довольно! – тихо сказала она, вся заалев и высвобождая пальцы свои из его рук.

– Елена Михайловна, что же значат ваши слова?

– Тетя вам все расскажет… А я пойду!.. – промолвила она, вставая.

– Если найдете время до завтрака, – торопливо сказала ей Софья Ивановна, – приходите ко мне…

Гундуров растерянно сделал за нею несколько шагов… Дойдя до двери залы, она остановилась, обернулась к нему и, глядя на него глаза в глаза, нежно и твердо проговорила серебряным голосом своим и с какою-то восторженною улыбкой на устах:

– Я вам верю, верьте и мне…

У княгини была компания: Зяблин, князек, ее сын, и англичанин-гувернер его. Еще из ситцевого кабинета услыхала Лина говор их голосов… «Не сейчас, значит, начнется», – промелькнуло в голове ее… Она ошибалась.

Едва успела она войти в будуар, как на нее так и кинулся братишка ее. На странно уже определившихся для его лет чертах мальчика читалась настоящая злость, – ноздри его раздувались, глазенки неестественно расширились и сверкали…

– О, naughty, naughty Lina, – восклицал он, топая ногою. – I’l n’t allow you to marry а rogue о! teacher! You must n’t forget you are a princess. For shame![56] – Он, очевидно, повторял по-своему нечто, сейчас им слышанное…

Княжна с изменившимся лицом взглянула на него, на мать…

Аглая Константиновна сидела в подушках своего дивана, развязав в знак скорби душевной ленты своего утреннего чепца, и терла глаза кружевным платком.

Англичанин, весь покраснев от досады, схватил воспитанника своего за локоть.

– Will you hold your tongue, bad fellow[57], – крикнул он на него.

– Order him not to touch me[58], он хочет бить меня, мама, – заревел мальчик, отбиваясь и руками, и ногами от железной руки гувернера.

– Monsieur Knox, laissez le, je vous prie^2! – залопотала маменька, махая ему с места словно развинченною рукой.

Но англичанин, невзирая на его визг и ляганья, потащил своего князька из комнаты.

– Ах, finissez, Basile, ne criez pas^3!.. Я просто умру от всего этого сегодня, – захныкала княгиня, покосившись на безмолвно стоявшую еще у дверей дочь, и как бы в подтверждение такого решения скинула окончательно чепчик с головы и схватила веер со столика.

Зяблин, сидевший против нее на низеньком кресле, взглянул на нее, потом на княжну и испустил глубокий вздох.

Лина подошла к матери:

– Bonjour, maman, – проговорила она еще дрожащим от волнения голосом, склоняясь над ее рукой.

Та отдернула ее…

– Asseyez vous^4! – величественно промолвила она.

Княжна села неподалеку от Зяблина.

«Бригант» еще раз повел на нее своими воловьими глазами, откатил почему-то свое кресло несколько назад и еще раз вздохнул.

– 5-Même votre jeune frère, – начала сразу княгиня, нервно обмахиваясь своим веером, – и тот понимает l’inconvenance-5 вашего поведения.

Лина холодно и вопросительно подняла глаза на нее.

– Вы знаете, о чем я говорю, – фыркнула Аглая, – эта madame Pereverzine была у меня сейчас просить вашей руки 6-pour monsieur son neveu и сказала, что это с вашего согласия… J’en ai été si saisie-6, что до сих пор не могу прийти в себя.

Княжна молчала.

– C’est donc vrai^7? Что же вы не отвечаете?

– Мы не одни, maman, – так же холодно, и не поворачивая головы, промолвила она.

– 8-Çа, c’est un ami, un vrai, – указывая кивком на Зяблина, возразила на это умная маменька, – можете говорить при нем, je ne lui cache rien-8.

Но сам «бригант» почувствовал, как была глупа роль, которую заставляла она его играть. Он поспешно встал и проговорил с достоинством:

– Между матерью и дочерью третий всегда лишний; позвольте же мне удалиться!

Княгиня проводила его несколько растерянным взглядом и заерзала на своем диване: – в присутствии «vrai ami», от которого она, по-видимому, ждала поддержки в данные минуты предстоящего ее объяснения с дочерью, она чувствовала себя как бы более в ударе, чем наедине с нею теперь.

Лина сама теперь начала это объяснение:

– Вы меня спрашивали, maman, с моего ли согласия Софья Ивановна Переверзина просила у вас моей руки для своего племянника? Да, maman, я сказала ей «да» и прошу вас с своей стороны позволить мне выйти за него замуж.

– 9-Mais vous êtes folle, complètement folle! – завизжала Аглая Константиновна не хуже сынка своего сейчас, – я этого не хочу, не хочу даже слышать! Si vous avez oublié ce que vous devez à votre nom, – величественно возгласила она, – я этого не забываю, я, ваша мать, votre mère qui vous a mis au monde; я знаю, какая прилична для вас партия… И когда вы сами знаете, что тот, кого я для вас выбрала, здесь, и ждет, vous m’arrivez avec се galopin de professeur manqué-9!

Княжна слабо усмехнулась.

– Я бы вам могла сказать, maman, что ничего этого мне не известно, потому что вы мне до этой минуты еще ни одного слова не сказали про этого… господина. Но я не лгу никогда и скажу вам, что действительно знаю, что вы его выписали сватать меня… Но он мне не по сердцу, и я не могу идти за него…

Княгиня в первую минуту опешила и от силы аргумента, и от того крайне спокойного тона, с которым говорила дочь. Она захлопала своими круглыми глазами, глядя на нее не то гневно, не то недоумело.

– Я вам ничего не говорила, – попробовала она вдруг иронизировать, – потому что не знала, что у меня дочь – 10-une républicaine. Я думала, что вы… que vous avez les goûts qui conviennent à une demoiselle de votre rang, и выбрала такого и жениха для вас… Я вижу, что ошиблась!.. Вам другое надобно, извините, mademoiselle la princesse, я этого не знала. Je vous offre се jeune comte qui a tout pour lui… вы, может быть, не знаете, что он un des plus brillants cavaliers et des plus en vue de Pétersbourg, и его дядя premier favori, и сам он intime à la Cour, карьера, bientôt général, и непременно должен быть министром un jour, как мне говорила la comtesse sa mère à Rome… Cette princesse Dodo qui est si méchante, уверяет, что будто у него trois cent mille de dettes, но это неправда, elle ment, она это все из зависти, потому что сама она хочет l’attraper для своей Женни, une fille évaporéе et qui n’a pas le sou… И вы, une princesse Schastounof, такому jeune homme distingué предпочитаете un petit monsieur de rien, sans position и которому, вы слышали, даже не позволили за границу ехать, потому что он, j’en suis sûre, un sans-culotte, хотя madame sa tante и уверяет, qu’il descend du même roi Rurik-10, как и наша фамилия…

Лина терпеливо, не моргнув бровью, выслушала всю эту невероятную рацею.

– Что же делать, – тихо сказала она только, когда мать кончила, – когда я его люблю, maman, а того нет?

Ирония не вывезла; Аглая принялась за драму:

– Вы любите! – заголосила она, уже рыдая. – Против желания матери, 11-contre son gré! Вам все равно de me rendre malheureuse! У вас, я вижу теперь, такой же характер, как у вашего отца, qui m’a rendu malheureuse pendant quinze ans de ma vie… Я его любила, j’avais cette bêtise d’être amoureuse de lui, когда выходила за него замуж, et après, и даже всегда… Я его спасла de la misère, потому что все их имение продавалось с аукциона, и я все выкупила на свое имя, чтоб он не мог se ruiner во второй раз… А он сейчас же après notre mariage начал с этой lady Blackdale à Londres… и она мне раз dans le monde кинула даже апельсинною коркой в лицо, – а он все-таки ее не оставил, а потом, когда она сама его кинула pour épouser son ténor, он нашел une actrice française qui avait de fausses dents, a потом была венгерка, et puis la marquise Ruffo, une italienne, et puis-11…

– Maman, ради Бога!.. – воскликнула, пытаясь остановить ее, княжна.

Но та не слушала: плотина была прорвана, вода уже неудержимо падала на колесо мельницы…

– А я сама была молода, 12-fraîche et bien portante… et de l’imagination… J’avais besoin d’amour!.. A он co мною ужасы делал, il me dédaignait, он от меня запирался, не ночевал дома et d’autres horreurs comme cela… И это – когда я ему принесла два миллиона, huit millions en assignats, de fortune… Bien de fois il m’a mis dans un tel désespoir, что я даже два раза писала письмо à Sa Majesté l’Empereur – j’en ai encore les brouillons, – pour me plaindre de son aversion pour sa femme légitime, но мне тогда сказали, что он мог чрез это место свое потерять, и я par noblesse de cœur их не послала… Вот что ваша бедная мать вытерпела pendant quinze ans de sa vie!.. Il m’est revenu quand il ne valait plus rien, больной грудью, épuisé, – и вы сами видели, как я за ним ходила, le soignant-12, точно как будто он всегда был хороший муж…

Все это лилось без остановки, сопровождаемое слезами, возгласами, драматическою икотой, сморканием, утиранием глаз и стуком веера по косточке корсета, обнимавшего дебелые красы княгини… Лина закрыла ладонью глаза – эти упреки, эти грубые разоблачения резали ее по самому нежному, самому чувствительному месту ее нравственного существа. Грязью закидывала циническая рука тот идеальный, изящный и скорбящий образ отца, который она так любовно, так свято хранила в сердце своем, – и рука эта была ее матери… Это ей было невыносимо больно!..

А та продолжала стонать и причитывать:

– Я ему все простила, 13-il s’est repenti, pauvre Michel, que le bon Dieu ait son âme!.. Умирая, он просил у меня прощения, comme un vrai pénitent… И при этом вы забыли, вы, sa fille bien-aimée, – потому что он, не знаю почему, il Уа jamais aimé Basile, – забыли, что он говорил вам, как вы не должны огорчать меня и… и… и… должны ста-араться expier ses torts envers… envers… moi-13? – договорила чувствительная вдова сквозь новое истерическое рыдание. Очень уж сильно завела она машину…

Лина невольным движением поднялась с места:

– Бог видит, – со внезапною восторженностью выражения во всем ее облике проговорила она, – что не прошло дня с тех пор, как его не стало, чтоб я не вспоминала этих слов его и не старалась сообразовать с ними мои поступки! Я прошу сказать вас, maman, подавала ли я вам когда-нибудь повод к огорчению?

– 14-Parceque je ne vous ai jamais rien demandé, оставляла вас до сих пор делать, что вы хотели, – заголосила Аглая Константиновна, – теперь, quand il s’agit de votre bonheur, вы позволяете себе отвергать того, которого выбрала ваша мать, votre mère qui vous a mis au monde (фраза эта была особенно любима княгиней)… и даже вчера не танцевали с ним мазурку (вдруг вспомнила она), когда вы были к этому обязаны уже из одной учтивости, comme fille de la maison… Это вы называете исполнять волю de се pauvre Michel-14 и не огорчать меня?

– Maman, – сказала княжна, почти строго глядя ей в глаза, – я не ребенок более, я понимаю, что мог требовать мой отец и чего он никогда не потребовал бы от меня. Он веровал, как и я… Он не потребовал бы от меня греха… Если, – голос ее задрожал, – вы не хотите согласиться на выбор моего сердца, в котором единственно я могу найти счастие, как я его понимаю, я склоню голову и покорюсь, и вы никогда не услышите от меня упрека, не увидите моих слез… Но я, maman, я поступила бы против Христа и совести, если бы решилась обмануть человека, выходя за него замуж без любви… и даже с отвращением…

Раскаталовская натура Аглаи – она почувствовала себя вдруг глубоко оскорбленною словами дочери – вылилась тут же на полный простор:

– И склоняйтесь, и покоряйтесь, и плачьте, и убивайтесь, потому что я умру, а не соглашусь, чтобы вы выходили за этого 15-monsieur de rien du tout!.. И вы от меня ни гроша не получите, если не пойдете за графа Анисьева, предваряю вас… Базилю больше достанется, cela sera un vrai prince lui-15!..

– Князь Ларион Васильевич прислали сказать, что желают повидаться с вашим сиятельством, – доложил у дверей Финоген, – так будете ли одни, спрашивают.

Как ни возбуждена была наша княгиня, но имя ее деверя прозвучало для нее вроде нептуновского «Quos ego!»16 расходившимся не в меру волнам. Она заметалась на своем диване, будто ища чего-то, потом вдруг разом притихла и съежилась (искала она чепчик, который тут же и вздела себе на голову).

– Скажи, что прошу, – ответила она слуге на свой уже обычный, певучий лад, приведя себя таким образом во внешний и внутренний порядок. – Сейчас будут звонить ко второму завтраку, – сказала она в полоборота бледной и недвижной Лине, – я вас прошу сойти et présider à ma place^17. Вы скажете всем, что у меня голова болит и что я к завтраку не буду.

Княжна поняла: ее мать боялась, чтобы дядя не застал ее тут, не угадал по ее лицу выдержанной ею бури… Она поклонилась и вышла.

XVI

Было ли то нервное возбуждение, или сила воли, возобладавшая над ее физическою слабостью, но Лина шла твердо, более бледная, чем обыкновенно, но с тем же спокойно-сосредоточенным выражением лица, которое, быть может, более всего остального раздражало княгиню Аглаю Константиновну в течение переданного нами сейчас разговора ее с дочерью… «Нести надо», – как бы машинально шептала внутри себя Лина слово Писания, давно обычное ее мысли. «И бороться, – припоминала она тут же ответ Сергея на это слово в одну из первых их бесед… – Да, бороться, – и она началась теперь, эта борьба»…

Она направлялась в комнату Софьи Ивановны Переверзиной, рассчитывая, что успеет до минуты, когда позвонят к завтраку, передать ей и Гундурову о результатах объяснения с матерью, – откинула полуспущенный портьер над дверью, отделявшею первую гостиную от внутренних комнат княгини… и бессознательно остановилась…

Прямо навстречу ей шел граф Анисьев, изящный, расчесанный и продушенный отборно-тонкими духами, со своими свисшими à la grognard эполетами и приподнятыми крючком усами, щеголевато скользя по паркету сапогами, лоснившимися как зеркало, на небольших, с высоким подъемом, «аристократических» ногах.

Он чуть-чуть прищурился, узнал ее в просвете двери и скользнул уже как по льду – тем разбегом, с каким кидаются за стулом своей дамы иные усердные юноши на первых порах своих дебютов в свете, – как бы с тем, чтобы не дать тяжелому штофному занавесу смять, опускаясь, легкие складки ее кисейного платья.

Она, в свою очередь, поспешила инстинктивно опустить за собою этот занавес, чтобы не иметь, за что благодарить его.

Они глянули в лицо друг другу… Он низко поклонился. Она отвечала таким же учтивым и холодным поклоном и хотела пройти мимо… Он остановил ее вопросом:

– Pardon, mademoiselle, puis-je vous demander si madame la princesse votre mère est visible? J’allais chez elle^1.

– Она ждет сейчас дядю, князя Лариона, – ответила княжна по-русски, – и жалуется на головную боль. Она мне даже поручила просить за нее извинения у всех за то, что не сойдет к завтраку.

Он тотчас же перешел на русский язык:

– Надеюсь, однако, что в этом нездоровье нет ничего серьезного?

– Я не думаю, и она, по всей вероятности, примет вас с удовольствием после завтрака.

Лина еще раз поклонилась ему с тем, чтоб уйти… Он еще раз остановил ее.

– Княжна, – заговорил он голосом почтительным до робости, – дозволите ли вы мне воспользоваться неожиданным случаем, который дает мне в эту минуту судьба, чтобы попросить у вас пять минут аудиенции?

«Боже мой, еще объяснение с ним!» – подумала с ужасом Лина.

– Я право не знаю, граф, что вам может быть угодно от меня, – пробормотала она смущенно и досадливо.

– Пять минут, не более! – сказал он, простирая к ней руку умоляющим жестом. – И по истечении их я надеюсь, – добавил он каким-то нежно-меланхолическим тоном, – что вы не будете глядеть на меня так враждебно, как теперь!..

– Враждебно? – повторила она невольно, с невольным пожатием плеч. – Я ни к кому вражды не чувствую, а к вам…

– Le mot est ambitieux^2, я знаю, – живо возразил он и чуть-чуть вздохнул, – внушать вам вражду была бы своего рода честь, на которую я никоим образом не имею права… Я должен был сказать: «не благосклонно», – и с глубокою скорбию должен сознаться, что вы имеете поводы смотреть именно так на меня.

– Я вас не понимаю! – молвила Лина, действительно не понимая, куда он вел…

– Если бы вам угодно было присесть, княжна, – разговаривать стоя так неудобно, – я бы позволил себе вам это объяснить…

Он с тем же почтительным выражением в лице и движениях указал ей на диван у стены, подле двери… Она опустилась на него, решившись выслушать его терпеливо, так как другого ничего не оставалось ей делать.

Он сел на стул, сбоку, живописно провел по лицу красивою белою рукой с крупным сапфиром en cabochon^3 на мизинце и начал:

– Княгиня, матушка ваша и моя мать, как вам это известно, княжна, встретившись в позапрошлом году в Риме, сошлись и очень подружились друг с другом… и, как это часто случается с матерями взрослых детей… de deux sexes différents^4, – прибавил он, позволяя себе слегка усмехнуться, – стали строить насчет их будущности всякие заманчивые планы.

– О которых мне ничего не говорили и к которым я никак не причастна, – холодно и решительно прервала его этими словами Лина.

Он вздохнул уже громче:

– Вам не надо было давать себе труда говорить мне это, княжна: с первой встречи нашей в Сицком я в глазах ваших прочел, как эфемерны были эти планы и как… (он искал и не находил слова по-русски), – la réalité des choses^5, – сказал он, наконец, – давала мало надежд на их осуществление… Я лично, впрочем, никогда и не давал им никакой цены!

Она взглянула на него полуудивленно, полунедоверчиво… Он как бы не заметил этого взгляда и продолжал, склонив голову на грудь, с выражением красивой печали на чертах:

– Но я был бы истинно несчастлив, если б, уезжая отсюда, – я уезжаю сегодня же, княжна, – я должен был увезти убеждение, что с именем моим соединяется для вас понятие о чем-то… (он опять искал слова и не находил его), – que je vous fais l’effet d’un objet repoussant^6, – досказал он и заговорил затем уже сплошь по-французски, решив мысленно, что «отечественный язык est décidement trop rebelle à l’expression des choses délicates»7. – Я ни за что не хотел бы оставить в вас это впечатление, княжна, – и это дало мне смелость просить вас выслушать меня… Я не хотел бы, чтобы вы могли хотя одну минуту думать, что приезд мой сюда был последствием… уговора наших матерей. Нет, княжна, я точно так же, как и вы, «не причастен» тому, что предположено было другими без моего ведома… Я только улыбался всегда сладким мечтаниям моей бедной матери (aux doux rêves de ma pauvre mère) в тех ее письмах из Рима, в которых с такими восторгами говорила она мне о вас… Но эти письма, я сознаюсь вам в этом, возбудили во мне горячее желание увидеть вас… И я увидел, понял… Это было прошлою зимой в Москве, если угодно вам будет вспомнить… Я унес из этого первого знакомства с вами впечатление, о котором не стану вам говорить, – поспешил прибавить флигель-адъютант, и голос его весьма эффектно задрожал, произнося эти слова, – но при котором уже трудно было мне отвечать отказом на любезное приглашение княгини, матушки вашей, приехать сюда ко дню вашего рождения…

Он передохнул тяжело, как бы подавленный избытком нежных чувствований, и повел все таким же робким взглядом на безмолвно внимавшую ему княжну. Она сидела, сложив руки, и глядела на него своими лазуревыми глазами с невольным, как мог он заметить, любопытством.

– Никаких предвзятых намерений, никаких расчетов, – заговорил он опять, – не вез я с собою сюда, княжна. Я ехал с мыслью… Я претендовал никак не более, как на то, чем вы дарите каждого из окружающих вас… малейшего из тех, например, кто вчера участвовал с вами в представлении «Гамлета»… Никакого дальнейшего притязания у меня не было в мысли, точно так же, как в убеждении моем не было за мною никаких исключительных прав на ваше внимание… К несчастию моему, – голос его звучал теперь чуть уже не отчаянием, – я должен был убедиться, что с первой же минуты моего появления в Сицком вы составили себе самое невыгодное… самое оскорбительное для меня, смею сказать, понятие обо мне… Я вам представился, не правда ли, княжна, – он как бы сквозь слезы улыбнулся, – чем-то вроде того неведомого и ненавистного жениха, которого жестокий брат навязывает Лучии ди Ламмермур^8, когда ее сердце занято совершенно другим человеком, – вставил совершенно невинным тоном Анисьев, – и который так слепо и самодовольно улыбается на сцене в своем белом атласе и кружевах?..

Она хотела ответить каким-нибудь учтивым возражением – и не нашла: она именно видела в нем до сей минуты этого щеголя-жениха Лучии, «неведомого и навязываемого» ей…

Он горячо заговорил опять, сопровождая слова свои движениями рук соответственного, благородного характера:

– Я это понял, княжна, и уезжаю сегодня, чтобы не оставить в вас и тени сомнения насчет неосновательности того, что в вашей мысли соединялось тяжелого и неприятного с моею личностью… уезжаю, чтобы вам опять было жить совершенно легко и свободно… Я сейчас шел к княгине проститься, – сказал он, помолчав и многозначительно отчеканивая каждое свое слово, – позвольте просить вас ответить мне совершенно откровенно: полагаете ли вы, что, сообщив ей все то, что я сейчас имел честь передать вам, я могу этим послужить тому полному душевному успокоению вашему, которое в настоящую минуту составляет предмет самого горячего моего желания?

Лина почувствовала себя тронутою этим «рыцарством».

– «Послужите ли» – не знаю, – отвечала она с невеселою улыбкой, – но скажите во всяком случае и – примите мою искреннюю благодарность за доброе намерение… и за прямоту ваших слов… Но, граф, – промолвила она ласково, – зачем же после этого уезжать вам так скоро, если вам нужен отдых и Сицкое кажется вам пригодным для этого местом?

Блестящий петербуржец глянул на нее страстным взглядом и тотчас затем опустил глаза.

– Нет, княжна, – проговорил он сдавленным голосом, – это было бы свыше сил моих: уйти – можно; видеть и молчать нельзя!

Лина заалела.

– На это я ничего сказать вам не могу, – тихо промолвила она и встала с места.

Он поспешно встал тоже и с глубоким поклоном и тем же, как бы разбитым от сдержанного чувства, голосом сказал:

– Мне остается одно последнее слово, княжна: если приведет судьба встретиться нам опять, смею просить вас видеть во мне человека, для которого ваше счастие будет всегда дороже его собственного и который ничего так не желает, как иметь случай доказать это вам на деле!..

– Вы уже многое доказали сегодня, чего я не вправе забыть! – сказала в мгновенном порыве благодарности Лина.

Он вздохнул уже теперь слышно, во всю грудь.

– Княжна, – прошептал он, – я уезжаю отсюда с сокрушенным сердцем, но уношу с собою слова ваши, как высшее утешение… и лучшую награду за все, что я…

Он не договорил, как бы уже бессильный побороть свое волнение, низко наклонился еще раз пред нею и быстрыми шагами вышел из гостиной по направлению лестницы… Он уходил, довольный собою так, как еще редко случалось ему в жизни…

– Неужели все это искренно? – спрашивала себя в свою очередь Лина, – и тихо закачала головой…

XVII

Сцена другого рода шла в это время в будуаре княгини Аглаи Константиновны между ею и ее деверем… Князь Ларион начинал терять терпение:

– Вот уже битых полчаса, – говорил он, – как я вам объясняю, что Hélène, что дочь ваша не бессловесное существо, не кукла, которую вы могли бы заставить садиться, пищать, ложиться или венчаться с такою же куклой, как делают это дети, по вашему произволу.

Аглая сидела, вся багровая и злая донельзя. Как ни решительно намерен был князь Ларион, по обещанию своему Софье Ивановне, «постараться суметь» в разговоре с любезною невесткой говорить с ней так, чтоб она «поняла» и послушала, – но он был действительно не Зяблин: он не умел находить подходящих под ее понимание слов, способных произвести на нее впечатление и заставить ее уклониться от прямого предмета ее хотения, к которому она, как рогатые животные, неслась неизменно головой вниз, не видя ничего по сторонам и топча под ногами с безжалостною тупостью четвероногого все, что ни попадалось ей при этом на пути. В каждом его даже самом спокойном, самом миролюбивом слове она инстинктивно чуяла нерасположение его, его глубокое пренебрежение к ней, к ее понятиям, к ее «породе», – и чувствовала себя глубоко оскорбленною им. Она его боялась и ненавидела в одно и то же время во глубине своей, как выражался он, «рабской» натуры, и цеплялась тем упорнее за решение свое выдать дочь за графа Анисьева, что (как дал это понять ей однажды «бригант») общественное положение этого предполагаемого будущего зятя ее должно было быть настолько же блестящим, насколько и положение ее beau frére, и что это давало ей возможность не нуждаться в нем более, уйти от его гнета, от того, что, говоря о князе Ларионе графине Анисьевой в Риме, она называла «l’insupportable tyrannie de son grand air»1…

– Моя дочь упряма, – отвечала она, хныча, на его слова, – et volontaire, comme l’était feu votre frère Michel, qui m’a rendu malheureuse pendant quinze ans de ma vie^2!..

– Hy, это еще не известно, кто был несчастнее, вы или мой брат, – так и вырвалось на это у князя Лариона.

– Я, я, j’ai rendu Michel malheureux^3? – возопила, в свою очередь, Аглая, так и вспрыгнув на своих подушках. – Докажите это, докажите!..

– Ничего и доказывать не стану, – сказал он, сдерживаясь, – и готов даже признать, что вы были несчастнейшею женщиной в свете и заслуживаете поэтому всякой жалости и слез, участия, если вам угодно… Но, признав это в ваше удовольствие, я осмелюсь спросить вас далее: то именно, что вы были несчастны сами, не должно ли оно внушать вам самое горячее желание уберечь от такого же несчастия дочь вашу?

Аглая не поняла и захлопала глазами:

– Но о чем же я думаю, как не о ее счастии, Larion?

– По-вашему, счастие для нее – этот флигель-адъютант, а по ней – это смерть и гибель; как не хотите вы это понять?

– 4-Mais се n’est qu’un caprice de sa part, Larion. Почему бы ей было не любить се charmant jeune homme qui a tout pour lui-4?

– «Tout», – презрительно сказал он, – кроме того, что нужно, чтобы заговорило сердце такого создания, как Hélène… Впрочем, действительно вам это не понять! – проговорил он сквозь зубы, поспешно вставая с места и принимаясь шагать по комнате, как делал он это всегда, когда одолевало его волнение.

– И как она может предпочитать ему 5-се petit monsieur de rien du tout, – продолжала, не слушая, Аглая, – qui n’a aucune position dans le monde, и за которого она теперь вздумала вдруг выходить замуж!.. Разве можно позволить ей faire une mésalliance comme cela, Larion-5?

Он быстро повернул на нее из противоположного конца комнаты с каким-то внезапным нервным порывом:

– Ну да, ну да, – отрывисто, через силу пропускал он слово за словом на ходу, – предпочитает, любит, обожает!.. И что же мы с вами против этого сделать можем!.. Что против э-то-го сделать можно? – с какою-то злобой отчеканивал он. – Никакого тут «mésalliance» нет, все это вздор и пустяки ваши – он и по рождению своему, и по воспитанию разве только в ваших понятиях не пара Hélène. Он молод, не жил, – вот единственное, что можно разве сказать против него… Но будь он и не то, что он есть, будь он негодяй, бездельник, отъявленный мерзавец, что же вы сделаете, что сделаете, – повторил князь Ларион неестественным, крикливым голосом, – когда она его любит… любит… понимаете ли вы, любит!

– Elle ne doit pas l’aimer, Larion^6! – упершись как вол в стену, возглашала на это Аглая.

– «Ne doit pas»! – повторил он ее интонацией, совершенно выходя из себя. – Ну, подите, помешайте, упросите или заставьте ее не любить, не думать, не страдать по нем!.. Ну, как, как, хотел бы я посмотреть, взялись бы вы за это?.. Я знаю, вы способны на многое… но что же из этого? Ну вы ее убьете, в гроб положите, а все же она за вашего селадона-иезуита в аксельбантах не выйдет, а умрет с именем этого Гундурова на устах и в сердце… Господи, – как бы вдруг осилив себя, заговорил он другим, почти спокойным и насмешливым тоном, – да неужели все это не дается понять собственному вашему рассудку?.. Ну, вы бы хоть на себе когда-нибудь испытали, легко ли сердце заставить отказаться от того, что его влечет… Не велика сравнительно жертва, а попробуйте, например, отказаться от удовольствия пить с утра до вечера чай с господином Зяблиным вдвоем, как вы это делаете каждый день!..

Этого Аглая не ожидала и – не в силах была вытерпеть; слова деверя били ее по самому, чтобы не сказать единственному, чувствительному месту ее толстокожего существа: они задевали ее чувство к «бриганту», – а «бригант» не на шутку состоял уже теперь на положении кумира в сердечном храме нашей княгини. Князь Ларион и не думал, чтобы был так меток нанесенный им удар… Она вся вдруг облилась оцтом и желчью:

– Я не позволю вам говорить со мною так, князь Ларион! Michel умер, и никто не имеет права говорить мне 7-des impertinences… Je suis veuve и я могу делать, что хочу, pourvu qu’il n’y ait rien de scabreux… Я еще не старая женщина и, если захочу, je puis me remarier à monsieur Ziablien et avoir d’autres enfants, и тогда детям вашего брата достанется только половина моего состояния. Но я этого не хочу, parceque je ne veux pas changer de nom… Monsieur Зяблин est un vrai ami, и это правда, что он всегда пьет чай со мною, parce qu’il aimele чай comme moi, но между нами il n’y а pas du tout се que vous croyez, и вы это нарочно говорите, чтоб обижать меня, потому что сами вы, я знаю, amoureux fou de votre nièce-7 и не хотите, чтоб она выходила замуж…

Она не успела договорить… и вдруг вскрикнула и с ужасом на лице откинулась в спинку своего дивана…

Князь Ларион стоял пред нею, наклонившись до уровня ее глаз, и, бледный, как смерть, с исковерканными от гнева чертами шипел сквозь стиснутые зубы обрывающимся, бешеным голосом:

– Как смеете это вы говорить! Кто сказал вам?.. Это не ваше… Кто вам сказал?..

Она перепугана была так, как никогда еще в жизни:

– 8-Au nom du ciel, Larion, – забормотала она, вся растерянная, – не сердитесь!.. Я ничего не хотела сказать вам… de désobligeant-8… Я только так, Larion…

– Кто вам сказал… Говорите! – с безумным гневом повторил он.

– Mon Dieu, Larion, за что вы так сердитесь!.. 9-Vous aimez beaucoup Lina, это все знают… и если я даже сказала, что вы немножко… il n’y а pas de mal… потому что уже мужчины не могут, ils font toujours du sentiment-9… Это Ольга мне сказала, Larion, – вдруг так и выпустила она, сама не ведая как, под влиянием неодолимого страха, который внушал он ей в эту минуту.

– А! – сказал он громко, только выпрямляясь во весь рост. – Эта девчонка!..

Он несколько минут затем, тяжело дыша и не спуская с нее своих полных отвращения и какой-то бесконечной тоски глаз, оставался безмолвным, как бы соображая что-то… Аглая под тяжестью этого взгляда не знала с своей стороны, куда девать глаза, и металась грузным телом своим по мягкому дивану, не находя себе на нем места.

– После того, что вы сказали, – молвил он наконец, – мне следовало бы немедленно выехать из вашего дома и никогда более в жизни не видать вас… Я этого не сделаю, не могу сделать, потому что я нужен Hélène, дочери брата моего, – подчеркнул он, – без меня вы ее действительно в гроб вгоните. А этого я вам не дозволю, пока жив!.. Но, оставаясь здесь, вы понимаете, что я не желаю встречаться с вашею… наушницей, с этою презренною девчонкой… Вы попросите ее сегодня же выбраться отсюда, – а не то я сам ей скажу!..

– Mon Dieu, Larion, – залопотала отчаянным голосом Аглая, – но как же это сделать?.. 10-Vous savez, что она сегодня вечером должна играть на театре… nôtre second spestacle-10… и y нас гости…

– Чтоб ее сегодня же здесь не было – делайте, как знаете, а не то я сам об этом постараюсь, – хуже будет… А Hélène, раз она этого не желает, за вашего Анисьева не выйдет – знайте это раз навсегда!

Он выговорил это медленно, отчетливо, спокойно, тем решительным тоном, который как бы и не предполагает возможности возражения, – Аглае и в голову не пришло возражать, – и, не глядя на нее, обернулся и вышел из комнаты.

XVIII

Никогда еще так угрюмо не проходил завтрак в Сицком, как в этот день. Отыгранный «Гамлет» словно унес с собою и весь тот дух оживления и веселости, которым дышало до сих пор молодое общество наших лицедеев. Все они как бы приуныли, как бы поопустились. Следы вчерашней усталости читались на их лицах, вместе с ощущением какой-то пустоты и того необъяснимого, но неизбежного беспокойства, которое овладевает каждым из посторонних лиц в доме, где между хозяевами происходит что-то неладное, как бы ни скрыто оно было от чужих глаз… А этим чем-то неладным так и пахло теперь в Сицком. Непонятный отъезд Надежды Федоровны, о конечной цели которого стало тотчас же известным во всех углах дома, отсутствие княгини за завтраком, тоскливое настроение княжны Лины и ее дяди, сквозившее сквозь их обычную приветливость и спокойный вид, пустые наконец места за столом (многие из приезжих дам еще обретались в объятиях сна, а московские женпремьеры, как оказывалось, уехали с раннего утра в город, пировать к Шнабельбергу, с тем чтобы вернуться вечером к театру) – все это вместе взятое претворялось в нечто тяжелое, гнетущее, впечатление чего каждый чувствовал на себе и чего никто как бы не имел силы стряхнуть и сбросить с себя… Разговор не клеился, начинаемые речи тут же обрывались и смолкали… Один, неизменно все тот же, «фанатик», ничего никогда не ведавший и в уме не державший, кроме «театрика» и участия своего в нем, жадно пожирал блюдо за блюдом и мысленно улыбался чаемому успеху своему в роли Синичкина, да успевший проспаться после попойки Толя Карнаухов усердно опохмелялся портвейном, тараторя в интервалах с полусонным еще дипломатом, промаявшимся все утро со своим катаром желудка.

Софья Ивановна Переверзина и Гундуров не сходили к завтраку. Ашанин, явившийся к нему ранее всех в надежде поймать приятеля и переговорить с ним (он упрекал себя за то, что как бы позабыл со вчерашнего вечера о его сердечных интересах), сидел теперь между Духониным и Факирским, внимательно наблюдая за всем, что происходило кругом него. Он с особым прилежанием следил за игрой физиономий княжны Лины и блестящего флигель-адъютанта и, ничего не зная, разумеется, о происшедшем у них объяснении, замечал с немалым удивлением, что между ними как бы вдруг переменились отношения: она глядела на Анисьева почти ласково каждый раз, когда он обращал к ней речь (их отделяла тридцатилетняя московская княжна, занимавшая почетное место одесную хозяйки, представительницей которой была теперь Лина), сама несколько раз первая заговаривала с ним… «Что же это значит?» – спрашивал себя Ашанин с невольною тревогой за Сергея, отсутствие которого здесь еще более увеличивало его беспокойство…

Уже все сидели за столом, когда в комнату влетела Ольга Акулина, громко извиняясь… Капитан Ранцов, сидевший как на иголках в ожидании ее, распустил все лицо свое в широкую улыбку, повернув его к ней, будто подсолнечник к дневному светилу… Ашанин поспешно опустил глаза в тарелку.

Проходя мимо князя Лариона, Ольга, по обыкновению, почтительно присела пред ним. Он ответил ей таким холодно-коротким поклоном, что у нее и у Ашанина одновременно захолонуло сердце… «Боже мой, неужели он как-нибудь узнал!» – пробежала у обоих та же мысль, и оба они мгновенно покраснели до ушей.

Ранцов покраснел тоже от негодования за даму своего сердца. Он повел злобным взглядом по направлению князя и, перекинув его тотчас на барышню:

– Не прикажете ли, Ольга Елпидифоровна? – промолвил он своим густым басом, двинув порожний подле него стул.

Предложение оказалось неудачным: точно, показалось ей, хотел он заявить о своем покровительстве ей после этого обидного ответа князя Лариона на ее учтивость, и ей пуще от того стало обидно.

– Не каждый день праздник! – проговорила она, высокомерно скользнув по нем сердитым взглядом, и, пройдя мимо, опустилась на свободный стул по другой стороне графа Анисьева.

– Можно? – спросила она его, сопровождая вопрос соответствующим «глазенапом».

– Помилуйте!.. – вскинулся он, учтиво кланяясь и улыбаясь.

Бедный капитан так и захолодел от тоски и ревности.

– А где же maman, Лина? – громким голосом произнесла барышня, обращаясь к княжне (у нее скребли кошки на душе, и тем более старалась она скрыть это под своим самоуверенным тоном).

– У нее голова болит, она не сойдет.

– Я так заспалась сегодня, после бала, не успела зайти к ней пред завтраком… А вы решительно-таки едете сегодня или переменили? – полушепотом спросила своего соседа Ольга, развертывая салфетку.

– Еду, в два часа, – сказал флигель-адъютант.

– Как вам писать, если б это потребовалось? – еще тише пропустила она.

– Потом! – чуть слышно и торопливо ответил он, приглашая ее взглядом к молчанию.

Она замолчала, прищурившись оглянула стол кругом и, обратясь к сидевшему по другой ее стороне Шигареву:

– Что это нас так мало сегодня? Куда вся вчерашняя компания девалась?

– Кто у Сопикова, а кто у Храповицкого, а кто в Отъезжий полк, в Удиральскую роту записался, – отвечал шут.

– Ах, как это старо! – уронила свысока барышня, поморщившись. – Вы бы что-нибудь новое придумали!

– Нельзя, – ответил он, вытягивая неестественно-длинное лицо, – пост настал, после кутежа – кутья.

Она засмеялась:

– Вот это правда; такие у всех лица сегодня, будто за поминальным обедом… Надеюсь, что не такие они будут сегодня вечером, на нашем торжестве с вами, а?.. Иван Ильич, – крикнула она через стол Вальковскому, – будет у нас утром репетиция?

– Непреложно сварганим! – отпустил в ответ тот, отваливая себе полную тарелку грибов.

У самого уха барышни зашептал в эту минуту таинственно докладывающий голос:

– Их сиятельство княгиня Аглая Константиновна приказали просить вас, как изволите откушать, немедленно пожаловать к ним.

Ольга невольно вздрогнула и от неожиданности, и от новой тревоги; та же мысль, что о ее свидании с Ашаниным могло быть кем-нибудь доведено до хозяев дома, ходуном заходила теперь в ее голове… Но она никому не дала заметить своего смущения, улыбнулась, сказала через плечо слуге: «хорошо, сейчас буду», – и, повернув голову к флигель-адъютанту, сказала ему шутливо:

– Княгиня решительно без меня жить не может – сейчас прислала просить к себе.

– Ах, в таком случае, – живо сказал тот, – позвольте мне просить вас узнать от княгини, когда дозволит она прийти к ней проститься.

– Непременно, граф, и приду с ответом… Лина, pardon, я ухожу к вашей maman, – сказала она, подымаясь тут же.

Ашанин, едва кончился завтрак, побежал наверх, к Софье Ивановне.

XIX

– Милочка моя, княгинюшка, прелесть моя, – вбегая в будуар княгини, щебетала Ольга Елпидифоровна обычные ей ласкательные эпитеты по адресу своей покровительницы, стараясь придать голосу своему и наружности выражение полной беззаботности и веселости, – вы за мной посылали! Как вам не стыдно! Неужели вы думаете, что я бы сама… Но я ужасно заспалась сегодня, не успела еще… Княгинюшка моя, голубушка!..

И она с разбега кинулась обнимать и лобызать ее.

Целованья эти приходились, по-видимому, по вкусу Аглае Константиновне: она только подставляла под свежие губы барышни то одну щеку, то другую, прищуривая при этом один за другим круглые глаза свои и отвечая на каждый получаемый ею звонкий поцелуй не менее звонким вздохом.

– Голубушка моя, княгинюшка, – вскликнула Ольга, – вы решительно нездоровы! У вас голова болит, да?.. Вы так вздыхаете… Что с вами?..

– Ты меня спроси, как я еще на ногах держусь после всего, что я вынесла! – забывая даже сказать это по-французски, – так глубоко сидело в ней огорчение, ответила на это княгиня.

– Боже мой, что же такое случилось?

– Lina et mon cher beau-frère ont décide de me faire mourir de chagrin^1!.. И Аглая разразилась слезами…

Последовало объяснение, – объяснение подробное, бестолковое, нестерпимое, со вставкой в него всяких ахов, возгласов и посторонних подробностей, в котором на одном и том же плане стояли, как величины равномерные, и 2-«désobéissance» Лины, которую «эта madame Pereverzine et son neveu qui est un sans-culotte» совсем с ума свели, и огромный счет в douze mille francs за вчерашний день, и воспоминания об «infidélités» князя Михайлы, и «trois cent mille de dettes» (то есть, trois cent roubles), приписываемые «au jeune comte par cette princesse Dodo qui est méchante», и «cette folle de» Надежда Федоровна, влюбившаяся на старости лет в Гундурова, и на место которой Аглая теперь не знает кого взять, и наконец «Larion», который наговорил ей таких «impertinences» за то, что она любит «prendre le thé avec monsieur Зяблин», каких она в жизнь свою никогда еще не слыхала, и даже «il у avait un moment»-2, когда она «совсем, думала, что он прибьет ее»…

Ольга слушала, старательно изображая на лице своем внимание самого сочувственного свойства и говоря себе мысленно в то же время, что на месте князя Лариона она действительно «поколотила бы эту несносную дуру», от рассказов и жалоб которой у ней начинало уже нестерпимо ныть под ложечкой… Но во всем этом было то хорошее, что о ней и об Ашанине не было речи, что опасения ее, таким образом, оказывались неосновательными…

Как же выразить изумление и ужас нашей барышни, когда в заключение слезного повествования Аглаи Константиновны о ее горестях услыхала она следующие слова:

– И он (то есть князь Ларион) прямо, 3-en toutes lettres, объявил мне, уходя, что он не хочет, чтобы Лина épouse le jeun comte, что он этого мне не позволит… понимаешь ты это? не позволит à moi, sa mère, qui l’di mise au monde-3!.. и также то, что ты должна уехать отсюда.

Ольга в первую минуту не поверила ушам своим:

– Что вы сказали? Я… уехать?..

– Да, сегодня же, il l’exige, ma chère^4! – повторила, утирая глаза, княгиня.

«Все знают!» – громовым ударом отозвалось у барышни в самой глубине ее существа…

Но она не склонила головы под этим ударом, она надменно подняла ее, напротив, и, глядя на хозяйку во все глаза:

– За что же наносится мне это оскорбление? – твердо проговорила она. – Чем я провинилась, можно узнать?

– Это он за то возненавидел тебя, ma chère, – захныкала та ей в ответ, – что ты говоришь про него, что он amoureux fou de sa nièce…

Ольга так и вскочила, всплескивая руками:

– Но кому же, кому же я когда-нибудь это говорила?.. Ведь никому на свете, кроме вас одной… из моей преданности к вам… Кто же мог сказать это ему?

Аглая захлопала глазами, как бы удивляясь такому вопросу:

– Я, Ольга, c’est moi qui le lui ai dit^5; он требовал непременно, чтоб я сказала ему, кто мне сказал про это, я и сказала…

– Вы! вы решились!.. Так вы забыли, что я умоляла вас не говорить… что это может повредить мне, отцу моему… и вы клялись, божились на образа, что никто не узнает… И вы теперь…

– 6-Mon Dieu, Olga, comme tu es drôle, – перебила ее недовольным тоном Аглая Константиновна, – конечно, je t’ai juré, что я ему не скажу, но я тебе говорю, что он был такой злой, что я думала un moment qu’il allait me battre-6; я ему и сказала.

Ольге стало вдруг так гадко, что поток упреков, готовый сорваться с ее языка, мгновенно стих и замер на ее устах. Она пристально и враждебно взглянула еще раз на эту тупую и бессердечную женщину и засмеялась язвительным, недобрым смехом:

– Я, конечно, не останусь ни часу долее в вашем доме, княгиня, но вы знаете, что я должна была играть вечером на театре, что из-за этого у вас до сих пор здесь гости, публика. Как же вы велите мне отвечать, – ведь все спрашивать станут, – почему этого спектакля не будет и отчего я уезжаю? Может быть, так и говорить всем прикажете, что князь Ларион Васильевич выгоняет меня отсюда потому, что он влюблен в свою племянницу, и употребляет все средства, чтоб она не выходила замуж, что я это заметила и предварила вас об этом из дружбы, а вы поспешили выдать меня ему, испугавшись, что он вас прибьет за то, что вы любите пить чай с господином Зяблиным? Ведь из того, что вы мне сказали, так, кажется, выходит?..

Не один «Калабрский бригант» умел, как видно, говорить с нашею княгиней: слова барышни доняли ее, что называется, до живья. Ей сразу представилось, что изо всего этого может выйти 7-«une histoire affreuse», сплетня, говор, скандал, который может дойти «jusqu’à Pétersbourg», что князь Ларион «qui n’est plus en faveur, mais qui a toujours une grande position dans le monde», захочет тогда оправдаться и отомстить ей, и может в таком случае написать «une lettre confidentielle à Sa Majesté l’Empereur»-7 про отношения ее к Зяблину – словом, ужасы неописанные!..

Она отчаянно замахала обеими руками:

– Что ты, что ты, Ольга, 8-mais tu es tout à fait folle!.. Ты, ты хочешь всем рассказывать! Разве ты не знаешь, что dévoiler des secrets de famille – c’est un crime, Olga-8!

Злое чувство засверкало в глазах барышни: ей любо было потешиться этим испугом, который внушала она своей «предательнице»…

– Это ваши тайны, а не мои, – хихикнула она, – мне-то из-за чего их хранить? Меня выгоняют отсюда; как же мне отвечать, когда спросят меня, за что? Солгать что ли на себя самое, поклеп какой-нибудь взвести, сказать, что я в вашем доме неприличное что-нибудь сделала, не это ли еще прикажете? – дерзко промолвила она, совершенно успокоенная теперь насчет собственной тайны и почерпая в этом необыкновенную смелость. – Уж не пожертвовать ли вам, в благодарность за поступок ваш со мною, моею репутацией de jeune personne comme il faut^9?

Аглая захныкала в десятый раз с утра:

– Mais, mon Dieu, Olga, ты очень хорошо знаешь, что это не я, а Larion, что я тебя, 10-au contraire, всегда любила, потому что ты une fille d’esprit et aimable… И я ему говорила, что ты сегодня должна играть et qu’on ne peut pas te renvoyer aujourd’hui-10, но он ничего слушать не хочет!

– Очень вам благодарна за такое предстательство, – ответила тем же язвительным тоном барышня, – и очень жалею, что оно ни к чему не повело; вы видите поэтому, что мне ничего не остается, как рассказывать все, как есть.

– 11-Mais c’est impossible, Olga, tout à fait impossible! – вскрикнула Аглая Константиновна. – Что будут говорить про меня… и про всех… et puis Larion мне бы этого никогда не простил… Послушай, Ольга, – вдруг осенилась она блестящею мыслью, – я знаю, что ты une pauvre fille и что, когда ты не будешь жить у меня, ты много потеряешь… pour la toilette et le reste, что я тебе давала. Но я тебя не оставлю… я готова даже сейчас… j’irai jusqu’à mille roubles, ma chère, – с внезапным азартом выговорила Аглая, – только найти средство d’éviter le scandale-11?..

– Деньги! – вскрикнула Ольга, вся задрожав от негодования. – Вы предлагаете мне деньги, «mille roubles»!.. Да скажите, пожалуйста, княгиня, за кого же вы меня почитаете?.. Я могла принимать от вас все, когда я была у вас в доме своя, un enfant de la maison, – я себя, по крайней мере, почитала такою. А вы меня предали и гоните теперь вон, как собачонку какую-нибудь, и чтоб я не говорила, за что, вы мне сулите деньги… Знаете, княгиня, это мне просто смешно, – и она действительно захохотала нервным, пронзительным смехом, – у меня через месяц у самой будет сорок тысяч дохода, так вот мне что ваши «mille roubles»! Можете их отдать, кому угодно… хоть тому самому, с кем вы пьете чай с утра до вечера; ему, может быть, они нужны, а мне не надо!..

Аглая Константиновна была до того поражена этою нежданною выходкой, что ничего даже сообразить не могла. Это было нечто совершенно невероятное для нее и по смыслу речей, и по дерзости их. «La fille de Гисправник!» – неслышно бормотал только язык ее…

A у нее, у этой «fille de Гисправник», были козыри в руке – и она это понимала. Изгнание ее из Сицкого решало ее судьбу… Она могла колебаться, откладывать до этой минуты; теперь же все было кончено и решено в ее живой и сообразительной голове, план начертан, исполнение в ее воле… Она заговорила коротко, резко, чуть не повелительно:

– Вы, княгиня Шастунова, насплетничали на бедную девушку и теперь боитесь, чтоб она вам не наделала скандала… «mille roubles» готовы дать, чтоб его не было… Извольте, скандала не будет… и рубли ваши в кармане у вас останутся, – презрительно промолвила Ольга. – И не для вас я это делаю, прямо говорю, а для отца моего, на службе которого это могло бы отозваться… Да и то! – и она высокомерно качнула головой. – Одним словом, скандала не будет, потому что я не хочу. Но для этого вы должны сделать то, что я вам скажу.

Аглая Константиновна продолжала глядеть на нее, непомерно расширив зрачки и решительно не чувствуя себя в состоянии понять, как эта «девчонка», состоявшая у нее на побегушках, 12-«une autre Надежда Федоровна comme position»-12, – какими чудесами преобразилась она вдруг в эту дерзкую, решительную, «командующую ей» особу… И эти «сорок тысяч дохода», о которых она говорит… откуда это, что?.. «Во сне это или наяву я слышу?» – проносилось в голове Аглаи.

А в то же время она чувствовала себя в полной власти этой особы… Ей бы следовало окрыситься, протестовать против этой 13-«insolence», смутно сказывалось в ее сознании, следовало remettre cette donzelle à sa place»-13… A она, беспомощно ворочая зрачками и не отводя их от барышни, могла только выговорить робко и покорно:

– Что же я должна сделать, Ольга?..

– Скажитесь больной не на шутку, лягте в постель, – «закомандовала» тотчас та, – прикажите даже, чтобы послали за доктором в город, – он сам в постели второй месяц и не будет, – все равно, все будут знать… Вы скажете, что вам очень хочется видеть наш спектакль, но так как вы не можете на нем быть, то вы просите отложить его на несколько дней… С гостями вашими жениховаться вам очень не для чего: из важных уж никого нет, некоторые мужчины только… ваш молодой граф уезжает сегодня утром, я знаю… Я с своей стороны скажу, что охрипла и что мне нужно с отцом в город дня на два. А в это время и остальные отсюда разъедутся… да и мне самой будет уже не до спектакля, – многозначительно протянула Ольга, – таким образом никто ничего не будет знать, и мы разойдемся с вами, как порядочные люди.

– 14-Mais, Olga, ma chère, – жалобным голосом пискнула вдруг Аглая Константиновна, – мне очень скучно будет лежать в постели, si je t’ écoute-14!..

– Вы предпочитаете «скандал»? – коротко отрезала на это барышня.

Аглая испуганно заерзала на своем диване.

– 15-C’est vrai, что я сегодня в самом деле совсем, совсем больна от всех этих сцен, – заговорила она, как бы вспомнив вдруг, и тут же взялась за платок – утирать чаемые слезы, – le repos me fera du bien… Mais, Olga, ma chère, я не могу никого не принимать, мне нужно… Le jeune comte, par exemple-15, должен быть ко мне проститься.

– Да, – сказала Ольга, – он меня даже просил сказать вам и ждет, когда я приду с ответом. Этому я сама скажу, что нужно… А если monsieur Зяблин будет приходить к вам чай пить, – она взглянула на княгиню и свысока улыбнулась, – так это тем лучше: он, выходя отсюда, будет так усердно испускать вздохи, что напугает каждого насчет вашего здоровья.

Аглая опустила глаза не то стыдливо, не то самодовольно. Страх «скандала» нисколько не мешал тому сюсюкающему чувству нежного томления, которое неуклонно испытывала сорокалетняя барыня при одной мысли о страсти к ней «бриганта»…

– А теперь прощайте, княгиня, – молвила, вставая, Ольга, – примите мою благодарность за все ваши ко мне милости, прошедшие и настоящие, – подчеркнула она с коротким ироническим смехом. – Лину поцелуйте, если я ее не увижу… ей теперь не до меня, я знаю!.. А князю Лариону Васильевичу посоветуйте поостыть немножко – в его годы юношеский жар никуда не годится…

– 16-Olga, ma chère, – воскликнула на эти слова, как бы внезапно проснувшись, Аглая Константиновна, – il doit t’être arrivé quelque chose de très heureux, что ты вдруг стала говорить теперь avec tant d’assurance-16?

– Может быть… Не увидите, так услышите! – громко засмеялась на это барышня, поклонилась и вышла.

XX

В первой гостиной застала она графа Анисьева; он, опустив голову и крутя усы, в раздумье ходил в ожидании ее по комнате.

– Княгиня одна, можете идти к ней, граф, – сказала Ольга с порога.

– Какой сеанс у вас был продолжительный! – молвил он, подходя и улыбаясь.

– Да, – ответила она, улыбаясь тоже, – продолжительный… и решительный, – для меня по крайней мере.

– А что?

– Я уезжаю отсюда.

– Уезжаете!..

– С тем, чтобы никогда сюда не возвращаться.

На лице флигель-адъютанта изобразилось изумление и какое-то беспокойство.

– Что же это… ссора? – проговорил он уже шепотом.

Ольга помолчала чуть-чуть, глянула ему в лицо…

– Я вам скажу, потому что это вам, я думаю, пригодиться может, – начала она, озираясь затем, – моего отъезда требует этот противный старикашка, князь, дядя Лины… Он, надо вам сказать, препламенный… он и за мною одно время ухаживал… Только главная его страсть – княжна… вы можете вообразить, родная племянница!.. И он теперь рвет и мечет и всякие средства употребляет, чтоб она ни за кого не вышла замуж, ни за вас, ни за этого Гундурова… Я это давно заметила, и когда княгиня начала мне говорить о вас, – еще далеко до вашего приезда сюда, – я ее предварила об этом, и что он наверное будет отсоветывать и возбуждать Лину против вас. Все это, разумеется, я говорила ей под величайшим секретом, и она клялась и божилась не выдавать меня… И вдруг по своей непроходимой глупости и трусости – вы, я думаю, сами поняли, что это за женщина! – она возьми да и бухни все это прямо в лицо князю, который сказал ей что-то насчет этого ее protégé, Зяблина, – лукаво подчеркнула барышня, – и тут же испугалась и выдала меня руками и ногами… Он само собою рассвирепел… И вот я, как Агарь, – кажется, ее Агарью звали, эту, которую прогнали, вы знаете, в Священном Писании? – удаляюсь теперь в пустыню… – И Ольга Елпидифоровна весело засмеялась. – Да, вот еще: Гундуров этот чрез свою тетку просил сегодня руки княжны, но ему самым решительным образом отказали… Впрочем, старуха вам это, наверное, все сама подробно расскажет… А я передаю вам главное, для того чтобы вы на всякий случай взяли к сведению…

– Возьмем-с, возьмем-с… – как бы про себя проговорил петербургский воин, прослушавший весь этот рассказ, то сжимая, то разжимая брови, согласно с теми соображениями, какие вызывал он в его хитродумной мысли, – а теперь… – начал было он, подымая на барышню вопросительный и как бы вдруг просветлевший взгляд…

– А теперь, – подхватила она на лету, – ваш адрес в Петербурге?

– Моховая, дом Слатвинского…

– Вы позволите мне, когда я буду в Петербурге, прислать вам сказать, что я приехала?

– Помилуйте, я буду счастлив… Но разве вы думаете?..

Она взглянула еще раз ему в глаза своим долгим возбудительным взглядом:

– Я думаю поступить по вашему совету, – медленно выговорила она. Он в первую минуту не вспомнил…

– Вчера, в мазурке…

– В самом деле!..

Глаза его внезапно загорелись.

– Что же, это прелестно, Ольга Елпидифоровна, умно…

– «Прелестно» – не знаю… «умно» – вероятно… когда другого пути нет, – проронила она, подавляя вздох. – Во всяком случае за совет спасибо!

И она ему протянула руку.

Он, как вчера, быстро и осторожно оглянулся, схватил обеими своими эту полную, свежую, красивую руку и приник к ней выше кисти горячими и жадными губами…

– Советник всегда к вашим услугам, – прошептал он, – может ли рассчитывать он и вперед на подобные награды?

– Как знать, чего не знаешь! – смеясь, ответила Ольга довольно вульгарною фразой, от которой изящного флигель-адъютанта чуть-чуть покоробило опять. – А вот что, граф, – сказала она, отымая у него свою руку и кивая головой через плечо на апартамент княгини, – эта умная женщина ужасно боится, чтоб я не рассказала всем этих ее «secrets de famille»; так мы положили так, что она скажется больною, ляжет даже в постель, сегодняшний спектакль будет отменен, и я под этим предлогом уеду домой без всяких лишних разговоров… Вы поняли?

– Совершенно! – многозначительно улыбнулся на это сметливый петербуржец. – Вернувшись от княгини, я скажу всем, что нахожу ее весьма серьезно занемогшею и что не дурно было бы послать за доктором…

– Ах, какой вы умный, право, прелесть! – воскликнула барышня. – Я только что об этом именно хотела просить вас сейчас… Ну, прощайте, граф, мы с вами вероятно здесь более не увидимся – я ранее вас отсюда уеду.

– Но в Петербурге? – спросил он тихо, не отрываясь глазами от ее соблазнительного облика.

– Там непременно.

– Скоро?

– Осенью, к открытию итальянской оперы, – сказала она, как вещь порешенную.

– Надо бы вам пораньше… устроиться… Напишите, когда соберетесь, – мы постараемся соорудить вам un petit coin de paradis terrestre^1…

Он наклонился было еще раз к ее руке, но она быстро откинула ее от него за спину, присела перед ним большим, официальным, институтским реверансом – и со словами: «хорошенького понемножку!» выбежала, не оглядываясь на него, из гостиной.

Она спускалась с лестницы, когда снизу раздался грубый голос «фанатика».

– Что это вы там балуетесь пусто, ждать вас только приходится всегда! На репетиции уж все!..

– Репетиция тю-тю! – засмеялась на это Ольга, прыгнув чрез ступеньку.

– Что-о?!

– И спектакль – фюить, – свистнула она, прыгая чрез другую.

Вальковский одним прыжком очутился на ступени рядом с барышней.

– Вы меня морочить, аль что! Говорите толком! – забормотал он шипящим голосом.

– Без шуток, княгиня заболела, в постели, сойти не может, спектакль отменяется.

– До коих пор?

– А когда выздоровеет, должно быть.

– Так она, может, в постели-то и Бог знает сколько проваландаться вздумает! – рявкнул «фанатик».

– А этого уж я не знаю, – равнодушно проговорила Ольга Елпидифоровна, сходя в сени.

Он очутился опять рядом с нею.

– Так ведь до того разъедутся все… Без публики играть что ли будем!..

Она только плечами пожала и вышла на крыльцо.

Он зверски глянул кругом себя, как бы ища предмета, на котором мог бы сорвать свою злость, и не найдя ничего, по-видимому, швырнул на пол фуражку, которую держал в руке, и бешено, с каким-то диким, волчьим рычанием принялся топтать ее ногами…

– Бабы – куриный народ! – можно было только расслышать.

– Что там такое? – быстро обернулись на этот вой Духонин и Факирский, стоявшие на крыльце, любуясь только что въехавшею во двор лихою, подобранною стать ко стати тройкой гнедых в золоченых и звенящих бляхах по-ямщицки, запряженною в щегольской с иголочки небольшой тарантас, с молодым русобородым кучером в грешневике набекрень, убранном павлиньими перьями, и черной плисовой безрукавке на красной шелковой рубахе навыпуск…

– А это Лев Гурыч Синичкин собственною особой панихиду себе поет, – ответила на вопрос, расхохотавшись, Ольга, между тем как Вальковский, ни на кого не глядя, проносился мимо их с лихорадочно блуждавшими глазами, направляясь к театральному флигелю…

Барышня передала двум приятелям о болезни княгини, об отмене спектакля.

– Я очень рада этому, что меня касается, – промолвила она, – вообразите, выходя от княгини сейчас, я попробовала сделать руладу, и ни-ни, совсем голоса нет… Это Чижевский вчера, после мазурки, вздумал в сад всех повести, в сырость, – нетрудно простудиться… Хорошо бы я пела сегодня вечером!.. Я хочу воспользоваться этим и к себе в город съездить… Что, отец мой здесь?

– Нет, не видать, – сказал Духонин, – ведь он графа провожать поехал.

– И говорил мне, что вернется сегодня к завтраку, – сказал в свою очередь Факирский, – задержали, видно…

– А это чьи лошади? – спросила Ольга, прищурившись на гремевшую бубенцами своими и бляхами тройку на дворе, – приехал кто или уезжает?

– Это Ранцова тройка, – ответил студент, продолжая любоваться, – прелесть запряжка, не правда ли, Ольга Елпидифоровна?

– Капитана? – протянула она. – Куда же это он?

– К себе, в Рай-Никольское.

– Для чего так?

– Не знаю. После завтрака разом собрался и велел запрягать.

Барышня громко рассмеялась опять.

– Это он с досады на меня за то, что я не хотела сесть подле него за столом. Уморительный!.. А он мне именно теперь нужен, – сказала она тут же серьезным тоном. – Семен Петрович, будьте так добры, сходите за ним и скажите ему, чтоб он сейчас же приходил в сад; я буду ждать его там у фонтана.

– А если он спросит, для чего, – засмеялся Факирский, – как ответить: для головомойки или для поощрения?

Ольга засмеялась тоже:

– Скажите только, что раскаиваться не будет!

XXI

Как будто чует жизнь двойную,

И ей обвеяна она^1.

Фет.

Хорошо было в саду, под развесистым кленом, на той каменной скамье у фонтана, на которой, глубоко задумавшись, сидела теперь наша барышня в ожидании капитана… Капризными, перебегающими узорами ложились кругом нее свет и тени на красный песок дорожек, на густую зелень нескошенных трав; полуденные лучи, будто играя и радуясь, разбивались радужными брызгами в пыли высоко бившего пред нею водомета. По горячей лазури неба бежали веселые белые облачка с опаловыми отливами краев… Природа ласкала, нежила, убаюкивала, словно звала она все живущее уйти в безбрежную ширь божественной красы своей и покоя…

Ольга сидела, охваченная неожиданно этою таинственною, обаяющею силой… Мысль как бы замерла в ней. Она знала, что ей надо было думать о чем-то очень для нее решительном и важном, – и не могла… Нервы ее, крайне возбужденные чрезмерным расходом энергии, только что потраченной ею, как бы распускались теперь в ощущении какого-то странного самоотчуждения. Пред нею бежали картины, воспоминания едва пережитой ею действительности, и это была для нее теперь будто чья-то посторонняя действительность, чей-то давно прочтенный, не интересный для нее роман. Сцена с княгиней, минувшая ночь с изведанными ею впервые безумными ласками, погром надежд, которыми долго жила она, новая, возникающая пред нею будущность – все это сливалось во что-то, чего значение было как бы чуждо и не нужно ей и проносилось мимо нее, как случайная пена струи, уносимой течением… И ново, и жутко, и сладко было для нее это внезапное ощущение безучастия, оцепенения личной жизни, и будто целая вечность, казалось ей, уже успела пройти между этим и тем чем-то мимо бегущим и «ненужным»…

Заскрипевшие по песку шаги пробудили ее наполовину… Она медленно, неохотно повернула голову…

Капитан Ранцов робко приближался к ней, облеченный в светлые летние ткани и голубой галстук, и в фуражке с красным военным околышем над гладко причесанными висками.

Все разом вернулось в голову Ольги… «Вот она опять жизнь»… Она глубоко вздохнула и провела по лицу рукой.

Но помириться с таким пробуждением она в первую минуту была не в силах. Не благосклонен был взгляд, которым взглянула она на своего пламенного обожателя.

– Вы опять в этой фуражке! – встретила она его этими словами. – Сколько раз говорила я вам, что одно из двух, или военное, или штатское, а что при партикулярном платье носить эту штуку на голове – в высшей степени mauvais genre!

– И не ношу никогда-с, окромя в вояж если ехать куда-нибудь, – конфузливо и печально ответил на это он, стоя пред нею с опущенными глазами.

– А вы хотите ехать?.. Да, я слышала… И это из-за меня? – насмешливым голосом спросила она, помолчав.

Он помолчал тоже и проговорил затем как бы со внезапною решимостью:

– Так что ж, Ольга Елпидифоровна, уж лучше совсем не видеть, чем такие муки терпеть!

Она засмеялась:

– Это потому, что я сказала вам, что не каждый день праздник?

– Это-с… и прочее, одно к одному… Потому с вами, Ольга Елпидифоровна, не знаешь никак, когда милость, когда гнев, и угодить вам чем можно… То есть просто подойти как к вам не знаешь, ей Богу!.. А уж что бы дал, кажется, – дрогнувшим голосом промолвил капитан, – чтоб успокоить вас, чтобы не гневались вы и не резали понапрасну! Каждое слово ваше для меня бесценно, малейший то есть каприз ваш был бы счастлив исполнить, лишь бы настоящее с вашей стороны поощрение…

Ольга взглянула на него опять и как будто в первый раз увидела глаза его, темные, глубокие, с мужественным очерком бровей и выражением почти детского простодушия и доброты…

– Вы меня очень любите, Никанор Ильич? – проговорила она с медленною улыбкой.

Он весь вспыхнул:

– Отвечать даже на это бесполезно, – вскрикнул он, – потому сами, кажется, довольно должны это видеть! В воду сейчас по первому вашему знаку кинусь и за счастье почту!

– Это так и следует, когда любишь, – одобрила Ольга. – А помните ли, что я сказала вчера вам в мазурке?

– Это, то есть, что я выучился ее в Польше танцевать? – спросил он наивно.

– Нет, а что я испытываю вас, хочу знать наверное, насколько я могу рассчитывать на вашу любовь?

– Как не помнить?

И он вздохнул всею грудью. Она еще раз примолкла на минуту.

– Испытание кончено, – выговорила она затем, – я вам верю. Берите!..

И она протянула ему руку.

Он схватил ее, недоумело, испуганно глянул ей в лицо…

– Берите, – повторила она, слабо усмехаясь, – совсем!..

Он вскрикнул, зашатался, схватился за розовый куст, у которого стоял, наколол себе им пальцы и упал на скамью подле Ольги, зарыдав рыданием безмерного, невыносимого счастия…

– Совсем? Это наверное, не перемените? – мог только произнести он, судорожно прижимая руку ее к своим губам.

Ольга была тронута… И вдруг все лицо ее запылало нежданною краской: ей вспомнились огненные глаза Ашанина, его жгучие поцелуи…

– А вы держите крепко!.. надо мною воля нужна! – почти бессознательно вырвалось у нее…

Но она тотчас же вернулась к иному:

– Слушайте, Никанор Ильич, – поспешно заговорила она, – я не люблю ничего откладывать: свадьбу… Ах, я и забыла, в этом месяце уж нельзя – Петровский пост…

– Двадцать девятого числа кончается… Через три недели ровно можно… – Он глядел на нее между тем и говорил себе мысленно: «Господи, дай только, чтоб это не был сон»…

– Я согласна, – сказала Ольга, – и на свадьбе никого, никакого парада, и прямо из церкви к вам в Рай-Никольское. У вас ведь там хорошо, вы говорили?

– Хоть сейчас вам въехать! Потому я, как по вашему обещанию, все ожидал, что вы приедете ко мне с Елпидифор Павлычем на денек, на два, так у меня все заново отделано; кабинет для вас даже особый и фортепиян новый, прямо из Петербурга, даже никто еще пальцем не притрогивался…

– И сад, не правда ли, большой, тенистый? – спросила она со внезапным возвратом задумчивости.

– На десяти десятинах, стареющий, дубы в два обхвата человеческие; еще с прошлого года выпланировал я его вновь и в порядок привел, потому у покойного владельца в полном запущении оставлен был…

– И я буду уходить туда, когда мне вздумается, и мне никто мешать не будет, – промолвила как бы про себя Ольга, – я вот тут сидела сейчас совсем одна… и так хорошо было, точно уносило куда-то… Со мною это бывало иной раз, когда я пою… точно собою перестаешь быть… Только это опять еще другое чувство…

Капитан глядел на нее, бесконечно любуясь ею и откликаясь всею душой на произнесенные ею слова. Он не подозревал в них тайного смысла; он с радостным биением сердца говорил себе, что она, она будет ходить по этому его старому саду в Никольском, куда, бывало, уязвленный или осмеянный ею, уезжал он от нее и тоже «переставал быть собою», лежа в траве по целым часам, вздыхая, плача и мечтая о ней до одурения…

Но иным ветром опять тянуло уже в подвижном воображении его возлюбленной:

– А на зиму в Петербург! – выговорила она коротко и решительно.

– В Петербург? – изумленно повторил он.

– Да, непременно! Нечего нам с вами гнить в провинции, ничего не делая. Вы еще молодой человек, имеете состояние… Я хочу, чтобы вы служили, придворным сделались…

– Я придворным! – даже перепугался капитан. – Где же мне, помилуйте!

– Ничего не «где же мне»! – передразнила она его. – Будете, как все. Только слушайтесь меня всегда во всем; я дурного вам не посоветую. Ведь у нас теперь все общее должно быть, одни интересы… Как это говорит пословица? Муж, жена – одна сатана!

Она расхохоталась и как бы обняла его всего при этом мгновенным взглядом, ласковым чуть не до нежности…

– Ольга Елпидифоровна… Ольга! – вскрикнул он, загораясь весь. – Мы теперь перво-наперво жених и невеста, так уж позвольте!..

Он протянулся к ней.

Она отклонила голову на сторону и уперлась рукой в его губы:

– После, после, со временем!.. А теперь слушайте! Я ни часу больше не хочу оставаться здесь. Княгиня заболела, вы слышали; спектакль отложен… да и вряд ли когда будет. Делать здесь нечего, надоело!.. Я хочу сейчас домой. Отца нет, да если он и приедет, я с ним в его скверном тарантасе не поеду. А у вас лошади готовы… Это у вас новая тройка? Вы все на серых ездили прежде!..

Он не успел ответить. Она вскочила с места:

– Погодите меня здесь десять минут! Я сбегаю к себе в комнату взять свое главное необходимое – за остальным всем пришлю потом – и вернусь сейчас. Вы повезете меня на своих гнедых в город… Сами мы господа теперь, не уступим всяким князьям здешним! – вскликнула она во мгновенном порыве. – Так что ли, mon capitaine^2?

– Ни единой царице не уступить вам, красавица моя неописанная! – ответил он на это, пожирая ее страстными глазами. Она вскинулась и побежала.

– «Прощай, прощай, прощай, и помни обо мне»! – зазвенела она на ходу громким смехом, передразнивая похоронный голос, которым Ранцов произносил эти слова в те первые дни, когда навязана ему была ею роль тени в «Гамлете»…

Она давно уже исчезла за дверями дома, а капитан все еще улыбался ей какою-то словно пьяною от блаженства улыбкой… Он встал со скамьи, поднял глаза к небу, повел ими затем кругом себя, улыбнулся еще раз, уже с видом человека, которому целый мир теперь обязан завидовать и поклоняться, и, расставив свои длинные пехотные ноги в форме буквы А, а руки стремительно опустив в карманы брюк, внезапно запел фальшивым, но внушительным басом:

3-Спалив бригантину султана,

Я в море врага утопил

И к милой с турецкою раной

Как с лучшим подарком приплыл-3.

Это был куплет из «Молодого грека», не то чувствительного, не то бравурного романса, пользовавшегося большою популярностью в среде тогдашней армии и принадлежавшего, как видит читатель, к тому специальному репертуару вокальной музыки, который, сохраняясь и поныне, может по преимуществу быть назван офицерским…

XXII

Quibuscumque vis^1…

– Ah, cher comte! – заметалась, вскрикивая, Аглая Константиновна на своем диване, завидев входящего Анисьева. – Неужели вы в самом деле пришли проститься?..

– Непременно, княгиня…

Он сел, поглядел на нее с учтивою улыбкой и примесью к ней известной доли печали во взгляде и – промолвил:

– Я слышал, что вы себя нехорошо чувствуете (разговор, само собою, шел теперь сплошь по-французски, и мы будем стараться передать его в наиболее близком к оригиналу переводе). Позвольте мне выразить вам глубокое соболезнование по этому поводу.

Она растерянно воззрилась на него, вспомнила, что ей нужно было 2-«expliquer» что-то ему, не нашла, что именно, и вместо «explication»-2 откинулась в свои подушки и всхлипнула, закрывая глаза себе платком:

– Дорогой граф (cher comte), я ужасно несчастна!

Он холодно поглядел на нее, не проговорил, к некоторому ее удивлению, ни единого слова в утешение ее, и как бы, напротив, не желая дать ей распространяться на тему ее «несчастья», поспешил заговорить сам:

– Я имел честь видеть княжну, дочь вашу, и разговаривать с нею, – добавил он, напирая на это слово.

Тон речи, выражение его лица словно хлестнули нашу княгиню. Она перекинулась из глубины дивана к столу, разделявшему их, и, глядя на него, как будто намеревалась вскочить ему в самые глаза:

– О чем же был разговор этот, граф? – спросила она встревоженно.

Он передал ей подробно, отчетливо, кругло, в одних почти и тех же выражениях, с теми же благородными жестами и оттенками голоса.

Аглая не смела прерывать его, но всю ее дергало и подмывало в течение его рассказа. Она этого никак не ожидала.

«Рыцарство» его, произведшее в некоторой мере впечатление на дочь, прошло для маменьки незамеченным. Она во всем этом видела пред собою один голый, ужасающий ее факт – отказ его от руки Лины…

– Но, Боже мой, – испуганно вздрогнула она, когда он кончил, – для чего же сказали вы ей все это, дорогой граф! Разве вы в самом деле не хотите с вашей стороны того, о чем мы так дружно и горячо мечтали и хлопотали с графиней, матушкой вашею, в Риме?

– Не хочу? – вскрикнул он в ответ, самым эффектным образом вскидывая при этом глаза к потолку. – Да я почел бы себя избранным между избранными (élu entre les élus), если бы мог надеяться… Но для этого, к несчастию, – перебил он себя с легким оттенком иронии, – недостаточно моего желания… ни даже вашего, княгиня… Я счел нужным сказать княжне то, что я сказал ей, потому что всякое иное мое слово внушило бы ей окончательно отвращение ко мне, оскорбив ее в чувстве, которое другой, более счастливый, чем я, умел внушить ей… Уезжая отсюда с растерзанным сердцем (голос его послушно задрожал на этом месте), я хотел по крайней мере увезти с собою уважение княжны, вашей дочери…

Аглая захныкала:

– Я вижу, граф, что вы все узнали…

– Я понял это с первой минуты моего приезда в Сицкое, – сказал он, приподняв плечи.

– Нет, я, признаюсь вам, я ничего не знала об этом и не поверила бы этому никогда, если бы госпожа Переверзина – эта ужасная женщина! – добавила Аглая, вздымая в свою очередь глаза в потолок, – не имела дерзости явиться ко мне сегодня просить руки Лины для этого своего племянника… И вы поверьте, граф, все это она наделала!.. Моя дочь, княжна Шастунова, не может серьезно любить этого ничтожного господинчика (се petit monsieur de rien) и желать сделаться какою-нибудь Frau Professorin! Ее сбили с толку дурные советы, и когда она придет в себя, рассудит, ей станет стыдно за свое увлечение и глупость (son entraînement et sa bêtise): она поймет, что ее мать (sa mère qui l’a mise au monde) не могла согласиться на ее вздоры… Я, разумеется, отказала этой барыне наотрез. Лине это, может быть, теперь неприятно, но, поверьте, она очень скоро образумится, оценит меня и вас оценит, милый граф, я вам ручаюсь.

Он глубоко вздохнул и недоверчиво закачал головой.

– Легко сказать, трудно ожидать на самом деле. Княжна полюбила…

– Она разлюбит, дорогой граф, клянусь вам! – перебила его Аглая слезным голосом и умоляющим жестом простерла к нему руки.

– Не вижу почему, княгиня! – сказал флигель-адъютант с новым ироническим оттенком, – особенно, – примолвил он как бы про себя, – при тех условиях, в которых она находится здесь.

– Вы хотите сказать, пока эта змея и ее племянник тут?.. Но я надеюсь, что они выберутся отсюда (qu’ils déguerpiront d’ici) сегодня же!..

– Разлука так же мало может помешать княжне думать о них… о нем, как не помешает она мне скорбеть о ней и о моих потерянных надеждах, – театрально вздохнув еще раз, возразил на это Анисьев.

– Не теряйте их, милый граф, не теряйте, ради Бога! Я приму все меры, чтобы прекратить между ними какого бы ни было рода сношения! – заявляла княгиня, грозно насупливая брови.

Но он словно задал себе задачей разбивать одну за другою иллюзии чувствительной маменьки:

– Другими словами, княгиня, подвергнете дочь вашу надзору, контролю… шпионству, наконец, – извините меня за выражение! Но этим вы лишь достигнете результатов, совершенно противоположных вашему желанию, вы оскорбите княжну и, сколько я мог понять ее характер, укрепите только этим преследованием те чувства, которые влекут ее… к этому молодому человеку…

– Но как же быть, граф! – вскрикнула Аглая, багровея от досады. – Я не желаю, я не хочу дозволить ей выходить за этого господина!.. Я ей это сказала и – сдержу мое слово… Вы, милый граф, избранник мой для нее (l’homme de mon choix pour elle), и если б она продолжала не желать выйти за вас, она от меня ничего не получит…

Флигель-адъютант невозмутимо слушал, скрестив руки на груди и слегка моргая пристально направленными на нее глазами.

– Я столько же польщен, сколько и тронут вашим милостивым расположением ко мне, княгиня, – сказал он, наклоняя голову в знак благодарности, – но смею продолжать думать, что избранный вами путь не приведет к желанной вами цели… В какой мере права княжна, сделав выбор, не соответствующий видам вашим, насколько, с другой стороны, вы, ее мать, правы, отказывая утвердить согласием вашим этот выбор ее сердца, – об этом я говорить не буду… В этом случае я в некоторой мере сторона, – примолвил он с грустной улыбкой, – и потому не мог бы здесь быть, вероятно, вполне беспристрастным судьей. Я позволю себе поэтому указать вам только на положение вещей, каково оно есть в настоящую минуту. Княжна желает выйти замуж… за господина Гундурова; вы не согласны на это. Чем более будете вы употреблять усилий, чтобы заставить ее отказаться от своего намерения, тем упорнее, как всегда бывает в подобных случаях, будет она, по всей вероятности, укрепляться в нем… Так может продолжаться до бесконечности…

– Я не уступлю! – взвизгнула Аглая. – Она будет вашею женой, или ничьею!..

Лицо Анисьева приняло выражение оскорбленного достоинства:

– Позвольте заметить вам, княгиня, – промолвил он холодно и строго, – что, несмотря на все то глубокое чувство, которое внушает мне княжна, я не согласился бы никогда получить ее руку путем насилия!

Княгиня перепуганно запрыгала в своих подушках:

– Боже мой, вы не понимаете меня, милый граф!.. Я говорю, что она должна вас полюбить, непременно должна! И почему бы она не полюбила вас? Вы соединяете в себе все, что должно нравиться порядочной девушке (à une jeune fille bien née)!

Он скромно опустил глаза и качнул головой.

– Я почел бы себя счастливым и тем, – вздохнул он, – если бы княжна могла убедиться в моей бескорыстной и беотредельной преданности ей, могла бы увидеть ближе, каким пламенным чувством может исполнить она сердце даже отверженного ею… Но для этого, – примолвил он опять как бы про себя, – нужны были бы другие обстоятельства, другая обстановка…

Он приостановился вдруг, как бы не желая договаривать.

Аглая недоумело захлопала глазами.

– Что хотите вы сказать, граф?

– Здесь, – ответил он, будто нехотя, – в той рамке жизни, которая окружает княжну, мысли ее трудно оторвать от предметов, занимающих ее теперь, и мысль эта должна роковым образом (fatalement) обращаться все в том же неизбежном кругу…

Он взглянул на свою собеседницу и, как бы вдруг вспомнив, что никакой превыспренности речи она одолеть не в состоянии, он заключил просто:

– Пока вы в Сицком, княгиня, вам нечего надеяться на перемену в чувствах и намерениях княжны.

Она сразу поняла, завздыхала и таинственно замигала ему своими круглыми глазами:

– Поверьте, милый граф, я бы завтра же в Петербург переехала, если бы не любезный мой деверь, который об этом слышать не хочет…

Она оглянулась невольным движением и примолвила шепотом:

– Я должна вам сказать, что он же главным образом и поддерживает Лину в ее упрямстве.

Анисьев чуть-чуть повел углами губ, как бы желая выразить, что он об этом знает, и медленно проговорил в ответ:

– Могут случиться обстоятельства, которые заставят князя переменить образ его мыслей.

Аглая вопросительно уставилась на него.

– Какие же это обстоятельства, граф? Ларион ненавидит Петербург и согласился бы жить там только по нужде, если бы поступил опять на службу… Но он ужасно горд и ни за что не станет просить об этом!

– Может сделаться и без его просьбы, – словно уронил флигель-адъютант, пуская в ход свою многозначительную улыбку.

Фарфор, хрусталь и серебро стоявшего еще на столе чайного сервиза внезапно затряслись и зазвенели от напора дебелых прелестей княгини, нажавшейся всем телом на поднос, в избытке охватившего ее волнения. Она вся съехала с дивана и, протягивая через стол руку к своему собеседнику, залопотала прерывающимся от радости и нетерпения голосом:

– Ради Бога, дорогой граф, не томите меня, – вы верно знаете что-нибудь! Его хотят опять пригласить на службу, да?..

Улыбка мгновенно сбежала с его губ, лицо приняло обычное ему, холодное, сдержанное выражение.

– Я ровно ничего не знаю, княгиня, – сказал он официальным тоном, – я выразил одно мое, лично мне принадлежащее предположение, основывающееся единственно на блестящей репутации князя, деверя вашего, как государственного человека, которую оставил он по себе в Петербурге… и о которой, не было бы ничего удивительного, если бы вдруг вспомнили в высших сферах сегодня или завтра… Я осмелюсь покорнейше просить вас ничего далее этого простого соображения не искать в моих словах…

Она закачала недоверчиво головой.

– О нет, милый граф, я уверена, что вы знаете что-нибудь более положительное, – вы так хорошо поставлены при Дворе (vous êtes si bien en Cour)!

– Повторяю вам, княгиня, что я ничего не знаю, – досадливо, почти резко отвечал он на это, – и мне приходится очень сожалеть, что вам угодно непременно давать словам моим произвольное… и – позвольте мне прибавить – неприятное для меня толкование.

Но Аглая уже неслась головой вниз и никаких отговорок принимать не хотела.

– Я вижу, милый граф, что вы не хотите мне сказать, потому что я женщина и вы боитесь моего язычка. Но вы меня еще не знаете, я умею молчать, как могила, когда нужно, и вот вам самое лучшее, кажется, доказательство: то, о чем мы сговорились с графиней, матушкой вашею, в Риме, я сумела сохранить в тайне целые полтора года и не сказала ни Лине, ни Лариону, и он даже теперь узнал об этом не чрез меня, а чрез приятеля своего, графа, которому писал ваш дядя.

Анисьев пристально глядел на нее все время… Осторожность его сдалась на убедительность этого аргумента:

– И все-таки я ничего не скажу вам, княгиня! – засмеялся он… – По принципу, по принципу! – добавил он так же весело. – Я никогда ничего не говорю ненужного. А это пока не нужно! Вам будет достаточно пока знать, что «перемена жизни», как говорят гадальщицы (он сказал это, смеясь, по-русски), – вещь, для вас возможная в более или менее непродолжительном времени… Но знать это должны вы только про себя, – молвил он, принимая опять вид озабоченный и строгий, – если бы князь Ларион проведал как-нибудь, что вам что-либо известно, он бы тотчас же заподозрил нас с вами в заговоре, принял бы, пожалуй, с своей стороны какое-нибудь неожиданное решение… а это могло бы скомпрометировать и не меня одного! – досказал флигель-адъютант, сопровождая эти слова таким мрачно-значительным взглядом, что Аглая Константиновна от испуга прижалась к сиденью своему, как будто намеревалась продавить его до самого дна.

Она уже не смела ничего дальше спрашивать и глухо повторила только:

– Я могила для секретов, граф, могила, могила.

Он учтиво наклонил голову и продолжал опять:

– Смею думать, что, ввиду того, что может случиться, вам можно было бы, княгиня, принять по отношению ко княжне, дочери вашей, образ действий выжидательный, так сказать, и примирительный; другими словами, как бы забыть о ее… забыть о причинах вашего недовольства ею, не напоминать ей о них и не вызывать ее таким образом на новые… прения с вами. Княжна слишком благовоспитанна, чтобы предпринять что-либо серьезное против вашей воли, и вам поэтому особенно беспокоиться нечего… Если бы, однако, – поспешил он прибавить, чуть-чуть сморщив брови, – вы заметили какие-нибудь угрожающие симптомы (quelques symptômes alarmants), то вы всегда найдете хороший совет у моей матушки… Ведь вы, надеюсь, будете продолжать переписываться с нею?

– О, непременно!.. А что лучше было бы, милый граф, – это, раз она уже в Петербурге, если б она могла сама приехать теперь сюда?

– Я об этом думал одну минуту, – возразил он раздумчиво, – но нахожу это положительно непрактичным. Матушка, кажется, никогда не сходилась с князем, деверем вашим, и приезд ее сюда тотчас же возбудил бы его подозрения. А этого надо положительно избегать… Нет, княгиня, будем ждать лучшего от времени и перемены места… Быть может – и ждать долго не придется! – примолвил он со мгновенно блеснувшим взглядом. – А затем позвольте проститься с вами, – сказал он, вставая и обходя стол, чтобы поцеловать ей руку.

Она вскочила с места.

– Милый граф, позвольте обнять вас… как сына, – шепнула она ему на ухо, закидывая ему руку за шею и припадая к его плечу.

Он приложился раздушенными усами к жирной ее длани, изобразил на лице своем некое подобие сердечного умиления и направился к двери.

– Я провожу вас до лестницы, – объявила Аглая, идя за ним.

– Что вы, что вы, княгиня! – вскликнул он, оборачиваясь и вспоминая рекомендацию Ольги Елпидифоровны. – Вы забыли, что вы больны; вам не на лестницу, а в постель надо… Непременно в постель, я вам советую…

И он исчез за портьерой.

Она закивала головой ему вслед, вернулась к своему дивану и торопливо зазвонила. Явившемуся Финогену она отдала приказание принести новый чайник с кипятком и «сейчас, сейчас отыскать и просить к ней Евгения Владимировича»…

XXIII

Ольга Елпидифоровна об руку с блаженствовавшим капитаном выходила из сада в большие сени дома, когда увидела перед собою вваливавшееся из противоположных дверей со стороны двора громоздкое туловище почтенного своего родителя. Елпидифор Павлович, покрытый пылью, с загоревшим докрасна от солнца и ветра лицом, нес вперед свой огромный живот с каким-то необыкновенно торжественным и радостным видом… Завидев дочь, он заковылял к ней поспешно своими коротенькими ножками, махая ей еще издали руками…

– Что вы так поздно? – крикнула она ему.

– Сто двадцать верст без малого отмахал со вчерашнего вечера, – ответил он, отдуваясь все с тем же торжествующим выражением на лице и подходя к ней.

– Это для чего же сто двадцать верст? – спросила с изумлением Ольга.

– В чужой уезд заехал, до самого Подольска проводил его сиятельство, – пояснил он со смехом, вопросительным и несколько удивленным взглядом обнимая дочь и ее кавалера и протягивая последнему руку. Ранцов с радости пожал ее так, что Акулин чуть не крикнул от боли.

– Ну, дочурка, – сказал он, тряхнув пальцами, выдернутыми им из этой медвежьей лапы, – в Белокаменную собирайся!

– Это как?

– Назначение получаю.

– Полицмейстером в Москву? – вскрикнула Ольга.

– Пониже маленечко, да посытнее, пожалуй!

И жирная улыбка раздула еще раз необъятные ланиты Елпидифора.

– Что же это такое: «пониже»? – спросила она, хмурясь и надувая губы.

– А что пониже полицмейстера бывает, и не слыхивали, может, никогда? – спросил он в свою очередь, передразнивая голос ее и мину.

– Частный пристав есть, – сердито отвечала она, – так разве вы согласитесь пойти в частные пристава?

Он рассмеялся во всю мочь, уткнув руки в бока и насмешливо глядя ей в лицо своими лукаво подмигивавшими глазками.

– В городскую-то часть? Да какой же, с позволения вашего сказать, пентюх и осел не пойдет на этакое место!

– Частный пристав, – протянула брезгливо и свысока Ольга, – какая гадость!

– А исправник не гадость? – протянул и он, передразнивая ее еще раз. – Имел уже я честь, матушка моя, Ольга Елпидифоровна, докладывать вам не раз, что звание – звук пустой и что ни к чему человеку честь, коли нечего ему есть… Спроси-ка вот Никанора Ильича, как он про это скажет?..

– Известно, Ольга Елпидифоровна, – поспешил подтвердить тот, – звание без средств тягость одна-с…

– Коли б я продолжал по военной лямку тянуть, – заговорил опять Акулин, – я, по товарищам судя, в настоящую пору в роли превосходительного петуха глотку бы драл пред бригадой, а за усердие мое получал бы содержания столько, что на одну вот на статью на эту (он треснул себя рукой по животу) доходов бы не хватало, не говоря о другом прочем… А тут и не казиста с виду должность, а как ежели, бедно, бедно, пятнадцать тысяч целковеньких получать с нее ежегодно, так, пожалуй, с низостью-то звания помириться можно, – как вы полагаете, Никанор Ильич?

Капитан промычал что-то, не то сконфуженно, не то нежно поглядел на будущего тестя и, слегка покраснев и ухмыльнувшись, опустил глаза.

– Это, то есть, с купцов взятки брать, – громко и откровенно хватила зато Ольга.

Елпидифор Павлович и не подумал рассердиться; он только плечами пожал.

– И безо всяких взяток, и даже отцом-благодетелем всякий называть станет… потому материю эту мы насквозь прошли, не сомневайтесь, дочка моя достолюбезная… И какая вы там ни на есть грандам, а как ежели захотите в Благородное Собрание или к самому графу на бал туалетом блеснуть, так к тому же отцу – частному приставу за презренным металлом отъявитесь, – и мерси боку скажете, что есть у него такового достаточно, чтобы никогда вам в нем отказу не знать…

– Будьте покойны, – возгласила на это Ольга, – никогда я за деньгами к вам приходить не буду, и не вы, а муж мой будет платить за мои туалеты… Не правда ли, mon capitaine?

И она, улыбнувшись, подняла на Ранцова свои зажигательные глаза…

Он не успел ответить… Все огромное тело Елпидифора Павловича всколыхнуло вдруг, словно двенадцативесельный баркас под внезапным набегом вала морского, маленькие глазки запрыгали, отвислые щеки раздулись мгновенно и так же мгновенно опали…

– Да что же это такое? – едва был он в состоянии произнести. – Что же вы не говорите?.. Кончено у вас что ли?..

– Решено и подписано! – расхохоталась на это Ольга, между тем как капитан без слов, но весь мокрый от слез, хлынувших тут же у него из глаз, кидался на шею дебелого ее родителя.

– Голубчик… зятек ты мой любезный… Никанорушка! – в избытке радости шепелявил тот, чмокая капитана влажными губами во всякое место воинственной его физиономии.

– Вот видите, – продолжала хохотать барышня, – и спешить вам не к чему было место принимать… И надеюсь, что вы не поступите раньше, чем нас обвенчают… Мы уже порешили: тридцатого, безо всякого парада, и сейчас же к нему, в Рай-Никольское…

Она оборвала вдруг… Кто-то быстрыми шагами спускался с лестницы… Она обернулась – и увидала Анисьева.

– Ах, граф, это вы… Совсем?

– Совсем, – повторил он, смеясь и сбегая к ней, сейчас заходил к князю проститься…

Он еле заметно поморщился, заметив ее собеседников, но принял тотчас же любезный вид и учтиво поклонился им общим поклоном.

Ольга сочла нужным представить их ему – и при этом с заметным оттенком, коротко, словно проглатывая слова, назвала Акулина: «Отец мой» и тут же отвернулась от него.

– А капитана, – сказала она, – вы мне говорили вчера, граф, что знаете его еще с прошлого года, в Венгрии?.. Никанор Ильич Ранцов, – отчетливо прибавила она.

Флигель-адъютант протянул ему руку, изобразив на лице любезнейшую из своих улыбок.

– Не знаю, помните ли вы меня, но мы с вами встретились в Коморне, куда я привозил награды за дело, в котором вы приняли такое блестящее участие…

– Я что же-с… исполнять должен, – конфузливо пробормотал на это капитан, – а рота у меня действительно отличная была-с… Покорнейше благодарю за внимание! – промолвил он коротко, как бы не желая продолжать разговора на эту тему.

– Скромен, как все герои! – расхохоталась Ольга.

– Совершенно справедливо! – поспешил примолвить Анисьев, наклоняя утвердительно голову.

Никанор Ильич растерянно повел на них глазами.

– Не смущайтесь, cher capitaine, – возгласила с новым смехом барышня, – а просите лучше графа не оставить вас своим знакомством, когда вы будете в Петербурге!

– Помилуйте, очень рад, если только позволите, – поспешил сказать петербургский воин, протягивая ему снова руку.

Он при этом взглянул на Ольгу, как бы спрашивая ее глазами, следует ли ему поздравить ее с предстоящим браком.

Она чуть-чуть приподняла плечи в ответ, будто говоря: «не стоит труда» – и обратилась к нему с вопросом:

– Когда же вы едете? Сейчас?

– Сейчас, – подтвердил он.

– И мы тоже… Едемте, mon capitaine!..

– Куда это, куда? – вскрикнул изумленный Акулин.

– Домой, в город… Ведь и вы туда же, граф? Вместе и выедем…

– Так как же это? – продолжал недоумевать родитель. – А спектакль сегодняшний?

Она рассмеялась.

– Никакого спектакля нет, княгиня больна… Собирайтесь восвояси!

– Да у меня и лошадей нет, – озадаченно молвил он, – приехал я на почтовых, а своим велел только к завтрашнему утру прибыть…

– Я могу, если прикажете, довезти вас до города, – обязательно предложил Анисьев, побуждаемый к такой любезности тем все более и более возбуждающим впечатлением, которое производила на него Ольга.

Исправник был чрезвычайно польщен предложением.

– Почту себя счастливым, – пробормотал он, – если только не обеспокою вас, граф…

– Нисколько, – засмеялся тот, – коляска у меня просторная, мешать друг другу не будем…

Все они вместе вышли на крыльцо.

Уже вся уложенная, запряженная почтовою четверкой коляска флигель-адъютанта, с камердинером его в военной ливрее у дверцы, стояла в нескольких шагах от крыльца, готовая подать. За нею на козлах капитанского тарантаса виднелось румяное лицо его молодого кучера, сердито подергивавшего вожжами от скуки ожидания и самолюбия, оскорбленного надменным тоном, которым слуга Анисьева приказал ему осадить, чтобы дать проехать вперед экипажу своего барина.

Он крайне возликовал поэтому, когда сам этот «чужой барин» отдал первым делом приказание коляске своей отъехать назад и дать место тарантасу, в котором должна была занять место хорошо знакомая капитанскому вознице «исправникова дочка». Он подобрал разом вожжи, натянул, тряхнул головой так, что гречневик съехал ему прямо на правый глаз, и ухарски, будто едва сдерживая рвущихся коней, подкатил к самым ступенькам крыльца.

– Образцовая упряжка! – возгласил одобрительно флигель-адъютант, глядя на нее знатоком и ценителем.

– Ольга Елпидифоровна, что же это такое, вы в самом деле уезжаете, и никому не сказав! – раздались голоса с одной из висячих галерей, огибавших дом с обеих сторон и на которых любила во всякое время собираться молодежь Сицкого курить и болтать, лежа на расположенных там широких турецких диванах.

Толя Карнаухов мигом перекинул оттуда ноги за перила, ухватился за водосточную трубу и, спустившись по ней благополучно вниз, кинулся к тарантасу, в который только что подсадил капитан Ольгу.

– Розалинда безумной мечты, – зашептал он ей, подбегая со стороны, противоположной крыльцу, пока она усаживалась, а капитан дрожащими от счастья руками подкладывал ей под ноги какую-то подушку, – вы взаправду так и укатите в тетатете с христолюбивым воинством?

– Не правда ли, как жалко, что не с вами! – громко фыркнула она в ответ, повернувшись к нему спиной, уткнулась в угол экипажа и подняла голову.

Все они были там и глядели на нее жадно и удивленно – и Чижевский, и Шигарев, и Духонин с Факирским, и «стряпчий» Маус, и… и Ашанин, несколько побледневший, показалось ей, Ашанин, с его искристыми, «насквозь прожигающими» глазами и не то злою, не то насмешливою улыбкой на устах…

Что-то вроде сожаления или раскаяния промелькнуло у нее в душе… О чем, к кому, – она сказать бы себе не могла… да и не такова она была, чтоб останавливаться долго на разборе своих ощущений. Она на миг прижмурилась, открыла опять глаза, остановила их на капитане, робко заносившем ногу на подножку экипажа, – и проговорила нетерпеливым тоном:

– Да садитесь же скорее наконец!..

Он заторопился, сел… Она еще раз подняла голову, обвела взиравших на нее с галереи каким-то вызывающим взглядом и звонко, своим густым контральтовым голосом, крикнула им, кивнув на Ранцова:

– Господа, честь имею представить вам моего жениха!..

И тут же, обернувшись к кучеру, закомандовала уже полною госпожой и хозяйкой:

– А ты трогай и пошибче!..

Тройка дружно рванула, загремела, понеслась…

Флигель-адъютант многозначительно улыбнулся из-под прикрученных усов, степенно уселся с исправником Акулиным в поданную ему коляску и коротко отдал ямщику свое приказание – «не отставать».

– О, капитане, капитане, – загаерничал им вслед Шигарев, – о герой Венгерский, ходить тебе на четвереньках, быть тебе в ярме!..

– А я тебе вот что скажу, – с засверкавшими глазами обернулся на него Ашанин, – это единственная женщина изо всех, каких я знаю, которая способна не надоесть тебе до конца жизни!

– Еще бы! – засмеялся Чижевский. – Она тебя до этого десять раз успеет разжевать и выплюнуть…

– В этом-то и прелесть, – живо возразил московский Дон-Жуан, – в этом-то и прелесть, как ты этого не понимаешь!..

Бедный Маус ничего не сказал. Он с высоты своих правоведских прав и немецкой крови так долго привык презирать своего русского и непривилегированного ривала, что неожиданное объявление победы Ранцова над ними кинуло его в жар и подкосило ноги… Он повалился на диван беспомощно и бессильно, и надменные его воротнички, смоченные выступившим у него лихорадочным потом, повисли внезапно жалкою тряпкой кругом его длинной, худой, с большим напереди желваком, немецкой шеи…

XXIV

Через несколько минут Ашанин встал и ушел с галереи.

«Что делать теперь здесь?» – думал он. Для него лично все уже было кончено; с отъездом Ольги и этою «забавною помолвкой» ее с одним из «ее фофанов» иссякал для него всякий интерес, всякий повод дальнейшего пребывания в Сицком. Он сегодня же уехал бы в Москву с Чижевским, который уже послал за лошадьми и предлагал ему место в своем экипаже, если бы не Гундуров. Наш Дон-Жуан сердечно интересовался романом приятеля, но, занятый сам любовными похождениями своими, не имел случая говорить с ним со вчерашнего вечера, и последние страницы этого романа были ему неведомы. Он, как мы видели, тотчас после завтрака отправился к Софье Ивановне, которую застал вдвоем с Сергеем, но немедленно вслед за ним вошла княжна Лина, и по первому взгляду, кинутому ею на Гундурова, на его тетку, Ашанин понял, что в течение утра произошло для них нечто важное и решительное, о чем должно было идти между ними совещание, при котором он оказывался лишним. Он поспешил уйти…

Но с тех пор прошло более часа. «Они, вероятно, успели уж теперь передать друг другу все нужное», – рассуждал Ашанин, направляясь опять к покоям, занимаемым госпожой Переверзиной. «Дело идет у них, очевидно, о последнем шаге – просить руки княжны у ее матери… И почти несомненно, что она откажет, и тогда придется им сегодня же уехать в Сашино… Сережа будет с ума сходить, и Бог знает, чем все это может кончиться… Его оставить нельзя, бедной Софье Ивановне с ним одной не справиться… Я уеду с ними во всяком случае», – решил он.

Проходя через первую гостиную, он услышал шаги за собой и машинально обернул голову.

Это был князь Ларион. Ашанин остановился.

– Вы не к Софье ли Ивановне Переверзиной? – спросил его тот.

– Так точно-с…

Князь замедлил шаги, и на лице его как бы пробежало легкое выражение досады.

– Не знаете, у себя она… и одна ли? – промолвил он как бы нехотя.

– Теперь не знаю, а с час тому назад, когда я был там, у нее был Гундуров и…

Он как-то бессознательно приостановился.

– И кто же еще, разве это секрет? – нетерпеливо вырвалось у князя, и он строгими глазами глянул на молодого человека.

– Нисколько, – ответил, несколько смущенно улыбаясь, Ашанин, – была княжна Елена Михайловна…

– А!..

Князь Ларион остановился как бы в раздумье.

– Вы мне можете оказать услугу, – сказал он, помолчав.

– Какую прикажете, князь?

– Я бы хотел поговорить с приятелем вашим… Сергеем Михайловичем Гундуровым. Если увидите его, благоволите передать это ему и сказать, что я буду ждать его у себя в кабинете.

– Сию же минуту, князь!

Они разошлись.

Лина была еще у Софьи Ивановны…

Гундуров сидел бледный, как и она, и, как она, стараясь казаться спокойным. Софья Ивановна ходила по комнате, судорожно погружая то и дело пальцы свои в табакерку и каждый раз просыпая табак, прежде чем донести его до ноздрей…

Они действительно давно уже успели передать друг другу все, что представляло для них взаимный интерес: княжна – разговор свой с матерью и встречу с графом Анисьевым, Софья Ивановна – объяснение с князем Ларионом… На факте подтвердилось то, что заранее предвидел, предчувствовал каждый из них: княгиня отказывала наотрез, впереди стояла разлука, неизбежная, непереносимая разлука… Правда, нельзя еще было назвать все потерянным: князь Ларион самым формальным образом обещал вступиться, поговорить… Но никто из них в глубине души не верил в успех этого предстательства…

А между тем все трое они, невольно прислушиваясь к малейшему шороху в соседнем коридоре, безмолвствовали в тревожном ожидании вести об исходе этого обещанного князем решительного разговора с невесткой, и чем долее тянулось время, тем мучительнее становилось это ожидание…

В эту минуту послышались спешные шаги в коридоре, и кто-то постучал в дверь.

– Войдите! – вскрикнула Софья Ивановна.

Вошел Ашанин.

– Сережа, тебя князь Ларион Васильевич желает видеть, – сказал он.

Гундуров вскочил с места. Тетка его и Лина с изменившимися лицами глянули друг на друга. У всех на минуту сперлось дыхание.

– Не знаешь для чего? – вырвалось бессознательно у Сергея.

– Не знаю.

Ашанин передал разговор свой с князем.

– Ступай скорее, Сергей! – заторопила его Софья Ивановна.

Лина подошла к нему.

– И что бы ни было, – прошептала она, вся заалев, – не теряйте спокойствия духа!

Она протянула ему руку.

– Можно? – спросил он, наклонясь над ней и насилованно улыбаясь. – На счастие!

Она чуть-чуть кивнула печальною головкой. Он прикоснулся губами к ее нежным пальцам и вышел, сопровождаемый Ашаниным.

– Послушай, Сережа, – молвил ему тот, шагая с ним рядом по пустынным парадным комнатам, – ты понимаешь, что не из пустого любопытства спрашиваю я тебя: скажи, на чем стоит в эту минуту дело у вас с княжной?

– Тете княгиня отказала… Вся надежда теперь на то, что мог сделать там князь, – проговорил отрывисто Гундуров.

У Ашанина болезненно защемило на сердце.

– Ну, Сережа, голубчик, – вскликнул он, – ты знаешь, денег у меня никогда не бывает, а только вот мое клятвенное обещание: если ты теперь от князя выйдешь женихом, я прямо же отсюда в Москву, и хоть последнее пальто заложу, а за тебя пудовую свечу Спасу у ворот поставлю!

Он довел приятеля до покоев князя Лариона, а сам уселся на лавку в передней, в ожидании его возвращения.

XXV

Гундуров входил в кабинет князя Лариона в первый раз со дня того разговора с ним, внутренний смысл которого заключался в желании князя удалить молодого человека от княжны. Вид покоя с его величавыми свидетельствами минувшего и чем-то внушительным и строгим, веявшим от его поблекло-роскошного убранства, сразу напомнил этот разговор нашему герою и вызвал в нем тяжелое ощущение. В этих стенах, сказалось ему, не суждено тебе услышать слова надежды и радости.

Он был прав… наполовину.

Князь разбирал какие-то бумаги за столом и так погружен был, казалось, в это занятие, что заметил Гундурова, лишь когда тот стоял уже в двух шагах от него.

– А, Сергей Михайлович, – проговорил он, поспешно вставая и закрывая папку с бумагами, – милости просим!

Он отошел от стола к дивану у противоположной стены, сел и указал молодому человеку кресло подле себя…

Прошло долгое молчание.

– Вы знаете, вероятно, чрез тетушку вашу, – начал наконец с видимым усилием князь, – что я должен был переговорить с Аглаей Константиновной… относительно сделанного ей сегодня утром Софьей Ивановной… предложения?

– Знаю, князь, – глухо промолвил Сергей.

– Сломить я ее не мог, – заговорил тот опять после нового молчания, – есть стены, которых ничем, никаким тараном не прошибешь, – добавил он с презрительною усмешкой.

Гундуров побледнел, как полотно, несмотря на всю приготовленность его к принятию такого удара.

Князь внимательно поглядел ему в лицо.

– Ничем, – повторил он, – кроме как терпением… Способны ли вы на него?

– Князь, – вскрикнул Гундуров, – должен ли я понимать из этого, что надежда еще для меня не потеряна?

– На это, – сказал князь Ларион со странным движением губ, – можно было бы ответить вам вопросом: насколько сами вы надеетесь на себя… и на особу, – он как бы не находил соответствующего выражения, – отвечающую вам взаимностью? – досказал он наконец, хмурясь и глядя в сторону.

– Не знаю, – пылко выговорил на это молодой человек, – насколько заслуживаю я веры в ваших глазах, но знаю, что княжна не сомневается во мне… А я, я как в Боге уверен в ней!

– Да, – как бы про себя, тихо и печально сказал дядя Лины, – ей верить можно, она не изменит… не изменится… Послушайте, Сергей Михайлович, – начал он вдруг, откидываясь от стенки дивана и облокачиваясь о стоявший перед ним стол, – я буду говорить с вами откровенно… Я не Аглая Константиновна, и вы должны понять, что я не признаю ни одного из тех оснований, в силу которых она отказывает вам… Напротив, то, как вы были воспитаны и как смотрите на задачи жизни, отвечает вполне моему мнению о том, какой человек может быть желателен для такой девушки, как… моя племянница… – Князь приостановился на миг и продолжал:

– Но, признаюсь, мне все же не хотелось этого брака… Я не доверял вам – не доверял вашей молодости… Вы увлечены Hélène, околдованы, влюблены… вы ее любите, не сомневаюсь, – поспешил добавить он в ответ на движение Гундурова, собиравшегося, показалось ему, протестовать против недостаточности первых его выражений, – но в ваши годы кто же не любит? Весь вопрос в том: кого и как любят!.. Вы провели теперь три недели в ее обществе, могли оценить ее наружную и душевную прелесть. Но вы ее еще всю не знаете, не знаете всей цены этой чуткой, нежной, глубокой души… Полюбит она – до могилы, отдаст себя без остатка, for better and worse^1, как говорят англичане… Такую душу – я говорил это вашей тетушке – заслужить надо, всю жизнь заслуживать, Сергей Михайлович! – протянул дрожавшим голосом князь Ларион. – Заслуживать – и беречь, – промолвил он, еще раз не давая нашему герою возможности вставить слова, – не так, как поступили вы с нею вчера…

– Князь, – вскликнул Гундуров с мгновенно проступившими на глазах слезами, – я отдал бы десять лет жизни, чтобы вычеркнуть эти минуты безумия!.. Поверьте…

Невольная горечь послышалась в голосе его собеседника:

– Извиняться бесполезно, она вам простила… и я напомнил вам это для очистки совести, так сказать… Ваша тетушка права, – примолвил он, проводя рукой по лицу и как бы остановившись на окончательном решении, – такие существа, как Hélène, прозревают внутренним чутьем и дальше, и глубже, чем наша старая мудрость и опытность… Она вас избрала: мне остается отложить в сторону всякие мои личные суждения и… протянуть вам руку. Да будет ее воля!..

Слова замирали в горле Гундурова; он схватил эту протягиваемую ему руку и горячо пожал ее обеими руками.

– И вам, и ей предстоит тяжелый и долгий, быть может, искус, – заговорил снова князь Ларион, – его надо будет иметь силу выдержать. С княгиней Аглаей Константиновной справиться нелегко… а без материнского согласия ни Hélène, ни вы, я полагаю, не допустите возможности брака?.. Останется поэтому – ждать. Год, два, быть может, если не случится чего-нибудь непредвиденного, которое все изменить может… В настоящую минуту выиграно по крайней мере то, что этот граф Анисьев отложил, по-видимому, намерения свои на время, а в настоящую минуту, должно быть, уже уехал отсюда…

– Он положительно отказывается от всяких притязаний, – поспешно молвил Сергей, – он это сказал княжне.

– Вот как! Он объяснялся с нею?

Гундуров передал сообщенное ему Линой.

– За этим целый échafaudage^2 интриги! – внимательно прослушав, пропустил сквозь зубы его собеседник. – Вы понимаете, что если б он действительно хотел отказаться, он этих чувствительных слов не дал бы себе труда говорить, а уехал бы, как уезжают в подобных случаях, без разговоров и без рисовки… Все равно (глаза князя блеснули), что бы они там ни затевали, пока я жив, – я это объявил Аглае Константиновне, – Hélène насильно замуж не выдадут!.. А когда меня не будет, – с загадочною улыбкой договорил князь Ларион, – вы, я надеюсь, будете уже ее мужем…

Гундуров вскочил с места.

– Князь, у меня нет слов сказать вам все, что я чувствую, выразить вам мою благодарность, мое благоговение к вам… я сознаю, вы имели право почитать меня недостойным того счастия, на которое указываете вы теперь мне… Вы говорите верно: счастие это следует заслужить… заслужить годами терпения, покорности, мук. И я вынесу, выдержу, заслужу, клянусь вам Богом… Что все эти искусы и муки пред тем, что может ждать меня!..

«О, молодость!» – Слушая его, безысходною тоской сжималось сердце князя Лариона. Он опустил глаза, чтобы не видеть выражения этих молодых надежд на этом счастливом молодом лице…

Сергей оборвал вдруг:

– А теперь, князь, что же, – проговорил он прерывающимся голосом, – нам надо уезжать с тетушкой.

– Я полагаю, что самим вам в настоящую минуту было бы неловко оставаться… после ответа Аглаи Константиновны тетушке вашей… Она все же хозяйка дома…

– И не видать более княжны, не встречаться с нею… До каких же пор? – еле слышно прошептал молодой человек.

– Пока я в Сицком, – не сразу отвечал князь, – я буду очень рад, если вам от времени до времени вздумается навещать меня… Вы можете встретиться с Hélène… «Чтобы гусей не раздразнить»3, – добавил он, усмехаясь через силу, – спешить не надо! Положим, например, срок первому визиту в конце этого месяца.

– И за то великое спасибо, князь! – вздохнул, подумав, Гундуров.

Последовало новое продолжительное молчание. Сергей остановил глаза на князе. Его поразил его расстроенный, лихорадочный вид.

– Вам как будто нездоровится, князь?

Тот поднял глаза, как будто спросонок.

– Устал, сплю плохо… Года, что же делать! – примолвил он, пытаясь еще раз вызвать улыбку на лицо, но молодому человеку стало вдруг жутко от вида этой улыбки.

– Надо будет пойти проститься с княгиней, – сказал он, возвращаясь к предмету личной своей заботы, – не знаю, примет ли она нас?

– Она сказывается больною, не выходила к завтраку, – ответил князь Ларион, – вероятно, не примет… и избавит вас таким образом от личной неприятности… Пошлите ее спросить во всяком случае.

– А теперь, князь, – молвил через миг Гундуров, – мне остается только выразить вам еще раз мое глубокое сердечное спасибо и проститься с вами… до последних чисел июня, не так ли?..

Хозяин встал в свою очередь.

– Да, да!.. До свидания, Сергей Михайлович!.. А к тетушке вашей я сам сейчас зайду пожелать ей доброго пути.

Молодой человек поклонился и вышел.

«Что же, – оставшись один, спросил себя князь Ларион, – легче ли мне стало теперь, как обещала эта добрая женщина?.. Нет, все то же!» – глухо вырвалось у него из груди, и он откинулся опять в глубь дивана, нажимая глаза себе рукой.

XXVI

Les myrtes sont flétris, les roses mortes^1.

Nadaud.

Ha небо взглянул я, и тучи

Увидел я черные там^2.

Плещеев.

Читатель, если недаром прошла ваша молодость и на рассвете ее выпало вам на долю счастие любви, – первой, чистой, благословенной любви, с ее волшебною действительностью и золотыми снами, если вы под сединами сохранили память о светлом существе, в котором в те дни соединялись для вас вся прелесть, все добро, весь свет и красота человеческой жизни, – для вас понятно будет все, что происходило в душе Гундурова в минуту расставания с княжной… Он походил на человека, ошеломленного ударом грозы: хотел говорить – и не мог, искал собрать мысли – и пуще терялся… Тут были Софья Ивановна, князь Ларион, Ашанин – но он не видел никого, не отвечал ни на чьи речи, не слыхал их! Он только растерянно глядел на Лину и чувствовал в груди, в сердце словно тысячу иголок, разом коловших его и не дозволявших ему сознавать никакого иного ощущения, кроме этой острой, нестерпимой боли. Он пробормотал что-то в последнюю минуту и ушел вслед за теткой, спотыкаясь на каждой ступеньке лестницы… Уже в коляске, у крыльца, вспомнил он, что не сказал и сотой доли того, что готовился сказать ей, внезапно, к ужасу тетки, выскочил стремглав из экипажа, кинулся обратно в дом, догнал княжну в гостиной, куда она, проводив отъезжавших до лестницы (Софья Ивановна упросила ее не идти далее), побежала взглянуть на них в последний раз из окна, схватил ее руку, попытался что-то выговорить… и не мог, а судорожно приник губами к этой руке – и так и замер… Ашанин прибежал за ним, весь в тревоге.

– Сережа, что ты делаешь! Увидят люди, узнает весь дом, княгиня…

– Что ж такое, пусть знают! – неожиданно для него выговорила Лина, бледнея, как мраморное изваяние, и сияя таким блеском широко раскрытых глаз, какого в них еще никогда не видывал никто.

– Ради Бога, уходите, княжна! – вскликнул испуганно приятель Гундурова. – Иначе его не уведешь, не избежишь скандала… И сами вы, глядите, едва на ногах стоите!..

– Сейчас уйду, погодите минуту! – сказала она…

И тихо отняв руку от прильнувших к ней уст Сергея, она скинула с шеи возвращенную им после вчерашнего представления старинную крупноколчатую золотую цепочку с портретом отца ее, отомкнула, сняла с нее медальон и протянула ему ее.

– Возьмите и носите на руке: пусть все знают, что это от меня и что вы мой навсегда…

Ашанин чуть не силой увел нашего героя.

– Ну, слава Богу! – перекрестилась даже Софья Ивановна под своим бурнусом, когда выехали они из Сицкого.

Ехали они втроем с Ашаниным, на которого тетка Гундурова глядела теперь глубоко признательными глазами; она бесконечно рада была предложению его ехать с ними в Сашино и «остаться там, пока его не прогонят». Его присутствие крайне облегчало тяжесть предстоявшей ей задачи «возиться с этим сумасшедшим», говорила она себе, поглядывая искоса на сидевшего против нее с опущенною головой племянника: «изныла бы я совсем одна-то с ним»… И тут же с просящимися на глаза слезами вспоминалось Софье Ивановне, как в минуту прощания, нежно охватив ей шею рукой и крепко прижавшись золотистою головкой своею к ее плечу, прошептала ей на ухо Лина: «Тетя, берегите его!»

Быстро мчали их добрые караковые лошадки. Сицкое скрылось за пригорком; потянули поля с желтоватою зеленью ржи, словно легким туманом подернутою золотистою пылью цветения… Вот и лес за границей шастуновских владений… О, таким ли видел его Гундуров в тот незабвенный полдень, после первой встречи с княжной? Он не узнал его: где те краски, где те волшебные переливы света и теней? Погода с утра успела измениться, над вершинами берез низко проносились темно-лиловые тучи. Неприветно смотрела лесная чаща, птицы замолкли, весенние ландыши отцвели давно… Бесцветно и уныло, как и в его душе, было теперь под густою сетью нависавших над ними ветвей, и лишь шум плескавших по листьям капель засеявшего дождя да инде гулкий стук дрозда о ствол древесный доносились до его слуха вместо тех неисчислимых голосов, что приветствовали его здесь на заре его счастия.

Счастия… Да разве закрылось оно для него навсегда, разве не ждет оно его впереди, разве все это не временная мука, не «искус», о котором ему говорил князь Ларион и который сам он так торжественно обещал «выдержать, вынести»?.. Гундуров внезапно поднял голову, оглянул своих спутников, ощупал на левой руке обмотанную о кисть ее цепь Лины и улыбнулся мгновенною бессознательною улыбкой.

– Дождь пошел, – сказала ему Софья Ивановна, не покидавшая его взглядом, – садись с нами под верх, усядемся все трое.

– Спасибо, тетя, – отвечал он, скидывая шляпу, – пусть капает, голове свежее.

– Дождь – к счастию! – проговорил на это Ашанин с такою комическою серьезностью, что Софья Ивановна засмеялась.

Но Сергей уже снова впал в свою задумчивость…

И много дней должно было пройти, прежде чем стал он в состоянии перемочь себя и внести известную ровность в душевный свой обиход, – много дней, в течение которых он то проводил по целым часам, запершись в своей комнате, уткнув голову в руки, недвижный и безмолвный, то пропадал до поздней ночи в полях и оврагах, возвращался истомленный домой, будил Ашанина и заставлял его до зари выслушивать страстные речи о княжне, об обещаниях князя Лариона, о «случайностях», которые могли бы заставить Аглаю Константиновну изменить свое решение… Ашанин терпеливо выслушивал его, утешал, напоминал о терпении и не раз при этом посылал внутренне к черту приятеля, прерывавшего сон, в котором он держал в объятиях своих Ольгу Акулину, – Ольгу Акулину, надолго, если не навсегда, потерянную для него теперь, но о которой каждый день думал московский Дон-Жуан.

– Мне просто невмочь ждать до конца этого месяца, – говорил ему с отчаянием Гундуров через неделю после отъезда их из Сицкого, – хотя бы на миг, издалека взглянуть на нее!

– Только раздразнить себя больше, – возражал Ашанин, – и где же это так взглянуть на нее, чтобы не увидели другие, не пошли толки, сплетни?

– Но как же жить так, безо всяких известий! Она не здорова, может быть, заболела от неприятностей, от преследований матери…

– Об этом узнать можно, – сказал, подумав, красавец, – я поеду в Сицкое.

– Ты?..

– А что же? Я – сторона, никакой у меня размолвки с княгиней не было, и благоволила она ко мне всегда. Поеду к ней с визитом, навезу ей скоромных анекдотцев короб целый. Она предовольная останется.

– Но она узнает, что ты от нас, из Сашина…

– И не полюбопытствует! А узнает, так что же такое! Если она заговорит о тебе, я тебя ругать стану! – засмеялся Ашанин. – Скажу, что ты ужасно гордишься и важничаешь своею рюриковскою кровью и почитаешь поэтому, что черт тебе не брат. Это на ее раскаталовщину произведет самое внушительное впечатление… А княжну я тем временем увижу, переговорю, узнаю все…

– Володя, я напишу, передай ей! – вскрикнул, блеснув взглядом, Гундуров.

– Хорошо… Нет, пусть лучше напишет Софья Ивановна: и мне передавать, и княжне получать будет этак ловчее…

Гундуров кинулся ему на шею.

XXVII

В нежном взоре скорбь разлуки

И следы недавних слез^1.

Жуковский.

А в Сицком… Какое безмолвие, какая тоска свила себе в нем теперь гнездо после недавнего гама, смеха, праздничного сияния! Как пустынно и угрюмо глядели эти пышные хоромы, по лощеным паркетам которых кое-когда лишь разве бесшумно проходил теперь полусонный дежурный официант, посланный бдительным Витторио спустить занавесы от солнца или смести насевшую на мебель пыль… Из гостей оставался один лишь Зяблин, каждый день, впрочем, заявлявший о своем ближайшем отъезде, но изо дня в день продолжавший все так же пить чай с очарованною им хозяйкой. Сама она выходила из своих внутренних апартаментов лишь в часы завтрака и обеда; в одни лишь эти часы виделась она с деверем и дочерью. Не веселы и тяжелы для всех были эти трапезы, за которыми каждый сидел, глядя в свою тарелку, часто ни единым словом во все продолжение их не обменявшись со своими соседями, и прислушивался, от нечего делать, к пустой болтовне князька «Базиля» с его невозмутимым англичанином. Аглая Константиновна не то дулась, не то конфузилась, не смея поднять глаз на князя Лариона и отворачивая их от Лины. Из-за стола вставали все поспешно, как бы отбыв обременительный долг, и тотчас же расходились каждый в свою сторону. Князь Ларион усиленно ходил, читал, ездил верхом. Лина гуляла до устали и заигрывалась по вечерам Бахом и Марчелло^2, строгие вдохновения которых ладились с невеселым настроением ее духа… Между дядей и племянницей отношения как бы вдруг совершенно порвались: они не сходились, не видались, кроме как в часы общих трапез, тяжелых и безмолвных. Какое-то взаимное недоразумение лежало между ними. Он, после того разговора с ее матерью, наружно как бы столько же боялся возобновления прежней интимности своей с Линой, сколько внутренно жаждал и томился по ней. Он ждал, что она «подойдет» сама, сама почувствует потребность тех прежних, близких, дружеских отношений, «заставит его» возобновить их. «Не пожертвовал ли он себя весь», не подарил ли себя, не обещал ли «избранному ею» полное содействие и покровительство?.. Княжна, в свою очередь, чувствовала себя исполненною к нему искреннейшей благодарности и томилась желанием выразить ее ему. Но как? Он казался ей мрачен до суровости, он удалялся, не искал случая разговора с нею. Она боялась сказать ему слишком мало или слишком много, – все то же внутреннее чутье подсказывало ей, что горячее выражение этой благодарности ее способно было бы только растравить ту рану, которую, она знала, носил он в себе с первой почти минуты появления Гундурова в Сицком… Она не старалась углубиться в разгадку двигавших его побуждений, она останавливалась на тех объяснениях, которые сам он дал ей по этому поводу: он одинок, привык, привязан к ней, он видел в ней свой «bâton de vieillesse»3, ему тяжела мысль потерять ее, расстаться с существом близким ему по крови, по чувствам, по симпатиям… «Он добр, дядя, благороден, он это доказал нам теперь, – рассуждала Лина, – но в нем, как во всех старых людях, есть своя доля эгоизма: он решился теперь стать прямо на нашу сторону, но все же простить мне это он сразу не может»…

И так шли дни, и как бы все далее и далее расходились они и как враги избегали свидания и встречи.

Не весело, но и не мятежно было на душе Лины. Она верила – она умела верить. Тяжко было для нее отсутствие любимого человека, и слезы невольно текли о нем из ее глаз, но она знала, что он думал ежечасно о ней, как и она ежечасно думала и молилась о нем, знала, что она его увидит через известный промежуток времени, и терпеливо считала дни, отделявшие ее от этой минуты. О более дальнем будущем она загадывать не смела, но и не отчаивалась в нем – она была уверена и в себе, и в Сергее – «да и не грех ли отчаяние?..» Забвение, в котором она была как бы оставлена окружавшими ее, не тяготило ее; в настоящую минуту оно было дорого ей, напротив: ей были дороги это царствовавшее кругом ее людское безмолвие и ничем не стесняемая свобода долгих размышлений, и одинокие прогулки по межам засеянных полей, куда обыкновенно направляла она шаги, исчезая как птичка среди высоких хлебов, и эта тишь, и ширь, и простота волнующихся линий русской, еще новой для нее, природы, о которой с детства мечтала она на чужбине и которая так близка, так родна была ее тихой душе. Ей слаще всего было среди этой природы думать о Гундурове, вспомнив его восторженные речи, его страстную любовь к этой дорогой им обоим родине, «безбрежной», как и то чувство, которое соединяло их «навеки» друг с другом…

Она возвращалась как-то домой с одной из таких своих прогулок (был третий час пополудни), как вдруг увидела на дворе пред крыльцом знакомую ей четверку караковых. Сердце забилось у нее. «Неужели он?..»

– Кто это приехал? – спросила она, насколько ей было возможно спокойнее, входя в сени.

– Господин Ашанин, Владимир Петрович, – отвечал слуга.

– К кому?

– К ее сиятельству княгине.

Лина поднялась в первый этаж…

А Дон-Жуан наш сидел тем временем в ситцевом кабинете княгини и потешал ее, как обещался Гундурову, всякими рассказами легкого содержания. «Il est vraiment charmant, се monsieur Ашанин!»4 – повторила она, покатываясь и одобрительно относясь с этими словами к неизбежному Зяблину, сидевшему тут же, и на обычно оживленном лице которого изображалось не менее одобрения, а удовольствия вдвое, за то неожиданное развлечение, которое приезд Ашанина вносил в его бесконечный tête-a-tête с этою умною женщиной.

Ашанин сообразил совершенно верно. Аглая Константиновна даже не «полюбопытствовала» узнать, кто те «друзья в ее соседстве», у которых, на ее вопрос при его появлении «откуда вы?», он отвечал, что «поселился на время». Какое было ей до этого дело? Ее интересовало в жизни единственно то, что касалось ее лично, да и в этом, лично касающемся ее, она никакими дальнозоркими вопросами не задавалась. Ей и в голову не пришло, что визит молодого человека мог иметь какое-либо отношение к тому, что она на своем живописном французском диалекте называла «се bète d’amour de ma fille pour un monsieur de rien du tout»5.

– A княжны я не увижу? – самым невинным тоном спросил Ашанин, исчерпав до дна свой запас анекдотов.

– Она гуляет, должно быть; это ее обыкновенный час, – отвечал Зяблин.

– Вы увидите ее за обедом, – промолвила хозяйка, – ведь вы с нами обедаете?

– Извините, княгиня, не могу!..

– 6-Pourquoi donc? Вы, может быть, боитесь que le dîner sera mauvais-6, потому что мы одни, без гостей, – полуигриво, полуобидчиво отпустила Аглая.

– Помилуйте! – засмеялся Ашанин. – Я знаю, что вы с гостями и без гостей обедаете, как обедал один только покойный Лукулл^7.

Она недоумело вперила в него свои круглые очи:

– 8-Ah, oui, Lucullus, се general de Rome qui avait un si bon cuisinier, – вдруг вспомнила она былые уроки madaine Crébillon и расхохоталась, несказанно обрадованная. – Il а toujours le mot pour rire! – примолвила она, подмигивая все тому же Зяблину. – Так отчего же вы не хотите manger un bon dîner-8? – допытывалась она опять у своего молодого гостя.

– Мне надобно еще в город от вас, – объяснил он, – мне поручено привезти оттуда ящик книг, присланный… моим друзьям…

– И уж верно не книги, – с новою игривостью закачала головою Аглая, – 9-а quelque affaire de femme?.. Ах, я знаю, – вскрикнула она, – вам хочется, je suis sûre, увидеть Olga Akouline; вы, кажется, были немножко amoureux d’elle-9?.. Только опоздали, она выходит замуж за monsieur Ранцова.

– Это не новость, княгиня. Она это нам всем громогласно объявила, уезжая с ним отсюда в один день, что и все мы, когда расстроился «Лев Гурыч Синичкин».

– Нет, я это узнала недавно вот чрез него! – и Аглая опять кивнула на «бриганта». – C’est une jolie fille, et de l’esprit, mais très impertinente, n’est-ce pas^10? – спросила она его.

Зяблин нежно покосился на нее и испустил глубокий вздох.

– И какое ей счастие! Il se trouve^11, что этот monsieur Ранцов очень богат, говорят…

Ашанин поспешно встал со своего кресла. Произнесенное имя Ольги внезапно пробудило в нем с новою силой помыслы о ней, желание увидеться с нею. Он действительно по просьбе Гундурова взялся заехать в город за ящиком книг, высланных по почте из Москвы его приятелю, и говорил себе теперь, что ведь «Ольга там и что кто чего сильно хочет, того непременно достигает»…

– Позвольте поцеловать вам ручку, княгиня, – проговорил он, – мне пора!

– Vous avez voulu voir Lina^12? – молвила она, не без известного внутреннего удовольствия касаясь жирными губами своими наклонившегося к ней горячего лба красавца.

– Я постараюсь найти ее на прогулке…

– Надеюсь, до свидания, если вы останетесь в наших странах?

– Надоем еще вам моими посещениями, княгиня, будьте покойны! – смеялся он, прощаясь.

Он вышел. Зяблин пошел проводить его. Внезапная мысль блеснула по пути в сообразительной голове Ашанина.

– Евгений Владимирович, – спросил он, когда очутились они вдвоем в пустой и полутемной от спущенных занавес гостиной, глядя во все глаза на своего спутника, – скажите, пожалуйста, долго ли будет упорствовать княгиня в намерении выдать дочь против ее воли за этого петербургского флигель-адъютанта?

«Бригант» никак не ожидал этого и пришел в первую минуту в конфуз.

– Я, право, не знаю… и почему вы это меня спрашиваете? – пробормотал он своим глухим, сдобным голосом.

– Ах, полноте, – засмеялся красавец, – будто я не знаю, как вы дружны со здешней хозяйкой!

– Что же… дружен… – пролепетал, еще более смущаясь и хмуря брови, Зяблин.

– Ну, да, – невиннейшим тоном пояснил тот, – у всех бывают друзья, и несомненно, что вы более близки с княгиней, чем все мы вот, жившие здесь так долго… И я совершенно понимаю вас: она премилейшая женщина… Упряма немножко, – что делать, у всех свои недостатки… Но вот я именно и думаю, что обязанность настоящих друзей употреблять свое влияние на тех, кого они любят и кто верит им, чтобы предотвращать их от ложных поступков… особенно же, когда с этим соединяется и их собственная невыгода, – подчеркнул Ашанин.

Зяблин насторожил уши.

– Это, то есть, чья же невыгода?..

– Невыгода друзей, – поспешил объяснить Ашанин.

– Как же это вы понимаете?

– Очень просто! Согласись княжна выйти замуж за того, кого желает мать, она уедет с мужем в Петербург, а за нею и сама княгиня, и мы таким образом лишимся дома, в котором и в Москве, и здесь все мы, а вы первый находили столько удовольствия бывать… Об этом стоит подумать!

– Княгиня не обязана ехать за дочерью, – промямлил Зяблин, искоса поглядывая на своего собеседника, – она может и в Москве остаться.

– С кем это и для кого? – вскликнул недоверчиво Ашанин. – Что ее здесь может удержать?

«Я», мог бы себе, пожалуй, сказать «бригант»… Но он не сказал этого себе – много уже воды успело примешаться в последнее время к вину его первоначальных иллюзий. Он в глубине души своей должен был сознаться, что эта «тупая тетёха», которую он в первую пору их отношений думал, в силу своих прежних печоринских успехов, держать «под ногами», держала его в действительности «при себе» и нисколько не расположена была пока отдать ему верховенство над собою. Он мирился, скрепя сердце, с этим положением, надеясь добиться все-таки своего со временем, но понимал, насколько положение это было до сей минуты шатко и как невозможно было бы ему и вовсе сохранить его в случае переселения княгини в Петербург. В качестве чего последовал бы он за нею туда? (Евгений Владимирович Зяблин дорожил наружным своим гонором.) Слова Ашанина заставили его призадуматься.

– Вы, конечно, – таинственно пропустил он, – все это на пользу приятеля вашего, Сергея Михайловича Гундурова, говорите?

– Непременно, – засмеялся еще раз Ашанин, – прежде всего ввиду его, а потом «на пользу» и нас с вами.

Зяблин помолчал.

– У этого Анисьева, – все так же таинственно прошептал он затем, – большое количество долгов, говорят… Но княгиня до сих пор не хочет этому верить.

– А на то, вот я и говорю, друзья, – живо молвил на это красавец, – чтоб уметь убедить ее в том… а притом и нам не мешать, – примолвил он, многозначительно устремляя взгляд на «бриганта».

– Это само собою, будьте уверены! – ответил, осторожно озираясь кругом, тот и протянул ему руку. – Ах, да вот и княжна; я ретируюсь! – поспешно выговорил он, исчезая тут же за портьерой двери, отделявшей парадные покои от интимных апартаментов княгини.

Ашанин устремился навстречу действительно показавшейся в дверях следующей комнаты княжне.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, как я рада вас видеть! – молвила она. – Откуда вы, из Сашина?..

– Из Сашина, княжна… Я имею к вам письмо, – сказал он, засовывая руку в боковой карман.

– Письмо? – повторила она, невольно вся заалев.

– От Софьи Ивановны Переверзиной…

– Ах, давайте, давайте!..

Оно заключалось лишь в нескольких задушевных строках. Софья Ивановна поручала Ашанину передать княжне все, что могло бы интересовать ее в «сашинском их житье-бытье», а ее просила «писать о себе, о своем здоровье как можно подробнее…» «Вы с нами мысленно и душевно, и днем, и ночью. Услышит ли Бог наши молитвы, чтобы в яви совершилось то, что так пламенно призываем в мечтаньях?» – говорилось в конце записки.

Лина усадила подателя ее около себя на диван, жадно и умиленно глядя ему в глаза, засыпая его вопросами. Он отвечал горячо и пространно, с нежным, братским каким-то чувством любуясь на нее, любуясь сердечною прелестью, сквозившею сквозь каждое слово, каждый взгляд ее, вызывая не раз смех на ее уста намеренным комизмом передачи иных разговоров своих о ней с Гундуровым и тех якобы пыток, которые заставляет его переносить приятель, решивший-де окончательно уморить его посредством лишения сна…

– А теперь все, княжна, хоть выжмите, ни капельки не осталось! – закончил он. – Мне остается только дождаться теперь ответа вашего на это письмо и затем уехать…

– Я пойду, напишу сейчас, – сказала, подымаясь, Лина.

– Отлично, а когда кончите, пошлите за мною к Факирскому. Я у него ждать буду.

– Его нет здесь, – вскликнула княжна, – у него в Москве заболела опасно мать, и он третьего дня уехал к ней.

– Жаль! – сказал раздумчиво Ашанин. – Я, признаюсь вам, княжна, думал было устроить чрез него постоянные сношения с Сицким. Нам в Сашине всего мало, – промолвил он, смеясь, – мы бы желали иметь там о вас ежедневные, ежечасные сведения, и Факирский с этой стороны мог служить для нас живым дневником… Нечего делать, как-нибудь иначе устроим! – договорил он как бы про себя. – Пойду прогуляться в сад в ожидании вашего ответа… Вы скоро пишете, княжна?

– Да! А что?

– Часа вам будет довольно на письмо? – спросил он со смехом.

– Постараюсь, – отвечала она тем же.

– Так я через час приду сюда за ним.

Он довел ее до лестницы. Она поднялась к себе. Он собирался спуститься, когда услыхал шум шагов, бежавших за ним по парадным комнатам, и чей-то звавший его голос:

– Господин… Мусью… Мусью Ашанин!..

Он повернул назад.

К нему неслась, вся запыхавшись, первая камеристка княгини, обильногрудая и неимоверно перетянутая в талии «Lucrèce», держа в руках плетеную корзиночку, укрытую широкими кленовыми листьями.

– Это вам-с их сиятельство, княгиня, изволили вишни прислать на дорогу, чтобы ехать вам было не скучно-с, – доложила она, сюсюкая и устремляя на него свои живые мышиные глазки.

Ашанин воззрился на нее.

«Какие монументальные красы! – подумал он – ничего подобного, кажется, и не было до сих пор в моей коллекции». И новое соображение мелькнуло тут же в голове его.

– Искреннейше поблагодарите от меня княгиню за внимание, – сказал он громко, помаргивая владелице этих «монументальных красот» своим искусительным Дон-Жуанским взглядом, – только у меня такая привычка, что я фруктов никак в одиночестве есть не могу, а чтоб была у меня при этом приятная компания.

– Это, то есть, как же-с понимать надо-с? – принялась тотчас же поджиматься и скалить крупные белые зубы опытная «Lucrèce».

– А я вот сейчас в сад иду, так мы можем с вами там в укромном уголку опорожнить эту корзинку вдвоем.

«Lucrèce» сочла нужным на первый раз выразить известного рода оппозицию.

– Извините, мусью, я такой променаж не слишком предпочитаю. Потому далеко идтить. Можно и совсем свое спокойствие духа потерять.

– Напрасно! – сказал невозмутимо Ашанин, приподымая двумя пальцами покрывавшие корзину листья. – Вишни преспелые и превкусные, надо быть.

Он обернулся и пошел.

– Что же мне с ними делать-то? – молвила она ему вслед. – Взять их не желаете?

– В саду, не иначе! – ответил он, не оборачиваясь.

– Так где же вас там найтить? – уже шепотком промолвила на это дебелая красавица.

– В гроте, над рекой. Знаете место?

– Бывала-с…

XXVIII

Через полчаса после этого, под темным и низким сводом таинственно заросшего кустами грота, в корзине, стоявшей на широкой дерновой скамье, между «монументальною Lucrèce» и московским Дон-Жуаном оставались от вишен одни косточки, а разговор отзывался характером некоей трогательной интимности.

– И уж доподлинно можно сказать, – говорила жирная Церлина, – что на нашу сестру вы самый как ни на есть ловкий, самый жестокий господин.

– Да, я ужасно жесток на женщин! – пресерьезно молвил шалун, чиркая спичкой о скамью и закуривая папиросу.

– Потому, главное, ужасный вы насмешник, – продолжала она, примазывая рукой свои жесткие, значительно растрепавшиеся волосы, – а которая себя чувствует, очень для нее это обидным бывает, и даже иной раз лучше совсем со света сойти… Вот, хошь-бы сказать, Надежда Федоровна наша в монашенки теперича пошла, – промолвила Lucrèce, усмехаясь с самым решительным лукавством, – чьих это рук дело, не знаете?

– Я чужими делами не интересуюсь, – хладнокровнейшим тоном отвечал он.

Она фыркнула во весь рот.

– Не интересуетесь? Бессовестный вы, прямо сказать!.. А исправникова-то барышня в сад сюда ночью на свиданье к кому ходила, – может тоже не знаете?

«О, всевидящее око передних, кто уйдет от тебя!» – с некоторым ужасом произнес мысленно Ашанин.

– И все это вы вздор несете, милая моя, – воскликнул он под этим впечатлением, – ничего подобного не бывало никогда!

– Ска-а-жите по-о-жалуйста! – медленно и гнусливо выговорила она, насмешливо закачав головой направо и налево. – Ну, а если вас спросить теперича, для чего вы сегодня к нам приехали? – молвила она, чуточку помолчав пред этим.

– Как для чего? С визитом приехал к княгине…

– Та-ак! И больше ничего?

– Чего же еще больше?

– С княжной нашею, с Еленой Михайловной, не видались?

– Виделся…

Lucrèce осторожно потянулась головой ко входу грота и вполголоса спросила:

– Письмо ей привозили?

Он тотчас же сообразил, что отрицание было бы совершенно бесполезно.

– Привозил, от генеральши Переверзиной.

Lucrèœ сочувственно повела головой сверху вниз.

– Солидная, так надо сказать, барыня эта генеральша! – внушительно произнесла она.

– Вы одобряете? – не мог не засмеяться Ашанин.

– А вы так полагаете, – несколько обидчиво вскликнула на это его новая жертва, – что мы, люди, всю эту коммерцию про господ распознать не в состоянии, кто настоящий есть, а кто только что тяп-ляп по-французскому обучен, а сам или сама из того же хамства произошли? Оченно вы ошибаетесь, потому мы, может, лучше вас самих до тонкости насчет этого самого понимаем.

Ашанин поглядел на нее.

– Я вижу, красавица моя, – проговорил он, – что щедрая природа наделила вас таким же умственным, как и телесным обилием, а потому прямо вас спрошу так: как вы насчет княжны полагаете?

Она подняла на него глаза.

– Что про княжну говорить? Святая барышня: всему дому и даже каждому чужому известно.

– Ну-с, а маменька ее, повелительница ваша?..

Lucrèce так и прыснула (очень уж понравилось ей это выражение).

– «Повелительница», – повторила она, – это уж точно!.. Ишь ведь вы бедовый какой, а еще меня спрашиваете! Что же это вам про них знать нужно?

Тонкий Ашанин сообразил сейчас же из этих ответов, что мог смело приступить к делу.

– А вот что, достопрекрасная…

– Лукерья…

– По батюшке как?

– Ильинична-с.

– Так вот что, восхитительная Лукерья Ильинична: во-первых, я желал бы продолжать с вами столь приятно начатое знакомство…

– Что же, это можно-с, – прошептала она, признав при этом необходимым стыдливо опустить ресницы.

– А, во-вторых, я очень любопытен, а потому весьма желательно было бы мне знать всякую штуку, какая у вас здесь может происходить.

Церлина лукаво подмигнула ему.

– Сами-то вы, мусью Ашанин, штука у какая тонкая! Это вам, значит, нужно знать все и прочее?

– Вы сказали, моя прелесть! – расхохотался он. – Именно так: «все и прочее!»

– И это можно, – решила она, – потому я у французинки в Москве шесть лет в обучении находилась, и все, даже до последнего почти слова, понять могу, и даже с мусью Витторио всегда по-ихнему говорю и, кроме того, все знаю насчет этого петербургского графа, что за него княжна не хочет идтить, а он все надеется, потому княгиня им очень протежирует, и даже с ихнею матушкой у них переписка постоянно идет…

– Ну вот, ну вот, все это нам знать и нужно! – воскликнул радостно Ашанин. – Если какое-нибудь новое письмо получится, и что они затевать будут…

– Читать я сама по-французскому не обучена, – возразила Lucrèce, – а что княгиня беспременно станут об этом с мусью Зяблиным разговаривать, и я всегда это услышать могу.

– Прелестно! А вот еще что, моя красавица, если бы нужно было, например, княжне опять письмо доставить, или от нее получить?

Красавица подумала.

– Отчего, – вновь решила она затем, – и доставить, и получить опять-таки в наших руках.

– Только при этом так надо бы устроить, чтобы княжна не знала, что это вы.

– И не будут знать. Глаша ихняя безграмотная, а я всегда вхожа в их комнаты и могу им письмо на стол положить или взять ихнее, если напишут.

– Вы просто бог Меркурий в юбке, очаровательная Лукерья! – еще раз вскликнул Ашанин. – Ну, а теперь как же нам собственно с вами-то сообщение устроить, если увидаться или послать что нужно?

И на этот предмет нашлось в умственном запасе бывалой Lucrèce подходящее решение:

– А у меня тут на селе родной брат живет, Федор Ильин прозывается, потому я сама здешняя, Сицковская: третья его изба справа, если из города примерно ехать. Так если что нужно, только к нему пошлите, велите Ваську спросить: шустрый этто у него мальчик есть, племянник мой. Он это все сорудует, если мне что от вас или к вам от меня послать… К вам в Сашино, в гундуровское посылать?

– Да, я там, у Гундурова…

– Ах, как этот самый ваш господин Гундуров прекрасно Гамлета представляет! – нежданно воскликнула она. – Очень даже, могу сказать, обожаю их за это, скажите им! Когда он этто про мать свою говорил, что она башмаков еще не износила, а за другого вышла, а сам в слезы, я даже убежала, потому у самой-то так и текут у меня, так и текут, а лакеишки-дурачье смотрят и смеются… Уж потом пришла смотреть опять, когда это они с нашей княжной: «в монастырь, говорит, ступай, в монастырь!» А пошла-то не она, а Надежда Федоровна наша безмозглая. Стоит! – И Lucrèce, поведя насмешливо взглядом в сторону нашего Дон-Жуана, прыснула еще раз со смеху. – А что они, приятель-то ваш, в княжну нашу очень врезамшись? – спросила она тут же. – Как вы скажете, мусью?

– Есть-таки, Лукерья Ильинична, есть!..

– И сейчас видать, что настоящее это у них, а не из-за приданого, как у того, у петербургского-то. Хоть и холопка я, а понимать могу… Так вы им так и скажите, – рассмеялась она, – что от сердца даже желаю, чтобы высватали они себе нашу княжну, потому уж оченно они чувствительно этого самого Гамлета умеют играть.

«Господи, – сказал себе мысленно Ашанин, – даже любовью к искусству пылают „сии огромные сфинксы!“»

– Восхитительная Лукерья, – возгласил он, обнимая ее коленоподобные плечи, – добродетели ваши достойны всяких наград!..

– Баловник вы, баловник! – залепетала она, зажмуривая от удовольствия свои плутоватые и сластолюбивые глазки…

XXIX

Княжна встретила Ашанина в гостиной с письмом в руке.

– Не поручите ли вы мне передать им еще что-нибудь на словах? – спросил он, принимая письмо и опуская его в карман.

– Я написала, – молвила она с тихою улыбкой, – но вы скажите им, какою вы нашли меня сами… Я спокойна, здорова пока, как видите; думаю и не отчаиваюсь, – примолвила она, опуская веки. – Да скажите им, что я получила вчера письмо от графини Воротынцевой… Мы должны были ехать к ней с maman, но она вдруг очень скоро собралась за границу и написала мне очень милое, симпатичное письмо на прощанье, в котором также просит меня передать много очень дружеского Софье Ивановне… и Гамлету… Она не знала, что мы уже… не видимся… – заключила Лина слегка дрогнувшим голосом.

– Княжна, – сказал Ашанин, – княгиня Аглая Константиновна весьма любезно пригласила меня посещать ее в Сицком, пока я «в здешних странах», как выразилась она (о том, где эти «страны», она не справлялась, и едва ли, кажется, знает, что живу я именно в Сашине). Приглашением ее я, само собою, не премину воспользоваться и на будущей неделе приеду сюда опять. Но до этого, и вообще в интервалах между моими приездами сюда, могут случиться какие-нибудь обстоятельства, о которых вы сочтете, быть может, нужным известить немедленно… Софью Ивановну. Как думаете вы это сделать?

– Как сделать? – повторила, несколько удивляясь вопросу, Лина. – Если бы что-нибудь такое нужное случилось, я напишу и пришлю.

– С кем?

– С кем-нибудь из слуг.

– Это может быть доведено до сведения княгини.

– Так что ж такое? – с гордою интонацией в голосе проговорила княжна. – Я не скрываю своих поступков; никто не может находить дурным, что я пишу такой высокопочтенной женщине, как Софья Ивановна Переверзина.

– Да, – молвил Ашанин, – но уверены ли вы, что не подвергнете гневу княгини того, кого вы пошлете с письмом?.. Уверены ли вы, – примолвил он, понижая голос, – что не дано какого-нибудь приказания по дому насчет таких возможных писем ваших в Сашино?..

Лина не отвечала, и все лицо ее покрылось краской стыда от мысли, что ее мать действительно была способна отдать «по дому» подобные приказания…

– Я нашел средство, княжна, – продолжал между тем уже несколько таинственно Ашанин, – избавить вас от всякой заботы относительно доставки ваших писем, если понадобится вам писать.

– Что такое?

Она внимательно глянула на него.

– Очень просто: напишите, положите письмо в конверт с адресом и оставьте на вашем столе. Оно будет доставлено по назначению в тот же день.

– Каким же образом? – недоумело спросила княжна.

Он засмеялся.

– Это мой секрет – секрет романа, – примолвил он весело.

Она слегка нахмурилась и закачала головой.

– Я романов и все эти таинственные средства не люблю, – сказала она, – и надеюсь, что не буду в необходимости прибегать к ним.

– Но не забудьте их в случае надобности, – ответил на это Ашанин, кланяясь и протягивая руку проститься с нею.

– Прощайте, Владимир Петрович… Вы дядю не видали? – спросила она вдруг.

– Нет, мне говорили, он уехал верхом…

– Я его совсем не вижу, кроме как за столом, – словно вырвалось у нее. Она тут же умолкла и слабо улыбнулась…

Ашанин поклонился еще раз и вышел.

– А теперь в город! – сказал он кучеру, садясь в гундуровскую коляску, предовольный тем, как успел он «устроить почту» между Сицким и Сашиным и отвлечь «бриганта» от союза с «противною стороной». Все это великолепно устроилось, говорил он себе, и мысли его обратились теперь опять к предмету личной его заботы – Ольге Акулиной и к шансам увидаться с нею в городе.

Доехав туда, он прежде всего велел себя везти в почтовую контору, где должен был получить по доверенности посылку с книгами на имя Гундурова, и первое лицо, с которым встретился он там на крыльце, был Вальковский.

– Ты как сюда попал? – вскрикнул он в изумлении. – И что с тобой? – спросил он тут же, заметив бледное, сильно расстроенное лицо «фанатика».

– Маргоренька к гусару ушла, сейчас от Васи Тимофеева письмо получил! – могильным голосом проговорил тот, зверски поводя глазами и показывая грязно-исписанный листок почтовой бумаги, который держал в руке.

Ашанин помер со смеху (Маргоренька была та рябая швея, которую Вальковский готовил на сцену, на роли Селимен).

– «Маргоренька к гусару ушла!» – повторил он, передразнивая его: – плачь, русский театр, плачь!

– Дурак! – фыркнул ему на это «фанатик».

– Само собою! – продолжал хохотать Ашанин. – А ты все же объясни мне, как ты очутился здесь?

– А так очутился, – сердито молвил Вальковский, – что уехали вы оттуда, из Сицкого-то, с Сережей, ничего мне не сказав…

– Не до тебя было, брат, не взыщи!

– Льва-то Гурыча к тому же похоронили… Зол я был, как черт; в виду ничего, а в кармане ни гроша, в Москву не с чем вернуться… Ну и вспомнил я, что туша эта, Елпидифор, звал меня к себе сюда, говорил как-то, что театрик можно будет здесь сварганить. А тут вечерком подвода от него пришла за всяким там скарбом, что оставила Ольга Елпидифоровна. Ну я, не долго думав, в телегу – и с юбками ее и прикатил к ним.

– Ты у них и живешь? – воскликнул радостно московский Дон-Жуан.

– У них… Славным вином поит он меня, толстопузый этот, – и Вальковский облизнулся, – только надул подлец, никакого театрика…

– Вот что, Ваня, – прервал его Ашанин, – я тут сейчас сбегаю в контору посылку получить, а ты погоди минуточку, отсюда пойдем вместе.

– Куда это?

– К ним, к Акулиным.

– Да его нету. С утра уехал. Свадьба эта у них затеялась…

– Так что же?

– Ну, вот там всякие у них сборы. К зятю будущему уехал, в Рай-Никольское.

– С дочерью?

– Нет, она дома.

– Одна?

– Стало быть одна, коли ни отца, ни жениха нет. – У Дон-Жуана от радости в глазах задвоилось.

– Сейчас, Ваня, сейчас!..

Минут через двадцать полученная им тяжелая посылка уложена была на козлах коляски, и Ашанин, сидя в ней с «фанатиком», диктовал ему свои инструкции.

– Ты, говоришь, застрял здесь, потому что денег нет?

– Не было, – хихикнул вдруг Вальковский, – а теперь будут; ты дашь.

– У самого в обрез, а у Сережи найдем.

– Я и то думал завтра у Елпидифора лошадей просить, к нему ехать.

– Сегодня же поедем… Только ты слушай, Ваня: придем мы теперь к Акулиным, ты сейчас же войди и скажи ей, что вот я нарочно за тобою сюда приехал увезти к Гундурову и что ты сейчас же пойдешь укладываться, а когда войду я, – ты тут же убирайся к себе и собирай свои пожитки, а меня оставь одного с нею.

– На что это тебе? – угрюмо ответил, помолчав, «фанатик». – Ведь она невеста, черт ты этакой!

– А это не твоего ума дело! Не рассуждай, а делай, что тебе говорят! Есть тут гостиница какая-нибудь?

– Есть на почтовой станции, – пропустил сквозь зубы тот.

– Ну вот и прекрасно! Уложишь ты свой чемодан и тут же – к нам не заходя, смотри! – велишь его вынести в коляску, сам в нее сядешь и прикажешь ехать на станцию. Там скажи кучеру отпрячь и лошадям корму дать, а нам на двух закажи обед. Далеко от акулинского-то дома до станции?

– Недалеко, через улицу…

– Так я приду к тебе туда пешком – а ты меня жди там.

Вальковский помолчал опять, глянул сбоку на товарища:

– Володька!..

– Чего тебе?

– Большой руки ты пакостник!

– Совершенно справедливое суждение имеете вы в мыслях, Иван Ильич! – невозмутимо молвил на это красавец, смеясь. – А ты все-таки делай то, что тебе сказывают!

Коляска их между тем подъезжала к одноэтажному, чистенькому, веселого серого цвета домику, с необыкновенно светлыми, широкими и раскрытыми в эту минуту окнами, выходившими по улице в палисадник, обнесенный низенькою, свежеокрашенною зеленою решеткой, и в котором пышно распускавшиеся кусты лилий и столиственных роз несомненно свидетельствовали о развитости вкуса к изящному у обитавших здесь лиц. (Толстый Елпидифор называл себя не даром «артистом»).

– Тут! – притрагиваясь к спине кучера, указал Вальковский.

Из окна домика лились волной звуки свежего женского голоса…

– Стой! – остановил Ашанин лошадей, шагах в десяти не доезжая до крыльца. – Стой и не трогайся!..

Он выскочил из коляски, побежал к калитке, замеченной им в углу палисадника, отворил ее, вошел и, подкравшись к одному из окон, жадно погрузился в него глазами.

Вальковский с сумрачным лицом прошел в дом в ворота черным ходом.

Ольга была одна и пела, аккомпанируя себе на «новом» выписанном Ранцовым фортепиано, о котором говорил он ей в Сицком и которое теперь, до свадьбы их, велел перевезти к ней из Рай-Никольского.

Я помню чудное мгновенье, —

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты!

– пела она опять волшебный глинкинский романс, поднявший в душе Ашанина все обаяние первых встреч его с нею, и самое ее всю пронимало ее пение, сама она словно вся выливалась в те горячие звуки, что излетали из ее груди. В сильных местах она приподымала свои великолепные, сквозившие сквозь кисею платья плечи, длинные ресницы прикрывали наполовину блестящие зрачки глаз, губы пылали, как те алые розы, что цвели тут под ее окном, – и вся она сама была и страсть, и нега, и вдохновенье…

Она ничего не слышала, не видела, – ни шума колес подъехавшей коляски, ни этой чернокудрой головы красавца, подымавшейся над уровнем открытого окна прямо насупротив табурета, на котором сидела она, ни вошедшего Вальковского, который в ожидании, когда она кончит, стоял теперь в дверях комнаты, глядя себе под ноги с видом зверя, которому непременно хочется укусить кого-нибудь.

Она кончила и как бы устало уронила руки на колени. «Фанатик» передвинул ступнями. Она подняла глаза.

– А, Иван Ильич, – лениво проговорила она, – что скажете?

– А я пришел сказать вам, – пропустил он в ответ своим грубым тоном, – что за мною Володька приехал.

– Кто такой?

– Володька Ашанин, к Гундурову с ним ехать…

– Где он? – громко вскрикнула Ольга.

– А во, в окно глядит! – и он ткнул пальцем по тому направлению. – А я уж пойду собираться. Прощайте, за хлеб, за соль вашу спасибо, вам и батьке вашему! – промычал он, трогаясь с места и уходя, пока она с побледневшим лицом и засверкавшими глазами оборачивалась на то окно.

– Вы! Здесь? – могла она только вымолвить от волнения.

– Я, Ольга, я! Можно войти? – ответил Ашанин торопливо и страстно…

– К чему? Чего вы хотите?..

Он оторопел весь.

– Ольга, что с тобою? Ольга! – пробормотал он.

– Зовите меня Ольга Елпидифоровна, зовите, как следует! Как вы смеете! – подбегая к окну, крикнула она на него так, что он с невольным страхом обернулся на улицу, по которой, к счастию, никто не проходил в эту минуту.

– Я хотел… – начал было он.

– А я не хочу! – взвизгнула она, топая ногой. – Не хочу, не хочу вас видеть!

– Извольте, Ольга Елпидифоровна, извольте! – молвил озадаченный ловелас, тщетно стараясь прикрыть видом иронии то неодолимое смущение, которое овладело им в эту минуту. – Благоволите только объяснить мне, за что вы так разгневались?..

– Вы бесчестный, скверный человек! – говорила она, понизив голос и свешиваясь и нему слегка из окна. – Вы клялись не искать меня, избегать со мною встречи… А вы теперь дерзко, нахально смеете являться сюда!.. Зачем? Вы знаете, что я невеста… Жених мой добрый, честный, благородный человек… Что же вы думаете про меня, на что надеетесь?..

Глаза ее, показалось ему, становились все злее, все беспощаднее… И тем соблазнительнее, тем желаннее была она для него в эту минуту…

– Ольга Елпидифоровна, позвольте… – попытался он было уговорить ее, но она не дала ему на это времени.

– Вы мне противны, отвратительны! Уходите, а не то я погублю себя и вас, скандал наделаю; расскажу все капитану, отцу!.. Этого ли вы хотите?..

– Я удаляюсь, сударыня, – проговорил он после нескольких секунд колебания, с желчною улыбкой на побелевших губах, – ничьей гибели я не желаю. Успокойте ваши нервы, сделайте милость!..

И он быстрыми и неверными шагами вышел из палисадника.

Она вскинулась с места, пробежала через весь дом в свою комнату и, бросившись там на постель, разрыдалась в подушки неудержимыми слезами.

– Противный, мерзкий, – говорила она себе сквозь эти слезы, – хорошо, что он стоял там, за окном!.. Будь он в комнате, я бы, пожалуй, дура, под конец не выдержала, на шею ему кинулась…

Ашанин прошел из палисадника во двор дома, встретил там какого-то мальчика-слугу в куцем фрачке, метавшего камешками в соседний забор, прервал его полезное занятие, послав его сказать Вальковскому собираться скорее, а сам, отдав кучеру приказание приехать с Иваном Ильичом на станцию, направился туда или, вернее, направился, сам не зная куда, по улицам незнакомого ему города, пытаясь заглушить усиленным движением клокотавшее в душе его бешенство… О, что бы он дал теперь, чтобы сломить, смять, задушить это «своенравное, злое… и очаровательное создание», задушить эту злость бесконечными, безумными поцелуями…

«Фанатик» давным-давно уже поджидал его на каменном крыльце большой двухэтажной станции, изучая тем временем «подходцы и складку» сидевшего с ним рядом какого-то ямщика-ухаря с наглым и пьяным лицом («тип» этого ухаря он тут же порешил «воспроизвести» в пьесе «Ямщики, или как гуляет староста Семен Иванович»1, которую давно уже жаждал поставить на «благородном театрике»), когда наш Дон-Жуан, все так же злой, но успевший уже порядочно устать, появился пред ним.

– Где это ты шатался? Обед давно готов, – пробурчал он, – у меня в животе барабанщики с час уж времени зорю бьют.

– Тебе бы жрать все! – злобно отрезал в ответ Ашанин, подымаясь к нему по ступеням крыльца.

– Ну, а что у тебя там? – подмигнул ему Вальковский с нескрываемым злорадством в тоне и усмешке, сопровождавшей эти слова. – Сорвалось, видно? И в комнату, то есть, не пустили даже?

– Молчи, болван! – прошипел на него красавец, сверкая загоревшимися новым бешенством глазами.

– Работа! – крикнул в то же время сидевший подле «фанатика» ямщик, кидаясь с места вниз под шум колес подъезжавшей к станции дорожной кареты, и, огибая крыльцо, побежал к лошадям своим в конюшню.

Город стоял на большом московско-курском шоссе: проезд был огромный; к станции с громом колокольчиков и гиком ямщиков то и дело подъезжали и отъезжали от нее экипажи всяких родов и видов.

Из подкатившей теперь к ее крыльцу кареты вышла молодая, маленькая и худенькая барыня с полуболезненным, полупикантным выражением бледного и капризного лица. Она держала в одной руке дорожный мешок и, чуть-чуть приподняв другою спереди платье, брезгливо принялась всходить по пыльным ступеням на самых кончиках крохотных ножек, обутых в ботинки бронзовой кожи.

– Зинаида Васильевна! – вскликнул, уставясь глазами на эти ножки, отверженный искуситель Ольги Акулиной.

– Ах, Владимир Петрович! – ответила она таким же восклицанием, моргнула с видимо радостным видом недурными, быстрыми, темными глазами. – Здравствуйте! Как вы здесь?

– Проездом. А вы куда и откуда?

– Из Москвы, в деревню к maman, которая должна прислать сюда за мной лошадей. И вообразите (личико ее при этом все сморщилось какою-то очень милою жалобною гримаской), горничная моя, как нарочно, заболела вчера горячкой, я должна была отправить ее в больницу, а сама уехала fine seule^2 и, если теперь лошади от maman не пришли, я принуждена буду ожидать одна здесь, в этой отвратительной гостинице, – я ее давно знаю…

– Можно сейчас проведать, – сказал Ашанин, – Ваня, сходи тут, спроси, нет ли лошадей и посланного из деревни Марии Николаевны Кошанской?

Вальковский глянул злобным взглядом на него и на говорившую с ним даму, поднялся, однако, послушно с места и отправился исполнять поручение.

– А у матушки вашей имение тут неподалеку? – сказал Ашанин, продолжая стоять на крыльце с приезжею.

– Ах, нет! еще целых тридцать верст и отвратительной дороги…

– Ну, муж ваш что? – не дав ей продолжать, спросил он опять.

Она искоса глянула на него и слегка приподняла плечи:

– Все то же – в клубе, в парке, у цыган, est-ce que je sais^3?

Он все внимательнее глядел на нее.

– А вы все так же милы, друг мой! – тихо пропустил он на бархатных нотах своего голосового регистра.

Лицо молодой особы сложилось опять в жалобно-забавную гримаску; маленькие, белые, ровные зубы сверкнули промеж раскрывшихся, заалевших губ.

– Стара стала, третий год замужем, не шутка! – молвила она, улыбаясь.

– Опыт приобрели зато! – проговорил он самым серьезным тоном.

Она еще раз подняла на него глаза, и странным упреком зазвучал ее голос:

– Для этого не нужно было и замуж выходить. Вы чему не научите!

– Ах, Зиночка, для чего вы такие жестокие слова говорите! – расхохотался на это откровеннейшим образом московский Дон-Жуан.

Она… она засмеялась тоже…

Вальковский вернулся к ним с ответом, что «никого и никаких лошадей нет и не бывало».

– Боже мой, какая скука! – вскликнула молодая женщина. – Каково мне будет теперь ждать, быть может, до ночи, в этой saleté^4.

– Нечего делать, пойдемте, – предложил ей тут же Ашанин, – может быть, найдем нумер почище!

– Юбочник проклятый, тьфу! – чуть не громко вскрикнул им вслед «фанатик», плюнул и отчаянно махнул рукой.

«Барабанщики» все неотразимее «били зорю в его желудке», – а Ашанин как ушел с приезжею дамой, так и пропал… Вальковский отправился отыскивать его наверх, в гостиницу, и не нашел. Он решил, наконец, не ждать его и велел подавать себе «обед», состоявший из миски щей, какой-то котлеты, беспощадно посыпанной петрушкой, и двух бутылок пива, которые «фанатик» с досады на приятеля выпил одну за другою.

Он кончал, когда явился, наконец, улизнувший красавец, неся в лице своем обычное, не то насмешливое, не то победное выражение, давно и хорошо знакомое Вальковскому.

– А ты, уродина, – смеялся он, – так и не дождался меня?..

– А то как еще? – буркнул тот. – Околевать из-за тебя?..

– Ну и прекрасно сделал!.. Принеси, братец, что-нибудь поесть! – обратился Ашанин к слуге.

Он торопливо принялся за поставленные пред ним все те же щи.

– С кем это ты теперь в прятки вздумал? – все тем же зверем прохрипел Вальковский.

– А ты не знаешь?.. Зиночка Кошанская бывшая, за Смарагдова вышла… не помнишь разве, три года назад, я тебе подробно рассказывал…

– Немало твоих таких сказов было, обо всех не вспомнишь… А ты вот скажи, когда лошадей-то запрягать? Давно выкормили, седьмой час в исходе. До Гундурова-то, сказывают, целых двадцать пять верст отсюда, – ведь засветло не доедем.

Ашанин доел, вскочил.

– А ты погоди маленько, Ваня, голубчик, – заговорил он вдруг нежненьким, кошачьим, ласкательным голосом, – доедем, непременно доедем, прелесть моя. Ты только потерпи немножко, потерпи, Ваня, – я сейчас, сейчас!..

Вальковский не успел открыть рта, как он уже исчез из комнаты.

Часы летели, лошади за «Зиночкой» все не приходили. Ашанин все также продолжал играть с нею в «прятки»…

Желчные пятна успели за это время покрыть все угреватое лицо «фанатика»…

Глубокая ночь стояла уже на дворе, когда, наконец, ругательски ругаясь, полез он в поданную им коляску вслед за Ашаниным, хохотавшим до упаду от его гнева и от веселого воспоминания только что пережитого им нового эпизода в своей бесконечной любовной эпопее…

XXX

Es denkt der Mensch die freie Tat zu tun, – Umsonst^1!

Schiller’s Wallensteins Tod.

Недели три после представления «Гамлета» в Сицком в одно прекрасное утро доложили князю Лариону, что к нему приехал исправник «с поручением» и просит дозволения явиться.

– Проси, – сказал князь, нахмурясь, вспомнив невольно об этом представлении и о той «презренной девчонке».

Толстый Елпидифор вошел с видом серьезным и холодным (выход его дочери замуж за богатого человека и завоеванное им личное расположение к нему его прямого начальства чрезвычайно подняли в нем чувство собственного достоинства), отвесил хозяину официальный поклон и, вынув из кармана письмо, запечатанное большою гербовою печатью, положил его на стол пред князем.

– Получил в казенном пакете – с приказанием лично доставить вашему сиятельству, – проговорил он с оттенком намеренной сухости в интонации (без того, мол, ты, конечно, меня у себя бы не видал!).

– Очень вам благодарен! – еще суше отрезал князь.

Елпидифор поклонился еще раз, обернулся со свойственною грузному телу его прыткостью и вышел тут же из комнаты.

Письмо было от графа и поразило князя Лариона неожиданностью своего содержания:

2-«Поздравляю тебя, любезный Ларион (писал ему его старый приятель), если только признаешь что есть с чем поздравлять? Получил сейчас извещение из Петербурха что назначаешься ты членом Государственного Совета о чем выйдет указ 1 июля. Не знаю будешь ли доволен конечно почет а власти никакой и только неприятности если против министра какова очень спорить. Я ожидал что тебе дадут пост настоящий а тут с твоими способностями только болтать без толку или подписывать с большинством. Впрочем это может быть только первый шаг кназначению. Он (то есть сильный человек, дядя Анисьева) ничего далее не пишет а только пишет мне сказать тебе штоб ты был в Петербурхе 1-го июля потому этово желают (последнее слово было подчеркнуто в подлиннике). Ехать тебе полагаю надо. Потому иначе не хорошо. Советую и надеюсь когда чрез Москву проедишь увидаться с тобою. Поклонись своим што милая дитя племянница твоя. Обнимаю тебя»-2.

Князь Ларион прочел письмо раз и два, останавливаясь на каждой строчке, но разбирая не их, а то что-то, что скрывалось за сообщаемою ему в них вестью. Лицо его становилось все раздраженнее и мрачнее; желчная усмешка кривила его тонкие губы, и огонь глубокого внутреннего негодования горел в темной впадине его глаз.

«Впрочем, это может быть только первый шаг к назначению», – прочел он еще раз и швырнул письмо на стол презрительным жестом.

«Утешить меня хочет, а и сам не верит! Старик умен; чрез него шли их предложения, он должен понимать, как и я, что назначению не бывать, пока я… О бесстыдные интриганты, как ловко подвели мину!.. Не удалось в первый раз, так теперь новое: надеть на меня погремушки почета, чтоб вызвать меня насильственно в Петербург, а со мною их, и там… там она склонится, думают они, а меня будут водить все тою же перспективой портфеля, пока окажется, что и без меня обойтись можно… можно будет оставить меня навеки в моем государственном бездействии… Ловко, удивительно ловко!»…

И князь Ларион, как бы нежданно для себя самого, засмеялся вдруг коротким и злым смехом.

– Но они ее не знают… И меня не знают! – примолвил он, вставая и принимаясь шагать по своему огромному кабинету. Волнение его все росло, и слова гневно и обрывисто вырывались уже слышно из его уст. – Я скажу… мнения мои могут быть приятны или не приятны, но не уважать… они не могут меня… Я служил России, государям моим верно… и с пользою… имя оставил! Они должны знать, понимать. Пусть тогда, как прежде… дело… А так — нет! Дело, а не… а не «болтать без толку», повторил он выражение старого своего друга. – А ее не видать им там… не видать! – вырвалось у него с новою силой. – Я оберегу ее… до конца… До конца! – повторил он с каким-то вдруг странным движением губ и с не менее странным выражением глаз, направил их и остановил на одном из углов покоя. Там стоял старинный шкаф из черного дерева, драгоценный образчик итальянской работы XVIII века, украшенный превосходными изображениями плодов из Pietra dura^3; князь хранил в нем свои деньги, семейные документы и бумаги.

Но он через миг отвел от него глаза, подошел к висевшему у стены шнурку колокольчика и позвонил.

– Сходи к княжне, – приказал он вошедшему камердинеру, – и скажи, что мне нужно переговорить с нею, так не сойдет ли она сюда сейчас, если не занята… А затем распорядись уложить мои чемоданы, и чтоб лошади были под коляску часам к восьми. Я еду сегодня в Петербург.

Лицо камердинера все заходило от удивления и любопытства, но, встретясь глазами со строгим взглядом князя, он немедленно же поник ими долу и поспешно вышел исполнить данное ему приказание.

Не менее удивлена и несколько встревожена была им Лина (она только что вернулась к себе с прогулки), когда о нем сообщено было ей. Она немедленно сошла к дяде.

Он все так же ходил взад и вперед мимо длинного ряда окон своего кабинета, от времени да времени подымая голову, как бы невольно заглядываясь на сиявшую сквозь эти окна горячую краску летнего дня. Он обернулся на шум ее шагов, неторопливо пошел к ней навстречу и, указывая ей на кресло у стола:

– Садись, – сказал он, – и прочти!

И он подкинул ей письмо графа.

Княжна принялась читать, по временам чуть-чуть улыбаясь примитивному правописанию «дядиного приятеля» или сжимая слегка брови, когда полнейшее отсутствие запятых в его послании делало читаемое на первый раз не совсем понятным. Но, дойдя до конца его, она внезапно побледнела: последствия того, что сообщалось здесь, совершенно ясно выступали пред ней.

– Это, значит, нам надо в Петербург переезжать, дядя? – вскрикнула она.

– Значит! – подтвердил он ироническим тоном. – Они на это, очевидно, рассчитывают, – подчеркнул он.

Она пристально воззрилась на него:

– Вы полагаете, что это все… – не договорила она.

– Все та же интрига, – договорил за нее князь Ларион, – я тебе тогда не говорил: мне уже были сделаны предложения, из которых истекало, что меня может ждать высокое положение, но что за это я должен заплатить содействием моим браку твоему с этим… Анисьевым. Их комбинация, – презрительно молвил князь, – не увенчалась успехом; этот петербургский Макиавель^4 из кавалеристов имел возможность лично убедиться, что ничем подобным меня не возьмешь… Они это и придумали теперь (он кивнул на письмо), заставить меня жить в Петербурге, зная, что твоя мать только об этом и мечтает, что она тотчас же перетащится туда за мною… что ты будешь у них под руками, рассчитывая, что им там будет легче купить нас с тобою. Там у них готовые, неотразимые, в их понятиях, соблазны: свет, Двор, обаяние власти, тщеславия… Пред этим, уверены они, не выдержит никто, изменит всякое убеждение, склонится самая гордая голова… Хочешь ли испробовать на себе, Hélène? – спросил он с легкою усмешкой, между тем как глаза его с какою-то бесконечною любовью и тоской останавливались на миг на ее наклоненной золотистой головке…

Она подняла ее и отвечала его улыбке такою же тихою, невеселою усмешкой:

– Нет, дядя, не нужно – я в себе уверена.

– Я это знал заранее, – сказал он, – и согласно с этим и поступлю.

– Согласно с моим желанием? – проговорила она с замешательством. – Но, дядя, мне кажется, в этом случае вы должны спросить себя, а не меня, как вам лучше поступить. Если служба ваша еще нужна, если вы опять можете приносить ту пользу, которую вы всегда приносили, основательно ли было бы вам отказываться… из-за меня? Меня бы это постоянно мучило, дядя!..

Он улыбнулся еще раз.

– Напрасно мучилась бы, друг мой! Я в этом случае не могу похвалиться даже тем, что приношу тебе жертву. Служба моя, как оказывается из этого (он опять указал кивком на письмо), никому не нужна, – меня просто намерены, ввиду личных соображений, посадить почетным образом в Hôtel des Invalides^5.

– А вы не на это годны, дядя, – сказала княжна, – с вашим умом, образованием и характером…

– Ну, – возразил он, – на что я годен теперь, право, трудно сказать (и странное движение еще раз передернуло его губы), но, как ты видишь, далеко не все разделяют твое лестное мнение обо мне, – примолвил он, насилуя себя на веселый тон. – Так или иначе, – молвил князь Ларион по минутном молчании, – надо отправляться туда, чтоб остановить все это… если еще не поздно, или распорядиться en consequence^6 в противном случае. Я выеду сегодня вечером, чтобы попасть в Москву завтра утром.

Он как бы вдруг вспомнил:

– Что у нас сегодня? 26-е число! Hélène, он должен был не сегодня, завтра быть у меня… Я лишаю тебя теперь моим отъездом случая увидеть его. Прости меня, друг мой!

И голос его зазвенел нотой, какой еще никогда не доводилось слышать в нем Лине. Она поднялась с места с глазами полными слез.

– Дядя, – воскликнула она, – вы так добры, так благородны!.. Я, вы знаете, не умею говорить, а вы, дядя, вы еще как будто сами отстраняли меня от себя в последнее время… Я не смела подходить к вам… Но теперь представляется случай, я хочу вам сказать… как я вам благодарна, как я чувствую все… Я узнаю в вас папа, моего милого, незабвенного…

Он не дал ей продолжать, подошел, взял ее обеими руками за голову и прикоснулся губами к ее матово-бледному лбу.

– Спасибо за это, Hélène! Научишься и отцом быть на краю гроба, – примолвил он нежданно тоном шутки.

– Это что же такое «на краю гроба»? – промолвила она, глядя на него тем не менее несколько встревоженным взглядом. – До этого еще далеко, дядя!

– Я сейчас и не собираюсь… Не умру, пока тебе нужен! – ответил он и уже громко рассмеялся. – А о причинах моего отъезда, – тут же переменил он разговор, – лучше, чтоб… Аглая Константиновна и этот перезрелый франт с разбойничьей физиономией (разумелся злополучный «бригант» Зяблин) ничего не знали.

– А если maman спросит? – молвила Лина.

– Спросит меня, я скажу: нужно, и только… Она к моим коротким ответам привыкла, – как бы уронил князь, – а спросит тебя, ты скажешь: не знаю. Ведь и не знала бы, если б я тебе не сказал?

– Это долго не может остаться от нее скрыто, – заметила княжна, – ей непременно напишет про это графиня Анисьева, если, как вы говорите, все это их «интрига».

– По всей вероятности (он повел утвердительно головой)! Пусть чрез нее и знает, а нам с тобой не для чего давать заранее разыгрываться ее пылкому воображению! – домолвил князь Ларион с тою злою иронией, которая неизменно прорывалась у него каждый раз, когда говорил он о своей невестке, и которую не в силах он был преодолеть и теперь, несмотря на все его нежелание оскорблять дочернее чувство племянницы. Лина только вздохнула.

XXXI

Аглая Константиновна так и привскочила, когда по окончании обеда, вставая из-за стола, князь Ларион, не глядя на нее, а как бы относясь ко всем тут бывшим, проговорил равнодушным голосом и как о чем-то, не имеющем ни для него, ни для других никакого особенного значения:

– Я думаю сегодня вечером в Петербург ехать.

– В Петербург! – воскликнула она с мгновенно расширившимися зрачками своих круглых глаз, и даже губы ее вздрогнули от изумления и любопытства. – Et pourquoi cela, prince Larion^1? (co времени знаменитого объяснения своего с ним она просто «Larion» перестала его называть).

Он повел взглядом через ее голову.

– А там, вы, может, слышали, Исаакиевский храм строится: так я взглянуть хочу.

– И как скоро думаете вы вернуться? – спросила опять княгиня, несмотря на далеко не вызывавший на новые вопросы сухой и насмешливый тон этого ответа.

– Не загощусь долго, не беспокойтесь! – еще резче ответил он теперь и тут же вышел из комнаты.

Она поспешила, в свою очередь, уйти к себе наверх, пригласив взглядом Зяблина следовать за ней.

– Oh, il у а quelque chose, il у а quelque chose^2! – заголосила она, всплескивая руками, как только очутились они вдвоем в ее ситцевом кабинете.

– Что такое? – спросил «бригант».

– 3-Се départ Лариона Васильевича; il ment, говоря, что он на какой-то храм там хочет смотреть, il а assez vu de ces vieux temples en Italie! Он нарочно, pour me piquer, так ответил: тут, я уверена, совсем другое. Мне Vittorio говорил перед обедом, что у него был се gros homme-3 d’исправник, и я сейчас же подумала…

– Почта-с! – проговорил в эту минуту Финоген, личный камердинер ее сиятельства, входя с письмами и газетами на серебряном подносе.

– 4-Une lettre de la comtesse! – взвизгнула Аглая, узнавая знакомый почерк на одном из конвертов. – А теперь nous allons savoir, je suis sûre-4!

Она отослала слугу движением руки, торопливо сорвала обложку с письма и погрузилась в него глазами.

– 5-C’est cela, c’est cela! – крикнула она через миг, мечась от радости и подпрыгивая на своем диване, словно карась на сковороде, – я вам говорила!.. Он назначен… Larion получил место! Читайте, lisez vous-même-5! – восклицала она, протягивая Зяблину листок, исписанный крупною, почти мужскою рукой графини Анисьевой.

6-«Une nouvelle que je Vous communique en toute hâte et très confidentiellement, chère princesse (прочел он громко): Vôtre beau-frère doit être nommé pour le 1 Jullet membre du Conseil de l’Empire. C’est magnifique, n’est ce pas, et tout-à-fait exceptionnel, car le prince est en retraite et n’a jusque là exercé des fonctions de ministre que temporairement, sans jamais en avoir porté le titre effectif; mais mon excellent frère a levé toutes les difficultés. Je lui en suis pour ma part chaleureusement reconnaissante, car nous allons grâce à cela Vous pos-séeder enfin ici, chère amie. Je saute de joie d’avance à l’idée de reprendre avec Vous nos bonnes conversations de Rome»-6…

– He правда ли, как она пишет 7-délicieusement, cette chère comtesse? C’est un véritable génie pour la correspondance! – голосила Аглая, взяв обратно письмо из рук Зяблина и принимаясь снова за его чтение. – Дальше она мне говорит про своего сына, как он влюблен в Лину. Pauvre jeuM homme, он такой интересный!.. Et tant d’esprit! Как он это хорошо устроил cette nomination Лариона, n’est-ce pas?.. Ну, я надеюсь теперь, – молвила она уже таинственно, подмигивая бесстрастно слушавшему ее «бриганту», – когда мы будем в Петербурге, les choses iront tout-à-fait autrement, et Lina-7…

– Вы полагаете, что в Петербурге она непременно должна перемениться и полюбить графа Анисьева? – протянул Зяблин своим глухим и тягучим голосом.

– Конечно, должна! – самым убежденным тоном подтвердила она. – 8-C’est un jeune homme qui a tout pour lui… И потом, главное, там je serai soutenue, за меня будет la comtesse и брат ее qui est si puissant; у меня будет таким образом l’appui de la Cour, – примолвила Аглая уже шепотом, – а тут я одна et tout-à-fait impuissante против Лариона… А он будет там занят службой, и ему некогда будет даже знать et commenter mes actions… Да он и не посмеет là-bas, не посмеет me faire des scènes affreuses-8, которые он позволял себе делать мне здесь! – воскликнула она, окончательно торжествуя.

– Сколько мне известно, – заговорил опять «бригант», сопровождая по привычке слова свои глубоким вздохом, – в Государственном Совете служба более почетная, чем обременительная, и даже некоторые его члены вовсе не заседают и живут даже не в Петербурге.

Аглая даже в лице переменилась.

– Вы думаете, что Larion может так устроить, чтобы не жить в Pétersbourg.

– Ничего не могу думать, потому что не знаю, – возразил он, – а только полагаю, что если другие…

Она не дала ему кончить, раздула ноздри и ёрзнула по своему сиденью с видом внезапной, охватившей мысль ее решимости:

– 9-Cela m’est égal! Если он не согласится жить в Петербурге, я туда переселюсь и без него. Avec mon nom, ma fortune, у меня там не последний дом будет, и, с поддержкой графини и ее брата, все ко мне приедут, все, même la Cour-9!..

– Князь – опекун и попечитель ваших детей, – заметил, насупливаясь, Зяблин.

– Брат графини может так устроить, что Лариона сменят! – фыркнула совсем уж расходившаяся барыня.

«Бригант» молчал.

– Вы решились? – спросил он затем.

– Что?

– Переехать в Петербург во всяком случае?

– Конечно! – воскликнула она. – Я ни за что уж другой зимы dans се trou de Moscou^10 не проведу.

Он вздохнул еще раз, уже с особою значительностью.

– Мне очень жаль, – пропустил он точно из желудка.

– Почему вам жаль, mon ami? – пожелала она узнать, сентиментально и с некоторою тревогой воззрясь на него. – Разве вы также туда не переедете?

– Зачем?

И он отвернул глаза к окну.

– Зачем? – повторила тоном нежного упрека, вперяя в него круглые зрачки свои, Аглая. – Так я уж… je ne suis plus rien pour vous… Eugène^11?..

«Eugène» вздохнул в третий раз.

– Я давно привык к битвам и обманам жизни, – заговорил он, разочарованно улыбаясь и воскрешая в лице своем и складе речи весь пошиб своего былого печоринства, – давно знаком с женским сердцем и знаю, как ничего ему не стоит ставить в вину другого свою собственную измену… или прихоть, извините меня, княгиня?.. Вы приглашаете меня следовать за вами на берега Невы…

– Mais pourquoi n’y viendriez vous pas, mon ami^12!

Он остановил ee рукой.

– Я знаю этот город! И я когда-то был на этой сцене, в этом вихре, который зовется петербургским светом… И я не прошел там незамеченным, смею сказать, мои успехи… Но к чему упоминать об этом? Я всегда другого искал… Мне скоро опостылели эти «образы бездушные людей, приличьем стянутые маски»13… Я уехал в страну, где одни горы и жужжание вражьих пуль, уехал на Кавказ… Судьба перенесла меня затем «dans се trou de Moscou», как вы презрительно выражаетесь, хотя именно тут, в этой яме, суждено было встретиться нашим двум жизням…

Никогда еще так много – но и внушительно же как зато! – не говорил «бригант», – и Аглая Константиновна глядела на него с глубоким восхищением; она гордилась счастливым выбором своего сердца…

– 14-Comme vous parlez bien, mon ami! – вздохнула она, устремляя глаза в потолок. – Но вы можете tout aussi bien-14 жить в Петербурге, как и в Москве! – настаивала она на своем.

Горечь человека, познавшего тщету земных обольщений, изобразилась вторично на лице «бриганта».

– Княгиня, – начал он опять и уже несколько в нос, – я мечтал о неразрывном союзе этих двух жизней наших, о тихой пристани, где после бурь сердце мое могло бы отогреться у сердца любящей женщины. А вы меня в Петербург зовете, где одна суета тщеславия, где посреди вечного «шума мирского» так легко забыть преданное сердце друга…

– Забыть вас, Eugène? – визгнула в ответ Аглая. – Ох, jamais, mon ami, jamais^15!

– Мне незачем в ваш Петербург, княгиня, – язвительно заключил Зяблин, – для меня нет там роли, нет положения! Я отстал от всяких служебных отличий… и, наконец, самые средства мои… – он провел трагическим жестом рукой по лицу, – оставьте же меня одиноким в моем углу допить до дна чашу страданий!..

И с этими словами «бригант» поднялся со своего кресла и направился к двери.

– Куда же это вы, mon ami, куда? – крикнула ему вслед Аглая.

– Нет, уж позвольте, – ответил он вполоборота, – разговор этот слишком взволновал меня!..

И он исчез за портьерой.

Аглая Константиновна озабоченно закачала головой и задумалась.

– 16-Il faudra payer ses dettes, a иначе я рискую de le perdre pour toujours-16! – заключила она вслед за этим размышлением и вздохнула уже так, что что-то опять крякнуло в ее корсете. – Только бы уж не слишком много было у него этих долгов! – тут же сказала себе расчетливая барыня и с новою озабоченностью на многодумном лице принялась усиленно опахивать себя веером.

А княжна Лина, простившись с дядей (он уехал в назначенный им час) и вернувшись затем в свою комнату, долго раздумывала, каким способом известить скорее «сашинских друзей» об этом обстоятельстве. Послать кого-либо из людей с письмом она, после того что говорил ей Ашанин по этому поводу, не решалась, – а теперь менее чем когда-нибудь, имея в виду, что за отъездом князя Лариона ничто уже не могло помешать ее матери принять меры к недопущению ее переписки с Софьей Ивановной. Прибегать, с другой стороны, к тем «романическим» средствам сообщения, о которых ей говорил друг Гундурова, ей очень не хотелось: в этом, в ее понятиях, было что-то не совсем честное, «не правдивое», как выражалась она. Самого Ашанина она не ждала так скоро: он приезжал уже третий раз в Сицкое, где княгиня принимала его все с тою же любезностью, с письмами из Сашина к Лине, и был тут не далее как за два дня пред этим; пройдет непременно пять, шесть дней, пока он приедет опять… А между тем их надо было известить как можно скорее об отъезде князя Лариона, чтобы Сергей не приезжал понапрасну и чтобы такой приезд его не подал повода ничего не знающей об уговоре его с князем Аглае Константиновне к обвинению его, пожалуй, в дерзости или желании нанести ей неприятность… Но как же быть в таком случае?

Лина колебалась очень долго… Боязнь подвергнуть гневу матери, державшей дом свой на очень строгой ноге, того из слуг, кого она послала бы с письмом в Сашино, взяла верх наконец над другими ее соображениями. Пред тем, как отойти ко сну, она написала Софье Ивановне о случившемся, сообщив при этом из разговора своего с дядей все, что могло успокоить ее друзей, запечатала конверт, надписала адрес и оставила письмо на своем письменном столе.

– Любопытно, что из этого выйдет! – невольно сказала она себе при этом.

На другой день, проснувшись (она долго не смыкала глаз в эту ночь), первая ее мысль была об этом. Еще неодетая, в утреннем пеньюаре, она поспешила из спальни своей в кабинет, подошла к столу, устремила взгляд на место, на котором оставила накануне письмо. Его там уже не было.

– Что это вы изволите искать, княжна? – спросила ее горничная ее Глаша, идя за нею.

– Я тут, кажется, письмо одно оставила, – ответила Лина, глядя ей в глаза.

Но Глаша так искренно и равнодушно проговорила на это: «Не знаю-с, не видала», глядя, в свою очередь, с некоторым изумлением на вопрошавшую ее «как-то странно» княжну, что та тотчас же должна была прийти к заключению, что молодая ее прислужница никоим образом не могла состоять на должности агента в устроенной Ашаниным таинственной «почте» между Сицким и Сашиным.

В ту же пору, через сутки, княжна одевалась в своей спальне, когда Глаша, вышедшая за чем-то в кабинет, вернулась оттуда с запечатанным конвертом в руке.

– Вот-с вы вчера какое-то письмо искали, так не это ли?

– Где ты его нашла? – вскрикнула Лина.

– Да на столе же-с. Не заприметили, должно быть, или сунули куда-нибудь перед тем…

Княжна тревожно кинула на него глаза… Но это было не ее письмо, а уже ответ на него Софьи Ивановны Переверзиной.

– Удивительно! – невольно сказала она себе, опять улыбаясь.

Она, вероятно, удивилась бы еще более, если б узнала, что почтальоном для этой корреспонденции служила горничная ее матери, та самая «Lucrèce», Лукерья Ильинична, которую Глаша называла «аспидом» и «ехидною», и весь дом почитал «шпионкой» княгини и клевретом ненавидимого за его взыскательность «тальянца Витория», и которая, ревнуя пламенно о вящшем «продолжении знакомства» своего с «жестоким» московским Дон-Жуаном (почитавшим, с своей стороны, священнейшим своим долгом каждый раз, когда бывал в Сашине, посвящать известное время на еду с нею вишен в пустынном гроте над рекой), каждое утро, подымаясь с зарей, когда Лина и сама Глаша еще спали, прокрадывалась о босу ногу в кабинет княжны «наведаться» и «исполнить, буде есть что»…

XXXII

Setz einen Spiegel in’s Herz mir hinein

Und der Spiegel wird weisen: es ist nichts darin

Als Liebe und Treue und ehrlicher Sinn.

Volkslied^1.

В Сашине полученное от княжны письмо произвело в первую минуту очень тревожное впечатление. Гундуров, собиравшийся к князю именно в тот день, когда получено было оно, пришел в совершенное отчаяние. Свидание с Линой, по которому он томился с каждым днем, с каждым часом все более, отлагалось, таким образом, вновь на неопределенное время, и к этому присоединялся еще дамоклов меч возможности переселения всей семьи Шастуновых в Петербург, а «там она пропала для меня навсегда!» – говорил себе с болезненным замиранием сердца Сергей… Софья Ивановна старалась утешить его, успокоить, ссылаясь на сообщавшийся Линою разговор ее с дядей, из которого было очевидно, что он не желает поступать обратно на службу, не хочет жить в Петербурге. Но в душе тетка Гундурова была сама далеко не спокойна. «Он был всегда честолюбив, – думала она о князе Ларионе, – всегда был в делах, привык к власти; он расстался с нею добровольно, но не может не томиться теперь своим бездействием; он не доволен в настоящую минуту, что его посадили в Совет, а не сделали министром, но ведь, быть может, и сделают, – ясно, что о нем вспомнили, что вернули ему милость, а сам он приедет в Петербург, соблазнится, останется»… Софья Ивановна не менее племянника волновалась мыслью о том, какой жестокий удар мог быть нанесен его надеждам переездом Шастуновых из Москвы. Как быть в таком случае? Ехать и ему в Петербург, поступить на службу (какое положение для молодого человека в Петербурге вне службы?), пойти по известной колее светского чиновничества, от которого она всю жизнь свою мечтала уберечь его?.. Софья Ивановна воспитана была, провела всю свою молодость на невских берегах; ей ведом был тот «нравственный воздух, которым живут там люди», тот строй взглядов и понятий, что царил там неумолимым деспотом в те времена. Она знала, что «с московскою, да еще студентскою», как она выражалась, «независимостью Сергея» он так же мало был способен помириться с «казенщиной» петербургской канцелярии, как и с «казенностью» петербургского большого света, что он или обратит там «откровенностью своих суждений» внимание на себя – вещь весьма опасная в ту пору, – или раздражится, вовсе не станет ездить в то общество, где единственно представлялся бы ему шанс встречаться с княжной Линой. Да и наконец, говорила себе Софья Ивановна, если б он и подчинился всему этому, решился терпеливо вынести все, что так противно было там и природе его, и воспитанию, если б он и обратился в приличного молодого человека «с хорошим служебным будущим», – насколько в глазах этого света прибавилось бы ему прав от этого на руку одной из первых по имени, богатству и красоте невест в России? Не так же ли все и вся завопило бы о неслыханной дерзости его «претензий», если бы чувство его к княжне стало там известно?.. А сама она, Елена Михайловна, не подверглась ли бы она пересудам и толкам самого злобного свойства за «поощрение этого чувства, за такой amour indigne d'elle^2», как сказали бы эти люди? «Не измаялась ли бы она вконец, сердечная, не истаяла ли бы, милая, под гнетом неустанных намеков, уколов, упреков, среди этого неумолимого бессердечия и пустоты?..»

Так рассуждала тетка Гундурова, и в обнимавшей ее тревоге мысль о племяннике не отделялась от мысли о княжне; она сама не могла сказать себе теперь, кто из них был дороже, был ближе ее душе… «Как она будет в состоянии вынести все это», озабочивало Софью Ивановну даже гораздо более, чем то, какие последствия «все это» могло иметь на жизнь, на всю судьбу Сергее.

Но у Софьи Ивановны, как и у глубоко родственной ей по душе княжны Лины, была одна великая внутренняя сила: она верила! «Не унывай и борись до конца, а там да будет воля Мудрейшего нас!» В этих словах находила она неизменно то «окрыляющее», по выражению ее, чувство, при котором бодрел ее дух и яснел помысел в самые трудные минуты жизни и которое невольною властью своей подчиняло себя и всех ее окружавших. (И счастлив в этой жизни тот, кому суждено испытать над собой «окрыляющее» влияние такой верящей, любящей и не клонящей головы своей под грозою женщины!)

И теперь произошло то же самое. «Никто как Бог!» – сказала себе Софья Ивановна после долгого передумыванья всяких тяжелых мыслей и ни к чему не приведших соображений, возбужденных в ней полученным из Сицкого известием. И она как-то вдруг успокоилась и ободрилась, и вернувшуюся к ней ясность духа сообщила и «ютившимся под ее материнским крылом птенцам несмыслящим», как называл в шутку себя с приятелями Ашанин. Всем им, включая сюда и Гундурова, как бы вдруг стало очевидным, что не из чего приходить заранее в отчаяние, что тон письма княжны был гораздо более успокоительного, чем устрашающего свойства и что сама она, наконец, не принадлежала к числу тех созданий, чья зыбкая воля клонится по прихоти всякой перемены ветра: «ее не сломить никакому Петербургу!» – подумалось всем им.

Оба приятеля Гундурова одинаково от всего сердца желали ему успеха, хотя и руководились при этом не совсем одинаковыми побуждениями. Донельзя распущенный в нравственном отношении, но искупавший свои слабости действительно «золотым», как говорила Софья Ивановна, пылким и великодушным сердцем, Ашанин не имел ничего иного в виду при этом, как счастие друга, которого он любил как брата и глубоко уважал как человека. Искренний «фанатик» театрального искусства, Вальковский таил вместе с тем, под своею, весьма часто намеренною, грубостью немало, что говорится, «хитростцы» и практического расчета. Он любил Гундурова по-своему, за «охоту и талант» его к сцене, и в браке его с девушкой, имевшею принести мужу в приданое такое огромное состояние, как княжна, видел прежде всего ту выгоду, которою сам он, Вальковский, в случае такого приращения земных благ у приятеля, мог извлечь для себя как по части устройства всяких будущих «театриков», так и относительно грядущего размера тех вспоможений всякого рода, которыми он искони привык пользоваться со стороны обоих своих пансионских товарищей… На этом основании он гораздо более Ашанина волновался заботой об исполнении желаний Гундурова и очень часто, сам не подозревая того, оскорблял нашего героя в его чистом и благоговейном чувстве к княжне Лине.

– Послушай, брат, – говорил он ему озабоченно на другой день после получения ее письма в Сашине, – я всю ночь продумал о твоих обстоятельствах и пришел к тому, что нечего нам тут всем киснуть, когда настоящее дело делать треба!

– Какое это такое «настоящее дело»? – спрашивал Сергей.

– А такое, что коли б эта лядащая фря, княгиня, захотела дочь силой в Питер везти, так ведь и мы можем ей такой камуфлет подпустить… Я все сообразил подробно. На козлах ямщиком – я. Весь этот аллюр ихний знаю я теперь до тонкости, то есть в самом настоящем виде изображу, не отличить! Володька – лакеем. Мы же и свидетели. Подкатываем ночью к саду – она там ждет. Живо в коляску, валяй в Анцыферово, – село тут есть, двадцать верст, все это разузнал я до ниточки, а в селе-то поп Гаврила, пропойца и шельма изумительнейшая: за сто целкашей козла с козой обвенчать готов, говорят, а не то, что…

– Ты сам не знаешь, что говоришь, Вальковский! – вскрикнул, весь вспыхнув, Гундуров.

– Экая дубина, экая безобразина! – расхохотался тут же бывший Ашанин. – И ведь из того он это все изобрел в дурацкой голове своей, чтоб ему ямщиком-молодцом на козлах сидеть, в клык свой кабаний соловьем свистать… А что, Ваня, «Маргоренька-то к гусару ушла»? – закончил он вопросом, который преследовал его с утра до вечера, с самого дня встречи их в городе.

Вальковский, само собою, ругнул его, плюнул и отошел.

А вечером сидели они опять все трое за вечерним чаем у стола, за которым Софья Ивановна в круглых очках на носу вязала какое-то одеяло, и восторгались «Ромео и Юлией» в появившемся в ту пору в одном из повременных изданий переводе этой драмы на русский язык. Такие чтения Шекспира, начатые по мысли тетки Гундурова, видевшей в этом лучшее средство развлекать Сергея от муки и тревог его личных помыслов, соединяли каждый вечер сашинское общество и часто заставляли засиживаться его далеко за полночь. Сама Софья Ивановна, сохранившая под седыми волосами всю горячую впечатлительность молодости, увлекалась до слез гениальными красотами поэта и просила чтеца продолжать, забывая первая, что обычный час ее отхода ко сну давно отзвонил во всех комнатах дома. Гундуров, душевное состояние которого так близко подходило к тому страстному возбуждению, которым исполнено все существо молодого веронца Шекспира, находил для передачи его речей звуки, глубоко потрясавшие его слушателей, и от которых сам он иной раз пьянел и замирал в неизъяснимом восторге или растрогивался до рыдания в горле. После каждой несколько значительной сцены начинались толки, комментарии, споры. «Фанатик» сжимал кулаки и зубы, чтобы не ругнуться от избытка восхищения в присутствии импонировавшей ему Софьи Ивановны. Ашанин, неустанно тешившийся им и преследовавший его все теми же незлобивыми насмешками, всячески поджигал и вызывал его энтузиазм на какую-нибудь забавную выходку.

– Да, – говорил он однажды, – Ромео несомненно первая из первых молодых ролей, какие только существуют на театре!

– Первеющая! – подтвердил Вальковский, сияя непомерно раскрытыми глазами.

– Вот бы тебе попробовать себя когда-нибудь на ней, Ваня? – невиннейшим тоном продолжал за этим красавец.

– Ведь ты не дашь, Володенька? – возразил на это тот голосом, исполненным такого страстного внутреннего желания, униженной мольбы и страха за отказ, что все кругом разразилось неудержимым хохотом.

– А вот вы, в самом деле, возьмите, прочтите нам что-нибудь из роли Ромео, Иван Ильич, – молвила Софья Ивановна, принимая тут же серьезный вид и грозя пальцем Ашанину, – Владимир Петрович не один здесь судья!

«Фанатик» жадно потянул к себе книгу, лежавшую пред Гундуровым, остановившимся на первой сцене Ромео с Лоренцо, и с первых же слов загудел таким зверем, что Ашанин, ухватившись за бока, вскочил, выбежал в гостиную и повалился там на диван, надрываясь новым истерическим смехом. Гундуров уронил голову на стол и залился тоже.

– Да, – решила Софья Ивановна, укалывая себя до боли спицей в подбородок, чтобы не заразиться их примером, – мне кажется, действительно, Иван Ильич, что для вас годятся роли… менее пламенного характера…

Вальковский надулся, но только на этот вечер. Ему слишком удобно жилось в Сашине, он слишком хорошо там ел, пил и спал, чтобы расходиться с его гостеприимными хозяевами из-за какой-нибудь «рольки», как выражался он своими обычными уменьшительными обозначениями. Чтения Шекспира продолжались по-прежнему, и неудачная попытка «фанатика» передать эту молодую «рольку» не оставила ни малейшего следа в строе общего доброго согласия, царствовавшего в тихой сени старого сашинского дома.

Так прошло более недели. С каждым днем все нетерпеливее ждали теперь наши друзья новых известий из Сицкого, от княжны. Но известий не приходило…

XXXIII

Готовься с бодрою душой

На все угодное судьбине^1!

Баратынский.

Волшебный летний вечер лежал над заснувшими липами Сашина. Нарождавшийся месяц инде сверкал тонким серебряным очерком сквозь темную сеть их многолиственных ветвей, и нежный запах политых к вечеру цветов несся проницающими струями на низенький балкон дома, двумя-тремя ступеньками спускавшийся в сад. Свет высокой лампы и свечей в стеклянных колпаках, стоявших на столе на этом балконе, добегал до разбитой под ним клумбы, и как бы вынырнувшая из ближайшего ее куста большая белая роза чуть дрожала на невидимом стебле своем, вся облитая и вся будто зачарованная этим нежданным и незнакомым ей светом…

Кругом стола сидел «сашинский квартет», как выражалась Софья Ивановна в веселые минуты. Они только что отпили чай. Пред Гундуровым лежал том Пушкина, открытый на «Каменном госте», которого собирался он читать вслух. Но он медлил приняться за книгу и глядел прищуренными глазами в сад, охваченный тишью и красотой ночи.

– Как хорошо! – проговорил он, ни на кого не глядя. «Что за ночь, за луна, когда»… вспомнилось Ашанину тут же одно из любимейших его стихотворений.

– Нет, вы посмотрите на эту розу, – молвила, в свою очередь, Софья Ивановна, – как она выделяется из темноты и точно глядит на нас!

– Я давно на нее любуюсь, – сказал Ашанин, – точно глядит и стыдится – прелесть!.. Сережа, не напоминает она тебе…

– Офелию?

И Гундуров с засверкавшим взглядом обернулся на него.

– Именно, именно! Вот что называется симпатия душ, – засмеялся красавец, – мне это сейчас пришло в голову! Она так…

Он не успел досказать свою мысль, прерванный восклицанием Софьи Ивановны:

– Кого это Бог дает!

Все разом примолкли. Из-за сада, мимо которого шла дорога в усадьбу, доносился звон колокольчика.

Гундуров вздрогнул от невольного нервного ощущения. Колокольчик так живо напоминал ему приезд Анисьева в Сицкое, трепет Лины, всю пережитую ими тогда муку.

– Кто это, в самом деле? – пробормотал он.

– Уж не за мною ли начальство шлет? У меня вторая неделя как отпуск просрочен, – заявил с мгновенным смущением Вальковский.

Ашанин расхохотался:

– Станет оно еще давать себе труд посылать за тобой! Просто выключит, если к сроку не явился.

«Не из Сицкого ли что?» – подумалось одновременно и Сергею, и его тетке; они переглянулись.

– Нет, тогда бы без колокольчика! – сказала она громко в ответ угаданному обоими ими вопросу и успокоенно улыбнулась ему.

Топот лошадей между тем уже явственно слышался на дворе. Кто-то подъезжал ко крыльцу.

– Исправник! – доложил вслед за этим, выходя из комнат, старик Федосей, камердинер Гундурова.

– Что ему нужно? – невольно вскрикнула Софья Ивановна.

– За мною, верно, за мною!.. – радостно возгласил «фанатик». – Театрик, должно быть, устраивается, так он за мною, толстопуз, прикатил!..

И он со всех ног кинулся с балкона.

– Они Сергея Михайловича спрашивают! – угрюмо певучим голосом промолвил Федосей, не трогавшийся с места.

– Меня?.. Проси! – сказал Сергей, взглянув на тетку. – Не попался ли в чем кто-нибудь из наших крестьян? – объяснил он.

– Сюда!.. сюда проси! – торопливо добавила Софья Ивановна…

В гостиной уже раздавался скрип сапогов входивших, и на балконе через миг, слегка споткнувшись о его порог, но сейчас же оправившись и молодцевато выставив грудь вперед, появился Елпидифор Павлович Акулин во всей внушительности своей громоздкой фигуры и с такою же внушительностью на неулыбавшемся и как бы чем-то чрезвычайно озабоченном лице. Вальковский шел за ним, опустив голову и поводя исподлобья кругом как бы несколько сконфуженными глазами. Приезд «толстопуза», очевидно, не имел целью театрик.

– Madame la générale^2! – проговорил исправник, подходя к хозяйке и шаркая с ловкостью бывалого гвардейца.

– Здравствуйте, monsieur Акулин, – проговорила Софья Ивановна, внимательно глядя на него, – не угодно ли присесть? – примолвила она через миг, указывая на кресло.

Елпидифор отблагодарил поклоном, тяжело опустился в это кресло, протянул и перекинул одна на другую толстые свои ноги и, уложив фуражку на коленях, а голову опустив на грудь, принялся с намеренною как бы неторопливостью стаскивать с рук перчатки.

Софья Ивановна с невольным волнением следила за всеми его движениями.

– Да не угодно ли вам чаю? – спросила она, вспоминая свою обязанность хозяйки, и поставила чайник на конфорку еще не потухшего самовара.

– Если позволите… полстаканчика… Некогда больше! – примолвил он, подымая глаза и останавливая их на ней.

– А разве вам еще куда-нибудь от нас нужно? – проговорила она, скрывая под равнодушным тоном вопроса серьезное беспокойство, которое начинало овладевать ею.

– Нет-с, – отвечал исправник, принимая вид человека, который обязан, но весьма неохотно исполняет это, объявить другому неприятную весть, – я имею дельце… к Сергею Михайловичу…

– Какое такое? – спросил Гундуров, хмуря брови.

– Вот, если позволите на минуточку… к вам в кабинет, – медлительно выговорил исправник, протягивая руку к налитому ему хозяйкой стакану чая, – мы с вами переговорим…

– Отчего же не здесь, не сейчас? – сказала, выпрямляясь в своем кресле, Софья Ивановна. – У Сергея нет никаких тайн… и никаких дел, – подчеркнула она, – о которых нельзя было бы говорить громко, при всех…

Елпидифор повел любезно головой вниз.

– От всей души готов вам верить, madame la générale… тем более что мне лично ничего не известно… И даже, поверьте (он счел нужным вздохнуть), почитаю для себя возложенное на меня поручение весьма тяжким… Еще так недавно подвизались мы с Сергеем Михайловичем как собратья по искусству, в «Гамлете»…, которого передал он нам с таким совершенством… И вдруг я, так сказать, во всем атрибуте моих полицейских обязанностей…

– Да говорите, сделайте милость, – перебила его тетка Гундурова, – какое у вас поручение?

Акулин чуточку помолчал, затем развел руками, уперся в нее взглядом и выпустил словно из ружья:

– Извините меня, ваше превосходительство, я обязан доставить племянника вашего к его сиятельству, графу, в Москву.

У Софьи Ивановны сверкнули глаза и побелели губы; Ашанин вскочил с места, глядя на исправника, как будто не доверял ушам своим. Вальковский как-то мгновенно исчез в неосвещенной стороне балкона.

– «Доставить»! – повторил, весь вспыхнув, Сергей. – Что ему от меня нужно?

– Это уж им известно, – ответил исправник с легкою улыбочкой, потягивая чай из своего стакана, – а я тут, как говорится, не что иное, как слепой исполнитель. Получил предписание-с!

И он все так же медлительно откинулся спиной в кресло, отстегнул две пуговицы своего форменного сюртука и полез рукой под борт его в карман (он видимо наслаждался производимою им тревогой: он знал, как нелестно было о нем мнение хозяев Сашина, и не мог простить этого им).

– Самого меня, – говорил он тем временем, – чрезвычайно это как расстраивает. – Дочь мою единственную, как это может вам известно (он повел неопределенно глазами кругом), только что выдал за товарища же вашего по спектаклю, Никанора Ильича Ранцова. Третий день всего, как свадьбу сыграли, и я, признаюсь, надеялся поотдохнуть у них недельки две, порадоваться на них… Любо, ведь, дорого смотреть: не натешатся друг другом, не нанежатся…

«Поздравляю их обоих!» – злобно подумал и чуть громко не отпустил Ашанин, на котором как бы невзначай остановились в эту минуту глаза Акулина.

– И вдруг это меня отрывают, – продолжал расписывать тот, – и даже для исполнения таких неприятных обязанностей… Вот-с, не угодно ли взглянуть? – заключил он, дошарившись до нужного в своем кармане и протягивая Гундурову сложенный вчетверо по-казенному лист бумаги.

Сергей быстро пробежал его про себя и передал тетке.

– Я кандидат университета, а не… как там сказано, – сказал он только с презрительной улыбкой.

Бумага гласила, что, по приказанию его сиятельства, исправник такой-то «имеет известить проживающего во вверенном ему уезде неслужащего дворянина, бывшего студента Московского университета Гундурова явиться для личного объяснения к его сиятельству в Москву, во вторник, 6-го июля, в 9 1/2 часов утра».

Софья Ивановна прочла тихо, затем вслух, останавливаясь через слово: она старалась добраться того непонятного для нее смысла, который мог заключаться в словах: «для личного объяснения». Какие нужны ему объяснения с Сережей, о чем?..

Исправник привстал с места и потянулся к ней через стол с устремленным вперед указательным пальцем:

– Собственноручную приписку извольте заметить… сбоку-с, сбоку…

Она прочла прибавленные на поле бумаги крупною рукой московского владыки два слова: «привезти самому».

Елпидифор опять опустился в кресло и еще раз вздохнул.

– «Самому», это то есть мне… везти!..

– Ах ты шельмец этакой, шельмец! – сказал себе Ашанин, чувствуя в эту минуту неодолимое желание помять отвислые жабры бывшего Полония.

– Во вторник, 6-го июля, – перечла Софья Ивановна. – Что у нас сегодня? Понедельник, пятое… Это, значит, ему надо завтра утром быть в Москве?

– Так точно-с, – подтвердил Акулин, опираясь обеими руками в ручки кресла, чтобы подняться окончательно на ноги, – девяносто шесть верст, Сергей Михайлович, – обратился он к нашему герою, который молча, сжав неестественно губы, прислушивался к этому чтению и разговору, как бы решившись не принимать в нем никакого участия, – да проселком до города верст двенадцать: только к утру доехать успеем… Собираться бы вам надобно…

Все примолкли на миг.

– Что же, Сережа… как ты думаешь? – заговорила первая его тетка, подымая на него глаза.

Он пожал плечами.

– Собираться мне недолго… Хоть сию минуту!..

– Ты когда думаешь… вернуться? – не совсем твердо спросила она его опять.

– Да завтра же об эту пору, я полагаю.

– Весьма бы желательно-с, весьма! – промолвил на это исправник с интонацией голоса, злое намерение которой не ускользнуло от Софьи Ивановны.

Багровые пятна выступили у нее на лице. Она взглянула на него таким негодующим взглядом, что Елпидифор смутился и кашлянул в руку, чтобы скрыть это смущение, – и встала из-за стола.

– Вы мне позволите вас оставить одного, пока племянник мой будет укладываться. Пойдем, Сережа!

– И я с вами, – поспешнно сказал Ашанин. Они ушли втроем.

Вальковский внезапно выскользнул из своего темного угла, подошел, озираясь, к исправнику и шепотом проговорил:

– Не знаешь, брат, для чего он требуется: дело в самом деле какое, или согрешил чем?

Тот глянул на него через плечо.

– Слышал, сказано: «привезти самому», – значит, чтобы не утек. Не по головке гладить, стало быть! – фыркнул он, доставая папироску из сигарочницы и наклоняясь с нею к одной из свечей, стоявших на столе.

«Фанатик» опустил голову и словно съежился весь.

– Скажи мне, ради Бога, Сережа, – говорила тем временем Софья Ивановна, ведя молодых людей в кабинет племянника, – не знаешь ли ты за собою чего-нибудь, из-за чего могли бы тебе выйти неприятности?

Он засмеялся даже.

– Что же могу я знать такого за собою, тетя? Все, что я делал и делаю, вам точно так же известно, как и мне самому.

– И почему вы думаете, – заговорил с живостью Ашанин, – что Сережу должны ждать какие-нибудь «неприятности» от нашего воеводы московского? Я так совсем напротив того думаю. Князь Ларион Васильевич в Сицком, при нас же всех, так лестно и горячо рекомендовал ему Сережу и, вероятно, теперь проездом через Москву повторил это ему, что старцу, я уверен, пришла в голову блестящая мысль пригласить Сережу к себе на службу. Он и вызывает его через исправника, как знающего, где его найти.

– Так так было бы и сказано, я полагаю, – возразила Софья Ивановна, – а то привезти, точно арестанта какого-то, преступника… Это просто оскорбительно!..

– А этот старец наш не понимает, – комическим тоном объяснил Ашанин, – он по простоте: нужно ему кого-нибудь, ну и подавай его так или иначе. Вы на него не обижайтесь, генеральша: у пашей турецких, говорят, еще простее обычай бывает!..

Софья Ивановна невольно усмехнулась, но глаза ее глядели все так же невесело и озабоченно.

– Этот исправник, – сказала она, – со своими какими-то грозящими намеками…

– Ну, вот толстую шельму я охотно бы поколотил! – воскликнул приятель Гундурова. – Ведь вы понимаете, генеральша, что он ровно ничего не знает, для чего вызывается Сережа к графу, и знать не может. А строит он эти угрожающие хари в отместку вам за то, что вы его к себе в дом как знакомого не пускали, а Сережа, когда мы в Сицком играли, ему, кроме реплик, слова не сказал никогда. Так не тревожиться же вам в самом деле из-за его рожи, воронья пугала!..

Ашанин говорил тоном такого глубокого убеждения, и то, что он говорил, имело за собою притом так много правдоподобности, что Софья Ивановна в эту минуту как-то вдруг успокоилась. Она все время следила за выражением лица Гундурова и осталась им довольна: ни малейшего волнения, ниже суеты, а лишь та невольная брезгливость, с какою смотрел бы порядочный человек, по ошибке посаженный в часть.

Он сидел у своего письменного стола и бессознательно перебирал пальцами по его сукну.

– К нему ведь во фраке явиться нужно, Сережа, – сказала ему тетка, – не забудь взять!

– Возьму… И белый галстук тоже нужно? – спросил он, насмешливо и чуть-чуть надменно улыбаясь.

– Само собою… А что ты ему, однако, скажешь, Сережа? – молвила через миг Софья Ивановна. – Если он тебе в самом деле предложит служить у него?

– Поблагодарю за честь и – откажусь!.. «Пашам» я не слуга! – промолвил он, повторяя выражение Ашанина.

Она помолчала.

– Однако вот что, друг мой, – начала она затем, – даю тебе два дня сроку; если по истечении их ты не вернешься в Сашино, я поеду в Москву.

– К чему это, тетя? – вскрикнул он.

– Я буду беспокоиться… у нас всего ожидать можно…

– А позвольте мне, милейшая моя генеральша, – заговорил опять Ашанин все тем же обычным ему, шутливым и веселым тоном, – позвольте сделать вам следующее предложение: я поеду теперь с Сережей в Москву и, если бы что-нибудь действительно задержало его там, даю вам честное слово, что через два дня, то есть послезавтра, буду у вас здесь с известием.

– Отлично, Володя, спасибо! – воскликнул, вставая с места, Гундуров. – Мне совестно было просить тебя, а я только что об этом думал. Тетя будет спокойна, а меня ты избавишь от единственной неприятности во всем этом: ехать бок о бок целую ночь с этим господином. Вы согласны, тетя?

– Хорошо, – сказала она, – спасибо вам, Владимир Петрович!.. А вот и Федосей! Собирай барина!..

– Слышал-с, – проговорил угрюмо старый слуга, действительно слышавший весь разговор из соседней с кабинетом спальни Гундурова, – у меня готово.

– Так вели в старую коляску разгонных четверку сейчас же! – приказал Сергей.

– Да и его возьми с собою! – молвила ему тетка.

– А то разве отпущу я их одних! – уже совсем сердито отрезал старик и даже дверью хлопнул, уходя.

Все невольно улыбнулись.

– А теперь я вас оставлю, – сказал Ашанин, – пойду крошечку над Елпидифором потешиться.

Он вернулся на балкон, на котором Акулин, развалившись по-хозяйски в кресле, пускал кольца дыма в недвижный воздух, а «фанатик», опустив голову и сложив руки крестом на груди, шагал от перил до перил с видом трагика, обдумывающего свой монолог пятого действия.

– Что же ваш приятель! – спросил исправник, оборачиваясь ко входившему. – Пора ехать!

Ашанин развел широко руками, в подражание тому, как разводил своими исправник в разговоре с Софьей Ивановной, и проговорил глухим голосом:

– Ушел! Нету!

– Что-о? – не понял в первую минуту тот.

– Вы спрашиваете про Гундурова?

– Про него!

– Я вам и говорю, нет его, ушел! – повторяя то же движение руками, подтверждал шалун.

Вся прыткость, вся юркость Елпидифора вернулись к нему в одно мгновение. Он привскочил с кресла с легкостью резинового мячика и кинулся к молодому человеку.

– Удрал? – прохрипел он, и бесконечные щеки его мгновенно побледнели и запрыгали. – Верхом?.. потому колес слышно не было…

– Нет, пешком, – отвечал Ашанин с самою невозмутимою серьезностью.

– Так далеко еще не успел… В какую сторону?

– Недалеко, действительно – в сторону конюшни.

– За лошадью?

– За лошадьми; приказал запрягать под коляску, ехать к графу, в Москву.

– Эх, чтоб вас! – махнул со злостью рукой исправник. – Я ведь подумал и в самом деле!.. и нашли, чем шутить!..

– Я и не шучу – вы спрашиваете, я даю ответы. Я не виноват, что вы их толкуете по-своему, по-полицейски.

Акулин надулся.

– И к чему это ему коляску еще свою! Я думал его в своем тарантасе везти…

– Не имеете права! – возгласил Ашанин.

– Чего это?

– Можете под уголовную ответственность попасть!

– Да что это вы мне расписываете! – фыркнул исправник, все сильнее гневаясь.

– Вам предписано «привезти» Гундурова к графу для «личного объяснения», значит, привезти живого, так как с мертвым объяснения бывают обыкновенно несколько затруднительны. Если же он бы с вами сел рядом в экипаж, вы бы его, надо полагать, при Богом вам данном преизобилии телесном, на первой же колее придавили до смерти. Во избежание чего мы и порешили с ним оставить вас ехать в одиночестве, а самим ехать в его коляске.

– Однако позвольте вам сказать, милостивый государь… – начал и не договорил уже весь красный от злости исправник.

– Что сказать? – с неизменным хладнокровием спросил тот, укладывая локти на стол и глядя ему прямо в глаза своими большими черными глазами.

Взбешенный, но осторожный Елпидифор вспомнил вовремя, что этот черноглазый красавец, глядевший на него таким вызывающим взглядом, был вхож «в дом его сиятельства» и даже, как слышал он, пользовался особым расположением к нему этого «дома», и что потому размолвка с ним была бы, очевидно, с его стороны не расчетом.

– На вас, конечно, сердиться нельзя, Владимир Петрович, – повернул он неожиданно на шутливый тон, – вы привыкли с дамами к веселому разговору…

– А вам какого же угодно? – протянул Ашанин, продолжая глядеть ему в глаза.

Неизвестно, что нашел бы ответить исправник, но в эту минуту «фанатик», сосредоточенно прислушивавшийся к прению, трагически шагнул к приятелю.

– Это как же ты с Гундуровым в Москву собрался? А я?

– Что ты?

– Мне что же оставаться-то здесь без вас?..

– Мы вернемся завтра или послезавтра утром.

– А если как не вернетесь? – мрачно промычал Вальковский.

Ашанин уперся ему в лицо проницательным взглядом.

– Ты глуп, Иван Непомнящий, – подчеркнул он, – если бы то, что ты предполагаешь, должно было случиться, тем менее, кажется, следовало бы тебе думать удирать теперь из этого дома!

«Фанатик» понял и, покраснев до ушей, быстро отошел от него и зашагал опять по балкону. На пороге его показались хозяева.

– Лошади готовы; если вам угодно, можем ехать, – как бы уронил Сергей, глядя через голову исправника. – Федосей твои вещи уложил, – сказал он Ашанину.

– Спасибо!

Красавец отвел Софью Ивановну в сторону.

– Вы известите княжну? – спросил он ее шепотом.

– К чему? – возразила она. – Это могло бы только ее встревожить, а вы надеетесь, говорите, быть здесь послезавтра с Сережей… или без него, – примолвила она чуть-чуть дрогнувшим голосом, – всегда успеем.

– Верно, генеральша, верно! – согласился Ашанин. – Позвольте ручку поцеловать на прощанье.

Со двора доносился грохот выехавших экипажей. Все прошли туда через сад.

– Как вам удобнее наблюдать, чтобы мы от вас как-нибудь не «удрали», Елпидифор Павлыч? – громко и со смехом спросил исправника Ашанин, выходя на двор. – Нам ли ехать вперед, или вам?

В толпе дворовых, собравшихся у крыльца смотреть на неожиданный отъезд молодого барина, послышалось вызванное этими словами сочувственное и дружное хихиканье.

– Ах, сделайте милость, как вам угодно! – ответил с досадой исправник (он чувствовал себя сильно не в авантаже), направляясь к поданному первым своему тарантасу. – Вашему превосходительству честь имею кланяться! – сухо промолвил он, снимая на ходу фуражку пред госпожой Переверзиной, и заковылял далее.

– Ну, Бог с тобою, Сережа! – говорила она тем временем, остановившись с племянником в темном углу у забора. – Знаю, что вздор, а сердце не на месте, такое уж глупое оно у меня…

Она подняла руку и трижды осенила его крестным знаменьем.

Тройка исправника уже выезжала за ворота. Молодые люди поспешили к своей коляске.

– Ваня, будь умник, – крикнул из нее Ашанин Вальковскому, безмолвно и угрюмо глядевшему на них с крыльца, – и отучись подбирать с тарелки горошек ножом: вилкой гораздо удобнее…

Среди дворовых пискнул чей-то новый сочувственный смех… «Фанатик» плюнул и ушел в дом под топот тронувших лошадей.

XXXIV

Увешанная картинами угольная красная комната, предшествовавшая кабинету графа и выходившая четырьмя окнами на Тверскую площадь, в бойкую пору года полная обыкновенно народа, была теперь по случаю летнего времени и еще раннего часа дня почти пуста. Прием просителей – для чего граф приехал накануне вечером в город из своей подмосковной, – был назначен в двенадцать часов. В красной комнате поэтому в ту минуту, когда вошел в нее Гундуров, за которым в некотором расстоянии следовал исправник Акулин, находились только дежурный чиновник канцелярии, длинный и худой молодой человек, глядевший в окно с видом смертельной скуки, такой же дежурный военный чиновник особых поручений, лысый майор Чесмин[59], растянувшийся с ногами на покрытом чехлом по-летнему, как и вся мебель, диване.

Услыхав шум шагов, майор полуоткрыл сонные глаза и спустил ноги с дивана.

– А! Вы зачем к нам? – лениво вымолвил он, узнавая нашего героя, с которым встречался в одном знакомом им обоим доме в Москве.

– Вызвали! – ответил Гундуров с невольным пожатием плеч. (Он ехал всю ночь, только что успел обмыться и переодеться, и лицо его носило видимые следы бессонницы и утомления.)

– Вот как! – зевнул Чесмин, указывая ему место подле себя на диване. – А на что вы ему нужны? (Майор никогда иначе как этим местоимением не обозначал своего начальника, с которым состоял в самых оригинальных, брюзгливо-нежных отношениях.)

– Это я у вас хочу спросить, – молвил, хмурясь, молодой человек, – живу я преспокойно у себя в деревне, приезжает вдруг ко мне вечером исправник…

– Вот эта туша, – перебил его майор, кивая на Акулина, подошедшего в эту минуту к длинному чиновнику, стоявшему у окна и затеевшему с ним шепотом какой-то разговор.

– Он самый.

– Слышал! Дочь, говорят, красавица и голос чудный… В любимчики за то попал (майор мигнул теперь по направлению кабинета графа); переводит он его сюда частным приставом в Городскую часть… все равно, что тысячу душ подарил, – примолвил он своим хрипящим и насмешливым голосом. – И про вас слышал. Вы там с нашим Чижевским у Шастуновых на сцене отличались!.. И княжна играла, да?.. Божественная особа! – прохрипел опять Чесмин, вздыхая и сентиментально закатывая глаза под свой нескончаемый лоб.

Гундуров отвернулся, чтобы не дать прочесть ему на своем лице волнение, вызванное в нем упоминанием о княжне.

– Не долго сегодня Федор Петрович… – проговорил в эту минуту длинный чиновник, оборачиваясь от окна к щелкнувшей замком двери кабинета.

Дверь распахнулась, и из нее вышел довольно высокого роста мужчина с крестом на шее и чрезвычайно приветливым и открытым лицом, управляющий графскою канцелярией. Он передал вынесенную им кипу только что доложенных бумаг поспешившему к нему за ними чиновнику и быстрыми шагами подошел к окну, у которого в почтительной позе, переминаясь на толстых ногах, стоял Елпидифор Павлович Акулин.

– Господин исправник *** уезда? – с учтивою улыбкой проговорил он.

– Точно так, ваше-ство!

– Граф вас просит!

Исправник, прижав шпагу к коленке и вздрагивая всем своим грузным телом, понесся на кончиках ног по направлению кабинета.

– Что он сегодня надолго приехал, Федор Петрович? – спросил с места Чесмин.

– В два часа, покончив с просителями, уезжает обратно в Покровское, – ответил, подходя к нему, правитель канцелярии, повел, слегка поклонившись, на сидевшего рядом Гундурова беглым и как бы сочувственным взглядом, подал майору руку и вышел обычным ему торопливым шагом.

– Так зачем же он вас, думаете, вызвал? – захрипел опять Чесмин, оставшись вдвоем с Гундуровым.

– Говорю вам, не знаю…

– И я не знаю, а догадываюсь…

– Скажите, пожалуйста, если так!

– Он ведь был у Шастуновых, когда вы там с Чижевским лицедействовали?

– Был.

– Видел вас на сцене?

– Да.

– Ну вот! У него тоже театр в его Покровском. Прослышали его барыни про новый талант – мало у них своих-то всяких ломак! – промычал Чесмин. – И загорелось видно, подавай, мол, нам его, да и только!.. А он у нас все, что хотят они, то и…

Он не успел договорить, как из кабинета бочком выполз пространный Акулин с сияющим от удовольствия лицом, скользнул через всю комнату с гвардейскою ловкостью и, как бы робея и смущаясь, между тем как на губах его играла самая плутоватая улыбка, подошел к Чесмину.

– Извините меня, – начал он, – если так… не имея чести быть вам знакомым… но его сиятельство приказали мне звать… а кого именно – я не понял…

– Господина Гундурова? – указал майор на молодого человека. – Так вы ведь его знаете!

– Нет-с, Сергей Михайлович не подходит к тому слову… – промямлил Елпидифор.

– К какому слову? Как он вам сказал?

– А они сказали: «Пошли ко мне плешандаса!» – объяснил исправник, стыдливо опуская глаза и закусывая в то же время губу, чтобы не расхохотаться.

– Ведь вот – на поди! – буркнул майор, сердито подымаясь с места. – Сам до пяток лыс, а тут же насчет других прохаживается!..

И он, лениво разваливаясь на ходу, как делал это сам граф, с которым Чесмин имел и этот пункт сходства, отправился к нему в кабинет.

– Здравствуй, плешандас! – тем же словом приветствовал его из самой глубины длинной и довольно темной комнаты голос начальства.

Граф сидел у своего письменного стола в больших серебряных очках на носу и перебирал бумаги.

– А вам очень нужно, – затворяя за собою дверь и делая несколько шагов вперед, отгрызся Чесмин, – очень нужно обращать меня в смешки пред каждым встречным?

– Не сердись, майор! – запел со смехом граф, не оборачиваясь к нему и продолжая искать в своих бумагах.

– И откуда вы этакого слона добыли? Насилу к вам в двери влез!

– Слон, а распорядительный! Я таких люблю!.. И на театре пресмешно играет!..

– На что я вам нужен? – спросил Чесмин за наставшим после этих слов молчанием.

– Хотел спросить: у чьих ног лежишь теперь? (Это была стереотипная шутка, которою старец допекал влюбчивого майора чуть не каждый день.)

– Только за этим и звали! – фыркнул тот.

– За этим! – продолжал смеяться граф. – Там есть один молодой человек?

– Есть… Гундуров?

– Да, Гундуров… Отца знал! В Клястицком гусарском полку служил. Как ты, майор был, веселая голова!..

– Ну, а его, сына-то, вы зачем теперь к себе вызвали?

– Мое дело, а не твое! – запел опять «московский воевода». – Зови его сюда!

Чесмин повернулся и вышел.

Нашему герою было не по себе: и усталость, и чувство человеческого достоинства, оскорбленного бесцеремонностью вызова его и «доставления» сюда, и перспектива объясняться с этим московским «пашой» в качестве актера, как предсказывал ему Чесмин, – все это мутило его и раздражало… С угрюмым и сосредоточенным выражением лица вошел он в кабинет графа.

– Дверь за собой заприте! – едва успев переступить порог его, услыхал он голос хозяина.

Сергей сделал шаг назад, потянул незатворенную им при входе дверь…

– Подойдите, – продолжал голос. Он подошел к самому столу.

Граф засыпал песком только что подписанную им бумагу, излишек песку ссыпал обратно в песочницу, снял очки, вложил их аккуратно в футляр и только теперь, взглянув на молодого человека, указал ему кивком на стоявший против него у стола стул:

– Садитесь!

Гундуров молча опустился на него.

– Ну что же вы теперь делаете? – начал «паша», помолчав и уставившись на него.

«Как же я это ему объясню?» – сказал себе несколько озадаченный этим вопросом Сергей.

– Я жил теперь у себя в деревне… – отвечал он вслух.

– Хозяйством занимаетесь?

«На что это все ему?» – продолжал думать молодой человек.

– Нет… я в хозяйстве мало смыслю. У меня… тетушка, воспитавшая меня… и которая продолжает управлять моим имением.

– Как зовут?

– Меня… или тетушку? – несколько оторопело спросил Сергей.

– Вашу тетушку!

– Софья Ивановна Переверзина.

– Переверзина! Муж служил по интендантской части? Генерал-майор? Онуфрий Петрович звали?

– Да-с.

– Знаю!

И ладони графа поднялись вверх:

– Добрый человек был, только слабый! Мошенники окрутили, под суд попал. Хорошо, что умер, в солдаты бы разжаловали!

«К чему это все, к чему?» – спрашивал себя, ничего не понимая, Гундуров.

– Зачем не служите? – услышал он новый ех abrupto вопрос.

– Я готовил себя к ученой карьере, – отвечал он, – имел в виду занять кафедру в здешнем университете и для этой цели думал съездить в славянские земли…

– Не пустили, знаю! – прервал его голос. – Все знаю! Сами виноваты! Зачем ездили в Петербург? Должны были явится ко мне, как главному здешнему начальнику! Я бы отпустил.

– Я… очень жалею… в таком случае, – пробормотал Сергей.

– Жалеть поздно! А там неосторожно себя вели, кричали, обратили на себя внимание!

– Я не кричал, – сказал Гундуров, – а удивлялся и старался узнать те поводы, которыми я мог бы себе самому объяснить этот отказ мне в паспорте за границу, когда цель моей поездки была прямо и ясно прописана в моем прошении…

– Нечего было удивляться и прописывать нечего было! – прервал его опять голос. – Сами виноваты!.. И до сих пор не унялись, всякий вздор мелете!..

Герой наш вспыхнул весь и от резкости выражения, и от неожиданности самого обвинения.

– Позвольте узнать… ваше сиятельство, – неловко как-то примолвил он, вспомнив, что надо было хоть раз употребить этот титул в разговоре с «воеводой», – что же я говорил такого вздорного?

Ладони поднялись.

– Императора Петра Первого браните! Пьянице мужику, говорите, надо волю дать! О славянах каких-то болтаете!

Сергея покоробило опять, но, глядя на добродушное лицо сидевшего против него старца, он не мог не сознавать внутренним чувством, что в словах его не было никакого обидного намерения и что все это, очевидно, говорилось им так потому, что он иначе говорить не умел. Гундурову и досадно было, и смеяться хотелось… «Но как же объяснить ему целую теорию, целую историческую школу?» – думал он.

– Мы, – сказал он бессознательно, разумея именно всю ту «школу», к которой принадлежал он (и против которой, объяснял он себе, московский правитель почитал почему-то нужным ратовать в его лице), – Петра Первого не браним, а упрекаем его в том, что он все русское незаслуженно подавил, а все иностранное не в меру возвысил.

– И иностранцы есть хорошие и полезные слуги! – пропел граф. – Князь Барклай де Толли немец был, и его дураки у нас изменником считали, и я сам видел, что почтенный человек плакал от этого! А он лучше каждого русского служил государству и с нашими войсками в Париж вошел!

Сергей мог только смолкнуть на этот неожиданный аргумент…

– И опять вы про мужиков, – продолжал, не останавливаясь, петь свой акафист граф, – что их надо отпустить на волю. Вы хотите разбойников наплодить, Россию вверх дном поставить!

– Не разбойников, а верных и преданных сынов России и ее государя чаем мы видеть в освобожденном русском народе, – ответил несколько резко задетый за живое Гундуров, – и, как известно, – примолвил он, приводя довод, который, по его мнению, должен был иметь наиболее веса в глазах его собеседника, – и мысль эта существует у самого правительства, и оно уже два раза пыталось…

– Знаю! – перебил его граф, вознося горе свои ладони. – И что было бы хорошего? Один вред! Потом распустить легко, а потом и остановить нельзя.

– Мы полагаем напротив, граф…

– Что вы мне говорите «мы»! – вскрикнул вдруг тот, раздосадованный недостаточною почтительностью тона, с которым объяснялся с ним молодой человек. – Я про вас говорю, а не про других! Все от того, что нечего вам делать! От того и болтаете пустяки!.. Я получил из Петербурга… сказать вам, чтоб вы определились на службу! – неожиданно заключил он.

«Насильно заставляют, значит!» – воскликнул мысленно Гундуров, и все лицо его вспыхнуло вновь.

– О вас уже писано оренбургскому генерал-губернатору! – запел опять старец, не дав ему времени произнести слова. – Вы, я знаю, хорошо учились, можете быть там полезны!

– В Оренбург! Что же это, ссылка!..

Гундуров вскочил с места. Громовой удар, павший у его ног, не поразил бы его так, как эта «невозможная» весть.

– За что же это, граф? Что я сделал?.. Ведь это насилие! Я никогда не готовил себя к административной службе, я посвятил себя ученым занятиям…

– Можете заниматься и там! – возразил невозмутимо старец. – А вы дворянин, должны служить!

– Против воли, против призвания? Кто имеет право делать это с неповинным ни в чем человеком?.. Это гибель всех надежд моих, всего моего будущего!..

Ладони вознеслись еще раз.

– Неправда! Будущее все от вас зависит! Василий Алексеич[60]2 умный человек, любит образованных! Можете у него карьеру сделать!

– Но я не хочу карьеры, я ехать не согласен! – вскрикнул Гундуров, бессильный сдержать негодование свое и волнение.

– О согласии вашем не спрашивают! Я вас отправлю с жандармом!

Сергей глянул на него во все глаза, глянул на этого «пашу», сидевшего перед ним в наглухо застегнутом военном сюртуке без эполет, с мясистыми подбородком и щеками, подпертыми высоким черным галстуком, и все так же добродушно выпяченною вперед нижнею губой, словно смеявшеюся над строгостью, напущенною ее владельцем на все остальные черты его широкого, оголенного лица, и понял, что протестовать, что возражать было бы бесполезно, что целый мир лежал между его понятиями и тем строем воззрений, среди которых взрос, действовал и благодушествовал этот старец, так жестоко располагавший теперь его судьбой, и что, поступая с ним так, старец этот поступал без малейшей злобы, как и безо всякой тени сомнения в законности своего права и правильности своего решения.

«Что же с этим поделаешь!» – подумал несчастный. Он стиснул зубы и смолк.

Граф остался, видимо, очень доволен впечатлением, произведенным грозою его слов. Он уже почти ласково взглянул на молодого человека.

– Вы не должны огорчатся на то, что для вашей же пользы делается! Послужите, вернетесь назад, – все будет позабыто! Я первый готов буду тогда оказать вам содействие!

«Что позабыто, что я сделал!» – говорил себе Сергей, все так же не понимая, как мог пасть на него этот удар.

– Где вы остановились здесь? – спрашивал его между тем «московский воевода».

– В собственном доме, в Денежном переулке.

Граф взял со стола карандаш и записал на бумажке.

– Даю вам три дня на сборы. А потом отправляйтесь с Богом! – пропел он. – О вас в Оренбург уже писано, я вам сказал. Я велю полиции наблюсти, чтобы вы через три дня выехали!

Гундуров поднял глаза.

– Я говорил вам, граф, что у меня тетушка; она меня воспитала заместо матери… Я не могу не повидаться с нею; она осталась в деревне… позвольте мне (как странно, обидно зазвучало в его ушах это произнесенное им сейчас слово «позвольте») съездить к ней!

– Совсем не нужно вам самим! Тетушка ваша может сюда приехать; напишите ей!

– Но на это пройдет двое суток, пока она получит извещение, пока приедет! Я не успею переговорить…

– В сутки можно обо всем переговорить, – пропел граф, не допускавший, чтобы могло найтись какое-либо возражение тому, что в голове его было уже раз решено и подписано.

Гундуров хотел что-то сказать, но старец не дал ему на это времени. Он встал и поклонился.

– Я вам все сказал. Прощайте!.. Поезжайте на Нижний! Там теперь по Волге пароходы вниз ходят! – уже совсем добродушно говорил он через миг, идя к двери вслед за уходившим героем нашим.

– Акулин! – крикнул он, высовывая лысину свою в красную гостиную.

Исправник, стоявший там в ожидании у окна, понесся стремглав на этот зов.

– О каких это государственных тайнах толковали вы с ним так долго? – прохрипел Чесмин, подымаясь с дивана навстречу Гундурову.

Тот остановился, взглянул растерянно на вопрошавшего и проговорил, мгновенно блеснув глазами:

– Меня ссылают!..

– Куда?

И брови майора от удивления приподнялись чуть не поверх лба.

– В Оренбург на службу…

– За что!

Гундуров руками развел.

– Ничего не понял!.. Про мои славянофильские мнения говорил… про то, что я будто «кричал», когда мне отказали в Петербурге в заграничном паспорте… Но после этого отказа я целые полгода прожил там, и никто ко мне не придирался, а мнения мои те же самые, которые с дозволения цензуры печатаются в «Москвитянине» <и> в «Беседе»3… Словом, придрались, чтобы сделать со мною нечто, совершенно невозможное, неслыханное!

– И не то совсем! – промычал майор, внимательно выслушав и глядя на него исподлобья. – Он у нас в этом отношении либерал, за такой вздор не преследует… Не отсюда это вышло! – пояснил Чесмин, кивая на кабинет.

– Он мне говорил, что получил что-то из Петербурга, – вспомнил Сергей.

– Ну вот!.. Там и ищите! – произнес многозначительно «плешандас».

– Но отчего же, – рассуждал Гундуров, – меня там не думали преследовать, а теперь здесь…

– А зачем вы Гамлета так хорошо играете! – помолчав и подымая на него еще раз глаза, пропустил вполголоса тот. – А впрочем, знаете что, – примолвил он, подумав, – расчет плохой: долго вас там держать нельзя, а вернетесь вы – герой!

– А пока – изгнанник! – выговорил с неудержимою горечью Сергей.

– Счастливец, и теперь более, чем когда-нибудь… Поверьте, я понимаю! – ответил Чесмин с глубоким вздохом и, повалившись снова на диван, воздел нежно очи свои к потолку.

«Изгнанник» поглядел на него с невольным изумлением, но, охваченный вновь сознанием «павшего на него удара», поспешно вышел из комнаты, забыв и проститься с чувствительным и милейшим майором.

XXXV

Будет буря, – мы поспорим.

И помужествуем с ней^1.

Языков.

Nunc animis opus, nunc pectore firmo^2.

Virg.

Ашанин, приехавший с Гундуровым в дом московского правителя и ожидавший в швейцарской окончания его «объяснения», выскочил оттуда в сени, увидав быстро проходившего по ним ко крыльцу приятеля.

– Ну что? – с жадным любопытством спросил он… И сам весь переменился в лице, вглядевшись в лицо его…

– Потом, потом! – глухо только проговорил тот. – Поедем скорее!

Они садились на извозчика, как из дверей дома выбежал, весь запыхавшись, толстый Елпидифор и кинулся к ним.

– Позвольте узнать, Сергей Михайлыч, куда вы намереваетесь ехать в настоящую минуту?

– А вам это очень любопытно? – иронически вскрикнул в ответ Ашанин.

– Я не из любопытства, а по долгу-с, позвольте вам заметить! – отрезал ему на это в свою очередь Акулин.

– Я к себе домой, – сказал, насколько мог хладнокровнее, Гундуров, – а где, это вы знаете, так как доезжали туда сегодня утром вслед за нами. Трогай, любезный! – молвил он извозчику.

Он молчал во все время пути. Молчал и его приятель, как ни ныли в нем беспокойство и любопытство; он понимал, что вышло что-то очень серьезное, о чем не объясняться же тут, за спиной извозчика.

Они приехали, вошли в гостиную. Гундуров как бы бессильно опустился в большое кресло у окна и оставался так с минуту недвижим, но поднял затем вдруг голову и, сказав: «а теперь слушай!», передал все Ашанину.

Тот слушал, попеременно то бледнея, то краснея, сверкая своими большими черными глазами и прерывая рассказ восклицаниями глубокого негодования, вырывавшимися у него против воли из горла:

– Ведь это черт знает что такое, ведь этому поверить нельзя! Наш старец совсем с ума спятил!

Гундуров закончил разговором своим с Чесминым.

– Ну вот! Это так! – вскликнул тут же красавец. – Это из Петербурга идет, несомненно! А паша наш только… Послушай, Сережа, – перебил он себя, – ведь это отпарировать можно, переделать! Над ним барыни его всевластны; я сейчас поскачу к ним в Покровское, подыму их, возмущу, расскажу, какой ты актер превосходный, а тебя ссылать хотят… Как подымутся они на него ополчением…

– Нет, голубчик, – остановил его Сергей, – к барыням его ехать я тебя не уполномочиваю, а коли ты не устал, поезжай, не теряя времени, в Сашино известить обо всем и привезти сюда тетушку. Самому мне туда ехать, как видишь, не позволяют… а через три дня мне надо выехать… в Оренбург…

– Да, да, ты прав, Софью Ивановну прежде всего надо! Я сейчас в путь!.. Сережа, а княжна!.. – вырвалось у Ашанина.

Гундуров без слов закрыл себе лицо руками…

– Ах ты мой бедный, бедный! – воскликнул Ашанин с полными слез глазами. – Да это не может быть, я не верю, все это устроится! – прервал он себя еще раз. – Ведь вот, как нарочно, князя Лариона нет! Он бы уж, конечно, нашел средство помешать этому. Отсутствием его, видимо, и воспользовались… Но теперь некогда об этом говорить…

И он выбежал в переднюю.

Через час времени он скакал в коляске Гундурова по Московско-Курскому шоссе, давая по рублю на водку ямщикам, которые и мчали его «по-курьерски» в волнах удушающей пыли палящего летнего дня.

Он в осьмом часу вечера был уже в Сашине.

– Вы одни! Что случилось? – было первым словом Софьи Ивановны, вышедшей на крыльцо при первом донесшемся до нее звуке его колокольчика.

– Пойдемте к вам, я вам все расскажу, – ответил он.

Она увела его к себе в комнату, заперла дверь и спокойно промолвила, сдерживая нервную дрожь, которая всю пронимала ее:

– Говорите! Что с Сережей?

– Нечто, против чего надо скорее действовать…

Она выслушала его рассказ все так же спокойно, вперив в него неподвижно глаза и ни единым мускулом лица своего не изобличая того, что происходило в душе ее. Особенность характера Софьи Ивановны сказывалась здесь еще раз: она волновалась, пока неслышная еще гроза только чуялась ею в воздухе, – «но гром ударил», и она снова обретала всю свою твердость, всю силу духа для борьбы с «несчастием»…

– Как он это принял? – спросила она, когда Ашанин кончил.

– Он бодр… пока… Раненые, говорят, в первую минуту никогда не чувствуют всей боли своей раны, – примолвил печально приятель Гундурова.

– Недаром говорило мне предчувствие, – проговорила тихо Софья Ивановна, – как только приехал этот исправник… Вы казались мне тогда правы, объясняя это просто и в добром смысле, и я все время старалась себя успокоить… Но я тогда же говорила, я знала – у нас все возможно… Ссылка Сережи – это басня Волка и Ягненка. Привязались теперь к тому, что он в Петербурге, после отказа ему в паспорте, мог сказать неосторожного… резкого, пожалуй; он горяч, не спорю, но принимать против него такие меры…

Она встала вдруг с кресла.

– Но все это пустые слова! Надо ехать!

– Я предложил Сереже… – начал и не кончил Ашанин.

– Что предлагали?

Он передал о намерении своем ехать в подмосковную графа, «ополчить» на него его «барынь» и добиться чрез них отмены его распоряжения относительно Гундурова.

Софья Ивановна вся покраснела даже.

– Сережа не согласился, надеюсь?

– Нет!

– И вам, конечно, – сказала она, – могла прийти эта мысль лишь сгоряча, в первую минуту, в добром желании помочь Сереже… Но не этими путями, Владимир Петрович, не этими! Сергей виноват или не виноват. В первом случае – пусть несет он наказание, во втором – с ним поступать так нельзя! Ему не протекция, а оправдание нужно!.. Я его воспитала, знаю с пелен – он не раб, но и не революционер; он верноподданный своего Государя и сын родины своей!.. Не в его подмосковную, а в Петербург надо ехать… И я поеду; меня там еще помнят, я найду доступ… если бы нужно было, я кинусь к ногам самого Государя!..

Ашанин схватил ее руку и крепко поцеловал ее.

– Вы всегда и тысячу раз правы, милая генеральша! Само собою, что этот путь безо всякого сравнения достойнее и вас, и Сережи… Но это потребует времени; вы, надеюсь, выхлопочете, что его вернут оттуда, а ехать ему туда все-таки надо. У меня же действительно в первую минуту одна только мысль была: добиться, чтобы наш старец тут же отменил свое решение, чтобы Сережа не уезжал вовсе… Потому что ссылка его произведет потрясающее действие на княжну, на Елену Михайловну… А я, признаюсь вам, столько же о ней, сколько о нем думал в ту минуту!

Софья Ивановна, в свою очередь, схватила руку молодого человека.

– А я теперь более еще о ней думаю, чем о нем!.. Если бы не она, я бы также негодовала на поступок с Сергеем, но помирилась бы легко с самим фактом отъезда его на службу в Оренбург. Раз кафедра для него вещь невозможная в настоящее время, пусть он уж лучше постарается принести посильную помощь там, на окраине России, где образованные люди нужны и где он сам может многому научиться среди живой и новой деятельности… Но она, милая моя, дорогая, для нее этот отъезд его – гибель! Она изноет, исчахнет по нем, мучась еще притом мыслью, что он страдает из-за нее, потому что ей… точно так же, как мне, невольно должна прийти в голову мысль, что ссылка Сережи – дело людей, имеющих интерес удалить его от нее многими тысячами верст…

– И она будет права так же, как и вы! – вскликнул Ашанин. – Чесмин, которого вы знаете, прямо говорил Сереже, что все это затеяно не в кабинете графа, а в Петербурге!

Софья Ивановна помолчала.

– Гадко об этом думать, – сказала она затем с брезгливым движением губ, – да и не для чего пока!.. Теперь надо прежде всего написать Елене Михайловне, предварить ее и успокоить, а затем спешить в Москву… и далее. Пошлите мне мою горничную Машу, Владимир Петрович!..

Ашанин вышел исполнить поручение. В гостиной он наткнулся на «фанатика», который, со скрещенными на груди руками и страшно взъерошив ворох волос своих на голове, прохаживался по комнате с совершенно растерзанною физиономией. Увидав приятеля, он остановился на ходу, обернулся и пропустил, как из подземелья:

– Ну что, по-моему вышло?

– Что это «по-твоему»?

– Сережу-то в узилище ввергли?

Ашанин, невольно засмеявшись этому библейскому выражению, прошел мимо него, не отвечая, отыскал горничную Софьи Ивановны и, отправив ее к барыне, вернулся в гостиную, по которой Вальковский продолжал расхаживать со своим растерзанным видом провинциального трагика.

– Пойдем-ка в сад, – сказал он ему, – коли хочешь узнать обо всем. Они уселись там на скамье.

«Фанатик» слушал, и все мрачнее становилась его физиономия. Его недавние розовые мечты разлетались, как дым, уносились, как «тень, бегущая от дыма»3. Гундуров, этот приятель, которого он и любил по-своему, и на блестящую женитьбу которого он так рассчитывал для устройства будущих «театриков» и своих собственных благ, – этот приятель оказывался теперь опальным лицом, ссыльным, не только не имеющим уже более возможности «поддержать товарища при случае», но и уносящим с собою лучшие упования Вальковского на эти чаявшиеся им в будущем театрики, «потому теперь тю-тю», с отчаянием говорил он себе, «на первые драматические роли некого решительно поставить!»

– Оренбург, ведь это к Азии ближе, а, черт их возьми? – вопросительно промычал он, когда договорил Ашанин.

– К Азии точно! – подтвердил тот с новою невольною усмешкой.

– Это, значит, то самое место, откуда «в три года ни до какого государства не доедешь», куда «ворон костей не заносит»?..

– Да, в этом роде…

– Это в тартарары, значит, упрячут беднягу? – продолжал живописать Вальковский.

Красавец не отвечал.

– Ну, а с княжной-то что же? – начал опять тот после довольно продолжительного молчания.

– А с княжной, – молвил Ашанин, быстро подняв свою опустившуюся было под влиянием невеселого разговора кудрявую голову, – то, что ты ей завтра отвезешь письмо от Софьи Ивановны.

– Я!.. А ты же сам что?

– Я не успею; мы с Софьей Ивановной сейчас в Москву едем.

– А я-то когда же туда уеду? – вскликнул Вальковский.

– Когда исполнишь поручение в Сицком… Я приеду за тобой сюда опять, как только с Сережей простимся. Мне необходимо повидать княжну, узнать, как это все будет ею принято, как она решит… Но я могу приехать никак не раньше, как через три дня, а ее надо известить по возможности скорее, чтоб об отъезде Гундурова не дошло ранее из Москвы в Сицкое в таком виде, что она страшно перепугаться может. Ты поэтому должен непременно ехать туда завтра утром.

– Да ведь у тебя же, ты говорил, «почта» устроена…

– Есть, только вернее будет, если ты лично передашь письмо княжне, и притом для меня важно то, что, когда я приеду сюда, я буду иметь возможность узнать сейчас через тебя, какое впечатление произвела на нее эта весть и что затем следовало… Но слушай, Ваня, – добавил Ашанин, – ты должен вести себя там крайне умно. Во-первых, как приедешь, не спрашивай сразу о княжне, а вели о себе доложить княгине. Она тебя, по всей вероятности, примет, но долго не продержит – разговоров у тебя для нее интересных нету: она тебя, надо полагать, сама скоро отошлет к дочери, а нет, так ты ее спроси, можно ли тебе засвидетельствовать почтение княжне, простись и уходи. Если б она тебя спросила: откуда вы к нам приехали? – ты отвечай, как я ей всегда отвечал на это: живу-мол в окрестностях, у знакомых. Понял?

– Да уж не расписывай, сам знаю, как говорить! – промычал «фанатик» недовольным тоном.

Ашанин тем не менее счел нужным продолжать:

– Когда же ты будешь с княжной наедине, сделай ты мне милость, никаких твоих собственных заключений о происшедшем ей не передавай и перепуганных твоих рож перед нею не строй, а просто-напросто вытащи письмо из кармана и отдай ей, сказав, что велено передать, и ни полслова более! Если же она тебя начнет спрашивать о каких-нибудь подробностях, говори, что я буду в Сицком через два дня и все объясню ей лично, а что ты ничего не знаешь, кроме того, что Софья Ивановна и я уехали в Москву, и что оба мы нисколько не теряем духа и надеемся на добрый конец…

– Ну известно, что же мне больше-то говорить ей, – пробурчал еще раз Вальковский, одобрительно качнув головой.

– Еще вот, последнее, – надо все предвидеть! В случае, если бы как-нибудь ты не добился увидаться с княжной наедине и не мог ей таким образом передать письма, надо тебе будет прибегнуть к содействию моей «почты». Живя в Сицком, – молвил красавец, чуточку помолчав, – ты верно видал и знаешь с лица старшую горничную княгини Аглаи Константиновны!

– Лукерьюшку… Лукерью Ильинишну, – поправился «фанатик», и угреватое лицо его осклабилось широкою и самодовольною улыбкой, – знаю!

– А-а! – протянул Ашанин, пристально глядя ему в глаза, и покатился со смеху. – Ваня, ты удивительно хорош бываешь, когда заходит речь о твоих победах! Точно самооблизывающийся кабан какой-то!.. Так ты «Лукерьюшку» знаешь!.. Где же познал ты ее, ловелас ты этакой непроходимый? В гроте над рекой, что ли?

– Нет, в театрик она ко мне хаживала, вечерком, на сцену, когда я там устраивал, – отвечал Вальковский, пофыркивая от приятного воспоминания.

– Вишни есть с дружком?

– Где же! вишни тогда еще не поспели! Малину носила она мне… Очень я эту ягоду люблю!.. – пресерьезно объяснил «фанатик».

Ашанин долго не мог прийти в себя от пронявшего его нового хохота.

– Ну, так вот, – сказал наконец он, – постарайся, если бы не удалось тебе лично передать княжне письмо, пригласить опять «Лукерьюшку» на малину в укромное местечко и передай его ей от меня – она доставит…

– Владимир Петрович! – раздался с балкона голос Софьи Ивановны.

Он поспешил к ней.

Она увела его опять в свою комнату.

– Вот что я пишу княжне, – сказала она, – как вы находите? «Вследствие недоразумения, которое, я надеюсь, скоро разъяснится, племянник мой обязан уехать из Москвы на некоторое время. Я сама уезжаю из деревни в Москву и, вероятно, в Петербург. Полагаю вернуться дней через десять и тогда напишу вам подробно, дорогая моя Елена Михайловна. Не поверите, как хотелось бы увидать самое вас, обнять и обо многом, многом переговорить. Во всяком случае, как бы ни повернули обстоятельства, я молюсь о вас ежедневно и нахожу душевное успокоение в том, что если Отец наш небесный посылает нам испытания, то Он же во благости своей дает нам и силу переносить их и часто уготовляет нам неожиданный и счастливый последствиями своими исход из таких даже обстоятельств, которые по слепоте нашей принимаются нами за конечную гибель. Знаю, что и вы так же чувствуете и верите. Потерпим же, милая княжна, храня себя паче всего от уныния и ропота и надеясь на Него, всевечного Покровителя, Утешителя и Устроителя нашего. Прижимаю вас мысленно к сердцу и остаюсь до могилы горячо вас любящая С. Переверзина».

– Прекрасно, милая генеральша! – сказал, прочтя, Ашанин. – Только прибавьте к этому, что я через три дня буду в Сицком и сообщу ей устно все, что вы не почитаете нужным или возможным передать ей в настоящую минуту письменно.

– Это хорошая мысль, спасибо вам, Владимир Петрович!

Софья Ивановна приписала, запечатала письмо и протянула ему.

– Как вы его отправите, как в первый раз?

– Нет, его отвезет завтра Вальковский и вручит самой княжне.

Она чуть-чуть нахмурилась и закачала головой.

– Боюсь, чтоб он бедную Елену Михайловну не напугал своим похоронным выражением, – сказала она, осторожно озираясь, – он на меня этим с утра самого тоску нагнал…

– Нет, нет, – возразил, усмехнувшись, Ашанин, – ему на этот счет даны мною строжайшие инструкции: просто отдать ей письмо в руки и при этом никаких объяснений и никаких рож.

Через час после этого сборы Софьи Ивановны были кончены, чемоданы ее уложены, и сама она в дорожных плаще и шляпе выходила на балкон, по пути к садовой калитке, у которой стояла запряженная четверкой коляска.

Она повела кругом себя последним хозяйским взглядом, и глаза ее остановились на пышной белой розе в клумбе под балконом, которая словно млела вся и трепетала под обливавшим ее багряным лучом заходившего солнца.

– Поглядите, – сказала Ашанину тетка Гундурова. – Это та самая, которою так любовался он в ту минуту, когда приехал… за ним… этот исправник… Я ее отвезу ему, – ему уж не видать в этом году сашинских роз…

Она потребовала ножницы, срезала цветок, осторожно опустила его стебель в какой-то флакон с водой и, увязав кругом всего лист газетной бумаги колпаком, отправилась с его розой в экипаж в сопровождении Ашанина.

XXXVI

На другой день утром они втроем с Гундуровым пили чай в его хорошеньком домике, в Денежном переулке, в Москве.

Сергей почти не смыкал глаз в течение предшествовавшей ночи, но бодрился и всячески старался не обнаружить пред теткой снедавшей душу его муки.

Он и жаждал, и боялся свидания с нею, боялся увидать ее испуганною, встревоженною, больною от «всего этого», пожалуй.

Он ошибся. Софья Ивановна была спокойна, спокойнее, чем он, на вид, говорила ровно, отчетливо, не торопясь… Только глаза ее как буд-то расширились и горели не совсем обычным в них блеском, и рука чаще опускалась в карман за табакеркой, чаще просыпала захваченную из нее щепоть табаку, не донося ее до назначения.

– Что же, – спрашивала она, помешивая ложечкой сахар в своей чашке, – он тебя так и отправит «с жандармом», как грозил тебе?

– Нет, – ответил Гундуров, насильно улыбаясь, – одумался или уговорили, не знаю, только вчера, часу в третьем, приезжал ко мне от него добряк этот Чесмин сказать, что если я готов дать честное слово выехать в положенный срок, а до того времени, заметьте, не ездить мне к себе в деревню, то он мне дозволит отправиться одному, без казенного провожатого.

– И ты дал слово?

– Дал.

– Хорошо сделал!..

– Чесмин сказал мне даже, – продолжал Сергей, – что я могу «не торопиться приездом к месту назначения», как выражался он, смеясь… И при этом передал мне странную фразу, – примолвил, замолкнув пред тем на миг, молодой человек.

– Какую? – Софья Ивановна живо отвела глаза свои от чашки и устремила их на племянника.

– «Скажи ему», – приказал он Чесмину сообщить мне, «что попутешествовать по России будет ему полезно».

– То есть то самое, что говорил тебе тогда в первое наше время в Сицком князь Ларион Васильевич! – воскликнул Ашанин.

– Да… Оттого это и поразило меня, – молвил раздумчиво, как бы про себя, его приятель.

Все как-то разом замолчали.

«Неужели это его штуки?» – сказалось мысленно Софье Ивановне, но она тут же отогнала эту «нехорошую» мысль и громко ответила на нее себе самой:

– Не может быть!..

– Что «не может быть»? – повторил с удивлением Сергей.

Она слегка покраснела.

– Нет, я думала… Разве князь Ларион виделся с ним проездом в Петербург? – поспешила она спросить тут же.

– Нет; я нарочно узнавал у Чесмина: он говорит, что они не виделись, что граф был у себя в подмосковной, когда проехал князь через Москву, а в подмосковную он к нему не заезжал. Чесмин это наверное знает, потому что сам там был в это время.

– Он должен вернутся на днях, мне надо застать его в Петербурге, не разъехаться с ним, – проговорила вдруг Софья Ивановна, вся выпрямляясь в своем кресле, – я сегодня же уеду!

– Сегодня, тетя? – невольно вырвалось у Гундурова.

– Да, – молвила она решительным тоном. – Лишние сутки нам утешения не принесут; только пуще размаешься, а время дорого!.. Я уеду сегодня, а ты отправляйся завтра же, советую, не ожидая данного тебе срока… Разлука наша долго не продолжится: я добьюсь, чтобы тебя вернули, добьюсь справедливости!.. Если ж нет, как продам хлеб, приеду к тебе осенью в Оренбург. А пока, благо соизволили разрешить тебе «не спешить», остановись по пути во Владимире у родных наших Паншиных и жди от меня письма из Петербурга. А как осмотрюсь там, повидаюсь с кем нужно, сейчас же напишу тебе.

На этом было порешено. Из сарая выкатили на двор старый, объемистый дормез Софьи Ивановны, сохранившийся у нее еще от времен мужа и оказавшийся прочным и годным для проезда в Петербург и обратно. Племянника она отправила с Ашаниным за подорожной, а сама принялась с горничной перекладывать в важи дормеза^1 привезенные в чемоданах из Сашина белье и платья. Ей, видимо, хотелось отвлечь себя этою внешнею возней от глодавших ее внутренно тяжелых и возмущенных мыслей – ей хотелось скорее уехать, скорее вступиться за нарушенные права безвинного племянника, а до тех пор ей было невыносимо больно видеть его, оставаться с ним, потому что она за себя не ручалась, потому что «не выдержу как-нибудь», говорила она себе, «разольюсь слезами, доведу его до отчаяния, Боже сохрани!..»

Покончив со своими дорожными сборами, она перешла в кабинет Сергея, пересмотрела весь его гардероб, составила с помощью Федосея реестр вещам, предназначавшимся ему в дорогу, передала старику, постоянному приходорасходчику своего молодого барина, деньги, привезенные ею на этот предмет, и, не чувствуя наконец ног под собою от усталости, присела на минуту на диван и тут же мгновенно заснула после сорока восьми часов мучительной бессонницы.

Отдых этот – ее разбудил часам к четырем звон колокольчика вернувшихся молодых людей, – подкрепив ее телесно, придал новую бодрость ее духу. Лошади, по ее инструкции Ашанину, были заказаны в шесть часов, и в ожидании их сели за обед, принесенный из какого-то ближайшего трактира и оказавшийся очень плохим. Но никому и так есть не хотелось, и Софья Ивановна была очень рада случаю взвалить вину за это насчет «поварихи, из-за красот которой», уверяла она, «по всей вероятности, Владимир Петрович Ашанин счел нужным заказать ей, а не в порядочном ресторане эти невозможные брашна». Она все время старалась поддерживать этот шутливый тон, далеко не обычный ей, и отклонять всякие зачатки разговора о том, что единственно стояло теперь в голове у нее и сердце… На Сергее она старалась вовсе не останавливать взгляда, боясь прочесть в его глазах то, что нестерпимо ныло на дне ее собственной души. Тем прилежнее занималась она его приятелем и приставала к нему. Прозорливый Ашанин угадывал до тонкости двигавшие ее побуждения и помогал ей, вызывая все новые шутки с ее стороны всякими подходящими рассказами, признаниями и намеками… Гундуров, в свою очередь, чтоб не отстать от них, наладил себя на притворное оживление. Этот прощальный обед близких друг к другу лиц, разлучавшихся Бог весть на какое время, прошел почти весело.

В условленный час пришли лошади. Почтовая шестерка подкатила старый дормез под крыльцо дома. Софья Ивановна поспешила облечься в дорожный плащ свой и шляпу, затем села. За нею сели остальные: Гундуров, Ашанин, горничная Маша, старик Федосей. Посидели, молча и сосредоточенно, минуты с три, встали, обернулись к иконе в углу, набожно крестясь и склоняя голову.

– Ну, прощай, Сережа! – прервала всеобщее молчание Софья Ивановна, простирая руки к нему.

Он кинулся к ней.

– Мы вас проводим до Триумфальных ворот, – сказал Ашании.

– А и то! – молвила она на это, прикасаясь вскользь губами ко лбу племянника, и торопливым шагом направилась к сеням.

– Не сесть ли мне с вами, тетя, до заставы, а Маша доехала бы с Ашаниным? – спросил Гундуров.

– Нет, что там опять пересаживаться! Поезжай с Владимиром Петровичем! – поспешила ответить она, занося ногу на первую ступеньку своего бесконечно высокого экипажа.

Она избегала оставаться с ним глаз на глаз, она по-прежнему отводила взгляд свой от него.

Только у Триумфальных ворот, когда он, в свою очередь, полез к ней прощаться по бесконечным ступенькам старого дормеза, она схватила его шею рукой, припала головой к его плечу – и так и замерла…

Она отпустила его всего облитого ее слезами и, наклоняясь к нему в открытые дверцы, трижды перекрестила его сверху, шепча:

– Надейся на Бога и не унывай, а думай о нас с нею!

Это было первое и единственное слово, относившееся ко княжне, произнесенное ею с минуты приезда ее из Сашина.

XXXVII

Mais elle était du monde où les plus belles choses

Ont le pire destin^1…

Malherbe.

Вальковский, оставшись один в Сашине на положении хозяина, заказал себе прежде всего в тот же вечер ужин с поросенком и варениками, которые он, верный своему хохлацкому происхождению, предпочитал всем тончайшим яствам на свете, наелся по горло, залег спать и проснулся на следующий день чуть свет в самом счастливом расположении духа. Совершив свои омовения, он вздел на плечи оставленный Гундуровым старый бухарский халат и в этом костюме, в туфлях, обутых на босую ногу, вышел во двор, к не малому скандалу попавшейся ему навстречу старой экономки Софьи Ивановны, привыкшей к чинности домашнего обихода своих господ, и которой он весьма величественно отдал приказание принести ему крынку молока.

– На то, батюшка, есть среди мужского пола, кому приносить вам… в этом виде, а меня уж, старуху, увольте! – фыркнула она ему в ответ, с целомудренным негодованием отворачивая взор от зрелища нижнего белья, откровенно выступавшего наружу из-под развевавшихся пол его халата, и поспешно отходя от него.

Вальковский все так же величественно запахнул халат и прошел в конюшню, которую нашел запертою, а оттуда в кучерскую избу, где застал всех спящими, за что, разбудив виновных, прочел им строгую нотацию и повелел, чтобы к девяти часам «была у него готова, смотри! четверка караковых под новую коляску, ехать в Сицкое».

Вернувшись затем в комнаты, «фанатик», чтоб убить как-нибудь время до отъезда, закусил остатками вчерашнего поросенка, запил его огромным кувшином молока и перечел целые две драмы из коллекции театральных пиес, которую неизменно возил с собою в чемодане, куда бы он с ним ни отправлялся.

В девять часов невступно сел он в щегольскую «выездную» коляску Гундурова, развалился в углу ее и, сказав себе мысленно: «а славно, черт его возми, проприетером^2 быть, в собственном экипаже разъезжать!», велел «катить к Шастуновым». Он рассчитывал попасть туда прямо к часу первого завтрака.

Но застоявшаяся в конюшне за последнее время добрая молодая четверка караковых помчала его так резво по гладко наезженной летней дороге, что большие часы, высившиеся под углом фронтона сицковского дома, только что отзвонили половину десятого, когда Вальковский подъезжал под ворота.

По случаю отъезда князя Лариона официальный breakfast^3 в столовой был вовсе отменен распоряжением Аглаи Константиновны: его заменил русский, попросту «чай», сервировавшийся в ситцевом кабинете ее внутренних апартаментов, и на который сходились утром, в десятом часу, дети княгини и неизбежный друг, наперсник и советник ее Зяблин.

Чай этот теперь только что был отпит; князек со своим англичанином уже поднялись и ушли совершать свою обычную гигиеническую прогулку, а Лина собиралась последовать их примеру, когда вошедший Финоген громко возгласил у дверей:

– Иван Ильич Вальковский!

– Кто такой? – переспросила княгиня, в числе других прирожденных ей духовных даров имевшая необыкновенную способность перезабывать все имена и фамилии.

– Monsieur Вальковский, maman, который устраивал у нас театр, – молвила княжна Лина с невольным волнением в голосе: она знала по рассказам Ашанина, что «фанатик» гостил в Сашине, и объяснила себе тотчас же его приезд в Сицкое тем, что он привез к ней оттуда известия.

– 4-Ah oui! – возгласила Аглая Константиновна, глядя на Зяблина. – Се monsieur qui est si mal élevé et si glouton aux repas-4!.. Проси! – обернулась она, подумав и слегка нахмурясь, к ожидавшему у дверей камердинеру.

«Фанатик» вошел самоуверенно и развязно («откатав» в полчаса времени пятнадцать верст на «своих» лошадях, в щегольском экипаже, высаживать его из которого кинулось из сеней этого «княжеского дома» с полдюжины слуг, Вальковский чувствовал себя более чем когда-нибудь независимым проприетером, которому, что говорится, «черт не брат»).

– Доброго утра, княгиня! – сказал он, кланяясь ей и Лине, пожал руку Зяблину и, не ожидая приглашения хозяйки, которая на его приветствие отвечала довольно сухим поклоном, опустился в стоявшее против нее кресло, улыбаясь и оглядывая с видом знатока обтянутые стены ее кабинета, в который входил он в первый раз в жизни, так как в пору пребывания его в Сицком она его в святилище внутренних своих аппартаментов не допускала.

– Прекрасный ситец у вас, княгиня! – проговорил он тоном высокомерной насмешливости.

Аглая Константиновна с некоторым удивлением повела взглядом на Зяблина, потом на дочь, как бы спрашивая их, «что это за жанр?» – и проговорила, в свою очередь, тоном высокомерной насмешливости:

– Vous trouvez^5?

– Чего-с? – спросил Вальковский.

6-«Il ne comprend pas même le français!»-6 – с глубоким презрением сказала себе мысленно княгиня. И громко:

– Вам нравится мой ситец?

– Д-да, – произнес все так же снисходительно он, – со вкусом выбран… Вы где его купили?

– Из Парижа выписала, – коротко, и раздув ноздри, ответила она.

– Только даром деньги кидать, – отрезал на это проприетер, – потому у нас теперь ситцы ничем не хуже, чем у французов делают…

И он тут же, вспомнив о письме, имевшемся у него в кармане, обернулся в сторону княжны, подняв неестественно брови ко лбу и глядя на нее так, как глядит актер на публику, готовясь сказать «в сторону» тайну, которая в действительности должна быть услышана всеми находящимися с ним в эту минуту на сцене.

Лина, с своей стороны, тревожно глядела на него, чувствуя, что он непременно вот-вот скажет что-нибудь неподходящее, вызовет ее мать на неприличную выходку или скомпрометирует «друзей» каким-нибудь неосторожным словом. «Он привез мне письмо, наверно, – говорила она себе, – но отчего он, а не Владимир Петрович? – не случилось ли чего-нибудь особенного?..» И она чувствовала, что сердце ее начинает биться учащенным, болезненным биением… «Его надо скорее увести отсюда, – думала она, – но как?..»

Она опустила глаза, чтобы заставить его по крайней мере отвести от нее эти «так неловко и бесполезно» выпученные глаза его.

Он их отвел действительно и перевел на княгиню.

– А вы уж чай отпили? – спросил он ее.

– Да… А вы еще нет? – небрежно промолвила она, подставляя нехотя остывший чайник под кран стоявшего пред нею серебряного английского «чайного котла».

– Я, признаться вам, – молвил на это игриво Вальковский, – поросеночком сегодня хоть уже и закусил, только давно этому, а теперь, после дороги, чашечку с бутербродцем (он кивнул на стоявшую на столе тарелку с сандвичами) пропустить невредным считаю.

– А где же это уж вы успели поросеночка «пропустить»? – спросил, подсмеиваясь, Зяблин.

– Да у себя, в Сашине, – сорвалось с уст «фанатика».

– Сашино, 7-attendez donc! – возгласила неожиданно, вспомнив вдруг, княгиня. – Je crois savoir се que c’est!.. Это имение этой генеральши… de cette madame Pereverzine, n’est ce pas-7?..

– Д-да, гундуровское, то есть, племянника… – пробормотал он, почувствовав вдруг, что «лезет в болото».

– А вы там теперь у них живете? – протянула Аглая Константиновна, так и уставившись на него круглыми и грозными, показалось ему, глазами.

Вальковский обозвал себя мысленно «дурнем», пришел в конфуз и, рассчитывая «поправиться», поспешил возразить:

– Я там совершенно один теперь… А «Лев Гурыч Синичкин» так у нас и провалился, княгиня? – заговорил он тут же, в надежде «покончить с тем разговором».

Зяблин, угадывая его смущение и боясь с своей стороны продолжения беседы на тему Сашина в виду находившейся тут княжны, тотчас же отозвался на этот вопрос:

– Да, очень жаль, что тогда болезнь княгини помешала: вы были превосходны в этой роли… А ваша водевильная дочка, – засмеялся он слегка, – Ольга Елпидифоровна Акулина, замуж успела выйти с тех пор?

– Как же, как же, окрутили! – хихикнул Вальковский.

– Une personne bien impertinente^8! – фыркнула, услыхав неприятное для нее имя барышни, хозяйка.

– Это, то есть, вы насчет ее бойкости? – продолжал смеяться он, предовольный тем, что речь перешла на этот предмет. – Что говорить, юнкер в юбке! Только уж и умна, бестия!..

Аглая Константиновна изобразила на лице презрительную гримасу, продолжая все так же глядеть на него недовольными и подозрительными глазами. Она, обыкновенно ничего не замечавшая и не предвидевшая, озарилась теперь вдруг каким-то неожиданным светом: неосторожно выпущенное Вальковским слово о его пребывании в Сашине приводило ее к убеждению, что его приезд теперь был подсыл со стороны этой «ужасной madame Pereverzine» и ее племянника, что они задумали, 9-«qu’ils fomentent quelque affreuse intrigue» против нее, с целью поддержать Лину в ее непослушании матери, «de sa mère qui la mise au monde»-9… Аглая Константиновна была настроена на подозрение во вражеском умысле всех и каждого против задушевных планов своих и расчетов. Не далее как накануне получила она из Петербурга письмо от друга своего, графини Анисьевой, в котором сообщались 10-«des choses incroyables» насчет деверя ее, князя Лариона. «Mon excellent frère, – говорилось в этом письме, – n’y comprend rien. Le prince a été reçu ici avec une grâce, une attention, dirais je, toute particulière, mais il y semble plus qu’indifférent et sous prétexte de maladie prétend tout haut se voir obligé de décliner l’honneur de siéger au Conseil… Quant à nos projets, – говорилось в заключение, – il s’y déclare tout-à-fait hostile, ainsi qu’il l’annonce très péremptoirement à mon frère. Je ne Vous en dis pas davantage»… С другой стороны, «бригант», которому она «дала понять», что если он согласится переехать за нею в Петербург, «une main amie pourra racheter tous ses-10 векселя», принял этот великодушный намек очень холодно и ответил, что «это не даст ему в Петербурге того общественного положения, которым он всегда пользовался в Москве, и надеется пользоваться, пока душевные страдания не сократят его дней»… А теперь этот «подсыл» из Сашина «de се monsieur si mal élevé!» О, надо от него все выведать, все!..

– Вы говорите, что вы там одни, в этой деревне? – огорошила она вновь «фанатика», возвращаясь этим вопросом к предмету беседы, от которого он думал было счастливо «улизнуть».

– Один совершенно! – повторил он, стараясь не глядеть на «допросчицу».

– A где же сами они, les maîtres de la maison^11?

– То есть, это кто-с?

– Эта madame Pereverzine и ее племянник? – фыркнула презрительно Аглая.

– В Москву уехали.

– В Москву? C’est très drôle^12! – промолвила недоверчивым тоном княгиня. – Даже невероятно!..

– Да что ж, я вам лгать что ли буду, княгиня? – огрызся Вальковский.

Она свысока усмехнулась:

– Je ne dis pas cela^13, а только удивляюсь: кто же посреди лета из деревни в город уезжает?

– Поедешь и летом, коли надобность! – сказал он, не находя другого возражения.

– Какая же «надобность»!

«Ишь допекает-то как!» – подумал Вальковский и вдруг озлился, как всегда это бывало с ним, когда чувствовал он себя припертым к стене.

– Вызвали, ну и поехали! – крикнул он почти.

Но она продолжала «допекать» его: к ее подозрениям примешивалась теперь еще большая доля женского, назойливого, неотступного любопытства.

– Вызвали? – повторила она. – Что же такое? Какие-нибудь дела?

Он помялся на месте, не отвечая и сердито исподлобья озираясь.

Но она хотела знать непременно, во что бы ни стало.

– Un procès^14, или что-нибудь другое?

– Не «просе», – граф! – буркнул он со злости. – «На вот, мол, отвяжись!» – и невольно покосился в сторону Лины.

Она сидела, ни жива ни мертва, с широко раскрытыми веками недвижных, словно застывших, глаз.

– C’est très drôle! – вскликнула еще раз Аглая Константиновна. – Граф «вызвал» к себе madame Pereverzine?

– Да не ее же, его! – визгнул, уже весь красный от досады, «фанатик».

– Его?.. Вы, то есть, говорите про ее племянника… de се monsieur Hamlet? – пояснила она с злорадною усмешкой. – Для чего же его вызвали?

Вальковский не выдержал и, окончательно выходя из себя, ляпнул, что говорится, вовсю:

– Ну, история там какая-то вышла, неосторожность, черт их там знает!.. А только его, беднягу, в Оренбург ссылают, коли желаете знать! – прохрипел он, словно давясь и глядя на нее глазами озлобленного волка.

– Княжна, что с вами? – крикнул вдруг Зяблин, с перепуганным лицом вскакивая с места.

Лина, ухватившись рукой за сердце, без вопля, без слова, валилась с кресла своего на пол.

XXXVIII

В Москве, в этот же день ранним утром, Ашанин с дрожащими на ресницах слезами прощался с Гундуровым на крыльце его дома, к которому уже подана была его совсем снаряженная в путь коляска.

– Ты сейчас же, сейчас отсюда в Сицкое? – говорил ему герой наш.

– Будь покоен, ни минуты не помедлю. Лошади мои сейчас придут сюда… Если б я мог предвидеть, что ты целыми сутками ранее уедешь, я бы не поручил Вальковскому отвезти письмо Софьи Ивановны княжне, а сам успел бы это сделать прежде, чем какие-либо слухи могли дойти к ним отсюда.

– Ты ее увидишь, – вырвалось чуть не стоном из груди Сергея, – скажи ей, что я все выдержу, все вынесу, без ропота, без… как сказал ей… Она пойм…

Дыхание его сперлось, он был не в силах продолжать.

– Знаю, голубчик, знаю, что ей сказать!.. А ты живи себе спокойно во Владимире и жди дня через два-три письма от меня. Если бы что-нибудь особенное приключилось, я сам к тебе туда буду.

– Смотри же! – вскрикнул Гундуров. – А иначе, ссылай они меня потом хоть в Камчатку, я прискачу оттуда в Сицкое… О, Боже мой, хоть бы издали, мельком, взглянуть мне на нее!..

– Увидишь скоро, я уверен в этом! – твердил, успокаивая его, Ашанин…

Они еще раз обнялись, поцеловались… Гундуров сел в коляску рядом со стариком Федосеем. Экипаж тронул.

– Стой, стой! – раздался крик с дрожек, въезжавших в эту минуту навстречу им во двор. Ямщик, откинувшись всем телом назад, осадил свою четверку.

– Позвольте узнать, куда это вы изволите отправляться? – прохрипел, юрко соскакивая с дрожек и подбегая к коляске, слонообразный исправник Акулин.

Гундуров отвернулся.

– Покажи ему подорожную, Федосей! – сказал он.

Елпидифор, разобиженный этим пренебрежительным отношением к нему, вырвал из рук старика-слуги свеже-белый еще казенный лист и полугромко принялся читать:

– …В город Оренбург, с будущим, под собственный экипаж… Но его сиятельству графу угодно было дать вам дозволение пробыть три дня в Москве? – смущенно проговорил он.

– А если мне не угодно воспользоваться этим дозволением, – сказал Сергей, – а угодно не завтра выехать, а сегодня?.. Или вы, может быть, почитаете себя в праве заставить меня оставаться здесь лишние сутки?..

Исправника передернуло; он, не отвечая, отвел глаза от молодого человека.

– Так уж позвольте мне отправиться с Богом, – сказал тот тем же презрительным тоном. – Трогай, ямщик!.. Прощай, Ашанин! – обернулся он к нему последним кивком, уже выезжая за ворота дома.

– Прощай, Сережа, до свидания, до скорого! – крикнул в ответ, подчеркивая, красавец.

Он стоял на крыльце в трех шагах от Акулина и глядел на него своим лукаво-невинным взглядом, как бы спрашивая: «Ну, что взял, старый шельмец?..»

Тот, как бы мгновенно сообразив что-то, шагнул к нему.

– Так, поверите, неприятны подобные поручения, – заговорил он вдруг, – и даже совсем к прямым обязанностям моим не относящиеся… Сами понимаете, что я могу иметь против Сергея Михайлыча, а между тем и он, и вы, Владимир Петрович, как мне кажется, почитаете, что тут с моей стороны как будто что-нибудь…

– А, вот и лошади мои пришли! – вскрикнул вместо ответа Ашанин.

На двор въезжала тройка под почтовою телегой.

– Заворачивай, брат, заворачивай, да сена спроси тут у дворника побольше. А я сейчас готов!

Он побежал в дом и тут же вернулся со своим дорожным чемоданом и кожаною подушкой.

Акулин не трогался с места: ему, видимо, хотелось довести свое объяснение до конца.

Но приятель Гундурова, в свою очередь, никак не хотел доставить ему этого удовольствия. Он принялся возиться с убивкой сена под сиденье, потребовал веревку для устройства себе переплета, уложил подушку, сунул чемодан под место ямщика и, когда все это было кончено, живо вскочил в телегу и, усевшись, огорошил Елпидифора следующим нежданным вопросом:

– Так так и прикажете сказать графу? Я к нему в Покровское еду.

– Что это «сказать»? – вскрикнул растерянно исправник.

– Что вы находите очень «неприятными» поручения, которые он возлагает на вас?

Акулин, мгновенно побледнев, подбежал к его телеге.

– Да что вы это, Владимир Петрович, Бог с вами! Да разве это можно говорить! – перепуганным шепотом пробормотал он.

– Почему же? – засмеялся Ашанин:

С кем подружился, верным другом будь,

Но всякому не доверяйся в дружбе!

Не ссорься, а поссорившись, будь тверд!..

– Да что это вы мне говорите? К чему? – прервал его с отчаянием в голосе Елпидифор.

– А вы уж и забыли? Да это из вашей же роли Полония, – напутственная его речь Лаерту. Вы еще так прелестны были в этом месте… Вот увижу Чижевского в Покровском, вероятно… припомним вместе… Прощайте, Елпидифор Павлыч!..

– Но, Владимир Петрович, позвольте вам сказать…

– Некогда, Полоний Павлыч, некогда, спешу!

И, несказанно тешась перепугом, изображавшимся на всех чертах толстого представителя благочиния, красавец с громким смехом выехал за ворота.

К обеду, то есть часу в пятом в начале, он был в городе, знакомом уже нашему читателю, через который лежала ему прямая дорога в Сицкое, где он рассчитывал застать еще Вальковского («не уедет же он от хорошего обеда», говорил себе Ашанин) и, переговорив с княжной Линой, уехать к вечеру с «фанатиком» на гундуровских лошадях в Сашино.

Но едва успел он подъехать ко крыльцу станции, как со скамьи у этого крыльца поднялся с поклоном по его адресу степенного вида мужчина в летнем армяке и поярковой шляпе, в котором он узнал хорошо ему знакомого кучера Гундурова.

– Ты как здесь, Павел? – вскрикнул он, изумившись, выскакивая из телеги.

– С лошадьми, – отвечал певучим и как бы недовольным тоном тот.

– С какими лошадьми?

– Да с молодыми, с нашими… Господина Вальковского привез, – примолвил он, уже видимо хмурясь.

– Он здесь?

– Нетути… Уехали! Почтовых взяли.

– Куда?

– А тут верст за двадцать. Шатилово село есть…

– Ничего не понимаю! – вскрикнул еще раз Ашанин. – Откуда вы сюда приехали?

– А мы, значит, перво-наперво в княжое, в Сицкое выехали…

– Иу?..

– А оттелева – и с полчаса там не пробыли, – выскочили они опять, сели, велели сюда в город гнать… во всю, тоись, мочь, не жалеючи… Лошади, сами знаете, молодые, по пятому году, долго ль испортить? Не годится так делать господину! Я им, хоша и гневаться, знамо, стали на меня за это, не хорошо, говорю, барин, не ваши лошади, а я в ответе завсегда должен быть, потому господа мои уехали, а я завсегда тут… Так и не согласен я стал с ними дальше ехать, в село в это самое, потому зарезать лошадей надо…

– Да зачем ему в это село! – нетерпеливо прервал красавец резонера-возницу.

– За дохтуром, стало быть, поскакали, потому он туда, слышно, с вечера еще уехал…

– За доктором? – повторил Ашанин. У него похолодели руки. Он как-то разом, чутьем угадал, что доктор понадобился для Лины и что в этом виноват «фанатик», а более всего он сам, отправивший в Сицкое этого «волка безобразного».

– Это там в княжем… заболел кто-нибудь, – проговорил он неверным, словно соскакивающим с места языком и не решаясь поднять глаз.

Павел принял тот дипломатический вид, на который были так падки пожилые дворовые старых времен.

– Я опять вам, барин, про этот самый предмет в точности объяснить не могу, потому, сами знаете, наше дело – на козлах сиди да вожжами орудуй… А только так понять, что барышня… княжна, тоись, тамошняя, – договорил он уже шепотом.

– И доктора нет… Он поехал за ним? – растерянно спрашивал Ашанин, проклиная мысленно и себя, и Вальковского и замирая от тревоги.

По площади, на углу которой стояла станция, шел в это время седой, но бодро выступавший старичок в форменной с синим бархатным околышем фуражке и с суковатою палкой в руке. Он направлялся к соседней улице, но, проходя мимо станции, поднял глаза и, заметив разговаривающих, остановился вдруг, приподнял свободную руку к глазам от солнца, чтобы лучше рассмотреть их, и пошел прямо на Ашанина.

– Извините меня, имел несчастие позабыть фамилию вашу, вы изволили участвовать в представлении «Гамлета» на домашнем спектакле у княгини Шастуновой… и даже именно исполняли роль Горацио?

– Так точно, – молвил тот в недоумении.

– Тут сейчас был один из ваших товарищей по спектаклю…

– Вальковский? Ради Бога, скажите, не видели ли вы его?

– Я потому именно осмелился подойти к вам, не имея чести быть вам знакомым, – заговорил торопливо старичок, – товарищ ваш заезжал ко мне, так как мы имели случай встречаться с ним в пору его кратковременного пребывания в нашем городе, заезжал справляться насчет доктора Ферапонтова…

– Княжна заболела! – не дал ему договорить Ашанин.

Старичок поднял глаза к небу.

– Вам это, быть может, покажется удивительным и, так сказать, даже невероятным, только поверьте, что я, совершенно незнакомый в вашем обществе индивидуй, поражен был этою вестью так, что с той минуты просто, что говорится, места себе не нахожу… Я имел счастие видеть княжну в роли Офелии и после того обменяться с нею несколькими словами…

– Вы господин Юшков, смотритель здешнего училища? – вскликнул красавец. – Мне о вас недавно говорила княжна, она вас помнит, интересуется вами…

– Небесное создание эта девушка! – перебил его, в свою очередь, Юшков. – Оттого так и страшно за нее: физическая оболочка-то у этих созданий очень ненадежна всегда бывает…

– Да что случилось с нею? Расскажите мне, ради Бога!

– Ничего обстоятельного от вашего товарища добиться я не мог; сам он очень был расстроен и напуган. Прибежал он ко мне спросить, куда уехал Ферапонтов, так как у того на квартире ни до какого ответа добиться он не мог, а только указали на меня, потому что доктор у меня, действительно засидевшись вчера вечером поздно, остался ночевать, а утром за ним прислали из Шатилова лошадей к больному ехать. Я это господину Вальковскому так и передал, а он успел мне только сообщить, что Офелия наша бесподобная вдруг посреди разговора лишилась чувств и в течение того времени, пока был там ваш товарищ, никакими средствами в сознание приведена быть не могла. Матушка ее и все домашние потеряли голову, суетня пошла, стон по всему дому, а пользы никакой… Наконец надоумило уж кого-то за доктором послать. Он и поскакал, и вот когда-то еще найдет…

– Ведь, пожалуй, до ночи не успеет привезти… и никого другого здесь нет? – спрашивал с отчаянием Ашанин.

– Один врач на весь город! – молвил, пожимая плечами, смотритель. – Не знаю, догадались ли они, – примолвил он в раздумье, – руки и ноги ей в теплую воду поставить? Такой продолжительный обморок, очевидно, анемию сердца или мозга обозначает… Компрессы холодной воды на сердце были бы также полезны, полагаю…

– А вы разумеете несколько по части медицины?

– Три года медицинским студентом был, – ответил Юшков, – только запаху кадаверов^1, признаюсь, никогда переносить не мог, так перешел на филологию.

– Послушайте, – вскрикнул молодой человек, схватывая его за руку, – поедемте сейчас в Сицкое! Вы можете принести ей хоть какую-нибудь помощь…

У старичка блеснули глаза.

– Сказать вам поистине, сам я об этом думал, что все же могу, вспомнив старую науку, кое-какими указаниями послужить до приезда доктора… да не решался. С барами с этими, знаете, не ровен час, как это еще ими принято быть может.

– Я беру все на себя, скажу, что привез вас, уговорил… едемте!.. Павел, – обратился Ашанин к молча стоявшему тут же и внимавшему кучеру Гундурова, – лошади у тебя отдохнули, кормлены? Можешь сейчас же запречь и ехать? А за Вальковским и доктором сейчас же вышлем экипаж из Сицкого.

– Сею минутой готово будет, Владимир Петрович, – ответил тот, с видимым сочувствием и разумением правильности принятого теперь «господами» решения, и побежал к своим лошадям.

– А вы захватите с собою белья, – сказал старику-смотрителю предвидчивый Ашанин, – придется нам, может быть, ночевать там…

– Вы полагаете? – молвил Юшков, как бы несколько испугавшись этой перспективы ночевать в «барских хоромах», как выражался он мысленно.

– Конечно, если доктор, задержанный своим больным, не приедет ранее, чем завтра утром.

– Это точно… Так я сейчас, живу тут поблизости, заберу узелок и сюда… Офелия-то наша, Офелия божественная, не дай Господи! – бормотал про себя старик, громко вздыхая и сбегая со ступенек с торопливостью двадцатилетнего юноши.

XXXIX

Два дня спустя после того, что сейчас передано нами читателю, в кабинет к графу, приехавшему в Москву из своего Покровского по случаю какого-то празднества, в девятом часу утра входил только что вернувшийся из Петербурга князь Ларион Шастунов.

– Здравствуй, здравствуй, Ларион, очень рад тебя видеть! – заголосил старец, быстро идя ему навстречу из глубины комнаты. – Давно ли приехал?

– Сейчас, и…

Граф не дал ему продолжать.

– Ну, садись, рассказывай! Когда проезжал, не заехал ко мне, ничего про тебя не знаю! Что ж, как ты там был принят?

– Очень милостиво и…

Граф, подняв свои ладони, прервал его опять:

– Знаю, писал мне (все тот же петербургский сильный друг графа), что даже обрадовались искренно видеть тебя, но что ты все отпрашивался, «в лес глядишь», не хочешь в Петербурге жить, от нездоровья будто бы?

– Все это совершенно справедливо, – молвил поспешно князь Ларион с видом человека, которому хочется скорее отделаться от неприятного и скучного для него разговора, – приняли прекрасно, но серьезного дела, очевидно, дать мне намерены не были, а «болтать без толку», как вы совершенно основательно выразились в письме вашем ко мне, не представляет для меня заманчивой перспективы.

– Способных людей надо на дело настоящее употреблять! – пропел на это акафистом старец. – Как же ты устроил? Будешь ездить в Совет?

– Там вакант теперь, что же ездить! – молвил на это его собеседник с оттенком нетерпения в интонации.

– Осенью начнется опять.

– До осени еще долга песня! – проговорил сквозь зубы князь Ларион. – Но Петербург меня более не увидит… если только вы, – подчеркнул он, пристально и с каким-то укором в глазах воззрившись в лицо старого своего приятеля, – если вы не заставите меня сегодня же уехать туда обратно.

– Я? – воскликнул в величайшем изумлении граф. – Что это ты говоришь?

– Вот что…

Князь вдруг примолк, провел рукой по глазам, как бы с тем, чтоб удобнее сосредоточиться внутренно, и начал затем, медленно и веско роняя слова свои одно за другим:

– На полдороге из Петербурга встретился я на станции с хорошею знакомой моею, теткой того молодого человека, Гундурова, которого я вам представил, когда вы у нас были в Сицком…

– Знаю, – запел граф, – вдова покойного Онуфрия Петровича Переверзина, который под судом умер в тысяча восемьсот…

Князь продолжал, не слушая его:

– Она ехала в Петербург для того, чтобы кинуться к ногам Государя, просить за «безвинно», – говорит она, – сосланного вами в Оренбург племянника ее. Я не поверил, чтобы вы могли это сделать без настоящих, уважительных на то причин, и просил ее не подымать дела прежде, чем я не повидаюсь с вами. Мы порешили, что она доедет до Петербурга, но ни к чему не приступит прежде, чем получит от меня обстоятельное об этом письмо. Я, с своей стороны, дал ей слово вернуться тотчас же на содействие ей в Петербург, если ссылка Гундурова решена там, а не здесь, в вашем кабинете. Я едва успел приехать, переодеться и, как видите, прямо к вам… Предваряю вас, что имею самые серьезные причины интересоваться этим молодым человеком, и прошу вас именем нашей почти сорокалетней приязни сказать мне всю истину. За что он сослан?

– Он всякий вздор болтал, – возразил старец.

– Да кто вам сказал, откуда вы это знаете?

– Я тебе покажу, на бумаге…

И граф, отомкнув ключом один из ящиков своего письменного стола, в котором хранились «конфиденциальные» бумаги и письма, отыскал в кипе одно из них и передал его сидевшему против него князю Лариону.

– Вот что он (все тот же сильный человек) пишет мне за нумером!

В письме сообщались все те пункты виновности Гундурова, которые в разговоре с ним пересчитал ему «московский воевода»; напиралось в особенности на «высказываемые Гундуровым мнения о необходимости будто бы освобождения крестьян от помещичьей над ними власти», – мнения, «распространение которых могло бы повлечь за собою весьма опасные последствия». В заключение письма говорилось следующее: «Признавая необходимым о таком вредном направлении неслужащего дворянина Сергея Гундурова поставить ваше сиятельство в известность, а с другой стороны, принимая во внимание, что его неосторожные и запальчивые речи могут быть отнесены столько же к его еще очень молодым летам, сколько к праздности, в которой он проводит жизнь со времени его выхода из места учения, полагаю на ваше усмотрение: не признает ли ваше сиятельство полезным склонить кандидата Гундурова на поступление на службу в Оренбургском крае, где он, при полученном им в Московском университете прекрасном образовании, о чем правительству известно, мог бы принести несомненную пользу, а вместе с тем, находясь в отдалении от центров опасных умственных увлечений, нашел бы возможность достичь большей зрелости в образе мыслей и приготовить из себя впоследствии вполне способного, благонадежного и опытного чиновника? На случай, если бы мера сия признана была вашим сиятельством сообразною необходимости, при сем препровождается надлежащее для сего письмо к Оренбургскому и Самарскому генерал-губернатору»…

Князь Ларион, с избороздившими весь лоб его морщинами, недвижно и сосредоточенно дочел это письмо до конца.

– Любезный граф, – сказал он затем, подымая на него невольно сверкнувшие глаза, – что же вы действительно убедили, «склонили» этого молодого человека ехать в Оренбург?

– Да, – самым наивным образом подтвердил тот, – я ему сказал, чтоб он ехал; он и отправился.

– Вы поняли, что этого именно требовало от вас это письмо? – молвил князь с едва скрываемою желчною иронией, передавая ему через стол «конфиденциальный» документ. – А знаете, что из этого выйдет? Тетка Гундурова далеко не дюжинная женщина, это натура энергическая и настойчивая. Ее притом в Петербурге знают, помнят: она была одна из любимых воспитанниц покойной императрицы Марии Феодоровны в Смольном монастыре, у нее много в свете старых подруг и связей… Она своего добьется, дойдет, будет жаловаться…

Ладони графа вознеслись горе.

– Пусть жалуется!

– Да, но вследствие этой жалобы пожелают узнать сущность дела. Писавший вам это сообщение откажется от всякой личной ответственности за последовавшее, скажет, что он все передал на ваше усмотрение, что вы распоряжались, как знали, и, говоря с полною откровенностью, как я тридцать с чем-то лет привык говорить с вами, вы, человек и добрый, и умный, окажетесь тут разом и жестоким, и – обойденным…

– Что такое? Объясни, говори откровенно! – запел старец, видимо пораженный и смущенный внутренно этими словами.

– Объяснение не долго, – сказал князь, – услать Гундурова подальше потребовалось в надежде облегчить этому Анисьеву, которого вы знаете, путь к руке, или вернее к приданому моей племянницы. А обделали это так, что в случае чего ответчиком за это являетесь вы и «произвол» ваш, и никто больше.

Граф внимательно выслушал и затем, слегка перегнувшись через стол, зорко глянул в глаза приятелю.

– Да ведь и тебе же это «требовалось», – молвил он, – и признаюсь, для тебя я это больше и сделал: когда я был у вас в деревне, ты меня просил, чтоб ему выхлопотать паспорт за границу, а что пока ты ему советовал проехаться по России? Я его и отправил, пусть поездит… Думал, ты будешь рад!

Князь Ларион смутился, в свою очередь, теперь.

– Да, – проговорил он не совсем твердым голосом, – я действительно думал тогда… тогда это еще не было слишком поздно… и не этим насильственным путем во всяком случае… А теперь… Я прямо должен сказать вам, любезный граф, племянница моя любит этого молодого человека, и если весть о случившемся дойдет… или дошла уже, может быть, до нее, произведет на нее самое потрясающее впечатление. С ее несильным здоровьем всего можно бояться в этих случаях… Вы не хотели бы быть ее палачом, не правда ли? – вскрикнул князь со свойственною ему страстностью, и глаза его загорелись мгновенным, лихорадочным пламенем.

– Зачем? Милое дитя! Я не знал! – протянул, раскидывая длани свои веером, его старый приятель, сочувственно глядя на него.

– Вы его сослали в силу этого письма… Но вы могли и не делать этого, могли ограничиться наставлением, если уж в самом деле «мнения» этого молодого человека кажутся им такими «опасными», – примолвил князь с новою ироническою усмешкой, – а мнения эти, должен я вам сказать, между прочим, составляют учение целой у нас школы так называемых «славянофилов»…

– Знаю! – возгласил граф.

– Совершенно благонадежной в политическом отношении, – продолжал князь Ларион, – которая с дозволением цензуры печатает эти мнения и имеет даже для этого здесь, в Москве, два весьма почтенные журнала.

– Я всех этих глупостей не читаю! – объявил старец.

– Да, – с невольной усмешкой возразил князь, – но вы согласитесь, что совершенно неосновательно было бы подвергать человека наказанию за то, что он выражает устно то самое, что безнаказанно и с согласия правительства говорится печатно?

– Я против него ничего не имею, – объяснил граф, причем его нижняя губа с самым добродушным выражением выпятилась вперед, – я для его же пользы думал сделать, я не знал, что у вас дело так стоит!.. И что же невестка твоя, согласна она?

– Разумеется, нет!

Князь дернул плечом.

– Она неумная! – засмеялся старец.

– Скажите: непроходимая! – вскрикнул князь Ларион. – Не будь тут я, она давно вогнала бы в гроб несчастную дочь моего брата!.. Послушайте, почтенный друг мой, вам нужно поправить эту… ошибку, поправить, как можно скорее! – примолвил он настоятельно, заметив как бы какое-то колебание в выражении лица графа.

– Надо подождать! – сказал тот. – Я уже написал в Петербург, что он выехал к месту назначения.

– Так что же такое, разве это может вас стеснять? Он выехал, а вы его вернули. Вам предоставлено поступить «по вашему усмотрению»; я полагаю, что вы так и поступили, а не по команде из Петербурга, – добавил старый дипломат, давно и хорошо разумевший слабые струнки приятеля.

Граф гордо поднял вверх голову и руки.

– Никто не может мне командовать, окромя моего Государя!.. Хорошо, я пошлю, чтоб он вернулся! – решил он тут же.

Он быстро встал с места, направляясь к двери своею раскачивавшеюся походкою и, просунув в нее голову, кликнул дежурного чиновника:

– Федор Петрович здесь?

– Здесь, с бумагами, ваше-ство! – доложил тот.

– Просить ко мне!

Управляющий канцелярией вошел с портфелем и учтивым поклоном по адресу князя.

– Скажите, когда отправлено письмо об этом Гундурове, вы знаете? – спросил его «московский воевода».

– Оно не отправлено, ваше сиятельство, – отвечал Федор Петрович с некоторым недоумением, – вы его изволили удержать у себя, желали послать вместе с собственноручным письмом к…

– Точно! забыл! – пропел граф. – Начал писать к нему и не успел! Осталось вместе с тем, у меня, в Покровском… Ну, твое счастие! – обратился он, смеясь и подмигивая к князю Лариону. – А вы, Федор Петрович, пошлите сейчас казака за этим толстяком, которого я назначил в Городскую часть частным приставом… Исправник ваш бывший, еще у вас на театре так хорошо играл, и дочь хорошенькая! – пояснил он, обернувшись еще раз к князю.

– Он у меня в канцелярии теперь, – доложил Федор Петрович, – ему какая-то справка там оказалась нужна.

– Пошлите скорей ко мне!

Через пять минут еле дышавший от усердия, с которым несся он на коротеньких ножках своих из канцелярии через двор и по лестнице, Елпидифор Акулин предстал пред очи начальства, почтительно остановившись у дверей.

– Здравствуй, толстяк! В должность вступил?

– Нет еще, ваше-ство, завтра, надеюсь, совсем.

– Нет, – пропел граф, – и не завтра! Пузо свое порастрясти еще тебе надо! Сейчас поезжай!..

– Куда прикажете, ваше-ство?

– Догнать Гундурова, ты знаешь, которого ты привозил ко мне. Когда он, бишь, уехал?

– Третий день, ваше-ство.

– Ну, еще не очень далеко, стало быть! Я ему позволил не спешить… Догони и скажи, что я его простил, что он может ехать себе домой, в деревню!

– Слушаю, ваше-ство!

– Сейчас отправляйся!.. А что дочь?

– Замуж вышла, ваше-ство…

– Вот как! За кого?

Князь Ларион поднялся с места.

– Позвольте мне проститься с вами, любезный граф, и поблагодарить вас, – примолвил он тише и как бы нехотя, и взялся за шляпу.

– Зачем спешить? – молвил граф. – Мне еще время! А в одиннадцать часов еду в Воспитательный Дом; князь Сергей Михайлыч Голицын пригласил туда на молебствие.

– Нет, я спешу, домой скорее хочется… Я вам говорю, что имею основание беспокоиться, – не договорил князь.

– Да, да, знаю! Ничего, пустяки! Милое дитя, – голосил старец, обнимая приятеля и провожая его до дверей. – Когда ко мне в Покровское будешь?

– Постараюсь быть непременно, непременно, – машинально повторил князь Ларион, нисколько не думая исполнить обещание и отвечая рассеянным головным кивком на низкие поклоны прижавшегося к окну, чтобы дать ему свободно пройти в дверь, и как-то неприятно дышавшего при этом всею громоздкою фигурой своею Елпидифора.

XL

Князь Ларион остановился в гостинице Дрезден, в двух шагах от казенного дома, в котором жил граф. Переходя от него через площадь, он заметил, что к крыльцу гостиницы подъехали дрожки с каким-то сидевшим в них молодым человеком в серой шляпе на кудрявых черных волосах, облик которого показался ему знакомым. Обменявшись какими-то словами со стоявшим на крыльце швейцаром, молодой человек быстро обернул голову, увидал князя и, спрыгнув с дрожек, побежал к нему навстречу.

Князь узнал Ашанина.

– Я к вам, ваше сиятельство, – начал тот каким-то смущенным, показалось князю, голосом, – я сейчас был у вас на дому и застал вашего камердинера; он сказал мне, что вы остановились здесь… Я из Сицкого…

– Что там? – поспешно спросил князь Ларион, глядя на него тревожным взглядом.

– Вы теперь к себе? – молвил вместо ответа Ашанин.

– Да.

– Так позвольте зайти к вам; я вам все расскажу…

– Пойдемте!..

– Недобрые вести, а? – с судорожным подергиванием губ проговорил князь, едва вошли они в его нумер.

– Бог даст, ничего не будет, – молвил молодой человек, – она пришла в себя…

– Она, Hélène? – прервал его князь Ларион, воззрясь ему прямо в лицо.

– Да…

– Она узнала, что… вашего приятеля отправили в Оренбург?

– Именно!..

– Я сейчас от графа. Гундурова послано вернуть обратно. Все это кончилось ничем… Но что случилось, рассказывайте! Я встретился на дороге с Софьей Ивановной Переверзиной. Она передала мне, что писала к Hélène, и письмо вы послали с приятелем вашим, господином Вальковским.

– И этого я простить себе не могу, князь! – вскликнул Ашанин, с отчаянием схватывая себя за голову. – Я полагал лучше сделать, вышло не в пример хуже. Его княгиня Аглая Константиновна принялась допрашивать, он не сумел найтись, сконфузился и бухнул об этом прямо при княжне…

– Как это было и что произошло затем? – обрывисто спрашивал князь Ларион.

Ашанин передал ему все, что он знал об этом по рассказу очевидца происшествия Зяблина. Княжна упала в обморок, из которого ни одно из употребленных затем домашних средств не могло ее вывести. Она лежала с судорожно сжатыми конечностями, полуоткрытые глаза глядели недвижно, как у восковых фигур, и только учащенное, но чрезвычайно слабое биение сердца свидетельствовало, что жизнь еще не совсем ее покинула. В этом каталептическом состоянии застали ее Ашанин и привезенный им с собою старик-смотритель, прискакавшие в Сицкое в седьмом часу вечера, то есть восемь часов после первого момента обморока. В доме все потеряли голову. Вальковский ускакал за доктором. Княгиня в ожидании его лежала пластом у себя на диване и голосила во все горло: «Ma fille est morte, je n’ai plus de fille»1, не умеет ничего придумать лучшего и приличнейшего в эту минуту. В лад барыне шел вой и стон женской дворни с верху до низа дома… Юшков, импровизированный доктор, велел принести теплой воды и льду: в воду погрузили руки и ноги княжны, а лед приложили в пузыре к темени. Минут через двадцать конечности отошли, а вскоре за тем княжна пришла в себя. Она открыла глаза, но весьма долго как бы никого не узнавала и глядела на всех недоумевающим взглядом. На вопросы матери она не отвечала и, по-видимому, не понимала их… Ее до того времени успели только, подняв с полу, перенести на ближайший диван ситцевого кабинета княгини, подложив ей подушку под голову и распустив шнуровку ее корсета. Ей было, видимо, неловко на этом коротком и узком диване. Княгиня отдала приказание принести сверху ее кровать с постелью, говоря при этом, что желает, «чтобы дочь ее осталась тут, поближе к ней»… Больная вдруг застонала, и на лице ее изобразилось страдание, но говорить была она еще не в состоянии. Когда же принесена была кровать, и ее уложили на нее, она через силу прошептала: «домой, до»… «Тебе будет лучше здесь, chère enfant, – старалась ее уверить мать, – я за тобой ходить буду». Она чуть-чуть задвигала головой, и слезы закапали из ее глаз. Старик-смотритель заметил шепотом Аглае Константиновне, что «желания и даже прихоти больных должны быть вообще исполняемы», и что в настоящем случае было бы даже и весьма опасно противоречить им. Он подошел к княжне и, наклонившись к ней, спросил, желает ли она, чтобы перенесли ее в ее спальню. Она чуть-чуть улыбнулась, приподняв на него глаза с удивленным и довольным видом, и поспешно проговорила: «Да, да!» Княгиня заметно поморщилась, но должна была согласиться. Княжну, как была она в кровати, перенесли в ее спальню. Там горничная ее Глаша с помощью «Lucrèce» переодели ее и уложили «на ночь»… Но она спать не хотела или не могла и долго металась с боку на бок. Затем притихла и, укладываясь щекой на руку, тихо, но внятно проговорила: «Где ста-ри-чок?» Ее сначала не поняли, но Аглая Константиновна догадалась наконец и, выйдя из ее спальни, обратилась с досадливо-высокомерною улыбкой к Юшкову, усевшемуся с Ашаниным в кабинете княжны, сказав ему: «Она вас, кажется, требует!» – после чего, не возвращаясь уже к дочери, сошла в свои апартаменты, приказав, чтобы, «в случае она будет нужна, прислать ей сказать». Она, очевидно, забыв, как за час пред этим ревела, что «ma fille est morte», дулась теперь на больную и на этого «старичка», которого потребовала дочь, «когда она тут, sa mère qui Га mis au monde», и на Ашанина, привезшего его, и, застав в своем ситцевом кабинете ожидавшего ее там Зяблина, фыркнула: «Je ne sais pas vraiment ce que c’est que ce vieux drôle que monsieur Ашанин nous a colloqué^2!..»

A княжна видимо обрадовалась «старичку». Она указала ему взглядом стул против нее. Он подвинул его и сел. Она, не переменяя положения, долго глядела на него с легкою улыбкой на бледных губах и наконец проговорила: «Я вас узнала… вы… добрый!» – «Постарайтесь заснуть, милая княжна!» – сказал он в ответ. Она послушно закрыла глаза и принялась дремать. Но веки ее то и дело раскрывались, и она каждый раз устремляла на него взор, полный какой-то тревоги, как бы боясь, чтоб он не ушел, не перестал охранять ее… Он так и просидел всю ночь у ее изголовья. Посылать за княгиней не оказалось нужным, а сама она сочла бесполезным приходить наведываться: «Не присылают, значит, я не надобна!» – рассуждала она весьма логично и весьма гневно… На заре княжна наконец уснула спокойным и крепким сном.

На другой день только, часу в девятом утра, приехали Вальковский с доктором Ферапонтовым.

Длинный, несуразный, из бурсаков, похожий на Дон-Базилио, уездный врач произвел на княжну своим фатальным видом и не совсем чисто вымытыми руками, которыми ощупывал он ей пульс, довольно отталкивающее впечатление (она после подкрепившего ее сна находилась в полном сознании и говорила без труда), к великому горю старика-смотрителя, которого потребовала опять к себе, как только покончила с утренним умываньем и туалетом. Он страдал и за нее, и за приятеля своего Ферапонтова, известного ему за недурного практиканта и доброго, хотя неотесанного человека. Тот, с своей стороны, произведя диагноз княжны по всем правилам тогдашних медицинских приемов и способов определения, как бы смутился вдруг и долго безмолвно глядел на нее, насупившись и сопя сквозь не в меру расширившиеся ноздри. Юшков, в свою очередь, глядел на него во все глаза, в страхе за возможность какого-нибудь «неловкого» слова. Но доктор никакого слова не произнес. Заговорила сама больная.

– Мне сегодня хорошо, усталость одна, но я бы хотела встать, сесть в кресло… Можно, доктор?

– Если чувствуете себя в силах, почему же?..

– Так я встану?

(Ей хотелось, чтоб он скорее ушел от нее.)

– Как угодно!

Он вышел в кабинет с Юшковым, и все так же молча закачал головой. У старика задвоилось в глазах… В то же время явилась сюда княгиня со всякими вопросами, вздохами и неестественным ворочаньем круглых глаз, нисколько, впрочем, не точивших тех слез, которые она, по-видимому, ожидала от них теперь. Доктор отвечал неопределенными и немногосложными фразами… Он сказал, что вчерашнее каталептическое состояние княжны свидетельствует, очевидно, об анемии мозга (княгиня, услыхав этот неведомый ей научный термин, захлопала глазами пуще прежнего, но ей и в голову не пришло спросить, что именно должен был означать он) и что вместе с тем по общим указаниям организма следует предполагать известное поражение в полости сердца.

– Ah, mon Dieu! – вскрикнула на это княгиня. – мне уже об этом говорил доктор Чиприяни в Ницце, qu’elle а un défaut au coeur^3, но я думала, что это у нее совсем прошло… И это очень опасно, доктор? – возгласила она так громко, что Юшков кинулся притворять дверь спальни, испугавшись, что больная могла услышать эти слова.

– Конечно-с, – ответил, помолчав, Ферапонтов, – если бы такие припадки возобновились… Тут необходимо постоянное наблюдение врача… притом главное условие – полное душевное спокойствие больной; в этих случаях психия играет весьма существенную роль…

Княгиня еще раз не поняла и спросила:

– А лекарство вы ей дадите?

– Успокоительную микстурку прописать можно-с.

Он подошел к письменному столу Лины прописать рецепт.

– А, впрочем, – молвил он, расчеркиваясь, – осмелился бы предложить вашему сиятельству адресоваться в Москву с приглашением к себе специального врача для пользования княжны, так как я уже выразил вам о необходимости постоянного наблюдения; я же его принять на себя не могу ввиду обязанностей моих по больнице в городе…

– Ah, mon Dieu, я сегодня же пошлю, сегодня же! – заголосила Аглая Константиновна и поплыла сообщать об этом дочери.

– А… Василий Григорьевич, – поспешно проговорила на это, вспоминая вдруг имя и отчество старика-смотрителя, Лина, – он останется?

– На что он тебе, chère enfant? – нежным голосом молвила ей маменька, – ведь он не доктор!

– Мне… лучше, когда он тут, – тихо сказала княжна. Аглая Константиновна повела плечом.

– Caprice de malade^4!..

И вернулась опять в кабинет, где Ферапонтов с фуражкой в руке, готовясь уехать, переговаривался вполголоса с Юшковым.

– Она вот их все просит! – сказала она доктору, кивая на смотрителя.

– Василия Григорьевича? – улыбнулся тот. – Что же, это хорошо-с! Он наше дело маракует не хуже другого иного, только что степени надлежащей не имеет… Честь имею кланяться вашему сиятельству.

Вальковский, все время поджидавший его выхода в апартаменте Зяблина (куда забился он тотчас по приезде, во избежание Ашанина, с которым страшно боялся встречи, предвидя все те упреки, которыми тот не преминул бы осыпать его), выскочил на двор, едва заслышал скрип колес подаваемого тарантаса доктора.

Он кинулся к сидевшему уже в нем Ферапонтову.

– И я с вами, погодите!

В то же время из сеней выскочила полногрудая Lucrèce и, быстро сбежав по ступенькам крыльца, передала доктору незапечатанный бумажный конвертец.

– От ее сиятельства княгини.

– Здравствуйте, Лукерья Ильинишна! – молвил, скаля зубы по ее адресу, «фанатик», влезавший к своему попутчику в тарантас.

Она даже не взглянула на него и, проговорив сухо: «здравствуйте-с!», обернулась и побежала в дом.

Лошади тронули. Доктор, державший в опущенной на колени руке переданный ему пакетец, полюбопытствовал, как только выехали они за ограду, узнать о количестве содержимого в нем и, опустив над ним глаза, осторожно вытащил из него наполовину две красные бумажки, которые тотчас же и сунул обратно.

– Мзда приличная, а? – тут же полюбопытствовал узнать «фанатик», подметивший это движение и успевший уже сойтись с Ферапонтовым на самую короткую дружескую ногу.

– Известно, люди богатые, могут! – промычал тот. – А только я все же предпочел отклонить дальнейшее получение таковой, – добавил он с выражением грубоватой бурсацкой иронии.

– Что так?

Доктор помолчал.

– Баре большие! С ними и говорить-то как, не знаешь… Да и субъект очень уж нежный, принимать на свою ответственность тоже штука опасная может быть! – как бы неохотно пояснил он наконец.

Вальковский глубоко вздохнул. Он по-своему искренно любил княжну и желал ей всякого блага, что не мешало ему уезжать теперь в Москву из боязни ответственности пред Ашаниным за то, что чуть не уморил ее на месте, и из желания поскорее отделаться от самой мысли о ней в затее какого-либо нового «театрика», хоть бы в Замоскворечье, у того же знакомого ему купца Телятникова, у которого устраивал таковые «за полтораста целкашей». Таковы люди!..

А Лину между тем, чувствовавшую себя еще слишком слабою, чтобы подняться на ноги, перекатили в большом кресле из спальни в кабинет, к открытому в сад окну, куда она просила подвезти ее и где вскоре очутилась одна со стариком-смотрителем (Аглая Константиновна никогда, а теперь тем менее не умевшая находить предметы разговора с дочерью, и которую к тому же давно ждали и чай, и Зяблин в ее ситцевом кабинете, отправилась туда почти тотчас вслед за отъездом доктора.)

– Вам не тяжело оставаться со мной, скажите? – начала девушка. – А я, – примолвила она, не ожидая ответа, – мне бы хотелось, чтобы вы всегда оставались тут, со мною…

Он поднял на нее свои большие голубые глаза… Они мгновенно подернулись влажным туманом, и он в перепуге, чтобы не испугалась она, отвернулся, смущенный и безмолвный.

Лина повела рукой по лицу.

– Как удивительно Бог все устраивает… Мы с вами раз только виделись и говорили, а между тем, если бы меня вчера, когда я совсем пришла в себя после этого обморока, если бы меня спросили, чье лицо было бы мне всего приятнее видеть подле себя, я бы, кажется, прямо указала на вас… И вдруг именно вы! Скажите, каким чудом вы здесь?

Он ей рассказал свою встречу в городе сначала с Вальковским, от которого узнал о случившемся с нею, потом с Ашаниным, предложившим ему ехать с ним в Сицкое, на что он согласился, зная, что Ферапонтов может приехать нескоро, и полагая, что он, имея кое-какие медицинские сведения, мог на первых порах оказать ей некоторую помощь.

– Да, – сказала она, тихо улыбаясь, – и привели меня в чувство… Помните, когда мы с вами познакомились, вы мне сказали, что, если вы мне будете нужны, вы всегда явитесь… И вот явились! И больше никого не надобно, – промолвила она странным тоном.

Юшков недоумело поглядел на нее.

– Maman хочет посылать в Москву за доктором, – продолжала она через миг.

– Да.

– Он мне не поможет.

– Почему вы думаете, княжна?

Она поглядела вдаль, в сад, с его зелеными вершинами, по которым играли золотые лучи солнца, обернулась затем к нему как бы для ответа… но не ответила, а спросила:

– Владимир Петрович… Ашанин здесь? Или я во сне видела вчера?

– Здесь, – подтвердил старик, – он тут рядом в комнате до утра пробыл, пока вы не заснули и я от вас не ушел.

– И он добрый… очень добрый, – прошептала Лина и примолкла… Какая-то глубокая, внутренняя тоска выразилась вдруг в чертах ее лица.

– Василий Григорьевич, – неожиданно проговорила она, – знаете что, я дурная! Мне надобно, я хочу его видеть… и вместе с тем боюсь…

Он понял (накануне, едучи в Сицкое, Ашанин счел нужным объяснить ему причину обморока княжны) и поспешил возразить:

– Напрасно вы боитесь, Елена Михайловна; я полагаю, что он вас скорее успокоить может, чем причинить лишнюю тревогу.

Легкий румянец заалел на ее бледных щеках.

– Да?.. Скажите, вы знаете? – протянула она, многозначительно глядя ему в глаза.

– О… об Офелии и Гамлете? – сказал он с улыбкой после легкого колебания.

– Да!.. Я не скрываю… ни от кого! – молвила она, медленно закачав головой и все так же не отрываясь от него взглядом.

– Вы божественное существо, Елена Михайловна! – восторженно вскликнул старый идеалист, из глаз которого на этот раз уже прямо брызнули слезы.

– Не надобно этого говорить, грех! – усмехнулась и она теперь. – Так вы думаете, я могу повидаться с ним… с Владимиром Петровичем?..

– Я полагаю, княжна, если только вы не станете волноваться; для вас это вредно!..

– Нет, нет! Я ведь знаю, что мне нужны силы… чтобы дождаться его, – добавила она с каким-то опять загадочным выражением.

Юшков ушел за Ашаниным, который, уснув на заре весь одетый на диване в бывшей комнате Надежды Федоровны, только что проснулся в эту минуту и приводил кое-как в порядок свое измятое платье и спутавшиеся во время сна волосы.

Входя к княжне, он наладил черты свои на такое спокойное, чуть не веселое выражение, что один вид его произвел на нее благотворное впечатление. Она протянула ему с кресла свою тонкую, прозрачную белую руку.

– Спасибо вам! Вы оба такие хорошие, – она повела глазами на старика Юшкова, – я вас измучила обоих…

– Мы от этого не растаем, княжна, – возразил Ашанин, широко улыбаясь, – и я за тревожно проведенную из-за вас ночь вознагражу себя с избытком удовольствием оттрепать самым наиположительным образом этого болвана Вальковского, напугавшего вас так дурацки, а затем и самого себя, за то, что возымел несчастную мысль послать его сюда.

И, не дав ей времени сказать слова, он поспешно принялся передавать ей о письме к ней Софьи Ивановны, с которым послан был в Сицкое «фанатик» (смотритель было встал с намерением отойти в другую сторону комнаты, оставя их говорить вдвоем, но княжна удержала его на месте, сказав: «У меня нет секретов, я вам говорила!»), о том, что Гундуров отправлен графом в Оренбург вовсе не «в ссылку», а на службу, и то вследствие очевидного какого-то недоразумения, для разъяснения которого Софья Ивановна поехала в Петербург, где она увидится с князем Ларионом, и что нет сомнения, что в самом скором, скором времени Сережа будет возвращен к себе, в деревню и приедет в Сицкое, к князю.

Лина слушала его молча, опершись щекой об руку и пристально глядя ему в лицо своими, каким-то таинственным пламенем вдруг загоревшимися, васильковыми глазами.

– Да, – медленно вымолвила она, – я знаю, что я его еще увижу…

Ашанин вздрогнул от этих слов, от выражения этого взгляда.

Она все так же тихо продолжала:

– Дядя должен приехать завтра или послезавтра в Москву; я от него третьего дня письмо получила.

– Боже мой, неужели они разъехались с Софьей Ивановной? – вскликнул, вскакивая с места, Ашанин. – Я сейчас же поскачу в Москву: надо предварить князя, чтоб он по крайней мере повидался с графом прежде, чем сюда вернуться…

– Поезжайте, это хорошо, – сказала княжна, – и зайдите к maman. Она хочет выписать мне оттуда доктора, так выберите мне, пожалуйста, такого, чтобы был добрый и не мучил меня лекарствами…

– Непременно, княжна!..

Он подошел проститься с нею.

Она подала ему руку, которую Ашанин наклонился поцеловать.

Она не дала ему коснуться ее губами и, сжимая его руку, проговорила дрожащим голосом, подымая на него глаза:

– А он, что он, скажите мне?

– Он бодр, он верит в вас, княжна, и он ни в чем не виновен, – отвечал друг Гундурова, – он уехал с убеждением, что это лишь временное испытание…

Она удержала вздох, просившийся у нее из груди, и улыбнулась через силу…

Ашанин побежал к княгине, застал ее за чаем, в компании неизбежного «бриганта». Предложению его привезти из Москвы доктора она очень обрадовалась.

– Sans cela се bon monsieur Зяблин voulait, en vrai ami, у aller lui-même^5, – объяснила она с нежным взглядом по адресу «vrai ami». – Привезите monsieur Овера! – прибавила она величественно к этому.

– Это будет довольно трудно, княгиня; Овер так занят, такой большой барин.

– 6-Je veux absolument que ce soit lui! Je le payerai ce qu’il voudra. Я, конечно, ничего не пожалею quand il s’agit de sauver ma fille-6. Поезжайте, cher monsieur Ашанин, и скажите Vittorio, чтобы вам заложили коляску…

XLI

– Когда вы приехали? – спросил князь Ларион, когда Ашанин передал ему в общих чертах все, что могло быть ему лично известно из того, что мы, по нашему праву повествователя, имели возможность представить читателю в подробном изложении.

– Вчера вечером.

– У Овера были?

– Был. Он уже лег спать, но я настоял, чтобы ему было передано о моем поручении. Он велел мне ответить, что сегодня у него какая-то серьезная операция и что он решительно ехать не может.

Князь поднялся с места.

– Я его уговорю. Застану ли я его теперь дома, как вы думаете?

– Нет, – вспомнил Ашанин, – мне сказали у него, что операцию он делает в десятом часу в Екатерининской больнице. Он должен быть там теперь.

– Хотите вы поехать со мною?

– Я весь к вашим услугам, князь!

Операция была благополучно окончена, и Александр Иванович Овер, московская знаменитость тех времен, в вицмундире, застегнутом на две пуговицы, в темном паричке с хохолком на правом боку и с высоко и тесно повязанным черным галстуком, на который твердо опиралось его еще замечательно красивое, оголенное, с живыми, проницательными черными глазами, лицо, стоял в сенях Екатерининской больницы, торопливо передавая своему ассистенту последние инструкции относительно оперированного субъекта, в ожидании своей выезжавшей со двора кареты, когда в эти сени вошли князь Ларион Шастунов и его молодой спутник.

– Как я рад, что застаю еще вас здесь, Александр Иванович! – молвил князь, поспешно подходя к нему и подавая ему руку (они были лично знакомы, и знаменитый практикант пользовал князя зимой от какого-то подагрического припадка).

– И я рад видеть вас, князь, – ответил тот, – хотя заранее могу сказать, – примолвил он, с улыбкой глядя на Ашанина, – что вы намерены потребовать от меня того, что я в настоящую минуту не нахожу никакой возможности исполнить.

– И все-таки исполните, – быстро возразил князь Ларион, – когда я вам скажу, что я твердо решился не отставать от вас, обратиться в вашу тень, ждать вас у всех дверей, мешать вам есть, пить, спать, пока вы не поедете со мною!

Несмотря на полушуточную форму этих слов, Овер был поражен глубокою страстностью настояния, сквозившего сквозь них. Он понял, что действительно этот человек от него не отстанет. Он провел машинально рукой по хохолку своего парика и пристально взглянул на князя.

– Разве ваша невестка так больна? – спросил он.

– Кто вам говорит про мою невестку! – вскрикнул, весь даже покраснев, князь Ларион. – Дело идет о моей племяннице, которую вы видели, о которой я говорил вам зимой…

– Oh, pardon, cher prince, pardon! – Я не понял! Я уж совсем засыпал вчера, когда мне пришли сказать, что они (он указал на Ашанина, которого знал, как знала его вся Москва) приехали приглашать меня. Не расслышал я, или мне переврал человек, но понял я так, что зовет княгиня Шастунова, то есть для себя. Что с ней может случиться – грибков разве обкушалась… Из-за этого скакать, оставляя серьезно больных пациентов… А вы говорите княжна, племянница ваша?.. Une adorable créature^1! – вырвалось при этом из уст Овера, принадлежавшего к числу горячих поклонников женской красоты. – Да, я помню, вы мне говорили: она страдает сердцем? Что же было с нею теперь?

– Я вам все это расскажу подробно дорогой, а до тех пор примите мое честное слово, что случай серьезный… вопрос о жизни и смерти, быть может…

Голос князя Лариона болезненно задрожал.

Овер сочувственно повел на него своими живыми темными глазами.

– Далеко это ехать к вам? – молвил он, помолчав.

– К ночи вы будете дома в Москве.

– Я живу на даче в Кунцове; думал, признаюсь вам, поотдохнуть сегодня in’s Grüne^2… Но делать нечего: для такого прелестного создания, как ваша племянница, готов пожертвовать этим днем… Когда ж ехать?

– Сейчас же, если можете!

– Нет! Мне еще надо отсюда к одному тяжелому больному… Через час, если хотите, – сказал он, взглянув на часы, – надо же и домой заехать… Я приеду к вам. Все там же, на Покровке?

– Нет, я только что из Петербурга и остановился в Дрездене, рассчитывая сейчас же ехать в деревню.

– Тем лучше, мне туда ближе.

– Так я буду ждать вас наверное?

– Наверное!

Они подали руки друг другу и разъехались.

– А теперь вот что, – сказал князь Ашанину, садясь в коляску, – я сейчас напишу Софье Ивановне Переверзиной в Петербург, а вы потрудитесь свезти это письмо на почту и немедленно отправить его туда эстафетой. Она ждет его и несомненно тотчас же вернется, когда получит… За вашим приятелем Гундуровым граф уже распорядился послать этого толстяка, исправника нашего бывшего. Он в настоящую минуту ускакал даже, вероятно. Но весьма было бы важно знать, где он его может нагнать, и когда, следовательно, можно рассчитывать, что Сергей Михайлович будет в своем Сашине… Раз уже вы принимаете такое живое участие… во всем этом деле, вам необходимо было бы следить за минутой его возвращения и…

– Я лучше сделаю, князь, – прервал его Ашанин, – я сам поскачу к нему. Он во Владимире и ждет письма от меня именно об этом… о княжне… Я передам ему все и привезу… Через два дня мы будем с ним в Сашине. Мне теперь фельдъегерская служба нипочем! – добавил он с невольною вспышкой обычной своей веселости.

Князь кивнул одобрительно головой.

– Это хорошо, но вы должны дать мне честное слово, что вы не допустите приятеля вашего приехать в Сицкое ранее, чем вы или он известите меня о возвращении его в Сашино и не получите от меня разрешения приезжать… Вы понимаете, что… для Hélène каждое волнение, каждая неожиданность могут иметь…

Голос его оборвался.

– Даю вам в этом за него честное слово, князь! – молвил глубоко тронутый молодой человек. – Моего вам не нужно.

Они вернулись в гостиницу.

Князь Ларион потребовал свой портфель и уселся за письмо к Софье Ивановне. Он запечатал его и передал Ашанину вместе с деньгами на эстафету.

– До свидания, – сказал он и как бы через силу примолвил, – дай Бог при лучших обстоятельствах!..

Ашанин поспешил уйти.

– Извозчик! – крикнул он, выбегая на крыльцо и вытаскивая на ходу из кармана бумажник, чтоб уложить в него письмо и деньги князя. – А у самого-то сколько у меня осталось? – пришло ему в эту минуту в голову.

Он развернул бумажник: в нем оказывались одна трехрублевая и две рублевые бумажки.

«С этим до Владимира не доскачешь!» – сказал он себе, вытягивая губы кружочком.

Он на миг задумался и тут же рассмеялся этому думанью:

– На Кузнецкий Мост! – закомандовал он, садясь на извозчика.

На Кузнецком Мосту он велел остановиться у входа в знакомый ему магазин золотых изделий. Он вошел в него и направился к конторке, за которою хозяин записывал что-то в свою книгу.

– Можете ли вы дать мне двадцать пять рублей на два дня под залог вот этого? – сказал он ему, отстегивая от жилетной пуговицы часовую цепочку и передавая ее с часами через решетку.

Ювелир, у которого наш Дон-Жуан приобретал не раз всякие колечки и браслетцы для своих Эльвир и Церлин, повел на него глазами, улыбнулся и, приподняв доску своей конторки, вынул оттуда серенькую и протянул ему.

– Извольте-с, а часики уж при себе оставьте, пригодятся.

– Ну и спасибо вам! – расхохотался красавец, пожал ему руку и, выбежав из магазина, вскочил на своего извозчика.

– В почтамт, и полтинник на водку, если хорошо поедешь!

Через час он скакал в перекладной по дороге к Троице. Фельдъегерская служба действительно была для него теперь обычным делом…

XLII

Аглая Константиновна выскочила даже самолично на лестницу, когда в начале восьмого после обеда пришли ей сказать, что приехал ее деверь, а с ним и «господин доктор Овер». Она была польщена тем, что эта первая 1-«célébrité médicale de Moscou» поспешила прискакать к ней в деревню по первому ее зову, и положила поэтому «être très aimable pour lui»… Ho более всего подмывало ee любопытство поскорее взглянуть на князя Лариона и, если не из его уст, то «à l’expression de sa figure» надеялась она узнать: «с чем» приехал он из Петербурга, какое окончательное решение принял он «relativement à sa position là-bas»-1.

Ничего, разумеется, не прочла она относительно всего этого на его строгом, бледном и страшно осунувшемся, показалось только ей, лице. Князь сухо поклонился ей и даже не спросил о здоровье Лины (он почитал совершенно бесполезным обращаться к ней с таким вопросом), а, указывая на своего спутника, сказал первым словом:

– Мы с Москвы ничего не ели, и Александр Иванович, я уверен, умирает с голода. Дадите ли вы ему скорее пообедать?

Vittorio, выбежавший в сени встречать приехавших, поспешил ответить, что князя ждут второй день, и обед будет «servi à la minute»2.

Княгиня повела сама пожелавшего привести себя несколько в порядок после дороги Овера в одну из комнат для гостей в бельэтаже, рассказывая ему по пути о 3-«fâcheux accident», случившемся с ее дочерью, но более всего о том, какую «secousse» произвел этот «accident» на ее собственную персону, на ее «système neveux», причем объявила, что она была всегда «d’une nature de sensitive»-3, которую, вероятно, и «имела несчастие передать дочери».

Умные глаза доктора так и запрыгали от пронявшего его внутреннего смеха. Он глянул искоса на эту расплывшуюся бабищу, сентиментально ворочавшую своими глупыми круглыми зрачками и, обернув парик, проговорил насколько мог серьезно:

– Я бы этого никогда не подумал, ввиду вашей цветущей наружности, княгиня… А, впрочем, les apparences sont trompeuses, – même pour un médecin^4, – примолвил он тут же с любезностью бывалого светского практиканта.

Князь Ларион между тем прямо поднялся в верхний этаж.

Лина, которую Глаша прибежала известить о его приезде, выслала ее просить скорее к себе старика-смотрителя, которого все так же продолжала не отпускать от себя и который, с своей стороны, с чувством какого-то болезненного блаженства в душе, исправлял при ней должность сиделки. Он все утро сегодня провел за чтением ей «Ундины», к великому обоих их наслаждению.

Князь не видал его никогда до этой минуты, но, взглянув в лицо старого романтика, – в это доброе, открытое лицо, с ворохом седых волос, разлетавшихся во все стороны, и большими юношескими глазами, в которых говорила какая-то совершенно детская чистота и впечатлительность, – он сразу понял то внутреннее душевное родство, которое должно было сказаться этому простому старику и этой девушке, так далеко поставленным друг от друга на общественной лестнице, с первой же минуты знакомства их друг с другом. То, что для Аглаи Константиновны могло само собою быть объясняемым единственно, как «caprice de malade», принимало совсем иное значение в глазах князя Лариона: он прозревал за этим ту тоскливую потребность страждущего существа в другом, близком ему по духу существе, в котором уверено было бы оно найти необходимые ему в эту минуту нежность, опору, покровительство… Больная Лина, – говорил себе князь, – инстинктивно ограждала себя опорой и нежностью этого старика «с улицы» от тупого и назойливого бессердечия родной матери…

– Племянница моя очень полюбила вас, я слышал, – сказал он, пожимая Юшкову руку. – Я очень рад этому… Не говорю благодарю, потому что за такие вещи не благодарят…

– За что благодарность, ваше сиятельство! – возразил тот восторженным и дрожащим голосом. – За то, что допустили послужить ангелу небесному!..

– Так можно к ней теперь? – спросил князь.

– Пожалуйте, просит вас.

Она встала со своего кресла и пошла навстречу дяде, как только его увидела. Он поспешил к ней, обнял ее голову обеими руками, прильнул губами к ее золотистым волосам…

– Садись, садись! – поспешно заговорил он, отводя ее опять на место. – Ты еще слаба…

– Нет, дядя, нет, я гораздо лучше себя чувствую сегодня.

Он сел против нее, уткнувшись руками в колени, с невыразимым восхищением и мучительною тоской воззрясь в черты ее лица. Никогда еще такою красотой не исполнены были эти черты… но это была какая-то никогда еще им не виданная, пугавшая его красота.

Он чрезмерным усилием заставил себя улыбнуться, заставил свой голос зазвучать ровным, обычным звуком:

– И болеть совсем не нужно было, – начал он, – я тебе привез очень хорошие вести.

– Да, дядя?.. Я была уверена! – промолвила она тут же.

– Ты была уверена, что я не допущу несправедливости, что это могло случиться только в моем отсутствии? – спросил он в объяснение себе ее восклицания.

– Да… и так, – отвечала она, слегка сжимая брови и как бы спрашивая теперь себя сама, откуда могло явиться у нее это убеждение.

– «И так»? – повторил он, вызывая новую улыбку на свои уста. – Так отчего же ты так испугалась, лишилась чувств?

– Нет, это после… со мною сделалось, – молвила Лина.

– Что «после»?

– Я, право, не умею вам это объяснить, дядя (она, в свою очередь, теперь старалась улыбнуться), – будто что-то раскрывается предо мною, говорит вперед… Так странно…

И она провела себе рукою по лицу.

– А если так, – поспешил заговорить опять князь Ларион, заговорить свою тревогу, – то подсказывает ли тебе это что-то, что испытания твои близятся к концу?..

Внезапный румянец заиграл на ее щеках.

– Что хотите вы сказать, дядя?

– А то, что после того, что было с тобою теперь, Аглая Константиновна сама поймет, надеюсь, что вещи не могут оставаться в том положении, в каком они стояли до сих пор, что дальнейшее ее упорство было бы преступлением… Это скажет ей и Овер, которого она выписала для тебя; я всю дорогу стимулировал его в этом смысле… Повторяю, испытания твои кончены! Все оказалось фальшивою тревогой. За Сергеем Михайловичем послано вдогонку; никакой ссылки нет и не будет; он во Владимире, и господин Ашанин, поскакавший с своей стороны за ним, обещал привезти его домой в Сашино послезавтра. Софье Ивановне Переверзиной я сегодня же отправил в Петербург эстафету! Мы встретились с нею на дороге и условились: она тотчас же выедет, получив мое письмо. Чрез несколько дней ты их увидишь здесь… увидишь его на правах жениха твоего, Hélène, – промолвил князь невольно дрогнувшим голосом.

Она откинулась вдруг в спинку своего кресла и поднесла руку к глазам.

– О, если бы это раньше, раньше! – вырвалось у нее мучительным стоном.

– Hélène, друг мой, что с тобою? – вскрикнул он, помертвев.

Она не отвечала, но из-под этой тонкой, прозрачной руки, прикрывавшей глаза ее, поток слез двойным ручьем покатился и закапал на легкие сборки корсажа ее летнего платья.

Князь Ларион стоял пред нею, бессильный сказать слово.

А Лина как-то вдруг собралась, совладала с собою, отерла глаза платком и, глядя на него уже с улыбкой на бледных губах, схватила его руку:

– Дядя, милый, простите!.. Я еще слаба, нервна… я печалю вас, когда мне следует так благодарить вас… Вы говорите, вы привезли доктора, – поспешно промолвила она, – я очень рада, дядя, пусть он вылечит меня скорее, скорее, если может.

XLIII

Пообедав наскоро в обществе князя Лариона, который от обнимавшего его внутреннего волнения едва прикасался к подаваемым им блюдам, знаменитый московский врач просил провести его к княжне.

– Я желал бы, чтобы вы мне позволили остаться наедине с больною, – сказал он Аглае Константиновне, которая почитала теперь нужным не отставать от него и свидетельствовать ему своими охами и сентиментальным ворочаньем глаз о своей нежности к дочери и тревоге за нее, – присутствие домашних всегда невольно отвлекает и врача, и пациента и мешает им сосредоточиться настолько, насколько это требуется в данном случае.

– 1-Vous êtes un prince de la science, comme on dit, monsieur Auvert, – отпустила Аглая, любезно усмехаясь, – et puis vous êtes un homme si comme il faut; il ne peut y avoir rien de mauvais que vous restiez seul avec ma fille-1.

Овер слегка закусил губу и обменялся с князем Ларионом быстрым, говорящим взглядом.

– Пойдемте, Александр Иванович, – сказал ему тот, вставая.

– Вот, Hélène, кто поможет тебе обрадовать всех, кто тебя любит, скорейшим исцелением, – молвил он, вводя его в комнату племянницы, – ты Александра Ивановича не раз видела у меня зимой, и страшным он тебе, вероятно, не покажется.

– 2-Non, non, – воскликнул Овер, смеясь, – je me flatte de n’avoir jamais fait l’effet d’un Croquemitaine à mes belles malades-2… Что это с вами случилось, милая княжна? – заговорил он, садясь против нее и беря ее за руку, – не надо себя так дурно вести!..

Он как бы беззаботно улыбался, зорко в то же время глядя на нее и собирая в мысли все болезненные подробности, улавливаемые им в ее наружности.

Она тоже чуть невесело улыбнулась и все, между тем, угадывала, все понимала.

– Я дурная, я знаю, – говорила она, – и совсем не так веду себя, как следует…

– Александр Иванович хорошенько побранит тебя за это, и, чтобы не мешать ему, я ухожу, – в свою очередь, тоном шутки сказал князь, выходя за двери кабинета, с каким-то невыносимо ноющим чувством тоски и чуть не злости на ту никого не обманывавшую комедию, которую разыгрывали они сейчас все трое.

Он прошел в бывшую комнату Надежды Федоровны, куда ранее его удалился старик-смотритель, и сидел теперь у окна, воззрясь вдаль, в сад, залитый в эту минуту багрянцем вечерней зари, и так всецело погруженный в это зрелище, что и не заметил, не слыхал шагов входившего князя. Он вполголоса бормотал что-то про себя.

Князь Ларион опустился на стул в глубине комнаты, машинально прислушиваясь. Старик читал старинные стихи Жуковского:

– 3-Есть, нам обещают,

Где-то лучший край.

Вечно молодая

Там весна цветет!

Для тебя иная

Там, в долине рая,

Снова жизнь блеснет-3…

– «Там!» — громко повторил князь Ларион, в порыве неудержимого раздражения, – что мы знаем об этом! Мы знаем только, что здесь от нас уходит безвозвратно неповинная жизнь…

Старик быстро обернулся на звук этого голоса… Юношеские глаза его загорелись каким-то вдохновенным пламенем. Он вытянул руку, указывая на пламеневшее в огнях заката небо:

– Как это вечное солнце угасает здесь, чтобы загореться лучезарно над другим миром… И не каким-нибудь отцом Церкви сделано это превосходное сравнение: «великий язычник» Гёте[61] нашел его, ваше сиятельство!..

Он вдруг разом смутился и замолк, отвернувшись лицом к раскрытому окну… Смутился словно за ним и князь, нахмурился и опустил голову… Оба они бессознательно, против воли, вымолвили громко то, чего внутренно допустить никто еще из них не хотел, против чего возмущались они оба душой, как бы против какого-то неслыханного, невозможного, недопустимого насилия… Обоим им словно страшно стало от этих, Бог весть как, вырвавшихся у них слов.

Так просидели они долго, молча и не глядя друг на друга, пока не раздались в коридоре шаги выходившего от княжны Овера.

Князь поспешно встал и пошел ему навстречу.

– Зайдемте сюда, Александр Иванович, – сказал он, вводя его в ту же комнату Надежды Федоровны. – Ну, что? – примолвил он с усилием.

Тот вскинул на него на миг свои проницательные глаза.

– Прямой опасности в настоящую минуту я не вижу, – начал он, помолчав, – в особенности, если никакого повода к новой коммоции^5 не будет ей дано извне, моральными опять-таки причинами… Но в полости сердца не ладно, не ладно! – повторил он, хмурясь. – Скрывать от себя этого нельзя…

– И ваша медицина не имеет против этого средств? – невольным упреком зазвучал голос князя Лариона.

Опытный и умный московский практикант только плечом дернул:

– Eh, mon cher prince, la chirurgie c’est quelque chose, – la medicine ce n’est rien^6!..[62] Надежды в настоящем случае надо возлагать не на нас, эскулапов, а на молодость пациентки… Молодость – необыкновенный врач и производит иногда совершенно невероятные целения. Молодость и счастие, – добавил он, – отсутствие душевных забот, страданий…

– Вы, надеюсь, не забудете это сказать моей невестке? – молвил князь Ларион.

– Непременно, непременно и сейчас же!..

Он направился к двери.

– А насчет гигиены княжны не будет никаких предписаний? – вскинувшись с места за уходившим, спросил смотритель, жадно прислушивавшийся все время к разговору.

Овер с некоторым недоумением посмотрел на него.

– Господин Юшков, – поспешил назвать его князь Ларион, – о котором я уже имел случай говорить вам.

– Ах, да, и княжна сейчас тоже говорила мне… Вы привели ее в чувство и внушаете ей большое доверие. Это очень хорошо и всегда полезно больному…

Он взял старика под руку и повел его по коридору, сообщая ему о том, что предписано было им Лине.

Отпустив его с этим к ней, Овер обратился к князю.

– У нее какая-то удивительная, необыкновенная красота, у вашей племянницы… La beauté d’une inspirée^7, – сказал он в объяснение своей мысли.

– Это меня пугает, – глухо проговорил князь Ларион, – у нее какие-то прозрения, что-то вроде галлюцинаций…

– В этих болезнях явление это довольно обычно, – сказал Овер, – нервная система делается особенно восприимчивою, чуткою и…

– Да, это я так и понял, – перебил его князь, видимо обрадованный этим объяснением. – Я еще одного боюсь, Александр Иваныч, – заговорил он через миг опять, – первого свидания ее с молодым человеком… Не произведет ли это опять на нее коммоции, как вы говорите?

– Вы предварили ее, что она его увидит?

– Да, я ей сказал.

– Хорошо сделали… А когда он приедет, надо будет опять приготовить ее к этому, дать ей время освоиться с мыслью, что она его увидит сейчас. Я надеюсь, что сойдет совершенно благополучно… Сколько мне известно, по крайней мере, счастие никого не убивало! – засмеялся он в заключение, спускаясь по лестнице с князем в бельэтаж.

Аглая Константиновна ждала их в своих внутренних апартаментах. Зяблин, увидев входивших, тотчас же исчез (он постоянно, когда только мог, избегал находиться в обществе князя Лариона).

– Eh bien, cher docteur^8? – заголосила она, идя навстречу Оверу.

– Eh bien, princesse^9, – начал он с-оника, – ваша дочь страдает серьезно сердцем, а чтоб избежать могущих произойти от этого… весьма печальных последствий, надо прежде всего устранить те моральные причины, которые вызвали, например, ее третьягодняшний припадок… Я не имею права вмешиваться в семейные дела и тайны, но почитаю своим долгом медика предупредить вас, что исцеление княжны можно ожидать единственно тогда, quand elle se sentira moralement satisfaite et heureuse^10, – примолвил он для большого эффекта на нее по-французски.

Аглая растерянно захлопала глазами.

– Mais, mon Dieu! cher docteur, je ne pense qu’a son bonheur^11! – слезливо пролепетала она, испуганно косясь в то же время на князя Лариона, безмолвно стоявшего против нее и глядевшего на нее неотступным, прожигавшим ее взглядом.

– Я не сомневаюсь в этом, княгиня, – возразил Овер со всею свойственною ему светскою любезностью, – как и не сомневаюсь в том, что вы для счастия вашей дочери желаете того же самого, чего и она желает… В противном случае, повторяю, ни за что поручиться нельзя!

– Mais il faut la traiter contre son mal, cher monsieur Auvert^12! – испуганно вскрикнула на это умная маменька. – Я знаю, что вы сами не можете 13-à cette distance, mais je vous supplie прислать нам из Москвы хорошего доктора, который все время был бы при ней… Je ne me fie pas du tout à ce vieux monsieur, которого Бог знает откуда взяли, et dont ma fille s’est engouée-13…

Глупость этой женщины начинала раздражать Овера.

– Об этом мы уже уговорились с князем, beau-frère’ом вашим, – перебил он ее, – завтра же я вам вышлю из Москвы одного из моих ассистентов, даровитого и уже опытного молодого человека… Но я должен вам сказать еще раз, княгиня, что ни он, ни я, никакой врач в мире не в силах принести ей пользы, если прежде всего не будут отстранены те моральные поводы, которые привели дочь вашу к настоящему ее состоянию… Еще такой обморок – и ничто уже, пожалуй, не будет в состоянии вернуть ее к жизни, предваряю вас! Если ее домашним угодно принять на себя ответственность за такой исход дела, воля их, но медицина во всяком случае умывает себе в этом руки!..

Он сухо поклонился ей и обратился к князю Лариону:

– А за сим позвольте, любезный князь, напомнить вам ваше обещание отпустить меня, как только минует во мне надобность… Я бы хотел хоть к раннему утру завтра вернуться в Москву, чтобы не опоздать к приему больных…

– Я велел уже запрягать, – ответил тот, – пойдемте ко мне пока.

Овер еще раз поклонился княгине, которая была до того поражена тем, что выслушала от него, что не в состоянии была вымолвить слова и только руку протянула ему с места на прощанье, между тем как от испытанного ею ужаса крупные капли испарины выступили изо всех пор ее жирного и тупого лица, – и вышел с князем Ларионом.

Аглая долго не могла прийти в себя. В первый раз сознавала она себя притиснутою к стене, лишенною всех тех средств обойти, солгать, обмануть, которыми орудовала она до сих пор в борьбе ее с чувством дочери и авторитетом ненавистного ей деверя, и надеялась в будущем достигнуть «полного исполнения желаний»… Этот московский «prince de la science», которого «все там знают» и который «будет всем там об этом рассказывать», – он прямо сказал ей теперь, что за всякие «печальные последствия», которые могут быть с Линой, «ответственность должна лежать на ее домашних»… «Домашние – 14-c’est moi, – рассуждала Аглая, – parceque Larion et Lina ne font qu’un!..» Она, конечно, жалела о болезни дочери и боялась за нее, но слово «ответственность» более всего пугало ее. «On dira des horreurs de moi en cas d’accident, que Dieu nous en préserve!» – с ужасом повторяла она мысленно. Да, но тогда «la comtesse, le jeune comte qui а tout pour lui l’oncle premier favori, la Cour où Lina serait si bien»-14, – все эти заветные планы ее и лучшие мечты, все это надо было забыть, вычеркнуть, признать поконченным, погибшим навсегда. Вместо Петербурга, с его Двором и гранмондом, «се trou de Moscou»; вместо «jeune comte», – un petit monsieur de rien du tout»; вместо того чтобы попасть в министерши un jour, дочери ее предстоит сделаться «Frau Professorin, comme on dit en Allemagne!» О, позор! o, горе неисходное!.. Сердце благородной дочери целовальника Раскаталова обливалось кровью, думая об этом.

15-«Que faire, mon Dieu, que faire?» – повторяла она себе, мечась по дивану своего ситцевого кабинета и не находя себе на нем места. Если бы только она могла надеяться, что Лина скоро выздоровеет… Но нет, «prince de la science» ей прямо сказал, что выздоровление Лины зависит от удовлетворения ее желаний, «c’est à dire de son mariage avec ce petit monsieur», перевела это на реальный язык свой Аглая. А, впрочем, осенила ее вдруг одна из тех счастливых мыслей, с образчиками которых не раз уже встречался читатель в течение этого длинного повествования, – «si се monsieur Auvert exagérait… et mentait même, pour faire plaisir à mon cher beau-frère?»-15…

И вслед за счастливою мыслью уже целый план действий начинал созидаться в многодумной голове ее. Она прежде всего «привлечет на свою сторону» того доктора, которого Овер должен прислать им из Москвы; она «обещает ему mille roubles», чтоб он сказал ей только «La vraie vérité»16 насчет здоровья Лины; даст ему «еще другие mille», если он обещает вылечить ее независимо от всех тех «causes morales dont parle ce monsieur Auvert^17 в угоду князю Лариону»… Что касается этого «petit monsieur», в которого Лина «а eu malheur^18 влюбиться», то она про него ни слова не будет говорить «pour ne pas aggraver l’état de la malade»19. Ho ведь он сослан в дальние страны, «откуда его скоро не выпустят», и потому бояться его в настоящую минуту нечего, а пока он еще вернется, Лина успеет выздороветь «et deviendra plus raisonnable^20, надо надеяться»…

Остановившись на таком мудром соображении, Аглая облегчила себя вздохом полною грудью и, отложив веер, которым все время лихорадочно обмахивала свое вспотевшее лицо, схватила со стола колокольчик и зазвонила.

– Попросить сейчас ко мне Евгения Вла… – обратилась она было к показавшемуся в дверях камердинеру и не договорила.

– А я вас осмелюсь попросить отложить это на полчаса! – молвил, входя, на эти слова князь Ларион.

Финоген тотчас же исчез. Аглая Константинова ёрзнула пугливо на своем диване, предчувствуя «une scène affreuse»…

Князь остановился пред нею.

– Вы слышали, что сказал доктор, – тихо и медленно проговорил он.

– Да, Larion, certainement^21, я слышала…

– И что же полагаете вы теперь делать?

– Mon Dieu, Larion, – залепетала она, – я право не знаю… но я думаю 22-qu’il exagère beaucoup, и особенно quant aux causes du mal-22. Вы помните, что у Лины были такие же припадки в Ницце…

– Вызванные совершенно однородными причинами, – досказал князь Ларион, – то есть такими же «моральными» страданиями, тоской по умершем отце… Впрочем, если вам не достаточно авторитета Овера, никто вам не мешает выписать сюда на консультацию хоть целый медицинский факультет из Москвы. Я же вполне доверяю его словам, и стоит только взглянуть на Hélène, чтоб убедиться, насколько они верны. А так как вы слышали, какими средствами можно способствовать ее исцелению, то, предваряю вас, я и сообщил Hélène, что она через несколько дней увидится с молодым человеком… которого она любит, – как бы с некоторым усилием договорил он.

Аглая так и вспрыгнула.

– Mais il est exilé, се jeune homme^23! – визгнула она, расширив вопросительно и растерянно зрачки, устремленные на деверя.

Он усмехнулся презрительно и желчно.

– Да, вы на это надеялись, кажется, и ваши петербургские друзья устроили эту штуку так, что невинного человека чуть было в самом деле не отправили в Азию… Но мы все же не Турция, слава Богу, и произволу есть мера! Гундурова послали воротить, и он будет у себя завтра или послезавтра… И благо, что этим кончилось! – вскрикнул раздраженным голосом князь Ларион. – Потому иначе я твердо положил вернуться тотчас же в Петербург и поднять там такую историю, от которой им не сдобровать бы, как они ни почитают себя сильными!..

Аглая, усиленно и трепетно дыша, так и прижалась в угол своего дивана.

«Il est revenu plus fort que jamais en Cour, Larion^24!» – объяснила она себе тотчас же мысленно владычный и решительный тон этой выходки.

Князь прошелся раза два по комнате и, подходя опять к ней, заговорил уже более спокойно, но с тою же решительностью выражения:

– Вы видите из этого, что вам предстоит теперь одно из двух: или согласиться на желания вашей дочери, или принять на себя окончательно ответственность за… за ее смерть. Выбирайте!

Нежная маменька замахала неистово руками, кинулась лицом вниз в свои подушки и зарыдала во всю глотку:

– Делайте, что хотите! Je suis la plus malheureuse des mères^25!..

Князь Ларион глянул на нее с невыразимою ненавистью:

– Вот как раз для вас время теперь посылать за вашим утешителем! – словно выронил он из уст, повернулся и вышел.

XLIV

Прошло двое суток. Князь Ларион только что вернулся со своей утренней прогулки, когда ему доложили о приезде Ашанина.

– Здравствуйте! – сказал он, идя ему навстречу. – Вы из Владимира? Когда приехали?

– Сегодня в ночь.

– В Сашино?

– Да!

– Что… ваш приятель?..

Молодой человек с несколько смущенным лицом поднял глаза на вопрошавшего:

– Он здесь, князь, – проговорил он вполголоса.

– Как здесь?.. Вы дали мне честное слово за него, что он не явится сюда прежде, чем не получит на то моего дозволения?

– Он и не явился, – живо возразил Ашанин, – но вы сами поймете, как невыносимо было бы для него, зная, что было с княжной, ожидать в Сашине, пока я привезу ему известие о ней отсюда. Он приехал со мною, чтоб узнать скорее…

– Где же он? – перебил его князь.

– Я его выпустил на селе, откуда он должен был пройти в сад и там ждать меня в гроте над рекою, где его никто не увидит.

Князь Ларион чуть-чуть усмехнулся.

– В надежде, что я положу гнев на милость, – сказал он, – и найду возможным дозволить ему сегодня же увидаться с Hélène?

– О, князь, – вскликнул приятель Гундурова, – как он счастлив был бы!.. На него смотреть больно: он не спит, не ест вот уже пятый день…

Князь Ларион повел на него мельком своими впалыми глазами; губы его сложились в какую-то болезненную, горькую улыбку. «Меня этим не удивишь!» – словно говорила она.

– А что княжна, как? – участливо спрашивал между тем Ашанин.

– Ей как будто лучше… По наружности и совсем лучше; она ходит, даже выходит… Вчера она довольно долго гуляла по саду…

– А духом как? – спросил Ашанин, понижая бессознательно голос.

– Бодра… или силится казаться такою, – князь Ларион вздохнул, – ждет! – примолвил он через миг.

– Его… Гундурова?

Князь не отвечал на этот вопрос и, сжав брови, глянул в сторону.

– Препятствия со стороны Аглаи Константиновны, кажется, отстранены, – сказал он после довольно продолжительного молчания.

– Какое счастие! – радостно вырвалось из уст Ашанина, и он, сияя благородным взглядом, глянул на своего собеседника.

Тот еще раз не ответил ему и принялся, все так же шурясь на сторону, за обычное ему хождение вдоль окон своего обширного кабинета.

Молодой человек машинально следил за ним глазами, нетерпеливо ожидая продолжения разговора.

Князь остановился посреди комнаты и поднял глаза к потолку, как бы разглядывая на нем что-то или прислушиваясь.

– Она встала и одета, – молвил он, – у нее заходили (кабинет и спальня княжны приходились как раз над библиотекой, служившею ему кабинетом). Я схожу к ней, а вы погодите меня здесь! – обрывисто прибавил он, направляясь к дверям маленькой лестницы, которая из его покоев вела прямо в ту часть верхнего этажа, где находились комнаты княжны.

Выйдя на эту лестницу, он услышал шум шагов кого-то, спускавшегося по ней с верхнего этажа. Князь Ларион, прищурившись, поднял глаза.

Крепко прильнув к железным перилам одною рукой, а другою придерживая на груди полы своей рясы, сходил тщедушного вида маленький, с реденькими волосами на голове и такою же жидкою бородой священник… За ним шел старик-смотритель, очевидно провожая его.

Князь был так поражен, что не в силах был произнести слова. Он остановился на ступеньке с широко-испуганно-открытыми глазами.

Священник, низко кланяясь и косясь на него такими же испуганными от робости глазами, торопливо проскользнул мимо него вниз.

– Что это? – остановил этим вырвавшимся у него восклицанием князь Ларион сходившего вслед Юшкова.

– Отец Иоанн… прихода здешнего, – пробормотал тот нетвердо.

– Для чего он?..

– Княжна пожелала, – молвил он еще тише.

Князь Ларион схватил его за руку.

– Пойдемте! – бессознательно проговорил он, увлекая его с собою по ступенькам. – Что с ней, дурно? – молвил он, останавливаясь на верхней площадке и осиливая первый порыв тревоги.

– Нет, князь, незаметно… не видать… А только пожелала, – объяснял старик, – рано утром сегодня, шестого в начале, послала ко мне горничную разбудить меня, что княжне, мол, очень нужно видеть… Я, само собою, поспешил… Она, совсем одетая, ожидает меня, извиняется – просто даже больно слушать такие извинения, ваше сиятельство, потому что для нее, кажется, готов бы всю душу…

Только говорит она мне, что вот Успенский пост настал, что она говеть собиралась, а тут с ней этот припадок случился, и слаба стала, в церковь не в силах ездить, а только что очень хотелось бы ей Святых Тайн приобщиться. И просит меня сейчас же за отцом Иоанном сходить – но только, говорит, чтобы никто этого не знал, потому что, если дойдет до дяди и maman, они перепугаются, пойдут расспросы… А мне, говорит, хуже от этого будет!.. И даже прибавила: «а мне сил нужно сегодня и чтобы спокойна я была духом»…

Он оборвал вдруг и со внезапным смущением поднял глаза на князя, как бы только теперь сообразив все, что было тревожного в переданном им.

Князь Ларион с подрагивавшими судорожно губами уставился на него в свою очередь.

Прошло довольно долгое молчание.

– Что же теперь к ней можно? – спросил наконец князь.

– Можно, ваше сиятельство. Мы как уходили от княжны с отцом Иоанном, так к ней, я видел, по коридору доктор шел…

– Так пойдемте…

– Князь Ларион Васильевич, только уж позвольте просить вас, – говорил, запинаясь и двигаясь за ним, смотритель, – не показывать княжне виду, что вы об этом узнали. Она меня так об этом просила и с горничной своей взяла слово никому не говорить, и отца Иоанна провел я из сада по этой лестнице, так что никто не видал его…

– Будьте покойны!..

Лина сидела за чайным столом с доктором Рудневым, белокурым, еще молодым человеком, с открытым, симпатичным лицом (он только накануне утром приехал из Москвы), и рассказывала ему что-то.

– А вот и дядя! – воскликнула она, увидав входящего князя. – Здравствуйте, oncle; вы, кажется, у меня еще никогда чаю не пили? Позвольте предложить вам, как хозяйка…

На лице ее играл румянец, лазоревые глаза горели какими-то искристыми брызгами.

– Ты очень оживлена, Hélène. Как вы находите ее сегодня? – обратился к доктору князь Ларион, стараясь придать голосу своему самую ровную, спокойную интонацию.

– Ничего, – улыбнулся тот, – княжна очень крепко, хотя и недолго спала, говорит. Пульс – позвольте ручку, княжна! – несколько сильнее против вчерашнего, но вчера он был слабее против нормального, так что в этом надо видеть хороший признак…

– Да, мне сегодня хорошо, очень хорошо! – молвила поспешно Лина, глядя на дядю неотступным и проницающим взглядом, производившим на него жуткое, тяжелое впечатление.

Разговор как бы оборвался на этом слове. Смотритель и Руднев поспешили допить свои чашки, поклонились молодой хозяйке и вышли.

Она их не удерживала.

– Дядя, – прошептала Лина, как только остались они вдвоем, перегибаясь к нему через стол, – он приехал, он здесь?..

– Почему ты думаешь? – спросил князь, невольно вздрогнув.

– Я чувствую… я вижу… Это у вас на лице написано, дядя! – быстро промолвила она как бы в объяснение.

– Да, он приехал, – сказал он не сейчас.

– И здесь! – настоятельно повторила Лина.

– Да… Но я его еще не видел, – счел нужным прибавить князь.

– Дядя!.. – проговорила она только.

Его что-то словно резануло по сердцу, но он тотчас же осилил в себе мгновенный отзвук чувства, представлявшегося ему теперь чем-то чуть не святотатственным.

– Ты желаешь видеть его, Hélène? – с тихою улыбкой сказал он.

Она только головой повела.

– Но довольно ли ты сильна для этого, не произведет ли это на тебя слишком сильного впечатления?

– Я каждый день молила Бога об этом, – ответила она с каким-то сосредоточенным движением бровей, – вы видите, я дожила… Я готова…

– Да, – вспомнились князю Лариону слова, сказанные ему Овером: «счастье еще никогда никого не убивало». – Погоди же, – молвил он громко, – господин Ашанин сидит у меня в кабинете, ты позволишь мне послать за ним?

– Я буду очень рада, oncle, я его очень люблю!

– Где звонок к твоей горничной?

Появившейся на этот звонок Глаше князь приказал сбегать к нему в покои и пригласить находившегося там молодого человека к княжне.

Ашанин вошел в комнату, весь раскрасневшийся и запыхавшийся от смеха, с которым несся снизу по лестнице.

Она приветствовала его дружескою улыбкой.

– Ну, вот и вы, – молвила она, – и все хорошо, не правда ли?

– Все хорошо, Елена Михайловна, если только вам хорошо! – отвечал он весело, подавая ей знак глазами, что он понял ее, понял все, и что «их Сережа» тут, и только ждет минуты войти в эту самую дверь, в которую он только что вошел.

Она его поняла тоже, и на миг, показалось ему, в глазах ее сказалось опять то загадочное, зловещее выражение, которое так пугало его в них на другой день после ее обморока.

Но она тут же улыбнулась еще раз и обернула голову в сторону дяди, как бы ожидая теперь его слова.

Он обернулся в свою очередь.

– Где же ваш приятель таится? – спросил он молодого человека, налаживая себя на шутливый тон.

– В гроте, над самой рекой, – засмеялся широко тот, – чтоб отправиться в нее головой вниз, если вы не смилуетесь над ним, ваше сиятельство!

Князь Ларион чуть-чуть повел бровями и взглянул на племянницу.

– Так пригласить его сюда, Hélène?

– Пригласите, дядя! – пролепетала она с загоревшимся взглядом.

XLV

Comme un dernier rayon, comme un dernier zéphyre

Anime la fin d’un beau jour^1…

A. Chénier.

Гундуров, шагая об руку с Ашаниным по пути от реки к дому, испытывал ощущения существа, у которого в одно и то же время выросли бы крылья за плечами и очутились бы пудовые гири на ногах. Он хотел лететь – и не мог. Сердце рвалось к безумной, бесконечной радости и тут же замирало… «Препятствия со стороны княгини устранены», – сообщил ему сейчас Ашанин, но что-то колющее, язвительное, мертвящее словно винтило внутри его, словно шептало в каком-то израненном углу его мозга, что отстранены они лишь потому, что «все равно», что «счастия ему все-таки не видать», что она… Дрожь пронимала его, в глазах двоилось при этой страшной мысли, ноги подкашивались под его изнуренным пятидневною бессонницей туловищем. Он алчно, судорожно ждал минуты свидания с нею, и боялся, и вздрагивал, и замедлял бессознательно шаги.

– Что же ты, Сережа, – говорил ему Ашанин, прижимая крепче локтем его локоть, – устал что ли так, или испугался пред входом в рай?

– Очень она переменилась, скажи? – в десятый раз спрашивал он вместо ответа.

– Да нет же, говорят тебе, нет! Сегодня ей даже значительно, заметно лучше. И совсем то лицо, тот художественный облик, какой был у нее, помнишь, в третьем действии «Гамлета», в сцене с тобою, где была она так прелестна, – примолвил Ашанин.

О, какой зудящей, до сих пор не зажитой раны коснулся неосторожно красавец этим напоминанием! Гундуров весь переменился в лице, на котором мгновенно набежали и так же мгновенно исчезли краски.

– Нет, не может быть, неужели все оттуда идет?.. Пойдем, пойдем скорее! – глухим и прерывающимся голосом вскрикнул он, увлекая теперь за собою приятеля, который, занятый в ту пору собственною эпопеей с Ольгой Елпидифоровной, не владел достаточно вниманием, чтобы вникнуть в интимную драму, разыгрывавшуюся между Гундуровым и княжной в упомянутой им сейчас сцене, и приписывал поэтому теперь вырвавшиеся у Сергея слова какому-то горячечному припадку.

– Не напугай ты княжну, ради Бога! – говорил он ему, взбегая за ним на лестницу и пугаясь теперь в свою очередь.

Гундуров остановился передохнуть в коридоре, в нескольких шагах от комнаты Лины, и прислонился к стене, боясь упасть от усталости и волнения.

Дверь этой комнаты отворилась, из нее вышел князь Ларион.

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, очень рад вас видеть, – промолвил он, протягивая ему руку, – войдите, Hélène вас ждет!..

Он пропустил его мимо себя, затворил за ним дверь и, обращаясь к Ашанину, стоявшему тут же:

– Пойдемте покурить по соседству, – как бы уронил он, направляясь к бывшей комнате Надежды Федоровны.

Гундуров переступил через порог, усиленно сдерживая трепет, пронимавший все его члены, приказывая себе смотреть твердо и спокойно.

Его точно ослепило солнечным лучом в первую минуту. Он на миг прижмурил глаза, открыл их опять. Прямо пред ним, привстав с кресла, словно готовясь лететь к нему, стояла Лина, озаряя его всего блеском своих лазоревых, жадно устремленных на него глаз, с невыразимо счастливою улыбкой на заалевших устах.

Всю жизнь свою потом не мог он забыть этот взгляд, эту улыбку.

– Вы… вы, наконец! – пролепетала она, опускаясь снова в кресло.

Он кинулся к ней.

Лицо ее сияло… Она протянула ему руку.

Вся тревога, страх, все, что наполняло душу его суеверною, невыносимою мукой за мгновение пред этим, все это разом исчезло, стаяло теперь, как пена «горных рек, вытекающих в степь»2, по выражению поэта[63]… Вериги спали; как птица небесная несся он теперь на вольных крыльях в самую глубь лазури, в голубые поля надежды, счастья, доверья…

Он схватил эту протянутую ему руку, нагнулся, глядя ей всеми глазами в глаза… и очутился у ног ее.

Что происходило у нее на душе? Кто это скажет? Но и она отдавалась, хотела отдаваться вся блаженству этой минуты. И она забыла в эту минуту все, что там, глубоко внутри ее, рокотало глухим, роковым звуком об ином, близком, ожидающем ее… Он смолк теперь: она заставила его смолкнуть, этот роковой, могильный голос. Она опять, как в те дни, пред приездом Анисьева, хотела жить, жить, хотя бы только этот краткий миг, но исчерпав в нем все блаженство, какое лишь способна давать земная жизнь.

Она, в свою очередь, не сводила с него глаз.

– Как вы бледны, худы!.. Вы исстрадались из-за меня, бедный? – тихо говорила она.

– А вы сами разве не…

Он не осмелился договорить.

– Да, из-за вас… и я! – молвила она, как бы радуясь этому страданию из-за него.

Его охватила и понесла неотразимая волна.

– Вы моя… навсегда? – прошептал он, прижимаясь горячими губами к ее тонким, бледным пальцам.

– Да, ваша… В этой жизни и в вечной, – так же тихо произнесла она, торопливо над его наклоненною головой отирая свободною рукой выступившие у нее внезапно слезы. – А что наша милая тетя? – поспешила она тут же спросить, улыбаясь опять, заставляя опять смолкнуть зловещий голос, прорывавшийся из тайника ее души.

Он поднялся, сел подле нее, не выпуская руки ее из своей, не отрывая от нее восхищенных глаз. Они заговорили… То были те слова, те речи, которых «значенье темно иль ничтожно»3, но выше и слаще которых нет на человеческом языке.

Так прошло более часа.

– Не довольно ли на сегодня? – молвил им князь Ларион, входя в комнату с Ашаниным, с которым они тем временем успели раза два обойти кругом сада. – Не правда ли, Hélène? Ты рано встала сегодня, утомиться можешь…

Она и Гундуров взглянули на него как спросонья… Этот голос действительно будил их ото сна, от того лучезарного сна молодой любви, который лишь раз в жизни снится на земле человеку и проносится пред ним, как мимолетный отблеск, быть может, его первоначальной, небесной родины.

Ни Гундуров, ни Лина не отвечали на слова князя.

– И Сергею Михайловичу надо отдохнуть, – настаивал князь между тем, – он несколько ночей сряду не спал. Уезжайте к себе, Сергей Михайлович, отдохните хорошенько и возвращайтесь завтра. Я предварю о вашем приезде Аглаю Константиновну, – значительным тоном добавил он.

Гундуров понял, что оставалось еще окончательно уломать княгиню, а что он пока допущен лишь контрабандой в Сицком. Он вздохнул, уныло взглянул на Лину и поник головой.

Лина страшно побледнела вдруг. Она словно вся приковалась неподвижными зрачками к лицу Сергея. Мучительная борьба изображалась на ее собственном лице. Мгновенная буря словно смела с него разом теперь весь цвет, все обаяющее оживление жизни; выражение какой-то леденящей тоски и страха пробегало теперь в этих тонких, в этих нежных чертах… «За что, за что?» – словно вырывалось из глубины души ее наружу.

Но она превозмогла себя еще раз. Веки ее опустились; она протянула руку и уронила ее опять.

– Да, так лучше, – прошептала она чуть слышно, – уезжайте, отдохните… вам силы нужны…

Он безмолвно, растерянно глядел на нее… повел глазами в сторону князя, встретился с его глазами, настойчиво требовавшими, чтоб он уходил, уходил скорее.

– Прощайте, Елена Михайловна, до свидания! – пробормотал он, наклоняясь поцеловать ей руку.

Она каким-то стыдливо-любовным жестом занесла ему другую руку на плечо, прильнула бледными губами к его лбу и, оторвавшись от него, проговорила над самым его ухом:

– Молитесь за меня… Я за вас не перестану молиться…

Он испуганно, со страшным биением сердца поднял на нее глаза.

Но она уже улыбалась своею обычною, тихою улыбкой.

– Да, вы измучились, вам отдохнуть надо. Уезжайте!

– Я привезу его вам завтра свежим, как роза, княжна, – вмешался Ашанин, подходя и продевая руку под руку Гундурова.

– Завтра, да… завтра! – повторила она через силу. Губы ее дрожали.

– Ну, и довольно, Сережа, пойдем!

И Ашанин почти силой увлек приятеля из комнаты.

Лина откинулась на спинку своего кресла и с глухим рыданием закрыла глаза себе платком.

Князь Ларион кинулся к двери, за которою только что вышли наши друзья, притворил ее и поспешно вернулся к ней.

– Тебе дурно, Hélène? Я говорил… мне не нужно было, не нужно пускать его сюда!

– Нет, дядя, ничего, пройдет!

Она скоро успокоилась, отняла платок, повела на него мутными, как бы слипавшимися глазами.

– Тебе нехорошо… я сейчас доктора позову! – вскликнул он.

– Не надо, мне ничего… напротив… мне только очень спать захотелось, дядя.

– Ступай, я пошлю тебе горничную…

– Нет, здесь хорошо, в кресле, – совсем уже сонным голосом говорила она.

– Так положить тебе, по крайней мере, подушку под голову?

– Да, спасибо, oncle!

Она уложила руку на приставленную им в углу кресла подушку, прижалась к ней щекой и тут же уснула.

Он опустился на близстоявший стул, уперся локтями в колени и погрузился в это спящее прелестное лицо неотступными и помертвелыми от внутренней муки глазами.

XLVI

A Аглая Константиновна в это время переживала свое последнее разочарование. Надежды, которые она возлагала на прибывшего из Москвы доктора, окончательно рушились. Пригласив его к себе во внутренние апартаменты, она весьма пространно и весьма запутанно начала объяснять ему, что, по ее мнению, болезнь дочери, которая страдала сердцем, когда они еще жили в Ницце, нисколько не зависит от тех каких-то «моральных причин», которыми этот «monsieur Auvert veut bien^1 объяснять их теперь, и что, ей кажется, каждая болезнь должна быть лечима, как это следует, то есть лекарствами и другими средствами, между тем как се monsieur Auvert никаких лекарств не предписал, а только говорил об этих causes morales, которые совсем не дело доктора, а принадлежат к secrets de famille, в которые посторонним не следует вмешиваться», а потому она просит его, Руднева, «сказать ей настоящую правду, может ли он взять на себя лечить Лину просто, безо всяких этих хитростей, которым она не верит, потому что знает, откуда они идут» (тут разумеется, само собою, князь Ларион, подговоривший или подкупивший, по ее понятиям, Овера из злости к ней, Аглае, с целью противодействия ее планам относительно замужества ее дочери), и что за эту «правду» она «с большим удовольствием готова ему дать mille roubles хоть сейчас же». На это молодой врач, весь вспыхнув, весьма решительно и резко объявил ей, что то, чем страдает княжна, не нарыв на пальце или жировая шишка, которые можно вылечить мазью или надрезом, что всякая внутренняя болезнь тесно связана с условиями жизни больного, с теми именно «моральными причинами», о которых говорил доктор Овер, а тем более такие страдания, как страдания сердца, чувствительнейшего из наших органов, находящиеся в прямой зависимости от этих условий и причин. «Это известно каждому профану, – заключил, разгорячившись, он, – а потому я в вашем предложении, княгиня, вижу не только обиду для себя, но и какое-то намерение с вашей стороны, в обсуждение которого я не вхожу, но участвовать в котором я не намерен и предпочту лучше сегодня же покинуть ваш дом!» Аглая страшно перепугалась и, облившись мгновенно слезами, принялась клясться и божиться, что она ничего другого не имела в виду, кроме «le bonheur de ma fille», и готова все сделать для этого, а потому умоляет доктора остаться и «лечить больную, как он знает». По его уходе она тотчас же послала за Евгением Владимировичем для обычного совещания. Но «бригант» напугал ее еще более, сказав ей, что доктор весьма основательно мог заключить из ее предложения и разговора с ним, что она довела свою дочь до серьезной болезни и теперь хочет скрыть это, подкупая его деньгами, и что это может сделаться тотчас же известным всей Москве.

– 2-Mais c’est affreux, affreux! – завопила Аглая, так и вспрыгнув на своем диване. – Que faire, mon ami, que faire-2?..

– Доказать на деле ему и всем, что это неправда, – протянул Зяблин своим сдобным голосом, – и воспользоваться представляющимся вам для этого случаем!

– Каким случаем, que voulez vous dire^3?

– Гундуров здесь, – молвил «бригант» с некоторою торжественностью.

Она привскочила другой раз.

– Гунду… Déjà^4! Где он?..

– У княжны, к которой привел его князь Ларион Васильевич…

– Il la mené chez ma fille^5!..

– Вы дали ему на это полное право: вы сказали ему, чтоб он делал, «как хочет».

– C’est donc fini, fini^6! – заголосила Аглая, роняя отчаянно руки и разражаясь новыми слезами.

– Да что же это наконец, княгиня, – вскликнул Зяблин, теряя всякое терпение (а сколько его было у него с этою умною женщиной, про то могло бы сказать одно небо!), – неужели вы еще надеялись после всего, что было, навязать вашей дочери этого петербургского… молодца! Пора, кажется, понять, что она умрет скорее, чем выйдет за него!

– Je dois donc accepter ce petit monsieur pour mon beaufils^7! – злобно вскрикнула Аглая.

– Если вы не хотите, чтобы с вашею дочерью…

– Знаю, знаю! – перебила она его с желчным хихиканьем. – И вы с ними говорите заодно! Je n’ai personne pour me défendre^8!..

Зяблин с выражением оскорбленного достоинства на разбойничьем лице поднялся с места.

– Если вы так принимаете мои слова, мне ничего более не остается, как удалиться…

Она отчаянно замахала руками.

– Ну 9-bien, ну bien, зовите его сюда, зовите, et que cela finisse-9!..

«Бригант» медленными шагами вышел из кабинета и через пять минут вернулся. За ним шла Lucrèce, с которою он встретился на лестнице.

– Она говорит, что он уехал, – промолвил он, кивая на полногрудую Церлину и опускаясь в любимое свое кресло подле дивана хозяйки.

– Господин Гундуров? Так точно, ваше сиятельство, – залопотала немедля та, – уехали сейчас, я сама видела. С господином Ашаниным изволили уехать…

– Что же это значит? – воскликнула княгиня, изумленно разводя руками.

– Ничего этого я не могу знать, ваше сиятельство, – возразила горничная, – потому что они… ни даже господин Ашанин, – недовольным голосом примолвила она, – ни с кем в доме, кроме князя и княжны, не говорили…

Аглая, вся покраснев, обернулась к «бриганту».

– 10-On vient chez moi, dans ma maison, к моей дочери отправляются, et l’on ne se donne même pas la peine de se présenter chez moi!.. J’espère que la princesse Lina voudra bien m’expliquer ce que cela veut dire-10!..

И она гневно поднялась с дивана, намереваясь тотчас же идти к дочери с требованием этой «экспликации»…

– Княжна уснула, – поспешила сказать понимавшая по-французски Lucrèce, – сейчас от них вышли князь Ларион Васильевич и наказывали Глаше, чтобы к ним, кроме доктора, никого не пускать.

Княгиня опустилась снова на место.

– Весь дом теперь у меня вверх дном поставили! – фыркнула она, сердито махнув рукой и принимаясь тут же усиленно обмахивать себя веером.

XLVII

Дохнула буря, цвет прекрасный

Увял на утренней заре, —

Потух огонь на алтаре^1!..

Пушкин.

Часу в шестом в комнату, которую занимал Василий Григорьевич Юшков в верхнем этаже дома, постучала горничная княжны, Глаша. Он поспешил отворить дверь и вышел к ней в коридор.

– Я опять за вами, – сказала она ему, – проснулись, просят вас к себе опять.

– Что, как ей?

– Ничего-с… Сидят у окна, задумались очень, – добавила со вздохом Глаша.

Лина так задумалась действительно, что не слышала, как он вошел к ней, как приблизился к самому ее креслу. Она глядела в сад пристальным, сосредоточенным взглядом, словно уйдя всем существом своим в эту тишь, и ширь, и свет пред нею под лучами солнца природы.

«Будто никогда не видела ее, или прощается с нею навсегда», – пронеслось в мысли старика, тревожно глядевшего на нее. Ему стало жутко… Он сделал еще шаг и присел к окну рядом с нею.

– Вы почивали до сих пор, Елена Михайловна? – тихо спросил он.

Она вздохнула всею грудью, медленно повернула к нему голову, по верху которой словно золотистым венчиком бежала горячая полоска света, и остановила на нем глаза. Еще никогда не сияли они таким глубоким… «уже неземным», показалось ему, блеском.

Она повела утвердительно головой вниз.

– Я его опять видела, – сказала она после долгого, томительного для него молчания.

– Кого, княжна? – вскликнул дрожащим голосом старик.

– Папа… Отца моего покойного, – пояснила она. – Он мне и ночью сегодня являлся… Он меня ждет.

– Ждет? – повторил бессознательно Юшков.

– Да!.. Я умру сегодня, – промолвила она твердым голосом.

У него зазеленело в глазах.

– Что вы, Елена Михайловна, что вы, Бог с вами!..

Все лицо ее озарилось улыбкой…

– Не страшно, нет!.. Там хорошо… где он… Не страшно, Василий Григорьевич, право!

– Княжна, придите в себя, вы расстроены… Я позову сейчас доктора! – бормотал, вскакивая, бедный Юшков, чувствуя, как ужас охватывал все его члены, и силясь вырваться из-под его гнета…

Она протянула к нему руку:

– На что? Только мучить меня!.. Вы добрый, вы не захотите…

Он бессильно опустился снова в кресло; большие зеленые круги забегали у него опять пред глазами…

– Все равно, счастья бы не было, – заговорила она, опять опуская голову и как бы отвечая на какой-то не сделанный им вопрос, – maman никогда бы не простила… дядя Ларион, он не пережил бы… я знаю!.. Я бы все, за всех их… мучилась… Счастья здесь нет! Его все ищут… вот и графиня Воротынцева говорила мне… и не найдут никогда… никогда! – повторила она трепетным и прерывистым шепотом. – Здесь счастья нет… правда, Василий Григорьевич?

Он сложил руки, едва сдерживая стоявшее у него у горла рыдание.

– Елена Михайловна, родимая, голубушка моя, не говорите так!..

Она улыбнулась ему опять нежною, ласкающею улыбкой.

– Вы добрый… Но вы сами знаете… В Боге в одном…

Она не договорила и повернула опять голову к саду, пламеневшему под лучами вечернего солнца. Целая гамма птичьих голосов неслась из-под его зеленых кущей, разлеталась в воздухе певучими струями…

Она долго, чутко прислушивалась к ним… Старик глядел на нее, едва дыша.

«Офелия, Офелия!» – повторял он мысленно, охваченный внезапно каким-то мучительным восторгом.

– Василий Григорьевич, – сказала она вдруг, и на длинных ресницах ее росинки слез сверкнули под косым лучом солнца, – скажите мне, прошу вас, эти стихи, вы знаете: Ich habe geliebt und gelebt^2, вы говорили их мне по-русски…

– В превосходнейшем переводе Жуковского, княжна! – добавил невольно старый романтик.

– Да! Повторите их мне, прошу вас.

Он опустил голову и начал читать, медленно, благоговейно, со слезами в горле, со слезами в глазах:

– Не узнавай, куда я путь склонила,

В какой предел от мира перешла:

Мой друг, я все земное совершила, —

Я на земле любила и жила…

– «Любила и жила», – повторила она чуть слышно, подымая руки и нажимая глаза обеими ладонями…

И не отнимая их:

– Василий Григорьевич, когда… когда все будет кончено… скажите ему, я не хотела, чтоб он был тут… Он так измучен был, я не хотела, чтоб он видел… Ему жить надо! Он не забудет меня, я знаю… память моя убережет его от… Он верить будет, верить… до конца…

Она не докончила и откинулась в спинку кресла…

В широко раскрывшуюся дверь входил князь Ларион в сопровождении доктора Руднева.

Увидав его, старик-смотритель быстро поднялся с места и устремил на него многозначительно глаза, указывая ими на Лину.

Князь Ларион с исковерканным лицом бросился к ее креслу.

– Что же это? – был он только в силах прошептать.

Руднев с своей стороны ухватил ее руку, ища пульса.

– Доктор, не мучьте… напрасно… – проговорила она, болезненно сжимая брови. – Дядя, вы пришли… я рада… я…

Голос ее внезапно дрогнул и оборвался.

– Лина, друг мой, тебе хуже! – в безумном отчаянии лепетал князь Ларион. – Я виноват, я дозволил… Он своим приездом…

Она тоскливо закачала головой.

– Нет, вы не знаете… зачем говорить?.. Как он страдать будет, бедный!..

Он слушал, содрогаясь, не смея дышать.

Она смолкла и схватилась вдруг за сердце. Ее помутившиеся зрачки неестественно расширились, судорожно подкатываясь под трепетно бившиеся веки.

Руднев быстрым движением наклонился к самому лицу ее.

Он внезапно отшатнулся с бледным, испуганным лицом.

– Я… умираю… – пронесся слабый, как сонный и счастливый вздох ребенка, – и тут же замер последний звук ее голоса.

Князь Ларион глухо вскрикнул, схватил ее холодеющие пальцы…

Старик-смотритель каким-то экстатическим движением вскинул глаза свои и руки вверх:

– Отлетела! – вырвалось у него стоном из груди.

Дверь широко распахнулась еще раз, и с раскинутым веером в одной руке, с распущенным платком в другой вплыла в комнату Аглая Константиновна.

– Eh bien, Lina, le sommeil vous a-t-il fait du bien? Et moi je meurs de chaud et d’avoir monté cet escalier si raide^3, – заголосила она еще с порога, тяжело отдуваясь и никого не видя из-за прыгавшего пред лицом ее огромного опахала.

Молчание в ответ. Эти три темные мужские фигуры, какою-то зловещею группой обступившие кресло ее дочери и застилавшие ее собою… Аглае стало вдруг страшно.

– Qu’est се qu’il у а donc^4? – крикнула она, подбегая и отталкивая наклонившегося еще раз к лицу Лины доктора.

Она глянула, увидала эти закатившиеся, уже неподвижные глаза…

– Ils m’ont tué ma fille, ils m’ont tué ma fille^5! – визгнула она во всю силу своих легких и повалилась навзничь в истерическом припадке.

XLVIII

Настала ночь… Она лежала на столе, озаренная свечами в высоких церковных шандалах, вся белая, в белой кисее, усыпанная свежими цветами, в венке из белых роз на распущенных волосах, со сложенными на груди крестом руками… Такими на полотнах старых мастеров пишутся непорочные с летящими встречать их с неба детскими головками ангелов на трепещущих светлых крылах… Она уснула – и небесные видения, казалось, виделись ей теперь; что-то безбрежное, глубокое, божественно-счастливое лежало в этом облике, говорило в складке строго, таинственно улыбавшихся уст. Такой улыбки, такого выражения нет у живых – их дает на грани земного бытия как бы мгновенное прозрение иной, вечно сущей, беспредельной жизни…

В открытые настежь окна покоя глядели с темного неба сверкающие звезды; из сада лился волною ночной воздух, примешивая свою живительную свежесть к проницающему запаху раскиданных по ней цветов… Она уснула и улыбалась небесным видениям…

Старик-смотритель стоял у нее в ногах, разбитый, с подгибавшимися то и дело коленями, и глядел на нее неотступно сквозь влажную пелену, застилавшую ему глаза. Подле него, на выдвинутом теперь из ее спальни prie-Dieu княжны лежала между двумя свечами книга в бархатном переплете с золотыми застежками, Псалтырь ее, по которому он собирался теперь читать над нею… Но старый романтик медлил приступить к этому чтению, и дрожавшие уста его шептали строки, неустанно, неотразимо звеневшие теперь в его ухе:

Мой друг, я все земное совершила, —

Я на земле любила и жила…

Он был один. Княгиня Аглая Константиновна, в преизобилии горя удалившаяся вслед за обмороком под сени своего ситцевого кабинета, где долго лежала пластом на диване, зарывшись головой в подушках, заснула теперь на нем, как сурок. Все обитатели дома, приходившие поклониться усопшей, перебывали уже тут… Глаша, горничная ее, только что вышла из комнаты – и из-за стены, отделявшей спальню княжны от бывшей комнаты Надежды Федоровны, глухим и надрывающим стоном доносилось до слуха старика ее нескончаемое, отчаянное рыдание…

Он отер еще раз глаза, подошел к аналою и, раскрыв книгу, начал медленным, прерывающимся голосом: «Блажени непорочнии в пути, ходящие в законе Господни»…

Кто-то притронулся до его локтя. Он вздрогнул и обернулся.

Подле него стоял князь Ларион, и старик вздрогнул еще раз, взглянув ему в лицо… Оно было страшно, страшно своим ледяным, мертвящим спокойствием. Глаза словно ушли в какую-то пещеру и горели оттуда ровным, но прожигающим пламенем. «Я не жилец уже земной», – сказали с первого раза глаза эти Юшкову.

– Можете оставить меня одного здесь? – сказал ему шепотом вошедший. – Ненадолго, успеете всегда начать… – не договорил он.

Старик повел чуть-чуть головой и отошел от аналоя.

– И еще, – примолвил еле слышно князь, прикасаясь еще раз рукой к его руке, – если можно, чтобы никто не входил сюда…

Юшков молча кивнул и вышел.

Князь Ларион неслышно подошел к изголовью покойницы. Он низко наклонил над ней голову и жадно впился глазами в недвижные черты ее. Судороги поводили все лицо его.

Он долго, долго стоял так, с наклоненною головой, не отрываясь от этого прелестного, от этого говорившего теперь о какой-то чудной тайне лица… Он стоял в каком-то священном ужасе, пораженный его выражением, силясь проникнуть мыслью в эту страшную загадку смерти.

– Вот ты какая теперь, – произносил он, как в бреду, несвязно и не раскрывая губ, – вот какая!.. Что ты видишь, что узнала? Вся твоя жизнь… да, теперь так ясно, – была только преддверие… предлог к этому… Для тебя земное, человеческая любовь… ты сама обманывала себя здесь… к иному неслась ты… тебя звало вот это… неведомое, чудное… и страшное… Hélène, где же ты?.. Что говорит этот счастливый и строгий лик твой… что обещаешь ты мне оттуда?.. Или это все то же одно: реакция мускулов, покой бесчувствия… все то же – тлен, прах, уничтожение!.. Hélène – прах… О, если бы на миг только, на миг один взглянуть опять в твои синие глаза!.. О, какие глаза это были! – повторил он со страстным, охватившим его мгновенно порывом.

Он выпрямился вдруг всем своим высоким станом: из-за стены долетело до него глухое стенание Глаши.

– Кто там рыдает? Не он ли успел узнать и тут теперь?..

Он улыбнулся вдруг, улыбнулся словно торжествующею, злою улыбкой:

– Да, ты не возьмешь ее себе, не возьмешь!.. Вы умели все – и любовью вашей, и тупостью довести ее до могилы… а сойду туда, лягу рядом с нею – я!.. А вы живите, живите!..

Он повел блуждающим взором кругом себя… опустил его снова.

– Hélène, красота моя! – вырвалось у него неудержимо из груди…

И, припав головою к голове усопшей, он приник горячечно пылавшими устами к ее сомкнутым навеки глазам, – и так и замер…

– Князь, вам дурно? – пробудил его чей-то дрожавший голос и прикосновение чей-то руки.

Это были голос и рука старика-смотрителя, поспешившего войти в комнату на вопль, донесшийся до него в коридор.

– Я ухожу… довольно!.. Можете начинать свое, – пробормотал князь Ларион, глядя на него растерянным и как бы внезапно потухшим взглядом.

Но он тут же оправился, наклонился в последний раз над покойницей и, захватив из покрывавших ее цветов белую на тонком стебле лилию, быстро направился к дверям.

– Доктор еще не спит, князь, – говорил, выходя за ним в коридор Юшков, – позволите ли вы мне послать его к вам?..

– Очень прошу вас этого не делать, очень прошу, мне никого не нужно! – вскрикнул на это почти запальчиво князь Ларион. – Благодарю вас за доброе намерение, – примолвил он через миг ласковым тоном и стараясь улыбнуться, – но мне, право, никого не нужно, а всего менее доктора; я всю жизнь проходил мимо этих господ, говоря: nescio vos[64]!..

Он кивнул ему, пошел и… вернулся.

– Благодарю вас за нее; она одолжена была вам многими добрыми часами пред смертью…

Старик схватился руками за голову и залился слезами.

Вернувшись к себе в кабинет, князь Ларион опустился в кресло у своего письменного стола, сжал виски обеими ладонями и долго оставался так, недвижным, закрыв глаза и как бы уйдя весь в какую-то неизмеримую глубь тоски и муки… Он вскинул затем голову, протянул руку к колокольчику и позвонил.

Вошел его камердинер.

– Раздеваться! – сказал он ему, направляясь в свою спальню.

Совершив свой обычный туалет пред сном, князь как бы вспомнил.

– Рязанский мой управитель должен был приехать сегодня, – начал он.

– Так точно, ваше сиятельство, он тут… Только я не смел доложить, – пробормотал слуга, – по тому случаю, что как княжна…

– Да, да… Так ты скажи ему, что я приму его завтра, после моей прогулки, в восемь часов, чтоб приходил со счетами…

– Слушаю-с… Свечи в библиотеке прикажете погасить? – спросил, помолчав, слуга, видя, что барин его собирается спать ложиться в тот же обычный ему час, и говоря себе не без некоторого удивления, что смерть племянницы нисколько, по-видимому, не должна внести изменений в его «аккуратный» образ жизни.

– Нет, – сказал, как бы еще раз вспомнив, князь Ларион, – мне написать нужно будет… Подай шлафрок и туфли!.. Да принеси мне туда графин воды холодной – жарко!..

Он облекся в длинный сюртук, служивший ему шлафроком, перешел опять в кабинет и отпустил камердинера…

Князь Ларион долго прислушивался к его удалявшимся шагам, затем взял со стола связку ключей и свечу и направился с ними в угол библиотеки, к стоявшему там старинному флорентинскому шкафу из черного дерева, уже знакомому нашему читателю. Внутренность его представляла вид портика, с колонетками, оконными капителями и ступеньками из разноцветного штучного дерева и слоновой кости, скрывавшими за собою многое множество всяких выдвигавшихся ящиков и ящичков. Растворив дверцы шкафа, князь прежде всего вынул из одного из них хранившиеся там бумаги, выбрал какой-то, по-видимому, денежный документ – и кинул остальное в прежнее место. Задвинув ящик, он на миг задумался, как бы вспоминая, нагнулся, ища чего-то глазами, нашел и подавил невидимую пружину. Одно из оконцев портика откинулось в сторону, открывая потайное, темное углубление. Он опустил в него пальцы и вытащил небольшой, гладкий хрустальный флакон, головка которого тщательно обвязана была лоскутком белой лайки. Он как бы машинально поднес его к свече, поставленной им на откинутую доску шкафа, и сквозь толстые стенки его отличил переливавшуюся в нем влагу.

Князь Ларион закрыл шкаф, вернулся к письменному столу, присел к нему и, достав лист почтовой бумаги, написал следующие строки:

«Прошу Василия Григорьевича Юшкова принять, в память ее, заключающееся в сем пакете, для вспомоществования бедным по своему полному усмотрению, но имея преимущественно в виду детей недостаточных родителей, желающих получить образование; имя же жертвователя сохранить навсегда в тайне».

Он подписался, сложил лист, бегло взглянул на вынутый им из шкафа документ (это был билет Опекунского Совета в 25.000 рублей) и, вложив то и другое в конверт, запечатал его, надписал имя старика-смотрителя и, выдвинув передний ящик стола, сунул пакет в кипу сложенных там бумаг.

Глаза его, поднявшись от задвинутого им опять ящика, остановились внезапно на стоявшем на столе портрете… То была живая Лина, та Лина, которая упала ему головой на плечо в Ницце при первой встрече его с нею после смерти князя Михайлы, когда он приехал туда разбитый, истомленный трудами и разочарованиями своей петербургской деловой жизни. Она стояла в рост, вдумчиво смотря вперед своими лазоревыми глазами из-под темного капюшона, накинутого на золотистые волосы, с букетом белых фиалок в руке… О, с какою невыносимою болью воскресало теперь пред ним то волшебное время!.. Вся его была она в те дни – не было у него совместников в душе ее, пред ним одним раскрывала сокровища свои эта светлая душа, для него одного благоухала ее нежная, ее девственная прелесть… А сам он… Как примятая трава в поле, расправляющая свои больные стебельки, под врачующим влиянием весенних лучей, расцветало под ее обаянием усталое его существо в те блаженные дни. Покинутая им власть, Россия, враги, чаяния и недочеты его честолюбия, все, чем до тех пор жила его мысль, полон был его ум, – все это теперь, как снег, таяло под ее лучами, все это так скоро, на его глаза, не стало стоить этого букета белых фиалок, который тогда, в Ницце, ходил он каждое утро заказывать для нее у садовника… И вот… «Из праха твоего теперь вырастут фиалки», – вспомнилось ему вдруг смутно из слов Лаерта над гробом Офелии…

«Она для меня его сделала, сюрпризом, ко дню моего рождения, – я нашел его у себя в комнате, на столе, вернувшись с прогулки», – вспоминал князь Ларион, захватив себе голову обеими руками и потухшими глазами глядя на портрет… «Пусть же и исчезнет он вместе со мною!» – вскликнул он, срываясь с места и простирая к нему руку…» «Нет, – и он упал опять в кресло, – подозрение… его не нужно… Пусть же хоть не этому, тупому палачу – матери ее с ее сынком достанется он!..»

Он взял новый лист бумаги:

«В случае моей смерти, имеющийся у меня акварельный, деланный в Ницце, в 1849 году портрет племянницы моей, княжны Елены Михайловны Шастуновой, прошу передать, в память обо мне и как свидетельство искреннего моего уважения, вдове генерал-майора Софии Ивановне Переверзиной», – написал он, пометил днем 4 июня (днем объяснения своего с Софьею Ивановной) и, вложив это в обложку с надписью: «Моим наследникам», запечатал гербовою своей печатью и запер в тот же ящик письменного своего стола.

Он встал… «Пора кончить!» – вымолвил он про себя, прищурился и пошел к камину. Он взял с него небольшой, изящной формы, на стройной тонкой ножке венецианского стекла бокал, вдоль краев которого бежала легкая гирлянда зеленых листьев и роз, и перенес осторожно хрупкую вещицу на столик, стоявший у открытого окна, и на который поставлен был его камердинером принесенный по его приказанию графин с водой и стакан на подносе… Князь Ларион налил в стакан, жадно отпил из него – во рту у него было невыносимо сухо – и небольшое количество оставшейся в нем воды перелил в бокал.

Он вздрогнул вдруг, насторожил ухо… Сверху, сквозь открытые окна, долетали до него из кабинета покойницы дрожавшие, обрывавшиеся звуки голоса читавшего над нею старика-смотрителя… «Единым мановением и сия вся смерть приемлет», – явственно расслышал князь Ларион!..

Он машинально кивнул, как бы в подражание этих донесшихся до него слов, вынул из кармана шлафрока добытый им из тайника шкафа флакон и, развязав обматывавший его лоскут лайки (он тут же кинул его в стоявшую под столом корзину с рваной бумагой), осторожно вытащил стеклянную пробку и вылил в бокал до капли содержавшееся в склянке…

«Теперь уничтожить это!» – молвил он, отвечая мысленно последовательному ходу своего заранее и давно обдуманного плана. Он направился к одному из баютов библиотеки, вынул из стоявшего там ящика с английскими ручными инструментами молоток и, подойдя затем к камину, отставил стоявший перед ним экран, нагнулся, положил склянку на плиты камина и принялся дробить ее молотком. Он делал это спокойно, не спеша, с тою «аккуратностью», которая действительно входила в привычки его западного воспитания… и как бы находя теперь какое-то удовольствие в этой механической работе, оттягивавшей на несколько мгновений то, решенное, последнее…

Обратив флакон в порошок, князь Ларион выпрямился, раскидал его ногой по плитам, смешав с расеянным по ним пеплом, поставил экран на прежнее место, а молоток положил в тот же ящик с инструментами и, заперев шкаф на ключ, вернулся к столику у окна.

«Видимых следов нет, по наружным признакам окажется апоплексия… а добираться глубже ни для кого не будет интереса»… Он повел усталым взглядом по обширному покою, в котором все говорило ему о его прошлом, о заветах и преданиях его рода, и горькая усмешка, как бы прощальным приветом этим преданиям и идеалам прошлого, скользнула по его губам.

«Со мною кончится… Не Шастуновы… Раскаталовы пойдут», – несвязно прошептал он, болезненно прижмуривая веки. Он взял со стола принесенную им от усопшей лилию и жадно наклонил к ней лицо, как бы желая вычерпать из нее весь ее обаяющий запах.

«Как ты… цвела…» – не договорил он, выронил цветок из руки и, протянув ее к бокалу, поднял его и подошел с ним к самому окну.

Луна зашла… Сверкавшие звезды, словно мириады вопрошавших глаз, представилось ему на миг, глядели на него с недостижимой высоты неба. Вековые липы прадедовского сада склоняли над землею свои неподвижные ветви, будто задумавшись о нем и ожидая…

Он еще раз болезненно моргнул веками.

«Как любила она эти звездные ночи!» – пронеслось у него в памяти.

«Живый в помощи Вышняго в крове Бога небесного водворится!» — донеслось до него сверху.

«Сейчас узнаем», – проговорил он, быстро поднося бокал к губам, и, опорожнив разом, выкинул его рассчитанным последним движением далеко за окно.

Слабый звон тонкого стекла, разлетевшегося в мельчайшие дребезги на песке аллеи, не успел еще замереть в сонном воздухе, как бездыханное тело князя Лариона, ударившись виском о косяк стены, опрокидывалось всею тяжестью своею на паркет…

Примечания

1

Стихотворение И. С. Аксакова.

2

He’s fat and scant of breath. Ast. V. Sc. II.

3

«Иголкин», драматическое представление Полевого, и 5-актная драма Кукольника «Денщик», весьма долго, как известно, держались на репертуаре Александринского театра в прошлое царствование.

4

Вонми, о небо, и реку!

Земля да слышит уст глаголы!

Как дождь я словом потеку,

И снидут, как роса к цветку,

Мои вещания на долы!

5

Офелия: Для красоты, принц, не лучшая ль подруга чистота? Акт III. Сц. 1.

6

Вздор.

7

Nymph, in your orisons,

Be all my sins remember’d!

8

Под этим заглавием помещен в книге воспитательного характера, пользовавшейся в 30-х годах огромною популярностью в русских семействах, «Conseils á та fille^2», соч. Bouilly^3, рассказ одного эпизода из жизни творца знаменитого Малек-Аделя (в романе «Mathilde, ou les Croisades»4) и мн. др. сентиментальных героев и героинь г-жи Cottin, женщины весьма благотворительной. Г-жа Cottin носила постоянно одно и то же темное, цвета опавшего листа платье, по которому и узнаёт ее в этом рассказе тайно спасенная ею от гибели девушка.

9

Известный тогда, весьма даровитый актер Малого театра; он держал на Чистых Прудах большой костюмерный магазин.

10

Count Sussex – Суссекс, первый министр Елизаветы.

11

Dadley count of Leicester – Лейчестер, известный фаворит ее.

12

Сцена Гамлета с матерью. Действие III.

13

«Wilhelm Meisters Lehrjahre». Dreizehnte Capitel^2.

14

Хомяков.

15

О, вспомни их, орел полночи,

Пошли им звонкий свой привет,

Да их утешит в мрачной ночи

Твоей свободы яркий свет.

Северный орел. Стихотв. Хомякова.

16

Такие приглашения в Англии бывают всегда на срок, по истечении которого гостившие уступают место новым приглашенным.

17

С княжеским титулом в Англии, как и вообще на Западе, всегда соединяется понятие царственного происхождения.

18

В то время особенно славившиеся лондонские фабриканты серебряных изделий.

19

La muette de Portici.

20

Главное место гулянья в Ницце.

21

Понимаете, ваши сиятельства?

22

Did my heart love till now? Act. I. Sc. III.

23

Грановский.

24

Любящие – безумные.

25

Ленчик — дерево седла.

26

Евгений Онегин. Гл. VIII.

27

Viconte de Launay; под этим псевдонимом писала в то время еженедельные фельетоны в газете La Presse, издававшейся Эмиль де Жирарденом, жена его, известная Delphine de Girardin^1.

28

От призраков ночи помилуй нас, Господи!

29

Ни без тебя, ни с тобою жить не могу.

30

Роман Ж. Санд.

31

Отошли свою горничную, я имею сказать тебе кое-что.

32

То flirt, flirtation – нечто в роде польского романсованья, кокетливо-нежные отношения, преимущественно между девушкой и молодым человеком.

33

Все хорошо, все хорошо.

34

Я не умею сказать это ясно, мама.

35

Вор.

36

Большой ящик.

37

Первого издания^7.

38

Я очень сердит, мама.

39

Кто это знает.

40

Indiana, Horace — романы Ж. Санд.

41

Frailty, thy пате is шатал. Frailty, французское, от того же корня, fragilité, передается в немецких переводах Гамлета не совсем близким словом Schwachheit (слабость), а русскими переводчиками уже совсем неверно, словами ничтожество, ничтожность, между тем как, кажется, в нашем языке имеется довольно близкий перевод этого слова: хрупкость.

42

But break, my heart, for I must hold my tongue. Буквально: Ho, сердце, разорвись, язык сдержать я должен!

43

Роман А. Дюма.

44

Madam, I wish it may. У Полевого совершенно не точно: «Если б я могла…»

45

And with them, words of so sweet breath comos’d

As made the things more rich: their решите lost,

Take these again.

Этот поэтический оборот речи Офелии или вовсе не передается в русских переводах, или передается слабо и неточно, как у Кронеберга:

Дарили вы с словами, Которых смысл цену вещей удвоил, Букет исчез, – возьмите ж их назад.

46

Роман того времени г-жи де-Бавр или Сувестра под этим заглавием.

47

Битва жизни.

48

Валентина Миланская.

49

Augustus Rex, штемпель фарфора Мейсенской фабрики времени основателя ее. Августа 1-го.

50

Я имею так много интересного сказать тебе.

51

Разговор в Кремле, стихотворение К. К. Павловой^5.

52

Известное воззрение К. Аксакова на Грозного^9.

53

Известный цыганский романс.

54

Чайный котел.

55

По смыслу и предшествующей авторской ремарке эта реплика должна принадлежать княгине; ответная реплика собеседницы, видимо, пропущена (Примечание ред.).

56

О, дурная, дурная Лина, я не позволю тебе выходить за дрянь-учителишку; ты должна помнить, что ты княжна! Стыдно тебе!

57

Замолчите ли вы, скверный мальчишка!

58

Прикажи ему не трогать меня!

59

См. Типы прошлого^1.

60

Перовский, тогдашний генерал-губернатор Оренбургского края.

61

Подлинные слова Гёте передаются в известных разговорах с Эккерманом так:

«Unser Geist ist ein Wesen ganz unstörbarer Natur; es ist ein fortwirken es von Ewigkeit zu Ewigkeit. Es ist der Sonne ähnlich, die blos unsern irdischen Augen unterzugehen scheint, die aber nie untergeht, sondern unaufhörlich vorleuchtet»4.

62

Слова, слышанные лично от покойного Овера пишущим эти строки.

63

Полонский.

64

Я вас не знаю.

Content

Болеслав Маркевич
Четверть века назад. Книга 1

Четверть века назад. Правдивая история (Памяти графа Алексея Толстого)

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

Примечания