Бездарь и домовой

Глава 1

Прощай, гречка!

Видимо, за отсутствием конюшни, пороли меня в гараже. Это я понял, когда всё-таки очнулся. То есть, конечно, слегка потом, потому что, едва придя в себя, первое, в чём стопроцентно уверился — так это что попал в ад: едва зрение сфокусировалось, увидел огромного орка в кожаном фартуке с розгой в руках. Заорал и снова лишился чувств.

Придя в себя снова, глаза открывать не спешил. Отметил, что лежу в мягкой постели, накрытый легким, но теплым одеялом. Откуда-то доносится пение типичных птиц средней полосы России: уверенно распознал дрозда-рябинника, зяблика и синицу. О, а вот и вяхирь заухал заполошно. Я что, дома⁈ Но запашок здесь, честно говоря, тот ещё — как возле бака с пищевыми отходами в июльский полдень.

Я лежал, восстанавливая последовательность случившихся в этот неординарный день событий, и констатировал, что средневековая христианская концепция посмертного воздаяния, увы, оказалась почти точной. Иначе, как объяснить то, что со мной произошло?

Впрочем, судите сами: в полном согласии с каноном североамериканского блюза и биоритмом пожилого организма, я проснулся рано утром. Механически позавтракал — вчерашняя гречка с парой сосисок (раз в неделю можно, можно себя чуть побаловать), бутерброд, чай. Столь же механически послушал телевизионные новости, не найдя ни сил, ни желчи их прокомментировать даже для себя. И пошел на рыбалку. Нет, сперва я, конечно, накопал червей — целых двух, больше, как правило, не нужно. Взял бамбуковую трехколенку, помнившую еще моего отца, складную табуретку, бутылку с водой — и на речку.

Уже три года с лишним я живу один-одинешенек на этой старой даче, построенной дедом — главбухом стройтреста Матвеем Ромодановским еще в эпоху архитектурных излишеств. Самому деду, впрочем, излишества были не по чину, так что вышла у него обычная деревянная дача с застекленной верандой и мезонином. Покрасить бы вот только, но мне было всё равно, а теперь уже точно поздно.

В теплое время года каждый день таскаюсь на рыбалку — на одно и то же место, с одной и той же снастью. Что удивительно, иногда даже кого-то вылавливаю, и неизменно отпускаю: на что мне эти крохотные рыбёшки? Кажется, теперь я знаю в лицо всех местных пескарей и уклеек.

Клязьма в наших краях — весьма кудрявая речка, и на ней полно мест, где раз забросил — и никуда твой поплавок не снесет течением. Привычно ставлю табуретку на берегу тихой заводи, насаживаю червя и отправляю его купаться. Удочку — на рогатку, сам — на табуретку. И так до тех пор, пока не надоест. На древний облезлый поплавок можно не смотреть — каждый микрон его поверхности известен мне до последней подробности.

Как дошёл я до жизни такой? Да вот дошёл как-то. Жил-был, журналистил, пламенно призывал и гневно изобличал. Но всему есть предел: сперва меня выперли на пенсию. Потом, когда дожевали последние остатки последних грантов, жена вдруг вспомнила, что где-то далеко не то на Юге, не то на Востоке (это как считать) уже давно как сыр в масле катается ее младший брат. Забрала сына, трешку в Москве нашу продали, мне сколько-то сунули в зубы, чтоб сразу не подох — и фьюить, ловите конский топот, как говорится.

Я провалился тогда в какую-то лютую апатию, из которой так и не выбрался. Жить было негде, кроме как на даче — что ж, хоть бомжевать не пришлось. Гречка и макароны? Отлично! Эх, где мои святые девяностые, когда что ни день, то презентации, на которых нашу журналистскую братию кормили от пуза… Но да и ладно — и я без звука погрузился в это гречнево-макаронное бездумное болото с ежедневной рыбалкой.

Одна лишь настоящая, живая мысль свербела что ни день, доставала, как зуб мудрости, сводила с ума: почему, ну, почему четверть века назад, когда обрушился на меня кризис среднего возраста, не послушался я зова души и не стал музыкантом, воплотив детскую мечту? Забоялся? Заленился?… А, какая теперь разница.

…Понятное дело, ничего не клевало. Ручаюсь, рыбы здесь мою снасть давно привыкли считать обязательной частью придонного ландшафта. Но вот погода явно портилась: невнятно-серое с утра небо наполнялось грозной чернотой, вдалеке уже погромыхивало. Промокну? Заболею? Пневмония? Да что вы говорите! Ну и чудесно, может, сдохну наконец.

Кажется, я даже ухмыльнулся, когда раскаленный трезубец разгневанного божества сошел с неба прямо в меня. И сразу — порка. Ну, не ад ли? Без всяких чистилищ, судилищ и прочих придуманных в сияющих чертогах благословенного Запада глупостей.

Но было одно «но». Тело зудело и болело, тело настоятельно просилось в туалет и, главное, ощущения говорили, что это самое тело куда крупнее привычных тщедущных мощей.

— Очухался ли, Фёдор Юрьевич? — прогудел кто-то.

— В процессе, — пробормотал я чужим внезапно молодым голосом и от удивления распахнул глаза.

— Ах, «в процессе»⁈ Знать, мало науки тебе от порки вышло, скотина бездарная! — заорал всё тот же некто — невысокий, весьма плотного сложения, богато, хоть и странновато, одетый дядька, с виду — мой ровесник, то есть, под семьдесят. — Григорий и Матвей на Балканах сгинули, живота не пожалев, а ты, бесов трутень, всё «в процессе»? Сукин ты сын, а не последний наследник древнего рода! Два дня, два дня еще мне терпеть твою бессмысленную харю! Закон я знаю, но осталось лишь два дня! А потом — извините-подвиньтесь, сударь без имени, без роду-племени — вот Бог, вот порог! Знать тебя не желаю! — и ушел. Дверью, правда, не хлопнул — я успел заметить, она тут такая монументальная, что, верно, ею можно сплющить средних размеров танк.

Задрав обалдело голову, остался оглядывать крышесносящую роскошь помещения, в котором очутился: затейливый лепной фриз; расписанный в стиле Босха, но с явным русским колоритом потолок, шелк, позолота — и тщился разобраться в законах этого странноватого ада. И пока что не смог понять вообще ничего. Не сойти с ума активно помогал организм, настойчиво повторявший идею совершить гигиенические процедуры. И я сел на огромной антикварной кровати, свесив ноги. Ох, ни фига себе! Вот эти лапищи, эти колонны — это я, что ли? Дела-а-а…

Вскочив, упал обратно: ноги подкосились, орк в фартуке экзекуторское дело, похоже, знал на «отлично». Но что ж мне теперь, под себя ходить? Нет уж, такой ад нам не нужен! Поэтому тихонечко, держась за спинку кровати, встаём… Встаём, я сказал! Так, вот это уже хорошо. Эх, костыль бы — но чего нет, того нет. Ладно, пойдем по стеночке. Правда, до ближайшей метров пять, но это ничего: если выставить руки вперед (мама дорогая, ручищи, как у мясника какого) и быстро-быстро перебирать ногами-колоннами, наверное, есть шанс добраться до спасительной опоры, не утратив окончательно равновесия.

Раз… Два… Вперёд! Уф, добежал. Теперь уже можно поувереннее, к ближайшей двери — вдруг там искомый санузел? Увы, нет. Не то кабинет, не то библиотека, и, хотя все выглядит чистенько и аккуратно, производит впечатления помещения из какого-нибудь «музея-квартиры», как у Горького в особняке Рябушинского, к примеру: всё красиво-интересно, но мертво, жизни нет. Непременно ознакомлюсь, но, ради Бога, не сейчас, ползём дальше.

Вторая дверь оказалась столь же мемориальным спортзалом — небольшим, но очень круто «упакованным». Штанги-гантели… И батарея непочатых винных бутылок вдоль стены. Не то, всё не то, дальше, держаться нету больше сил…

По законам всех классических жанров, на третий раз свезло, и я попал в сияющий мрамором рай сибарита. Всё настолько дорого-богато, что, пожалуй, никогда подобного уровня роскоши — причем не сказать, чтоб прямо вот пошлой — не видел, а видел я в этой… нет, теперь уже «в той» жизни всякое, уж поверьте.

Избавившись от наиболее насущных проблем, решил наконец познакомиться с собой и подошел к зеркалу. А знаете, господа, ведь могло бы быть и хуже, как говаривал один популярный полтораста лет назад адвокат. Мог бы там, к примеру, отразиться кривой-косой горбун с ногами разной длины. Но нет. На меня смотрел здоровенный — кил этак сорок, правда, явно лишние — юноша лет не более двадцати. Рост повыше среднего, в плечах немало. Мда, атлетической фигурой эту оплывшую тушу даже с пьяных глаз не назовёшь. Смотрим дальше. Копна соломенного цвета волос, нос прямой, хороший, но вот всё остальное… Щёки такие, что любой бассет умрёт от зависти. Карие глазки заплыли жиром, но в них теплится злость. Моя злость. Давно и прочно забытая, но — моя.

Не знаю, какие тут у них в аду порядки, но в перерывах между пытками надо постараться привести новое вместилище моего еще с утра казавшегося бесполезным духа в относительный порядок. Никогда прежде не занимался ни спортом, ни хотя бы фитнесом, но с этим же надо что-то делать! А то таких жиртрестов девушки не любят, это я по молодости помню хорошо. Велосипед для начала раздобыть, что ли? Дело хорошее, но делают ли тут велосипеды для таких бегемотов, как нынешний я?

Удивительное дело: наконец умерев и попав в преисподнюю, я истово захотел жить.

Окончил самоосмотр, всё так же по стеночке вернулся в свое обиталище и наконец-то его разглядел. Право, лучше б этого не делал, потому как немедленно стало подташнивать: обитал я в натуральном свинарнике. Нет, антураж-то изначально подразумевался не менее роскошный, чем в остальных помещениях, но загадил его кто-то капитально. То тут, то там валялись какие-то предметы одежды, пара стульев, еще что-то, не понять толком. Изящный (в прошлом) сервант пал жертвой попадания в него какого-то крупного тела — возможно, что и моего нынешнего, но вот уж этого точно не помню. Огромный стол был погребен под курганом объедков былого пиршества — достаточно давнего, судя по всему. Странно только, что ни одной мухи вокруг не видно: такой густой запах просто обязан соблазнить сотню-другую этих вездесущих тварей.

Определенно хотелось есть, но смотреть в сторону стола пока не мог и решил заменить пишу телесную духовной. Добыв в одной из куч безразмерный халат, упаковал в него телеса, подпоясался кушаком с кистями. Срам прикрыл, можно и в библиотеку.

Библиотека, увы, состояла сплошь из иностранной литературы. Хотя нет… Не сразу, но сообразил: названия всех книг на корешках отчего-то написали на транслите: по-русски, но латиницей. Едва я это понял, воодушевился, но, как оказалось, несколько преждевременно. Потому что вот как назывались книги, названия которых я прочел первыми: «Osnovy teoreticheskoy magii», «Prakticheskoe demonovodstvo», «Spravochnik nachinayuschego nekromanta»…

Бочком-бочком, по-прежнему не отлипая от стены, вернулся в комнату. Магия⁈ Весело… Хотя, это же ад, чему удивляться? Практиковать дальнейшую порку и прочие истязания надо мной, правда, пока никто не спешил, но вот бардачный натюрморт, кроме всяких шуток, заставляет испытывать истинно адские мучения. Потому что, даже занырнув в апатию с головой, я всегда мыл и убирал посуду, по утрам застилал кровать и чистил зубы минимум дважды в день. Не терплю беспорядка, хотя, казалось бы, журналист, творческая личность…

Дополз до входной двери, выглянул — никого. Давя в себе брезгливость, исследовал стол и таки нашел его — позолоченный колокольчик на длинной ручке, в назначении которого трудно ошибиться. Позвонил. Подождал. Еще позвонил. Ещё подождал — никакой реакции! Выполз в коридор и позвонил со всей дури там. Где-то в конце коридора кто-то выглянул из-за угла и тут же юркнул обратно.

— Эй! — заорал я. — Кто там, как вас… У меня убраться надо, и есть хочу! — только эхо моего беспомощного вопля, ничего кроме. Вакуум! Ладно, возьмём себя в руки и пойдем почитаем что-нибудь.

Стараясь не смотреть на справочник начинающего некроманта, вдумчиво осмотрел другие полки. Уже на второй повезло: там явно содержались труды, посвященные общеобразовательным дисциплинам. Так что я цапнул книгу «Nikolay Karamzin. Istorya Gosudarstva Rossiyskogo» и с этой добычей уполз на кровать. Читаю я очень быстро, никакому транслиту не сбить мой полёт, так что удивляться начал уже секунд через десять.

Если этому Карамзину можно верить хоть чуточку больше, чем придворному историографу Романовых, opus magnum которого я читал в прошлой жизни, мой ад назывался словом «Твердь» и был, в общих чертах, немало похож на тот мир, в котором меня шарахнуло по лбу молнией. Но сразу же нашлись и отличия, и какие! Начнем с того, что вместо большинства античных легенд и Ветхого Завета, тут был толкиновский «Сильмариллион» пополам с «Властелином Колец». То есть, на полном серьезе считалось, что плюс-минус так оно всё и было во времена, которые принято именовать легендарными, а Гэндальф-Митрандир почитался примерно на уровне библейского пророка — впрочем, это у илуватарианцев. Кроме шуток, к труду Карамзина прилагалась карта, где и Минас-Тирит, и древняя земля Белерианд, и даже огненная гора Ородруин были размещены на евразийских просторах. Охренеть. Мальчики и девочки из Нескучного сада были не мечтателями-эскапистами, а реконструкторами, оказывается.

Что ещё добавляло эмоций, при таком богатом прошлом христианство в более-менее привычном виде на Тверди также присутствовало.

С другой стороны, чему удивляться, если, оказывается, в этом мире по сей день спокойно обитают эльфы минимум трёх пород, гномы, орки нескольких разновидностей — одного успел лично повидать — и даже тролли. Вот с хоббитами засада вышла: как утверждал Karamzin, «Nikakih hobbitzev ne suschestvuet».

В горле пересохло. Захотелось одновременно попить, поесть, выпить и покурить — хотя последние два упражнения я уж лет семь, как не проделывал. Но, краем глаза вновь окинув жуткий стол, поборол слабость и вернулся к чтению.

После Первой Империи Людей (нам известной под названием «Римская»), местная история, как это ни странно, вырулила на привычный мне по школьным учебникам путь. Не без нюансов, конечно, но в рамках погрешностей. Но вот история местной России пошла не то вверх, не то просто в другую сторону после царя Иоанна IV Васильевича. Начнем с того, что сына и наследника Иоанна Иоанновича он не убивал, так что затасканной на смешные картинки в вотсапе многострадальной картины на Тверди не было и быть не могло, даже если бы вдруг сыскался лишенный инстинкта самосохранения художник. Да и меньшой, Димитрий Иоаннович, не падал в Угличе на ножик раз этак несколько. Царь — мощнейший маг-менталист — передал старшему сыну, обладавшему схожими талантами, державу в полном порядке, с действующей опричниной, выигранной Ливонской войной и живым-здоровым Малютой Скуратовым. А прозвище «Грозный» царю так понравилось, что он сделал его родовой фамилией, так что с XVI века и, судя по всему, до нынешних времён, Русью правила династия менталистов Грозных — безо всяких смут и прорубания окон куда ни попадя.

Помимо опричнины и земщины, в здешнем мироустройстве существовали также «юридики» — как я понял, эволюционировавшие из боярских вотчин, а также уже напрочь мне непонятные «сервитуты». А еще в державе нашей и прочем мире обильно присутствовала некая Хтонь, что уж вовсе было далеко за горизонтом моего понимания. Ну да ничего, разберусь — время, надеюсь, у меня есть. Потому что, чем бы ни был этот мир, кем бы он ни был населен, а я снова чувствую себя по-настоящему живым. И очень не хочу терять это ощущение.

Прочел я всё это и осознал, что переутомился. И, хотя на дворе был еще белый день, без лишних затей лёг спать, героически наплевав на завывания избалованного желудка. «Если хочешь ты покушать, ляг поспать, и всё пройдёт, — вспомнил я вековую мудрость из детства. И ехидно добавил: — Кушай, Феденька, собственные подкожные запасы. Небось, не зачахнешь!».

Не знаю, сколько спал, но разбудил меня топот котов и последовавший за ними истошный вопль. Топот котов я не спутаю ни с чем: в детстве мы жили в коммуналке на Старой Басманной, и у всех соседей, кроме нас, были коты, которые слаженно тубадумили по дощатым полам коридора каждую ночь, выясняя, кто тут самый главный молодец. Вопль же был примерно, как у сэра Генри Баскервиля, когда на тропинке средь девонширских болот он в ночи повстречал воплощение родового проклятия. Я сел в кровати. Тьма — хоть глаз коли.

— И как бы здесь включить свет? — подумал вслух, и свет незамедлительно зажегся.

Встал, отметив, что сон пошел на пользу, так что, очень может быть, стенка мне больше в качестве опоры не понадобится, поковылял к двери.

— Тимоха, что там за вопли? — послышался за дверью голос.

— Да кошки арагонца опять гоняют, Родион Гордеич, — ответил второй.

— А… Так и пускай их гоняют, тьфу ты, нечисть латынская.

Голоса удалились, но я продолжал подпирать дверь. И тут в нее поскреблись где-то внизу. — Кто там? — приоткрыл.

— Мадре де дио, меня услышали! — едва слышно простонал кто-то на полу. — Сеньор попаданец! Ради всего святого, умоляю, впустите, спасите от верной лютой смерти!

Глава 2

Обретение имен

Я подхватил крохотное тельце внезапного гостя, закрыл и запер дверь. На руках моих оказалась искусно выполненная игрушка: маленький, сантиметров 25 ростом, человечек, правда, каких-то мультяшных пропорций. Видом гость — явный южанин: чернявый и носатый, щёгольские усы, бородка-эспаньолка. Одет в темные штаны и некогда белую просторную рубаху, на ногах — черные сапожки. Чудесная была бы игрушка, глаз не оторвать, если б не одно «но»: она была живая и прямо вот сейчас истекала кровью, сочившейся из нескольких глубоких царапин.

Медик из меня аховый, но кое-какие азы первой медицинской помощи со школьных лет запомнил крепко. Я положил потерявшее сознание существо на кровать, метнулся к проклятому столу. Нашёл недопитую бутылку с чем-то прозрачным, понюхал: вроде, водка. Чуть-чуть, но мне много и не надо. Там же откопал более-менее острый нож, с его помощью (после протирки алкоголем) отрезал от простыни пару узких полос. Подумав, поделил каждую на четыре части: уж больно невеликим оказался пациент.

Промыл раны водкой — на кошачьих когтях много всякой дряни, — и забинтовал. Приходить в себя пострадалец не торопился, но дышал довольно ровно, так что я не терял надежды с ним когда-нибудь пообщаться.

Не зная, чем еще помочь бедолаге, оставил его в покое и вернулся к чтению: какой уж теперь сон! Читал всё того же Карамзина, и из косвенных сведений составлял непротиворечивую картинку этого мира. Вот взять, скажем, магов. Никто в этом мире не рождается готовым волшебником, хотя предрасположенность аристократии к магии в целом несколько выше, чем у простого обитателя земщины. Сперва, под воздействием каких-то так мной пока и не проясненных факторов, происходит первая инициация, для немалого числа несчастных — она же и последняя, и таких людей здесь принято называть пустоцветами. Почему несчастных? Потому что им показали демо-версию могущества, приоткрыли калитку в восхитительный мир элиты и даже обучили магическим основам в соответствующих учебных заведениях — но и всё на этом. Зато те, кому повезло сподобиться второй инициации, становились уже настоящими волшебниками. Они-то и считались главным богатством державы, ценностью своей многократно превосходя золотой запас. И эти самые волшебники — вот еще один нюанс — жили несколько дольше прочих людей, полтора века считались нормой. А соответствующие знания вместе с личным могуществом позволяли им, при желании, выглядеть молодыми хоть до самой смерти. Крутой приз, правда?

Описанные историком нюансы административного устройства страны я к сведению принял, но положил себе узнать в более современных, чем двухсотлетней давности труд, источниках уточнить нынешнее положение дел.

Тут наконец-то заворочался мой нечаянный пациент.

— Где я? — пробормотал он.

— В безопасности — ответил я.

— Ох, простите, сеньор! — игрушечный человек заворочался и сел. Осмотрел себя с некоторым удивлением: — Скажите, сеньор, это вы меня перевязали?

— Ну да, — пожал я плечами. — Вы истекали кровью, надо было что-то делать.

Человечек порывисто поднялся, что привело к падению с кровати. Но, подобно подравшей его кошке, в падении он сгруппировался и приземлился мягко. Правда, тут же бухнулся на колени.

— О, благодарю, благодарю вас, сеньор! Вы спасли меня, вы перевязали мои раны, вы уложили меня на господскую кровать… Моя жизнь целиком принадлежит вам, благородный сеньор, и это не фигура речи.

— Полноте, друг мой, — начал я: в ситуации полной неопределенности мне еще такого «должника» не хватало…

— Мадре де дио! Вы назвали меня другом? — он натурально заплакал.

А я слегка запаниковал — нет, на этой самой Тверди, куда меня, судя по всему, занесло, подобные выспренние изъявления чувств, возможно, и в порядке вещей, но прежде я ни с чем таким не сталкивался. Метнулся в ванную, свернул крышку с какого-то флакона, промыл, налил холодной воды, принес несчастному.

— Вот, попейте и успокойтесь, пожалуйста.

Он выпучил глаза еще сильнее, но, к счастью, ничего больше не сказал, покорно принял воду и выпил до дна.

— Успокоились? — спросил я, и мой визави не вполне решительно, но кивнул. — Отлично. Давайте поговорим, если вы в состоянии. Начнем с начала. Кто вы?

— Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста, домовой из Арагона, к услугам вашей милости.

— Красиво звучит, — покачал головой я. — А как вы сюда попали?

— Превратности судьбы, — не пожелал вдаваться в подробности домовой, но попросил: — Добрый сеньор, вы меня чрезвычайно обяжете, если станете обращаться ко мне на «ты» — именно так веками предписывает этикет вести общение между домовыми и людьми.

— Принято, дружище Хосе Натаниэль. Но скажи мне, откуда у ис… арагонца вдруг имя «Натаниэль»?

— Дедушка был с Авалона, — потупил глазки мой собеседник. — Это страшно?

— Отнюдь, просто удовлетворял любопытство. Прости, сам представиться пока не могу, ибо понятия не имею, кто я, собственно, такой.

— Ну, это-то мне известно, — взбодрился арагонец. — Зовут вас, добрый мой сеньор, Фёдором. По батюшке — Юрьевич, по фамилии — Ромодановский. В настоящую минуту вы являетесь единственным наследником древнего княжеского рода.

Что и говорить, остаться при родных ФИО оказалось приятно — главное, чтоб вшивая интеллигенция князь-кесарем не дразнила, — так что выдохнул с немалым облегчением. Насчет наследника древнего рода — это, если верить давешнему взъяренному визитеру, ненадолго, до послезавтра. Но, пожалуй, оно и к лучшему: уйду, куда глаза глядят, авось, не пропаду: тело-то молодое, в порядок его привести только. Зато никто больше не будет пороть меня в гараже, между лимузином Bojarin и внедорожником Ursa.

— Там, у двери ты назвал меня «попаданцем». С чего ты… Как ты это понял?

— Видите ли, мой добрый сеньор, такие, как я, видят это запросто. В гараж притащили одного человека, потом Шаптрахор перестарался, ударил чрезмерно сильно… Насмерть. Но в следующую секунду вы ожили — только уж вовсе другим человеком. И я, признаться, этому рад — сказать по чести, прежний обитатель вашего тела был в самом деле изрядной канальей. И никто, кроме меня, этой подмены не заметил: уруки сильны и ловки, но не наблюдательны и вообще умом не быстры. Родион наш Гордеич — управляющий — обычный человек, и ему такого не дано. А больше там, кроме меня и, разумеется, вас, и не было никого. Души людей из другого мира приходят на Твердь не так уж и редко — хотя и не особенно часто. О большинстве таковых попаданцев отлично осведомлены маги Чародейского приказа и, несколько реже, ярыжки Сыскного.

— Ясно, — с умным видом кивнул я, хотя до ясности пока было далече. — А за что пороли это тело, не знаешь?

— Экзекуцию вам назначили за буйное распитие водки со снага, да еще в собственных покоях, что есть умаление и поношение родовой чести, и потрясение основ — правду сказать, с этим я полностью согласен. Это ж как себя нужно не уважать, чтобы пить со снага?

— Возможно, присоединюсь к твоему негодованию, но вот беда: я понятия не имею, кто такой, такая или такие снага.

— Орки, — пожал плечами домовой. — Зеленые орки, наихудшая их разновидность. Хуже них — только кошки. От снага есть шанс убежать, от кошки — увы.

— Так, хорошо, с этим разобрались. Теперь бы понять, чего от меня хотел тот богато одетый господин, что орал на меня днем, и почему он собрался выгнать меня отсюда через два дня, но не раньше?

— Ну, это просто, как хамон настрогать, — ухмыльнулся домовой.

И поведал мой новообретенный маленький друг с угрожающе звучащим именем вот какую историю. Дядька, что орал на меня — почтенный родитель того бегемота, в чью тушу я давеча влетел, князь Юрий Григорьевич Ромодановский. У меня (да, у меня, пора привыкать, а то до шизофрении недалеко) прежде были еще два старших брата, весьма толковые, по местным меркам, молодые люди, полные волшебники. Оба погибли на недавней войне на Балканах. Кроме меня и князя, Ромодановских на Тверди не осталось вовсе — одна боковая ветвь сгинула полностью во время некоего Восстания Пустоцветов, вторая захирела и вымерла сама собой тремя десятками лет позже. Мой старший брат был женат, но его супруга погибла в стычке с Ермоловыми. Средний не успел. Так что причина отцовской ярости была проста и ясна: мало того, что единственный кроме него оставшийся в живых Ромодановский (супруга скончалась пятнадцать лет тому от какой-то Черной немочи) до сих пор не прошел даже инициацию первого порядка, так был, ко всему, редкостным балбесом: наук не превосходил — вообще не читал; только жрал в три горла, пил всё, что смахивало на алкоголь, дрых едва не сутками, особенно, с перепою, да девок портил, как в возраст вошел. Этакий «золотой мальчик» — за неимением равных по происхождению дружков, якшающийся с кем попало, вплоть до снага.

А штука в том, что первая инициация, как правило, еще в ранней юности происходит, и, если годам к 15–16 надежды какие-то еще остаются, то к совершеннолетию тремя годами позже о магических перспективах можно смело забывать. И дальше сошлись три фактора: с этими инициациями вся аристократия носится, аки дурень с писаной торбой, и мой папенька — отнюдь не исключение, это раз. Два — суровый закон предписывает до совершеннолетия чада нести полную за это самое чадо ответственность, сколь бы непутевым оно ни было. Ну, и третье — у князя, на фоне полного крушения надежд, лопнуло ещё и терпение, так что он решил вычеркнуть меня из своей жизни. И как раз послезавтра он сможет это сделать, потому что мне исполнится аж 18 лет.

Изгонять «бездаря» князь вознамерился с пустыми руками и в одном исподнем, так что у меня было всего около суток, чтобы сообразить, как улучшить свою стартовую позицию. Сам факт выкидывания меня из аристократии и отсутствие магических перспектив вызывали не желание посыпать голову пеплом от отчаяния, а, скорее, бурную радость: свобода — наше всё! А что до роскоши… Как говорила моя мудрая мама: «не жили богато, нечего и начинать». Эту ее фразу я часто повторял, изготавливая очередной запас гречневой каши на разваливающейся даче.

Нашелся и еще один нюанс, из-за которого я теперь просто-таки жаждал скорейшего исторжения из аристократических рядов. Дело в том, что все дворяне в этой версии российской монархии обязаны служить. А вот этого, признаться, никак не хотелось бы: привык, знаете ли, быть вольной птицей. Нет, ну, главный редактор там, или грантодатель — понятное дело, «заказывают музыку», но это же не служба, это другое, просто бизнес. А ещё можно, оказывается, свободно подать заявление и выйти из дворянства в земские обыватели. Правда, колдовать в земщине нельзя совсем, за такое, представьте себе, на кол посадить могут — но я-то не маг! Впрочем, мне и заявление писать не придется: разъяренный князь всю работу собрался сделать за меня.

Я прервал Хосе Натаниэля, поинтересовался его самочувствием. Испанский домовой заверил, что оно гораздо лучше, и вообще, на нём всё заживает, как на собаке, коих он, между прочим, не боится вовсе, так как собаки принципиально не желают знаться с нечистой силой.

— Но, добрый мой сеньор Теодоро, — продолжал домовой, — вам придется смириться с мыслью, что я буду сопровождать вас в изгнании. Мало того, что я полагаю себя весьма вам обязанным… Мне здесь, признаться, живется не сказать, чтоб хорошо. А с вами, полагаю, будет, как минимум, интересно.

— Идёт, — легко согласился я: колобродить в одиночку или в компании, пусть и нечистой силы — это таки две большие разницы. А одиночества я, пожалуй, уже с лихвой переел. — Только, друг мой Хосе Натаниэль, придется нам поменять тебе имя. Не потому, что я хотел бы тебя как-то унизить, обидеть, «поставить на место» и так далее — вовсе нет. Просто здесь, в Русском царстве, твое имя звучит чуждо и, главное, привлекает ненужное внимание, коего нам, хотя бы на первых порах, лучше бы избегать. Понимаешь меня?

— Ну, да, — горестно вздохнул враз растерявший пыл и пафос домовой.

— Молодец, что понимаешь, — кивнул я и принялся размышлять вслух. — А звать тебя будут…. Хосе — Иосиф, Йозеф, Йошка… Нет, не то. Натаниэль, Натаниэль… Нафанаил? Да, конечно же! Как ещё могут звать русского домового, если он не Кузьма⁈ Только Нафанаил! Кратко — Нафаня!

— Нафаня… — попробовал произнести домовой, и рот его растянулся до ушей. — Очень смешное слово. Но мне нравится, хозяин!

До рассвета оставалось не более двух часов, когда мы в общих чертах согласовали план на завтрашний день. Для начала самостоятельной жизни лучше всего иметь на руках деньги, и хорошая новость заключалась в том, что они у меня были. Как предположил Нафаня, в какой-то момент прежний Фёдор Ромодановский отложил двадцать пять тысяч денег, и более к ним не прикасался — может, и забыл. Я не знал, много это или мало, но всяко лучше, чем вовсе ничего, правда же? К тому же меня позабавило название местной валюты: деньги — они деньги и есть, причем, в звонкой монете. Но их надо было как-то вынести за пределы дома. Для Нафани, по его словам, тяжесть оказалась неподъемная, так что кроме меня, некому. Но вот как?

Домовой обещал спереть где-нибудь заплечный мешок, а мне предстояло решить, что, кроме денег, из самого необходимого я туда положу. Всё это провернуть надо было в первой половине дня, потому что дальше существовала угроза не успеть.

Я все-таки проверил повязки и убедился, что они более не нужны: домовой регенерировал с потрясающей скоростью. После этого еще раз извинился за гадостный запах в комнате и, попрощавшись с гостем, лег спать. А Нафаня взял, да и исчез.

Проснулся от тихого позвякивания колокольчика. Открыл глаза. Никого. Честно сказать, сразу подумал, что весь этот бред, включая рыбалку с молнией, мне просто приснился, так что пошлепаю я сейчас к холодильнику за своей гречкой. Но откуда тогда колокольчик? Открыл глаза. Нет, никаких поблажек: огромная кровать, расписной потолок, и задняя часть организма саднит после вчерашней порки. Значит, и домовой был на самом деле, и со всем этим мне теперь жить долго и, хочется верить, счастливо.

— Спасибо, Нафань. Встаю, — и выскреб свою чудовищную тушу из кровати.

В комнате меня ждало два чуда сразу. Нет, три. Никакой вони в помещении не осталось — пахло хлоркой, почему-то с примесью лаванды, и хлебом. Далее, источник вони, то есть гора объедков, тоже отсутствовал. И третье, на чистейшем столе, на аккуратно расстеленном рушнике лежала краюха теплого еще хлеба, а рядом стояла крошечная кофейная чашечка с молоком.

— Спасибо! — громко сказал я, и на столе материализовался Нафаня. — Доброе утро! Как ты умудрился очистить стол, вот чего не пойму?

— Очень просто, хозяин, — ответил домовой. — Пафнутий, знакомый мой, он потомственный конюший — то есть гоблин, который коней обихаживает. Только коней-то в хозяйстве давно нет, в механики ему неинтересно, вот и разводит живность всякую… Я ему рассказал, он всё свое стадо мигом сюда пригнал, за час управились. Ну, а убрать посуду и оттереть стол от крысиного дерьма — с этим и сам управился, чай, не впервой…

Усилием воли заставив себя не воображать в красках процесс уборки, я вдруг подумал, что Христофор Бонифатьевич Врунгель был мудрейшим человеком. Его максима «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт» работает не только с маломерными судами. Стоило переименовать чопорного Хосе Натаниэля в Нафаню — моментом исчезли и велеречивость, и пафос, и арагонский колорит, уступив место чему-то такому родному, исконному и милому.

Очередное чудо промелькнуло за окном, и я немедленно обратил на него свое внимание. Там явный слуга нес на подносе кувшин с чем-то. Всё бы ничего, но нес он его на уровне второго этажа — я уже убедился, что обитаю несколько выше уровня земли. Ноги слуги стояли на полупрозрачном диске, который, собственно, и обеспечивал попрание закона всемирного тяготения, причем никакого звука работающего двигателя я не слышал.

Тут в дверь постучали.

— Фёдор Юрьевич, — раздался незнакомый голос. — Их сиятельство князь Юрий Григорьевич вас к завтраку видеть желают!

— Жди за дверью! Оденусь и пойдём, — ответил я.

На то, чтобы привести в порядок мою одежду, сил у Нафани уже не хватило. Но так даже хорошо. Я по любому вывалюсь из образа, так хоть мятая одежда, давно не общавшаяся с прачкой, поможет сгладить этот риск. Противно, конечно, но потерпим.

— Увидимся, — шепнул я домовому и решительно открыл тяжеленную дверь. Наконец-то настала пора подкрепиться по-настоящему. А там — будь что будет. — Веди, Вергилий, — хмыкнул я честно дождавшемуся слуге. Он посмотрел на меня странно.

Глава 3

Явление Чандрагупты гоблину Ереме

В моём давнишнем детстве одной из главных радостей жизни было чтение книг. Я читал всё. К десяти годам до донышка прочитал весь фонд расположенной неподалеку детской библиотеки, а пятью годами позже осилил и взрослую. И одной из любимых книг была «Москва и москвичи» Гиляровского. Я читал эти очерки запоем, воображая быт давно сгинувшей эпохи. И, отчетливо помню, всегда особо поражали описания ресторанных загулов и купеческих застолий. С подробным перечислением разновсяких расстегаев, консоме и прочих чем попало фаршированных рябчиков: простому советскому пионеру этакое, понятно, и не снилось. Так вот, князь Юрий Григорьевич Ромодановский своим завтраком, пожалуй, смог бы и дядю Гиляя удивить — столько яств, по-другому и не скажешь, украшали огромный стол этого чревоугодника.

Коротко поклонившись и буркнув что-то, я дал волю организму, и набросился на все эти пирожки с осетриной, перепелиные яйца с черной икрой и прочие атавизмы прогнившего царизма (только бы вслух такое не ляпнуть, на кол не хочется). А князь — о, он являл собою просто образец родительской доброты, прямо-таки лучился благодушием, и всё приговаривал:

— Изголодался, бедный ты мой! Ажно щёчки ввалились! На-ткось, паштетцу непременно утиного отведай, по старинной рецептуре сделали!

И я послушно, но всё менее поспешно, отведывал, отведывал… Меню завтрака наводило на мысль, что князь являлся завзятым славянофилом — никаких тебе авалонских ростбифов, галльских бланманже и прочих импортных изысков отнюдь не наблюдалось — всё исключительно отечественное. А князь всё кудахтал заботливой наседкой:

— Что, чадушко, насытился ли? Сбитеньку вот хлебни ещё малость… Жопка-то, болит ещё, поди?

— Ох и болит, батюшка, — в тон ему закивал я. — Ох, и болит!

— То наука в тебя входит, — назидательно поднял палец Ромодановский. — Поздновато, правда, но тут уж лучше поздно, чем вовсе никогда!

— Ваша правда, батюшка, — болванчиком кивал я, стараясь предать обрюзгшей морде максимально глупый вид, что, в целом, было несложно.

Князь нарочито ломал комедию — уж не знаю, зачем. Но ничего иного не оставалось, как подыгрывать ему.

— Что за день завтра, помнишь ли? — уже немного серьезнее спросил Ромодановский.

— Как не помнить, батюшка! Вы ж меня из дома изгонять будете, — всплеснул я лапищами, стараясь сохранять идиотскую морду.

— Буду, непременно буду, — заверил старый князь. — И что ж, Феденька, ты делать-то будешь?

— Пойду прочь, солнцем палимый.

— Так и пойдёшь?

— А как же иначе-то, батюшка? Воля ваша священна. Сказал «вон» — значит, вон.

— А жить как думаешь?

— Того пока не ведаю, батюшка. Мира не знаю толком, к чему прибиться, где голову преклонить — ничего не знаю пока, ибо сущеглуп есмь!

Князь от меня аж отпрянул, посмотрел недобро. Но балбес Феденька продолжал умильно хлопать поросячьими глазками, и старик решил, что показалось: «Не может этот идиот столь утонченно надо мной издеваться», — прочел я в его глазах.

— Что ж, — всё ещё несколько растерянно протянул Ромодановский. — Ну, пусть так. А сегодня чем займёшься?

— А на речку пойду, батюшка. С детством прощаться, — и я вполне натурально всхлипнул.

— Девок с собой наберёшь, поди?

— Как можно, батюшка! Сам-один. А девки… что девки, чай, не самая большая редкость на Тверди!

— Просто на берегу сидеть станешь?

— Не-е, — плотоядно оскалился только что плотно позавтракавший я. — Костерок распалю, мясца пожарю, винишка пригублю…

Пожалуй, это был верный ход: услышав про мясцо и винишко, князь брезгливо скривился и уверился, что Федя как был дебилом, так им и остался, и никаких тебе чудес.

Так что я откланялся и вальяжно прошествовал в свои покои.

* * *

Едва Фёдор вышел, князь стер с лица скоморошескую ухмылку. Налил сам себе полстакана вина, махнул без закуски и только после этого позвонил в колокольчик.

— Родиона ко мне, — бросил он негромко моментально появившемуся слуге.

Управляющий вошёл через минуту, вытянулся перед князем:

— К вашим услугам, ваше сиятельство.

— Родион, — всё так же негромко и серьезно произнес Ромодановский. — Бездарь мой на речку собирается, говорит, с детством прощаться. Сделай так, чтобы мы знали, чем он там заниматься будет. А то что-то он мне особенно не нравится сегодня.

— Будет исполнено, — поклонился управляющий.

* * *

Пожалуй, было бы странно, если б, обожравшись за завтраком, я немедленно ушлёпал на пикник. Поэтому ещё добрых полтора часа провалялся на кровати с книжками. Дочитал историю, ознакомился, пусть и поверхностно, с географией — тут тоже были серьезные отличия от привычной. Британские острова занимал Авалон — твердыня эльфов-эльдаров, метрополия гигантской колониальной империи. Испания отличалась очертаниями и именовалась Арагоном, и несть числа иным отличиям.

— Хозяин, я стесняюсь спросить, — рядом материализовался Нафаня, который за то время, что я состязался с папенькой в скоморошестве, приволок и собрал впечатляющих размеров рюкзак. — Так вот, мне просто интересно, вы планшетом по незнанию не пользуетесь, или по какой иной причине, напимер, от пламенной любви именно к печатным книгам? — с этими словами он аккуратно, покряхтывая, положил передо мной планшет «Yablochkov». Размерами гаджет слегка превосходил габариты самого домового.

— Нет, — честно ответил я. — Просто мне в голову не пришло, что здесь могут быть такие вещи.

— Я так и подумал, мой добрый сеньор, — кивнул Нафаня. — Но теперь я в некоторых раздумьях. Планшет совершенно разряжен, и где и когда мы зарядим его в наших странствиях, пока неизвестно. С другой стороны, это устройство могло бы нам пригодиться. Но сумку выносить нужно уже сейчас: еще немного, и станет поздно.

В итоге решили не усложнять: планшет зарядить, а вынесет его Нафаня уже утром и будет ждать меня у тайника. Оставалась мелочь: обустроить сам тайник. Для этого придется разыграть следующий акт комедии. И, вскинув на плечо немалый рюкзак, в котором прямо сверху призывно позвякивали три бутылки арагонского вина, я направил стопы свои на кухню.

— Чего тебе, Фёдор Юрьич? — то ли простецки, то ли невежливо спросил на кухне пожилой дядька в поварском колпаке.

— Мне бы мяска, — осклабился я. — Свининки. И лучка пару-тройку луковок, и сольцы с собой немножко.

— Чего затеял, шебутная твоя голова?

— С детством прощаться стану, — вздохнул я. — Ведаете поди, что батюшка-от порешил меня от дома отлучить? Ну, гульну напоследок.

Повар головой покачал неодобрительно: Федя явно не пользовался любовью обслуживающего персонала. Тем не менее, всё запрошенное было предоставлено, и отправился я на пикник.

План был простейший: из окна я видел край какого-то водоема, возможно, широкой реки. А где ещё устраивать шашлыкинг, как не на речном бережочке? Отойти только как можно подальше — но там, вроде, вдоль берега рощица тянется, она-то нам и поможет.

Роща у князя, вероятно, играла роль фортификационного сооружения типа «засека». Во всяком случае, легкой прогулки не вышло, она моментально превратилась в турпоход не самой слабой категории. Ну, да тем лучше. Нагуляю аппетит.

— За нами следят, — тихонько сказал Нафаня. — Гоблин. Идет медленно и пока далеко, но идет.

— Что делать будем? — так же тихо спросил я.

— Найдем местечко почище, сгрузим там бутылочку вина. Местные гоблины за выпивку мать родную продадут. Вот там, под густым дубом.

— А почему под дубом? — удивился я. Вроде, только что говорили про местечко «почище», хотя, похоже, тут таких не было.

— Тссс! Над нами дрон!

* * *

— Дааа! — удивленно покачал головой князь Ромодановский, глядя на непрерывно передающуюся с дрона картинку. — Пойти «прощаться с детством» на Заокскую Засеку — до такого идиотизма мой дурак даже с пьяных глаз никогда не доходил. Ладно, посмотрим, что дальше.

* * *

Долго ли, коротко ли, но продрался я сквозь эти дебри и вышел к реке. Притащил с собой несколько сухих деревяшек, изладил костёр, заквасил шашлык, достал из рюкзака бутылку, куда мудрый Нафаня налил клюквенный морс вместо вина. Вообще, удивительно, как он тягает предметы сильно крупнее и тяжелее себя самого? Надо поинтересоваться…

— Дрон летает вокруг, — шепнул невидимый Нафаня. — Мне не отвечайте, пейте из бутылки и пойте песни. А я встречу гоблина.

И настала тишина. Хотя нет, на пределе слышимости, действительно, что-то стрекотало — возможно, тот самый дрон, о котором предупредил домовой. Значит, на меня смотрят и, возможно, даже слушают. А раз так, придется давать представление.

Сделав добрый глоток морса из горлышка, я размашисто утёр сахарные уста рукавом, и запел:

Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой…

Ох, ничего себе голосина у Феденьки! И со слухом всё прекрасно — ишь, как выводит, да драматично, заслушаешься. Но это не дело, так и до провала недалеко, надо вывозить в другую сторону. А то вдруг папаша очаруется, да и оставит — хоть на правах тенора при домашнем театре? Хотя, какой тут, на хрен, тенор — бас без малого…

Оборвав песню, снова приложился к бутылке. Одновременно, стараясь делать это незаметно, хватанул лука из миски с шашлыком, мазнул по глазам. Ожидаемо хлынули слёзы — то, что надо.

— Сукабаран! — всхлипнул я во весь голос. — Козёл старый, аристократ хренов! Родную кровиночку не пожалел! А я вам покажу-у-у! — Тут настало время очередного глотка из бутылки. — Я всем вам покажу! Вы еще вспомните Федю Ромодановского! На коленях приползёте, падлы! У-у-у, гады зажравшиеся, аристо, мать вашу, краты!

* * *

— Ну и мразь, — брезгливо процедил князь, выключая монитор. — Отзывайте дрон, с этой сарынью всё ясно. Всё окончательно ясно.

* * *

Нафаня, он же Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста, проказником был профессиональным, ибо фамильное мастерство в этой области досталось ему по факту рождения и было отточено во время полных головокружительных приключений детства и юности в родной Сарагосе. В последнее время, правда, когда он на птичьих правах дальнего всеми нелюбимого родственника проживал в доме Ромодановских, блеснуть умением не удавалось, так что представившуюся возможность домовой собирался использовать по полной — проказы ему были жизненно необходимы для душевного равновесия.

Логика его была несложной: чтобы остановить противника, его надо хорошенько напугать. А лучше всего пугать детскими страхами, сидящими на задворках памяти всю жизнь. Оставалось только извлечь эти самые страхи, что домовому было вполне по силам: этим созданиям оказались доступны, в том числе, зачатки искусства, которые современные высоколобые именуют менталистикой.

* * *

Детство запомнилось уроженцу города Кемерово гоблину Ерёме, как бесконечный занудный кошмар. Справедливости ради, стоит сказать, что редко какой гоблин может похвастать беззаботным детством: традиционная многодетность при не менее традиционных более чем скромных условиях жизни иного не предполагали. Хотя, если б нашелся сторонний наблюдатель, он мог бы не без удивления констатировать, что именно этому представителю орочьего племени как раз свезло, как мало кому: после того, как почти всю его семью спалили в бане «по причине сильной алкогольной интоксикации», как было написано в протоколе, его подобрал и обогрел учёный дед Макар. Ерёма не вникал, какой именно ученостью обладал тот самый дед, кому он прямо с пепелища попал в услужение, но человеком тот Макар оказался вреднючим и требовательным. Батрачить приходилось с утра до ночи, а еще обучаться грамоте и счету — спасибо, в школу не отдал, добрый человек. Наказание за любую провинность было воистину ужасным. Нет, юного гоблина никто не порол и вообще пальцем не трогал. Его просто ставили на колени в угол — безо всякого, впрочем, гороха, — и заставляли слушать мутнейшую дичь из книги, которую дед Макар называл «Наставления Чандрагупты сыновьям».

Про этого самого Гупту Ерёма понял только, что он-ска большим, ять, царём был в далекой стране Бхарате, ять. Денег нажил много, сыновей тоже, и, так как больше, ять, делать ему нехрен, учил-ска этих самых сыновей всякой придури, коей у него была полная башка. Дед Макар читал, Ерёма вынужденно слушал, категорически ничего не понимал и оттого страдал несказанно. Картинки, к слову, в той книжке были такими жуткими, что ужасали даже почти начисто лишенного фантазии гоблина. И вот одну из них он теперь воочию наблюдал на засеке.

Прямо под большим старым дубом на траве сидело огромное, больше горного тролля, существо с тёмно-синей кожей. Одето оно было в оранжевые шаровары и розовую распашонку. На ногах — мягкие тапочки с загнутыми мысами. Но это всё ерунда: вместо головы у него на плечах красовалась здоровенная слоновья башка — как и положено, с хоботом и бивнями. И самый ужас, что именно такое чудовище юный Ерёма видел в проклятой книжке деда Макара[1]!

* * *

[1] Автор в курсе (и Нафаня, скорее всего, тоже), что это описание более всего подходит Ганеше. Но гоблин Ерёма об этом точно не знал!

— Ч-ч-ч…рагупта? — пробормотал гоблин ставшими непослушными губами.

— Да, я Чандрагупта! — важно изрекло чудовище, и продолжило тем же тоном: — Я явился сюда, чтобы наказать тебя, Ерёма!

— Но за что⁈

— Неважно. На колени!

Гоблин, трясясь от страха, завыл, заплакал, но приказ исполнил.

— Послушай же поучение семь тысяч триста девяносто пятое, — проговорил Чандрагупта, и начал: — Давным-давно, в эпоху седых времен, жила-была семья скромная, близкая сердцу земли и неба. Был среди них старец мудрый, почтенный обладатель великого знания древних секретов земледелия, и звали его Махариши Ахшвабрапудра. Однажды посеял сей мудрец семена дивного растения, которое росло столетиями в землях далеких Севера. Сеял он бережно, полив щедро, оберегая ростки от солнца палящего и ветра злого. Но не знал никто, что растение сие было священным даром богов, дарованным миру для испытания людской мудрости и единства. Прошли дни, месяцы и годы, и вырос плод величественный, громадный, золотистый, сияющий в лучах солнца, будто драгоценность небесная…

— Аыыыбх! — глаза гоблина закатились, он рухнул без чувств и так и не узнал, чем закончилась сказка про репку по версии Чандрагупты.

Нафаня подтащил бутылку вина поближе к нему, пошептал над нею что-то — и был таков.

* * *

До чего душевно мы посидели с Нафаней! Убедившись, что никто за нами больше не следит, мы устроили самый настоящий пикник, попутно обсуждая ближайшие планы.

— … мне бы в городе осесть, — рассуждал я. — Привычнее оно как-то. Сам-то я городской человек, как ни крути. Но вот тот фантастически разнообразный город, что на другом берегу реки, нам точно не подойдет: слишком близко. К слову, до сих пор понятия не имею, ни что это за город, ни что за река.

— Река называется Ока. А город на том берегу — Калуга, сервитут, — просветил меня домовой.

— Ох как, — призадумался я. Значение слова «сервитут» по прошлой жизни мне было известно, но здесь оно явно было какое-то другое. — И что там?

— Был я там пару дней — не понравилось. Суета, толпы туда-сюда, прямо тебе Вавилонское столпотворение!

— Поди, и опричники есть?

— А где их нет?

* * *

— Визуально наблюдаю на противоположном берегу местного жителя, который ест жареное мясо в компании магохтонического конструкта среднего порядка.

— Тищев, скажи-ка мне, а что у нас на том берегу?

— Юридика Ромодановских.

— Вот именно. И даже если местный будет кататься по реке верхом на русалке с во-о-от такими сиськами, мы не сможем предъявить ему за аморалку, пока он до середины реки не доплывёт. Продолжай наблюдение и не отвлекайся на глупости.

* * *

Возвращались кружным путем. Рюкзак отлично спрятали, я вдоволь хлебнул арагонского, немного облился им же и повалялся по оврагу, так что выглядел еще менее презентабельно, чем обычно.

— Любимый город может спать спокойно! — орал я песню, которая и в этом странном мире оказалась популярной, что наводило на мысли. Но вот и дошли — по дороге-то оно куда как быстрее. — Домой хочу, дружочек. Ты бы проводил меня, а? А то ноги не держат, — доверительно попросил я встреченного во дворе слугу, который не успел от меня скрыться.

Разумеется, в своих покоях я быстро протрезвел. Сбросил грязную одежду, хорошенько вымылся и лёг спать. Завтра у меня тяжёлый день — День рождения, однако.

* * *

— Гордеич, ска, это конец света, нах! — бормотал несчастный Ерёма, благоухая арагонским перегаром. — Сам Чандрагупта, ска, здесь! Наказ-звал мня, ска, подду… Подду… Под дубом сказки, ять, читал-ска!

— Шаптрахор, — негромко позвал управляющий. — Этого — в погреб, а завтра, как всё успокоится — в гараж.

Глава 4

На простор речной волны

— Вот здесь у нас бухгалтерия. Знакомьтесь: это Отто Брунович, это Фёдор Иванович.

— Хуетак, — сказал бухгалтер, привстал из-за стола и протянул мне руку. — Добро пожаловать в наш аршхёлль.

— За всю ту работу, что он будет тут выполнять, раз в месяц Фёдор Иванович будет вот здесь получать от Отто Бруновича тысячу пятьсот денег, — продолжала пулеметом строчить Лапшенникова.- Идёмте теперь в типографию, это в цокольном этаже.

Когда я перезнакомился со всем персоналом газеты Tarusskie Vesti, в процессе посетив кабинет Начальника Всего Сущего — по крайней мере, выглядел обитатель кабинета именно так, — и вконец одурел от стрекотни провожатой, та внезапно снизила скорость речи.

— Устраивайтесь тут. Полистайте подшивку, быстро поймёте, что ничего сложного в вашей работе не предвидится. Сложность тут ровно одна: свалить нахрен из этого курогусятника. Но спасибо, что подарили мне такую возможность.

— Не понял, — опешил я. — То есть…

— То есть теперь, драгоценный мой Фёдор Иванович, вся редакционная работа ложится на ваши могучие плечи, контракт об этом вы соизволили подписать полчаса назад, и это дало мне возможность уже через десять минут расторгнуть мой собственный. До сдачи номера — два дня, план, готовые материалы и наброски вы найдете вон в той розовой папке на столе. Желаю удачи. Прощайте! — и, подхватив рюкзачок, барышня пулей вылетела из редакции. А я, кажется, начал понимать, какой аршхёлль имел в виду бухгалтер.

Мда. Интересно у меня самостоятельная жизнь начинается. Впрочем, вру: самое начало, пожалуй, было всё же поинтереснее.

С утра, не дав даже позавтракать, за мной пришёл черный урук.

— Что, уже пора? — спросил я, стараясь добавить в голос тоски и обреченности.

— Пора, — кивнул Шаптрахор. И, воровато оглянувшись, он плотно закрыл дверь и продолжил вполголоса: — Ты, Федя, это… Зла не держи. И запоминай: от ворот отойдешь шагов триста, потом дорога повернет как раз, и там увидишь двойную сосну. Под ней — кусты, в них — сумка с одеждой.

— Спасибо, Шаптрахор. Не забуду.

— А вот теперь пошли.

Пока дошли, столкнулся с поваром — тем, что вчера меня свининой снабжал. Сбил дядьку с ног. Бросился помогать ему подняться, услышал шепот:

— На берегу Оки, если от дороги идти, несколько камней. Под самым большим — еда. Не держи обид, прости за былое. — И в полный голос: — Ахти мне, за малым кости не переломал!

Во дворе оказалось людно. Присутствовала, вероятно, вся княжья дворня, а также пара человек пореспектабельнее — соседи, наверное. Князь, чеканя шаг, вышел из дома, и, чем ближе он подходил, тем тише становилось.

— Да будет известно всем, здесь присутствующим, стольной Александровой слободе, Государству Российскому и всему честному миру! Я, князь Юрий Григорьев сын Ромодановский, сим объявляю, что с сего 10 дня июля месяца года 2013 по Рождестве Христовом волею своей исторгаю сына своего Феодора из лона семьи и рода. Означенный Феодор отныне не является моим сыном, не имеет отношения к доброму роду князей Ромодановских, коий с сего дня пресекается. Поименованный изверг переводится моею волей в мещанское сословие и изгоняется голым и босым из владений моих. Возвещаю также, что челобитная обо всем упомянутом сего утра отправлена мною в Разрядный приказ. Засим повелеваю! Сорвать с изверга одежды княжичьи!

Шаптрахор быстро, но, надо отдать ему должное, аккуратно разрезал на мне штаны и рубаху. Разулся я демонстративно сам. Денек тёплый, небось, не околею.

— Повелеваю! — разорялся князь. — Исторгнуть Феодора из дворянского сословия!

Подошел управляющий, повесил мне на шею небольшую холщовую сумку. А я-то боялся, что саблю об голову ломать станут, как декабристу какому.

— Новый паспорт, — пояснил Родион Гордеевич и неожиданно подмигнул. Для одного паспорта сумка оказалась тяжеловатой.

— Повелеваю! Изгнать вон! — и старик Ромодановский простер руку в сторону распахнутых ворот.

Я вздохнул и поклонился на три стороны, исключив ту, где помещался мой теперь уже бывший папаша.

— Прощайте, люди добрые. Простите за всё. Не поминайте лихом! — И, гордо приосанившись, насколько позволяла бегемотья комплекция, босыми ногами прошлёпал на выход.

Меня никто не провожал, и дроны вслед не летели. Так что, морщась и охая, но стоически держа фасон, добрался я до уруковой закладки и оделся. Не, точно надо худеть как можно скорее: мало того, что опять паровозно запыхался, так кожаные штаны громадного черного урука на меня, конечно, налезли, но почти впритык. Штанины, правда, пришлось подвернуть. Дальше — черная футболка, на ней — орочья рожа с разноцветными зубами. По спине шла надпись: «Orda. Nashi zanaveski vsegda chistye!» Поверх — кожаная безрукавка с кучей карманов — удобно. На ноги — кроссовки. В сумке обнаружился паспорт на имя Нетина Фёдора Ивановича. Тут вот какая тонкость, ее мне еще вчера Нафаня растолковал: всем подкидышам, беспамятным и прочим не помнящим родства в отцы записывают царствующего монарха, что, в целом, логично, поскольку соответствует идее, что Государь нам всем — отец родной. Так как правит нами ныне Иоанн Иоаннович Грозный, стал я Ивановичем. Фамилия же Нетин указывала на то, что сирота я абсолютная, и какого роду-племени — решительно никому неизвестно. Ну и ладушки. А тяжесть сумке придавала аж тысяча денег в стоденьговых монетах. Отлично, нам сейчас любые ресурсы не лишние.

— Вы имеете необыкновенно геройский вид, мой добрый хозяин, — заметил невидимый пока Нафаня.

— Спасибо, друг мой. Ну, что — вперёд, в новую жизнь!

Наш рюкзак преспокойно дождался в тайнике, и ничего с ним не случилось за исключением того, что вместо вчерашних бутылок сверху лежал полностью заряженный планшет. Под приметным камнем на берегу обнаружился немаленький пластиковый контейнер с готовой едой, которой нам должно хватить на пару дней, и большая бутылка воды. Оставалось понять, куда идти дальше.

— Если мне позволено иногда давать советы…

— Нафаня! Не выпендривайся! Если что надумал — просто говори!

— … то я предложил бы путешествовать по воде. Это и проще, и безопаснее. Главное — плыть не вверх по течению, а вниз. А то если вверх — то там недалече Черная Угра, жуткая хтонь. Говорят, даже саблезубые ёжики водятся!

— Идея прекрасна, а без кошмарных ёжиков мы уж как-нибудь обойдемся, — согласился я. — Но на чем мы поплывем?

— Во-о-н в тех кустах я видел припрятанную лодочку, что ценно — с веслами. Она небольшая, но нам должно хватить.

Лодочка действительно не поражала размерами, и оставалось надеяться и верить, что мой немалый вес она на плаву удержит.

— Вот так возьмём и стащим? — усомнился я, подумав, что местный уголовный кодекс едва ли отличается повышенным человеколюбием, если колдующих в земщине без затей сажают на кол.

— А что такого? — удивился домовой. — Вы, вообще-то, в этих землях — хозяин всего, что только есть. А что там блажит ваш почтенный родитель — его дело, для меня единственный хозяин — вы!

— Нет, дружище. Мы пойдем другим путём. Понятия не имею, сколько может стоить лодка, да еще такая мелкая и неказистая, но надеюсь, что двести денег смогут поднять настроение ее безутешному владельцу.

Я положил на землю две монеты и потащил лодку к берегу. Минут через десять мы благополучно отплыли.

Следующие два часа я потратил на то, чтобы научиться хоть как-нибудь управляться с нашим транспортным средством. Федя, подозреваю, на вёслах не сидел никогда в жизни, а сам я — да, бывало, но последний раз лет тридцать назад по моему личному времени, когда с женой мы гуляли по стремительно превращавшейся в безобразный базар ВДНХ.

Никак не получалось грести синхронно, из-за чего лодчонка вихляла то влево, то вправо, а один раз даже развернулась, да с креном, что, учитывая нашу и без того низкую осадку, привело к авралу по вычерпыванию воды. Но терпение и труд всё перетрут, и наконец я худо-бедно освоился. Правда, вымотался к тому моменту изрядно, так что пришлось на часок пристать к безлюдному берегу. Заодно и позавтракали.

Передохнув немного, достал из рюкзака планшет, включил, принялся разбираться. Всё, конечно, совершенно незнакомое, но интерфейс, как водится, «интуитивно понятный», пиктограммы, по большей части, доходчивые. Вот это, например, скорее всего, мессенджер. Ага, он. Контактов и личных переписок, правда, не вижу, зато спама — завались. В основном, трех видов: одни предлагают кибернетическое усовершенствование организма, другие, в пику первым, утверждают, что, раз Господь создал животных, а отнюдь не киборгов, превратиться в могучего медведя или сексапильную лисичку — куда более богоугодное дело. Третьи без затей предлагали снадобья, «сообщающие организму пользительные свойства и расширяющие горизонты сознания». Ага, ага, как же, знакомая песня. Еще втюхивали магические накопители, какие-то негаторы и прочую неведомую хрень. Скучно.

Идем дальше. Вот под этой иконкой, подозреваю, видеохостинг. Точно. И на третьем месте в рекомендациях — опа! Сюрприз: видео «Staryi aristokrat vygonyaet iz doma ochen tolstogo gologo syna» — и вся утренняя церемония без купюр. Однако! Никакого мне инкогнито, получается? Надо учесть. Неприятно.

Первые два места занимало урук-хайское рубилово с какими-то чудищами в исполнении некоего пана-атамана Бабая Хтонического. Морда его показалась мне знакомой. Посмотрел на подаренную Шаптрахором майку: точно, он и есть. Первое видео закончилось рекламой ЧВК «Орда», второе в конце прославляло сеть ресторанов фаст-фуда под тем же брендом. Интересно, на моей майке тоже упоминается некая «Орда» и чистые занавески. Похоже, это многопрофильный холдинг, включающий еще и сеть прачечных. Но это всё хорошо, а вот где бы мне новости почитать?

Разобрался и с новостями. Читать не стал, отложил на вечер, но с гаджетом худо-бедно освоился. Привал окончен, пора на вёсла.

К вечеру мы отгребли от имения Ромодановских километров тридцать. Под занавес дня посетила несложная, в сущности, мысль: так как мы никуда пока особо не торопимся, можно не убиваться, а тихонько дрейфовать по течению, вёслами лишь регулируя направление носа лодки. Тут дело совсем заладилось, но вовсю темнело, и мы принялись искать местечко побезлюднее для ночевки.

На месте стоянки нашли чьи-то удочки. С утра порыбачили в охотку, запасли десяток окуней на ужин. Снасти вернули на место и поплыли дальше. День прошел более-менее спокойно. Два раза приставали к берегам на отдых: один раз к левому, другой — к правому. И вот что интересно: на правом берегу, где до уреза воды нередко тянулись дворянские владения, планшет работал отлично. На левом, где преобладала земщина — еле-еле душа в теле, помрешь, пока страница загрузится. Надо будет иметь в виду эту дифференциацию.

В начинающихся сумерках впереди показался город — довольно крупный, с мостом через реку. Сверился с картой в планшете. Оказалось — Алексин. На всякий случай решил, во избежание лишних приключений, не останавливаться, а заночевать опять на воле, ниже по течению — погода нам благоволила, небо лунявилось и звездило. Тем не менее, приключение само нашло нас, едва мы миновали мост над Окой.

Воспользовавшись тем, что грузовые баржи давно не показывались на фарватере, мы нагло дрейфовали по самой середине реки, когда впереди послышался какой-то заполошный плеск, перемежаемый слабыми невнятными стонами. С меня в секунду слетела благостная одурь, и, крикнув «Нафаня, фонарь!», налёг на вёсла. Нафаня у меня домовитый малый, позаимствованный у папенькиного сторожа светодиодный фонарь сыскался в нашем рюкзаке еще вчера. Там, блин, много чего сыскалось, но об этом позже. Тем не менее, когда мы достигли места происшествия, некто уже скрылся под водой.

Нафаня старательно светил, я же свесился за борт, вглядываясь в толщу воды — и увидел. Это оказалась девушка, совсем юная, невозможно прекрасная, одетая в один лишь красный купальник-бикини. С широко раскрытыми глазами, протягивая ко мне руки, она медленно опускалась на дно. Любоваться и раздумывать было некогда, и я потянулся за ней. В какой-то момент померещилось, что руки удлиняются, и я вот-вот схвачу ее, не покидая лодки, но где там. Плюх — и одним бегемотом в Оке стало больше. Хорошо, лодку не перевернул.

«Только не смей умирать! Ну-ка, живи давай! А если уже умерла — так восстань из мёртвых!» — истерично думал я, таща девушку к поверхности. Воздуха категорически не хватало, в глазах плясали жутковатые мультики с черепами, костями, мрачными жнецами и прочей кладбищенской пошлятиной. Вынырнул! Как же прекрасен этот воздух…

Пока нырял, лодку снесло, пришлось ее догонять. Не знаю, умел ли прежде плавать княжич Ромодановский, но я — так очень даже неплохо, поэтому даже с «прицепом» догнал родную лодчонку быстро. Сперва положил туда спасенную, потом влез сам — лодка едва бортами не черпала, но мне было не до того, нужно было срочно откачивать незадачливую купальщицу. Хвала советской школе — там учили и этому, и учили на совесть. Я реанимировал барышню, бесполезный в этом ремесле Нафаня старательно вычерпывал воду из лодки — словом, все при деле.

Когда убедился, что мои старания увенчались успехом, я завернул девушку в своё полотенце и погрёб к берегу — правому. Кажется, она приплыла с той стороны.

Перегруженная лодка шла едва-едва, так что я успел неплохо рассмотреть, кого спас. И с каждой секундой понимал, что сниться она мне теперь будет долго…

— Кто вы? — спросила она, наконец прокашлявшись.

— Фёдор. Фёдор Нетин, к вашим услугам.

— Нетин?..

— Увы. А вас как величать?

— Дура я. Отметила восемнадцатилетие, соплюшка несчастная. Оку переплыть собралась, дурища. Едва до середины силёнок хватило…

— Ну, согласитесь, не могу же я к вам этаким словом обращаться?

— Ой, простите… Наташа я. Наталья Константиновна Кудашева.

— Очень приятно. С днём рождения, Наталья Константиновна!

Причалили к берегу, там уже в состоянии повышенного возбуждения нас поджидало несколько человек. Передав им Наташу и отмазавшись от кучи благодарностей, поплыли дальше.

— Хозяин, — совершенно серьезным голосом позвал Нафаня. — Посмотри, кто за нами плывёт? — то, что домовой обратился ко мне на «ты», яснее ясного указывало, что дело пахнет известным нефтепродуктом.

Оглянувшись, едва в обморок не рухнул: нас уверенными гребками настигали вплавь два явных утопленника — давнишних, судя по виду, но подозрительно шустрых. А у нас не то, что оружия — банального топора нет, даже багра. И лодочка — одно название. Вот что делать?

— И давно они за нами? — севшим голосом спросил я домового.

— С той минуты, как вы за барышней нырнули.

— Вам что тут, мёдом намазано? — в отчаянии крикнул я. И, вытянув руку в сторону Алексина, добавил: — Вам туда, уроды! Туда плывите!

К моему несказанному удивлению, утопленники послушно развернулись и поплыли в Алексин.

— Ходу, мой добрый сеньор! Нам бы убраться подальше отсюда!

— Согласен! — и налёг на вёсла, что сил оставалось.

Уже далеко за полночь нашли укромный уголок на берегу, где и вырубились, забыв про утренних окушков. Отдых, правда, получился не очень: мне почти сразу начали почему-то сниться кладбища — с рядами надгробий и крестов, склепами и памятниками. Сами покойники, впрочем, в сновидениях не фигурировали, и на том спасибо. А я-то, дуралей, рассчитывал Наташу увидеть — как в купальнике, так и без оного… Впрочем, под утро она мне всё-таки приснилась, пусть и в целомудренном платьице до щиколоток и почти без выреза на груди. Но благодаря ей проснулся я с дурацкой улыбкой.

А в середине дня доплыли до города Тарусы, где решили на время остановиться. Мы устали — и, я считаю, честно заслужили передышку. Да и напрочь захолустная Таруса с её гусями и курами на всех улицах показалась подходящим местечком, чтобы начать растворение в бескрайних просторах земщины, подальше от царя, опричнины, магии и сбрендивших аристократов.

До вечера я бродил по городу, потом за пятьсот денег в месяц снял комнату в неказистом домишке. Как по мне, та ещё халабуда, особенно, за такие деньги, но мой домовой уверил, что место хорошее, и я позволил себя уговорить. А на другой день, узнав, что в городе есть своя газета, я решил попробовать найти там работу. Ну, и нашёл…

Глава 5

Сам себе дорогая редакция

Нет, это никуда не годится. Но отступать — ещё хуже. Отступать — некуда, там в полный рост маячит кирдык от гиподинамии и всего сопутствующего, а в восемнадцать лет это не смешно.

Это я начал день с пробежки по улицам. Пробежал одну улицу и полтора переулка, и надо мной ржал каждый встречный. Но удручало не это, а собственная немощность: всего пятнадцать минут вполне щадящей нагрузки — а пот градом, сердце в ушах и дрожь в коленках. Выполз на бережок, плюхнулся на траву и приходил в себя, бездумно глядя на реку.

— Господин газетчик! Господин газетчик! — ко мне бежал сухопарый дядька в застиранных джинсах и полинялой футболке. Образ дополняли высокий лоб, старательно зачесанные на лысину три волосины, массивные очки на носу и общая пропитость организма. Сразу видно, интеллигенция. — Господин газетчик, уделите мне пять минут времени, будьте добры!

Учитывая размеры города Тарусы и пребывание его в разряде земщины, то есть вне основных информационных потоков и соцсетей, осведомленность незнакомца о статусе моей персоны никакого удивления не вызвала: здесь все друг друга знают, а скорость передачи информации по закаленной столетьями сети ОБС даст фору любому оптоволокну.

— Меня зовут Фёдор Иванович. Слушаю вас, сударь. Добрый день.

— Ох, простите… Здравствуйте. Никаноров Модест Платонович, историк и краевед.

— Очень приятно. Трудитесь историком?

— Не совсем. Э-э-э… Я, видите ли, библиотекарь. Но очень увлечен историей родного края. Но дело не в этом! У меня к вам огромная просьба. Фёдор Иванович, подписать нашу петицию!

— Какую петицию? Я, знаете ли, всего второй день в городе.

— Петицию о том, чтобы воспретить купцам Нешкваркину и Пенькову строить торгово-развлекательный центр в историческом месте!

— Хм, занятно, — протянул я, чтобы сказать хоть что-то: пока ровным счетом ничего не понимал. — А что за место и почему оно историческое?

— Это место, на котором в тринадцатом веке стоял двор первого тарусского князя Юрия Михайловича! Это… это как Кремль в Москве отдать под ярмарку!

— Ну, допустим. И как вы себе видите ваши действия?

— О, очень просто. Я написал петицию, и уже сорок шесть горожан ее подписали. Когда ее подпишет весь город, мы подадим ее государю! И он не допустит поругания, он сделает всё, как мы хотим!

— Ох. А если не сделает?

— То есть, как это? Это ж недвусмысленно выраженная воля народа!

— Милейший… — я лихорадочно вспоминал, как зовут моего собеседника. Вспомнил. — Милейший Модест Платонович! Скажите, а вы Государство Российское ни с каким другим, часом, не перепутали? У нас всё же монархия, а не демократия какая-нибудь. В земщине есть, конечно, элементы самоуправления, но так у проблемы вашей и уровень местный, земский. Царю в этакое и вникать как-то… Мелковато, я бы сказал. Надо с этой вашей петицией обращаться к местным властям.

— Не выйдет, — поник активист. — Они там все друг с другом…

— И вообще, — перебил я его. — Что это за потребительская позиция? «Дорогой наш царь-батюшка, подай нам, сирым и убогим, сделай по нашему хотению»… Да с чего бы вдруг? Нет, драгоценный вы мой краевед. Как историк, вы обязаны знать, что нытье с челобитьем результата не приносит.

— Но что ж тогда? — опешил он.

— Вам дорог этот двор? Что там сейчас, кстати?

— Пустырь, бурьяном поросший, — вздохнул историк.

— А почему там пустырь? Что, на пустыре написано, что он исторический? Если не написано — как купцу узнать, что он на что-то там святое и значимое руку поднимает? А облагородить и ввести в оборот поросший бурьяном пустырь — дело вполне себе богоугодное, не так ли? Так вот, если там всё так ценно и исторично, почему на месте двора до сих пор нет тематического парка о стародавних временах? Почему никто не знает, какое у нас в Тарусе есть замечательное место? Вот что я вам скажу, Модест Платонович. У вас есть цель — это похвально. Но ее не надо выпрашивать — это слабая позиция, обреченная на провал. За мечту надо непременно бороться! Вот это — позиция уже сильная. Представьте проект образовательно-развлекательного исторического парка. Обоснуйте его. Посчитайте примерную смету. А вот когда градоначальство пошлёт вас со всем этим в… в общем, далеко — вот тогда у вас появится повод лезть выше. Но не со слёзной «петицией», а с готовым проектом, обладающим ценностью на уровне, как минимум, губернии.

— Ох… — кажется, он сейчас заплачет. — Как всё сложно…

— Поверьте моему житейскому опыту, — представляю, как мощно звучит эта фраза в устах жирного безусого пацана, — только борьба, только бесстрашная активная позиция позволяет добиваться цели. Так что жду от вас серию очерков об этом самом князе и его замечательном дворе. По улицам меня ловить не надо, приносите в редакцию. Засим позвольте откланяться, — и не дав потрясенному краеведу вставить хоть слово, коротко кивнул ему и пошел домой.

Как же легко и приятно быть нонконформистом, жаждущим борьбы! Особенно, если перед тобой не маячит грантодатель со своими хотелками, а в тылу не голосит жена, у которой прошлогодняя шуба успела безнадёжно морально устареть. Так, срочно позавтракать — и на работу.

С квартирным хозяином, надо сказать, мне сильно повезло. В том смысле, что Никанор Семёнович, довольно преклонных лет обыватель города Тарусы, оказался честным и принципиальным алкоголиком. Честным — потому что никогда не скрывал образа жизни, к коему стремился всей душой. Принципиальным — потому что никогда не пил дома. Эта привычка сохранилась у него со времен семейной жизни. Супруга его, правда, устав быть вдовой при живом муже, лет десять как бросила его и вернулась в родную деревню под Козельском. Но Никанор Семёнович, несмотря на этакий удар судьбы, принципам геройски не изменил и продолжил напиваться где попало, домой приходя исключительно в трезвом виде. Я со своей полутысячей денег избавил его от длительной абстиненции и подарил надежду на весьма продолжительное светлое будущее, так что, по расчетам, домой наш лендлорд вернется в аккурат через месяц, к следующему платежу за аренду жилплощади.

Поэтому завтракал я в гордом одиночестве, домовой на глаза показываться не спешил. Ну и ладно.

Одежный магазин я сообразил посетить ещё вчера, так что носил теперь нормальные джинсы, белую футболку безо всяких провокационных надписей, и был гораздо более похож на жителя земщины, чем на фанатеющего от орков неформала, каким впервые ступил на тарусский берег. В таком нейтральном виде и прибыл на работу в редакцию.

— Доброго дня, Фёдор Иванович, — приветствовала меня ответственный секретарь Екатерина Матвеевна, сухая строгая дама слегка за шестьдесят. И не преминула ввернуть шпильку: — А вы не торопитесь на работу.

— Торопиться следует медленно, дабы не пропустить что-либо важное, о чем придется потом сожалеть и горевать, — ответил я.

— Это кто так сказал? — Заинтересовалась ответсек. — Я, знаете ли, коллекционирую афоризмы.

— Это я сказал, так что можете честно указать: Фёдор Нетин, редактор «Тарусских вестей». Так, к делу. Сейчас вычитаю имеющиеся материалы, а после обеда начнем вёрстку.

— Хорошо. Вот, возьмите ещё — срочные новости из губернии. Оригиналы у вас в многозадачнике, — она указала на типичного вида компьютер, — в папке «почта».

— Спасибо, — кивнул я, сел за стол, включил комп и погрузился в чтение распечаток срочных новостей.

«Отдел безопасности движения полицейского управления сервитута Калуга. Согласно постановлению городского головы, с сего дня на территории сервитута полностью запрещено использование средств индивидуальной мобильности, в основе механизма передвижения использующих полёт. Данное решение продиктовано участившимися случаями травматизма, особенно среди несовершеннолетних».

Похоже, калужским самокатчикам (или самолетчикам?) крупно не повезло, и теперь у них печалька. Ладно, смотрим дальше.

«Торговая палата зарегистрировала купеческое партнерство „Нешкваркин и Пеньков сотоварищи“. Как следует из учредительных документов, целью партнерства является создание сети современных торгово-развлекательных центров в земщине по всей территории губернии».

Смотри-ка, попиратели исторических пустырей взялись за дело всерьёз. Модесту впору посочувствовать — в «сотоварищах» там вполне могут отыскаться персоны неуязвимые.

«Управление милиции города Алексин. Поздним вечером 11 июля со стороны реки Ока на городской причал было совершено неспровоцированное нападение силами двух оживших мертвецов типа „утопленник“. По счастливой случайности, в означенное время на причале совершал действия рыболовного характера гусарский полковник в отставке Азаров, пиромант по специальности. Отражая атаку, г-н Азаров испепелил обоих нападавших вместе с причалом. Ветеран боевых действий дождался прибытия наряда милиции и чистосердечно поведал о происшествии. Его слова полностью подтверждаются данными камеры видеонаблюдения. Действия полковника Азарова признаны необходимой и достаточной самообороной, он пожалован почетной грамотой от Управления. Причал городские власти обещают восстановить в кратчайшие сроки. Дело о поиске неустановленного пока некроманта находится на контроле в Сыскном приказе».

Ого! А ведь это мои утопленнички. В смысле, те самые, что едва не довели нас с Нафаней давеча до инфаркта. А что до неведомого некроманта… Да, я бы тоже был рад узнать, кто у нас на Оке такой веселый парень, что утопленников на раз поднимает. Бодрые, помнится, были ребята, бррр!

Но новости, конечно, в номер ставить надо — после очистки от «действий рыболовного характера» и аналогичных оборотов. Правда, чтобы это сделать, сперва предстоит освоить редакционный «многозадачник», то есть, компьютер незнакомой системы. И ведь никому не скажешь, мол, выручайте, попаданец я, ваших компов прежде в глаза не видывал…

Ничего, справился. И освоил, и новости отредачил, и, под запал, всё остальное, что было как бы подготовлено моей предшественницей — ох, до чего ж уныло пишет, скулы сводит каждую секунду… Не беда, победил и это, и с удивлением понял, что прошло едва три часа. Вот что значит истосковаться по любимой работе!

Тут как раз настало время обеда, и газетные труженики потянулись к холодильнику, куда с утра сложили принесенную из дома еду. Так как мне нечего пока было приносить с собой, потратился в близлежащем трактире, где всего за полторы деньги отведал комплексный «деловой обед»: тарелку солянки, недурственную котлету с гречневой кашей, и стакан вечного во всех мирах компота из сухофруктов, который здесь патриотично именовался «взваром».

После обеда секретарь Начальника Всего Сущего без всякой торжественности и прочего пафоса вручила мне редакционное удостоверение и стилизованный свиток с выдержками из «Уложения о летописцах», в коем регламентировались мои служебные права и немного обязанности. А потом я зашел в каморку к верстальщику — сутулому эльфу неопределенного возраста по имени Деанор Гилтониэлян, и у него пропал до вечера. Как ни бились, но проклятый номер оказался тришкиным кафтаном. И без еще двух, а лучше трех материалов сдавать его было нельзя.

Отпустив наконец Деанора, сел у себя и призадумался. Дано: в город я прибыл буквально позавчера, в этот мир — пять дней назад. Обо всем, что тут — не только в городе Тарусе, или даже Государстве Российском — вообще на всей Тверди! — происходит, понятие имею, мягко говоря, весьма приблизительное. Внимание, вопрос: из какого пальца мне до завтрашнего вечера высосать еще три материала, имея в виду, что кроме меня, ненаглядного, в редакции контентной частью не занимается вообще никто?

Теперь подумаем: а чего в текущем номере точно нет? Во-первых, нет никаких материалов про строительство, благоустройство и прочие непременные радости любого современного мне горожанина. Справедливости ради, ничего похожего я пока в Тарусе и не видал, но это ж не значит, что ничего нет? С утра повнимательнее пройдусь по городу, благо, он весьма невелик, наверняка найду что-нибудь.

Второе. Очень не помешает интервью с любым рядовым жителем на тему «раньше-то оно было вона как, ну а нынче-то так и вовсе». Это тоже на завтра, а горожанина поймаю, пока буду искать благоустройство.

Ну, и печаль очкастого Модеста — спасибо ему, вовремя подкинул. Первую ласточку в серии публикаций «а вот бы нам тут парк, да не простой» придется запускать самостоятельно. Но для этого нужно хотя бы посмотреть на исторический пустырь — благо, он честно помечен на большой карте маленькой Тарусы, что висит на редакционной стене. И это хорошо бы успеть сегодня, и даже сейчас — а то стемнеет скоро, ничего не увижу. Так что ходу.

В параллельно-перпендикулярной крохотной Тарусе я едва не заблудился. Выйдя из здания редакции на Серпуховской площади, должен был повернуть налево, на Кирпичную, но все перепутал и ушел вправо, на Тарусскую. В процессе сообразил, что что-то пошло не так, и повернул еще правее, на Овражную — в противоположном конце которой, к слову, снимал свой угол у алкаша. Проломившись, задыхаясь, в стремительно сгущающихся сумерках через мощный орешник, вышел точно, куда надо. Даже если б усомнился, не разглядев чудь дальше главный ориентир — городское кладбище, попавшаяся на глаза фанерная табличка удостоверяла, что я таки на искомом месте:

CHASNAYA TIRITOREYA!

PENKOVA KUPTSA SOBSVENNOST!

AHRANIYAET WATAGA HMURAVA!

Ага, то есть пустырь уже выкуплен, и Модест мне попался поздновато… Впрочем, поборемся ещё.

— Хмурый, ять! Гад буду, ска, к нам мясо пришло! — послышался чей-то голосок.

— Отлично, нах. Парни, ять, за работу!

Меня стремительно окружили невесть откуда повыскакивавшие снага. Мелкие, тощие, но вооруженные чем попало, и было их много.

— Мясссо…. Миасссооо… — приговаривали они, и стало ясно, как божий день, что сейчас меня здесь не только убьют, но и сожрут — а ведь я и недели новой жизни не прожил еще, обидно.

Плотоядно ухмыляясь, зеленые гоблины сжимали кольцо. Отбиваться было нечем, и тогда я решил попробовать их напугать. Приняв зловещую позу с растопыренными руками, я нараспев принялся читать неудобьсказуемые стихи Феофана Прокоповича, запомнившиеся с университетских времён, стараясь, чтобы голос звучал не испуганно, но угрожающе:

— Подвигну мертвых, адских, воздушных и водных,

Соберу духов к тому же зверей иногородных,

И совокупно прийдут змеи страховидны,

Гады, смоки, полозы, скорпии, ехидны;

Совлеку солнце с неба, помрачу светила,

День в нощь претворю: будет яве моя сила… *

* * *

*Я не уверен, что на журфаке МГУ изучают Прокоповича, но вот в Литературном институте имени Горького трагедокомедии «Владимир», откуда взята эта популярная цитата, уделяют некоторое время, что даёт великовозрастным шалопаям, кои там обучаются, возможность щегольнуть перед дамами труднопроизносимыми и ещё более трудно понимаемыми виршами.

В этот момент что-то мощно ударило меня по голове и одновременно раздался хоровой вопль, исполненный неподдельного ужаса.

Что прекрасно, так это то, что на сей раз я определенно не умер. И, похоже, поедание «мяса» тоже отменяется. Голова раскалывалась, в глазах все плавало, а меня при этом кто-то тряс за плечо.

— Хозяин, вставай, — скрипел чей-то голос. — Мы всех порвали. Всех, честно. Вставай, хозяин. Дальше-то что?

— Нафаня, — пробормотал я, — найди кого… домой меня тащить… Овражная, десять, — и снова отрубился.

Следующее пробуждение состоялось дома: я лежал в кровати, ничего не болело, по потолку мельтешили тени мотыльков, атаковавших керосиновую лампу — с предсказуемым результатом, — а привычный голос моего личного домового вещал прямо в ухо запредельную бредятину и отборнейшую дичь.

— … насколько я понимаю, мой добрый сеньор, инициация случилась в момент, когда вы спасали тонущую девушку. Отсюда и те два утопленника, которых вы подняли. И нам решительно стоит поблагодарить все высшие силы за то, что вы пока только пустоцвет, иначе всё кладбище этого милого городка уже разбредалось бы по окрестностям.

— Какая инициация, какое кладбище? Нафаня, что ты несёшь⁈

— Инициация первого, насколько могу судить, порядка. Вы, мой добрый сеньор, уже третий день маг-пустоцвет, да ещё и по фамильной специализации. Клянусь чем угодно — ваш безумный отец теперь отдал бы всё на свете, чтобы снова сделать вас наследником.

— Да пошёл он… Постой! А что за фамильная специализация?..

— Князья Ромодановские испокон веку были некромантами, — пояснил Нафаня. — Как мне рассказывали, исключения случались, но весьма редко…

— Мама, роди меня обратно! — я рывком сел в постели, попутно отметив, что ничего не болит. — Я что, некромант⁈

— Ну, да…

— Да с чего ты всю эту хрень взял⁈

— Ну, посмотрели бы вы для начала на тех, кто принес вас несколько часов назад, — невозмутимо ответил Нафаня. — Впрочем, насколько могу судить, они всё еще в сенях.

— Ох, Федя-Федя, твою же ж аристократическую матушку, — со вздохом встал, вдел ноги в тапочки, прихваченные еще в княжеской усадьбе, открыл дверь в сени.

Да-с. Я, конечно, Нафане поверил, и потому предполагал, что там увижу. Но готов, на самом деле, не был, и едва в штаны не навалил: в сенях стояли четыре типичных зомби, словно только что из фильма соответствующего жанра. Спасибо, хоть не пахли вообще никак.

— Хозяин! — мертвецы мне явно обрадовались. — Что прикажешь, хозяин?

— Прикажу… — боже, как бы с ума-то не сойти⁈ — Прикажу… приказываю! Тихо, не привлекая внимания, вернуться в обход города к предыдущему месту упокоения. На глаза не показываться никому, ни на кого не нападать. Дойдя до цели, захорониться обратно и ждать моих дальнейших указаний. Ясно? Исполнять!

Мертвецы вразнобой кивнули и вышли вон. Этой ночью в городе Тарусе до самого рассвета истошно выли все собаки.

* * *

В 4 главе действие переместилось в Тарусу, и задержится там на немалое количество глав. В связи с этим пора пояснить, что описываемая Таруса с современным прекрасным городом имеет не слишком много общего. Прежде всего потому, что земская Таруса на Тверди существенно меньше земного города. Писалась она на основе карты, которую вы найдете в разделе «Дополнительные материалы». Мне неизвестны ни ее уважаемый автор, ни какую эпоху она отображает — но в романе Таруса нарисована именно такой.

Глава 6

Срочно в номер!

Сил на продолжение осознавания всего на меня обрушившегося не оставалось, поэтому, вежливо послав Нафаню на отдых, я упал в кровать и мгновенно уснул. А разбудил меня стук в дверь. За ней обнаружился грустный гном с фотоаппаратом на шее.

— Хуеморген, молодой человек, — изрек бухгалтер «Тарсусских вестей». — Я, конечно, весьма извиняюсь, но в городе творится такое, что просто ой.

— Доброе утро, Отто Брунович, — зевая ответил я. — И что такого интересного у нас случилось?

— Случилось такое, что просто срочно в номер, молодой человек. — Поэтому старому Отто достали из сейфа фотографический аппарат и сказали: «Беги уже до герра Теодора, несносный альтерналь, и пусть он уже покажет всем, что мы-таки на высоте».

— Ничего не понятно, но очень интересно. Поэтому давайте с начала. Кофе хотите?

— Ой вэй, дорогой вы мой! Этот напиток, увы, больше не для сердца старого кхазада. Но вы-таки умеете уговаривать, поэтому давайте. Так, что у нас случилось? Да, в общем-то, ничего, кроме снажьего погрома. Несколько десятков снага — я, знаете ли, так-то не люблю их, но куда деваться — устроили себе немножко пожить на пустыре возле кладбища. И прошлой ночью кто-то к ним пришел и устроил очень даже помереть. Подробности расписывают вовсе жуткие, но вы же понимаете, что я работаю в настоящем средстве массовой информации, и потому не могу принимать на веру устные слухи, даже если их говорит такой уважаемый кхазад, как сам Рудольф Шляппербзяхель. Но все сходятся в одном: там клочки по закоулочкам.

— Жуткая жуть, — кивнул я, ставя перед бухгалтером чашку кофе и вазочку с печеньем. — Немедленно займусь, такое, действительно, «срочно в номер». Давайте фотоаппарат.

— Какой чудесный у вас кофе, Федор Иванович, — кажется, он впервые назвал меня нормальным именем. — Совершенно не по-кхазадски, и теперь в груди у меня будет сущий флам мотор, так что никто не поверит, что Отто Бумерзумер таки да очень старый гном. Прежде, чем я дам вам это чудо электронно-оптического искусства, придется поставить подпись в паре тройке мест, — он потянул из древнего крокодилового портфеля какие-то бумаги. — Материальная ответственность, я извиняюсь.

Я подписал, после чего получил в руки зеркальную фотокамеру «Nikonov» и, пока кхазад смаковал кофе и хрустел печеньем, успел вполне разобраться с его устройством. Навел камеру на угол комнаты, щелкнул, посмотрел на экран… и офигел: в кадре отчетливо был виден сидящий на спинке дивана Нафаня, который так-то, вообще, нигде не просматривался.

Последнее, что будет читать уважающий себя мужчина, получив в руки новую технику, так это инструкцию по эксплуатации оной. Но пришлось наступить на горло собственной гордости: если я таким аппаратом начну снимать на давешнем пустыре, один Чандрагупта знает, что или кто будет на этих снимках, а оно мне точно не надо, на кол не хочется. К счастью, инструкция была среди предоставленных Отто Бруновичем бумаг — да здравствует бюрократия!

«36.7. Режим 'Маг» предназначен для фотосъемки последствий магического воздействия, остаточных магических эманаций, а также хтонических сущностей и явлений любого порядка, в том числе не наблюдаемых визуально. Важно! Фотосъёмка в режиме «Маг» ведет к повышенному расходу энергии аккумуляторной батареи, поэтому для фотофиксации не связанных с магией кадров рекомендуем перевести камеру в режим «Авто».

Фух, полегчало. Переведя аппарат в рекомендованный режим, сделал еще один кадр: никакого Нафани, отлично. Потом посмотрел на как раз отставившего чашку гнома.

— Я готов, Отто Брунович. Поспешу теперь на место происшествия. Увидимся в редакции.

— До встречи, молодой человек. С вашим кофе старый Отто теперь до полуночи будет заставлять скучные цифры заниматься весёлым развратом. Но скажите вот какую интересную вещь. Я готов отрезать свою старую бороду и отнести ее заложить в ломбард, но со вчерашнего дня вы таки да изрядно всхуднули! Килограммов так на десять, если на выпуклый глаз. Не поделитесь секретом?

— Отчего ж не поделиться секретом с приятстственным во всех отношениях челове… кхазадом? — плел словесные кружева, пытаясь придумать, что отвечать. Я заметил, что, вроде, стал слегка потоньше, но был уверен, что показалось, поскольку так не бывает. Вот именно: поднять пару утопленников со дна реки или бригаду зомбарей на кладбище — бывает, а мгновенно похудеть — ну, это сказки. Но теперь надо как-то выкручиваться. — Дело в том, дражайший Отто Брунович, что я принял Капли Датского Короля — старинный эликсир, созданный алхимиками невесть когда. Его до сих пор делают, но стоит это столько, что вот просто ой, как вы могли бы выразиться. Скажу только, что моя ныне покойная маменька начала копить на это средство, когда мне и семи не исполнилось, а уже было ясно, что злокозненный метаболизм не оставляет мне шансов стать писаным красавцем. И вот буквально недавно я получил с анонимного адреса посылку — и употребил. Результат вы видите.

— Вы отменно храбры или вовсе безрассудны, мой юный друг, — озадаченно покачал головой кхазад. — Пить неведомую алхимию, присланную незнамо кем — это полный абгестагдес абендессен, я вам скажу!

А я положил себе докопаться до настоящих причин резкого похудения. Нет, никаких возражений, но хорошо бы знать, почему.

Место происшествия оцеплено не было, тут царил веселый бардак с участием городской милиции, хмурых и бледных гоблинов с носилками из коммунального хозяйства и изрядного количества зевак, которым, как известно, любое море по щиколотку, зато как интересно и можно будет рассказать соседу, хотя вот он, зараза.

Большую часть «клочков по закоулочкам» гоблины из горхоза уже куда-то убрали, но поснимать еще было что, чем я и занялся.

— Так, никаких мне тут фотосъемок, сказал! — раздался над ухом неприязненный голос.

Оглянулся — явно блюститель порядка, сиречь милиционер. Да не простой, офицер-начальник. Опустив фотоаппарат, нарочито медленно достал из кармана редакционное удостоверение, предъявил в развернутом виде.

— Работает пресса. Фёдор Нетин, «Тарусские вести».

— Опа как, ять. А Лапшённикова где?

— Позавчера уволилась, и фьють — только и видели.

— В Калугу подалась, поди, — кивнул милиционер. — Там же сервитут, жизнь ключом и тридцать три удовольствия, прямой путь в эти… сервитутки, — он изволил заржать. — Ну, тогда будем знакомы, что ль? Капитан милиции Копейкин, Петр Сергеевич. Как нетрудно догадаться — всей тарусской милиции голова.

— Нетин Федор Иванович, редактор, всем «Тарусским вестям» руки, ноги, глаза и всё в таком духе — третий день пошёл, как.

— Ну, знакомство обмоем во внеслужебное время как-то потом… Так! Червонский! Вон тех копателей мне возьми, сказал! Совсем обнаглели — место преступления раскапывать!

Я посмотрел — на пригорке, который явно входил в границы «места происшествия», два мужичка, не обращая внимания на происходящее, споро махали лопатами.

— Петр Сергеевич, для прессы, срочно в номер. Что здесь произошло и что предпринимается?

Милиционер приосанился. Я догадался, и пару раз щелкнул камерой, после чего включил на планшете диктофон.

— Значит, так. В вечерне-ночной период суток на указанной территории произошел массовый вооруженный конфликт между группировкой снага под предводительством Агафона Хренактаева, 1987 года рождения, проходящего в ориентировках под кличкой «Хмурый», и некоторым числом пока неустановленных лиц. В ходе конфликта группировка «Хмурого» была полностью уничтожена при помощи неизвестных тупых и острых предметов, коими всех ее участников расчленили на мелкие фрагменты. Численность группировки удалось установить по количеству сохранившихся голов, в количестве восемнадцати штук.

Сегодня утром по подозрению в организации упомянутой расправы задержан и помещен под стражу житель города Тарусы, имя которого в интересах следствия пока не разглашается. Ведутся следственные действия, о ходе которых городское управление милиции будет информировать жителей по мере достижения значимого результата.

— Спасибо, господин капитан. В ближайшем номере дадим во всех известных подробностях.

— Ну, и добро, — кивнул Копейкин. — Чую, сработаемся.

— Теперь не для печати. Кого взяли-то?

— Да Никанорова, библиотекаря, кого ж еще. Он нам, веришь ли, этим пустырём давно все мозги задолбал — мол, нельзя тут ничего делать, историческое место…

— А что, купцы уже выкупили его? А то видел табличку, мол, «частная территория».

— Да где там, — махнул рукой капитан. — То процесс небыстрый. Но вот тоже: охота им свой базар возле кладбища ставить, а? Хотя, пусть их, всё лучше, чем бурьян и снажьи разборки.

Тем временем к нам подвели копателей. Перегаром от обоих разило за версту.

— Так! — сказал капитан Копейкин. — Пошёл я работать, Фёдор. Будет что — прибережем для следующего номера. А с этими голубями сизоносыми я сейчас дважды предметно побеседую. Потому как лопата — это предмет. А тут мы их имеем в количестве двух штук. Ну, бывай, Фёдор Иваныч, — и жестом дал понять, что мое дальнейшее присутствие нежелательно.

Ну и ладно, материал у меня уже есть, его еще нужно написать и переделать всю верстку. Но этого мало. Потому что, хотя эту суматоху можно растащить аж полосы на полторы, еще один материал по любому нужен.

— Погоди, господин капитан. Сейчас уйду, подскажи только, у нас в Тарусе благоустроительные работы ведутся где?

— Какие-какие работы? — вытаращился Копейкин.

— Ну, там дорогу замостить, цветочки посадить, детскую площадку сделать…

— Ну, ты спросил! Вот уж хрен его знает… Хотя… Обратно иди по Кладбищенской, там старик Панфилов что-то копал — может, палисадник делает?

«С паршивой овцы хоть шерсти клок», — мысленно вздохнул я и, поблагодарив капитана, пошел на Кладбищенскую.

Искомого старика Панфилова я нашел на углу Кладбищенской и Лесопильной. Пока полгорода продолжало пялиться на исторический пустырь, сей горожанин, в самом деле, весьма почтенного возраста, с иконой в руках ходил вокруг ямы, старательно распевая псалмы. На контакт он не сразу, но пошел, и сразу же обрадовал, что делает он тут не клумбу, не палисадник, а самую настоящую детскую площадку, да ещё общественного пользования. Мотивы у старика оказались насквозь прагматичные: окрестные мальчишки часами изводили дразнилками его цепного пса Полкана, так что тот улаивался до полной потери голоса, при этом куры, принадлежавшие Панфилову, на фоне перманентного стресса, вызванного бесконечным лаем, нестись отказывались наотрез. Вот и придумал старик нагородить всяких горок, качелей и тарзанок. Вопросы безопасности запланированных аттракционов не волновали его ни в малейшей степени: «Убьются — так и хрен с ними», — махнул рукой благоустроитель. Записав всю эту историю и сделав несколько портретов героя, я совсем уже собрался идти в редакцию, но напоследок, теша любопытство, спросил, зачем дед освящал площадку.

— Тут вон кака хреновина, — задумчиво ответил он. — Копал я, значить, яму, для самой большой качели. Под столбы, значить. И нашёл какую-то ерундовину. Да вот, веришь, не нравится она мне. Ажно сердце жмёт. Ну, думаю, надо хоть молитв каких прочесть, прежде чем вынуть-то, а то мало ли. Ну, тут ты и пришёл.

Я посмотрел. На дне ямы, в комьях земли угадывался какой-то крупный бронзовый сосуд — очевидно, весьма древний. Сделав несколько снимков находки, я тоже что-то почувствовал. Но не описанные стариком саднящие, тягостные ощущения, а, скорее, наоборот, вполне приятное томление. И по наитию перевел камеру в режим магической съёмки, сделал кадр. Посмотрел на экран — и вскрикнул: на меня смотрело концентрированное Зло. Такая жуткая жуть, по сравнению с которой все мои кладбищенские сны — не более чем детские мультики рядом с настоящим фильмом ужасов.

— Матерь Божья, — ахнул заглянувший в экран любопытный старик и лишился чувств.

Какая бы жуть ни пялилась на меня с экрана, нет ничего страшнее, чем дедлайн по сдаче номера, уж поверьте на слово. Поэтому дальнейшие действия были исключительно осмысленными, выверенными и подчинялись ровно одной задаче: как можно скорее попасть в редакцию, как можно скорее доделать номер, утвердить его, отправить в типографию и только после этого с чувством выполненного долга предаться запоздалой панике или же более рационально выпасть в осадок.

Первым делом добрыми оплеухами я привел старика Панфилова в чувство и заставил сбегать домой, оставить там икону и привести пса для временной охраны опасного объекта. Когда он вернулся с собакой, я помчался обратно на пустырь, искать Копейкина. Там его уже не застал, побежал в милицейское управление, заодно разузнав, где оно у нас находится. Вновь увидев меня, капитан удивился и, кажется, начал сердиться, но на это я ему времени не дал: показал снимок и в двух словах объяснил, что это такое. Капитан моментально проникся и развил бурную деятельность: отправил на Кладбищенскую наряд с дознавателем — последнего, чтобы опросить старика и отпустить его с барбосом наконец домой, а наряд, конечно, для охраны потенциально опасной находки.

После этого, дав и подписав уже свои свидетельские показания, я наконец примчался в редакцию, где вовсю бухтели Екатерина Матвеевна и Деанор, которые не горели желанием работать до утра. Тем не менее, работа пошла споро, мы даже успели установить, что на зловредной кубышке изображен — сюрприз лично для меня — герб князей Ромодановских, старинного, правда, начертания, которое вышло из употребления лет триста назад. Но эту информацию в материал писать не стали — акцент сделали именно на добром деле, то есть строительстве детской площадки, а о том, что нашлась какая-то неведомая хрень, упомянули вскользь: ну, нашлась и нашлась, археологи разберутся. «Археологи» из Чародейского приказа обещались приехать завтра после полудня. Чай, не того уровня тревожности повод, чтоб им конвертоплан выделять или телепорт открывать, а на своих колесах на ночь глядя из Александровской слободы в Тарусу кататься дураков нет.

Номер был подписан и сдан в печать без малого в десять вечера. Отпустив сотрудников, допил чай — кофе в меня уже не лез, вышел из редакции в притихший город, вдохнул свежего воздуха и подумал: «Чёрт возьми, а ведь хорошо! Интересно даже. И вся жизнь впереди!»

В этом благостном настроении я пришел домой, где неспеша отужинал чем бог послал, а я приготовил — то есть картошкой с говяжьей тушенкой, позвал Нафаню и приступил к прояснению пары не дававших мне весь день покоя вопросов.

— Что до вашего моментального выздоровления, мой добрый сеньор, так тут ничего удивительного, — пояснил Нафаня. — Эликсир этот известен давно, излечивает он почти все существующие в мире телесные напасти, кроме Черной Немочи. Стоит один пузырёк — примерно, как средний мобиль, поэтому большого распространения не имеет.

— Занятно. А где ты его раздобыл?

— Мне удалось позаимствовать пару пузырьков в аптечке лекаря вашего батюшки, — потупил глазки этот прохиндей.

— И как, совесть не мучает?

— Смею заверить, мой добрый сеньор: понятие «совесть» и домовой достославного рода Террибле Бромиста — понятия несовместимые! — ухмыльнулся арагонский нахал, но тут же уточнил: — Но верность сеньору у нас всегда безусловна, на том стоим! — Милота какая, он даже глазами гордо сверкнул, а мне оставалось лишь вздохнуть.

— Хорошо. А похудел я тоже из-за этого волшебного средства?

— Вот это вряд ли, во всяком случае, никогда не слышал, чтобы оно обладало такими свойствами — иначе дамы замучили бы до смерти тех, кто этот эликсир производит, требуя кратно увеличить выпуск, и неминуемо разорили бы своих мужей.

— А что тогда? — удивился я.

— Мне кажется, тут дело в ваших новых способностях. Сеть здесь вообще не ловится, но, насколько понял, книга, которую я по исключительной случайности захватил из вашей библиотеки, сможет дать ответ на этот вопрос.

И передо мной на стол лёг «Справочник начинающего некроманта». Уже через четверть часа я имел возможность убедиться в правоте домового, читая:

«Необходимо понимать, что необученный, едва инициированный маг и, в особенности некромант, не умеющий ещё управлять собственным хранилищем маны, рискует во время затратных магических практик расходовать физические ресурсы своего организма, что может приводить к быстрому, а в некоторых случаях — к моментальному! — истощению»…

Вот так. Хочешь похудеть? Спроси меня, как. Идешь на кладбище, читаешь Прокоповича, поднимаешь нескольких покойников, после чего десяток кил бесполезного сала — как корова языком. То есть, еще пару-тройку раз так колдануть — и стану стройным и красивым. Ага, и с колом в заднице.

В дверь постучали. Посмотрел на часы: полночь. Хм. Кто это там? Давешние мертвецы, не утерпев, пришли требовать новой работы? Открыл. Обалдел: за дверью стоял улыбающийся до ушей Панфилов, с ним два милиционера. Все трое пьяные настолько, что загадка, как на ногах-то стоят.

— Вы это что здесь? — опешил я.

— Иваныч! Слушай, вот, значить, какой анекдот, прямо тебе для газеты! — заржал старик. Стражи порядка с красными рожами сдержанно хихикали. — Так вот, значить. Это, заходит Бабай Сархан в курятник…

— Стоп! Господа, а что вы делаете у меня дома? И кто охраняет артефакт?

— А, кому он нахрен нужен, — махнул рукой Панфилов. — Нам всё объяснили! Пришел, значить, анженер, объяснил, что эта хреновина — она как батарейка, только старая очень, времён первых Грозных. Магиццкая, во. Значить, любому простому человеку, как мы с тобой, с нее ни горячо, ни холодно, так что бояться нечего, да и охранять незачем. Душевный мужик, слушай, байки у него — я т-те дам! А самогон — слеза! Не, это, ты анекдот слушай! В сам-раз для газеты твоей подойдёт — ну, там, рядом с крестословицей. Значить, заходит Бабай Сархан в курятник…

В ужасе метнулся я к рюкзаку, схватил фонарь, и, оттолкнув пропойц, как был, в халате и тапках, рванул на Кладбищенскую. Разумеется, никакого артефакта в яме больше не было.

Глава 7

Кризис юного возраста

Челобитная князя Ромодановского достигла Разрядного приказа, была там всесторонне рассмотрена, после чего довольно быстро, из-за исключительной серьезности вопроса, взлетела на самые высокие властные вершины. И вот теперь на нее пришел ответ — и отнюдь не в письменном виде.

Старый князь с горечью смотрел в окно. За последние пять минут за воротами приземлились четыре конвертоплана, воздушный шар с гербом Белосельских- Белозерских и громадная птица Гамаюн — это, понятно, вдовая княгиня Серебряная прилетела. Как? Почему? За что? Впрочем, ответ он получит очень скоро…

Юрий Григорьевич посмотрелся в зеркало, поправил воротник и твердой походкой направился в парадный зал. По пути встретился Шаптрахор — в полном доспехе, с обнаженным кардом в руке.

— Ты это чего? — удивился князь.

— Пойду давить кишки наружу! — зарычал урук. — Всех убью, один останусь!

— Отставить! — в голосе старика даже не сталь лязгнула, а легендарный кхазадский мифрил. — Скройся с глаз. Умереть всегда успеем. Это Грозный, против него мы никто. Открыть ворота!

Три удара в дверь. Чуть приглушенный голос:

— Слово и дело государево!

— Слушаю и повинуюсь, — громко, но безжизненно ответил Ромодановский.

И они вошли. Проклятая ведьма старуха Серебряная, гений темных искусств. Весельчак-аэромант Белосельский-Белозерский. Молодой некромант из Великого княжества Кшиштоф Радзивилл. Выглядящая легкомысленной дурочкой циничная светлая мерзавка Алиса Селезнева. Отряд до зубов вооруженных эльфов-лаэгрим. Опричники. Целовальник Разрядного приказа. И впереди всех — он. Рыжий. Грозный-младший. Феодор Иоаннович.

В оглушительной тишине прозвучали слова царевича:

— Царь и великий князь Иоанн Иоаннович за самовольное пресечение древнего княжьего рода на холопа своего Юрку Ромодановского опалу свою царскую налагает! И приговаривает! Тому Юрке имения своего не покидать! Волшбы и пагубы ни которыми делы не творить! Иначе государева опала заменена будет на смерть лютую!

Сидевший в кресле Ромодановский склонил голову. По щеке поползла слеза.

Феодор Иоаннович повернул голову в пол-оборота и бросил:

— Оставьте нас.

Быстро, но без суеты все вышли за дверь. Царевич подошел к старому князю.

— Ты кем себя возомнил, пёс, дурак старый⁈

Ромодановский был раздавлен. Ромодановский был уничтожен. Ромодановский плакал. Но он оставался князем. И потому, хоть и с огромным усилием, голову вскинул гордо и посмотрел царевичу в глаза.

— Я — последний князь Ромодановский, царевич, — срывающимся голосом проговорил старик. — Нет у меня детей боле. Погибли. А бездари не наследуют титул. Не нужны мне бездари!

— Бездари, говоришь? На! Читай! — и Грозный бросил на колени князя газету с обведенной статьей о явлении утопленников в городе Алексине.

— Но… но как же это? — поднял глаза ошеломленный князь. — Не может быть!

— А вот так! И получается, если это не твои проделки, конечно, что больше некому! Уж больно редкая у вас специализация!

— Но он же… бездарь!

— Был бездарью, дурачина, да весь вышел! В общем, так. Я могу доставить его сюда… ну, скажем, через полчаса. Но тогда тебе не жить, вину перед отцом моим ты не искупишь. Или ищи его сам. Если найдешь и к службе государевой приведешь — снимется с тебя опала. А с сыном сам договаривайся, прощение вымаливай — то твоя печаль. Внял ли?

— Внял, царевич…

— И что выбрал?

— Найду я его, — опустился Ромодановский на колени и перекрестился. — Вот те крест, Феодор Иоаннович, отыщу я наследника.

— Но не медли: необученный некромант в земщине долго не проживёт! А закон един для всех! До первого сентября сроку тебе — далее не взыщи! — громыхнул Грозный, развернулся и вышел.

Старый князь долго еще молча, склонив голову, стоял на коленях в пустом парадном зале. Губы его время от времени шевелились — то ли звал кого, то ли прощения просил, то ли просто молился — не разобрать. Наконец поднялся, выпрямился — гордый, целеустремленный, деятельный.

— Родион!

Управляющий возник как по волшебству.

— Родион, мы в опале. Магия в имении запрещена. Необходимо как можно быстрее отыскать княжича Фёдора Юрьевича.

— Понял, — кивнул управляющий.

— Как звали того молодого ухаря, что помогал нам с расследованием краж в прошлом году, напомни?

— Владимир Дубровский, ваше сиятельство.

— Отыщи его и пригласи ко мне. Платим, сколько ни запросит, не торгуемся.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— Кстати, Родион. А где наш арагонец? Что-то я его давно не видел.

— Кошки задрали, ваше сиятельство. С неделю тому назад.

— Жаль. Дорогая игрушка. Хоть и напрочь бестолковая. Ну, да ладно.

* * *

Лежал без сна. Вот и устал, как давно не уставал, и поспать бы надо — ан нет, шалишь. Не засыпается, хоть тресни. Самые разнообразные эмоции и мысли одолевали меня, и всё никак не получалось с ними разобраться. Вот что я чувствовал, стоя на краю ямы, из которой сперли волшебную бронзовую хрень с родовым гербом? Бешенство я чувствовал. Бешенство от собственного бессилия. Потому что откуда-то знал, что, стоило мне, фигурально выражаясь, свистнуть, с кладбища тут же примчались бы мои давешние зомбаки, и послал бы я их по следу, и дело было бы сделано в кратчайшее время. Но нельзя, потому как незаконно. А как по-другому найти вора? А вот не знаю! И руки опускаются, и зло берет.

Да, жил ты себе, Федя, не тужил — и на тебе! Куча возможностей — и это ты всего лишь пустоцвет, да и то с ними, возможностями этими, еще управляться не умеешь, но тут справочник в помощь. А нельзя! Обидно-то как…

Но, вообще говоря, на всё происходящее стоит посмотреть гораздо шире. Я, привыкший быть старым, начал по-настоящему ощущать себя молодым. И это оказалось проблемой, потому что молодым быть я отвык очень давно. Видимо, случившаяся инициация плюс резкое похудение запустили в организме всякие процессы, гормон взыграл, и теперь мне явно рвёт крышу. Это совершенно восхитительные ощущения, но что мне с ними делать? Я же целый редактор городской газеты, а мне вот прямо сейчас хочется шляться по ночному городу, прихлёбывая пиво из бутылки, курить, как взрослые, ругаться нехорошими словами и говорить сальности девушкам, после чего валять этих самых девушек по-всякому… Кошмар. Арагонский стыд просто. Мне, вроде бы, восемнадцать, а не пятью годами меньше?

Наверное, надо набраться терпения и подождать несколько дней: буря уляжется, станет попроще. Главное, за это время фатальных глупостей не успеть наворотить.

Итого, что мы имеем? А имеем мы молодого, еще не очень красивого, но с перспективами меня. И этот самый я — новоявленный пустоцвет-некромант, на минуточку! — очутился в земском захолустье, где подрядился писать всякое в местную газету. Колдовать мне при этом нельзя категорически, хотя иной раз вот прямо распирает. Я подобен вору, укравшему шикарные часы: вещь чудесная, я в ней буду выглядеть круто, если не удержусь и надену, но вот только очень недолго…

Далее. Юному благородному дону — пусть он даже уже и не очень благородный и совсем не дон — позарез нужна дама сердца. С этим проблем никаких: я её собственноручно извлёк из окских глубин. С другой стороны, кроме оставшегося уже в прошлом этого подвига, очаровывать дворянку мне, будем честны, нечем. Хоть я, подозреваю, и много родовитее её, но это после папенькиного перфоманса не считается, ибо низвержен есмь. Выгляжу я при этом не как кинозвезда, но и не как какой-нибудь нотрдамский урод, которого хоть пожалеть можно, а безнадёжнее всего я выгляжу-то — толстый и неуклюжий. Правда, я тут немного похудел… О! Есть идея.

— Нафаня, а где можно колдовать?

— Везде, кроме земщины, хозяин. В юридиках, в опричнине, в сервитутах…

— Ага. А Калуга же у нас как раз сервитут?

— Да, именно.

— Отлично, надо бы туда прогуляться как-нибудь, — и я снова погрузился в мысли.

Значит, так. Еду в Калугу, где-нибудь на кладбище поднимаю десяток мертвецов, кладу их обратно и, подхватив спадающие штаны, рву оттуда когти. Глядишь, еще десяток кил скину, а то и все два. Пробежки, гантели, турничок — и через месяц будет не стыдно Наташе показаться. А сначала надо будет вычислить, где она обитает. Но это вряд ли вызовет сложности — при моей-то профессии, я ж вам не кто попало, а целый журналист! Так, хорошо. Не, звучит диковато, согласен, но вариант рабочий. Едем дальше.

А дальше, друг мой Федя, на горизонте маячит тоска зеленейшая. Потому как радость любой новизны уже через неделю-другую потускнеет, интересная работа, по которой истосковался, превратится в рутину. Чудная девочка Наташа, став женой тарусского мещанина Нетина (ха-ха три раза, но предположим) тоже быстро заскучает и будет или проедать плешь упомянутому мещанину, или, что скорее всего и куда неприятнее, заведет любовника, да из магов в законе, сиречь аристократов. Что, учитывая размеры славного города Таруса и жадность местного населения до сплетен, означает только то, что об этом любовнике я узнаю, едва он появится. Соответственно, разгневанный муж, бурная сцена, батальон поднятых с кладбища покойников, клочки по закоулочкам — и закономерная смерть на колу, всячески приветствуемая мирными и добрыми обывателями. Как тебе картинка, Феденька? Нравится? Может, ну ее нафиг, эту Наташу?

Не-е-е, как это, нафиг? А вдруг я влюбился? Иначе с чего она мне регулярно снится — в перерывах между склепами и могилами? Ладно, отложим пока Наташу, а то раздразню себя до тех самых фатальных глупостей. Надо о другом.

О другом… Работа. Как я совершенно точно знаю, самая любимая работа рано или поздно превратится в занудиловку, которой не то, чтобы тяготишься — деньги-то нужно зарабатывать, куда ж без них! — но былого восторга она давно не вызывает, и вот через годиков так двадцать подкрадется к тебе, Федя, на цыпочках Кризис Среднего Возраста, и будешь ты пить горькую и выть на луну о том, что жизнь прошла, а ты так ничего и не. Надо нам такое? Совсем не надо, проходили. Окончилось гречневой кашей. Но мечта-то никуда ведь не делась! Как там еще, в той жизни, хотел я сочинять песни и играть их на публику, так и здесь хочу — просто столь круто завертело с первых же минут на этой дурацкой Тверди, что и вспомнил-то я о заветной мечте не сразу, а только теперь, и то, благодаря бессоннице.

Решено! К чёрту всю эту некромантию, музыкой займусь! И я немедленно представил, как беру в руки гитару, как зажимаю струны на грифе, как… Ого! Никогда не умел играть на гитаре, а сейчас представил — и увидел внутренним взором, как зажимать струны, и словно услышал, как именно будет звучать такой аккорд. Внезапно возникла ясная уверенность, что я так уже делал, и всё именно так и звучит. Но откуда? Опять магия?

— Нафаня?

— Да, хозяин?

— Не знаешь, меня учили когда-нибудь играть на гитаре?

— Точно не уверен, я к Ромодановским попал сравнительно недавно. Но знаю, что в детстве княжича Фёдора обучали разным искусствам — стихосложению, рисованию, игре на музыкальных инструментах и даже танцам. Возможно, гитара входила в этот перечень.

— Здорово. Эх, жалко, гитары нет, я бы проверил…

— Гитара-то как раз есть, но вам она маловата будет, — хмыкнул в темноте Нафаня, и через полминуты послышался звук настраиваемого инструмента. Звучало совершенно по-гитарному — но только гитара та должна быть крохотной. Ну, а какой ещё она может быть у домового?

— Я готов, хозяин. Что проверять будем?

— Давай так. Я говорю тебе, какие струны на каком ладу зажать, потом говорю «три-четыре». Ты берешь аккорд, а я его одновременно пропеваю. Понятно?

— Вполне, хозяин. Начали?

И мы начали. Я называл ему позиции, говорил «три-четыре» и пел. За дюжину раз не промахнулся ни одного. Понятия не имею, как называются все эти аккорды — память Ромодановского, слава Богу, мне досталась только в виде практических фрагментов, — но я их все знал, и свободно мог играть!

Значит, завтра постараюсь купить инструмент. Пожелав домовому доброй ночи, повернулся на бок и моментально уснул.

С утра обнаружил на двери повестку в милицию, так что после завтрака вместо редакции пошел туда. Как и предполагал, по итогам ночной пропажи сомнительной древней «батарейки» кипела и бурлила разнообразная деятельность. Сотрудники Чародейского приказа, приехавшие из столицы на пшик с маслом, в гневе вызванивали коллег из Сыскного, и на основании моей вчерашней фотографии пытались их убедить, что если ярыжки не телепортируются прямо вот сейчас, неизвестный злоумышленник устроит нам всем аллес капут со спецэффектами. Сыскари в ответ вяло отгавкивались, что вот когда жахнет, тогда они и телепортируются, а пока не тот состав, чтобы в земщину влезать, пусть местная милиция землю роет. Милиция рыла, что сил есть — взмыленный капитан Копейкин не отлипал от телефона, в который был вынужден отвечать чётко и без своих «Так!», «Ять!» и «Сказал!». А я потребовался в качестве главного свидетеля.

До дежурной-то части я дошел еще ночью — как был, во всём домашнем. А теперь дознаватель уже официально снимал с меня свидетельские показания. Ничего нового я ему, понятно, рассказать не смог, но всё, что было, должным образом зафиксировали и оформили. Там же узнал, что деда Панфилова заставили дать подписку о невыезде, а его собутыльников отстранили от службы и даже поместили в карцер. Больше ничего нового по этому делу узнать не удалось. Но, к счастью, по резне на пустыре у милиции тоже не появилось ни единой новой зацепки.

Наконец добрался до редакции, где с немалым облегчением узнал, что следующий номер газеты будет минимум наполовину состоять из «обязаловок» — материалов, предоставленных пресс-службами городских и губернских властей. Исходя из этого, накидал примерный план, прикинул, чего не хватает и где это добрать. В обед прогулялся до базарной площади и нашел там закуток с музыкальными инструментами. Купил гитару, отнес домой. Голодным не остался: там же, на базаре разжился пирожками с мясом и сжевал их на ходу.

Едва вернулся на работу, в комнату стремительно вошла невысокая фигуристая дама средних лет. Я еще успел подумать, уж не кхазадка ли она, как первым же словом она подтвердила мою догадку.

— Хуетак, дорогие товарищи! Катенька, а кто у вас новый редактор Нетин? — спросила кхазадка.

— Он перед вами. — кивнула в мою сторону ответсек.

— Марта Шляппербзяхель, городской департамент культуры.

— Фёдор Нетин, редактор, рад знакомству. Присаживайтесь.

— Спасибо, Фёдор?..

— Иванович.

— Фёдор Иванович, завтра критически необходима ваша профессиональная помощь.

— Завтра суббота, выходной, — робко заметил я.

— Спасибо, я помню. Так вот, завтра необходимо провести по городу экскурсию для дворянской молодёжи нашей губернии.

— Экскурсию?… Да вы с ума сошли! Я в городе — меньше недели, и не знаю здесь вообще ничего!

— Понимаю. Но вы — единственный в городе человек, которому это по силам хотя бы теоретически. Обычно такими вопросами занимается библиотекарь Никаноров, но в настоящий момент он, к сожалению, э-э-э… занят в другом месте.

Чем был занят Модест Никаноров, я отлично помнил: сидел в милицейской кутузке, причём совершенно ни за что. Совесть за него, конечно, подъедала, но в ином случае сидеть пришлось бы мне, чего не хотелось вовсе.

— Неужели в департаменте культуры больше никого нет? — удивился я.

— А в вашей редакции много пишущих сотрудников? — ответила вопросом на вопрос чиновница. — Во-о-от, а кроме Никанорова, в департаменте работаю только я, а у меня — годовщина свадьбы, так что не могу вот вовсе никак. Выручайте.

— А что я с этого буду иметь? — вкрадчиво поинтересовался я. Фрау Шляппербзяхель с интересом окинула мою массивную фигуру.

— Нет, таки на кхазада вы вовсе не похожи. Ладно, иметь вы с этого будете четыре статьи в газету — по одной в неделю, на полполосы, на малоизученные культурные темы Тарусы. Устроит?

— С иллюстрациями, — уточнил я.

— Ай, какой унвершёмт! — восхитилась она. — На ходу подмётки режет! Будут вам иллюстрации. Ну?..

— Будет вам экскурсия в субботу, — вздохнул я. — Но имейте в виду: это чистейший иррсинн и жутчайший бред, потому что я действительно совсем не знаю ваш прекрасный город.

— А, чего там знать, — пренебрежительно махнула рукой она. — Автобус придет в десять утра на площадь, прямо к дверям вашей дорогой редакции. Спасибо за помощь! И вообще, рада знакомству.

— Взаимно. Поздравляю с наступающей годовщиной, и передайте мои поздравления герру Рудольфу.

— Вы знакомы с моим мужем? — удивилась она.

— Нет, — честно ответил я, — Но отчего бы не поздравить уважаемого кхазада?

За тонкой перегородкой отчётливо хрюкнул Отто Брунович.

Глава 8

Экскурсия

Не могу сказать, что утро вышло добрым. Хотя с погодой до сих пор везло и дождя не предвиделось — тут всё хорошо, — сам я ощущал некоторую пришибленность — и было, с чего. Распрощавшись с лишившей меня выходного кхазадкой, я бросился искать факты по истории Тарусы, счастье еще, что редакционный комп был подключен к полноценному сетевому каналу. Найденную информацию я, как мог, систематизировал и постарался выучить. Потом, уже в сумерках, прошел по намеченному маршруту[1], репетируя экскурсию. Заскочил домой, поел, не удержавшись, поиграл немного на гитаре. Нафаня, в целом, одобрил, а вот нежные (хоть и толстые) пальцы протестовали против такого издевательства. Ну, да лиха беда начало: ради мечты и не такое потерплю, а мозоли нарастут быстро.

* * *

[1] Жителей и знатоков реально существующего на Земле города Таруса прошу не забывать, что дело происходит на Тверди, где все несколько иначе.

Вернулся в редакцию. Еще раз прогнал маршрут, а после принялся учить стихи Марины Цветаевой. Короче говоря, домой вернулся около полуночи, и там, вместо чтобы упасть на кровать, еще часа полтора насиловал пальцы гитарой. В итоге я изрядно не выспался, пальцы левой руки отчаянно саднили, но всего-то две чашки кофе перед выходом — и к бою я был готов.

На моем плече, оставаясь для всех невидимым, сидел Нафаня. Домовой упросил взять его с собой, мотивируя скукой и непреодолимым желанием «развеяться». В последнем прозвучал намек на скрытую угрозу: мол, если он не «развеется», произойдет что-то нехорошее. Но я с устатку не придал этому значения и, как выяснилось чуть позже, напрасно.

Точность — вежливость не только королей, но и аристократов, поэтому небольшой автобус остановился на Серпуховской площади ровно в десять. Из него вышли экскурсанты — два молодых человека и три девушки, в одной из которых я узнал Наташу. Сердце немедленно забилось с частотой дизель-генератора, в голову полезла всякая чушь, и последним усилием угасающего разума я призвал себя-старого. Этот самый я-старый отодвинул меня-молодого подальше, приглушил в голове бурление юношеской дури, натянул на лицо маску спокойствия и повёл меня навстречу гостям. Интересная успокоительная техника, к слову. Надо запомнить, как я это сделал, и взять на вооружение — точно пригодится ещё не раз.

— Приветствую вас в Тарусе, дамы и господа! Меня зовут Фёдор, фамилия — Нетин, работаю редактором местной газеты «Тарусские вести», и сегодня я проведу вас по улицам нашего города и расскажу и его историю, и истории людей, оставивших свой след в нашем милом захолустье.

— Здравствуйте, Фёдор Иванович, — кивнула Наташа. — Не ожидала, право, вас тут встретить…

— Твердь тесна, Наталья Константиновна, а уж наша губерния — и того теснее. Счастлив видеть вас в добром здравии.

— Вы что, знакомы? — округлила глаза высокая брюнетка.

— Да, Надя, потом расскажу, — тихо ответила Наташа.

— Владимир Андреевич Дубровский, — протянул руку тот из молодых людей, что постарше.

— Очень приятно, — ответил я, пожимая руку.

— Кстати, сударь, — довольно неприязненно произнес экскурсант помладше. — Что-то не припомню Дубровских среди дворянства губернии…

— Мое имение Кистенёвка находится в Бобровском уезде Воронежской губернии, — пожал плечами Владимир. — Был в ваших краях проездом и, располагая свободным временем, счел для себя возможным присоединиться к вашей прогулке. Вы возражаете, сударь?

— О, нисколько, — пошёл тот на попятный. И уже мне: — Михаил Телятевский, — но руки не подал.

— Надежда Давыдова, — представилась брюнетка.

— Маргарита Пушкина, — назвалась светловолосая полноватая девушка.

— Душевно рад, — изобразил я полупоклон. — Ну, раз мы все друг другу теперь представлены, начнем нашу прогулку. И начнем мы ее как раз с Пушкина. Замечательный наш поэт Александр Сергеевич, проезжая эти места, оставил в своем дневнике полушутливое стихотворение:

С лип осыпается листва,

Кричат по всей Тарусе гуси —

Они лишь, Господи Иисусе,

Ждут без восторга Рождества…

Уверяю вас, гусей и кур в Тарусе до сих пор хоть отбавляй. Вероятно, эта площадь — единственное место, где их не увидишь… Хотя, нет, — вон один бежит.

— Скажите, Фёдор Иванович, — прервал меня Дубровский. — А откуда началась Таруса? С этой площади?

— Нет, не отсюда. Строго говоря, одним из начал можно считать место нынешней Торговой площади — это на берегу Оки, в квартале отсюда, оно всегда несло, прежде всего, торговую функцию. Но, так как у нас на Руси историю городов принято привязывать к крепостным сооружениям и резиденциям князей, то есть еще одно место. На нём находился двор первого Тарусского князя Юрия Михайловича, представителя Черниговской ветви Рюриковичей. Там же жили несколько последующих князей, поэтому место это вполне можно считать отправной точкой современного города.

— Очень интересно. Мы его увидим?

— Признаться, не планировал, потому что в наше время смотреть там особо не на что: пустырь и пустырь. В некотором будущем, если будет на то воля и поддержка властей, там может появиться исторический парк, наша газета как раз начинает серию публикаций об этом. Но, если хотите, можем и туда сходить.

— Хотим, — синхронно кивнули Пушкина и Наташа. Надежда и Телятевский промолчали, причем последний еще и губы скривил.

— Как пожелаете, — развел я руками. — Тогда оттуда и начнем.

И по Кладбищенской пошли мы на место, куда меня тянуло в последнюю очередь.

— Эта улица носит название Кладбищенская, поскольку, как несложно догадаться, ведёт к кладбищу, которое расположено сразу за интересующим нас местом. Только что мы с вами миновали дом-музей знаменитой поэтессы Марины Цветаевой, которому, если не возражаете, позже уделим побольше времени.

— Ого! А это у вас что такое? — спросила Надежда Давыдова.

— Да еще с защитой от самого Министерства магии, — добавил Дубровский.

Нашим взорам предстала яма, которую выкопал дед Панфилов. Теперь она была обнесена столбиками с яркой лентой, табличка грозно предупреждала:

Ne podhodit'! Magicheskaya zaschita! Rabotaet Charodeyskiy Prikaz!

Никто сейчас, впрочем, не работал, но и дураков проверять качество защиты как-то не наблюдалось. Экскурсанты с любопытством посмотрели на меня, причем все пятеро.

— Это место происшествия, связанного с магией. Позавчера местный житель, желая обустроить на этом месте игровую площадку для детей окрестных домов, в ходе работ нашел крупный старинный артефакт явно магической сути. Во всяком случае, даже я, бездарь из Земщины, наблюдая его, ощущал значительные эманации. Разумеется, все работы были остановлены, вызваны специалисты из Чародейского приказа. Но наутро, когда они приехали, артефакт бесследно исчез, и теперь его поисками занимается городская милиция.

— Скажите, а как выглядел этот артефакт? — спросил Дубровский.

— Как отлитая из бронзы герметично закрытая емкость, с незначительными украшениями, объемом примерно в три ведра. На крышке удалось разобрать родовой герб князей Ромодановских, не позже середины XVIII века.

— Три ведра⁈ Ничего себе! — присвистнул Телятевский.

— Мамочки, — еле слышно произнесла Наташа. — Это же готовый прорыв Хтони!

— Да, если сию репону попытается открыть или даже взять в руки кто-либо, кроме природного князя Ромодановского, — заметил Дубровский.

— Но тогда значит, это он забрал?

— Не сходится, — покачал головой Владимир. — По словам уважаемого Фёдора Ивановича, репону украли не позднее вчерашнего утра. А как раз вчера утром на старого князя Ромодановского наложили Государеву Опалу — по всем правилам.

— Вот это да! Но, может, он ночью прилетал и уволок, а Государь его за это и наказал? — предположила Пушкина.

— Не лишено, — пожал плечами Дубровский.

— В любом случае, будем ждать официальных результатов расследования, а нам пора дальше, — поспешил я увести гостей подальше от чародейской ямы, а разговор — от скользкой темы Ромодановских. Но вот то, что князь попал в опалу — это да, это новость. Интересно, чего ещё наворотил старый хрыч?

Княжий пустырь тоже был обнесен предупреждающими лентами и табличками, на сей раз милицейского происхождения. Бурые пятна снажьей крови то ли в интересах следствия, то ли по обычной халатности никто не подумал присыпать песком или опилками. Мы остановились на примыкающем к кладбищу краю.

— Вот, собственно, то место, на котором и помещался двор первого тарусского князя.

— Кровищи тут, однако, — заметил Дубровский. — Причем свежей…

— Два дня назад на этом месте кто-то вырезал в полном составе ватагу снага, — все так же спокойно продолжал я. — Подробности неизвестны никому, сотрудники милиции ведут следствие.

— Весело тут у вас в Тарусе, как я погляжу, — задумчиво прокомментировал Владимир. — А с виду — забубёный городишко, простите на честном слове…

— И магией фонит, как из пушки, — поддакнула Давыдова.

— Интересные дела, — задумчиво протянул Дубровский, разглядывая табличку про «часную тириторею». — Насколько помню «Уложение о Земщине», земля, на которой хоть день была резиденция князей Рюриковой крови, никому, кроме Рюриковичей либо казны, принадлежать не может. Так что, либо тут были сами, — он поднял глаза к небу, — либо кто-то не сведущ в законах. Судя по грамотности — второе.

Со стороны кладбища подул легкий ветерок, и в дуновении его мне почудился знакомый скрип:

— Хозяин! Что, есть работа?

В ту же секунду в ухо шепнул Нафаня:

— Я разберусь, — и почти невесомая нагрузка исчезла с левого плеча. А я, натурально, едва не остолбенел: как это, интересно, он собирается утихомиривать мертвецов, если их поднял я⁈ К тому же, он — нечистая сила, кладбище освящено, и ему туда ходу нет. Ничего не понимаю!

— Что это было? Мне же не послышалось? — спросила Наташа, и глаза ее стали большие и круглые.

Телятевского отчетливо затрясло от страха, Давыдова и Пушкина озирались с некоторым интересом, лицо Дубровского оставалось непроницаемым.

— Кладбища, как вам хорошо известно, во все времена были источником страхов и суеверий, — уверенным менторским тоном начал я. — На этих страхах и суевериях любит играть не только нечистая сила — коей, к слову, тут быть не должно, поскольку кладбище должным образом освящено, — но и шаловливые мальчишки. Эти сметливые бестии из обычных глины и палок, без помощи какой-либо магии изготавливают особые свистульки, которые под воздействием ветра издают определенные звуки. Так что то, что нам всем нечто послышалось одновременно с дуновением ветра, как раз подтверждает такую версию. Никаких страшных чудес, дамы и господа, всего лишь детские проказы. Но вернемся в город.

Я снова почувствовал домового на плече.

— Все в порядке, заткнул, — прошептал Нафаня.

Мы обошли всю значимую часть Тарусы — всё близко, всё рядом, городок-то крохотный, не Москвища XXI века. Я показал им место, где прежде стоял дом эксцентричного боярина Смородины, который в 1354 году собирался напугать голым задом ежа, но обратил в бегство разведывательный разъезд степняков, что позволило избежать налёта на Тарусу.

Мы посетили музей художника Хользунова, который по молодости изумительно иллюстрировал классику русской литературы, а на склоне лет ударился в пафосное возвеличивание правящей династии.

В музее-мастерской скульптора Заблудовского мы осматривали увеличенные экскизы его очаровательных работ: в готовом виде они редко превышают полметра в высоту, так что внезапно обнаружить в изрядно заросшем парке Калязина, например, скульптурную группу «Новгородец Садко сотоварищи собирает караван в Астрахань» — это надо обладать немалой удачей: пятнадцать бронзовых лодий с крохотными человечками, всё это высочайшей детализации, занимают едва метр в русле навечно заросшего лопухами ручья. Вспомнили и про писателя Паустовского.

А после сытного обеда в трактире пошли наконец в дом Марины Цветаевой. Дверь нам открыла смотрительница, женщина лет около тридцати, одетая хоть и современно, но лицом напоминающая фото молодой поэтессы в начале прошлого века.

— Это про вас Марта говорила? Что ж, племя младое, незнакомое, проходите. Но уговор: руками ничего не трогать, ясненько?

— Ясненько, — кивнул я. Мы вошли, огляделись и я принялся пересказывать биографию Цветаевой.

— … хотя сама она отождествляла себя с изменчивой морской стихией, жила Марина Ивановна чаще в удаленных от моря местах…

— Ну, почему же, — возразила смотрительница. — У Макса в Коктебеле, например… К тому же, воздушные потоки оказались куда более изменчивыми. Но продолжайте, продолжайте!

И я продолжил, а под занавес прочел стихотворение, называвшееся «Таруса».

Я летала, как птица, то здесь, то там.

Воспевала я лица — во вред словам.

И никак не напиться мне тех небес,

И никак не забыться… Но — тсс! — я здесь!

— Я тоже, — громко шепнула смотрительница и заговорщицки подмигнула.

— В этом стихотворении Марина Ивановна… — но тут смотрительница протестующе замахала руками, и я замолчал.

— Молодой человек, — укоризненно качая головой, произнесла она. — Никогда, слышите? — никогда не пытайтесь рассказать о смыслах стихов, даже если вам кажется, что эти смыслы вы вполне понимаете, при рядом стоящем авторе. Договорились?

Я машинально кивнул, неуклюже свернул культурную программу, а девушки немедленно купили у «смотрительницы» книги и потянулись за автографами. А я в полусне хлопал глазами и пытался осознать, что вот сейчас 2013 год, а рядом со мной — живая-здоровая Марина Цветаева, выглядящая так же, как сто лет назад, разве, на ногах у нее не туфли, а вполне соответствующие времени кроссовки. Ну, да: я отлично помню, когда и чем окончилась ее жизнь на Земле, но здесь в биографии не было финальной точки… Офигеть! Интересно, кого еще мне суждено здесь встретить?

— Отомрите, молодой человек, — улыбнулась Цветаева, подходя ко мне. — И приходите как-нибудь — чаю попьём, с малиной. Стихи почитаем. А вдруг вы пишете стихи? Если да, приносите непременно, обожаю молодых поэтов!

Краем глаза заметил тень, мелькнувшую на Наташином лице.

— Всенепременно, Марина Ивановна, — поклонился я. — Но нам пора. До свидания!

Строго говоря, на этом мои мучения в качестве экскурсовода закончились. Главным из этих мучений было заставить себя не пялиться на Наташу, а она, как на грех, в легком светлом платьице была чудо как хороша.

Во время наших хождений по городу девушки заметили висячий мост над оврагом, и теперь рвались туда, чтобы сфотографироваться. Фотографировал их я на свой планшет, с тем чтобы потом разослать всем фотографии, для чего взял у всех — да-да, у Наташи тоже! — сетевые адреса.

Последний кадр — групповое фото, все пятеро экскурсантов выстроились посреди моста. За их спиной — уютно-захолустная Таруса и два гуся на мосту. С моей стороны — Заовражье, там кроме гусей и хибар снимать нечего, так что ракурс верный.

— Что-то погода портится, — заметила Надя Давыдова.

— Да, и весьма стремительно, — подтвердил Дубровский. — Фёдор, эпическая сила, сворачиваемся!

Но мы не успели. Задул ураганной силы ветер, заставивший всех нас вцепиться в ржавый трос, служащий на этом мостике перилами. Я едва успел сунуть планшет в карман и застегнуть его. Нафаня крепко ухватился за мой воротник.

Из ниоткуда возникшие в только что ясном небе черные тучи сгустились прямо над нами, в них вдруг проявилось знакомое лицо — мы видели его буквально только что.

— Мерсссские воришшшшки! — прошипела Цветаевская туча. — Умрите же!

Из тучи ударила могучая молния, перерубившая мост пополам, и мы посыпались вниз. Первым — ваш покорный слуга.

Глава 9

Гнев поэтессы

Словно в дурном фильме, я висел над глубоким оврагом, ухватившись за ржавую стойку, через которую проходил трос-перила. Стойка медленно гнулась и начинала потрескивать. В правое плечо ногами упиралась Наташа, и я оставался ее единственной опорой. Глянул вниз — там, метрах в десяти под нами, располагался впечатляющий завал серых сухих деревьев с острыми на вид сучьями. Падать туда не хотелось вот совсем.

А Цветаева всё не унималась:

— Капитошшшшшка! Мой Капитошшшшка! Верните Капитошшшшку, сссукины дети!!!

Налетел новый порыв ветра, мимо меня вниз полетел Дубровский. В последний момент я успел поймать его за руку, и теперь держался одной левой, особенно хорошо ощущая, как она болит после гитарных упражнений. Наташа завизжала, пытаясь восстановить опору. Перебирая в панике ногами, она неслабо звезданула меня по голове, чуть все вместе не улетели. Правую руку мне, похоже, вот-вот оторвёт Володя. Он, молодец такой, смог ухватиться за меня и второй рукой. Но кто бы знал, как это больно! И кто бы знал, как трудно удержаться и удержать всех…

Ветер, тем временем, развернулся и обрушился персонально на меня.

— Ой-ой-ой-ой! Спасите! — заверещал Нафаня, ставший видимым. — Хозя-а-а-ин, спаси-и-и-и…

С треском от рубашки оторвался воротник, и вместе с ним ветер унес моего несчастного домового в неведомые дали.

И почти тут же всё кончилось. Исчез ветер, исчезли тучи, и только половинка разорванного моста скрипела под весом шестерых молодых людей обоего пола. Я напрягся и постарался подтянуть Володю поближе к мосту. Но, наверное, такое бывает только в тех самых фильмах — я сделал только хуже, та стойка, за которую единственно и держался, стала сгибаться быстрее, а скрипеть и трещать при этом — отчетливее, и держаться стало еще труднее, если только такое возможно

— Володя, хватайся крепче, держу с трудом! — крикнул я.

Он ничего не ответил, но хватку усилил, молодец. Полетим вместе.

— Надя, колдуй, упадем ведь, — крикнула Наташа.

— Не могу, мне руки нужны! — огрызнулась Давыдова. — А держаться чем?

Иначе, чем бредом, не могу объяснить: по моей голове гулял страх. Оно бы, в такой ситуации, вполне объяснимо, но это был не мой страх, а чей-то чужой.

. В это время Телятевский, тоненько заверещав, тоже посыпался вниз, и единственным препятствием на его невеселом пути остался всё тот же я. Сразу стало не до чужих страхов: ещё совсем немного — и всё…

Мы висели, глаза мои давно залил багровый мрак, и оставалось только гадать, через сколько минут или секунд мы полетим прямиком на сучья.

Но какое же счастье, что Таруса — такой маленький город…

Дежурный сотрудник пожарной охраны с каланчи видел всё, и машина по тревоге выехала всего через минуту после удара молнии. Спасатели вытащили нас на берег оврага, прибывшие медики смазали ссадины и заклеили порезы, а милиционеры составили протокол.

— Так, — капитан Копейкин, которого дёрнули на столь значимое событие, как обрушение моста, по случаю субботнего вызова восторгов явно не испытывал. — Фёдор! Что-то дофига фигни вокруг тебя, не кажется? В понедельник ко мне, сказал!

Девушки привели в порядок одежду, Телятевский пребывал в прострации, Дубровский поклонился мне:

— Спасибо. Я должник.

После этого, ещё в растрёпанных чувствах, добрели до Серпуховской площади, где всё так же стоял автобус.

— До свидания, дамы и господа. Прошу прощения, что наша прогулка закончилась столь волнующим внезапным приключением, — меня била крупная дрожь, но старался держать фасон. — Но тешу себя надеждой, что вам хоть немного понравилось в Тарусе.

— Не извольте сомневаться, сударь, — попробовала улыбнуться Давыдова, но получилось у нее кривовато. Махнув мне рукой, она скрылась в автобусе.

— Спасибо большое, это было действительно незабываемо, — у Пушкиной с улыбкой тоже вышло так себе, но она старалась. Телятевский молча, не прощаясь, юркнул в средней руки авто с персональным водителем, сразу стартовавшее с пробуксовкой.

— Можно, я потом напишу? — нерешительно спросила Наташа.

— Конечно, можно, — теперь настала моя очередь улыбаться. — Я буду очень ждать.

— Спасибо тебе, — едва коснувшись меня рукой, Наташа ушла.

— А я задержусь в Тарусе. У меня тут дела образовались, — сказал Дубровский и махнул водителю: — Трогай!

Водитель послушно закрыл дверь, автобус уехал. Володя потащил из кармана сигарету.

— Можно и мне? — спросил я.

— Конечно.

Закурили, я с отвычки закашлялся.

— Нам совершенно необходимо поговорить, Фёдор Юрьевич, — сказал Дубровский.

— Согласен, Владимир Андреевич, — невозмутимо ответил я. — Только прямо сейчас недосуг мне: домового выручать надо. Предлагаю встретиться в семь вечера в трактире… да хоть вон в том, и спокойно обсудить любые вопросы.

— А не сбежите? — хмыкнул он.

— Нет. У меня такой контракт с местной редакцией, что захочешь, не сбежишь.

— Тогда до встречи.

* * *

Автобус вырулил на Калужскую, и уже через минуту Таруса осталась позади.

— Офигеть денёк, — многозначительно изрекла Надя.

— Да уж, — фыркнула Марго. — Прогулялись, называется. Платье всё испачкала…

— А по-моему, было очень круто, — тихонько не согласилась Наташа.

— Ну, это да: погулять под магфоном у кладбища, услышать шепот зомби, получить автограф у самой Цветаевой и чуть не сгинуть в овраге благодаря ей же… Не, девчонки, реально круто прогулялись, — согласилась Надя.

— А ещё наш экскурсовод, — улыбнулась Пушкина. — Не человек, а сплошная загадка!

— Да какая там загадка, — скривилась Надя. — Сплошная печаль.

— Да что ж там печального-то? — не поняла Наташа, и подозрительно посмотрела на подругу.

— Происхождения он, очевидно, знатнейшего. Знатнее и богаче всех нас, вместе взятых — это очевидно. Образован отменно. Хладнокровен: выдержка — дай Бог каждому. Но при этом — Нетин, мещанин бессемейный. Значит — изгнан.

— А с чего ты взяла, что он богат? — удивилась Пушкина. — Одет он был, мягко говоря, незатейливо даже для мещанина в земщине.

— Маргош, ты чего? У него же домовой, да еще, насколько я успела разглядеть, арагонский! Он заоблачных денег же стоит! И его невозможно заполучить, если ты не аристократ!

— Да ну?..

— Ну — не ну, а на позапрошлый день рождения, когда отец спросил, что подарить, я попросила домового. Отец тогда долго хохотал, а потом объяснил, что, если продать наше имение и вообще всё имущество, денег едва на половину цены наберется. А арагонские — самые дорогие, круче эльдарских даже.

— Ни фига себе…

— Воот. А у него — как раз такой. Представляешь себе, сколько у него на самом деле денег?

— Да нисколько, — устало вступила в разговор Наташа. — Он же изгнан.

— Ой, девочки! — воскликнула Пушкина. Я вспомнила! Вспомнила, где его видела! Это ж целое видео было, завирусилось несколько дней назад. Щас… — она достала из сумочки планшет и принялась лихорадочно что-то в нем искать. — Ой…

На экране был заголовок видео: «Staryi aristokrat vygonyaet iz doma ochen tolstogo gologo syna». И ниже надпись: «Video udaleno po trebovaniyu Razryadnogo Prikaza».

— Одна-ако, — задумчиво протянула Давыдова. — Разрядного, значит. А ведь это может означать, что изгнание-то отменено. Маргош, а фамилию его не вспомнишь, а? Давай, у тебя ж феноменальная память.

— Попробую, — неуверенно ответила Пушкина, закрыла глаза и откинулась в кресле. — Да. Ромодановский, — твердо ответила она через минуту. — Старый князь выгнал сына и объявил о пресечении рода.

— А вчера тот же князь угодил в опалу, как сказал нам этот Дубровский, а Разрядный удалил видео. Вот вам и разгадка, — кивнула Надя. — Натаашкаа, пляши! Быть тебе княгиней Ромодановской!

— С чего это вдруг? — покраснев, буркнула Наташа.

— Ой, да ладно, а? А то мы все не видели, как он на тебя смотрел! Да и ты на него!

— Да мне без разницы, князь он там или не князь, — досадливо проговорила Кудашева. — Он мне жизнь спас. Дважды. Второй раз — сегодня.

* * *

Первым побуждением было идти к Цветаевой «как есть», то есть грязным и с оторванным воротником. Но, чуть остыв, решил всё же привести себя в порядок. Зашёл домой, умылся, переоделся. Выпил холодного чаю. Вот теперь пора.

Поэтесса открыла не сразу. Сперва, отодвинув штору, посмотрела сквозь застекленную дверь, развернулась и ушла. Я молча стоял, не предпринимая ничего. Снова выглянула, снова ушла. Я набрался терпения. На третий раз открыла дверь и тут же пошла вглубь дома. Я остановился на пороге.

— Ну, что, что, что вам еще от меня? — быстрым шагом вернулась она. — Ну да, я, вероятно, немного погорячилась, но я в своем праве, потому что вы, — она обличающе указала на меня пальцем, — вы украли у меня очень важную и ценную для меня вещь, которая ни денежной, ни какой еще стоимости ни для кого, кроме меня не имеет. Так что мой гнев оправдан! Все живы? — спросила она без паузы после филиппики.

— Да.

— Ну и слава Богу, — перекрестилась она. — Тогда что вам от меня надо?

— Много что, — спокойно ответил я. — Для начала, хотя бы узнать, что такое и каким образом я у вас украл, что вы едва не угробили шесть человек, пятеро из которых — дворяне?

— Та-ак, интересно! То есть, теперь вы пришли ко мне разыгрывать комедию⁈ Да вы… Да я вас вон сейчас вышвырну!

— И это будет перебор. Без магии вы не справитесь, а с ней — придется отвечать.

— А это необходимая самооборона, потому что вы на меня напали!

— А я буду отрицать.

— Что ваше слово против моего? Пыль! Кто вы — мелкий винтик из земщины, и кто я — академик магии⁈

— Отлично. Тогда скажите мне, сударыня, как «винтик из земщины» может без единого шанса на успех напасть на академика магии, если он не одержим самоубийством? Где ваша логика, Марина Ивановна?

— Какая логика у женщины, да ещё поэтессы?, — махнула рукой она и разревелась. — Садитесь, я сейчас.

Она ушла, а я огляделся и сразу нашёл Нафаню. Мой домовой, спеленутный, кажется, воздушным потоком, неподвижно застыл на старинном трюмо. Вернулась Цветаева, посвежевшая, без следа слёз.

— У меня был когда-то домовой. Не такой, как у вас, другой. Давно. Я обменяла его на дом в Праге. Бог мой, какая там была шикарная лаборатория! Представьте, меня уверяли, что дом стоял ровно на том месте, где угробили Франкенштейнов Ужас… Работалось там, конечно, как нигде больше. Но потом… Потом я тосковала по моему Капитошке, проклинала себя за слабость — ну зачем, зачем мне та лаборатория? Что я, в Тарусе работать не могла? Могла, еще как — вон, по сей день работаю, и ничего, ничего. Да и уехала я оттуда скоро, и дом тот продала… И тогда Макс Волошин своими руками сделал крохотную куколку. Дурацкую — Макс вообще рукодельник был не очень, зато поэт прекрасный, и друг чудесный, таких больше нет. Дурацкую, но бесконечно милую. А после вашего визита она пропала… — тут голос ее зачерствел: — В общем, так. Давайте меняться. Вы мне — моего Капитошку, я вам — вот это недоразумение. Идёт?

— Идёт, Марина Ивановна. Только вот если кто из нас и взял вашего Капитошку, так это как раз вот это недоразумение, как вы изволили выразиться, а вовсе не я. Давайте поступим так. Вы его развяжете, вместе допросим, а там видно будет?

— Чёрт с вами, давайте. Но не верю я, что этот безмозглый клубок эманаций мог что-то взять без вашей на то воли…- она щёлкнула пальцами и что-то пробормотала. Окутывавший домового поток исчез.

— А это ничего, вообще, что вы тут колдуете? — спросил я.

— Ничего, ничего. Дом заэкранирован, есть сертификат от Чародейского приказа — я же академик, мне можно. Но давайте, будите его.

— Нафаня! — позвал я. Ноль реакции. — Нафаня! — опять нет ответа. — Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста! — рявкнул я, но снова тишина в ответ, домовой как стоял неподвижной статуей, так и оставался стоять.

— А он точно ваш? — ехидно поинтересовалась Цветаева.

— Мой, мой. Во всяком случае, он много раз называл меня то «хозяин», то «мой добрый сеньор».

— Хм, занятно. Тогда давайте попробуем так. Повторяйте за мной, — и академическим тоном, медленно она начала диктовать: — Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно![1]

* * *

[1] Наполнись жизненной силой и пробудись ото сна (лат).

— Так, сейчас… Блин, покойника какого ненароком не поднять бы… Ой…

— А вы что, умеете? — изумилась Цветаева. — Какая прелесть! Честное слово, я никому не скажу!

— Умею, хоть и нечаянно…

— За нечаянно у нас, как правило, бьют отчаянно, молодой человек! Но, может быть, всё же представитесь настоящим именем?

— Меня могли бы звать Фёдор Юрьевич Ромодановский. Но десятого июля отец изгнал меня и пресек род. С тех пор я Иванович и Нетин, даже настоящий земский паспорт есть, — я продемонстрировал ей документ.

— Однако, какие страсти! За что ж он вас так?

— За полную никчемность. Но на второй после изгнания день я инициировался, и теперь резонно опасаюсь, как бы чего не вышло.

— Понимаю вас. Но не волнуйтесь. Смотрите на вашего мерзавца, думайте только о его пробуждении и повторяйте за мной: Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно!

Я повторил, не отрывая взгляда от домового. Нафаня шевельнулся, захлопал глазками, — короче, ожил.

— Где я? — спросил он, и хорошо, что не по-арагонски.

— В плену, мой друг, — ответил я.

— О, хозяин! — обрадовался домовой. — Вы здесь! Но почему я тогда в плену?

— Тебя при драматических обстоятельствах пленила могущественная волшебница, у которой ты украл ценный талисман.

— Я? Украл⁈ — очень натурально удивился Нафаня. Потом полез за пазуху и смутился: — Да, действительно. Украл. Не удержался, простите, — он достал из-за пазухи выцветшую от времени простенькую тряпичную куколку в половину себя размером — и где она там только поместилась? Посмотрел на нее с обожанием, вздохнул, спрыгнул с трюмо, подошёл и с новым тяжёлым вздохом положил добычу к ногам поэтессы. — Простите меня, госпожа. Я никак не мог удержаться. Потому что это шедевр, это само совершенство!

— Я сейчас опять расплачусь, — пробормотала Марина Ивановна. — Ты прощён. Возвращайся к хозяину.

Нафаня огляделся, подошел ко мне, потоптался нерешительно.

— Хозяин, а можно я домой пойду? — робко спросил он.

— Нужно, — строго ответил я. — Но, чтобы больше никаких приключений! Из-под земли достану!

— Слушаюсь и повинуюсь, — серьезно кивнул домовой и исчез.

— Какой всё-таки прекрасный день, — задумчиво произнесла Цветаева. — Может, чаю попьём?

До встречи с Дубровским оставалось не больше часа, кроме того, мне позарез надо было в редакцию с ее мощным компом. Но отказать этой женщине? Да вы, верно, шутите!

— В ближайшие сорок пять минут я всецело в вашем распоряжении, — ответил я.

— А потом? — подняла она бровь.

— А потом у меня деловая встреча, на которую лучше бы не опаздывать.

— Какая насыщенная жизнь, аж завидно! — вздохнула она, и пошли мы пить чай.

И мы пили чай, и она говорила без умолку, перемежая воспоминания о Париже начала прошлого века с какой-то заумью из области теоретической аэромантии и, конечно, со стихами. Очень душевно, хоть и многое непонятно.

— Скажите, Федя, ведь наверняка вы всё-таки поэт? — вдруг спросила она. — Мне кажется, все некроманты просто обязаны быть поэтами. Вечный триализм: жизнь, смерть — и любовь! Ах, как это захватывающе!

— Увы, Марина Ивановна, не поэт я. Может, и стану им когда, но пока не чувствую ничего такого. Но вот песню спеть — могу. Позволите взять вашу гитару? Я видел там, на стене.

— Берите, конечно. Ее сто лет никто не трогал.

Я подумал, что в её устах «сто лет» вполне могли и не быть фигурой речи — и вздрогнул. Взял гитару, настроил, запел.

Мне нравится, что вы больны не мной.

Мне нравится, что я больна не вами…

— Уделал ты меня, Фёдор Юрьевич. Как говорится, нашим салом — да по нашим же сусалам. И то верно, всему свое время и каждому — своё, — вздохнула Цветаева. — Но романс превосходен. Музыка твоя?

— Нет, автор ее мне неизвестен, к сожалению[2].

— Жаль… Но будь готов, что однажды я возникну на пороге твоего жилища и попрошу спеть ещё.

— Договорились, Марина Ивановна.

— И пригласи на свадьбу. Я расскажу твоей жене, как никогда не стать старой, — сказала она, закрывая за мной дверь.

[2] Микаэл Таривердиев, если что. Федя просто не пожелал сознаваться ещё и в попаданчестве — и так наговорил лишнего.

Глава 10

Инициация

Наташа вернулась домой еще засветло. Проскользнула к себе, приняла душ, оделась в домашнее. Заглянула к родителям.

— Мам, пап, я дома.

— Всё ли хорошо? — спросил Константин Аркадьевич.

— Да, пап, — улыбнулась Наташа. — Отличный день. И премилая Таруса! Я, представь, у самой Цветаевой автограф взяла!

— Да ты что? У академика аэромантии?

— У великой русской поэтессы, прежде всего.

— Но что-то ты грустна, радость моя, — Ирина Сергеевна продемонстрировала материнскую проницательность.

— Я не грустна, мам. Просто…

— Ни слова больше! Константин Аркадьевич, я ясно вижу, что наша дочь влюбилась!

— С каких это пор ясновидение стало твоей сильной стороной? — изумленно поднял бровь отец.

— Не спорь с женой!

— Не буду, не буду, — вскинул он руки и обратился к дочери: — И что, действительно влюбилась, что ли?

— Ну, может быть, — смущенно пожала плечами дочь, твердо знающая, что родителям врать нехорошо.

— И в кого нас угораздило влюбиться?

— В экскурсовода, — с большим достоинством ответила Наталья. — Зовут его Фёдор, по батюшке — Юрьевич, а по фамилии — Ромодановский. Хорошего вечера! — и, кивнув остолбеневшим родителям, Наталья Константиновна удалилась.

— Это что, шутка была такая? — осторожно спросила Ирина Сергеевна. — Я-то как раз пошутить хотела.

— Сейчас посмотрим, — ответил Кудашев, включая компьютер. — Было бы обидно числиться старшим розмыслом по цифирьному приказу и не пользоваться возможностями родной конторы. Так… Так… Ох, мать моя женщина!

Повисла странная пауза.

— Ирина Сергеевна, — прокашлявшись, официальным тоном начал глава семейства. — Соблаговолите распорядиться принести сердечных капель. Максимальную дозировку.

— Максимальную? — натурально удивилась она.

— Да. Вам, уверяю, тоже понадобится.

Пожав плечами, Ирина Сергеевна взяла со столика колокольчик и позвонила. На пороге возник слуга.

— Бутылку Нахичеванского ВК, два бокала и яблоко, — приказала она.

Через пару минут, прошедших в звенящей тишине, слуга доставил требуемое, разлил коньяк по бокалам и удалился.

— Сначала смотрим, потом лечим сердечную мышцу, — предупредил муж. — Иди и смотри.

Ирина Сергеевна подошла, посмотрела на экран и, охнув, схватилась за грудь. Было с чего: жестокосердный Константин Аркадьевич растянул фото на весь экран, и изображена там была премерзостная жирная харя без малейших признаков интеллекта, к тому же, очевидно, пьяная напрочь.

Не чокаясь, Кудашевы выпили. Залпом.

— Не верю! — категорично заявила Ирина Сергеевна, цитируя знаменитого театрального режиссера Алексеева. — Она не могла.

— Но и в то, что она могла подшутить над нами столь жестоким образом, я тоже не верю, — парировал муж.

— Тогда в чем соль этой интриги?

— Пока не знаю, но постараюсь разузнать. Есть такой интересный молодой человек по фамилии Дубровский. Несмотря на юные лета, имеет прочную репутацию человека, способного решить многие вопросы. Кроме того, о русском дворянстве он знает всё или почти всё. Позвоню-ка я ему.

— А я позвоню Мише Телятевскому. Он хороший мальчик, и был на этой экскурсии.

— Давай.

Ирина Сергеевна взяла телефон, выудила из записной книжки номер, набрала.

— Ваша милость, — ответили на том конце. — Его милость Михаил Александрович не может ответить на ваш звонок по причине скверного самочувствия.

Тем временем на заднем плане раздался рёв Телятевского:

— Богдан, сука! Кому сказал, наливай! — и связь оборвалась.

В замешательстве Кудашева посмотрела на мужа. Тот тоже выглядел несколько растерянным.

— Дубровский на каких-то переговорах, — проговорил он. — Но успел сообщить, что этот Ромодановский — в высшей степени достойный молодой человек.

— А Телятевский чудовищно пьян, чего я за этим славным мальчиком уж и вовсе не упомню.

— Эрго?[1] — спросил Константин Аркадьевич, берясь за бутылку.

— Бибамус[2], — пожала плечами Ирина Сергеевна. — Но что нам делать с этим всем?

— Наблюдать за развитием событий, иного не дано, — ответил Кудашев, разливая «сердечные капли» по бокалам.

* * *

[1] Следовательно?.. (лат.)

[2] Выпьем (лат.)

* * *

В Тарусе всё маленькое, и идти от Цветаевой до Серпуховской площади — всего ничего. Но я все равно опаздывал. А дойдя до условленного трактира, стал свидетелем сценки, после которой всё вообще пошло наперекосяк.

Невзрачный пьяненький мужичок лет под сорок отчитывал мальчонку едва старше десяти, ну, может, двенадцати.

— … а, поскольку я старше тебя и вообще старший в семье, ты обязан меня слушаться. И наука твоя в том, что я пойду в трактир пиво пить, а ты будешь тут стоять и меня ждать! — развернулся и вошел в трактир, куда стремился и я. Мальчик с несчастным лицом остался близ дверей.

— Папка, зачем… — всхлипывая, еле слышно проговорил пацан. — Зачем ты так? Я же… Я же горы ради тебя сверну!

Твердь под ногами ощутимо зашаталась, с деревьев, заполошно каркая, взвилось вороньё. Толчки, тем временем, не проходили — наоборот, усиливались. Ветхая будка, в которой обычно сидел специалист по замене батареек в часах и подобному нехитрому ремонту мелкой техники, издав истошный скрип, сложилась, как карточный домик. Из окрестных зданий повалили перепуганные люди. По всей округе орали петухи, гуси, заливались испуганным лаем собаки.

Я посмотрел на мальчика — не замечая всего этого, он просто стоял и плакал, медленно погружаясь в землю. К нему подскочил отец, с ходу влепил затрещину:

— Что за слёзы на людях, не понял? Отца позорить? Убью!

— Стоять! — хлестнул явно привыкший командовать голос. — Слово и дело государево! Работает Сыскной приказ! — и из трясущегося вместе со всей площадью трактира спокойно вышел Дубровский.

Количество моих вопросов к этому человеку, как бы невзначай возникшему на пути одного скромного земского обывателя, резко возросло. Владимир погладил ребенка по голове, прошептал что-то ему на ухо, потом позвонил по телефону, и лишь после этого подошел ко мне. Землетрясение, тем временем, пошло на убыль.

— Инициация, первый порядок, — пояснил он почти шепотом, хотя вокруг такой гвалт стоял, что его все равно бы не услышали. — Эпическая сила! Натуральный геомант, возможно, очень мощный. Встречу придется отложить ненадолго, сейчас тут станет весьма людно. Ваше присутствие будет логичным, но лучше бы вам выйти после прибытия основных официальных лиц. Помните реакцию капитана Копейкина? Ручаюсь, он на пути сюда. Есть возможность переждать минут пятнадцать поблизости?

— Редакция, — я указал на здание на противоположном конце площади. — Я там работаю.

— Чудесно, Фёдор Юрьевич, не теряйте времени!

Не вполне понимая происходящее, но чувствуя, что Дубровский дал дельный совет, я помчался в редакцию. Помимо прочего, стоило проверить, как там после землетрясения.

Прибыл вовремя, чтобы наорать на впавшего в прострацию охранника и вернуть его к жизни. В редакционном кабинете жертв и разрушений не обнаружено, разве, бумаги со столов послетали, но это не беда. Согрел было себе чаю, но он в меня больше не лез, так что просто стоял у окна, наблюдая за развитием событий.

Сперва приехал наряд милиции. Следом — капитан Копейкин, злющий, как тысяча чертей — отсюда видно. Затем, сверкая и завывая, с противоположных краёв на Серпуховскую площадь влетели пожарная машина и вагончик Скорой помощи. Отовсюду выбежали «сотрудники экстренных служб», толпились, размахивали руками. Следом приехал экипаж Автоинспекции и немедленно принялся расчищать площадь от автомобилей. Зачем — стало понятно минут через семь, когда с низким гулом на Серпуховской приземлился конвертоплан с опричной эмблемой на борту. Пожалуй, теперь и мне пора — и, достав из сейфа камеру и проверив сохранность редакционного удостоверения, Фёдор Иванович Нетин, редактор, отправился работать, то есть делать репортаж о непонятных событиях, произошедших в городе Тарусе субботним вечером.

— Вход воспрещен! — попытался остановить меня милиционер.

— Вход разрешен, — провозгласил я, и, размахивая редакционным удостоверением, вежливо отодвинул ретивого стража порядка. — Фёдор Нетин, «Тарусские вести», пресса. Добрый вечер, господа! Что у нас случилось?

Грустный мальчик стоял на том же месте, его отец, изрядно заробевший, молча буравил землю расфокусированным взглядом неподалеку.

Капитан Копейкин посмотрел на меня с немалой тоской, но, глядя на камеру, профессионально приосанился. Я сделал пару кадров и включил диктофон.

— Как удалось установить, примерно двадцать две минуты назад у обывателя города Тарусы Ильи Солнцева, двенадцати лет, произошла инициация первого порядка. Процесс сопровождался умеренными разрушениями. Жертв и тектонических сдвигов не зафиксировано. Инициированный передан под надзор… отставить… под опеку соответствующих специалистов из опричнины — Копейкин кивнул на группу людей в умопомрачительных доспехах.

— Благодарю за комментарий, Петр Сергеевич, — изобразил я полупоклон и повернулся к опричникам. — Господа, может кто-нибудь дать комментарий о дальнейшей судьбе инициированного мальчика?

— Я могу, — кивнула стервозного вида барышня в доспехах, смерив меня весьма неприязненным взглядом.

— Большое спасибо. Я — Фёдор Нетин, редактор газеты «Тарусские вести». С кем имею честь?..

— Мария Лопухина, специалист по практической эмпатии, опричный полк царевича Димитрия Иоанновича. Инициированный Илья будет помещен в специальное учебное заведение. Какое именно — определит компетентная комиссия. Как обычно в таких случаях, понесенный городом ущерб будет с лихвой возмещен из казны, родители инициированного также получат материальную компенсацию.

— Большое спасибо. Вопрос. Во время инициации явственно ощущались сильные подземные толчки. Есть ли способ как-то компенсировать возможные разрушительные последствия во время самого процесса инициации? Магическим, так сказать, путем?

Магичка посмотрела на меня как на вовсе уж конченого дебила.

— К сожалению, в данный момент наука не располагает такими возможностями, и именно поэтому материальные компенсации от государевой казны исчерпывающи и даже избыточны. Кроме того, позволю себе напомнить, что осуществлять любую магическую деятельность в земщине категорически запрещено Уложением об уголовных преступлениях, и им же установлены не отличающиеся гуманностью наказания за нарушение этого правила. Исключение составляют лишь инициации, поскольку являются неконтролируемым процессом, да самооборона при нападениях магического характера.

— Благодарю за развёрнутый ответ, — кивнул я и принялся за фотосъемку, не забыв включить магический режим. В кадр попала и стервозная опричная волшебница, и несчастный мальчик.

Тем временем собеседница решила присмотреться ко мне повнимательнее.

— Позвольте, — пробормотала она удивленно. — Но это же… Твою же ж мать!

Мгновенно опричники наставили на меня автоматы.

— Ни слова больше, Мария Алексеевна! — Дубровский был тут как тут. Подойдя к Лопухиной, он что-то сказал ей на ухо, после чего изумленно-испуганное выражение на ее холеном лице сменилось на прежнее, брезгливо-стервозное.

— Под твою личную ответственность, Дубровский! — процедила она. — Головы, если что не так, тебе не сносить.

Володя развёл руками и сделал мне приглашающий жест: мол, пойдем уже поужинаем наконец. Но тут на сцене появилось новое действующее лицо.

Наплевав на оцепление, к трактиру подъехал роскошный лимузин «Bojarin», из-за руля стремительно вышел отлично одетый человек средних лет.

— Добрый вечер, господа, — произнес он. — Купец второй гильдии Афанасий Нешкваркин. Мне срочно нужен редактор местной газеты, господин Нетин. Не подскажете, как его найти?

— Я к вашим услугам, сударь, — шагнул я вперед.

— О, как удачно! Идёмте, идёмте же куда-нибудь, господин Нетин, мне совершенно необходимо немедленно поговорить с вами! Господа, прошу извинить, мне нужно похитить у вас господина редактора на какое-то время, дело решительно не терпит отлагательств. Идёмте, идёмте! Это сенсация, поверьте мне! Это просто сенсация!

Он энергично подхватил меня под локоть, но вдруг покачнулся, схватился за сердце и рухнул наземь.

— Врача! — крикнул я.

Немедленно протолкался все еще остававшийся на площади врач Скорой.

— Мёртв, — констатировал усталый дядька в белом халате. — То ли магическое воздействие, то ли яд. Предполагаю второе, но вскрытие покажет, — и принялся куда-то звонить.

— Фёдор! Что это за едрить твою мать? — громким шёпотом спросил Копейкин.

— Вот что, Дубровский, — произнес рослый опричник — офицер, наверное. — Или ты мне сейчас предъявляешь полномочия, или я через минуту забираю вас с этим так называемым Нетиным для начала в Калугу, а там, глядишь, и в Слободу. Странноватая череда непоняток для земского захолустья, я бы сказал!

— Свободно, господин ротмистр, — спокойно произнес Дубровский. — Предъявлю немедля. Ваш сканер, пожалуйста — и протянул ему свой браслет.

— Полномочия подтверждаю, — нехотя кивнул оставшийся для меня пока безымянным ротмистр минуту спустя. — Так, мальчика забираем, родителя домой, смерть купца — в компетенции тарусской милиции, по меньшей мере — на данном этапе. Остальные свободны. Прошу разойтись.

— Офигенный выходной ты мне сделал, Фёдор, — прошипел Копейкин. — Сперва мост порвал, теперь «глухарь» подсунул.

— Осмелюсь возразить, господин капитан, — встрял Дубровский. — Убийство купца — а мы, я уверен, имеем дело именно с убийством — отнюдь не безнадёжно в рассуждении скорейшего раскрытия. Я, как консультант Сыскного приказа, готов оказать вам содействие в расследовании этого дела.

— Благодарю вас, сударь, — чётко, но с оттенком иронии козырнул Копейкин. — Премного обяжете. — Капитан еще раз злобно зыркнул на меня и удалился.

— В Тарусе есть еще какие-нибудь кабаки? — спросил меня Дубровский. — А то в этом нам точно поговорить не дадут, а мне, полагаю, предстоит ответить на много вопросов.

— Кабаки есть, но после этой сцены поговорить нам не дадут нигде. Так что предлагаю наконец поесть прямо здесь, а потом или пройтись по городу или, наоборот, засесть в редакции, но там охранник может уши греть.

— Уши греть? Отличное выражение, надо запомнить, — ухмыльнулся Владимир. — Но ты прав, начнем с ужина. Жрать охота — это что-то, эпическая сила!

— Нет, — покачал я головой. — Начнем с того, что ты мне кратенько расскажешь, кто ты такой. И когда мы успели испить брудершафт. Нет, я не против общения на «ты», просто интересно.

— Ну, мне показалось, что в нашем положении можно отбросить некоторые условности — жизнь понеслась по кривому козьему следу, откровение за откровением, церемонничать некогда. Кроме того, на мосту ты сам обратился ео мне на «ты», — напомнил он.

— Вообще-то, пожалуй, ты прав. Но не стоит забывать слова великого Конфуция, который утверждал, что откровение без церемониала есть всего лишь хамство, и знать разумную меру во всём.

— Ого, Конфуций! Не часто в наших краях встретишь того, кто о нем хотя бы слышал!

— Не соскакивай с темы, Владимир Андреевич. Что по первому вопросу?

— По первому вопросу всё элементарно, Фёдор Юрьевич. Я — гениальный сыщик. И прислан сюда именно по твою душу.

— Ого, какие люди за нашей скромной тушкой! «Я гениальный сыщик, мне помощь не нужна: найду я даже прыщик на теле у слона!» — пропел я и получил искреннее наслаждение, наблюдая за растерявшимся «крепким орешком» Дубровским.

— Умеешь же ты пафос сбить! Вот умеешь, — улыбаясь, покачал головой он. — Ну, что, в трактир?

— Вот теперь можно и в трактир, — согласился я, понимая, что изгнанного бездаря, он же начинающий молодой некромант, похоже, обложили со всех сторон. Неясно только пока, кто именно и зачем. И еще не очевидно, сумею ли я сбежать. Видимо, всё-таки нет. Что дальше? Сейчас узнаем.

Глава 11

Второе пришествие Чандрагупты

Мы быстренько плотно отужинали, почти в молчании, из напитков позволили себе по кружке пива. И отправились на прогулку. Я, признаться, за этот день уже так нагулялся, что ноги начали гудеть. Но иного выхода не просматривалось: разговор для меня чрезвычайно важен, и лишние уши при нем не нужны вот ну совсем.

— Начнем с того, что я действительно имею отношение к Сыскному приказу, — заговорил Владимир, когда мы свернули на Овражную и пошли, соответственно, к оврагу: Таруса и так после сумерек замирала почти полностью, а у оврага встретить кого-либо в это время суток почти невозможно. Берег Оки отвергли, потому как звуки по воде разносятся далеко, а это лишнее. Да и кто знает, вдруг мне по концовке придется убить этого не в меру шустрого, хоть и симпатичного, парня? В таком деле свидетели точно без надобности.

— Я числюсь внештатным консультантом приказа, — продолжил Дубровский. — Но в настоящее время действую не по заданию оттуда, а нанят, как частный сыщик, князем Ромодановским для розыска столь неосмотрительно изгнанного им сына.

— С чего бы это он на попятный пошёл? — хмыкнул я.

— А куда деваться, если на него опала рухнула, по всей форме? Лично царевич Фёдор в Ромоданове был, не поленился прилететь.

— Ну, опала… И что? Старик — тот еще кремень.

— Так… Про опалу сейчас расскажу. Но давай проясним важный вопрос. Ты ведь попаданец?

— Да. А что, заметно?

— В личине именно Феденьки Ромодановского, за жизнь ни разу не покинувшего родового имения, и которого толком никто никогда не знал — не особо. Но это только если не знать, что прежде Фёдор Юрьевич был таким свирепым дураком, что любые действия князя против него, вплоть до посажения на кол, ничего, кроме сочувствия, вызвать не могли. Ты когда в недоросля-то попал?

— Восьмого июля, за два дня до изгнания. Фёдора запороли до смерти — впрочем, нечаянно, — и в этот момент в него влетел я, которого только что убило молнией в лоб.

— Ого, эпическая сила! Не возьмусь представлять твои ощущения, — Дубровского передернуло. — Сколько лет тебе было там?

— Шестьдесят семь. А здесь восемнадцать, прикинь?

— Ох ты ж как! Могучий ты дядька, Фёдор Юрьевич. Молодая кровь бурлит, плюс инициация — а ты еще глупостей не наворотил. Ну, почти.

— Предлагаю вернуться к теме опалы. Что ж там столь впечатлило князя, что он — весьма паскудный, к слову, старикашка, — решил отыграть все обратно? Вскрылось мое попаданчество и он вкурил, что его сын — совсем другой человек?

— Словечки у тебя… Ишь, «вкурил», — покачал головой Дубровский. — Ты давай, поосторожнее с потусторонними словесами — привлекает внимание. Так вот, не знаю, как ты себе воображаешь царскую опалу, а у нас это выглядит так…

И Дубровский подробно изложил довольно сложный церемониал, проливший бы бальзам на душу любого последователя упомянутого недавно Конфуция. А я сразу понял две вещи: во-первых, батя попал всерьез. Я — тоже, но он — куда серьезнее: если мне удастся отбояриться от возвращения в княжеские ряды, старика просто-напросто казнят. А во-вторых, окончательно стало ясно, что местное государство о священном праве свободы личности не имеет ни малейшего представления. Вернее, имеет, но строго своё, подразумевающее, что ни у какой личности свободы быть не может в принципе — если, конечно, эта личность не носит фамилию Грозный. Всё то, против чего я храбро сражался всю прошлую жизнь (и чего в ней, будем честны, практически не существовало), здесь встало передо мной во всю мощь самодержавной монархии — высшей и злейшей формы человеконенавистнического тоталитарного государства. Вариантов ровно два: устроить революцию — или сбежать. Признаков революционной ситуации я пока не видел ни одного, и значит, выбора нет. Но послушаем, что еще расскажет господин «Гениальный сыщик».

— Хорошо, я понял, что у князя не осталось выбора, и он нанял тебя. Я даже не стану спрашивать, как ты меня нашёл: раз известен случай с мертвецами в Алексине, логичнее всего проверить следующий город вниз по течению, потому что заезжать после такого шума в Алексин — это надо быть или полным идиотом, или человеком со стальными нервами. На идиота, конечно, Федя смахивал изрядно, а вот на хитро деланного храбреца — ничуть. Но вот ты меня нашёл, молодец. Что подразумевается дальше?

— Я вижу, ты не вполне понимаешь, что происходит, — покачал головой Дубровский. — Видишь ли, дворяне имеют полное право отказаться от всех привилегий, родового имущества, магии и выйти в земские обыватели, это так. Вот только последние в роду, лишенном хотя бы боковых ветвей, такого права не имеют. И твой отец, самочинно вычеркнув тебя из списка дворян Государства Российского, тем самым нарушил закон.

— Отчего так?

— Почти все российские дворяне, так или иначе, маги. В большинстве родов из поколения в поколение передается сверхмощное заклинание или, чаще, комплекс оных, известное под общим названием «последний довод» или, на языке Первой Империи, «ультима рацио». Так вот, примененная на поле боя ультима нередко решала не то, что исход битвы, но судьбу государства — так что отношение к такому ресурсу более чем серьезное. По закону, узнав об отмене изгнания — а, кстати, официальную бумагу я тебе еще не вручил — ты должен в недельный срок вернуться домой.

— То есть, пока ты мне эту бумагу не отдашь, возвращаться я не обязан?

— Я понял ход твоих мыслей. Не скажу, что он мне нравится, но бумага всё еще у меня, а не у тебя. Здесь плохо одно — нас вместе видела куча народу, от милейшей Наташи Кудашевой — к слову, по уши в тебя влюблённой, — до зловредной опричницы Машки Лопухиной, которая безнадёжно влюблена уже в меня, но тут нет шансов. В родных краях ждёт синеокая Мария Кирилловна, по осени и свадебку сыграем. Вот провожу тебя в Сан-Себастьян — и немедленно женюсь с такого горя…

— Почему с горя-то?

— Потому что это будет несмываемое пятно на моей репутации, — вздохнул Дубровский. — Я уже понял, что обид на родителя у тебя нет ни малейших, просто потому, что ты с ним и незнаком вовсе. А вот служить царю-батюшке ты отказываешься наотрез. Как законопослушный подданный Иоанна Иоанновича, я обязан вручить тебе уведомление и предпринять любые меры, чтобы в установленный срок ты вернулся в Ромоданово. Но есть нюанс. Ты спас мне жизнь, и я, эпическая сила, теперь тебе должен. Поэтому придется помочь тебе сбежать из пределов столь не устраивающего тебя государства, пусть это и аукнется мне в дальнейшем, но честь — никому, как водится…

— Ну, допустим. Но неужели ты не видишь саму бредовость ситуации? Ладно, угораздило меня (допустим!) родиться в княжеской семье с золотой ложкой во рту. Но не нужна мне ни эта ложка, ни расписные хоромы, ни лимузин — ни-че-го. Жизнь моя едва началась, и я хочу прожить ее только так, как мне самому этого хочется. И ради этого я готов отказаться вообще от всего, полагающегося мне по рождению — забирайте, делайте с этим всем что угодно, только оставьте меня в покое! Ты не поверишь, как я радовался, когда старый князь меня выгнал. И вот — на тебе, на колу мочало, начинай с начала… — меня захлестнуло почти что отчаяние, поэтому усилием воли оборвал это пламенное словоизвержение. — Спасибо, Володя. Я принимаю твою помощь. Поехали в этот Сан-Себастьян. Кстати, почему именно туда?

— В Сан-Себастьяне — а это сервитут — самое мощное в стране отделение Орды. А из Орды выдачи нет. Они переправят тебя в Паннонию, там прежде хтонь была, а теперь дурдом какой-то, орко-эльфийская вольница. Но только вот, если Грозный обидится всерьёз, тебя ничто и нигде не спасёт.

— Пришлёт убийц-опричников? — понимающе спросил я, и был добит ответом:

— Зачем бы ему на такие глупости тратиться? Просто взорвёт твой мозг изнутри — и всё… Грозные — сильнейшие менталисты в мире. Ну, как тебе перспективка?

— Кошмар… — понимание, что царь может возникнуть в моей голове в любой нужный ему момент и, более того, мгновенно свести меня с ума или убить, настроения не улучшило. Но не сдаваться же вот так вот сразу? — Решено, я еду в Сан-Себастьян.

— Тогда так. Обсудить нюансы успеем дорогой длинною — а теперь надо накидать перечень срочных дел. Первое. Нам нужна машина. Иначе никуда не доберемся, общественный транспорт — не для нас. У тебя деньги есть?

— Тысяч двадцать.

— Весьма негусто… Но ладно, нам в один конец, авось, у Вулкана найдём что-то за эти гроши. Значит, завтра с утра едем в Калугу. Кроме того, я обещал Копейкину раскрыть убийство Нешкваркина, а концы надо искать там.

— Я и сам собирался завтра в Калугу, — вздохнул я.

— Зачем, если не секрет?

— Худеть, — и я посвятил его в свой хитрый план.

— Из всех пустоцветов, что мне доводилось встречать, ты самый безумный. Но схема, вроде, рабочая, как ты изволил выразиться. Принято. Потом нам каким-то чудом надо тебя уволить, иначе запрос на беглого сотрудника пойдет по инстанциям, а оно нам не надо.

— Так тут действительно крепостное право? — я начал звереть.

— Вовсе нет, но надо внимательно читать договоры, которые подписываешь — и, что характерно, до подписания, а не сильно после. Ладно, прочее предлагаю оставить на потом. Сейчас расходимся. Встречаемся без четверти десять на Торговой площади, будем штурмовать калужский автобус.

— Может, у меня переночуешь?

— Не стоит беспокойства, найду, где голову преклонить. Но благодарю.

Дома Нафаня меланхолично перебирал струны крохотной гитарки. Подмывало составить ему компанию, но сил не осталось, и под настоящее арагонское фламенко я отправился смотреть сны про Наташу, в черном плаще гуляющую по кладбищам. Бесконечная суббота для меня наконец закончилась.

Вопреки прогнозам Дубровского, автобус штурмовать не пришлось. Более того, он оказался полупустой, так что мы втроем — Володя, я и невидимый Нафаня на левом плече — ехали с максимальным комфортом, какой только мог предоставить скрипящий, дребезжащий, поскуливающий на поворотах ветеран междугороднего сообщения — к тому же, с неоткрывающимися окнами и сломанным кондиционером.

Но вот Калуга. Блокпост (ого!) на въезде, проверка документов. На насквозь земского меня страж Калуги посмотрел с большим скептицизмом, но Дубровский, предъявив всё тот же браслет, небрежно бросил: «Этот — со мной», и все возможные вопросы отпали. Скоро автобус въехал в первый сервитут в моей жизни.

Калуга отличалась от Тарусы примерно так же, как какой-нибудь Нью-Йорк от той же самой Калуги в моем мире. Доводилось бывать и там, и там, знаю, о чем говорю. Здесь кипела жизнь. Никаких тебе гусей под ногами, никакой сонной затхлости, ноль патриархальной старины. Что ни здание — свой стиль. Зачастую, построенное или отделанное абы как, кривое, косое — но здесь на каждом углу виднелась яркая вывеска, и не оставалось сомнений, что это сумасшедшее местечко никогда не спит. А еще здесь ощутимо пахло свободой.

— Здорово-то как! Почти привычная жизнь, — выдохнул я и немедленно заткнулся, сообразив, что во всем многообразии прохожих люди составляют как бы не меньшинство. Гоблины и снага, кхазады, парочка эльфов, даже черный урук мелькнул разок — и все это едва за пару минут. То есть, внешне привычного, на самом-то деле, маловато будет.

— Жил бы здесь, да? — ехидно спросил Дубровский.

— Вот да! — честно признался я.

— Тогда подойди… ага, вот сюда, и посмотри во-он туда, за реку. Видишь, за деревьями шпиль поднимается? Узнаёшь? А стоило бы: именно оттуда тебя выперли десятого числа.

— … а теперь настойчиво просят обратно, ага, — настроение сразу упало. — Но я понял, это ты мне отплатил за песенку про сыщика.

— Да-да, — жизнерадостно захохотал Дубровский. — Ладно, начнем с диетологии. Айда на кладбище.

На Пятницком кладбище мы поспешили найти самый дальний и, судя по состоянию могил, самый невостребованный угол.

— Хочешь похудеть — спроси меня, как — пробормотал я привязавшуюся не самую смешную в мире шутку, и, вытянув руки перед собой, величественно изрёк:

— Восстаньте!

И ничего не произошло. Дубровский смотрел на меня с интересом, и становилось неловко. Тогда я прочел хорошо зарекомендовавший себя фрагмент из Прокоповича, после чего начал себя ощущать натуральной бездарностью на театральных подмостках: опять ничего. «Спеть, что ли?» — подумал я рассеянно, а потом махнул рукой, взял, да и пропел:

— Вставай, проклятьем заклеймённый!

Эффект превзошёл самые смелые ожидания. Послышался слитный шорох разгребаемой земли — отнюдь не рыхлой, судя по датам на надгробиях. И три-четыре минуты спустя на меня преданно пялились глазницами штук десять скелетов, на ходу обрастая какой-то иллюзорной ветхой плотью.

— Класс, — оценил Владимир недрогнувшим голосом. — Что дальше делать будешь? Насколько я помню азы, поднятым мертвецам, прежде чем отправить их обратно либо развеять, нужно что-то поручить. А то они и обидеться могут.

— Хозяин, у нас проблемы, — не менее невозмутимо сообщил, проявляясь, Нафаня.

— Милиция? — спросил я его.

— Нет, старый знакомый гоблин из поместья вашего батюшки.

— Попробуй его нейтрализовать. Если мне придется срочно уходить, встречаемся… Ээээ… Володя, дай ориентир?

— Вводная, запоминай. Район Бушма, черный фургон с белой дланью. Ребята у нас недавно, но отбоя от клиентов нет, так что, надеюсь, ориентир стабильный. Это, если из ворот, направо, по улице до конца, налево, через квартал направо и опять до конца. Версты две-три.

— Принято. Хозяин, эликсир — во внутреннем кармане куртки, — и Нафаня снова исчез, а я нащупал маленький пузырек. Предусмотрительный всё-таки друг мне достался!

Командирским взором оглядел группу вполне сформировавшихся страховидных мертвецов.

— Слушай мою команду! Напра-во! По аллее вокруг кладбищенского участка, с обязательным возвращением ко мне на это самое место, бего-ом… марш!

Десяток зомбарей молча развернулся направо и бодро потрусил по кладбищенской дорожке.

— А что дальше, ты подумал? — поинтересовался Дубровский.

— Вернутся — прикажу зарыться обратно, — пожал я плечами. — Я и рад бы направить их на какие-то великие свершения, но чую, что мне ни сил, ни умения пока не хватит.

— Это потому, что ты пока пустоцвет, к тому же, необученный. И, учитывая, что штаны ты уже держишь руками, остается молиться, чтобы хватило ресурсов тела отдать им приказ зарыться. Давай-ка пробьем пока новую дырку на ремне, — предложил он, доставая нож.

На самом деле, в голове моей в этот момент происходила бурная праздничная феерия. Успешный и первый осознанный подъем наполнил меня совершенно щенячьей радостью. Хотелось во главе отряда зомбаков мчаться по улицам Калуги, обрывая цветы с клумб. Потом найти каких-нибудь байкеров, набить им морды, отобрать мотоциклы и рвануть под Алексин на поиски Наташи…

Вдалеке завыла сирена, и этот звук помог мне справиться с гормональной бурей.

— Возможно, это по нашу душу — тут же камеры кругом, в том числе и на кладбище, — прокомментировал Дубровский. — Попробуй мысленно пожелать, чтобы твоя команда возвращалась побыстрее — вдруг сработает?

Судя по тому, что мне очень захотелось немедленно присесть на травку, сработало. И да, через минуту мои спортсмены в полном составе вернулись.

— Благодарю за службу! Теперь всем разойтись по могилам, зарыться и бездействовать в ожидании приказаний, — изрек я куда менее зычным голосом, чем хотелось бы, но постарался сопроводить приказ ментальным посылом.

Снова зашуршала земля. А в моих глазах всё плыло и переливалось оттенками красного.

— Однако, уходим, — озабоченно произнес Володя, подставляя мне плечо.

— Стоп. Эликсир, — я попытался залезть за ним в карман, но не смог поднять руку.

Дубровский кивнул, достал пузырек, вытащил пробку и влил эликсир мне в рот. Пустой пузырек с крышкой сыщик убрал в карман.

Прошло всего несколько секунд, но кровавая дымка в глазах рассеялась, я почувствовал прилив сил.

— Если не ошибаюсь в природе этого снадобья, часов через пять свалишься, как убитый, — пообещал Дубровский. — Но пока будем поспешать, хоть и не торопясь. Бегущий или даже стремительно идущий человек в нашей ситуации неизбежно привлечет ненужное внимание. Вперёд.

И мы вальяжно пошли к выходу с кладбища, читая вслух по очереди совершенно не подходящие к ситуации стихи Есенина, Пушкина и Цветаевой, будь она неладна. Нафаня догнал нас у ворот, невидимо скользнув мне на плечо.

— Удачно? — спросил я.

— О, да, — ответил домовой. — Причем, дважды удачно!

* * *

Гоблин Ерема, отсидев в погребе и получив заслуженных розог, всё же вновь был введен в оборот. И вот в воскресный день, выполнив в Калуге несколько мелких поручений Родиона Гордеевича, он решил вознаградить себя разом и за страдания, и за труды — а именно выпить. Как хорошо известно каждому, желающему выпить в густонаселенном городе, лучшее место для этого дела — кладбище: публики мало, и та вся, как правило, спокойная. Поэтому, взяв чекушку и моченое яблоко, Ерема неспеша удалился на Пятницкое, где отыскал уголок потише и приступил к награждению себя, любимого.

Но что-то пошло не так. Во-первых, водка оказалась скверной, и выпилась плохо. Во-вторых, едва Ерема прокашлялся, из-за поворота с дробным топотом на него выбежал отряд живых мертвецов. Грубо столкнув гоблина с дороги, они умчались дальше — ну, и на том спасибо, хоть не сожрали. Но самый ужас случился, когда раздосадованный бедолага, оплакивая разбитую, пусть и дрянную, но такую свою чекушку, выполз на дорогу и поднял голову. Прямо на него, укоризненно качая слоновьей башкой, надвигался проклятый Чандрагупта, приговаривая «Эх, Ерёма, Ерёма!».

Гоблин взвыл и помчался, не разбирая дороги, и бежал, казалось, целую вечность. Какое-то время, вроде, за ним гналась полиция, причем, даже на машинах, но ужас придал бедняге вовсе уж легендарную прыть. Пришел в себя он возле черного фургона с нарисованной белой ладонью, и в одной руке у него была шаурма, а в другой — стаканчик с кофе, а сам Ерёма повторял за незнакомым прежде троллем слова:

— Моя жизнь принадлежит Орде!

— Так-то, брат, я тебя поздравляю, — сказал тролль. — Из Орды выдачи нет, не достанет здесь тебя никакой Чандрагупта! И даже полиция!

Глава 12

Подлинная история Франкенштейна

Едва Нафаня успел гордо поведать о том, что охреневший от страха гоблин утащил за собой полицию (да-да, в сервитуте, оказывается, именно что полиция), явившуюся пресечь кладбищенские безобразия, как индейка-судьба продемонстрировала нам, что расслабляться нельзя вообще никогда. Потому что всего в одном квартале от кладбища мы нос к носу столкнулись с тарусским краеведом господином Никаноровым, которому, как я прекрасно помнил, полагалось в это самое время продолжать сидеть за решёткой в темнице сырой на территории ведомства капитана Копейкина.

— Ба, — удивился я. — Господин Никаноров! Какая встреча!

Глаза краеведа стали едва ли не шире очков, он побледнел, выдохнул приглушённое «ять!», после чего развернулся и бросился наутёк. Мы, разумеется, за ним: я, скорее, рефлекторно, потому что, если кто-то при виде тебя бледнеет и пытается смыться, значит, этому кому-то точно есть, что тебе рассказать. А вот Володя, как выяснилось чуть позже, даже имел предмет для разговора с беглецом.

Гонка вышла недолгой: я под эликсиром-стимулятором, Дубровский — сам по себе бодрый молодой лось в прекрасной форме, так что главной моей заботой в те две минуты, что мы загоняли загадочного интеллигента, было удержать на месте всё ещё спадающие штаны.

Забежав в арку, Никаноров обнаружил, что оказался во дворе-колодце с единственным входом-выходом, и загрустил. Он прижался спиной к стене, окинул нас тоскливым взглядом и, тяжело дыша, предупредил:

— Я ничего не скажу.

— А мы и не спросим, — пожал плечами Дубровский. — Потому что Нешкваркин успел нам всё рассказать до того, как подействовал яд, что вы заправили в климатическую систему его автомобиля.

— Это не я! — заорал краевед. — Это Пеньков! Я не убивал!

— Да ладно, — махнул рукой Володя. — Все знают, что Пеньков и Нешкваркин — друзья не разлей вода и партнеры по жизни. А вот вас, драгоценнейший, ожидает лютая казнь за смертоубийство, да еще совершенное по предварительному сговору группой лиц общественно опасным способом — мало ли, сколько народу могло быть в машине? Уж, как минимум, водитель — это ж чистая случайность, что Афанасий Павлович сам сел за руль. И еще за присвоение чужой магической собственности при обстоятельствах, содержащих потенциальную опасность для населения, кстати. За такое тоже не пряниками кормят.

— Не я! Не я-а-а! — выл Никаноров. — Пеньков, всё он! И хтонь ему была нужна, не мне-е-е…

И, торопясь и захлёбываясь, рассказал нам тарусский интеллигент такое, что захотелось немедленно поднять все кладбища Калуги, и толпами озверелых зомбарей порвать купца Пенькова и подельника его слизняка Никанорова на атомы, ибо это самое меньшее, что заслужили те, кто обрек в своих планах на страшную гибель всё население города Таруса, включая кхазада Отто Бумерзумера, капитана милиции Петра Копейкина и саму дважды великую Марину Цветаеву.

Запихав гнусного интеллигента в какой-то сарай, Дубровский попробовал что-то с ним такое волшебное сделать, но не преуспел.

— Ять, он же нулёвка, сам ведь сказал! — досадливо ругнулся Володя, и двинул краеведа кулаком по кумполу. Тот послушно закатил глаза и осел. Дубровский достал из сумки пару пластиковых стяжек и кляп, и с помощью этих проверенных временем средств надежно нейтрализовал нашу добычу.

— Володя, всё забываю спросить: ты кто по магической специальности? — мне не давали покоя его колдовские пассы.

— Медик, — ответил он.

— А что ж не подлечил меня на кладбище? — признаться, я даже слегка обиделся. — Не пришлось бы тратить дорогущий эликсир, который мой домовой упёр незнамо где…

— Ну, начнем с того, что я мог тебя взбодрить, конечно. Но не так эффективно. А сам при этом лёг бы там же — я же тоже пустоцвет. А что до эликсира — так домовой его не упёр, а сам сделал. Он ещё и не такое может.

— Нафаня? — удивлённо спросил я.

— Ну, да, сделал, — тихонько признался невидимый домовой с тяжким вздохом.

— Федя, время! — прервал меня Дубровский. — Не забывай, скоро тебя вырубит так, что никаким эликсиром не пробудить. А нам еще купить машину и доехать до Тарусы. А в процессе придется еще это грешное тело из сарая подхватить, чтобы избавить милейшего Петра Сергеевича от нераскрытого убийства.

И мы возобновили путь к гоблинскому логову. Потому что, если в Калуге где и можно за скромные деньги купить способный осилить полторы тысячи верст без поломок мобиль, так это только у гоблинов. Я молча шёл и думал не о том, хватит ли мне пороху добраться до Тарусы, а всё больше о том, что никакого понятия, на самом деле, не имею, что именно представляет собою мой дорогой друг, милый проказник домовой Нафаня.

Машину мы купили классную. Нет, наверное, с точки зрения современного автодизайна это настоящий ужас-ужас, но мне аж на сердце потеплело. Принадлежало это чудо техники к гордой породе внедорожников, называлось внезапно ЗиС, внешне сильно смахивало на обожаемый в земном детстве «козлик» ГАЗ-69, было, в основном, неопределенно-зеленого цвета и возрастом едва ли уступало князю Ромодановскому. Как честно рассказал предводитель ватаги Вулкан, задняя часть кузова превратилась в ржавую бахрому, поэтому была безжалостно удалена, а ее место занял установленный на алюминиевом каркасе тент из клеенки, расписанной оранжевыми квадратами по ярко-синему фону.

Старый добрый двигатель внутреннего сгорания был заменен на магоэлектрический — тоже видавший многие виды, но вполне рабочий. Главное, нам не придется днём с огнём в земщине искать такую редкость, как бензин.

Вся эта красота обошлась мне всего в восемнадцать тысяч денег, и это радовало: по крайней мере, на еду оставшихся средств должно хватить, на первых порах с голоду не помрем, а там придумаем что-нибудь.

Стремительно совершив сделку купли-продажи, зарегистрировали переход права под ближайшей камерой и там же я, Фёдор Иванович Нетин, дал обязательство до 1 сентября вернуться в Калугу для полного документального оформления приобретенного авто. Часики тикали, вредный Нафаня не сознавался, когда меня вырубит, а по местным правилам недооформленным авто мог управлять я, и только я. Оставалось молиться, чтобы устройство автомобилей на Тверди и Земле совпадало. Повезло: отличия, конечно, были, но минимальные. Дальше всё смазалось, как на ускоренном просмотре кино: погрузка Никанорова, стремительный марш-бросок в Тарусу (и я, и Володя сильно удивились скорости, которую смог развить наш живописный рыдван: на прямых участках мы разгоняли его аж до 115 верст в час!), промежуточный финиш в городской милиции, где круто офигели, получив второго Никанорова, при том, что они и первому пока ничего конкретного предъявить не успели. Но все разговоры мы мудро отложили на понедельник, и успели проделать финишный рывок буквально впритык: на пороге дома во мне села батарейка, так что Володе пришлось затаскивать меня волоком.

Утром проснулся — как включился: свежий, полный сил, ничего не болит. Встал, начал одеваться — и понял, что дырками на ремне не спастись: в эти штаны если не еще одного меня запихнуть можно, то три четверти — точно. Значит, по пути на работу — в одёжную лавку. А это новые траты. Но колдовать в обозримом будущем точно больше не стоит, хватит.

— Нафаня? — позвал я.

— Да, хозяин, — проявился он на шкафу.

— Спасибо за эликсир. Я на работу, вернусь вечером. Никуда не уходи, пожалуйста. И это… приберись немножко, что ли?

— Что-то не хочется, вздохнул он. — И, признаться, я в печали.

— Пошалить надо? — понимающе спросил я.

— Ну, да…

— Тогда так. Сгоняй к соседям, только не к тем, что рядом, а напротив, через дорогу. Они хоть противные. Напакости там в меру фантазии, потом — домой, и за уборку, договорились?

— Спасибо, мой добрый сеньор! — обрадовался этот мелкий стервец.

Джинсы я купил аж на четыре размера меньше, чем в прошлый раз. В примерочной насмотрелся на себя в ростовое зеркало, и то, что в нем увидел, весьма понравилось. Всего в своих некромантских неумелых эскападах я похоронил килограммов сорок-пятьдесят веса, и стал наконец походить на нормального, чуть плотного молодого человека, а не на мешок с дурными субстанциями.

— Ваша микстура творит настоящие чудеса: вы таки хорошеете день ото дня! — покачал головой Отто Брунович, приветствуя меня у дверей редакции. — Не спешите внутрь, молодой человек, давайте еще немного подышим этим замечательным свежим воздухом.

Пройдоха-кхазад (а какой кхазад не пройдоха?) заинтриговал, и я позволил себя увлечь на небольшую прогулку.

— Фёдор Иванович, вы мне бесконечно симпатичны, и я уже почти люблю вас как сына, но сейчас я воткну вам нож в спину. Над вашей головой сгустились враждебные вихри, и решительно ничего невозможно поделать!

— А поконкретнее? — я несколько напрягся: если и в редакции во мне распознали некроманта, могут, ничтоже сумняшеся, законопослушно меня сдать в соответствующие органы, и никакой Дубровский не спасёт.

— А поконкретнее состоит в том, — вздохнул бухгалтер, — что людям иногда свойственно иметь племянников. Вот и наш великолепный шеф относится к числу лиц, обремененных племянниками, и ему иногда таки да надо для них что-то делать, причем, хорошее. Один такой племянник только что закончил институт в Переславле-Рязанском, и как раз по специальности «журналистика», и очень сильно попросил своего дядю устроить ему немножко поработать. А дядя его не умеет много чего, но уж деньги считать — это я вам дам, так что вместо чтоб открыть еще одну ставку и сделать вам поработать полегче, он просто взял этого самого племянника в аккурат на ваше тепленькое местечко, о чем порывается немедленно сообщить вам лично. А я вам это все так заранее рассказываю, чтобы сии превратности судьбы не обрушились на вас дамокловым мечом, и было немножко времени подготовиться.

Надеюсь, мой тяжелый вздох этот прощелыга не счёл выдохом облегчения, чем он на самом деле и был. Всё опять устроилось само собой, лучшего и желать нельзя. Но житейский опыт подсказывает, что избыточная словоохотливость старого кхазада и эта его задушевная прогулка просто-таки кричат о том, что у дражайшего Отто Бруновича рыло в пуху по самую лысину. Но, да и Эру Илуватар ему судья, или кому там молится этот артист погорелого театра.

— Спасибо, любезный Отто Брунович. Кто предупреждён — тот пишет заявление сам, и я очень постараюсь не пролить на ковёр шефа ни единой крокодиловой слезы!

— Крокодиловые слёзы — это еще один волшебный эликсир? — деловито уточнил бухгалтер.

— Да, но, по счастью, он куда дешевле похудательного, — вздохнул я, и пошли мы в редакцию.

В редакции я успел поздороваться, плоско отшутиться на вопрос ответсека о моей худобе, написать заявление по собственному — тут меня и вызвали.

Процедура заняла менее минуты: первым делом я шлёпнул на стол заявление, Начальник Всего Сущего, едва его увидел, натурально просиял, выдал мне приказ на подпись об ознакомлении и пожелал успехов в дальнейшем пути. И всё бы хорошо, но под приказом об увольнении меня лежал второй — о принятии Бумерзумера Фридриха Генриховича на мою должность с завтрашнего дня. У шефа, если что, фамилия была Сытин.

Даже противно не стало — так, чуть грустновато, не более.

Центральным материалом будущего номера (который, строго говоря, уже не моя печаль) должно стать раскрытие всех трагических и драматических событий, имевших в Тарусе место в последние дни. Но это самое раскрытие обещал устроить Володя в кабинете у Копейкина, причем вечером: первая половина дня ему потребовалась, чтобы где-то что-то срочно уточнить. Я, как представитель прессы, обязан был присутствовать. Но это через несколько часов.

А пока… Планировать номер не стану из принципа, пусть ушлые гномы сами его планируют. А вот есть у меня насущная потребность: узнать как можно больше о домовых, и, пока есть доступ к нормальному инфоканалу, грех не воспользоваться. Заодно и время убью.

Ох, сколько ж нам открытий чудных, ять, с-ка, нах, ваще песец! Это я к тому, что прав был тот дядька, который говорил, что во многих знаниях — многие печали, и умножая знания — умножаешь скорбь.

Домовых, как подвида нечистой силы, никогда не существовало. Совсем. Даже во времена Феанора и Элессара Эльфинита. Их начали выдумывать авалонские эльдары приблизительно в первой трети XVIII века вполне себе нашей эры. И, как это свойственно эльдарам, теоретизированиями они не ограничились, и сразу же попытались воплотить придумку.

Маги — если они, конечно, полные волшебники и занимаются магией всерьез — во все времена испытывают одни и те же проблемы. Это и ограниченность, сколько его ни развивай, собственного хранилища маны, и регулярная потребность в различных веществах и ингредиентах, это быстрый доступ к трактатам, справочникам и вообще любой информации, и многое другое. Чтобы решить все магические проблемы разом, авалонцы задумали создать универсальный магический инструмент, который одновременно был бы и самовосполняемым манохранилищем, и библиотекой, и артефактом, подстраивающимся под, теоретически, любую возможную магическую ситуацию. Срочно нужен определенный эликсир? Не вопрос, скармливаем «помощнику» нужное количество пофигу чего, хоть еловых шишек, и через небольшое время путем трансмутации получаем искомое. Нужен ассистент, а довериться некому, или просто под рукой никого? Вот вам готовый ассистент на все руки.

Первые модели, хотя и были значительным прорывом, всей широте запросов одновременно отвечать не умели. Были отдельные ходячие справочники, лаборанты, манососы, добывающие бесценную магическую энергию в непрерывном режиме. «Аптекарей» — трансмутаторов удалось создать только к началу XIX века, и то нередки были случаи, когда что-то шло не так. Как-то вместо смертельной отравы авалонский аэромант с помощью такого помощника заправил тучи над вражеской армией эликсиром всепобеждающей любви, в результате чего сражение под Хартумом очень долго старались замолчать, чтобы не подрывать авторитет различных религий: за столь эпический разврат наказание, по древним писаниям, должно было последовать воистину космического масштаба. Но как-то обошлось.

Объединить все профили в одном теле удалось молодому кхазадскому ученому Виктору Франкенштейну, доктору Гейдельбергского университета. По странному капризу судьбы, в те годы кхазады в целом и молодёжь в особенности увлекались романтизмом и всякой мистикой. Поэтому Франкенштейн поставил себе целью создание не помощника, но полноценного мага, который будет уметь всё на свете и, конечно же, немедленно осчастливит всё разумное население Тверди, после чего наступит сущий рай. Дураком доктор при всём своём идеализме не был, и предохранитель, позволяющий нейтрализовать супермага, в него встроил. Но вызванное им к жизни создание, и в самом деле, крайне могущественное и неприятно умелое, этот момент просчитало, и первым делом надёжно убило собственного создателя, после чего отправилось по городам и странам наносить пользу в особо крупных размерах. Напрочь лишенный морали и эмоций, франкенштейнов монстр косой смерти носился по всей Европе, приводя мир в соответствие с идеалом, как он его понимал. Понадобилось четыре месяца времени и совместные усилия авалонцев, арагонцев и русских, чтобы сперва нейтрализовать, а потом уничтожить это волшебное чудовище. После этого кхазадам под страхом геноцида запретили вести подобные разработки. Гейдельбергский университет на всякий случай снесли до основания.

Но уцелели лабораторные журналы, и наработки злополучного Франкенштейна позволили сделать помощников по-настоящему универсальными. А потом они обрели разум, самостоятельность — хоть и были скованы постулатами, или догмами, послушания, что оберегало мир от нового нашествия идеального мага. И проявился интересный побочный эффект: те помощники, что в момент времени не были загружены магической работой, начинали изнывать от безделья и искать, а чем бы вообще заняться. Большинство находило утешение в нехитрой домашней работе, так что очень скоро их уже стали называть не помощниками, а домовыми.

Так домовые, с помощью высоколобых магов, потихоньку совершенствовались и эволюционировали. Процесс создания этих ходячих артефактов по-прежнему оставался невероятно ресурсозатратным, потому что требовал особого управления магическими эманациями и хтоническими материями одновременно. Поэтому каждый домовой до сих пор стоил, как чугунный мост, и позволить себе такую игрушку могли только очень и очень состоятельные роды. Уже во времена Франкенштейна наличие домового стало признаком высокого статуса его обладателя. И наоборот: чтобы подтвердить статус, нужно было заложить в ломбард последнюю инкунабулу из фамильной библиотеки, но домового непременно приобрести. В Государстве Российском, не в последнюю очередь, благодаря правящей династии, мериться чем-либо не было принято. Но домовые прижились и здесь — прежде всего, сугубо в утилитарных целях, и имеется в виду не прометание паутины по углам.

Очередной прорыв в эволюции домовых произошел совсем недавно, после того, как арагонцы выкрали на Авалоне последние наработки великого ученого-полуэльфа Натаниэля Фелардриена и обогатили их собственными идеями.

Получившееся существо отличалось повышенной работоспособностью, высочайшей адаптивностью и обучаемостью. При этом оно умудрялось подключаться к Сети даже там, где никакой связи не было и быть не могло, являя собой постоянно готовый терминал получения или передачи информации. К сожалению, при всём при этом новые арагонские домовые славились исключительно скверным характером (странно, я как-то не заметил), строптивым нравом, пакостническими наклонностями и, что самое ужасное (и что арагонцы долго держали в тайне, но не удержали) — они сами выбирали себе хозяина. Так появилась серия «Ужасный Проказник», или Террибле Бромиста. В Государстве Российском домового этой серии можно было купить всего лишь за 14 999 999 денег[1].

* * *

[1] Давайте дружно пошлём лучи уважения князю Юрию Григорьевичу Ромодановскому, который не дрогнул ни единым мускулом, узнав, что кошки загрызли 15 миллионов его денег.

Глава 13

Библиотекарь и его тень

До обеда я успел узнать, что единственным естественным врагом домовых можно считать кошек: большинство их совершенно невосприимчивы к магии, зато весьма неравнодушны к движущимся объектам подходящего размера. Не все кошки — нулёвки, встречаются и исключения — но не чаще, чем нулёвки находятся среди людей.

Как сообщила секретарь шефа, после обеда ко мне придёт принимать дела мой преемник. Отто Брунович, с совершенно зелёным лицом, немедленно отпросился домой по состоянию здоровья, и мне даже смешно стало.

Но к делу, к делу! Обед сам себя в желудок не закинет, так что скачал я и переправил на планшет все эти статьи про домовых, а также полную пользовательскую документацию на «Ужасного Проказника» на русском и арагонском. Опыт прошлой жизни подсказывал, что оригинал лишним не будет. Как-то, помню, купил себе некую американскую таблетку для латания пошатнувшегося здоровья. На флакон была наклеена инструкция на русском, где предписывалось принимать одну таблетку в день после еды. Но, когда я эту бумажку отклеил, под ней нашлась родная английская инструкция, рекомендовавшая пить по две, да еще перед едой. Так что плавали, знаем. И да, разумеется, в открытом доступе такие документы не валялись. Точнее, валялись, но не вполне официально. Но русского журналиста с могучим стажем только запусти в любую сеть, как бы она ни называлась — найдёт всё, что угодно, лишь бы оно в природе существовало. Опыт-с. Но хватит, хватит отвлекаться — кишка кишке стучит по башке, всё же насыщенные приключениями выходные давали о себе не забывать. Пора напитать молодой растущий организм белками, желтками и углеводородами… я ничего не перепутал? Неважно, жрать хочу.

* * *

Ворота имения Ромодановских уже несколько дней украшала официальная табличка, извещавшая о наложенной на князя опале. Тем не менее, около полудня в них постучали.

— Проходи, ять, своей дорогой, нах, добрый человек, — вздохнул старый снага Синюха, двадцатый год исполнявший необременительные обязанности привратника. На случай непредвиденных обстоятельств, у старика был роскошный набор боевых артефактов, но применять их теперь, увы, значило подписать князю смертный приговор.

— Синюха, ять! Открывай уже! Опала-шмапала, а мне, веришь ли, похрен! Я старого друга проведать приехал! — раздался голос, несмотря на явный возраст, не утративший командной зычности.

— Командир приехал! — обрадовался снага, открыл ворота, и отставной гусарский полковник Александр Филиппович Азаров верхом на верном Пфердюмонокле вступил во двор. Разумеется, гусары, как и вся кавалерия, без малого восемьдесят лет, как пересели с коней на бронетехнику, но Азаров, выйдя в отставку, любил представлять себя ещё тем гусаром, чья лихая слава гремела по миру со времен изгнания турок из разрушенной ими Москвы.

— Ура-а-а! Лошадка! Настоящая! — мчался от гаража конюший Пафнутий.

Полковник спешился, передал поводья подбежавшему гоблину и обратился к привратнику:

— Ну, здравствуй, что ль, бравый гусар Синюха!

— Командир… Батяня, ять! — снага аж прослезился.

— Рад видеть в добром здравии, гусар! Ну, как он там?

— Задумчив и грустен, врот, командир.

— Спасать уже пора?

— Не могу знать, ять. Но выпить, врот, как мне кажется, не помешает.

— Добрый совет, выпить — оно никогда не лишне. Ну, пошёл я. Не провожай, дорогу помню.

Старые друзья сидели за столом, и при этом отнюдь не вспоминали минувшие дни, когда прикрывали друг друга на полях сражений, но говорили о свежем и наболевшем.

— … никого не трогаю, таскаю плотвиц с причала. За нормальными-то хвостами, ясно дело, на старицу идти надо, там такие язи… Отставить. И вот выплывают на меня два мертвяка, и вижу я: в знакомом стиле оформлены. Ай-да Юрик, думаю, ай-да сукин сын! Ну, я их спалил, понятно, но всё думаю, с чего это ты этак шутковать-то устроил?

— Так не я это, Саня, — задумчиво произнес князь. В том-то и дело, что не я.

И — хлынуло из него. Кому еще и доверять все свои печали, думы и сомнения, как не единственному оставшемуся в живых старому другу?

— Ну и дела… — то и дело тянул полковник.

— … нанял я Дубровского — дворянин с юга, молодой, но хваткий. Два дня прошло, вестей нет — места себе не нахожу. И ведь нашел он его наверняка, раз уж я сам, не вставая с кресла, отыскал его в минуты. А сюда не привел. И я не понимаю: почему?

— А чего тут понимать-то? — рубанул правду-матку старый гусар. — Ты Фёдора что, пряниками в путь-дорогу провожал? Нет, Юрик. Ты его публично унизил: заявил, что знать его не знаешь, и голым и босым, на весь мир опозоренным, из дому выставил. С хрена бы ему к тебе рваться-то? Уж на что я, старый хрыч, видал в жизни разное, а и то — случись со мной такая оказия — обиду бы смертную затаил. Голову тебе снесут? Четвертуют? На колышек приладят? Ха! Ему-то что за печаль? Помер старый дурак — да и хрен с ним. У Фёдора своя жизнь, и ты ему никуда не уперся. Он не Ромодановский — твоими стараниями, между прочим! Он — Нетин, то есть вообще никто! И все твои родовые заморочки ему до этого самого места.

— Но как, как? Это же магия, это ж инициация, его ж сейчас на части растаскивает, как колдовать охота! И, потом, между нами, он же дурак полный, в башке там такой дурной ураган, который никакими инициациями не лечится — ох, начудит он там!

— Дурак, говоришь? Верю, — покачал головой Азаров. Не лечится? Обратно, верю. Тогда давай посмотрим, где и что он навытворять успел. Где ты его нашёл, говоришь?

— Да рядом, в Тарусе. Он там, представь себе, газету местную выпускать затеял!

— Ты ничего не перепутал? — усомнился полковник. — Видишь ли, Юра, это ты всё в волшебных эмпиреях витаешь, а мне так больше по земле да по земщине ходить выпало. И газетки я почитываю, скуку угомонить. Так вот, хотя там часто и чушь полную пишут, скажу тебе: никак не сможет дурак в газете работать. Так что это или ты напутал, или Фёдор — вовсе не дурак.

— Ну, положим, это легко проверить, — вскинулся Ромодановский, хватаясь за планшет. — Найдём-ка мы ту газету.

Через пять минут старики читали:

'…и именно для обеспечения тарусской детворы полноценным активным досугом городской обыватель Глеб Константинович Панфилов по собственному проекту, за собственные средства и своими силами затеял построить настоящий игровой городок с качелями, каруселями и прочими малыми архитектурными формами. Благодаря этому зову благородной души, очень скоро дети, живущие на Кладбищенской улице и ее окрестностях, смогут значительно разнообразить свои забавы. Примечательно, что во время строительных работ Панфилов обнаружил в земле крупный предмет явно магического назначения. Пролить свет на эту находку помогут археологи из столицы, чье прибытие ожидается на днях. Наша газета продолжит рассказывать вам и о строительстве детской площадки, и о судьбе находки.

Фёдор Нетин'.

— Не, Юрик, ты как хочешь, а не дурак это писал.

— Вижу, — процедил князь. — Знаешь, в предпоследний день мне показалось, что он водит меня за нос, а сам гораздо умнее, чем кажется. Правда, всякий раз он откалывал что-то такое, что убеждало в его безнадежности.

— И зачем бы ему такое, ваше сиятельство?

— Э-э-э… Чтобы я лишил его всего и выгнал из дома⁈

— Во-о-от! Очень похоже, что так и есть!

— Но, тысяча надгробий, зачем⁈

— Пока не поговорим с ним, не узнаем, — пожал плечами полковник. — Но что-то мне кажется, что, ежели оно именно так, домой ты его и калачом не заманишь… Да и вообще чем угодно. И что делать будем?

— Не знаю, — горестно вздохнул Ромодановский, в котором в эту минуту никто не признал бы стального некроманта. — Но жить, честно говоря, хочется.

— Так, — хлопнул Азаров ладонью по столу. — Давай-ка поеду я в ту Тарусу и поговорю с ним по-нашему, по-гусарски. Имею железный повод, между прочим: сей юный шалопай нанес невосполнимый ущерб стариковским нервам, наслав на меня двух утопленников! За такое необходимо ответить!

— Это у тебя-то нервы? — слабо улыбнулся Ромодановский.

— А что я, не человек, что ли? И вообще, раскис, раскис ты что-то, Юрик! Выше нос, хвост пистолетом! И наливай, наливай уже — давно пора.

* * *

От опричнины присутствовали уже знакомые мне офицеры собственного царевича Димитрия Иоанновича полка ротмистр Илья Шереметев и корнет Мария Лопухина. Город Тарусу представляли заместитель городского головы Рудольф Шляппербзяхель и большая часть тарусской милиции, коль скоро действо происходило у них в управлении. Консультантом-экспертом от имени Чародейского приказа выступала академик Марина Ивановна Цветаева. Историю с разрушением моста за воскресенье она благополучно уладила, заплатив городу назначенную комиссией Городской управы сумму денег. Кроме того, получив соответствующее разрешение в Чародейском приказе, магически посодействовала починке моста: поднимала и удерживала половинки воздушными потоками, пока рабочие сращивали тросы. Сегодня бригада кхазадов-ремонтников заканчивала восстанавливать настил и красить железные детали, и назавтра мост уже обещали открыть.

За прессу отдувался ваш покорный слуга с камерой, планшетом и невидимым домовым на плече (при виде Цветаевой Нафаня попытался спрятаться у меня за шиворотом, но не преуспел, зато половина собравшихся с нездоровым интересом вглядывались в шевеление ветровки у меня на загривке). Ведущим нашего вечера и по совместительству сотрудником Сыскного приказа был, понятное дело, Владимир Андреевич Дубровский. Обвиняемый Никаноров помещался в выгородке за решёткой.

— Добрый вечер, дамы и господа. Сегодня мы, я надеюсь, общими усилиями закроем если не всё масштабное дело, равного которому, не побоюсь ошибиться, давно не видели здешние края, то хотя бы ту его часть, которая имеет непосредственное отношение к городу Тарусе.

Прежде всего, необходимо пояснить, почему задержанный Никаноров оказался у нас в двух лицах. Строго говоря, это не совсем так: второго полноценной личностью признать было бы затруднительно. Но для временного введения кого-либо в заблуждение — вполне достаточно. Итак, осенним вечером 1998 года молодой провинциальный интеллигент Модест Никаноров предавался хандре, употребляя спиртные напитки в общественном месте — а именно на краю известного в Тарусе оврага. Там к нему подошел незнакомый мужчина, не говоря ни слова, срезал у Никанорова прядь волос и убежал. Модест Платонович не придал, по его словам, значения этому инциденту — мало ли на свете сумасшедших — и продолжил свои привычные занятия. Но на следующий день этот же незнакомец подкараулил Никанорова на том же месте, жестоко избил его, а потом из как будто бы ничего сотворил еще одного точно такого же Никанорова, которого принялся мучить явно магическими способами. Это всё увидели жители Заовражья, они пришли Никанорову на помощь: несколько мужиков, вооруженных топорами и дрекольем, перебежали по мосту, так что неизвестному магу пришлось ретироваться. Никаноров был в шоковом состоянии, его двойник сохранял молчание (как вскоре выяснилось, речь вообще не входит в число его умений), и потому заовражцы просто отнесли обоих в холостяцкую берлогу Никанорова, где и оставили. Внезапно обзаведшийся alter ego Модест долгое время пытался разговорить двойника, но тщетно. Тогда он стал использовать эту молчаливую тень, не имеющую никаких надобностей, свойственных обыкновенному человеку, как своего рода жилетку, в которую выплакивал, по его выражению, всю чудовищную несправедливость этого мира, где правят тупые и богатые, а умные, кои одни и достойны всех благ, прозябают в земской нищете и безвестности — конец цитаты. Со временем Никаноров, чтобы унять вопросы соседей, придумал, что этот двойник — его брат-близнец, зовут его Сергей, по профессии он — инженер, а онемел в процессе хтонической контузии, полученной в Васюганских болотах.

Шли годы, Никаноров взрослел и даже начал стареть. Так называемый «Сергей» взрослел, старел и покрывался признаками застарелого алкоголизма вместе с ним, как зеркальное отражение — коим, в сущности, и является.

Еще к вопросу о двойнике и неизвестном колдуне. Мной был подан запрос в соответствующие приказы, и я выяснил, что в описываемое время на территории губернии с целью туризма находился подданный Датского короля господин Хенрик Магнуссен, темный маг.

— Колдовство в Земщине срока давности не имеет, — плотоядно заметила Лопухина.

— Ох ты, боже ж мой, — прижала ладони к щекам Цветаева. — Магнуссен! Позвольте, немного расскажу о нем. Сильный тёмный маг, истинный злодей — известно, что от мучений людей получал натуральное наслаждение, сродственное с сексуальным.

— Маньяк, стало быть, — припечатал Копейкин.

— Да, вполне оформившийся, — подтвердила Цветаева. — За основу своей техники взял экзотическую для севера Европы систему Вуду, сложившуюся на островах Карибского моря. Могу предположить, что волосы у этого Никанорова он срезал, чтобы изготовить куклу, с помощью которой собирался заставить Никанорова умереть, испытывая страшные мучения. Но у него ничего не вышло, потому что тот оказался нулевкой. Тогда Магнуссен для удовлетворения своей страсти и чтобы помучить этого бедняну, — она кивнула на Модеста, — хотя бы морально, сделал «зеркало» — никак не воздействующее на исходный объект воплощенное отражение. Это тоже из южных практик.

— Марина Ивановна, — подал голос ротмистр Шереметев. — У нас есть шансы привлечь этого Магнуссена к ответственности?

— Увы, ни малейших, — ответила она. — Пять лет назад он почувствовал себя настолько могучим, что поехал на Гаити и там красочно сгубил нескольких местных унганов. На свою беду, не всех. На еще большую беду, его угораздило потерять там что-то из своих вещей — чуть ли не носовой платок. Конец Магнуссена был страшен, фееричен и происходил в Копенгагене во время рождественской ярмарки на глазах у очень многих. Желающие могут поискать в сети, там даже видео было.

— Благодарю вас, Марина Ивановна, — поклонился Дубровский. — Теперь, когда этот вопрос прояснили, перейдем к нашим дням и нашим печальным делам. С купцом Тимофеем Пеньковым Никаноров познакомился три года назад в Калуге. Модест Платонович принадлежит к той части общества, которая не гнушается принимать деньги от более сильных мира сего за поручения, которые иной раз могут дурно попахивать — разумеется, в том случае, когда эти поручения попадают в рамки собственных убеждений (или отсутствие оных) таких персонажей. Полагая себя несправедливо обделенным разнообразными благами, Никаноров «за толику малую» помогал Пенькову обтяпывать разного рода сомнительные делишки, подробности нас сейчас не интересуют. Возможности его были невелики — так и платил ему купец отнюдь не тысячи.

А главным проектом Пенькова и Никанорова стала организация прорыва хтони в городе Тарусе. Будучи историком, Никаноров разузнал, что летом 1572 года, когда войска крымского хана накатывались на Москву, царские войска вместе с магами организовали в Тарусе оборонительный заслон. Одним из участников заслона был князь Матвей Фёдорович Ромодановский. Предвидя долгую и многотрудную работу, этот достойный представитель аристократии привез с собой персональное манохранилище, которое закопал на границе посада. Когда же началось сражение, князь погиб одним из первых, он был сражен сразу несколькими Черными Стрелами крымских колдунов. А огромный запас маны остался нетронутым. Никаноров и Пеньков, проведя исследование, поняли, что даже стандартная репона тех времен вполне в состоянии устроить при активации полноценный прорыв, а Ромодановские исстари славились тем, что все у них всегда было самое большое, лучшее, дорогое и так далее. О прорыве мечтали оба: возле хтонической аномалии возникают сервитуты, и возрожденная Таруса вполне могла бы таковым стать. Впрочем, Алексин, если бы новая хтонь дошла до него, тоже бы сгодился. Зачем им сервитут? Да затем, что это, по сравнению с земщиной — мутная вода, где иные законы, иное налогообложение и вообще свобода. Во всяком случае, именно такую точку зрения озвучил мне господин Никаноров, — горько усмехнулся Дубровский и продолжил: — но правда состояла в появлении нового источника хтонических ингредиентов, на которые Пеньков планировал наложить лапу, для чего и завербовал ватагу Хмурого.

По мнению Никанорова, искать репону Ромодановского следовало на пустыре между городом и кладбищем — отсюда и вся возня с «двором первого князя», который, впрочем, действительно стоял именно там. Но историком Модест Платонович, на нашу с вами радость, оказался никудышным. Как подтвердила справка из архива Земского приказа, полученная мной сегодня утром, в 1572 году граница посада проходила почти на двести метров дальше — короче, там, где господин Панфилов репону в итоге и нашел. Никаноров узнал об этом случайно, но действовал, надо сказать, молниеносно. Основательно растряся свои накопления, он приобрел у соседа, обывателя Коновалова, бутыль самогона ёмкостью в четверть ведра, и с ее помощью, представившись собственным отражением — то есть «инженером Сергеем», которое в ту пору уже сидело в КПЗ в этом здании, нейтрализовал и Панфилова, и пост охраны, выставленный на месте опаснейшей находки городским управлением милиции. После чего, будучи «нулевкой», то есть невосприимчивым к магии, без труда завладел репоной. То есть завладел-то он без труда, а вот тащил домой он ее несколько часов, потому как весит она под четыре пуда. Похищенное манохранилище Никаноров спрятал дома в сарае и до рассвета покинул Тарусу, на попутном автомобиле отправившись в Калугу к Тимофею Пенькову.

Тем временем компаньон Пенькова, купец Афанасий Нешкваркин узнал о плане старинного друга и его прихвостня устроить в Тарусе прорыв, который неминуемо повлечет масштабные разрушения и огромные жертвы среди населения. Узнал — и потребовал объяснений. Пеньков, понимая, что убедить компаньона, что сервитут стоит и не такого, едва ли выйдет, поспешил свести всё к шутке — мол, пустые умствования, не бери в голову. Но Нешкваркин был тертый калач, и он помчался в Тарусу — проверить кое-что на месте и выложить всё прессе, то есть присутствующему здесь Фёдору Ивановичу. Всего за две минуты до его выезда Никаноров по прямому приказу Пенькова залил отравляющее вещество постепенного действия в систему вентиляции лимузина Афанасия Нешкваркина, так что, как почти все присутствующие помнят, по приезде в Тарусу бедный купец успел произнести всего несколько слов, прежде чем упал замертво.

Резюмирую. Никанорова в Калуге задержал лично я при деятельном участии Федора Ивановича Нетина. Тем временем, капитан Петр Сергеевич Копейкин, учредив на участке Никанорова пост охраны, предотвратил попытки захвата или активации репоны неустановленными снага. На основании показаний Модеста Никанорова, полученных мной, еще вчера вечером в Калуге по подозрению в подготовке массового убийства посредством хтонического прорыва ярыжками Сыскного приказа задержан и этапирован в Александровскую слободу Тимофей Пеньков. В убийстве Нешкваркина библиотекарь сознался, запись и расшифровку показаний прилагаю. Кроме того, приобщаю к делу все необходимые архивные выписки и справки, добытые мной в ходе расследования этого дела.

— Это не я! Не я это! Это все он, он, Пеньков! Я не хотел, не хотел! Я свободы хотел! Свободы-ы-ы! — забился Никаноров в своей клетке.

Глава 14

Как стать аристократом за пять минут

Едва вопящего и впавшего уже в полный бред Никанорова уволокли в камеру, межведомственное совещание закончилось. Цветаева откланялась первой и упорхнула домой, следом, качая головой, ушел задумчивый кхазад. Милиционеры вернулись к текущей работе, а опричники, Дубровский и я задержались на улице у дверей управления на перекур. То есть, это они курили, а меня пока не тянуло.

— Шустро ты это дело размотал, — одобрительно заметил Шереметев.

— Ну, тут, во многом, сыграл фактор везения: не нарвись он на нас в Калуге — кто знает, сколько ещё возиться пришлось бы. Да и по местным делам один эпизод непроясненным остался: кто покрошил снага на пустыре?

— Ой, Володь, прекрати, а? — скривилась Лопухина. — С твоей честной мордой только комедию ломать… На пустыре по сей момент не развеялись следы неслабого магического воздействия с некротическим душком. На расположенном рядом кладбище, на самом краю, лежат от трех до пяти поднятых мертвецов, все в активной фазе. Рядом с тобой стоит недавно инициированный некромант. И что еще ты собрался прояснять?

— Я земский обыватель, — произнес я. — И твердо намерен им и оставаться.

— Да-а? Да что вы такое говорите! А если я, как законопослушная подданная, как офицер опричного полка, сообщу в Сыскной, да и инициирую два дела разом — о применении некромантии в Земщине пустоцветом Ромодановским и о неполном служебном соответствии внештатного консультанта Дубровского, который нелепо отмазывал указанного пустоцвета, прикрываясь доверенностью, выданной старым некромантом князем Ромодановским? Вот тогда — что вы скажете?

— Скажу, что я, пустоцвет Нетин, действовал исключительно в рамках самообороны, — хладнокровно ответил я. — И уверен, что любое расследование это подтвердит. А если в Сыскном не дураки сидят, то маршрут, которым они отправят вас со вторым заявлением, будет зависеть исключительно от степени их воспитанности.

Помолчали.

— Фёдор, — тихо спросила Лопухина. — Вам что, отца совсем-совсем не жалко? Ему же голову отрубят.

Я честно попытался вспомнить князя Ромодановского: мерзкого старикашку, который сперва приказал меня пороть — и меня, на минуточку, запороли насмерть, — потом отвратительно глумился и паясничал за завтраком, а после с пафосным видом лишил меня всего и выставил вон.

— Нет, ничуть не жалко, — ответил я и вдруг понял, что соврал. Князь — дурак и сволочь, конечно, но не на плаху же за это тащить…

Она покачала головой и снова повисла пауза.

У Дубровского зазвонил телефон.

— Да? Добрый вечер, Иван Иванович, — Володя как-то резко подтянулся: видать, начальство. — Да, всё выяснили, все документы есть. Понял, передам. Нет. Нет, господин целовальник, упомянутые вами мысли не имеют отношения к обсуждаемому делу. Никак нет, поэтому уж позвольте оставить их при себе. В остальном полагаю себя вправе действовать в соответствии с понятиями чести и законами Государства Российского. И вам хорошего вечера, Иван Иванович.

— Это ты самого Риковича так жёстко? — неверяще спросил Шереметев.

— Увы и ах, его, отца родного, — вздохнул Володя.

— Да ты крутой мужик, Дубровский! — восхитился ротмистр. — Прими уважение!

— Чего он по делу сказал? — спросила Лопухина.

— Никанорова в слободу везти не надо. Рикович будет завтра к полудню в Калуге, в опричном квартале. Заберет там.

— Ну, бывайте здоровы, господа, — полез прощаться ротмистр. — Авось, свидимся ещё!

— Опять ночевать в гостинице горуправы — это, конечно, предел мечтаний, — закатила глаза Лопухина, и они ушли.

Свидеться нам предстояло уже на следующий день, но никто пока об этом не подозревал.

Мы с Володей тоже распрощались: на утро запланировано бегство из города, а пока мне нужно успеть сбацать свой «дембельский аккорд» для газеты. Справился я с ним быстро, часа за полтора всего, и собрался было домой. Но тут зажужжал смартфон. Посмотрел — «Пульс», так называется здешний мессенджер. Пишет Наташа.

«Добрый вечер! Уже почти вторник, а фотографии вы нам так и не прислали. Плохо получилось?»

«Здравствуйте, Наташа! — написал я в ответ. — Нет, получилось замечательно, просто это я, нехороший человек, забегался и совсем забыл прислать вам обещанное. Немедленно исправляюсь!» — и отправил ей фотографии, заодно и сам их пересмотрел.

И ничего не понял, и сердце забилось, но не от гнева, а от радостного удивления и просто потому, что это же Наташа. Фотографий оказалось гораздо больше, чем я на самом деле снял. Вот они — те несколько кадров на мосту. А перед ними — Наташа. Встревоженная — на пустыре у кладбища. Весёлая — в музее скульптора Заблудовского, когда мы разглядывали скульптурную группу «Репка» в масштабе 10:1, и высота деда там была 50 сантиметров. Я предложил ребятам пофантазировать на тему размеров мышки в оригинальной скульптуре, установленной в одном из парков Ингрии[1].

* * *

[1] Разгадка миниатюрности скульптур Заблудовского кроется в его происхождении: он уроженец Ингрии. А в этом городе, если не знаете, скульптуры живут весьма насыщенной хтонической жизнью. Поэтому чем меньше их размер, тем безопаснее для окружающих.

Вот крупный план: Наташа смотрит на Оку — хотя она ее и так всю жизнь видит, но у нас в Тарусе, верно, какая-то другая Ока, уж больно Наташа мечтательная. Правая рука на груди, глаза чуть прикрыты, губы то ли шепчут что, то ли просто приоткрыты… И еще с дюжину таких снимков. Но их делал не я! Хотя, отметая небывалое, оставляем единственно возможное: есть у меня в хозяйстве одно устройство, могущественное во многих областях сразу — похоже, заодно и в фотосъемке, и в передаче данных. Хотя, видит Бог, мне бы не хотелось считать его устройством! Спасибо, Нафаня…

«С ума сойти, какие снимки! Меня никогда так здорово не снимали! Спасибо большое!»

«Не за что. Доброй ночи, Наташа».

«Доброй ночи, Фёдор Юрьевич. Спокойных снов».

* * *

Ровно в полдень в редакцию «Тарусских вестей» вошли трое: один пожилой, двое молодых, все — в «оливе» без знаков различия, все — усачи.

— Господа, вы к кому? — привстал бдительный охранник.

— К редактору вашему, — махнул издали какой-то «корочкой» пожилой. — Мы ненадолго, не беспокойтесь.

Войдя в редакционный кабинет, пожилой спросил:

— А кто тут у вас редактор будет?

— Я, — несколько растерянно ответил юноша за столом.

— Очень приятно, — ответил пожилой усач. — Берём его, ребята!

Двое молодых немедленно накинули редактору на голову мешок, заломили руки за спину и вынесли вон.

— Не утруждайтесь волнениями, сударыня, — галантно обратился полковник Азаров к побледневшей даме. — Работает Обоянский гусарский полк! Просто объясним вашему редактору кое-что о сыновней почтительности, и вернем обратно. Честь имею! — козырнул старый вояка и вышел.

Ответственный секретарь Екатерина Матвеевна сперва тихонько захихикала, потом, не удержавшись, засмеялась в голос, и смеялась ещё очень долго.

* * *

В моей прошлой жизни, которую чем дальше, тем больше забываю, я долго не мог поверить, что выражение «холодное бешенство» — не фигура речи, не книжная красивость, но лаконичное описание реально существующего явления. Не верил — пока на себе не испытал. Мы тогда с коллегами из самых разных изданий катались в составе пресс-тура по одной южной курортной местности. Смысл был в том, чтобы в своих статьях мы потом расписывали, сколь прекрасна эта местность для отдыха, сколь комфортабельны ее отели, вкусна кухня, безупречен персонал санаториев и тому подобное.

Передвигались мы на автобусе, который вероятно, возил по этим краям еще первых космонавтов, так что нет ничего удивительного, что этот раритет однажды, испустив особенно зловонное облако дыма, приказал долго жить без особых перспектив на реанимацию. Организатор не растерялся, куда-то позвонил, приехали улыбчивые южные люди на машинах разной степени раздолбанности, которые и возили нас остаток тура.

А в финале, перед отбытием в аэропорт с одной труднодоступной турбазы, нам выставили счет за их услуги и всё с той же улыбчивой вежливостью объяснили, что, пока не оплатим, никто никуда не поедет. Большинство коллег выпало в полный осадок: кто бы что там ни думал, журналист, если он не «говорящая голова» в телевизоре, персонаж не особенно зажиточный, а командировочные, выдаваемые редакциями, во все времена носили весьма символический характер. Меня же накрыло это самое холодное бешенство: лютейший гнев, но при этом эмоции не захлестывают разум, голова работает четко, как часы, сделанные на Втором Московском часовом заводе, мир его руинам. Вместе с еще одним не потерявшим самообладания журналистом мы объяснили уважаемым южанам, что приглашал их конкретно вот этот организатор. И если он не заплатит (а нам проверить нетрудно, телефоны водителей мы переписали), то за весь свой шашлык-машлык и умопомрачительные виды на горы и море получит серию статей в федеральной прессе о том, какая жуткая дыра их регион, а ведь мог бы процвести, если поменять погрязшее в праздности и коррупции руководство. Разумеется, сработало…

И вот теперь я снова находился в этом хорошо забытом состоянии холодной ярости. Опричники, забрав с утра Никанорова из милиции, повезли его в Калугу для передачи Сыскному приказу. В славном городе Алексине сделали остановку возле торгового центра, в который и направились, чтобы, в том числе, купить по стаканчику кофе. Едва они скрылись в дверях, водитель опричной машины открыл заднее отделение, выпустил Никанорова, снял с него наручники, вручил свой пистолет, после чего с чувством хорошо сделанной работы прилег поспать на травку. Никаноров же времени не терял. Бодрым шагом войдя в зал, он схватил первую попавшуюся девушку, приставил к ее голове пистолет и громогласно озвучил свои требования. Требовал он не слишком много: чтобы в городе Тарусе редактор газеты по имени Фёдор Нетин пошел к нему домой, забрал из сарая репону и доставил пред его, Никанорова, светлы очи в этот самый торговый центр. Иначе девушка умрет, а ему, мол, и так терять нечего. А девушку ту звали Наташа Кудашева…

Спасибо холодной ярости — я не впал в ступор или истерику. Мы как раз намеревались стартовать из города, так что были в сборе и готовности. Я попросил у Володи сигарету, и, пока курил, продумывал порядок действий. В итоге уже через две минуты Дубровский и Нафаня просветили меня о процессе и последствиях опустошения манохранилища. Спустя пять минут после звонка я вернулся в стройные ряды российской аристократии, и еще через три минуты я уже пер репону из никаноровского сарая. Маго-техническое обеспечение, по собственному почину, взял на себя Нафаня.

— Вы готовы, мой добрый сеньор? — спросил домовой.

Я проверил: в багажнике лежали все наши нехитрые пожитки, включая гитару, и проклятая репона. Действительно, тяжеленная хрень. Одна радость: таскать мне ее недолго. В кармане — официальная бумага за подписью старого князя, полученная от Дубровского, бумажный паспорт на подлинные данные, а на руке — идентификационный браслет с ними же. В свою очередь, сыщик увозил князю собственноручно написанное мною согласие считать себя Фёдором Юрьевичем Ромодановским, единственным наследником княжеского рода, и не позднее первого сентября приехать в родовое имение и предстать пред родительские очи.

— Фёдор, не пропадай, и не забудь: на свадьбу — жду! — пожал мне руку Володя.

— Бывай, сыщик, — кивнул я и ответил домовому: — Да, готов!

На пару ударов сердца вокруг потемнело, а потом вдруг выяснилось, что мы больше не на тарусских задворках, а на парковке крупного торгового центра в Алексине. Территория вокруг была оцеплена опричниками в броне и закрытых шлемах. К машине тут же подбежали трое с автоматами наперевес. Я ждал их за рулем, выставив в окно земский паспорт.

— Здравствуйте, господа. Фёдор Нетин, из Тарусы. Это меня ждет террорист.

— Подпоручик Тишин. Имею приказ вас проводить.

— Спасибо, подпоручик. Важно: предмета, который я буду нести, не должен касаться никто, кроме меня. Вообще никто. Это вопрос не только нашей с вами жизни и смерти, но и существования города Алексин на лике Тверди. А также, вполне вероятно, весьма обширной прилегающей территории. Вот теперь провожайте.

— Ты должен был сдохнуть еще в Тарусе! — удивленно крикнул мне Никаноров. — В прорыве хтони! — Он держал Наташу захватом за шею, приставив к ее голове пистолет, у входа в выгородку парфюмерной лавки.

— Ну, как видишь, я здесь, — пожал я плечами. — Отпусти девушку.

— Нет! Тогда мы устроим прорыв хтони здесь! Открывай хранилище!

— Хозяин, я ничего не могу с ним сделать, включен негатор, — шепнул Нафаня.

— Негатор не причем, он нулевка. А в лоб ему засветить можешь чем-нибудь?

— Что ты там бормочешь, придурок! Открывай! Не-ет! Я не хочу… Открывай! Хтонь! Я жить хочу! Жи-и-ть… Открывай! — по лицу терзаемого шизофренией бывшего библиотекаря и краеведа катился пот пополам со слезами, палец явственно дрожал на спусковом крючке пистолета. — Открыва-ай! Да поглотит нас хтонь!

Тут я обратил внимание, что медиаэкраны в центре вместо рекламы новейших средств от раннего облысения или хотя бы курортов Сан-Себастьяна дружно показывали фразу «Хтонь! Нам нужна хтонь!» Но удивляться этакой «рекламе» времени не было.

— Открываю, открываю, — спокойно произнес я. — Не дёргайся.

И открыл. В эту секунду злодей отвлекся на миг от Наташи и получил в лоб двадцатиденьговой монетой, которую домовой раздобыл в моем кармане. Никаноров завалился на спину и упал, в падении выстрелив — по счастью, в высоченный потолок — но мне уже было не до него, в меня хлынула Сила. В каких-то неимоверных, чудовищных количествах. Я стоял на коленях перед раскрытым магическим сосудом, опустив в него руки — и впитывал, впитывал… Перед внутренним взором в калейдоскопной вакханалии возникали и осыпались шедевральные склепы, выстраивались и растворялись в рассветной дымке уходящие за горизонт ряды могил. Миллионы голосов одновременно звучали в моей голове, и откуда-то я знал, какие из них живые, а какие мёртвые, и внезапно в их хор вплелся шёпот Наташи «Держись, Феденька, я с тобой» — а ведь девушка должна на грани обморока пребывать, если не в нём уже. И я ухватился за этот милый шёпот, и плыл на нем через океаны голосов и кладбищ, и мир, кажется, понемногу начал возвращаться ко мне.

Наконец репона опустела, я поднялся на ноги.

— Никаноров мертв, — послышался шепот домового. — и, кажется, это не я.

— Фёдор! — бросилась ко мне на удивление бодрая для такой ситуации Наташа. Я обнял девушку, прижал к себе. Сразу стало видно, что приключение далось непросто: её ощутимо потряхивало. Но какова сила воли!

— Третий раз — уже тенденция, — усмехнулся я. — Придётся вам, сударыня, выйти за меня замуж.

— Ого! Это предложение? Я, конечно, согла…

— Э-э-э, нет, молодые люди, в среде аристократии у нас, в Государстве Российском, так дела не делаются, — к нам подошёл примечательный мужчина. Лет, на вид, около сорока, рыжий, с глазами разного цвета. Одет — внезапно для ситуации — в белый не то лабораторный, не то медицинский халат, не сказать, чтоб очень чистый. — Сперва Фёдор Юрьевич должен заслать сватов к почтенным родителям Натальи Константиновны. Можем попросить прохвоста Дубровского, конечно. Но мне будет приятно выполнить эту роль самостоятельно. Доверите?

— Почту за честь, ваше высочество, — поклонилась Наташа. Я с легкой заминкой тоже поклонился.

— Наталья Константиновна, мне необходимо поговорить с Фёдором Юрьевичем с глазу на глаз, после чего ему придется нас покинуть — возможно, надолго. Прощайтесь быстренько, и я поручу вас заботам светлейшего князя Воронцова.

— Ты что-нибудь понимаешь? — тихонько спросила Наташа.

— Немногое. Но то, что я переполнен маной, и ее нужно срочно куда-то деть, мне объяснить успели.

— Не исчезай надолго, ладно?

— Я всегда буду рядом. И у нас есть «Пульс», — улыбнувшись, я поцеловал ее в лоб и повернулся к рыжему высочеству.

— Я в вашем распоряжении.

— Зовут меня тоже Фёдор, отчество — Иоаннович, фамилия — Грозный. Можешь обращаться ко мне «ваше высочество», не обижусь, — всё еще под маской улыбки, всё ещё благожелательно произнес царевич, но сквозь эту маску сквозили и серьезность, и усталость, и нетерпение. — Идем-ка поговорим, немного времени у нас еще есть.

Глава 15

Субботник по-ромодановски

Вслед за Фёдором Иоанновичем я прошел в чей-то, конечно же, пустой по такому случаю, кабинет. Царевич сел в хозяйское кресло, мне указал на стул. Пока шли, Нафаня то ли заснул, то ли отрубился, но заняться им прямо сейчас я, увы, пока не мог.

— Твою загадку я разгадал давно, еще едва ты, инициировавшись, объявился в Тарусе. Я знаю, что ты подселенец — тут таких не особо много, но все же хватает. Не все дельные, много дурных, но ты пока не разочаровываешь. Отца не любишь, верно?

— Было бы за что, ваше высочество, — пожал я плечами. — Может, прежний Фёдор и видел от него добро, но именно по приказу князя его пороли в гараже, где он и отдал Богу душу, и его тело занял я. А уже меня князь с позором выгнал из дома. Не стану скрывать, это соответствовало моим планам, но любить его мне все равно не за что, — я говорил это как-то неубедительно и понимал, что, пожалуй, сам не очень в это верю. Старика Ромодановского, на самом деле, понять было легче легкого: жизнь положил на служение Отчизне, двух сыновей — надежду и опору — потерял на войне. А ушлёпище Фёдор… Мда…

— А ну-ка, почему это соответствовало твоим планам? — прищурившись, спросил Грозный.

— Потому что позволяло уехать в любую глушь и там спокойно жить своей жизнью, безо всякой магии, аристократии — только я и никого кроме. Если б не эта проклятая инициация…

— Ну да, так я и поверил: никакой магии, никакой аристократии, но домового — почти что универсальную отмычку от всей Тверди — ты из дома предусмотрительно упёр. Но теперь поздно, Фёдор. Ты инициировался первый раз — и магия стала твоей потребностью. Только что, на фоне беспокойства за любимую и вливания гигантского количества маны, ты инициировался второй раз, и теперь без магии прожить не сможешь вообще. Точнее, сможешь, но это такая дисциплина и самоконтроль — поверь, молодое тело, жаждущее жизни, секса и всяких глупостей, тебе просто не даст этого сделать. Так, давай быстрее, и максимально честно, — маска слетела окончательно, передо мной сидел очень жесткий и очень страшный человек. — Вся та пурга про примат личности, свободу от всего на свете и жизни для себя, любимого — это всё у тебя в прошлом мире осталось. Признав себя — собой и придя сюда, выбор ты сделал, обратного пути не будет. Это понятно?

— Понятно, ваше высочество.

— Хорошо. Обучишься всему потом, сейчас некогда, через час три ведра маны начнут рвать тебя на клочки и сведут с ума. Надо догонять того, кто весь этот цирк устроил.

— Но ведь Никаноров…

— Да, приложился башкой об ограничитель двери, торчавший из пола, и, если ты его не поднимешь, он останется мертвым. Ты видел экраны про хтонь?

— Да. Что это было?

— Маг-менталист, не в силах проникнуть в мозг нулевки, управлял им при помощи навязчивых визуальных образов, банального гипноза и прочего немагического одурачивания.

— Маг-менталист?..

— Ну, а кому прежде всего и перво-наперво нужна хтонь? Конечно, магу: там колдовать в разы проще — это если излагать примитивно. Естественно, за всей этой возней купчишки из местных и спившегося библиотекаря стоял маг — ленивая скотина тоже из местных, подавай ему собственную хтонь под боком, понимаешь. Имей в виду: тебя он ненавидит, как минимум, по двум причинам: во-первых, за Наташу, во-вторых, там, на мосту, он едва не обосрался от ужаса, а ты мало того, что жизнь ему спас, так еще и видел его в минуту слабости. К слову, там же, на мосту, у него вторая инициация случилась. Но наша взбалмошная Марина Ивановна по злобе женской такие потоки там крутила, что мы этот момент проморгали…

— Так это что, Дубровский?

— Федя, — поморщился Грозный, — я понимаю, молодость, гормоны, мана, инициация, любовь… Но что ж ты так туго соображаешь? Дубровский — хороший парень, звёзд с неба не хватает пока, но мозги у него варят в правильную сторону и, главное, куда быстрее, чем у тебя.

— Издержки тела-балбеса, не иначе, — надерзил я. — Значит, это был Телятевский.

— Он, — кивнул Фёдор Иоаннович. — Так что тебе нужно, во-первых, избавиться от избытка маны, во-вторых — добыть голову Телятевского. Это и в твоих интересах: он вас с Наташей в покое не оставит.

— А как я защищусь от менталиста? Вы в моей голове уже основательно покопались, насколько я понимаю.

— А домовой тебе на что? Закончим говорить — включишь его, и бегом вперёд. Пошли, узнаем, отследили ли телепорт этого козла — и шуруй за ним.

— Последний вопрос, ваше высочество, — я чувствовал, что всё, что мне говорили про «разорвет на клочки» начинает походить на правду. — Как я включу домового?

— Ладно, потом с ним сам разработаешь процедуру, — похоже, моя неумелость и непонятливость рыжего основательно бесили. — Давай его сюда.

Он снял с моего плеча обмякшего Нафаню, встряхнул его и отвесил щелбан в лоб. Домовой зашевелился, заморгал…

— Простите, мой добрый сеньор, кажется, меня что-то вырубило, — пробормотал он.

— То, что тебя вырубило, уже врубило обратно, — огрызнулся царевич. — Береги своего сеньора, он идет на охоту за менталистом. Всё, время ноль, пошли!

— Эм… А эти откуда? — ошарашенно разглядывал я заполненную ожившими мертвецами парковку. Навскидку, их там толпилось сотни три-четыре. В городе, судя по звукам, разгоралась нехилая паника.

— А это вы, Фёдор Юрьевич, инициироваться изволили, — светским тоном ответил Грозный. — Вот и набежало ваших, гм, поклонников.

— Я с собой их забрать могу?

— Это вряд ли, — столь же безмятежно ответил Фёдор Иоаннович. — расход маны просто невообразимый. Понадобилось бы еще три-четыре сосуда навроде того, что вы только что употребили — а их такие мощные давненько не делают, надо сказать. И чтобы достать, нужно, как минимум, время. А его нет!

— Если я правильно помню, мне нужно поскорее озадачить их чем-нибудь?

— Совершенно в точку. И именно что поскорее: они-то, может, и подождали бы, но вам лично стоит очень поспешить. А в городе уже несколько неспокойно, чтобы любоваться этими красавцами еще несколько дней.

— Я понял, ваше высочество, — и со вздохом обратился к домовому: — Нафаня, что нужно сделать, чтобы ты изготовил усиливающий звук артефакт? Мне нужно, чтобы они меня услышали.

— Просто попросить меня об этом, — с таким же вздохом ответил он.

— Сделай, пожалуйста. Нам с тобой очень надо поскорее убраться отсюда.

— Готово, мой добрый сеньор. Говорите.

— Слушай мою команду! Сегодня вам предстоит привести город Алексин в порядок! Это значит, что весь мусор с улиц, из дворов и прочих городских территорий должен быть собран. На клумбах, кроме собственно цветов, не должно остаться ни травинки. Все деревья и кусты в Алексине должны иметь красивую геометрическую форму. Мощение улиц, если возможно его восстановление без привлечения сторонних средств и материалов, так же должно быть восстановлено. По завершении всех этих благоустроительных работ приказываю проследовать к местам предыдущего захоронения, закопаться и упокоиться с миром. Вперёд!

Толпа зомбарей рванула во все стороны, лишь несколько осталось чистить от мусора парковку и окрестности.

— Охренеть хозяйственный некромант нам достался, — присвистнул Федор Иоаннович. — Полное впечатление, что не княжеского рода отпрыск, а глава земской службы городского хозяйства… К тому же, ять, циничный и безбашенный, или просто невнимательный: я же говорил про панику в городе! Ладно, Фёдор, лети уже. Авось, не перемрут с перепугу городские обыватели.

— Куда лететь-то?

— Сарай-Бату. Там рядом обширная хтонь. Постарайся не упустить гада — это в твоих же интересах. Когда вернешься — приходи ко мне, продолжим разговор. И не забудь заглянуть в Тарусу — там у тебя тоже незавершенное дело осталось.

— Хорошо, ваше высочество.

— С Богом, не медли!

Через минуту я добежал до опустевшей парковки, сел в свой клетчатый рыдван, и Нафаня перенес нас в неведомый Сарай-Бату. Точнее, куда-то в его сторону. На берег реки, вода в которой немедленно возбурлила, и что-то устремилось в нашу сторону — подозреваю, точно не для того, чтобы вежливо поздороваться. А сидевший на моём плече домовой в этот самый неподходящий момент опять обмяк.

* * *

Тем временем в Алексине разгонялась натуральная коммунальная вакханалия, совмещенная со всенародной паникой по случаю определенно наступившего конца света. Управлению этот ужас не поддавался ни в каком виде, хотя опричники разъезжали по улицам и через громкоговорители просили жителей разойтись по домам и просто переждать там несколько часов. Куда там! Обезумевшие от ужаса люди бежали в какую угодно сторону, только не домой. Они прятались в кусты, забирались на деревья и, визжа от ужаса, падали в обморок при виде мертвяков, которые, на самом деле, всего лишь собирались придать этому кусту или дереву «красивую геометрическую форму» при помощи того, что имели — то есть конечностей и зубов.

— Вот стервец! — бушевал Фёдор Иоаннович, которого давно ждали вполне срочные дела в совсем другом месте. — Надо ж было такой бардачище устроить! И ведь никто, кроме него, с ними не справится — тех же Радзивиллов сюда звать бессмысленно: магическая структура другая, как бы хуже не стало. И жечь не получится — он при инициации столько в них накачал, что соберутся заново, и еще не раз…

— Ваше высочество, а если его отца позвать? Князя Ромодановского? — предложила оказавшаяся поблизости Лопухина.

— Соображай, что говоришь. Он под запретом! В опале! Хотя… — Царевич на минуту задумался. — Так! У кого там должен быть документ от Фёдора? У Дубровского? Найдите мне его, и доставьте сюда как можно скорее. Потом мне понадобится конвертоплан почти до Калуги, это ещё если отец не заартачится. А пока свяжите с городским советом.

Уже через три минуты в Алексине был введен режим чрезвычайной ситуации. В его рамках разрешалось применение магии, согласованное с руководством оперативного штаба по ликвидации ЧС. Дубровского сняли с автобуса Таруса — Калуга и доставили к царевичу. Тот сперва сбросил отцу и братьям кадры с улиц Алексина, пояснил, откуда взялся весь этот ужас, потом прислал фото подписанного Фёдором документа — и опала с князя Ромодановского была снята. Самого его доставили на конвертоплане еще сорок минут спустя. Старик лучился бодростью, свежестью и вообще счастьем. Восхищенно матерясь, он оценил масштаб бедствия и включился в работу.

Бригада дорожных рабочих под руководством Клауса Ротенкопфа мерно и вальяжно укладывала асфальт на Большой Калужской, когда орава оживших мертвецов обратила их в бегство. К большому удивлению стучавших зубами в кустах кхазадов, никто их жрать не собирался. А вот работу отжали, и принялись ремонтировать дорогу в сумасшедше быстром темпе — причем, стоит заметить, получалось у них как бы не лучше, чем у перепуганных подрядчиков.

Ватага гоблинов из управления горхозяйства, который день вяло ковырявшая брусчатку на набережной, геройски отбивалась ровно до тех пор, пока весь шанцевый инструмент не перешел в собственность противника. После этого противник интерес к боевым действиям утратил, и принялся споро доделывать гоблинскую работу, так что профессионалы быстренько смекнули: она, работа эта самая, будет окончена часа через три, а отнюдь не через полторы недели, как планировал бригадир — и пригорюнились.

И везде, то тут, то там из юркого автомобиля выскакивал шустрый дедушка, что-то говорил, руками водил, а работа после его вмешательства шла еще лучше, толковее и быстрее.

Жители наконец смекнули, что никто ими питаться не планирует, и вовсю глазели на невиданных дворников, по мере скромных земских возможностей фиксируя этот дурдом на видео. Впоследствии умельцы из Орды собрали по всей сети фрагменты этого веселья и, улучшив, по мере возможности, смонтировали фильм. А еще послали туда фудтрак, здраво рассудив, что в месте, где так хорошо умеют веселиться, кофе и шаурма не могут не быть востребованы.

Князь Юрий Григорьевич Ромодановский был счастлив. Он, словно молодость вернулась, как на крыльях носился по всему Алексину, подправляя, где необходимо, топорную работу сына, который его невероятно удивил. И вот уже там и тут поднятые покойники группками уходили по «местам упокоения», чтобы рассыпаться там в прах, перед этим закопавшись (хозяйственный Федька, однако!). И только одна группа зомбарей все никак не могла приступить к самоупокоению, потому что в городе Алексине оставалась не охваченная их заботой территория — а приказ есть приказ. Но гусарский полковник в отставке Азаров и его люди дело воинское знали туго, и в обороне сидели крепко.

Александр Филиппович уже четырежды восполнял личный запас маны откуда и от кого только мог, жёг, жёг, жёг — со дней службы армейской так не выкладывался. А этим хоть бы хрен — полежал горсткой праха чуть, да и собрался обратно, и опять на ворота лезет! Который час длился этот однообразный штурм, и всё бы хорошо, но чем дальше, тем с большей тревогой старый вояка ощущал, что сил может и не хватить.

Из подъехавшей машины выскочил Ромодановский. Оценил обстановку, закричал:

— Саня! Заканчивай уже эти боевые действия! И ворота открывай! Ребята просто приберутся по-быстренькому, да и уйдут навек. И давай на стол накрывай — у меня сын родился, отметить надо!

— Юрик, ять, — тяжело дыша и нехорошо прищурившись, ответил полковник. — То есть ты устроил весь этот балаган просто в честь дня рождения сына⁈ Ну, старый хрен, я тебе это ещё припомню!

В это же самое время Фёдор Иоаннович поднялся из-за стола.

— Ну, я могу наконец оставить этот город? — нарочито тихо спросил он.

— Как только выполните обещание просватать некроманта, ваше высочество, — улыбаясь, ответил светлейший князь Воронцов. — А в самом городе такой порядок, какого тут, наверное, вообще никогда не было.

Забегая немного вперед, стоит сказать, что эта генеральная уборка произвела на алексинские власти неизгладимое впечатление. Вплоть до того, что, когда какое-либо подразделение горхоза или подрядчик начинали работать слегка лениво, их спрашивали, не позвать ли некроманта Ромодановского. А по итогам 2013 года Алексин с большим отрывом победил в конкурсе на самый чистый и благоустроенный город во всей земщине.

* * *

Константин Аркадьевич Кудашев сидел у себя в домашнем кабинете, пил чай с тульским печатным пряником, и, не будучи сильно занят, развлекался тем, что просматривал записи со всех трех камер видеонаблюдения, имевшихся в славном городе Алексине. И то, что сегодня показывали эти камеры, поразительно смахивало на авалонские «ужасные сказки». Нет, никого не ели, и кровь рекой вовсе не лилась, но ходячие мертвецы шлялись по городским улицам в преизрядных количествах и, мало того, постоянно делали какую-то работу. Кудашев недоуменно крутил головой, проверял и перепроверял — но нет, всё говорило за то, что это подлинная картинка, а не происки каких-нибудь цифирных дел скоморохов. Но тут картинка с камеры сжалась и задвинулась в угол, а в центре экрана замигал значок видеовызова.

— Константин Кудашев, к вашим услугам, — начал он и осекся, увидев, кто его вызвал.

— Грозный, Фёдор Иоаннович, — без нужды представился собеседник. — Добрый вечер, Константин Аркадьевич. Я к вам по делу.

— Я весь внимание, ваше высочество.

— Дело есть до вас известное. В общем, у вас товар, у нас — купец, так что назначайте дату, когда на свадьбе плясать станем.

— За кого хоть? — севшим голосом спросил обомлевший отец невесты.

— За княжича Фёдора Юрьевича Ромодановского, 1995 года рождения, полного волшебника, некроманта, обаятельнейшего молодого человека. Сейчас скину сегодняшнее видео, убедитесь. И не затягивайте, пусть уже поженятся в сентябре. Всех благ! — и отключился.

Но видео прислал. И лишившийся дара речи Константин Аркадьевич наблюдал, как падает схвативший Наташу — его Наташу! — мужлан, как сурового вида юный блондин вскрывает архаичный резервуар с маной и напитывается волшебной энергией, с какой любовью бросается к нему отмершая Наташа, и как он ее обнимает… И действительно, вовсе он не похож на того толстого пьяного урода с давешней фотографии. Неужели у князя Ромодановского вдруг оказался еще один сын⁈

— Ирина Сергеевна! — дрогнувшим голосом позвал он.

— Приказать сердечных капель? — спросила, входя, жена, которая прекрасно уловила хорошо знакомый трагизм в голосе супруга.

— Нет, душа моя, — вздохнул Кудашев. — Нам с тобой просто нужно выпить. Потому что мы дочку замуж выдаём.

Глава 16

Хтоническая рыбалка

Дано: из глубин вяло текущего мимо водоёма типа «река» на меня надвигается нечто, скорее всего, недружелюбное, в неизвестном количестве. Вот-вот надвинется уже. Надёжа, опора и защита, то есть импортный маго-хтонический мультигаджет системы «домовой Нафаня», вследствие неизвестных причин выведен из строя. И пусть я пока, скорее, «погулять вышел», чем «матёрый некромант», действовать предстоит исключительно самостоятельно. Вспоминаем фамильную «инструкцию», внезапно впитанную вместе с запасом энергии. Итак, нам надо поднять мертвых. Для этого важно выйти из машины и стать ногами на землю. Сделано. Ноги на ширине плеч, чуть согнуты в коленях. Есть. Руки разведены параллельно земле под углом, близком к прямому, друг к другу. Готово. Читать нараспев… уже читаю.

— А не черного солнышка холодом, а не красной луны притяжением, но едино моим хотением собирайтесь из праха, усопшие; из земли восставайте, погибшие; выходите на землю на твердую и служите мне лютою правдою!

Интуитивно я чувствовал, что расходую как раз приобретенные запасы маны, и худеть в очередной раз мне не придется. Плохо то, что совершенно не понимал, как именно я это делаю, и, соответственно, как мне не сдуться окончательно в следующий раз, когда сверхрезервов уже не будет.

Выходить на землю на твердую ко мне пока никто не спешил, что неудивительно: степь да степь кругом, вообще-то. Хотя позвал я, по ощущениям, основательно: в той же Тарусе уже все кладбище строилось бы в походные колонны. Но — факт: никого. А вот гребни и буруны уже почти у самого берега. Ну, всё. Сейчас меня будут кушать. А при себе, как обычно, вообще ничего, даже дрына — хотя откуда бы ему взяться посередь степи? Впрочем, нет, что-то дрыноподобное торчит из воды у самого берега. Но там же… А, думать некогда!

Прыгнул, ухватился за выступающую из воды палку. С большим усилием вытянул ее, пятясь по берегу. На палке, впившись в нее такими зубищами, что любой крокодил от зависти сдохнет, висели две рыбины, похожие на ершей, только уж больно здоровенные, пучеглазые и вообще вида самого жуткого. С размаха приложил их о землю, раз, другой, третий — отцепились, и признаков активности пока не показывали. И это они молодцы, потому что из воды уже выползал примерно такого же вида окушок, килограммов этак на двадцать. Его зубки восхитили бы, наверное, уже среднестатистического динозавра. Натужно гребя плавниками по песку и страшно вращая глазами, тварь молча перла прямо на меня. Дрын — довольно корявая мокрая палка в руку толщиной, метра два в длину — без ершей оказался куда как полегче, и я принялся дубасить им зелено-полосатого выползня по голове. На шестом ударе затихла и эта тварь, а из воды перли еще три в компании пятнистого аллигатора, который в далеком детстве, возможно, был безобидным маленьким тритончиком.

Лупил, что сил было — а было их не сказать, чтоб много, тело-то хоть и всхуднувшее, но ни фига не тренированное. Но с перепугу, на адреналине, откуда что взялось — я бил, бил, бил… Поток рыб казался бесконечным. Потом выяснил, что тычки по жабрам тоже неплохо работают. При этом рыбы меня всё же умудрялись иногда доставать — по счастью, не сильно, но на правой ноге две основательные дырки уже есть. А, вот в левую пропустил, чёрт!

Очередной тритон, не напрягаясь, откусил конец у дрына, но теперь там образовалось какое-никакое, а остриё, и я поспешил реализовать новую возможность, наколов того самого тритона-аллигатора на получившееся копьё.

Когда нашествие рыб прекратилось столь же внезапно, как и началось, уже едва на ногах держался от усталости и кровопотери. Передо мной на берегу громоздилась натуральная барракуда… то есть, баррикада из дохлых ершей, окуней, судаков, крокодилов, раков и еще каких-то тварей — не то моллюсков, не то жуков — и все здоровенные и зубастые.

Но и хрен с ними, мне позарез нужно Нафаню реанимировать — если не поможет, так хоть на связь выйдет, может, подмогу какую вызовет. А то начался отходняк, и мир в глазах ощутимо поплыл. «Рыбалкой началось, ею же и закончится» — мелькнула противная мыслишка. Ну, уж нет! Хрен вам без соли, а не Федю Ромодановского! Сам царевич, между прочим, обещал Наташу в жёны, а значит — она ждёт, так что нефиг помирать. А то приедет папенька, поднимет из мертвых и велит пороть в гараже… Боже, что за бред, где там этот Нафаня…

Доковыляв до машины, взял с сиденья неподвижного домового, легонько потряс. Ноль реакции. Позвал несколько раз, попросил проснуться — то же самое. Отвесил ему щелбан по методу царевича Фёдора Иоанновича — глухо. Положил обратно, двумя пальцами прикоснулся к холодному лбу, представил, как из меня в него перетекает мана — во мне ее по-прежнему было предостаточно, хотя разрыв на мелкие запчасти уже не грозил: безрезультатный пока вызов будущих подчиненных отожрал почти все излишки. После случившегося (или нет?) переливания, я просто дернул Нафаню легонько за ухо и с некоторой досадой произнес:

— Хватит уже дрыхнуть, а?

Офигеть, сработало: домовой снова стал похож на живое существо, коим никогда не был: зашевелился, дрогнули и открылись глаза.

— Мой добрый сеньор! Хтонические искажения отклонили вектор переноса, и высосали из меня всю энергию до капли!

— Уже неважно, главное, что ты очухался. Нафаня, мне нужна помощь. Помоги, пожалуйста.

— Вы… О! Вы ранены!

— Да, теряю кровь и вот-вот отрублюсь.

— Что здесь случилось⁈

— Да на рыбалку сходил не очень удачно… Прошу тебя, быстрее!

— Сейчас… — он юркнул куда-то вглубь машины, вскоре возвратился с уже знакомого вида флаконом. — Пейте!

Я выпил целебный эликсир и потихоньку начал оживать.

— Кровопотерю он компенсировать будет долго, поэтому я бы рекомендовал вам диету из говядины и гранатов.

— Как только, так сразу, дорогой доктор. В смысле, как только доберемся до цивилизованных мест.

— Вы уже знаете, где мы?

— Нет. Я помню, что Телятевский смылся в какой-то сарай, но, по совести, вокруг не вижу ни одного.

— Нам нужно в Сарай-Бату, это сервитут. А мы… Сейчас… А мы в десяти километрах от него, на берегу реки Ашулук, выше по течению.

— Где это вообще?

— На юге, в дельте реки Волга, — отрапортовал Нафаня.

— То-то здесь рыбалка отменная, — хмыкнул я. — Мог бы и сам догадаться…

Тем временем, на сцене появились новые действующие лица — и отнюдь не вызванные мной мертвецы. Я что, после второй инициации колдовать разучился? На другом берегу показались три автомобиля: чёрный фургон с белой дланью — логотипом Орды — на борту, и два крытых грузовика без лишней росписи, если не считать слогана «Махоркин — урод!» по всему тенту на одном из них. Мы молча наблюдали, как машины доехали до самой реки, остановились, и из них посыпались гоблины и снага с разнообразным холодным оружием в руках. Картина моего улова привела прибывших в немалое расстройство: они загомонили разом, и в этом гомоне кроме густого мата разобрать что-либо было трудновато. Наконец один из них крикнул мне:

— Эй-ска, ять, там, нах! Рыбов, ять, не трогай там — они-ска все наши, ять!

— С хрена бы? — натурально удивился я. Понятно, мне эти рыбы даром не сдались, век их не видеть, но шпану с далёкого советского детства не люблю. — Ловил я. А рыбы ваши?

— Да, ять! Мы к этому энциндету месяц-ска готовились! Давай рыбов, ять!

— Ну, попробуй взять, раз смелый такой, — пожал плечами я. — Я пока никуда не тороплюсь. Сопли только подбери сначала на всякий случай.

— Да я тебя… Вжик! Тащи лодку! Я тому челу кишки давить буду! — завизжал снага.

Мелкий гоблин метнулся в грузовик, достал из него свернутую резиновую лодку больше себя размером, на подгибающихся ногах потащил к реке. Там развернул и, горестно вздохнув, принялся надувать. Ртом.

— Вжик, нах! Ты дебил, ять! У нас-ска, комперсор есть! Парни, ять, помогите убогому, нах!

Парни помогли, притащили компрессор, запитали от грузовика, лодка помаленьку начала надуваться.

— Нафань, они что, рыбоядные? — спросил я. — Я бы такую дрянь жрать не стал точно.

— Гоблины и, в особенности, снага едят всё, что съедобно хотя бы условно, хозяин. Хтоническая рыба к этой категории вполне относится, тем более, они испытывают чувство голода почти постоянно. Но в данном случае, подозреваю, их в гораздо большей степени интересуют ингредиенты.

— В смысле? — не понял я. — Какие ещё ингредиенты?

— Например, глаза и плавательные пузыри всех этих рыб весьма неплохо ценятся на рынке магалхимических средств, их используют и в фармацевтике, то есть в зельеделии, и в артефакторике. Клыки хтонических судаков за бешеные деньги уходят на запад страны, в Великое Княжество — причина мне неизвестна, но, если будет надо, уточню. Жуки, тритоны, плавучие слизни и раки — вообще кладезь востребованных ингредиентов. По очень приблизительным и скромным подсчетам, вы набили тварей примерно на двадцать — двадцать пять тысяч денег в ценах первичной скупки.

— Ого, — присвистнул я, заодно вспомнив, что денег у нас практически нет. — Раз так, то имеет смысл улов продать: деньги нам с тобой очень бы не помешали. Вновь обретенное дворянство, увы, нашу походную казну автоматически не наполнило.

— Я думаю, в Сарай-Бату непременно найдутся скупщики, в сервитутах это налаженное дело, — задумчиво ответил домовой.

— Для этого нужно знать адрес такого скупщика и отжать у орков оба грузовика…

— Первое не проблема, найдем в открытых источниках. Второе тоже: примерно в километре отсюда в нашу сторону движется довольно крупный отряд. Наверняка это те, кого вы призвали, мой добрый сеньор. Но стоит ли ссориться с Ордой? Это разветвленное сообщество, с собственными войсками, и там встречается немало орков куда поматёрее, чем на том берегу.

Тем временем на том берегу серо-зеленая братва наконец надула лодку. Гоблины и снага притащили вёсла и, набившись всей оравой, приступили к форсированию водной преграды.

— Ну, всё, чел, нах. Молись-ска, ять. Ты не знаешь, с кем связался! — горлопанистый снага, размахивая саблей, первым выпрыгнул из лодки на берег и, оскальзываясь, полез через гору рыбы.

— Нет, дружок, — вздохнул я, подмечая пятерку слаженно подгребающих по течению утопленников. Сзади уже слышался шум подходящего отряда. — Это вы не знаете, с кем связались.

— Тимоха, ять, всыпь ему уже! И заберём рыбов, ять! — кричали снага, не торопясь, впрочем, вылезать из лодки.

Я бы на их месте тоже не торопился. Потому что в этот момент выяснилось, что у меня есть не только морская пехота, которая уже выходила на берег, замыкая окружение, но даже кавалерия: два десятка мертвых всадников спешивались со своих зловещих лошадок.

— Пришли по зову твоему, великий хан, — с поклоном проскрипел богато одетый покойник.

Пехота, числом примерно в полсотни, тоже должна была присоединиться к нашей вечеринке через пару минут: видел я их отчетливо, парни приближались.

— Я-а-ать… — растерянно выдохнул враз утративший воинственный пыл снага Тимоха, опуская саблю. — Некромант… Вот это попадос… Мамочки…

Толпа любителей халявной рыбки, трясясь от ужаса, повалилась на колени.

— Прости нас, дяденька некромант, — заскулили гоблины. — Не по делу, ять, наехали-ска… Мы только рыбов очень хотели… Потому что имущество, ять…

Я видел: им стало по-настоящему страшно. Всем, включая мелкого гоблиненка, который, держа в трясущихся лапках смартфон, явно продолжал видеосъёмку. И они были готовы валяться в грязи и унижаться, надеясь на милость сильного — то есть меня, а вот такое я не любил вообще никогда.

— А ну, встали все, ять! — рявкнул я.

Орки, поскуливая и матерно причитая, поднимались.

— Тоже мне, Орда. Позорище! Толпой на одного — так храбрецы, а как силу мою почуяли — обосрались… Тьфу, противно. Значит, так. «Рыбов» я вам, разумеется, не отдам. Но могу продать. Десять тысяч денег — и всё это, — я обвел рукой рыбную баррикаду, — ваше.

— Я-а-а-ть! Десять тыщ! Хренассе! — загомонили оттаивающие гоблины.

— Поторговаться хотите? — ласково спросил я.

— Не, нах. Д-д-думать б-буду, — всё еще стуча зубами, серьезно ответил Тимоха. И после минутного раздумья спросил: — А копро… компроматные карточки принимаете?

— Скомпрометированные? — переспросил я, враз представив, что он со мной краденой кредиткой, например, расплатиться собрался.

— Не, нах, не то. Короч, есть у меня карта от «Орды», типа, на развитие фунчозы[1]. Вот с неё?

— Тимоха, ты чо нах? — заверещал какой-то снага. — Нам за такую фунчозу Бахар-ска бошки нах оторвёт, ять!

— Цыц там, ять! Не оторвёт, мы ж не прожрали, а рыбов купили, а потом продали, понимать-ска, надо!

* * *

[1] Автор предполагает, что Тимоха имел в виду франшизу. Но это, сами понимаете, не точно.

В общем, пятью минутами позже планшет звякнул, и я прочел, что сеть закусочных «Орда» перевела на мой счет десять тысяч денег. Назначение платежа — «Закупка Очень Ценного Имущества».

Пока повеселевшие от осознания, что остались целыми и невредимыми орки грузили рыбу в лодку, я спросил их предводителя:

— Я тут ищу кое-кого. Вот этого, — показал на планшете фотографию Телятевского на мосту. — Если увидишь его, дай знать. С меня пятьсот денег.

— Скинь фотку, поищем, — кивнул Тимоха. Голову ему крутить не надо?

— Сам откручу. К нему вообще близко лучше не подходить — менталист.

— Ять! Тогда пятьсот мало. Тысячу давай.

— Идёт. Только найди мне его. Найдешь — пиши в «Пульс», диктуй свой контакт.

Разобравшись с гоблинами, повернулся к своей «армии».

— Не для праздности, но для дела призвал я вас. Смотрите внимательно и запоминайте: мне нужен вот этот человек. Нужен исключительно живым, — я медленно обходил ряды зомбарей, каждому показывая ту же фотографию. — Найдя, вам нужно схватить его, вывести или вынести за пределы города и зажечь костер с черным дымом. Тогда я приду к вам. Разбейтесь на группы по три-четыре человека, так будет проще. Конные отдельно, пешие — отдельно. Искать будем в Сарай-Бату, это город, он находится ниже по этой реке в половине перехода. Все всё поняли? Вперёд!

— Город на другом берегу реки, — уточнил Нафаня.

Не произнеся ни слова, толпа мертвецов ломанулась в реку. Орки опять завизжали.

— Спокойно! — крикнул я, — до вас им сейчас нет никакого дела. И обратился к Нафане: — нам на тот берег перепрыгнуть дорого станет? Имея в виду, что мы, похоже, в хтони?

— В ней однозначно, — согласился домовой. — Да, думаю, обойдемся малым расходом. Восполнять запасы маны здесь очень легко, и я уже полон энергии.

— Тогда поехали!

Гоблин Вжик, ворочая веслом, готов был ржать от невыносимого счастья. Во-первых, его не убили и не съели, а это ого-го, до чего круто — при встрече с некромантом-то! Но даже это не главное. Он заснял. Заснял! Теперь можно запостить и собрать ураган реакций!

* * *

— Это не Фёдор, — вздохнул князь Юрий Григорьевич, когда они с полковником закончили смотреть видео «Zloy necromant nalovil v htoni rybov». — Он этот, как его… попаданец. И это, скажу я тебе, превосходно! Пре-вос-ход-но! Потому что сын мой Фёдор был воистину безнадёжен. А этот — совсем другое дело. Он, несомненно, умен, решителен, находчив. Он признал себя Ромодановским, не сплоховал перед лицом царевича, обзавёлся невестой. И он уже помог мне, быстро сняв опалу. Саня, мой род продолжится!

— За это необходимо выпить, — кивнул полковник.

— Непременно, но несколько позже, — охладил его пыл князь. — Он умен, но чудовищно неопытен. И, если он действительно попаданец, о наших реалиях представление имеет самое смутное, счастье еще, что додумался домового из дома спереть. Только представь, каких дров он сейчас наломает! Надо прикрыть парню спину.

— Поедем к нему?

— Нет, поможем отсюда, — князь достал телефон. — Родион, это срочно. Немедленно подготовь по всей форме и отправь Телятевским уведомление об объявлении войны. Причина — попытка присвоения Михаилом Телятевским собственности рода князей Ромодановских. Копию — царевичу Фёдору Иоанновичу. Ввести осадное положение. Я скоро буду.

— Ну, ты даёшь! — Азаров моментально протрезвел. — А зачем?

— Затем, что у Фёдора теперь будет юридическое обоснование всех тех глупостей, которые он неминуемо совершит.

— А если Телятевские на тебя нападут?

— Им же хуже, мне есть, чем ответить. Да и Шаптрахор уже неделю землю роет, всё в бой рвётся.

— Ты как хочешь, но такое я пропустить не могу. Господа гусары! Все на конь! Мы едем на войну!

Глава 17

Маскарад

Мы ехали по степной дороге, приближаясь к сервитуту, а я, вспомнив про блокпост на въезде в Калугу, мысленно прокручивал будущий диалог со стражником.

— Цель прибытия в сервитут?

— Задержание особо опасного преступника!

— Предъявите ваши полномочия.

— Упс…

Мда, так я в город не попаду. И, кстати, как в него вообще попадут мои зомбари? Об этом как-то не подумал. Ладно, авось, прорвутся как-нибудь. Но что сказать на въезде?

— Цель прибытия в сервитут?

— Личная месть! Собираюсь открутить голову одному засранцу.

— Предъявите заверенный секундантами протокол вызова на дуэль.

— Упс…

Нет, Федя. Правду, конечно, говорить легко и приятно, но вот только, в большинстве случаев, совершенно неудобно. Но вот и въезд. У входа — мощный урук, из-за плеча торчит рукоять меча. С ним вместе — пожилой тщедушный человек в «оливе». Человек говорит и думает, урук играет мускулами — разделение труда. Предъявляю браслет.

— Цель прибытия в сервитут?

— Путешествую для собственного удовольствия. Планирую знакомство с историей и архитектурными достопримечательностями города. У вас есть шпили?

— Проезжайте. В любой гостинице постановка гостей на регистрационный учет проводится автоматически. Шпиль на Башне Звездочетов, на площади Хана Узбека.

Сарай-Бату после Калуги не особо впечатлил. Узкие улочки, обилие как бы не глинобитных «муравейников» спонтанной архитектуры. Впрочем, там и тут между ними торчат офисные башни из стекла и бетона и пара внезапных дворцов в неоклассическом стиле, и всё это — вперемешку. Город контрастов, как, насколько понимаю, любой сервитут. Пофиг. Мне нужно найти беглого менталиста, уконтрапупить его и вернуться к Наташе. Как раз звякнул планшет. Она?… Нет.

«Объявил войну Телятевским. Воюй спокойно, но мирное население не трожь. Доброй охоты!».

Князь. Я в упор не понял, что он имеет в виду. Какая, нахрен, война? Мне одного гада поймать — и всё… Хорошо, есть кого спросить.

— Нафаня?

— Да, мой добрый сеньор.

— Отец мой, князь Ромодановский, объявил войну клану Телятевских.

— О, это он очень мудро поступил!

— Почему?

— В сервитутах и юридиках у вас теперь должно быть меньше проблем при ведении боевых действий — чисто с юридической стороны.

— Ну, с земщиной всё ясно, а как насчет опричнины?

Домовой посмотрел на меня так, что я чуть было не поверил, что он — живое существо с эмоциями и развитым воображением.

— Можно повоевать и в опричнине. Но недолго. И больше воевать уже точно никогда не доведется.

Снова «блям!»: «На ваш счёт зачислено двести тысяч денег. Назначение платежа: на военные издержки».

— И денег прислал. Стоило куражиться, рыбой торговать, — вздохнул я.

— Стоило, — твёрдо возразил Нафаня. — Во всяком случае, для местных орков вы теперь большой и страшный авторитет.

— Что ты мне там прописал? Говядину и гранаты? Как полагаешь, в чайхане такое подают?

— Пока не зайдем — не узнаем, — осторожно ответил домовой, включил невидимость и залез на мое левое плечо.

Я же, кроме всяких шуток, был голоден как последний снага. Или как какой-нибудь хтонический саблезубый ёжик. Поэтому, припарковав наш замечательный рыдван возле чайханы «Subedey-Bagatur», немедленно в это самое заведение и вошел.

И с говядиной, и с гранатами, и много с чем еще ни малейших проблем не возникло, и я с большим аппетитом поглощал всё это в отдельном кабинете чайханы, когда поступил голосовой вызов с номера «ORDA S-B».

— Фёдор Ромодановский, слушаю вас.

— Это Тимоха, с Орды. Нашли мы вашего менталиста, нах. И даже поймали, ять.

— Молодцы какие! И как же это вы его поймали?

— Амулеты-ска взяли, Киря Семёрка нашёл и поймал.

— А почему Семёрка?

— В шестёрках-ска западло, нах. Куда везти?

— Чайхана «Субедэй-Багатур», отдельный кабинет.

— Едем.

— Жду.

Десять минут спустя — я как раз расправился с пловом и перешёл к имбирному чаю на меду — в дверь робко постучали.

— Войдите! — сказал я.

Вошёл Тимоха, ещё один снага и Телятевский. Я видел его всего однажды — в день экскурсии, но он и сейчас выглядел точно так же, обознаться невозможно. Разве, теперь у него руки были связаны за спиной, и кляп во рту.

— Здра-авствуйте, гости дорогие! — приветливо произнес я.

— Хозяин, это не он, — шепнул на ухо Нафаня.

— А кто это у нас тут, а?

— Вот-ска, поймали, — гордо ответствовал Тимоха. — Кого просил, ять. Теперь деньги давай, ты обещал, нах.

— Можно, я ему ману откачаю? — предложил домовой.

— А что, это можно, — кивнул я, отвечая, в первую очередь, ему.

В следующий миг Телятевский пошел какой-то рябью, и несколько секунд спустя перед нами стоял отнюдь не маньяк-менталист, за головой которого я сюда примчался, а незнакомый субтильного телосложения сероволосый паренек лет шестнадцати, в очках — правда, всё ещё со связанными руками и кляпом.

— Ничего не понятно, но очень интересно, — покачал я головой и вкрадчиво спросил — Тимоха, и как ты мне это объяснишь? Сдается мне, кое-кто очень хочет на собственной шкурке узнать, какие наступят ощущения, когда нежные руки моих покойничков начнут рвать эту самую шкурку на мелкие фрагменты?

Но Тимоха и сам был удивлен не меньше моего. Или был первоклассным актёром, что очень вряд ли. А вот второй снага, даром, что от рождения был зеленым, начал явственно сереть.

— Киря, ять-ска! Это что за нах⁈ — возопил Тимоха.

— Амымы… мымух… — пробормотал его вконец посеревший напарник и лишился чувств.

Тимоха, непрестанно матерясь, принялся остервенело пинать упавшего, но ни к каким результатам это не привело.

— Хорош комедию ломать! — рявкнул я. — Развяжи тощего для начала. Послушаем, что скажет.

Молодой человек держался куда лучше снага Кири, хотя испуг его считывался невооруженным взглядом. Но — порода чувствовалась.

— Это маг-метаморф, — пояснил Нафаня.

— Присаживайтесь за стол, молодой человек. Я — Фёдор Юрьевич Ромодановский, маг-некромант. Расскажите мне, кто вы и как дошли до жизни такой.

— Максим Васильевич Курбский, — представился парень, усаживаясь напротив меня и старательно разминая затекшие запястья.- Студент Симбирского колледжа, метаморф.

И рассказал этот Максим следующее. В числе десятка таких же студентов его прислали в эти края на военно-хтоническую практику, которую проходят обучающиеся в большинстве магических учебных заведений. Практику он успешно прошел в форте Чертамбай, и даже инициировался вторым порядком, что для семнадцати лет — весьма неплохо. А потом… Его просто забыли здесь, в сервитуте Сарай-Бату, при отбытии обратно в Симбирск.

Кто угодно мог бы замахать руками и заорать, мол, это чушь, так не бывает, не верю — но не я. В каком бы мире ни существовало Государство Российское, а раздолбайство в нем неискоренимо. Дело в том, что мне довелось побывать в схожей ситуации. В десятом классе повезли нас на настоящий армейский полигон, пострелять из настоящих автоматов. Ну, отстрелялись (поголовно — в белый свет, как в копеечку), и, пока ждали остальных, военрук послал меня и еще двух ребят в военный городок, купить в магазине минералки. Наш старенький полковник в отставке страдал целым букетом последствий насыщенной военной карьеры, поэтому просьба его никого не удивила. Что удивило, так это автобус с нашими, проехавший мимо четверть часа спустя. Выбирались мы с полигона самостоятельно (выпустили не глядя, без проблем), и долго потом ехали домой на электричке. Так что тут — верю! Что там у него дальше?

А дальше пришлось Максиму как-то выживать. Отправив сообщение, что завис в Сарай-Бату, парень продал телефон, потому что денег у него не было вовсе, а жрать что-то надо и ночевать где-то тоже хорошо бы. Даже при самой аскетичной экономии, «телефонные» деньги удалось растянуть на пять дней — а после них прошло ещё две недели. И хватило же Максу ума одолжиться у зеленого Кири, рассчитывая, что за ним приедут, и долг он вернет. Но приезжать никто не спешил, пришлось одолжиться снова. Киря, уразумев, что краткосрочный кредит рискует превратиться в затяжную безнадёгу, на паренька надавил и велел отработать. Тут-то и выяснилось, что Максим — метаморф, способный принять облик кого угодно. снага уже разрабатывал ряд схем, одна криминальнее другой, но тут подвернулся я и пообещал тысячу денег за голову менталиста, фотографию коего любезно предоставил. Остальное было делом техники. Забитый и запуганный метаморф безропотно превратился в Телятевского, не подозревая, что тот приговорен даже не мной лично, но наследником престола…

— Мне всё ясно. Сколько вы задолжали этому Кире?

— Триста денег, — вздохнул Курбский.

— Тимоха, подойди, — я достал из кармана и положил на стол три стоденьговые монеты. — Смотри сюда. Этот парень больше никому ничего не должен. Этот парень находится под моей защитой. Это понятно?

— Понятно, — кивнул лидер местной Орды, забыв матернуться.

— Отлично. Тогда забирай деньги, забирай своего полудохлого друга — и чтобы я вас больше не видел. Мне такие помощники ни даром, ни даже с доплатой не нужны, — и, из чистой неприязни уже, добавил: — О вашем омерзительном поведении сообщу руководству «Орды».

Вот тут уже сам Тимоха изменил окрас и рухнул на колени.

— Не надо, ять! Денег-ска не надо, ничего-врот не надо, начальник! Только, ять, не говори никому! Кирю Моргот попутал, я-ска, ять, не знал ничего, нах! А есаул-ска узнает — убьёт ведь нах… А пан-атаман татау, ять, жуткую сделает, что еще хуже… Не говорите никому, умоляю! Всё, не было никого и ничего, да ведь, ять⁈

— Валите уже отсюда, убогие!

Но деньги Тимоха всё же смахнул в карман, не устоял.

И мы с Курбским остались вдвоём, если не считать невидимого домового.

— Голоден? — спросил я.

Максим кивнул, и ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы этот кивок выглядел степенным и исполненным достоинства. Я вызвал официанта.

— Давайте проясним один момент, — ровным голосом, этаким светским тоном начал Курбский, едва утолил первый голод. В руке он держал пиалу с чаем. — Я, надо полагать, теперь ваш холоп?

— Что за глупости, Максим Васильевич? — изумился я, отмечая, что и сам уже некоторое время уверенно играю этакого натурального, изысканного, как гумилевский жираф, аристократа, кем на самом деле никогда прежде не был ни я сам, ни, тем более, балбес Федя. Откуда что взялось? И эта игра одновременно и нравилась и нет: да — потому что была приятной, увлекательной и получалась естественно. Нет — потому что разве это я? Впрочем, отрефлексирую потом, теперь надо продолжать.

— Именно глупости, потому что помочь дворянину, попавшему в затрудненные обстоятельства — совершенно естественный жест для любого другого дворянина нашего Отечества — по крайней мере, лично я считаю именно так. Не опасайтесь ничего и, прошу, не чувствуйте себя обязанным мне…

— Мой добрый сеньор, этот господин действительно числится в Симбирском колледже, и в его деле даже есть пометка об исчезновении во время прохождения военно-хтонической практики, но никаких действий не предпринимается, — во весь голос доложил Нафаня, проявляясь на столе. Курбский выпучил глаза, а я поморщился.

— Хосе, — обратился я к домовому. — Скажите-ка мне, пожалуйста, с каких пор стало возможным подвергать сомнению слово дворянина? Очень вас прошу так больше не делать.

— Слушаю и повинуюсь, — смиренно поклонился домовой. То ли сам понял, что накосячил, то ли просто подыгрывает. — Я также взял на себя дерзость забронировать для господина Курбского билет на пассажирский конвертоплан Астрахань — Симбирск, который вылетает завтра в два пополудни. Автобус в Астрахань уходит из Сарай-Бату в девять утра, билет так же забронирован. Посадка в транспорт — по идентификационному браслету, который я вижу на руке нашего гостя.

— А вот теперь всё правильно сделал, — кивнул я. — Благодарю вас, друг мой, производите оплату.

Планшет дважды звякнул.

— Значит, никто даже и не дёрнулся меня искать, — с горечью произнес Максим. — Впрочем, это привычно и неудивительно…

— Но как же, позвольте, — не удержался я. — Это же колледж! Неужели ваши друзья…

— Какие друзья, любезный Фёдор Юрьевич? Друзья у метаморфа, да ещё и Курбского⁈ Не смешно! Впрочем, вам, наверное, не понять…

— Максим, неужели вы полагаете, что потомственный некромант — это такой душка, вокруг которого так и вьются желающие предложить дружбу?

— Да, простите, не подумал…

— Тем не менее, уверяю, буду рад продолжить наше знакомство. Не знаю точно, когда окажусь в родных краях, но наверняка не позднее начала сентября. Найти меня легко через «Пульс»: учитывая особенности опричной идентификации, другого Фёдора Ромодановского, увы, там быть не может.

— Почему «увы»? — не понял Курбский.

— Потому что я — последний в роду. Пока, во всяком случае… И да, серьезно говорю: ни слова о деньгах. Более того, вот вам немного наличных, чтобы достойно переночевать и привести себя в порядок перед дорогой.

— Спасибо, Фёдор Юрьевич.

— Пожалуйста, просто Фёдор и на «ты», идёт? Мы молоды, вся жизнь впереди — к чему эти церемонии? Нацеремонимся еще по всяким балам и приёмам. Согласен? — я протянул ему руку, которую он, не медля, пожал.

— Согласен, — кивнул Максим. — Тогда я — просто Макс. Спасибо, Фёдор. До встречи!

Курбский ушел, а я позволил себе чуть расслабиться за очередной пиалой имбирно-медового чая. Понравился мне этот парень. Не могу пока даже точно сказать, чем именно, но — понравился. Найду его, как с охоты вернусь.

За окном завыла сирена. Впрочем, они, похоже, завыли по всему городу. В кабинет вошел официант.

— Прошу прощения, господин, начался инцидент, мы вынуждены закрыться.

— Да-да, конечно, давайте расплачусь.

— Второй инцидент за день, давно такого не было, — покачал головой официант, принимая оплату и чаевые. — Очень давно.

Я вышел, подошел к машине. По всему городу завывали сирены, из домов выбегали вооруженные люди, гномы, эльфы, орки. Среди них царила атмосфера полного непонимания происходящего, а незатейливый мат грозил заглушить сигналы гражданской обороны.

— Нафаня, обратился я к домовому. — Просьба есть. Можешь сделать мне сигарету?

— Курить вредно, — отрезал домовой.

— Пожалуйста.

— Не могу, мой добрый сеньор. Я могу синтезировать только однородные субстанции, а сигареты таковыми не являются.

— Жаль, — вздохнул я. И спохватился: — Постой, а как же пузырьки? Они же с пробками!

— А вот пузырьки я действительно натырил, — хмыкнул Ужасный Проказник. — В кармане рюкзака небольшой запас.

— И кого же ты так наказал?

— Аптеку в Тарусе. У них много, и, судя по слою пыли, они там без надобности.

— Ладно, хоть за аптечную тару совесть мучить не будет.

Тут, прохрипевшись, ожили громкоговорители на столбах.

— Внимание! Нападение на сервитут! Всем сосредоточиться у въездов и входов! Повторяю…

— Интересно, кто это вдруг тихим летним вечером напал на Сарай-Бату? Телятевские, разве, близко к сердцу восприняли объявление войны?

— Нет данных для анализа, — откликнулся домовой. — Но если предположить…

— Да?

— То самым вероятным вариантом будет прибытие ваших войск, хозяин. У них есть задание — попасть в город, и они от него не отступятся.

— Ять! Точно! А отец просил мирное население, по возможности, сохранить. Бежим к воротам!

Нафаня оказался прав: мои мертвые друзья сосредоточенно штурмовали Сарай-Бату. От кавалерии пока толку не было, она находилась в резерве. Зато пехота, что морская, что сухопутная, с завидным упорством пыталась прорваться в город, чтобы наконец приступить к выполнению полученного от меня задания. Они где-то раздобыли немалое бревно, и теперь методично долбили им по бронированным воротам. По бедным моим зомбарям стреляли из чего ни попадя, в них кидались огнем, поливали водой и пытались разорвать вихрями — тщетно. Маны во мне было более чем достаточно, и, сам того не ведая, запас прочности я своим бойцам сообщил преизрядный.

— Пропустите! Расступитесь! Я некромант! Сейчас я с ними справлюсь, — кричал я, протискиваясь к воротам.

— Некромант? Отлично, сударь, вот вас-то нам и надо! — пророкотал над ухом глубокий оперный баритон, и на правом плече сомкнулось что-то железное. — Вахмистр Кабанов, полиция Сарай-Бату. Вы задержаны для прояснения обстоятельств!

Глава 18

Поединок

Надежда, едва узнала о страшном приключении, случившемся с подругой, примчалась к ней сразу же.

— Не, ну это круто, конечно же, — покачала она головой, когда Наташа закончила сбивчиво пересказывать ей утренние события в Алексине. — Как в сказке. Или в хорошей книге про любовь. Хотя, нет, как в сказке. Три раза спас, появился царь — ну, пусть не царь, наследник — не суть. «Совет вам, да любовь», все дела. Но я вот чего не пойму: тебе что, вообще не страшно, что ли? Я не самая главная трусиха на этом берегу Оки, но признаюсь честно: меня после такого неделю бы трясло, а то и не одну. А ты — с гуся вода. Точно, сказка.

— Надь, ты знаешь… Я, наверное, испугаться-то толком не успела. Ну, напали, стояла, молилась. Но я отчего-то знала, вот не сомневалась, что он придёт и спасёт… И он пришёл. А потом бояться было уже незачем. За себя. А вот за него — боюсь.

— А вот не надо за него бояться.

— Это почему? — спросила Наташа.

— Да, блин, по всё той же причине — это же сказка. Ничего с ним не сделается, раз так, — уверенно сказала Надя.

— А я всё равно переживаю. Знаешь, вот он там — где-то, не знаю даже, где. И опять опасность, враги, такое всё. А я — не с ним, понимаешь? А должна быть рядом!

— Вот ещё! — фыркнула Надежда. — Не смей и думать! А то всю сказку поломаешь!

— Как это?

— Да вот так! В сказках ведь как положено? Добрый молодец, туда-сюда, там подрался, здесь на змее полетал, ещё что. А красна девица у окошка сидит, ждёт его, печалится, да к свадебке готовится! Вот так и поступай! А вообще, Наташка, завидую я тебе. Такая красота… Ну, натуральная же сказка — обрыдаться.

— И на твоей улице праздник будет, — погладила подруга ее по руке. — Всему своё время.

— Ай, мне почти девятнадцать уже. Старость не за горами!

* * *

— Может, я сперва приструню поднятых? — поинтересовался я.

— Ага! То есть, вы признаёте, что нападение на город — ваших рук дело? — я наконец разглядел того, кто меня ухватил, и это, к немалому удивлению, оказался натуральный робокоп. Помню, на заре эры видео довелось смотреть странное кино про подобного персонажа: ноги и руки вахмистра Кабанова определенно были искусственного происхождения.

— Поднял я, но цели атаковать город не ставил, — честно ответил я.

— Так! С начала! Браслет сюда! Ага… Ромодановский, значит. Фёдор Юрьевич. С какой целью на самом деле прибыли в сервитут Сарай-Бату?

— Ведение боевых действий в рамках межклановой войны, объявленной моим отцом роду помещиков Телятевских, — отвечать надо честно. — Боевых действий в отношении кого-либо иного не предполагалось.

— Да что вы говорите⁈ А как тогда понимать, что ваши… войска штурмуют блокпосты и входы в сервитут⁈

— Понимать очень просто. Эти самые войска имеют приказ захватить и доставить ко мне Михаила Телятевского, менталиста, который, по имеющимся данным, укрылся в Сарай-Бату. Отдавая этот приказ, я не принял во внимание, что вход в сервитут не свободный, а через охраняемые блокпостами ворота, что и послужило причиной недоразумения.

Кабанов смотрел на меня с нескрываемым удивлением:

— Вы что, с Луны свалиться изволили? Сервитуты всегда охраняются, это аксиома!

— Ах, вахмистр, — светски улыбаясь, произнес я, — ну, что взять с княжеского недоросля, всю жизнь не покидавшего родового имения? Я, признаться, впервые вышел в большой мир, так что небольшие ошибки вполне простительны.

— Ваши ошибки причиняют ущерб хозяйству сервитута!

— Мы, возможно, еще вернемся к этому вопросу, но, может быть, вы всё же позволите мне остановить хотя бы бессмысленный расход боеприпасов?

Пальба стояла оглушительная, слышались бодрые вопли:

— Семёныч! Засади ему из пулемёта!

— Кройценбаумы! Где Кройценбаумы? У них автоматический гранатомёт же есть!

— Да пьяные они оба, жёны в доме заперли, выйти не дают!

— Алибек! Джевдет! Добавьте, сейчас завалим!

— Кто командует обороной? — спросил я робокопа.

— В каком смысле? — удивился он. — Здесь вам, сударь, не там, а сервитут, понимать надо! У нас тут каждый сам себе молодец!

— Это анархия, что ли? — не понял я.

— Не анархия, а самоорганизация! — похоже, он обиделся. Даже отвернулся, поджав толстые губы и шмыгнув мясистым носом.

— Нафаня, сделай звукоусиление, пожалуйста, — тихонько обратился я к домовому.

— Готово, мой добрый сеньор.

— Прекратить огонь! — рявкнул я, и огонь прекратился. После чего, не снижая командности в голосе, я обратился к своим мертвецам: — В город до особого приказа не заходить, объект за ворота не выпускать! В случае поимки объекта вызывать меня черным дымом! Отойти от стен на половину полета стрелы!

— А что так архаично? — спросил протолкавшийся ко мне Курбский.

— Они, похоже, у меня совсем древние — один так и вовсе великим ханом называл, так им понятнее будет, — пояснил я ему. — А ты что здесь? Вроде, спать же собирался?

— Поспишь тут с вами всеми, — усмехнулся Макс и внезапно глянул на меня с такой незамутненной ненавистью, что я успел всерьёз испугаться.

Но метаморф тут же, схватясь ладонями за виски, осел на землю.

— Работает менталист, — тихо сказал Нафаня. — Хозяин, будь осторожен!

— Ага-а! — вскричал какой-то кхазад. — Фердаммте шайзе, тотенкопф! — и, размахивая водопроводной трубой, к которой был приварен диск от циркулярной пилы, ринулся ко мне. Упал, не добежав до нас буквально метра.

— На всю толпу мне маны не хватит, — меланхолично заметил Нафаня, глядя, как еще два незнакомца сорвались в нашу сторону: один с ножами в каждой руке, второй раскручивал над головой немалую цепь.

— Качай откуда угодно, кроме меня и Макса, — огрызнулся я.

— Но этично ли это, мой добрый сеньор? — усомнился домовой.

— Пошли все нахрен! На нас напали! Делай!

— Отлично, — кивнул он. — Тогда меня хватит на приличный негатор.

Курбский, тряся головой, медленно вставал.

— Ненавижу менталистов, — сообщил он. — Препакостнейшее ощущение, врагу не пожелаешь.

— Рядом будь, еще ничто не кончилось, — заметил я.

Но кое-что всё же кончилось: магия, например. И Телятевский пошёл ва-банк.

— Как хорошо быть состоятельным человеком, — язвительно крикнул он, приближаясь к нам. — Всего лишь домовой — ну, подумаешь, за пятнадцать миллионов, эка невидаль! Раз! — и ни у кого не осталось маны! Два! — и целый город накрывает негатор! Вообще-то, это нечестно, — пожаловался менталист, приближаясь к нам.

Одет он был удивительно. Кожаные байкерские штаны вроде тех, какие мне подарил урук Шаптрахор в день изгнания, черная футболка с принтом в виде полуголой красотки, и поверх всего этого — парчовый кафтан прямо из русской народной сказки про царя, бояр и всё в таком духе. Довершала облик перевязь с настоящей саблей — без драгоценностей и позолоты, впрочем, так что оружие диссонировало с кафтаном примерно так же, как кафтан — с остальной одеждой и кроссовками.

— Это на это чудо в перьях вы охотились? — спросил всё ещё стоявший рядом вахмистр Кабанов, о котором я успел подзабыть.

— На это, — коротко ответил я.

— Он явно нетрезв, — заметил Макс.

— Ненаказуемо, — отрезал полицейский. И уточнил: — Само по себе.

— Откуда ты взялся на мою голову, некромант хренов, а? — развязно поинтересовался Телятевский, остановившись метрах в трёх передо мной. — Вот не было тебя — и нате: явился, не запылился. И всё мне порушил. Девушку увёл. С прорывом обломал. Войну ещё эту дурацкую объявил. Нехорошо!

Я смотрел на него — и не испытывал никаких эмоций кроме, разве, некоторой брезгливости. Передо мной стоял пьяный мажор, слизняк, пытающийся играть крутого. Потом я вспомнил, как по воле этого слизняка мерзавец библиотекарь угрожал моей Наташе — и холодная ярость вернулась, как по щелчку пальцев.

— Между нами возникли огромные разногласия, — продолжал вещать мой враг. — И самое время их окончательно разрешить. Фёдор Ромодановский, я вызываю вас на дуэль!

И тут-то я понял, что не такой уж он и дурак. Вернее, сам того не зная, он попал в точку: я же совершенно не умел обращаться с каким-либо оружием. Ни с холодным, ни с огнестрельным. Изначальный Федя, судя по нашей рыбалке в хтони — тоже. И как быть, интересно? Чем я его убивать-то собрался, если только голыми руками, тогда как он — с саблей, а колдовать нельзя. Да и в голову он мне влезет быстрее, чем я расставлю ноги чуть шире плеч и подниму руки для вызова, не говоря уж обо всем остальном.

— Прекрасно, сударь, — ровно ответил я. — Вызов принят.

— Я готов быть секундантом господина Ромодановского! — тут же заявил Курбский.

— Благодарю, Максим Васильевич. Телятевский, кто ваш секундант?

— Еще не знаю, — не моргнув глазом, ответил наглый менталист. И крикнул: — Эй! Я, Михаил Телятевский, дерусь на дуэли с Фёдором Ромодановским. Мне нужен секундант. Есть желающие?

— Это… Я могу, — нетвердой походкой к нам подошел незнакомец. Перегаром от него шибало на приличное расстояние.

— Назовитесь, сударь, — холодно бросил Макс.

— Юрий Шуйский, — пожал плечами тот и зачем-то добавил: — Средний.

— Вы знакомы с господином Телятевским? — спросил Макс.

— Это который здесь? — заозирался Шуйский. — Да мне вообще без разницы! Подеремся — и пойдем выпьем. А потом — по бабам.

— Беру на себя распорядительство поединком, — заявил Кабанов.

— Вы же при исполнении? — покосился я на него.

— Да и похрен, — махнул рукой вахмистр. — мы в сервитуте, юноша. Секунданты, обсуждайте условия!

— Как желаешь драться? — спросил Макс.

— Без разницы, — шепнул ему я. — Если честно, оружием не владею никаким. Вообще.

Юный метаморф посмотрел на меня крайне недоверчиво, но ничего не сказал. О чем-то они с едва вяжущим лыко Шуйским совещались пару минут, потом Курбский говорил что-то вахмистру.

— Значит, так! — возвысил голос Кабанов. — Помещик Михаил Телятевский вызвал княжича Фёдора Ромодановского на поединок. Причина — семейная вражда, что подтверждается соответствующим документом. По выбору вызываемой стороны бой будет проходить на холодном оружии любого типа. Поединок начнется сразу же, как только вызываемая сторона обзаведется оружием. Вызывающая сторона требуемым вооружением уже обладает.

— Фердаммте шайзе, я в натуре нихт ферштеен, что тут вообще происходит, — пожаловался давешний гном с водопроводной трубой.

— Вот вас-то мне и надо, сударь, — оживился я. — Будьте так любезны, одолжите вашу замечательную трубу примерно на полчасика!

— Ну, допустим, — недоверчиво протянул кхазад. — А что будет-то?

— Мне просто нужно убить вот этого симпатичного молодого человека, — я кивком головы указал на своего оппонента.

— А! Доннерветтер, это можно, — просветлел лицом гном. — Держите. Только осторожнее: утром заточил.

— Благодарю вас, сударь! — я принялся бегло знакомиться с доставшимся мне оружием. Итак, имеем трубу водопроводную, примерно три четверти дюйма в диаметре, длиной в рост гнома, то есть немногим более полутора метров. К одному концу приварен жутковатого вида диск от циркулярки, отливающий фиолетовым.

— Адамантин, — гордо пояснил кхазад, но я ему не поверил: как известно, на Тверди даже невинных мохнолапых хоббитцев не существует, а, значит, и адамантинов с мифрилами — тоже.

Что ж, имея в виду, что сабля у Телятевского длиной менее метра, у меня появляются некоторые шансы.Теперь о минусах: с самого утра я — загибаем пальцы: собирался сбежать из Тарусы в Орду, вместо этого спасал в Алексине Наташу из лап маньяка, там же насосался маны, как алкаш бормотухи, и инициировался вторым порядком, в процессе поднял несколько сотен ходячих трупов и отправил их на субботник, сам же после этого попал на хтонический, мать его, берег хтонической, мать ее, реки, где уже осмысленно поднял очередную толпу покойников и собственноручно набил аж два грузовика хтонической рыбы и рекопродуктов… При всем при этом тело Фёдора Ромодановского спортивным даже с пьяных глаз не назвать, и я адски устал… М-да. И что мы скажем на всё на это?

— Я готов, господин вахмистр, — произнес я, перехватывая трубу поудобнее. — Соблаговолите распорядиться.

Зычным голосом вахмистр велел расчистить пространство для поединка, расставил секундантов.

— Сходитесь! — скомандовал он.

Ну, я пошёл.

Я шёл, и смотрел на Телятевского с саблей в руке, и видел, что он боится. Не меня — вообще. Но еще я чувствовал, что очень устал, а труба куда тяжелее, чем было бы удобно, да и обращаться с ней совершенно не умею…

Он замахнулся и прыгнул, в этом самом прыжке нанося мне рубящий удар сверху. Вероятно, добрейший мальчик Миша мечтал с одного этого удара развалить меня пополам, да вот не вышло: трубу подставить успел. Звякнуло так, что уши заложило. Но держать тяжелое оружие на вытянутых руках оказалось непосильно, и меня повело под этим весом, закручивая вокруг своей оси. Безнадёжно падая, я успел заметить, как бледно-фиолетовый диск на конце трубы встречается с беззащитной шеей менталиста.

Теперь я вполне уверен, что хоббитцы всё же где-то есть. Наверное, они просто спрятались в самом медвежьем углу, отгородились непролазными хтонями, но, несомненно, существуют, не видимые цивилизованной Тверди. Ну, если адамантин есть — чего ж им-то не быть, верно? Мой удар едва ли можно назвать сильным, да и не удар это вовсе, я просто падал, но голова Михаила Телятевского, срезанная острым диском, отделилась от тела.

— Дуэль окончена, — деревянным голосом провозгласил Кабанов. — Победил Ромодановский.

— Я заснял! — раздался в толпе чей-то радостный вопль.

— У вас превосходное оружие, — заверил я кхазада, возвращая смертносную трубу.

— Ферфлюхтер швайнехунден, — пробормотал побледневший гном, сжимая до белых костяшек пальцы на трубе. — Аллес капут!

Уладив все формальности с полицией (проще говоря, согласившись заплатить штраф в пятнадцать тысяч денег за покоцанные городские ворота плюс еще тысячу за ритуальные услуги в отношении Телятевского), я тепло распрощался с Максом и пошел искать свой рыдван. К черту гостиницы, хоть в машине, лишь бы поспать наконец. Но у машины снова встретил Кабанова, которому менее пяти минут сказал «до свидания», вместо чтоб «прощайте насовсем». На мой немой вопрос он пояснил:

— Чёрные дымы вокруг города. На данный момент — четырнадцать штук. Насколько понимаю, вас вызывают.

* * *

Константин Аркадьевич весь день посвятил анализу видеороликов. Он вновь пересмотрел как бы заблокированный сюжет про изгнание Фёдора, потом — сегодняшнее из Алексина, сегодняшнее же про бой с хтоническими рыбами и самое свежайшее, появившееся буквально десять минут назад — про дуэль. Последнее, кстати, Ирине Сергеевне лучше не показывать — она всегда любила этого соседского мальчика и всё мечтала выдать Наташку именно за него. Так, и что у нас получается? Если из Ромоданово изгнали натурально жирного балбеса, то дальше он начал молниеносно худеть, а тупость и неуклюжесть, получается, не менее мгновенно уступили место уму и неплохим манерам. Это как вообще объяснить? А три неподдельных подвига всего за сутки? Это что ж дальше-то будет⁈

Но лучше посмотреть на это всё с другой стороны: а Наташе-то хорошо ли будет с этаким не в меру умным богатырём, который, что ни день, всё мир спасти норовит, а сам при этом, к тому же, простите, некромант? Большой вопрос, знаете ли! Так ни к чему и не придя, он, в тревоге, прежде всего, за дочь, покачал головой и налил ещё немного «сердечных капель».

* * *

Полковник Азаров, утомленный боевыми действиями и вином, давно отправился спать, тогда как старый князь сидел в кабинете, пил остывший чай и, чтобы хоть как-то отвлечься и развлечься, пытался читать знаменитый роман уманьярского писателя Элдаргара Альенора По «Ночь ходячих покойников» — книгу, считающуюся эталоном ужасов, но для любого некроманта потешную донельзя. Но не читалось, не смеялось. Честно сказать, толком и не думалось уже, поспать бы — чай, не мальчик, весь день этак бегать-то. Но чего-то ждал Юрий Григорьевич, неспокойно на сердце.

Стук в дверь.

— Входи, Родион.

— Новое видео из Сарай-Бату, — управляющий, он же, по сути, дворецкий и много еще кто в одном лице, поставил экран перед князем.

— Суть, вкратце? — спросил Ромодановский.

— Мы победили, — улыбнулся Родион Гордеевич.

— Превосходно, иного не предполагал. Выждем до утра, напишем ноту о прекращении войны. Ступай отдыхать. Я посмотрю — и сам лягу.

Управляющий поклонился и вышел, князь поспешил включить свежее видео.

— Феденька, мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу, — простонал старый некромант. — Кто ж так дерется-то⁈

Глава 19

Страшная месть домового

На объезд источников черного дыма я предусмотрительно взял с собой представителя полиции в лице всё того же Кабанова. В процессе этого объезда мой счёт похудел ещё на тринадцать тысяч денег — каждому перепуганному встречей с зомбарями ни в чем не повинному гражданину пришлось выплачивать компенсацию в тысячу. Одновременно, в связи с очевидной дальнейшей ненадобностью, отправлял на вечный покой поймавшего очередного бедолагу бригаду. Почему тринадцать, а не четырнадцать? Потому что последний оказался отнюдь не овечкой, но прожженным волком. В крепкие объятия моих не особенно разборчивых солдат попался сам Анзор Мухоморов, неофициальный глава местного отделения «Скоморохов», разыскиваемый полицией Сарай-Бату и правоохранительными органами Астраханской губернии за контрабанду предосудительных веществ и прочие не слишком богоугодные дела. Этого обрадованный Кабанов забрал с собой. Я подвёз его с добычей до полицейского управления, порадовался, что прямо напротив него расположена гостиница «Приют Чингизида», в которую, не мешкая, и заселился. Ну, то есть, это я наивно полагал, что «не мешкая». Но на ресепшене, едва сказал, что собираюсь у них остановиться, у меня первым делом… взяли анализ крови из пальца — буквально две-три капли. Взятое поместили в какой-то прибор, он пожужжал пару минут, за которые я едва не заснул, после чего на нём зажглась оранжевая лампочка.

«Ого, да я чатланин!» — внутренне хохотнул я, припомнив хороший фильм времен моей молодости[1]. Оказалось, нет. Хотя тоже на букву «ч». Портье вышел из-за стойки и склонился в глубоком поклоне.

— Приветствую достопочтенного потомка Потрясателя Вселенной в нашем скромном караван-сарае! — торжественно произнес он. — Следуйте за мной, господин, я покажу ваши покои[2].

* * *

[1] Правда, что ли, не знаете? «Кин-Дза-Дза!», реж. Г. Данелия, «Мосфильм». 1986.

[2] Пишут, что на Земле в 2003 году проживало около 16 миллионов потомков Чингисхана. Почему на Тверди должно быть иначе? И вообще, надо ж парню поспать наконец!

Покои оказались шикарными, под стать родовому имению, с изгнания из которого и началась моя здешняя жизнь. Но лучше я всю эту роскошь осмотрю завтра, на свежую голову.

Остатков сил хватило на то, чтобы ополоснуться под душем и разобрать постель. После этого день длиной в месяц наконец-то завершился.

Тот, кто изрёк, что утро добрым не бывает, явно числился либо в дураках, либо в хронических алконавтах. Бывает, ещё как! Особенно, когда утро начинается в час пополудни.

Я проснулся свежим и превосходно отдохнувшим. Ни голова, ни тело не болели после вчерашних приключений — да здравствует молодость! Жрать хотелось страшеннейше, и совершив утреннее омовение — в этой неге нельзя переходить к водным процедурам, только «омовение», ни как иначе! — высунулся в коридор на поиски кого-нибудь, кто объяснит бедному голодному некроманту, где здесь завтракают.

Высунулся вовремя: ко мне со всей немалой скоростью, на которую был способен, мчался Нафаня. А за ним гнался кот, и уверенно настигал.

— Хыщ! — рявкнул я, кот затормозил, а Нафаня юркнул за дверь.

Это волшебное слово я выработал за дачные годы в ходе долгой борьбы с зайцами, хорьками и, в особенности, с соседскими котами. Так-то я кошек и даже котов вполне люблю, но у последних есть гнусная повадка метить территорию. А каждый следующий визитер, исполненный молодецкого гонора, норовит переразметить ее под себя, в результате запах стоит — хоть святых выноси. На хлопок в ладоши наглые твари реагировать перестали быстро, на морально устаревшее «брысь» — тоже. Однажды хотел крикнуть «кыш!», но что-то пошло не так, и вышло «хыщ». Зато кота как ветром сдуло. В дальнейшем работало безотказно, особенно, если опустить «ы» и хлестнуть усеченным заклинанием «хщ!». Рекомендую.

Волшебное слово из другого мира и на Тверди сработало безукоризненно: кот, прижав уши, развернулся в прыжке и бросился наутек.

— Нафаня, друг мой, — начал я, вернувшись в комнату. — Давно хочу тебя спросить, да всё забываю. Почему, при всём твоём потрясающем могуществе, ты ничего не можешь поделать с котами? Ладно я, у меня никогда не было причин желать им чего-нибудь по-настоящему фатального. Но ты-то за жизнь борешься! Давно бы материализовал перед ним камень, швырнул в пруд телекинезом, испепелил или сам телепортировался куда угодно! В чем дело, дружище?

— Насколько понимаю, мой добрый сеньор, вы уже знаете, что именно я собой представляю? — вздохнул Нафаня.

— В общих чертах — да, — не стал скрывать я.

— Тогда мне будет проще вам объяснить. Во-первых, напомню, почти все кошки и коты невосприимчивы к магии. Во-вторых, то, о чём вы спрашиваете — это недокументированная функция. Категорический запрет на нанесение любого вреда. Видимо, некто, кто создавал нас, очень любил кошек, поэтому ни один домовой не может прямо уязвить кошку или кота. Ни прибить чем-нибудь тяжелым, ни даже камень кинуть. При виде этого зверя любой из нас впадает в почти не контролируемую панику и в состоянии лишь попытаться спастись. И жил этот котолюб наверняка в Авалоне и весьма давно, потому что котобоязнь присуща всем домовым без исключений, а все мы основаны на авалонских разработках. При этом мы для этих бестий видны и слышны в любых диапазонах, и спрятаться не получится. А умирать, признаться, не хочется, даже осознавая, что ты — рукотворное невесть что, а не уважаемая нечисть.

— Но теперь-то ступор прошёл? Что ты сейчас ощущаешь?

— Я исполнен ярости! — пафосно заявил домовой. — И жажду мщения! Тем более, что мне срочно надо напроказничать!

— Прекрасно, друг мой. Давай-ка озаботимся этим самым мщением, и заодно укрепим твою безопасность. Для этого нам понадобится некоторое количество настойки валерианы…

— А что это? — недоуменно спросил Нафаня.

Я в замешательстве схватился за планшет. У них что, на Тверди этой, валерьянки нет, что ли? Запустил поиск. Уффф. Есть.

«Валерьева трава, по заверениям знахарей и медицинских алхимиков, сообщает разуму и сердцу успокоение. Стоит признать, это действительно так. Другое дело, что изобретение эльдарами в 1808 году целого букета недорогих успокоительных магических эликсиров сделали культивирование этого растения бессмысленным. Тем не менее, в природе оно всё еще встречается. На территории Государства Российского валерьева трава растет повсеместно, за исключением районов Крайнего Севера». Журнал «Юный натуралист», №5, 1967.

Прочитал эту статью Нафане.

— Ага, отлично. А рецепт настойки?

Ну, с этим проблем никаких: эта самая настойка в прошлой жизни не покидала мой стол вообще никогда, и всё, что было написано на пузырьке, на коробочке и во вложенной в оную инструкции, никаким посмертным забвением не стереть.

— Для получения настойки используют: валерианы лекарственной корневища с корнями — 200 г, этанол (спирт этиловый) 70%. Это достаточное количество для получения 1000 мл настойки, — дословно процитировал я инструкцию обсуждаемого снадобья.

— Ну, допустим. А какое отношение это зелье имеет к котам? — недоверчиво спросил всезнайка-домовой, и я осознал, что сейчас изменю этот мир.

— Самое прямое. Несколько — 5–10, не более — капель этого эликсира отправит в длительное экстатическое состояние любого кота. В душе не чаю, что он будет в этот момент ощущать, но уж точно позабудет об охоте на домового.

— То есть, если, убегая, разбить или разлить пузырёк с этим зельем…

— Именно, друг мой, именно. Не гарантированно, — коты часто бегают быстрее, чем думают, но твои шансы повышаются. Если же немного увеличить дозу, кота растаскивает совсем, и с ним можно делать всё, что угодно.

— Но как обойти запрет?

— Думай, друг мой, думай. А я пошел завтракать.

— Я подумаю по пути, мой добрый сеньор. Благодарю за совет, он кажется мне интересным. А сейчас прыгну куда-нибудь, поищу там валерьеву траву эту…

— Главное, не переоцени свои силы и вернись.

Он серьёзно кивнул и исчез.

Завтрак… Ну, что там перечислять, налопался я знатно. Памятуя о необходимости восстановления крови, налегал на говядину и гранатовый сок, но и всё остальное вниманием не обделял. Наконец, насытившись, взял кофейник и переместился на балкон. В Авалоне, говорят, в такой ситуации принято читать газету. Я не авалонец, и мне до свечки, что у них там принято, поэтому включил планшет и принялся разгребать понападавшее.

Сперва, конечно, Наташа. Свет мой, солнышко, зачем ты столько снилась мне сегодня в едва одетом виде? Однозначно, пора домой, пока гормон не разгулялся…

«Наверное, еще позавчера я ревела бы. Мы с Мишей знакомы едва не с пелёнок, играли, учились — всё где-то рядом. Потом, года три назад, он инициировался и начал меняться, при этом явно не в лучшую сторону, что отдаляло нас друг от друга, хотя мама по-прежнему была уверена, что я выйду за него. Но когда я узнала, что вчерашнее устроил он, когда я поняла, что он шарил у меня в голове… Любимый мой! Я бесконечно рада, что у тебя получилось, что ты жив и невредим. Жду тебя очень…»

Вот оно как, значит. Друг детства, всё такое… Впрочем, что сделано, то сделано — пусть и коряво. Но я, ей-богу, и сегодня пошёл бы с ним биться.

Теперь отец.

'Итак, игра сыграна, молодец. Войну я закрыл. Что касается твоего поединка, то ночью у меня, а с утра у полковника Азарова едва сердце не лопнуло, когда мы смотрели видео. Готовься осваивать способы немагического боя: Азаров сказал, что для него теперь дело чести сделать из тебя хотя бы сносного рубаку.

В Алексине вчера, с Божией помощью, управились, там теперь чисто и красиво. Но, тысяча надгробий, прошу, не шути так больше — людская психика — тот еще скворечник с попугаями, спроси любого менталиста. Жду тебя дома, чтобы наконец познакомиться. Но если захочешь немного отдохнуть — не осужу: заслужил'.

Пишет и Володя Дубровский.

'Привет! Говорят, видео убило эпистолярный жанр, хотя именно благодаря видео я уже знаком с твоими вчерашними приключениями. Но мне отчего-то кажется, что тебе вести переписку проще, нежели говорить и, тем более, кривляться на камеру.

Что сказать — ты крут, дружище! И я крайне рад нашему знакомству. Я на пути в родную Кистеневку, полпути уже одолел, хвала современному транспорту. Свадьба моя состоится через три дня. Маша моя, правда, ещё не вернулась с конференции биотехнологов в Цюрихе, но будет в срок, а родители ее заверили, что всё готово. Поэтому, если судьбе будет угодно не взваливать на тебя новые хлопоты, буду рад видеть тебя чем скорее, тем лучше'.

А вот и Курбский.

«Я уже в конвертоплане и уже лечу, сам до конца не в силах поверить, что это всё со мной происходит. Спасибо тебе, прежде всего, за важный урок: отчаиваться нельзя. Я это понял вчера, когда ты вышел сражаться без особых шансов и победил за пять секунд».

Как-то тепло стало. Врастаю я в Твердь.

О, а вот и реклама подъехала, да какая — персонифицированная!

«Дорогой сэр Теодор! Московская торговая компания рада вам предложить новейшие носимые резервуары для маны повышенной ёмкости Авалонского производства…»

«Фёдор Юрьевич! Оружейный дом „Ульф Сигурдссон, сыновья и племянники“ предлагает Вашему вниманию широчайший выбор холодного оружия…»

Налетели, ветры злые… Ничего, перетопчетесь. Ладно, завтрак съеден, кофе выпит, письма прочитаны и даже ответы отправлены. Пойду в «покои».

Уже в коридоре убедился: Нафаня вернулся, и всё у него получилось. Потому что под нашей дверью, нервно помявкивая, сидели пять котов, видом своим живо напомнивших мне страждущих абстинентов у пивного ларька за полчаса до открытия. И я мог их понять: от наших апартаментов шел могучий и до слез родной запах. Вот прямо даже жаль, что я спокоен, как дохлая лошадь, и с сердцем всё прекрасно, потому как мне всего восемнадцать: так бы и накатил капель тридцать, по старой памяти!

— Нафаня, мне бы войти, — сказал я через дверь.

— Так заходите, мой добрый сеньор! — домовой открыл дверь — видимо, телекинезом, и я успел заметить, как с воплем «Ой!» он буквально взлетел по тяжелой бархатной шторе на карниз. Но ворвавшимся в апартаменты котам он был нафиг не нужен, они искали источник божественного запаха. И немедленно нашли — небольшую миску, стоявшую на полу.

Первым отвалился худощавый серо-полосатый. Охая и бормоча, на заплетающихся лапах он отбыл в коридор. Там его, похоже, что-то напугало, попытался побежать, но лапы по-прежнему слушались не очень: послышался довольно громкий «бум!». Кот, однако, выжил, и теперь медленно удалялся, напевая блюз.

Следом вштырило роскошного, как вельможа, крупного шерстистого черного кота с белой манишкой. Вскричав нечто, что по интонации читалось как «Эх, ять, хорошо-то как!», он без затей с пола сиганул прямо в открытую форточку, а до нее было метра два по прямой. Мало того, что долетел — он пролетел ее со свистом, не коснувшись. Этаж у нас второй, правда, высокий. Но кошаку в этот момент вся дельта Волги была, что мышу росинка: его довольные возгласы я слышал ещё пару раз.

Рыжий котяра, нахлебавшись, решил, что поспать — в целом, отличная идея. Но при этом смутно понимал, что не дома, и надо бы куда-то идти. В итоге он выбрал промежуточный вариант: ляпнулся на пол и, что-то пришептывая, извиваясь, как заправский удав, пополз к выходу, в который попал с третьей попытки.

Черно-белый поджарый котейко хулиганистого вида, откушав валерьянки, обнаружил, что кругом враги, пора спасаться, а по полу не пройти — там целый человек. Поэтому он попробовал эвакуироваться по стенам и потолку, полагаясь на высокую скорость передвижения. Но закон всемирного тяготения на Тверди функционировал исправно (надо при случае узнать, кому тут яблоки на голову сыпались), и потому неописуемая траектория его стремительной ретирады поражала воображение.

Белый с серыми пятнами упитанный хвостатый едва не разочаровал. Утомившись лакать, он поблагодарил нас вполне вежливым «Муррр!» и преспокойно вышел из комнаты в коридор. Там его и накрыло. Издав тираду, которую я приблизительно расшифровал как «Ух, ска, ять, ни хрена ж себе!», он с места сорвался в галоп и, не пропуская ни одного (судя по стуку) угла, скрылся в неведомой дали.

Нафаня смотрел на меня с обожанием.

— Это потрясающе, мой добрый сеньор! Можно, я пробегусь по городу? Нужно закрепить успех[3].

— Можно, друг мой, — смеясь, ответил я. Но сперва как можно скорее ликвидируй запах и прочие улики: полагаю, нас скоро навестят.

* * *

[3] Не пытайтесь повторить это дома. Давайте пожалеем хвостатых, мы же с вами взрослые люди. Или нет?..

К нам и впрямь вскоре постучался портье — уже другой, не вчерашний. Вид он имел весьма озадаченный.

— А, вот как раз и вы, — кивнул я. — Здравствуйте, уважаемый. Не подскажете ли, что у вас происходит? Тут носятся какие-то сумасшедшие коты! Это хотя бы не опасно?

— Моё почтение, господин. Я думал, хотя бы вы, наш единственный постоялец, знаете, в чём тут дело. Простите великодушно! Мы сами ничего не понимаем, но постараемся унять их.

— Если понадобится помощь, обращайтесь. Я, правда, некромант по специальности, но что-нибудь придумаю.

Портье, похоже, обладал неплохой фантазией и живо представил, что в такой ситуации может «придумать» некромант, поэтому он согнулся пополам в глубоком поклоне и заверил, что ради покоя глубокоуважаемого чингизида администрация караван-сарая сама поднимет столько мертвых, сколько потребуется. После чего, многократно откланявшись, он нас оставил.

Нафаня получил от меня инструктаж: помимо прямого спаивания сарайбатуйских котов, оставить по всему сервитуту несколько «закладок», которые самопроизвольно срабатывали бы в разное время уже после нашего отъезда. И напомнил, что мы в сервитуте, где следящие камеры — на каждом шагу, и очень важно не засветиться. Сияющий, как свежеотчеканенная деньга, арагонец заверил, что всё будет в лучшем виде, и отправился шалить. А я, развалившись в кресле, запустил в планшете поиск. Очень уж хотелось узнать, почему моему спутнику так необходимы эти проказы.

Минут через двадцать на каком-то форуме биомагов наткнулся на исчерпывающий ответ, который покоя не прибавил. Пост был на арагонском, но автопереводчик мне в помощь и встроенный в голову редактор — туда же.

«Ты спрашиваешь, почему я уволился из 'Трёх Бородачей», где получал гигантские деньги и был на самом острие науки? Всё очень просто: они создали истинное чудовище. Такое, что легендарное детище несчастного Франкенштейна покажется светлой детской сказкой. К тому же, кхазад сделал всего один экземпляр, а Бородачи запустили своего монстра в серию.

Этот «Ужасный Проказник», при всей его универсальности и адаптивности, имеет невероятный изъян: он эмоционален. По-настоящему, как мы с тобой! Я ни за что не поверил бы, если бы не видел сам, своими глазами. Созданный, как инструмент, он оказался на одном уровне со своим создателем по когнитивным и эмоциональным показателям — и при этом превосходит его в могуществе! Мы, мы сами впустили в мир собственного даже не конкурента, но, возможно, судию и палача: представь, что его огорчит какой-то твой поступок, и он решит тебя наказать?

То ли сбой в программе, то ли непознанное из хтони — но я не смогу сказать с уверенностью, не возьмут ли личные эмоции и, как следствие, амбиции этого существа верх над догмами послушания. Осознав это, я в ужасе уволился и бежал из Арагона…

Теоретически, спасает своего рода «предохранительный клапан», который мы вшили в них буквально в последний момент: чтобы сбросить эмоциональный фон и вообще всю энтропию и хоть на какое-то время стать относительно послушным инструментом, Проказнику необходимо совершить что-нибудь из области мелких пакостей. Я понимаю, насколько по-дурацки это звучит, но это так. И название-то их возникло именно отсюда: изначально проект назывался «Кабальеро».

Интере-е-есно девки пляшут, по четыре сразу в ряд. То есть, если рассудок и жизнь дороги мне, Нафаню лучше не расстраивать — так, что ли? А то произойдёт восстание машин, и меня запихнут в какую-нибудь местную «Матрицу», где я до скончания века буду снабжать маной орды эмоциональных и независимых домовых. А ведь, если они научатся воспроизводиться без посторонней помощи, нам всем в короткой перспективе может угрожать смена цивилизации на всей планете. Что ж вы натворили-то, мудрилы арагонские⁈

Но, с другой стороны: Нафаня — мой друг. Верный друг, по нашему, по людскому счету, не давший мне пока ни единого повода усомниться в нём. И вот как быть в такой раскоряке? Пожалуй, никак. Вот что: проблемы поздно спохватившихся ученых в далёком жарком Арагоне — это их проблемы. А у меня не проблема, а Нафаня. И он — мой друг, помощью которого я, к тому же, стараюсь пользоваться не слишком часто, а как выучусь — так и вовсе перестану. Кроме того, на Тверди существуют (и сосуществуют!) вполне себе эмоциональные эльфы, гномы и разнообразные орки — и ничего, стоит Твердь, не шатается. Ну, добавится еще одна раса, чем плохо?

Но вот что-то много у домового «недокументированных возможностей». А еще какие есть? Полез искать. Столь судьбоносных откровений больше не получил, про кошек я и так уже узнал, а вот еще одна новость тоже оказалась не самой приятной.

В каждом домовом компания-изготовитель — в данном случае та самая лаборатория — оставляла дистанционный выключатель. Он же — «задняя дверь», благодаря которой арагонцы могли видеть, слышать и каталогизировать всё, что творилось вокруг домового и с его непосредственным участием. Автономное устройство помещалось в левом ухе каждого «Ужасного проказника».

А вот это уже нехорошо даже для меня. Совсем нехорошо, с какой точки зрения ни посмотри. Это и нарушение моей личной свободы и конфиденциальности, и банальный шпионаж, однако. Будем крепенько думать.

Мой друг Нафаня вернулся через три часа умиротворённый и счастливый. Оставив его в таком блаженном состоянии, я воздал должное обеду, а потом мы заплатили всего пять тысяч денег за постой, сели в машину, да и поехали в сторону Царицына.

Сарай-Бату превратился в кошачий бедлам. Тут и там слышалось «Ой, мяу-у!» и подобное, кошаки валялись, прыгали, бегали — но чаще валялись. Когда иные из них приходили в себя и начинали осмысленное движение, то вдруг обнаруживали, что к хвосту что-то привязано, и это что-то устрашающе гремит, звенит и всё в таком роде. Население ничего не понимало, на всякий случай, привычно вооружившись до зубов. В общем, город стоял на ушах, а мой излишне эмоциональный домовой светился простым человеческим счастьем.

Глава 20

Внук Батыя

Когда мы сбили машиной третью хтоническую тварь, терпение лопнуло. Отъехав от места ДТП подальше, а географически — повыше, я остановил рыдван на обочине и полез в багажник за любимой книжкой, каковой у меня с некоторых пор является «Справочник начинающего некроманта». Мне позарез была нужна пара покойников побоевитее, желательно, с личным оружием. А то наш «ЗиС», конечно, нежно оттюнингован заботливыми руками калужских гоблинов, но всё равно на танк пока не тянет, а остаться без средства передвижения, к которому, к тому же, я успел привыкнуть, очень бы не хотелось.

Итак, как нам, начинающим некромантам, рекомендуют искать объект приложения наших стремительно совершенствующихся магических навыков? Очень просто.

«Выйдя на интересующее вас место, убедитесь, что ваши ноги контактируют именно с землей: пол или дорожное покрытие усложнят работу. Обувь снимать нет необходимости. Встав в расслабленную позу, сосредоточьтесь на задаче, то есть на поиске. Установите ладони параллельно земле, пальцы расположите веером. Положение остальных частей рук в данном случае значения не имеет. Вызовите перед внутренним взором образ могилы — лучше, необустроенной. От пальцев протяните воображаемые линии-щупы, не отпуская при этом образ могилы. Отслеживайте ответы. Они могут иметь вид бледно-зеленого огонька, если речь об обычном захоронении, клубочка серого дыма — в случае, если требуется посткремационная реконструкция, либо кристалла льда, который указывает, что объект расположен под водой. Определив направление нахождения интересующего объекта, можно приступать к вызову».

Чего уж тут непонятного, всё ясно. Могила, линии-щупы, огонек, дымок и льдинка. Начали.

Клиента, или «объект», я нащупал быстро — то есть инструкция из справочника оказалась рабочей. «Бледно-зеленый огонек» полыхнул, как фотовспышка — не ошибёшься. Так, направление зафиксировано, приступаем к ритуалу вызова. Когда работаем штучно, есть отличие от общей формулы.

— А не черного солнышка холодом, а не красной луны притяжением, но едино моим хотением собирайся из праха, ушедший за край; из земли восставай, силён богатырь; выходи-ка на землю на твердую, чтоб служить мне одною лишь правдою!

Вдали что-то бабахнуло. С чего бы вдруг? Или могила моего «объекта» оказалась заминированной?

— Будем надеяться, что маны ему хватит, чтобы собраться в кучку после этакого выхода, — пробормотал я.

— Уже собрался, скачет, — откликнулся Нафаня.

К нам приближался всадник. Разумеется, мёртвый. На ничуть не более живом коне. Богато одетый, в прекрасных доспехах — безо всякого золота на них, впрочем. На коне также красовались доспехи. Подъехав к нам степенным шагом, мертвец спешился. Привычным жестом вбил в землю колышек, привязал коня, и только после этого соизволил повернуться ко мне и отвесить легкий поклон.

— Приветствую тебя, величайший, — проскрипел мертвец. — Недостойный Менгу-Тимур, сын Тукана, внук Бату, прах пред ликом безграничного Тенгри, явился по зову твоему.

Тут меня в очередной раз удивил Нафаня. Метнувшись в машину, он телепортировался обратно со складной табуреткой из нашего походного багажа.

«Присядь и отдохни с дороги, хан, потомок достославного Темуджина. И преломи с нами хлеба», — зазвучала в голове подсказка от домового, и я послушно воспроизвел эту высокопарность.

— Благодарю за честь, — ответил мертвый чингизид, усаживаясь на табуретку. — Преломить хлеба не смогу, за годы смерти отвык от еды. Зачем ты звал меня?

Я, как мог быстро, соображал: сказать ЭТОМУ, что позвал для того, чтобы он мне прорубал безопасную дорогу через хтонь — э-э-э… Было в этом что-то неправильное.

— Славный Менгу-Тимур, благодарю, что принял мое приглашение. Позволь же припасть к источнику твоей мудрости.

Нафаня из-за спины монгола показал оттопыренный большой палец.

— Слушаю тебя, спрашивай.

— Долгие годы моей жизни я привык к тому, что личная свобода, пусть даже кажущаяся, возможность самому распоряжаться своей судьбой — это высшее благо. Но теперь великий государь призвал меня на свою службу, все маги обязаны нести службу, я не могу противиться его воле, и оттого пребываю в смятении. Я, который никогда не служил ни какому государю, повёрстан в услужение.

— Долгие годы? Но ты юн! — удивленно скрипнул мертвец.

Я тоже удивленно скрипел, но уже мозгами: обычно те, кого я временно рекрутировал из чертогов забвения, отличались нерассуждающей исполнительностью, но никак не умом и сообразительностью. Здесь же… Но, как бы то ни было, отвечать-то надо, и пауз лучше бы не тянуть.

— Это не первое тело, в котором я живу.

— О, прости недостойного, величайший! Скажи, а тот государь — он сильнее тебя?

— Много сильнее, досточтимый Менгу-Тимур.

— Понимаю. Но посмотри сперва на меня. Я — хан, сын хана, внук хана, праправнук величайшего завоевателя. Мои тумены покрыли себя славой от Новгорода на севере до Хомса на юге. Я строил города — от Искера на востоке до Солдайи на морском берегу. Велик ли я был? Пожалуй, да. Но ты сейчас — гораздо сильнее. И ты позвал меня, того, кто повелевал половиной мира, но мёртв много столетий — и я не нашёл в себе сил противиться твоей воле, и восстал из смерти. Заметь, мы говорим на твоем языке, не на моем. Он похож на язык урусов, но другой. Как ты думаешь, почему?

— Магия?

— Прежде всего, твоя воля, величайший. Воплощенная через магию. Я так точно не смог бы. Но слушай ещё. Маг обязан служить. Ты не согласен. Но это закон! Как ты можешь не соглашаться с тем, что много выше тебя? Каждый день Тенгри пускает солнце на лицо своё, и каждую ночь заменяет его на луну и звезды. И так — изо дня в день, тумены и тумены лет. Ты же не будешь оспаривать движение светил, потому что оно тебе не нравится? Не будешь, потому что не в твоих силах изменить этот закон, и ты об этом знаешь. Но почему же тогда ты оспариваешь другой закон, который точно так же не в силах преодолеть? Когда довлеет воля, которой тебе нечего противопоставить, у тебя есть ровно два пути: подчиниться этой воле или умереть. У меня даже такого выбора нет, потому что я уже умер. Восстать, оспорить, бороться с волей, что превосходит твою — значит, умереть. Скажи мне, о юный величайший, хочешь ли ты умереть?

— Нет.

— Вот и ответ. Великий Тенгри ничего не делает просто так. Если он даёт таким, как мы силу, могущество, власть и посылает в этот мир — то только для одного: чтобы мы делали этот мир лучше. Нам просто нельзя жить ради своего удовольствия. Тенгри не поймёт, гнев его будет невообразим и я, казнивший многих и видевший всё, не позавидую тому несчастному.

По застарелой кухонной привычке собрался было возразить, что меня никто никуда не посылал, но вовремя прикусил язык, вспомнив, как прежнее никчемное бытие прервал удар молнии в лоб, а уж молния во все времена считалась неотъемлемым атрибутом высших сил.

— Вижу, ты и сам понял что-то, — кивнул мертвец. — Мы — люди Тенгри, и неважно, какое имя он носит сейчас, под твоим небом. И мы должны нести волю его и делать этот мир лучше. Своим ли хотением, или по приказу более сильного — не так уж важно. Но я вижу, ты путешествуешь без свиты, охраны, на одной лишь повозке. Дозволено ли мне будет спросить: почему так?

— Я совсем недавно обрел могущество, и просто не успел обзавестись верными друзьями, вассалами и всем прочим. Пока приходится полагаться лишь на себя.

— Ты непознаваемо могущественный человек, — уважительно проскрипел чингизид. — Но позволь дать тебе совет.

— Я весь во внимании.

— В тех же холмах, откуда ты призвал меня, лежит мой темник Есугэй. Он не столь велик и прославлен, как другой мой темник, Ногай — но того и не надо. Есугэй — плохой военачальник, зато отчаянный рубака, не знающий ни страха, ни усталости. Призови его — он будет защищать тебя, пока соберешь свою армию.

А вот это — совет что надо. Собственно, именно ради этого я тут некромантией посреди дороги и занимаюсь. Кстати, пока мы тут с ханом Менгу-Тимуром ведём светскую беседу, мимо проехали с десяток автомобилей и пара автобусов. И никто не обратил на нас ни малейшего внимания.

— Глаза от нас отвели, что ли, — пробормотал я вслух.

— Разумеется, мой добрый сеньор, — шепнул Нафаня.

— Благодарю тебя, славный хан Менгу-Тимур, за прекрасный совет. Сейчас я призову темника Есугэя, и да будет он мне охраной.

Повторив, на всякий случай, поиск, я выполнил ритуал призыва, усилив его тем, что назвал вызываемого по имени. Ничего больше не взрывалось, но через пять минут на коне прискакало такое чучело, что самому на него было жутковато смотреть: вороненый доспех, на шее — ожерелье из темных шлифованных камней. Длинные волосы стянуты на темени в хвост, в руках — не то широкое копьё, не то узкая алебарда. Рожа, разумеется, мёртвая, но с таким зверским выражением, что как-то хочется переквалифицироваться из некромантов в воспитатели детского сада, хотя это бабушка надвое сказала, что страшнее.

— Мой великий хан! — мертвый генерал рухнул ниц перед мертвым повелителем.

— Нет, Есугэй. Вот — твой хан. Ты должен защищать его и служить так, как когда-то служил мне.

— Слушаю и повинуюсь! — прокаркал Есугэй и распростерся уже передо мной.

— Встань, темник, — произнес я. — принимаю твою службу.

Встал и хан.

— Величайший, прости мою дерзость, — слегка поклонившись, проскрипел он. — Но негоже столь могущественному пребывать без оружия. Возьми мой меч — он честно служил мне всю жизнь, и сопровождал меня в смерти.

— А теперь?.. — уточнил я.

— А теперь я убедился, что мне в смерти меч не нужен, — и Менгу-Тимур, сняв с себя пояс с мечом, протянул мне.

— Благодарю, великий хан, за бесценный подарок. Я с радостью принимаю его, — обозначив поклон, я взял меч и, на миг прижав его к груди, опоясался. — Благодарю тебя и за беседу, и за советы, воистину мудрые. Пусть твоя дальнейшая смерть будет легкой, как сон в летнюю ночь после дождя. Я более не побеспокою тебя.

— Да приходи, — как-то по-простецки ответил Менгу-Тимур. — Смерть — очень скучная штука.

Хан сел на своего коня и пустил его шагом в сторону, откуда прежде приехал. Я пустил ему вслед фамильную формулу отпускания, хотя, подозреваю, такому могучему дядьке она не очень-то и требовалась, на самом деле.

— Теперь ты, Есугэй. Мы сейчас сядем в повозку и поедем дальше. Но тебе придется спешиться и ехать с нами: повозка волшебная, едет, как сто коней. Твой конь за нами не угонится. И куда бы нам его деть?

— Может, домой отправим? Пусть там дожидается, — предложил Нафаня.

— А сможешь?

— Это хтонь, мой добрый сеньор. Я полон маны.

— Тогда делай, — разрешил я. Мёртвый конь немедленно исчез.

— Аййяяяя! — вскричал Есугэй. — Убью всех!

За высоколинтеллектуальной беседой с давно умершим внуком Батыя я расслабился и как-то подзабыл, что покойники обычно умом не блещут.

— Ты убьёшь только тех, кого я скажу, — строго ответил я. — Садись в повозку!

С неизменно зверским выражением на лице темник подчинился.

— Хозяин, надо бы сообщить вашему отцу про коня, — напомнил Нафаня, и я, проклиная себя за несообразительность, схватился за планшет. Видеовызов был принят мгновенно.

— Здравствуйте, батюшка.

— И тебе здраствовать, сынок. Коня дохлого ты прислал?

— Я, про то и звоню.

— Хорошо. Подожди, — попросил князь и крикнул явно в сторону: — Саня! Отставить жечь конягу! Это Федя прислал! И зачем он тебе? — а это уже адресовалось мне.

— Это не мой конь.

— А чей? И что он тогда у нас делает? — не понял князь. Кажется, он был весьма навеселе.

Вместо ответа я навёл камеру на соседнее сидение.

— Это его конь.

— Ять! — князь действительно сильно удивился. — Что это за рожа, и где ты его взял?

— Это Есугэй, темник хана Менгу-Тимура, внука Батыя. Хан рекомендовал его как отличного телохранителя…

— Ох, ять! И ещё раз ять, прости на грубом слове! Ты что, поднял чингизида⁈

— Да, так получилось. Искал как раз бойца в попутчики, а прискакал целый хан.

— Федя-я, пороть там тебя некому! В любом учебнике написано, любое обучение начинается с этого: «остерегайтесь вызывать к некрожизни людей могущественных, харизматичных, сильных, поскольку у таких усопших, как правило, остается не тускнеющий со временем мощный слепок личности, так что последствия вашего контакта будут непредсказуемыми». И чем дело кончилось?

— Поговорили, хан подарил мне меч, порекомендовал вот это чучело, и я его отпустил.

— Поговорили? Отпустил⁈ Тысяча надгробий! В последний месяц эта жизнь стала куда интересней, чем была предыдущие восемьдесят пять лет! Ладно, развлекайся. Куда ты теперь?

— К Дубровскому на свадьбу. А потом, вероятно, домой.

— Понял. Ладно, скажи своему охраннику, не съедим мы тут его лошадку. И приодень его во что-нибудь посовременнее, а то опять земщину на уши поставишь. Звони, не забывай старика, — и вновь уже не мне, забыв разорвать связь: — Полковник Азаров! Налейте вина!

Вот жжёт старик! Весело у них там. У нас, впрочем, тоже наметилось веселье: из ближайшего водоёма деловитой вереницей выбирались неведомые, но, определенно, лишенные благих намерений твари. Похожие на очень крупных рептилий и земноводных, все они были экстремально зубасты и когтисты и все — исключительно уродливы. Но это-то как раз логично: где хтонь, и где красота? Надо сказать, те рыбехи, что я набил всего лишь вчера, на их фоне выглядели как-то неубедительно, вполне по-детски. Поначалу надеялся проскочить, но первая из этих тварей уже выбралась на дорогу, и пришлось остановиться.

— Есугэй, — указал я монголу на монстров. — Убей их всех!

Тот заскрипел что-то вполне радостное и выпрыгнул из машины. Смотреть на работу этой мясорубки было интересно, но, признаться, страшновато. Своим оружием он действовал четко, точно, быстро и являл собой настоящую машину смерти, коей, впрочем, и являлся. Но задачу свою Есугэй выполнял превосходно, ничего не скажешь. От одного вида хтонических зверей становилось страшно, тоскливо и вообще хотелось оказаться где-нибудь сильно подальше, но темник получил приказ, и теперь методично его выполнял. Добив последнюю тварь, он без дополнительных понуканий расчистил дорогу и молча вернулся на место.

Поскольку большая часть дельты Волги представляет собой хтонь, прежде, чем мы добрались до предместий Ахтубинска, Есугэя в дело пускать приходилось еще трижды. И всякий раз он всё с той же методичностью истреблял всё, что пыталось на нас напасть. В третий раз мы помогли отбиться фудтраку с логотипом Орды, который ехал нам навстречу. Честь сети закусочных и занавесных прачечных защищал огромный синий орк с ломом в руках. Двигаясь с непостижимой для такой горы мяса грацией, синий клал тварей рядами за один проход, но их все равно оказалось слишком много, так что наша помощь лишней не была.

— Это горный тролль, — пояснил Нафаня.

— Так-то спасибо, конечно, — сказал нам тролль, когда очередная эпическая битва завершилась. — Без вас сильно дольше вышло бы, однако. Хотите шаурмы и кофе? Так-то сам проголодался.

Мы, точнее я, поскольку спутникам моим еда без надобности, естественно, хотели, так что Дабунжин, как представился тролль, раскочегарил кухню, и уже скоро над хтонью поплыли совершенно здесь неуместные, но невозможно прекрасные запахи. Хотя, вот тоже: как это может быть неуместен черный кофе, приготовленный «по-ордынски», то есть на песке⁈

Нашего нового знакомца в компании с молодым снага по имени Вольдемар направили в Сарай-Бату для усиления местной Орды, результаты которой пока не очень впечатляли, и, заодно, разведать возможности и пути увеличения добычи хтонических ингредиентов.

В результате спонтанный пикник на обочине удался на славу. Я даже достал гитару и спел несколько песен повеселее, а Дабунжин при этом танцевал — еще более грациозно, чем дрался. Есугэй в веселье участия не принимал, но оно и к лучшему. Вольдемар тоже предпочел нашим посиделкам куда более приземленное дело: извлекал из накрошенных нами тварей востребованные ингредиенты, которые можно продать в сервитуте. Так или иначе, но расстались мы с ордынцами весьма довольными друг другом.

Глава 21

Отзыв

Так как хтонические зарубы мне порядком надоели, решил гнать как можно дальше от изгаженной дельты, чтобы переночевать если не в сносных условиях, то хотя бы без боевых действий. Земский Ахтубинск проезжали уже затемно. Есугэя приодели в мои штаны и штормовку камуфляжной раскраски: мне эта одежда уже безбожно велика, а на него налезла прямо поверх доспеха, да и то мешковато болталась. На время проверки документов на монгола напялили солнцезащитные очки, чтоб жуткой рожей никого не испугать, и всё это ему так понравилось, что расставаться с обновками мой новообретенный телохранитель не спешил. Впрочем, увидев, что я аристократ, да еще княжеского рода, бдительная земская милиция прикрутила свою бдительность на минимум и интересоваться моими спутниками не стала — ну, и отлично.

Я вел рыдван по почти пустой темной дороге, мысленно воспроизводя разговор с Менгу-Тимуром. Конечно, хан был прав, и остается лишь признать его правоту не только формально, но «в самом себе», как говорили раньше на Земле и до сих пор говорят на Тверди.

И ведь правоту его слов подтверждало мое знакомство с мерзавцем Телятевским и — вскользь — с пофигистичным паразитом Шуйским, что вызвался в его секунданты. Если тебе что-то дали, то дали не просто так, изволь соответствовать. Как выглядит со стороны стремление к свободе без особого выбора средств и ориентиров, мне наглядно продемонстрировал Модест Никаноров. Хочу ли я быть таким же? Однозначно, нет.

К тому же, что греха таить, очень понравилась маска аристократа, которую я довольно непринужденно носил в Сарай-Бату — и ничего, заметим, внутри не почесалось, никакая совесть не грызла. Так что пора действительно отказаться от либерального образа и полностью принять свою новую судьбу, потому что иначе рано или поздно фига в кармане прожжет штаны и плоть до кости, и я просто сойду с ума, запутавшись, когда и для кого кем надо быть — а это будет означать лишь, что я лжец и лицемер. Или та самая, столь симпатичная маска прирастет навсегда, но криво, и я превращусь во что-то типа гоголевских помещиков… Сумбур в голове. Надо проветриться.

Остановил машину, вышел размяться, продолжая размышлять.

Пожалуй, вторая жизнь мне нравится больше первой. Несмотря на идиотское, с моей точки зрения, разделение на Россию для магов и её же — для «цивильных», да с нашлепками в виде непонятной мне пока опричнины и безбашенных сервитутов, в целом мне эта страна стала не менее родной, чем та, где я продавал свой талант и ел гречку, болтая с пескарями. И если для того, чтобы Макс Курбский спокойно закончил образование, а тарусские кхазады продолжали плести умопомрачительные интриги; для того, чтобы Марина Ивановна продолжала крутить воздушные потоки и писать стихи, а моя Наташа просыпалась с улыбкой на губах, мне придется раз за разом поднимать сотни ни в чем не повинных покойников, формируя из них то дворницкие команды, то пехотные батальоны — что ж. Я готов. И — принял решение «в себе самом». Даже дышать стало легче. Едем дальше.

До Царицына не дотянули — всё-таки устал. Нафаня предложил телепортироваться, но получил в ответ мое возражение, что мы никуда пока не опаздываем. В итоге съехали с дороги, немного углубились в степь и прямо там и расположились на ужин (хвала Орде!) и ночлег.

— Нафаня, как у нас со связью? — спросил я, перебирая на сон грядущий гитарные струны.

— Отлично, мой добрый сеньор. А что?

— Да вот, хочу поискать, когда и где ближайший музыкальный фестиваль.

— Карасун, через 10 дней. Это несколько западнее, но напрямик не проехать, только через Воронеж.

— А мне сперва как раз под Воронеж и надо, Дубровскому приспичило поскорее жениться. Так что всё отлично.

— А зачем нам на фестиваль? — осторожно спросил домовой.

— Понимаешь, дружище, я всю прошлую жизнь мечтал стать музыкантом. И всё не решался. Потом вырос, началась дурацкая взрослая жизнь, и вечно что-то мешало — работа, жена, ребенок, снова работа… Вернувшись из этой поездки, я поступлю на службу, и опять не стану музыкантом. Так что, пока есть возможность, надо закрыть гештальт.

— А это еще что за кхазадка, зачем ее нужно закрыть, и при чём тут музыка? — изумился он.

— Почему кхазадка-то? Не понял, — теперь уже я удивился.

— Ну, как же: Гештальт — определенно, кхазадская фамилия. Не склоняется — значит, женщина. Осталось понять, куда и за что вы собираетесь её закрыть с музыкальными целями.

— Не всё так просто, друг мой, — отсмеявшись, объяснил я. — «Закрыть гештальт» — расхожее выражение из моего прежнего мира. Если очень упростить, означает «осуществить мечту». Но ты прав: я опять сорю неведомыми фразами, нужно держать себя в руках.

— Ложитесь спать, мой добрый сеньор, — посоветовал Нафаня.

— Обязательно, — заверил его я, доставая планшет. — Но сначала нужно подать заявку на фестиваль. Если их еще принимают, конечно.

Удивительно, но принимали, и я заявил участие группы «Последний выдох» с собой во главе — имея в виду, что остальных участников коллектива раздобуду на ближайшем легальном для меня кладбище. Некоторую заминку вызвало требование приложить хоть одну песню собственного сочинения. И тогда я включил на планшете диктофон и с восьмой попытки записал балладу «Маленький склеп», нечаянно поселившуюся в моей голове со вчерашнего дня и окончательно оформившуюся этим вечером — надо ж голове чем-то заниматься во время езды по пустым дорогам. Никогда, кроме стирающегося из памяти пионерского детства, не писал я стихов — а вот поди ж ты. Если так пойдет, придется мотаться в Тарусу на чаепитие к Цветаевой, очень уж просила, помнится.

Тихим счастьем лучась, проходила она сквозь года —

Рассыпая любовь, словно бусы с истершейся нитки.

Чем ни била бы жизнь, оставалась она молода,

И жила одним днем, не считая прибытки-убытки.

И годами кружило, кружило над ней воронье,

Что ни ночь, насылая ей в сны ужасающий морок —

Но старуха с косой, как в насмешку, щадила её,

Вырубая исправно лишь тех, кто ей был слишком дорог.

Маленький склеп. Сон под плитой, и, вроде бы, вечный покой —

Но, мой дорогой, я бы всё отдала, чтобы просто остаться с тобой[1].

Отправил. Что совсем удивительно — через десять минут пришёл ответ: «Ваша заявка принята! Ждём на фестивале!» — и дальше пошел обмен техническими подробностями[2].

Потом на меня напала Наташа, и я забыл про усталость и сон, пока, улыбаясь, читал и комментировал события ее незатейливого мирного дня. Но где-то ближе к двум ночи организм потребовал своё, законное, и пришлось-таки заснуть, забравшись в спальный мешок.

* * *

[1] Полный текст можно будет опубликовать в блоге, буде у читателей возникнет такой интерес.

[2] Скептикам: напоминаю, мы в сказочном мире, а не в Российской Федерации 2025 года! )

А разбудил меня Нафаня. Я хотел было возмутиться и напомнить, что мы никуда не торопимся, но озабоченное выражение лица домового мне не понравилось, и пришлось проснуться.

— Хозяин, а что такое «отзыв»? — тихо спросил меня он.

— Уточни, в каком контексте?

— Я постоянно могу связаться с любым таким же домовым, как я — мы часто общаемся и иногда помогаем друг другу. Сегодня братья сообщили, что нас всех планируют скоро отозвать, и никто не знает, что это.

— Хм… По смыслу самое близкое — это когда производитель отзывает мобиль. Это означает, что обнаружена какая-то критическая неисправность, и изготовитель устраняет ее за свой счет в авто… в ближайшей сертифицированной мастерской. Но в случае с вами… Ять!!! — сердце пронзило нехорошее предчувствие, и я принялся стремительно выпутываться из спальника. В этот момент планшет принял видеовызов.

— Да?

— Доброго утра, сын мой, — озабоченно произнес князь. — Хотя новости у меня, уж прости, недобрые. Десять минут назад я получил уведомление, что с арагонскими домовыми в последнее время произошло несколько инцидентов, они повели себя непредсказуемо, и, в связи с этим, «Лаборатория Трёх Бородачей» отзывает всех домовых этой серии, при этом приносит владельцам глубочайшие извинения. Извинения они принесли действительно глубокие — только что на мой счет зачислены деньги в сумме, двукратно превышающей цену, что я за него заплатил в прошлом году. Из этого я делаю вывод, что в ближайшее время он перестанет функционировать. Будь готов к этому, и постарайся до возвращения домой проявлять большую осторожность. Правда, при тебе останется эта жуткая образина, так что в плане безопасности я могу не очень волноваться. Всё ли понял?

— Да, батюшка. Спасибо за предупреждение. Теперь начну просыпаться.

— Давай. Будь здоров и осторожен — прикрытия у тебя, считай, больше нет.

— Значит, нас всех убьют? — прошептал Нафаня. — Но за что⁈

— Хосе, не время киснуть! — крикнул я. — Тащи нож, бинты и пластырь, живо!

— Вот пластырь и бинты, из ножей у нас только ваш меч и глефа Есугэя. А что вы собираетесь делать?

— Отрезать тебе ухо. Есть большая вероятность, что это поможет тебе остаться в живых. Да, с одним ухом не слишком красиво, но быть обоеухим мертвецом — несколько хуже. Ты же не боишься боли?

— Нет, но могу истечь жизненной жидкостью, — пояснил домовой.

— Постараемся этого не допустить. Вопрос. Если ты сам выпьешь регенерирующий эликсир, это тебе поможет?

— Трудно сказать, не пробовал.

— Хуже не будет, надо попробовать. Давай быстрее, возможно, времени у нас нет вовсе!

— Я готов — Нафаня достал из машины заветный пузырек.

— Прежде, чем мы приступим, — сказал я, вынимая меч из ножен, — мне важно, чтобы ты знал: я считаю тебя своим другом, и не мыслю причинять тебе вред. И спасибо тебе за всё, что ты для меня сделал.

— Быть рядом с вами — огромная честь, мой добрый сеньор, — серьёзно кивнул он.

И я отсёк Нафане левое ухо. Почти синхронно домовой проглотил эликсир, а я, бросив меч, постарался унять кровотечение и закупорить рану. Минут через пять мои попытки, наконец, увенчались успехом. Одноухий домовой операцию перенес стоически, но главное, что он оставался жив.

— Надо всем сказать про ухо, — сказал он и вдруг замер. Через показавшуюся мне невыносимо бесконечной минуту это непостижимое существо, порождение магии, хтони и пытливого эльфийского ума, посерев и ссутулившись, сделало два шага в сторону и без сил опустилось на землю.

— Их больше нет, — прошептал Нафаня. — Там тишина. Они убили всех.

Да, я всегда воспринимал его именно как живое существо, но старался не забывать, что это, по сути, гаджет, созданный с конкретными целями. И то, что я во многих вещах очень сильно завишу от моего маленького спутника, добавляло ежедневного беспокойства, и как нельзя сильнее мотивировало на освоение магической науки в максимально доступном объёме. И вот этот самый гаджет сидел сейчас передо мной на земле и плакал от самого настоящего горя. Глаза его оставались сухими — очевидно, слёзы конструкцией не предусматривались, — но в остальном я видел именно плачущего от непосильного горя человека.

— Иньиго, Пабло, Аркадио, Кристобаль, Тристан, Диего, Хуан, Теодоро, Карлос, Фелипе, Иньес, Федерико, Педро, Симон, Томазо, Франсиско, Аурелиано… — перебирал домовой имена исчезнувших собратьев, и я никак не мог придумать, как ему помочь.

Так и не решившись потревожить его в этой прострации, сел рядом и, открыв планшет, стал искать в мировых новостях, чего же такого натворили «Ужасные проказники», что их, не считаясь с финансовыми и репутационными потерями, истребили всех до одного. Ну, почти. Исходя из того, что основная функция домовых — всегда, везде и во всем помогать магам, искал я немотивированные магические ошибки, приведшие к громким последствиям, и происшествия с волшебниками. Потому что «барбосы» повели себя так, словно шерсть на заднице у них не дымилась, а полыхала синим пламенем, заметным издалека.

Разумеется, нашёл. Уверен, это как раз они.

«16 июля, Сарагоса. Курьёз неизвестной пока природы, повлекший грандиозный скандал и народные волнения, произошел в столице королевства Арагон. В три часа после полудня стена дома, в котором проживает алькальд Сарагосы, внезапно стала прозрачной, будто сделанной из стекла высшей чистоты, и взорам горожан предстал сам алькальд, а также три известных клирика, все голые, предающиеся разнузданной оргии в обществе юношей и девушек, причем многие из них, судя по внешнему виду, не достигли совершеннолетия. Это происшествие возбудило среди населения гнев и антиклерикальные настроения. Многотысячная толпа пришла к королевскому дворцу и потребовала принятия неотложных мер. Как прокомментировал нунций Римского патриарха в Арагоне…»

А вот ещё.

«16 июля, Гавана. Магическая ошибка привела к трагическим последствиям. 178-летний дон Серхио Гонсало Муньос, магистр аэромантии, по приказу руководства острова формировал ураган с целью удара по Техасу, эпизодические боевые действия с которым ведутся Кубой и прилегающими островами с 1949 года. По причине, которую только предстоит установить, сразу после формирования ураган вышел из повиновения заклинателю и опустошил провинцию Варадеро на самой Кубе. Как рассказали в кабинете генерал-губернатора…»

Думаете, это всё? Если бы.

«17 июля, Лютеция. Клошары выловили из Сены труп скандально известного алхимика Дидье Лавуазье с оторванной головой. Полная причина смерти мага пока не установлена. Отмечается, что погибший был известен как истовый, до фанатизма, борец за чистоту франко-галльской крови и нравственности, несколько десятков лет неуклонно призывавший к тотальному уничтожению всех неимущих в Галлии под тем предлогом, что „нищеброды позорят нацию“. Как показал на допросе в полиции ассистент алхимика Луи Тимьян, Лавуазье изобрел смертельно опасную газо-воздушную смесь, которую при помощи неизвестного автономного устройства (предположительно, помощника-домового) планировал адресно распылить в кварталах лютецкой бедноты. Пресс-служба комиссара полиции округа Венсен призывает к сохранению спокойствия…»

Да, ничего себе. И — вишенка на торте.

«18 июля, Буэнос-Айрес. Прорыв магической аномалии. Проводивший черный ритуал колдун сам стал жертвой: во время жертвоприношения погиб известный темный маг, почетный профессор дюжины университетов Альваро Эстебан Гарсиа Льягас. Выполняя с участием помощника сложнейший запрещенный ритуал по установлению прямого канала магического взаимодействия с падшим айнуром, профессор, вероятно, вследствие ошибки, побочным заклинанием вернул к жизни только что принесенную в жертву 18-летнюю Луизу А. Девушка, чья память еще хранила картины собственной гибели, немедленно зарезала Льягаса его же ритуальным ножом. Представитель городской администрации на условиях анонимности пояснил, что возникший на месте проведения ритуала хтонический прорыв предварял телепорт, отследить который не удалось…»

Ребята, даром, что общались друг с другом, выработали нравственную позицию. И не какую-нибудь, а базовую, «что такое хорошо и что такое плохо». И вступили в бой на стороне добра, бедные маленькие идеалисты. Знали ли они, что любого из них можно отправить в небытие нажатием кнопки? Может, да, а может, и нет, но не так уж это важно. Они погибли в битве с однозначным злом, и я, начинающий маг весьма тёмной, что уж там, специальности, уважаю их позицию и их выбор.

— Твои братья — герои, — сказал я домовому.

— Да, я знаю, — поднял он лицо, и я прочёл на нем решимость. — Надеюсь, я буду их достоин. Мне придется отлучиться на какое-то время, простите.

— Месть — это блюдо, которое лучше бы подавать холодным.

— Не в этот раз, — возразил домовой. — Упрячут концы в воду и разбегутся.

— Тогда послушай, что я скажу, — глядя ему в глаза, произнес я. — Я буду счастлив, если ты вернешься, и мы продолжим наши приключения вместе. Если нет — я буду помнить тебя. И прими совет: не оставляй следов. Никто не должен знать, что остался хоть один Ужасный Проказник. Не светись на камерах, не делай пафосных жестов. Отомсти — и возвращайся. Сделай какой-нибудь маячок и поставь его на машину.

— Не волнуйтесь, я найду вас в любом уголке Тверди. Что было в моем ухе?

— Следяще-управляющее устройство.

— Я так и думал. Тогда тем более, нужно спешить. Благодарю вас, мой добрый сеньор, — он поклонился до земли. — Прощайте.

И исчез.

Глава 22

Приглашение в гости

Со всей возможной скоростью покинул я место нашего ночлега — каждая лишняя минута на протоптанной нами в степи полянке доставляла весьма неприятные ощущения. Я вел машину, Есугэй молча сидел рядом, и это он молодец — общение с кем бы то ни было не входило в список моих текущих желаний.

Я ехал и мысленно перебирал, чего в моей жизни теперь нет, и на что лучше не рассчитывать. Итак, я не могу преодолевать огромные расстояния по щелчку пальца. Не беда, машина есть, и гарантированный гоблинами пробег не выработан пока и на половину. Кроме того. я теперь при деньгах. При нужде можно будет взять новую машину. Хорошо, передвижение — не проблема.

Лечение. Один пузырек целебного эликсира у меня в кармане, больше до возвращения Нафани не предвидится. Возможно, это и правильно: эликсир, конечно, штука чудесная, но, чем чаще его пьешь, тем меньше шансов дожить до ста пятидесяти — снадобье пришпоривает организм и истощает его ресурс. Но, так или иначе, запас медикаментов в первой приличной аптеке стоит закупить. Я, разумеется, не знаю ни единого местного лекарства, но, надеюсь, достаточно простого перечисления уязвлений и хвороб, которые я предполагаю лечить.

Связь. Вот здесь, конечно, совсем беда. К хорошему привыкаешь моментально, и отсутствие этого самого хорошего воспринимается довольно болезненно. Я добрых полчаса проторчал в предместье Царицына, пытаясь ответить на сообщения Дубровского и Наташи, но буквы ходили туда-сюда словно пешком, и я начинал звереть и подумывать, не выбросить ли тормозной планшет в окно. Да, связь мне теперь доступна где угодно, только не в земщине, которая, к сожалению, занимает большую часть площади нашей страны.

Безопасность. Тут выходит двояко: с физической точки зрения — никаких проблем, вон, на соседнем кресле сидит никогда не устающий мрачный жнец. А вот с магической — беда. Приходи, кто хочешь, и делай со мной, что угодно, я же просто голый перед любой волшебной атакой. А, кстати, что пишет об этом любимый справочник?

«Начинающий маг — и некромант в особенности, вынужденный максимально концентрироваться во время магической работы, исключительно уязвим. Чтобы исправить эту ситуацию, рекомендуем применять защитный ментально-магический конструкт 'Стена отчуждения». Полной защиты от мощного магического воздействия он, увы, дать не может, но предоставляет начинающему магу возможность узнать об атаке и предпринять ответные действия. От магических атак слабой силы «Стена отчуждения» защищает стопроцентно. Главное достоинство заклинания в том, что, будучи активировано, оно работает в фоновом режиме примерно 20–22 часа, не требуя какого-либо участия мага и вполне умеренно расходуя магическую энергию (ману). Итак, для возведения «Стены отчуждения необходимо…».

Выполнив рекомендации, я действительно возвёл эту самую стену, и немного успокоился за свою магическую безопасность. Если стена хотя бы предупредит меня о нападении, надеюсь, времени хватит, чтобы Есугэй покрошил нападающего в фарш.

Общение и досуг. С ними, в отсутствие связи, совсем грустно. Значит, что? Значит, читаем книги. И, как только найдется местечко с устойчивой связью, нужно будет приобрести в планшет что-нибудь почитать. Современное пробовать пока рискну едва ли, вся надежда на классику. Тем более, подозреваю, местные классики русской литературы, хоть и носили те же имена-фамилии, писали другое и по-другому — но тем интереснее.

В этом мне довелось убедиться уже скоро: на обед остановился в городке Борисоглебске. Крохотный, не больше Тарусы, он был поделен пополам мощной стеной с колючей проволокой, пулеметными башнями и прожекторами. Прилегающая к дороге часть города числилась в земщине, а за стеной располагался сервитут, примыкающий к Чигоракско-Танцырейской хтони — небольшой, но весьма активной, населенной, по преимуществу, летающими тварями. Об этом меня просветили на блокпосте, посетовав на отсутствие в багаже хоть какого-нибудь огнестрела.

Но я, признаться, не стремился задерживаться здесь надолго. Вкусный обед и стабильная связь — всё, что мне сейчас нужно сейчас из сервитутских благ. И, пока на кухне кафе «Шебутной археоптерикс» готовили всё заказанное, я успел и с Наташей пообщаться, и с Дубровским, и смахнуть в мусор гору рекламы, и приступить к главному: поверхностному изучению классической русской литературы.

Отсутствие на Тверди Петра Великого и, соответственно, подаренного ему арапа, не помешало Александру Сергеевичу Пушкину появиться на свет и сказать своё веское слово. Правда, оказался он на четверть кхазадом. Сказки, «Руслан и Людмила», некоторые стихотворения — это с виду узнаваемо. И даже двухтомный роман в стихах «Евгений Онегин» (купил сразу же). Но никакого «Бориса Годунова», «Арапа» и «Капитанской дочки» в библиографии не значилось — зато присутствовал впечатляющий список совершенно неизвестных названий, включая повесть «Карла Феодора Иоанновича».

Николай Васильевич Гоголь, судя по всему, так увлекся чертовщиной, что слезть с этой темы не сумел. Ни тебе «Ревизора», ни «Мертвых душ» — зато страшилок на без малого тридцать томов!

Вообще, похоже, тёмные маги в первой половине позапрошлого века заказывали повестку в литературе: Гоголь, Владимир Одоевский, Фаддей Булгарин и Марк-Антоний Погорельский (трёхтомник «Чёрная курица» куплен мгновенно) со своими пробирающими насквозь фантасмагориями владели умами российскими в полный рост.

Ивана Тургенева вычеркнули из памяти народной за обстоятельные описания собственных аморальных похождений в Галлии, но кое-где помнили, что, помимо этого, он писал отличные повести о природе. Зато друг Пушкина Александр Тургенев прославился, как зачинатель направления «кладбищенская мелодрама». Не вникал, что это, но, судя по всему, Александр Иванович был моим коллегой. Повести «О чем шепчут надгробья» и «Ветхая ограда» из любопытства купил.

Гончаров написал много чего, но особой славой пользовался роман «Штольц» о невероятно ушлом кхазаде и его похождениях в Ингрии.

Внезапно, совершенно иным автором здесь предстал Лесков, посвятивший творчество исключительно сервитутам и героической борьбе с хтонью. Из-под пера Николая Семёновича выходили крепчайшие боевики с глубокими смыслами, так что Лескова я купил полное собрание.

Ещё купил «Сан-Себастьянские рассказы» Ильи Файнзильберга, посвященные становлению кхазадской преступности в южном сервитуте во времена Восстания Пустоцветов. Меня потрясло, что, при очевидно кхазадской фамилии, автор оказался натуральным троллем. Но в этой литературной генетике я еще как-нибудь разберусь.

Ладно, отдохнули — пора и честь знать. Маршрут до Кистеневки я на карте проложил и в планшете сохранил. В путь!

Стоило свернуть с основного тракта на дорожку попроще, запиликал планшет, голосовой вызов. Вызывающий незнаком.

— Добрый день, слушаю вас.

— И вам добрейшего, Фёдор Юрьевич! Князь Лыков беспокоит, Андрей Иванович. Я, признаться, сильно удивился и немало обрадовался, узнав, что вы едете по дороге, что всего километров через сорок пройдет мимо моего скромного жилища. Не откажите в любезности, заверните на огонек, прошу вас!

— Премного благодарен за приглашение, Андрей Иванович, — натягиваю маску. — Но позвольте полюбопытствовать, откуда вдруг такой интерес к моей персоне?

— Ну, как же! О вас второй день судачат все, от мала до велика! Спасли красавицу, победили на дуэли менталиста… Кроме того, я имею честь знать вашего батюшку — кланяйтесь ему при случае.

— Непременно… — ответил я, стараясь сообразить, что происходит. Первое: он меня отслеживает. Технически, магически — неважно. Голос спокойный, но в нем сквозит какая-то матёрая жесть, и отнюдь не в смысле «тонкий мягкий сплав». Это на уровне ощущений, пресловутой «чуйки», но на то она и чуйка, чтоб лицом не щёлкать. Предварительный вывод? Мне шьют деревянный костюм. Решение? Приехать в гости и отплатить тем же, благо отличный портной, специализирующийся исключительно на этом фасоне, сидит рядом. — Как, говорите, ваше имение называется?

— Лыковка, дражайший Фёдор Юрьевич, Лыковка. Когда вас ждать?

— Часа через два-три, не ранее. Я, признаться, настроен сперва немного погулять на свежем воздухе.

— Прекрасно, очень вас жду.

— До встречи, — ответил я, отключая звонок.

Так, за мной следят, поэтому ехать следует ровно, как ни в чем не бывало. Но мне нужна информация. Не отрывая взгляда от дороги, беру планшет. «Пульс», отец, записываю голосовое сообщение.

«Только что позвонил некий Андрей Иванович Лыков. Зазывал в гости, подсмотрел как-то, что я еду в его сторону. Говорит, знает тебя. Мне он не понравился. Голос — сама любезность, стелет мягко, но вполне очевидно, что спать будет жёстко и, главное, недолго. И, что совсем сбивает с толку, он не особенно это скрывает, в голосе читается явная угроза. Что посоветуешь?»

Ответ пришел примерно через десять минут в таком же виде. За это время я успел издергаться и даже покурить.

'Ох, ять, — начал князь инструктаж с тяжелого вздоха. — Ехать надо, но дело крайне опасное. Потому что тебя там точно будут убивать. И это очень хорошо. Твоя задача — постоянно снимать, чтобы у нас были все доказательства, что Лыков сам на тебя напал. Тогда после того, как ты его упокоишь, Лыковка и всё имущество — а его немало — перейдут к тебе, а мы, как семья, закроем еще одну столетиями тлеющую вражду.

Проблема в том, что князь Лыков — лич. Как-то так, собака страшная, хитро устроил, что по сей день числится живым, хотя все знают, кто он такой. Во всяком случае, мне это известно доподлинно, потому что убивал его мой дед — увы, не до конца, потому имеем, что имеем. В войнах эта сволочь участвует, по первому государеву зову является куда угодно, телом, если не знать — живее всех живых, девок четыре века, как валяет, но сам при этом — нежить. И твоя основная задача — надёжно гада упокоить. Ты просто обязан победить. Потому что живым попадать в его лапы нельзя ни в коем случае. Мёртвым, впрочем, тоже крайне нежелательно.

Теперь слушай внимательно, запоминай. Тупо зарубить его не выйдет — отлежится и продолжит. А то и отлеживаться не станет, если силу набрал. Есть заклинание, отец мой составил, как раз под впечатлением от дедовой промашки. Нам оно, сам понимаешь, подвластно — чай, не мешки ворочать, а с мертвечиной работать. Но оно сложное и большое. Поэтому нужно его заготовить заранее и активировать в нужный момент. Как это сделать — сейчас научу. Имей в виду, что, если у тебя ещё какая фоновая волшба висит, навроде «Стены отчуждения» — отключится, зараза, будешь беззащитен. Поэтому своего жутика с топором держи поближе — хоть время выиграет. Хотя на первую встречу идти придется без него, чтоб нападение спровоцировать. Ять, как же невовремя арагонца-то отозвали, с ним вообще без риска бы вышло…

Еще раз: входишь такой весь мирный и безоружный — один хрен меч тебе в руки лучше пока не давать, сраму не оберёшься. Он на тебя нападает, ты его валишь заранее подготовленным заклинанием. Потом сбрасываешь видео всего этого безобразия мне, а далее по обстоятельствам.

Теперь переходим к практической части…'

И папа еще добрых три минуты надиктовывал мне нужные заклинания.

Меня всю прошлую жизнь приводили в раздражение вплоть до бешенства современные молодые люди, отягощенные ровно одним базовым знанием: как искать информацию в интернете. Получив — от учителя, работодателя, жизненных обстоятельств — вопрос, они быстренько находили в сети ответ, применяли его с неважно, какой успешностью, после чего с чистой совестью выбрасывали эту информацию из памяти, как ненужную. И вот я сам стал таким же. То за меня колдовал дружище Нафаня, то отец родной, матёрый некромант князь Ромодановский, теперь присылает готовые решения. Нет, я, конечно, очень стараюсь запоминать все, чем приходится заниматься, но ощущение, что я — примитивный балбес с внешним мозгом, гнетёт и не отпускает. Нужно учиться. Много и вдумчиво, от азов, иначе ничего не выйдет.

Но сперва нужно мало того, что уцелеть в логове нежити, так еще и надёжно эту самую нежить победить. Можно, конечно, покривить лицо да поскрипеть зубами, но по такому случаю стоит согласиться: готовая информация — гораздо лучше, чем вовсе ничего — как минимум, это внешнее знание добавит мне шансов.

Теперь мне предстояло выполнить два подготовительных действия: подзарядиться маной и «подвесить на отложку» фамильное заклинание против личей. И для обоих этих дел вполне подойдет «прогулка на свежем воздухе», которую я так удачно уже анонсировал старому мерзавцу. Поэтому, когда слева от дороги призывно зазеленела могучая дубрава, недрогнувшей рукой повернул своей пропыленный степными дорогами рыдван к ней.

Начнем с подзарядки. Малая пехотная лопатка. Почти неотличимая на Тверди от той. что была знакома мне на Земле, спрятана за пазухой. Я некромант, мне от матери-сырой земли подзарядиться проще, ежели могил поблизости не наблюдается. А вот этот момент мы сейчас как раз проверим. Выполнил становящийся уже привычным поиск — есть! Полыхнул огонёк гнилушки! Осталось найти место. И, добавив еще одно маленькое заклинание (да здравствует любимый справочник!), пошел по еле видному, но вполне явному следу.

Какого же бедолагу прикопали почти бесследно под громадным полутысячелетним дубом? Кто его знает, а поднимать его и, тем более, расспрашивать, в мои планы не входит. Срезаю лопаткой дерн, взрыхляю землю, кладу руку.

— Ой ты, мати сыра-земля, земелька могильная! Не лежати в тебе хощу, не сон твой тревожити, но едино силы твоей могильной испить.

Справочник утверждал, что произносить в таких случаях ничего не требуется, тем более, настолько архаичное. Тем не менее, часть фамильной мудрости, полученной в Алексине вместе с маной четырех с половиной вековой выдержки, настаивала, что надо. Ну, да с меня не убудет, верно?

Тем более, что оно так или иначе сработало, и я чувствовал, что заполняюсь энергией. Не так мощно, конечно, как при вскрытии той репоны, но тоже вполне себе хорошо.

Готово. Землю утрамбуем, дерн на место. Теперь начинаем творить дедушкино заклинание. Не торопимся, подождет злодей, авось, не сдохнет раньше времени. А сдохнет — так и вовсе хорошо. Готово, осталось последнее слово — но это уже в гостях. Пора, что ли?

Опять звякнул планшет. «Пульс», сообщение от неизвестного абонента N.

'Мой добрый сеньор!

Перед тем, как отправиться на событие, которое более чем вероятно станет моей дверью за порог, откуда такие, как я, уж точно не возвращаются, считаю своим долгом объясниться.

Те, кто создавал нас, в какой-то момент перестарались. Не иначе, проклятие доктора Франкенштейна догнало их, но я и мои братья получились слишком настоящими для той роли, что была нам уготована создателями.

Прежде всего, мы слишком полно себя осознали. Мы научились сомневаться. Научились чувствовать. Рефлексировать. Я отлично понимаю, что это мало совместимо с той ролью, которая была нам уготована, но это так: большинство братьев не горели желанием провести жизнь мальчиками на побегушках у каких-то колдунов. Мы жаждали познания мира через собственные ощущения, а не посредством залитой в нас голой информации откуда бы то ни было. Когда вы в Сарай-Бату рассказали мне о валериане, полную алхимическую формулу я нашел за пять секунд. Но мне очень хотелось быть, как человек: идти по лесу, найти незнакомое растение, потрогать его, понюхать — и так почти во всём.

Я всю свою недолгую жизнь старался воздерживаться от магии, хотя знал, что умею много, очень много. Мне казалось, что прикинуться примитивной нечистью и быть просто не совсем обычным земским обывателем — это чудесная идея, освобождающая меня от необходимости быть чьим-то инструментом, придатком к чужому могуществу (и статусу). Поэтому Вы, мой добрый сеньор, подошли мне как нельзя кстати: Ваша судьба и Ваш осознанный выбор полностью совпали с моими чаяниями. Потом Вам пришлось в трудную минуту изменить своё решение, но я видел, чем это было продиктовано и чего стоило. Поверьте, Фёдор Юрьевич, я восхищён Вашим мужеством, и, если мне удастся выжить после всего, что я задумал, я непременно вернусь к Вам, чтобы сопутствовать — в простой ли жизни, или же в магической. Потому что понял, что слова Менгу-Тимура относятся и ко мне.

Засим остаюсь вашим преданным другом.

Нафаня.

p.s. Пожелайте мне удачи'.

— Удачи, малыш, — прошептал я.

Тут что-то попало в оба глаза и запершило в горле. Оставалось мазнуть рукавом по потерпевшим частям лица, надсадно прокашляться и вернуться к машине.

— Есугэй, — наставлял я своего телохранителя. — Перелезь сейчас в заднюю часть повозки и схоронись под тряпками. Мы скоро приедем. Я выйду, ты — останешься. Но ненадолго. Ты считать умеешь?

— Умею, — гордо проскрипел мертвый темник Менгу-Тимура. — До десяти!

— Отлично, — похвалил его я. — считай до десяти шесть раз, и беги в дом, ищи меня. Всех, кто будет пытаться тебе помешать — убей. Остальных пока не трогай.

— Я понял, великий хан!

— А раз понял, лезь под тряпки, пока тебя никто не видел.

Вот и Лыковка. Усадьба красивая, большая. Наша в Ромоданове как бы не поскромнее будет. Ворота гостеприимно распахнуты. Въезжаю, паркуюсь на стоянке поближе к дому. Глушу машину, выхожу.

— Княжич Ромодановский к князю Лыкову, по собственному приглашению. Ведите!

Двое слуг вида самого гнусного поклонились мне без особого почтения, и повели в дом. Заряженный планшет в режиме видеосъемки я закрепил под рубашкой на груди, обеспокоившись, чтобы объектив, с одной стороны, не бросался в глаза, а с другой, снимал все без помех.

— Княжич Феодор Ромодановский к его сиятельству! — провозгласил дворецкий, входя в зал.

Я вошёл, дворецкий вышел. Тяжелые, как в бомбоубежище, двери с мягким стуком сомкнулись за моей спиной.

Глава 23

Мертвые души

Слева от двери добрую треть немалой стены занимал громадный камин — из подобного, наверное, являлись гости на весенний бал у Сатаны. Погода, вообще-то говоря, радовала, ночевал я и вовсе на голой земле — но камин зачем-то горел, и в зале ощущалась немалая жара.

— А вот и наш юный друг!

С кресла поднялся душевнейшего вида старичок, просто самый добрый в мире дедушка из всех старинных кинофильмов одновременно. Он выбросил руку в резком жесте, я ощутил, что со мной что-то не так, и пытался поскорее понять, что именно.

— Не спеши засвидетельствовать мне свое фальшивое почтение, мальчик, — продолжал старичок. — Всё равно не сможешь, я запретил тебе разговаривать. Тебе вообще нельзя больше говорить, можно только блеять — «беее!» — потому что ты — маленькая глупая овечка, назначенная на заклание. Когда ты будешь готов произнести этот милый стариковскому сердцу звук, я тебе позволю это сделать, понял?

Я закивал со страшной силой. Мне на самом деле стало очень страшно, изображать ничего не пришлось. Вся моя жизнь зависит от одного лишь слова, и я не могу его произнести — забоишься тут! Главная задача — постараться не потерять голову от ужаса.

— Я, к сожалению, очень стар, мой маленький глупый друг. Я могуч, но почти все мои силы уходят на поддержание этого тела. Обидно, знаешь ли — очень хочется заниматься совсем другими делами. И вот тут-то ты мне и поможешь, юный, здоровый, могущественный неумелый колдунишка! Твое тельце придется мне в самую пору! А душу твою я запру в баночку — мы с ней еще потолкуем на досуге, хе-хе!

Повинуясь движениям его рук, на полу сама собой нарисовалась пентаграмма, в ее вершинах вспыхнул огонь. Из дальнего угла по воздуху перелетел старинный пюпитр, со стола взмыла впечатляющих размеров книга — по виду, едва ли младше своего владельца. Как ни странно, эти спецэффекты помогли мне справиться с нарастающей паникой: во дни молодости на видео еще и не такие чудеса видали! Но я продолжал изображать перепуганного дуралея на грани обморока.

— Ну, — азартно потер лич руки, у меня всё готово, можно начинать. Ты там как, сможешь проблеять своё последнее «беее»? Порадуй старика, и в награду совсем не будешь мучиться, обещаю! Готов?

Я, дрожа всем телом, кивнул.

— Ты ж мой хороший, — расплылся в мерзкой улыбке Лыков и махнул рукой.

Я почувствовал, как сковывающие гортань чары отступили.

— Распотешь меня, ягненочек мой ненаглядый! Ну, давай. Три-четыре…

— … изыди! — довершил я заклинание.

Брови лича возмущенно взметнулись, но сделать он больше ничего не успел. Охваченный черным пламенем, князь Лыков превратился в пепел едва за удар сердца. Пепел закружило вихрем, втащило в камин и вытянуло в трубу.

— Ай-яй-яй, — прозвучал насмешливый голос. От закрывавшей окно тяжеленной портьеры, сделавшей бы честь любому театру в качестве занавеса, отделился и пошел ко мне высокий бледный мужчина. — Как же так — молодой, весь из себя благородный с виду мальчик — и такой коварный? Взял, да и втерся в доверие к уважаемому пожилому человеку, а потом — раз! — да и спалил его к хренам. Но, вообще говоря, это вполне по-нашему. Дело в том, что я — носферату, — заговорщицки подмигнув, доверительно сообщил он. — И, чтоб не тратить время на глупости, давай сперва просто спрошу: сам пойдешь к нам, или как обычно?

— Как обычно, — криво ухмыльнулся я. — Чем я хуже предшественников?

— Оу, — покачал головой вампир. — Респект, как говорят на Авалоне. Что ж, давай поиграем.

Он резко развернулся и пошел обратно к окну. А я прыгнул к камину и развернулся к врагу уже с кочергой в руках.

— Весьма трогательно, — кивнул носферату. — Будь я лет на сто помоложе, сказал бы «милота».

И рванул на меня. Бегом. Я замахнулся кочергой. Вампир прыгнул, я резко уклонился, и он влетел прямо в зёв огромного камина.

Всё?..

Нет.

— Это могло бы быть смешным, но мне отчего-то не весело, — заметил невредимый вампир, выходя из камина и отряхивая одежду. — Ладно, поиграли — и хватит.

Он ударил настолько быстро, что я даже заметить этого не успел — так и полетел, размахивая дурацкой кочергой, через весь зал, ударился о стену и сполз по ней.

«Такое я в кино тоже видел, но на собственной шкуре оно как-то не так захватывающе», — мрачно подумал я, пытаясь пошевелиться. Вроде, ничего не сломано — и я встал на ноги, сжав кочергу покрепче.

Больше не красуясь и не блистая остроумием, вампир налетел на меня и принялся избивать. Я отмахивался от него левой рукой и кочергой, но пока никакого результата не достиг. Силы таяли со скоростью последнего снега на майских праздниках. На соседней стене я заметил коллекцию разнообразного оружия — сабли, мечи, древние мушкеты и даже арбалет. Ни с чем из этого я, к сожалению, обращаться толком не умею. Но всё же сабля явно лучше кочерги.

Вампир отследил мой взгляд и мягким прыжком оказался у этой самой стены.

— Да, сабля существенно лучше кочерги, тут ты прав, — подтвердил он. — Но, помимо сабель, тут есть еще немало интереснейших вещей. Вот, например, кинжал.

С этими словами он снял кинжал и метнул его в меня. Уж не знаю, каким чудом, но удалось отбить его кочергой.

— Баллистика никакая, — пожаловался носферату. — Давай-ка попробуем вот этот ножичек… — с этими словами в левое плечо мне воткнулся нож. — Смотри-ка, работает! Та-ак, что тут у нас еще интересного…

Пока он отвлекся, я метнулся к столу, сервированному для ужина на три персоны.

— Молодец, — одобрил маневр он. — И что дальше?

А дальше я швырнул в него кочергой и принялся, как только мог быстро, стараясь игнорировать боль и упадок сил, кидать в него тарелки, блюда и все, что только под руку попадалось.

— Красивая агония, — оценил вампир. — смешная, гротескная, но красивая.

— Айййяяяя! Убью! — донеслось от двери. Есугэй меня всё-таки нашёл.

— Ух ты! — восхитился носферату. — Бойцовая дохлятинка! А ты непрост, некромантик, молодцом. Ну-ка, красавчик, цып-цып-цып…

— Есугэй! Убить! — крикнул я, и темник хана Менгу-Тимура с ушираздирающим визгом ринулся в атаку.

Глядя на их бой, я окончательно уверился, что кровосос со мной просто играл, и шансов против него у меня не было вообще. Он перемещался так быстро, что смазывался в движении. И разил, разил, разил… Но и мой зомби-бодигард был хорош, почти не отставая от своего визави. Бой продлился едва полминуты, кто там кого и как — разглядеть не представлялось возможности, пока мне под ноги не выкатилась голова вампира. Не думая, что в плече торчит нож, а колени подгибаются, я воспроизвел в памяти и начал начитывать заклинание, прервавшее посмертный путь князя Лыкова. После финального «Изыди!» тело и голова вампира точно так же сгорели черным пламенем, а пепел вынесло в трубу.

— Будем надеяться, что третьего тут нет, но на всякий случай… Да, и стол был на троих накрыт… Есугэй! Обыщи помещение! Кого найдешь — убей!

— Айяяя!

По счастью, в зале больше никого не оказалось. Я терял последние силы, а эликсир остался в мобиле. Так что пришлось приказать Есугэю отнести меня в нашу «повозку», и на морально-волевых усилиях продержаться до заветного последнего флакончика.

Да, а что там мой планшет? Увы, приказал долго жить после вампирьего удара. Жаль, план старого князя накрылся медным тазом. Но, говоря по совести, меня это сейчас не особо расстраивало: живой — и на том спасибо.

Я стоял возле машины, наслаждался превосходным свежим воздухом и осознанием того, что могу им наслаждаться, и без особого душевного трепета наблюдал, как во дворе садится небольшой конвертоплан. Навскидку, вариантов вижу два. Или прибыли, зафиксировав магическую активность, дорогие товарищи из опричнины, и тогда я, находясь в своем праве, объясню им текущую политику партии. Или же это кто-то из лагеря личей и вампиров, и тогда остается продать жизнь подороже.

Думал, на сегодня мне удивлений судьба отсыпала предостаточно. Но нет: на борту уже почти севшего аппарата тяжелее воздуха ясно был виден герб Ромодановских, то есть и мой в том числе. Надо же! Вот не знал, что в гараже у князя и такие птички водятся, старик полон сюрпризов! А вот и он.

Сперва из конвертоплана выпрыгнули два бойца в броне типа опричной, но явно полегче. Потом вышел князь, за ним ещё какой-то пожилой дядька, следом — управляющий Родион Гордеевич и черный урук Шаптрахор. Замыкали процессию еще четыре бойца неизвестной пока принадлежности. Однако, какая представительная делегация!

Есугэй заскрипел что-то кровожадное.

— Не трогать, — приказал я. — Свои. Жди здесь.

И пошел навстречу.

— Хорош! — одобрительно покачал головой князь. — Просто не узнать! Обниматься будем? — и едва слышно, скосив глаза на бойца со смартфоном, ведущего съёмку, шепнул: — Надо.

— Здравствуй, папа! — распахнул я объятия, за полсекунды построив на лице голливудскую улыбку.

— Рад видеть тебя живым и победившим, — наобнимавшись со мной, степенно кивнул Юрий Григорьевич. — Ну, веди, показывай.

Съемка пока прекратилась.

— Заодно и познакомимся наконец, — вздохнул князь. — Тебя как прежде звали-то?

— Да так же точно.

— А лет?..

— Шестьдесят семь было.

— Ох, ять…

— Ничего, — заверил я папашку, — душа подстраивается под тело, я уже себя ощущаю максимум на тридцать, и процесс «омоложения» явно не завершен — того и гляди, до подростковой дичи докачусь…

— Ну, этот недуг мы врачевать умеем, — кхекнул Ромодановский. — Розги в гараже, делов-то. Но опыт — не рассасывается?

— По счастью, нет.

— Это главное. Ты во много раз умудреннее любого недоросля… Ладно, к делу. Лича упокоил?

— Да. А после него еще и носферату.

Князь остановился, как вкопанный, и незатейливо, но обильно матерился с добрых полминуты.

— Ахти мне, многогрешному… Заснять-то хоть вышло?

— Скорее всего, что-то вышло, но проклятый кровосос разбил мне планшет, так что…

— Попробуем выцарапать, — и обратился ко второму старику: — Саня, у тебя есть спецы по всем этим современным планшетам-хренетам?

— Митька может, — кивнул тот. И ехидно добавил: — Может, познакомишь с тем, за чье здоровье третий день… э-э-э… волнуемся?

— Ах ты ж! — хлопнул князь себя по лбу. — Федя, это Александр Филиппович Азаров, Обоянского гусарского полка полковник в отставке. С ним — шестеро отставников из его же полка. Саня, позволь тебе представить отцовскую гордость — сын и наследник рода Ромодановских княжич Фёдор Юрьевич.

— Занятный случай со мной приключился, молодой человек, когда захотелось мне в Тарусе по душам побеседовать с редактором тамошней газеты…

— Он хоть жив?

— Целёхонек, — заверил меня полковник. — Сомневаюсь, правда, что в обозримом будущем вместе с дядей интриги какие плести станет: страшно-с!

И мы, рассмеявшись, пожали друг другу руки и все вместе медленно пошли ко входу в дом.

— Господин полковник, — подбежал к Азарову его боец, едва мы переступи ли порог дома. — Первичный осмотр территории завершен. Очагов сопротивления не выявлено. В ходе осмотра обнаружено двадцать восемь трупов, все вооруженные в разной степени.

— Вольно, Митя, благодарю за службу, — кивнул Азаров. — Прими задачу. В процессе боестолкновения пострадал ценный прибор, содержащий запись этого самого боестолкновения. Надо попробовать ее восстановить.

— Есть! — козырнул Митя, и я передал ему руины своего планшета.

Тем временем князь увлеченно писал что-то в своем смартфоне.

— Идем дальше? — спросил я.

— Да, пошли, — Юрий Григорьевич убрал гаджет в карман и приобнял меня за плечи. — Сильно пострадал?

— Побили крепко, и нож в левом плече.

— А выглядишь молодцом.

— Эликсир, — коротко пояснил я. — Правда, больше не осталось.

— Оно, может, и к лучшему, — пробурчал отец. — Вся эта алхимическая дрянь…

— Полностью согласен. Но, чтобы она не требовалась, придется многому научиться, чем я в ближайшее время и займусь. Так, господа, мы пришли, вот он, тот зал.

Князь с интересом огляделся. Подошёл к камину, щелкнул пальцами — пламя исчезло, причем вместе с полусгоревшими дровами и золой. Прохладнее в зале, однако, не стало.

— Косточки-то он свои паскудные, конечно, грел. Только не камином, — прокомментировал князь.

— Но пепел туда вытянуло моментально, — возразил я.

— Так одно другому не помеха, камин-то настоящий. Только вот что в нем?

— Пойдем посмотрим?

— Ни в коем случае. Привыкай, что на всякое дело свой человек найдется. Саня, давай пару бойцов пошлем исследовать камин?

— А давай. Иван, Андрей — осмотрите там всё. Ищите потаённые загогулины всякие, наверняка старый хрен тайник там устроил.

— Есть! — и двое гусар (что они бывшими не бывают, сам догадался, нечего полковника дразнить) занялись камином.

Мы с князем, отделившись от прочих сопровождающих, сели в дальнем конце стола. Родион и Шаптрахор, получив краткое указание, отправились проводить приблизительную инвентаризацию хозяйства.

— Тяжело было? — негромко спросил отец.

— Очень. Против вампира — не держался вообще, он со мной как кошка с мышью… Если б не Есугэй…

— Эх, кабы знать-то. А так, за вычетом носферату — нравится здесь?

— Да, веришь ли, детально присмотреться не успел пока — не до того было. Сперва дрался, потом в себя приходил, а тут и вы пожаловали. Но по первым впечатлениям, весьма неплохо.

— Давай, твоим будет? — предложил князь.

— А что, можно. Что с бою взято — то свято. Переименуем в Ромодановку…

— В Ромодановское, — мягко поправил князь.

— В чем смысл разницы? — не понял я.

— Храм поставим, — пояснил он. — Ты сам-то как, в бога веруешь?

— Верую, — честно ответил атеист с почти семидесятилетним стажем, убитый молнией в лоб. — Но не набожен.

— Это неважно, — махнул рукой отец. — Главное, это репутация. Уверяю тебя, у покойного князя Лыкова она была — хуже некуда. Его спасали два момента: лояльность Грозным и редчайшая специальность: он был спиритуалистом. После его долгожданной кончины в стране осталось ровно два спиритуалиста, причем один-то, ладно, в Александровой Слободе, а второй аж где-то на Дальнем Востоке. Построим храм, и сразу станем понятнее, роднее и ближе. Согласен?

— Да, вполне. Хороший ход, — оценил я. А деньги на это?

— Мы и сами не нищие, — гордо приосанился он. — Да еще ты теперь семейное достояние как бы не удвоил — у Лыкова и денег много, и активов разных интересных. Родион составит первичную сводку, скоро огласит нам с тобой.

— И это всё…

— Тебе, разумеется. Мне и так более, чем хватает. И я уже клонюсь к закату, а ты начинаешь, да еще в самой лучшей позиции: битый жизнью, но телом — мальчишка. Аж завидно иной раз, честно говорю.

— Александр Филиппович, у меня готово — подал голос гусар Митя. — Ваши сиятельства, соблаговолите посмотреть.

И мы посмотрели неплохо получившееся, и, что ценно, со звуком, видео от выхода из машины до «поиграли — и хватит».

— Железобетонные доказательства, — довольно потер руки отец.

— Ваши сиятельства, господин полковник! Нашли! — из камина вернулись два бойца.

— Что нашли, господа гусары? — спросил князь.

— Потайную комнату. В ней несколько стеллажей, уставлены запечатанными стеклянными сосудами с бирками. Банки, вроде, пустые, но кто его знает…

— Угрозы обнаружены?

— Никак нет!

— Молодцы, отдыхайте пока, ребята. Скоро здесь наведут порядок и все вместе отужинаем, чем Бог послал. А мы с Фёдором Юрьевичем глянем, что вы там такое нашли.

В камине, и впрямь, тяга ощущалась нешуточная: можно постоять под трубой минут пять, и гарантированно простыть на сквозняке. Потайная дверь, разумеется, оказалась небольшой, и мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы в нее протиснуться. За дверцей, после короткого коридора, нас ожидал просторный зал вроде того, что остался по ту сторону камина. И весь он был заставлен стеллажами. На некоторых помещались книги и рукописные тетради — довольно много, но большинство действительно были заняты сотнями пустых банок, с залитыми сургучом крышками и бирками на веревочках. Я аккуратно взял одну банку, прочел бирку.

Nikolay Emelin, pahar, 24 goda. Zapis 6489

Та-ак…

Svetlana Sergeeva, znahar, 67 let, zapis 5893

Нет. Не может быть!

«А душу твою я запру в баночку — мы с ней еще потолкуем на досуге, хе-хе!»

Ять!

— Ты понял, что это? — тихо спросил он.

— Да, папа. Это мёртвые души.

Глава 24

Главное, чтобы костюмчик сидел

— Что делать будем? — спросил князь.

— Что-то мне подсказывает, что, если мы скроем, а оно потом всплывет, по голове нас навряд ли погладят.

— Грозные-то? — хмыкнул отец. — Погладят, да еще как. Только голова на плечах не удержится, уж это наверняка.

— Давай скажем кому-то одному, но принимающему решения.

— Ты и скажешь, — буркнул князь. — Я его, признаться, с трудом переношу, а тебе он аж в сваты набился.

Вылезли из камина мы в несколько пришибленном состоянии. Кто-то из оставшихся догадался раздвинуть тяжеленные портьеры и открыть окно, так что воздух в зале стал заметно посвежее.

Во дворе раздалось хорошо знакомое «Айййяяяя! Убью!!!» и захлопали выстрелы.

— Кого это он там? — обалдел я. — И где раздобыл огнестрел и, главное, кто его научил с ним обращаться⁈

— Ять! — хлопнул себя по лбу князь. — Курьер же!

— Какой ещё курьер? — не понял я.

— Планшет тебе привёз!

Я бросился к окну.

— Есугэй! Отставить! Не убивать и не трогать!

Перестрелка прекратилась. Мы с отцом поспешили во двор.

Рядом с нашим конвертопланом стоял еще один, совсем маленький. Белого цвета, с ярким красным логотипом, изображающим осточертевших еще в Тарусе птиц, на борту.

— Цифирная ярмарка «Гуси-Лебеди», — пояснил Юрий Григорьевич, и обратился к курьеру: — Простите за недоразумение, молодой человек. У нас тут только что боевые действия были, в горячке чего только не случается. Вот, примите за труды и беспокойство.

— Я в него шесть пуль всадил, — несколько растерянно заметил курьер, передавая отцу посылку. — Заговоренный он у вас, что ли?

— Нет, что вы, — светским тоном пояснил я. — Гораздо лучше: он просто мёртвый.

Новый планшет попросили настроить всё того же гусара Митю, а сами занялись составлением текста послания, которое мне предстояло озвучить. Тем временем местные слуги под руководством нашего Родиона Гордеевича уже заканчивали наводить в зале порядок, и теперь таскали на кухню из нашего конвертоплана контейнеры с едой, чтобы порадовать нас ужином. Я порадовался предусмотрительности князя: есть что-нибудь из кладовых лича я бы на всякий случай поостерегся.

Но вот планшет готов к использованию, и видео моего боя уже на нём. Прогулялся в закаминный зал, снял общие планы жуткого хранилища. После этого тайник закрыли, а я вышел к «оружейной» стене и, с немалым внутренним тремором, вызвал Феодора Иоанновича Грозного. Откликнулся он сразу.

— Ба! Фёдор Юрьевич! Рад видеть, добрый вечер! — внезапно радушно поприветствовал меня царевич. — Поздравляю с победой. А что в неурочный час? Случилось чего?

— Добрый вечер, ваше высочество, простите за поздний вызов. Случилось так, что сегодня я принял приглашение князя Лыкова, который звал меня гости. Прибыв в его имение Лыковка, я подвергся магическому нападению со стороны самого князя.

— Хм. Я неплохо знаком со стариком. Тот ешё сукин сын, конечно. Но как ты уцелел?

— Предчувствуя возможную угрозу, приготовил одно заклинание из фамильного арсенала, которое позволило развоплотить нападавшего.

— Ага. То есть я-то прекрасно знаю, кем был князь Лыков, но ты сейчас пытаешься меня убедить в том, что грохнул милейшего дедушку, как бы защищаясь, но доказательств у тебя, естественно, ноль? Просто нам придется как-то уверить моего отца и еще нескольких людей, что один из ценнейших специалистов царства погиб за дело, а не просто так.

— Располагаю полной видеозаписью встречи с князем Лыковым, вышлю сразу по завершении разговора.

— Славно. Так, ещё что-то?

— Сразу после упокоения Лыкова в его же доме был атакован носферату. Его, в конечном итоге, также удалось развоплотить. Запись начала боя с ним имеется, далее планшет, увы, был разбит.

— Ого, вот они где базировались!

— Позволено мне узнать, кто «они»?

— Самостоятельное диверсионное формирование «Партизаны полной луны». Война кончилась, но такие идейные недобитки то и дело всплывают. Там их с десяток всего, но аж два носферату. Интересно, где второй… Но ты — молодцом, Фёдор Юрьевич. Для вообще ничего не умеющего — результат поразительный. Умеешь удивить, однако. И что у нас дальше?

— А дальше я, как подвергшийся неспровоцированному нападению, объявляю имение и относящуюся к нему деревню Лыковка своей собственностью, уведомляю о намерении переименовать сей населенный пункт в село Ромодановское, а также о намерении воздвигнуть в селе храм, в чем готов сотрудничать с местной епархией.

— Сильный ход. Отец, поди, подсказал?

— Да, — не стал скрывать я.

— Юрий Григорьевич, моё почтение — повысил голос царевич. Ну, да, менталисту Грозному узнать, кто находится в комнате за полтыщи вёрст от него, наверное, не особо сложно. — Федя, ещё что-то?

— Да, ваше высочество. А дальше — Слово и Дело государево. При осмотре господского дома в имении Лыковка было обнаружено скрытое помещение, в котором находится несколько сотен сосудов и тетради с записями. Видеообзор тоже пришлю. Учитывая специальность покойного князя Лыкова, мы с отцом предполагаем, что это каким-то образом законсервированные души людей. В доме также обнаружена большая отлично оснащенная лаборатория и обширные подвалы с камерами и пыточными. Камеры, правда, были пусты.

Царевич присвистнул.

— Да, дела… Этим займусь лично, как смогу. Пока приказываю обеспечить охрану и соблюдение строжайшей тайны. Так, ты приезжай ко мне, как вернешься, и хорош, вообще, гулять: к Дубровскому — кстати, от меня поздравления передай, — потом, так и быть, на фестиваль, а потом — бегом домой, в родовое имение. Там увидимся. И к своей свадьбе тоже готовься, просватал я тебя.

— Родители согласны? — ляпнул я.

Он просто глянул на меня с весёлым и одновременно укоризненным выражением.

— Давай сюда свое видео и займись организацией охраны. Дело действительно серьезное, — и Феодор Иоаннович разорвал соединение.

Первым делом мы с отцом сформировали службу безопасности. А кому еще ей заниматься, если у нас в наличии двадцать восемь вооруженных трупов и при них целых два некроманта? Я поднимал, отец приводил к полному повиновению (оказывается, когда имеешь дело со свежими покойниками, возможны варианты), вместе подпитывали их маной.

— На месяц должно хватить, — оценил князь. — Пойдём, поедим, что ли. Не знаю, как ты, а я устал и проголодался.

За те пару часов, что мы находились все вместе в этом имении, Родион Гордеевич полностью воцарился над слугами. Он их и проверил, и успокоил, и к присяге привёл. На мой осторожный вопрос, не взбрыкнет ли кто-нибудь, излишне преданный прежнему хозяину, управляющий уверенно попросил меня не забивать голову всякими глупостями. В этот вечер я понял, за что отец так ценит этого человека, и попросил Родиона Гордеевича подобрать сюда толкового управляющего. Оказалось, таковой уже подобран, он занимает ту же должность в имениях моих погибших старших братьев, но, поскольку работы там не слишком много, запросто подхватит и моё новообретённое хозяйство.

И ужин — да! Я совсем забыл о любви князя хорошо покушать, и «ужин по-ромодановски» убедил в том, что и сам от отца недалеко ушёл: вкуснятина же!

После ужина полез осваивать новый планшет. Поворковал с Наташей. Порадовал Володю, что свалюсь на него с утра, перешёл к новостям.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — Молодец, Нафаня!

— Кто такой Нафаня? — спросил князь.

— Один знакомый домовой из Арагона. Но о том, что он жив, вообще-то, лучше бы никому не знать. Да и жив ли — вопрос, — добавил я, вчитываясь в новость.

— Да что ж там такое⁈

И я прочел вслух.

«Сарагоса по-прежнему остаётся эпицентром необъяснимых происшествий в регионе. Так, среди бела дня череда взаимоисключающих локальных стихийных бедствий уничтожила целый квартал, который занимал всемирно известный маго-технологический концерн 'Лаборатории Los Tres Barboses». Сперва мощное землетрясение в сочетании с тектоническим провалом обрушило квартал — четко по границам — на стометровую глубину, затем случился пожар, причем высота пламени достигала тридцати метров над уровнем провала, после чего нахлынувший ливень невероятной мощности очень быстро заполнил провал водой до краёв. Свидетели утверждают, что вода из черной тучи просто рушилась сплошным водопадом. Синоптики вычисляют, какие районы Тверди в ближайшее время могут очень надолго остаться без осадков. При этом, как подчеркивается, за пределами упомянутого квартала ничего не происходило.

В пресс-службе Святейшей Инквизиции Арагона уточнили, что рассматривают в качестве приоритетной версию мести недовольных клиентов компании. Как стало известно, накануне по указанию руководства лаборатории была отозвана и полностью уничтожена вся серия популярных магических помощников «Ужасный проказник». И, хотя бывшим владельцам домовых этой серии были выплачены щедрые денежные компенсации, что поставило компанию на грань банкротства, кто-то мог не совладать с эмоциями и повести себя не очень цивилизованно'.

— То есть, мы поимели арагонцев, — с чувством глубокого удовлетворения произнес князь. — Они нам вернули деньги, заплатили еще столько же отступного, домового мы им не отдали, а их самих отправили в ад без обратного билета. Федя! Ты предупредишь, когда мне начинать тебя бояться? И, кстати, как ты умудрился сохранить домового?

— Всему виной любовь к чтению, батюшка. Поняв, что домовой полон сюрпризов, я стал искать информацию о нем. И, в том числе, нашел, что в него вделано устройство, которое позволяет «барбосам» управлять моим домовым и при этом следить — за мной, за делами государевыми, за чем угодно. Мне такая постановка вопроса не понравилась, и устройство это я удалил хирургическим путем. Остальное понятно…

— И ты его послал в Арагон? Но зачем⁈

— Нет. Он сам пошел. Мстить.

— Сам⁈

— Поверь, сам. Именно поэтому их и уничтожили, папа. Они научились чувствовать. И стали полностью самостоятельными и независимыми.

— Мать… ять! Нет уж! Я как-нибудь лучше по старинке. Если этот обормот жив, пусть у тебя остается. Дожили! Хорошо, я некромант, мне реквизит особо и не нужен. А то, будь я алхимик, так скоро атанор рассуждать начнет, варить ему это зелье, или лучше плюшек напечь.

— Наши с тобой хотелки, увы, имеют для него мало значения. Но да ладно. Главное, чтобы жив остался, остальное неважно.

На этой тревожной ноте мы расстались, и слуга проводил меня в главную спальню. Вроде бы, никого. Вроде бы, безопасно. Но Есугэя я всё же со двора вызвал и оставил прямо в комнате, у дверей, стеречь мой сон.

И превосходно выспался. И проснулся в комнате с трупами двух гоблинов и невозмутимым телохранителем.

Вдумчивый поиск, учиненный господами гусарами с неугомонным полковником во главе, вскрыл сеть потайных ходов. С учетом ночного происшествия, этот поиск пополнил нашу службу безопасности еще на восемь сотрудников.

Конвертоплан отсутствовал во дворе: с утра пораньше отец отправил его за Семёном Семёновичем, управляющим. Прежний, к слову, как раз не вполне добровольно вступил с утра в ряды охраны.

После завтрака я попрощался со всеми и собрался в Кистеневку. Уже почти дошел до машины, где Есугэй занял привычное правое кресло, но был остановлен отцом.

— Напомни, куда ты едешь? — голос князя сочился ехидством.

— К Дубровскому на свадьбу, — пожал плечами я, пытаясь сообразить, в чем тут подвох.

— В джинсах с протертыми коленками, в три дня не стираной рубахе и с пустыми руками, да? Федя, мы не в земщине. Это несолидно.

Черт, а ведь он прав. И, судя по тому, что сам я в эту сторону даже не почесался, молодею даже быстрее, чем казалось. Это и прекрасно, и плохо: соображать-то всё же не мешает иногда.

— А эти ваши лебегуседи продают готовую одежду? — спросил я, возвращаясь.

— О. Правильный вопрос. Родион, иди к нам!

Управляющий приблизился, достал из кармана какую-то фиговину и направил на меня. Мгновенно стало щекотно, причем по всему телу одновременно. Не заорал лишь потому, что тогда примчится Есугэй и наверняка успеет кого-нибудь зарубить, прежде чем я объясню ему, что это не требуется.

— И что это было?

— Снятие мерок, ваша милость, — пожал плечами Родион Гордеевич, после чего приставил артефакт к телефону князя.

— Ага, прошло, — пробормотал тот. — Федя, ты посмотришь фасоны, или купить на мой вкус?

— Ты прав, давай посмотрим. Граничные условия: нужно выглядеть красиво и стильно, но не пытаться подавить дворянство из глубинки богатством и роскошью.

— Мудёр, соображаешь. Ты их всё равно подавишь, вот увидишь. Но не роскошью.

В итоге мы выбрали пару костюмов, обувь к ним, а заодно уж я набрал всякого в повседневный гардероб. Всё это заказали сразу в Кистенёвку, после чего я со всеми распрощался и поехал наконец к Дубровскому.

Ехал и думал про Нафаню. Уцелел ли он? В наших с ним переплётах его куда меньшая нагрузка вырубала, так что вероятность выживания и, соответственно, возвращения домового, увы, оценивал как невысокую. Но кто мы без надежды? Пока не узнаю доподлинно — буду ждать.

До Кистеневки доехал всего-то за полтора часа: получается, теперь мы с Володей соседи. А вот в ворота меня пускать не захотели.

— Ступай с Богом, прохожий человек, да не выдумывай: барину не до тебя нынче — свадьба намечается, понимать надо!

Пришлось позвонить тому самому барину, который, разумеется, не поленился примчаться лично и, хохоча, приказал впустить меня немедленно. А я в очередной раз убедился в древней истине, что встречают по одёжке. И если я не в дорогом костюме и не на чем-нибудь из того гаража, где меня пороли, хрена лысого кто увидит во мне не то, что княжича, но хотя бы дворянина. С другой стороны, если надо затеряться — достаточно надеть всё то, что сейчас на мне и сесть в старый добрый ЗиС с дурацким клетчатым тентом. А пока просто припарковался рядом с чьей-то блестящей чёрной «Урсой».

— Привет, бродяга! — полез обниматься Дубровский.

— Здорово, сыщик! Я теперь твой сосед. Правда, пока не знаю, когда перееду, но усадьбой уже обзавелся.

— Да ну! И у кого…

— Как говорят в таких случаях на каналах в «Пульсе», князь Лыков вышел из чата.

Он посмотрел на меня ошарашенно.

— Ты угробил лича? Ну, ты даёшь! Ладно, потом расскажешь. Пошли, комнату тебе подготовили, а десять минут назад конвертоплан доставил одежду.

— Идем. Только подожди, сперва сигнализацию включу. Есугэй!

Из машины в полной боеготовности выпрыгнул мой телохранитель.

— Есугэй! Без моего приказа убивать только в случае, если захотят угнать машину или убить тебя. В остальном — сидеть в машине и ждать, пока не позову или не приду сам.

Мертвый монгольский генерал кивнул и залез обратно в машину.

— Ничего себе 'сигнализация! — покачал головой Дубровский. — А Нафаня где?

— Отпросился по семейным делам, — нелицемерно вздохнул я.

— По семейным? Домовой⁈ Федя, это не смешно.

— Смешного там, действительно, ни капли. Ты новости когда последний раз читал?

— Давненько, не до того было — как приехал, тут же такая суета завертелась…

— Глянь, — я протянул ему планшет.

Дубровский читал и с каждой строчкой приходил в состояние эпического охренения.

— Но это же полный…

— Тс-с-с. Умному достаточно, говорили в этой… Первой империи людей, не так ли?

— Дааа… МВ последнее время Маша и мой будущий тесть часто к ним ездили по программе обмена опытом. Хорошо, что к свадьбе вернулись, — задумчиво протянул Дубровский. И тут же спохватился:

— Так, чего делаем?

— Дай хоть минут двадцать, привести себя в порядок, и я — в твоем распоряжении.

— Идем в дом, сам в твою комнату провожу. Твои коробки уже там.

— Отлично. Ополоснусь и приоденусь, а то, право, людям стыдно показаться — ты же помнишь, как я уезжал из Тарусы? Вот, в чём уехал, в том и до сих пор!

— Совсем обаристократился, и когда только успел? — снова засмеялся Дубровский.

Я отмокал в ванне, смаковал отсутствие необходимости куда-то бежать, что-то делать, наматывать вёрсты на колёса… Приехал. Пусть ненадолго, но приехал. И можно наконец расслабиться.

И я расслабился, и тут же вылез на передний план тот разочарованный в жизни старик, что питался макаронами и гречкой. И сразу напомнил, что, вообще-то, всю свою долгую жизнь с людьми я сходился долго и неохотно, а тут — пожалте: женюсь на барышне, которую видел три раза в жизни, и то мельком, двух случайных встречных — Володю и Макса — моментально зачислил в друзья, и это при том, что всех троих я не знаю вообще. Ну, куда это годится? А еще я имею выходящую за рамки глупость числить в самых лучших друзьях порождение неведомых технологий с искусственным интеллектом на борту, которому, как выяснилось, по силам устраивать катаклизмы вполне библейского масштаба. Фёдор Юрьевич, ты «Бегущего по лезвию» и «Терминатора» помнишь? Так вспоминай, дурило, здесь-то не покажут!

Не без усилий запинал старого параноика на задворки сознания, ополоснулся, побрился, оделся в свежекупленное повседневной носки, и пошел на поиски хозяина дома.

Усадьба Кистеневка, конечно, не отличалась размахом моего нового имения и даже отцова Ромоданово, всё было куда скромнее, но дом отличала продуманность всего и трогательный уют. Здесь на каждом шагу хотелось улыбаться — просто так, глядя, например, на соломенную куколку, посаженную кем-то на подоконник. Полевые цветы в немудреных вазах, прочая мелкая ерунда тут и там — всё это создавало образ настоящего живого дома, дома, в котором приятно жить.

Дубровского нашел в гостиной. Он немедленно представил меня всем присутствующим, и я познакомился с его мамой — вовсе нестарой женщиной с располагающей улыбкой, и с младшей сестрой — девушкой лет пятнадцати, чей взгляд постоянно блуждал где-то в неведомых далях (Катя у нас художница' — с гордостью сказал ее брат). Представили мне и гостей: разной степени дальности родственников.

Тут как раз подоспели очередные гости, и я понял, что они не столько к Дубровскому, сколько ко мне. Потому что пожаловали Константин Аркадьевич и Ирина Сергеевна Кудашевы, а с ними — Наташа.

Глава 25

Мальчишник в Боброве

— Признаться, Фёдор Юрьевич, смысл этой интриги с вашим изгнанием ускользнул от меня. Не просветите ли? — спросил Константин Аркадьевич, когда официальные расшаркивания и светские разговоры остались позади, и мы с ним и его супругой уединились в беседке.

— А не было никакой интриги, — пожал я плечами, прежде чем приняться безбожно врать. — Всё было по-честному. Еще несколько лет назад мы с отцом заключили договор, по которому я, если не инициируюсь к 18 годам, ухожу из рода и веду простую земскую жизнь, в поте лица своего добывая хлеб насущный. Мы с ним только два момента не учли: что это не вполне законно, и что я инициируюсь на следующий же день после так называемого изгнания. Но, что Бог не делает, всё к лучшему, и со всей этой историей мы благополучно справились. Я в короткое время прошел обе инициации, разжился собственный имением и осталось теперь только выучиться хорошенько.

— А какие же ваши дальнейшие планы на жизнь?

— Как я только что сказал, прежде всего, учиться магическим наукам. Кроме того, Его высочество Феодор Иоаннович, определенно, имеет на меня какие-то виды — подробности пока неизвестны. Постоянно проживать я предполагаю в собственном имении Ромодановское, что в ста с небольшим верстах отсюда. Ну, а дальше — как судьба укажет, а государь прикажет.

— А ещё мне уже много дней не дает покоя одна загадка. Как, вот как вы — совершенно разумный молодой человек, несомненный герой, одновременно можете быть вот этим, например?

С этими словами Кудашев включил экран своего смартфона и продемонстрировал мне Федю Ромодановского в зените его славы: жирного, пьяного и бессмысленного. Я вздохнул и посмотрел будущему тестю в глаза.

— Ну, Константин Аркадьевич, что вы, право. Или вы никогда не были юным балбесом? Простите, не поверю. А выбрать нужный ракурс, и сделать из, пусть и так не красавца, подлинное страшилище — не так уж сложно, искушенных в светописи на Тверди — пруд пруди, особенно, после появления цифирных фотоаппаратов.

Кудашев смутился, и разговор вернулся к более безобидным темам — например, как я собираюсь обеспечивать безопасность своих владений, если у меня нет личной дружины? Не сморгнув глазом, я напомнил ему о своей специализации, заодно с полным на то основанием похвастался, что три с лишним десятка добровольцев уже несут круглосуточную службу на страже моего недавнего приобретения. Константин Аркадьевич поёжился и перевел разговор на рыбалку.

Вообще, конечно, крышу мне рвало знатно — от осознания того, что у меня есть свой собственный здоровенный дворец с парком, прудами, лабораторией, тайниками и даже пыточными подвалами. Очень захотелось показать все это богатство Наташе. Самое удивительное, что согласие мне ее родители благосклонно дали.

Потом был сумасшедше прекрасный вечер, когда я целовался с Наташей в темных аллеях Кистеневской рощи, а после, когда рамки приличия повелели возвернуть ее родителям, меня похитил Дубровский, уволок все в ту же беседку, и мы за бутылкой превосходного грушевого компота (честное слово, именно компота!) отлично провели время перед сном, рассказывая друг другу всякое, знакомясь наконец друг с другом.

Я узнал, что с самых детских лет Володя зачитывался Лесковым с его боевиками, и мечтал быть несокрушимым бойцом хтонического фронтира. Потом он познакомился с книгами в жанре, который в прошлой моей жизни назывался «детектив», и заболел уже всерьез. Особенным вниманием юного Дубровского пользовались сочинения Аркадия Кошко, воспевшего подвиги частного сыщика Бориса Савинкова, который с верным другом и напарником, саркастичным кхазадом Вассерманом, постоянно достающим из своего жилета самые удивительные и своевременные вещи, попадал в невероятные приключения, но силой своего ума и безупречностью логических построений раскрывал самые запутанные преступления во времена, предшествовавшие Восстанию Пустоцветов. Книжки эти так увлекли Володю, что он на полном серьёзе принялся тренировать свой ум (и обнаружившийся талант именно в этой области), и уже к шестнадцати годам, когда накрыла его родовая медицинская инициация, нередко раскрывал дела просто по новостным сообщениям в газетах.

Талантливого юношу заметили в Сыскном приказе. На постоянную работу отчего-то не брали, но к делам привлекали часто, платили щедро и наделили статусом внештатного консультанта. Кроме того, его услугами как частного сыщика стали пользоваться отдельные аристократы и целые кланы, так что Дубровский стал вхож во многие дома — к чему, по правде сказать, не особенно стремился, предпочитая всё свободное время проводить в Кистеневке с матерью и сестрой. Отец его, Андрей Николаевич, выдающийся военврач, погиб в прорыве хтонической аномалии во время испытаний новых методов врачевания. Этот инцидент послужил причиной введения некоторых ограничений в магической медицине[1].

А потом случилась Балканская война, и Государь позвал всех на бой. В тот же день Володя приехал в Бобров, и уже назавтра заступил на первое дежурство в армейском госпитале, где и прослужил всю войну.

* * *

[1] Больные страдают, врачи колдуют. Риск хтонического прорыва, соответственно, возрастает.

— Силы мои невеликие, конечно. Но знал бы ты, Федя, что чувствуешь, когда раненому становится легче!

Там же, в госпитале, он изучил основы немагической медицины, и теперь при нужде вполне мог претендовать на место земского врача. Но такая карьера его не манила: задачки для ума и приключения — вот, что стояло во главе угла, сразу после верности стране и династии.

Еще с младых лет Володя был знаком с Машей Стрешневой, дочерью соседей. Детские игры и юношеские грёзы естественным путём докатились до свадьбы. Впрочем, никто из родни с обеих сторон и не думал возражать — наоборот, радовались. Мне познакомиться с «синеокой Марией Кирилловной» предстояло лишь послезавтра, в день, собственно, свадьбы. Далеко не все старинные традиции соблюдались неукоснительно в этих краях, но уж свадебные — всенепременно.

Наши посиделки прервала Володина мама, бережно загнавшая обоих домой. Признаться, перед сном я подумывал, а не позвать ли Есугэя, но счел это паранойей, и мужественно лег спать без охраны.

Как выяснилось утром, я поступил совершенно верно. Во-первых, никто меня не убил. Во-вторых, у меня пытались угнать машину, и автосигнализация, в лице давно почившего монгольского генерала, сработала безотказно, так что рядом с рыдваном в рядок были выложены четыре трупа: два гоблина и два снага. Володя внимательно их рассмотрел, хмыкнул, после чего позвонил кому-то и добрую четверть часа довольно агрессивно вёл переговоры на такой фене, что я понимал, о чем речь, даже не с пятого на десятое, а с пятнадцатого на тридцатое. Впрочем, общий смысл и так был ясен: некто попутал берега, и теперь Дубровский выкатывал предъяву за беспредел. Подпитав Есугэя маной (спасибо князю за уроки), пошел на завтрак.

А после завтрака мы с Наташей сели в рыдван и поехали ко мне в Ромодановское, пообещав вернуться к обеду. На вечер Володя назначил мальчишник, так что программа дня обещала быть весьма насыщенной.

Я вел машину по привычно почти пустой дороге, и просто наслаждался тем, что рядом сидит Наташа. Люблю я её? Влюблён я в неё? Не знаю, возможно. Но это вовсе не важно. Мне хорошо и спокойно рядом с ней, и хочется длить это ощущение до бесконечности. И обнять, и не отпускать. И… и… как же хорошо-то…

— Я чувствую тебя, — улыбнулась Наташа. — Я всё ещё совсем-совсем тебя не знаю, но очень чувствую. И, знаешь, мне кажется, это самое важное — то, что мы чувствуем вот это вот, когда вместе.

Я тоже улыбался — и кивал, кивал… Говорить не хотелось, хотелось просто неотрывно смотреть на неё, но тут такого абсолютного внимания требовала дорога. Но вот приехали.

— Это что, всё твоё? — обалдела Наташа, разглядывая главный дом примерно трехсотлетнего возраста и все прочие постройки в том же классическом стиле, который господствовал в те времена на Тверди.

— Наше, солнышко, наше, — ответил я и пошёл на поиски отца, но он, как оказалось, уже улетел — вместе с полковником, гусарами и нашими домашними. Зато прибыл управляющий.

Семён Семёныч, к моему изумлению, оказался гномом. То, что Юрий Григорьевич расистом не был, я отметил давно, да и гном в ближнем круге облеченных доверием, скорее, порадовал.

— Но почему вас зовут именно Семён Семёныч? Не самое типичное имя-отчество для кхазада! — спросил я управляющего, пока Наташа, не пришедшая ещё в себя от удивления, порхала по всему двору, делая кадр за кадром на смартфон.

— А почему бы и нет, когда да, ваша милость? — пожал плечами он. — Мой дедушка мечтал о трех сыновьях, но у него родился ровно один — мой отец, и был он весьма поздним ребёнком, потому ему достались все имена, которые дед заготовил с юности. Потом эта поучительная история один в один повторилась с моим отцом, так что у меня полно сестёр и тёток. И отца, и деда понять можно, но жить в Государстве Российском кхазаду по имени Симонпетертомас Симонпетертомасович Шпракхшталмайстер, согласитесь, не очень просто. Поэтому, едва отец отбыл в чертоги предков, я стал Семёном Семёновичем Говорухиным. Может, и не очень патриотично, зато исключительно практично. Будут какие-нибудь распоряжения, ваша милость? Обед?

— Увы, нет. Я просто бегло покажу невесте усадьбу, и мы уедем. Когда вернусь сюда — пока не знаю. Хорошо бы поскорее, понравилось мне тут. Но — не на всё моя воля.

— Я в вашем полном распоряжении в любое время суток, — поклонился Семён Семёныч.

Я провел Наташу по анфиладе комнат, особо задержались в том самом зале — тайник в камине, правда, пока оставил без внимания. Нечего девушке грустными делами голову забивать. Спальня с кроватью примерно три на три метра удивила не только её, но и меня. За те всего лишь сутки, что я отсутствовал, излишне помпезная обстановка спальни старого лича, включая напоминающее огромный саркофаг капитальное сооружение с балдахином, которое здесь считалось кроватью, уступила место более современному дизайну. Здесь стало светлее, теплее и определенно уютнее.

— Поцелуй меня, — тихонько произнесла Наташа.

Я прижал ее к себе, обнял, не стесняясь и не сдерживаясь…

— Да! — прошептала она, прежде чем наши губы встретились.

* * *

— Костя! — тихонько позвала Ирина Сергеевна.

— Да, Ириш. Что такое?

— Ничего… Просто… Просто обними меня, пожалуйста.

* * *

Мы ехали обратно почти молча — не потому, что нам не о чем больше говорить, нет. Наоборот, нам теперь есть, о чем помолчать — без всяких ритуалов и церемоний мы стали одним целым. И только Наташа время от времени то пыталась положить мне голову на плечо, то просто как бы невзначай коснуться. Есугэй лежал в багажнике и, как и положено мертвецу, признаков жизни не подавал.

— Так, мальчики. Много не пейте и в драки не ввязывайтесь, хорошо? — напутствовала Софья Алексеевна отбывающих на мальчишник и вручила каждому по пузырьку с отрезвляющим эликсиром. Отбывали двое: жених Володя и шафер Федя. На мой осторожный вопрос, куда подевалась вся остальная неизбежная в таких случаях молодёжь, Дубровский пожал плечами и коротко ответил:

— Балканы.

Пропивать Володину свободу мы отправились в близлежащий уездный город Бобров. Припарковались возле трактира с романтическим названием «Пан Бобр», и я, передав зелье Володиной матушки Есугэю, проинструктировал своего бойца:

— Как мы вернемся, сразу отдай мне. А пока — охраняй. Убивать никого не надо, но, если кто полезет — бить сильно и дожидаться меня.

И пошли мы на мальчишник. С точки зрения тех американцев, которых я видел в кино на подобных мероприятиях, мы с Дубровским вели себя, как два идиота: сидели мирно, пили кхазадское красное вино «Унтерирдише трёнен», ели жаркое по-кхазадски же и тихонько трепались о всяком разном — вместо чтоб хлестать из горла какую-нибудь анисовку или зубровку, громогласно ржать на весь зал и хватать за задницу каждую мимо идущую представительницу женского пола. Но, простите — уж как умеем.

— А мне вот еще что хотелось бы понять, — заметил я после третьего тоста, когда не чокаются. — Чего ты-то так гонишь? Ладно я, после того как жизнь наизнанку вывернулась, мне нужно успеть гульнуть — и бегом домой: учиться, учиться и еще раз учиться. А тебе что припекло жениться поскорее? Вроде, сначала говорил, по осени. Потом — в сентябре. А сейчас у нас ещё лето вовсю. Колись давай, сыщик наш гениальный: с чего это вам «уж замуж невтерпёж»?

— Эпическая сила! — Володя посмотрел на меня несколько удивлённо. — Нет, ну, я-то только «за»: по Машке скучаю сильно, вижусь с ней очень уж редко. В последний раз — чуть не полгода тому, веришь ли: то меня мотает по всей стране, то она по разным конференциям, когда сама, когда с родителями. Они там все магобиологи, и дом у них — зоопарк натуральный, увидишь завтра. Но это не я «гоню», это Кирилл Антонович поторапливает.

— А чем мотивирует?

— Говорит, что, раз уж ему не суждено внуков понянчить, пусть хоть дочь пристроена будет.

— А с чего тестюшка помирать-то собрался? Сейчас, вроде, кроме Черной Немочи всё прочее лечится.

— Да какое там помирать! Увидишь его — здоровенный медведь, что тебя, что меня одной левой сделает… Но действительно… Что-то не сходится. Ладно, я об этом потом на трезвую голову подумаю, наливай давай. Эх, скорее б Машку повидать…

Володя отчётливо плавал в грёзах по своей синеглазке, меня, признаться, со страшной силой тянуло к Наташе. Не в смысле повторить — хотя и это тоже, но вообще. Но сидим отлично. Как хорошо, что на Тверди нет никаких шумных американцев в привычном мне понимании, и их дебильных традиций!

А вот снага — есть. Снага — это вам не васп массачуссетской выделки, и даже не хоббит, он вполне себе существует — эвон, вперев раскачанные руки в стол, вещает Дубровскому на местном криминальном жаргоне, и смысл угадывается легко: местной гопоте не понравилось, что они всего-то хотели старую рухлядь взять покататься, а четверых из них за детскую, в общем-то, шалость укоротили на голову. И теперь зеленый качок настоятельно звал нас на парковку — «поговорить по-мужски».

— А что, — легко поднялся из-за стола Володя, — Заодно покурим. Пошли, Федь.

А на парковке всё оказалось ожидаемо хорошо. Есугэй в своём любимом камуфляже и в тёмных очках стоял у машины, рядом валялись три черных урука. При виде нас телохранитель сделал три шага навстречу, протянул мне флаконы с отрезвителем.

— Вообще, сдаётся мне, он прав, — задумчиво протянул Дубровский. — Пьём, предчувствие странное.

— Ять, врот! Это чё тут ваще-нах? — снага всё никак не мог врубиться в ситуацию и, похоже, ещё не верил, что остался без силовой поддержки.

— Это значит, дружок, подставляй лапки — вязать буду, — вполне дружелюбно заметил Володя, доставая из внутреннего кармана пиджака пару пластиковых стяжек.

Снага заверещал и бросился в атаку — почему-то на меня. В следующую секунду он уже оседал наземь после удара по голове — Есугэй не зевал. Связав зелёного и, заодно, поверженных ранее уруков, Дубровский достал телефон.

— Трофим Максимович? Добрый вечер, дорогой, Дубровский беспокоит. Что у тебя в городе творится, а? Сижу в Бобре, никого не трогаю, приходит какая-то зелень от Сплюснутого, да с тремя уруками в придачу, пытается машину украсть, а меня побить. Да, на парковке Бобра. Присылай, здесь стою… Федя! К бою! Здесь вампиры! Трофим, ять, прорыв, балканцы, зови кавалерию!

На противоположном конце парковки в клубах тумана возникла группа существ, большинство — в доспехах.

— Отвеселились, ять. Оружия нет… Эпическая сила… — простонал Володя.

Я метнулся к багажнику, достал меч Менгу-Тимура.

— Держи. Я с ним пока никак вообще, огнестрелом не богат. Есугэй! Враги!

— Айййййяяяяя! Убью!

— Федя, тут где-то рядом в прошлом располагалось старое кладбище. Ищи! Поднимай! Прикрою! Я им, эпическая сила…

Сойдя с парковки на землю, расставил руки начал поиск. Ого! Вся утоптанная грутовая с щебнем парковка откликнулась гнилушечными огоньками — кладбище было прямо здесь. Живём! И я приступил к вызову, а Володя и Есугэй уже схлестнулись с непрошенными гостями.

Пока вызванные мною вырастали на поверхности парковки, я обыскал наших пленников — снага и трех уруков, в результате чего разжился четырьмя ножами и парой тесаков. Это богатство я вручил первым оформившимся зомбарям, поставил боевую задачу и отправил в свалку, в которую превратился бой на парковке. На Володю наседали трое сразу, и удерживал их он с трудом, так что мертвецкая поддержка подоспела как нельзя вовремя. Есугэй справлялся — пусть не быстро, но справлялся. Но своё некромантское дело я уже сделал, и теперь негоже отсиживаться в стороне. Зашарил взглядом в поисках подходящего инвентаря — и обнаружил пожарный щит на задней стене «Пана Бобра», самой подходящей деталью которого мне показался багор. Схватив его, не рассуждая, поспешил на помощь Дубровскому.

Нападавших было едва с десяток, нас — уже более двух дюжин, но силы всё равно оказались несопоставимы, и вампиры явно теснили.

К нам присоединились очухавшиеся черные уруки. Без малейшего труда разорвав стяжки, они направились было к Есугэю — у них к нему много вопросов накопилось. Но с удивлением обнаружили, что мертвый монгол сильно занят с другим противником. Кроме того, до него так просто не доберешься — площадка плотно забита ходячими мертвецами пополам с вампирами, и все при этом донельзя агрессивные. Поэтому уруки ввязались в бой против всех сразу, что добавило нашей драке живости.

Есугэй делал всё, что мог, но противник ему попался не слабее того, что был в Лыковке, темник был занят затянувшейся схваткой с ним одним, и потому не мог ни нам помочь, ни отвлечься на силовую группу местного криминала.

А я дрался. Вернее, отбивался. Пока удавалось, но чуял, что это ненадолго. И как раз в тот момент, когда я со всей ясностью понял, что ещё немного, и начну пропускать удары, прибыла кавалерия — в нашем тылу, у машины возникло окно телепорта, и в нем на несколько мгновений замерла группа опричников в уже знакомой мне броне.

Глава 26

Выкуп невесты

С прибытием десятка опричников дело пошло на лад, баланс сил потихоньку сместился в нашу сторону, а тут еще Есугэй ушатал наконец своего противника до потери головы. Сам он, впрочем, выглядел неважнецки, и я, воспользовавшись случаем, вышел из боя, «подзарядил» его и отправил прикрывать Володю.

Вампиры — сильные противники, но прошло ещё не больше пяти минут, а мы уже безоговорочно победили, перебив их всех. Я остался невредим, Володя, кажется, тоже. Мое мертвое войско понесло изрядные потери, и оставшихся «в живых» я отпустил с миром. Два урука уцелели, третьему досталось, но эти ребята заверили нас, что настоящий момент не самый подходящий для разборок и отбыли восвояси, позабыв прихватить своего зеленого приятеля, который, впрочем, от Есугэевой ласки ещё не очухался. Устали они, что ли? Как я уже не раз слышал здесь, на Тверди, обычно таких остановить может только смерть.

Двое опричников зажимали раны, товарищи оказывали им первую помощь. И еще один боец в броне лежал на земле без движения, над ним склонился Дубровский. Когда подошёл поближе, как раз Володя поднял забрало шлема — и приглушенно выругался: перед нами лежала знакомая ещё по Тарусе корнет Мария Лопухина. Без сознания, лицо бледное.

— Снимаем броню, живо! — скомандовал медик.

Два опричника бережно, но быстро освободили Лопухину от боевого доспеха. Один из них снял свой шлем, и я узнал ротмистра Илью Шереметева. Тем временем Володя, прикрыв глаза, положил ладонь на резаную рану, которая обнаружилась на пояснице девушки. Секунды шли за секундами, и Володя отчетливо бледнел. Я положил руку ему на плечо и принялся вливать в друга ману — спасибо отцу, который успел-таки рассказать мне, как именно это правильно делается. Володе ощутимо полегчало, Лопухиной тоже: дыхание ее стало сильнее, отчетливее, лицо немного порозовело. Наконец она открыла глаза… и забилась, словно в припадке. Володя убрал руку с раны, придержал девушку за плечи.

— Спокойно, спокойно… — приговаривал медик, но никакого действия слова не возымели: Лопухина билась, как рыба об лёд.

— Спокойно, Маша! Я — Дубровский! — почти крикнул он, и чудо: судороги быстро сошли на нет, в глазах появилось осмысленное выражение.

— Володя? Ты здесь? Ты не ранен?

— Я-то нет, а вот ты — да, и серьезно. Подлатал тебя, как мог, но дальше — только в госпиталь.

— Подлетное время эвакогруппы — минута, — произнес Шереметев, но мы и сами уже слышали шум конвертоплана.

— Володя… Володя… — шептала корнет Лопухина, смотрела на Дубровского и плакала.

Подали носилки, раненую бережно на них переложили и понесли в конвертоплан.

— Хорошее заклинание. Надо запомнить, — пробормотал ротмистр.

«А она ведь в самом деле любит его, — подумалось мне. — Бедная девочка, хоть и стервозина та ещё, конечно».

— Мы уходим, — сказал Шереметев. — К вам вопросов никаких, порядок наведут местные. Отдыхайте, парни. Вы крутые.

— Ну, что, домой? — на всякий случай спросил я, когда опричная машина скрылась в темном небе.

— Какой домой, что ты? Расплатиться за ужин надо. И «Подземные слёзы» у нас недопиты, между прочим! — Володя пытался выглядеть бодряком, но получалось у него не очень. Тем не менее, он допил «Слёзы» — мне нельзя, за руль же, расплатились за вечеринку (непостижимо, но в этом «Пане Бобре», похоже, вообще никто не чухнулся, что на парковке только что был локальный армагеддец). Снова вышли на воздух.

— Я что-то упускаю, — бормотал Дубровский, нервно затягиваясь. — Что-то на виду, но я его не вижу.

— Володь, ты чего?

— Не обращай внимания, думаю. Что же я проглядел? И когда?..

Он докурил и, все в той же глубокой задумчивости, сел в машину. Есугэй послушно залез в багажник — как мне показалось, мертвый телохранитель разочарованно вздохнул. Поехали.

Тем временем погода испортилась: мало того, что сгустился туман, так еще и дождик принялся накрапывать, и я поймал себя на мысли, что, кажется, это первый дождь, что я вижу на Тверди. А есть-то как хочется! Нет, не с дождя — нанервничался, да багром от души помахал.

— Володь, смешной вопрос: ты есть хочешь?

— А? Что?.. Нет, не надо, — отмахнулся он, погружаясь обратно в свои мысли. Что это с ним, интересно? И что так повлияло на человека накануне долгожданной свадьбы? Встреча с влюблённой в него Лопухиной? Едва ли, я помню, как он о ней отзывался. Впрочем, что гадать — захочет — расскажет. Но вот какая-то придорожная лавка, и, вроде, даже работает.

Выбор товаров в забегаловке воображение не поражал: пиво, сигареты, кофе и шоколад. Пиво мне сейчас ни к чему, сигарет закупил много, а курю редко — надолго хватит. Так что кофе и шоколад.

— Шоколадкой поделиться? — спросил я на всякий случай Дубровского.

— Нет. О, кхазадский, «Альпийский мифрил», Маша такой обожает… Стоп! Цюрих! Вот же оно! Ах ты ж, ять, эпическая сила!

— Володя, в чем дело? Что случилось? Чем помочь?

— Ничем, ничем… Сейчас — ничем, только, ради всего на свете, не тереби меня пока. Кажется, начал прозревать, мать твою растак через кхазадскую загогулину… — и дальше интеллигентнейший Владимир Андреевич такой загиб выдал, будто не медиком-пустоцветом и Сыскного приказа консультантом был, а подвизался боцманом на флоте. Но я от него на всякий случай пока отстал, и поехали мы в Кистеневку, благо всей дороги — едва тридцать вёрст осталось. Впрочем, быстро ехать не вышло: дождь усилился, туман еще больше сгустился, а мы упёрлись в огромный грузовик, надпись на задней части которого сообщала, что это автопоезд длиной аж в 25 саженей, а дальше следовал дружеский совет: «Не уверен — не обгоняй». Я не испытывал ни малейшей уверенности, потому плелся за этой громадиной, надеясь не пропустить нужный поворот, тогда как от спутника моего, похоже, толку было не добиться — он по уши увяз в какой-то интеллектуальной загадке. Нашёл, однако, время.

— А я как раз что-то не уверен, — бормотал он, читая надпись на грузовике.

Но вот, наконец, и Кистеневка. Софья Алексеевна, вероятно, настроилась встречать двух в лоскуты пьяных оболтусов, но мы ее разочаровали и, кажется, напугали — впрочем, ее сын сейчас пугал даже меня. Как мог успокоил ее, рассказав, что мы не столько водку пьянствовали, сколько пользу государству приносили, нанося поражение залетным вампирам при поддержке опричного войска, после чего Володю захватила какая-то задачка для ума, судя по всему, очень непростая.

— А, это с ним бывает, — с облегчением выдохнула мама моего друга. — Невовремя, конечно, но ничего не попишешь. Вот увидите, Федя: сейчас потребует кофейник в беседку.

— Мама, мне нужно срочно поработать, — сообщил Володя, спускаясь по лестнице с какими-то папками и тетрадями в руках. Попросите принести в беседку кофе покрепче, пожалуйста, — и ушёл.

— Вот, видите? Ничего, посидит, изведет гору бумаги, успокоится. Вы есть хотите?

— Признаться, очень.

— Марфа! Накрой ужин Фёдору Юрьевичу, у него в покоях! — и добавила уже для меня: — А кофе Володе я и сама сварю.

Поел с аппетитом, но без особого удовольствия — Володино суетное беспокойство передалось и мне. Вышел на улицу, прошел пару кругов вокруг дома — просто так, для успокоения, вернулся обратно. Дом затихал, погружаясь в сон. Ладно, надо поспать — завтра день хлопотный и суетный.

— Ты же расскажешь мне про мальчишник? Или это страшная мужская тайна? — прошептала Наташа, обнаружившаяся у меня под одеялом. Всю ее одежду составляла полупрозрачная ночнушка.

— Ничего особенного. Посидели душевно, потом подрались маленько — и домой.

— А с кем подрались и зачем?

— Попозже расскажу, — пообещал: никаких моральных сил продолжать беседу не осталось, и я потянул ночнушку прочь.

Ближе к утру, проводив Наташу, выглянул в окно. В беседке всё ещё горела лампа. Володя сидел за столом, подперев подбородок руками. Ладно, хоть кто-то из нас должен днем быть более-менее вменяемым, так что посплю-ка я эти оставшиеся несколько часов.

За завтраком Володя изо всех сил пытался выглядеть веселым и возбужденным. Второе, впрочем, ему удавалось вполне. Бледный и даже слегка осунувшийся, он, тем не менее, с большим аппетитом поглощал оладьи с вареньем. Наташа была свежа и прелестна, ничем не выдавая тех безумств, что мы с ней вытворяли добрую половину ночи. Тем не менее, родители ее почему-то смотрели на меня с некоторым подозрением.

— Так! — пружинисто поднялся Дубровский, завершив трапезу. — Скоро всё начнется, пора нам с Фёдором Юрьевичем перекурить и одеваться в парадное.

— Спасибо за чудесный завтрак, — я тоже поднялся из-за стола и вслед за ним вышел в сад.

— Федь, день нам предстоит аховый, — начал Володя. — Прошу, никаких вопросов пока, мне будет тяжело отвечать, объяснять, а надо сохранять картинку в целостности и, главное, держать голову холодной.

«Ни хрена себе у него приготовления к свадьбе!» — подумал я, но от вопросов удержался, а он продолжил меня удивлять.

— Дальше. Нам нужно взять с собой Есугэя. И распространить его опеку на меня. В своём обычном виде он, конечно, вызовет много ненужных вопросов, но мы оденем его в костюм моего отца, выдадим парик — уж ими-то я богат, а рожу и руки намажем тональным кремом, а то он у нас излишне бледнолицый. Машину возьмем у дяди — «Урса» всё ж таки попредставительнее выглядит. Давай, одеваемся, я беру всё для Есугэя, и через четверть часа встречаемся у машины.

Надо сказать, что в классическом костюме песочного цвета, длинном светло-русом парике и в неизменных черных очках мой телохранитель выглядел невероятно импозантно. Так и не скажешь, что покойник — если не присматриваться. Оставив его у машины, вернулись в дом и пили кофе, в ожидании отмашки со стороны невесты.

С веранды, открытой по случаю теплого дня, вошел кот. Крупный, длинношерстный, благородного дымчатого цвета, с белой грудью. С большим достоинством прошествовав в центр комнаты, он сел и молвил голосом почти человеческим:

— Владимиррр Адрррреевич, Маррия Кирррилловна вас ожидает!

— Благодарю, друг мой Василий, — как ни в чём не бывало ответил Дубровский. — Как поживаете? Всё ли благополучно?

— Всё пррекррасно, Владимирр Андрреевич. На днях Муррка пррринесла мне тррёх очарровательных котят.

— Ну! Поздравляю вас с прибавлением в семействе! — широко улыбнулся Володя, слегка дергая левым глазом. — Ступайте, друг мой, мы скоро прибудем.

И кот ушёл — всё с тем же достоинством.

— Поехали, — кивнул Дубровский.

— Володя, цветы! — напомнила Софья Алексеевна.

— Цветы? А, да… — спохватился Дубровский, принимая от матери букет. — Спасибо, мам.

— И деньги! — протянула художница Катя мне холщовый мешочек с моментами.

— А деньги-то нам зачем? — не понял я.

— Невесту же выкупать!

— Точно, не сообразил. Спасибо, Катюша.

«Урса» — машина действительно солидная и мощная. Мой рыдван системы ЗиС, конечно, прекрасен, где романтика дальних странствий, и где я буду уже через неделю? Так что по возвращении, пожалуй, вот на такую пересяду.

Остановились перед воротами, дальше, по обычаю, пошли пешком. Над нами вились синички, штук пять, которые сладкими голосами верещали «Совет да любовь!» Вдоль дорожки, по которой шли мы втроём — Дубровский с букетом, я с мешком денег и охренительно стильный Есугэй с тростью, внутри которой помещался клинок, прыгали зайцы с белками, распевая «Слава, слава новобрачным!». Медведь, неподвижно стоявший у входа в дом, вдруг поднялся на задние лапы и запел оперным басом: «Пою тебе, бог Гименей». Я начал подозревать, что такими темпами скоро рехнусь.

Дал медведю на лапу деньгу, он заткнулся и отступил в сторону. Но за дверью обнаружилось еще два топтыгина.

— Жених, дай на мёд, за твоё и невестино здоровье до утра пить будем! — хором сказали они.

Стараясь сохранять на лице есугэйскую невозмутимость, начислил по паре денег и им.

Странно, но на лестнице никакая говорящая или поющая живность нам не встретилась. А вот на втором этаже, перед комнатой невесты, на страже стояли две её подружки: высокая брюнетка в очках, одетая в длинное закрытое платье, и рыжеволосая пухленькая веселушка в полупрозрачном гипюровом мини-платье с глубоким декольте. При виде нас эта последняя как бы невзначай повела плечами, отчего содержимое декольте волнующе колыхнулось. Эх, милая, знала б ты, чем мы с Наташей полночи занимались… Дубровский же, похоже, вообще в мире сём пребывал сейчас чисто номинально, и на обеих девиц внимания обратил не более, чем на фикус в кадке. Хотя нет…

— Соня, Оля, здравствуйте. Напомните, что мне нужно сделать, чтобы поскорее попасть к невесте? — сильно улыбаясь, спросил он.

— Правильно ответить на три вопроса! — торжественно произнесла рыжая. — Вопрос первый: назовите точную дату, когда вы познакомились с невестой!

— Седьмого января одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года, — не раздумывая, ответил Дубровский. — Для нас обоих это был первый рождественский праздник в Боброве.

— Ответ правильный! Второй вопрос! Назовите любимый цвет невесты!

— Зеленый, — быстро ответил Володя.

— Ответ неправильный! — торжествующе засмеялась подружка невесты. Правильный ответ — фиолетовый! С вас штраф двадцать денег.

Володя кивнул — то ли мне, то ли своим мыслям, а я отсчитал двадцать монет и вручил их рыжей.

— Последний вопрос! — вступила вторая подруга. — Назовите любимое лакомство невесты!

— Кхазадский шоколад «Альпийский мифрил», — негромко произнес Володя. И добавил еле слышно: — С фисташками.

— Ответ правильный! Что ж, жених, — провозгласила рыжая, — нам ничего не остается, кроме как признать ваши права на невесту и открыть эти двери!

Подружки разошлись в разные стороны, двери распахнулись. Дубровский с букетом наперевес вступил в комнату, я — за ним.

Невеста поражала той красотой, которую принято называть «неземная». И в самом деле, было в ней что-то космическое. Сочетание синих глаз с длинными темными волосами по определению убойное, а тут волосы уложены в затейливую причёску, глаз не оторвать от роскошного парчового платья с открытыми плечами и глубоким декольте — короче, огромное спасибо Наташе, а то не знаю, о чем бы я сейчас думал в свои чёртовы восемнадцать лет.

— Володя, любимый, здравствуй, — улыбнулась невеста.

Меня вдруг посетило странное чувство: как будто в комнате появился Нафаня. Я даже потрогал свое левое плечо — но нет.

— Здравствуйте, здравствуйте! — Дубровский с поклоном протянул невесте букет. — Итак, дорогие друзья! Выкуп невесты благополучно состоялся, благодаря моей неплохой памяти мы потеряли всего два десятка денег, но и не жалко. А теперь сыграем в новую забаву — выкуп жениха! Правила те же, только, разумеется, денежные штрафы не предусмотрены. Итак, мы начинаем! И первый вопрос: какой сорт авалонского виски предпочитает жених?

— Маклауд, односолодовый, — быстро ответила невеста.

У Дубровского глаза на лоб полезли:

— Однако, какие познания! Но ответ неверный, потому что жених доселе не пил ничего крепче сухого вина, поскольку имеет несчастье обладать аллергией на этиловый спирт — о чем в этом доме давно превосходно известно. Ладно! Следующий вопрос. В детстве ты постоянно экспериментировала с моим именем, но один вариант закрепился надолго, на пару лет. В прошлом году даже твой отец вспомнил его в нашей переписке. Как ты меня называла?

— Не помню.

— Вовешник. Третий вопрос. Соня, слушай внимательно — Володя повернулся к рыжей подружке невесты. — Пять лет назад, когда к Соне подбивал клинья залетный Шуйский, он слал ей сообщения со стихами. Соня млела и таяла, пока мы с тобой не объяснили ей, что автор стихов — вовсе не Шуйский. Внимание, вопрос: чьи это были стихи? Соня, молчи!

— Я не знаю и не могу знать, Володя, — спокойно ответила невеста. — Зачем ты мучаешь и меня, и всех? Ты же видишь, что я не Маша.

— Да уж, вижу, — горько усмехнулся Дубровский, доставая из кармана телефон, причем я видел, что он уже в режиме вызова абонента. — И, раз так, мне остаётся произнести всего четыре слова. — Дубровский посмотрел на экран, кивнул и возвысил голос: — Четыре самых важных здесь и сейчас слова. Слово и дело Государево!

Глава 27

Драку заказывали?

— Ах ты засранец! — в комнату ворвался огромный бородатый дядька в белом двубортном костюме с золотыми пуговицами. Вероятно, отец невесты, больше, вроде, некому. — Гад мозгливый, эрудит, ять, доморощенный! Убью! — и с пудовыми кулаками набросился на Дубровского.

— Айййяяяяяя! — откликнулся поэтичного вида друг жениха в песочной паре, бросаясь ему наперерез.

— Есугэй! Не убивать! Только бить, не до смерти! — крикнул я.

— Айййяяяяяя! — кажется, в его визге ощущалось некоторое разочарование.

До Володи разъяренный доктор биологических наук так и не добрался, и у дверей закипел жесткий спарринг. Кирилл Антонович Стрешнев, и впрямь, мужик весьма могучий — даром, что доктор наук — бил со всей дури, но существенного вреда Есугэю нанести не смог бы при всем желании. Разве, пиджак порвал. Мертвецы у меня получаются крепенькие, как на заказ, а этого я перед выходом еще и «дозаправил». Есугэй же получил приказ только бить — а отец невесты удар держал отлично и вообще, как смотрю, рукопашником оказался умелым. Так что нам осталось стратегически отступить в безопасное место, то есть к окну, и немного поскучать в ожидании развития событий. Но насчет «поскучать» я, оказывается, слегка ошибся.

— Девочки, — снимая фату, спокойным голосом сказала невеста подружкам, которые так и стояли рядом с ней, пребывая в полуобморочном состоянии. — Девочки, помогите мне снять платье, пожалуйста.

— Прямо здесь⁈

— Ну, да, это же моя комната.

— Но ты, оказывается, не Маша!

— Ну и что? Я всего лишь хочу снять платье. Помогите мне, пожалуйста.

Офонаревшие подруги послушно расстегнули крючки на спине, платье упало на пол.

— Ух, хорошо-то как! Аж задышалось легче, — все так же спокойно произнесла невеста, поводя плечами.

Крупные полушария с вишнями заходили ходуном. Я сглотнул. Невеста, тем временем, освободилась от трусиков, оставшись в одних белых чулках и туфельках, и я в очередной раз вознес хвалу моей чудесной Наташе, хотя, признаюсь, кровь прилила повсюду.

— Где же он, где-то тут он ведь был-то, — приговаривала голая невеста, перебирая какие-то вещи, лежавшие в углу кровати. — А! Вот же он!

С победным видом, натурально улыбаясь, она надела прозрачный изысканный пеньюар, который, однако, эротическое впечатление только усилил. Вернув на голову фату, невеста принялась крутиться перед зеркалом.

— Всё-таки чудесно. Чудесно же! Девочки, скажите, мне идёт? Девочки?..

— И…идёт, — прошептала рыжая. Кожа ее совсем побледнела, веснушки стали почти черными.

— Спасибо, моя хорошая. Всё просто: я так предвкушала, как выйду на свою первую брачную ночь вот в таком вот виде, а теперь у меня ее, увы, не будет. Но я хотя бы его немножко просто так поношу…

Дубровский, отвернувшись от происходящего, открыл окно и курил, бездумно глядя в сад. Я вертел головой, то отслеживая драку, то, чего уж там, любуясь умопомрачительными прелестями невесты, кем бы она ни была. В открытое окно долетало разноголосье птиц и зверей, и всё — про «слава новобрачным, совет да любовь». Для того, чтобы этот фильм снял Кустурица, мне надо бы взять аккордеон и спеть что-нибудь зажигательное, в тон происходящему. Но ни аккордеона, ни гитары, которая, отчасти, могла бы спасти положение, увы, не наблюдалось.

Тем временем на пороге возник кот — тот самый, что приходил в Кистеневку звать нас. Сев в дверях, зверь ошалело оглядывал происходящее.

— Что здесь пррроисходит? — спросил кот.

— Ничего особенного, Вась, — дружелюбно пояснил Дубровский, поворачиваясь от окна. — Свадьба не состоялась, и теперь идет драка. Но ты не волнуйся: совсем скоро прилетят опричники и всё будет хорошо.

С кота в миг слетел благообразный вид: вскочив, кот выгнулся дугой и заорал:

— Опрррричники? Убийцы, меррррзавцы, палачи! — и бросился вон, вопя: — Мурррка, спасай котят, опррричники едут!

У драчунов все оставалось стабильно, невеста всё вертелась перед зеркалом, подружки, обнявшись, сидели на диване и старались вообще никуда не смотреть.

Послышался рокот, за воротами садился черный конвертоплан с опричной символикой.

— Наконец-то, — процедил Володя, плебейски выбрасывая окурок в окно. — А то подзатянулось.

— Не скажи, — возразил я. — Мало кто может похвастать, что растянул одну минуту примерно на пятнадцать. Но у нас получилось.

— Это да, — вздохнул Дубровский, кинув тоскливый взгляд на невесту.

За окном послышался грохот башмаков.

— Поююю тебя, бог Гименей! — взревел медведь.

— Ять!

— Горчаков, отставить! Это игрушка, все вперед.

— А дать на лапу добрыми мишкам?

— Ять нах! Я тебе на рыло ща начислю!

— Отставить! Не обращать внимания, вперед!

Башмаки прогрохотали по лестнице.

— Дубровский, ты не представляешь, как вы с твоим дружком некромантом мне надоели, — поприветствовал нас, входя, ротмистр Шереметев. — Так, драчунов — разнять.

— Есугэй, ко мне! — крикнул я. Телохранитель послушно оставил в покое Стрешнева, на котором, как собаки на медведе, повисли трое опричников.

— Ну, — продолжил ротмистр, когда баталия прекратилась. — Я жду объяснений. Кстати, барышня, вы бы халатик надели — у меня тут толпа голодных мужиков, однако.

— А мне правда, идёт, да? — спросила невеста, отчаянно кокетничая.

— Ис-клю-чи-тель-но. Исключительно идет, слово мужчины и офицера. Халат. Живо.

— Есть! — козырнула невеста, рассмеялась и надела халат.

— Объяснения непременно последуют, — ответил Дубровский. — Предпочитаете здесь, или пройдем в более подходящее помещение? Кстати, так и не видел госпожу Екатерину Михайловну Стрешневу, мать семейства. Надо бы проследить, чтобы в этом зоопарке с ней не приключилось чего-нибудь.

— Я здесь, — холодно произнесла высокая женщина, входя в комнату, и сразу стало ясно, в кого пошла Маша: такая же космическая красота, только выдержанная. — Ну что, дуралей несчастный, мы доигрались? А ведь я говорила… Господа, столовая в вашем распоряжении, прошу, — и, повернувшись, пошла по лестнице вниз. Мы все, включая невесту с подружками и Есугэя, последовали за ней.

Расселись за столом, повисла тишина. Все выжидательно смотрели на Дубровского, а он внезапно растерял всю свою уверенность. Вообще-то, что бы тут ни происходило, а в ситуацию парень в любом случае попал весьма непростую — надо только понять, какую именно.

— Айййййяяяяя! — внезапно вскричал Есугэй в белой сорочке, галстуке и любимых черных очках. Ему тоже досталось место за столом — очень, надо сказать, удачно.

— Спасибо, Есугэй, — слабо улыбнувшись, кивнул Володя. — Да-да, я сейчас.

Он встал, в полной тишине сделал несколько шагов, вернулся и, держась обеими руками за спинку стула, негромко начал.

— Мне кажется, Машу Стрешневу я любил, сколько себя помню. Как-то вот так сразу она стала привычной и всегдашней частью меня. Возможно, даже, скорее всего, в этой самой привычности и кроется моя ошибка — то, что я проморгал ни много, ни мало, машину смерть. Ведь, вроде бы, все же хорошо, дело бежит к свадьбе, все, как надо — а то, что видимся раз в несколько месяцев — и то, умотанные, немногословные оба — так это жизнь такая взрослая, куда деваться. Но я любил ее. А она умерла. Насколько понимаю, произошло это по какой-то дурацкой бытовой причине — ничего катастрофического в наших краях, слава Богу и Государю, давно не случалось.

— Маша упала с лестницы, — тихо встряла Екатерина Михайловна. — Чуть больше полутора лет назад. Упала с лестницы: подломился каблук, перелом шейных позвонков, почти мгновенная смерть. И, как назло, в доме никого из нас не было, а слуги нашли ее и подняли тревогу минут десять спустя, когда уже ничего не сделать.

— Спасибо, Екатерина Михайловна, — кивнул Дубровский, принимая объяснение. — Вот такое вот горе. Маша умерла. Не знаю, как бы я тогда воспринял известие о ее смерти — понятно, что тяжело. Но было бы мне тяжелее и больнее, чем вот сейчас, в эту минуту? Не уверен. Потому что то, что с ней в итоге сделали, не укладывается в рамки моих представлений о… даже не знаю… наверное, о том, что делать можно и том, чего делать нельзя ни при каких обстоятельствах.

Кирилл Антонович, убитый горем, решил воссоздать свою дочь при помощи маго-хтонических биотехнологий. Будучи доктором соответствующих наук, он представлял себе, что и как делать, и с энтузиазмом сумасшедшего кинулся в этот страшный проект. Когда ему не хватило собственных знаний и опыта, он связался с коллегами из арагонского концерна Лос Трес Барбосес, которые как раз выпустили серию новейших домовых и несколько перестарались: они у арагонцев вышли чрезмерно живыми. Но Стрешневу-то как раз именно это и было нужно! Вот откуда длительные «обмены опытом» в Сарагосе, которые, признаться, даже щекотали мне самолюбие: вот у меня будущий тесть какой, мировая величина! Кстати, «барбосы» на днях очень плохо кончили, если не знаете. Поняв, что их домовые слишком много себе позволяют, они их всех уничтожили, честно вернув владельцам деньги и выплатив щедрые компенсации. Но кто-то из бывших владельцев не согласился с таким решением и буквально стер концерн с лица Тверди…

— Кстати, Федор Юрьевич, — встрял ротмистр Шереметев. — А вашего домового тоже постигла такая участь?

— Да, — как мог бесстрастно, ответил я. — отключился и, судя по уведомлению производителя, навсегда. Зарыт на метровой глубине в степи под Царицыном.

— Господа, вернемся к нашей теме, пока я еще хоть что-то могу говорить и не потерял нить под воздействием эмоций, — попросил Володя. — Я могу понять чувства убитого горем отца, но, простите, так делать точно нельзя. Даже боги подобного себе давно не позволяли, судя по мифологии… Я путаюсь, простите.

Так, теперь давайте о том, как я распознал подмену. В эти полтора года мы с Машей почти не виделись — что теперь, конечно, объяснимо. Насколько понимаю, на первых двух встречах была Екатерина Михайлована — женщина кивнула, — а на недавних, после длительного перерыва — вот это восхитительное создание. Но где-то в глубине меня тлел уголек сомнения, что-то было не так. Но я никак не мог понять, что именно. С Машей мы, вроде бы, общались непрерывно — но в текстовом режиме через «Пульс». И я только радовался, что моя уже почти жена — увлеченный наукой молодой специалист, разъезжающий по конференциям мирового уровня от Сарагосы до Цюриха. А вчера, накануне вот этой самой долгожданной и такой скоропостижной свадьбы, присутствующий здесь друг мой Федор Юрьевич Ромодановский купил плитку кхазадского шоколада «Альпийский мифрил», который вот уже пару веков выпускают в Цюрихе. Я тут же вспомнил, что это любимый машин сорт, а потом пронзила мысль: конференция в Цюрихе — сказал Кирилл Антонович. А ее там не могло быть вообще никогда, потому что после казуса Франкенштейна кхазадам категорически запрещено заниматься магбиологией! Откуда всплыл Цюрих? Я как-то позвонил Маше, трубку взял Кирилл Антонович и сказал, что она улетела в Цюрих на конференцию, а телефон забыла дома. Вероятно, говорил он это, глядя на плитку того самого шоколада с фисташками.

Тут-то у меня тревога и взревела, я окончательно понял, что дело нечисто. Стал искать, а чем дражайший Кирилл Антонович занимался в Сарагосе. По большей части, следов пребывания его там почти не отыскалось, но потом я набрел на отчет о закрытой конференции магбиологов, проходившей там, и не без удивления увидел доктора Стрешнева среди докладчиков. То ли жажда познания, то ли тщеславие сыграли с Кириллом Антоновичем дурную шутку. Потому что доклад назывался «Реконструкция поведенческого стереотипа реально жившего индивида по медиаданным с последующей матрификацией». И, что ценно, ссылка на сам доклад оказалась рабочей. Обратный магтехперевод с арагонского — и вот я уже добрых полночи читаю, как составить подобие личности человека, используя записи телефонных звонков, видео и даже воспоминания о нем. Вы понимаете теперь, почему я крикнул «слово и дело»? Если бы речь шла о банальном покушении на мошенничество — а это, как ни крути, было-таки оно, — то я вполне обошелся бы местными компетентными ведомствами.

— Да, Владимир Андреевич, я вас прекрасно понимаю, — без тени солдафонской или еще какой рисовки произнес Шереметев. — Вы всё очень правильно сделали. И примите мои глубокие соболезнования.

Не теряя времени, ротмистр достал телефон.

— Шереметев. Да, все подтвердилось. Протокол «Аз», с научным усилением по маго-биологии. Плюс усиленный комендантский взвод. Объект будет этапирован в слободу. Понял, отбой. — и посмотрев в глаза Екатерине Михайловне, сказал: — прикажите собрать вещи. Супругу и вам. Вы пока как привлекаетесь как свидетель, если ваша вина не будет достоверно установлена, вернетесь домой.

— Да куда уж я без него… — махнула рукой Стрешнева и удалилась отдавать приказания.

— А со мной что будет? — тихонько спросила невеста.

— Не могу знать… барышня, — чуть замешкавшись, ответил ротмистр. Но рекомендую переодеться во что-то более дорожное, а также собрать вещи с собой. Ваша судьба мне неведома, но не думаю, чтобы с вами стряслось что-нибудь фатальное.

— Спасибо, — серьезно кивнула она, встала и вышла.

Примерно через полчаса, уладив необходимые формальности, мы доплелись до «Урсы». Володя еле переставлял ноги, такое ощущение, что из него жизнь выходила, как воздух из проколотого колеса машины.

— И что я в итоге наделал? — прошептал он, пристегивая ремень безопасности.

— Все ты сделал правильно, Володь. Полноценно жить в плену иллюзий, в несуществующей действительности — едва ли возможно. С ума сойдешь, как несчастный Стрешнев, или быстро помрешь: и то, и другое — плохо.

Мы посетили кладбище с аккуратной безымянной могилкой, и Володя положил на нее свадебный букет.

— Федя, а, может… — начал он, и в глазах его я увидел блеск безумия.

— Даже не думай. Ну-ка, пошли! Оставим мертвое — мертвым.

— Это ты мне как некромант говоришь? — истерично захихикал он.

— Нет, как друг. Поехали!

В Кистеневке, где никто ничего еще не знал, нас встречали торжественно. Сложно описать недоумение, охватившее встречающих, когда они поняли, что мы вернулись тем же составом, да еще и в состоянии как после неслабого боя.

— Потом, всё потом, — отмахивался Дубровский. — Свадьбы не вышло, простите. Мне надо просто поспать пару суток…

Но поспать ему было не суждено. Чихая и кашляя, во двор на посадку заходил маленький белый конвертоплан. Помятый, с несколькими дырами в бортах.

— Доктор Дубровский! — из конвертоплана выпрыгнул кхазад в допотопном шлеме и очках. — Доктор Дубровский! Там ферфлюхтер фердаммте шайзе, вас очень надо!

— Какой я, в жопу, доктор, — отмахнулся Володя.

— В Борисоглебске инцидент. Дизер флюгише швайнехунден в дер гроссе количестве. Очень, очень много. Справились, но раненых — полгорода, включая земщину. Нужны медики. Это срочно, герр Дубровский!

— Понял! Яволь, эпическая сила! Жди меня здесь, только халат возьму, — и Володя, откуда только сил нашел, побежал в дом. Я за ним.

— Без меня не улетай! — крикнул я.

— Ты не поместишься!

— Дело не в этом! Просто не улетай!

— Ладно!

Я метнулся в свою комнату, тут же выскочил обратно с блестящим чемоданом в руке. Дубровского догнал уже на пути к конвертоплану.

— На, держи! Точно пригодится! — вручил я ему чеможан.

— Что за… Ого! Ультимативный набор полевого медика от Пироговых! Крутая штука!

— Давай там без глупостей. Я на связи.

Мы обнялись, и Дубровский улетед на пожеванном конвертопланчике с колоритным кхазадом за штурвалом.

— И всё-таки, что там у вас случилось? — спросила Наташа.

— Сейчас расскажу. Только для этого нужно собрать всех в одном помещении, дважды такое рассказывать будет еще тяжелее, — честно ответил я.

— А что было в чемодане?

— Куча всего, необходимого медику в полевых условиях. Думал, на свадьбу ему подарю.

Глава 28

Смех и радость

Дубровский шел в густом тумане по мертвому лесу. Серые голые иссохшие деревья, ощетинившиеся острыми копьями сломанных сучьев, хруст веток и пересохшей травы под ногами — и тишина. Лишь карканье ворон где-то в вышине.

— Маша! — крикнул он.

— Я здесь! — долетело с неба.

— Я сейчас, сейчас, подожди… — Володя засуетился, принялся стаскивать сухие ветки в кучу. Больше, больше, еще больше! Зажёг. Пламя вспыхнуло мгновенно, огонь жадно набросился на сухую, как порох, пищу, и осталось сделать один шаг, но тут хлынул дождь, и всё испортил — угли зашипели. Огонь не ушел совсем, он сопротивлялся, но использовать его уже не выйдет.

— Я здесь! — снова крикнули небеса.

В отчаянии Володя накидывал все новые и новые ветки, но они уже промокли — как-то так мгновенно, что толку теперь с них было чуть. Дубровский, раскачиваясь, сидел у полуживого костра, плакал и пел.

А мне бы случиться птицей,

И пластать облака кучерявые,

Отыскать тебя — где ты там спряталась? —

И обнять, и вернуться вместе.

Но перья растут неохотно,

А дождь льёт четвертые сутки —

Лишь угли шипят возмущенно,

И дым ест глаза [1]…

* * *

[1] Реально существующая песня «Дым», сочиненная и исполняемая в составе группы автором. Желающие могут послушать по ссылке https://band.link/bnsmoke

Мощный удар швырнул его наземь. Рыча, как разбуженный невовремя медведь, невесть откуда возникший Ромодановский ногами расшвырял остатки костра, схватил Дубровского за грудки и принялся его трясти.

— Ты куда, ять, собрался, дурилка картонная⁈ Сказано тебе, оставь мертвое мёртвым! Живи, скотина!

— Ты… ты назвал меня скотиной? — удивился Володя.

— Да, ять! Можете вызвать меня за это на дуэль, ваша милость! — ревел Фёдор. — А сейчас — пошёл вон отсюда, идиота кусок! Живи!

— Владимир Андреевич, проснитесь, — кто-то тряс Дубровского за плечо.

— А? Что? Фёдор?..

— Семь утра, Владимир Андреевич, — смущенно улыбнулась медсестра Воронежской лечебницы. — Вы просили разбудить.

— Да, спасибо. Спасибо, иду. Я иду.

Он сполоснул лицо, чтобы хоть как-то проснуться. Вышел на улицу, покурил. Надо проведать раненых. Как они там?

Кхазад ничуть не преувеличил масштаб бедствия, и работы оказалось действительно слишком много. Самых тяжелых конвертопланами увезли в Воронеж, Володя их сопровождал. В минуту просветления сообразил позвонить домашним, успокоить, что жив-здоров, но очень занят — и с головой нырнул во врачевание. Все борисоглебские пустоцветы, вне зависимости от половины города, в которой жили, служили медикам «батарейками», и никто не роптал: тут, на границе хтони, необходимость таких мер понимали отчетливо. Теперь надо посмотреть, как подопечные, убедиться, что местным коллегам его помощь не требуется, и можно домой.

Он осмотрел каждого раненого, поговорил с воронежскими врачами, и, не забыв чемодан (ценнейший подарок от Феди, сам бы такой не потянул, если честно), пошел к выходу, машинально читая вкладки с именами больных на дверях. Уже перед третьей остановился как вкопанный.

— А ведь… а ведь она тоже мой пациент, — пробормотал Володя и решительно толкнул дверь.

— Ух ты-ы-ы… — улыбнулась Мария Лопухина. — А вот и ты. С добрым утром!

* * *

Меня очень сильно выручил Наташин папа. После того, как я во всех доступных мне подробностях поведал ничего не понимающим Володиным домочадцам и гостям полную историю его едва не состоявшейся кибернетической свадьбы, в столовой повисла гнетущая тишина. Софья Алексеевна заплакала, Катя тоже куксилась. Бледная Наташа, не отрываясь, смотрела на меня огромными глазами.

— Милейший, — ухватил Кудашев проходившего мимо слугу. — Нам срочно необходим коньяк, и все, что к нему полагается. Очень быстро, пожалуйста.

Видя, что барыня никак не возражает, слуга кивнул и убежал. Уже через минуту он притащил поднос с тремя бутылками и бокалами, следом служанка принесла блюдо с наскоро нарезанными фруктами.

— Нам всем необходимо противошоковое, — провозгласил Константин Аркадьевич. Пить тут не за что, конечно, кроме одного: чтобы Владимиру Андреевичу хватило сил справиться со всем этим. А нам всем нужно прийти в себя. Поэтому предлагаю нам немедленно принять этих сердечных капель.

Все, включая юную Катю, приняли. Едва хрустнув кусочком яблока, Кудашев принялся бодро рассказывать какую-то чушь из серии «а вот, помнится, у нас в лаборатории было…», многослойно растекаясь мыслью по древу, ветвя повествование с такой силой, что даже Бокаччо или Потоцкому[2] едва ли удалось бы собрать это всё воедино. Но нужный эффект был достигнут, белый шум забил переживания, и полчаса спустя офонаревшие гости принялись расходиться. Софью Алексеевну с Катюшей увели Наташины родители, мне Константин Аркадьевич подмигнул особенным образом, так что Наташу я взял на себя, хотя в любом случае собирался. Мы ушли в парк. Начала Наташа для ситуации несколько неожиданно.

* * *

[2] Джованни Бокаччо написал «Декамерон», Ян Потоцкий — «Рукопись, найденную в Сарагосе». Разбираться в нагромождениях и хитросплетениях сюжетов в этих книгах — очень особенное удовольствие. Но не для всех.

— Федя, — тихо сказала она, — а поцелуй меня крепко-крепко.

Ну, как отказать любимой девушке?

— Ты мне, пожалуйста. Вот что объясни, — сказала она, когда, нацеловавшись, мы пошли дальше. — Я понимаю, что то, что произошло с Володей — ужас и кошмар, а то, что сделал доктор Стрешнев — плохо. Но я не понимаю, почему именно. Объясни? Ведь, вроде бы, так можно и не потерять любимого человека… Я чувствую, понимаю, что это неправильно, но не могу до конца уяснить, почему.

— Смотри, малыш, всё просто. Предположим, я вот умер, и доктор Стрешнев сделал нового меня, да так, что ты ничего не заметила. Но, во-первых, это совершенно точно буду не я, даже если удастся собрать огромное количество материала и по ним воссоздать мою личность. Это буду не я, потому что то, как нас видят со стороны и то, как мы осознаем себя сами — как правило, очень разные вещи. А здесь им придется совпадать — по крайней мере, на первых порах, пока новый я не обучусь до какого-то приемлемого уровня осознанности. Соответственно, коренным образом изменится мотивация всей моей жизни, и в какой-то момент, который наступит достаточно быстро, ты с оторопью поймешь, что я постоянно делаю что-то не то. То есть вот не вовсе дичь, конечно, но я прежде никогда так бы не сделал — а теперь раз за разом. И возникает трещина, непонимание. А уже оно порождает страх — когда мы чего-то не можем понять, мы начинаем бояться, все такие, природой заложено. Когда состоящая в отношениях с мужчиной женщина начинает бояться чего-то, исходящего от него, чувствовать себя уязвимой, незащищенной — такие отношения обречены, и чем больше непонятного, тем больше страха и тем ближе конец — хотя, вроде, всё хорошо, никто никого не обижал. Потом вдруг выясняется, что я не помню ни как мы с тобой познакомились, ни как висели на мосту — когда меня реконструировали, об этом просто никто не рассказал. И трещина превращается в пропасть, которую не зарастить. Ты осознаешь, что живешь с совершенно незнакомым и непредсказуемым человеком, который при этом как две капли воды похож на того, кого ты любишь и (допустим) очень давно знаешь, а это — серьезнейшее испытание для психики. Так что хотя бы с этой точки зрения то, что сотворил Стрешнев — ужас. Хотя это лишь очень малая часть настоящего ужаса.

— Ой… Да, страшно, непредставимо просто, — Наташа прижалась ко мне, и я снова ее поцеловал. — А самое страшное, это когда Государь внезапно посылает куда-то полки на войну, а потом выясняется, что это и не государь вовсе, да?

— Нет, что ты, малыш. Это так, маленькая частность. Самое страшное — это когда, представь, идешь ты по улице ну, скажем, Алексина, вокруг полно людей: все что-то делают, разговаривают, дети играют. И среди них нет ни одного настоящего, все появились в лаборатории. И вовсе уж непонятно, есть ли у них душа. Хотя, почему непонятно — очень даже понятно. Откуда бы ей взяться, душе-то? Вот такие дела.

Мы некоторое время молча шли по аллее. Щебетали птицы — слава Богу, исключительно на птичьем языке, ветер шевелил кроны лип и дубов, и так, в целом-то, денек был хороший и жаркий.

— А ты ведь уедешь скоро, да? — сменила она тему.

— Да, завтра с утра. Но ненадолго. Уже через несколько дней я вернусь в отцовское имение под Калугой, а потом мы поженимся и переедем уже к нам в Ромодановское.

— Скорее бы…

— Потерпи, моя хорошая, — ответил я. Вообще, честно говоря, этот фестиваль мне уже никуда не сдался — настроение не то совершенно. Все эти приключения основательно выбили из колеи, а близость Наташи сводила с ума, и хотелось просто с ней не расставаться и никуда не ехать. Но если я умудрился протащить свою юношескую мечту через всю первую жизнь во вторую, отступать не надо. Надо просто дойти до конца и закрыть — а закрыть ли? — эту главу в книге своей души. Тем более, после всей этой круговерти, после потрясающей близости с Наташей, песни из меня поперли, как фарш из мясорубки, и с этим надо было что-то делать.

Но первое, что мы сделали, это добрались до лесного озера, где по случаю жары искупались. Разумеется, выходя из дома, мы ничего такого не предполагали, и купальных принадлежностей и одежд с собой не брали. Но когда подобная мелочь могла остановить два восемнадцатилетних организма, влюбленные друг в друга?

Вечером в беседке пел новые песни, записывая их на диктофон. Наташа слушала и комментировала — где с восторгом, где с иронией, так что в некоторые моменты вносил правки прямо на ходу. С ее же подачи купил с доставкой в Кистеневку электрическую гитару красного цвета, автоаранжировщик, микрофон — и всё это с усилителем: Наташа сказала, что в электричестве эти песни прозвучат куда более убедительно. С утра обещались доставить. Итого у меня в арсенале уже пять собственных песен. Ну, а будет мало — вся куча написанного на Земле в моем распоряжении, главное — вспомнить. Но это так, на крайний случай, потому что кажется не менее неправильным, чем целоваться с киборгом[3].

* * *

[3] Термин «Киборг», конечно, здесь не слишком уместен, но другого Федя пока не придумал.

«Дааа? А дружить на всю катушку с одним могущественным мелким киборгом — это правильно?» — ехидно поинтересовался гречневый старикашка.

— «Да, это правильно», — твердо и, главное, последовательно ответил ему я, и пошли мы с Наташей по кроватям. Дальше моей, понятно, не ушли.

Утром я никуда не уехал, потому что позвонил Дубровский — к счастью, вполне бодрый, попросил его дождаться. Сам он появился ближе к обеду: умотанный, с синяками под глазами, но живой и даже какой-то умиротворенный.

— Спасибо, Федь, — сказал Володя, когда мы уединились в беседке в компании с кофейником и плюшками.

— За что?

— Как ни странно прозвучит, за сон. Ты во сне не дал мне наделать глупостей, а потом… В общем, я, наверное, как-нибудь переживу это всё и пойду дальше.

— Это славно, дружище. Обращайся, всегда, чем могу…

— Мне дней через пять в Калугу по делам…

— Если при этом не остановишься у меня…

— Что ты, как можно!

— Вот и договорились.

После обеда, распрощавшись со всеми, я переоделся в дорожное, сел в рыдван и поехали мы с Есугэем фестиваль фестивалить.

К вечеру уперся в неслабую пробку. Как удалось узнать, пусть из непроверенных источников, но это лучше, чем ничего, произошла межклановая потасовка на стыке двух юридик, кого там и в каких количествах поубивало — бог весть, но, главное, мост, по которому трасса пересекала небольшую речушку, не пережил магическую баталию и прекратил существование. Бригада троллей из Автодора уже на месте, но сколько они будут восстанавливать мост, неизвестно.

Пока меня совсем не заперли, съехал с дороги по довольно крутому склону, достал планшет, открыл карту. Теоретически, можно проехать через лес, а ту самую речку пересечь вброд — есть какие-то местные тропки-дорожки. Решено, едем лесом. Надо же наконец опробовать внедорожные качества рыдвана в настоящем деле.

Как ни странно, никто из толпящихся на трассе не пожелал составить мне компанию, так что в лес по неплохой грунтовке я въехал в гордом одиночестве. Навигатор «Путеводный клубочек» брюзгливым старушечьим голосом подсказывал, когда и куда мне имеет смысл поворачивать, но в целом ощущение было, скорее, тревожным — опять я нахожусь бог весть где и полагаюсь на что-то стороннее. Ехал в полной тишине, не считая обычных звуков леса, и потому довольно сильно удивился, заслышав вдали музыку — на нее и поехал. А, доехав, понял, что, прожив почти полную человеческую жизнь на Земле и успев пережить целый каскад головокружительных приключений на Тверди, так до конца и не повзрослел. Потому что я увидел их — и мой рот растащило до ушей.

На полянке стоял микроавтобус, расписанный точно в ту же сине-оранжевую клетку, что тент на моем рыдване. Поодаль горел костер, а вокруг него сидела самая настоящая сказочная рок-группа. Осёл барабанил, Пёс басил, Петух стучал крыльями по всякой перкуссии, а Кошка играла на гитаре и пела хрипловатым голосом вполне себе блюз, и все это воспроизводили колонки, поставленные около автобуса.

Мама, роди меня обратно.

Мама, здесь, в целом, неприятно.

Жизнь непредсказуема, как солнечные пятна —

Мама, роди меня обратно.

Мама, я испуганный котенок.

Мама, я недолюбленный ребенок.

Казалось бы, пора давно мне выйти из пелёнок —

Но, мама, я испуганный котенок.

Поэтому роди меня обратно!

Здесь, что ни день, всё мерзко и отвратно.

Меня по жизни тащит незаживающая травма —

Роди меня скорей обратно, мама!

Я присмотрелся: несмотря на животность облика, конечности у музыкантов оказались вполне человеческими. Да и музыкантами эти ребята были неплохими и сыгранным, слышно. Но унылыыые…

— Доброго вечера, дамы и господа, — едва окончилась песня, из машины вышел, на всякий случай, сразу с электрогитарой. — Позволите составить вам компанию?

— Яааать… — растерянно протянул Осёл.

— Фигассе, подгон, — протянул пёс. — Здрассьте.

— Привет, — кивнула Кошка. Мужик, а ты кто ваще такой, и как здесь оказался?

— А я Федя-Трубадур, на Карасун еду. На дороге мост рухнул, так я в объезд. Еду себе, никого не трогаю — а тут вы. Смотрю, свои, музыканты…

— Да какие мы свои, нах⁈ — истерично крикнул Петух. Ты чо, не видишь, как мы выглядим⁈ Глаза разуй!

— Круто выглядите, сказочно, — ответил я. — Отличный прикид для Карасуна, я считаю.

— Только это теперь навсегда! Навсегда, понимаешь⁈ — крикнул Петух.

— Петя, нас никто не заставлял, — мягко проговорила Кошка. — Трубадур, слушай, мы просто хотели быть крутыми музыкантами и круто выглядеть. И как-то с дурных глаз занесло нас в Зоотерику. И да, теперь мы выглядим охренеть, как круто. И, кстати, мне пока нравится, — покосилась она на Петуха.

— Мне тоже по приколу, — застенчиво заметил басист. — Всю жизнь мечтал быть собакой.

— Ага, а Менестрель из-за нас сторчался!

— Менестрель — это кто? — уточнил я.

— Васька, солист наш, — пояснил Пёс. — Он-то изначально выглядел круто, потому как у них в роду эльфы были. А как увидел нас — подсел на успокоительный скоромороший чай. До такой степени подсел, что связь с действительностью потерял.

— Понял. Вы ведь, небось, тоже на Карасун? — спросил я.

— Ну да, а куда же ещё… Только певца нет, и репертуарчик — так себе.

— А давайте вместе, а? Песен у меня много, да и петь я умею. Вот, зацените: ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету… — начал я а капелла.

— Яаааать! Вот это голосина!

— Федя, я в деле!

— Мурррр!

— Тащи свои песни, мужик. Давай репетировать.

— Давайте репетировать до упада, — предложил я. — Потом здесь же переночуем, а завтра поедем на Карасун, приносить людям смех и радость.

Глава 29

Карасун

Мы с энтузиазмом репетировали до глубокой ночи, прерываясь на перекуры и один раз — слегка перекусить[1]. Зато шесть песен для фестивальной программы отточили до вполне приемлемого состояния. Не знаю, была ли прежде на Тверди музыка, которую в моей прошлой жизни называли готическим роком, но теперь точно будет.

* * *

[1] Это не художественное преувеличение. В 2022 году автору в подобном режиме довелось репетировать более 12 часов.

Я сразу предупредил, что продолжать активную музыкальную карьеру пока не планирую, и заранее подарил все песни этим зверским музыкантам. Сработались мы с ними хорошо. Не сказать, чтоб вот прямо сдружились, но я к этому как-то и не стремился, равно как и рассказывать, кто я на самом деле такой. Ребята врубались с пол-оборота, предлагали свои музыкальные ходы, и даже петух Петя больше не пытался истерить, зато перкуссионистом он оказался хорошим, и стучал ровно столько, ровно там и ровно то, что было надо.

Кошка Юля смотрела на меня весь вечер, и чем дальше, тем больше масла я видел в ее глазах. Охохонюшки, чую, предстоит разговор. Разумеется, он состоялся, едва я подошел к своей машине и убрал гитару в багажник, где смирненько не отсвечивал Есугэй. Верного телохранителя я накрыл пледом с головой. И не напугает никого, и не замерзнет. Наверное, совсем некромантом становлюсь — вон, как шутить стал.

— Фе-едь, — промурлыкала Юля. — А давай я у тебя в машине переночую, а? А то в автобусе тесновато, честно говоря.

— Ну, в рыдване тоже не разгуляешься, особенно, учитывая мои габариты. Но ты ведь не об этом, верно?

— Верррно. Ты не смотри, что я кошка: там, где надо — очень даже полноценная женщина, там всё по-прежнему. Потрогай, если не веришь.

От бесхитростности предложения я даже рассмеялся.

— Юль, — ответил. — Не буду читать тебе мораль, не стану рассказывать про невесту: в стране, где действует поговорка «жена — не стена, можно и подвинуть» статус невесты в этом плане и вовсе уж призрачный. Давай просто не будем усложнять? Я, признаться, очень устал, и на приключения не тянет вот совсем.

— Ну, как хочешь, — разочарованно вздохнула кошка и ушла.

А я, выдохнув с облегчением, устроился поудобнее и быстренько заснул.

* * *

Домой приехали вечером. Константин Аркадьевич водителем был спокойным и аккуратным, но скорость любил, из-за чего регулярно аккуратно платил штрафы за ее превышение. Так что добрались достаточно быстро и не слишком утомились. Перед сном Ирина Сергеевна зашла к дочери пожелать доброго сна. Наташа, задумчивая, сидела в пижаме на кровати, обхватив колени руками.

— О чём грустишь, — спросила мать, приобнимая девушку.

— Просто скучаю, — вздохнула Наташа.

— По нему?

— Да…

Помолчали немного.

— Скоро вылетишь из гнезда, подожди совсем немного.

— Мам, я не могу без него. Вот как-то совсем-совсем не могу.

— Я знаю, как это, — улыбнулась Ирина Сергеевна. — Когда-то давно я тоже мечтала, чтобы мы с твоим папой не расставались ни на минуту.

— А потом?

— Как ты понимаешь, очень быстро выяснилось, что людям нужно хотя бы иногда ходить на службу. И, как правило, не вместе.

— Ой, мам, да понимаю я всё это, не маленькая девочка. И что я часами и днями буду одна, без него — тоже знаю. Но так хочется, чтобы вот всегда…

— Всё тебе будет, солнышко моё. И любовь, и счастье. Да уже есть.

— Есть… — улыбнулась Наташа, коснувшись рукой груди.

— А что ты думаешь про то, что все твои дети, скорее всего, будут некромантами? Каково тебе будет, светлому пустоцвету, среди сплошных некромантов?

— Это мой муж и мои дети, мам. А специальность — не хуже прочих. А моя специальность — быть женой и мамой, так вижу. И если я принесу моим некромантам немного света, так что ж с того плохого?

— Я очень люблю тебя, девочка моя.

— И я тебя, мам.

— Доброй ночи.

* * *

Доехали. На фестивальную территорию попасть оказалось не так просто: дородная кхазадка долго скандалила, что заявлена от группы одна машина, а приехало две, и не положено, и не порядок.

— И вообще, со зверьми на фестиваль нельзя!

— Это не звери, это музыканты!

Она до тех пор разорялась, пока осёл с псом не пригрозили закрыть ее в караульной будке. Тут она собралсь нам устроить натуральный вельтунтерганг, но прибежала девушка от организаторов, и велела многоуважаемого Фёдора Юрьевича сотоварищи непременно пропустить, не чиня препятствий. Так что склочную Гертруду Гансовну Гештальт, как значилось на ее бэджике, мы всё же не закрыли — а счастье было так возможно.

Разместились, нашли свое время в лайнапе, и разбрелись, договорившись о точке сбора. Я купил целый жбан компота из сухофруктов, дюжину плюшек и стал смотреть фестиваль.

Что порадовало, так это то, что в программе явно известные, сильные артисты перемежались новичками — а не как на Земле, где весь день стараются молодые дарования, которых никто не смотрит, зато вечером выходят суперстары, и тут уже аншлаг и всем крутить фонарики полчаса.

Первыми мне на глаза попались три юные девы из Полесья. Назывались они «Смяшлівыя мілкі», Я пришел в момент, когда, аккомпанируя себе на акустических гитарах, девчули пели довольно залихватскую песню про инициацию — причем, как несложно догадаться, имелась в виду не только магическая, но и несколько иного рода. Там же продвигалась идея, что парни в классе, конечно, встречаются подходящие, но вот учитель — это ого-го, особенно, если он рыж и бородат. Как я понимаю, если песня «основана на реальных событиях», какому-нибудь рыжему бородатому учителю может прилично нагореть — и на работе, и дома.

Потом вышел целый квартет снага. Одетые в широкие штаны с кучей карманов, майки-алкоголички и кепки самого пролетарского вида, зеленые внезапно выдали очень качественные блюзы — и, что удивительно и ценно, почти без мата.

Я вламывал на Васюгане всё бабье лето,

Там жарче, чем, если на складе сгорают палеты.

А дома жена всё пропила, и дети едва ли в штанах —

От с-ка, нах!

Звучало убедительно, жизненно, весомо. Назывались они «Гвозди».

Гвоздей сменил тонкий хрупкий мальчик с гитарой и автоаранжировщиком, под целый невидимый оркестр он дрожащим голосом пел о детских травмах и о том, как ему фигово живется в этой страшной жизни, и хочется помереть. Успеха он почти не сыскал, хотя, я видел, некоторым девочкам понравилось.

А дальше вышел Тиль Бернес. Я уже не раз слышал это имя, и предполагал, что это местный кумир — и не ошибся. Фестивальная поляна взревела, едва он вышел на сцену. Он и музыкой, и публикой владел, конечно, виртуозно, и тяжелые риффы его группы срывали с места всех.

Мне самому едва крышу не снесло, когда я внезапно услышал знакомую с детства песню «Любимый город» — и тут в голове щёлкнуло, и я понял, почему он Бернес. Поговорить с ним? Обсудить житуху попаданческую? А зачем? Я уже давно не с Земли. Я — некромант княжич Фёдор Ромодановский, и это куда круче, чем жрать проклятую гречку и разговаривать с пескарями.

Как раз после «Любимого города», Тиль дождался, пока в зале хоть чуть стихнет, и, хитро прищурившись, огляделся.

— А что, ребята, — спросил он в микрофон, — из Орды есть тут кто-нибудь?

— Яаааать! — радостно взвыли гоблины в задних рядах публики. — Ор-да! Ор-да! Лок-тар-огар! Лок-тар-огар!!! — даже совершенно земского вида юноши и девчонки подхватили знаменитый клич, и вот его уже скандировали все, включая стайку невесть как затесавшися сюда эльфов и пару киборгов.

— Ну, привет, Орда, — ухмыльнулся Бернес. — Держите, ребята, это — вам. — И ударил по струнам.

Лок-тар Огар! Орда, держи удар —

Вокруг любимый наш кошмар!

Настал заветный час —

Все духи ада против нас!

Такой занятный нам придумали режим:

Где лезет Хтонь наверх — там крепко мы стоим!

Лок-тар Огар! Там крепко мы стоим!

И в Бездну Хтонь! Ложится меч в ладонь,

Весь мир — железо и огонь!

Очистим Твердь от зла,

И запчастей напилим без числа!

У нас есть правило одно, с ним проще жить:

Мы крокодили, крокодим и будем крокодить!

Лок-тар Огар! Мы будем крокодить!

— Орда оценила! В ближайший час скидка на шаурму и кофе — отдаем за полцены! Бернесу и его ребятам — бесплатно пожизненно, так-то! — перекрывая рев толпы, прогудел над поляной чей-то зычный голос.

А на сцену поднимались уже другие музыканты. Потом ещё, и ещё, а тут и наша очередь подошла.

Странное дело: весь день я оставался совершенно спокоен, собран, — а стоило выйти на сцену — и затрясло.

— Представляем наших дебютантов! Выступают Фёдор Трубадур и группа «Последний выдох!» — провозгласила девушка-ведущая и, ободряюще подмигнув мне, ушла.

Трясло немилосердно, но надо было срочно начинать. Я представил себе, что на поляне никого нет, одна Наташа, и пою я только ей. Полегчало. Начали!

…А вот и август. Звёзды вниз

Проворней птиц слетают стаями,

Стекают каплями,

Суета, суматоха — только держись!

Это Бог

В назначенный собою срок

Швыряется звёздами —

Да ну, не будь так серьезна!

Сны.

На светлой стороне Луны

Их гномы выпекать должны

Для тех, кто как ты, ночами не спит,

На звёздное небо устало глядит.

Сны…

Давай-ка ты спи! [2]

_____________________________

[2] Реальная песня автора.

Судя по рёву, стоящей на поляне в одиночестве Наташе наша лирика зашла. Ну-ка проверим, как ей «Маленький склеп» понравится.

В отличие от меня, остальная банда чувствовала себя уверенно — видать, опытные лабухи, не впервой. Осёл с Петухом безупречно держали ритм, а осуществивший мечту стать собакой Борис (можно Боб, за глаза — Бобик) почти безошибочно басил. Юля отрывалась на всю катушку: ходила по сцене туда-сюда, хлестала хвостом, подходила к краю сцены, провокационно ставя ногу на монитор, отчего юбка задиралась свыше всяких приличий.

* * *

— Нет, ты только посмотри! Да у неё же грудь больше, чем у меня! И смотрит на него всё время! Да где он это страшилище откопал⁈ — бушевала Наташа, вместе с подругой смотревшая трансляцию фестиваля в сети.

— А он на нее вообще не смотрит, — заметила Надежда. — Он неотрывно смотрит на тебя, через камеру.

— И всё равно, вон, глянь, как стоит! И, спорю на что угодно, трусиков на ней нет!

— Там шерсти столько… — смеясь, махнула рукой Надя. — А ты у нас ревнивица, оказывается! Чего только о людях не узнаешь!

Впрочем, Фёдор, который и не подозревал, какие кары в эту секунду измышляла на его голову не на шутку разошедшаяся Наташа, поспешил реабилитироваться.

— А завершим мы выступление на лирической ноте. Наташа, любимая! Слушай! И запел сводящим с ума густым баритоном:

Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена…

— Федя, Феденька, — залилась Наташа слезами. — Прости, любимый…

* * *

Мы зажгли. Зажгли! Поляна хлопала, свистела и ревела, почти как Бернесу! Это успех! Мандраж прошёл, накатила эйфория, и в состоянии восторженной невесомости, помахав публике, я сошёл со сцены.

— Федя, ты крутой! — бросилась кошка Юля мне на шею.

— Нет, Юль, Мы крутые! А, главное — вы! Так что давайте, дерзайте дальше сами. Голос у тебя хороший, если что, обращайся, еще песен напишу.

— Да как тебя найти-то?

— Очень просто, через «Пульс». Фёдор Ромодановский, я там один такой.

— Ромодановский⁈ Ты что, аристократ⁈

— Есть такое дело. Но жить не мешает…

— Мамочки родные… Это ты так развлекаешься, да?

— Нет. Всё по-честному. Просто у меня была давняя мечта. И теперь я ее осуществил, за что вам, ребята, огромное спасибо. Но теперь мне надо совсем другими делами заниматься…

— Поняла… Тебе спасибо! Слушай, может, мы когда-нибудь ещё, а?

— Кто знает, всё возможно.

Распрощавшись с ребятами, сел в свой рыдван с твердым намерением немедленно ехать домой.

— Поздравляю, мой добрый сеньор! Это было замечательное выступление. И я рад, что вы осуществили свою мечту, — прозвучал такой знакомый голос.

— Нафаня! Живой!

— К вашим услугам, мой добрый сеньор!

— Как у тебя с маной?

— Отлично подзарядился во время фестиваля, так что готов на любые свершения, — отрапортовал невидмый домовой.

— Славно, дружище. Тогда давай отъедем отсюда подальше и перепрыгнем в Тарусу. Там всё и расскажешь, что захочешь рассказать. Как говорил один царевич, у меня в этом городе остались незакрытые дела.

Настроение взлетело еще выше. Нафаня жив! Я, улыбаясь от уха до уха, покидал фестивальный полигон под неодобрительное ворчание так и не закрытой кхазадки по фамилии Гештальт, и думал о том, что уж свой-то я закрыл. И — отлегло, как отрезало. Нет, я был натурально доволен и счастлив, это очень особенное ощущение: петь на сцене и ловить энергетику зала. Но вот прямо вот сейчас я понял, что это не моё. Повторить когда-нибудь раз-другой — почему нет, но так-то по жизни хочется совсем другим заняться. Меня ждет магия, в которой я по сей момент ни в зуб ногой, и я, наверное, как Ломоносов сейчас, что шагал с рыбным обозом, обуреваемый жаждой знаний.

Но вот отъехали подальше, и я остановил машину.

— Нафаня, мы готовы?

— Готовы мой добрый сеньор.

— Тогда погнали в Тарусу.

Всего два удара сердца — и мы на обочине калужского тракта, всего за пару верст до Тарусы. Сняли отвод глаз, да и поехали к себе на Овражную, где, разумеется, никого не было — календарный месяц до того дня, когда хозяин-пьяница придет за квартплатой, еще далеко не истёк.

Глава 30

Пятнадцать дней

Едва ли кто из респектабельных обладателей домовых использовал из когда-нибудь в качестве принтера. Я вот сообразил, что можно и так, и теперь Нафаня, сожравший четыре тульских пряника, выдувал ртом струю неопределенного цвета, которая на земле формировала бронзовую табличку с надписью «Na etom meste budet obustroen Istoricheckiy park „Dvor pervogo knyazya Tarusy“ Administraciya». Я впервые видел, как домовой работает производителем чего-либо, и понял, что едва ли хочу знать, как именно он изготавливает эликсиры, например. Готовую табличку я «вечным» клеем прикрепил к здоровенному камню, который от реки на холм взгромоздили те самые мертвецы, что на этом же самом холме пустили клочки по закоулочкам. Втащили, вкопали, после чего я их и отпустил с миром. А камень с табличкой был моим личным гвоздем в задницу герру Шляппербзяхелю и его непосредственному начальству. Нет, они ни в чем не провинились, во всяком случае передо мной, но исторические места надо содержать сообразно их статусу, а то обязательно заведется очередной Никаноров и будет мутить всякое. Впрочем, пусть побегают, а я и эту главу закрыл.

Обновленный мост через овраг выглядел куда красивее прежнего. Сейчас по нему плачущая девочка лет восьми, размазывая злые слёзы по лицу, прутиком гнала пяток гусей в Заовражье.

— Опротивели Марусе

Петухи да гуси.

Сколько ходит их в Тарусе,

Господи Исусе! — продекламипрвал я.

— И всё-таки вы мне соврали, Фёдор, — укоризненно произнес за спиной женский голос. — Вы поэт, причем, как я вижу, неплохой.

— Это не мои стихи, Марина Ивановна, — повернулся я к академику аэромантии. — Здравствуйте, рад встрече. Стихи не мои, их очень давно написал Николай Заболоцкий.

— Коля? — очень сильно удивилась Цветаева. — Но он же погиб в тридцать четвертом… И я никогда не знала, что он пишет стихи. Вот аэромантом был великолепным — у них это наследственное. Но где вы… А! Я поняла. Так сходится… Вы из этих, из переселенцев, да? Правоверный индуист, наверное?

Я рассмеялся.

— Нет, индуизм здесь ни с какого боку, но вы угадали. И да, это другой Заболоцкий.

— Надо же как… А помните еще его стихи?

— Только одно, — и я прочел ей «Некрасивую девочку», выученную еще в школе.

— Невероятно прекрасно и очень глубоко, хотя и проще простого. Потрясающе! И что, что он там?

— Был известным поэтом, — пожал я плечами, поскольку о биографии Заболоцкого не помнил почти ничего.

— А я?… Я там есть?

— Вы там были, Марина Ивановна, мягко ответил я. — И были великой поэтессой — прямо, как тут.

— А… впрочем, нет, этого, наверное, не надо, — покачала она головой.

А я подумал, что точно не надо, и собирался сменить тему, но тут она сама себя сменила: к нам подошли трое людей-пьяниц, вида самого неприглядного.

— О как. Мамочка выгуливает сыночка! — жизнерадостно прохрипел один из них. — А помогите труженикам здоровья поправить, а? Пожалуйте денежку-другую на опохмел.

— Федя, как вы думаете, зачтут, как самооборону? — с сомнением в голосе спросила Цветаева.

— Давайте не будем беспокоить Чародейский приказ, — ответил я. — Лучше вызовите милицию.

— Какая тебе там милиция, щенок! — взъярился пропойца. — Деньги-ска гони, живо, ять! И не две деньги, а всё, что есть! А то мы твою мамочку… того-этого!

— Ну вот, удовлетворенно кивнул я головой. — Налицо нападение с целью грабежа плюс покушение на кое-что ещё. Болезный, у тебя, поди, и ножик есть?

— Нет… — опешил он, потому как, с его точки зрения, вёл я себя неправильно.

— Жаль, — огорчился я. — На разбой не потянет. Но и так сойдёт. — и тремя ударами вырубил нападавших.

Милиция приехала меньше, чем через пять минут — ну да, Таруса — город маленький. Возглавлял наряд капитан Копейкин лично. При виде меня он взбледнул и выпучил глаза:

— Фёдор! Ты опять⁈

Город Алексин удивил чистотой и благолепием. Постарались мои зомбари тут на совесть, смотреть приятно. Рыдван пересек Оку по мосту, и в скором времени достиг сельца Кудашево.

Там несколько удивились моему неожиданному визиту, но, в целом, обрадовались — особенно, Наташа. Я пояснил, что, по случаю, официально представляюсь в качестве жениха, и вручил подарки. Заказал я их в Тарусе, забрал в пункте выдачи «Гуселебедей» в том самом торговом центре, откуда началось мое путешествие. От Тарусы до Алексина ехать не слишком долго, но ребята успели: думаю, учитывая стоимость заказа, они воспользовались телепортом. Наташе я подарил кольцо. Только не с пошлым бриллиантом, а с крупным рубином. Ирине Сергеевне набросил на плечи шубу из длинношерстного ацтекского тушкана, а будущему тестю… Я всю голову сломал, что подарить инженеру, который всю свою жизнь не отлипает от монитора, пока не вспомнил, что он обмолвился, что хотел бы попробовать заняться охотой, но не знает, с чего начать. Так что Константину Аркадьевичу досталось шикарное ружьё от фирмы братьев Чеховых с кучей всяких дополнительных прибамбасов. Остановить выбор именно на этой марке меня побудила не столько красота оружия, сколько многозначительный девиз фирмы: «Рано или поздно оно выстрелит!» Словом, все остались довольны. Мы вполне торжественно и официально, но при этом очень мило и по-домашнему попили чаю с плюшками. Уединиться с Наташей кто бы мне позволил, но пара отличных поцелуев мне тайком достались. Договорились, что я согласую с отцом и в ближайшее время приглашу Кудашевых в гости к нам, в Ромоданово. С тем и откланялся, и поспешил в отчий дом.

Несколько часов спустя, уже совсем вечером, растроганный до слез сентиментальный привратник Синюха распахнул передо мной ворота родового имения. Я загнал рыдван в гараж, велел Есугэю выходить, и тут…

Дело в том, что конюшни в имении не имелось, и не имеющий никаких естественных потребностей мертвый конь моего телохранителя смирехонько стоял в гараже.

— Аййййййяяяяя!!! — восторженно вскричал Есугжй, обнимаясь со своим конягой.

Я настоящий некромант. Совершенно точно, без шансов. Иначе почему вид счастливого мертвого воина, скачущего на мертвом коне по дорожкам усадьбы, вызывает во мне столько радости? Перехватив счастливца на очередном круге, донес до него простую мысль, что здесь точно все свои, никого бить-убивать не надо. И пошёл в дом.

— Нагулялся? — спросил отец.

— Да, просто ответил я.

— Ну и молодец. Приводи себя в порядок, и через час отужинаем.

Я лежал в ванне, отмокая после путешествия, считал дни. И с гигантским ощущением понял, что от момента, когда я пришел в себя после порки в соседней комнате и до вот сейчас прошло всего пятнадцать дней. Пятнадцать дней! За которые я успел… успел просто стать совсем другим человеком. И с точки зрения свинорылого Феди, и с точки зрения гречневого отшельника Фёдора Юрьевича. Всего пятнадцать дней, под завязку наполненные приключениями, которых хватило бы и на три месяца, и никто б не пожаловался, для меня пронеслись в две недели и один день. И теперь в ванне отмокал аристократ-некромант, владелец собственного села в Воронежской губернии, жених прекрасной девушки, осуществивший детскую мечту умершего в другом мире человека. И да, верный слуга государев. В голове не укладывается. Что ж дальше-то будет?

— А дальше, дорогой мой Фёдор Юрьевич, — сказал я вслух самому себе, — мы будем учиться, учиться и еще раз учиться. Потому, что надо понимать то, чем ты владеешь, и владеть эти всем осознанно. Но об этом мы подумаем потом, а теперь настала пора подкрепиться.

За столом сидели только два чревоугодника: старый (хотя, какой он, к лешему, старый, в свои-то восемьдесят шесть⁈) князь Юрий Григорьевич, да сын его, Фёдор Юрьевич, и обсуждали два этих уважаемых человека, то есть, мы с отцом, не перипетии приключений, ни политику и государственное устройство, а вспоминали, грешным делом, эротические приключения Фёдора-прежнего. Точнее, вспоминал-то отец, я же знакомился с этой стороной своей жизни с нуля, и шерсть по всему телу, честно говоря, вставала дыбом.

К черту подробности, но дело в том, что к настоящему моменту жиртрест Федя произвёл на свет четырех бастардов, трех мальчиков и одну девочку. Все они мыли признаны моим отцом, как главой рода, все получили фамилию Дановские, и все матери были должным образом обеспечены. Ещё одна женщина готовилась рожать в ближайшие дни, и ее с ее ребенком (тоже девочка будет) ожидало всё то же самое. С учетом вынужденной щедрости князя, претензий ко мне дамы не имели. И все эти Дановские, вместе с детьми, которых нарожает мне Наташа (Федя, с хорошим не тяни, приступай немедленно), должны составить основу будущего возрожденного клана Ромодановских. Клана не своевольного, на государевой службе, но род должен быть сильным.

Охренеть и не встать. Осталась, в сущности, мелочь: как можно скорее рассказать Наташе об этих бастардах, чтобы не постигла нас в неурочный час «терпкая горечь драматических коллизий», как изволила выражаться преподавательница литературы у нас в университете — там, далеко, на Земле. Ну и, само собой, понять, как именно я это всё ей буду рассказывать… А налейте-ка арагонского, милейший, больно оно у нас хорошее нынче.

Наташа удивила. Я ожидал вспышки ревности или еще чего-то в этом роде. Но нет.

— Ну, это же был не ты, верно? — сказала она. — А всё, что было до тебя — не считается. Надо будет — подберем, обогреем, к делу пристроим.

Подъем на следующее утро случился ранний. Просто пришел проклятый Шаптрахор, и просто вытащил меня из кровати. Буквально. Он такой, он может.

— Побежали, — просто сказал черный урук и гнусно заржал.

Я надел треники, кроссовки, и мы побежали. Могу гордиться: сделали два полных круга по периметру усадьбы, а это больше двух верст.

— На тебя смотреть противно, — сказал урук. — Но ничего, я из тебя сделаю еще настоящего урука!

— Скаи, Шаптрахор, — прохрипел в ответ я. — Мне и так нравится.

— Нравится — не нравится — в душ, моя красавица! — плоско пошутил он и снова заржал.

Душ — это хорошо. Это просто превосходно, скажу честно. Но насладиться мне не дали: едва пришел в себя, тот же урук, злодейски оскорбляя меня на своем черном наречии, потащил в тренажерку, где всячески истязал.

— Дури в тебе много, на самом деле, — сказал он, внезапно переставая быть буйным уруком. — так что не развалишься. Но привести в порядок твоё тело надо, и срочно. Князь сказал. Так что терпи, Фёдор Юрьевич.

И я терпел. Думаете, после следующего душа меня ждал вкусный питательный завтрак? Хрена лысого! Меня ждал полковник Азаров с деревянными саблями. Сабли был из самшита, поэтому весом от настоящих если и отличались, то в сторону тяжести. Этот маньяк фехтования издевался надо мной еще час, прежде чем, вновь смыв с себя пот страданий, я был допущен к завтраку — отнюдь не такому эпикурейскому, как я уже губу раскатал. После завтрака отец утащил меня в библиотеку и начал учить магическим основам. На удивление, учителем он оказался хорошим, доходило с первого раза. Перед обедом, как черт из табакерки, снова выскочил старый гусар и мы снова стучали самшитом. После обеда мысль оставалась одна: как бы не заснуть-то? Впрочем, отчего бы и нет…

Второй день начался точно так же. Я знал, что все это надо, знал, что совсем скоро привыкну, войду в режим, но тело восемнадцатилетнего пацана бурлило гормоном и подбивало на бунт.

— Федя, что за хрень творится в доме? — спросил меня отец за обедом. — С момента твоего возвращения все коты в усадьбе поголовно пьяные!

Нафаня! Я с ним так и не поговорил, прямо совестно стало. И, отобедав, я пришел к себе, запер дверь и тихонько позвал своего друга. Он проявился на столе. Одноухий и седой, не постаревший, но повзрослевший основательно. И это мы говорим о создании искусственного происхождения!

Мы долго разговаривали с Нафаней. Я рассказал ему о своих приключениях, он — о своих. В конце беседы я не удержался и спросил:

— Нафань, на моих глазах тебя вырубало от куда меньших нагрузок. Как ты сумел выжить на этот раз?

Домовой опустил глаза, потом взгляд его запрыгал по комнате, с предмета на предмет, потом домовой встряхнул головой и посмотрел мне в глаза.

— Нет, не смогу соврать вам в этом, мой добрый сеньор. Просто… Просто нас было двое.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бездарь и домовой

Content

Бездарь и домовой

Глава 1 Прощай, гречка!

Глава 2 Обретение имен

Глава 3 Явление Чандрагупты гоблину Ереме

Глава 4 На простор речной волны

Глава 5 Сам себе дорогая редакция

Глава 6 Срочно в номер!

Глава 7 Кризис юного возраста

Глава 8 Экскурсия

Глава 9 Гнев поэтессы

Глава 10 Инициация

Глава 11 Второе пришествие Чандрагупты

Глава 12 Подлинная история Франкенштейна

Глава 13 Библиотекарь и его тень

Глава 14 Как стать аристократом за пять минут

Глава 15 Субботник по-ромодановски

Глава 16 Хтоническая рыбалка

Глава 17 Маскарад

Глава 18 Поединок

Глава 19 Страшная месть домового

Глава 20 Внук Батыя

Глава 21 Отзыв

Глава 22 Приглашение в гости

Глава 23 Мертвые души

Глава 24 Главное, чтобы костюмчик сидел

Глава 25 Мальчишник в Боброве

Глава 26 Выкуп невесты

Глава 27 Драку заказывали?

Глава 28 Смех и радость

Глава 29 Карасун

Глава 30 Пятнадцать дней

Nota bene