Анна Чайка

Марргаст

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Полынь».

ISBN 978-5-907124-98-1

© Анна Чайка, текст, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

Посвящаю эту историю самым близким людям – моим родителям. Спасибо, что неизменно верите в меня, поддерживая и словом, и делом.

Отдельная благодарность Александру Лазареву, создавшему чудесное место под названием издательство «Полынь», и Ирине Игнатьевой – за чуткие советы и библейское терпение во время редактуры. Вы лучшие!

В холодных землях Сла́вии сокрыто великое зло. С трех сторон ее подпирают Изначальные дети Нави. На западе это мать всех ведьм, сторожащая реку Смерти. Она перерождается в своих детях, храня воспоминания о бесконечной череде жизней. На востоке правят огнедышащие змеи, сотворенные в горнилах Чернобога, и взглядом своим они несут смерть. Север же отринул тепло человечьего сердца. Там спит тот, кого не смогли уничтожить все хранители Рода, живущие в Небесном И́рии. Имя ему – Немертвый. Суть его – Раб.

И будет продолжаться их власть, пока не откроются врата Трех Подземных Царств. Звери Тьмы найдут дорогу назад и станут рвать живых, не разбирая, под какими богами те ходят. Порядок сменится хаосом, и врагом станет тот, кого не звали. Что же будет потом, спросишь ты? А потом придет Человек.

Его узнает каждый, каждый услышит, запомнит, ведь будут за ним стоять и дети Нави, и люди, и лесные духи.

Но это время наступит нескоро, поэтому спи крепко, глупое дитя…

Часть первая

Семя Тьмы

Глава первая

Выбрав путь сражений с Тьмой, забудь имя Рода.

Потому как нет у тебя больше ни семьи, ни тени.

Отныне ты смаг.

Начало Кодекса Братства Тишины

Их было двое в пустой сырой комнате – пожилой мужчина и заплаканная девица. Расставленные по углам свечи не давали достаточно света, но было видно, как на столе между этими двоими, словно отрубленное щупальце, вяло шевелился ветхий договор. Когда нет пути назад, многое перестает казаться страшным.

Или странным.

– На что ты готова, чтобы вернуть суженого?

– Н-на все.

– Не торопись. Выбор сложен. Каждый раз, открывая ту дверь, я впускаю не одну сущность, а две. Таков закон равновесия. Я спрошу еще раз, и подумай старательно: на что ты готова, чтобы вернуть своего возлюбленного?

В ее голосе звучала почти физическая боль:

– Смеешься, да? Я не отрекусь от своих слов! Делай что нужно. Я… я принимаю все условия. Эти земли не дали мне ничего, кроме страданий. Плевать, что будет с ними дальше! – Блеск ножа. Капли крови упали на пергамент и моментально впитались. – Пусть мой дорогой Зар вернется!

Горький вскрик должен был разнестись по всему дому, но отчего‐то этого не произошло. Он словно бы увяз и растворился в скрипучем, как треск старой половицы, смехе незнакомца.

– И впрямь дорогой. Но кто теперь позволит жалеть о цене, срединное дитя?

В поздний час солнце напоминало раскаленную головешку, что медленно тонула в изумрудном полумраке леса. Колючие кроны вдалеке сливались в одну бесконечную полосу. Скучнейшее зрелище, особенно спустя несколько недель путешествия.

– Допустим, ты прав. Но где тогда доказательства, хотя бы одно? – в который раз спрашивал я, поочередно выдергивая ноги из сугроба.

– Может, это скрыто от людских глаз? А?

– Настолько хорошо скрыто, что все о нем знают… Ты сам‐то хоть раз сталкивался с проявлениями бесовской силы? Встречал анчутку с рогами? Чертей? Ведьм? Я уже молчу про божью кару, под видом которой волхвы вытягивают у людей значительную часть их медяков. Уверяю тебя, это выдумки невежественных крестьян. Все, что мы видим, имеет плотскую природу и вполне объяснимо наукой.

– Какой же ты твердолобый, фу! – Се́лио тяжело дышал.

Мы брели, утопая в снегу по колено, а со стремительно темнеющего неба продолжали падать крупицы холода. Я был не ахти каким путешественником, и путешествие давалось тяжело.

«Так что вернуться, если передумаем, мы уже вряд ли сумеем. Селио точно сам своими ногами не пойдет», – мелькнула запоздалая мысль.

Утешало одно: бобровые дворы встретили нас весьма дружелюбно. Мой кошель пополнился целой горстью серебряных монет. И я надеялся, что в Фе́нзино выйдет не хуже. Везде, куда еще не добралась вера Един-бога, сохранился спрос на заговоренный янтарь, зубы Мыколы и прочие бесполезные обереги.

В ином случае идея покинуть защищенные стены родного города становилась дурнее, чем предполагалось изначально.

– Ну нельзя же отрицать существование таинственных явлений, – мой друг упрямо продолжал давний спор, то и дело облизывая нос горячим языком. – Не в наших краях, где люди живут бок о бок с русалками и домовыми… Тебе с такими мыслями надо в Епископархию идти, а не по дремучим поселкам шляться!

– Не сравнивай мою жажду наживы с алчностью служителей веры, – воскликнул я. – Волшебства не бывает! Богов нет! Истина в том, что, утопившись с горя, русалкой ты не станешь. Разве что кормом для нее. Иные расы – не более чем живые существа из плоти и крови, они не могут изменить чью‐либо природу!

– А мне и не нужно ничего подобного. Чего хорошего рыбиной стать?

Он устало вильнул хвостом.

Для обычного волка Селио был чересчур нескладным. Массивное туловище и осмысленный взгляд выдавали в звере перевертыша. Лапы его оканчивались подобиями ладоней, только более узкими и покрытыми длинной шерстью пепельного цвета.

Именно такими созданиями славились Кумельга́нские леса и изобиловали изощренные детские сказки.

Хорошо, что простой люд не привык разглядывать диких зверей, а предпочитал сразу спасаться бегством. Невнимательность селян частенько бывала нам на руку.

– Даже если нас не превратит в лягушек обманутая тобой старушка и не проклянет за кощунство Меру́н, стоит быть осторожнее, – сказал Селио, принюхавшись. – Чуешь? В воздухе так и веет тоской.

Я поежился, словно тулуп из овечьей шерсти совсем перестал согревать. Пойти в Фензино нам посоветовал староста Дворов, уверив, что в тамошней речке поселилось недоброе лихо.

Отчего‐то повадилось оно воровать домашнюю живность, особенно часто – кошек. Сперва люди подумали на лесной народец, но потом стало очевидно, что дело не в нем. Не могли нечистые животных съедать, а головы рядком вдоль улицы ставить. Жители деревни списали все на злого духа, поэтому им срочно потребовалась помощь колдуна, которым по определенным причинам часто считали меня.

В другое время я бы с радостью отказался от этого заманчивого предложения. Ярких ощущений мне и без того хватало по роду деятельности. Но после продажи жене старосты Дворов молодящего зелья, почти целиком состоявшего из грязи, нам срочно потребовалось отправиться куда подальше.

– Ты просто устал, – сказал я, ободряюще потрепав перевертыша по холке. – Вот доберемся до деревни, а там найдется теплый угол, мясо на углях, свежий квас – все как ты любишь.

Когда мы нашли нужную тропу, уже совсем стемнело.

Вдалеке мигали слабые огоньки: должно быть, светились окна деревянных срубов. Направившись в ту сторону, мы вышли на поляну и столкнулись с жутковатого вида идолом, выстроганным в теле засохшего дуба. Из самого его сердца на нас скалилась Мать Макошь: ее лицо спокойно совмещало в себе женские и паучьи черты.

«Староверы, значит. Н-да, таких вокруг пальца обвести непросто», – но я не стал высказывать опасения вслух.

В прежние времена считалось: чтобы мольбы были услышаны, богам нужно даровать особое подношение. Не мед, сдобу, ленты и цветы, а кое-что более ценное. Например, баранью кровь.

Поглядев на губы деревяшки, перемазанные чем‐то бурым, я невольно почувствовал подступающую волну тошноты. Что же увидели жители деревни? Они явно напуганы, раз прибегают к старым методам защиты.

Селио, похоже, подумал о том же и глухо заворчал. Из его пасти вырвался пар.

– Прости, друже. Этот крепкий орешек необходимо расколоть, даже если зубы болят.

Я решительно достал из наплечной сумки все необходимое и начал подготовку. Если повезет, кровожадным чудищем окажется обыкновенный мальчишка, излечить которого сможет хорошая порция отцовского ремня, а не «колдовские знаки» на отсыревшей бумаге.

Надев черный плащ, испещренный рунами, поверх одежды, я завязал шнурок у шеи и оправил загибающиеся полы. Натянул остроконечную шляпу. Все почему‐то считали, что у колдуна должен быть именно такой наряд, а я находил его не только нелепым, но еще и крайне неудобным. Напоследок я пририсовал золой из специальной баночки темные круги под глазами и заострил нос, чтобы казаться старше. Семнадцатилетнему пареньку деревенские точно доверять не станут.

– Ну, как?

– От твоей красы шерсть в глотке комом, – усмехнулся волк.

Верно. Существуй колдуны на самом деле, они бы сгорели от стыда. Со стороны казалось, будто огородное пугало обрело жизнь и отправилось ломиться сквозь сугробы. Но раз мазь для мужской силы чаще покупают у чудака в плаще – кто я такой, чтобы спорить?

Наконец мы пришли в деревню. Как обычно, первым делом все обратили внимание не на меня, а на старину Селио. «Это волк, волк!», «Несите оружие!» – приветствовал нас воплями мирный народ Фензино. Когда я приблизился, собравшись встать в отрепетированную позу, один из селян подбежал и схватил меня за рукав.

– Беги, дурень!

– Куда? – опешил я, немного выйдя из образа.

– Туда, где спина заканчивается! Что ж ты?.. Шевелись! Или хочешь, чтобы тебя сожрали?

Чудак попытался оттащить меня в ближайшую избу. От неожиданности я позволил себе на миг утратить контроль над ситуацией. Селио неуверенно рычал. Его быстро окружала враждебно настроенная толпа: в руках у многих были тяжелые дубинки и вилы.

Вот это прыть! Обычно хватало пары резких фраз и самого наличия ручного волка как доказательства моей силы, чтобы жители спешно начинали предлагать ночлег и несли еду. А тут такое…

– Да пусти ты! – Вырвав наконец рукав из цепкой хватки доброхота, я поспешил обратно. Не хватало еще, чтобы моего друга покалечил какой‐нибудь сиволапый медведь!

Селио крутился на месте, стараясь избежать ударов: разок неслабо так куснул самого воинственного мужика за запястье, отчего тот начал выкрикивать грязные слова о матерях всех присутствующих и матери Селио в частности.

Мне потребовалось немалое усилие, чтобы попасть в центр круга. Край плаща зацепился за что‐то острое, так что пришлось повозиться, прежде чем получилось добраться до волка. Сунув ладонь в карман, я набрал в горсть и тут же бросил вниз, под ноги, щепотку горюч-порошка. Когда крупинки коснулись снега, пространство вокруг заполнилось дымом и треском. Нападавшие в испуге шарахнулись прочь.

Представление началось, хоть и с небольшой задержкой.

– Как смеете вы поднимать руку на священного фамилиара спасителя, что пришел вам на помощь? – загрохотал я. – Или сей край не постигла беда, или я здесь не желанный гость? Иль смерти не боитесь, ничтожные?!

От дыма першило в глотке и щипало глаза, но это того стоило. На меня обратили внимание. Вонь вокруг и следы гари на щеках придали моему образу еще большую внушительность. Особенно когда края злополучного плаща начали тлеть.

Толпа застыла, затем молча расступилась, пропустив вперед сутулую женщину. На ней был тулуп с оторочкой, а под ним – традиционное шерстяное платье. Седые волосы были собраны в длинные косы. Смуглый лоб обрамляли массивные височные кольца.

– Кто ты, странник? И почему пришел с диким зверем?

– Я не странник, а Селио не дикий зверь. Вы имеете честь видеть носителя семи Знаков, укротителя нечисти, того, кто окунулся в реку Смородинку и выжил, Константиноса Златного! – Я отчаянно пытался не раскашляться прямо посреди выученной речи. – Слышал, вам помощь нужна.

Она окинула меня тяжелым взглядом.

– Верно. Нужна. Ты можешь нас спасти?

Ко мне устремились взоры всех жителей деревни. Сотни горящих безумных глаз – пугающе много. Волк под рукой хрипло выдохнул, будто попытался предостеречь от необдуманных решений.

– Кто вас потревожил?

– Зло, сударь, – женщина горько усмехнулась, поглядев куда‐то в сторону, – чистейшее зло.

Для отдыха нам предложили дом волхва. Тот сбежал, как только начались странности. Как рассказала Го́да – старейшина, занявшая этот пост после смерти мужа, первыми эти края покинули птицы. Жители заметили, что вокруг больше не слышно карканья ворон, снегири и даже совы – все куда‐то исчезли.

Поначалу в деревне подумали, что чем‐то прогневили Мать Макошь. Но подношение в виде козленка не помогло. Затем на улицах стали появляться отрезанные головы. Когда Года описывала их, на ее лице читался ужас: глаза у несчастных кошек были выколоты, языки разорваны.

Вскоре в Фензино не осталось пушистых мышеловок, и лихо переключилось на собак. А потом пропала младшая дочка гончара Олега. Ее не было несколько дней, а когда девочка вернулась, вся в ссадинах и синяках, то стала другой: злой, угрюмой, сулящей всем мор и голод…

Люди стали бояться спать по ночам. Они попросили помощи в столице, но гонец так и не вернулся с подмогой.

Все это старуха рассказала по пути к нужному дому, а проводив нас до порога, отправилась к себе.

Я раскладывал на столе фальшивые реликвии и обереги, обдумывая услышанное. Продавать мусор под видом спасения не хотелось. Среди этих людей, вымотанных морально и физически, явно завелся безумец, который развлекался похищением детей и осквернением святынь. Все оказалось слишком серьезно, не то что раньше.

«Может, нам стоит уйти?»

Я осторожно нащупал разрез в подкладке тулупа, проверив тайник. Монеты лежали в кошеле, бережно обернутые в войлок, чтобы заглушить звон. С каждым годом добывать их становилось труднее. Люди переставали верить в старых богов и их защиту, из-за чего таким, как я, приходилось уходить все дальше и дальше на Север.

За этими размышлениями вечер пролетел незаметно. Когда я уже собирался лечь спать, в дверь тихо постучали.

Селио поднял голову со скрещенных лап и рыкнул. Внутрь комнаты осторожно вошел мужчина. Он был абсолютно седым, с выцветшими радужками глаз, похожими на ледяную корку. Гость покосился на волка, но не испугавшись, а будто бы отстраненно удивился присутствию в жилище лесного зверя.

Я молчал, ожидая, когда гость сам заговорит. Но незнакомец просто стоял, медленно моргая, пока Селио не решился рявкнуть. Тогда мужчина снял с шеи предмет, висевший на кожаном ремешке, и положил на стол передо мной.

Массивный золотой перстень. Судя по размеру ободка, украшение было женским. Такое просто не смогло бы налезть на широкий мужской палец. Оправу в виде лица, раскрывшего рот в немом крике, украшал крупный рубин, яркий, как капля крови. Блики от пламени свечи жадно скользили по изгибам перстня, но, попав в глубину драгоценного камня, сразу гасли.

Похоже, это сокровище долгие годы носили под одеждой, не снимая. Кожаный ремешок засалился и пропах потом.

– Мой дед нашел его, когда странствовал по землям Славии. Это было у порогов Ке́йбы. Возьмите.

– Зачем? – спросил я осторожно. Происходящее мне сильно не нравилось.

– Он дорогой, очень.

– Это я вижу. Чего хотите взамен? Чтобы я нашел убийцу ваших кошек?

– Верните мою дочь. Ее схватило лихо. Она ушла вниз по реке и вернулась вместе с кем‐то другим внутри… Эта сущность не дает ей жизни! Вы же укротили волка, значит, и это сможете!

«Ясно. Все еще хуже, чем казалось».

– Понимаю ваше горе. – Я старался не думать о цене подношения и даже не смотреть на него. – Но здесь я бессилен. Эфемерные сущности не способны поселиться в теле человека. Вы с вашим ребенком стали жертвами иного недуга. Идите спать, а утром я…

Внезапно ночь пронзил крик, полный нечеловеческой ярости. Я вздрогнул, Селио вжался в угол, а наш гость безжизненно улыбнулся.

– Если бы я мог, колдун. Если бы мы все могли.

Глава вторая

Порой злато просит больше, чем ты можешь ему дать.

Старая поговорка

Меня разбудило чавканье.

На кривой скамье у окна сидел голый человечек с очень волосатой спиной и карими глазами Селио. Он хрустел сухарями, отгрызал куски от сочного шмата мяса и запивал все это парным молоком прямо из кувшина. Заметив, что я проснулся, человечек попытался скорее закончить трапезу. Испачкав пальцы в мясном соке, затолкал в глотку последний кусок и сыто рыгнул.

– Перестань, – поморщился я. – Из-за таких вот способностей нечисти люди и начинают верить в чары, проклятия и прочую ерунду.

– Так гораздо удобнее. Ты хоть раз пробовал жевать еду с пола? – Волк неохотно проглотил последнюю луковку и стряхнул личину, как собаки стряхивают воду с шерсти. – Твоя затея едва не испортила мне аппетит.

– Ну-ну, я вижу.

– Не смешно. Ты хоть знаешь, как тонко чувствуем мы, перевертыши? Тот крик не живому существу принадлежал. Я глаз не сомкнул. Клянусь, здесь творится какая‐то бесовщина.

– Ты слишком впечатлительный, мой друг, но тут я с тобой согласен. Ничего хорошего не выйдет. Побудем здесь день-другой, затем вернемся в Белый город, подальше от необразованных деревенщин.

Я невольно покосился на перстень. Он остался лежать на прежнем месте, ослепительно дорогой в сравнении с потрепанным ремешком и скромным убранством комнаты. На деньги, вырученные от продажи украшения, мы могли бы безбедно жить несколько лет.

– Ванька! Ты не слушаешь!

Жесткая пасть вцепилась в воротник, сдернула с кушетки и вжала в холодный пол. Волк мотнул лобастой головой несколько раз, собрав мною пыль. Пожелай он моей смерти, она бы мгновенно пришла. Но Селио потрепал аккуратно и только обслюнявил кожу.

– Надо уходить. Я тебя очень прошу, – с нажимом сказал он, разжав челюсти и заглянув мне прямо в глаза. – Тут все неправильно. Мне… страшно.

«А вот это что‐то новенькое».

Однажды мы нарвались на последователей Холодной мамы, которые молятся о нескончаемой зиме. Но даже эти кровожадные безумцы, что пытались снять с нас кожу во имя вечной зимы, не смогли запугать гордого оборотня-перевертыша.

– Что случилось? Только не говори про чутье. Мы облазили половину деревень вокруг барьера берегинь. Нигде и намека на волшбу не было!

– Разве жители Фензино кажутся трусливыми? Их, по-твоему, легко напугать? – рассердился волк. – Они живут на границе с Кумельганскими лесами! Здесь не ходят дозоры богатырей или княжеские сотни!

– И? Чудовища их не пугают, а вот люди… Люди намного страшнее.

– Не способен человек сотворить такое в родном доме.

Я поморщился, внезапно вспомнив последние дни отца. На душе стало гадко.

«Не надо было тебе ничего рассказывать», – прозвучал в голове его пустой, хриплый от болезни голос.

«Вот уж неправда. Способен, еще как способен».

Подойдя к окну, я поднял перстень на уровень глаз. Свет отразился в роскошном рубине, вплавленном в медовое золото. Сотни золотых, тысячи… Обернулся к волку. Сердце сжало от дурного предчувствия, которое я не без труда подавил. Мы не тру́сы. Решение уже принято.

– Мы не станем им ничего обещать. Но раз плата получена, давай хотя бы глянем на эту злобную сущность?

Девочку звали Беля́ной. В следующем месяце ей должно было исполниться десять лет. Она ушла собирать зимнюю малину и не вернулась к обещанному времени. День родители бродили по округе, два. Пока на третий не нашли всю ее одежду, аккуратно сложенную в кустах у ручья, кроме нижней рубашки. Выходило, что Беляна ушла в лес почти нагая. И это в лютый мороз!

Вернулась она в три часа ночи. Коровье время, как говорили староверы, в него угодно творить злые дела.

Девочка была в ужасном состоянии: кожа казалась мертвенно-белой, десны опухли от того, что дитя пыталось грызть кору деревьев. Никто не обратил внимания на странную молчаливость и спокойствие беглянки. Не до того всем было. Отец с матерью готовились после кошачьих голов найти во дворе и ее белокурую головку, однако ж пронесло.

Не сразу они заметили, что Беляна утратила всякий интерес к пище. А когда с девочкой пытались заговорить, та отвечала невпопад. И все произносила грубо, резко, скрипучим, точно у старухи, голосом. А после того как она почти откусила соседке палец, девочку перевезли из родного дома в старый амбар.

– Тут даже лики предков оказались бессильны. Воет она, как будто пытают. Все стены внутри исцарапала, – сказала Года. – Мы думаем, мучает ее кто‐то. Не отпускает. На ниточку подвесил и дергает изредка.

– Животные пропадать перестали? – поинтересовался я. – В смысле, когда девочку заперли в амбаре.

– Это да. Ну так их и не осталось больше. Последний кот, и тот на капище живет. А тебе зачем, почтеннейший колдун?

Я промолчал, подумав о своем. Дикие нравы, сливаясь с суевериями, порой порождали страшных тварей.

Года с нами не пошла: отворила дверь и сделала приглашающий жест. Внутри царили полумрак и духота; вдоль правой стены стояли лики Рода – мрачные фигуры предков. В самом темном углу валялся грязный сенник, забитый травами, на котором лежала скованная по рукам-ногам Беляна. Тут же, рядышком, стояла одинокая плошка с водой.

Девочка молчала, только всхлипывала.

Ее одели в сарафан из холщовой синей ткани. В волосах торчали засохшие цветы, некоторые даже с корнями.

Мы приблизились. И я вдруг всей кожей ощутил ужас Селио. Когда долго работаешь с кем‐то в паре, невольно учишься улавливать его настроение.

Пленница резко затихла, уставилась на волка, и тот заскулил. Спустя миг у его ног образовалась лужа, Селио жалобно завизжал и молнией выскочил из амбара, оставив нас наедине.

– Ты кто? – спросила Беляна, переключившись со светящегося прямоугольника проема на мой вычурный ведьмачий наряд. Радужки ее голубых глаз украшала паутина лопнувших капилляров.

– Иван, – честно ответил я.

– Иван-царевич? Или Иван-дурак?

– Просто Иван.

– Так не бывает, – хихикнула она. Хотя еще секунду назад лицо было залито слезами. – Просто Иван, просто дурак…

Я опустился на колени. Прощупал слабое биение пульса на запястье, быстро отогнул веко, удивившись тому, насколько сухая у пленницы кожа.

– Лучше скажи мне, а ты кто?

– Разве эти дурни не сказали? – удивилась Беляна. Она приподнялась на локтях, отчего хрупкое тельце изогнулось еще неестественнее. – Я нелюдь, нелюдь я!

– Разве темная сила выберет себе тело маленькой девочки? Не логичнее бы было стать кем‐нибудь большим и сильным? – улыбнулся я.

– А ты много темной силы на своем пути встречал?

– До этого – ни разу.

– Так я первой буду!

Хохот, вырвавшийся из ее глотки, напомнил грохот падающих горшков, раскаты грома и тут же перешел в сдавленное бульканье. Подобное поведение лишь укрепляло мою веру в то, что в случившемся не было никакой магии.

– Беляна, ответь-ка мне… это не ты животных истязала?

– Кошек и собак, что ль?

– Их самых.

– Ненавижу, – задумчиво пробормотала она. По подбородку девочки потекла слюна. Светлая головка стала раскачиваться. – Ненавижу их, особенно кошек. Твари гадкие, знают, что мы идем. И твоя псина такая же.

– А какая ты нелюдь? Кикимора, а может, домовой или игошка?

Я решил сменить тему разговора. Она фыркнула.

– Все‐таки ты Иван-дурак. Молоденький и глупый.

– Пускай так, зато дураки никого не обижают. Ну а тебя обижали? С тобой что‐то произошло в лесу?

– Сними печать – все расскажу да покажу. – Беляна вновь расслабилась.

Нагнувшись, я разглядел на ее шее домотканую ленту с красными узорами из птиц. Такие матери и бабки обычно вышивали для защиты детей. Места, где она плотно обхватывала девичью кожу, покраснели. Просунув несколько пальцев под ткань, я ослабил давление. Из груди Беляны вырвался вздох.

– Вот так, хорошо. Давай же! Еще чуть-чуть, и скоро я смогу вылупиться!

«Нет, ну что за глупости…» Ощутив укол раздражения, я отдернул руку, встал и неспешно направился к выходу. Вслед мне летели ругательства, стоны и хихиканье. Года ждала снаружи. Она с облегчением поцеловала амулет, который достала из-под одежды, и сказала, что видела моего волка улепетывающим прочь из деревни.

«День только начался, а я уже хочу напиться!»

Узнай они – и Селио, и эти крестьяне – о существовании болезней, которые не трогают плоть, но заражают душу, вероятно, сильно удивились бы. Истинные кошмары таились не под пыльными половицами или в темных чуланах, а там, откуда их куда как сложнее было выгнать. В головах.

Я нашел перевертыша у злополучной реки Ветхи. Недалеко крутилось колесо водяной мельницы, разнося по округе противный скрип трущихся друг о дружку деревяшек. Ледяной поток кусал камни, врезался в потемневшие зубчики, заставляя деревянное сердце биться.

Здесь не смогли бы обосноваться русалки, любящие тишину, уединение и горячие ключи. Здесь также не стал жить водяной, иначе с приходом зимы Ветха заледенела бы целиком, создав лучший покров для его сна. Это была самая обыкновенная мирная река.

Я встал рядом. Селио не мигая смотрел на проплывающие мимо ветки и куски льдин. Позади, на приличном расстоянии от нас, взволнованно топтались жители деревни, и они всё прибывали. Видимо, ожидали каких‐то особых чудес.

– Неподалеку есть мелководье, где‐то с пару локтей шириной, – тихо, чтобы другие не услышали, сказал волк.

– Хочешь сходить поплавать?

– Нет. Я там порылся… В общем, не зря люди думают, что проблема именно в реке.

Мы отправились вниз по течению, раздвинув колючие кусты, и вскоре набрели на протоптанную полянку. Снег вокруг украшали вкрапления упавших синих ягодок можжевельника. На мелководье вода оказалась взбаламучена из-за того, что мой напарник успел и там порыться.

Подойдя ближе, я оторопел. В многочисленных ямках лежали чьи‐то останки.

– Остальные части пропавших животных! Все, кроме голов! – объяснил Селио, лапой убрав часть земли. – Вот кошачий хребет, старый. А вот подальше лежит лучевая кость. На ней даже мясо сохранилось. Судя по размеру, крупный был кобель. Я подсчитал: около семнадцати захоронений, все сделаны в разное время. Видишь разницу в степени гниения?

– Угх!

Я задрал голову, постаравшись унять дурноту. Селио‐то, конечно, все равно. Он хищник, ему эти несчастные зверюшки все равно что напоминание о трапезе. А я ненавидел мертвечину, хоть и учился когда‐то на знахаря.

– Как ты их нашел? – Хотя ответ был очевиден. И я не очень хотел его услышать.

– По запаху того… той… Это место пахнет девчонкой.

– Это еще ничего не значит.

– Ты ее видел, она ненормальная! Стоило мне посмотреть на нее, и… Там капкан, Ваня. Даже тьма бездны не сравнится с этим взглядом. Невидимые челюсти сомкнулись и отрезали меня от остального мира. Я никогда подобного не испытывал.

– Селио, ты же не думаешь, что вместо Беляны в деревню пришел бес? – Пришлось опуститься на колено, чтобы быть с напарником на одном уровне. – Местные жители, понятное дело, дремучие, но мы‐то с тобой из столицы. И знаем, что каждый монстр из Владимирского бестиария был кем‐то когда‐то выдуман. Пойми, девочка больна, причем серьезно! Но даже это не дает нам повода обвинять ее в живодерстве!

– А что скажешь о птицах? Они по-настоящему исчезли. Я не слышу ни единого животного звука, округа опустела на многие версты! – Шерсть на загривке волка вздыбилась. Он со злобой поглядел в сторону покосившихся домишек. – Ты говоришь, что тот ребенок болен. Но родители девочки до последнего времени не замечали за ней странностей. Разве можно заболеть так внезапно?

– Представь себе. Вот я однажды видел, как на ярмарке утка несла вместо яиц шелковые платки. Думаешь, там тоже была замешана волшба? – сам говорил-говорил, а память, будто назло, утекала в прошлое, вытаскивая из закромов давно забытую картину детства. Радуга на фоне белоснежной скатерти…

На руки матери падают лучи солнца. С помощью кристалла и движений ловких пальцев по стенам разлетаются дорожки многочисленных радуг.

– Смотри, Ванечка, это колдовство.

– Настоящее?

– Конечно, глупенький! Я все могу, если захочу. Только папе не говори, пусть это будет нашим с тобой секретом…

– Что будем делать? У нас нет навыков, чтобы помочь этим людям.

Я вздрогнул, вырвавшись из плена воспоминания. К чему оно сейчас было?

– Дай подумать, дружище…

Пока прикидывал, стоило ли рассказать Селио о своих планах, я заметил, как к нам робко приблизились несколько парней. Видно, устали ждать, когда мы вернемся к мельнице. Их напугали крики. Со стороны же неясно, с кем я могу тут спорить.

Вот они и ринулись проверять, все ли в порядке. Затем разглядели останки животных, как‐то резко побледнели и принялись читать наговоры. Эта находка окончательно убедила деревенских в моих способностях.

– Как нам быть, поведай, колдун?

Опять пристальное внимание. Старейшина собрала людей подле капища, чтобы я смог изложить свои мысли по поводу происходящего. Меня впихнули в самый центр, под тень сурового идола Меруна. В глазах божества я прочитал смертельную скуку. Будто перед ним в который раз разыгрывали один и тот же надоевший спектакль.

«Людишки, ничему вы не учитесь», – говорили деревянные глаза хозяина небесного купола. Что ж, он был прав. Хоть это случалось крайне редко, но сейчас мое мнение полностью совпадало с мнением всевышнего.

Небо потемнело, скрыв тучами огненное око Ярило. На мне не было привычного наряда. Я собирался быть предельно честен. Работенка наметилась нешуточная: предстояло перенаправить энтузиазм жителей Фензино в иное русло. Если получится, все мы обретем долгожданную свободу и даже больше.

– Мы с фамилиаром тщательно осмотрели место, откуда в ваши дома пришло зло, – начал я размеренно. – Я также говорил с девочкой, которую вы считаете его временным вместилищем…

– В чем же дело? Не томи, батюшка! – крикнула жуткая старуха с торчащим из-под верхней губы железным зубом. Ее поддержали ворчливым гулом. Селио возбужденно бегал вдоль поляны, прогоняя с моего пути замешкавшихся крестьян. То и дело клацали его желтые клыки.

– Не перебивайте, прошу. Выводы неутешительны.

Вслепую я нащупал в кармане перстень, подумав: «Отчаянная попытка любящего родителя выиграть заранее проигранную битву».

– Судя по глубине и тщательности захоронений, могу сказать: это делал опытный человек. Место выбрано с тем расчетом, что к нему никто не ходит. А чтобы так аккуратно разделать тушу животного, одного желания мало. Слабая девочка не могла этого сделать. С кошками она бы еще справилась, но ведь там были крупные дворовые псы!

– Хочешь сказать, лихо прячется среди нас? – очень удачно спросила Года.

– Верно. Взрослому человеку проще провернуть такое.

Разумнее было бы рассказать им всю правду. Но в таком случае выходило, что я не колдун, и плату следовало вернуть назад. А я не собирался расставаться с перстнем. Слишком уж он мне полюбился.

– Беда затаилась не там, где вы ищете, – пророкотал я.

– Что тебе сказали духи предков?

– Вы прогневали их. Оттого в душах ваших пробудилась Тьма. Я чувствую ее. Вам страшно, люди? Страшно?!

– Да, – отозвался хор нестройных голосов.

«Хорошо».

– Среди вас есть душегуб – человек, осквернивший свои руки кровью. Он скрывается от моего внутреннего ока, но я знаю, он слышит. Тебя настигнет кара. – По моему знаку Селио душераздирающе завыл, задрав острую морду к небу. – Плоть твоя начнет гнить с мизинцев, чресла отсохнут, а легкие наполнятся болотной водой! Ты познаешь страх, какой наслал на соседей и друзей. Я проклинаю тебя! Покайся, покайся в содеянном или же умри в муках страшных, от которых отправишься в чертоги золоченые, где нанижет тебя на колья сам Ны́я!

Местный люд дрожал и переглядывался, ожидая увидеть корчи мерзавца. Имя подземного судьи, которое даже неверующие старались произносить как можно реже, добавляло весу пламенной речи.

Мы с Селио ждали, когда людей проймет окончательно. Кто‐то поминал родителей, многие утирали слезы. Не то чтобы я надеялся выявить преступника. Просто стоило опробовать лучшую из моих уловок. Половина селян на капище уже мысленно простилась с родней и жизнью.

Однако сколько бы я ни жег яростным взглядом толпу, сколько бы ни грозил карами, никто не признавался в содеянном. Возникла неловкая пауза. Откашлявшись, я скрестил руки на груди и произнес таким тоном, словно иного исхода и не ожидал:

– Что ж, он сам выбрал свою участь. Заставить изверга говорить я не могу, это идет против божественной воли. Пусть так и будет.

– А как же мы, чародей-батюшка? – робко спросила девушка в лисьем полушубке, выглянув из-за спины могучего мужа.

– Для вас завет таков: чтобы птицы вернулись, а зло ушло, следите за своими домами. Берегите близких, обращайтесь к богам. Принесите им в дар все, что смущает вашу плоть, и тогда с деревни сойдет порча. А Беляну лучше увезти в город. Вдали от источника скверны ей станет лучше.

Я ощутил, как изнутри, точно болезнь, зародился первый шепот сомнения. Он рос и охватывал жителей Фензино, распыляя споры во все стороны. Я достаточно долго плутовал, чтобы научиться мгновенно улавливать моменты, когда толпа оказывалась недовольна моим представлением.

«Черт!»

Они ждали ответов. Надеялись, что я решу их проблемы и прогоню страх. Как жаль, что это было невозможно. Не каждому дано найти убийцу, и не каждый способен прочесть правду без слов.

– Но кто‐то же лишил мою дочь разума, – воскликнул Олег в порыве схватить меня за грудки. – Неужели ты не спасешь ее? Ты ведь обещал, чародей!

– Верно, – вмешалась Года. – Обещал изгнать зло, а не пугать его пустыми угрозами.

– Я обещал. Но зелья и заклятия тут бессильны. На девочке нет проклятия, – предпринял я последнюю попытку. – Это болезнь разума. Дети весьма восприимчивы. Возможно, тот человек, что убивал животных, сотворил с ней недопустимое. Беляна постаралась сбежать от страхов. Решила стать чудовищем, ведь чудовищам неведом страх – они его создают, а не испытывают. Ей нужна помощь, а не колдовство и путы.

«Видели б эти невежи то, что видел я!»

В домах Благодати, при храмах Един-бога жили юродивые, считавшие себя мышами, царями Горохами, малыми детьми и еще черт знает кем. Раньше их не лечили, а сжигали на кострах. В местах же, далеких от столичной жизни, это случалось до сих пор.

– Возможно, ты прав. – Года зачерпнула золы из ритуальной чаши. Медленно потерла ее между пальцев, размазав по руке. – Но мы видели истинную личину оскверненного дитя. Когда оно напало на Наринку, то стало радостно слизывать кровь из ее раны, словно вкуснее ничего не пробовало. Отловить зверей, отрезать им головы… Это был способен сделать любой, кого они знали и подпускали к себе. Каждый скажет тебе, чародей, что излюбленным местом для игр у Беляны был тот заросший берег: там она пряталась от домашних обязанностей. Ты болтаешь о болезни, так излечи нашу дочь! И лучше тебе поторапливаться. Мы устали ждать чуда.

Неожиданно сверху раздался раздраженный вой.

Огненно-рыжий кот размером с небольшой сундук возник на шлеме идола Трояна. Он взирал на нас сверху, раздутый, злой. Наверное, хотел прогнать людей из своих владений. Кривые когти царапали старательно обтесанное дерево.

Года посмотрела на него с печалью и покачала головой. Это явно было дурным знаком. Все стали расходиться.

Мне, возможно, следовало прислушаться к словам Селио и просто уйти, однако я не захотел лишиться драгоценной награды.

И мы остались еще на день.

Снаружи раздавались песнопения. Мрачная тягучая мелодия душевной тоски. Некоторые жители все же решили последовать моим советам и спешно понесли свои пожитки к капищу, чтобы сжечь их.

Иногда хор то возвышающихся, то утихающих голосов прерывался воплями из амбара. Мать Беляны рыдала рядом, не смея войти внутрь. Замученная голодом и темнотой девочка выла на разные лады. Она молила о пощаде и тут же грозилась выесть кишки тех, кто не подчинялся ее воле.

В который раз Селио пытался уговорить меня оставить это дело. Я слушал друга вполуха. Надо было срочно придумать способ изменить сложившуюся ситуацию.

Око Ярило ушло за край земли, когда в нашу избушку ввалился Олег. Он подбежал ко мне, схватил за ворот рубахи. Лицо было перекошено.

– Остолбень, паскуда… не прощу! Что мы сделали не так?! Нет, ничегошеньки теперь не изменишь! – прокричал невнятно. Судя по запаху, он был мертвецки пьян.

Пение приближалось. Селио бросился к распахнутым дверям, застыл и, рискнув тайной, крикнул через плечо:

– Они что‐то задумали. Посмотри, Иван!

К амбару направлялась разгневанная толпа. У многих с собой были рогатины, с которыми обычно ходили на медведей. Старейшина стояла в первых рядах, держа в руках чашу с огнем. Несколько крепких мужчин выволокли Беляну наружу под вопли белой как смерть матери.

Девочку тащили крюками. Она сделала несколько шагов и упала в лужу растаявшего снега. К светлым волосам тут же налипла всякая грязь, но Беляна, казалось, этого не заметила. Стоило ей оказаться снаружи, как на истощенном лице проступила улыбка. Точно червь выбрался из слегка подгнившего яблока.

Вот что пугало по-настоящему. Не смертельная худоба ее тела, не пергаментная кожа, обтянувшая череп так, что проступили его контуры, а эта безмятежная улыбка. Беляна знала, что все закончится хорошо.

Я вышел толпе навстречу.

– Что вы задумали?

Года приосанилась. В последних отсветах небес жители Фензино выглядели мрачными истуканами, расставленными вдоль дороги.

– На охотника Лота снизошло озарение. Во сне он увидел, как избавиться от горя, пришедшего в наши края. Раз юный колдун не в силах помочь, мы сами изгоним лихо. Своими умениями.

Они потянули девочку дальше. Путь их лежал прочь из деревни: по знакомой мне тропинке к реке Ветхе. В старой мельнице все было готово для ритуала. Внутрь набился народ, зачем‐то принесли истерично визжащего кота, который лишь добавил шума. Я едва протолкнулся сквозь толпу потных и возбужденных людей.

«Что они такое задумали, Мерун их задери?!» – тревога все усиливалась.

А задумали они в лютый мороз привязать десятилетнего ребенка к водяному колесу.

– Бедняжка, – всхлипнул кто‐то из пришедших на казнь. – За что ей такие мучения?

На Беляне оставался явно не по погоде надетый сарафан. Распухшую шею обхватывала лента-оберег.

Внесли чарку с настоем зверобоя. Года торжественно влила его в тлеющие угли.

– Твое слово, гость. – Старейшина больше не звала меня колдуном-чародеем. – Попробуешь свои силы, прежде чем мы свершим ритуал? Вода в это время года – хуже поцелуя Макоши-матери: она либо убьет девчонку, либо очистит от скверны.

– Вы совершаете ошибку.

Меня трясло, словно это я стоял в морозный вечер, завернутый лишь в тонкую ткань. Язык лип к нёбу.

«Не могу, не хочу вмешиваться… Если рискну и потерплю неудачу, они и нас с Селио за компанию утопят».

И тогда Беляна решила все за меня. Она наморщила высохшее личико с проглядывающей сеточкой вен и завизжала.

– Не надо в воду! Не хочу, нет! Мама, он меня заставил… Говорил, что будет весело… Я не знала, что они умрут, мама-а-а!

Ее потащили к колесу.

– Остановитесь, – вмешалась Года. – Ты говоришь о душегубе? Ты его знаешь? Скажи имя того человека, маленькая! Кто он?

– Нельзя-а…

– Говори сейчас же!

Беляна сжалась, икнула.

Стало до жути тихо.

И вот она проронила сквозь сухие, изъеденные болячками губы:

– Тятя уходил ночью с ножом. Так надо было.

Среди жителей деревни тут же завязался горячий спор, а я вслепую нашел опору и повис на ней.

«Клянусь, никогда больше не стану строить из себя мудреца-чародея. Никакие богатства того не стоят».

Старейшина приказала разыскать Олега, и спустя несколько минут его, пьяного и напуганного, за шиворот притащили на мельницу. Началась суета, ругань. Некоторые отказывались верить Беляне, кое-кто требовал продолжить начатое. Олега ударили в живот, а когда он согнулся на полу, принялись добивать ногами.

«Что ж, пусть теперь сами разбираются с убийцей. – Я утер пот со лба. Оставалось ощущение недосказанности, некой фальшивой ноты. – Но сейчас опасно высказывать сомнения. Под горячую руку можно попасть. Хотя… Все же рискну».

Решив для себя, что добрая слава, ну а заодно и спасение маленькой жизни, того стоит, я выступил вперед. Теперь от качества выступления зависело, отпустят нас с миром или нет.

– Скажите спасибо. Нелегко заставить человека говорить против его воли. Я нарушил клятвы, данные богам!

– Твоя работа? – нахмурилась Года, отвлекшись от попыток унять обезумевших соседей. – И как прикажешь понимать?

С трудом вернув лицу уверенное выражение, я обошел Олега, лежавшего в беспамятстве, и приблизился к заплаканной девочке.

– Вы хотели знать правду – вы ее получили. Как ей распоряжаться, решайте сами. Убийца найден. Я сейчас же зачарую этого ребенка, чтобы впредь она не попала под чье‐либо влияние.

Не дожидаясь согласия, я начал делать загадочные пассы над ее головой: прокусил палец, кровью нарисовал на сухом лбу извилистую завитушку. Пусть деревенские думают, что все было частью сложного плана.

Пока они перешептывались, Беляна с недетским вниманием наблюдала за мной.

– Больно, дяденька. Сними ее. Жжет. – Она задрала личико, открыв опухшую, дурно пахнущую шею. – Я все расскажу…

Машинально я внял ее просьбе, продолжив говорить:

– И вы должны отвезти девочку к столичным знахарям, чтобы залечить духовные раны. Знайте, это очень важно. Мы ведь не знаем, что лиходей делал с…

Лента практически рассыпалась в руках, стоило только ее взять. Внутренняя сторона выглядела так, словно побывала в пожаре: истлела по краям и оплавилась в центре. На иссохших губах ребенка заиграла улыбка. С запозданием в моей дырявой голове что‐то щелкнуло. Зачем убивцу было платить такую цену за спасение дочери-свидетельницы?

Где‐то позади нас захрипел последний в деревне кот.

Я увидел, как внезапно появившаяся на лице Беляны улыбка стала шире, заполнив собой все пространство. Губы натянулись и лопнули, из уголков потекла кровь вперемешку со слюной. Это уже нельзя было назвать человеческой гримасой.

Затем пришло время для других трансформаций. Что‐ то ударило Беляну изнутри по ребрам, с влажным хрустом порвав кожу. Жители деревни отвлеклись от споров и с криками вжались в стены.

Чвак!

Ее череп лопнул у затылка.

Девочку стремительно выворачивало наизнанку. В ней прорастало нечто жуткое, то, что не в силах было принять примитивное людское сознание. Бугры наростов вырывались наружу, формируя новую плоть.

В слизи и зловонии, от которого резало ноздри, рождалась новая жизнь.

Шкурка, еще сохранившая облик Беляны, не успела до конца порваться, когда длинные конечности существа опустились на пол мельницы. Явь – царство жизни – в тот момент содрогнулась от отвращения.

Останки девочки болтались на твари, как рванье, натянутое на столб. Она стащила с себя старую кожу, подцепив ее когтистой лапой. Осмотрела с некой долей интереса. Затем, брезгливо отбросив в сторону, перешагнула через меня и направилась к вопящим в исступлении крестьянам.

Это казалось сном больного горячкой.

Людей разрывали пополам, кромсали двумя острыми хвостами, отрывали им головы и сосали внутренности. Некоторые попытались выбраться наружу, но лишь закупорили проем своими телами. Противоестественность происходящего, его беззаветный и ничем не ограниченный ужас наполнили воздух. Время замерло.

Я сидел в луже из чужой крови и внутренностей, судорожно стараясь придумать хоть что‐нибудь.

«Мел. Мел защищает от нечистых!»

Забившись в дальний угол, торопливо вытащил кусок мела из мешочка на шее ближайшего мертвеца. Все староверы носили такой. Вместе с мелом выпала крохотная дощечка, на которой выжигалось Истинное имя.

Руки тряслись, пока я чертил линию. Тем временем тварь закончила терзать людей и вновь вспомнила о своем освободителе. Ее или, точнее, его лоснящаяся кожа напоминала сырое мясо. У существа было три рога, словно царственный венец, и широкая, почти смыкающаяся на затылке пасть. Каждая по́ра его тела источала миазмы ужаса.

Подойдя ко мне вплотную, он сел на корточки, сжав в когтях останки выпотрошенного кота. Склонил вздутую башку набок. Я готов был поклясться: он благодушно улыбался мне!

«Это только начало, – сказал трехрогий. – Потом придут другие. Мы будем есть».

– Я не п-п-понима…

«Мы будем есть. И вас не спасут примитивные барьеры. Ей не помогла даже защита Рода, хоть глупая тряпка едва не сожгла мое зерно. Если бы не она, все бы пошло быстрее. Девчонке не стоило меня глотать. – Он ради забавы щелкнул по невидимой преграде, отчего в моей голове раздался звон. – Не бойся, тебя я не трону. Даже одарю соразмерно заслуге».

И тут я увидел, что он держал в другой лапе. Перстень с рубином, вероятно выпавший из моего кармана.

«Это то, чего ты достоин».

Чудовище с легкостью преодолело меловой барьер, взяло мою руку. Украшение поползло по пальцу вверх, содрав кожу и мясо. Я кричал от жгучей боли, пока золото растекалось по моим жилам…

А трехрогий улыбался.

«Я вернусь за тобой. А пока жди. Жди и старайся выжить во Тьме…» – последнее, что я услышал, прежде чем сознание покинуло меня. Вязкая грязь с хлюпаньем сомкнулась вокруг, забрав страхи и боль.

Чернота – ярко-черная, с вкраплениями алого…

Самым страшным впоследствии было очнуться в абсолютной, звенящей тишине. Не лихорадочный жар или ломота в теле, а именно тишина стала моим наказанием.

Вокруг собрались те, кого я так и не успел узнать. Они укоризненно взирали с пола – мертвые головы, расставленные полукругом вдоль меловой линии. Года, Олег, маленький мальчик без нижней челюсти, несколько молодых женщин…

Они корили меня за то, что остался жив.

На негнущихся ногах я вышел наружу. В небе висел, словно надкушенный, огрызок луны, свет которой делил мир на две равные половины. Искристая белизна снега сходилась с непроглядным мраком леса. Умиротворяющая картина.

Трехрогий ушел, знатно порезвившись напоследок. Повсюду – на улице и в домах – лежали растерзанные тела. Пройдя мимо амбара, я заметил знакомый силуэт… И несколько минут тупо разглядывал Селио, прибитого за горло к покосившимся воротам обломком вил. Его лапы неестественно сгибались, почти все зубы были выбиты.

Пересилив боль, я приблизился и стиснул в ладонях потускневший мех. Под шкурой находился замерзший студень, но никак не внутренности живого существа – моего единственного друга. Это просто не могло быть правдой…

Я начал смеяться. И смеялся до тех пор, пока не исчезли различия между воем, смехом и рыданиями.

Глава третья

Тренируй свое тело, закаляй душу.

Но главное – укрепляй и точи разум.

Именно его первым попробует смутить враг.

Данко Бледный, первый среди смагов

Не помню, как покинул Фензино. Я бежал прочь, как можно дальше от проклятого места. Туда, где не преследовали взгляды мертвецов. Я засыпал в снегу, а просыпался от слепящей боли в раздувшейся руке. Безымянный палец напоминал обструганную и обожженную на огне деревяшку, на которую ради злой забавы нацепили великолепное украшение. Плоти там почти не осталось.

«Да это и неважно».

Кроме страха за жизнь, я почти ничего не чувствовал.

Жди, мы встретимся… Это только начало… во Тьме… мы придем и будем есть… добро пожаловать во Тьму… Это то, чего ты достоин…

Стоило лишь закрыть глаза, мертвецы начинали говорить. Я слушал их, не имея сил противиться хору полных ненависти голосов, и знал: они были правы. Меня не стоило прощать.

С тех пор как я покинул Фензино, прошло около пяти дней. Где довелось бродить все это время, знают только боги. Но выйти к людям я все же сумел.

Легкий обоз подобрал меня подле Добронского тракта. Пока ехали к Солнечной долине, старый извозчик то и дело обеспокоенно поглядывал в мою сторону. Из-за скорой езды сани тряслись: путники торопились попасть под защиту берегинь до заката. Меня мотало из стороны в сторону так сильно, что, попадись на пути кочка или крупный камень, я бы точно вывалился.

Наверное, старика беспокоила столь вялая реакция на спасение. С того момента, как он остановился и раскопал меня в сугробе, я не промолвил ни слова. Накатило притупленное чувство безысходности. Когда в рот ткнулась фляга с горячительным напитком, я машинально мотнул подбородком.

«Ненавижу хмельное!»

Мой спаситель, поручив управление сыну, не оставил попыток меня отогреть. Сверху была накинута еще пара шкур, из укромного местечка выужена котомка с едой.

Отчего‐то запах хлеба вызвал в потухшем сознании сильнейшее отторжение.

Спазм – первый за несколько суток – сжал желудок, вывернув нутро наизнанку. Я резко откинул теплые накидки и перегнулся через край саней. Вырвало чем‐то черным и едким.

– Что ж с тобой случилось‐то, сынок? – опасливо спросил старик, похлопав меня по спине. От мысли, что надо возвратиться воспоминаниями в Фензино, чуть не стошнило опять.

«Не хочу, не стану об этом думать, не заставляйте!»

– Зачем? – прохрипел я, попытавшись сфокусировать взгляд. Старик подставил другое ухо, предусмотрительно отогнув его узловатым пальцем.

– Ась?

– Зачем вы спасли меня? Для чего?

– Да кто ж такие вопросы задает, милок? Что ж мне, надо было оставить тебя подыхать? Ты поешь, поешь, а то больно на мертвяка похож. Прям лица нет, одно полотно белое! Долго бродил‐то?

– Лучше бы и впрямь сдох.

Продолжало укачивать. Впадать в сон было не лучшей идеей, поэтому стоило крепиться.

«По крайней мере, пока не приблизимся к каменным истуканам», – подумал я.

Старый возница жестом подсказал сыну направление и вновь принялся за старое. От медвежьей шкуры пахло пылью и пряностями. Я откинулся назад, натянув ее до подбородка здоровой рукой, раздутую же сунул под одежду, чтоб не искушать спутников.

– Заблудился, да? – повторил вопрос старик. – Неудивительно! Вон какая чертовщина нынче творится, подумать страшно! Люди пропадают, лесной народец бунтует, пытается побольше земель отхватить. А князьям‐то, похоже, все до одного места. Того самого, которым они трон подпирают. Тьфу!

Он неловко выудил из-под нижней рубашки веревочку, на которой болтался знак Един-бога. Такой металлический треугольник с поперечной черточкой. Их выдавали всем, кто соглашался принять новую веру, как символ измененного человека. Мужик быстро поцеловал треугольник и вернул обратно под одежду. В тот момент, несмотря на плачевное состояние, захотелось рассмеяться.

– Скажи-ка, отец, а ты бесов видел?

Не знаю, что я ожидал услышать. Насмешку? Обезличенную проповедь религиозного слуги? Или, может, правду, которая по какой‐то причине открылась мне позже остальных?

Но все оказалось куда проще. На меня посмотрели как на глубоко больного человека и ласково ответили:

– Глупости. Не существует их.

«Вот так вот».

Кем же тогда была та тварь, что вылупилась из человеческого тела, точно насекомое из наскучившего кокона? Моим личным кошмаром? Я медленно падал в пропасть усталости, где ожидало повторение выученного урока.

Ты спасешь нас? Ты обещал… Спаси… Я приду… Мы будем есть… Придем и будем есть… Нас много, здесь, во Тьме…

Жди. Я вернусь за тобой.

Эти слова отчетливее всего отпечатались на внутренней стороне век багрово-красными рунами.

Наконец мы прибыли к берегиням. Черные изваяния из неизвестной каменной породы можно было встретить вокруг стольного града и окрестных деревень. Девять матушек – так прозвали их в народе.

Берегини были воздвигнуты в стародавние времена с целью оградить властителей Славии от происков врагов, в том числе и от козней представителей злых рас.

Разумеется, статуи никого не останавливали. Но трепет внушить могли, особенно не искушенному зрелищами путнику. Берегини возвышались над лесами, холмами и селами и легко высматривались с любой стороны. Хотя знающие люди утверждали, что даже такие гиганты не могли сравниться по величию с основой мира – древом Карколистом, рядом с которым и горы казались неказистыми уродцами.

Мы остановились на точке пограничной службы, когда я заметил странное: от одной берегини до другой тянулась едва заметная полоса света – эдакое невесомое сияние, напоминавшее купол. Мы стояли у основания ближайшей статуи: ее скорбный лик был устремлен вверх, руки сложены на груди. А над нашими головами о купол света билось темное пятно.

Оно хлопало мощными крыльями, отлетало подальше и с силой врезалось в преграду, пытаясь пробиться внутрь. Снова и снова. Я ощутил очередной прилив тошноты и оглянулся на извозчика, который как ни в чем не бывало заболтался с воином из княжеской дружины.

Они обсуждали ситуацию на востоке, степняков и их вождя Рокана Волгача, совершавшего набеги на поселки у горной гряды Тутнь, и совершенно точно не видели, что творилось всего в сотне саженей над нами.

Я облизал пересохшие губы.

– Тебя нет, ты наважденье. Сгинь, уйди!

Гигантская птица или нечто, похожее на нее, внезапно остановилось. Я вжался в сани, кожей почувствовав ее ядовитый, злой взгляд.

Мгновение «птица» внимательно изучала землю. Затем с грацией раненого хищника она развернулась в воздухе и полетела на запад, трепеща обрывками муаровых крыл. В бреду показалось, что она поспешила доложить красной твари о том, что я выжил и собрался переходить под защиту берегинь. Но потом одержимость сменила направление, и стало ясно, что меня могли и вовсе не пропустить на ту сторону.

Когда наш обоз из трех саней пересекал границу сияния, сердце рвалось из груди. Лошади нетерпеливо всхрапывали. Возможно, они видели то же, что и я.

«Не хочу оставаться снаружи. Быстрее, ну же!»

Свет пронизал нас насквозь, словно облепил кожу мокрой тканью… и все.

Ничего не случилось. Как и раньше, когда мы с Селио свободно странствовали вокруг Белого города с целью наживы. Поняв это, я сполз на дно временного укрытия и впервые задумался, что делать дальше.

Я хотел жить. Очень.

Но для этого требовалось нечто большее, чем простое желание.

Меня высадили у окраины, сунув напоследок краюху ржаного. Вопреки названию, Солнечная долина мало чем отличалась от соседних земель. Но царская династия заложила основы своего правления именно здесь. И хотя времена ее славы канули в лету, на воротах по-прежнему красовались стручки гороха в честь основателя – Первого из первых, Царя Гороха.

Нынче долина превратилась в излюбленный край торговцев. Караваны и заморские купцы застроили ее своими шатрами так, что продохнуть было нельзя. Повсюду звучали голоса зазывал. Раздолье для транжиры.

«Кстати, о деньгах…» – вспомнилось очень вовремя.

Их не было. Все пожитки остались там, куда я по своей воле никогда бы не вернулся. А учитывая бедственное положение, придется выкручиваться и вспоминать старые трюки. Вынуть кошель у случайного прохожего – дело нехитрое, гордиться нечем. Но теперь я выбирал по принципу: на ком потеря скажется меньше.

На глаза попался пухлый мужичок, торгующий стекляшками под видом заморских украшений. Одежда на торговце прямо‐таки трещала от благополучия. Подходящая жертва. Пройдя мимо, я как бы случайно задел его прилавок, обрушив браслеты и бусы в снежную кашу.

– Ах ты, щенок пучеглазый!

Ему приходилось собирать товар, одновременно отгоняя ребятню, которая околачивалась рядом. Под вопли, будто коту слепая бабка одно место дверью прищемила, я легко вытащил из потайного сундучка пару золотых монет. Возьми я больше, торговец заметил бы. Меньше – пришлось бы воровать вновь. А этого должно было хватить на месяц сытой жизни.

Делу не помешала даже больная рука.

На постоялом дворе не оказалось свободных мест. Кое‐как хозяин выделил каморку на первом этаже, через стену от хлева. Спать там было тяжко: внутри ни одного окна, а через стену на разные лады вечно визжали свиньи. Но нынче было не до роскоши и удобств.

Выцыганив у незнакомой девочки кусок мела, которым она пачкала пол в зале, я вернулся в свое убежище и плотно закрыл дверь. Поставив свечу на выкорчеванный пень, изображавший в этой скудной обстановке одновременно и стол, и стул, я заглянул сначала под кровать, затем поочередно во все углы и приступил к делу.

Я рисовал каждый защитный символ, который всплывал в памяти: Коловрат, Громовой знак, Абьенн, Око Един-бога, его щит, руны, которым учила мать. Я исписал стены и дверь, но и это не помогло. Никак не удавалось почувствовать себя в безопасности. Трехрогая тварь будто пряталась в тени, глядела из каждого закутка. Она хотела крови.

Несколько дней прошли как в бреду. Паранойя давила на грудь, от нее нельзя было спастись, нырнув под одеяло. В такие моменты я жалел, что внутри нет веры. Той самой, в которой многие находили покой и спасение. Чем больше я думал о случившемся, тем сильнее осознавал, что схожу с ума.

Как верить в потусторонний мир, когда ученые головы давно развенчали мифы о нем? Бред! Но каждый раз, замечая на своем пальце ненавистный перстень, я понимал, что чудовище, устроившее резню, реально. Оно использовало меня, чтобы убедить остальных в своей невиновности, манипулировало, лгало.

Оно убило Селио и собиралось убить меня.

Этого нельзя было забывать.

«И если трехрогий думает, что я буду отсиживаться под защитой, пока он набирается сил, то глубоко заблуждается. Я отомщу. Найду его первым и уничтожу, даже если это будет стоить мне жизни!»

Потянулись серые безрадостные дни. Зима не торопилась уходить, ее хрустальные когти кровожадно вонзались в земли Славии, в города и поселки, реки и горы, пытаясь вытянуть, высосать остатки тепла.

Я облазил тайные базары вдоль и поперек. О существах Нави, подземного царства, куда после смерти уходили души грешников, говорили мало. Даже за большие деньги я смог узнать лишь парочку мутных слухов и баек, купить свиток по некрологии и листовку знакомой не понаслышке Сокольской Школы Знахарства. В тексте подробно описывались симптомы ложной одержимости и других душевных болезней. Мало ли, могло пригодиться…

Подозрительного вида купец-берениец умолял приобрести у него порошок из чешуи тритона, якобы выяв-ляющий невидимок. Раньше в ответ торгаш узнал бы дорогу до ближайшей выгребной ямы, не успев рассказать и половины заготовленной сказки, но сейчас дела обстояли иначе. Я не мог рисковать. Порошок был куплен и рассыпан у порога.

Помимо поисков истины, большую часть времени занимало лечение загноившейся раны на руке. Целебные мази помогали слабо. Снять кольцо так и не вышло, начались обширное воспаление и телесный жар. Безымянный палец почти не сгибался, чем доставлял кучу хлопот.

Но самым тяжким испытанием по-прежнему оставался прием пищи.

Еда вызывала отвращение. Каждый приступ голода превращался в изощренную пытку, борьбу за выживание. Постепенно я привык откусывать понемногу, тщательно жевать, контролируя рвотные позывы, и пить лишь обычную воду. Так получалось насытиться, не переводя пищу впустую.

Днем я спал, набираясь сил. Во снах я носил кровавую корону и алый плащ из плоти, возвышаясь над мраком на собственном троне из смеющихся оторванных голов. Я правил мертвецами, и они славили мое имя.

Просыпаясь в поту и нервной судороге, я садился читать. Тьма снаружи, раньше безобидная и понятная, теперь пугала. Она обрела значение, стала временем охоты. У нее появилось лицо.

Из рассказов знатоков следовало, что невидимые сущности окружали нас повсюду. Ведьмы использовали таких как тайных помощников, а храбрые герои-богатыри даже умудрялись подчинять сущностей своей воле.

Чтобы уничтожить зло, стоило использовать смекалку и хитрость. Создания боялись солнечного света, а от жертвоприношений, наоборот, становились сильнее. А уж если получилось заставить такое существо посмотреть в серебряное зеркало, считай, удалось одержать победу.

Иногда я выходил из убежища, надев все обереги разом, точно дородная купчиха – лучшие украшения. Гуляя по улицам, я видел подтверждение своих страхов. Людей окружал смог. Иногда он выглядел как висевшее у темени темное облако или ободок дыма, охватывающий лоб. Даже гадать не пришлось: стало ясно, что, увидев тварь из мира Нави, я изменился навсегда. Получил Дар.

Вот что она имела в виду, сказав: «Постарайся выжить во Тьме». Попробуй сделать это, если ты единственный, кому открылась изнанка мира. Я был вынужден в одиночестве готовиться к возвращению первозданного зла. Периодически проскальзывала отчаянная мысль: а не рассказать ли окружающим правду? Хотя бы волхвам или случайному ратнику…

Но слепой вряд ли поймет зрячего. Меня скорее отправят в темницу или, того хуже, – в приют Един-бога.

О Фензино заговорили быстрее, чем хотелось. Слухи распространились от путников, забредших туда по ошибке. Началось разбирательство, замелькало и мое имя. Плевать, конечно. После учиненной резни я не собирался жить долго и счастливо. Но и позволить поймать себя сейчас тоже не мог.

Боги услышали мои молитвы ровно через месяц после возвращения в Солнечную долину. В обеденном зале, где я по привычке проводил каждое утро, было спокойно. Полногрудая Марья таскала тяжелые подносы с похлебкой, скрипели скамьи, стукались кружки с брагой. Тогда‐то я и приметил их – путников в сером.

Они выделялись среди остальных постояльцев: вставали на заре, передвигались почти бесшумно. На постоялый двор эти посетители пришли налегке. Среди путников было трое мужчин и парочка юнцов, которые без разрешения и рта не открывали. Тихие. Очень тихие люди. Это и было странно.

Сегодня снова никто, кроме меня, не обратил на них внимания. Заняв стол в дальнем углу, путники принялись негромко, но горячо о чем‐то спорить. Я напряг слух.

– Ясен клен, это чистая правда, – русобородый великан обращался к человеку, спрятавшему лицо за капюшоном зимнего плаща. – Люди не обгладывают с трупов мясо.

– Выдумки суеверных дураков, – спокойно ответил тот. – Им лишь бы лишний раз испугаться. Проклятые земли, скажешь тоже.

– У тебя есть другие идеи, отчего там люди пропадают? Под Каменновысью завелся хищник. Звери пачками гибнут. Мой дядька своими глазами видел, как что‐то утащило собаку в подвал. А дядька врать не станет. И это не одичавший домовой, а кое-что пострашнее…

Я замер, не поверив ушам: «Шутка ли? Трехрогий проник в священный круг, охраняемый берегинями? И теперь тварь развлекается, привычно истязая животных? Или тут завелось нечто иное?»

Разговор странников перешел на едва различимое бормотание, а рядом, как назло, захохотала распутная девка. Взяв в здоровую руку тарелку с похлебкой, я подсел ближе. Будто бы из брезгливости.

Теперь загадочные незнакомцы находились на расстоянии плевка. Странная компания: трое мужчин явно не воинского телосложения, бородач – единственный, кто не скрывал свою личность, и девушка в таком же невзрачном сером плаще, что и остальные.

Мельком я заметил на шее русобородого фрагмент татуировки: из-под одежды виднелся то ли змеиный хвост, то ли побег растения.

– Давно ли твой дядька гонял зеленых чертей оглоблей по двору? Ему и не такое во хмелю привидится, – заметил его собеседник. – Люди это творят. А уж зачем – одни боги знают.

– Ой, ну чего нам стоит? Оно ж в двух часах езды. Поймаем гадину, еще и награду за нее получим.

– Никакие деньги того не стоят. Взрослей, Щука. Кому охота лазить по подземельям старого города в поисках твоего неведомого чудища? У нас есть дела поважнее.

– Кстати, насчет дел, – Щука заговорщицки исказил голос. – Мы сильно рискуем. А ты и без меня знаешь, как на нашем ремесле сказываются потери. Думаешь, выгорит наше дельце?

– Или так, или целую вечность ждать удобного случая. Поверь, иначе не достанем, – невозмутимо ответил мужчина и, кажется, усмехнулся.

Они засобирались, а я уткнулся в похлебку, не подав виду, как сильно разволновался. Могло ли это оказаться простым совпадением? Сказать было сложно. Но я считал себя обязанным проверить, кто прятался в переулках Каменновыси.

«Нельзя вечно жить в страхе. Пора из дичи становиться охотником».

Глава четвертая

Мы думаем иль слишком мало,

Иль не о том да как попало!

Из стихов не-царевны Софии «Ода гордыне»

В полдень храм зазвучал переливами сотен струн. У ступеней толпились горожане, желающие попасть на очередной ритуал жреца. Их было где‐то под сотню. Проходящие мимо люди смотрели на новопосвященных с недоумением и настороженностью.

Их дело. Я не считал верующих в Живь, Един-бога или в кого третьего глупцами. Пускай хоть на Холодную маму молятся. Каждый ищет ответы там, где ему приятнее. Меня вот с юности учили опираться на здравый смысл… И куда он завел?

Все боятся бессмысленного существования, потому и надеются на справедливость небесных покровителей.

Я протиснулся между двумя кумушками в расшитых полушубках, спрятав увечную ладонь в кармане. Не то чтобы меня беспокоила загробная жизнь. Но когда тебе предстоит опасная схватка, хочется получить определенные гарантии. Например, что я не погибну, взявшись за богоугодное дело. Или хотя бы что на том свете будет куда милее, чем на этом.

Наступило время дневной мессы: створки врат, украшенные росписью и янтарем, стали открываться.

Люди, поторапливая друг друга, пестрой лентой поспешили внутрь. В отличие от деревянных идолов, Всеобъятель нуждался в защите каменных стен. Это давало злословящим личностям лишний повод всласть посмеяться над изнеженным заморским божеством.

Я впервые находился в храме Един-бога. Здесь не жгли травы и не танцевали вокруг костра. Служители новой веры основой своего учения считали порядок. Они требовали от последователей полного подчинения, а также отказа от поклонения прочим богам.

Пройдя мимо фресок, где изображалось, как столб света уничтожал морских тварей, я заметил свободную скамью и сел прямо под одним из образов Един-бога.

Его называли по-разному: Всеобъятель, Белый перст, Покровитель Старых. У него было два лица – юношеское и старческое – с одним, общим на двоих, глазом, и мощный торс с раскинутыми в призывном жесте руками. Чем‐то этот бог походил на Трояна. Последователей, впрочем, подобное сходство не смущало.

Перед центральной статуей, самой высокой из всех, встал жрец. Лысая голова, красные одеяния, ритуальная чаша на поясе – стандартный набор. Как мне рассказывали, когда ритуал заканчивался, жрец должен был потребовать у каждого из присутствующих по капле крови. Так здесь выражалось единение и любовь. Свою я, конечно, давать не собирался.

– Суть природы – в исключительности рода людского и его безоговорочном превосходстве над прочими тварями. Только мы наделены святой энергией. Это сакральное знание объясняет, почему именно нам надлежит править на вверенных Всеобъятелем землях, – начал жрец мощным голосом, звук которого достигал самых дальних уголков храма. – Да не поставим же богомерзкие сущности с нами в один ряд. Отринем их, и власть их, и плоть!

– Отринем! – хором повторили посвященные.

– Долг человека – прожить чистую жизнь и возродиться вновь: в новом обличии и с новой памятью. Безбожные нелюди и их потомки лишены подобной чести. Но мы не видим низости их! Позабыты советы предков! Как давно вы вспоминали о важности самоотречения? Связывались ли с домовыми сущностями, просили их помощи? То страшный грех! Не дозволено чистым детям водить дружбу с порождениями тлетворных отцов!

«Эге, а слухи оказались верны: слуги Един-бога действительно терпеть не могли иные расы», – удивился я.

С самого первого появления в Славии жрецы пытались разрушить союз, заключенный Шестью повелителями: союз людей, оборотней, вилл, жителей подземного царства, домовников и водяных духов. Поговаривали даже о шантаже княжеской семьи.

Я почувствовал себя немного неуютно. Славия оставалась последним местом, где народцы пока могли жить без страха. За океаном их полностью истребили. Вот и рисунки на стенах сплошь описывали уничтожение иных существ.

– Вспомните, что они принесли вам. Суеверия! Страх! Разобщенность!.. Мы движемся к абсолютному хаосу. Среди ваших близких остаются те, кто верит в колдовство и порчу, противопоставляя их силе человеческого ума. Именно он сотворил города, орудия труда и искусство. Он, а не какой‐нибудь дух, превратил груду камней и досок в этот прекрасный храм. Так должны ли мы поддаться искушению щелкнуть пальцами, чтобы получить дворец, вместо того чтобы начать возводить его своими руками?

Я тихонько хмыкнул. Единицы могли позволить себе построить дворец, от желания тут ничего не зависело. А уж про дом бога и вовсе следовало молчать. Поговаривали, что деньги на постройку святилищ жрецы везли с собой, зная, что здесь никто им ничего не даст.

Но, как и всякая продуманная ложь, эта тоже содержала зерно истины. Малые народцы не привыкли к труду. У них не было своего языка, только старое наречие, и они не стремились менять мир под себя, обходясь тем, что им подбрасывало щедрое соседство с людьми.

Жрец продолжал, и речь его становилась все злее:

– Ведь именно этого жаждут богомерзкие сущности: ждут, что вы бросите правое дело ради легкой наживы. Но никто из них не способен созидать. Лишь мы, люди, – единственные, кто создан с частицей любви Всеобъятеля!

Утратив интерес к мессе, я сосредоточился на мыслях о сегодняшнем вечере. Предстояло поехать в Каменновысь и встретиться лицом к лицу с затаившимся там ужасом. Неважно, трехрогим он будет или нет. Я должен это сделать. Перед встречей с основным врагом не помешает набраться опыта и проверить полученные знания на практике.

Мысленно я обратился к сверхъестественному двуликому существу перед собой в надежде, что оно услышит. Мне требовалась удача, много удачи. И смелость.

«Последнего, пожалуйста, отсыпь не скупясь. И да, я не хочу становиться вместилищем невообразимой жути вроде той, что резвилась в Фензино. Взамен я всегда буду оставлять пожертвования, раскаюсь во всех грехах, постараюсь меньше грешить в будущем… Может, даже надену оберег. На этом, пожалуй, все».

Закончив с делами, я направился к выходу. Зеркало у входа поймало мое отражение, и впервые за много недель удалось увидеть себя со стороны. Я постарел лет на десять, русые волосы свалялись, щеки запали так, что даже отросшая борода не могла этого скрыть. Золотисто-карие глаза поблекли. Теперь они напоминали пуговицы со стертой позолотой.

На вид – чистый вурдалак. Хорошо хоть прохожие в стороны не шарахаются.

Я завершил последние приготовления, вышел на улицу и поймал крытые сани, катавшие до Каменновыси.

Возница периодически поглядывал внутрь через крохотное окошко, заинтригованный нелепостью моего наряда. Отчасти его интерес был понятен: даже скоморохи выглядели скромнее. Но зачем рисковать, если неизвестно, что из купленного мной барахла подействует на чудище? Поэтому я взял всё.

Оказавшись на месте, сразу приступил к поискам. Побродил несколько часов по тихим улочкам старого города, постарался разузнать у местных что‐нибудь о пропаже людей. Дурной здесь считалась местность, отстроенная на захоронениях тех времен, когда землю делили между людьми и лесными существами.

Один ненормальный отравил тамошние колодцы «слезами старухи» – соком ядовитого растения, произраставшего исключительно в Кумельганских рощах. Преступника так и не нашли. Жить стало невозможно, местные бросили свои дома и перебрались ближе к столице. Получилось, что окраина Каменновыси совершенно обезлюдела.

Я дошел туда пешком. Выбрал развалившуюся хибарку с дырами в крыше и начал готовиться.

Видели бы меня сейчас бывшие товарищи по учебе! Обе руки по локоть были исписаны святыми рунами из «Учения мертвых», шею клонила к земле связка из различных пестрых талисманов: от ведических альм до высушенных заячьих лапок. Под одеждой лежало с трудом раздобытое зеркало из чистого серебра. Оно требовалось для заточения твари.

В Голубиной книге, в главе про Навь, советовали запастись свежей кровью. Чьей – не уточнялось, поэтому в кармане перекатывался бутылек с остатками коровьей, которую я предусмотрительно разливал по дороге, надеясь выманить добычу.

Бесы не любили, когда их тревожили. Но голод – основа их существования – легко стирал это правило.

В дырах между досками свистел ветер, мешая сконцентрироваться. За окном наступила ночь, когда сигил с именами всех подземных хозяев был закончен. Усевшись в его центр, я начал читать заклинание Вахба́гра Нози́за – восточного мудреца, успевшего за недолгую жизнь поразить несколько тысяч демонов.

Охота началась.

Спустя час песнопений и манипуляций мне стало казаться, что в расчеты вкралась досадная ошибка. Ничего не происходило. Чудище не впечатлилось моими стараниями или даже испугалось шумного соседства.

Спустя еще час я прекратил медитацию и почувствовал себя идиотом. Надо было сменить подход.

Я вышел наружу, под свет равнодушной яркой луны. Покосившиеся дома тонули в снегу, а над ними возвышался трехэтажный дворянский терем. В него, похоже, не раз и не два попадала молния. От былого великолепия остался полуразрушенный почерневший остов. Обломки балконного ограждения торчали из стены, как кривые клыки. Краска отвалилась или поблекла. Целыми оставались лишь наличники, украшенные силуэтами птиц.

Зайдя во двор, я увидел колодец. Его недра до сих пор источали кислый запах смерти.

Странники упоминали, что под землей сохранились постройки времен самого Гороха. Гробницы умерших соединялись между собой в единую систему лабиринтов. В полуразрушенном подвале терема я нашел спуск к ним. Судя по отполированному кольцу люка, его в последнее время часто открывали.

Правда, подтверждение собственных догадок не особо обрадовало.

Откинув пудовую крышку и подивившись, зачем требовалась такая защита, я осторожно нащупал первую ступень лестницы. Под ногами расстилался мрак. Спустившись вниз, я постарался оставаться в крошечном пятачке света, пока не достал из кармана огарок свечи.

Фитиль загорелся не сразу. Огонь выхватил выложенные камнем стенки разветвлявшегося туннеля и узловатые корни растений, что пробивались снаружи. Мимо с писком пробежала стайка грызунов и тут же скрылась в глубокой трещине в полу.

Моментально пересохло во рту, накатило дурное предчувствие.

«Как же не вовремя, черт!»

Книга заклинаний лежала за пазухой. Вытащив ее и поисковую рамку, я откашлялся. Голос должен звучать плавно, а не как сейчас. Еще чуть-чуть, и возьмут в хор кастратов. Набрав в легкие воздуха, я приступил:

– Ive nokturna fablos, ive coli, ive noches! Colen demos yaga, Likata momento trebulo! Anh! Anh! Anhe quge!

Заковыристые слова давались с трудом. Данная формула, как утверждал мудрец Вахбагр, позволяла выявить «невыявлямое». Что ж, посмотрим, как это работает.

– Ive nokturna fablos, ive coli! Janishhha!

Оставив свечу в свободной руке, я убрал книгу и покрутил поисковую рамку. Изогнутая железяка сделала несколько плавных оборотов, вернулась в изначальное положение да так и осталась стоять. А продавец уверял, что она‐то уж точно приведет куда нужно.

Не ожидал оказаться на месте своих жертв. Если выкарабкаюсь, непременно заживу праведно…

Вдоль галереи, изгибающейся подобно голодной змее, шли арки. За ними темнота была столь густой, что казалось, в нее можно вляпаться, точно в деготь. Я не мог избавиться от ощущения чьего‐то присутствия в глубинах древних строений.

Рискнув заглянуть в одну из арок, я с удивлением обнаружил там целую гору пустых бутылок.

Они валялись в беспорядке, разбитые и целые. Подле лежали выпотрошенная подушка и гроздь чеснока. Я продолжил пялиться на них, пока воск не обжег кожу. Кто рискнул бы здесь ночевать, заливая глаза дешевым пойлом?

– Бред, – пробормотал себе под нос, потрясая больной рукой.

Тут в глубине коридора раздался странный дребезжащий звук. Будто кто‐то уронил стеклянный шарик, и тот покатился по полу. Бросив бесполезную рамку, я вновь принялся читать заклинания: громко, с выражением, не дав челюстям клацать от нервной дрожи. А это было весьма непросто.

Над пугающей красотой этого места лежали тонны мерзлой земли. Мои крики вряд ли кто‐то мог услышать. Стук сердца вдруг показался слишком шумным. Оно гудело, врезаясь в ребра, пульсируя в висках. Я понял, что потею. Да не просто потею! Это больше напоминало наводнение, хоть полушубок выжимай.

Время замедлилось. Язык не смог смочить пересохшие горящие губы. С каждым шагом идти становилось тяжелее.

– Fadific kilko mami…

«Это скрип? Что тут может скрипеть?!»

Стены давили.

– Mami noc-noc ive xochet! Rabana, Lit Wiena Dobyra.

Шаг, еще шаг, еще два.

«Я избран для уничтожения этих тварей, мне нечего бояться. Нечего. Тут, возможно, и нет никого», – мысленно подбадривал я сам себя.

– Cozz! Sach cobe, sach cobe!

Рубиновый перстень раскалился, сжавшись вокруг пальца. Зашипев, я сначала подумал, что металл нагрел огонь свечи. Но нет, это было слишком простым объяснением. Тогда‐то впервые и прозвучал вкрадчивый голос, будто заморозивший кровь в моих жилах.

Он шел сверху, куда не попадал свет от пламени. Мне оставалось лишь внимать.

– Ыт ен жохоп ан хет, хигурд.

– Что?

«Не бывает у людей столь пугающих интонаций в голосе. Не бывало и быть не могло».

– Ыт ен с имин? Мечаз леширп? Ыт йынсукв, ай ябет юьбу, ошорох? – Невидимое существо гадко захихикало. Мой слух различал, как по отвесной стене быстро перебирали много-много конечностей и нечто карабкалось ближе к свету.

Пока оно старалось не попадать в зону видимости, очерченную крохотной свечкой.

Я надеялся на свой Дар, позволявший чувствовать то, что скрывалось от любопытных глаз. Но, видимо, в столь поздний час дар не работал. Скрип коготков сводил с ума. Особенно когда я понял, что существо зависло прямо напротив.

Оно затаилось на безопасном расстоянии, воспользовавшись моей неподвижностью.

– Йииикдаааалссссс! Йыынжеееен, – напевало оно и, кажется, раскачивалось из стороны в сторону. На секунду в освещенное пространство проникла крохотная палочка, не толще обычного прутика. Она изогнулась, поманив к себе, затем резко исчезла во тьме.

Этого хватило, чтобы вывести меня из равновесия. Проклятое чувство обреченности и потерянности для остального мира с прежней силой обрушилось на разум. Боги, как я был самонадеян!

– Умечоп ыт шичлом? Ировог ос йонм!

Чего оно хотело? Мой разум отключился под действием инстинктов, столь древних и тайных, что о них успели позабыть. Они приказывали бежать не оглядываясь, бежать, бежать, бежать, пока не сотрутся подошвы!

Я начал отступать. Слова заклинаний вылетели из головы, словно их там никогда и не было. Я думал только о том, чтобы тварь перестала шептать невразумительную муть и пялиться на меня из темноты коридора.

– К-кто ты, дитя Нави? Открой свое лицо и н-назови Имя!

Если оно ответит, будет шанс спастись. Оно обязано отвечать на вопросы человека. Иначе будут нарушены негласные законы Прави.

– Ай яовт тремссс.

Тремс, тремс, тремс… Что‐то мелькало на краю сознания, знакомое, как детская считалочка. Тремс.

Фрагменты мозаики встали на положенные места.

«Так вот что оно говорит. Как просто».

Я твоя смерть.

– Назови свое Имя, ты, тот, кто не имеет тени и дыхания! – рявкнул я, хотя дыхания не хватило нам обоим. Существо во мраке тяжело упало на пол. Получился такой раздражающий тягучий чвак. Маленький я часто давил улиток с тем же липким звуком.

– Ыт пулг… Асссссинга.

«Ты глуп, Агни́са».

Агниса. Так в восьмой день рождения нарекла меня мать, приказав никому не разглашать данное богами имя. Откуда оно известно невидимому собеседнику?

Существо наконец удосужилось выйти к свету: изогнутое, растянутое, будто перебитое, с не менее чем полусотней конечностей, оканчивавшихся крохотными коготками. Словно сломанный человек. Безумно уродливый, видоизмененный, но все же человек.

От одного его вида затошнило. Головка на тонкой шее потянулась вперед, зависнув перед моим лицом. Из угла неровного ротового отверстия свисал крысиный хвост. Как и трехрогий, оно не могло не улыбаться.

– Ым иладж ябет! – смаковало слова существо, крадясь бочком. – Оглод. Кев. Тсончев!

– Вы ждали? – Язык вдруг снова стал принадлежать мне, а не кому‐то еще. – Поздравляю вас… Дождались!

Я выхватил флакон с коровьей кровью и швырнул его в сторону. Тварь вздрогнула, потянулась за сладким запахом. Тогда‐то я и воспользовался книгой заклинаний по назначению. Ветхий переплет врезался существу в висок, прошел насквозь и чуть не лишил меня равновесия. В отличие от прошлого врага, этот был бесплотен.

Незамедлительно последовал ответ. Меня подбросило, впечатало в дальнюю колонну; позвоночник при этом надсадно хрустнул. Но гораздо страшнее боли было то, что свеча погасла и я остался в абсолютном мраке.

Из глотки вырвался вопль ужаса. Я пополз на ощупь – туда, где предположительно находилась спасительная лестница.

– Rabana, Lit Wiena Dobyra! Rabana, Lit Wiena Dob… dyra!!!

Орать приходилось что есть мочи. Имена заморских колдунов путались в голове. Воздух становился неимоверно холодным и грязным, будто я дышал через влажную половую тряпку. На спину опустилась лапка. Коготок ловко скользнул под несколько слоев одежды и погрузился в плоть, цепляя потную кожу.

– Lit Rabana Wiena, то есть Rebana Lit Wiena! Черт!

Амулеты не спасли: их с меня просто сдернули.

– Адук? Адук? – талдычила зловредная гадина, раздирая спину. Сотни уколов доказывали, что происходящее было реальным. Так же как и то, что я умирал.

Извернувшись червем, я попытался ударить ногами пустоту и не ощутил отдачи.

– Ай юанз отк ыт! – шептало оно прямо на ухо, давя немалым весом. – То ябет йиикдалс хапаз!

Я отвечал воем и барахтаньем. Силы терпеть эту пытку иссякли. Рванув на себе одежду, я кое‐как вытащил погнувшееся зеркало. Выставил его перед собой как щит, в надежде, что хотя бы оно подействует. Но и отражение не стало помехой врагу. Многоногая тварь вырвала зеркало и, судя по звуку, разломала на куски. Визгливый смех подхватило эхо.

Наша борьба, показалось, заняла вечность. Тело словно огнем загорелось, к горлу подступила едкая волна рвоты, еще капля – и я бы лишился рассудка. Но внезапно в памяти всплыл образ молодой женщины. С плачем я потянулся к ней. Она понимающе улыбнулась, развела руки и… хлопнула ими с такой силой, что заложило уши!

«Беги», – раздалось в голове. Тьма отступила, порвалась, скукожилась, что подарило хотя бы крохотный шанс на спасение.

Вскочив на ноги, я побежал по коридору, то и дело касаясь ладонью стены, дабы не потерять ориентир. А по пятам гналось обескураженное существо, скрипя когтями и суставами. Оно раздулось до невероятных размеров и теперь едва помещалось в узком проходе.

Лестница буквально возникла из ниоткуда.

Я стал карабкаться, ощутив лицом потоки свежего воздуха. Осталось совсем чуть-чуть, когда судьба решила позлорадствовать. Многоногая гадина вцепилась в меня сразу десятком конечностей.

– Ен шедйу!

– Сгинь, мешок гнойный!

Я лягнулся что было сил, навсегда оставив один сапог в катакомбах. Покалывания в ступне, когда она коснулась снега, ознаменовали небольшую победу.

Продолжив подпрыгивать на левой ноге, я выбежал из развалин терема наружу. Когда из проема ближайшей избы кто‐то высунулся и крикнул: «Сюда! Быстрее, пока не схватила!» – я не стал долго раздумывать и припустил к распахнутым дверям, а позади меня зашипела выбравшаяся на свободу тварь.

Ее трясло от ярости. Живот надулся и колыхался на сильном ветру. Мужчина лет тридцати схватил меня за воротник и вдернул внутрь дома прежде, чем она успела догнать.

Свалившись плашмя на прогнивший пол, я попытался отползти прочь… под чей‐то гнусный смех. Внутри было пять человек. Они сидели за покосившимся от старости столом, разглядывая меня с интересом, словно дети, которым попался особенно крупный навозный жук. В мозгу что‐то ожесточенно щелкнуло. Они могли видеть ту сущность, а их одеяния казались смутно знакомыми…

«Это же те чудаки с постоялого двора!» – узнал я.

– Чего расселись? За дело, – тихо сказал тот, что заманил меня внутрь. – Потом поиздеваетесь над новеньким.

Снаружи продолжал звучать утробный вой. Мне хотелось скрыться, прятаться, бежать, лишь бы оказаться подальше от жуткого звука – таким было его влияние. Правда, не на моих «новых знакомых».

– Он прав. Пора. Ловец сработал, – проронил незнакомый седой старик.

Искореженной рукой он придерживал фонарь на столе. Сутулая фигура казалась иссушенной, как ствол мертвого древа. Немытые космы ниспадали на лицо, словно пытались скрыть уродливый шрам поверх ослепшего глаза. Пламя внутри фонаря в когтях старика то и дело создавало жутковатые тени на полу и стенах.

Русобородый великан, что настаивал на поездке, тоже был здесь. Он стоял напротив меня, расправив плечи, и подбрасывал ладонью пудовую дубину.

– Не бесись, Радого́ст. Мы тебя услышали, – обратился здоровяк к тому, кто втащил меня в дом.

Остальные кутались в плащи и терпеливо ждали указаний.

– Младшие, на выход, – скомандовал Щука. – И расписанного прихватите. Пускай полюбуется на свою работу.

Двое подростков послушно подхватили слабо сопротивляющегося меня и потащили наружу.

Перед домом я увидел странную картину. Многоногая тварь кувыркалась в снегу, пытаясь сорвать с себя хитросплетенную веревку. Но чем больше выворачивалась, тем сильнее запутывалась. Увидев людей в одинаковых серых плащах, она задрала голову. Дрожь пошла по сдувшемуся тельцу.

– Теееен! Тееееееееен! Окьлот ен ыв! Ен ыыыыв!!!

«Выходит, она их знала? Но откуда?»

– Как ты и предсказывал, О́йла. Она настолько увлеклась погоней, что забыла про осторожность, – улыбнулся Радогост. Выглядел он как типичный выходец кет’тарка: такой же смуглый, гладкокожий, с жесткими волосами и глазами как угольки. Резкую линию рта обрамляли складки. – А ведь как умело пряталась! Сами бы мы и за месяц ее не выкурили!

– Кто нанесет первый удар? – спросил одноглазый Ойла. В голосе звучало плохо скрытое нетерпение.

Вперед выступил молодец с пустым выражением лица. Одного взгляда хватило, чтобы понять, как сильно тяготило его бремя жизни.

– Я хочу. – Он вытащил оружие – короткий кинжал из той же породы дерева, что и дубина великана Щуки.

Повиновавшись жесту главаря, единственная в группе девушка направилась к визжащей твари. Откопав в сугробе конец веревки, ловко сдернула ловушку, вытряхнув добычу на свободу. Я готов был поспорить: сейчас многоногая мечтала оставаться в сетях как можно дольше.

– Помни, Велес, одного удара для шишига́ри недостаточно. Отделяй плоть быстро, – напутствовал Радогост, дыша на озябшие ладони. – И не дай ей возможности сбежать к носителю.

– Понял.

Велес ухмыльнулся и направился к многоногой твари, которую назвали шишигари.

Я гадал, как они собираются ранить призрачное существо. Мне не удалось. Хотя у них же как‐то получилось ее поймать. Тем более оружие у незнакомцев было каким‐то необычным: его покрывал темно-фиолетовый налет, будто от сока ядовитого плода.

Велес замахнулся.

Тварь дернулась, попытавшись проскочить мимо, но получила рваную рану во весь бок. Из разреза стремительно потек туман. Шишигари застонала, испустив волны ужаса и страха, от которого у меня чуть не помутился рассудок.

Реальность расслаивалась, распадалась на несколько зеркальных частей. Рыхлая луна то возникала, то пропадала с небосвода. Мне казалось, я видел несколько версий происходящего – и каждая была правдива. Велес одновременно сражался с пустым местом, шишигари и пульсирующей точкой, что зависла в воздухе.

– Какая красота выродилась. А сосуд всего-навсего пьянствовал да мочился на могилы древних. Забавно, не находите? – Одноглазый потер шрам. Людей нисколько не беспокоил итог битвы. Незнакомцы даже не пытались помочь сражающемуся товарищу.

Девушка неторопливо наматывала на локоть выбеленную веревку с паутиной переплетений на конце.

– Мне спуститься в подвал? – резко спросила незнакомка. – Нужно отыскать потенциального смага, пока он не окочурился от разрыва связи с паразитом.

– Успеешь. Гляди, как твой дружочек умело шинкует уродину.

Многоногая уже лишилась половины конечностей. Она едва сохраняла равновесие, разбрызгивая туманные капли на снежный наст. Силы ее стремительно утекали, точно поток горной реки. Последним рывком она проскользнула под кинжалом, но вместо того, чтобы попытаться скрыться в подземном ходе, бросилась к охотникам, стоявшим в отдалении.

Никто не ожидал подобного от умирающей твари. Она проскользнула мимо Щуки, отпихнула воинственную девицу в ближайшие кусты и налетела на меня, сбив с ног.

– Яовт анив, ыт невонив!

Последовал шквал яростных ударов. Остальные бросились на помощь, но их остановил Радогост:

– Пускай сам… Парень, Иван, сконцентрируйся. Ты должен ее ранить! У тебя есть руки, у нее – плоть, а значит, ты можешь одержать верх!

Его слова звучали как сквозь подушку. Лицо жгло. Похоже, шишигари распорола его на лоскутки.

«Говорите, не терять концентрации? У меня ее вдоволь, хоть упейтесь!» Не ощутив боли, я врезал кулаком с перстнем по искаженной роже, закрывшей небо. Нелепая головенка дернулась, я почувствовал податливость мягких костей. Тварь стала осязаемой!

Но удивляться чудесам было некогда. Схватив сопротивляющееся существо за многосуставчатые лапы, чтоб и не подумало сбежать, я начал одну за другой наносить размашистые оплеухи.

Истеричные вопли заглушили вой ветра.

– Достаточно. Так ты ее точно не добьешь, – вмешался вскоре Радогост, которому надоело наблюдать за нашей возней.

Он вытащил из-под полы тяжелого плаща деревянный меч с широким темным клинком. К рукояти тонкой лентой была примотана крохотная детская игрушка – грубо выструганная лошадка. Этим мечом он в несколько уколов заставил шишигари распасться на части. Внутри оказалась та самая точка, что я увидел иным зрением.

Тут же подоспел Щука с каким‐то кувшином. Вдвоем они загнали светящуюся искорку внутрь и плотно закрыли крышкой. Ощущение обреченности в тот же миг стало исчезать.

– Ты не чувствуешь точку роста. Контролируй эмоции, – заметил главарь, обратившись к тяжело дышавшему Велесу. Подросток промолчал.

Закончив свои дела, незнакомцы обернулись ко мне. Выглядели они не слишком дружелюбно. Отсидеться в сторонке явно не получилось бы. Будто постаравшись спастись от неловкости, мое тело повело себя нестандартно.

Меня вновь стошнило. Прямо им под ноги.

Глава пятая

Порядок – величайший из даров человеку.

Он отделяет мудрость от глупости, как зерна от плевел.

И защищает нас, когда на землю сходит Ночь.

Догмы служителей Един-бога

Первым делом они погасили странный фонарь. Одноглазый смаг просунул руку в чугунное, изъеденное копотью чудовище с пудовой свечой внутри и сдавил огонек пальцами. Остальные бережно упаковали кувшин с шишигари в сумку и унесли прочь. Я продолжал лежать в снегу неподалеку от лужи рвоты, боясь коснуться лица.

В тот момент казалось, что от него не осталось ничего, кроме кровавых лохмотьев.

– Вставай-ка, недотыкомка. – Щука присел на корточки рядом.

Я упрямо мотнул головой. Куда? На мне живого места нет. Но великан истолковал молчание иначе и повернулся к Радогосту:

– У нас живая вода осталась?

– Поищи в вещах Ойлы. – Тот щурил темные глаза, изучая меня. – А ведь крепкий парень. Это надо ж, бегать с отравлением столько недель? Он хоть стоять может?

Чудо! Губы оказались на месте, и я даже смог их разлепить:

– Это вы, вы ведь подсунули меня твари?

Главарь кивнул, не став отрицать очевидное.

– Зачем?!

– Нас она знала. Чуяла. А ты еще не пропах едкой кровью шишигари. Был шанс, что она на тебя клюнет и высунется. Так и вышло. Ты молодец, справился.

– Вы меня подставили!

– Привыкай, – хохотнул Щука, протянув какую‐то флягу. – Да успокойся, не отраву предлагаю. Сами порой пьем. Помогает справиться с тошнотой.

– Кто вы вообще такие? – Я осторожно пригубил напиток, почувствовав, как от каждого глотка по телу разливается блаженное тепло.

– А на кого мы похожи? – спросила девушка, откинув капюшон.

Она была худой, скуластой, черные лоснящиеся волосы заплетены в десяток косиц, да еще и одета как мужчина. Никаких тебе украшений: ни бус, ни браслетов, ни венца – не было видно, что, вероятно, намекало на разбойное прошлое. На впалой щеке алела свежая царапина. Должно быть, подарок колючего куста.

– Мы – смаги. – Подойдя ближе, она пнула мою ногу носком потертого сапога. – А ты сброд. Вор и убийца. Даже не думай, что сможешь стать одним из нас.

«Кажется, я ей не нравлюсь. Значит, смаги… Что‐то знакомое».

В прежние времена так звались члены Братства Тишины, которые утверждали, что научились перенимать у малых народцев их способности. До раскола царства Гороха смаги занимали важное место при дворе и участвовали во многих битвах, помогая воинам раскрывать слабости врагов.

Когда наука доказала животную природу умений нечисти, смагов объявили лжецами, а потом о них позабыли. От былого величия остались лишь дурная слава да с сотню живых последователей.

«И смотрите, чем смаги теперь занимаются».

– Идемте в дом. Здесь становится слишком холодно. – В нашу сторону шустро ковылял Ойла. Он возвращался из подвала терема, откуда совсем недавно улепетывал я.

– И? – спросил Радогост.

– Поздно. Не выдержал разрыва связи. Лежит там, коченеет. – Старик невозмутимо сплюнул в снег. – Думаю, так даже лучше. Пропойца стал бы обузой.

– Не нам то решать.

– А что скажем вдове? – вмешалась ученица.

– То же, что и всегда. – Главарь, явно разочарованный, отвернулся от развалин. – Умер от отравления дешевой выпивкой, ничего тайного в смерти нет.

– Может, хотя бы тело вынесем?

– Потом. – Ойла шмыгнул носом в мою сторону и скривился. – Сначала с шутом разберемся. Ишь, как вырядился, точно к цыганам на свадьбу пригласили! – Он хрипло каркнул, будто давно позабыл, как следует смеяться.

Мое бесполезное оружие и наполовину стертые рисунки на руках, видать, знатно всех повеселили.

Меня, сопротивлявшегося и злого, снова схватили под руки и потащили обратно в дом. Пара учеников уже разжигала огонь. Подтолкнув меня к прогнившей скамье, старшие смаги встали у двери, а их главарь вытащил что‐то из-за пазухи и швырнул на стол. Стопка листов. Я вгляделся в витиеватые буквы и рисунок.

На верхнем листе красовался мой портрет. Надпись под ним гласила: «Душегуб из Фензино. Опасен. Жесток. Поймавшему мерзавца будет выдана награда в виде золотого кубка из рук князя Борислава да лучший конь княжьих конюшен».

– Кое‐как убедили княжескую канцелярию эти листки по улицам не развешивать. Ты, Иван, настоящий плут. А ведь как все хорошо начиналось. – Радогост сел напротив и вытащил другую бумажку. Вслух зачитал: – В девять потерял мать. Причиной гибели якобы стал пожар. В тот же год бежал из дома с бродячими артистами, где овладел мастерством ходить по канату и обчищать кошельки у зевак. В тринадцать забросил это дело и за хорошие деньги поступил в Сокольскую Школу Знахарства. По словам учителей, проявлял усердие и жадность до знаний. Однако не прошел последнего испытания из-за того, что накануне выкрал из-под замка щенка-оборотня, которого надлежало изучать студентам. Больше обоих в школе не видели. Известен во многих уголках Славского троекняжества как великий кудесник и целитель Константинос Златный. Легко обманывал народ, несмотря на свой юный возраст. Лгал, мошенничал, богохульствовал, но за убийством до сего момента замечен не был. И вдруг – целая деревня. Как же так?

Остальные смаги криво усмехались. Многое же они успели выяснить. Получается, отпускать меня домой никто не собирался.

– Это не я. Вы и сами прекрасно знаете.

– Знаем. – Добродушный Щука хрустнул запястьем. – Только вот другие тебе не поверят.

– Другие и не нужны. Вы хотели меня испытать, верно? Я выполнил задачу и заслужил право знать правду. Что происходит? Как вы связаны с теми тварями и Братством Тишины? И как вы уничтожили многоногую? Мне… Мне нужно такое же оружие!

От возбуждения я забыл про раны, которые, должно быть, покрывали каждый кусочек лица и спины. Раз меня не сдали князю, значит, я для чего‐то нужен. Стоило этим воспользоваться.

Смаги переглянулись. Радогост устало вздохнул.

– Хороший настрой для того, кто едва не умер. Но месть подождет. Ты же понимаешь, что тварь, которую ты только что видел, была не совсем реальна? Это шишигари, так называемая тень Чернобога. А теней у него много… Они остаются невидимы взору, пока не становишься их добычей. Даже если выживешь, покоя не обретешь. Тебя отравит Тьма.

– Тьма? Вроде тех навязчивых видений?

– Это часть расплаты. Твой взор никогда не станет прежним. Будешь видеть порождений Нави – мира подземного. Мы бывали на твоем месте. Знаем, что́ чувствуешь после этих перемен.

– Но откуда твари берутся? – просипел я.

– Никто не знает, – сказал Щука. – В основном они приходят в наш мир, когда человек преступает законы Прави. Проще говоря, когда кто‐то впадает в немилость богов. А не угодить им так‐то легко…

– Твой дружок сбегал от ворчливой женушки. Мешала она ему. – Ойла колупнул завиток узора на старом фонаре, который все это время любовно оглаживал. Казалось, старик не слушал товарищей, полностью увлеченный беседой со своим безумием. – Никаких чудес. Просто нашел место, где никто не трогал. Где не надо было делиться выпивкой. Тихое забытое место… Священное для лесных народцев.

– Подземелье, – кивнул я.

– Он пьянствовал там, спал и гадил, разлагаясь еще при жизни. Дни сменялись ночами, время исчезло. Он и не заметил, как его поглотила тень.

– А если бы вы пришли раньше, то смогли бы его спасти? – Я дернулся, попытался вскочить, но меня силой усадили обратно.

Одноглазый смаг склонил косматую голову вбок. Его кадык заходил ходуном.

– Кхе-хе, один Мерун знает ответ!

– Ойла, перестань. – Главарь остановил старика взглядом. – Смаги веками хранили знания о войне с тенями. Пока Братству удавалось сохранять порядок, но настали трудные времена. Тебе, Иван, нужно понять: один ты не выживешь. За берегинями до недавнего времени было безопасно, теперь же шишигари стали появляться и тут. Они чуют нашего брата. Даже если тебя не порвут шишигари, то точно найдут слуги Борислава.

– И висеть тебе тогда, ясен клен, на виселице, – добавил Щука, изобразив ладонью захват и скривив рожу, точно от удушья.

«Так они все же хотят, чтобы я к ним присоединился. Даже убеждают, хотя и весьма странным способом».

– А для чего я вам так нужен?

Радогост развел руками, удивившись неуместному вопросу.

– Наше Братство со времен правления Первого владыки защищает людей от порождений тьмы. Сейчас никто не вспомнит, сколько предки-смаги сделали для своего народа. Нас мало, Иван, крайне мало. Мы слабое эхо отгремевшего величия.

– Почему же тогда не напомнить людям о вас? – спросил я. – Сходите к князю, расскажите правду. Пусть соберут войско!

– А я говорил, что он дурак, – наставительно буркнул Ойла из угла.

«Вот же дряхлый ворон!» – рассердился я.

Главарь смагов улыбнулся. Смуглая ладонь скользнула по лицу, и я впервые заметил, какая у смагов необычная кожа. Словно их всех подсушили над костром.

– Нельзя. После свержения Гороховых потомков и раскола великого царства мы потеряли всех покровителей. Борислав с братьями терпят нас только из уважения к мудрости Первого. Богатыри приносят головы лесных чудищ, огненных змеев. А как нам доказать свою правоту? А сумеем их убедить – кто даст слово, что владыки не попытаются использовать полученные знания во зло?

Я содрогнулся, как наяву увидев широкую пасть трехрогого.

Его зловоние и тот суеверный ужас, вызванный одним видом искореженного тела. Кому захочется призывать такое? Хотя для войны или укрепления собственной власти среди коварных братьев…

– Мы раскрыли многое из того, что знаем сами. – Радогост выпрямился. – Силой заставить тебя мы не сможем, поэтому спрошу прямо: ты пойдешь с нами?

– Откажешься – мы поймем. – Щука встал с ним рядом. – Будешь жить как раньше, разве что станешь чуть известнее. С каждой стены будет глядеть твоя хитрая рожа. Но это ж не проблема, да?

Кажется, значение фразы «добровольный выбор» этим чудакам неизвестно.

Я поджал губы, изобразив моральные терзания. С понурым видом пожал ладонь главного смага, отчего тот сразу посветлел лицом, а про себя подумал, что время рассудит, кто и кого будет использовать.

«Напрасно они меня недооценивают».

– Я не могу ехать в город в таком состоянии.

На меня снова посмотрели, как на юродивого. Даже молчаливые ученики выразили свое презрение мимикой. Щука, заплетавший бороду в короткую торчащую косицу, оторвался от этого занятия и почесал переносицу.

– А что с тобой? Ты же воду пил. Не полегчало?

Я закрыл глаза и, как научили в Сокольской Школе, досчитал до десяти.

– Мои раны. Они не станут хуже?

– Какие раны? – в ответ получил искреннее удивление.

«Какие? Те, что оставила призрачная многоногая тварь!» От мысли, что мое лицо и спина теперь напоминали разодранную хоругвь, становилось дурно. Они что, это даже в расчет не берут?

– Он не заметил, – подсказал Радогост.

– Чего не заметил? – всполошился я.

– А-а, – протянул Щука. – Думает, что оно по-настоящему.

– А как еще?!

Я озадаченно крутил головой, пытаясь уловить смысл их загадочных перемигиваний.

– Ему уже ничего не поможет, – ехидно прошелестел одноглазый.

«Да что происходит, в конце‐то концов!» Переборов отвращение и страх, я прижал ладони к щекам, боясь ощутить извилистые бороздки раскроенной плоти. Но почувствовал лишь горячую кожу: липкую от пота, но вполне целую.

Боль по-прежнему жила где‐то глубоко внутри, лишенная причины для существования. Не поверив своим ощущениям, я стянул полушубок, просунул руки под рубаху и начал судорожно елозить. Ни-че-го.

Щука поспешил меня успокоить:

– Ты не утратил разум. Шишигари внушила тебе боль, как она внушала страх и панику. Она слишком ослабла, чтобы изранить всерьез. Получила мало крови.

– Эти твари набираются сил пропорционально количеству и качеству жертв, – сказал Рад.

– Но в Фензино…

– Там был особый случай. Тебе не повезло.

Они резко помрачнели и стали собираться в удвоенном темпе. Когда все ловушки и инструменты были сложены, а кувшин надежно запечатан, смаги отправились за телом жертвы.

Мы спустились в подземелье и почти сразу наткнулись на иссохшее тело. Пропойца из последних сил полз к выходу, желая спастись, а может, воссоединиться со своим ручным чудовищем. Внешне он отличался от Беляны, от которой после «расставания» остались одни кожаные лоскуты.

Он был относительно цел. Лицо застыло предсмертной маской, рот раскрылся, а язык вывалился и лежал на камнях, как сморщенная улитка без панциря. Под ногтями засохла кровь: несчастный разодрал себе грудь до мяса.

– Дрянь, – выругался Радогост.

И непонятно было, что его злило больше: исход битвы или вид мертвеца. Вместе с учениками они перевернули тело на спину, с заметным усилием закрыли рот, очистили ногти и посмертно перевязали раны.

– Скажем, что он получил увечья задолго до гибели.

Остальные кивнули. Я не сразу догадался, к чему такие сложности. Они хотели стереть малейшие намеки на одержимость. Мертвеца вынесли под лунный свет. Прикопав его в снегу перед сгоревшим теремом, мы направились к жилым кварталам Каменновыси.

Там мне повезло присутствовать при отвратительнейшей сцене.

Несколько месяцев назад одна женщина обратилась к смагам за помощью; пропал ее муж, а обычные поиски не дали результата. Смаги сразу почуяли неладное. Слухи о дурном месте сошлись с дурными привычками пьянчуги. Первое время шишигари пряталась, пока под руку не подвернулся такой умный и везучий я…

Получив подробные объяснения, где и в каком состоянии сможет найти тело, вдова вполне закономерно залилась слезами и начала вопить. В сторону Радогоста, молчаливо стоявшего на пороге, полетела сначала брань, а затем и тяжелая утварь.

Он терпеливо ждал.

– Извели! Со свету свели соколика-а-а… Никому зла не желал, богам жертвы носил исправно! – старательно надрывалась баба. – Это все вы, ваша вина! Изверги, кровопивцы… Взяли да и сгубили! Чернокнижники проклятые-е! Ах, зачем я к вам обратилась, глупая! Проклинаю! Все подохнете, псы смердячие, света белого вам не видеть!

– Похоже, не заплатит, – цокнул языком Ойла.

– Вот так ботва. Дура баба, что скажешь, – расстроился Щука. – Пошли, Рад.

Судя по их реакции, такое происходило довольно часто. Неудивительно, что о смагах ходила дурная молва. Мы шли, а вслед нам еще долго летели проклятия: «Аспиды злобные! Людей губите, никого не жалеете! Вот ужо отольются вам слезинки честной женщины!»

– Убивается так, словно и не ждала шанса, чтоб к любовнику незапятнанной уйти, – ворчал великан, потерев плечо, нывшее после удара тяжелой сковородой.

– А если бы он не умер, тогда что? – Я влез между старшими. Их, кажется, удивила подобная наглость. Ученики без разрешения рта не раскрывали, и мне вроде как надлежало брать с них пример. Но молчанием многого не добьешься.

Главарь посильнее закутался в серый плащ, отвернулся и зашагал быстрее. Ответил мне Щука, на которого скандал явно повлиял не так сильно. Он почесал заросшую щеку и сказал:

– Тогда пришел бы сам и объяснил, что, мол, бросает ее ради другой. В нашем деле семье места нет.

– И что, никто не отказывался? Вы бы и такого пьянчугу в свои ряды взяли?

– А есть выбор? – отмахнулся он, ответив сразу на оба вопроса.

Мы вошли в подлесок и неторопливо направились к столице. Сквозь кроны деревьев на широкую тропинку падали диковинные пятна света. Я подумал, что никто так и не спросил у меня, что именно произошло в Фензино. Почему их Братство отреагировало так поздно? Возможно, если бы они пришли раньше, меня…

Горло вновь сдавило судорогой.

Внезапно поблизости глухо хрустнула ветка. Я шарахнулся прочь, точно конь перед выскочившим хищником. Но выползшее на свет существо оказалось не им и даже не трехрогой тварью. Это был леший: черный как смоль, с янтарными глазами, которых было явно больше шести, и густой зеленоватой гривой вдоль хребта.

Он подполз к нашей группе и протянул лапы.

– Должок, – просипел леший. Неприятные все‐таки голоса у представителей лесных народцев, точно те земли обожрались.

– На, бери. – Ему протянули мешочек с медовыми пряниками. – Заслужил.

Нечисть пискнула и торопливо сунула кусок лакомства за щеку. Остальное было бережно спрятано в шапку, которую он использовал как поясную сумку.

– Вкусно-хорошо. Я молодец. Нашли благодаря мне. – Узловатый, как корешок, палец указал на меня. – С вами будет. Запомню.

– Есть еще вести? – спросил Рад.

– У порогов Кейбы видели василиска. Шел к логову змеев. Неправильно это, когда у курицы есть клыки и чешуя. Она сразу начинает о себе много мнить.

– Василиски ж там не водятся, – нахмурился Щука.

– Этот тоже скоро… не будет водиться, – хмыкнул леший и показал кривые зубы. Радогост кивнул, поглядев в бархатно-темное небо. Взгляд стал задумчивым.

– Дурные знамения, – заметил он. – Не нравится мне, когда все вверх ногами переворачивается. На западе ворон не осталось. Кумельганские леса шумят, так еще и чудовища покидают насиженные места. Узнаешь еще чего интересного, дашь знать, Ггишка.

Ггишка низко поклонился, продемонстрировав лысый череп, и торопливо уполз под куст. Оттуда раздалось смачное чавканье. Похоже, леший решил не растягивать удовольствие и сразу приступил к трапезе.

Я поспешил нагнать главаря смагов и хлопнул его по плечу.

– Это с его помощью вы меня нашли? – В голову пришла идея.

– Еще в Бобровых дворах тебя хорошо описали. А после один из наших братьев разузнал про…

Я перебил:

– Он был в Фензино в ту ночь? Видел, куда направилась тварь, убившая жителей? Он должен был видеть!

– Успокойся.

«Нет. Нет! Как тут успокоиться? Меня подозревают в убийстве сотен невинных!»

Увидев, до какого состояния я дошел, смуглый смаг крепко взял меня за плечи. Встряхнул.

– Мы узнаём о нападениях шишигари из разных источников. К нам обращаются родственники пострадавших, да и домовые веками справно служат нашему делу. В этот раз мы получили письмо из Фензино. Туда направили умельцев, но они опоздали. Знакомый Ггишке колченог рассказал им, что видел, как прочь из деревни убежал человек. Неместный. И он был один. Понимаешь? Никто больше не покидал место бойни.

«Глупости. Такого не могло быть! Не улетел же тот шишигари… Или все‐таки улетел?» – Я растерянно смотрел на Радогоста, понимая, что он что‐то пытался до меня донести, но не улавливая, что именно.

– Не церемонься с ним. Пусть узнает правду. Чем раньше, тем лучше, – сказал Ойла.

– Обычно мы откладываем это до начала обучения. Новичкам необходимо пережить все на своей шкуре. Осознать, что их вины в случившемся нет, что руки на себя накладывать глупо. Это тяжело, но тут каждый пережил нечто похожее.

Ученики, стоявшие за спинами смагов, отвернулись. Слова Рада явно вызывали у этих людей боль. Меня же медленно толкали к осознанию того, что они уже сумели принять.

– Невозможно отомстить той шишигари. Но своей работой ты избавишь мир от многих из них.

– Почему? Почему я не смогу выследить ее?

Тогда решился Щука. Он раздраженно стукнул себя дубинкой по сапогу, вроде как сбив налипший снег.

– Обычным теням сложно оставаться без сосуда в мире людей – Яви, – сказал он. – Одна тень может испугать, ранить, свести с ума, довести до самоубийства… А вот разорвать на части – нет. Это делают люди. Люди, которыми владеют шишигари.

Я попятился.

– Брехня! Вы не видели ее, то, что она делала! Это было чудовище, вышедшее из тела девочки! Оно всех порвало! Оно даже надело мне на палец кольцо, вот смотрите! – Сорвав варежку, я начал тыкать в них изуродованной рукой. – Вот оно, видите? Я не лгу!

– Мы знаем, Иван. Ты только успокойся. – Радогост сделал шаг в мою сторону. – То, с чем тебе пришлось столкнуться, выходит за любые рамки. Обычно тени не перекидываются на других, не меняют носителя. Та была слишком сильной, ты не мог противиться ее воле.

– Я видел, как трехрогая тварь убивала. Не я – она!

– Твое тело стало сосудом ее воли. Те картины оказались впрыснуты в твой рассудок, словно яд.

– Брехня!

Тут вперед кинулся старый Ойла. Он оттолкнул главаря, занеся палку для удара. Но и его опередили. Единственная девушка среди смагов, назвавшаяся Лисой, резко ударила меня кулаком по затылку.

– Никто не станет с тобой возиться. Хочешь ныть, точно малое дитя, – дело твое. Лелей свои иллюзии. Похоже, ты просто недостоин стать смагом.

Руку, занесенную для новой оплеухи, остановил Радогост.

– Не тебе решать, девочка. Лучше успокойся. Довольно всем вам.

– Она права, – вступился Ойла и криво оскалился из-под спутанных волос. – Вы слишком нежничаете с молодняком. Вот они и дохнут как мухи.

Я зло прохрипел ему в ответ оскорбление. Мысли путались. Разболелась голова и почему‐то – раненый палец, да так, будто его сковали обручи огня. Услышанное заставляло трепетать.

«Там никого не было. Значит, мне не удастся отомстить? Я… Нет, не мог… Словно это возможно, сразу столько людей… Их же так много. Как ломит виски. И эта Лиса… Я не виноват, что ее отшвырнула многоногая страшила… Я не убийца.

Не убийца».

Голос Радогоста пришел издалека.

– Это наш крест – кровь невинных на руках. Ты должен обратить свою боль в ярость. Тебя обучат. Теперь ты смаг.

Затем Ойла добавил:

– И запомни: глаза всегда лгут. Повторяй это каждый раз, когда их откроешь.

Мы остановились лишь раз, когда старейший из смагов запыхался от быстрой ходьбы и ему потребовался отдых. Шли пешком. Видимо, не хотели привлекать лишнего внимания. Добравшись до Белого города, направились по центральной улице, мимо торговых лавок, роскошных гостевых домов и знатных Родовых имений. Мирославские, Хлыновы, даже сами Нале́совы – все расположились здесь, в лучшем квартале города.

Каждый терем был расписан вручную, в глаза бросалось обилие алого, золотого и белого цветов. Окна украшали резные фигуры и пестрые сценки из жизни предков. Вдоль дорог стояли частоколы бревен с заточенными верхушками, кое-где на них висели знаки от дурных намерений. На крышах плясали изящные кованые птицы: зяблики, краснохвосты, синицы, соколы. На воротах – оскаленные медвежьи пасти, цветы шиповника и всякие сойки на яблоках. Изображения родовых защитников.

Я засмотрелся на отражение некогда желанной жизни. Теперь богатства казались пустышкой, которой обманывают неразумное дитя, а ведь когда‐то… когда‐то…

У княжеского дворца, который сейчас напоминал ледяную гору, величественно возвышавшуюся даже над соседями, смаги свернули направо и направились вниз. И шли вплоть до самого тупика.

Здесь, в предместье, стояло несколько нелюдимых изб и лавка с поблекшей вывеской, на которой раньше, видимо, была изображена глазница с огоньком вместо зрачка, а теперь осталось только пятно с неровным контуром.

Дверь лавки скрипнула. Наружу выскочила румяная девушка, сжимавшая в руке безделушку вроде тех, какие часто мастерят дети. Выглядела она счастливой. Видать, получила хороший совет.

Мы зашли внутрь. В полумраке на дешевой волчьей шкуре сидел косоглазый мужик. Разглядев, кто вошел, он ловким движением убрал в рукав карты.

– Значит, нашли. Поздравляю, братец Рад… Надеюсь, тебе у нас понравится, юнец.

– Мы можем пройти?

Он отодвинулся, позволив заглянуть в проход за спиной, прикрытый занавесью с кистями. Я украдкой усмехнулся. Кто бы говорил про плутовство! Сами вон тем же, чем и я, занимаются!

В следующей комнате находились бочки и дверца в подпол. Вниз вела винтовая лестница. Я захотел спросить, куда она ведет, но вскоре и так стало понятно. По подземному ходу мы, видимо, перешли на другую сторону дороги и оказались под заброшенным домом. Повсюду горели свечи. Щука отворил дубовую дверь, ведущую куда‐то еще глубже, в плоть земли. Там, внизу, шумела жизнь.

Там были люди.

– Так удобнее. Сразу узнаем о последних происшествиях и можем не опасаться быть раскрытыми, – пояснил Радогост, сняв плащ.

Смагов было немного: либо совсем старые, либо юнцы. Они сновали по узким коридорам от комнаты к комнате, держа в руках свертки и загадочные инструменты.

Из больших помещений мне показали два: комнату для обучения и обеденный зал. Остальные предназначались для спален, хранения оружия и прочих нужд и были совсем крохотными. Некоторые запирались на огромные замки. Объяснив, что где находится, старшие приказали найти себе место и ушли, оставив меня одного.

Найдя свободный угол, я прямо в одежде упал на постель. Обстановка здесь напоминала храмовую келью. Бедно, но чисто. От усталости казалось, что сами стены двигались. Дикий все же денек выдался.

Ноги воют, как волки… Волки, хах.

«Селио, старина, как ты там? Берут ли в Ирий добрых оборотней? Хороший вопросец. Ты казался таким маленьким в той клетке, так дрожал – ну разве я мог тебя оставить?.. Их опыты казались бесчеловечными: как можно было столь безжалостно вскрывать и изучать тела существ Кумельгана? Работа знахаря того не стоила. К тому же, как ты помнишь, я не люблю кровь. От нее становится дурно. Но разве этот выбор сделал меня плохим?

Они сами давали деньги: за сказку, за возможность поверить в чудо. Я не убийца…

Не знаю, что делать дальше. Петлю затянуть так просто…»

Вновь явились отрубленные головы. Но теперь они просто кричали одним единым дыханием, будто разрывая мне череп: «Убийца! Убийца! Убил!»

Беляна улыбнулась, и эта улыбка разделила голову на две половинки, как у жутковатых кукол-марионеток. В когтях девочки блестело… Что? Золото?

Не забывай! Я вернусь за тобой!

Я закусил губу, чтобы стон не вырвался наружу. С утра начнутся занятия: меня научат, как бороться с шишигари, дадут оружие.

«Надо дожить. Жаль, в подземном убежище смагов не светит солнце».

Глава шестая

Время навеки замерло в жемчужном доме. Красна девица, рожденная явь-птицей, рухнула наземь со стрелой, вонзившейся в нежную грудь. С тех пор Народ Грязи лишился своих крыльев и бродил по земле неприкаянный…

Из Сказаний про Явь, Правь и Навь

Первое, что я узнал, проснувшись на рассвете, – здесь запрещалось пить хмельное.

В тесной каморке единственным источником света была вделанная в стену труба с медными зеркалами внутри, по задумке заморского мастера переносящая лучи солнца с поверхности в мрачную обитель Братства. В воздухе стоял терпкий пьяный дух. Несколько моих соседей лежали вповалку у дубовой двери. Там же стоял седовласый человечек с непривычно гладким лицом и разочарованно цокал языком.

– Уже второй раз! Ничему вас жизнь не учит.

Я прислушался.

«Каким же будет наказание?»

Не каждый из них сможет доучиться до настоящего охотника на шишигари. Это стало ясно, когда седовласый наконец разбудил нарушителей порядка и объявил, что за еще один такой проступок их отправят наверх, добывать деньги для братьев. Тогда они могут больше не волноваться о получении духовного оружия… А пока пьяниц послали трезветь за мытьем полов.

Пока ученики пытались прийти в себя, старший наставник подошел ко мне и оглядел почти бесцветными глазами рваную одежду и следы краски на запястьях. Я вдруг понял, что он гораздо моложе, чем показалось сначала: лет тридцати, не больше.

– Отлично. Тебя привели вчера, – он не спрашивал, а утверждал. – Возьми в шкафу чистое одеяние и сходи к священному источнику. Тебе необходимо совершить омовение.

Не уточнив, уместно ли мыться в священной воде, я послушно кивнул. Ему‐то лучше знать.

– Как видишь, наш круг не одобряет праздности и пьянства. Это ведет к ослаблению духа, а слабый дух – к потере сосредоточенности. Советую поступить как многие здесь: начать бороться с изъянами души с помощью веры. Она даст покой.

Я снова кивнул.

– Старовер? Или новопрозревший? У нас теперь есть алтарь для подношений. Недавно получили в дар.

– Ни то ни другое. Мошенник.

Он не удивился.

– Что ж, не мне судить. Мы столетиями обманываем людей, говоря, что мир проще, чем он есть на самом деле. Если повезет, ты обернешь слабости в силу.

И седовласый мужчина вышел, оставив меня под впечатлением от этого разговора.

«Странные они тут. Ну да ничего, я уже определился. Я хочу жить».

Не знаю, стало ли ключевым моментом недоверие к словам Радогоста, но я не смог оставить свои идеи, словно ненужный хлам. То, что я видел, не было иллюзией. Ни один человек, даже обрети он нечеловеческие силы, не способен убить целое поселение. А значит, в наш мир пришло нечто новое. Оно готовится нанести удар, набирается сил. Я же должен выяснить, как с этим бороться.

Получив новую одежду взамен старой, я переоделся. Обновки оказались потертыми, но хотя бы чистыми.

Обитель фальшивых колдунов производила своеобразное впечатление. Давящее. Узкие коридоры, в которых было особо не развернуться, голые стены, мало света. Как вскоре выяснилось, это было сделано специально, чтобы подготовить разум новообращенных к постоянному стрессу. Тех, кто был не способен выжить в таких условиях, отправляли наверх. Все просто. Смагом мог стать только человек с железными нервами.

«И все же, – раздумывал я, прогуливаясь по второму этажу, – они могли бы выбрать место поприятнее. Здесь, под землей, мы как похороненные заживо».

Источник с чистой ледяной водой находился в дальнем помещении, между двумя дверьми с крепкими замками. Вода наполняла небольшой бассейн и через разлом медленно утекала куда‐то вниз.

Ножом, лежавшим в выступе, я кое‐как срезал бороду, поглядев на свое отражение в мутном зеркале во всю стену. Ополоснувшись и продрогнув насквозь, вернулся к себе.

Вскоре пришел Щука.

– О тебе уже знают. Ты должен идти.

– Куда? – хмыкнул я, пропустив вопрос о таинственном «знающем».

– На Лысую гору… Тьфу! Наставление слушать, куда же еще? Если все пройдет хорошо, ты станешь одним из нас. И постарайся задружиться с братьями и сестрами.

– Это еще зачем?

Я всегда с трудом сближался с людьми. Да и они со мной тоже.

– Так заведено. Или ты держишься вместе со всеми, или ты мертв. Одиночки редко преуспевают в нашем ремесле.

Я неохотно поднялся с кровати и поплелся за ним. Как давно я не был в роли подмастерья? Стало вдвойне неловко из-за воспоминаний о прошлом опыте. Но тут вряд ли мучили невинных животных и тайком изучали строение нечеловеческих тел.

Это вселяло определенную надежду.

Щука проводил меня до самой двери. Пока шли вдоль спальных комнат, он объяснял основы жизни Братства. Тут до сих пор чтили древние традиции. Верили, что буква «азес», похожая на изогнутую змею, и золотая серьга в ухе могли уберечь от теней и гибели.

В учебной комнате было теснее, чем в залах Сокольской Школы. Увидев свободное место, я втиснулся между двух верзил лет сорока, так называемых рарогов – учеников, еще не получивших клейма смага и не давших обет молчания на золоте.

Наступило время урока. Худой до изможденности юноша хорошо поставленным голосом начал рассказ и заговорил о зарождении Братства во времена смут.

Слепой бродяга спас жену Первого царя от чудовищной твари, поселившейся в ее горле. В благодарность слепцу были пожалованы земля и дом, где он стал обучать талантливых детей со всех концов света. Великий учитель показал, что можно быть слепым – и видеть, а будучи зрячим, не замечать очевидного. Тогда же, с благословения Рода Горохового, было принято решение хранить Знание в узком кругу посвященных.

Мы услышали о величайших достижениях предков, потом – о главных ошибках. После состоялась беседа о самоотречении и дисциплине. И так продолжалось до самой ночи.

Все следующие дни оказались похожи на этот. Нам рассказали и о том, как было придумано идеальное оружие против шишигари. Лучшие мастера вырезали духовные орудия из упавших ветвей Карколиста и закаляли мертвой водой. Единственный родник находился на севере, в Крепости-Улитке, где его охраняли лучшие воины.

Нас пичкали сладкими наставническими речами.

Смаги служат людям. Они не имеют права использовать знания во вред или для того, чтобы возвыситься над другими. Насилие запрещено. Семейные узы запрещены. Раскрытие тайн Братства… само собой, тоже оказалось под строжайшим запретом.

Сначала я пытался выяснить, сколько же будет длиться обучение. Мне было мало одной теории. Я жаждал действовать, но, видимо, наставники как раз пытались отсеять самых нетерпеливых. Никто не говорил всей правды. А когда я захотел отыскать Радогоста, его отсутствие мне объяснили отъездом на новое задание. Выходило так, что у Братства сильно не хватало опытных охотников.

Свободное время рароги проводили в библиотеке, изучая основы анатомии человека. Не умевшие читать были вынуждены обучаться сразу нескольким вещам одновременно. Меня спасал опыт прошлого обучения, но все равно было тяжко.

Нас обязывали заводить дружбу среди равных.

«Уважай братьев, верь наставникам».

Только я – человек, которого называли Душегубом из Фензино, – в новый круг по понятным причинам не вписывался.

Трапезничать приходилось в одиночестве, что, правда, никак не сказывалось на отвратительном вкусе местной похлебки. Нас не баловали: давали ее, воду да подсушенные лепешки – скудный рацион, подходивший тем, кого отравила Тьма.

Жить как прежде смаги не могли.

Через месяц, когда я выучил имена учителей и старших братьев, а также досконально изучил книги о наследии смагов, к лекциям добавились тренировки. На них я вновь встретил Лису и Велеса. Они попали в Братство чуть раньше меня, но уже успели покончить с книгами благодаря тому, что эти двое вроде бы имели предрасположенность к борьбе с шишигари. Везунчики.

Мы – два десятка разнополых рарогов – впервые стояли в освещенном факелами помещении. Было душно. Перед нами стояло с полсотни деревянных чурок, каждая выше любого из присутствующих. Верхушки оснований украшали лица, нарисованные на туго набитых стружкой мешках.

На жутко улыбавшихся столбах было надето по несколько железных ободков с закрепленными на них жердями и лезвиями разного количества и формы. Видимо, чтобы сделать врагов более самобытными, а сами тренировки – сложными.

Конструкция казалась одновременно пугающей и нелепой.

«Как они работают, где скрывается источник энергии?»

Старый смаг в рубашке с пустым рукавом на том месте, где должна была находиться правая рука, коротко обрисовал задачу. От нас ждали сущей мелочи: требовалось пройти через Лес Смерти.

Сквозь поле этих чучел.

– Мы покажем вам, что не каждый способен стать смагом, – добавил наставник загадочно.

Казалось бы, что сложного? Гибкость, терпение, и все получится. Но стоило парочке учеников приблизиться, как чурки ожили. А мы приступили к «прогулке».

Старые деревянные жерди крутились вдоль своей оси, желая больно врезаться в самое уязвимое место. Лес танцевал с нами танец смерти. Одному несчастному атакой напрочь срезало ухо. Мы почти сразу вывалились обратно, запыхавшиеся и напуганные. Однорукий наставник не торопился нас жалеть.

– Вы станете светом, пугающим тень, лишь тогда, когда пройдете этот путь до конца.

– Это невозможно! – возразил кто‐то.

– Тогда тебе не стоило и начинать. Дальше будет только хуже.

Он указал, как хрупкая Лиса скользит мимо крутящихся чурок, пока те скрипят в бессильной злобе. Она дошла до половины, но особо хитрый удар все же отбросил ее к стене. Девушка мгновенно вскочила на ноги, отряхнулась и, постаравшись не подать виду, что раздосадована неудачей, вернулась на место.

Наставник одобряюще потрепал девушку по плечу.

– Еще рано. Дух не усмирила. Потерпи, – произнеся это, он направился к крайним столбам. Мы затаили дыхание. Однорукий смаг неспешно преодолел расстояние до ближайшей преграды и возложил единственную ладонь на гладкий ствол. Чудное сооружение не шелохнулось.

– Да ну…

– Это как же так?!

Я разделял негодование остальных, и не понимал, зачем нас пытаются обвести вокруг пальца, и пристально вглядывался в сочленения деревянного механизма, надеясь понять, где крылся секрет. Тут определенно была какая‐то уловка: рычаг или типа того.

Но внезапно случилось то же, что и при охоте на многоногую шишигари. От напряжения заболели глаза, а мир дрогнул и раскололся на фрагменты…

Обычное зрение показывало привычную картину. А вот внутренний взор открыл запрятанное внутри чурок свечение – крохотные точки в каждой из фигур Леса Смерти.

«Смаги смогли их запечатать…» – это открытие лишило дара речи. Смаги додумались использовать тени для своих целей и заперли остатки тварей в тренировочных механизмах!

Смаг, стоящий рядом, испускал слабое пульсирующее тепло. Оно достигало точек, и те съеживались. Что бы он там ни делал, шишигари явно не были в восторге.

Не только мне, но и другим новеньким приходилось нелегко. Кодекс Братства Тишины запрещал своеволие и требовал полностью раствориться в общей цели. Конечно, из нас не пытались слепить безликих существ, которым были неведомы желания. Просто требовалось максимально усмирить плоть. А это, скажу я, не самая простая задача.

Много времени мы проводили, застывая на месте. Старшие считали, что так легче получалось услышать голос своих пороков. В свободные часы нас выводили наружу под присмотром какого‐нибудь наставника и заставляли обтираться снегом; потом уводили к окраине, где мы долго бегали. Рароги учились бороться друг с другом. Выходить в город по своей воле до окончания обучения запрещалось.

Пару раз меня пытались задирать. Каждая из попыток заканчивалась провалом. После трехрогого чудища люди не особо‐то и пугали. Правда, старших моя «нелюдимость» беспокоила, словно проблема была именно в ней, а не в отношении остальных учеников.

Большинство рарогов-мужчин старательно избегали того, кто уничтожил целую деревню. А малое количество обучавшихся здесь женщин давно образовали отдельную шайку, отгородившись от остальных учеников прочной завесой равнодушия.

Как‐то я попытался заговорить с Лисой, которую считал косвенной знакомой, а она напряженно замерла и, не повернувшись, предупредила:

– Еще хоть раз приблизишься, и я вырежу тебе кадык.

Вот тебе и единство смагов.

Слушать про священный долг давно приелось. От синяков, поставленных чурками, на теле живого места не было, сплошные ссадины и порезы. Мышцы ныли, налитые свинцовой тяжестью, и болела голова.

А ночью приходили сны, которым не было конца. В них багровая тварь пожирала детей, а я стоял, словно окаменевший, сжимая в руках серебряное зеркало и свиток Вахбагра Нозиза. Там мертвецы всегда оказывались рядом. И смеялись, смеялись, смеялись…

Иногда я слышал, как посреди ночи кто‐то из моих часто сменяющихся соседей плакал в подушку.

Люди легко ломаются. Стоит только вырвать их из привычной теплой почвы и лишить света.

К концу отсева рарогов осталось всего восемь. Нас собрали в особом месте – в покоях Верховного наставника Симеона.

Вот уж кто не отказывал себе в комфорте, так это он. Светлую благодаря зеркальным трубам комнату украшали картины, изображающие победы отважных смагов. Сбоку – огромная кровать, застеленная дорогими тканями, в центре стоял заваленный письменными принадлежностями стол. А рядом с ним разместилась статуя ястреба из цельного куска золотисто-черного янтаря, так и кричащая о богатстве владельца комнаты.

В этом обилии красок ветхий маленький человечек – мудрейший-из-смагов – смотрелся чужеродно, как фрагмент другой мозаики.

Говорили, что глаз этот смаг лишился в битве. Теперь его голову украшала расписная повязка, обязанная скрывать уродство. Он сидел на подушках, хрупкий, как веточник, и вокруг него будто бы распространялся покой.

Никакого волшебства, ничего подобного. Просто мы знали, кто находился перед нами и сколько он сделал за свой век.

– Не люблю высокопарные слова. В моей молодости люди знали, как хрупок мир и сколько камней заготовлено, дабы разбить его на мелкие осколки. Шишигари. Тени из золоченых чертогов Чернобога. Тьма. Это всего лишь прозвища. Следствие наших поступков – слабая рябь человечьих деяний на глади озера времени. – Симеон подкинул вверх ритуальный камень волхва и без усилий поймал его у самого пола. Поднял перед закрытыми тканью глазами, будто рассматривая. – Или страшилка, предостерегающая от ошибок, если угодно. Люди страшнее, братья мои. Люди будут ненавидеть вас и презирать без причины. А искать спасения во Тьме… Вы почти прошли обучение. Осталось последнее. – Он остановился, выдержав паузу. – Вы были ранены в день своей печали. Теперь необходимо умереть.

Рароги зашептались, хотя это считалось ужасным непочтением. Симеон слишком уверенно для слепца поднялся с места и приблизился к напряженным ученикам. Впился в них взглядом отсутствующих глаз так, что каждого взяла оторопь.

– Живой не сможет побороть саму смерть. У вас не будет семьи, вы не продолжите Род и не обессмертите себя в потомках. Когда осознаете, что значит быть смагом, вы продолжите обучение.

Нас отпустили, но я замешкался, продолжив разглядывать картины на стенах. Одна спряталась в самом дальнем углу, занавешенная бархатом, как раз за ястребом, поставленным так, что сразу и не разберешь, что находилось за ним. Я отодвинул край ткани, позволив свету проникнуть внутрь.

Мне открылось изображение совсем молодого юноши с шапкой смоляных кудрей и пронзительными синими глазами. Он был хорош. Отталкивающая красота, какая по нраву дворянским девкам: томная, печальная, будто болезненная. В руках он крепко сжимал деревянный меч, похожий на узкую иглу с зазубриной на конце.

За какие такие заслуги его портрет спрятали от любопытных глаз?

– Величайший из братьев. Данко Бледный – удивительный талант, глубокий, пытливый ум. Он в одиночку мог выстоять в битве с сотней врагов.

Верховный наставник стоял за моей спиной. Оказалось, я задержался у рисунка дольше необходимого. Остальные рароги уже ушли.

– Почему вы его закрыли? – поинтересовался я прямо.

Симеон беззубо улыбнулся и коснулся рукой старого рисунка.

– Данко был лучшим среди братьев. Какая несправедливость! Впасть в гордыню в столь юном возрасте… К сожалению, подобная участь была неизбежна. Знаешь, что он говорил про шишигари?

– В ваших книгах про это нет ни слова.

– Ну конечно. Мы скрываем от молодежи, чем окончилось его служение. Ведь всем нужны достойные примеры, люди без промахов. Так вот, Данко часто говорил, что шишигари просто иные. Не Тьма или абсолютное зло, но нечто неподвластное простому пониманию. Порождения зеркальных земель. Думаю, шишигари восхищали Данко.

– Как это возможно? – Я не поверил ушам. Симеон пожал плечами.

– Великие люди полны странностей.

– Почему же вы тогда оставили его изображение?

– Смаг украшает эти стены в трех случаях: когда он умирает в неравной борьбе с великой Тьмой или когда растворяется в ней при жизни. Иначе никак. Другие умерли прежде, чем успели разочаровать Братство.

Трех? Но я решил не указывать на очевидную оговорку. Верховный наставник был стар, как высохший колодец. Что ж, выходило, что итогом для каждого из нас была смерть: физическая или духовная, но абсолютно неизбежная.

«Спасибо богам за щедрость!»

Перед отбоем ко мне внезапно постучался Мечеслав – юркий румяный парень на год младше. Многие из отсеянных рарогов вынуждены были переехать: кто начинал работать в лавке, добывая деньги для смагов, кто – помогать с готовкой на кухне. Из-за того, что большинство комнат опустели, Мечеслав захотел поселиться ко мне.

– Да ну его, этот покой, одному скучно. Думаю, чего медлить? Все равно вместе охотиться будем. Ты как думаешь?.. – Он широко улыбнулся.

А думать тут было не о чем. Комната пустует, чего за нее цепляться? Личных вещей смаги не держали, считая это делом пустым. Поэтому Мечеслав, считай, перебрался ко мне сразу, как закинул ноги на соседнюю кровать.

С того момента мы начали общаться, и понемногу напряжение среди учеников стало спадать. Нам больше нечего было делить, ведь каждый получал соразмерно заслугам.

– Как ты попал в смаги? – спросил я однажды соседа по комнате.

Он сразу же насупился.

«Черт, глупый вопрос. Никто не приходит сюда добровольно, у каждого за пазухой есть свои раны».

– У нас бабку конем задавили. Ну, мы и решили дом обидчиков проклясть, – все же решил открыться Мечеслав. – Кость висельника достали, кровью на нее покапали и тому коню в корм подкинули. Тот, конечно, издох. А затем вернулся! В смысле, к нам вернулся, сизый весь, без зубов. И главное, видел его только я. Говорю, лошадь дохлая в огороде, а родные лишь пальцами у висков крутят. Ну а потом мы все болеть начали. Сильно. В общем, пришлось смагов звать: они пришли и увели тварину. И меня заодно, раз я зрячий оказался.

– То есть никто в тебя не вселялся? – удивился я.

– Тут вроде не все так просто. Есть те, кому силой глаза открывают, а у некоторых взгляд с рождения такой.

– Допустим. Но разве это похоже на шишигари?

– Так оно ж не шишигарью было, – простецки усмехнулся сосед, удивившись моей недогадливости. – Так, морок… От злого деяния над невинной гадиной. Они разные, эти сущности.

Вскоре после этого разговора оставшихся рарогов собрали в скрытой части библиотеки, где умещались лишь пара столов и книжная полка с древними фолиантами, ради нового витка обучения.

Здесь хранили бесценный опыт сражений смагов прошлого. На ветхих страницах описывались тонкости выслеживания шишигари и определения тяжести ее внедрения в носителя. А редкие иллюстрации вполне могли напугать даже самого стойкого богатыря. Жуткие, богомерзкие твари из Нави, результаты их слияния с людьми… А ведь кто‐то сражался с ними. Сражался – и побеждал.

Мы с жадностью кинулись на новую подачку. Как сразить врага, заманить в ловушку, найти слабое место или особый подход – мы желали знать всё. И хотя правды стало больше, чувствовалось, что наставники по-прежнему не открыли нам всех карт.

Глава седьмая

Живь ощущает смятение. Видит она:

Злые падут, и будет окончена власть богов.

Народ Грязи останется один под Стопой.

Она не признает жизни. Все будет стерто.

Родись же, Человек, смени по праву рока

на троне Первого средь всех царей…

Последнее предсказание Наины Дурноустой

Пробуждение вышло болезненным.

Я поперхнулся стоном, вздрогнул и открыл глаза. Надо мной нависал наставник Фес. Я едва различал очертания жилистого смага. Лишь запах кислицы, которую тот любил жевать, выдавал, кто находился передо мной.

– Что‐то случилось, наставник? – спросил я, потерев зудящие веки. Похоже, на улицах Белого города стояла глубокая ночь.

– Одевайся, Иван. И иди за мной.

Он говорил тихо. Как мне показалось, слегка напуганно. Не понимая, кому требовалось увидеть недоучившегося рарога в столь ранний час, я все же послушно выполнял приказ. Возможно, они хотели что‐то уточнить. Или я, сам того не ведая, наконец добился титула смага? Было бы неплохо. Мне осточертело сидеть взаперти.

Почесывая затекшую ляжку, я следовал за наставником по тесным коридорам подземной крепости. Спустившись еще глубже, мы подошли к одной из многочисленных дверей, и Фес бесцеремонно втолкнул меня внутрь комнаты.

У стола – единственного предмета в помещении – стоял заспанный и злой Велес. Когда мы вошли, он напрягся.

– Что это значит? Зачем вы и его сюда привели?

Фес дернул плечом, словно от мухи отмахнулся, подошел к столу и жестом подозвал нас. Затем возложил на потемневшую от сырости столешницу кинжал: не деревянный, которым хвастались некоторые счастливцы, получившие право тренироваться с наставниками.

Помню, я еще злился, ведь мне подобного предложения, как и Велесу, так и не поступило.

А теперь бери, коль угодно. Вот он. Совсем близко. Но не тот, о котором мы мечтали, а обычная полоска холодной стали, которой принято убивать самых обычных непризрачных существ. Например, людей.

Фес сжал рукоять, будто попытался найти в ней решимость, а потом разжал и отошел к двери. Лишь у самого порога он обернулся, чтобы сказать:

– Вы знаете, что нужно сделать: одна битва – одна попытка. У вас нет возможности отказаться. Я буду ждать снаружи.

Выйдя, наставник закрыл дверь на замок. Пламя чадящих факелов изогнулось. Я тупо моргал, глядя туда, где секунду назад стоял старик.

«Это какая‐то непонятная шутка? О чем он толкует, леший их всех загрызи?»

Велес взял оружие, рассмотрел. Повертев его так и эдак, рарог усмехнулся.

– Как думаешь, чего они от нас хотя-а…

Увернуться мне удалось по чистой случайности. Я запнулся о собственную ногу и утратил равновесие, неизящно плюхнувшись на задницу. Лезвие прошло там, где должно было быть горло. Мое горло.

Брат-рарог навис сверху с застывшим лицом.

– Эй! Успокойся! – рявкнул я.

Велес улыбнулся.

– Ты не понимаешь, да?

– Не понимаю, чем тебе насолил. Но давай забудем прежние обиды и вернемся к загадке наставника…

Я вскочил, продолжив неотрывно следить за его движениями. Он наступал, вынуждая кружить по тесной комнатке. Мышцы ныли. На вчерашней тренировке в Лесу Смерти почти удалось пройти дистанцию до самого конца, но это окончательно исчерпало мои запасы прочности.

Еще чуть-чуть, и я свалюсь без сил.

– Тупица! Фес приказал нам сражаться, – снова заговорил Велес и стал издевательски поигрывать оружием. В отличие от меня, он не казался уставшим. – Одна битва, одна попытка. И только один смаг…

– Его слова можно трактовать по-разному.

– Ты думаешь, Братству нужны трусы? Сам верховный наставник дал нам подсказку. «Если хотите стать смагами, вы должны умереть». А что есть окончательная смерть, как не убийство соратника? Бесповоротное уничтожение в себе остатков человечности, которые могут помешать выполнить дело. Ты так не считаешь… Иван?

– Я вижу два ответа. Или все смаги лишились разума… – Я увернулся от косого удара, нацеленного рассечь мышцы живота, перехватил локоть противника в надежде выбить кинжал, но Велес сумел вывернуться и отскочить. – Или спятивший здесь один, и это ты.

На мгновение мы застыли в разных углах комнаты.

– Сомневаюсь, – покачал головой Велес и вновь ринулся в атаку. Он врезался в меня, попытавшись нанизать на короткое острие. Мы покатились по полу, сцепившись, как два репейника: лягались, наносили удары, ожесточенно пыхтели. Он оказался сверху и изо всех сил начал давить на рукоять, нацелившись лезвием на мою шею.

Я же старался отодвинуть его руку как можно дальше от своего тела. Лицо Велеса побагровело от напряжения, ноздри раздулись.

– Не мешай мне! – прошипел он. – Тебе давно следовало сдохнуть!.. Убийца!

Головы, сложенные полукругом. Селио с раздробленными костями, висящий, как коровья кишка на прилавке. Девочка Беляна – мое милое проклятие. Зачем я пошел туда, зачем строил из себя спасителя…

«Хватит. Довольно. Замолчите все!»

…И я врезал ему по недавно раненному колену. Велес завопил от боли и отпрянул. Тогда, не отпустив ладонь с оружием, я вывернул его запястье и вцепился крепкими зубами. Кинжал выпал, а меня оглушило ударом по затылку.

Велес неуклюже отскочил, запрыгав на одной ноге. Коленная чашечка была уязвимым местом на человеческом теле.

Я сплюнул чужую кровь. Зубы ужасно ныли.

«Ну да ничего, потерплю, сейчас главное – закончить начатое».

Прежде чем Велес смог увернуться, я схватил его за волосы и врезал кулаком в лицо. Предательски хрустнул хрящ переносицы. Вот она, польза неснимаемого перстня! Он послужил усилителем удара, а рубин даже не треснул. Кровь залила рарогу лицо. Я бил и бил, и его мотало в моих руках, как тряпичную куклу.

Наконец я остановился.

«Нельзя. Пусть они и хотят этого, но… нельзя. Я не убийца. Плевать, если прогонят. С такими испытаниями я уже не уверен, что хочу быть смагом».

Встав с пола и покачнувшись, я побрел к выходу. Велес валялся без сознания, слабо дергаясь от мышечных судорог. Дверь почему‐то оказалась не заперта. Оставалось только решиться посмотреть в глаза наставникам и объявить свое решение. Пусть катятся к огнедышащим змеям под зубчатые хвосты!

Снаружи раздался женский крик. Совсем неподалеку. Я понял: кроме нас, кто‐то еще участвовал в отсеве, только в женском. Рванув ручку на себя, я заставил непослушное тело набрать скорость для бега.

«Возможно, еще успею. Главное…»

В коридоре стоял Щука.

Я почти налетел на него, больно стукнувшись лбом о дубовую грудь. Он прытко сцапал меня лапищами, бросил короткий взгляд внутрь, убедившись в том, что соперник остался жив, и одобрительно потрепал меня по волосам.

– Я в тебе и не сомневался, – усмехнувшись, добродушно прогудел великан.

Я растерянно оглядывался.

Здесь собралась большая часть смагов и почти все ученики-рароги. Последние находились в печальном состоянии: одни стояли в обнимку и тряслись мелкой дрожью, другие зажимали мелкие раны. Над серьезно пострадавшими – а их было всего двое – колдовали знахари. До меня стало медленно доходить.

Они и вправду нас испытывали. Но отнюдь не так, как решил Велес.

Через толпу к нам вышел верховный наставник. С двух сторон его поддерживали особо приближенные люди. Он поднял руку, потребовав тишины.

– Сегодня вы узрели нечто новое – доказательство того, сколь изменчивой и гибкой бывает душа, как безжалостно честолюбие. Легко занести нож ради правого дела – сложно его остановить! Тьма всегда будет использовать искаженное отражение ваших намерений против вас. Вы люди. А люди рождены быть колыбелью всевозможных добродетелей и пороков. Лишь тот, кто способен очистить свой разум, достоин называться смагом. Только «мертвец» ничего не желает и ничего не ждет. Сегодня вы освободились от оков прошлой жизни, братья мои!

– Мы мертвы, – тихо подхватили бывшие рароги.

– И ожили вновь. Теперь вы – орудие в великой борьбе. На рассвете вас ждет церемония посвящения, а пока идите и отдохните как следует.

Украдкой вынесли тело единственного погибшего. Я вспомнил: его прозвали Шиго. А как по-настоящему звучало его имя, никто не знал. Не любили здесь распространяться о прошлом.

Не повезло и Велесу. Попадись ему в пару кто другой, может, он и не смог бы занести кинжал. Другие ведь тоже хотели отомстить шишигари. Но для большинства ценность жизни товарища все же перевесила. И позор перевесила, и страх провести остаток отведенной жизни на побегушках у старших. Выходит, не зря из нас лепили безгрешных спасителей.

Когда я направился к выходу, дорогу перегородила Лиса. Сейчас ее глаза непривычно блестели от слез.

– Ты! Из-за тебя!.. Зачем только мы тебя подобрали? – Острые ноготки больно вцепились в плечо. – Уж лучше бы в той деревушке подох! Ты!.. Убогий!

От меня ее аккуратно отцепил… сам Велес. Его привели в чувство, подлатали, вытерли кровь и перевязали челюсть. Девушка прошептала под нос несколько проклятий и позволила себя увести. Щука, бесшумно возникнув за спиной, понимающе вздохнул.

– Ты не обижайся. У Лиски семью мавки перегрызли. Сирота она. После того как Братство подобрало девчонку, Велес стал ей единственным близким человеком.

Мы неспешно двинулись к лестнице.

– А я‐то тут при чем? Я не желал никому зла.

– Разве ж любовь разумна? Ты ему рожу разбил, победил, смысл жизни увел? Да тут любая женщина взъярится. А для этой парочки ты завсегда был первостепенным вражиной.

– Чего?! – не хватило слов, чтобы в полной мере выразить возмущение. – Когда же я успел им насолить?

– Радогоста вина, я так думаю. Очень уж он тебя хотел заполучить. У него на талантливых детишек прям нюх! А эти взяли и взревновали. Ради них‐то Радогост ничего не придумывал, слежек с проверками не устраивал. Кому понравится, что твой спаситель выделяет другого ученика?

«Занятно выходит», – призадумался я.

– Он их спас? Обоих?

– Ясен клен! Отыскал, спас и сюда привел. Жалко, конечно, что так вышло. Велес толковым парнем был. Резким, но толковым.

Щука закручинился и умолк, задумавшись о своем. Может, о том, как рассказать товарищу о результатах испытания. Будет ли Радогост расстроен? Или есть шанс, что он предвидел случившееся?

– И что теперь станет с Велесом? – спросил я для приличия. Судьба неумелого убийцы меня мало волновала.

– Дык тут останется. При Братстве. У нас лишних рук нет, – простодушно ответил Щука.

Я оторопел.

– Как же так? Он хотел меня зарезать!

– Ну а ты что предлагаешь, квас мне в глаз? Велес хоть и оступившийся, но все‐таки брат. Нельзя его гнать. Да и куда ему идти? В дом, которого больше нет? К врагу али в разбойники? Уйдет, так Братству от этого только вред будет. Нет уж, пускай здесь остается. Ваську Зуба тоже не прогнали, а он вон чего учудил. – Великан кивнул в сторону тела, укрытого белой тканью.

«Выходит, они настолько боятся за свои секреты, что готовы мириться со многим. Даже с убийством одного из братьев. Что ж, я и это запомню».

– Бесполезная проверка. Словно эта ваша Тьма не сумеет найти иной способ… – Тут я осознал всю глубину собственной глупости. Тоже мне жулик, взял и проглядел очевидное! – Но ведь можно было обойтись без жертв. Почему вы не вмешались сразу, как стало ясно, что испытание провалено? Ведь достаточно было выждать с минуту…

И я снова умолк, ощутив на себе тяжелый взгляд великана.

– Понимаешь, младший брат, – сказал он внушительно и тихо, крайне тихо для его комплекции. – У нас нехватка рук, помнишь? Тут я не солгал. Вот только те, кого легко умертвить после всех задачек и испытаний, нам вроде как тоже ни к чему.

Неприятный холодок скользнул вдоль позвоночника, зарывшись глубоко под кожу.

– Ясно, старший. Я понял.

Да. Понял.

«Для вас, безызвестных героев, веками сражающихся с Тьмой, слабость – грех пострашнее, чем гибкость души».

Не гибкость приводила к поражению в войнах. И не из-за нее лучшие из лучших бросали все, разочаровывась в привитых идеалах и заветах. Смаг должен видеть врага. Видеть в себе, видеть в друзьях и любимых. Ему нельзя отворачиваться, какой бы двойственной не казалась Истина.

Я действительно понимал, что хотел донести до нас Симеон.

Но принять его науку не мог.

«Пускай рароги, считавшие, что одна жизнь ничто пред будущими победами и сохранностью Славии, никогда не увидят свободы. И что с того? Они все равно оказались лучше, чем те, кто слепо верил вашим сказкам о справедливости».

Разумеется, я не сказал ничего из этого вслух.

Мы разошлись по комнатам. Спустя несколько часов бесцельного лежания на кровати я вступил в титул смага.

Вышло красиво. Традиция обязывала старшее поколение расстараться вовсю. На еду и украшения не пожалели денег. Правда, развлекались только новички, а наставники лишь снисходительно нас подбадривали. Обеденный зал украсили цветами, которые специально, вопреки погоде, вырастили лешие.

Несколько смагов негромко затянули мотив древней баллады.

Принесли вкуснейшие яства. Удалось даже на какое‐то время забыть про отвращение. Хоть и с трудом, но мы осилили каждое из выставленных на столах блюд: и рябчиков, и пироги с малиной, и пироги с вишней, и длиннорылого осетра со вспоротым брюхом, нутро которого набили хлебом и яблоками. Еще икру в серебряной рыбине, квас и медовуху. Последний в жизни многих пир, прощание со всеми страстями…

После окончания трапезы молодых смагов заставили произнести Клятву. Мы стояли перед остальными братьями, осоловелые от переедания, раненые, усталые, и скандировали вызубренные наизусть слова.

Обещали хранить верность Братству, отринуть былую жизнь и никогда не раскрывать непосвященным тайн невидимой стороны.

Потом настало время клеймения. Длинной металлической иглой, обмакнутой в баночку с чернилами, на шею смага наносилась извилистая «азес» – первая из букв алфавита. В комнате, светлой от тысяч свечей, стоящих вдоль стен, седая мастерица работала четко и быстро.

Твердая рука металась между оголенной кожей и подносом с инструментами с поразительной скоростью. Когда очередь дошла до меня, я заметно разнервничался. Я не любил иглы. И боль. И когда это объединяли с моей плотью.

Последним ритуалом стало вручение крохотных серег из золота – знака последнего сына Рода, необходимого для смерти-при-жизни и служившего доказательством того, что смаг всегда будет один.

Как оказалось, мне ничего не приготовили.

– Уж с тебя‐то хватит мертвого металла, – сухо улыбнулся Фес, намекнув на перстень, который не смог срезать с моего пальца некогда умелый кузнец, ныне подчиненный Братства. Тогда он сказал, что без ущерба руке избавиться от украшения не удастся. А теперь получалось, что эти старые лисы пытались зажать лишнюю монету.

Так и закончился отсев плевел.

Завершилась долгая пытка изучением и разбором нас на составляющие. Я оказался более подходящим для механизма войны, чем резкий и несгибаемый Велес с его предрасположенностью к теням, что бы это ни значило.

«Как глупо… Да теперь и не важно».

Нас посвятили в смаги. Тайн, которые наставники скрывали от тех, в ком были не уверены, оказалось немного.

Первым и самым важным лично для меня стал секрет уничтожения шишигари. Оказалось, это невозможно. Не в человеческих силах разрушить темную сущность. Во время охоты их просто лишали боевых основ, вносили в целостность смятение, словно бросали гальку в тихое озеро. Смаги отделяли призрачную плоть и запечатывали ядро в глиняном предмете, замешанном на мертвой воде.

После выполнения ритуала запечатанная тварь уже не могла самостоятельно выбраться, даже будучи по своей сути нематериальной. Как предки додумались до столь хитрой вещицы, нам не раскрыли, как и место, где хранили скопившиеся за многие века сосуды. Но мысль о том, что где‐то есть подземелье, доверху набитое чудовищными тенями бога смерти, заставляла руки потеть.

«Что за рисковые люди, просто безумцы…»

Наконец‐то нам продемонстрировали все виды и формы снаряжения. Наставница Велени́ка рассказывала о каждом орудии отдельно. Паучий Ловец – тонкая веревка, собранная на конце в сложное переплетение сотен узелков и петелек, задерживала призрачную тварь, опутывая не хуже реальной паутины.

– Главное, чтобы мимо нее пролетели или проползли. А там не выпутаются. Будут дергаться, возиться и лишь сильнее себя стянут. Отчего‐то эти твари ой как не любят путаницу.

Не менее полезным в деле оказался фонарь. Для работы брали любой по форме и виду, только вот свечу для него делали из воска мертвеца. Подобная свеча служила своего рода краткосрочным кощунством. Зажигая ее, владелец фонаря расширял возможность смагов видеть изнанку мироздания.

Они переходили во Тьму еще глубже, одновременно отрезая тварь от ее носителя. Опасность такого метода заключалась в том, что, пока горела свеча, никто не мог вернуться обратно, к живым.

– Вы можете полагаться на снаряжение. Но не забывайте: самое главное в битве вовсе не ваше оружие. Самое главное – крючок. Без него вы пропадете.

Новопосвященные смаги переглядывались, пытаясь вспомнить значение этого слова. Напрасно. Кроме рыболовной снасти, ничего на ум не приходило.

Веленика снисходительно жмурилась, удовлетворенная нашей беспомощностью. Ладонь ее беззвучно постукивала о колено. Когда женщина развернула руку, мы увидели малахитовый диск размером с крупную монету.

– Крючок. Вещь, которая удержит вас на землице славской. Самое главное сокровище. Чувствуя ее, вы будете знать, кто вы и что потеряли. Крючок не позволит разуму окончательно затуманиться, если шишигари начнет испускать «ужас».

Я вспомнил детскую игрушку: лошадку, висящую на алой ленте. Радогост привязал ее к своему мечу.

«Так вот, значит, зачем…» – многое прояснялось.

Каждому из нас наказали выбрать крючок и беспрестанно носить с собой. Вот только за время обучения мы так и не обзавелись личными вещами, которые бы подошли на эту роль. Особенно я. В день столкновения со смагами при мне не было ничего, кроме колдовского инвентаря.

Пока я думал, как выкрутиться, Мечеслав справился с заданием и попытался направить все внимание на выбранный крючок. Старенькая ложка с частично обломанной ручкой была у парня с детства. Остальных удивляла эта странная привычка – есть только этой ложкой. Молодой смаг лишь пожимал плечами.

– Она крепкая, моему отцу принадлежала. Да и дед говаривал, что осина любой яд обезвредит. Так что я вдвойне защищен: Родом и древом предков.

Наблюдая за моими страданиями, он отворачивался и сдавленно гоготал. Скотина.

Я вновь осмотрел свою полку на наличие подходящего предмета. Тут лежал кинжал охотника – временное оружие, пока не изготовят индивидуальное, точно под меня. Еще валялись несколько талисманов вроде заячьей лапки, кусок мела, парочка одолженных книг и кружка. Все.

И что из перечисленного могло послужить защитой от морока? Какая вещь была хоть сколько‐нибудь важной, чтобы стать якорем, спасающим рассудок в грядущем шторме безумия? Злополучное кольцо?

Я посмотрел на него и поморщился. Пойдет.

А ведь нам рассказывали, что происходило со смагами, которые уходили слишком глубоко во Тьму.

«Стать призрачным останком, утратить разум и воспоминания о прошлом и бродить в таком состоянии среди чудищ той стороны – что может быть хуже? Ах да, забыл! Меня же там еще и ждут!

Нет, нельзя отвлекаться. Мысли о прошлом приносят боль и разрушение. Пускай себе лежат на дне, придавленные грузом тысячи важных целей. Только будущее. Только месть трехрогой твари».

Утро началось с очередного испытания. Нас и не думали оставлять в покое, будто приобретенный статус ничего не значил для старших.

Мы собрались перед крепкой железной дверью, которую при новом поколении смагов прежде не открывали. Нас впустили внутрь, предложив спуститься на уровень ниже, где уже поджидал мой старый знакомый – Ойла.

Я не видел старого ворона с тех пор, как он и его товарищи натравили на меня многоногую шишигари. Он приветственно оскалился и помахал худой рукой. За время своего отсутствия, а это почти полгода, Ойла, казалось, исхудал еще сильнее. Его скрюченная фигура, темнеющая на фоне жутких врат, вызвала какое‐то неприятное ощущение и даже брезгливость.

– Добро пожаловать, дети грязи, – сказал он, зачем‐то упомянув унизительное прозвище, которое дали людям представители малых народцев. – Из целой кучи бесформенной жижи мы отобрали самые крепкие комки и попытались придать им форму человека. Осталось обжечь вас в печи, прежде чем станет ясен конечный результат.

– Зачем? Мы вроде уже и так смаги, с правом на оружие, – заметил Лука – светлый веснушчатый парень, с которым я жил одно время, пока он не перебрался к друзьям.

– Это не испытание, а закалка духа. И вы будете проходить ее довольно часто. Если, конечно, хотите выжить, хе-хе.

Ойла прошел взад-вперед мимо выстроившихся рядком смагов. Взгляд выцветшего глаза в ободке лопнувших капилляров остановился на мне.

– Думаете, что узнали все секреты? Теперь точно сможете дать шишигари отпор, ведь на вас навесили такую красивую золотую побрякушку? Глупые бараны. Сочные овечки! Сколько ни воображай себя хищником, копыта в когти не превратятся. А волк – он тут, рядышком. За спиной, ха! – Его клюка несколько раз врезалась в массивные створки.

– Мы будем сражаться? – спросил кто‐то. Старик смачно сморкнулся в рукав своего засаленного балахонистого одеяния.

– Всегда. И в первую очередь с собой. Но если ты про то, что встретит вас за этой миленькой дверцей, то пусть останется секретом! – Он нежно улыбнулся. – Уверяю, мои деточки, вы будете впечатлены. Обрадованы. Смущены. Никто не останется равнодушным.

– Нас не предупредили! Мы не брали с собой оружие, наставник.

– Кто говорил об оружии, недалекий осел?! Оно не понадобится!.. Только вы и только ваша душа. Смаги должны уметь подстраиваться. Гибкое дерево – самое крепкое.

Он успокоился так же быстро, как и вспылил. Вернулась прежняя полуулыбка. Врата за его спиной стали разъезжаться под действием невидимых механизмов. Ойла отошел в сторону, сделав приглашающий жест.

Из глубин распахнувшейся бездны донеслось легкое шипение. Разглядеть, что же скрывалось внутри, не получалось, как я ни старался. Возможно, нас поджидало целое полчище теней Чернобога. Я почувствовал предвкушение. Должны же новички наточить клыки перед большой охотой.

– Вспомните главное правило Братства Тишины, – дал подсказку Ойла и уполз в тень. – И веселитесь! Благородное дело должно радовать!

«Ну почему старики так любят говорить загадками?»

Я сделал шаг в мягкий полумрак.

Глава восьмая

Живь есть не что иное, как энергия всего сущего в самой простецкой формулировке деревенского люда, который интуитивно чувствует эту эфемерную субстанцию, сопровождающую его по жизни, но не способен облачить ее в более возвышенную форму. Живь скорее является дыханием земного диска, чем осознанным существом. Она существует обособленно от остального пантеона, как независимый абсолют, и исполняет роль объединяющего начала у всех ныне живущих видов.

«Истоки происхождения заблуждений». Ученая голова Малик Торецкий

Я осторожно отворил дверь, скинул рубаху и на цыпочках прошел в грязную избу. За окном только‐только начало путь жаркое око Ярило, похожее на отверстие в трубке дядьки Хваса, в которой он курил любимые травы. Оттуда шло такое же трепетное алое свечение.

На потертой скатерти лежали остатки скудного ужина. Я запустил зубы в несвежий кусок хлеба и глотнул из кувшина козьего молока. Все равно вкуснее, чем совсем ничего. За спиной раздалось негромкое шуршание.

Я не стал оборачиваться – и так понятно, кто это шумит:

– Опять всю ночь квасил? По запаху чую, что так и есть. Хоть бы этой вашей браги вовсе не стало. А, чего молчишь?

Хриплый голос ответил не сразу.

– Сам‐то где шлялся? Небось, ходил к этим поганым колдунам, цыганью перекатному… Делать тебе нечего.

«Цыгане? А, ну да, я же с ними хотел сбежать. Но при чем тут колдуны?» – это слово отозвалось старой зудящей болью.

– Тебе, трухлявый пень, везде волшба видится. Даже в луже, которую ты сам наделаешь от пьянства. – Я обернулся. Сгорбленная фигура заслоняла потухший очаг. Отец сидел ко мне спиной, лица не было видно, только пряди волос шевелились от гуляющего по комнатке сквозняка. Сначала показалось, что он меня не расслышал.

Потом тихо прошелестел:

– Не надо было тебе рассказывать. Ничего ты так и не понял.

Горечь его слов заново подняла в груди темную волну.

– Да, черт подери! Тебе нет доверия!

– Ты не знаешь, о чем говоришь, глупый мальчишка. Я защищал тебя.

– Она была моей матерью!

– Она желала тебе зла! – Его голос налился силой. Откуда только взялось у человека, сломленного жизнью, столько ненависти и яда? – Пыталась ведьмачонком сделать, учила своим бесовским хитростям, словно… словно не под едиными богами ходим!

– Трюки, – простонал я. – Она показывала мне трюки. Обычная ловкость рук.

– То было зло! Нас отравляла ее ложь. Но ты не слышишь, – он сплюнул, – ты до сих пор ею ослеплен.

– Конечно не слышу. Я ведь не полоумный волхв, обожравшийся мухоморов. Ай, Каш и все его слуги, она ведь была твоей женой! Единственной женщиной, что любила тебя. Она думала, что колдует. Ду-ма-ла. Но это невозможно! Колдовства не бывает! – я почти задыхался от гнева и горечи. Долго сдерживаемые эмоции наконец вырвались наружу единым бурлящим потоком. – Понимаешь ты это, со всеми своими несуществующими богами, или нет?!

Отец удосужился обернуться, медленно повернув голову в мою сторону. Сильно он сдал в последнее время. Глаза аж в череп ввалились.

«Страдаешь, да? Тяготит вина за загубленную душу? Ничего это не поменяет, чудовище, женоубийца!»

– Она никогда не была ни супругой, ни матерью. Проклятая бестия обманом проникла в деревню, чтобы получить желаемое. Она хотела забрать тебя. – Отец тяжело сглотнул и поморщился.

Болен. Давно. Я ведь знал, что так и будет. Споры с ненормальным становились бессмысленными, он каждый раз повторял одно и то же.

«Неправильно, я должен… Ай, как же болит палец!»

– И ты пошел рассказывать эти бредни другим, – продолжил я. – А они и поверили. Сколько вас участвовало ее в казни? Десять, двадцать? Все жители? И уж не с благословения ли старосты вы вешали мать в том сарае?

– Так надо было, – упрямо бубнил он.

– Тогда чего же вы правду скрыли? Подожгли все вместе с телом. Может, мне стоит пойти и рассказать о вашем поступке светлому князю? Посмотрим, как он рассудит!

Отец попытался рассмеяться, но получилось лишь жалкое бульканье.

– Мне не жаль своей жизни. Но твоя!.. Я должен уберечь тебя от клейма ведьминского отродья!.. Уходи. Можешь написать Бориславу. Пускай это место исчезнет. Оно прогнило. Я чувствую запах тлена.

– Безумец, – затравленно прошептал я.

– Запомни главное: цветы зла – они скоро взойдут. Боги бессильны.

Моя рука внезапно прошла сквозь стол. Око Ярило за окном потухло и стало черным угольком.

– Я сделал все, чтобы отсрочить предназначенную тебе судьбу. Прости меня, Ваня. Ты мог быть другим. Да не вышло…

Стало очень жарко. Пот струйками катился за пазуху. От ослепительной боли – такой, словно мою руку сунули в костер и долго держали – захотелось закричать.

Глаза всегда лгут… Они лгут! – стучали в висках странно знакомые слова.

Я должен был вспомнить.

– Ты же мертв, отец. Я возвращался в Усте́нницу и видел твою могилу.

Его лицо тронуло гниение. Один глаз выпал и подкатился к моим лаптям. Стены сворачивались как пергамент, отовсюду бил зеленый свет…

Вставай. Опасно. Вставай, дитя.

Женский голос?

Морок лопнул, как пузырь над болотом. Я очнулся.

Тело свело, скрючило в бараний рог, а проклятое кольцо будто насквозь прожгло палец. Вокруг висел густой туман. Приподнявшись на локтях, я вспомнил, где нахожусь. И понял, во что в очередной раз умудрился влипнуть.

В центре подземного зала, окруженная дымовыми водоворотами, сидела она.

Мавка.

Зеленоватое, в белых яблоках тело растянулось на каменном полу у центральной колонны. Брюшные мешочки мавки производили тихое шипение, выпрыскивая по сторонам дурманный смог. Я разглядел безглазую морду, спутанные волосы, круглую пасть, которой мавка медленно грызла ступню Мечеслава. Черный узкий язык скользил по кровоточащей пятке. Смаг стонал, но сновидение держало крепче.

Выходит, наставники решили не подпускать нас к шишигари, а просто натравили змееподобную хищницу, ужас болот.

Пошатнувшись, я сумел подняться. Кроме меня, в сознании находились немногие, да и они были не в состоянии сопротивляться. Стоны, плач, смех. Отражения прошлого не желали отпускать умы.

«Значит, надо выдернуть людей силой».

– Очнитесь! – заорал я.

Мавка дрогнула, оторвавшись от трапезы. Если бы ноги нормально слушались…

А они слушались. Как только тварь поползла к источнику шума, затрепетав от ярости, я бросился к выходу. По пути пнул хихикающего Имера, перепрыгнул через Стану-лучницу – дочку городского сотника. Они зашевелились.

– Вставайте, дурни, вас же съедят! – голосил я. – Проснись и пой, гордый народ Славии! Воспрянь! Воспрянь и дай бой злу! – Не знаю почему, но на ум просилось именно это.

С помощью особой железы мавки вырабатывали великолепный по своей действенности яд. Он размягчал мышцы, вызывал сильные галлюцинации и препятствовал свертываемости крови. Надышишься таким, и прости-прощай, свет земной. Будь ты хоть кроликом, хоть богатырем.

Мавка приближалась. Ее гибкое тело стремительно огибало препятствия. Я врезался в створки ворот, ударил по ним кулаками в надежде привлечь внимание наставников.

– Выпустите нас! Довольно!

Хищница настигла меня, грациозно встала на хвост и принялась раскачиваться на нем, как жуткий маятник. Ее руки устремились вперед. Я пригнулся к земле, избежав контакта с острыми когтями, проскочил под склизким бедром и отбежал за колонну.

Теперь мавка стала опасна, так как поняла, что ее дурман не действует. Если поймает, сдерживаться не станет: порвет глотку и высосет кровь, как детишки выпивают мякоть из ягод крыжовника. Одна шкурка останется.

Пока мы бегали, туман почти рассеялся. Остальные тоже стали приходить в себя. Некоторые смаги даже пытались действовать сообща, благо мавка ими пока не интересовалась.

Смуглый житель Кейбы по имени Аман попытался затормозить ее, ухватившись за цепь, которую я только теперь заметил. Один конец был закреплен на шее нечисти, а второй уходил в лаз у пола. Но когда Аман дернул ее на себя, мавка раздулась, как утопленник, и выдала новую порцию смога.

Люди стали задыхаться.

Проклятый перстень раскалился с новой силой. Но теперь эта его особенность меня не раздражала и даже не удивляла. Пока она помогала выживать, я готов был терпеть боль.

И тут прозвучал вопль.

В зыбкой мгле едва удавалось различать, кто есть кто. Кричала Лиса: вопила так, словно ей под ногти вбивали ржавые иглы.

– Нет! Боги, мама… Нет-нет-нет! – вновь закричала она, будто заклинание, выставив перед собой дрожащие тонкие руки. Неотрывно глядя на мавку, девушка начала пятиться. Змееподобная нечисть резко остановилась, развернулась, наклонила голову и с интересом щелкнула пастью.

Щука упоминал об этом. Лиса была из Дрянных Силков – города охотников, торгашей и менял, где схожая тварь загрызла семью девушки. И, видимо, она не страдала провалами в памяти и не забыла тот ужасный опыт.

Смаги замерли вдоль стен. Никто не знал, как быть. Мавка поползла на шум, выставив вперед когти.

«Еще чуть-чуть, и прикоснется к пальцам Лисы!»

Извращенному сознанию даже могло показаться, что в этом жесте проглядывалась своеобразная голодная нежность. До Лисы оставался всего шаг. Отступать было некуда.

«И что, никто не может драться? Че-е-е-ерт…»

Как учили наставники, я в прыжке двумя ногами пнул мавку прямо в спину. Она не успела увернуться. Лишь крутанулась, выдвинув вперед толстый хвост. Я врезался в него, перекатился и отскочил. Крикнул Лисе, чтобы уходила, а сам приготовился к удару. Мавка сердито заскрипела.

Мгновением позже я понял, что это скрипела цепь на шее разозленной хищницы, оттаскивая ее прочь.

Мавку поволокло по камням прямо к лазу. Она пыталась сопротивляться и цеплялась за любую неровность, но голодное чрево тьмы все равно поглотило скользкое туловище целиком. Клацнули зубья опустившейся решетки, отрезав нас от болотной хищницы. Вдоль стен сами собой загорелись факелы.

На едва заметный балкон у потолка вышли наставники. Фес, Ойла и тот, кого я не ожидал увидеть. Радогост.

Он же заговорил первым:

– То, что вы ощутили сегодня, – лишь малая часть способностей шишигари. Мавки не смогут внушить вам чужие желания и мысли, лишь усыпят. И они не будут контролировать ваш разум или пытаться изменить его под себя.

– Но даже с такой простой задачей вы не справились! – излишне радостно заметил Ойла, потерев шрам. – Да в придачу разозлили ценнейший трофей Ржавой топки! А ведь с малюткой Ночкой вы теперь частенько будете видеться. Некоторых из вас она запомнит на всю жизнь.

«Этот намек был для меня?»

– Надеюсь, это послужит вам хорошим уроком. Никогда не расслабляйтесь. Призрачные тени атакуют незаметно. Не будет дыма, душного запаха. Все случится мгновенно. Щелк – и вы больше себе не хозяева.

Пока они разглагольствовали, я подошел к Лисе и сел рядом. Она глухо всхлипывала.

– Ненавижу этих мразей, – выпалила она, уткнувшись лбом в колени. Я промолчал, не уточнив, кого именно она ненавидит: жуткую мавку или собратьев-смагов. У каждого из нас были свои чудища и способы с ними бороться.

За завтраком Лиса впервые удосужилась со мной поздороваться. Сама пришла и невозмутимо плюхнулась на скамью, отпихнув локтем Мечеслава. Тот не стал спорить. Ступни, прокушенной мавкой, ему пока хватало.

– Слышали, что говорят? – Девушка ковырнула кашу пальцем, облизнула его и скривилась. – Назначен День Шести. Князья хотят показать, что ничуть не уступают потомкам Гороха, и приглашают в стольный град едва ли не весь Кумельганский лес. Вот же дураки, – фыркнула девушка со знанием дела.

– Скажи, Лиса, а ты не любишь все малые народцы без исключения или только представителей змееногих? – невозмутимо поинтересовался я.

– Ха-ха! Если хочешь знать, они от нас тоже не в восторге. И наверняка не воспримут узурпаторов всерьез.

– Ты не поддерживаешь властвующую семью?

– Только старших.

«Ого, очередная последовательница Первого. Таких в последние годы становится все больше».

– Давайте лучше сосредоточимся на деле, – посоветовал Мечеслав, отодвинув свою тарелку от соседки. – Наставник Михаил говорит, у Братства не хватает голов для того, чтобы разгрести все проблемы. Грань между нашим миром и реальностью теней стирается. Вот что страшно.

– Это не работы копится больше, а смаги становятся хуже. Мы не развиваемся. – Лиса сдула с носа мешающую косичку. – Сидим в своих норах, как крысы, а снаружи разрастается зло!

Она достала нож из сапожка и раздраженно воткнула его по самую рукоять в буханку хлеба. Легко было догадаться, что объединяло ее с Велесом.

– Нет чтобы пойти и сжечь к чертям все Три Подземных Царства! – хмыкнул я.

– Имеешь что‐то против, скоморох?

Я выдержал этот колючий шальной взгляд.

– Не беспокойся, – сказал, кивнув в сторону наставников. – Скоро они нас выпустят. И ты покажешь старикам, как надо устраивать славное доброе кровопролитие.

Она кивнула со всей серьезностью.

– Договорились. А будешь послушным, так и быть, возьму тебя в служки.

Вот как‐то так, легко и без объяснений, Лисавета из семьи торговцев Глазовых стала нашим другом.

После очередной тренировки с деревянными болванчиками Лиса раскрыла тайну о том, куда направили Велеса. Он оказался в восточной обители Братства – единственном месте, где смаги, как и прежде, работали рука об руку с княжеской дружиной. Засилье огнедышащих змеев требовало внимания не только сильных воинов, но и тех, кто разбирался в природе этих зверюг.

– Он на тебя совсем не злится, – призналась Лиса. – Пишет, что нашел призвание. Там опасно. Но он этого и хотел – чувствовать отдачу. В восточном доме полно дел, он может помогать простым жителям. Тем более кочевое племя совсем распоясалось: ворует у них скот, до которого змеи не сумели добраться.

Непривычно было вот так сидеть бок о бок с несносной девицей, делясь сокровенным. Повлиял ли на ее отношение мой поступок или то была прихоть Живи, что сплетала судьбы людей воедино – неизвестно. Но сблизились мы быстро.

Однажды, после долгих уговоров, она рассказала нам про свою семью.

– Мы жили мирно, по совести. Торговали шкурами редких животных, которые обменивали у перевертышей на одежду и книги.

– Оборотни любят читать? – удивился я.

– Любят, умеют, пытаются… Во всяком случае, книги пользовались хорошим спросом. В итоге черт дернул моего отца пойти на сделку с отловцами, что бродят по Кумельганам в поисках всякого-разного. Сам знаешь, какие это люди: одичалые, насмотревшиеся всякого.

– Они хотели продать вам живую мавку?

Она не удивилась такой осведомленности. Лишь пожала плечами.

– Если бы! Раздобыли некую диковинку, которую захотели продать в обход городского совета. Их впустили за забор. Кто же знал, что в одну из их повозок пробралась такая дрянь? Пока отловцы торговались с моей семьей, остальные работники разгружали товар. И обнаружили ее. – Лиса запнулась, но продолжила с потемневшим лицом: – А ты знал, что с возрастом они меняют цвет? Та, которую держат в подвале, только начала бледнеть. Ей полвека, не больше. Чем светлее, тем хуже. Наша была белой. Белой как снег. Она пряталась на дне клетки, в которой держали диких жар-птиц. Неизвестно, когда мавка туда забралась. А ведь она знала, что жар-птицы не издают звуков, без проблем раздвинула прутья и… Никто ничего не слышал.

Я молчал, позволяя ей выговориться.

– Со двора доносились шум и крики. Из любопытства я оставила нянюшку и вышла проверить, в чем дело. И наткнулась на нее: громадную, с белой шкурой, к которой прилипли окровавленные сверкающие перья. Разумную.

– Ох, – непроизвольно выдохнул Мечеслав, корпевший рядом с нами над книгами.

– Ага, – мрачно кивнула Лиса. – Повезло, что она меня не заметила и проползла мимо, сжав в руках тело нашего конюха. Увлеклась охотой. Мало кто ведает, но с возрастом мозгов у этих тварей прибавляется. Я изучала их до того, как попасть в Братство.

– Так что стало с той мавкой?

– С помощью умельцев из Дрянных Силков ее кое‐как сумели прихлопнуть: загнали в угол, распяли и натравили собак. Сами использовали доспехи для охоты на медведей. Разделали мавку, точно свиную тушу. Но толку с того? К тому времени она охотно порезвилась в торговом тереме. – Она сжала мое плечо, будто пытаясь донести очень важную истину. – Понимаешь, она их даже не ела. Просто перерезала глотки и ползла дальше. Мы для них всего-навсего скот, для всех этих тварей из Кумельган.

Лисе так и не удалось отомстить за семью. Осиротев, она направилась в столицу, где надеялась получить благословение у княжеского двора на зачистку родных земель от мавок. Но, оказавшись на постое у дальней родни, столкнулась с новой проблемой – неким невидимым духом, решившим извести девушку со свету.

Жизнь стала еще горше и страшнее. Дважды Лиса опомнилась от наваждения в момент, когда попыталась отрезать себе губу ножницами для резки ткани. Приступы стали повторяться чаще. Когда девушка чуть не утопила дочь хозяев дома в реке, стало понятно, что дело плохо, и Лиса сбежала.

Ее выследил Радогост: кое‐как исцелил смагскими снадобьями, сумел уговорить отбросить лишнее и сосредоточиться на ее таланте и вместо учебы сразу забрал на охоту.

– Спустя несколько месяцев мы столкнулись с тобой. Мне показалось, что ты недалекий расфуфыренный пустозвон. Прости, что ошибалась на твой счет, – с большой неохотой выдавила она.

– Значит, я больше не пустозвон?

– Ой, нет. Ты просто не расфуфыренный!

Когда отряд из новичков был создан, мы получили оружие. Свое – секиру с короткой ручкой, вдоль лезвий которой шли извилистые желобки, – я рассматривал долго и пристально. Почти не отличить от настоящей. Ну, если не брать во внимание тот факт, что она сделана из дерева, несущего смерть теням.

Мертвая вода оставила на оружии свой отпечаток – вязкий след смерти.

В тот же день нас с Мечеславом отправили на первое дело. Пошли слухи, что кто‐то бездумно режет скот, а тела не забирает. По этому случаю в Братство Тишины никто не обращался. Но Симеон рассудил, что новичкам необходимо проверить все самостоятельно.

Мы отправились к западному пастбищу. Шли, наслаждаясь свежим осенним воздухом и расстилающимся вокруг безмятежным простором, который так разительно отличался от надоевших до зубного скрежета коридоров нашей берлоги.

Мечеслав то и дело проверял новехонький фонарь, для которого собственноручно смастерил свечу. Спрашивать, где он раздобыл жир мертвеца, я не рискнул, чтобы не добавлять к старым кошмарам новые. Приставленный к нам наставник Сокол быстро отыскал следы шишигари: почерневшую траву и капли свернувшейся крови. Особь выходила из подлеска, каждый раз продвигаясь все дальше за линию барьера. Мы разбросали паучьи ловцы, зажгли свечу и стали ждать.

– Не пойму, зачем нам надо ловить эту тварь? – буркнул Мечеслав. – Она же не интересуется людьми.

– Не смыслишь в деле, так хоть попусту не болтай. – Наставник сильнее закутался в плащ. – Тьма имеет свойство сгущаться. Одна шишигари, две, а потом целый сонм расплодившихся тварей, скопивших силы для захвата города. Мы обязаны отправить под землю каждую, без исключений. Таковы правила.

Последний из нашей группы – смаг по имени Хольд – поглядел в сторону барьера.

– А что будет, если Братство исчезнет? Славия же как‐то существовала до нас.

– Никто не знает. Времена царя Гороха не зря называют смутными: тогда колдуны и создания золотых чертогов не скрывали своего присутствия. Теперь их считают сказками и не помнят, как им противостоять.

– Выходит, что смаги сами сделали людей зависимыми от умений членов Братства? – сказал я. – Недурно. Я вот так сделать не смог.

В сумерках лицо ближайшей из девяти матушек казалось скорбным, почти траурным. Тень от нее падала на часть домов в округе, скрадывая последние лучи огненного ока. Не самая завидная земля. Хотя я слышал от старух, что подле Карколиста была деревушка, в которой и вовсе царила вечная ночь.

Я рассказал обо всем Мечеславу, и у него клацнула челюсть.

– Не пугай меня. Я и так слишком нервничаю.

Если бы не пастухи, периодически прогонявшие нас прочь, дело бы пошло быстрее. Но нам удалось выманить тварь только к рассвету, разлив по земле припасенную на всякий случай кровь. Шишигари, ставшая нашей первой добычей, была похожа на волка, которого будто порвал другой зверь: шерсть торчала клочками, лапы гнулись во все стороны. Челюсть и вовсе отсутствовала.

Тень не имела постоянного носителя и относилась к виду «блуждающих». Такие легко справлялись собственными силами, выпивая жизнь лесных зверьков и болеющего домашнего скота.

Поразительно, но волчье обличье шишигари заставило вспомнить о Селио. Интересно, боги принимают нелюдей или только нам предоставлена эта особая привилегия? Я надеялся, что ему хорошо в царстве предков. Не то что мне – среди живых.

Сняв с петли на поясе секиру и уняв волнение, я помог наставнику загнать тень в паучий ловец. Волк то рвался, то сворачивался в узел. Мы не с первой попытки смогли отделить голову призрачной сущности от туловища. Когда светящаяся точка оказалась запечатана в кувшине, все приняли решение передохнуть.

– У других так же? – спросил Меч.

– Они всегда разные. И каждый похож на предыдущего. Сложно объяснить, – слегка косноязычно ответил наставник Сокол, отхлебнув из фляги.

– Мы не почувствовали ее влияния, – заметил я.

– Значит, сил не хватило. Возможно, скот драл кто‐то другой, а она лишь подъедала объедки. Такое тоже бывает. Взаимосвязь.

– А вы сталкивались с настолько сильной шишигари, что братья не могли ее одолеть?

«Так, главное – спокойствие. Старшие не любят делиться секретами, но я обязан узнать о таких случаях», – решил я. Правда, расслышать, что же ответит наставник, попросту не успел.

Над подлеском разнеслась песнь горна: чистая и гулкая, как сама жизнь.

С севера к Белому городу двигалась конная процессия. Всадники на исполинских жеребцах отличались от нас, как птица феникс от дрожащего цыпленка. Это было невозможно описать мирскими словами. Могучие, как скалы в штормящем океане жизни, неумолимее природной стихии, богатыри возвращались после битвы с очередным чудищем. Пред ними хотелось немедля склонить голову.

Редкий ребенок рождался с божественным благословением. Их было видно сразу, такие дети редко оставляли мать в живых. Бедные женщины отдавали при родах душу, словно не человека на свет производили, а камень в живом обличии. И такого ребенка сразу передавали под опеку дружины, где их растили обученные хитростям няньки из постаревших поляниц.

Вскоре мы смогли разглядеть процессию детально. Латы, изукрашенные жуткими мордами и узорчатой вязью, трещали на широких плечах, алые плащи развевались на ветру. Настоящие красавцы-великаны! Заберись я на плечи другого смага, и то, думаю, едва мы сравнились бы ростом с этими воинами.

В доказательство своей победы они везли голову косматого существа: тащили на сколоченных наспех досках, примотав груз веревками к паре крепких кобылиц. Голова свисала с края, оставляя на земле едкий склизкий след.

Веки были пронзены копьями. Во рту вместо зубов торчали пластины, спиралью уходящие внутрь глотки. То‐то Борислав с дворянами потешатся, они подобное любят. И чем гаже, тем лучше.

Глава девятая

Род спасителей, имя им Налесовы. Они первыми отринули порочную власть, чтобы защитить безвинный люд от безумного Царя-зверя.

В правом бою был сражен он мечом. И воцарился мир.

Новейшая летопись. От дня Папоротника

Предали псы хозяина своего и разрушили его творение, поделив на три части меж братьями Славии мирные земли.

Старая летопись (уничтожена)

Мальчик выл и дергался на промокшей от пота постели. Ойла склонился над ним с фонарем, попытавшись разглядеть причину страшных мук. Мы стояли полукругом у изголовья и хранили молчание. По стенам в отзвуках боли ползали хищные тени. Но стоило напрячь внутренний взор, как все рассыпалось рваными хлопьями.

– Не похоже, чтобы он был в их власти, – заключил наконец дряхлый смаг. Он отошел прочь и с трудом поставил фонарь на деревянный пол. В этот миг казалось, что духовное орудие весит десять пудов, не меньше.

– Возможно ли, что он один из нас? – спросил Хольд.

– Баранья башка, не видишь, что тени его не касаются?! Нет у него особой чувствительности. Скорее, кто‐то насильственно впихнул его во тьму, к нам и… этим. – Ойла зло покосился на пульсирующие изгибы черноты. – Не особо глубоко, но так, чтобы живым он не выбрался. Еще чуть-чуть, и в этом доме понадобится обряд отпевания, а не услуги братьев.

Я подошел к краю кровати и коснулся запястья мальца. Его кожа была холодной, очень холодной.

– Плохо. Нельзя, чтобы он остывал с такой скоростью. Надо растопить печь и принести сюда теплые шкуры! Надо разогнать кровь по жилам!

Младший из нас, не дождавшись приказа, выскочил за дверь, к волнующимся родственникам. Через минуту он принес целехонькую медвежью шкуру и протянул мне. Я попытался укрыть больного, но не успел.

– Пирожки… странный вкус… пирожки… – вдруг прошептал мальчик, широко распахнув васильковые глаза. Хрупкое тельце изогнулось дугой.

– О каких пирожках речь? – спросила Лушка – болезная девица, отвечавшая за ловушки для шишигари. – Это же не те, что в одной из сказок?

Остальные непонимающе посмотрели на нее, отчего неопытная охотница зарделась.

– Ну как же! – упрямо сказала она, покосившись на Хольда. – Сказка о женщине с пирогами из человечьего мяса. Она ходит по городам и угощает детей бедняков, чтобы потом их могли утащить людоеды. Вам разве ее в детстве не рассказывали?

– Чтобы дети не брали еду у незнакомцев, – вспомнил я. – Но все это выдумки, какое отношение они имеют к нашей задаче?

Хольд вытащил из холщовой сумки потрепанную книгу и начал ее листать.

– Реальные события часто перерождаются через века в виде сказок. Где‐то подобное могло произойти. Брат Ойла, скажи, человек сможет стать зримым для шишигари, если отведает плоти себе подобных?

– Вполне. Человечина – любимое блюдо для всяких тварей. Но мы не можем полагаться на чьи‐то выдумки. Ребенок не доживет до рассвета, если не придумаем способ, как его вытащить.

Мальчику становилось хуже. Он утопал в тенях, высасывающих жизненные силы. Его тянуло туда, вниз, через толщу вязкой воды, куда не пробивались солнечные лучи. Даже раскаленный добела очаг в соседней комнатке не смягчал ледяного дыхания, которое клубами пара вырывалось из маленького рта. Ребенок уходил…

Внезапно забежала мать. К ее юбке цеплялся крохотный напуганный домовой. Трясущимися руками она поставила у двери лик Ярило так, чтобы он был обращен к больному. Скользнув взглядом по обеспокоенному лицу, я вдруг понял, что она не видит ровным счетом ничего из того, что видим мы.

Ни теней, окружавших кровать, ни пугающую зелень свечного пламени. Ни то, как ее первенец превращался в хрупкую фигурку, наполненную талой водой. Мать не переступала за грань и могла узреть лишь странных людей в серых плащах, которые шептались над ее ослабевшим сыном.

Мы словно находились за незримой стороной зеркала, внутри отражения.

– Что‐нибудь нашел, братец Хольд? – спросил Ойла. Он кружился вокруг постели больного не хуже тени, то и дело ощупывал ему лоб, задирал веки, считал удары сердца на шее.

– Нужны зверобой и соль. Много соли.

Мы принялись за дело.

К восходу солнца были опробованы с полсотни методов и ритуалов. Смаги были истощены, а тени, наоборот, лоснились жирными боками и вальяжно перекатывались по полу от стены к стене, как хозяйские коты. Мальчишка стал прозрачным, почти невесомым. С уст его срывалось неразборчивое бормотание: он с кем‐то спорил, кого‐то умолял. Стоило нам отогнать черноту, как она волной накатывала с другой стороны.

Под конец мы все услышали странное:

– Не надо, дяденька, я не хочу! Не пойду туда… Не буду и не стану, нет, закройте мне глаза! Я не хочу ее видеть! Пусти! Она страшная, как же мерзко улыбается! Хва-а-атит!

На крики сбежались родные мальчонки. Растолкав смагов, мать упала на колени прямо перед кроваткой.

Тени растворялись в щелях стен с чувством глубокого удовлетворения.

– Мама, они хотели, чтобы я на нее смотрел. Она злая, ей нравится, когда другие страдают! – Он схватил бледную мать за подол и подтянул к себе. – Зубы, зубы из хрустальных осколков! Не ходите за ней!

– Солнышко мое, ягодка, кровинушка, как же это? Что с тобою? – залепетала та, схватившись за родовой оберег на шнурке.

– Иглы, сотни игл!.. Они ползают у меня в теле!

Мать не видела, как из глубин черепа в глаза мальчишки хлынула тьма, заполнив собою все. И я готов был поклясться, что остальные смаги тоже не заметили, как нечто белое мелькнуло у радужек и ушло на дно пустых мертвых зрачков.

Все закончилось. Нам заплатили за старания и поскорее выпроводили, чтобы в семейном кругу предаться утрате. Я чувствовал себя опустошенным. Ничтожным. Взбешенным.

Старшие смаги не понимали, где совершили ошибку, и продолжали спорить. Способы из книг должны были помочь или хотя бы ослабить хватку Чернобога. Мне же сейчас не хотелось лезть в спор, где выходило, что единственным, кто не верил в бога смерти и гниения, был я.

Возможно, мы просто не могли исцелить это дитя. Возможно, требовалось мастерство обученных знахарей, а не ритуалы изгнания шишигари. Возможно. Но что значило мое видение и последние слова мальчишки?..

– Иглы – это орудие мистическое. Очень могущественное, – высказал мои опасения Хольд. – Что могло позвать ребенка на ту сторону? Неужели то был?..

Ойла, даже не взглянув, отвесил ему смачную оплеуху.

– Его не интересуют дети, осел. Трухлявому подавай чистых дев, и только их, – загадочно прошипел старик, укутав больные руки в плащ. – Нет, тут дело нечистое. Нельзя оставлять загубленную душу без расплаты. Я доложу Симеону, он подскажет, что надо делать в таких случаях.

Я плелся позади, ощупывая через карман отданный в уплату мешочек с монетами. Они были тяжелыми. Очень.

Во снах к алым рогам и веренице отрубленных голов присоединилось белое лицо. Оно, как хищная рыба, плавало в глянцево-черном мраморе под моими ногами. Нарезало круги, уходило на дно и неотрывно, постоянно следило за рубиновым перстнем на моей руке.

– Следуем за тобой. Слышим твои шаги. Мы будем пожирать слабых, рвать когтями смелых. Мы голодны…

Я стоял спиной к кому‐то, на кого нельзя было смотреть. Оставалось только дрожать, ощущая давление и ужас неминуемой погибели каждой своей частицей. Оно возвышалось над миром, как вулкан.

Трехрогий сидел рядом и улыбался, ковыряя когтем в частоколе зубов. Когда ему попадалась оторванная голова, он хватал ее за волосы и пинком отправлял подальше. Тогда остальные головы с квохтаньем бросались догонять «сестру».

– Ты не скроешься от своих страхов. Не сбежишь от предательства. Понимаешь меня, Иван?

Трехрогий впервые говорил со мной напрямую. И так легкомысленно, так просто, что хотелось наброситься на него с кулаками. Но я стоял на месте. Стоял как статуя, зная, что только молчание и неподвижность сохраняют мне жизнь.

– Думаешь, тебя спасет жалкое ученье ушедших времен? Глупо. Они не смогли спасти даже безвинное дитя. А ты грешник. Земля дрожит, слышишь? Это идем мы. Время перемен. Так решили боги. С рассветом алым, как кровь, все изменится в вашем мире…

Нечто явно обратило на меня горящий взор. Я ощущал жжение, как муравей, которого соседская ребятня поджигала с помощью стеклышка. Оно пробудилось…

Из жуткого места с громадным чудовищем меня вытащил Радогост. Он внимательно изучал мое лицо, словно я говорил во сне.

«Не хочу думать, что так и было. Слишком неловко».

– В чем дело? У вас тут так принято: периодически будить посреди ночи с загадочным видом? – недовольно просипел я, хоть и обрадовался встрече. Голова болела после очередной битвы в клетке с мавкой. Наверное, именно ее дурман стал причиной продолжающихся кошмаров.

– Я слышал, ты недавно хорошо себя проявил с волком. Нужна помощь.

– Сейчас? Кому вздумалось играть с проклятиями в столь поздний час?

– Княжескому сыну Лучезару, – коротко ответил Рад, дав понять, что уговаривать не намерен.

– Приближенные ко двору знают, что хворает он давно. Его мучает предчувствие беды. Он плохо спит и часто видит то, чего нет.

Все это смуглый смаг рассказывал на ходу, пока мы впотьмах двигались по тропе к княжеским палатам. Иногда нам попадался случайный стражник, но Рад ловко обходил того, скрываясь в тени. Эта легкость, почти на грани привычки, вызывала у меня смутные догадки о его не совсем порядочном прошлом.

– Значит, у Лучезара есть Дар?

– Возможно, слабый отзвук. Но он только мучает княжича. Один из тех, кто не смог стать смагом, служит сейчас в личной охране Борислава. Он‐то и посоветовал княжеской семье обратиться к нам за помощью. Вот почему мне нужны твои навыки.

– Постой. О чем ты говоришь? – Я остановился у расписного забора, за которым возвышалось настоящее произведение искусства – дворец Зимы и Лета. Его еще для дочери Первого построили искусники из-за океана, привезя с собой никому не известные инструменты и умения.

– Ты учился в Сокольской Школе…

– Я не прошел предпоследнюю ступень!

– Тише. – Мне зажали рот и кивком указали на парадные ворота, где расположились стражники с алебардами. – Это наш шанс. Исцелим недуг наследника, и князь станет благоволить Братству Тишины. Мы утвердим позиции наравне с волхвами и служителями Един-бога.

– Но что я сделаю, раз Лучезар видящий? Этого ведь не исправить, сами говорили.

– Придумаем способ. Все братья полагаются на тебя.

«Наверно, не следует сейчас заострять внимание на том, что на меня возложили дело, с которым не справились лучшие знахари трех княжеств. Деваться все равно некуда».

– Хорошо. Если так, почему мы крадемся ночью, словно воры, а не идем через главный вход?

Радогост промолчал, дав мне возможность самому придумать оправдание. Скорее всего, князь просто не хотел, чтобы придворные знали о том, что он обращался за помощью к опозорившим себя колдунам. Но болезнь сына страшила владыку сильнее.

Служанка в черном одеянии встретила нас у тайного хода и провела в обход охраны. Я на миг пожалел, что мы попали внутрь дворца под покровом темноты и не получилось увидеть всех чудес и красот, какие описывали судачившие на крылечках старухи.

Пройдя по очередному душному коридору и добравшись до укромной лестницы, мы неожиданно столкнулись с весьма странной особой. Она была облачена в белый сарафан и увясло с крупными жемчугами, какие могли принадлежать только знатной особе.

– Ваша милость, – охнула служанка. – Вы же должны быть в своей опочивальне!

Такое обращение показалось странным. Все знали, что, овдовев, князь больше не помышлял о браке. А из детей у него был лишь хворый сын.

– Конечно, куда же птичке без клетки? – горько усмехнулась прекрасная особа, сверкнув изумрудными глазищами. – Мне положено сидеть без дела да подпевать задумкам вашего хозяина! И куда ты ведешь этих незнакомцев? А впрочем, не важно. Затевайте заговоры, плетите интриги, я не стану мешать. Пускай нить прядется… Только и ты, Анка, будешь молчать и не расскажешь князю о нашей встрече.

Тут я наконец понял, кто же стоял перед нами: не-царевна София – последний потомок Гороха.

Приглядевшись, можно было разглядеть на подоле и рукавах ее сарафана зеленые стручки, вышитые с вызывающей гордостью. И глаза, видимо, у нее были такие же зеленые, как у великого предка.

Она пережила раскол царства в утробе матери. Никто из Налесовых не стал брать грех на душу, позволив невинному ребенку родиться в срок. Затем мать Софии повесили, а малышку заперли в хоромах и растили, как зверюшку на потеху.

Со временем к сироте прилепилась обидная кличка «не-царевна», подчеркнувшая отсутствие статуса и свободы. Вечная пленница прекраснейшего места Славии. Сплетники утверждали, что единственным ее утешением служило написание стихов сомнительного качества.

Прошептав слова благодарности, служанка пропустила безразличную к нам Софию и посеменила дальше. У покоев Лучезара нас ждал человек в красном кафтане княжеского стражника.

– Это вы те самые умельцы, о которых говорил Гришка? – в лоб спросил он, неодобрительно посмотрев на нас из-под кустистых бровей. Радогост незаметно стукнул меня по спине и низко поклонился.

– Здравствуй, светлый князь.

«Вот те на! Плохой из меня предсказатель. Нас решил встретить сам Борислав».

– Да уж не захвораю, колдун. Гриша вас весьма хвалил. Правда, что ль, способны сотворить чудо, какое не под силу моим знахарям?

– Можете не сомневаться, светлый князь, – не разогнувшись, сказал Рад.

– Посмотрим. – Князь покосился на нас. – Лучезар всегда здоровьем не радовал, а со дня смерти матери и вовсе размяк. Все ему что‐то мерещится: видится, как за ним следят из темных углов, зеркал. Пришлось прогнать домовых с этого этажа, чтобы сын не пугался лишний раз. До девиц и выпивки ему и дела нету. Быть может, это проклятие Первого, не знаю… – Он вздохнул, как мне показалось, вполне искренне. – А в последние дни совсем плох стал. Из покоев не выходит. Требует, чтобы пищу приносили прямо к дверям. Совсем измучился. Надеюсь, вы не разочаруете меня, а то, сами понимаете… Встряхните Зара и дурь из башки выбейте!

Борислав отошел в сторону, чтобы мы смогли пройти в опочивальню княжича. Внутри везде горели свечи, кучно понатыканные на полу и столах. Роскошная постель с балдахином пустовала. Сам княжич, укутавшись в ткани, прятался за тяжелым стулом и сжимал в тощей руке кинжал с самоцветами. Увидев нас, он заметно оживился. Кинжал указал в мою сторону.

– Кто такие, какой должности? – нервно спросил Лучезар, подтянув ткань к подбородку.

Он был худощав – то ли из-за недоедания, то ли пошел фигурой в покойную мать, – с вытянутым лицом и безумными темными глазами. Длинные, почти белые волосы липли к шее.

– Вас прислал Он? ОН?! Чего молчите?.. А я ведь знал, мне не дадут покоя, чуял!

– Успокойтесь, ваша светлость. Нас пригласил светлый князь. Он обеспокоен вашим состоянием. – Рад предостерегающе вытянул ладони и подтолкнул меня вперед. Княжич глазел на нас диким хорьком, ожидая подвоха.

И похоже, не зря.

Когда я приблизился, перетянув его внимание на себя, наставник вытащил из кармана веревку. Лучезар завыл, догадавшись, что́ последует дальше. А я получил от Рада мощный пинок чуть ниже спины, отправивший меня прямо в цепкие ноготки наследника трона. Он вцепился в меня, я – в него, и все это под подбадривающее: «Держи его покрепче».

Княжич, слава богам, уронил кинжал, но лишь для того, чтобы удобнее было кусаться. Он успел расцарапать мне подбородок и плюнуть в ухо, после чего наконец удалось расцепить липкие пальцы. С удовлетворенным хрюканьем Лучезар бросился к дверям, где его скрутил Радогост. Вдвоем мы подняли ошарашенного юношу и отволокли обратно к постели.

Украдкой я даже дал ему в отместку по ребрам, чем сильно удивил княжича.

– Не волнуйтесь, это для вашего же блага, – сказал Рад, вытерев рот. – Теперь дело за тобой, – обратился он уже ко мне. Я без особого интереса склонился над спеленатым Лучезаром.

– Может, знаете, кто вас преследует? Мы поможем.

– Они ждут, когда я ослабну, чтобы выйти из леса и всех нас вырезать, – прошептал княжич, задрожав всем телом. – Знаю, знаю, они хотят погубить отца! Вы тоже с ними заодно?

– Нет. Мы на вашей стороне.

– Только я могу их остановить! Развяжите, если вы на моей стороне. Они уже близко!

– Кто – они? – озадаченно спросил Радогост, невольно оглядевшись. А я уже догадывался, каким будет ответ.

– Нечисть!

– Малые народцы?

– Они жаждут сменить нас, людей. Понимаете? Отобрать наши земли, девиц, металлы… Все давно сговорено!.. Никто не хочет слушать. Они говорят, что это ерунда, но скоро станет совсем поздно. Поздно! – Лучезар всхлипывал и косился на завешенное окно, за которым шумели Родовые дубы.

Княжича сжирало предчувствие одному ему понятной беды. Я остро сочувствовал ему в тот момент, так как сам страдал от схожего недуга. После Фензино было нелегко прийти в себя. Но, в отличие от страхов княжича, мои кошмары были реальны.

– Отец не слушает, но вы должны ему сказать! Слышите? Скоро мы не сможем им противиться! Они уже проникли в наши дома и реки, заполонили леса!..

Пока он продолжал стенать, я померил температуру и понял, что она ненормально высока. Отвел наставника подальше, чтобы обсудить нашу задачу. Рад изумленно хмурил брови.

– Клянусь, Иван, у него нет и крупицы Дара. Он слеп к любым воздействиям теней, – шепотом воскликнул он, потерев переносицу. – Я ничего не вижу. Как быть?

– Никак. Это болезнь, а не проклятие.

Я вспомнил. В Сокольской Школе Знахарей нам описывали различные душевные недуги, в том числе тот, благодаря которому возникало предчувствие дурного. Он подтачивал больного изнутри, точно червь, нарастал, шептал об опасности внешнего мира, заставляя готовиться к атаке несуществующих врагов.

Вот только попробуй сказать повелителю о чем‐то подобном… Со свету сживет.

– Гнетница, осложненная простудой. Вероятно, он мучился ею с детства, и никто не лечил болезнь, пока та не стала привлекать слишком много внимания.

Наставник понимающе кивнул.

– Ты сможешь это вылечить?

– Вы считаете, что я вру?! – напомнил о себе княжич. – Стража! Стража! Здесь слуги оборотней, они хотят украсть вашего правителя!

Мы синхронно подбежали к выходу, но топот тяжелых сапог по коридору так и не зазвучал.

«Видимо, Борислав предупредил всех о возможном шуме из комнат сына. Умно».

Я вернулся к дрожащему юноше.

– Ваша светлость в безопасности. Веревки нужны, чтобы вы себе не навредили.

Он окрысился и выплюнул:

– Еще припомню тебе эту дерзость! В следующий раз встретимся, когда ваши головы будут лежать в корзине палача. Тогда‐то лесные хозяева и поймут, что меня так просто не взять.

– Угу, хорошо. Отлично.

Я кивал в такт его словам, одновременно копаясь в сумке с лекарственными травами и настойками, взятыми из запасов Братства. Нашел отвар горицвета, полынь, жемчужный порошок, добавил туда ягоды Засоницы Белой – сильного усыпляющего средства, как следует взболтал в бутыльке и поднес полученную жижу к лицу княжича. Лучезар демонстративно отвернулся.

– Вы должны это выпить, ваша светлость.

– Там отрава.

– Нет.

– Да!

– Это лекарство, – терпеливо объяснил я. – Оно снимет жар и позволит вам поспать. Сколько вы уже бодрствуете? Неделю? Скоро не сможете управлять телом, настолько оно ослабнет. Нужно отдохнуть.

– Вы все только и ждете, когда я засну. А сами впустите их! Я не буду пить эту отраву! Стража!

«Впустим?.. А, понятно».

Я позвал Радогоста, догадавшись, что́ следует сделать:

– Раскрой ставни. Пусть подышит свежим воздухом.

Лучезар заворочался на мягкой постели. Глаза медленно расширились до размеров царских пятаков.

– О предки всемогущие! Тогда они точно зайдут сюда… Нет. Нет! Нет-нет-нет-нет!..

Едва удалось унять буйствующего княжича, пока тот себе не навредил. Я снова сунул злополучную настойку к его длинному носу и процедил с натянутой улыбкой:

– Пейте, светлость, если не хотите, чтобы вас нашли домовые с виллами. Это волшебный эликсир. Он поможет, я обещаю.

– Правда поможет? – спросил Рад шепотом, когда Лучезар торопливо проглотил лекарство.

Я пожал плечами. Эту смесь описывали как средство, помогавшее воинам очистить разум после боя и привнести в душу покой. Редкие ягоды должны были настаиваться в течение долгих месяцев, чтобы напиток дал результат.

Несколько минут Лучезар хмурил брови и икал, сосредоточенно разглядывая точку на потолке. Потом его развезло: конечности медленно расслабились, смягчилось выражение неприятного лица.

Наконец он обернулся к нам и, запнувшись, сообщил:

– Хорошее вы пойло гоните, колдуны… Пусть отец выдаст вам коня и мешок денег из казны за рецепт… Стража! Скорее принесите своему княжичу мешок коней и самые быстрые деньги в конюшне! Ик!

Когда его сморил сон, мы сняли путы, укрыли тело, подоткнув одеяло со всех сторон, и осторожно вышли наружу. Оказалось, Борислав все время стоял в коридоре, дожидаясь результата. Достав мешочек с остатками засушенных ягод, я отдал их князю и объяснил, что́ надо делать. Они хоть и не исцелят княжича, но позволят контролировать приступы.

– Значит, он будет молчать, когда приедут посланцы из Кумельган? – выразил надежду светлый князь.

– Скажите ему, что необходимо подыгрывать врагам, пока не придуман план по их уничтожению, – подсказал Радогост, и мне показалось, что он едва сдержал гнев. Отца княжича интересовал только День Шести, а не состояние сына, чья болезнь усугублялась с каждым днем.

О нашем существовании забыли в тот же миг.

Борислав торопливо ушел, не поблагодарив и ничего не заплатив. Мы через потайной ход вышли на улицы города. В этот раз можно было не бояться быть узнанными и освистанными, неспешно шагая к убежищу смагов: мы не надевали положенные по чину серые плащи, а татуировки легко скрывались под отросшими волосами.

Я потер лицо. Следовало бы опять сбрить докучливую растительность. Все равно не грозило когда‐нибудь стать таким же внушительным, как Щука.

Когда мы спустились под землю, к Раду бросился взъерошенный юнец, которого я раньше не видал среди братьев. Он бухнулся к ногам наставника и что‐то простонал, схватив его за длинную рубаху.

– Руслан, успокойся и скажи, в чем дело.

Тот глухо шмыгнул носом и пролепетал:

– Учитель Язро́г нашел ее… И больше я его не видел. Он не вернулся в условленное место!

– Понятно. – Смаг покосился на меня. – Поговорим позже, младший брат. Иди отдохни.

– Нет, нельзя! А если он в беде, если его хотят сожрать? Вы же знаете, оттуда еще никто не возвращался!

– Что за чудище? – навострил уши я.

– В одном из селений пропало несколько смагов, – отмахнулся Радогост, явно раздосадованный тем, что я это услышал. – Ничего серьезного, мы разберемся.

– А если там схоронилась тварь из Фензино, которую вы отказались искать?

– Перестань! Ты хорошо сегодня постарался. Поэтому и голова не варит. Иди спать. – Он предупреждающе поднял палец, прервав любые попытки оспорить приказ. – Когда мы поймем, что делать с селением, куда ушел Язрог, я тебе скажу.

– Я хочу поехать с остальными!

– Твои умения могут потребоваться здесь. Верховный наставник Симеон сам решит, где тебе быть.

Мы упрямо бодались взглядами, пока я не сдался. Спорить бесполезно: смаги прекрасно дрессировали новичков, в первую очередь отбивая у них желание противиться воле старших. Пусть так.

Но еще я знал, что теперь все в Братстве были моими должниками.

– Только не забывай, кто помог вам с княжеской бедой.

Сказав это, я шутливо поклонился и ушел к себе, чтобы позже рассказать о случившемся Мечеславу и Лисе.

Она ударила меня ложкой. Затем еще, и еще, и еще… Я пытался увернуться, но Лиса была ловчее и крепко держала за шею, прижимаясь всем телом и пылая праведным гневом.

– Дурррак! Ты не веришь наставникам? Не веришь Радогосту? Да я тебя!.. – рыкнула она, прицелившись к моему многострадальному уху. На звуки борьбы подошла Веленика и укоризненно зацокала языком. Пристально поглядев на любимую ученицу, наставница высвободила ложку из вмиг ослабевших пальцев и положила на стол.

– Извините, наставница, – ойкнула Лиса.

Все в обеденной зале теперь смотрели в нашу сторону.

– Гнев и шум – любимое лакомство бесов. Не забывай об этом, дитя.

Девушка смиренно кивнула, уткнувшись взглядом в тарелку с жидкой похлебкой, безвкусной и серой.

«Надо же, как быстро меняется характер, стоит появиться старшим».

Меня так и тянуло сказать это вслух. Но Мечеслав сделал круглые глаза, и я продолжил есть, благополучно избежав драки перед новым путешествием.

Наставники согласились меня взять. Симеон одобрил поездку, сказав, что держать на привязи голодного пса перед куском мяса бессмысленно. Мол, вырвется, но укусит уже за ногу.

Собрался я быстро, но основательно. Еще и тайком от остальных вытащил из запасов нашего оружейного мастера пару взрывных шаров. При ударе о землю такие обычно лопались и искрились синим огнем, уничтожая все, что было поблизости.

Путь предстоял долгий: по Главному тракту, через Митинский лес и город кузнецов Альму до Холодных гор, принадлежащих Горному царю и его дочерям-шепчуньям. У подножья тех гор расположилась нелюдимая деревня Соловка. Слыхали о ней многие, кто жил в округе, да вот попадалась она не всем. Уж больно хитро была спрятана.

Меня пробила заметная дрожь, когда я сел на коня. Встреча с красной тварью пугала и будоражила одновременно. И неизвестно еще, что сильнее.

Я готов был рискнуть жизнью и не собирался позволить наставникам и старшим братьям взять трехрогого живым.

Неделю и три дня наша команда скакала до Альмы: я, Радогост с Лисой, Щука, звероподобный Тима́ш – изгой клана Медведей, дикарей-безбожников, живущих подле Великого Древа, рарог Руслан и некий смаг-одиночка Северянин. Последнего я видел лишь раз, когда нас обучали искусству сражения на мечах. Он молчаливо следил за тренировками рарогов, изредка переговариваясь с наставником Фесом.

Как и прежде, старшие смаги игнорировали юнцов практически в открытую. В гостевом дворе «Золотые подковы» нас с Русланом определили в одну комнату. И хотя мне не хотелось следить за неопытным рарогом, особого выбора не было.

Братство Тишины имело большие виды на талант парнишки. Он чувствовал шишигари за многие сажени вокруг, вдобавок мог сказать, насколько тот силен и глубоко ли засел в человеке. Для развития этого дара было решено выделить Руслану личного наставника, учителя Язрога, о котором рарог прожужжал мне все уши.

Не выдержав нескончаемой болтовни, я вышел во двор прогуляться. Подойдя к колодцу, взял ведро воды, искрящейся в закатных лучах, и умылся, убрав дорожную пыль. Вокруг стояла благоговейная тишина. Лишь едва заметно шелестели листвой стройные березы у границы поселения.

Налюбовавшись местными красотами, я захотел было размять мышцы и побегать, но увидел, что окно старших на втором этаже оказалось открытым. А под ним как раз нашелся обструганный пень, словно специально здесь и оставленный.

Не то чтобы мне нравилось подслушивать. Но тут уж очень кстати сложились обстоятельства. Ведь наставники, как выяснилось, обсуждали меня. Мощный голос великана Щуки был слышен особенно хорошо.

– А Иван вроде как держится, нет?

– Он продолжает надеяться. Задает вопросы, бередит собственные раны с упрямством самого Данко.

– Уверен, что все будет так, как предсказал Симеон?

– Когда я был хоть в чем‐то уверен? Но леший говорил про следы на снегу… Такие, что у людей сроду не бывает!

Никогда прежде я не слышал, чтобы Радогост был так взволнован. Казалось, он сорвется на крик, но смаг держался и продолжил сухо и мрачно:

– Но мы не можем верить словам семнадцатилетнего паренька, который до этого жил обманом. По крайней мере, так хочет Симеон.

– Верховный наставник считает, что мы должны искать покой в смирении. Он не чувствует угрозы.

– Тогда верховному наставнику не помешало бы почистить внутренний взор, ведь тот явно показывает неправильно. Иногда мне кажется, нас всех держат за дураков.

– Не говори недозволенного. Рад, мы считали, что одержимый не способен растерзать целую деревню. Даже если их всех захватить в паучью сеть. Но кто способен управлять столькими жертвами сразу?

– Чудовищная тварь. Но страшны не ее способности, а то, какую форму она может иметь. Осязаемую, материальную. Тело, которое живет и дышит. Только зачем ей оставлять очевидца? Это дает нам возможность подготовиться.

– Как послание? Чтобы мы устрашились, начали совершать ошибки?

– Все одно не сходится.

Щука встал на ноги, и я услышал, как жалобно под его весом скрипнули половицы. Он прошел вглубь комнаты, налил себе воды.

– Великие предки никогда не сталкивались с таким врагом. Лишь огнедышащим змеям в Срединных землях дано иметь плоть и плодиться. Но что, если все изменится? Как мы защитим людской род? Чем будем бороться, Рад?

– Рано планировать, когда ничего не ясно. Я не знаю, что мы найдем на месте, старый друг. Но молюсь богам, и старым, и новым, о том, чтобы это не стало нашей последней работенкой. Близится ночь. Давай не будем тревожить ее мрачными разговорами.

Краем глаза я увидел, как Радогост снял с пояса свой деревянный меч и поцеловал игрушечную лошадку, привязанную к нему.

Всю ночь я не мог уснуть. Выходило, что они знали правду. Знали, но обманывали меня, внушая чувство вины за гибель тех людей. Подспудно я понимал, что смаги давно и бескорыстно сражаются с Тьмой, но… Легче не становилось. Наоборот. Хотелось сотворить что‐нибудь назло.

Решив пока хранить молчание, я послушно отправился за ними к подножью Холодных гор, куда два месяца назад ушел учитель Руслана.

От равномерной тряски укачивало. Новая лошадь брела понуро, переступая через валуны, там и тут разбросанные по дороге. Я поднял руку и помахал перед глазами, попытавшись отогнать сонливость. Рубин сверкал на искореженном пальце так же ярко, как и в первый день нашего знакомства.

Засмотревшись в алые глубины сокровища, я не сразу услышал крики людей. Наперерез смагам выбежали несколько крестьян с вилами. Перебивая друг друга, люди попросили «важных ученых колдунов» помочь отогнать неведомое чудище, которое пугает скот. Мол, коровы молока лишились.

Пришлось идти. Следуя священному долгу Братства – не оставлять страждущих в беде, – мы направили коней к домишкам на холме. Не доехав до них, остановились у поляны, шокированные увиденным.

Среди поваленных деревьев лежал настоящий огнедышащий змей: с туловищем, похожим на человеческое, но в разы больше, в чешуе, с длинной змеиной шеей и плоской головой. Капюшон на ней был развернут и порван, а из широкого рта вытекала на траву дымящаяся жижа. Змей был мертв. И определить причину гибели не представляло особого труда. Грудь змея пронзали громадные куски черного льда, напоминающие копья.

– Накаркал же, старый дурень, – прошептал Щука, осенив себя знаком Меруна. – Только вчера о них вспоминал, и вот…

– Это не твоя вина, брат, – сказал Северянин, спешившись. – Вы успели несколько раз ударить змея вилами в морду, так ведь?

Мужичок с лицом доброго пьяницы улыбнулся нам всем.

– Ну дык он как полез на наши огороды, мы не сплоховали. Дали отпор. Так он расшипелся и плюнул жгуче. У Федота от той дряни пугало лужей растеклось! Новое мастерить придется!

– Эта рана уже была у змея, когда он приполз к вам?

Склонившись, смаг царапнул ногтем почти растаявший лед. Черная вода смешивалась с кровью змея, и вонять начинало просто невыносимо.

– Была. А может, не была. Мы ж не разглядывали, – так же жизнерадостно ответил мужик и продолжил ковыряться в носу. Вид жуткой твари, разлагающейся на солнце, его нисколько не смущал.

– Что змей мог делать здесь, когда они не живут вдали от своего острова? – вмешалась Лиса. – Нечто прогнало его прочь от родного гнезда?

– Вы можете представить, что способно напугать подобную тварь? – спросил я с недоумением.

Я никогда раньше не видел змеев и надеялся, что и впредь не увижу. Это явно не одно из тех впечатлений, которыми хочется поделиться с близкими.

Он пугал: своей противоестественной мощью, исходящей даже от мертвого тела, искривленностью черт, печатью разума на оскаленной морде. Словно сейчас я глядел на кровного родственника трехрогого гада.

– Постойте-ка. У него, похоже, что‐то в лапе зажато, – заметил Радогост, наклонившись, и попытался ослабить когтистую ладонь. Змей держал крепко. Даже мертвый, он не хотел расставаться с ценной вещицей.

– А оно как, не помешает нам? – спросил крестьянин, науськанный соратниками. – Что делать‐то с этой махиной? Съесть али как?

– Попробуй, – хохотнул смаг Тимаш, зубы которого напоминали желтые клыки. – Будет дырка в брюхе. Привяжешь к ней флягу и сможешь на выпивке экономить!

Тот всерьез задумался над предложением, но Радогост крикнул через плечо:

– Просто сожгите тело. И не бойтесь, другие змеи не придут. Этот, похоже, был посланником.

– Ты о чем? – спросил Щука.

– Он нес куда‐то эту вещь. – Рад убрал волосы со лба и продемонстрировал находку всем желающим. Ею оказался крупный камень с багровыми разводами на черной поверхности, заостренным верхом и скругленным низом. Перстень на моем пальце вновь раскалился. В изгибах острых граней привиделись искаженные криком лица. – Так хотел донести, что не выронил, даже испытав навскую боль.

– Что за дрянь? – брезгливо спросил Тимаш, протянув руку, больше похожую на лапу, чтобы выкинуть камень. Радогост сжал ладонь и отступил. Он выглядел обеспокоенным, словно подтверждались какие‐то его потайные опасения.

– Отнесем это верховному наставнику, – сказал он, засунув сокровище змея за пазуху. – Мы должны выяснить, кому змей пытался передать посылку. И главное – чем она является?

– А чего тут гадать? – мрачно удивилась Лиса, пнув когтистую лапу постолами из оленьей кожи. – Маррга́ст это – драгоценный камень, чей порошок, по легенде, возвращает к жизни, дарует богатство и многое другое. Точно такой же отловцы принесли моему отцу перед тем, как напала мавка. Большая редкость.

Странное чувство овладело мною, когда мы встретились взглядами. Лиса понимала, что эта находка не сулила ничего хорошего. Но предложить Радогосту выбросить проклятый камень ни она, ни я не осмелились.

Впереди по-прежнему дожидалась своего часа затерянная деревушка Соловка.

Часть вторая

Гнилой конь

Глава десятая

И возвели они пред собой стены,

чтоб не видеть лиц заблудших.

Неизвестный источник

Огнедышащий змей продолжал разлагаться на поляне среди сломанных сосен. Толстые ребра его окончательно обнажились. Они торчали из грудной клетки, почерневшей и зловонной, точно проломленная костяная решетка. Его попытались сжечь, но крестьянам удалось лишь слегка подпалить шкуру, и потому труп оставили в покое.

Лед, послуживший причиной гибели чудища, растаял еще раньше. Мутная вода впиталась в землю. Это был сомнительный дар для природы.

Лес будто бы замер в ожидании. Ветви деревьев поблизости заняли полчища ворон, походивших на гроздья черных плодов. Птицы не спешили обгладывать останки падали, только мрачно хохлились и следили за тем, что должно было вскоре произойти. Ждали приказа. Но тот все не поступал.

Сбоку донесся шорох, и вороны насторожились.

Из леса неспешно вышла молодая женщина. На ней было узкое, как змеиная шкура, изумрудное платье, подпоясанное черной лентой, конец которой украшал потрескавшийся лисий череп с выбитыми зубами. Женщина выглядела удивительно хорошо и опрятно. Словно чья‐то дворянская дочь решила ненадолго выйти из своих хоро́м ради короткой прогулки. Даже подол платья оставался чистым, несмотря на пройденный путь.

Женщина без страха приблизилась к гниющему трупу. Обошла его кругом, внимательно сощурившись, и, не отыскав желаемого, уселась на один из поваленных стволов, задумчиво подперев щеку рукой.

Любой, будь то человек или нечисть, сказал бы, что никогда не встречал подобной красавицы. С нее можно было писать Царевну-Русалку. Распущенные каштановые волосы блестящими волнами спускались до самых бедер, а теплые ореховые глаза горели золотистыми искрами, когда на них падал свет. Близость мертвого чудища лишь подчеркивала неземную внешность этой женщины.

– Его нет, Птиц. Кто‐то забрал, – протянула она жалобно.

Вместо ответа внезапно померкло солнце.

Вороны всполошились. Подняв вихри пыли, на землю упала подвижная «тень»: существо с белой кожей, круглыми, точно два блюдца, глазами, светящимися огнем, – и выпрямилось во весь свой немаленький рост.

То был человек или нечто, отдаленно на него похожее. Он облачился в длинные смолянистые лохмотья, которые при каждом движении топорщились, словно перья.

– Ты пришла, Зайчиха…

Женщина, которую обозвали Зайчихой, вдохнула и похлопала по месту рядом с собой, призвав странное существо сесть рядом.

– Не зови меня так, Черная птица. Дела плохи, сам же видишь.

«Человек» склонил голову к плечу. Улыбка, что растеклась по узкому лицу, напугала бы любого, даже самого храброго бойца княжеской дружины. К лиловым губам будто прилила кровь всего угловатого тела.

– Они всегда плохи. Как поживает Мать запада?

– Сильно напугана, хоть виду не подает. Если тот человек сумел подчинить остров Буян, значит, он сможет добраться и до наших владений. А сестры продолжают хранить молчание. Готовят, как они сказали, грандиозный план. Ох… Ну а как твои попытки проникнуть за барьер берегинь?

Он не ответил. Только принюхался, уловив человечий дух неподалеку.

– Только глупцы верят, что смогут отсидеться. Опасность станет настоящей лишь тогда, когда откусит им руку до локтя. А пока этого не случилось, они будут закрывать глаза, по-детски надеясь, что кошмар пройдет мимо. Твои сестры ошибаются.

– Пусть так. Наивность их даже красит.

Их общение напоминало беседу заклятых врагов, которые поняли друг о друге все, что только можно, все повадки и слабости, и признали за другим право на подобное знание.

– И все же я хотела бы знать, кто убил нашего посыльного. Не сородичи оставили эти жуткие раны – от них змей успешно ускользнул… И уж точно не деревенские жители. Посмотри, с какой силой нанесен удар. – Женщина всплеснула руками. – Шкура мгновенно лопнула!

Из обрывков лохмотьев существа появилась нога с неимоверно длинными, цепкими пальцами. С их помощью Черная птица с легкостью перевернул обгоревшее туловище на спину и раздвинул гниющую рану.

– У оврага сохранились запахи. Молодая девица и несколько мужчин. Мужчины просто стояли и смотрели, пока она билась со змеем. Не думаю, что встреча произошла умышленно, иначе удар непременно пришелся бы в сердце. Похоже, змея пытались отогнать прочь. И это удалось: ослепленный болью, он сбежал, не заметив на своем пути людского поселения, возле которого и издох.

– Что за грустная судьба, он был так близок к свободе! – хихикнула Зайчиха, сдув со лба непослушную прядь. – Но вместо нас столкнулся с кем‐то недружелюбным… С более страшным чудовищем?

– Нечисть не носит обувь. Значит, те люди забрали камень?

– Сомневаюсь… Нет, дальше на земле есть следы копыт. Тут побывали смаги. Я чую их зловоние за многие версты.

Непонятное существо моргнуло и расхохоталось двоящимся утробным смехом.

– Смаги? Да тебе везет, Зайчиха! Как же ты это не предвидела?

Она делала вид, что не обижается, разглядывая лисий череп и поочередно вставляя пальцы в пустые глазницы. Глухо каркали вороны, поддерживая своего мрачного хозяина.

– Так мы станем их искать? – спросил он, отсмеявшись. – Давай отправимся по следам. Вырежем каждого и вернем свое. Чую, будет весело!

– Пустая трата моего времени. Без разницы, кто взял Семя. Я и без него сумела выявить причины колебаний Верхних миров.

– Ты пришла лишь за тем, чтобы поделиться со мной этим секретом?

Зайчиха томно улыбнулась, поглядев в небо.

– Ветер нашептал, что вокруг Славии затягивается воронка неотвратимого рока. Воронка, которая втянет наши земли в бедствие совершенно немыслимых масштабов. Они захотели пошатнуть равновесие, понимаешь? Никто и никогда раньше… Что за недопустимое, восхитительнейшее нарушение правил… Когда падет установленная ими преграда, мы обернем ситуацию в свою пользу. Используем этот шанс! И слова Наины Дурноустой сбудутся!

– До сих пор веришь в пророчества этой сумасшедшей? Возвращение Первого… Даже для меня подобное звучит неразумно. – Он посмотрел в сторону холма, на котором копошились крохотные фигурки жителей. – А если не выйдет? Как тогда?

– Ты же меня знаешь. Использую последний козырь.

– Еще один? Сколько же еще игрушек ты от меня утаила?.. Хотя пускай. Быть может, я сгину в погоне за твоей юбкой, как ты и предрекла, но только если желания и мечтания не раздавят тебя раньше, Двуличная Рогнеда!

Птицеобразное существо склонилось над женщиной, обжигающе задышав и задев ее лицо темными спутанными локонами. Когтистый палец скользнул под подбородок, заставив ее посмотреть наверх, на него. Она не испугалась.

Только потянулась, обхватив руками его шею, и приникла долгим поцелуем к тонким губам. В их объятиях слились воедино красота и вопиющее уродство, полная жизни и огня и само воплощение могильной тоски.

Союз, олицетворявший противоположность.

Отстранившись, Рогнеда рассмеялась, изогнувшись в холодных и бледных, словно алебастровых руках. Ветер подхватывал ее смех, разнося по окрестностям, как заразу.

– Я вижу это! Вижу! Не останется нечистых, кроме нас! Когда падут ослабевшие боги, мы заменим их и воцаримся. Мы – новые творцы, что заберут все и не пощадят никого!

Мир будто шатался и скручивался под напором непонятной энергии, бьющей из сплетенных в порыве страсти существ. Шорох муаровых крыльев, свет солнца, аромат горячей гнили – все сливалось воедино, зараженное безумием чарующего голоса.

Внезапно Рогнеда утихла. Точно так же утихает и буря, чтобы позже возникнуть в новом месте, разрушив любые преграды на своем пути.

Она выдохнула, оправила платье и волосы, настроившись на иной лад, точно зверь, сменивший шкуру по погоде.

– Пока держись подальше от Крепости-Улитки, – деловито заметила она. – Тот человек опять там…

– Я не боюсь какого‐то смертного!

– Он необычный сын грязи, Птиц. Думаю, это ключевая фигура в нашей забаве.

– Следовало бы убить его сразу, как он появился. Не люблю, когда враги пребывают в заблуждениях о собственной неуязвимости, – протянул тот, чье имя было утеряно в веках. – Но раз уж его цели нам на руку, пускай живет. Съем позже.

– Нас не должны видеть вместе. Полагаюсь на тебя! Замети следы, как обычно, – попросила она перед тем, как растворилась в тени леса.

Птица поглядел женщине вслед с жадным вниманием, потом хрипло крикнул. Вороны, утомленные непонятными для них разговорами, всполошились, слетели с ветвей и упали на труп змея, покрыв его полностью. Ядовитую плоть ожесточенно терзали, склевывали до костей.

Все живое в округе знало про этот пир.

Вороний хозяин пристально наблюдал, как постепенно исчезают следы заговора. Когда дело было окончено, он пригнулся, с трудом оттолкнулся от земли и взмыл над деревьями, раскрыв рваные крылья – неотделимую часть своего одеяния.

Путь его лежал к едва заметному контуру на горизонте. К Извечному Древу Карколисту.

Соловка появилась на нашем пути, утонув в тягучих сонливых сумерках. Руслан оповестил остальных, что пока не почувствовал тьму, но, возможно, она затаилась. Тогда Щука кивком указал ему на жердь вдалеке. Набалдашником ей служила человеческая голова, испеченная на солнце, точно яблоко. Глаза и губы у нее отсутствовали.

– А вы гадали, туда мы едем или не туда, – натянуто хохотнул Щука. Северянин неодобрительно качнул подбородком и спешился, чтобы с честью похоронить останки человека.

– Они могли подвергаться нападкам разбойников. Вот и решили отпугивать всяких бродяг, от греха подальше, – предался воспоминанием Тимаш. Оскалив зубы, он пояснил Лисе, державшейся от него на приличном расстоянии: – В моем племени так делали. Только с собаками.

– И как вас боги не покарали, – с отвращением произнесла она, подстегнув лошадь и направив ее в сторону соломенных крыш, которые виднелись у склона холма. Ей явно не терпелось оказаться в чистой мягкой постели, пускай и неподалеку от того, кто убивал ее предшественников. Но Радогост остановил девицу, поймав поводья.

– Мы не пойдем туда под вечер. Переночуем здесь. Это приказ, – сказал он, обратившись ко всем. Смагов такое положение дел не обрадовало. Денег и так выделяли мало: оставались жалкие медяки на обратную дорогу. Никто не желал умирать от жажды и мерзнуть под открытым небом.

– Рад, и Язрог, и остальные ходили поодиночке. А нас вон сколько, бояться нечего! – заверил Щука. Но главарь остался непреклонен, и остальным пришлось сойти с пути к натоптанному местечку, забавной лысиной маячившему среди зарослей сочной высокой травы.

Смаги постелили плащи, распрягли и отпустили пастись лошадей. Благо усталым бедолагам было чем перекусить. Костер развели из сухих щепок. Достав из-за пояса флягу с живой водой, Руслан с удовольствием отхлебнул и передал остальным. Эта жидкость была единственным средством, которое снимало усталость и боль у людей, соприкоснувшихся с тьмой.

Рассевшись кругом, Тимаш, Щука и Лиса достали кости для игры в «Семь овец». Руслан, покосившись на игроков, вытащил книгу. Он и хотел бы присоединиться к развлечению, но долг перед Братством обязывал продолжать обучение, несмотря на обстоятельства. Северянин незаметно исчез. Вероятно, ушел на разведку.

Радогост отошел к заросшему склону и принялся пристально разглядывать место, где, возможно, погибли наши товарищи.

Внизу суетились люди – крохотные, не больше жуков-рогачей. Я насчитал около трех десятков домов за высоким, но ветхим частоколом. Рядом струилась речка, где бабы возились с бельем. Ничего не указывало на присутствие злых сил.

Я решил, что наступило время важного разговора. Пока никто не мешал. Встав рядом, я тоже уставился вниз, ощутив порывы сильного ветра, которые тут же щупальцами заползли под верхнюю рубаху. Радогост долго молчал.

– Красиво здесь.

«Эх, ничего умнее не придумал?»

– Они считаются творением рук Горного царя, но это далеко не так. Давным-давно он сам был рожден в их недрах. – Рад указал на извилистую стену серо-фиолетовых гор, разделивших мир на две части: на все, что было перед ними, и то, что находилось дальше. – Задолго до появления людей и вилл.

– Значит, Холодные горы стали его матерью? В Сокольской Школе нам пытались объяснить особенности зарождения и дальнейшего распространения других видов, но многое так и осталось неизученным. Трудно представить, как это возможно.

– Некоторые тайны не должны быть разгаданы. Так заповедовали наши боги.

Я хмыкнул.

«Боги. Нет, похотливые бесполезные твари, которые не желают созданному ими миру спасения и счастья, мне не боги. Лишь удовольствия представляют для них хоть какую‐то ценность. Даже если все сущее погрузится во мрак, они в поднебесном Ирии не пошевелят своими задницами. Эти наши боги, которых нет».

– Я слышал ваш вчерашний разговор, – сказал я. – Зачем врали о Фензино?

Он не удивился.

– Мы не знаем точно, что там случилось. Весь опыт предков не способен объяснить, что происходит сейчас с границей между этой и той стороной. Старейшины напуганы. Не только Симеон, но и Верховные наставники Домов Севера, да и Востока тоже. Но мы не можем связывать твой случай с другими событиями. Нет никаких доказательств, кроме следов на снегу.

– И вместо того чтобы открыть правду, вы решили оболгать меня, превратив в душегуба? Лучшего не придумали?

Радогост поморщился. Смаги не должны повышать голос на старших, кричать и ругаться. Иначе выходит, что многочисленные уроки прошли впустую. Таковы порядки.

«Помню я, помню, черт!»

– Извини. Не стоило так реагировать, – выдавил я сухо. – Возможно, вы правы.

– Не извиняйся. Ты вправе гневаться. Хотя смагам положено усмирять чувства, чтобы не открывать в сердце лазейку для зла. Да, так надо было. Зачем давать ложную надежду? А представь панику, если появятся шишигари, облаченные плотью? Деревянным оружием таких не сразить.

…Нас будет много, мы будем есть…

Я не стал повторять слова трехрогой твари.

«Ничего это не даст. Раз даже наставники напуганы, к чему усугублять всеобщее состояние еще больше?»

– Вы искали трехрогого? Отправляли своих людей на поиски?

Радогост покосился на Соловку, словно намекнув, что, возможно, и искать не потребуется.

До нас долетел детский смех. Вот уж кого не страшило будущее, каким бы печальным его ни описывали взрослые. Стало немного завидно.

Мое детство закончилось около горящего сарая, в проеме которого виднелась женская фигура в обрывках зеленого сарафана.

– Старейшины считают, что это совпадение. Будь врата в золоченые чертоги открыты, мы наблюдали бы определенные знамения. Гибель скота, мор, пожары… Их нет. Потому‐то мне приятнее думать, что ты безумен и видишь несуществующие картины. Но если твой кошмар все же окажется реальным, – снова хмурый взгляд вниз, – будь уверен, мы уничтожим его. Без всякого сомнения.

«Ну, они хотя бы признали возможность существования трехрогого».

Кивнув, я оставил Рада и вернулся к остальным, поискав взглядом свою сумку. Не хотелось, чтобы кто‐то отыскал в ней взрывающиеся шары. Сложно будет потом объяснить, что я украл их для дела. У Братства плохие отношения с воровством.

Оказалось, ее, чтобы не мерзнуть, подсунул себе под задницу Руслан. Он задумчиво жевал сочную травинку, пытаясь разглядеть в темноте грубые закорючки летописи.

Я хлопнул его по плечу, чтобы тот обернулся, и резко выдернул сумку за ремень с другой стороны. Как вылавливают из реки норовистого осетра.

Рарог повалился ногами кверху. Лиса с Щукой посмотрели неодобрительно, а Тимаш закашлялся в пудовый кулак и явно изо всех сил попытался скрыть смех.

– Ой! Мог просто сказать. Я бы слез, – захныкал ученик пропавшего смага, потерев затылок.

– Так неинтересно, – сказал я, засунув руку в тайный карман. Надо было проверить, цело ли тайное оружие.

Но вместо глиняной болванки я наткнулся на нечто все еще круглое, но теплое и мясистое. Оно заерзало внутри, явно недовольное вторжением. Я ощутил, как по позвоночнику пробежал холодок. А потом меня лизнули.

С воплем я выдернул ладонь. Вместе с ней наружу, к свету костра, выскочило и упало то, что пряталось в тайнике, – рыхлый шар с выпученными глазами и зубастым хищным ртом. Отскочив от земли, он с шипением подкатился к сапогам вернувшегося Северянина.

Смаг поддел существо носком, прогнав с пути.

– В округе водится очень много нечисти. Сто лет не видел колобков-перекатников, – сказал он, погладив большим пальцем пушистую хмурги – хранительницу деревьев, подъедающую с коры паразитов. Подобранная зверюшка крепко вцепилась в завязки его плаща. – Такое ощущение, что их собирали со всех окрестных земель.

К глазастому шару из моей сумки присоединились сородичи, которые выкатились из леса на запах водянистой похлебки. Щука разломил краюху хлеба и покрошил его для перекатников, позабавившись тем, как они жадно барахтались в траве, пытаясь опередить друг друга.

– Что они здесь забыли? Разве это не владения горных духов? – насторожилась Лиса, отойдя подальше.

– Вариантов много: открыт новый источник живой воды, рядом бродит искаженец или вилла. Ну или бог плодородия сошел в деревню ради очередной юной прелестницы, – хмыкнул Щука. На лице охотницы возникло сразу несколько чувств: волнение, страх и неприязнь.

Нелюбовь Лисы к малым народцам оказалась взаимной. Один из перекатников, оставшийся без угощения, от обиды подскочил и с силой врезался девушке в колено. Этого оказалось достаточно, чтобы вывести ее из себя.

В мгновение ока Лиса рыком высвободила свое духовное оружие – тяжелую перчатку из сцепленных деревянных пластин, каждый палец которой оканчивался довольно острым лезвием.

Нацепив ее, она бросилась в погоню, попытавшись сцапать улепетывающего колобка. Тот петлял впотьмах, озадаченно хрюкая и проскакивая между ног лошадей, то исчезая в подземных ходах, то появляясь на другом конце поляны.

– Успокойся, ты же смаг, – устало попросил Радогост и склонился костру. – Вы привлекаете ненужное внимание. Особенно ты, Иван. Как ты отомстишь за смерть друга, если тебя пугает обычный житель нор?

Я промолчал, а что было делать? Не начинать же оправдываться! Мол, это произошло неожиданно, обнаружить нечто живое там, где его быть не должно, оказалось довольно неприятно, и прочее…

Старшие братья усмехались в усы, и старательнее всех прятал улыбку Руслан, которого я «спе́шил» минуту назад.

Переглянувшись с Лисой, я понял, что та в случившемся винит, само собой, только меня. Поэтому пришлось напроситься дежурить с ней в одно время, чтобы утром не проснуться с лицом, разрисованным углем, или, того хуже, рукой, зажатой в волчьем капкане.

Главное, что взрывные шары были на месте и ждали своего часа.

Кто‐то сунул мне в ноздрю жесткий шершавый предмет.

«Я сплю на дежурстве», – эта болезненно-резкая мысль была первой. Вторая – о том, что братья это заметили и решили надо мной поиздеваться. Злобный шутник продолжал терзать мой нос, пока я не отмахнулся и не разлепил опухшие веки. К моему удивлению, рядом стоял не член Братства.

Это был паренек младше меня года на два, с огненно-рыжими волосами, закрывавшими половину веснушчатого лица. Из-за густой челки был виден лишь один глаз – серый и блестящий. Сам парень сидел на корточках, держа в руке обструганную веточку. Заметив, что я проснулся, рыжий разулыбался.

– Хороших снов, – зачем‐то пожелал он.

– Ага. И тебе того же. – Я понял, что, скорее всего, задремал во время обхода, присев на злополучный пенек. Братья или еще спали, что было сомнительно, или искали меня, пока я бессовестно нарушал приказ Радогоста охранять лагерь.

«Хорош защитничек, хорош».

– А чегось вы тут развалились? Тоже радугу ловите? – Рыжий помахал веревочкой, как бы подтвердив намерения.

– Нет. Просто немного устал, вот и присел. А ты честному человеку сразу палкой в лицо тычешь.

– Так я думал, вы окочурились! Надо ж проверить!

Святая простота. Приглядевшись к нежданному гостю, я заметил, что тот был одет в грязное рубище и, несмотря на утреннюю прохладу, стоял босой.

«Все с ним ясно».

– Как тебя звать? – сочувственно вздохнув, спросил я юродивого,

– И-игор, – запнувшись от сложности собственного имени, выпалил он.

– Ты из Соловки?

– Не-а.

– Хм, тогда откуда?

«Поблизости ни души, одни поля да горы».

Последовал незамедлительный ответ:

– С ручья.

Я потер виски. Разговор что‐то не задался.

«Ну-с, попробуем еще раз, но с другой стороны».

– Ты в Соловке живешь, Игорь? С местными общаешься?

– Игор. Не, не в Соловке, сударь. Рядышком. – Рыжий почесал за ухом, выковырял оттуда комочек грязи и щелчком отбросил прочь. – У меня там своя бочка есть, просто-о-орная такая. Ее Мита дал. Он хороший, всех учит. Хотите, бочку покажу?

– Нет, послушай…

– О-о! А чего это она деревянная? Игрушечная, штоль?

Юродивый округлил глаза и бесцеремонно попытался снять секиру с моего пояса. Получив шлепок по пальцам, отступил, обиженно шмыгнув вздернутым веснушчатым носом.

– Дам поиграть, если пойдешь к моим друзьям, – прозвучало странно, словно ребенка заманивал.

«Добиться от паренька внятного рассказа самому будет сложно. Надо привести его к остальным. – Я встал. Игор послушно вскочил следом и пошел рядышком, важно надув губы. – Забавный малый. И совсем не похож на человека, чью деревню мучает злой дух».

Уверенность начала понемногу таять.

На вытоптанной полянке смаги уже седлали коней. Заметив нас, Щука недовольно пробасил:

– Березовый сок тебе в лоб, где пропадал? Все встают, смотрят, а тебя нет. И Лиса не видела, куда ты уходил.

– Мы беспокоились. Здесь… – не договорил Радогост, но я понял.

«Здесь опасно».

Мой спутник всех смутил.

– Кого ты привел? – продолжил Радогост.

– Я – Игор-р, темный дяденька! – воскликнул юродивый, засунув грязный палец в рот, и принялся разглядывать нашу группу почти со священным трепетом. Его явно впечатлили и наши одеяния, и угрожающий вид наставников. Не боялся Игор при этом ни капли.

– Он из Соловки. Я наткнулся на него… случайно. Думаю, он будет нам полезен.

«Не дай Един-бог и все его лысые жрецы смаги узнают, что я уснул».

– Скажи-ка, Игорь. Ты в последнее время не видел ничего странного? – спросил Рад, протянув рыжему пряник. Паренек с чмокающим звуком выдернул палец и вцепился в лакомство, забыв обо всем на свете.

«Ну и хорошо. Не хотелось бы, чтобы мое духовное оружие использовали в детских играх».

– Игор видит уйму странных людей на его полянке. Правда, она хорошая? – прочавкал юродивый.

– Не нас. А кого‐нибудь страшного. Кого‐то, кто мог бы причинить вред людям? Чудовище или нечисть?

Никогда не слышал у Радогоста такого ласкового голоса. Просто воплощение отцовской заботы! Общаясь с ним, юродивый прямо светился от собственной значимости и лыбился крепкими белыми зубами с кусочками пряника, прилипшими к уголкам:

– Был один. Приходил, кричал, угрожал нам расправой – и его Мита́ прогнал.

– Мита – это ваш староста?

– Он самый сильный. Всех прогнал. Только вот этот… В пещере воет.

Мы переглянулись, не поняв, о чем идет речь. Лиса осторожно обошла юродивого и положила ладошку ему на плечо, чтобы не вздумал сбежать.

– Кто воет, мой хороший? – спросила она хищно. – Мита?

– Нет. В пещере сидит и воет. Игор никак его не прогонит, хоть и камни бросал, и язык показывал… А потом как: «Клац-клац»! Стра-ашно…

– Да что вы с ним треплетесь, как бабки старые! – разозлился Тимаш, взвалил на плечо тяжелый щит с оскаленной мордой и оглянулся на остальных. – Он же дурачок, чего с него взять?

– Ты отведешь нас? Туда, где страшно? – Рад не обратил внимания на этот выпад бывшего воина клана Медведя. – Получишь пряников сколько захочешь. – В доказательство он выудил целый мешочек и потряс перед Игором.

– Нельзя.

– Почему?

– Игор не знает, где проход. Только слышит. А в деревню мне нельзя: все ломает и портит, пустая башка! Неудавшийся, совсем бесполезен для нас! – Он явно повторял за кем‐то, исподлобья бросая печальные взгляды на угощение. – Нельзя. Можно только рядом. В бочке.

– Ну ладно, не беда, – Радогост протянул Игору мешок с пряниками и потрепал паренька по рыжим волосам. – Ты и так нам помог. Мы расспросим остальных.

– Спросите Миту. Он всех знает. Вы добрые, поэтому он вам ответит.

– Последний вопрос. Ты знаешь, чья голова висит на жерди чуть дальше по дороге?

– Так злого человека. Который грозился всех покарать, – удивился юродивый, словно ответ был очевиден. Он, явно довольный сегодняшним днем, посмотрел на родную деревеньку и добавил: – Его Мита прогнал.

Глава одиннадцатая

Не так страшна кривая тень, как ее обладатель.

Старая поговорка

Они подготовились к встрече с нами: открыли ворота и ждали небольшой группой из трех человек. Я сразу почуял в жителях Соловки какую‐то странность, но не смог уловить, что же конкретно меня смутило.

«Внешность? Нет, они ничем не отличаются от прочих деревенщин с окраины княжества».

– Ну? – шепотом спросил Тимаш Руслана. Тот отрицательно покачал головой, видимо не почувствовав никакого присутствия темных сил. Подобные результаты еще сильнее нервировали смагов.

– Кто вы такие? Зачем пришли к нам с оружием?

Вперед вышел самый высокий из троицы. Льняная рубаха чуть ли не лопалась на бугристых мышцах. Не хотел бы я на кулаках биться против такого. Тут даже без предсказаний понятно, кто победит!

Хорошо еще, Лису оставили сторожить коней и поручили вернуться к Симеону, в случае если мы исчезнем так же, как и остальные. С ее острым язычком шансы расположить к себе соловцев стремились бы к нулю.

– Мы из Братства Тишины. Ищем своего брата, который потерялся где‐то в этих землях, – сказал Радогост. Для наглядности он оголил шею, чтобы троица рассмотрела татуировку. – Вы Мита, верно? Староста деревни?

– Откуда… – он осекся и зло сощурился в сторону леса. – Болтливый щенок! Боги проклянут нас за то, что дали безголовому приют!.. Верно, колдун, так меня и зовут. И, как староста, я не желаю видеть чужаков. В последний раз, когда мы впустили пришлого, пострадал невинный человек!

– Клянусь, мы пришли с миром. И желаем вам помочь.

– Нам не нужна помощь. Убирайтесь.

Радогост явно удивился, но виду не подал. Только улыбаться начал слегка криво, но незнакомцы вряд ли это заметили.

– Хорошо, мы уйдем. Но сначала скажите, не приходил ли к вам мужчина лет эдак сорока, лысый, с загорелым лицом? Зовут Язрогом.

Мита обернулся, чтобы посоветоваться с товарищами, потом повернулся к нам и поправил на голове шапку:

– Был похожий. Мы не пустили его, так он вился вокруг, следил все, приставал к нашим женщинам. Потом полез в горы, вроде как нашел там чего ценного и пропал из виду. Ваш али как?

– Когда его видели в последний раз? – встрял взволнованный Руслан. – Что он говорил? Рассказал, зачем туда пойдет?!

– А ну-ка помолчи! – одернул его Щука. – Не видишь, старшие разговаривают.

– С вами ребенок?

Староста медленно пошевелил губами. Тут же его одернул один из подпевал, и они опять обменялись парой фраз. Затем, скрестив руки на груди, Мита насмешливо заметил:

– Вы прошли долгий путь в поисках друга. Можете провести в Соловке один день. Но завтра вы навсегда исчезнете! Это мое правило, его нельзя нарушать.

– А если все‐таки нарушим? – с вызовом хрустнул плечом Тимаш.

– Сами узнаете.

Убедившись, что все наше оружие сделано из дерева, отряд пропустили внутрь. Я снова подумал, что оставить Лису сторожить коней было неплохой идеей.

«Дела здесь явно нечисты. Этот Мита недаром не любит чужаков: ему и остальным есть что скрывать».

Нас расселили по разным домам. Мне досталось скромное жилище вдовы Саянки, которая с радостью постелила на печи. Это была добрая женщина, прямая, как палка, с очень светлыми, почти прозрачными глазами. Я поблагодарил ее за гостеприимство, но тайком припрятал один из взрывающихся шаров за пазуху.

«Кто знает, когда пригодится?»

Малолетние сыновья и дочь хозяйки разглядывали меня с любопытством. Странное дело, здесь и впрямь было очень много малышей. На улицах я насчитал около трех десятков, и это только те, что не были заняты работой в огороде или с родными.

Я не особо любил детей. Меня нервировали эти оглушительные комочки хаоса, не поддающиеся логике и хоть какому‐нибудь воспитанию.

Младший из сыновей вдовы – зеленоглазый Никон – попытался залезть ко мне на колени, но мать любезно и, пожалуй, чересчур шустро его перехватила. Возможно, просто не слишком доверяла чужаку, но не хотела этого показывать.

Извинившись за надоедливых отпрысков, Саянка оставила меня и ушла с детьми на совет.

Оставшись в тишине, я положил руки под голову и попытался представить, что смогу сделать при столкновении с трехрогим. Сейчас все нутро томилось в ожидании битвы. А вот случись она в реальности…

Смрадное дыхание. Мир содрогается в отвращении при каждом шаге чудовища. Время замирает и становится хрупким, как драгоценное заморское стекло.

Тварь, своим существованием воплотившая в жизнь страхи всего человечества. Она могла оказаться фантазией одного нездорового разума. Или началом конца.

Я встряхнулся, отбросив неприятные мысли. Будь что будет. Потянулся за яблоком, лежащим в корзине на столе, но случайно задел угол столешницы, и аппетитные плоды посыпались на пол. Чертыхнувшись, я бросился их подбирать.

Не хватало еще насвинячить в чужом доме!

Опустившись на четвереньки, я полез за самым дальним яблоком и заметил загадочные следы. Словно когда‐то этот стол резко двигали.

Я попытался рассмотреть повнимательнее и определить направление. Вдова явно пыталась перегородить вход в жилище. У двери под шкурой нашлись схожие царапины, а одна сторона стола оказалась треснувшей. Будто от удара.

Выходит, деревня уже подвергалась опасности. Но зачем о таком умалчивать? Неужели они надеялись самостоятельно справиться с угрозой, рвущейся в их дома?

«Как глупо…»

Тут вспомнилось лицо умирающего мальчика, пожираемого тенями, и я поумерил пыл.

«Мы – Грызущие кости, прячущиеся среди простых людей. Те, кто приходят вместе с мором и с ним же исчезают. Сложно верить существу, которое вечно соседствует со смертью».

Собраться для разговора мы решили в доме, куда поселили Радогоста и Руслана. Сначала Мита упрямился, что безопаснее будет всех расселить поодиночке, но Рад настоял на том, чтобы рарог был рядом.

Им отдали ветхую лачугу, откуда забрали полубезумного старика. Тот кричал смагам, что вокруг поселились бесы и у каждого мужика здесь по паре хвостов. Его вопли продолжались, пока кто‐то из родни не отвесил старику подзатыльник.

Я поделился с братьями наблюдениями. В ответ Руслан указал на оконный проем. Снаружи, под створками, обнаружились глубокие отметины.

– Оно страстно хотело проникнуть внутрь.

Рука сама собой нырнула в карман и нащупала там взрывающиеся шары.

«Не подведите. Вы можете пригодиться в самое ближайшее время».

– Что думаете? Они врут? – хмуро спросил Тимаш.

Ему отвели почетное место в доме старосты. Это совсем запутало смагов, не уловивших, по каким же признакам жители деревеньки пускали гостей в свои дома.

– Врут, конечно. Все всегда врут. Так бы сказал старина Ойла. Он бы был весьма рад здесь оказаться. – Радогост отошел от окна. – Местные очень не любят, когда посторонние лезут в их дела: скрывают нападения, гонят чужаков, а если те не отступают – отрезают любопытствующим головы. И что же получается?

– Похоже на традиционные жертвоприношения племен Ват’хи. Они считали, что некоторые лесные чудища – это воплощение злых богов на земле. Люди охотно скармливали таким девиц и случайных путников, – припомнил Тимаш.

Щука протестующе поднял ладонь:

– Но они не хотят заманить нас в ловушку. Наоборот, прогоняют.

– Не каждый годится в жертву. А в этот раз нас пришло много, – внезапно подхватил эту версию Рад. – Если в их пещере действительно живет гость из Кумельган? Правда, это не объясняет слова Игора о человеке, который грозил местным жителям карами. Брат Северянин, ты видел знак азес, когда хоронил голову?

– Не разглядывал, – с сожалением ответил тот. – Кто осмелится прикончить одного из нас? Братство Тишины овеяно множеством дурных слухов.

– Они деревенщины, могли и не знать, – сказал я. – Тем более если этот смаг им угрожал…

– Вы так говорите, будто уверены, что наставник мертв! – Руслан гневно закусил губу. Смаги молча ждали, что еще он скажет, однако молодой рарог молчал. Видимо, устыдился или просто испугался вспышки эмоций.

Радогост успокаивающе потрепал парня по волосам.

– Он был и моим другом. Мы отыщем ворчуна, перевернем здесь все вверх дном, но найдем его, обещаю. Но ты должен быть готов к тому, что Язрог мертв. И мы можем последовать за ним, если будем неосторожны.

– Какие поступки жителей могли возмутить случайного путника? – Я призадумался. – Или не случайного…

– Вряд ли мы догадаемся сами. Надо осторожно расспросить самых болтливых из крестьян. Разделитесь на пары, но постарайтесь не привлекать внимания, порасспрашивайте ненавязчиво. Щука, бери Руслана и иди на поиски пещеры. Пока всё.

Смаги стали расходиться. Я задержался. Радогост вытащил и покрутил в пальцах найденный у огнедышащего змея камень. Марргаст маслянисто блестел на свету. Черты лиц, корчившихся в агонии, стали видны в его гранях крайне отчетливо.

– Как думаешь, он правда может вернуть мертвого к жизни?

– Не знаю. – Меня эта находка нервировала. Она сулила беду. – Наверное, нет.

– Вот и я думаю: невозможно исправить неисправимое, вернуть утраченное. Людям просто нужна сказка. Вера в волшебство, чтобы не сойти с ума.

Это наш секрет, Ванечка!..

А я ведь даже не помню, каким было ее лицо. И уже стал забывать, как звучал голос Селио.

– Поэтому у тебя всегда с собой пряники, которые ты не ешь? – спросил я, хоть и знал, что ответа не последует. Рад лишь отвернулся и пробормотал, будто слушал кого‐то другого:

– А если все же правда? Как далеко можно зайти ради утраченного… и так ли важна цена?

Местные не торопились облегчить нам работу. Никто не хотел идти навстречу Братству.

На женщин был жалко смотреть: бледные, худые, истощенные многочисленными родами. Соловка точно стремилась переплюнуть столицу по соотношению количества людей на клочок земли. Жители в основном отмалчивались, а стоило отвернуться на секунду, и спешно пытались улизнуть, как песок, утекающий меж пальцев.

Дети слонялись без дела, оглашая окрестности визгами, дрались, спорили, хохотали, делая это максимально шумно. Когда кто‐то подходил ближе, счастливая свора разбегалась в стороны и оттуда осыпала попавшего под горячую руку прохожего мусором с земли.

Но самым неприятным было осознание того, что за нами следят. Эти взгляды, случайные, но весьма ощутимые, преследовали нас с Северянином, буравили исподтишка. Казалось, каждое окно зияет внимательной чернотой.

– Зах’вапп ывраш!

Выкрикнув ругательство на старом языке, ко мне подбежала одна малышка и схватила за полу летнего плаща. Ее отца заметно перекосило, и он бросился к нам, отвесил ей тумака и оттащил под навес. Я пытался понять, что случилось и кто виноват, но на ум пришли другие вопросы. Откуда маленькое дитя могло узнать столь витиеватую фразу? И почему это напугало отца девочки?

– Ты это видел? – спросил я у брата.

Он проигнорировал вопрос, прошелестев себе под нос:

– Тишина рождает истину. Помолчи, надоедливый рарог, я думаю.

Не хотелось затевать спор подле врага, но уж больно высокомерный был вид у Северянина.

– Напоминаю: я прошел обучение и получил титул. Я больше не ученик!

Смаг остановился, поглядев по сторонам. Мы зашли на местное капище, оказавшееся в ужасно запущенном состоянии. Покосившиеся дубовые идолы богов обвивал сорняк, а лики были с особой жестокостью расцарапаны чем‐то острым. На постаменте не оказалось ритуальной чаши.

Она лежала в траве у забора. Вместо меда и козлиной крови некто наполнил сосуд уличной пылью и, кажется, пеплом.

– Где волхв, допустивший подобное богохульство? – пробормотал Северянин, вытерев чашу рукавом, затем помрачнел, будто от внезапной догадки. Покосился на богов, беззвучно зашевелил губами.

– Вроде старухи говорили, что он помер, а нового пока не прислали. Это может быть убийство? Его убило чудище?

– Здесь опасно, рарог. Мы неправильно оценили обстановку.

– Я не…

– Молчи и слушай! Когда твое оружие поразит сотую тень, возможно, я и позволю тебе говорить в моем присутствии. А пока ты щенок, неопытный слепой кутенок, тычущийся в порог и считающий, что это край мира. Иди обратно, забаррикадируй дверь и спрячься. И постарайся не выходить, пока мы не придем за тобой.

Затем он с неприязнью сплюнул в сторону избушек, подошел к частоколу с зубчатым гребнем и, проигнорировав мои оклики, перемахнул на другую сторону. Видимо, собирался направиться к подножию гор, ближайшая из которых выступала, точно огромная ступень.

Он оставил меня в величайшей растерянности. Ослушаться Северянина я не рискнул. Все же он был гораздо опытнее и мудрее. Спешно вернувшись к вдове, я лег на скамью в сенях и накрыл глаза сгибом локтя.

Нельзя было доверять местным жителям, даже доброй Саянке, которая вовсю пекла пирожки, желая угостить незваных гостей.

Что же смаг понял, раз так стремительно покинул деревню? Он заметил то, что ускользнуло от меня?

«Не верю, что они в одиночку справятся с тварью, засевшей в пещере. Не верю, что эти люди приносят жертвы. Здесь не нужны чужаки, а женщин больше, чем мужчин, и, кажется, в округе нет ни одной не пузатой девки. – Догадка плавала на поверхности, но я не мог ее ухватить. – Я должен прятаться в этом доме. Чем он безопаснее других? Тут нет мужчин и дети выглядят немного иначе, чем те, что бегают снаружи. Отличия, отличия…»

Нужно было постараться припомнить, что во внешности старосты смутило меня при встрече. Ничего особенного, незатейливый наряд: льняная рубаха с закрытым воротом, штаны да шапка из лоскутов.

На всех мужиках были шапки. Местные выглядели весьма неряшливо, особенно мужчины: таскали какое‐то рванье, закутавшись в него по самые уши. Из-за висящего в воздухе зноя такая одежда выглядела крайне неуместно.

По щеке скользнуло что‐то тонкое, гладкое, в редких волосках.

Я вскочил и принялся брезгливо утираться, а Никон с хохотом побежал к матери, на ходу подтянув штаны. Его шутка сбила изначальный настрой. Наверное, хотел пощекотать меня крысиным хвостом, но почему при этом за портки держался?

Я повернулся и встретился взглядом со вдовой, застывшей в проеме.

– Тебе что‐то почудилось, дорогой? – настороженно спросила Саянка, прикрыв проход в главную комнату, где бегало потомство.

Я опустил ладонь и на ощупь нашел разрезы на своем плаще в том месте, где его давеча схватила малышка.

– Нет. Не почудилось.

Затем я сделал короткий шаг вперед. Женщина попятилась.

– Они не виноваты. Такой только младший!

Картина сложилась, стоило только найти недостающие кусочки. Теперь стало понятно, почему Северянин приказал спрятаться: здесь наши умения оказались бесполезны. У нас не было оружия для сражения с подобным чудищем.

Саянка попыталась меня остановить, схватившись за нож для разделки мяса, закричала, что сделала это, чтобы выжить, ведь они не могли иначе.

Но куда слабой женщине, истощенной издевательствами, было справиться с обученным смагом? Я запихнул ее в комнату к детям, привалил дверь скамьей и выскочил на улицу, попытавшись сориентироваться, где найти товарищей. Не найдя Радогоста на месте, я с ужасом вспомнил про дом старосты. Его могли позвать туда!

В надежде на то, что еще не слишком поздно, я бросился бежать. Перескочив через несколько ступеней крыльца, ворвался в убранную светлую гостинку Миты. На полу, в самом ее центре, засыхали пятна крови.

«Сварог, помилуй… Теперь ясно, почему они взяли к себе Тимаша», – понял я. Самого сильного из нас требовалось убрать первым.

Отыскать тело удалось прежде, чем собравшиеся на совет жители успели меня остановить. Труп отволокли в клеть и оставили за шкафом, даже не удосужившись прикрыть чем‐нибудь для приличия. Глотка звероподобного смага была вспорота сильнее подкладки моего плаща.

– Один, только один, – прошептал я с кощунственным облегчением: до остальных пока не добрались.

Четверо мужчин тем временем аккуратно преградили выход из избы. Видимо, все понимали, что отпираться бессмысленно. Я достал секиру. Плохое оружие против живых, но не использовать же взрывной шар в закрытом помещении.

Мита продолжал сидеть за столом, гоняя в кружке медовуху.

– Рановато для хмеля, – хрипло заметил я.

– Ты бы слышал его мычание. Как он сопротивлялся! Силен был, аспид! – пригубив напиток, протянул лжестароста. – Ну, как – силен? Для человека…

Враги обступили, а меня одолело шальное возбуждение. Ударом рукояти я сбил шапку с одного из противников, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Под головным убором житель Соловки скрывал самые настоящие рога. Хохот прорвался из моих уст. А ведь полоумный старик не соврал!

Это оказалась целая деревня искаженцев. Такого даже в сказках не описывали.

Доводилось читать о них, но встретить вживую – никогда. В редких случаях союз человека и нечисти давал потомство: уродливое, сильное, злое. Плоды омерзительной любви называли искаженцами. Их существование не принимал ни один разумный вид; особенно зверствовали люди, считая выродков вестниками мора и слугами Каша.

Дойди до княжеской дружины хотя бы мимолетный слух, участь Соловки была бы решена. Вот почему здесь не ждали гостей, а леса переполняли редкие существа. Поэтому и пропадали смаги, что лишь подпитывало легенду о кровожадном чудище. Просто местные жители не хотели, чтобы кто‐то увидел их собственные когти, хвосты и чешую.

Возможно, полукровкам удалось собраться толпой и перерезать местных мужиков, заменив их собой во всех смыслах. Соловка идеально подходила для этого. А дальше им оставалось только наслаждаться собственной вседозволенностью.

Меня хорошо натренировали. Я сумел вырубить двоих, прежде чем пропустил удар. Сила, с которой искаженец швырнул меня об стену, могла выбить дух из тела. Они были гораздо сильнее.

Последней надеждой стала бомбочка. Вытащив ее, я без замаха забросил глиняную болванку в толпу искаженцев. Поверхность раскололась об пол, выплюнув струйку белесого дыма.

– Ах вы безрукие…

Удар Миты в висок погасил свет прежде, чем я успел вслух выругаться насчет качества работы наших мастеров.

Глава двенадцатая

Смаг не должен причинять людям вред.

Это идет вразрез с учением Базилеса.

Но если необходимо, он вправе выбрать

наименьшее из зол. И свою жизнь…

Дневник смага Тувитта

Статуя была обожжена дочерна. Она стояла в углу, безрукая и покосившаяся. В глазах сверкали синие самоцветы: сразу по нескольку штук в каждой глазнице. Деревянный лик божества хоть и почернел от пламени, все же сохранил прекрасные и злые черты. Что‐то подсказывало: статую жгли умышленно.

В этом заключался особый тайный смысл, служивший посланием всем нам.

Богиня то исчезала, то появлялась передо мною, выплывая из мрака, как обычная деревяшка – из воды. Слышался ее голос: ржание, чавканье, треск и ругань, звяканье цепи.

– Что значит упустили остальных? Это наши леса, наши владения, и смаги так просто вас обошли?! – отчего‐то она злилась.

И сама жалобно отвечала:

– Среди них были опытные воины. Сразу что‐то почуяли, сам видел! Но у нас их девка, один из помощников и кони. Смаги точно вернутся!

– Ты не понимаешь, верно? Не понимаешь. Наши жизни, наше потомство и спокойные дни под угрозой, если чужаки приведут за собой остальных! Ты знаешь, что с такими, как мы, делает народ грязи? Люди живьем снимут с тебя шкуру и кинут ее у входа в свое жилище! А тебя засунут в бочку с солью, и каждая рана будет жечь яростью тысячи пчелиных укусов! Из хищников мы превратимся в добычу!

«Какая злобная статуя. – Я даже подивился. – С чего она решила, что из дерева выйдет хороший ковер? Для этого дела лучше брать заморский шелк или овечью шерсть, а иначе не избежать заноз».

– Эй!

Я заворочался.

– Боги! Вставай, ну же!

В лоб прилетел крохотный камень. Я разлепил веки и увидел напротив Лису.

– С добрым утром, спящая царевна, – начав звереть, пропела она и потрясла цепью на руке.

Мы оказались в плену у искаженцев. Я все вспомнил.

Нас держали прикованными за руки к стенам пещеры друг напротив друга. Вокруг беспорядочно валялись обрывки одежды, поломанные вещи, несколько черепов. В углу возвышалась жуткая статуя. Похожую я видел лишь раз – у последователей Холодной мамы. У ног статуи лежал деревянный топор – то, что осталось от наставника Руслана. Духовное оружие Язрога они сломать не сумели.

Я поджал под себя ноги, потом медленно привстал. Рядом, за решеткой, спорили жители Соловки. Большинство, как я и думал, оказались мужского пола. У некоторых и впрямь были рога, другие могли похвастаться непривычным строением тел или зелеными волосами. Многие обладали жуткой смесью людских и животных черт.

Сейчас искаженцы не прятались за тряпками, и вид некоторых из жителей даже пугал. В отдалении от основной толпы стояли людские женщины.

– Боитесь? – рыкнул на них Мита, голову которого покрывали костяные наросты. – И ты, жена моя, боишься? Правильно делаешь! Если эти смаги сбегут и приведут подмогу, вас тоже повесят на виселице. Не пожалеют, не помилуют, хоть вы с ними и одной крови. А знаете почему? – И сам же ответил: – Потому что вы помогали прятать тела, спали с нами, рожали новых уродов. Вы все грешницы!

Ответом ему был немой ужас.

– Все здесь виноваты, что не сумели справиться с кучкой жалких людишек. И теперь предстоит расплачиваться! Если мы хотим и дальше жить здесь в мире и спокойствии, надо скормить чужаков Большой Пасти!

– Большой Пасти, Большой Пасти! – охотно вторили искаженцы.

Я изо всех сил потянулся вперед. Лиса, пользуясь образовавшимся шумом и поглядывая на меня, быстро простукивала достаточно длинную цепь.

– Что там? – спросила девушка одними губами, продолжив пыхтеть.

– Не вижу… сейчас, еще чуть-чуть…

Они не желали расходиться, заслонив от нашего взора зверя, которому собрались скормить пленников. В просвете мелькнули острые зубы, каждый размером с ладонь. А еще удалось разглядеть серый пульсирующий нарост на камне.

В горле пересохло. Они приручили оглодита – существо, которое вырастало из крохотной споры и покрывало все, до чего дотягивалось на своем пути, пожирая-пожирая-пожирая. У оглодитов не было ни мозга, ни костей, имелись только зубы и бездонный желудок. Одна такая тварь была способна переварить целый лес со всеми его обитателями.

– Надо бежать, – сказал я.

– Что ты увидел?

– Они кормят случайными путниками оглодита и теперь хотят отдать ему нас.

– Что?! – ее шепот сорвался на свист. – Ты смеешься надо мной? Это же работа для богатырей, а не для смагов! Что произошло в деревне? Где Радогост?

«Ох, слишком много вопросов для моей больной головы».

Я придержал цепи, чтобы те не зазвенели, и сполз обратно на каменный склон. Самому хотелось бы знать, где Радогост и целы ли остальные.

– На нас напали. В деревне нет шишигари.

– Это я и сама поняла. – Она продолжала злиться, но я понимал, что ее страшит существо за углом. – Здесь только искаженцы. Они схватили меня, когда я подумала спуститься к вам. Выходит, именно они убивали братьев?

– Верно, – сказал Мита, появившись на пороге. Неизвестно было, как долго он слушал разговор. – Мы скормили их нашему маленькому помощнику. Всех, кто приходил сюда и пытался помешать. Даже волхва, что должен был исцелять раны. Когда он узнал, кто мы, так заорал, что пришлось отделить его крикливую башку от остального тулова и повесить перед деревней в назидание. Но ведь вы, людишки, необучаемы. Любопытство пересиливает, и вы приползаете сюда снова и снова, чтобы стать кормом!

– Мразь!

Лиса шагнула вперед, плюнула в него и тотчас получила пощечину, от которой гибкое тело отбросило на камни. Девушка всхлипнула. Силы оказались неравны. Искаженец был шире и выше нее раза в два. Я рвался к ней, но оковы держали крепко.

– Не трогай ее, сын блудливой собаки!

Надо было отвлечь его, пока в уродливую башку не закрались дурные мысли.

Мита неторопливо повернулся. Мясистые губы начали движение, желая ответить равноценным оскорблением…

Но он явно не ожидал, что в следующий момент одна из цепей Лисы обовьет его шею, как удавка. Охотница прижалась к спине лжестаросты, раздув ноздри от напряжения, и сдавила горло изо всех сил. Ей пришлось накинуть петлю свободной рукой и ею же стянуть звенья, отставив другую максимально далеко.

Мита дернулся. Упал. Он попытался согнуться, чтобы стряхнуть с себя девушку, а когда не получилось – взревел. На шум прибежали несколько полукровок. Большинство уже разбрелось по окрестностям в надежде найти выживших смагов, а те, что остались, замерли в растерянности.

– Чего ждете? Чтобы я ему шею свернула, как куренку? – заорала Лиса, покосившись на меня. – Несите ключи от замков и наше оружие! Или ваш драгоценный Мита задохнется!

– С-сука! – через силу прошипел искаженец. – Не смейте… этого… делать!

Подчиненные неуверенно наблюдали, как великан с трудом поднимался с колен. Охотница, ощутив угрозу, принялась давить усерднее. Они оба часто и неровно дышали. Затем на покрасневшем потном лице Миты возникла улыбка, в углах рта надулись пузырьки слюны…

Из последних сил он оттолкнулся от земли, врезавшись спиной в каменный свод пещеры. Я ощутил хруст костей: не услышал, а словно почувствовал, как Лису ломает под этой огромной тушей. Удар оказался такой силы, что пещера дрогнула. Охотница вскрикнула, а потом обмякла.

Вожак искаженцев скинул цепь с шеи и тяжело встал, отмахнувшись от помощи. Потом подошел ко мне и, схватив за отросшие волосы, с ненавистью прошипел:

– Бесполезный сброд! Когда нас станет больше, мы заберем ваши земли! Слышишь, сын грязи? Так велела нам наша мать! И она не блудница, это ты – пыль под когтями Изначальных детей!

Потом Мита отпустил меня, позволив упасть, и, чуть отойдя, резким разворотом ноги ударил в лицо тяжелой ступней.

«Ненавижу этого ублюдка с его мерзкой привычкой бить людей по голове при любом удобном случае».

Вновь открыв глаза, я не увидел перед собой ничего, кроме темноты. Мита унес все факелы. Видимо, он желал страхом подточить нашу уверенность и сломить сопротивление. Наивный. Он не представлял, как именно закаляли смагов.

Однажды меня закрыли во тьме и одиночестве на пять дней. Тяжело было только в первый. Потом наступило душевное опустошение. Темнота не страшна. В сравнении с тем, кто в ней обитает, она скорее защитница.

Я постарался приподняться.

За время, проведенное в пещере, у меня изрядно затекли спина и плечи, и, судя по жжению под кандалами, кожа на запястьях превратилась в одну сплошную кровавую мозоль. Рядом звучал тихий шелест голосов. Искаженцы продолжали спорить о том, что делать с пленниками. Они так и не сумели поймать наших товарищей, только ранили одного, нагнав у верховья реки. Приятно было услышать добрые вести.

Повернувшись на бок, так чтобы цепи не звякнули, я окликнул Лису. Требовалось обсудить дальнейшие действия.

Она не ответила. Я повторял громче, надеясь, что ей не слишком сильно досталось. Ответом была все та же тишина с вкраплениями чавканья твари по соседству и шепота полукровок. Беспокойство нарастало.

Шум привлек внимание сторожей, и из-за угла вышел юнец с раздутым зобом на шее. В руках он нес желанный источник света – огарок свечи.

Я вжался в стену. Соседние кандалы пустовали.

– Чего шумишь, рожденный в грязи? – лениво спросил искаженец.

– Где она? – выпалил я. – Где девушка, что была со мной? Куда ее увели?!

– Девку‐то? Зря она Миту разозлила. Теперь вот отрабатывает.

Своды пещеры сдвинулись, в голове помутнело.

«Они не могли… не смели… нет, только не с ней! Грязные отбросы!»

Поняв по лицу, какие эмоции мной овладели, юнец довольно гоготнул.

– Не-е, ее увели для охоты. Хотят выманить твоих дружков, – объяснил он. – Ритуал плодности будет позже, если все пройдет гладко и остальные колдунцы выйдут спасать свою бабу. В ином случае ты будешь следующей приманкой, мясо.

И он ушел, принявшись весело насвистывать мотив пошлой песенки.

Я сполз по стене и сжал виски.

«Какие же ублюдки! Надеются выманить Радогоста и остальных, измываясь над Лисой. Ничего у них не выйдет: наставник не станет рисковать своими людьми ради одной, хоть и весьма талантливой, дочери торговцев. Надо выбираться. Пока я здесь, это мешает остальным смагам сосредоточиться на цели».

Железные браслеты проржавели со временем и на ощупь показались хрупкими.

Должно быть, они перевидали на своем веку сотни рук, впитали много крови. Я понял, что, если постараться, возможно, получится расшатать звенья.

К тому же костыль, на котором держалась эта конструкция, выглядел весьма ненадежным. Но шуметь было нельзя.

«Если шавки Миты заметят, что я пытаюсь сбежать, им в головы может прийти идея стреножить меня каким‐нибудь особенно мерзким и жестоким способом. А этого нужно избегать любой ценой».

Тут вспомнилась куча мусора в углу. В ее глубине сверкал кусок металла: брошь в виде птицы, вероятнее всего ястреба. Она могла принадлежать пропавшему Язрогу, чьим хранителем была эта птица, и вполне подходила на роль отмычки. Искаженцы сваливали снятую с трупов одежду прямо под ликом своей богини, не разбираясь, есть ли там что‐нибудь ценное. Должно быть, брезговали.

Чтобы дотянуться до броши, я должен был распластаться на полу, но даже в этом случае едва достал бы до нее кончиками пальцев ноги. Но попробовать стоило.

Перво-наперво я подтянул ступню как можно ближе к животу, непослушными пальцами распустил ремешок и сразу же ощутил терпкий запах потной кожи, возбудивший в памяти воспоминания. Сотни дорог, десятки развилок и палящее солнце. А ведь мы с Селио и половины княжества Араса́нского не исследовали, даже за его границу не довелось выйти…

«К черту все! Я становлюсь излишне сентиментальным».

Повиснув на цепях, я принялся шарить ступней вслепую в надежде наткнуться на нечто холодное и острое. Совсем рядом искаженцы беспокойно чертыхнулись, явно заметив что‐то перед собой. Вдалеке слышались тяжелые шаги и вой.

«Только бы не Лиса… только не с ней…»

Ну почему природа-мать не распорядилась, чтобы я родился лешим? С их пальцами определенно было бы проще: они все вырастали одинаково длинными, точно ветки. И даже неважно, на каких уж там конечностях пальцы.

Наконец почувствовал укол в пятку.

Свернувшись жгутом, я постарался ощупать предмет. Со стороны, наверное, меня можно было сравнить с рыбой, выброшенной на сушу и сучащей «плавниками». Хорошо, что сейчас это видел лишь идол мнимого божества. Сжав пальцы на броши и ощутив тупую боль от пореза, я подтянул украшение к себе.

Вой усилился.

Я едва успел натянуть обувку и спрятать украшение в подворот, когда в пещеру ворвался ослепительный свет. От столь резкого перехода под веками вспыхнули оранжевые пятна. Я мог разглядеть лишь размытые силуэты: искаженцы вели кого‐то на привязи, и этот кто‐то гавкал, пытаясь прильнуть к земле.

– Лиса?.. – прошептал я, вытерев слезящиеся глаза.

«Что они с тобой сделали?..»

– Эй, человек, – обратилась ко мне темная гора, в которой удалось узнать Миту. – Человек… Дай-ка мне ответ на один простой вопрос. Я большего не прошу, только ясный короткий ответ. Кто, укуси меня медведь… вы такие?!

Он схватил меня за грудки толстыми лапами и без труда поднял в воздух. Зрение вернулось, я увидел за плечом вожака, как напуганные полукровки пытались приковать к стене жительницу Соловки. С губ той срывалась пена, баба заходилась хохотом и пыталась вцепиться в удерживающие ее руки.

– Я повторю вопрос, мне не сложно. Что у вас за шайка? Мы всего‐то хотели покоя. Жить без страха, умирать и плодиться, как обычные существа, чье существование не оскорбляет взоры старых богов. Но вместо этого должны ловить кучку нахальных сыновей грязи. А наши женщины вдруг начали сходить с ума. Я жду ответа, человек. Это ваша работа? – Он не глядя указал на бесновавшуюся женщину. – Или, может, я тороплюсь с выводами? Поправь меня, если хочешь.

Я перестал что‐либо понимать. Стало жутко.

Эта женщина напоминала Беляну.

Не получив внятных объяснений, они оставили меня рядом с полоумной. Она утихла, но продолжила крутиться и ерзать, словно ее тело было клубком любовничающих змей. Изредка из впалой груди, украшенной красными бусами, вырывались всхлипы.

Искаженцы по-прежнему ругались, и смысл их споров был понятен даже через толщу камня. Они боялись того, что сделали смаги.

С помощью Лисы они надеялись поймать оставшихся врагов, но сами угодили в ловушку, и им пришлось отражать внезапную атаку. Одна из женщин бросилась к Радогосту, вцепилась в него, а после внезапно взбесилась и стала кидаться на своих, как умалишенная. Воспользовавшись переполохом, смаги увели Лису.

Конечно, мои братья не могли ничего сотворить с разумом бедной деревенщины, но врагу не обязательно было это знать.

Через час Мита вернулся с раскаленной кочергой и показал ее мне.

– Я с удовольствием засуну ее тебе в пасть. Но тогда ты не сможешь говорить, верно?

Я сглотнул.

– Ты ведь знаешь, чего я хочу. – Он опустился на колено и слегка прислонил край железа к моей обнажившейся коже у края штанины. В висках точно зажглось и лопнуло око Ярило. Я взвыл, задергался, попытавшись вжаться в холодный камень, лишь бы отстраниться от источника боли.

Где‐то там, напротив, в тон выла спятившая женщина.

Пытка длилась пару секунд, но и те показались вечностью. Вожак искаженцев с любопытством наблюдал за реакцией, удерживая мою ногу в неподвижном положении. Затем он наконец убрал кочергу, оставив мне ноющую рану, судорожное сердцебиение и аромат собственной паленой шкуры.

– Скажи, как противиться проклятию вашего главаря? – Мита оттопырил нижнюю губу, в голосе проскользнула неуверенность. Он чувствовал, что им нечего было противопоставить навыкам смагов. Кроме моей жизни.

– Я продолжу, пока ты не заговоришь.

Он хотел услышать ложь и получил ее. Прямо из уст мастера по вранью и подлогу.

– Никак. Это неизбежно, ведь мы сильнее и могущественнее вас. Вы уже мертвы, ха-кха!

– Тебя же мы как‐то поймали. И девку с косицами – тоже.

– Мы лишь ученики. А вот они опытные колдуны. То, что они сделали с бедной сударыней, – только начало. Вы всё поймете сами.

Из-за мощной спины Миты выглядывали остальные полукровки. Я продолжал:

– Вы ведь уже чувствуете? Тяжесть в брюхе, тошноту, звон в ушах… Это только начало.

Горло пересохло, но голос все еще звучал убедительно. Я перечислял симптомы обычного нервного потрясения в надежде на то, что искаженцы и слов таких не знают и именно поэтому поверят сказанному. Сквозь слезы я понимал: они сами создадут панику.

– Потом будет хуже: кровь польется из ушей, вы начнете гнить заживо, пока не утратите все конечности и не увидите самого Ныю! Смерть придет за каждым!

Если повезет, спасения ждать не придется. Эти невежды сами дадут мне свободу.

Но кочерга снова коснулась кожи.

– Мы не верим в ваших богов. У нас своя богиня.

– Чурка сгоревшая ва-а-аша богиня-я-а-а!..

– Кто вы такие? Зачем пришли сюда? Как вас остановить? – Зрачки Миты пульсировали. – Я не оставлю на тебе живого места: начну жарить по кусочкам и скармливать малышу-жруну в соседней пещере. Он будет рад… Так кто вы такие?

– Мы смаги. Мы хотели помочь… Угх! Нам нельзя причинять вред людям, но вы ведь не они…

– Говори!

– Стой. Да, есть один способ. Надо… надо съесть ведро свежего куриного дерьма!

Я сумел выдавить из себя улыбку, прежде чем закричать.

Искаженцы нервно посмеивались, хотя им явно было не до наслаждения пытками. В конце концов Мита понял: я быстрее умру, чем расколюсь. И меня оставили в покое. Они ушли, забрав свет – единственное напоминание о том, что я пока не умер.

Мне не скоро удалось прийти в себя. Боль оставалась на задворках сознания, поселенная туда еще трехрогим, она ждала своего часа, чтобы вернуться в мою плоть и уже никогда не уходить.

Вдруг женщина у противоположной стены затихла. Я насторожился: как‐то не хотелось находиться рядом с мертвым телом. Затем знакомое ощущение резануло грудь, как бы отделив меня от остального мира.

Рядом что‐то трескалось и будто бы рвалось.

Тьма расступилась.

Как бы центром лба, внутренним зрением я увидел пленницу, скрученную судорогой. Подбородок упирался в плечо, пальцы рук напоминали птичьи когти. Женщина впускала кого‐то в наш мир. Вот только рождалось передо мной нечто предельно далекое от понятия «живое». Она пялилась в пустоту, а из центра грудной клетки рвалась наружу призрачная тень.

Призрачная тварь тратила много сил, чтобы попасть в Явь, терзала оболочку своей жертвы, оставляя на теле глубокие раны. Нити из белого света уже проникли в материальный мир и попытались найти опору, что помогла бы облегчить переход. Но таковой не находилось, и женщину швыряло по всему полу.

Настала пора выбираться. Шишигари, которой суждено было родиться на моих глазах, обладала неестественной силой. Я не понимал, откуда пришла эта уверенность, но точно знал, что был прав.

Трясущимися пальцами достав брошь, я сунул ее в щель замка. Острый скол крыла должен был сдвинуть пружину или хотя бы ее ослабить. Руки не слушались.

Хаасссшшшхх… Шишигари словно вдохнула воздух Срединного мира.

Я старался не отвлекаться, но боковым зрением все равно ловил движения и потуги носителя. Во рту женщины булькнула кровь и потекла по подбородку, жертва коротко взвизгнула, затем обмякла, и на камни из ее ладони выкатилось что‐то мелкое. Невольно присмотревшись, я понял: «Марргаст! Она выкрала его у Радогоста в момент схватки? Но зачем?»

…И тут процесс рождения завершился. Шишигари лежала на окровавленном подоле платья, собираясь с силами. Потом расправилась, поднялась в воздух и принялась плавно двигать светящимися щупами, покрывшими ее хребет.

Она напоминала глубоководную рыбу – ту, что никогда бы не стал держать при себе водяной. Тварь была гибкой и длинной, с мускулистым хвостом, увенчанным ромбовидными шипами. Рот заканчивался круглой присоской. Тень Чернобога испускала яркий свет, заполнявший пещеру. Бежать было поздно.

Остальные эмоции блекли на фоне страха, ледяными иглами впивающегося в каждую клетку тела и сознания. Я пытался взять себя в руки, но почему‐то знания, данные наставниками, ускользали всё дальше и дальше.

– Э-эй! Вы! Вернитесь! – завопил я в надежде привлечь внимание искаженцев. Возможно, они бы заняли тварь на какое‐то время. Но никто не пришел, не откликнулся. Вокруг стояла гробовая тишина.

Я рванул оковы.

«Бесы и пекло! Нет, нельзя паниковать – это повысит шансы тени на победу».

Она повернулась ко мне. Щупы струились, нежно касаясь стен, и там, где шишигари соприкасалась с реальным миром, оставались дымящиеся отметины.

«Они не могут причинить вред тому, кто этого не позволяет. Она всего лишь отражение бездны, без собственной плоти, а значит, я неуязвим для…»

Крайний отросток коснулся локтя, и потекла кровь. Эхо обреченности звучало в голове, нарастая, как барабанный бой диких племен.

Безумно сильна.

– Помогите!!!

Шишигари проигнорировала крик, заинтересовавшись моей раненой ногой. Ожоги, оставленные Митой, пузырились мутными волдырями. Тварь склонилась над ними и вроде бы даже принюхалась.

«Как странно», – точно скрежет старых костей, трущихся друг о дружку.

«Ах, если бы рядом была деревянная секира!»

– Брысь, – хрипло приказал я. И она послушно развернулась, направившись к другому концу пещеры.

«Ушла? Но такого не бывает!»

Чтобы поверить в случившееся, пришлось несколько раз прочитать про себя кодекс Братства. Полегчало.

«Я настолько отвратительно выгляжу, что шишигари высшей формы, впитавшая жизнь носителя и испускающая смертельный импульс, просто побрезговала меня убивать!»

– Боги… Еще один раз, и я могу поверить в ваше существование. Укуси меня медведь!

– Где медведь?

Я шарахнулся от источника звука, звучавшего достаточно близко.

«Только не новая напасть!»

– Ты видишь здесь медведя? А где он, он большой? – снова спросил мужской голос, и я вспомнил.

– Игор?

– Агась. Только не шумите. А то другие придут и мне тоже наваляют. Это Мита с вами сделал? – Вероятно, он указывал на мои раны.

«Хорошее зрение у деревенского дурачка, ничего не скажешь».

– Зря. Вы хорошие, а вас гоняют. Я видел, как за другими с топорами ходили. Они хотят заставить вас уснуть? – продолжил Игор.

– Да. Насильно уснуть, – подтвердил я и попытался придумать, как использовать эту неожиданно подвернувшуюся удачу. – Ты можешь мне помочь? Где‐то там есть ключи от цепей. Принеси их сюда… Погоди-ка, а как ты прошел через охрану?

– Так нет никого. Все пошли деревню тушить.

«Воистину, простота хуже воровства».

– Соловка горит?!

– Сильно-сильно горит. Так что женщины ушли к реке. А мне опять не разрешили поиграть с другими детьми, – он горько вздохнул.

– Ладно, ничего. Помнишь, тебе понравилась моя секира? Сможешь поиграть с ней, если принесешь ключи или что‐нибудь, что сломает…

Бзэнг!

Натяжение исчезло. Я потряс руками, в темноте нащупал обрывки звеньев на браслетах. Они свисали аж до колен, тихо звеня, когда цепи соприкасались. Сам крепеж оказался где‐то под подошвой сапога, с корнем вырванный из камня.

– Как ты?..

– Надо торопиться. Та штука может вернуться.

Ослепленный свободой, я не сразу понял, что он говорил про шишигари. Игор ее видел. Значит, он мог стать одним из нас. Сложно представить, каким образом, но все же. Радогост разберется. Главное – найти его и остальных.

Мы попали в туннель, освещенный странными наростами. Искаженцы поместили оглодита в вырубленную в породе выемку, искусно обрамившую этот дряблый комок плоти со множеством голодных пастей.

Распухший оглодит выпирал наружу, точно прыщ, жадно клацая зубами в нашу сторону. Оглядевшись вокруг, я подобрал обломок чьего‐то щита, осторожно приблизился к безмозглой нечисти и постарался вогнать металл как можно глубже в плоть, чтобы достать до сердца. Нельзя было оставлять существо здесь. Оглодит мог навредить ближайшим городам, если бы разросся еще больше.

Резкий свистящий визг вырвался изо всех его пастей. Он утратил форму и мягко выпал к моим ногам.

Игор смотрел на меня. На физиономии, замаранной копотью, читалось осуждение.

– Значит, это он выл и клацал зубами? Он был плохим?

– Да… Вероятнее всего. Скажи, Игор, ты где‐нибудь видел мужчину, который давал тебе пряники?

Он кивнул, отчего неровная челка целиком закрыла лицо. Сейчас юродивый напоминал одноглазое лихо: такое же растрепанное, грязное и косматое.

– Тогда веди.

Глава тринадцатая

– Так ли ценна жизнь? Стоит ли за нее сражаться? Слабый все равно погибнет: он рожден, чтобы быть пищей сильного. Не жестоко ли это – продлевать его мучения? Ведь выходит, что мы идем наперекор предназначенной ему судьбе…

– Да, это так. Звери живут своей судьбой, не видя иного пути. Но с людьми дело обстоит иначе. Человек борется, потому что знает истину. И знанием этим мы свободны. Перестанем бороться, и ничего не останется, кроме чернил на ветхом пергаменте истории.

Из беседы наставника Димитрия с рарогом (имя стерто)

Вечер расцвел огненными цветами. Искры достигали неба и смешивались со звездами, освещая сухую землю. До Соловки нам пришлось добираться окольными путями, по кустам и оврагам. Несколько раз на тропинке тут и там встретились трупы искаженцев. Это означало, что мои товарищи решились действовать.

Братство Тишины проповедовало противление насилию.

Оно допускало вмешательство лишь в том случае, если жизни смага или его товарищей грозила прямая опасность. И даже так мы не имели права причинять врагу вред, который мог повлечь серьезные увечья или смерть. Терпение и смиренность в абсолюте. Вот только искаженцы не относились к расе людей, и, учитывая их планы, нам неукоснительно следовало избавиться от полукровок.

Когда мы приблизились к заостренным столбам забора, Игор ткнул острым пальцем мне в бок, чтобы привлечь мое внимание.

Юродивый указал на дерево, одна из ветвей которого доставала до крыши ближайшего дома, и начал карабкаться. Я лез следом, морщась от жжения и боли в изувеченной ноге, когда кожа через ткань терлась о кору.

Мы оказались наверху, подползли к краю крыши, и ветер сразу швырнул в лицо горсть пепла. Соседние избы пылали. В центре площади, у забавочного столба, столпились люди. Их было больше, чем членов моего отряда, а значит, кроме смагов, там находились и полукровки.

В громадной фигуре, возвысившейся над остальными, я узнал Щуку, чья борода укоротилась в два раза. За его спиной стоял Радогост с обнаженным двуручным мечом.

– Мы должны помочь, – сказал я, обернувшись к Игору.

– Они перестали драться.

– Что?

Он утер нос и уставился куда‐то вбок. Я проследил за взглядом юродивого и с тупой усталостью понял, что именно сплотило бывших врагов.

Шишигари-рыба скользила вдоль домов, сужая круг вокруг добычи. После нее оставались высохшие тела, застывшие в позах, в которых они встретили смерть. Внутренний взор позволил разглядеть раздувшееся брюхо, томно содрогавшееся в предвкушении пиршества. Огонь не пугал тень: она его попросту не замечала. Зато ее саму, похоже, видели абсолютно все.

– Успела раскинуть сети? – подумал я вслух, прижавшись животом к свободному от соломы скату. – Но как? Ведь нужно время и определенная последовательность… Игор, когда ты увидел эту тварь? Сразу?

– Нет, только когда вошел в пещеру.

Я мучительно улыбнулся.

«Какое же, должно быть, это счастье: не понимать и половины того, что происходит на земле!»

– Да, она хочет перетянуть нас в свои угодья, чтобы легче было питаться. Надо ее отвлечь.

Гибкая девичья фигурка мелькнула среди смагов. Лиса тоже была с ними. Фонарь в руках у девушки зажегся зеленым пламенем.

«Это хорошо: они смогут сражаться наравне с чертовой рыбиной. Но что это?»

Запаниковавший полукровка, похоже, неправильно оценил чужие действия, замахнулся на девушку, и Щука одним рывком свернул нападавшему шею.

Смятение настигло строй и разделило его на две группы.

Когда шишигари напала, она уволокла мужика из кучки искаженцев в горящий дом, где начала сосать кровь. Вопли жертвы огласили округу. Пока смаги пытались разложить ловушки, Щука отбивал вражеские атаки. Обезумившие искаженцы были сильны, они не понимали, как оказались в подобной ситуации, и мешали тем, кто мог бы помочь.

Закончившая с трапезой шишигари вылетела из окна, направившись в сторону тех, кто сражался, ловко обогнув ловцы. Не долетела: Радогост встретил тварь колющим ударом, направив меч в подбрюшье. Она приняла удар на хвост и обвила меч до самой рукояти. Наставник ударил открытой рукой, и, чудеса, шишигари содрогнулась.

«Знать бы, где Мита спрятал мою секиру. Сейчас я должен быть внизу, с братьями!»

Дом под нами потихоньку начинал тлеть. Игор без труда спрыгнул вниз, даже не согнув коленей: прямо, как бревно, хотя и приземлился довольно пружинисто. Я решил последовать за ним, временно упустив из виду товарищей: встал на ставни, затем, уцепившись за щель в досках, повис на руках. Обрывок цепи царапнул по щеке.

– Спустить?

Юродивый хихикал, наблюдая за моей беспомощностью.

– Обойдусь, – пропыхтел я, едва стерпев боль от многочисленных ран и ушибов.

Уже через мгновение земля вновь была подо мной.

Мы поспешили на площадь. Искаженцы в большинстве своем разбежались кто куда. Наставник Радогост по-прежнему сражался с тварью. Теперь к нему присоединилась Лиса. Они бросались на шишигари с двух сторон, отрезая щупы и уворачиваясь от белых лучей, вырывающихся из ее пасти.

Я огляделся в поисках чего‐нибудь увесистого и увидел у тлеющего сарая треугольную поленницу. За ней мелькнул знакомый силуэт.

Вот почему я не видел его среди сражающихся…

…Спустя несколько секунд после нашего разговора я взял расколовшееся полено. Смаги учили, что материальным предметом тень не ранить. Конечно, если не считать оружия, сделанного мастерами Севера. Но что еще можно было использовать в данной ситуации?

Занеся полено над собой, я вышел на открытое пространство.

«Хоть бы план сработал».

«Прочь», – раздался в голове равнодушный голос. Шишигари даже не обернулась в мою сторону.

«Прочь. Или я высосу твою живь», – она говорила со мной, не используя звуки. Слова звучали прямо в ушах, и мое тело переставало слушаться.

Рад пропустил сквозной удар, и через глубокую рану на смуглой щеке показались красноватые десны.

– Пошла вон из моих мыслей, вобла сушеная! – рявкнул я. Остальные услышали мои крики. Лиса чуть не выронила оружие и не кинулась навстречу.

«Умолкни и беги».

Приказ лишал воли, множился, заставлял отступить к темноте леса…

«Нет, соберись. Думай. Действуй…»

Гнев впервые не туманил разум, а очищал его. Словно пробираясь сквозь вязкую жидкость, я взмахнул рукой:

– Попробуй-ка на вкус это! – И бревно полетело в зависшую в пылающем мареве рыбину. С хлопком чурбак врезался в шишигари, провалился внутрь и расщепился на куски, разлетевшиеся в разные стороны.

Ей это не понравилось. Я ощутил отголосок боли, точно лопнула чья‐то водянка. Избежав очередного удара тяжелой дубины Щуки, шишигари улучила момент и наотмашь стеганула воздух перед собой.

Свет из пасти, последовавший незамедлительно, сжег собственный щуп твари, но позволил ей отогнать смагов. Освободившись, она устремилась ко мне. Извиваясь на ветру, шишигари приговаривала: «Отродье! Я пыталась дать тебе шанс, раз уж ты отмечен Навью. Сам виноват! Меня не станут осуждать!»

Стало настолько тихо, что послышался треск пульсирующей светом чешуи. Потусторонняя сила окутывала меня, погружая глубже и глубже в бездну. Я почти увидел те далекие мрачные края, одни мысли о которых могли свести с ума.

– Кто не станет? – Конечности вновь одеревенели. – Что со мной не так, а, чудище? Чего вы все хотите?!

Она ускорилась. Я видел ее точку роста, соединяющую эфемерные материи воедино, видел так близко и ничего не мог сделать. Я был безоружен. Она это знала, чуяла…

Шишигари стала комком шевелящихся отростков, из центра которого выдвигалась, ширилась круглая пасть-присоска с шестью загнутыми клыками. Она рванула к оголенной груди и не дотянулась. Тварь дернулась снова. С тем же результатом.

Все было кончено.

Возжелав убить меня, она не обратила внимания на затаившегося в тени Северянина, который в последний момент подкинул между нами Паучий ловец. Щупы, коснувшиеся веревочной сети, прилипли намертво, лишив шишигари возможности маневрировать.

Охотник сам угодил в сеть.

Незамедлительно последовал удар. Напряглись и ослабли плавники, напоследок скользнув по моей одежде. Деревянный меч наставника прошел сквозь туловище шишигари, выйдя из ее груди прежде, чем та опомнилась.

– Живой? – Рад улыбался. Дыра в щеке натянулась, и мне стали видны самые дальние его зубы. – Эх, брат, как же ты нас всех перепугал!

Он помог мне дойти до товарищей, и я поздоровался с остальными. Руслан придерживал сломанную руку, поэтому обошелся без объятий, только устало кивнул. Зато Лиса повисла на мне, закричав от восторга. Радогост пытался ее остановить, но она не успокаивалась.

– Жи-вой! Жи-вой!

– Прости, не успели спасти тебя. Были немного заняты, – сказал Щука, вытащив из бороды чей‐то откушенный палец. Он как раз закончил загонять светящуюся точку в горшок. – Как же ты сумел выбраться?

– Помог паренек, которого мы встретили у поляны. Где он, кстати? – Я огляделся и нашел рыжего юродивого прячущимся в тени. Он нерешительно приблизился, переступив через тела искаженцев.

Радогост неожиданно помрачнел и утер кровь с подбородка.

– Нам надо выбираться, здесь становится жарковато. Северянин следил за Митой: тот уходил к своему тайнику, чтобы забрать деньги и оружие. Полукровки хотят бежать прочь из Соловки. Мы не можем этого допустить.

– Вы хотите навредить моим друзьям? – спросил Игор, закашлявшись.

– Да. Но это не так просто, как хотелось бы.

Огонь распространялся. Мне не сказали, но я сам догадался, кто это сделал. Смаги умело отвлекли внимание полукровок, выманив их из нор.

– …И она просто вышла наружу, распространив свет и ужас. Не понимаю… Мы ведь считали, что в Соловке нет носителей.

– Мита заставлял женщин убивать и избавляться от тел. Такое ломает даже крепких мужчин, что уж говорить о простой крестьянке? Чудовищные действия породили особую шишигари, очень мощную. Мы зовем их «гасителями», – ответил Радогост, выслушав мой подробный рассказ. Мы затаились на скале в ожидании момента, когда вожак искаженцев вернется к кучке выживших, отдыхавших у устья реки.

– Есть еще кое-что…

Рад моргнул.

– Та женщина украла марргаст из твоего кармана, – неохотно выдал я, почувствовав себя слегка навязчивым. – Не отпускала до самой смерти. Он валяется где‐то в темнице. Хочешь, потом его заберем?

– Забудь. Он пришел.

Мита ступил на берег, растолкав грязных напуганных детей. На поясе вожака висела моя секира. Подозвав жену, он отвесил ей пощечину и что‐то приказал. Остальные засуетились. В живых оставалось всего с десяток полукровок, и Мита понимал, что с такими скудными силами он не сможет отбить новую атаку.

Искаженцы хотели жить, вот только мы не могли допустить возникновения новой Соловки.

Я выскользнул из густых кустов орешника, спустился по склону и больше уже не скрывался, а преградил дорогу.

– Кажется, у тебя моя вещь.

– Явился! Проклятый колдун. – Мита стянул шапку, обнажив бугристые наросты на голове. – Вы убили многих моих друзей! Но они будут отомщены. На меня не действует ваш морок, ведь у меня есть это. Смотрите все!

Деревянная секира описала свистящую дугу. Мита перехватил оружие поудобнее, выставил перед собой. Я рассмеялся. Нет, ну каково! Едва стоящий на ногах, покрытый ожогами и синяками, я вызывал у этого могучего существа только одно чувство. Страх.

Боги бывали весьма злыми в своих шутках.

Мита жаждал избавиться от навязчивого наваждения, доказать собратьям, что мы были неопасны. Но не успел. Острая, наспех сделанная стрела вонзилась в глазницу главного искаженца. Северянин с толком воспользовался найденным охотничьим луком. Я подобрал выпавшее из ослабших рук Миты оружие и ударил по обломку, загнав стрелу глубже в череп. Вожак под визг женщин рухнул наземь.

Впервые мне пришлось убить кого‐то, хоть немного похожего на человека. К горлу подкатила тошнота, и я присел на песок. Рядом оказалась Лиса.

– Держись. Потом залечим раны. А пока попей. Тебе это необходимо. – Она протянула флягу с водой, досадливо поглядев на остатки металла на моих запястьях.

Наша помощь смагам не требовалась. Выжившие искаженцы не собирались сражаться вновь. Побросав выданные им топоры и ножи, полукровки рухнули на колени, закрыв головы и склонившись перед озадаченными людьми.

– Не убивайте нас, колдуны, – завопил юнец с зобом, который в пещере предвкушал смерть охотницы. – Не надо! Мы не хотели! Мы сдаемся!

– Это Мита! Все он! Его затея!

– Да, нас заставили. Только не превращайте в лягушек…

– Не зовите ту светящуюся тварь!

Они решили, что это мы призвали шишигари. Значит, прежде полукровки с ними никогда не сталкивались.

Радогост растерялся. В своем неистовом желании пошатнуть равновесие сил искаженцы представлялись крайне опасными. Их потомство вполне могло сдвинуть людей с пьедестала власти.

Но убивать безоружных? Раненых? Напуганных? Нас такому не учили.

Рука с мечом начала опускаться…

Но тут вмешалась судьба в лице одной из жительниц деревни – худощавой женщины, явно на сносях, с разбитым и изможденным лицом. Я подумал, что она сильно недоедала и все силы ее уходили на поддержание жизни в чреве.

– Чего вы ждете, убейте их! Убейте чудовищ! – закричала женщина, прижав к себе чумазого ребенка.

– Они истязали нас каждую ночь, насиловали, били, – поддержала другая. – Пусть те, кто вырезал наших мужей и отцов, подохнут как поганые собаки!

– Да, да! – оживились остальные.

Больше всех старалась та, кого покойник Мита называл женой. Призывы к убийству сыпались со всех сторон. Дети плакали и висли на матерях.

Смаги в ожидании приказа повернулись к наставнику Радогосту.

– Ты слышал. Бабы сами их перебьют, если мы этого не сделаем. Не стоит несчастным женщинам больше пачкать руки. Все и так настрадались, – сказал Щука, покачав отнятым у кого‐то тесаком. Самый юный из полукровок, лежавший у ног бородача, испуганно скулил. – Они не люди, Рад. А нам велено защищать людской Род.

Мы ждали ответа. Радогост сжимал и разжимал в ладони игрушечную лошадку и, казалось, совсем не замечал происходящего. Во взгляде возникла пугающая пустота, а затем смаг с трудом кивнул.

Свистнули пять стрел подряд. Оставшимся искаженцам Щука и Руслан одним махом перерезали глотки. Никто не пытался убегать или сопротивляться. Возможно, это страх перед шишигари до сих пор крепко держал полукровок в когтях. А может, нелюди впервые в жизни ощутили тяжесть своих поступков…

Песок оросило красным. Тонкие ручьи устремились к воде, а звук детского плача поднялся до небес.

– Это еще не все, – медленно заговорил Радогост, оторвавшись от детской игрушки на эфесе своего меча. – Вы!

Он шагнул в сторону раскрасневшихся жительниц деревни. Женщины шарахнулись. В этот момент смаг выглядел жутко и неприятно: весь в гари, ранах и с дырой в лице, сквозь которую проглядывали зубы.

– Вы должны запомнить этот день. Вот что случается с теми, кто желает зла другим. Вы долго жили с чудовищами, впитывая их желания, потому помните: ваши дети получили право на существование только по нашей воле. И мы вернемся, если здесь вновь затеют недоброе. Эти дети должны вырасти в благодарности к людям и земле, на которой живут. Ваша цель – воспитать своих чад достойными жизни среди людей. Или все повторится и кровь вновь хлынет рекой!

Выжившие затихли. Взгляды их обращались к остывающим телам полукровок, затем – к смагам, и так повторялось много раз. На лицах некоторых мальчиков, жавшихся к ногам матерей, я уже мог разглядеть ростки зарождающейся ненависти, жажды мести за убитых отцов, за отнятое детство. Внутри крепла уверенность: все, что сделал мой наставник, было бесполезно.

Спустя пять – десять зим здесь вновь воскреснет культ Холодной мамы – демона вечной зимы и кровосмешения. К чурке из сгоревшего дерева станут нести трофеи и тела чужеземцев. И мы вернемся, а следом придет войско князя.

Щелкнули браслеты. Лиса утерла пот со лба: ей наконец удалось освободить меня от оков.

– Бедный, как же они тебя истязали, – прошептала она, поцеловав в висок. – Теперь можешь отдохнуть. Мы справились. Хотя бы эти… больше не смогут причинять другим боль.

Но сейчас меня меньше всего волновал отдых. Пока остальные смаги сгоняли жителей Соловки к останкам сгоревшей деревни, Радогост оглядывался по сторонам, будто искал кого‐то.

– Где юродивый? – спросил он. – Он вроде шел за нами.

– Похоже, прячется. Вы его сильно напугали.

Когда его позвали, Игор вышел из-за дерева, спрятав за спиной левую руку. Огненно-рыжие волосы потускнели и сосульками прилипли к щекам. Радогост сделал шаг навстречу, но паренек шарахнулся от смага, как от чумного.

– Заберите, это ваше, – пролепетал он, кинув мне под ноги нечто темное и блестящее.

– Что ты задумал? – окрикнул я наставника, продолжившего пружинистым шагом наступать на мальца. Нагнав его, схватил за плечо. – Радогост, все закончилось. Он не с ними!

– Мне жаль, Иван.

Смаг острием меча прижал часто дышащего Игора к стволу дерева и резко отодвинул рыжие пряди с лица. Левый глаз юродивого оказался насыщенно-фиолетового цвета, с узким, как у ящериц, зрачком. Игор тоже был искаженцем.

В памяти всплыл щелчок лопнувших от натяжения звеньев цепи. Ее просто порвали с чудовищной силой.

– Но это… Постой, он же не виновен в поступках остальных!

– Ты повышаешь голос, брат.

– Послушай… – Я хотел защитить этого странного хнычущего ребенка, запертого в теле взрослой нечисти. – Пусть идет. Он не совершал зла, более того, помог мне бежать. Те, кто убивал смагов, уже наказаны.

– Но он и не мешал им. Мы не можем быть уверены, что он не захочет отомстить за сородичей.

– Я больше не буду шалить! Не надо! – выл Игор, испуганно пялясь на оружие. Тощая грудь под дерюжкой ходила ходуном.

– Он неспособен на такое. Убьем его – оправдаем ожидания детей Соловки. Они уже считают нас воплощением людской беспощадности. Не стоит закреплять это представление в беззащитных умах.

Как я и думал, упоминание детей отрезвило наставника, и он опустил меч. Рад долго с холодным прищуром рассматривал свои грязные мозолистые руки. Игор, воспользовавшись шансом, мешкать не стал, а сразу бросился к лесу и скрылся в его тенях.

Я вернулся к Лисавете, понадеявшись, что она поможет перевязать раны. Но сейчас дочь торговца редкостями была занята: она брезгливо вылавливала платком из реки подарок Игора – злополучный марргаст. Черные выемки, похожие на рты, наполнились водой. Камень будто пульсировал.

– Шевелится, – забрав находку, заметил Рад.

Я наконец сумел оторвать взгляд от камня и попытался сам обработать ожоги мякотью целебного растения из запасов Лисы.

– Ничего удивительного. Это их стихия. Марргасты – речные камни, их всегда находят около воды, – пожала плечами охотница, выжав мутно-розовый от крови платок.

Лекарство чуть не выскользнуло из рук прямо в воду.

– Повтори. – Я утер пересохший рот. – Повтори, что ты сказала?

– Марргаст можно найти на дне водоемов, на берегу рек. Он очень любит воду.

«Этот камень… Беляна!»

Части разбитого зеркала продолжали собираться воедино. Я схватился за золотой перстень, вгрызавшийся в безымянный палец. Возможно, это было случайностью, глупым совпадением. А может, я нашел истинную причину появления трехрогой твари. В любом случае смагам пока не стоило знать о догадке, как и о словах шишигари-рыбины. Сначала я должен был сам во всем убедиться.

Радогост выглядел обеспокоенным, когда я, с трудом сдерживаясь, умолял отдать камень мне на хранение. И, несмотря на все уговоры, наставник почему‐то отказался.

– Да, жаль, мы не нашли того, что ты хотел, – словно прочитав мои мысли, прибавил он. – Постарайся думать, что так будет лучше для нашей несчастной родины. Здесь хватает чудовищ.

«Да, хватает. Но вскоре станет на одно меньше…»

Среди коней, возвращенных жительницами Соловки, своего я не нашел. Видимо, он сбежал от искаженцев и так обрадовался обретенной свободе, что теперь носился где‐то по округе, и не вспоминая о хозяине. Руслан предложил ехать вдвоем, но меня такая идея не вдохновила. Лиса вспомнила: когда ее вели к пещерам, она слышала переливистое ржание.

– Их там много. Возьми одного, – предложила охотница, направив своего гнедого жеребца в сторону сокровищницы и одновременно темницы. Быстро найдя нужный проход, мы спешились и осторожно вошли внутрь.

Когда Игор выводил меня на свободу, я не очень‐то смотрел по сторонам, поэтому не заметил, насколько обширными оказались местные пещеры, а ходы между ними – извилистыми и запутанными. Словно лабиринт.

Щука громко цокнул языком, будто подзывал к себе лошадь, и сбоку раздался нетерпеливый цокот копыт. В самом светлом из гротов расположилась конюшня. В стойлах за перекладинами беспокойно дергались массивные силуэты. Нас громко приветствовали то ли ржанием, то ли воем, то ли… рычанием?..

Я приблизился к ограждению, чтобы рассмотреть косматого жеребца, но внезапно ощутил резкое движение в мою сторону и едва успел отпрыгнуть назад, чуть не лишившись носа.

«Роскошные клыки, ничего не скажешь! Таким и Селио бы позавидовал».

Ругнувшись, я повернулся к смеющимся смагам.

– Не обижайся, брат. – Щука почесал затылок. – Ну кто ж мог знать, что у этих гадов и кони нечистокровные?

Искаженцы и здесь были верны себе. Конь, что чуть не обглодал мне лицо, был полукровкой. Мать его явно покрыл кумельганский плотоядный жеребец, которых называли медвежьей угрозой за яростный нрав и прожорливость. Ездить на таком звере рискнул бы только очень богатый (ибо разоришься на мясе) и очень глупый человек. Тот, которому не жаль пальцев.

Рядом было стойло хрупкой длинноногой кобылы-гинмы. Поговаривали, подобные ей возили на спинах прекрасных вилл. Но было видно, что взрослого человека такая кобыла точно не выдержит.

В буйном великолепии всевозможных окрасов, шипов и чешуи было лишь одно светлое пятно. Скромная кобылка, темная, как небо зимней ночью, с белой и густой, будто снежная шапка, гривой, стояла в самом конце ряда. И пока у соседей в кормушках лежали овес, куски несвежего мяса или обглоданные куриные тушки, перед этой лошадью обнаружилась лишь крохотная поилка.

– Вроде обычная, – сказала Лиса.

– Ее, получается, и кормить не надо? – удивился Щука, а я отодвинул запор и выпустил чернявку на свет.

Кобылица робко вышла, ткнулась носом мне в шею и попыталась пожевать похожие на солому волосы. Я поймал морду и раздвинул губы, удостоверившись, что зубы у кобылы самые что ни на есть лошадиные, правда, слишком белые, с голубым отливом… Но в сравнении с особенностями ее соседей это было сущей мелочью.

Найдя висевшие на гвоздике седло и уздечку, я попытался надеть их на чернявку, но та резко запротестовала. Я потянулся потрепать ее за ухом, чтобы успокоить, но с удивлением обнаружил еще одно отличие. Уха не было.

Покопавшись в гриве, удалось нащупать тонкую мембрану, которая расправлялась, стоило нажать на нее пальцем. Оказалось, мембраны плотно закрывали ушные проемы, а когда кобыла волновалась – выдвигались по бокам головы, как плавники заморских рыб.

От каждой мембраны, будто из самой глубины черепа, тянулись длинные перламутровые щупы толщиной не больше шнурка, которые легко терялись в густой гриве.

– Похожа на жеребенка морского коня. Большая редкость в наших краях. – Радогост потянул пальцами за щуп, и чернявка повернула морду в ту же сторону. – Поводья с удилами тут не подойдут. Но вот им подходящая замена.

Смаги с интересом наблюдали, как я с трудом забираюсь на изящную кобылицу, осторожно беру в обе руки по волоску и пытаюсь ее подстегнуть.

– Как назовешь? – спросил Руслан.

– Хорошая масть. Может, Ночкой али Маревной? – предложил Щука и освободил остальных «пленников» из надоевших им стойл.

Но мне на ум пришло другое, куда более серьезное имя, достойное прошлой битвы.

– Зга. Пусть будет Згой.

Северянин, стоящий в проходе, суеверно коснулся лба. Остальные потупились.

– Твоя лошадь – твое дело. Хотя называть кобылу именем забытой богини… Ну, как пожелаешь. – Щука шлепнул Згу по крупу, и она направилась к выходу.

Удивительно, но ее спина оказалась удобной и без седла. Лекарство Лисы, заботливо размазанное по моим ногам, прикрытым повязками, уже начало действовать. Довольно быстро меня сморило. Зарывшись в шелковую гриву, я обнял Згу за широкую лошадиную шею. Она послушно следовала за остальными лошадьми, давая мне время отдохнуть перед серьезными делами.

Глава четырнадцатая

Бойтесь вожделений своих.

Иначе они обретут форму.

Из обращения жреца Един-бога

Мы прибыли на постоялый двор «Зеленый филин» совершенно разбитые. Оставив лошадей конюху, я приказал проследить, чтобы у моей Зги всегда было много чистой воды. Черная красавица печально фыркнула: ей жуть как понравилось гулять на свежем воздухе, а вот возвращение в стойло не вызвало особого удовольствия.

«Ничего, скоро ты мне снова понадобишься. Совсем скоро».

Пока делили комнаты, я улучил момент, чтобы передать брошь Язрога его ученику. Руслан выдавил из себя благодарную улыбку и попросил дать ему побыть одному. Выглядел рарог изнеможенно. Сломанная рука распухла и онемела.

Лиса, делавшая перевязку, беспокоилась о том, как бы осколки кости не вызвали мясного гниения – неприятной хвори, от которой плоть умирала и ее требовалось отрезать, чтобы предотвратить распространение по телу. Напомнив Руслану следить за раной, я вышел в коридор.

Вот здесь начинались сложности. Предстояло выкрасть проклятый камень у одного из самых умных людей, что я видел, а затем – подобрать в пару к марргасту нужное оружие из обычной, земной стали.

Решиться на кражу сложно лишь в первый раз: страшно, и мысли глупые гуляют. Потом успех зависит уже от мастерства и от того, насколько хорошо получается владеть своими чувствами.

«Как забавно! Выходит, воровство требует тех же качеств, что и работа смага».

Сначала я тайком проник на задний двор, где хозяева держали скотину, и, пока никто не увидел, открыл дверь и пустил животных внутрь трактира. Козы, свиньи, куры – все, кто паслись в загоне, с радостью ринулись сеять хаос и смуту.

Оставалось надеяться, что это отвлечет моих товарищей. Хотя бы на время.

Пока зверье с хрюканьем и квохтанием громило первый этаж, сбивая постояльцев с ног, заскакивая на столы и оставляя вонючие метки, я поднялся по лестнице к комнате хозяев.

Дородный Гиван и его жена пытались навести порядок внизу. А это значило, что я мог беспрепятственно проникнуть в их покои. Каждый порядочный владелец постоялого двора обычно имел при себе хоть какое‐то оружие. И поскольку лазить по карманам отдыхающих я не хотел, оставался последний вариант – комната хозяина.

Внутри царил легкий беспорядок. Под горой из пышных подушек я обнаружил тонкий кинжал с изогнутой рукоятью.

«Сомнительно, что такая вещь сможет остановить жуткое чудище». Но я все же взял его, завернул в тряпицу и сунул за пояс.

Стоило поторопиться: снаружи уже раздавались чьи‐то шаги. Открыв покосившийся шкафчик над умывальником с застоявшейся водой, я увидел самострел. Он висел на крючке: мощный зверь, окованный почерневшим железом. А рядом – с десяток бронебойных болтов.

«Уже лучше! Готов поклясться, что такая штука способна причинить неудобства, особенно если она торчит у тебя из груди или затылка!»

Собрав необходимое и постаравшись сделать так, чтобы пропажа не обнаружилась сразу, я вышел из комнаты. Было бы весьма неловко, успей добрый хозяин схватить жалкого воришку до того, как тот исполнит свою задумку.

Выйдя, я ощутил укол совести, чего прежде за мной не водилось. Кодекс Братства не поощрял воровство, но и прямого запрета на кражи не было. Однако считалось постыдным красть у того, чьи карманы и так почти пустовали.

Разумеется, даже в таких ситуациях предусматривались исключения.

Например, в случае, если на кону стояло большее количество жизней, правилами допускались всяческие вольности и более чем сомнительные действия. Большей гибкостью морали обладали лишь служители богов.

«Дело за малым. Я должен забрать чертов камень у Радогоста!»

Спрятав самострел в укромный уголок за лестницей, я пошел к комнате, где остановился наставник. Дойдя до двери, выдохнул, прислушался, как гулко стучит сердце, готовое сорваться с привязи, точно напуганный пес…

Но тут за дубовой дверью раздался зычный голос Щуки:

– Можжевельник тебе в зад! Не стой на пороге, малой брат, заходи!

Это было неожиданно. Как он смог так точно определить, кто стоит за дверью? Видимо, этот вопрос читался у меня на лице, пока я входил, потому что Щука громко расхохотался. Пожалуй, он был единственным из смагов, кто не стеснялся открыто выражать эмоции, а уж смеялся и вовсе так, что стены шатались.

– Да не удивляйся, не удивляйся ты так. У меня же слух лучше, чем у совы. Я ваши походки за версту различу. Ты, например, сейчас хромаешь на левую ногу. Ожоги болят? Ты давай не напрягайся. Здоровье беречь надо, с нашей‐то работенкой, – напомнил он добродушно, оторвав взгляд от письма, которое вертел в руках. – Вот, ждало нашего прихода. Весточка из дома. А ты чего зашел?

– Рус… Руслан, – я постарался выглядеть взволнованным. Это оказалось несложно. – Ему, похоже, нездоровится.

– Знамо дело, с такой‐то рукой. Если б не старина Рад, эти гниды подхвостовые пареньку бы ее оторвали.

– Похоже, ему стало еще хуже.

– Что? Так чего ж ты молчишь, пень дубовый! Зови наставника. Он где‐то внизу, нашим хозяевам помогает. Какой‐то шутник всю их скотину впустил в дом, порезвиться. – Щука вскочил, проворчав под нос: – Одна беда за другой. И надо же, как вовремя Северянин ушел от нас! Где Руслан?

– Отдыхает. Я вернусь, а ты иди к Раду.

Я выждал, пока Щука отойдет, и рысью вернулся в их комнату. Вещи великана пребывали в беспорядке, а вот сторона Рада была убранной и почти пустой: скромные пожитки сложены на колченогой скамье, а на столе у окна, рядом с письмом из столицы, лежал меч.

Лента выглядела настолько потертой, что ей наверняка было больше десяти лет. Выходит, Рад лишился семьи в довольно молодом возрасте. Жена и… дочь, сын?

Не стоило мне гадать на эту тему. Да разве мысль удержишь… Внезапно стало гадко. От того, что лицемерно подумал, как мне повезло не иметь близких, кроме друга-перевертыша. От того, что цинично солгал одному брату и собрался обокрасть другого. От собственной трусости. Но как иначе, если это мой единственный шанс узнать правду? Пусть смаги будут меня презирать, я сделаю все, чтобы избавить собственные сны от тени кошмарной трехрогой твари.

Везение преследовало меня, вероятно воздавая за трудности минувшей недели. Марргаст лежал под истрепанным томом «Сказания про Явь, Правь и Навь». Не знал, что наставник любит сказки.

На первой странице красными чернилами писарь изобразил богатыря, стоящего на спине поверженного чудища. У многоголового змея вид был окрыленно-счастливый, в особенности на фоне противника, который вышел несколько кривоногим и пучеглазым. Но самыми нелепыми на картинке были пропорции: примерно четыре к одному, и не в пользу чудища. Попадись создатель сего творения живому богатырю, получил бы хорошую трепку за насмешку над главными защитниками и гордостью Славии.

Отодвинув в сторону странную книжонку, я набросил на камень платок. Касаться его руками решительно не хотелось. Беляна вон, как и всякое малое дитя, тащила все в рот, да так и проглотила осколок. И что с ней стало?..

«Нет, не думай об этом, не надо».

Завязав платок на узел и сунув сверток за пазуху, я вернулся за самострелом, а потом быстро выскользнул из дома во внешний двор в надежде на то, что меня не заметили другие смаги. В прежние времена побеги из-под носа недовольных покупателей удавались легко и с блеском. Но не сегодня.

Выведя во двор радостно заржавшую Згу, я увидел его.

Радогост стоял у ограждения конюшни, скрестив на груди руки. Я взлетел на чернявку, постаравшись не отводить взгляда от мрачной кромки леса.

У чудищ и героев есть некоторое сходство. Все они стремятся к своей цели.

И это была моя цель. Не его.

– Иван, брат, что ты задумал? – крикнул Радогост и попытался остановить быстро набравшую скорость лошадь. Ему явно было тяжело говорить: жуткую рану на лице скрывала повязка через всю голову. – Ты же ранен, постой! Куда собрался?

Я сжал тонкие щупы Зги, подстегнул бока.

– Иван, остановись! Я приказываю, как твой наставник!

Но я молчал. В ушах свистел ветер, а за спиной, в полотняном мешке, визжал крупный молодой поросенок, отловленный для особого дела. Знахари, учившие меня когда‐то, упоминали, что организм свиней удивительно схож с человеческим. Этим сходством можно было воспользоваться.

Но для начала следовало найти место, где никто не станет мешать.

И где никто не пострадает.

От мелкого ручья, бегущего мимо вековых дубов, Зга пришла в восторг. Никогда не видел, чтобы кто‐то так радовался воде. Она долгое время скакала по камням, падала на спину и крутилась по-собачьи, озаряя воздух сотнями крупных брызг, и все никак не могла насытиться.

– Впервые видишь ручей, да, девочка? – устало спросил я, прислонившись к замшелому стволу. – Эти искаженцы тебя совсем не баловали. Что ж, играйся вволю. А то дальше нам предстоят совсем невеселые дела.

Марргаст, завернутый в платок, словно чуял близость воды и тянулся к ней со схожей страстью. Я не знал, откуда возникли эти ощущения. Они просто приходили в голову, как незваные гости, требующие внимания.

Отдохнув от долгой скачки и набравшись смелости, я приступил к делу. У поваленного дерева ждал привязанный малыш Уродец. Так я окрестил дурную свинью, сумевшую, пока я пытался ее выпустить, через мешок прокусить мне ладонь. Освободившись, свин поднял розовую морду и злобно хрюкнул. Видать, успел проголодаться.

Я достал черный камень и осмотрел его на солнце, а затем протянул ворованному хряку. И, когда тот не пожелал делать то, что нужно, я завернул марргаст в хлебный мякиш и силой запихнул свинье в пасть. Уродец вырывался и верещал носом, так как челюсти его были крепко сжаты. Наконец он сделал глотательное движение. Я разжал руки. Свин тут же отбежал настолько далеко, насколько позволила привязь. Оттуда он принялся бросать злобные взгляды, желая мне всех на свете кар.

Я свистом подозвал Згу и уселся в теньке, положив на колено самострел. Стрелять из него я не умел. Зато нас научили обращаться с луком. А это, в моем представлении, было почти одно и то же. Или нет – но выбирать не приходилось.

Поскольку видоизменение приманки могло затянуться, я открыл прихваченную с собой книгу Радогоста. Если воровать, то по-крупному.

Сейчас око Ярило висело прямо над Срединным миром, хорошо освещая поляну, на которой мы разместились, и я мог спокойно читать. Сложно сказать, что увлекало наставника в этих историях: большинство были попросту вымученными и скучными, а чудища, которых побеждали герои, – тупыми как полено. Никто не пытался противиться судьбе. Они просто следовали отведенным ролям: храбрым спасителям приказывали боги, и герои сломя голову бежали выполнять поручение. Никаких сомнений: сказали – значит, делай. Послушные жертвенные овечки…

Внезапно книга вызвала неприязнь. Дочитав до середины, я отложил потрепанный том и начал поправлять бинты. Кожа под ними потемнела и стала облезать, словно у змеи, которой предстояло сменить шкуру. Слегка знобило, но я надеялся, что это не ослабит мою бдительность и выстрел настигнет цель без промедления.

– Крепостью своею мы сильны, – пробормотал я строку из баллады об Алексее Нерушимой Твердыне, и эти слова пришлись как никогда кстати. – И хоть упрямы, как ослы, зато смелы, зато горды…

К вечеру поросенок ослаб и перестал хрюкать, еще через час и вовсе сдох. Пытаясь понять, что пошло не так, я какое‐то время тыкал его в раздувшийся живот. Там ощущалось некое затвердение, которое могло возникнуть от разрыва кишок. Если тварь – подобие трехрогого – не вылезет этой ночью, я вскрою тельце утром и посмотрю, что сделал проклятый камень с Уродцем и его плотью. Пока же следовало успокоиться.

Все вдруг показалось жалким и поддельным: идеи – надуманными, жизнь – пустой. Словно я оказался на берегу быстро высыхающего источника, воды которого уходили в песок, оставляя меня наедине с невыносимой жаждой. И как бы я ни старался, нагнать мираж не получалось.

Все это время я хотел обманываться?

Я не видел алую тварь с безумной улыбкой и венцом из трех острых рогов. Следы были моими. Никто не вынуждал меня надеть перстень: одержимый жадностью, я сам его натянул. Обычная шишигари заставила всех, кто был в Фензино, перебить друг друга. А мои иллюзии строились с одной-единственной целью – оправдать собственную слабость.

«Жалкий человечишко, охочий до наживы и загнавший в могилу родного отца…

Ты просто не захотел видеть правду: чудище, стоявшее перед тобой, было лишь отражением, порождением зеркальных миров, как выразился когда‐то Симеон».

Ты перебил их всех.

– И какую знатную выдумку я под это дело придумал, загляденье!

– Какую выдумку, выдумку! – издевательски повторили с еловой ветки.

Зга боднула меня в шею – явно не поняла, почему ее человек так смешно скривил лицо.

– Камень, превращающий людей в чудовищ!

Из тени показалась огромная жаборона – жирная серая падальщица с пупырчатыми крыльями нетопыря и бородавками по всему телу. Жабороны всегда появлялись там, где поджидала смерть. Выпученные глазки над клювом косились на меня и свинью с горячим голодом, шейный пузырь надувался и опадал.

«Квар-квар!»

Она переступила с лапы на лапу. Острые когти были созданы для того, чтобы сдирать с костей гниющее мясо.

– Проваливай! – рявкнул я, замахнувшись рукой. Жаборона равнодушно отозвалась:

– Квар-смерть! Квар!

Не выдержав, я схватился за оружие. Выстрелил до того, как она успела расправить крылья. Самострельный болт прибил тушу к стволу дерева. Вниз закапали гнойно-желтые капли. От тошнотворного зрелища ко мне внезапно стали возвращаться силы.

Следовало сразу разозлиться. Обратного пути не осталось. Я предал доверие товарищей и оставил Братство, лишь бы найти способ убить вымышленного врага.

Ведь неспроста свин погиб? Он мог, конечно, подавиться несъедобным куском каменной породы, но тогда гибель постигла бы его сразу, а не к вечеру. Стоило продолжить наблюдение. К тому же теперь меня никто не ждал, и я с чистой совестью мог потратить пару ночей на это сочное безумство.

Мы стояли, разделенные гладью речной воды. Между нами резвились мальки и головастики, проплывали мимо обрывки листьев и мелкий сор. Красная тварь лежала на дне и прожигала меня немигающим светящимся взглядом, в котором не было ничего живого.

Она казалась самим воплощением нежизни, всего мерзкого и богохульного. Она не была мной.

Я поднял руку, и тварь также подняла. Я улыбнулся, заметив, как машинально растянулся грубый разрез, состоящий из сплошных клыков. Вода начинала бурлить.

Пока я бесцельно гримасничал, занимая себя новой забавой, позади рушились горы. Земля тряслась, словно ломалось нечто важное. Нечто, что сдерживало напор. Я слышал рев. Я слышал…

Разрушив плен зеркал, из другого мира ко мне рванула длиннопалая лапа и, схватив за шиворот, силой приблизила и почти уткнулась в лицо. Теперь трехрогий улыбался сам, без моей помощи.

– Ты думаешь, мы похожи? Такой, как ты, смеет сравнивать себя со мной?!

Казалось, что ему безумно весело, но это было напускное веселье. Как маска, предназначенная скрывать самое главное. Чудище злилось. Он чего‐то хотел, но я не понимал чего, и он злился сильнее.

– Ты не видишь, а должен видеть! Открой, открой глаза!

– Глаза всегда лгут, – прошептал я как во сне, так и в реальности.

– Не-ет! Ложь дороже правды, но вы не хотите этого признавать. Жалкие отбросы низшей расы, отхватившие лучший кусок мира. Что ты знаешь? Тебя не вырезали из живой плоти для единственной цели, – Трехрогий перекрикивал ураган. – Смотри на меня! Что ты видишь?

– Мрак. И конец. Конец всего.

Когтистая длань, перерезанная на две части зеркальной поверхностью, ослабила хватку.

– Верно. Нас не остановить, особенно слепцу. Ты все равно исполнишь их волю. Беги от…

Кто‐то с другой стороны трепал меня, пытаясь вытащить из сна. Я отбивался всеми конечностями, надеясь дослушать тварь.

Он должен был сказать нечто важное. Что‐то обо мне. Собирался объяснить, почему шишигари знали больше, чем я сам.

Для чего тени выходят на охоту? Откуда им известно мое истинное имя?

Что будет дальше?

Зеленый свет вырывался из-под земли. Это конец…

– Беги!!!

Тяжелая рука врезалась мне в щеку, и я наконец удосужился проснуться. Во рту стоял привкус свинца. Затекшие ноги готовы были оторваться и сбежать от источника ноющей боли, которая рождалась где‐то на кончиках онемевших пальцев.

– Ну, ты, братец, дела затеял, – сказал Щука с укоризной, прислонив к плечу украденный мною самострел.

Все пришли. Стояли полукругом, как в нашу первую встречу, и разглядывали меня с видом людей, которые давно поняли смысл жизни. А вот я был глиняным болванчиком, наивным существом, послушно выполнявшим свою роль, не ведая о свободных пространствах за нею. Они не злились, они жалели меня!

И это было самым неприятным.

Выражения их лиц и сочувственное сопение сливались в единый хор усталости: «Бедолага, сорвался, с кем не бывает? Я видел такое тысячи раз. Это пройдет. У всех прошло. Ты почувствуешь, мы точно знаем. Испугался боли, не выдержал ответственности. Какая неженка!.. Ему нужен отдых».

– Вань… – Лиса подошла ко мне и коснулась виска тонкими мозолистыми пальцами. – Ты горячий. Пошли домой, а?

– Нет, моя свинья, она… – Я кое‐как поднялся, подбежал туда, где оставил раздувшееся тело, но там уже ничего не было.

Они спрятали его. Убрали, будто я был капризным ребенком, не способным отпустить свою игрушку!

– Где она? Что вы с ней сделали?!

– Почему ты сбежал?

Это уже Радогост. На него я не хотел смотреть больше всего, поэтому стоял и пялился в лужу свиной крови, как последний трус. И мне было стыдно! По-настоящему стыдно, быть может, в первый раз в жизни, из-за того что я не надеялся когда‐нибудь снова их увидеть.

А теперь они были здесь: стояли над душой и ждали объяснений.

– Как вы меня нашли?

Лучший способ отвлечь от себя смагов – увести разговор в другое русло.

– Здешний леший подсказал.

Тогда неудивительно. Эта договоренность с малыми народцами существовала еще со времен первого поколения смагов и была весьма полезна. Нелюди помогают нам, мы не даем им столкнуться с бичом людского племени и шишигари. Понятно, почему заказчики в той или иной мере, но все же выплачивали долг Братству. С такой‐то сетью доносчиков: считай, свои глаза и уши почти в каждом доме.

Руслан жег мою спину холодным взглядом. С ним все ясно. В своих бедах он винит исключительно меня. Слишком уж удобный повод. Я и в плен попался, и его подставил, вынудив всех сорваться для обхода окрестностей.

– Чего молчишь, Иван? – спросил Радогост. – Ты хоть знаешь, как мы волновались? Всю ночь не спали, пытаясь тебя отыскать.

– Зачем?

Спрашивать было глупо, но вопрос все равно сорвался с языка.

– Думали, тебе болезнь в голову ударила, – ответила Лиса, но ее перебил Щука:

– Скорее, что ты сломался и решил сбежать по-тихому.

Я покосился на труп жабороны, все еще свисающий с самострельного болта. Серо-зеленые конечности колыхались на ветру.

– А теперь что же?

– Теперь, – великан навис надо мной, закрыв головой огненное око, – теперь мы видим, что тебе в голову другой вид мочи ударил, еж мне в портки. Удумал чудить? Кого вызвать хотел, а? Иль за бессмертие страдаешь?!

Он готов был меня раздавить, этот могучий человек с кулаками из камня. Никогда прежде не видел, чтобы он так злился. Но вместо страха пришла обыкновенная усталость.

– Думал, марргаст – ключ к кровопролитию в Фензино. Он должен был создать тварь наподобие той, что изувечила меня. И тогда бы вы мне поверили и помогли ее искать. – Я на ходу смешивал правду с ложью. Пока получалось толково. – Думал, успею вернуться до заката. Но, похоже, чаяния не оправдались.

Было заметно, как сходит напряжение – медленно, точно дешевая краска с крыши дома одинокого скряги. Они поверили. Да и как иначе: отказавшись верить своему брату, они должны были разрушить единство, связавшее нас.

– Мы все перенервничали там, в Соловке. Не вини себя, – посоветовал Радогост. – Но есть и хорошая сторона. Твоя свинья сдохла! Видать, лгут торговцы о волшебных свойствах камня. Мы ее выкинули. Нет повода для новых тревог.

Лиса встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку, мягко и обеспокоенно. Так целуют человека, затерявшегося в собственных снах.

Мы возвращались к главному тракту в полном молчании. Зга выглядела отдохнувшей и полностью довольной нашим маленьким приключением. Она успела наиграться всласть, пока я бредил идеей создать собственное чудище из подручных материалов. Я как‐то и думать забыл о судьбе марргаста, который остался внутри свиной туши…

Радогост поравнялся со мной, немного проехал рядом с невозмутимым видом, а потом вдруг достал знакомое письмо:

– Ты еще не слышал? Хорошие новости: пришел указ князя. Он желает видеть нас на празднике Шести в рядах почетной охраны. Мы возвращаем былое величие! С твоей помощью, между прочим. Ты горд?

Он явно хотел поднять мой боевой дух.

– Я надеюсь, княжича нам сторожить не придется?

– Надейся, – натужно рассмеялся наставник. – Повезет, если хоть к праздничному столу от него отпустят!

Сколь мимолетно время.

«Уже через месяц наступит первый день осени и новый цикл времен», – подумал я.

Князь Борислав, похоже, хотел, чтобы встреча с правителями прошла гладко, а болезный духом сын мог стать помехой в этом деле.

«Если нет нужды ждать возвращения красной твари, почему бы не выторговать участь послаще? Пусть род Налесовых станет зависим от моих „волшебных“ навыков. Личный знахарь князя – звучит солидно. Думаю, такая работенка подойдет мне гораздо больше труда охотника, топчущего пыль богом забытых мест».

Тьма постепенно рассеивалась, а голова прояснялась. Я глядел вперед, словно сквозь дорогу, предаваясь фантазиям о сытой жизни.

Глава пятнадцатая

Нет лика ужасней, чем лик запятнавшей себя власти.

Старая поговорка

Красивы наши края, полны загадок, богатств, чудес. И когда подходит к концу лето, а вместе с ним и год, со всех уголков Славии собирается в Солнечную долину люд, чтобы приветствовать новое время, новый виток жизни, чем‐то похожий на колесо расписной телеги.

Первый день осени, главный день. Правители открывают усыпальницу месяцев и приносят в дар старшему из них – Сентябрю – золото, яхонты и сласти, чтобы новый год прошел сытно.

И все желающие могут поклониться древним идолам и пожелать для себя разного. Говорят, если то, что загадал, и вправду тебе нужно – получишь. В тот же год получишь. Так было с женой Первого: она молилась о наследнике для своего царя и уже через месяц после праздника носила под сердцем великого богатыря Юнарока. Много славного случается в этот заветный день.

Я был наслышан о светлом празднике, но ни разу за восемнадцать лет так и не довелось на нем побывать.

Отец презирал новую власть и называл дела, творимые Бориславом и братьями, двоедушностью чистой воды, поэтому в столицу мы не ездили. А сбежав из дома, я принялся тратить юность на погоню за легкой наживой. Когда ж там было по праздникам шастать?

Кто бы сказал, каким будет мое первое празднование, да еще в такой роли, – ни в жисть бы не поверил!

Светлый князь в отправленном Братству письме, конечно, не слишком любезничал, а сухо и без возможности отказа просил смагов поприсутствовать на знаменательном событии – воскрешении Дня Шести, который он собирался провести через месяц, то есть точно в день начала нового жизненного круга.

Все усложнялось тем, что малые народцы не слишком приветствовали смену правящей династии. Ведь некогда именно Горох заключил союз, признав остальные народцы равными людям. А род Налесовых вырезал Гороховые стебли под самый корень.

До сих пор нелюди не признавали законность власти Борислава и игнорировали его призывы наладить торговые отношения. Но и никак эту власть не оспаривали, видимо, не желая вмешиваться в конфликты тех, кто был столь недолговечен.

Неудивительно, что теперь князь нервничал. Он рассчитывал, что мы поможем ему «колдовством», притянем удачу и смягчим сердца, а также проследим за разумом его болезного сына, чтобы тот случайно не набросился на лесных гостей с серебряной вилкой.

Сперва на прием хотели послать Радогоста и еще несколько опытных смагов. Но в последний момент на западе, у границ Поли́вны – княжества, где правил младший брат Борислава, – случилась вспышка нападений шишигари, и этим смагам пришлось уехать.

На замену поставили меня как человека, знакомого с трудностями княжича, Лису и наставника Феса. Выбор объяснялся просто: наша внешность не должна была вызвать отвращения у чувствительных дворян. К тому же Лиса происходила из довольно знатного Рода и обучалась этикету, а наставник был умен, как филин, и так же молчалив.

Я согласился. Быть может, Налесовы оценят мои способности знахаря и познания в сферах разума, которые я получил благодаря прочтению редких книг из библиотеки Братства. Троекняжеству давно требовался человек, который сдержал бы болезнь наследника и направил его по верному пути.

В течение месяца Симеон растолковывал нам, что от этого дня зависит будущее смагов. Для столь важного дела из личной казны Братства нам троим выделили приличную сумму и купили богатые наряды. Алое платье, расписанное жемчугами, несколько ниток бус из горного хрусталя и тяжелые височные кольца предназначались для дочери торговцев. Бордовая свитка с окантовкой вышитыми птицами по рукавам – для наставника. И темно-малиновая длинная рубаха с поясом из выделанной кожи досталась мне.

Видя, во что ее хотят нарядить, Лиса долго бормотала под нос слова, какие не каждый кузнец, попав по пальцу молотом, осмелился бы произнести. Я ее понимал, хоть и не был девкой. Кому понравится возвращаться от привычных, удобных штанов к пышным нарядам? А вот я был вполне доволен своим одеянием.

В назначенный день нас, пожелав удачи, провели к дворцу Зимы и Лета. Все надеялись, что праздник пройдет без лишних хлопот и неприятностей. Быть может, и зря…

Князь стоял на помосте, установленном к празднику рядом с воротами, где и встречал гомонящий и толкающийся столичный люд. На Бориславе были заморский камзол и длинное синее полотно через плечо, закрепленное золотой фибулой. Полотно украшал силуэт птицы – солнечного аиста, хранителя долины.

По правую руку от князя стояла бледная высокая девица. Я едва узнал ее. Не-царевна София выглядела удивительно бодро и даже радостно. Впотьмах я ошибочно посчитал ее красавицей, однако она была скорее миловидной. Симпатичный овал лица портили большой нос и слишком резкая линия губ.

Девушку нарядили в белое платье с широкими рукавами, расшитыми гороховыми побегами и стручками. Лоб девушки обнимал серебряный венец. От каждого зубца к белесым волосам спускались, становясь продолжением короткой косы, нити с россыпью изумрудов. Этот простой, но искусно выполненный наряд еще сильнее выделял Софию среди разодетых дворянок.

Они с князем стояли плечом к плечу, кланяясь простому люду и призывая радоваться сегодняшнему дню.

– Ишь ты! – фыркнула Лиса.

Я улыбнулся ей. Привыкнуть к нынешнему облику охотницы было сложно. Черные косицы распустили, и волосы тут же укутали ее до самой талии. При каждом шаге копна развевалась и громко звенели височные кольца. Лису эти звуки бесили, как лошадь, чью сбрую украсили бубенцами, и охотница шумно дышала носом.

В очередной раз сдув непослушную прядь с щеки, Лиса толкнула меня в бок.

– Знаешь, что сказала мне Савка?

Разумеется, я не знал.

– Борислав устал. Он хочет мира. Его сын не способен управлять троном, это все видят. Но уступать место детям братьев он тоже не собирается. Вот и шепчут знающие: возьмет он Софию в жены, и та родит ему наследника, в чьих жилах будет течь кровь Первого среди царей.

– Умно. – Я снова посмотрел на помост. Немолодой, но все еще крепкий князь определенно мог зачать ребенка. И не одного. – Только как отнесутся к этому Дарн с Милованом?

– Род Налесовых возглавляет Борислав. Так что остальные не посмеют перечить. В конце концов, в открытом конфликте богатыри поддержат именно князя Араса́нии, а они решающая сила. Два древних семейства объединятся, княжича по-тихому женят на какой‐нибудь соседской принцессе и отправят за море, – Лиса говорила едко-едко, словно надеялась на иной исход.

Налесовы действительно старались уничтожить все, что когда‐то связывало славский народ с Горохом. Как они отреагируют, когда узнают, что глава Рода намерен заключить союз с их злейшим врагом?

Вот уж пришла беда, откуда не ожидали. Не-царевна – женщина, которую держали при дворе ради злой шутки, – могла стать полноправной княгиней.

Фес одернул нас, заставив замолкнуть, и мы все – три фигуры, облаченные в традиционные серые пла-щи, – предстали перед Бориславом. Он молча указал на дворец, а София бросила мне холодную, как лезвие, улыбку. В тот же момент у меня резко поубавилось желания стать главным знахарем при дворе.

Лучезара мы нашли в центральной зале, где его с уговорами наряжали холопы. Он сидел на одном из многочисленных столов, расставленных вдоль стен вплоть до массивного трона. Прежний, из цельного куска серебра, принадлежавший Первому, был переплавлен на монеты для казны. Теперь в центре стоял позолоченный гигант с подлокотниками в форме аистов.

– Не хочу надевать кафтан, в нем жа-арко! – ныл Лучезар, размахивая ногами и явно надеясь попасть по одной из замученных дворовых девок.

Мы подошли и низко поклонились.

– Здравствуй, княжич. Мы здесь, чтобы…

– Да знаю я, – перебил он и заговорщицки склонился, прикрыв рот ладонью, – чтобы нечисть не навела на наследника, то есть меня, чары. Пусть будет так. И да, проследите за оборотнями: у них особенно дурной глаз!

Фес несколько раз моргнул, прежде чем согласиться. Я же постарался не позволить Лисе расхохотаться в голос, тем самым испортив наши общие усилия. Ступая за нарядным княжичем, увешанным златом, точно богатая вдовушка, мы начали готовиться к Дню Шести. По-своему, конечно.

На площади перед дворцом собралась тьма-тьмущая народу. Люди галдели, свистели и восторженно осматривались, ожидая прибытия гостей. Все заборы в округе трещали под тяжестью мальчишечьих задов, деревья и даже некоторые крыши оказались заняты зеваками.

Встав поодаль от княжеской семьи, мы стали наблюдать за толпой: вдруг обнаружится кто подозрительный?

Нас, в свою очередь, тоже разглядывали. Я ощутил на себе чью‐то острую, почти осязаемую неприязнь. Ее источником оказался верный пес князя – волхв Хийна. Грузный, горбатый, с массивной спиной и пожелтевшими космами, скрывающими большую часть лица.

Он был завернут в шкуры и увешан оберегами и, опираясь на посох с набалдашником-лапой, подозрительно зыркал на всех из-под капюшона. Видимо, он боялся за свой и так пошатнувшийся статус. Ведь рядом уже стоял жрец.

Этот человек был полной противоположностью Хийны. Молодой и опрятный, он носил обычную уличную одежду. Лишь рисунок на лысом черепе выдавал жреца Един-бога. На нас служитель совсем не обращал внимания, шепча что‐то на ухо юной Софии. Та в ответ благосклонно улыбалась.

Спустя какое‐то время начали прибывать первые приглашенные. Семь вилл двигались сквозь толпу, точно ведомые легким ветром. Когда они появились и откуда пришли, никто не успел заметить.

– Ниче се! – в чувствах выпалил кто‐то из толпы.

Прежде я не встречал никого из вечно юных представительниц расы предателей. Виллы были высокими, выше людей на пару голов, и притом изумительно хрупкими, с синевато-изумрудными волосами и матовыми кляксами глаз на узких лицах. Прозрачная ткань одинаковых одеяний струилась по земле.

Неизвестно, сколько вилл осталось на свете. Возможно, сейчас мы видели последних из них. Виллы редко покидали родные леса, которые поклялись хранить от пожаров и злых существ.

Подойдя к помосту, хранительницы лесов одновременно поклонились князю и также разом посмотрели на Лучезара. Княжич напрягся. Рука его мгновенно потянулась к кинжалу, спрятанному в широком рукаве кафтана.

– Не бойтесь, их глупые чары против вас бессильны, – шепнул я в надежде на то, что этот идиот не станет ничем кидаться в посланниц доброй воли.

– Мы рады быть в столице Арасании, – нараспев произнесла самая маленькая и красивая вилла. Взгляды семи пар черных глаз будто проникали в душу, пленяя каждого, кто находился сейчас на деревянном помосте. – Приветствуем вас за себя и за всех лесных существ. И надеемся видеть вас, светлый князь, таким же цветущим и сильным, как лунная морковь.

В толпе раздались смешки. Белые лица с узкими ноздрями, однако, сохранили полную неподвижность. Хоть обращение и звучало глупо, для вилл эти слова действительно много значили.

Борислав в ответ радушно поприветствовал посланниц и попросил чувствовать себя как дома – в родной лиственной купели. Старый Хийна поморщился. Он наверняка просил избегать подобных высказываний.

Виллы не верили, что землей можно владеть. Для них весь мир был родными угодьями. Но откуда князю про это знать? Он даже смотреть старался только на ту, которая показалась ему главной, не подозревая, что среди вилл никогда не было цариц. Они были равны. Все до единой.

Вслед за ними из ближайшего озера вывезли Хозяина вод. Несколько странных существ с рыбьими мордами тащили по дороге огромную хрустальную чашу, оставляя позади след из бесчисленных луж. Внутри нее ворочалось нечто склизкое, зубастое, с горящими янтарем глазами. Зеваки, которые слишком долго в них пялились, явно ощущали резкое желание нырнуть в чашу или хотя бы окунуть туда руку.

Когда водные уже почти добрались до дворца, раздался низкий, словно насмешливый, звук – песнь горна. Из-за леса, темнеющего вдали, показались две фигуры и около дюжины бурых медведей, идущих по обе стороны от милующейся парочки.

– Ло́ги и Варре́йна, Логи и Варрейна, – над толпой пролетел торжествующий гул. Люди их узнали.

– Логи и Варрейна, – повторила София в благоговейном трепете.

Супруги были редкими гостями в стольном граде. Много лет от них не было вестей, и многие считали, что Логи утратил власть над племенем перевертышей. Но сегодня они рука об руку ступали мимо ошарашенных жителей Белого города. Гордые вожаки звериного племени: босая рыжая красавица Варрейна в грубой накидке на голое тело и полураздетый Логи – мужчина с заросшим, словно изрубленным, но подвижным лицом.

Лиса-огневка и олень.

Они улыбались, а народ Славии бросал им под ноги цветы. Столь сильная любовь была вполне заслуженной. Оборотни – единственные из правителей – наказали своему народу защищать людей, оказавшихся в Кумельганах.

Когда маленькая девочка бросилась наперерез, пожелав подарить им подсолнух, Варрейна подхватила малышку на руки и, звонко захохотав, вскочила на одного из диких медведей. Верхом они сделали круг мимо ошалевшей от восторга и страха толпы, затем малютка вернулась к матери.

Нагнав процессию Хозяина вод, вожак перевертышей остановился и громко спросил, обратившись к тому, кто был в чаше:

– Давненько же мы не виделись. Лет, пожалуй, сорок?.. Тебе не тесно там, старая гнилушка? Встань и пройдись! Тут, на суше, которой ты вечно избегаешь, так хорошо!

Со дна чаши вместе с пузырями воздуха поднялись глухие слова:

– Лучше нырни ко мне, и сам узнаешь, тесно здесь иль нет.

Логи широко оскалился. Проигнорировав приветственную речь князя, он растолкал слуг правителя водяного народа. Жена лениво попыталась вмешаться, но оборотень уже сунул ладонь в мутную воду и за что‐то там схватился.

Мы стали очевидцами удивительного зрелища. Хозяин вод бил по краям чаши хвостом, пытаясь затянуть наглого перевертыша к себе. В свою очередь, Логи тянул его наружу, уперевшись ногами в край хрустального обиталища. Во все стороны лилась вода с запахом тины. Никто не смел вмешиваться в потасовку двух древнейших существ Славии.

– Ну давай же, давай, – прошептала позади меня Лиса.

– Ты чего?

– А вдруг они друг друга поубивают? Все нам легче, – призналась она, раскрасневшись. Глядя, как Фес пытается успокоить окаменевшего Лучезара, я не мог промолчать:

– Тебе с такими мыслями за княжича идти надо. Ай, да не щиплись, бесстыжая ведьмачка!

Эта возня продолжалась бы еще долго, если б на свободное пространство, отодвинув пару крестьян, не вышел богатырь.

Я почему‐то думал, что торжество обойдется без них. Ан нет. Один из воинов, крепкий, как вековой дуб, в простой рубахе и с чистым, даже детским лицом, оказывается, явился прямо к дворцу. Никакого оружия при нем не было. Да и не нужно оно, с такими‐то ручищами.

Богатырь положил ладонь на плечо увлекшегося борьбой перевертыша и ласково сказал:

– Светлый князь рад видеть вас и жену вашу на великом празднестве! Только негоже драку затевать до того, как трапезничать пойдем. Изволите позже забаву закончить?

Логи выпрямился, отпустив хвост Хозяина вод. Веселый настрой сменился настороженной дерзостью.

– А иначе что?

– Весна моя, – напомнила Варрейна, мягко коснувшись плеча мужа. Тот насупился было, но тотчас расцвел добродушной ухмылкой:

– Твоя правда, здоровяк. Мы просто пошутили, верно, щученька моя? – Он пнул хрустальную чашу, из которой донеслось утробное ругательство. – Видишь? Мы рады быть среди людей. Особенно в такой день. И особенно увидев тебя, дитя нарек-хами. – Перевертыш обратил взор на напряженную Софию, и та застыла белой статуей. – Приятно знать, что священная нить не оборвана!

Терпению Борислава можно было только позавидовать. «Нарек-хами» на старом языке всех народов значило «божественный свет». Похоже, остальные правители и не собирались воспринимать князя всерьез. Все они шли увидеть последнего живого потомка Гороха.

Надо отдать должное Бориславу, он и бровью не повел, вежливо поприветствовав дорогих гостей в Солнечной долине. Между тем неугомонный вожак оборотней уже попытался ощипать лиственные волосы младшей из вилл, пока та не стеганула его корнем дерева, внезапно выросшим из земли.

Хранители-медведи расселись по бокам от супругов и явно не собирались принимать человеческое обличие. Хватало того, что Логи даже не старался запахнуть свою дырявую накидку.

В скором времени с песнями и плясками подъехал князь восточных земель – средний брат Налесовых, Дарн. Он подарил Бориславу шлем из песка, опаленного дыханием змея. Сине-черное вещество не мог пробить ни один из существующих ныне клинков.

Последними под звуки невидимых флейт явились Горный царь Бребий с дочерьми-шепчуньями, чьи тела состояли из прозрачного дымчатого вещества. Они выходили из-под земли вместе с многочисленной свитой, сверкая в свете полуденного солнца, как редчайшие драгоценные камни.

С явным облегчением князь Борислав объявил о начале празднования. Ворота в усыпальницу двенадцати месяцев открыли, и на пригорок, обросший редкими березами, потянулась цепочка из людей и нечисти.

– А как же отец всех амбаров и домов? – оглянувшись, спросила Лиса. Она не понижала голос, чем раздражала и волхва, и топающего впереди Лучезара, которого обилие всевозможных диковинных существ нервировало до колик. – А младший брат?

– Все тут, глупая девчонка, – прошипел Хийна. – Погляди глазами, а не тем, чем обычно привыкла видеть! Владыка домовников среди нас!

И верно: многочисленные серые точки, мельтешащие под ногами процессии, подтверждали, что домовые и амбарники вышли на зов своего правителя.

– А Милован? Он будет?

Волхв пытался игнорировать ее невинные вопросы, но Лиса продолжала наступать на его церемониальное одеяние до тех пор, пока тот не выдержал:

– Не приехал Милован, недужится князю Запада! Вместо него вчера прибыл благородный Гнут, сводный брат покойного главы Рода! Ты довольна, девка?

Тут я вспомнил, что Радогоста и многих других отправили как раз в сторону западных границ. И это было немного странно.

Свет падал на двенадцать зеленоватых статуй, изображавших стадии взросления человека: от совсем юного дитя до дряхлого старца. Борислав прошел мимо каждой, вложив в протянутые ладони по монете. Затем остановился перед Сентябрем, и заиграла торжественная музыка.

От людей был возложен дар плодородия – чудное яблоко с человечьим глазом в центре.

От вилл дар любви – сплетенные кисти рук двух супругов, окаменевшие от древности.

От водяных духов дар изобилия – сокровища со дна каждого из озер.

От перевертышей положили дар жизни – сердце кумельганской твари, бьющееся до сих пор.

От горного народца даром смерти стала свирель человека, влюбившегося в одну из дочерей Горного царя и убившего себя после ее отказа.

Последней вышла кучка домовых – неопрятных крохотных существ. Их дар был самым неказистым, но и самым важным. Они принесли будущему году беспричинную чистую радость – детскую куклу с нарисованной угольком улыбкой. И когда последний предмет коснулся рук главного месяца, мелодия утихла. Ритуал перехода был свершен.

Настало время великого пира. Знать пошла за княжеской семьей в тронный зал, где были накрыты столы, а для простых людей на площадь вывезли бочки с медовухой и мешки со сладкими пряниками.

Но перед этим нам пришлось силой увести княжича в его палаты, где он смог бы принять очередную кружку зелья от нервов. Его шатало от переутомления, водянистые глаза наливались кровью.

– Вы их видели? Да, вы их видели. Все это понимают, – пробормотал он, сев на сундук и сбив лежавшие на нем предметы. – Лес шепчет о заговоре. Они пришли за нашими жизнями… Колдун, ты видел, как они на меня смотрели? Они знают, что я знаю!

– Не тревожьтесь, мы позаботимся о вашей безопасности, – заверил я.

– О чем думает отец? Как позволяет им сидеть рядом, лживо улыбаться и мечтать про себя об убийстве наследника, – его верхняя губа кривилась в отвращении. – Я должен их остановить!

Мы едва перехватили Лучезара на пороге, не дав ему испортить важный вечер. Как раз сейчас Борислав говорил с другими владыками о государственных делах, и скандал там был бы совсем не к месту.

– Сядьте смирно! Мы уже обо всем позаботились, – пропела Лиса, налив в кружку новую порцию успокаивающей жижи. Лучезар скривился и попытался втянуть губы, чтобы никто не смог заставить его это выпить.

– Наше колдовство защищает вашего отца, – подтвердил я. – Прямо сейчас мы отражаем их бесовские козни. Только ваша вера помогает нам держаться.

– Правда?

– Да, но вы должны следовать определенным правилам. Если хотите помочь, держите это и не отпускайте, как бы сильно вам ни хотелось обратного. – Получив пояс, которым я подпоясывал новый наряд, Лучезар расцвел и важно кивнул. Фес быстро отвел меня от него в сторонку.

– Что задумал, брат?

– Его необходимо отвлечь. Пусть займется своей защитой сам.

Мы подождали несколько минут, пока зелье не подействовало в полную силу, и отвели княжича, который сосредоточился на поясе, вниз. В зале было очень душно и пахло сотнями сочных блюд, и от этого запаха смагам становилось дурно. Лиса украдкой стукнулась лбом о мое плечо: так ей было обидно за загубленный аппетит.

Борислав восседал на троне, по правую руку от него находился Дарн – человечек с лицом подлого грызуна. По левую – успевшая захмелеть не-царевна. А позади я заметил мрачного мужчину, на весу режущего яблоко затупленным ножом.

– Григорий, – узнал его наставник. – Хороший малый, мог далеко пойти.

Больше мы о прошлом княжеского защитника ничего не услышали. Фес отлучился поговорить с ним о разном. В первую очередь нужно было рассказать об оставшихся в Соловке детях, чтобы слуги князя вели за деревней постоянное наблюдение.

Мы же остались около Лучезара, изо всех сил сжимающего потными руками мой подарок.

Напротив, прямо на столе, поджав под себя ноги, сидели вожаки оборотного племени. Варрейна с рук кормила мужа мясом; во все стороны летели ошметки фазана, попадая на дворянскую знать, а та изо всех сил пыталась сохранить важный вид. Под ногами гостей бегали домовые, унося в подпол хлебные крошки. Хозяин вод сидел в углу, высовывая из чаши лиловую пасть, и туда заливались заморские вина.

Пока князь говорил с Горным царем – Бребий зависал над троном, то и дело проходя сквозь вздрагивающего Дарна, – шепчуньи устроили пляски. Они кружились по залу маленькими дымчатыми вихрями, силой увлекали за собой пузатых купцов, и те плясали, напуганно гадая, как же им вырваться из холодных коготков царевн горного народа.

Видя это, Логи с улюлюканьем кидал в сторону танцующих птичьи кости. А потом он вдруг подхватил Варрейну на руки и принялся скакать по столу, высоко задирая ноги. Мимо моей головы со свистом пролетела расписная тарелка. Я готов был поспорить – жутко дорогая.

– Мерун, защити от злых мыслей и козней врагов моих, – прошептал Лучезар.

Было как‐то даже жалко княжича. Он сидел ни жив ни мертв. Его посадили между сверстниками из знатных семей в надежде успокоить, но молодые дворяне в большинстве своем уже успели опьянеть и заснуть.

В какой‐то момент суматоху попытался приостановить Гнут Налесов, брат покойного цареубийцы. Я смог опознать его только по семейному знаку, вышитому на груди: аисту из золотых нитей на черном бархате. Лиса на ухо поведала, что, поскольку Гнут был бездетен, а мать его происходила из простых поломоек, после раздела Славии ему досталось место опекуна младшего из детей – Милована.

Трое будущих князей осиротели спустя месяц после гибели царской четы. Точно пес, их отец последовал в могилу за преданным и убитым хозяином. И тогда именно пятнадцатилетний Борислав решил сделать три княжества из единого царства.

Какую же ненависть, должно быть, испытывал этот Гнут к человеку, отправившему его на край света следить за крохотным мальчишкой, наделенным небывалой властью!

Брат покойного цареубийцы выглядел хорошо для своих лет. Черные волосы без намека на седину были гладко зачесаны назад, остроносое лицо горело лихорадочным румянцем.

За талию он аккуратно придерживал загадочную особу, облаченную в традиционный наряд Поливны – широкую рубашку поверх пышных штанов-шароваров. Голову незнакомки покрывала полупрозрачная вуаль. Только поблескивали при свечах глаза и белые зубки.

– Мой племянник сожалеет о болезни и о том, что не может присутствовать на этом дивном вечере, – начал Гнут. – Желая искупить хотя бы малую долю своей вины, он передает твоему сыну запоздалый подарок на день рождения.

Говорить ему приходилось на повышенных тонах, так как речь Гнута почти никто не слушал. Все предпочли сосредоточить внимание на вине и плясках нечисти.

– И где же он, этот подарок? – громко осведомился Дарн, взмахнув кубком. – Мой вот, я прекрасно вижу. А куда ты свой запрятал? Уж не в штаны ли этой мужественной сударыни? – Он залился счастливым пьяным смехом. Ему вторил рыбий народ.

Гнут кисло улыбнулся уголками губ.

– О нет. Сама сударыня является подарком. Ларминка обучена служить княжичу, верно и неуклонно, и следовать за ним до самой смерти. – Он подал знак спутнице. Та медленно отбросила дымчатую кисею, показав лицо.

Гомон оборвался, точно его отрезали ножом.

Девушка была прекрасна. Нет, не так… Я не смог бы выразить ее красоту словами. Казалось, она целиком свита из лунных лучей и темных желаний. Даже молчаливые виллы оживились и пожелали разглядеть получше образчик чистейшей ночной красоты.

Непроницаемо-черные глаза равнодушно скользнули по собравшимся и задержались на мне. Всего миг я лицезрел совершенное лицо с тенью удивления на нем. Затем дева смиренно опустила пышные ресницы, поклонившись гостям.

И Лучезар, бедный наш княжич, забывший сам себя от немого восторга, точно пропал. Раз и навсегда.

Откашлявшись, Борислав поблагодарил своего дя-дю, тихо спросив у приближенных, уместно ли в наш просвещенный век принимать в дар живую женщину. Т е не смогли ответить ничего внятного.

Мужская половина зала неотрывно следила за юной красавицей, пока та убирала смоляные завитки волос под ткань. Княжич порывался вскочить, и лишь мы его останавливали от этой дурной затеи…

Все было слишком хорошо. Слишком ладно.

А ведь все знают, что нельзя верить безмятежной глади вод.

Пирующие просмотрели тот момент, когда в тронный зал неспешно вошел человек. Следом вползло сгорбленное нечто, кутавшееся в грязное тряпье. Первыми их появление заметили я и… новая служанка княжича. Пламя многочисленных свечей дрогнуло, точно запаниковало.

Это был пожилой мужчина, похожий на обнищавшего писаря. Он шел, сжимая в руках выцветшую котомку, на лямках которой угадывались вшитые человечьи зубы. Подволакивая ногу, гость прошел через всю залу мимо застывших шепчуний и мелкой нечисти. Существо в рванье послушно остановилось подле него.

К моей руке внезапно словно приложили раскаленную кочергу. Перстень жег руку, и это не было частью галлюцинации. Губами я прошептал своим товарищам только одно: «Мы в беде».

Глава шестнадцатая

Ты всегда получаешь свое.

Жестокий.

Тебя мы ненавидим,

Но мы ничтожны.

Обрывки надписи на полу лиственной купели

Почему‐то никто не осмелился спросить, как он сюда попал. Княжеская стража должна была окружить дворец и не пускать никого внутрь. Если только мужчина не спрятался где‐нибудь в тайной комнате задолго до начала праздника. А ведь древний закон запрещал держать при себе оружие в день сбора Шести. Мы были беззащитны.

Незнакомец насладился всеобщим замешательством, затем хлопнул в ладоши, и существо вытащило из своего тряпья горшок с растением. Мужчина перехватил его и протянул князю.

– Прости, что пришел незваным, но того требуют мои хозяева. Ты угоден богам, Борислав. Поэтому мне велено передать твоей семье особый подарок.

Он поставил горшок на пол, чтобы все могли его рассмотреть.

В глиняной оболочке выворачивалась и пульсировала жизнь. Многочисленные бело-коричневые побеги извивались вокруг детского лица, точно выдавленного в коре дерева или выросшего из плода. Лицо кривилось, издавая жуткие звуки.

Растение жило и дышало, точно изувеченный человек.

– Это мандрагора. Я вырастил ее с помощью тайных умений. Возьми, и твой род никогда не прервется. Посади ее в своем саду. А когда мандрагора прорастет и окрепнет, выпей ее сок и напои им будущую жену, чтобы ваше нерожденное дитя не знало поражений!

Отвлекшись от тоски об оставленном оружии, я подумал, что князь не тратил времени впустую.

«Значит, София носит под сердцем его ребенка. Как все запутано».

– Кто ты такой, чтоб так неучтиво говорить со мной, владыкой земель Арасании вплоть до края Срединного мира?! – наконец заговорил князь. – И почему пришел тайком, точно подлый враг?

– Я всего лишь голос тех, кто истинно владеет твоими землями, а также этим миром и мирами другими. И ходить мне позволено где только вздумается.

Вкрадчивая снисходительность в голосе гостя оставляла в сознании глубокие рытвины, точно след от ногтей.

– Мой князь, не верьте ему. – Григорий вскочил, заслонив собой Борислава и отдав приказ кому‐то за пределами зала. – Я вижу иное. Это даже не человек!

В едва заметных выемках на стенах и потолке возникли наконечники стрел. Затаившиеся в тайном лазе стражники ждали приказа, чтобы уничтожить угрозу.

– Как неучтиво, – промолвил «писарь», оглядываясь – Неучтиво… и глупо.

– Наглый сын грязи! – прорычала Варрейна, сорвавшись с места. Одним прыжком она оказалась позади незнакомца в своем истинном облике лисы с огненным мехом. Отодвинув парочку столов, навстречу к чужакам также вышел богатырь, давеча разнявший ее мужа и Хозяина вод.

– Стойте! Не приближайтесь! – крикнул Фес, разглядев в незнакомце то, чего не успели увидеть мы.

Но опоздал.

Импульс, последовавший за его словами, заставил всех окаменеть. Люди и нечисть падали на столы, прямо в угощения. Богатырь рухнул как поваленное дерево, не согнув колен, так и не успев ничего сделать. Судя по глухим звукам ударов, это же случилось и со всеми стражниками снаружи. Мы попали в ловушку.

Меня охватило сильное чувство смятения, как в те моменты, когда нас с другими смагами запирали в клетке с мавкой, только в разы сильнее. Голова полностью осознавала происходящее и отдавала приказы, но тело ее не слушалось, словно отрезанное невидимым лезвием чужой воли.

«Значит, надо сосредоточиться на боли. Она моя единственная нить к возвращению власти над собой».

– Раньше меня звали Ни́гол, раз уж это так важно. А теперь возьми, светлый князь. – Назвавшийся гласом богов меланхолично наступил на тело богатыря и прошел по нему до самого трона. С легкостью оттолкнув со своей дороги недоучившегося смага, Нигол поставил горшок с мерзким растением на колени недвижимому Бориславу.

Тот протестующе замычал.

– Запомните: вы обязаны взрастить ее. Чтобы все получилось хорошо, понимаете? Такова ваша обязанность. В ином случае мне придется прийти и поговорить с вами вновь.

Осклизлые ростки нежно касались бороды князя.

– Мы… не до-олжны… его упустить, – простонала Лиса.

Она быстрее прочих отходила от странного дурмана, который вообще‐то не должен был подействовать на смагов. Несколько раз она дернулась всем телом, прикусила губу до крови – мы дружно последовали примеру – и очнулась. Взяв со стола серебряный нож и перекинув его из ладони в ладонь, пригнувшись, Лиса лаской устремилась к выходу. Я кивнул и напряг одеревеневшие мышцы шеи. Что‐то подсказывало: это будет непросто.

Нож вонзился в пол около ног Нигола. Мы встали перед распахнутыми дверями, истощенные, словно после десятка тяжких битв.

Чужаки остановились.

– Кто вы такие? – недоуменно произнес Нигол. – Почему вы еще стоите на ногах?

«Не знает про Братство? Хотя для него мы всего лишь гости князя, ведь плащи смагов в покоях Лучезара».

Краем глаза я уловил вялое движение за спинами «писаря» и его уродливого слуги. Фес проковылял к трону и сбросил мерзкий дар с колен князя.

Тут Варрейна-лиса издала боевой клич, означавший победу над мерзким колдовством. Она вся собралась, напружинилась для прыжка, когда навстречу ей шагнуло существо в лохмотьях, на ходу распрямив угловатое туловище. Я все понял, как только показались острия трех рогов.

Кошмар Фензино расправил плечи, подарив собравшимся торжествующий оскал. Трехрогий тоже жаждал битвы. Кто‐то закричал, ужаснувшись его неописуемым уродством, тем самым поприветствовав возвращение кошмара в мою размеренную жизнь.

Крики подстегнули оборотницу. Она взвилась, и тогда в движение пришел двузубчатый хвост с шипами, ранее спрятанный под складками ткани. Это длилось меньше секунды: я перехватил Варрейну в прыжке, оттолкнувшись правой ногой с траектории удара, и хвост прошел по косой, отшвырнув нас к стене. Крепко прижав лису к груди, я постарался сгруппироваться…

Нас бросило прямо на угол стола.

Если б не выросшие из него ветви деревьев, перехватившие мое тело, думаю, переломом позвоночника я бы не отделался. Виллы синхронно подняли руки ладонями вверх, пробудив вокруг жизнь леса.

– Еще жив! – прорычал красный кошмар. Кажется, он был доволен. – Ты…

Разъяренный олень со всей силы врезался в существо роскошными ветвистыми рогами, пожелав отомстить за жену, и тут же отскочил, попытавшись защитить передние ноги от загнутых когтей. Выглядело так, словно Логи скалу протаранил.

Нигол хотел вмешаться, возможно даже создать очередной импульс, но на гостя обрушился стол. Поднявшийся с пола богатырь снова был готов к бою.

Чужаки рассредоточились по залу. Воспользовавшись тем, что наше внимание почти всецело принадлежало его ручному монстру, Нигол избежал травм и со змеиной скоростью проскочил мимо Лисы.

– Куда?! – рявкнула охотница, бросившись вдогонку.

Трехрогая тварь скакала по столам, сметая все на своем пути и оставляя позади глубокие порезы от шипастого хвоста.

– Он пришел из ваэийо, – дрогнувшим голосом сказала Варрейна в моих руках. – Ваэийо… место искривления божественной сути.

Ничто не могло его остановить. Появляющиеся на пути живые ветви он рвал с треском, а гигантского белого оленя, не прекращавшего нападать, бросал об стены, раскручивая за рога. Чей‐то роскошный меч торчал у трехрогого в плече, видимо, не доставляя лишних хлопот.

– Человек! – оскалился тот и забрался сверху на спинку трона. Все четыре конечности сошлись в одной точке, сделав существо похожим на жуткую деталь украшения. – Ты слышишь меня?

Я знал, к кому он обращался, но не торопился встречаться взглядом. Тварь окружали уцелевшие воины во главе с перевертышем, пока Фес с виллами выводили последних дворян из тронного зала.

Трехрогий раскинул лапы, явно решив покрасоваться. Грудь его украшали с десяток обломанных стрел, из пасти торчала чья‐то откушенная кисть.

– Ты найдешь меня, Человек. Совсем скоро. Ты знаешь, где мы встретимся! Там все и свершится! Ищи меня! Не смей забывать, что́ ты сотворил, или я приду за тобой и твоей новой семьей! – Он прыгнул.

Разрезало воздух резкое, словно росчерк молнии, движение тела с раздвоенным хвостом. Богатырь вскинул для удара мощную руку, но я понял: он не успеет. Никто бы не успел. Рогатая тварь приземлилась на все лапы, сбив нескольких стражников в латах, и исчезла во тьме оконного проема.

Воздух снова становился пригоден для дыхания.

– Я его слышала. – Варрейна стояла нагая, в человечьем обличии, закрывая меня собой. – Ты им нужен. Но пока я жива, клянусь лесом, тебя не заберут!

Домовые в панике носились по полу, унося куда‐то раздавленную еду, обломки посуды, лоскуты разных тканей. Многие таскали воду, надеясь успеть смыть пролитую кровь, пока та не засохла. Один, особо большой, принялся штопать дырки на скатерти прямо перед едва живым Лучезаром. Лиса захотела отвести его к знахарям, но подоспевшая служанка Ларминка настойчиво взяла княжича под локоть и по-хозяйски увела за собой куда‐то наверх.

Пока стражники прочесывали дворец Зимы и Лета и ближайшие окрестности, выжившие пытались прийти в себя. Убитых рогатой тварью насчитывалось ровно двадцать три: несколько горячих голов, возжелавших подвигом прославить свой Род, пара перевертышей-медведей, слуги восточного князя и стражники дворца, которым не повезло попасть под удары безжалостных когтей.

В спешном порядке во дворец были возвращены волхв и жрец Един-бога, не столько для отпевания погибших, сколько для получения ответов на волнующие вопросы.

– Это возмух-хительно! – прошипел владыка горного народа, обратившись к Бориславу. – Вы не с-смогли обеспечить безопах-сность даже на собственном празднике. Х-х-хотя и прятали за стенами убийц, нарушая законы Первого!

– Это была простая предосторожность. Только для защиты гостей! Я и не думал, что… – начал князь, но Бребий перебил:

– Вы лгали о своих друш-ш-шеских намерениях! Видимо, это знак богов: они не хотях-х видеть наш союс-с-с!

Его дочери послушно сгинули, стоило лишь тому приказать. На полу остались пятна гари, которые тотчас принялись замывать сосредоточенные домовые. Горный царь сухо поклонился людям.

– Это была ошибка. Но мы не виним ваш-ш народ. Прости, кровь Первого. Ничего не выйдет, – сказал он сидящей в одиночестве Софии, прежде чем исчезнуть.

Вслед за ним хотел улизнуть и Хозяин вод. Если бы Логи не швырнул обломанную столешницу через весь зал, отрезав рыбоподобным существам путь, то они так и ретировались бы, утащив хрустальную чашу подальше от места бойни.

– Куда собрался, карасеночек мой? Неужели у вкусной рыбоньки появились срочные дела? – ласково проворковала Варрейна, которая примостилась на плече у мужа и пребывала в зверином обличии. – И все вы! Правители земель Славии! Вы хотите сбежать? Куда же?

– Они даже не поняли, что сейчас произошло, любовь моя, – криво усмехнулся Логи, переступив босыми ногами по осколкам. Обратившись к напуганной нечисти, обнаженный мужчина спросил: – Как вы думаете, что случилось? Кошмары, вылезшие на свет костров и смех людей? Мой дом Кумельганы – колыбель жизни, но и там я не встречал никого, хотя бы немного похожего на этого врага! Думаете, нас они не тронут? С такой‐то силой? Один из них так и не умер, сколько бы ран ни получил!

– Важнее то, как второму удалось завладеть нашими умами? – спросила невысокая вилла, задумчиво приласкав ветви растения, проросшего прямо сквозь деревянный пол. – Он гораздо опаснее. Мы видели, слышали, но не могли дышать или двигаться.

– Точно кровь сковывал лед, – подтвердил кто‐то из потрепанных дворян.

Я сидел в стороне, наблюдая, как Борислав затравленно ищет поддержки среди своего окружения; как протрезвевший Дарн, вдруг впав в детство, дергает брата за рукав некогда нарядного кафтана, вопрошая, что это были за шутки. А вожак перевертышей раздавал указания уцелевшим слугам-медведям.

Они все хотели поймать трехрогого, но вряд ли понимали, насколько ничтожны их шансы.

Значит, он был настоящим. Мой кошмар. Здесь. Хорошо еще, что остальные не обратили внимания на его вызов. В ином случае не удалось бы избежать расспросов. Мой смешок спугнул крохотного домового, запихивавшего в рот остатки карамельного петушка.

«Только подумать, как все закончилось…»

Но вот вернулся Гнут, приведя за собой Хийну и слугу Един-бога. Князь бросился навстречу, словно увидел в них свое спасение.

– Он сказал, что служит богам, и использовал тайное колдовство! А вторая тварь – она не умирала! Даже когда ее Алешка порубил, не умерла, я своими глазами видел! – Борислав дрожал.

Казалось странным, что правители, державшие в руках сотни тысяч жизней и огромную власть, могли говорить так беспомощно, так человечно.

«Странно и страшно».

Горшок с мандрагорой лежал на боку, растение сжималось внутри, как маленький ребенок. Виллы побрезговали его поднимать, поэтому Хийна пошел за ним сам: встал на колени, зажег ветку вербы и окурил жуткий дар Нигола. Морщины на желтоватом лице углубились.

Хийна взял растение в руки.

– Настоящая, клянусь устами Дзевоны! Я слышал истории от своего учителя, а тот – от своего. Это же источник здоровья и долголетия – Мандрагора на Багрянце!

– А ну-ка, положи пакость басурманскую. Я ее мигом долголетия лишу, – вернувшийся богатырь Алеша кивнул на пол, продемонстрировав дубинку из обломков стола. Волхв поморщился.

– Не дали боги ума, так хоть терпение храни, дуболом. Это бесценный дар!

– Но принесенный супостатом, – молвили виллы. – От ущербного создания пахнет детской кровью. Мы боимся этого запаха… Князь, – они обернулись к Бориславу, – если ты хочешь мира с нами, князь, прикажи уничтожить мандрагору. Она принесет беду в твой дом!

На миг тот стушевался. Оно и понятно. Долгая жизнь, обещание защиты и славы – такому сложно противиться.

– Князь, тебе придется поить ее «багрянцем», дабы она росла. Земля, в которую посадят мандрагору, станет бесплодной и ядовитой; корни обовьют все кругом, выпьют соки из других растений, а ваши источники воды навеки иссякнут, – взмолились виллы, увидев его сомнения. Под таким напором Бориславу оставалось только сдаться. Подозвав Григория, князь что‐то ему прошептал, и тот ушел, забрав с собой визжащий горшок. За стеной раздался звук удара – а затем наступила тишина.

– Он заявил, что пришел сюда по воле богов. Что вы на это скажете, мудрецы? Что вам говорят небеса? – спросил у советников князь, опустившись на погнутый трехрогим чудищем трон.

– Он лгал тебе, светлый княже.

Жрец спокойно улыбался. Казалось, его не волновали тела погибших и тихий плач. Только истинность божественного проявления была важна, только безжалостный свет его воли. С легким превосходством над старым волхвом, который еще сокрушался над потерей редкого растения, жрец объявил:

– Вы узрели происки темного начала. Оно хочет смутить ваши умы. Все это, – он обвел руками залу, – дела, нацеленные столкнуть наш народ с верного пути, чтобы вы убоялись и бросились искать защиты у колдовства и прочих сомнительных источников. Только Всеобъятель может дать бессмертие и величие твоему Роду, князь. И только он может повергнуть злого зверя, явившегося по твою душу.

– Куда ты клонишь, скоморох? – скривился Хийна, застучав изогнутым посохом о пол. – Уж не хочешь ли сказать, что твой жалкий бог в одиночку справится с нагрянувшей бедой?

– Тьма наступает тогда, когда люди пытаются с ней брататься! – Намек на присутствующую здесь нечисть оказался столь прозрачен, что его можно было вставить в окна вместо хрусталя. – Я прошу дать Епископархии Белого города больше власти. Мы отыщем врагов, если вы разрешите собрать небольшой боевой отряд из послушников храма.

– Слыхал, княже? Этот плут хочет заполучить для своего муравейника личное войско. Что за неслыханная наглость! – топнул ногой волхв. – Надо дары собирать, богов умасливать, а не оружием бряцать!

– Как глупо полагаться на ритуалы старых бабок, Хийна… Иногда надо действовать, а не ждать чуда.

– Уймитесь! Оба! – Борислав топнул ногой, затем поманил к себе брата и дядю, вставших от него по обе руки. Они недолго переговаривались, затем князь Арасании спросил: – Так ты, У́ллион, догадываешься, где их искать, раз говоришь столь смело?

– Где еще могут скрываться темные твари? – вежливо удивился жрец. – Конечно же, в темных землях. В Кумельганах.

Из хрустальной чаши вылился целый ковш гнилой воды – хозяин вод гневно плеснул хвостом. Виллы примкнули к его возмущению, закрыв длинными ладонями прорези ушей.

– Ты оскорбляешь нас, сын грязи! – У Варрейны встопорщилась шерсть на загривке. – В моих землях нет места порождению нижнего мира. Рогатый не умирал, даже когда его сердце пронзили, а этого не способна дать даже Колыбель Всего и Каждого, место, где зародилось все сущее! Он не живой, в нем нет кр-р-рови! Не смей утвер-р-рждать, что он пришел из наших краев!

– Жалкая сущность, не познавшая смирения духа и прикосновения божественных начал… Ты смеешь говорить со мной? – У́ллион произносил слова медленно, растягивая их, наслаждаясь ее яростью. В узких глазах жреца трепетали огоньки презрения. И еще чего‐то неясного, но жуткого.

– Замолкни, жрец. Ты не в своей стране. И хватит споров, – вмешался Борислав. К нему подвели не-царевну, та села на верхнюю ступеньку у его ног, и князь принялся поглаживать белые гладкие волосы. – Мы ни к чему не придем в этой сумятице. Пусть сначала похоронят погибших, уберут сор и успокоят людей. Завтра мы решим, что делать с напастью. А вам, владыки, клянусь аистом – хранителем моего Рода: никто не потревожит Славию, пока я буду властвовать на троне!

После этого князь отпустил слуг, оставив уборку на домовых, и увел Софию отдыхать. Дворян развезли по домам, под шумок унесли куда‐то чашу с Хозяином вод. Виллы убрали следы своих «чар», вернув полу и стенам былую гладкость, после чего тоже поспешили исчезнуть.

Последними уходили перевертыши. Логи подошел ко мне, укутавшись в остатки порванной накидки. За ним топталась пара лобастых медведей, вернувшихся с дозора.

– Я видел, что ты сделал. Я твой вечный должник, э-э-эм… как там тебя звать? – неловко спросил он.

– Иван.

– Я запомню тебя, человек Иван. Мы помним добро.

– Всегда помним. – Острая лисья мордочка вылезла из капюшона одеяния Логи.

Он ласково придержал жену за шею:

– Мы будем искать красное чудище и убьем его для тебя, если увидим.

Я почувствовал благодарность, но все же решил отказаться от столь щедрого предложения. Нельзя ожидать чуда от перевертышей. Один из них уже погиб по моей вине. Больше это не повторится. Супруги уходили, бурно перешептываясь между собой. Они явно хотели понять, что потребовалось трехрогому от простого сына грязи. И только через какое‐то время я понял, что так и не спросил, что они знали про это ваэийо…

Смагам не позволили уйти так же легко, как остальным. Григорий окликнул нас, когда я уже подумал, что удастся покинуть дворец без проблем. Слуга князя провел нас в какую‐то каморку и при свете единственной свечи серьезно спросил:

– Что за бесовщина случилась с вашим появлением? Вы знаете, кто это был?

– Ты и сам видел, – Фес скорее утверждал, чем спрашивал, качая поседевшей головой. – Он был ужасен. Эта сила… Как у живого существа может быть такая сила? Вокруг него точно раскручивалась вихревая воронка рока! А остальные? Они ничего не чувствовали, но ему было достаточно одного желания, как все окаменели.

Я понял, что смагов испугал вовсе не мой оживший кошмар. Они говорили о Ниголе!

– Хотите сказать, что старик страшнее красной твари? – спросил я ошеломленно.

– Ха! То существо едва ли было хуже. Ты не заметил, малец? Оно, конечно, необычно и хорошо заживляло раны, но стало бы оно в таком случае служить кому‐то слабее себя?

До этого я не додумался. Дела мои становились хуже в сотни раз, учитывая, что теперь в них оказался втянутым княжеский Род.

– А Нигол точно человек, а не шишигари какая-нить? – спросил Григорий. – Или одержимый ею?

– Точно. С подобным мы еще не сталкивались.

– В древних книгах есть что‐нибудь на этот счет?

– Поищем. Тебе следовало лучше учиться, когда была такая возможность, старый друг. Хотя чего теперь ворчать… Надо скорее оповестить остальные обители Братства о надвигающейся угрозе.

Фес покачал головой, словно отказывался верить в то, что ему предстоит заниматься чем‐то подобным. Наставник тяжело вздохнул, сжал кулаки.

– Но почему именно сегодня? Почему это жуткое существо решило оскалить клыки именно в тот день, когда с нами были все владыки Славии? – продолжал допытываться Григорий.

– Ты сам ответил на вопрос. Он хотел, чтобы его запомнили, чтобы столь пугающую силу увидели ключевые фигуры нашего сурового края.

– Выходит, выбора нет? Что ж… Тогда слушайте указ князя. Он видел, как вы отреагировали на колдовство Нигола, и дал вам полную свободу. Делайте что надо, только достаньте паршивцев из-под земли! Это его слово, и оно нерушимо, как основа престола!

Нас отпускали явно с тяжелым сердцем.

Когда смаги вышли через черный ход, Лиса с раздражением стянула украшения и швырнула их в ближайшие кусты. Ей единственной хватало сил на злость. Вскоре мы отошли от дворца, и она смогла наконец разразиться площадной бранью.

– Треклятое платье, если бы не оно! Да я… я бы! Точно догнала бы поганого хрыча! Будьте уверены, он получил бы свое, черт! Если бы не тряпки!

Фес игнорировал ее выкрики, пытаясь придумать, как правильнее донести печальные новости до остальных братьев.

– Как попадем к наставнику Симеону, расскажешь все, что знаешь об этом чудище, брат. Так что вспоминай, пока время есть. Вспоминай, – пробормотал он, не взглянув в мою сторону. Навстречу уже шли знакомые силуэты в серых плащах. Наверно, только глухой не слышал о происшествии на празднике Шести.

Заметив, что я долго молчу, Лиса внезапно присмирела. Она спросила нормальным голосом, ударив меня кулачком в грудь:

– Это ведь был он? Раньше мы не верили, но тот рогатый точно говорил с тобой. Это он убивал людей в Фензино?

– Да.

– Тьма и бесы!

«Очень точно подмечено, милая охотница».

– И это самое существо мучило тебя во снах? Я ведь видела, как плохо ты спал, когда мы нашли тебя у реки. Твое лицо потемнело от прилившей крови. Ты борешься с ним каждую ночь. А мы, мы считали, что это обычное помутнение, как всякая плохая семья… Знаешь, – она вдруг остановилась и жалко улыбнулась, – мои сны тоже ужасны. Шелест чешуи и кровь на руках. Мы – смаги. Нам просто не дано обрести покой.

Глава семнадцатая

Они растут…

После кровопролития на пиру в Белом городе был объявлен день скорби. К дубовым идолам Меруна, Дзевонны и Даждь тянулась очередь из напуганных горожан, а расписной храм Един-бога звенел бронзовыми колоколами до самой ночи.

В кратчайшие сроки были нарисованы листовки с лицом «чернокнижника-богохульца» Нигола, которые теперь украшали каждый приличный дом на Гороховой площади. Видевшая их Лиса уверяла, что особой схожести с реальным Ниголом не наблюдалось. Это значительно осложняло работу смагам и тем, кто жаждал подзаработать на княжеских страхах.

Мне в тот день пришлось предстать на собрании Братства Тишины. Пришли все, кого не забрали на битву с шишигари у западной границы. Нас созвали в малую оружейную, где хранились всевозможные трофеи и редкое оружие.

Смаги столпились у дальних стеллажей, уступив свободное место Симеону и его помощнице Гарафене. С тоской я отметил, что Радогост так и не вернулся. Он возглавлял группу отосланных на Запад бойцов.

Когда пришло время говорить, я рассказал обо всем, что вспомнил из событий в Фензино, включая разговор с Беляной о ее ненависти к животным, о ленте-обереге и улетевших прочь птицах. Умолчал я только о проклятии золотого перстня. Стоило взглянуть на него украдкой, я ощущал непреодолимое желание откусить себе палец. Это украшение было связано с тварями из Тьмы. А как именно, мне предстояло узнать самостоятельно.

Затем слово взял наставник Фес. Он коротко и сухо описал произошедшее на празднике Шести и подчеркнул, что нам не стоит ждать особой помощи от малых народцев, разве только от оборотней. К тому же возникла внезапная угроза – странное желание жреца храма Един-бога получить право на создание собственного боевого отряда.

Услышав полную картину событий, братья надолго замолчали.

– Как нам быть, Верховный наставник? – спросил Фес. – Князь ждет содействия, а мы тут разговоры разговариваем.

– О Бориславе думать – дело последнее. Мы защитники людей, а не богатых кошельков. Очевидно, что лжепророк не желает князю зла. Борислав подождет.

– Как тогда быть? – Гарафена стиснула тонкую бересту одного из свитков. – Мы же точно слепые кутята: ничего не ведаем, ничего не понимаем. С подобным злом Братство сталкивается впервые!

– Есть одна зацепка. Радогост давно чувствовал неладное, – тихо сказал Симеон. Услышав имя учителя, я ощутимо напрягся. Он что‐то знал? – После одного из последних путешествий он привез мне необычный подарок. Брат Иван, наверно, уже догадывается, о чем идет речь и почему я раньше не упоминал об этом… Что ж!

По его знаку в тесное помещение внесли столик на коротких ножках. На нем лежал поднос с бесформенным куском плоти, точно купленным в лавке недобросовестного мясника. Плоть была ярко-сизого цвета, вся утыкана иглами непонятного происхождения и костяными наростами, которые проросли через белесые волокна. А еще она двигалась: пульсировала, пыталась сползти к краю и переместиться на пол. От падения ее удерживали многочисленные золотые крючья.

Столик поставили в центре зала, под светом ярких линз.

– Какая богомерзость, – выдохнула Лиса.

– Это то, что наши братья достали из нутра свиньи, которую украл с гостевого двора брат Иван. Вероятно, оно не успело достаточно развиться, чтобы получилась полноценная особь. Но даже ее зачатки удивительно живучи и агрессивны, – заметил Верховный наставник, слепо поведя головой на хрюкающий звук.

В существо ткнули палкой, и оно задрожало. Шипы грозно дернулись в сторону обидчика. Поверхность забугрилась канатами мышц, после чего деревянный прутик выдернуло из рук помощника и с треском поломало.

Я не верил своим глазам. Было ли хоть что‐то, о чем Братство не умолчало?

– И как нам называть подобное надругательство над жизнью? – мрачно спросила Веленика. Между пальцев женщины-смага скользил защитный амулет волчьих племен.

– Твоя подопечная – Лисавета из Рода Глазовых – называла это марргастом. В древних писаниях о нем говорится как об уникальном камне, дающем новую жизнь. Наш брат использовал его на бедной свинье. Последствия видите сами. Мы захотели это изучить, и оказалось, что любые раны, нанесенные подобному созданию, исцеляются почти моментально. Как при истинном бессмертии.

– Богохульство! Недопустимо!

Я не ожидал, что это слово может вызвать в некоторых смагах настоящее омерзение. Многие кривились и украдкой сплевывали на пол.

– Выходит, камни как‐то связаны с Ниголом и его слугой? – спросил веснушчатый Лука.

– Не берусь судить столь скоро. Но если так, мы не можем допустить распространения этого недуга, – сказал Симеон, откинувшись в истертом временем кресле. – Медлить нельзя. Мы должны отправиться в Халька́рд.

– Наставник, вы ведь не хотите обратиться за помощью к?.. – прошептал кто‐то в ужасе.

– А кто знает о бессмертии больше, чем Гнилой конь? Не будем отвергать этот вариант, хоть он и нежелателен. Важнее найти способ пресечь распространение Тьмы.

Гарафена помогла Симеону встать и, поддержав за локоть, подвела к месту, где стоял поднос с не живым и не мертвым созданием. Верховный наставник смагов плавно поднял ладонь, призвав остальных братьев замолчать. Я окончательно перестал понимать, о чем они толкуют.

– В той крепости сохранились невероятно редкие летописи, которые наши предки собирали веками. Все свитки там. Возможно, кто‐то ранее столкнулся с нетленным злом и одержал победу. Не будем торопиться, испробуем каждую возможность. Тем не менее надо скорее отправляться в путь. Я уже послал сокола. Вас будут ждать.

Затем Симеон повернулся ко мне:

– Ты совершил немало ошибок, юный брат. Мы не виним. Но будет неразумно доверить тебе этот путь. Молчи! Знаю о твоем желании исправить ситуацию. Но взгляни: ты зачем‐то нужен Ниголу и его немертвию. Враги зовут за собой. Но в том пути нет света. Правильнее будет, если останешься здесь, где тебя смогут защитить от любых коварных помыслов.

– А как же марргаст? Ведь это я, я понял, что с ним делать!

Нутро разрывало от растерянности, злости и унижения.

«Да как можно запрещать мне участвовать в спасении собственной жизни?!»

И Симеон это понимал. Верховным наставником становился отнюдь не каждый, кто доживал до преклонных лет.

– В таком случае, быть может, ты согласишься возглавить исследование этого искореженного создания? Насколько подсказывает память, ты был учеником в знахарской школе. Подобные знания могут пригодиться. Оставайся и делай с ним что вздумается. Я уверен, Иван найдет способ покончить с проклятием! – Это он обращался уже к остальным, и те поддержали одобрительными кивками.

«Как умно. Загнать в тупик и бросить крохотную косточку, чтобы не смел возмущаться».

Я заставил себя согласиться с условиями. Наставники одобрительно улыбались, заверяя, что так будет лучше.

А рядом продолжал биться невероятно раздувшийся, видоизмененный желудок свиньи. Он все рвался отрастить конечности, которые помогли бы избавиться от оков и наброситься на ненавистных людей.

Вести с Запада меж тем приходили неутешительные.

Смаги столкнулись с целым сонмом насытившихся живью шишигари, которые зачистили пару поселков и начали захватывать соседние земли. Это само по себе было удивительно, ведь они не умели действовать сообща, к тому же столь большое количество теней не могло появиться в одном месте одновременно. Разве что во время страшной войны, но никак не в мирном глухом краю.

Братство видело в том вину Нигола, но не могло найти подтверждения догадкам.

Верховный наставник Симеон не стал больше медлить и назначил дату отправки. На Север должны были ехать четверо, включая Феса и Веленику – учительницу Лисы.

Сама юная охотница, узнав решение главы, попыталась меня подбодрить, но ее старательные ужимки вкупе с натянутыми шутками Мечеслава оказались неспособны развеять мрачные мысли.

Каждый день я спускался на самый нижний этаж подземной крепости, где находилась крохотная комнатка, оборудованная под камеру пыток. По стенам висели различные щипцы и бритвы, на полках стояли яды. Беззубый Курган – бывший цирюльник, а ныне помощник в изучении немертвия – составлял мне компанию в нехитром деле.

Я резал, жег огнем, поливал редкими кислотами – все без толку. Желудок, ставший самостоятельным организмом, легко противостоял любым вмешательствам. Плотный покров восстанавливался за считаные минуты, порой даже пока лезвие орудовало у него внутри. Крючья едва могли сдержать ярость немертвия: бессмертная плоть пыталась, хоть и безуспешно, сделать их частью себя.

– Ты глянь-ка, а кровушка, кровушка‐то какая, – бормотал цирюльник, вскрывая очередной нарост, и черная жидкость заливала ему постолы. Узловатые пальцы с пятнами разросшейся пигментации орудовали молниеносно и четко. – Говоришь, где‐то здеся камень должон быть? Не вижу. А ты?

И я не видел. Марргаст будто растворился: быть может, стал частью кровеносной системы нового организма или переродился в очередную опухоль. Главное – его не стало. Камень сменила новая, изуродованная недожизнь.

Или как там сказала Варрейна? Порождение ваэийо – места искривления божественной сути.

После подобных процедур мне требовался отдых, глоток свежего воздуха. С разрешения Кургана я поднимался наверх, в заброшенный дом, и смотрел сквозь дырявую крышу на звезды. Скрип половиц и шелест травы давал понять, что за мной в это время приглядывал кто‐то из братьев. Иронично. Они не готовы были мне доверять, хотя я обманывал Братство куда реже, чем оно меня.

Только они не учли, что я был в курсе их планов. Через неделю после того, как Симеон объявил о поездке в Крепость-Улитку, удалось собрать все необходимое для побега.

Время пролетело быстро. Остальные дождались возвращения дряхлого ворона Ойлы и приготовились уйти по Ткачинской дороге, ведущей к самому холодному месту в землях Славии. Я знал: отправка состоится поздней ночью, чтобы не привлекать внимания зевак и возможных соглядатаев князя. Пришлось заранее подготовить сумки с хлебом и водой, собрать немного деньжат из чужих карманов. И конечно же, я подкупил дворового мальчишку, чтобы тот в нужное время забрал из конюшни мою любимицу.

Сейчас Зга жила при княжеском дворе. Содержание редкой кобылицы обошлось бы в копеечку, если б не покровительство Борислава. Именно благодаря ему Згу лечили, поили и вычесывали абсолютно задаром.

Конечно, меня могли обворовать. Искушение особенно велико, когда руки длиннее ума. Но мой маленький помощник сразу узнал бы о последствиях столь неразумного решения. Зга была отнюдь не простой лошадью. Она крепко привязалась к человеку, позволившему ей увидеть родные реки и водоемы. В любой момент она могла найти меня по запаху, где бы я ни был. А расплачиваться за побег от новых хозяев придется именно похитителю.

Почти все подготовил. Осталось только избавиться от докучливого хвоста.

Я проторчал в холодных стенах «мастерской» до самого заката, после чего отпросился наружу. Поднявшись в заброшенное здание, прошел к главной комнате, где сел на потемневшую и покрытую пятнами зелени скрыню. Когда слух привычно различил движение под окном и за стеной, я на миг опустил веки. Пришло время нового представления!

Мое тело рухнуло на прогнивший пол с силой горного камнепада. Я вскрикнул, схватился за живот, принявшись мучиться от несуществующей боли. С полок полетели глиняные горшки, оставленные тут, наверно, самим Горохом. Звон, грохот, крики… Даже если братьям и было на меня плевать, то такого шума они все равно не должны были допустить.

Их оказалось двое. Они поспешили на помощь из укрытий: один перевернул меня на спину, и я понял, что это Мечеслав. Вот уж кого не ожидал.

Другой – кто‐то из особо приближенных к Симеону рарогов – был мне мало знаком.

Я прохрипел им в лицо:

– Пояс… на п… поясе!

Братья наклонились ниже, попытавшись отыскать то, что, как им казалось, спасет мою жизнь. Но здесь их поджидала неудача. Пояса не нашлось. Зато были свободные руки, которыми я аккуратно, но резко столкнул спасателей лбами. Звук вышел просто загляденье! Предатель и рарог рухнули, взбив телами тучки пыли с ветхого пола. Затем снова стало тихо.

Проверив, нет ли у этих двоих серьезных повреждений, я спешно выскочил в окно в надежде, что мои вопли не привлекли патрулирующих улицы ратников князя. Порядки в столице после праздника стали куда строже.

Заскочив в торговый квартал к старому знакомому – ушлому поливнецу, который раньше помогал избавляться от краденого, – я забрал сумку с провизией и кое-что интересное: секиру, закаленную на ритуальной крови с капища. Старая, из ветви Карколиста, вряд ли помогла бы в сражении с трехрогим и его собратьями. Поэтому духовное оружие я предусмотрительно оставил в обители и присмотрел в дорогу это.

Мальчонка ждал в назначенном месте. Я застукал его в тот момент, когда паренек, пылая детской любознательностью и изнывая от скуки, пытался скормить Зге кроличьи какашки. Черная кобыла мотала головой, недовольно всхрапывала и ни в какую не желала участвовать в этом сомнительном веселье.

Узрев меня, оба, казалось, вздохнули с облегчением.

– Деньгу дашь? – спросил скромный отрок. Я на ощупь выскреб из кошеля всю мелочь и отдал ему:

– Мамка ругаться не будет? Ночь на дворе, а ты гуляешь.

– Не-а, если я столько домой принесу… Дяденька, а ты разбойник?

– Нет, – поморщился я, не уточнив, насколько это расплывчатое понятие. – А что, похож?

– Так ночью же дела делаешь, тайком ото всех! – глубокомысленно заметил мой помощник. – А если не разбойник, то чего ты прячешься? Скажи, дядь.

«Вот же привязался! За это и не люблю детей. Клянусь богам, новым и старым: никогда своих не заведу, на радость Братству и некоторым знакомым!»

– На самом деле я богатырь. Только это тайна, так что ты обязан молчать. – Я сделал страшные глаза.

– А чего такой маленький? – логично спросил он. И сам на вопрос ответил: – Наверно, каши мало ел. Мама всегда так говорит. А я буду много каши есть и когда‐нибудь стану настоящим богатырем. А ты едешь спасать прекрасную деву?

«И откуда только фантазий таких нахватался?»

– Нет. Мое чудище в девах не заинтересовано. – Я закрепил мешок с барахлом на шее Зги и попытался красиво на нее заскочить. Получилось с третьей попытки. – Но оно очень опасно и хочет нашим краям зла. Я должен его убить.

– Типа голову отрубить? Взаправду?!

– Да. Этой самой секирой, доставшейся мне от Ильи Великаньего сына.

Я продемонстрировал оружие и легонько сжал каблуками бока волоокой кобылы. Мальчишка восторженно охнул. Последние сомнения в моем героизме растаяли, точно их и не было.

Зга тронулась мерным шагом. Он захотел было побежать за мной, но я устало рыкнул:

– Мамка заждалась! А ну домой!

«Надо торопиться. Если не догоню своих, возможно, никогда не найду без их помощи легендарный северный город-крепость».

Я столкнулся с братьями быстрее, чем рассчитывал, на перекрестке четырех дорог. Раньше здесь стоял штырь с табличками. Но его сломали, и теперь на месте обломка воздвигли булыжник с выбитыми направлениями: «Налево пойдешь – в Сторград попадешь. Направо пойдешь – к Колодцу Правды придешь. Вперед уйдешь – до самого края земли, быть может, дойдешь». Под надписью расположился аист, украшенный янтарем, как знак достоверности от самого князя Арасанского.

Вот Крепость-Улитка – она как раз находилась где‐то близко к краю земли. То, что нам всем было нужно.

Я потянул шелковистые жгутики, растущие от ушей Зги, заставив ее притормозить. Товарищи тоже остановились. Фес даже слез со своей кобылы, не поверив глазам и силе моей наглости.

– Как? – только и спросил он.

Веленика с Ойлой молчали и косились на меня из-под низко надвинутых капюшонов. И только могучий Стромир, обучавший рарогов ратному делу, ухмылялся в роскошные рыжие усы. Внешность у него была выдающейся: с широченными плечами, длинными руками и хитрым блеском водянистых глазок под сросшимися бровями.

Бороду он брил, по заветам покровителя его предков – Щура. Попадая в ряды смагов, многие переставали верить в богов, но старые привычки преимущественно сохраняли. Таким был и наставник Стромир. Тем более, по его собственному признанию, борода у него давно была седая, как лунный след.

– Значит, сбежал‐таки, заяц, – трубой пробасил он. Даже Щука, я готов был поспорить, завидовал такому голосу. – Что же думаешь, мы тебя с собой возьмем и лапы-ноги не переломаем за нарушение приказов? Чего молчишь, а, заяц?

«Надо срочно наплести им с три короба. Все одно от новой порции лжи ничего уже не изменится».

– Как‐то невежливо вы встречаете подкрепление. Верховный наставник сам меня послал.

Главное – говорить как можно самодовольнее, радостнее. Чтобы у них не возникло и тени сомнения. А то ведь и вправду переломают. Чтобы «целее» был.

– Пришлось поклясться, что не полезу в бой и сбегу, если увижу лжепророка или немертвие, и Симеон дал согласие. С трудом, конечно. Но я умею быть доставучим. Не верите? – Я осенил себя знаком Меруна. – Клянусь здоровьем матери! – Вряд ли они знали, что та давно почивала в небесном Ирии. – Но вы можете поехать обратно и спросить у Верховного наставника лично или послать письмо с первым же гонцом. Сами решайте.

– Как думаешь, опять лжет? – спросил Фес у женщины. Веленика дернула стремена, подстегнув пегого жеребца с лохматыми ногами.

– Без разницы. Он ведь не вернется в обитель. А мы спешим. Пусть едет с нами, коль хочет.

«Значит, решено».

Я направил Згу вперед. Мы поскакали через мрачные тени вековых дубов, навстречу северным ветрам и долгим морозным ночам. Туда, где небо серое, как сталь, а люди столь же крепки. Я не был в тех краях, но много слышал от отца про суровый край непроходящих зим. Именно в Халькарде, иначе называемом Улиткой, родилась первая из поляниц – Ольга, старшая из девяти дочерей крестьянина Михея.

Она возглавила войско против кет’тарка и лично убила когана Долгурбана. Юная девушка вбила воина по колени в сухую землю степи, после чего одним взмахом обезглавила. Возможно, я даже смогу увидеть Ольгин трофей, прибитый над дверьми дома наместника града.

На рассвете мы сделали привал, услышав, как кто‐то нагоняет нас. Я напрягся в ожидании, что это будет очередной член Братства, спешащий возвратить меня. Но зря. Одинокий всадник пронесся по дороге, даже не заметив нас среди стволов деревьев.

Проезжая мимо останков холодного великана Ооха, я не мог не остановиться и не полюбоваться игрой света на черных костях. Каждая была толще моего туловища. Когда‐то Оох доставлял Славии много хлопот, а теперь его позвоночник возвышался над деревьями, как диковинный мост. Смерть уравнивала и царей, и великанов. По крайней мере, так было раньше, пока жуткий посланник богов не стал плодить немертвий…

Мы решили развести под скелетом костер, поставили котелок с водой, забросили туда пару морковок и ветку петрушки. Пока я чистил очередной овощ, Ойла пялился на меня из своего угла.

Когда остальные смаги отошли за хворостом, он резко переместился на замшелый пень напротив, склонил голову и едко сказал:

– Ты плохо лжешь, мальчишка.

Это прозвучало немного обидно. Знает ведь старый ворон, чем задеть.

– Неужели?

Ойла продолжил, не обратив внимания на мою старательную колкость:

– Я знаю Симеона пятьдесят долгих лет. И за это время он ни разу не позволил мне усомниться в резвости его рассудка. Никто бы тебя не отпустил. Так почему ты здесь, проклятый? Зачем пришел? Желаешь навлечь на нас беду?

– Я не проклят. И это не твое дело, старик.

– Неужели? – пришло его время удивляться. – Тебя зовут за собой темные твари: оставляют в живых, преследуют, ждут каких‐то поступков. Если это не проклятие, то я напрасно изучал смагскую науку.

Хриплый смешок одноглазого смага подхватила стайка жаборон, превратив в издевательство целой своры. Квар-хар-ха, квар-хар-ха!

– Не стоит судить, коль не судья. Я знать не знаю, что этим гадинам нужно, – терпеливо повторил я. – А знал бы – обязательно пошел бы наперекор.

– Но при этом ты решил‐таки сбежать из-под защиты Братства? Болван! Там могли помочь. А здесь никто не станет!

– Я не полагаюсь на других. Это бесполезно.

Ойла презрительно хмыкнул. Но мне было плевать на его подозрения и страхи. Я давно выучил урок:

– Смейся сколько хочешь, твое право. А я не стану надеяться на чудесное спасение, если есть возможность сделать хоть что‐то самому.

– Вот как? Неужто в нелепом горшке, которым ты ешь, зародилось подобие мысли? Я поражен.

В следующее мгновение моя секира оказалась у него в руках и прижалась к моему горлу. Дружелюбие было обманкой.

Цепкая сухая лапа с легкостью держала толстую рукоять с куском полированного железа на конце, тем временем как другая тянула голову за волосы назад. Ойла яростно сопел искореженным носом.

– По-хорошему, стоило бы тебя прирезать. Так, на всякий случай. Никогда ведь не знаешь, чем обернется знамение? Лучше отправить в Ирий десяток невинных, чем пропустить одного засланца тьмы. Раньше смаги это знали, но нынче правила иные. – Он приблизился к моему уху. Вонь подгнивающих оскаленных зубов казалась невыносимой. – Я буду следить за тобой, меченый. Увижу хотя бы намек на предательство… Хо-о, не завидую я тебе. И никто не позавидует! Ни один смаг так не радеет за сохранность Славии, как старина Ойла, ты уж поверь!

Глава восемнадцатая

О великая стена! Ты возвышаешься над нами, давишь величественной статью, смеешься над мимолетностью сотворившей тебя жизни. Что за безжалостный символ неумолимости времени? Мы все исчезнем в его дыхании, но не ты. Ты будешь стоять здесь вечно, равнодушная к атакам стихии, несокрушимая, терзающая тяжестью оледенелую, безжизненную твердь. Мрачный камень, подпирающий молчаливые небеса.

Слова путешественника, впервые увидевшего Халькард

Мокрая каша падала с небес, укрывая смагов белым коконом, липла к щекам и затекала холодными струйками за шиворот. Чем ближе мы подходили к краю света, тем холоднее становился воздух. И все медленнее двигалась Зга. Казалось, еще чуть-чуть – и это мне придется нести ее у себя на закорках.

Меланхолично кутаясь в зимнюю накидку с серой опушкой, Веленика поясняла, что водные кобылы предпочитают жаркий и влажный климат. От холода они могли впасть в спячку, как лягушки и прочие земноводные.

Затем, подумав, Веленика добавила:

– Повезло, что ты едешь на полукровке, брат.

Я вспомнил про фляги с живой водой – смагам, присутствовавшим на пиру Шести, выдали аж по две штуки – и потянулся к сумке. Затем стянул зубами рукавицу, вытащил пробку, прислонил горлышко к бархатным губам Зги. Кобыла недоверчиво мотнула головой. Пришлось применить силу и влить воду через дырку в зубах. Вроде помогло: Зга выглядела бодрее, хоть и долго отплевывалась.

Про угрозы Ойлы я никому не рассказал. Когда братья вернулись, мы трапезничали в тишине, давясь абсолютно безвкусной похлебкой. Не думаю, что мне бы поверили. А может, и поверили бы, но толку? Он в чем‐то был прав, этот бесовской старик. Мне предстояло понять, как моя жизнь связана с происходящими сейчас в Славии бедами и появлением лжепророка, а затем пресечь это.

Скошенный силуэт Халькарда вырос из земли, когда мы проходили сквозь сильную вьюгу. Я пытался разглядеть что‐то, кроме прямоугольного пятна на фоне снега, но ветер дул прямо в лицо.

– Будьте осторожней! – вдруг крикнул Стромир. – Жвы́лы не дремлют! Сейчас их любимое время охоты!

– Что еще за жвы́лы? – крикнула в ответ Веленика, укрыв глаза ладонью.

– Э-э, что‐то вроде слизи! Но только с зубами! Наследие Вла…ки ле…

Последние его слова унесла вьюга. Однако я понял, о чем говорил наставник. В ту единственную войну между Родом людским и нечистью, прежде чем был повешен и сожжен Безымянный дурак – так летописцы окрестили последнего Владыку Лесов, стерев его истинное имя из всех книг, – в Кумельганах вывели Их.

Существ, которые могли противостоять железному оружию и хитрости людей.

Жвыл нельзя было ранить мечом или стрелой, зато сами они с легкостью проникали в малейшие сочленения доспехов, выплевывая на свою жертву концентрат желудочного сока, растворяя и тут же пожирая ее. Все кончилось бы скверно, не предай виллы своего Владыку. Это они подсказали царевичу Василию способ проникнуть во дворец Безымянного дурака. Владыку схватили, отрезали конечности, чтобы не мог творить «магию», отвезли в Солнечную долину, где осудили за преступления против богов, после чего прилюдно и крайне жестоко казнили…

И хотя в Славии воцарился мир, множество жвыл остались жить в северных краях, никем не управляемые. Существа нападали на случайных путников, жрали скот, многократно атаковали Крепость-Улитку.

Сто лет борьбы со жвылами сделали обитателей крепости невероятно выносливыми. Для многих из них уничтожение тварей стало смыслом жизни.

– Надо подать сигнал! – напомнил Фес. – В такую пургу нас просто не заметят со сторожевой башни!

Я пригляделся. Халькард был абсолютно ровным, закругленным по бокам исполинским сооружением.

«И где тут башня?»

Внезапно лошадь Стромира жалобно закричала. То был почти человеческий крик, полный боли и отчаяния. Снег под ней взорвался. Что‐то выпрыгнуло наружу, щелкнули мощные челюсти, и… у бедняжки не стало передних ног. Она мгновенно завалилась набок и задергалась в конвульсиях агонии, оросив землю кровью из культей.

Самого смага отбросило в сугроб. Напавшая тварь тут же стремительно утекла в сторону колючих кустов.

– Жвылы, мать их, – заорал Стромир, бросившись к умирающему животному. – Да как же так, как так‐то? Родная моя, бедная!

– Некогда стонать, доставай оружие… Они возвращаются! – Веленика вытащила короткий меч из кожаных ножен и настороженно заозиралась вокруг. – Фес, ты их видишь?

– Нет. В этом и проблема.

Наши лошади, напуганные кровью и стонами сородича, вставали на дыбы и загнанно дышали. Влажное чавканье приближалось. Стромир окончил мучения своей любимицы и бросился собирать нас в круг.

Мимо пролетело нечто стремительное. Жвыла, если я правильно помнил, была похожа на комок соплей, выхаркнутый при жутком насморке. Бледно-желтая зубастая жижа размером с некрупную собаку. Под влажной кожей угадывался мешок, хранящий необходимую в охоте кислоту; его опоясывали, вероятно, нити нервного канала, эдакие белые волоски. Простейшее устройство – и самое действенное. Ничего лишнего.

Фес кое‐как усмирил скакуна, позволив Стромиру залезть сзади. Тут же Веленика отрубила большой кусок от одной из прыгающих тварей. Жвыла пролетела мимо. Рана ее нисколько не обидела, лишь помешала рухнуть на намеченную цель. Ойла попытался добить, но жвыла со скоростью зайца зарылась в снег.

Их было слишком много. Я насчитал около двадцати. И это только те, что показались из леса. Нас теснили назад, пытаясь загнать обратно под сень деревьев, где у жвыл появилось бы очевидное преимущество. Оружие не могло их остановить, хотя смаги орудовали им без устали.

Моя секира стала липкой от налета слизи. Воздух слабо пах брожением и теплой кислотой.

«Но… Неужели?» Я отвлекся и всмотрелся в белую пелену.

Со стороны крепости приближался небольшой отряд всадников. Над головой пронесся огненный росчерк – это зажженная стрела вонзилась в жвылу, что попыталась напасть со спины.

Человек на рыжем великане-рыси прорывался через оцепление тварей, поливая все кругом коричневой жидкостью из мудреного аппарата, который крепился у всадника за спиной. Вспыхнувшее пламя потянулось чуть не до самых небес.

Наши спасители умело гнали выродков прочь, используя огонь, который распространяли с помощью бочек со странной, резко пахнущей водой. Шланги работали на славу: те жвылы, что попадали под струю, корчились, твердели и больше не шевелились. Стромир издал воинствующий клич, обрадовавшись подмоге. А я понял, что участок земли вокруг крепости был вычищен от деревьев вовсе не людьми, а кислотой и огнем.

Человек на рыси приблизился, снял шлем. Редкие деревья позади него напоминали дрожащие факелы.

– Матушка!

Остальные смаги в изумлении смотрели сначала на наставника по ратному делу, который бросился к спасителю с объятиями, затем на того, кого тот пытался обнять. Сходство, несомненно, прослеживалось. Хотя бы в ширине плеч.

Мы прошли по подъемному мосту, миновав опускную решетку. По обе стороны от нашей процессии возвышались исполинские стены из выжженного дочерна камня, сейчас покрытого наледью. Чтобы попасть в сердце крепости, надо было идти по кругу; хитрые мастера постарались на славу: она веками оставалась неприступной. Теперь я понимал причину прозвища. Действительно, спираль чем‐то напоминала панцирь улитки.

Сверху, с сохранившихся барельефов, на нас взирали воины на могучих конях, легендарные волхвы и древние чудовища со щупальцами, которых уничтожали первые и вторые.

– Изначально изображения героев украшали и внешнюю сторону. Но из-за частых осад они были стерты под воздействием кипящего масла, кислоты и прочих веществ, – самодовольно принялся рассказывать Стромир, нарушив затянувшуюся тишину. – Я слышал, что градонаместник намерен заняться восстановлением утраченного, но…

– Тебе‐то откуда знать?

Его мать – крупная женщина с мощным подбородком и глубоко посаженными серыми глазами – резко остановила рысь.

– Сбежал в столицу и слова не молвил! – Она брезгливо шмыгнула. – Неженка. Весь в отца!

– Матушка, ну не стоит. Не перед друзьями-братьями стыдить же…

– Здесь вон тоже смаги есть! Помогают чем могут, если кто умрет странной смертью, они причину ищут. А ты на теплое местечко задницу унес, а теперь вернулся милости искать? Перебьешься!

«Готов поспорить, она бы очень понравилась Лисе».

Наставник Фес деликатно кашлянул. Он наверняка не хотел влезать в семейные разборки, но деваться было некуда. Нам нужно было как‐то обозначить свои цели.

– Мы хотим увидеть Верховного наставника Халькарда, милостивая сударыня.

– Нариса, без украшательств, – назвалась она, откинув толстенную пепельную косу с плеча. – Мы получили письмо из Солнечной долины. И́ндрик ждет вас… Ужель дела в столице так плохи?

– Как сказать, – наставник явно не желал раскрывать информацию перед незнакомцами, непричастными к делам Братства. – Бывало и лучше.

– Никогда не видела, чтобы смаги приезжали с оружием. Наши – да, за стеной только с ним и ходят. Здесь даже у годовалых крох за пазухой нож. А вот южане… Или все поменялось за время моего последнего посещения мирных земель?

«Вот как они, значит, считают. Мирные. Видимо, в сравнении с Халькардом».

Но напрасно я обижался, ведь ни Ойлу, ни Веленику абсолютно не взволновало, как к ним отнеслись в пограничной крепости. Они настороженно поглядывали по сторонам да явно прислушивались к отдаленному шуму. За стеной внезапно завыли волки.

– Все чаще и чаще в этом месяце, – проворчала Нариса. – Соберутся в огромную стаю и давай петь. С утра и до вечера. И чего ж их жвылы не сожрут‐то, наконец?

Я увидел, как Веленика, ехавшая передо мной, наклонилась к Стромиру. Она спросила о чем‐то шепотом, тот попытался ответить тем же, но из-за мощи его голоса я смог различить:

– Да. Похоже, угадали со временем. Он начал заново.

– Вы о ком? – не удержался я. – О… как его… Гнилом коне? Вы так и не сказали, что за существо такое и как оно нам поможет?

Никогда бы не подумал, что десяток людей разного возраста и положения могут разом побледнеть, словно мои слова могли призвать сюда обитателей чертогов Чернобога. Я резко закрыл рот. Настроение у наших сопровождающих моментально ухудшилось, а расспросы прекратились. Смаги тоже не выглядели довольными.

– Ты, видать, молодой еще. Не знаешь, какие имена нельзя произносить перед рассветом.

Нариса надела шлем обратно, и остаток пути до дома Братства мы провели в неловком молчании. А когда череда черных камней кончилась, мы увидели тесные ряды утепленных домиков и расчищенную дорогу, ведущую к ним.

Здесь было значительно приятнее, чем снаружи; вьюга не могла пробиться через преграду, возведенную человеком. Улица в Крепости оказалась всего одна, узкая и длинная. Упиралась она в дом наместника, чуть более роскошный, чем у остальных. Сушеную голову жестокого когана, вопреки ожиданиям, увидеть не повезло.

Мы спешились у третьего по уровню роскоши здания в Халькарде. Двери были открыты нараспашку, и, судя по шоку моих братьев, на пороге нас встречал ни много ни мало, сам Индрик. Верховный наставник Севера.

Заросший, розовощекий, голубоглазый, он выглядел удивительно молодо и настолько же истрепанно. На голой шее виднелось пятно незажившей кожи, несколько пальцев на правой руке отсутствовали. Но самой примечательной оказалась искусственная нога из тусклой стали. Он опирался на нее, притопывая от нетерпения.

– Я уж думал, не дождусь! – воскликнул Индрик, бросившись навстречу, и попытался забрать часть вещей. Смаги с непривычки шарахнулись, а мать Стромира ехидно хмыкнула. – Как вам наша крепость? Внушительна, не правда ли?

– Это большая честь для нас, Верховный на…

Фес не договорил, так как этот невероятный человек вдруг стиснул Феса в крепких дружеских объятиях:

– Никаких званий! Здесь, в Халькарде, все мы равны, все мы братья! Нельзя смотреть свысока на человека, от которого, возможно, завтра будет зависеть твоя жизнь. – Он подмигнул. – Ну да чего о грустном? Вот вы слышали о битве сто пятого дня, когда из леса вышел бродячий размером с гору? Тогда я потерял ногу и…

– Ага, как же. Раньше бродячий был с дом, а теперь уже – с целую гору, – Нариса делала вид, что говорит шепотом, но все остальные ее хорошо слышали.

Стромир нахмурился и задумчиво переспросил:

– А разве он не с телегу размером?

– То была славная битва. Мы потеряли десять человек! – Если Индрик и смутился, то виду не подал. Развернувшись, он приказал нашим сопровождающим позаботиться о лошадях и поманил смагов внутрь трехэтажного дома, украшенного рисунками глаз. – Я говорил, что вам приготовили баньку на еловых ветвях? Можете сразу пойти погреть кости. Здесь всегда рады гостям из Белого города!

– Мы бы и хотели, Верховный наставник… Но дела важные, вы и сами в курсе. Нам нужно посетить сокровищницу.

– Сокровищницу? – повторил я, с тоской посмотрев на строптивицу Згу, которую пытались увести в конюшню.

Индрик будто бы только что меня заметил и растерянно заморгал:

– Рарог?

– Нет, сударь.

Чем‐то этот мужчина сильно меня смущал. Быть может, тем, что за время проживания с братьями я отвык от нормального выражения эмоций.

– Значит, просто плохо слушал своего наставника по истории? Когда развалилось Гороховое царство, многие из братьев столкнулись с преследованиями. На всякий случай большая часть книг и реликвий Братства Тишины перекочевала сюда. Здесь людям плевать на чужие дела, пока те не идут во вред другим. Тут мы не прячемся, как видите. И это дает определенные преимущества!

Мы прошли через зал, где ужинали северные смаги. Ели здесь с завидным аппетитом, хотя местные блюда и не отличались от наших особым разнообразием. Та же похлебка, тот же серый безвкусный хлеб – но как быстро их сметали!

– Питаемся мы тем же, чем и другие жители Халькарда, – объяснял Индрик, подгоняя путешественников. – Ха, да бывает и богаче! Мясо здешних оленей жесткое от мышц, а овощи растут квелыми и безвкусными, но какая разница! Нам‐то еда на вкус одинаково отвратна, ха-ха!

Его смех раздражал не только меня. Ойла скривился и натянул капюшон до самого носа, сразу став похожим на жнеца душ. Тем временем Верховный наставник опять перескочил на очередную байку о его приключениях:

– …И при этом, представьте себе, я продолжал руководить оставшимся отрядом. Прямо из живота той твари. А воняло там! Словно тысяча порождений Нави, объевшись луком, задышали на меня своими нечищеными пастями…

Где‐то в лесу снова завыли волки.

Нас охотно накормили, но вот с заселением возникли определенные трудности. Обитель Индрика недавно лишилась главной пристройки, и мест для гостей не осталось. После коротких переговоров было решено осесть в единственном постоялом дворе города-крепости.

Смаги оставили меня сторожить вещи, строго наказав не мешаться под ногами, а сами ушли. Им предстояло пролистать воз толстых пыльных книг в поисках ответов. Время тянулось засахаренным вареньем, час за часом, мысли витали от «Стоит ли сбежать?» до «Как там моя бедненькая Зга?».

Неожиданно в дверь робко постучали.

Смаги бы не стали стучать. И ошибиться незнакомец не мог: большинство комнат сейчас попросту пустовали. Мы были одними из немногих постояльцев, остановившихся в скромном месте с красноречивым названием «Все дохлые жвылы».

Зевнув, я неторопливо открыл дверь и увидел на пороге юную девушку, облаченную в беличью шубу.

Незнакомка явно пыталась скрыть знатное происхождение, но некоторые мелочи выдавали ее с головой. Одежда выглядела слишком новой, точно купленной прямо перед встречей. А еще на холеных пальцах виднелись следы от крупных перстней. Я разглядел их, когда она стянула одну из рукавиц.

Девушка торопливо огляделась по сторонам и проникла внутрь, не спросив разрешения.

– Вы один? – тревожно спросила она.

– Сейчас – да. Правда, я не совсем понимаю, что происходит. Кто вы?

Девушка пристально на меня посмотрела. Внезапно лицо ее расслабилось.

– Неважно. Главное, я узнала вас: вы Константинос. Константинос Златный, если я правильно помню. Вы приезжали к нам, изгоняли барабашку из дома старухи Таты.

Ее слова ни о чем не говорили. Я проворачивал подобные авантюры настолько часто, что они давно слились в памяти в единый поток однообразных картинок. Однако встреча со старым почитателем обеспокоила. Я не любил совпадения: они ничем хорошим не заканчивались.

– Вы ошиблись, сударыня. Простите мою нелюбезность, но вы должны уйти. Скоро наступит вечер, а я отдыхаю с дороги и как раз собираюсь лечь спать…

– Нет, я не ошиблась. Вы тот самый колдун! Вы… вы должны мне помочь, неужели не видите? Я в большой опасности!

Она клещом вцепилась в меня, стала повышать голос.

«Так, нужно поскорее выдворить ее наружу, пока не вернулись братья».

Но пока она сопротивлялась, призывая разглядеть себя в упор, неожиданно проснулось мое особое ви́дение.

Вокруг гибкой девичьей фигуры кружили воющие силуэты. Клубами дыма они оседали на ее одежде, заполняли собой пространство комнаты, отчего очертания юной девушки едва проглядывались в хаотично движущемся смоге. Сильнее всего концентрация странных образов была на левой руке незнакомки, которую та трепетно прижимала к груди.

– Вы же видите? Да, – сразу поняла она, – вы видите, что со мной творится. Люди наслышаны о ваших способностях. Я хорошо заплачу: у меня богатый покровитель… Прошу, спасите. Иначе я не знаю, что сделаю, наверно, просто сойду с ума!

Я с трудом моргнул, сбросив наваждение.

«Очередное проявление божественного вмешательства? А как иначе можно было объяснить нашу встречу»?

Уняв дрожь в руках, я поспешил задать главный вопрос:

– Почему вы пришли ко мне? Ведь в паре шагов живут колдуны куда могущественнее, их двери всегда открыты для страждущих.

– Только не они. – Девушка вздрогнула. – Вы не подумайте, я не хочу показаться грубой… Но они… О людях в сером говорят страшные вещи! Что девицам нельзя к ним ходить: будто бы некоторые приходили с похожими проблемами и не вернулись домой… Нет, я не пойду туда. Помогите лучше вы, я видела, на что вы способны!

Выпустить из рукава голубя – вот что я умел. Искры из глаз, куклы, говорящие моим голосом, исчезающие монетки – такое вот хитрое колдовство. А еще карточные фокусы.

Не особо поверив ее россказням, я все же попросил:

– Хорошо, покажите руку. Левую.

Она ойкнула, но повиновалась.

– Это пятно появилось несколько недель назад. Когда я была на охоте со своим… – она так покраснела, что мне все стало ясно, – покровителем. Вернувшись домой, я подумала, что это зола каким‐то образом попала на кожу. Но она не смывалась! Я перепробовала все: и мыло, и специи, даже девственную кровь, которую дала мне подружка, – но ничего не помогло.

Любовница какого‐то богатого северянина упала на любезно предоставленный стул. Стянув другую перчатку, девушка протянула раскрытую ладонь.

– С каждым днем становится хуже. Меня начали преследовать дурные мысли. Ночами появляется желание бежать куда‐то вдаль в чем есть, простоволосой и босой. Меня стали привязывать к кровати, так сильно проявлялось это желание. И даже сейчас… – Она повернулась к окну с кусочком блеклого, как масло, неба, и взгляд ее затуманился. – Это наваждение. Оно меня душит.

Я осторожно осмотрел метку. Кожа в том месте была красной и сильно шелушилась – очень уж хотелось незнакомке избавиться от напасти.

Между большим и безымянным пальцами приютилось чернильное пятно в форме узкой полоски, заостренной с одного конца и обломанной с другого. Два торчащих осколка, как два крохотных рога, подпирали подушечку безымянного пальца.

Это явно был рисунок. Но что именно он означал?

– Никогда не видел подобного.

– О мать-хранительница! – всхлипнула девушка.

– Но это не значит, что вам не смогут помочь. Вы должны перебороть страх и обратиться к смагам. Вы ведь для этого приехали в Халькард, хоть и успели передумать, верно? Не верьте глупым сплетням…

– Нет! Вы не понимаете! Скоро я не смогу себя сдерживать! Это повторится! Зов-зов-зов – неужели вы не слышите это жуткое могильное пение?

Она расплакалась. А я пожалел, что не взял с собой оружие против шишигари. Быть может, оно справилось бы с пеленой тьмы, окружившей невинную душу.

За окном раздался лай собак, заливистый и нервный. Я выглянул наружу, скорее в надежде получить передышку, чем из любопытства. По улице на носилках торопливо пронесли чье‐то тело; из-под темной ткани выпала тонкая рука в подтеках крови. Красный след тянулся по снегу от самого изгиба монолитной стены.

Затем в комнату вошли смаги. Первой гостью заметила Веленика, застыв в проходе заснеженной статуей.

– Что это значит?

– Что произошло снаружи?

Спрашивали мы почти одновременно. Смага дернула челюстью, точно хотела пережевать нечто твердое и неприятное на вкус.

– Убийство, – ответил вместо нее Фес. – Сына наместника нашли снаружи с разорванным горлом. Он пролежал в снегах несколько часов. А кем является эта молодая сударыня?

Меня опередил старый ворон. Он мерзко засмеялся, точно встряхнули игрушечный коробок с сухим горохом.

– А я говорил вам, говорил. Проклятые притягивают друг друга. Это нерушимый закон природы, – ликующие интонации в его голосе напугали бедняжку, и она сильнее вжалась в стену, стиснув ладонями завязки на полушубке.

Стромир, похоже, сразу понял, о чем говорит одноглазый смаг. Он переглянулся со мной и спросил:

– Выходит, он успел выбрать новую невесту?

Ойла слишком проворно для своего возраста подскочил к гостье, навис сверху и, взяв онемевшую от ужаса девушку под локоток, разомкнул нервно сжатые пальцы, убедившись в наличии метки.

– Ну здравствуй, здравствуй, невестушка! Хоть ты и не понимаешь, но твое появление здесь все-е меняет, – пропел он.

Глава девятнадцатая

Не смотри в глаза кошмару, если не готов увидеть в нем собственное отражение.

Старая халькардская поговорка

Казалось, только мы двое – я и гостья, которую остальные окрестили «невестой», – сохранили здравость рассудка. При этом мы не понимали как причин внезапного буйства, так и его значения. Девушка то растерянно дергала мой рукав, то с надеждой глядела на дверь, которую суетящиеся смаги предусмотрительно заперли.

– Вы ведь уже знаете, что означает этот символ? – спросил у нее Фес, даже не предприняв попытки успокоить остальных.

– Н-нет.

– Он притягивает смерть. Пока вы рядом с нами, вы в безопасности. Но приблизитесь к своим родственникам или возлюбленному, и они вряд ли уцелеют.

– Не понимаю. Откуда ей тут взяться, этой гнусной пакости? – плаксиво спросила девушка, встряхнув помеченной рукой, словно надеялась, что пятно не выдержит тряски и отвалится.

– Вы бродили по лесу. Заходили глубоко в Кумельганы ради трофеев, так?

– А откуда вы знаете?

Широко распахнутые глаза красавицы, казалось, могли отразить в себе весь мир. Фес печально кивнул неким неутешительным мыслям и отошел к сгрудившимся у окна смагам. Я с нетерпением ждал объяснений. Пока Веленика с Ойлой судорожно готовили успокаивающий напиток для гостьи, наставник говорил:

– Утром поедешь с нами. Веле нельзя, она женщина. Не стоит искушать его.

– Да о чем вы, Ныя задери? Что за таинственный он и как это связано с нашими собственными бедами? Я хочу знать. Вы по этой причине бросили искать ответы в книгах?

– Теперь уж без надобности. Нам повезло: не всегда удается подгадать, когда он позовет новую жертву…

– Он, он, он. Да кто такой этот он?!

Наша только‐только успокоившаяся гостья – она попросила называть себя Ифа́нкой – поперхнулась приготовленным напитком. Веленика ласково погладила девушку по голове, пальцем другой руки подтолкнув кружку обратно к губам. А Фес вытащил меня в коридор, где отвесил болезненную оплеуху:

– Не знаешь дела, так хоть рот держи на замке. Мы бы все равно рассказали тебе правду. Рано или поздно.

– О чем? – тяжело дыша, спросил я.

– О том, что не все знания Братство получает из книг. Симеон полагал, что ранее никто из смагов не сталкивался с бессмертными чудовищами. Это новая беда. Значит, мы не найдем в старых книгах рецепт ее уничтожения. А время идет.

Он намекал на что‐то. Я давно заметил за смагами эту любовь к напускной таинственности и двусмысленным знакам, а потому промолчал. Фес стучал желтым крепким ногтем по дверной петле, с трудом подбирая слова.

– Эта девушка обречена, ты знал? Никто из меченых не уходит живым.

– Так их действительно было несколько? – Я даже не удивился. Колючие льдинки страха плыли по венам, словно царапая их изнутри.

– Не представляешь сколько. Лишь на моей памяти около шести. А скольких он до моего рождения загубил. И ведь все помоложе да покрасивее выбирает, сукин сын. – Фес закусил нижнюю губу, не обратив внимания на мое оцепенение. – Гнилой конь, так его кличут. По крайней мере в халькардских сказках. А там, – наставник указал за мою спину, – его избранная невеста. Просто чудо, что нам удалось ее перехватить. Видимо, боги на нашей стороне.

– Боги, – тупо повторил я. Слова девчонки оказались правдой.

– Обычно этим занимаются местные. А Индрик не позволит себя сопровождать: уж больно здешние не любят, когда лезут в их дела. Все боятся прогневать кошмар, живущий так близко от их дома.

«Боги на нашей стороне», – повторял я, прислушиваясь к успокаивающему журчанию голоса Веленики за дверью.

Пока нас не было, смагам удалось совладать с эмоциями и навести порядок. Юная Ифанка уснула, одурманенная отваром, не успев понять, что этим поступком перечеркнула свои шансы на выживание.

Что за злая судьба: бежать от волчьих клыков, преодолевая невзгоды и трудности, чтобы попасться в расставленный для этих самых волков капкан.

По нашему виду можно было уверенно сказать: эти люди замыслили недоброе. Стромир и Фес выглядели словно люди, изо всех сил бодрящиеся перед болезненным удалением зубов. Они весело свистели, пока заталкивали ничего не соображающую Ифанку в возок. Возница ушел, получив звонкий серебренник в ладонь и указ молчать о том, что видел. Место за поводьями тут же занял Ойла.

Веленика осенила нас защитным знаком, встав на пороге гостевого дома. Был поздний вечер, и внешний двор пустовал. Лишь звонили колокола белого храма, расположившегося неподалеку. Вера Един-бога добралась и сюда. Невольно напрашивалось сравнение с грибами или другой живучей формой жизни.

– Прощание с сыном наместника состоится завтра на рассвете. «А пока его оплачут божественным звоном», – сказал Стромир, сев верхом на лохматого и толстого, как бочонок, тяжеловоза. – Бедный Род, потеря за потерей. Сначала невестку задрал дикий зверь, теперь сын… Их дочь осталась совсем одна. И почему молодые умирают раньше стариков?

Его вопрос остался без ответа.

Цепочка из трех тяжеловозов и пристроившегося позади возка двинулась к выходу из крепости. Нас выпустили сразу после небольшой проверки. Стражники отдернули занавеску в окне экипажа, заглянули внутрь. Оттуда сонно спросили:

– Ой, а вы кто такие? Прочь из моей спальни, это неприлично-о, – и закончили все смачным зевком.

– Везем хозяйку туда, где потеплее. Совсем занедужила, – объяснял Ойла, ковыряясь в зубах узловатым пальцем. Ифанку узнали, и больше нас никто не стал задерживать.

Выбравшись наружу, Стромир подстегнул коня и встал во главе процессии. Мы проехали мимо места битвы со жвылами: снег пятнисто окрасился пеплом, хилые обломки почерневших и скрючившихся деревьев напомнили пальцы огнедышащего змея. Тел жвыл уже не было видно. Или их сожрали сородичи, или растворили собственные кислоты.

– Ты знаешь, куда надо ехать? – спросил Фес. Стромир мрачно усмехнулся.

– Не боись. Найдем. И погода будет хорошая, и дорога окажется чистая. Он все устроит.

Смаг направил коня куда‐то вбок, прочь от проторенной тропы. Мы последовали за ним. Действительно, стояла мирная тихая ночь.

– Ты ведь участвовал в жертвоприношении раньше? – осмелился я задать вопрос.

У Стромира дернулась щека, как мне показалось, от неприятных воспоминаний.

– Когда‐то давно. Поэтому и ушел. Но то, что мы собираемся сделать, не жертвоприношение. Тебе не рассказывали?

Он повернулся к Фесу. Тот пожал плечами:

– Я не стал… на ночь.

– Что ты знаешь про Изначальных, братец?

Это слово показалось мне смутно знакомым, но откуда – хоть убей, вспомнить не получилось. Широкоплечий смаг, видимо, и сам это понял. Он продолжил чуть надломленным голосом, словно глотка пересохла:

– Никто не знает, откуда они взялись. И о том, как долго живут на этом свете. Их не описывал в своем бестиарии даже воин-летописец Владимир. Три древнейших твари Славии. Три Изначальных дитя Нави. Вечные.

Я не спорил. Это раньше можно было считать, что религиозные представления о Срединном мире не имеют ничего общего с реальностью. А сейчас хотелось лишь одного: узнать, где находится та дыра, откуда все эти чудища лезут, и навеки ее заткнуть.

– Двух других я не видел. Знаю только, что одна из Изначальных торчит на Западе. А второго ты знаешь: то отец огнедышащих змеев.

– Горын, – проскрипел Ойла, украдкой коснувшись искореженной половины лица.

– Он настоящий? Мать говорила, что его выдумали для запугивания детей степного племени. – От одной мысли о горообразной туше с гипнотическим взглядом и ядовитым дыханием меня пробрало насквозь, до самых костей.

Точно в издевку, в карете смачно всхрапнула Ифанка. Вот кому сейчас была не страшна даже самая жуткая из сказок Славии.

– Настоящей некуда, – подтвердил Фес. – Только он очень стар и больше века не кажет носа, прячась в пещерах острова Буяна. В Братстве Тишины не любят вспоминать про Изначальных детей, так как на них нет управы. Видать, боги хотят, чтобы те жили среди нас, напоминая людям и нечисти о высших законах Прави.

– Кто же тогда третий?

– Гнилым конем его кличут. Да только это ошибка, обозначение болезни тела, распространяющегося мора. А этот… этот не имеет тела вовсе. Точнее, не имел до некоторых пор. Ты можешь знать его под другим именем: на юге его называют Коронованным рабом.

На секунду мне показалось, что он пошутил. Я мог смириться со многим, но Каш? Это же просто бред! Персонаж детских кукольных представлений. Падший бог, по мнению волхвов и староверцев.

Фес с легкостью прочитал мои мысли.

– В легендах много лжи. Каш является хранителем врат, за которыми стоят золотые чертоги. Пока он прикован к одному месту, мы в безопасности. Выйти он не может.

– Тогда зачем везти к нему девчонку? Пусть едет в столицу, там‐то тварь точно не достанет.

– Дурак, – привычно повторил Ойла.

– Не угадал: царевич, – огрызнулся я.

Стромир потрепал по холке жеребца, взволнованного птицей, что внезапно вылетела из кустов. Животные чуяли, что предстоит недоброе дело, и вели себя беспокойно и строптиво.

– У Каша есть слуги, как и у всякой древней твари. Но дело не в этом. Привозить ему «невест» – обязанность смагов. Взамен Изначальный не вредит людям, живущим в Халькарде и ближайших городах Севера.

– Мерзкое обязательство.

– Иначе нельзя, – качнул головой Фес. – Мы платим малой кровью за порядок.

– Бред собачий! Вы поклялись защищать людей, а сами повезли одну из них на заклание!

– Заклинание?

Из крохотного окошка показалась светловолосая головка. Ифанка сонно щурилась и пыталась вылезти наружу, не понимая, отчего это она не дома, в теплой постели, как положено, а в какой‐то трясущейся коробке. Порыв ледяного ветра заставил девушку ойкнуть и нырнуть обратно.

– Куда мы едем? Голова путается, в смысле, эти… мысли. Я… где? Вы нашли способ избавить меня от гадкой кляксы, да?

Пытаясь сфокусировать взгляд, она вытягивала перед собой руку с меткой.

– Не беспокойтесь. Нашли. Но вы должны спать. Вам понадобятся все силы, – не в силах скрыть горечи, прошептал Фес.

Остальные молчали. Я задыхался, борясь с желанием спихнуть с ко́зел старого ворона и угнать возок у смагов с этой их пакостной многовековой паутиной обмана.

Но вместе с гневом всегда приходил страх.

«Я смогу ее защитить?.. Так же, как Селио? Как себя? Чтобы бороться с тьмой, нужны знания, опыт, мудрость – то, чего мне всегда недоставало. Я остался недоучеником-недоворишкой с длинным языком… Как спасти другого, когда себя уберечь не можешь?»

– А-а, тогда хорошо. Вас потом вознаградит мой медвежонок-жонок. Он меня та-а-ак любит… – фраза оборвалась на полуслове. Ифанка не смогла сопротивляться сонному зелью, которым ее напоила Веленика. Тем, которое нашел для княжича я.

Смаги остановились. Убедившись, что «невеста» тепло и надежно укутана, Фес вновь подошел ко мне.

– Ты, брат, тоже клялся. И тоже едешь. Потому что смаги обязаны делать сложный выбор, когда другие растеряны. Одна жизнь за пять лет – капля в море. Вынужденная жертва ради спокойствия родных земель.

Остаток пути мы провели в мрачном ожидании, прерываемом лишь всхрапами тяжеловозов да хрустом снежной корки. Чем дальше, тем больше лес редел и вымирал. Ни птиц, ни заячьей барабанной дроби, ни задиристого скрипа лешего. К моему удивлению, и снега с каждым шагом становилось все меньше.

– Теплеет, – заметил Ойла, когда на его плечах и коленях остались лишь мокрые пятна.

– Значит, близко подошли, – ответил Стромир. Он снял с груди медный оберег – табличку с дыркой посредине – и осторожно спрятал в карман плотных теплых штанов.

Ветки кривых, в бурых пятнах параши, деревьев предательски хрустнули под чьей‐то тяжелой походкой.

Из мертвого леса, преградив и без того узкую дорогу, вышли четверо. Разбойники? Очень похоже, если забыть, что на многие версты вокруг нет ни единой души. Эти славные парни будто возникли из пустоты, воплотились с единственной целью – ограбить нас.

Видом своим они напоминали крыс, вымоченных в самой грязной канаве из существующих. Запах стоял соответствующий. Только оружие – ни разу не виданные мной мечи и булавы из червонной дорогой стали, с изящными узорами и пятнами засохшей крови – выглядело достойно. Смагам пришлось затормозить.

Низкорослый мужик со свернутым набок носом заговорил первым. Ему как будто с трудом давалась человеческая речь:

– Ценности на бочку! Или ваши жизни станут наш-шими.

Готов поклясться, выражение его глаз при этом совсем не менялось. У всех разбойников во взглядах угадывались беспросветная тоска и пустота.

– Мы людей не трогаем. Валите подобру-поздорову, пока головы целы! – сказал Фес, достав меч.

– А мы давно не ели. Нам бы чего‐нибудь поесть, не скупись… сударь.

Разбойники стали наступать, рассредоточившись по ходу движения. Нас оцепили в непрерывно и стремительно движущийся круг. Они напоминали хищных рыб, и не только мертвыми глазами.

«Они хотят есть, – повторил про себя я. Повторил и почувствовал холод. – Они голодны, а есть здесь нечего».

Их движения были отточены до предела мастерства цирковых акробатов, привыкших выполнять опасные номера. Халькардские лошади пока держались, лишь нервно били мягкую почву копытами. Им было не привыкать к опасности. Нам, впрочем, тоже.

Я потянулся за секирой, но Стромир остановил меня, выставив перед собой руку. Он пристально вглядывался в лица нападавших. Одновременно с ним что‐то осознал Ойла. Спрыгнув с облучка в грязь, старик вытащил из наплечного мешка веревку, схожую с Паучьим ловцом, но с обычным рыбацким крючком на конце.

– Да как же мы вам деньги дадим, ребятушки? – ласково сказал смаг. – Вы ж не останавливаетесь. Пожалей старого, а ну-ка, глянь на меня, добрый молодец. – Он сделал неуловимое движение, и самый неповоротливый из четверки оказался в петле.

Рывок. Разбойника выдернуло из круга прямо к ногам Ойлы. Старый ворон с омерзением плюнул тому на макушку.

– Постой… – хотел вмешаться Фес. Поведение брата выходило за рамки кодекса. Обычно смаги не причиняли вред людям.

«Если только они не жертвы Изначальных», – с ненавистью подумал я.

Проще было бы отдать остатки тех грошей, что нам выделил Симеон.

– Мы так гхолодны, – булькал пленник, особо не сопротивляясь и не обращая внимания на плевок. Остальные замерли на месте, уставившись на нас темными провалами глазниц.

– Сколько лет вы здесь торчите, убогие? И зачем так далеко полезли? Думали найти в его замке несметные сокровища: серебряные полы, золотые зеркала и горы самоцветов до самой крыши? Мамок хотели порадовать, последний раз на дело разбойное пойдя, да?

Ойла с силой пнул разбойника, отбросив прочь от себя. Тот неуклюже завалился набок, что особенно удивляло после их проворных танцев. От удара о землю слетела ушанка, и я разглядел мокрое пятно там, где должна была быть макушка.

Волосы и плоть свалялись в мясной ком, из которого наружу торчал осколок кости. Мертвец облизнулся, напомнив о голоде. Они все были мертвы. Пятна на шеях и одежде – вовсе не грязь. Теперь я видел и странные изломы конечностей, точно по ним били, не переставая, тяжелым железным прутом.

– Ох, дурни, дурни жадные, – прошипел Ойла, вернувшись на место. В возке вновь заерзала несчастная «пленница».

– Что будем делать? – спросил я, не убрав руки с оружия.

– Зря они сунулись к границам владений Немертвого. Теперь никогда не смогут уйти. Он не отпустит.

– Они бессмертны?

– Как и все здесь. Нравится? – Оскал кривых желтых зубов ясно говорил о том, что нравиться тут нечему. Удивительно, но я впервые был солидарен с вороном.

Стромир сжалился и кинул мертвым разбойникам мелкую монету. Им предстояло вечность стоять на этой дороге, в плену увядшей природы и отголосков собственных желаний. Пока они дрались на земле за награду, ломая хрупкие сухие ветви, мы отъехали прочь.

– Не бойся, они бы все равно нас не тронули. Нас ждут в замке, – объяснил наставник по ратному делу, вернув кошелек за пазуху. – А вот и он.

Я вздрогнул. Нет, конечно, мы увидели не самого Каша. Только его жилище, пронизывающее землю и безжизненно-серые небеса, – огромный вертикальный столб с острым шпилем без окон и бойниц, абсолютно гладкий, точно кожа заморского угря, увиденного мной однажды на балагане, в просторном аквариуме.

Это величественное и ужасающее сооружение не могло быть творением рук человека.

Мне показалось, что оно стояло здесь всегда. Как только зародился мир, вместе с ним появился и абсолютно мертвый замок, точно некая гангрена, окаменевший со временем паразит.

– Старайся не смотреть на то, что за ним, – посоветовал Фес, спешившись.

Сначала я не понял, пока внутренний взор не различил некое шевеление под личиной черного строения. Там мелькнул свет – зеленая вспышка; потом по ушам ударил необъяснимый шум. Заунывный вой тысяч голосов.

Я согнулся от слепящей боли и попытался закрыться от увиденного. Но вид жутких пирамид из плоти, крутящихся огневых спиралей и беспрерывного шевеления, будто голодная дыра непрерывно всасывала густой, жирный мясной бульон, продолжал стоять перед глазами.

– Говорили же, не смотри! – Стромир развернул меня носом к лошадиному крупу. – Здесь проходит тропа к нижним мирам. Нам, простым смертным, губительно видеть то, что пролегает дальше. – Он нервничал, казалось, даже больше, чем я. – Первое Царство – чертоги Чернобога, легко сведут тебя с ума…

Пока меня наставляли, Ойла открыл дверцу возка, залез внутрь и вытолкал Ифанку, не став слушать ее заторможенные возгласы. Увидев замок, невеста изумленно икнула. Она будто окаменела, перестала моргать и попытаясь затуманенным зельем разумом понять, что к чему.

– Это место… будто бы знакомо, – произнесла она с заминкой. Красивое лицо с каждой секундой становилось старше. – Я, я чувствую, что здесь была. Или должна была быть?.. Не помню.

Ифанка потянулась ко мне: беспомощная, но все еще верящая в чужую честность.

– А что происходит? Константинос, нет, Иван, я не совсем… точнее, я совсем не понимаю. Зачем мы здесь?

В горле застыл предательский липкий ком.

– Прости.

– Не-ет. Нет, нет, мой дорогой колдун, так не пойдет. Я хочу получить ответ. Где мы? Почему вы привезли меня сюда? Ничего не помню. Я вчера сама так приказала? – Она искала, искала в своих воспоминаниях хоть что‐то, что могло отогнать надвигающийся страх. – И как вы отыскали этот жуткий замок?

Я рвано вздохнул.

– Прости меня. Мне так жаль.

– Простить? Но был уговор! Вы сказали… вы же сами сказали… Вчера, да! Вместе мы справимся с этой напастью!

Ифанка находилась на грани отчаяния. Тени вокруг нее сладострастно извивались, торжествуя. Распахнутые врата замка напоминали голодный зев тысячелетнего чудовища, окаменевшего и сросшегося со своим лежбищем, но все еще ожидавшего новых жертв. И она должна была войти туда, стать подарком для бессмертного?

Я как будто вернулся назад до времени: стоял на месте, не двигаясь, как в момент гибели Беляны и всего Фензино.

Смаги скрутили сопротивляющуюся «невесту» самостоятельно, без лишних слов. Делали они это быстро и ловко, не обращая внимания на хриплые вопли жертвы. Тогда‐то я осознал истинную разницу между нами. Мои братья давно разобрались с собственными бесами, чтобы те не мешали идти к высшей цели.

Они были готовы. Только я оставался слаб.

Место, которое было сразу и Срединным миром, и началом владений Безмерной Мертвости – название, которое сразу пришло на ум, – приняло нас без сопротивления. Без хоть сколько‐нибудь ощутимого интереса. Никто не стоял в мрачной парадной, укрытой кружевами паутины и запачканной землей, которую занес внутрь холодный ветер. Никто нас не ждал.

Переступив через порог замка, Ифанка потеряла волю к жизни и перестала сопротивляться. Ойла аккуратно провел ее мимо глубокой трещины, рассекавшей пол на две части. Невеста Каша послушно шла на привязи. Лицо стало мягким, как тесто, на подбородке заблестела ниточка слюны.

Пару раз, пока мы шествовали по заброшенным, но богато обставленным залам, мимо нежилых комнат и запыленных творений исчезнувших мастеров, я слышал приглушенные звуки. Это был топот сотен босых ног. Маленьких ножек.

Меня замутило так, что я не сразу почувствовал жжение от рубинового перстня.

«Подарку» трехрогого здесь тоже не нравилось. Перстень реагировал на знакомую силу, будто стал оберегом от подобной мерзости, тем самым якорем, необходимым для равновесия.

Вокруг не просто не было жизни. Нет, все здесь, начиная от статуй из цельных кусков оникса и заканчивая голыми стенами, кричало о том, что она здесь и не появлялась. Только живое способно принять смерть. Но как быть с тем, что являлось неживым изначально?

Поднявшись по широкой винтовой лестнице, застеленной красным ковром, мы впервые услышали музыку. Кто‐то мучил струны неизвестного инструмента. Они стонали, визжали, затихали… И снова кричали то в радости, то в агонии.

Стромир, сам желтее пергамента, указал на очередной поворот и придержал меня до того, как мы оказались в очередном помещении.

– Я должен еще кое о чем рассказать, брат. Пока ты не увидел его. – Расширенными зрачками он глядел во мрак – туда, откуда доносилась музыка. – Ты ведь ничего не знаешь. Ну не принято говорить об этом рарогам. Зачем разочаровывать… или давать шанс на сомнения. Так вот вышло, чего уж. Не наша же вина, верно?

Поздно. Ифанка внезапно дернулась с нечеловеческой силой и вырвала конец веревки из рук расслабившегося Феса. Наставник чертыхнулся и бросился догонять. Мы тоже. Невеста Каша молча неслась к источнику шума, пока не запнулась об истлевший ковер. Там она рухнула, зарывшись носом в позеленевший ворс, после чего попыталась двигаться исключительно ползком, как гусеница, и принялась подтягивать к груди свободные от привязи ноги.

Я нагнал девушку первым, склонился над ней, рычащей и обливающейся слезами. И, только подняв ее с пола, я увидел, куда она так безумно стремилась. Коридор переходил в просторный зал, освещенный пламенем тысячи свечей, свет которых старался, но все же не мог до конца побороть клубящуюся внутри тьму. Играла музыка, та самая музыка. Блестели тысячи внимательных глаз, взгляды которых обратились к нам в ту же секунду, как только мы с Ифанкой оказались в их поле зрения. Там был трон.

Остальные смаги нагнали нас, и мы одновременно сделали шаг.

Я не мог успокоить бой сердца. Пока мы с Фесом и Стромиром невольно принялись осматривать внутреннее убранство невероятно просторного нефа, старый ворон освободил оцепеневшую девушку.

Скользкий глянцевый пол отражал нас, как зеркало. В самом его центре, между входом и троном, уходила куда‐то вглубь широкая, размером с колодец, дыра. У одной из колонн, испещренных трещинами, стояли музыканты. Они с таким усилием дули в жалейки и кугиклы, так дергали непослушными руками по струнам некоего подобия великанских гуслей, что казалось, их тела вот-вот развалятся.

Как и разбойники, они, конечно же, были мертвы. У крайнего голова оказалась вмятой в плечи по самую макушку, однако это не помешало ему выжимать из инструмента истеричную мелодию.

Но самым странным казалось присутствие маленьких сизых существ, кучно облепивших стены вдоль всего нефа. Не выше семилетнего ребенка, с длинными белыми волосами и огромными глазницами в пол-лица, существа не мигая пялились на нас, пока мы вели «невесту» к пустующему трону, вырезанному из цельного куска мутного хрусталя.

– Намары, – прошептал мне Фес, – подземный народец, который жил здесь раньше и который Каш искусил обещаниями вечной жизни. Они утратили прежний облик и знания, стали безмозглыми слугами, на которых Каш ставит опыты.

– Они живы?

– Живы. Да вот толку с той жизни?

У подножия валялись ржавые мечи и чей‐то одинокий доспех с оторванной подчистую нагрудной пластиной.

– Где он, бесы его задери? – прохрипел Ойла, погладив деревянный кинжал на поясе. Стромир сглотнул и взял меня за плечи:

– Иван, пожалуйста, ты должен знать…

Ифанка развернулась к мертвецам-музыкантам и застыла: прямая, точно с жезлом в кишках. Руки – по бокам, глаза закатились, а над белками с прожилками задрожали густые ресницы.

От колонны отделился силуэт. У этого покойника в руках находилась костяная окарина с нарисованным на боку знаком. Таким же была отмечена девушка. И теперь знак напомнил о чем‐то давно забытом. Я уже видел его раньше? Где?

Молодой музыкант двигался медленно и изредка приникал к окарине белыми змеиными губами. Одежда на нем была значительно чище, чем у остальных, хоть и напоминала обветшавший и утративший цвет костюм дворянина.

«Игла. Вот что это за метка».

Я всматривался в лицо, знакомое по фрескам в покоях Симеона, красивое той же томной, а теперь еще и нечеловеческой красотой. Волосы отросли, поредели, при движении сквозь них проглядывал гладкий, как яйцо, череп. Но в целом это был он. Все еще Данко Бледный.

Самый могущественный и талантливый смаг прошлого.

Прозванный Гнилым конем остановился и посмотрел на свою прекрасную жертву. Только на нее. Ифанка начала часто и шумно дышать носом. У меня и самого кишки сворачивались в узел от взгляда прозрачно-голубых глаз. Хотелось плюнуть на все и ударить бессмертную тварь, некогда бывшую в рядах Братства, одним из многочисленных мечей под ногами.

А потом жуткий взгляд потух.

Каш-Данко поднял тонкую руку. Ифанка шагнула вплотную к нему. Он улыбнулся, медленно огладил упругие щеки безвольной невесты… А затем одним рывком оторвал ей голову. Хлынула кровь. Завизжали по углам полчища возбужденных намаров.

Горячие струи ударили о пол с характерным тяжелым звуком.

Смаги наконец ожили, точно прозвучал невидимый приказ к действию. Все выхватили оружие, наставили на Данко, который принялся равнодушно вертеть голову девушки в руках.

– Грязный недоблюдок!

Не думал, что увижу старого ворона таким. Он был настолько разъярен, что с губ срывалась пена. Лишь врожденная осторожность и отшлифованный бесчисленными опасностями опыт помешал Ойле броситься на убийцу. Но Каш не обращал внимания на ругань. Под вой слуг бессмертный переступил через стынущее тело Ифанки, прошел к трону и сел, с задумчивым видом водрузив ее голову себе на колено.

– Ошибся. Она была больна. Выходит, и эта не подойдет, – медленно произнес он, обратившись, скорее всего, к самому себе. – Какая жалость. Непристойная болезнь сковала чрево… Вы знали? – спросил Каш-Данко, вспомнив о нашем существовании.

Его голос звучал ровно и тихо. Как и должен звучать голос опытного смага.

– Здравствуй, брат, – сказал Стромир и затем низко поклонился.

Мимолетное движение пальцев заставило плотную толпу намаров разом умолкнуть.

– Вы другие. Пришли издалека. Я догадываюсь, с какой целью. Волнения во внешнем мире. Новая напасть, и прямо на плечи Братства Тишины. Как всегда, пытаетесь перекричать гром. Забавные.

Мы ждали у подножия трона, пока кровь не достигла подошв наших валенок.

«Он убил, убил, убил ее!»

Я старался не смотреть на тело. Не стоило. Надо было думать о живых, о трехрогом, да хоть о взбучке, что мне устроят по возвращении.

«Не смотри на девушку, которую не спас…»

Каш с лицом Данко Бледного ласково огладил золотистые волосы неудавшейся невесты. Кровь пропитала штанину и уже потекла по босой ноге, окрасив ее в красный. Но Изначального не смущала грязь.

– Я не против того, чтобы помочь. Но мне нужна другая. Новая женщина. Привезите ее как можно скорее, – говорил он мертвой Ифанке на своем колене, играя с ее губами. – Это ведь будет честно: самка в обмен на ответы. Согласны, слуги двуличного Братства?

Фес нашел в себе силы поднять голову и заговорить:

– Но как мы ее найдем, здесь, в чужом краю? В прошлый раз нам просто повезло.

– Найдете. И быстро.

Он встал. Голова девушки полетела в нестройные ряды нечисти. Слуги бросились отнимать добычу друг у друга, с рычанием, вплоть до ожесточенной драки. Каша их возня не интересовала.

– Хворь окутывает земли Славии. Темная пелена, которая пачкает драгоценную живь. Да, я знаю: в скором времени умрут многие из народа грязи. Вы ведь не можете этого допустить? Так не тратьте мое время…

Снова. Снова понадобилось искать ему жертву. Чтобы предавший братьев бессмертный мерзавец мог использовать ее для своих чудовищных, богомерзких прихотей. Напуганное лицо Ифанки стояло передо мной, как блеклый призрак. Это было невыносимо.

Опустошенные смаги собрались уже покинуть замок, когда Данко заговорил вновь.

– Один должен остаться. Чтобы поиски проходили быстрее. Ты!

Намары с гоготом сорвались с места и, окружив меня, толчками отделили от остальных. Каш-Данко склонил голову, как мне показалось, с вновь проснувшимся интересом.

– Останешься ты. Обменяете его на ту, которую украсит метка.

Я застыл, оцепенел в тоске. Они уходили. С сожалением, напряженные, с застывшими лицами – и все равно бросали меня, повинуясь одному короткому приказу этой твари.

«Нет. Надо сохранять здравомыслие!»

Раньше мне это почти всегда удавалось. Но то ведь было раньше. Самообладание осталось в прежней жизни, где не существовало кошмаров древности, проклятий, духов, нематериальных чудищ, живущих в телах людей, и колдовских штучек, помогающих с ними всеми бороться.

Индрик был прав. Я действительно плохо учился, будучи рарогом. Мне все еще было страшно…

Часть третья

И пламя опалило всех…

Глава двадцатая

Их трое, рожденных в пустом чреве отца Чернобога силами самой Нави – многоликой-безликой материи.

Пламя губительное, Мать матерей и Коронованный раб…

Из вырезанной главы книги «Владимирский бестиарий»

Музыка. Визгливая, непрерывная, уводящая из реальности куда‐то в дебри бессознательных и сумбурных эмоций музыка захватила власть над моим телом. Она напоминала море, которое мне доводилось видеть на картинках.

Волны мелодий бились о барабанные перепонки, пытаясь заполнить череп. Неспособные обрести покой музыканты надрывались вовсю. Каш подыгрывал им на окарине, отбивая ногой такт. Намары пустились в пляс, если так вообще можно было называть их судорожные, непонятные рывки. Жители замка растворялись во всеобщем безумии. А я не мог.

Мое единственное оружие – бесполезную секиру, проданную обманщиком‐торгашом, – забрали в тот момент, когда братья покинули неф. Теперь она лежала в куче другого оружия.

Хотя сейчас от нее все равно не было бы никакого толка. Навалившееся бессилие держало крепче самых крепких оков.

Здесь не предусматривалось окон, чтобы увидеть восход солнца, и тут нельзя было устать или умереть. Время совершенно не ощущалось в этом странном и пугающем замке. Мы словно стали заложниками бесконечной ночи.

Поначалу намары пытались втянуть меня в свои игры. Они щипались, толкали меня в центр зала, где находилось темное отверстие, точно слепой глаз, следящий за танцующими. Я отбивался, я кричал. Я не хотел смотреть на то, что находилось там, внизу. Некий животный инстинкт непрерывно твердил: «Не позволь им сделать это».

А остатки моего любопытства умерли в день, когда лицо Беляны треснуло, подобно фарфоровой вазе.

По приказу Данко намары все же оставили меня в покое: подтащив к основанию роскошного трона, усадили на холодные ступени подле ног своего повелителя. В каждом их жесте скользила трусливая угодливость. Отрешенно я подумал: «Что он творил с этим бедным глупым народцем? Какими опытами достиг такой власти над ними?» – эта мысль пугала и завораживала одновременно.

Внезапно музыка утихла.

Сизые и бурые человечки в порванных пыльных одежках расступились, пропустив в центр образовавшегося круга… Ифанку. Точнее, ее часть.

Голова несчастной была насажена на ржавую конструкцию, формами напоминавшую человечий скелет. Такой же, только настоящий, нам когда‐то давно показывали в Сокольской Школе.

Золотые кудри девушки выпрямились и запутались в ребрах каркаса. Она неуклюже переступала с ноги на ногу, как ребенок, который учится ходить. Выглядело это омерзительно: при каждом движении новое тело тряслось и скрежетало, челюсть клацала с глухим щелчком.

Намары встретили появление Ифанки одобрительным визгом. Наступило время нового представления. Каш встал – я ощутил движение ледяного воздуха – и оглушительно, на весь неф хлопнул в ладоши.

Музыка заиграла с новой силой. Теперь это была гротескно-веселая танцевальная мелодия, искаженная звучанием расстроенных и неподходящих для игры инструментов.

Ифанка качнулась, взмахнула тонкими жезлами-руками. Неведомая сила повлекла конструкцию вдоль колонн, закружила в вихре. Эта же сила направляла неуклюжие конечности со злобой бездарного кукольника. Рот несчастной был открыт в немом крике. Несколько намаров взобрались на плечи друг к другу и, сравнявшись с девушкой, запрыгали вокруг.

Я не мог смотреть на эти издевательства.

«Несчастная… Если бы я только прогнал ее, если бы не поверил горю. Тогда бы она, быть может, жила!»

– Нравится? – прохладный голос бессмертного донесся сквозь стену шума.

Я впервые осмелился повернуться и взглянуть в пустые глаза бывшего брата:

– Прекрати. Прошу, перестань. Отпусти ее!

Каш улыбнулся бескровными губами Данко.

– Зачем? Ведь весело.

Тогда я бросился к родной секире, о которой все не переставал думать, и наставил на него. Оружие дрожало в слабых руках. По ощущениям это было сравнимо с попыткой муравья напугать спящего быка. Одно сонное движение – и никакая сила в мире не сможет отскрести меня от зеркального пола.

Изначальное дитя Нави, живущее в теле смага, приподняло брови. Оно хотело увидеть, что я стану делать дальше. Но на большее моих сил не хватило. Мышцы вновь свела парализующая судорога. Я пошатнулся, и тогда Каш дунул на кончик лезвия, и тот начал темнеть и рассыпаться прямо на глазах, пока не осталась одна рукоять.

– К чему бессмысленная ярость? Ты только навредишь себе.

Я оскалился. Он вздохнул.

– А наставник еще спрашивал, почему я не люблю людей. Вы же глупы, как сорняки, невежественны и не способны утихомирить гордыню, даже если от этого зависит будущее ваших родных.

Музыканты остановились, чтобы не мешать хозяину говорить. Каш (или все же Данко?) встал.

– Вы ищете человека, который приходил в Халькард полгода назад. Он принес сюда темное учение, заключил недозволительный договор с кем‐то из крепости. Я учуял течение его живи даже отсюда. Невероятный, ослепительный поток Силы.

– Кто он? – спросил я через силу.

– Языком смертных этого не объяснить, – отмахнулся Каш. – Вы все равно не поймете божественной игры, в которой мы всего‐то-навсего взаимозаменяемые статичные фигуры. Хотя ты, да, ты – отличаешься от других братьев. Твой поток тоже иной. Он словно бы осквернен, но при этом и очень чист. Хотел бы я знать, как так вышло. – Льдинки его зрачков подозрительно сузились.

– Т-твари. Бессмертные твари объявились в Славии. Они связаны с марргастами – камнями, которые находят подле рек. Мы должны знать… – я торопливо пытался пересказать все, что могло быть важным, пока он молчал.

– Как победить бессмертного? – перебил Каш, упоенно разведя руками. – Ну конечно! Это просто, и я отвечу тебе: абсолютно никак! Матрицы, замкнутые в круг, невозможно разрушить извне. Только изнутри. А это значит, что лишь боги способны внести понятие смерти в нестабильную парадигму. Ты понимаешь, человек? Понимаешь, в чем тут подвох?

– Нет.

Да, я не понимал.

«Столько непонятных слов… Он говорит, что мы проиграли, потому что боги хотят, чтобы по земле ходили такие твари, как трехрогий? Жестокость как раз в их духе».

– Но не все потеряно. Убейте пророка, несущего знание нижних миров. Он смертен, так как у его существования иная цель. Убьете его, и перемены придут позже. Матрицы, конечно, никуда не денутся. Но, быть может, вам удастся остановить надвигающуюся лавину.

– Убить Нигола, – прошептал я.

– Попробуйте, мои жалкие глупцы-братья.

Силы утекали сквозь пальцы. Я продрог и вспотел. Голодные взгляды тысяч падших намаров вонзались в спину. Пусть это и было опасно, но я не мог не спросить:

– Ты ведь тоже был смагом. Почему же пошел наперекор? Ты видел, как жестока тьма и что она делает с нами! Зачем ты принял ее? Для чего?

– Глупый комок глины… Кем быть лучше: слепцом или зрящим? Прозябать безногим или стоять на ногах? Я вечен! Я принял судьбу существа более древнего, чем весь ваш Срединный мир Яви! Здесь нет места волнениям живи, а ваши катастрофы ничего для него не значат: в этом замке все останется как было.

Данко слегка наклонился, поманил парочку слуг, указав при этом на меня. Намары с поклонами отошли от трона. На их сморщенных мордочках больше не было прежних отголосков мыслей.

– Интересно, сможешь ли ты, как прежде, верить в сказки Братства, столкнувшись с жестокостью света? Не проклятых камней вам стоит сейчас бояться. Есть вещи куда страшнее обратной стороны справедливости.

Я закричал, когда цепкие лапки сизых карликов облепили со всех сторон. Они окутывали, словно кокон из острых ноготков. Меня тащили к краю дыры в полу. Каш-Данко смотрел на нас равнодушно и будто бы устало.

– Сын грязи, твоя живь говорит о многом. Не принимай судьбу. Она сулит лишь мучения.

Это последнее, что я услышал из уст древнего чудища перед тем, как намары скинули меня в бездонную яму.

Ничто. Теплое убаюкивающее ничто. Быть никем, не мыслить, не чувствовать, не являться, не воплощать. Прекрасное ощущение. Уютнее, чем в утробе матери. Вдоль пустоты скользили продолговатые тени умерших, и их мягкие обрывки трепетали на несуществующем ветру.

«Я счастлив? Хотя нет, здесь нет места для подобного…»

В нематериальной колыбели, подвешенной над бездной, не было ничего, кроме равнодушного вечного покоя.

Боги существуют. Я ведь говорила тебе. А ты не слушал…

Тихий шепот. Он нарушает гармонию смерти. У меня нет голоса, поэтому отвечаю мыслями: «Раньше их не было».

Раньше?

«Когда я был жив».

Ближайшая тень нежно коснулась висков, словно поощрив такое признание: верно-верно.

Голос, напротив, был удивлен.

Ты и сейчас жив, глупый.

«Странно. Тогда почему сейчас мне не страшно? Я боялся всю жизнь. Постоянно, ежесекундно. Сначала грома, буки, наказания. Потом отца, который мог ударить в приступе нездоровой ярости. Возможности ошибиться и попасться на обмане. И так было, пока я не встретил краснорогого, который показал, что такое настоящий ужас. Из-за него меня больше нет».

Ты устал. Пойми: все, что происходило, делало из тебя «тебя». Того тебя, что нужен нашему миру. Твоя живь говорит с тобой через сны, так начни уже ее слушать. Боги существуют. И они… напуганы. Они не такие, какими их видите вы. Скоро поймешь.

«Пойму что?»

Твоя участь взывает к тебе, – равнодушно ответил голос.

«И что мне делать с ее зовом? Я слаб. Есть смаги куда сильнее меня. А я просто жалкий обманщик и вор».

Ты не вор. Но ты и не смаг. Смаги всего лишь искры от трения колес судьбы. Тебе же уготовано стать пожаром.

Внезапно уютность этого места показалась мне напускной. Мысли потихоньку приходили в порядок, разум прояснялся.

«Постой, о чем ты говоришь? Что значит пожаром?..»

Мои сравнения сложны для твоего закостеневшего ума? Ты слишком долго спал, Агниса. Время выполнять обещания.

«Но я не хочу! Куда‐то идти, бежать от кошмаров, нести важную миссию. Почему другие, будь то боги или смертные, могут решать мою судьбу? Я устал… Отпустите меня!»

Бедное глупое дитя. Ты так устал от бездействия. Возможно, покой будет наилучшим для тебя исходом?

Мягкий кокон, проникнувший в мое естество, внезапно стал сжиматься, точно удавка. Или, скорее, как блестящие кольца бесшумно подкравшейся змеи. Мрак треснул. Боль пронзила то, что оставалось от тела и сознания, и я беззвучно закричал. Со всех сторон было совершенное Ничто.

Потом это прекратилось. Так же внезапно, как и началось.

Довольно. Нельзя повернуть вспять Их решение. Все фигуры собраны. Все ждут своего часа. Не кори себя: на любое действие уготована обратная реакция. Ты тот, кто ты есть, об этом говорят поступки. А люди не могут перестать быть людьми. Даже если до конца будут отрицать себя.

Почему‐то мне показалось, что невидимая собеседница в этот момент говорила именно про Данко. Говорила с жестокой насмешкой.

Твоя участь, твой долг – гореть ярко. Пусть твое пламя покроет землю! Мир должен измениться. Пока не поздно, пока не стало слишком поздно!

«Не слишком поздно для чего?..»

Иди к началу.

«О чем ты? Да о чем же вы все мне талдычите?!»

Тишина и мрак.

«Ма…»

…Они нашли меня на лестнице, прямо перед открытыми воротами, когда я лежал без сознания. Каш принял жертву и прогнал смагов, сказав, что я уже получил необходимые ответы. Ойла недовольно хмурился в сторонке, пока остальные помогали мне прийти в себя. Его такой расклад наверняка не устраивал. Но что ж поделать, ведь я не напрашивался.

Выбравшись наружу, я постарался пересказать наш с Данко разговор, умолчав лишь про падение в бездонный колодец и разговор с давно умершим человеком.

Темнело.

Братья сказали, что я провел внутри проклятого замка несколько дней. Даже не верилось. Сейчас это место, казалось, готовилось закрыться, точно раковина хищного моллюска. Новая жертва усыпила древнее чудище еще на несколько лет. И все благодаря нам. Нам и нашей беспомощности.

Мы – всадники в серых плащах – повернули назад и направились прочь от проклятой башни, выраставшей из земли. Прочь от провала в мир Безмерной Мертвости.

Вжавшись в крепкую лошадиную шею, я оглянулся и в последний раз посмотрел туда, где сгнило само понятие жизни, а на дне колодца продолжили звучать голоса ушедших. Неужели это действительно произошло? Я мог ошибаться. В конце концов, я уже и не помнил, как звучал ее голос…

Да, я хотел оправдать случившееся страшным сном или какой‐то особенной способностью Изначального. Мертвецам ни к чему говорить с живыми. Вот только странность уже имела место быть: сначала в катакомбах под Каменновысью, потом в подвале с мавкой.

Этот голос снова спас мою жизнь. Голос матери.

Веленика ждала нас снаружи, за стенами крепости. У ног белой кобылицы кучно валялись полудохлые жвылы с обломками стрел, торчащими из отвердевших тел. Когда я спешился и поравнялся с наставницей, она крепко меня обняла.

– Вы узнали?.. – спросила она, едва сдержав волнение.

Ойла ответил быстрее, чем я открыл рот:

– Вот он узнал, – и звучало это почти как: «Какое совпадение! Снова этот доходяга в центре внимания».

– Каш говорил с ним, пока мы делали необходимое. – Фес так и не смог произнести правду о работе, которую каждые пять лет были вынуждены выполнять наши братья с Севера.

Мы решили вернуться в Крепость-Улитку. Там могли остаться следы пребывания Нигола. Если Каш не соврал, то лжепророк заключил с кем‐то договор и, возможно, создал еще одного бессмертного трехрогого. Подтверждением нашим догадкам служили недавние смерти.

– Но что будет, если мы столкнемся с очередным немертвием? – вяло поинтересовался я у Феса, дав ему пищу для размышления.

«Мы не готовы к схватке, как ни крути. Так еще и убить порождение лжепророка невозможно!»

– Надо рассказать братьям правду. Они достойны знать, что происходит прямо у них под носом. Вместе мы найдем выход. Если надо, вызовем помощь из столицы. Нельзя бросать их и Халькард беспомощными.

– Я уважаю твое мнение, брат. Допустим, мы найдем того, кто вступил в заговор с отступником. Надо будет привезти его в столицу и допросить. Сможет ли Индрик обеспечить нам незаметное отступление? Предателем может оказаться кто угодно. – Веленика настороженно водила луком по сторонам, пытаясь уловить мимолетное движение снега на нашем пути. Жвылы могли атаковать в любой момент.

Я постарался разложить подсказки Каша-Данко по полочкам памяти.

– Каш сказал, что был заключен договор. И что в Халькард принесено темное учение. Возможно ли, что Нигол искал себе ученика? Выходит, один он не справляется?

– Или он готовится к чему‐то, что может помешать его деятельности, – прохрипел Ойла.

В лапах старого ворона сверкал серебром грубоватый клинок из доброй стали, который тот любовно протирал тряпицей. Мне не нравилась его сосредоточенность. Старики первыми чувствовали дрожь земли, готовящейся к кровопролитию.

– Вы не задумывались, зачем кому‐то бесконтрольно плодить неубиваемых чудовищ? Не пустая же прихоть. Подобными силами просто так не раскидываются, кхе.

– Бесконтрольно ли? – заметил Фес. – Все упирается в причину возникновения тьмы и способ борьбы с ней. Остальное – пустые догадки.

– Нет ни одного доказательства, что существ, подобных трехрогому немертвию, нельзя уничтожить. Мы пока просто не нашли способ, как это сделать, – добавила Веленика. – Да, Каш говорит иное. Но он не желает облегчать нашу работу. Для него, как для истинно-Изначального дитя, наши жизни – пустяк. Вереница забавных фигур, не более. Он мог солгать.

– Зачем? – спросил я.

– Для развлечения. Или черви в его гнилой башке могли до конца пожрать остатки единственной извилины. – Лицо Ойлы заострилось, он внимательно посмотрел на свой меч единственным глазом. – Срединный мир не выдержит такого обилия бессмертных. Равновесие будет нарушено.

Я вспомнил слова из пустоты, но промолчал. Боги не такие, как вы думаете. Те, что допустили гибель невинной девочки ради создания трехрогого, вполне могли сотворить нечто подобное. И плевать им на равновесие.

– Каш все же подтвердил, что убийство Нигола приостановит бедствие. Если мы найдем ученика, то, выходит, надо будет избавиться и от него? – подключился к размышлениям я.

– Осторожно!

Стрела Веленики сбила жвылу в прыжке. Она пролетела мимо меня и с хлюпаньем исчезла в сугробе.

– Чертово семя, – следом за жвылой полетел плевок старика. – Когда‐нибудь я доберусь до той дыры в Кумельганах, что производит на свет всех этих уродов. И в руках у меня будет отнюдь не сталь, нет. Что‐нибудь горючее и в огромных количествах!

– Ты зря поддаешься гневу. Жители Кумельган не виновны в наших бедах. Они не врали, говоря, что не могут создать существо, подобное тому, которое резвилось во дворце. Эта сила, – Фес качнул головой, словно спал и не мог заставить себя проснуться, – сила не из нашего мира.

– Хочешь сказать, что здесь действительно могут быть замешаны боги? – осторожно спросил я, попытавшись подобраться к интересующей теме.

– Ты же не верил в них? Каш был так красноречив? – удивился Фес.

– Раньше не хотел верить. Но только глупец всегда остается непреклонен.

– И то верно, – согласился наставник. – Нет, не думаю, что это они. В книгах Братства нет упоминаний о встрече с богами. Всегда были лишь люди и окружавшие их тени. Мы одни с нашей бедой.

– Однако вы говорили мне, что шишигари – порождения Чернобога. Раз так, он мог выпустить из низших миров что‐то новое.

– Как в некоторых предсказаниях? Придут звери Тьмы и будут рвать всех, не разбирая, под какими богами те ходят? Вот уж не уверен.

– А Чернобог для многих из нас – это скорее символ бесконечной людской греховности, которая и порождает всех чудовищ, – печально улыбнулась Веленика.

Что ж, объяснила вполне доступно. Я и сам раньше не хотел принимать существования всемогущих персонажей с головами животных, имеющих сто рук и стреляющих огнем из божественных пупов. Не могли же все выдумки на свете оказаться правдой.

Но все же… все же зерно сомнений было посеяно, и притом весьма удачно.

Глава двадцать первая

Растут…

«Надо наведаться в Фензино».

Ослепительная вспышка прозрения произошла внезапно, как удар по голове. Не знаю, навел ли меня на догадку грозный и пугающий вид неумолимой крепости во льдах или натолкнуло возвращение к цивилизации в целом. Просто сама собой сложилась картинка. Голос матери в бездонном колодце и трехрогая говорили об одном и том же.

Вернись туда, где все началось.

Все мои злоключения и страхи – все возникло там, на руинах мирной жизни.

Подобный шаг казался даже более рисковым, чем поход в одиночку на трехрогую тварь. Вернуться к истокам своих ошибок было… страшно. К тому же, скажи я остальным, что намерен прислушаться к советам ночных кошмаров, братья бы посмеялись. А потом заперли бы меня посерьезнее, чем в прошлый раз.

Я не безумец. Точнее, не безумнее многих братьев. Вот Ойла: он, наверно, превзойдет пятерых подобных мне. Следовать указам невидимых голосов – как раз в его духе. С другой стороны, объявлять наставникам, что некие мистические силы через сны и мороки посылают знаки о моем предназначении, – еще большее безумство.

Иди к началу.

Я уже не знал, в чем моя главная цель. Месть? Она давно переросла в нечто большее – в извилистую дорогу смертника, который уже может различить контур виселицы, уготованной ему. Стремление отомстить превратилось в мрачный триумф неизбежности. Так не стоило ли ускорить шаг, раз бояться больше нечего?

Милая косматая лошадка тряхнула головой, опасливо поглядев в небо. Я слегка отвлекся от невеселых мыслей. Показалось, что в багровом зареве заката явственно пронеслось знакомое пятно – черная птица с горящим взором. Затем послышались крики.

Над Халькардом стоял дым.

Стромир сказал, что через главные врата внутрь нам не попасть. Но у Братства всегда были пути отступления, о которых не стоило знать простому люду. Главное преимущество большой библиотеки – где‐то всегда найдутся копии чертежей с подробным планом города-крепости. О них не помнил даже градонаместник. Зато знали смаги.

– Эта система спасла множество жизней во времена Великой осады, когда в крепости закончилась провизия, – Стромир рассказывал про потайные ходы, отстроенные когда‐то под Халькардом. – После победы она была разрушена. Смагам удалось сохранить лишь несколько путей для своих нужд. Обычно именно так мы вывозили девиц для Каша. Я точно не помню, где расположен проход. Братья боялись огласки. Но иначе было нельзя.

– Иначе было нельзя… И все же ты сбежал отсюда, стоило Симеону только пальцем поманить. – Ойла хмыкнул. Увидев дым, старик будто стал злее прежнего. – Тогда как другие остались нести ответственность за этот страшный грех.

– У каждого свой путь, брат. Ты просто не всегда можешь это хорошо разглядеть, – холодно ответил Стромир одноглазому.

– Уж не трусости ли тот путь? Тогда да. Его я вижу плохо.

– Довольно вам! Нет времени на ссоры. Люди в беде, а мы тут языки сушим, – сказала Веленика и стала рыскать взглядом по сугробам и бесконечным столбам выжженных деревьев. – Как тот проход выглядел?

– Говорю же, не помню. Вроде пня большого или еще чего, – наморщил лоб Стромир.

– А это еще кто тут скачет?

Я ощутил некое движение и, обернувшись, увидел человека, прижавшегося к земле. Лица не разглядел, так как уже стемнело, но сразу бросилось в глаза его странное одеяние – тонкая рубашка на худеньком теле.

«И это в мороз?»

Веленика подняла фонарь, посветив по сторонам. Но напротив уже никого не было.

– Человек? Или, может, оборотница? – предположил Фес.

– Род перевертышей одежду только в угоду нам носит. И то не всегда, – не согласился я.

– Ты разглядел ее?

Это была женщина. Длинные кудрявые волосы я точно запомнил. А еще…

– Я видел отблеск, как болотный огонек, только этот был красным.

– Значит, не человек, – поморщился Ойла. – Но нам сейчас некогда нечисть шугать. Пускай уходит, треклятая.

«Пускай, конечно».

Но после трехрогой твари я стал чересчур мнителен, тревожен. Что‐то мешало продолжать поиски. Красные блики, красные блики… Это были глаза? Но ведь ни у кого из младших народцев они не отсвечивали красным. Золотом, серебром, янтарем и смарагдами – да, но никак не рубинами…

Всполох света отвлек всех нас от поисков. Чужой фонарь загорелся за деревьями. Приблизившись, мы увидели темный проход, уходивший под землю, а рядом – Индрика в полном облачении и несколько рослых смагов. Кругом на расчищенной полянке кучно дымились трупики поджаренных жвыл.

Разглядев, кто перед ними, братья опустили оружие и заметно расслабились.

– Что произошло в крепости, Верховный наставник? Мы видели дым, – спросил Фес, спрыгнув с коня и низко поклонившись.

Индрик изучал Феса с отстраненным любопытством. Не как брата и боевого товарища.

– Это ты мне скажи. Брат, – с нажимом сказал он, оперевшись на рукоять меча. – Не я обманом проник в чужой дом ради злого умысла. И не я пошел к Гнилому коню за советом. Не я…

– Ты все неправильно понял, олух. – Ойла с гневом закатил уцелевший глаз. – Впрочем, как обычно.

Индрик мягко улыбнулся, перестав напоминать того добродушного хозяина, что встречал нас несколькими днями ранее.

– Изволь. Объясни мою ошибку.

– А что тут объяснять? Невестушка к нам пошла, потому что за вами, братцы, дурная слава, точно грязный подол за нерадивой бабой. А в столице свой немертвый объявился, не хуже вашего. Мы должны были знать, причастен ли Каш к тем деяниям. Узнали.

– Он ни при чем, – закончил его мысль Индрик. – Могли бы меня спросить. У давних врагов, как говорится, секретов нет.

– Так что произошло и почему вы вышли за пределы крепости? – вновь подал голос Фес в попытке отойти от вопиющего поведения старика.

– Никого не встретили по пути?

– Никого. Разве что… Иван девушку видел. Мельком.

– Что? Куда она пошла? – Верховный наставник Халькарда потемнел лицом, дав знак своим помощникам. Те вновь взялись за оружие.

– Не знаем. Быстрая попалась бестия. Неужто ее ищете? – опять съехидничал Ойла.

– Может, и ее. Дурные дела творятся в последнее время в моем доме. Надо вам самим послушать. Наместника…

– Наместника послушать? – спросила Веленика, не вытерпев долгой паузы.

Верховный наставник даже не стал укорять смагу за нетерпеливость:

– Нашли сегодня загрызенным. В подвале собственного дома. Внучка – последняя из их Рода – как к нам прибежала, такого понарассказывала, борода дыбом встала! Идемте. Мы все равно ее, похоже, не догоним.

– Кого? – разом спросили я, Фес и Стромир.

Вместо ответа Индрик задумчиво почесал шею со свежей раной прямо под челюстью:

– Вот вы когда‐нибудь видели баб, которые по отвесным стенам лазают? А эта прямо в обход врат – взяла и перелезла.

Внучкой наместника северной границы и единственной живой носительницей родовой фамилии Столпывских оказалась семилетняя рыжая Настенька – худенький, болезненного вида ребенок. Она целиком умещалась на колченогом табурете, предоставленном кем‐то из смагов. Пока старшие женщины готовили пирожки, Настя смирно сидела в сторонке, хлопая карими глазенками и ковыряя веснушчатым пальцем какую‐то щепку.

Когда мы вошли в комнату, где раньше размещали обеспокоенных гостей, девочка замерла. Мне она напомнила пугливого суслика.

– Она не вернулась? – тихо спросила Настенька.

Индрик явно чувствовал слабину перед детьми, ведь слова давались ему с трудом. Пока мы отряхивались от снега, он мягко поинтересовался, не решившись перевести взгляд с камина на девочку или подойти ближе:

– Ты точно уверена, что это была твоя мама?

– Да.

– Покойная Дивна Столпывская? Задранная волками на охоте?

– Да, да, да! Почему вы мне не верите? Это она, самая настоящая! Папа говорил, что она больше нас никогда не покинет! – Девочка скривилась: явно собиралась заплакать.

Тощая женщина из Братства подскочила к ребенку и принялась успокаивать, ласково огладив по спине.

Индрик вернулся к нам, разведя руками.

– Сами слышали.

– Она увидела свою умершую мать? Сегодня? – переспросил Фес, не поверив услышанному.

Веленика со стоном стиснула виски руками и начала их массировать.

– Это, должно быть, какая‐то ошибка, – пробормотала она. – Вы проверяли ее на наличие одержимости? Шишигари порой проявляют странные способности, особенно когда носитель так юн, как эта сударыня.

– Градонаместница Халькарда Анастасия Столпывская. И она чиста, как хрустальный кубок, – устало поправил Верховный наставник. – Пока из столицы не придет указ о смене власти, она здесь за главную. Так что прояви-ка уважение, сестра.

– Невероятно, вы притащили ее сюда, к этим жутким рожам, – возмутился Стромир. – Где Бойко, где глава стражи, где моя мать? Ваша обитель не место для маленьких детей. Пусть ее уведут.

– А некуда. Дом наместника сгорел. Большинство смагов заняты спасением важных бумаг. А в отцовском такое… Хотя чего я болтаю? Сами спросите у Насти. Она лучше расскажет. Анастасия!

Девочка оторвалась от бедра успокаивающей ее женщины и печально поглядела на Индрика. Выглядела Настя скорее утомленной, чем напуганной, и это удивляло меня больше всего. Абсолютное равнодушие к последним событиям минувшего дня.

– Снова? Но я уже говорила, что там было. Папа вернул ее. Вернул маму!

Дальнейшее напоминало скорее страшную сказку, поведанную на ночь, чем реальную историю, произошедшую с одной бедовой семьей.

Здесь, на границе Арасании и Кумельганских лесов, охотой промышляли все, независимо от пола и возраста. Красавица Дивна не отставала, с превеликим удовольствием следуя традициям родных краев. Не было никого искуснее в уничтожении жвыл, чем она. К сожалению, эта самоуверенность и стала причиной гибели невестки наместника.

Погнав стайку слизней прочь от крепости, она так увлеклась, что не заметила, как отдалилась от друзей и заплутала. Тело Дивны нашли лишь через несколько дней, обезображенное лесным зверьем.

Настя тяжело переживала утрату. Но гораздо сильнее было горе ее отца Ставра, любившего жену более страстно, чем чистое небо любит ясное солнце. Маленькая семья на долгие месяцы погрузилась в отчаяние. Пока на пороге дома не появился человек.

Настя не запомнила его лица, только сумку для письменных принадлежностей. Он о чем‐то долго говорил с отцом девочки. Затем гость ушел, и Ставр проплакал всю ночь. А через день случилось чудо. Даже два: исчезла вредная нянька Полынка, щипавшая Настю за шалости, и вернулась Дивна.

Девочка утверждала, что мать ничем не отличалась от себя прежней.

– Только глазки были странные. Точно яхонты, – добавила Настя с робкой улыбкой.

Отец никому не сказал о возвращении жены и строго наказал дочери молчать. Прислугу распустили почти всю, кроме самых нелюдимых и верных работников.

– Отец как‐нибудь объяснил, как он вернул твою маму? – спросил Ойла, прервав спутанный рассказ, который то и дело дополняли местные смаги.

– Он только раз сказал, что это слишком дорого обошлось. Слишком большая цена, слишком большая – вот что он твердил себе под нос, – вспомнила Настя.

С матерью они виделись редко. Та почти не выходила из своих покоев, обустроенных в подвале, и лишь изредка позволяла себе ночные прогулки.

Большая часть дома оказалась заперта на ключ; вскоре это стали делать на ночь и с Настиной комнатой. Ставр перестал общаться с кем‐то, кроме жены, и выходить на свет. Он похудел, осунулся, сам стал походить на свежий труп с вечными синяками под глазами и бескровными губами.

А потом он умер. И Настю забрали из пустого дома, в котором к тому времени слуг не осталось вовсе. Она никому не сказала про Дивну, как и обещала, но одним вечером вдруг захотела ее увидеть.

Настя боялась, что мать может решить, что ее все бросили, и тайком пробралась обратно. Спустившись в подвал, девочка с трудом отперла тяжелую дверь, окованную железом. Дивна была внутри.

На Настю женщина не обращала внимания, только пела вполголоса и не переставая кружилась по комнате.

– А холодно там было, просто жуть! – продолжала рассказ девочка.

Вскоре она устала от попыток разговорить родительницу и решила вернуться наверх. В этот момент в Дивну словно вселился бес. С рычанием она бросилась на дочь, повалила ее и сбежала.

Настя поняла, что совершила ужасный проступок, ведь раньше отец запрещал ей надоедать матери. «Она очень устала, милая. Ей нужно время. Только не ходи к ней без меня».

Осознав свои ошибки, девочка побежала за помощью. И оказалась здесь.

– Мы стали искать женщину, что могла бы напоминать ополоумевшему Ставру его жену. И клянусь, я своими глазами видел, как точная копия Дивны бросилась прочь от горящего дома градонаместника и вскарабкалась по отвесной стене! Прямо по намерзшему льду! – виновато покосившись на Настю, Индрик не сдержал ругательства.

Я постарался усмирить бушующие в душе эмоции и обратился к девочке:

– Скажи, а тот странный гость оставлял твоему отцу какую‐нибудь вещь? Вроде камня или украшения?

– Не знаю. Я только видела, как папа прятал что‐то ночью, бормоча, что не станет сейчас искать воду. Он много говорил сам с собой в последнее время. Вы думаете, писарь виноват, что все умирают? Он, да?!

Наместница несокрушимой крепости снова наморщила нос. Веленика крепко прижала девочку к себе и одними губами приказала всем остановить расспросы. Индрик взял нас за плечи и протолкнул в соседнее помещение.

Там он почесал шею и словно попытался оттянуть неприятный момент.

– Сейчас снаружи творится черт-те что. Пожар удалось потушить. Но как объяснить людям гибель наместника и наличие в доме Ставра нескольких мертвых тел? Как бы не начались волнения.

– Тебя только это волнует? – процедил Ойла, растерев сухие ладони. – Ставр, должно быть, кормил слугами жену. Она немертвая тварь.

– Еще он припрятал какой‐то предмет. А учитывая упоминание воды, я уверен: это был марргаст, – уточнил я. – Но, главное, мы хотя бы узнали, как действует Нигол. Осталось понять одно: зачем?

– Это невозможно. Даже боги не способны вернуть к жизни умершего. Не таким, какой он есть, – убито сказал Стромир, коснувшись своего оружия в тщетной попытке обрести прежнюю уверенность.

– А может, она и не похожа на себя. Откуда ты знаешь, как исказилось восприятие людей, спятивших от горя? – Ойла подошел к окну, прижался ухом к закрытым ставням. – Хм, и волки перестали выть. Паршивый знак.

Пока в Халькарде царил хаос, а небольшая группа смагов вместе со стражниками копалась в обугленных развалинах некогда роскошного дома, мы сидели в главной библиотеке Братства Тишины. Круглое помещение без окон и всего с одним столом, свободным от книг и скомканных листов, казалось крохотным. И вот почему.

Я впервые видел, чтобы древние сокровища, различные реликвии и вместилища книжной мудрости лежали просто так, на полу. Между этими шаткими горками в два человеческих роста, умело маневрируя, носился тщедушный карлик с пальцами, испачканными чернилами. Пожар взбудоражил библиотекаря до крайности.

– Опасно, как опасно! Надо позаботиться о главном! – бормотал он себе под нос.

Пока мы с Фесом и Индриком пытались вмешаться, он несколько раз упал, чуть не разбив длинный нос. Но тут же шустро вскакивал, бежал сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь навести порядок как в своей голове, так и в своих владениях.

Я немного понимал этого карлика. Случившийся рядом пожар мог здорово навредить главной сокровищнице Братства. А тут еще мы свалились как снег на голову. Крохотный смаг разрывался на части. Когда мы зашли в библиотеку, он был занят созданием списка самых ценных дневников и бестиариев, чтобы перевезти их в место «уж побезопаснее этого».

Лишь Индрику удалось охладить праведный гнев библиотекаря, чтобы мы наконец‐то озвучили свои требования.

Карлик нахмурился, услышав про подробный пантеон богов, затем просиял, когда прозвучала просьба найти «Повесть о жизни Базилеса Великого Учителя», и зашел в тупик, когда вмешался я, потребовав принести любую книгу, где описывался в подробностях камень-марргаст.

Завалив карлика поручениями, мы стали ждать.

– Хорошо все‐таки, что Стромир – сын той женщины, – задумчиво молвил Индрик. – Если бы не он, боюсь, Нариса сразу же начала бы зачищать наши ряды. Полетели бы головы. – Он вытянул ноги – и ту, что из плоти и крови, и металлическую, – насколько позволяло пространство библиотеки. – Уж это она умеет. До правды докапываться, ага. Ваш друг ведь не станет распускать при ней язык?

Он говорил о старом вороне, который пошел вместе с Веленикой и Стромиром изучать дом сына наместника, где держали ожившую покойницу. Все надеялись, что Ойла не станет плеваться ядом в помогающих ему людей.

– Вот лист. Там все Боги. Как вы хотеть!

К нам семенил домовой, похожий на огромный комок свалявшегося войлока, волоча за собой длинный и ветхий на вид пергамент. Вручив сокровище смагам, домовой с важной мордочкой побежал искать хозяина библиотеки.

Мы склонились над столом. На предложенном свитке оказалось изображение огромного дерева. Крона его была ярко-голубой, ствол – коричневым, а разросшиеся под землей корни отличались густым агатовым цветом. Рисунок был выполнен скрупулезно и точно: каждая, даже самая незаметная деталь оказалась выведена с особой любовью.

По обеим сторонам от дерева шли колонки с перечислением богов и их ролей: от самых грозных и влиятельных до малоизвестных богов злаков и простудных хворей.

– Карколист, каким его видели наши предки. Древо мира, – произнес Фес с благоговением, едва коснувшись мозолистыми пальцами чернил. – Хороша работа. Правь – крона, небесный Ирий, мир снов и обитель покинувших Род. Явь – земли срединные, где живут люди и малые народцы.

Я проследил за движением его руки. Неожиданно рисунок коры сложился в тысячи коричневых существ, сцепленных меж собой: были там и люди, и нечисть, и совсем непонятные фигуры.

– Не хочу показаться глупцом, но, думаю, нам следует поискать среди богов Нави. – Индрик подтянул желтоватый пергамент к себе.

Их имена были написаны в самом низу, и было там не так уж много.

«Есть ли среди них тот, кто вдохновил Нигола на преступные мерзости?»

Правда, меня больше волновала работа неизвестного художника. Нижние миры казались чем‐то знакомым: среди извилистых корней, точно между ненасытных щупалец, вонзившихся в твердь, горели золотые глаза Чернобога. Живые и надменные.

Карлик прервал негромкие споры Индрика с Фесом, притащив толстенный фолиант в кожаном переплете, и сдул с него пыль прямо на меня. Это нашлась история нашего родоначальника: все его мысли и уроки, изложенные мелким почерком на тысяче с лишним листов. Верховный наставник сразу перехватил книгу, разложив ее над рисунком.

Спорить мы не стали, ведь все еще находились в гостях.

– Вот про марргаст я ничего не нашел, – извиняющимся тоном сказал низкорослый смаг, разведя руками. – Только сборник самоцветов Севера каким‐то боком затесался среди прочих книг.

– Этого не надо.

«Какое разочарование!»

Получив в распоряжение освободившийся пергамент, я вновь уткнулся в него взглядом.

Среди прочих интересных деталей: снизу миры Нави подсвечивало мертвенное зеленоватое сияние. От цыган я слышал байку о сломавшемся солнце, которое начало дарить подобный свет. Боги решили спустить его под землю, подарив нам новое, из глаза Ярило. А старое осталось навеки заточенным в Трех Подземных Царствах.

Я уже видел его свет. В своих снах… Нет. Когда прозвучал кошмарный рев и трехрогий посоветовал бежать.

– Вас это точно заинтересует! – необычайно громко прохрипел кто‐то.

Впервые я видел, чтобы Ойла открывал дверь ногой. Хозяин библиотеки дрогнул и посмотрел на вторжение с немым укором, но вмешаться не рискнул. Побоялся. Старый ворон ковылял мимо завалов, отпихивая и расшвыривая мешающиеся бумаги. Под мышкой он держал странный хрустящий сверток размером с телячью ногу, завернутый в мешковину.

– Вижу, улов богатый, – без особого удивления пробормотал Фес, не подняв взгляда со страниц рукописи. О цепкости и настойчивости Ойлы в Братстве знал каждый.

– Еще какой.

Старик смел со стола лишние предметы и кинул на него свою добычу. С большим трудом, надо сказать. Увидев, что Индрик готов вновь сцепиться с неприятелем, Фес быстро заговорил:

– Послушай, если это чей‐то труп, то отдай его Нарисе. Мы заняты. Здесь, в записках Базилеса, сказано, что Братство сталкивалось с темным учением ранее!

– Дай угадаю. Хм, вот таким, да?..

Старик сдернул ткань с найденного предмета, и в воздухе распространился запах горечи. На столе, насколько подсказывали мне знания, полученные в школе знахарства, лежала женская грудная клетка. Она была лишена большей части плоти и иссушена до корки, которая тотчас начала отслаиваться.

Карлик-библиотекарь застонал себе в ладони.

Нехарактерный для трупа цвет сгнившей черники был не самым важным. В центре развернутых, как крылья, ребер пульсировала жизнь. Плотная опухоль размером с мой кулак сжималась и разжималась на том месте, где должно было быть сердце.

Все, за исключением библиотекаря, подступили ближе.

– Нашел в камине. Девочка дала хорошую подсказку, умница. Ставр цеплял мешок с этой дрянью на крючок внутри дымохода, которым в тот момент никто не пользовался. Вот почему у них дома стоял жуткий холод, – довольный собой, Ойла ходил вокруг зачарованных смагов.

– Возможно, не только поэтому, – вдруг подал голос карлик. Преодолев первое смущение, он пояснил: – Это же Семя. Семя Тьмы. Как в книге «Сказания про Явь, Правь и Навь». Подождите, сейчас найду.

Он бежал на другой конец зала, смешно перепрыгивая через завалы книг. Пока он рылся вне зоны видимости, Ойла ехидно ткнул Верховному наставнику Северной обители пальцем в грудь.

– Как ты проглядел столь злое колдовство? Этот кусок мяса пытались сжечь. Много раз! Сынок наместника хорошо поработал: отделил голову, руки и низ, снял кожу, мясо. Это ведь была чья‐то дочь, брат Индрик. Твоя вина: ты не уследил!

– Замолкни, старый брат, – угрожающе тихо произнес Индрик. – Не тебе, простому охотнику, указывать мне, как вести дела в собственном городе. Все сбиты с толку, а не только Халькард.

– Нашел! Нашел. – Карлик принес знакомую книгу, но в более дорогом золоченом переплете. – Я же помнил, что читал ее когда‐то давно. Вот здесь, пятая снизу строчка: «Колдун, коль хочешь воинство создать, я помогу, – златая молвила тень. – Нужно семя, только и всего. Лишь Семя Тьмы. Оно откроет двери. Из мертвых тел все выпьет соки, в груди взрастет заместо сердца твоего».

– Откроет двери – это про врата в золотые чертоги? Первый из Подземных Дворцов? – предположил я. И как мы с Радогостом пропустили это? Истина была прямо под носом!

– Возможно. Сказания про Явь, Правь и Навь – это вымышленные истории, написанные Владимиром до его славного бестиария. Я и подумать не мог, что в нем найдется упоминание настоящего зла.

– Отдай. – Ойла вырвал «Сказания» из рук библиотекаря. – Здесь объясняют, что такое Семя Тьмы и для чего оно нужно?

– С его помощью создают воинство, – напомнил я, а затем меня осенила внезапная догадка.

Быстро отобрав у наставника нож, я склонился над странно пахнущим телом. Когда лезвие проткнуло податливую корку, грудная клетка дернулась. Смаги хотели вмешаться, но я знал, что поступаю правильно, поэтому, отодвинув Феса локтем, торопливо продолжил вскрывать пульсирующий нарост.

Внутри лежал черный камень с поверхностью, точно испещренной оскаленными лицами. Семя Тьмы. Марргаст.

– Он нужен, чтобы создавать немертвия. Марргасты выращивают в наших телах. Это не горная порода, кто‐то намеренно скидывает их в воду…

Затем у меня немного раздвоилось в глазах.

Глава двадцать вторая

Аист – птица особо почитаемая, наделяемая человеческими свойствами. Это хранитель и оберег земли. Пращур Налесовых выбрал его для своего Дома не просто так…

Из письма к (зачеркнуто)

Хорошо, что остальные смаги были крепче меня. Их даже не стошнило. Ойла выковырял ножом марргаст, завернул в тряпицу и спрятал в сумку, Индрик принялся раздавать поручения рарогам, а Фес упаковал перечень выдуманных историй великого борца с чудовищами для дальнейшего изучения.

– Выходит, подобных сделок он мог совершить бессчетное количество. Как нас еще не завоевали, – бормотал он. – Поразительно!

– Если Семя Тьмы открывает путь к золотым чертогам, значит, Нигол как‐то связан с Кашем? Тот наверняка сам его и обучил этой темной науке, – предположил я. Оставалось терпеливо дожидаться, пока домовой любезно принесет мне чистой воды.

– Ну нет. – Индрик отпустил подчиненных и сел рядом. – Он, конечно, тварь древняя и гадкая, но зачем ему такие хлопоты? Учить того, кто пошатнет равновесие сил и сможет перехватить бразды правления? Нет, Каш не амбициозен. Он иного жаждет…

– Вот как? – Злость вспыхнула ярко и коротко, как горюч-трава, и сменилась выученным равнодушием. – Вы, должно быть, успели поговорить с Изначальной гадиной о ее планах за кружечкой сладкой медовухи? Угадал?

– Не такая уж он и гадина, если смотреть в масштабе вечности. Хотя ты мне не поверишь, но и от него бывает польза. А чего хочет Каш, догадаться легко. Сам посуди, зачем ему девицы?

«Только не говорите, что для…»

– Дитя он хочет, – Ойла с омерзением содрогнулся.

А вот Индрик отнесся к этому проще: он даже слегка усмехнулся, побарабанив пальцами по столешнице из ледяного дуба – дерева, которое росло только в этой части Славии и отличалось особой крепостью.

– Верно. Надеется получить наследника.

– Наследника чего? – Я ни на миг не поверил в стремление твари обрести семью. И оказался прав.

– Каш заточен в своем замке у границы Нави. Он обречен жить на цепи, сторожа несметные богатства своего бога. Заполучив Данко, Каш, вероятно, подумал, что вместе со смертным телом ослабнут оковы. Что он сможет ступить на землю людей. Но все вышло иначе. Теперь его мучают плотские желания вместе с памятью прошлого. Возможно, Немертвому кажется, что это дитя сможет заменить его на проклятом посту.

– И вы, зная обо всем, продолжаете возить ему невинных девушек? Чтобы он мог сбежать из своей клетки!

– За сотни лет у Каша ни разу не вышло. Пусть в человечьей коже, но он остается порождением иных миров.

– Хватит пустой болтовни, – вмешался Ойла, которого злило упоминание недавнего провала. – Мы должны донести новое знание до Симеона. А как только вы поймаете ожившую мертвячку, привезите ее в Солнечную долину.

Индрик не подал виду, что зол или возмущен.

– Ты, брат, конечно, прав. Вот только не пойму, отчего это жительницу Халькарда я должен везти в столицу? У нас есть ученые головы ничуть не хуже ваших.

– Жители на то и жители, что живые. А эту красноглазую пигалицу надо изучить в столице, раз мы первыми с такими столкнулись. Уж не обессудь, наставник. – Ойла издевательски ощерил остатки зубов.

– Спорить не будем. Дело пустое. Как Симеон напишет, так и сделаем.

Индрик тяжело встал со стула под жуткий скрип древесины, отряхнув колени, потянулся и глянул в окно. На границе небесного купола алела заря. Приближался долгожданный рассвет.

– Оставайтесь еще на день. Вы устали. Я прикажу, чтобы вам постелили в дальних комнатах, где никто не будет мешать. Забудем дурное. Оно пока не пришло, а когда появится, мы будем готовы.

– Извини нас, Верховный наставник, но время уходит. Медлить опасно. – Фес согнул спину в глубоком поклоне. – Не гневайся и не держи обиды, ведь мы этого не хотели. Ваша обитель помогла. Теперь пора домой.

– Эх… Тоже верно. А я хотел вам рассказать, как в одиночку заточил сотню голодных «таящихся» шишигари. Славная была битва. Из одежды на мне в тот чудесный день был лишь деревянный меч!

Пока мы спускались вниз, Индрик продолжал говорить в своей прежней хвастливой манере, красочно жестикулируя. Нас уже ждали Стромир с Веленикой, вытиравшие лица от сажи поднесенными полотенцами. Верховный наставник все порывался дать нам своих алмагусей – животных, похожих на обычных гусей, только гораздо больше и свирепее. Летать алмагуси не умели. Их запрягали в сани, и так они могли без сна и пищи бежать хоть тысячу верст.

И хотя лично мне затея показалась соблазнительной, старшие отказались, решив не рисковать и просто заменить лошадей.

Пока я пил принесенную с запозданием воду, в сени незаметно проскочила юная градонаместница Настенька. Девочка держала во рту леденец и искала кого‐то взглядом. Найдя меня, она нахмурилась.

– Дяденька, вы же Ваня, да? – спросила она таким тоном, будто до этого я всячески отрицал сей факт. – Вы должны узнать кое-что. Только наклонитесь.

Я послушался, подумав, что бедный ребенок хочет поделиться очередным детским страхом. Но она дыхнула мне в ухо запахом пирогов и тихо прошептала:

– Мама сказала, если я вас увижу, надо передать: «Мы скоро встретимся, Агниса». Получается, вы знакомы с моей мамой?

Конечно же, я не знал Дивну Столпывскую. Зато я встречал человека, который создал ее копию и трехрогую тварь из Фензино. И вот он точно знал, что я буду здесь.

– Это все?

– Да. Ой, а у вас такое колечко красивое. – Настенька восхищенно приоткрыла рот, смешно склонив голову набок, как птичка. – Дорогое, наверно. Мне папа запрещает такие вещи носить, говорит, потеряю.

Я не сразу понял, что в ее словах показалось неправильным.

– Ты совсем не грустишь?

– Зачем? – Девочка безмятежно и сыто улыбнулась. – Я просто найду того дяденьку с бумажками. Он обязательно вернет моих родителей и дедушку, и мы снова будем семьей.

Я выругался про себя, но переубеждать не стал. Просто крепко взял ее за руку и отвел к дверям, где ждала Нариса, одетая в простую городскую одежду. Воительница, ласково заворковав, раскинула руки, подхватила девочку и высоко подкинула к потолку. Та рассмеялась.

Я повторил про себя последние слова сироты. Он обязательно вернет всех…

«Какие бы цели ни стояли перед Ниголом, мы должны его остановить. Иначе скоро Славия утонет в крови, пролитой из-за безграничной любви. Кто сможет устоять перед искушением вернуть утраченное? Даже я не уверен в своей стойкости: слишком много частиц души успел потерять на пути смага…»

Закончив подготовку, мы покинули город-крепость Халькард. Нас вывели через тайный ход, чтобы не вызывать опасных умозаключений у местных жителей. Со смагами и так связывали большинство загадочных событий.

Снаружи уже ждали новые лошади и моя отдохнувшая, соскучившаяся Зга. Кто‐то из рарогов вычесал ее гриву и заплел косички. Я бросился навстречу, уткнулся носом в гибкую шею, пока черная кобыла пыталась потереться об меня безухой головой.

«Как же без тебя было тоскливо!»

– Скорее бы увидеть Белый город, – с закрытыми глазами сказал я.

– Не торопись, дитя. – Веленика поправила стремена своей лошади. – Ты еще не знаешь, что тебе уготовил по возвращении наставник Симеон.

Я застыл, точно мелкий зверек, пойманный врасплох.

– Да, мы уже знаем, – устало прибавил Фес. – Пока ты был в плену у Каша, в обитель пришло письмо из столицы. Говорят, ты сбежал из-под надзора, оглушил и обворовал двоих братьев. Обманул нас. Многовато прегрешений выходит, брат.

– Да-а, за такое раньше моченными в соли плетьми пороли. Хорошее было времечко, – причмокнул губами Ойла. – Может, вернуть его?

Вчетвером старшие смотрели на меня с какой‐то затаенной мстительностью.

«Постойте-ка! Да, возможно, я доставил некоторые хлопоты, повел себя грубо и крайне неуважительно по отношению к Симеону. Возможно, даже где‐то перегнул палку. Но это же не повод, чтобы возвращаться к телесным наказаниям!»

Обратная дорога давалась с трудом. В редкие моменты передышки Ойла доставал свежесозданный марргаст и пристально разглядывал его в свете костра. Он делал это аккуратно, тщательно оберегая кожу от контакта с проклятым камнем. Подобная одержимость меня беспокоила.

С приближением к южной части Арасанского княжества снега вокруг становилось все меньше, пока он не исчез совсем. Хотя пройдет пара месяцев, и здесь с неба тоже начнут сыпаться осколки холода. Природа накинет на себя пелену покоя, чтобы переродиться заново.

Близость столицы нервировала меня, хоть я старался не показывать виду. Товарищи списывали мою нервозность на страх перед наказанием. Но это было не так. Я предпочел бы стоять на коленях неделями, не есть и не пить, лишь бы не возвращаться обратно в Фензино – место, вобравшее в себя все самое дурное и страшное, место потерь, лишившее меня лучшего друга и веры в порядок.

Конечно, там не будет ловушек. В этом я был уверен. Кому‐то вроде Нигола не составит никакого труда убить или похитить нужного человека. Его слуга – трехрогий – легко справится с подобной целью. Нет, здесь таилось нечто иное…

Раз я жив, значит, лжепророку (или уже настоящему?) это на руку. Нигол хочет открыть мне глаза. И я должен увидеть его послание прежде, чем братья запрут меня в четырех стенах на долгие годы.

«Надо улизнуть, воспользовавшись любым удобным случаем. Опять. Хотя нам не привыкать, правда, Селио?»

Последняя ночевка все решила. До проклятой деревни было всего два дня пути. А Зга – весьма проворная кобыла. Она сможет пройти через буераки и срежет путь по реке. Я дождался своей очереди дежурить, отсчитал час, а потом тихо встал с разложенного плаща и начал собираться.

Я очень надеялся, что дальняя дорога утомила смагов настолько, что они утратили бдительность. Не хотелось участвовать в очередном спектакле одного актера.

– Куда спешишь?

Мысленно я очень громко чертыхнулся. Естественно, это был он.

Ойла полусидел напротив, держа наготове нож. Для смага у него была слишком сильная тяга к настоящему оружию. Я бы даже сказал, нездоровая.

– Хочу пойти облегчиться, а что? – скривился я, поняв, что такой ложью даже ребенка не обманешь.

Старик глядел единственным глазом почти с сочувствием, как на последнего земного дурака.

– И как ты только деревенских облапошивал? Совсем врать не умеешь.

Я молча встал, закинув на плечо мешок с остатками провизии.

«Плевать. Пусть будит всех. Моя Зга гораздо выносливее и быстрее их скакунов, давно сбивших копыта. Успею оторваться от погони».

Но он не двигался.

Я медленно отошел к месту, где паслись лошади. Зга, дремавшая под березой, вздрогнула и приоткрыла мягкие веки, когда на нее закинули седло.

– Тише-тише, не пугайся. Прости, красавица, но у нас есть дела.

– Ты можешь уйти, твое право. Но от этой напасти никому не сбежать, только ноги зря сотрешь. – Старый ворон вновь улегся на спину, пододвинув ступни к слабо тлеющему костру.

– Я не сбегаю. Мне надо вернуться туда, откуда все началось.

– Это девчонка, она предупредила тебя.

– У меня… это долго объяснять. Просто поверь, наставник, я должен быть там. Если выживу и вернусь, расскажу все, что мне стало известно.

– Только трусы и глупцы верят обещаниям тьмы.

Он впервые показался мне каким‐то истощенным и ветхим. Словно марргаст неподъемным грузом лег на сутулые плечи, вдавив смага в промерзлую землю.

– Нельзя быть и тем и другим одновременно, – я усмехнулся. Знал, что его это тоже повеселит.

– И что прикажешь сказать остальным, если не вернешься?

Хороший вопрос. Хоть и не совсем ко времени.

– Передайте: я пытался. Правда.

Закинув ногу в стремя, я вскочил на водяную кобылу-полукровку. Зга коротко взбрыкнула, недовольная тем, что ее разбудили и собрались куда‐то тащить, но все же позволила себя подстегнуть.

Не верилось, что Ойла меня отпускал. Старик всегда казался мне наиболее упертым из наставников.

Деревянная табличка, прибитая к сосне, гласила следующее:

«Сие есть обитель скверны. Указом Третьей Епископархии она должна быть предана забвению. Не приближайтесь, не говорите о ней, не верьте слухам».

Витые буквы, любовно выведенные на ее поверхности, выглядели настоящим кощунством, насмешкой над трагедией. Здесь побывали жрецы Един-бога. И похоже, не придумали ничего лучше, чем наложить вето на посещение Фензино. Неужели Борислав это одобрил?

Первым желанием было содрать табличку ко всем чертям, но я не хотел тратить силы понапрасну.

«Опасно представать пред врагом уставшим. Хотя куда уж больше, чем сейчас?»

Даже Чернушка запыхалась, хотя нечисть была куда выносливее обычного зверья.

Второй раз я ступал по знакомой тропе: теперь уже не в горячечном бреду, но в состоянии, близком к этому. Под кожей словно сновала колония муравьев. Руки вспотели. Я крепко держал Згу за перламутровый щуп, не давая ей расслабиться. Ведь, если что‐то пойдет не так, она должна быть наготове.

«У нас нет второй попытки».

И вот я вернулся.

В деревушке под Солнечной долиной, как и прежде, не звучало пение птиц. Фензино навеки погрузилось в гробовое молчание. Все заросло сорной травой и мхом. Дома, частично пожженные от заразы и мух, слетавшихся на место бойни, выглядели неупокоенными духами: их истязали, их опорочили, осквернили, но так и не позволили уйти в небытие.

Спешившись и приглядевшись, я заметил, что на каждой двери красовался белоснежный листок, прибитый гвоздем. Чернила выгорели, но все еще можно было понять, что там изображено.

Везде оказалось одно и то же: несколько слов на незнакомом языке и знак – семипалая рука, опущенная пальцами вниз. Недобрый, угрожающий жест.

– Выглядит так, словно они пытались запечатать зло, – произнес я вслух. Зге почему‐то не понравился тембр голоса. Она силой попыталась оттащить меня подальше от места, пахнущего опасностью. Я позволил увести себя к площади.

Именно здесь Селио напугал крестьян. Как же они раскричались, спутав его с обычным волком, до икоты напугали бедолагу!

На глаза попался покосившийся амбар. А там… К горлу подкатил горячий ком.

Нет. Этого не было.

Кровь впиталась в древесину, оставив темный след на левой створке.

Он не висел на этом месте.

Заостренный колышек вошел так глубоко, что пробил там дыру размером с палец.

Пятно на треснувших дверях и дырка – вот и все, что осталось от моего друга?

Искореженное тело, висящие под ужасным углом лапы. Он напоминал шерстяную рукавицу, вывернутую наизнанку.

В ушах ритмично и громко забили барабаны. Бах. Бах. БАХ!

– А-а-а-а, тьма и бесы! – взвыл я, мгновенно забыв уроки наставников и заветы Братства Тишины.

Он выбрал Фензино специально? Чтобы вывести меня из себя? Что ж, у него получилось! Я был взбешен!

– Покажись, сучий ты сын! Выходи! Я не боюсь, готов хоть сейчас выпотрошить твою трусливую тушу! – Под ноги попалось треснувшее ведерко. Пинок вышел такой силы, что оно перелетело через всю площадь и сломалось о ступени дома старосты. Зга шарахнулась в сторону, напуганная столь резкой сменой настроения хозяина. – Паскуда, фигляр ряженый… Вы-ы-ыха-а-ади-и!

«Квар-ди, квар!»

Я застыл перед источником нового звука. Толстая блеклая жаборона взирала на нас из провала окна. Она лениво переступала лапами, раздувая массивный горловой мешок. Ее внезапное появление, как ни странно, отрезвило голову и заставило повнимательнее оглядеться вокруг – и ужаснуться.

Они повылезали на шум из своих укрытий: лысые, сытые, гнусные твари, слетевшиеся на запах смерти. Теперь Фензино было их царством. Под каждой крышей, в каждом доме сидело по десятку падальщиц; в таком количестве они легко могли разорвать и меня, и мою кобылу.

Повезло, что жабороны были трусливы и никогда не нападали на здоровых существ.

– Где Нигол? – спросил я у ближайшей падальщицы, сонно моргающей с покосившихся перил.

«Квар!», «Квар-квар!», «Ква-а-ар!»… – отозвалось сразу несколько.

– Где этот мерзавец?

«Я Нигол!» – прозвучало откуда‐то сбоку.

«Квар-та!», «Пер-ред богами», «Ты пришел слишком поздно», «Я ждал тебя. Квар! Ты опоздал».

Они голосили вразнобой, словно только и ждали моего вопроса, повторяя фразы за человеком, повстречавшимся когда‐то на их пути. Ужасный шум сменил звенящую тишину вымершей деревни. Воздух наполнился хлопаньем крыльев.

«Квар», «Слишком долго. Долго шел», «Я знаю, чего ты ищешь», «Все будет», «Квар! Будет, да будет», «Как предсказано. Твоя цель впереди!», «Иди на Восток!», «Восток!», «Выполни предназначение! Квар! Иди на Квар‐ток!»

Нигол придумал самый ужасный способ донести свое послание. Вопли сводили с ума. Рядом бесновалась несчастная Зга. Не держи я ее жгутики мертвой хваткой, она давно сбежала бы из проклятой деревни.

– Что все это значит?! – я пытался перекричать их, заранее понимая бессмысленность своих действий.

Падальщицы не понимали меня. Они только повторяли заученное: «Ответ-ответ-ответ!», «Ты – Агниса», «Восток!».

Затем они стали повторяться, и постепенно слова слились в рокочущий шум. С трудом успокоив черную кобылу и спугнув с десяток навязчивых тварей, я обежал Фензино вдоль и поперек. Нигде не было подсказок или следов присутствия странного колдуна. Возможно, он оставил послание давно, ведь точно знал, что никто, кроме меня, его не поймет.

Дурное предчувствие снизошло на меня вместе с облегчением. Я остался жив. Игра продлится дольше, чем ожидалось. Ответов больше не стало, но хотя бы подтвердилось место, где будет ждать тот, кто их знает.

«Нигол. Я ненавижу тебя даже больше, чем трехрогого. Вместе вы образуете абсолютное чистое зло. И боги ясно говорят: вас надо уничтожить!»

Возвращение удалось на славу. В моем духе, если быть точнее. У входа в лавку гаданий стояло несколько смагов, включая Феса. По их мрачным лицам я понял, что самое неприятное ждало впереди. Несколько рарогов, не дав умыться, проводили меня к Верховному наставнику.

В покоях Симеона по-прежнему царили порядок и дух умиротворения. Мудрейший из смагов расположился в центре искусно вышитого ковра, чей рисунок повторял границы окрестных земель. Когда я вошел, смаг жестом попросил сесть рядом и продолжил изучать необычную карту внутренним взором.

– Верховный наставник, прошу, простите мою дерзость. Я должен был…

Он поднял палец, потребовав тишины. Пришлось мгновенно прикрыть рот, шумно клацнув при этом челюстью.

– Ты знаешь, что дело смагов, такое важное и священное, постоянно находится под угрозой? – спросил Симеон после долгого молчания. – Это потому, что мы выбираем из возможного лучшее. Нельзя, чтобы людской род защищали малодушные. Это еще хуже, чем позволить им творить плохие вещи. Мы изгоняли братьев и за меньшие проступки. Но ты все еще здесь. Как думаешь, почему?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь. Но смеешь говорить и говоришь не думая. Плохое качество для смага. Прежде чем вершить твою судьбу, я хочу услышать то, что ты обещал сказать брату Ойле.

И я рассказал. Про свои сны и видения, разговоры с бессмертной тварью, про знаки, совпадения и слова Каша-Данко про особенную живь. Рассказал о догадках и о том, что Нигол ждет меня на Востоке. Я вываливал на Симеона абсолютно все, что держал в себе месяцами, чувствуя, как с каждым мгновением эта ноша становилась чуточку легче.

Закончив, я подытожил:

– Думаю, Нигол хочет сделать меня своим учеником. Вам ведь уже рассказали про находку в Халькарде?

– Лжепророк сеет раздор средь отары. Он мечтает взрастить Семя Тьмы. – Взор глаз, покрытых бельмами, мутными, как пленки на скисшем молоке, заставлял время идти неспешнее. – Иван, ты считаешь себя выше других?

«Что за странный вопрос?»

– Нет, наставник.

– Ты глуп и страстен. Ты нарушил приказ, обманул наше доверие. Но я не лишу тебя звания смага. Пока. Пришло время и мне открыть правду.

Симеон с трудом встал, распрямив хрупкие колени, направился к кровати, достал из тайника старинного вида шкатулку, которую отворил ключом, висящим на шее, и вытащил смятую тряпицу. В ней угадывались остатки женской нижней рубашки: очень грязной и вроде даже испачканной кровью.

– Последнее предсказание Наины, – сказал Верховный наставник печально. – Ты мог знать ее под именем Дурноустая. Несчастное дитя знатной семьи. Дар свел ее с ума. Наина не дожила даже до расцвета женственности. Под конец жизни ее сил хватало лишь на то, чтобы писать о событиях будущих времен прокушенным пальцем на собственной одежке. Когда родители принесли Наину в Братство, было уже поздно что‐то делать. Она умерла в мучениях.

Симеон замолчал. Я терпеливо ждал, когда он сможет продолжить.

– Это единственная часть предсказания, не искаженная людской молвой. Последнее обращение Наины к потомкам. Правда о судьбе человеческого народа. Взгляни.

– Это как‐то связано с нынешними событиями, да, наставник? – осмелился спросить я, встав с колен.

– Нет. Но, возможно, оно связано с тобой. – Симеон едва заметно раскачивался, надеясь, вероятно, таким образом унять боль в старых суставах. – Братство Тишины думает, что ты избран Живью – так же, как в свое время это было с Первым из царей Славии, – сказал он и добавил от себя: – Возможно, ты тот, кто развеет Тьму.

Меня словно ударили по голове мешком с камнями. Комната раздвоилась и поплыла, а наставник как ни в чем не бывало принялся раскладывать тряпицу на кровати.

– Вы серьезно? Скажите, что шутите. Где‐то здесь закралась ошибка. Я не могу… – Задумавшись, я машинально зарылся пальцами в волосы и сильно за них потянул. – Слушайте, Наина была никудышной предсказательницей. Большинство сказанного ею даже не сбылось!

– Мы считаем, ее талант остался недооцененным. Наина не всегда могла донести до людей то, что видела. Но в последнее предсказание, – Симеон коснулся корявых букв, – она вложила все силы.

Он приказал подойти и прочесть написанное, прежде чем я продолжу задавать глупые вопросы.

«Деваться некуда».

Склонившись над дурно пахнущей рубашкой, я попытался разобрать, что же было написано нетвердой девичьей рукой.

А писала Наина сумбурно, как если бы за ней кто‐то гнался. Ее сознание получало жуткие образы горящих городов, невинно казненных людей и бурлящих рек крови. Виновником всего предсказательница называла «страх».

Так и гласили начальные строчки: «Все, кого вел страх, пришли к погибели и повели за собой остальных, точно жертвенных овец. Люди, сделавшие неверный выбор, приблизили конец света? От того придут звери Тьмы. Им не будет числа. Их обличия всегда разные, а единственная цель…»

Мы будем есть.

«…уничтожить род людской. Стереть все в одно мгновение. Спасением для отчаявшихся станет возвращение Первого: этот человек, близкий всем, объединит живых, иных и мертвых в последней битве с Ничто».

Прочитав последнее предложение, я тихо опустился на пол. Как же вещие колдуны любят запугивать и говорить загадками!

– Ничего не понимаю. Почему ваш выбор пал на меня? Сами же твердили, что я глуп! Да еще причинил столько вреда!

– Герои не всегда такие, какими мы хотели их видеть. Увы, все знаки сходятся. Ты даже близок с младшими народцами.

– Но!..

– Плут, который рисковал жизнью, чтобы спасти Варрейну, чужую по крови; вор, другом которого был волк! Даже Каш проявил заинтересованность. Не спорь! Живь говорит с тобой через сны. Мы давно подозревали неладное. Радогост ощутил, что в тебе заложен великий потенциал. А этот смаг редко ошибается.

– Но тогда зачем Нигол зовет меня за собой? Я же враг.

– Нигол – тот, кто ведет людей во тьму, используя их страхи. Он давит на самое больное – любовь к близким и страх навеки их потерять. А Горох умел изгонять этот страх из сердец народа. Ниголу нужен твой дар. Возможно, из-за желания извратить дар ради своих нужд. Мне жаль, что я говорю это только сейчас. Братство хотело уберечь тебя, пока ты не будешь готов.

«Уберечь… или использовать для возвращения былого величия. Велика ли разница?»

– Тогда почему вы передумали? – спросил я, решив, что хуже уже быть не может. Оказалось, может.

Симеон кивнул на карту под ногами:

– Пришли сведения из Кейбы. Нигола видели там. Наши братья с Востока считают, что он готовится к великой битве. На его стороне будут полчища огнедышащих змеев.

– Но разве они не подчиняются Горыну? Мне Стромир говорил, что это отец всех ползучих гадов. Почему же…

И тут я понял.

– Да, – кивнул Симеон. – Твои сны подтвердили наши догадки. Тем, кто стоял за деяниями Нигола, вероятнее всего, был Горын. Иронично, не правда ли? Старший из Изначальных детей объявил войну. А противостоять ему должен преемник Первого царя. Борьба Живи и Нави во плоти.

Каждая новая весть била по макушке, точно пудовый молот, все сильнее и сильнее вгоняя меня в землю.

– Вы столкнулись с деяниями Нигола на севере страны. Радогост говорит, что на западе тоже виден след лжепророка. А ведь есть всего три бессмертных твари в нашем мире: Горын, Каш и Яхгэ. Не сложно догадаться, что к чему.

– Он просто хочет уничтожить остальных? – У меня не хватало дыхания. – Старания и смерти невинных – все ради обычной кровной вражды?!

– Тише, дитя. Кто знает? Возможно, Горын хочет быть единственным столпом зла. Это откроет для него и его детей невиданные возможности. Вся Славия станет их кормушкой.

Действительно, зачем ограничиваться одним жалким клочком неплодородной земли, когда более удачливые родственнички в одиночку пируют в разных частях света.

– Мы пока не знаем, как ему удалось найти кого‐то вроде Нигола, – сказал Симеон. – Возможно, Горын намеренно искал человека с врожденным Даром, которого искусил обещаниями власти и богатств. Буян хранит в своих недрах горы похищенного золота.

– Я запутался, Верховный наставник. Простите. Мне сложно представить, что я в одиночку могу пойти против могущественных существ нижних миров. Я не смог одолеть даже трехрогое немертвие.

– Все предрешено. Мы можем лишь потворствовать объявленной судьбе. Не бойся. Горох умел очаровывать и убивать одним словом. Первый вел за собой всех: и оборотней, и мавок, и людей. Все живое тянулось к нему так же, как немертвое тянется к Изначальным детям. Ты пока не ощутил полную силу своих возможностей.

Симеон, казалось, пытался меня подбодрить, но я с трудом верил его словам. Столкнувшись с Кашем, что я сделал? Правильно – ничего. Невозможно противиться подобной силе. Это как если блоха попытается сдвинуть гору. А Горын, отец змеев, куда сильнее. И хитрей, как гласят легенды.

Он зачаровывал взглядом целые города, и люди сами шли прямо в раскаленную смрадную пасть. Только старость заставила Горына уйти и затаиться. Старость и…

– Богатыри! – воскликнул я. – Я помню, мама рассказывала мне об этом. Богатырская сила напугала главного змея. Не пожелав сражаться с ними, Горын ушел в недра горы – туда, где жар опаляет кожу и нутро. Они могут помочь! Князь ведь обещал оказать поддержку!

– Я лично говорил с Бориславом. Князь сделает все, что в его силах. Но защита нужна и ему самому. Пойми, он слишком напуган, чтобы услышать правду.

– Князь на то и князь, чтобы принимать трудные решения. Он должен понять, что никто не сможет отсидеться за стенами дворца. Пусть подумает хотя бы о своем будущем ребенке!

Кажется, в этот момент я немного кричал.

– Ты прав. Однако давить на Борислава предсказанием мы не можем. В лучшем случае советники – волхвы со жрецами – просто сочтут слова Наины ересью. А нам нужны власть князя и его войско. Поэтому он не должен узнать о твоей роли в великом противостоянии.

Я осекся.

Глупость – имя мое. Как можно было позабыть о такой важной мелочи – о лютой ненависти и столь же сильном ужасе, которые Борислав Налесов и его родня питали ко всему, что напоминало о величии Горохового рода.

Интересно, как князь смог себя пересилить и разделить ложе с Софией, так похожей на своего благородного предка? Или с ней все по-другому?

Как назло, в пророчестве был упомянут вечный трон из неразрушимого камня, который создаст себе избранный Живью. Мало кто поверит в околесицу, написанную рукой безумца, но… Я покосился на грязную рубашку Наины. Вот так ирония: обычный кусок ткани мог легко погубить человека.

Князь и его братья не должны этого прочесть.

Пока меня одолевали мрачные мысли, в опочивальню Верховного наставника с жутким грохотом ввалились Лисавета и Мечеслав. Похоже, я забыл запереть дверь, а они, узнав о моем возвращении, пришли подслушивать.

– Думаю, на сегодня хватит, – сказал Симеон, ловко спрятав одежду предсказательницы в шкатулку. – Ты устал с дороги, брат мой. А друзья так соскучились, что чуть не сломали засов. Уверен, они жаждут узнать о твоих приключениях. Прошу лишь об одном: не рассказывай слишком многого. Для всеобщего блага.

Он улыбнулся и подтолкнул меня к выходу. Я не противился. Для всеобщего блага, говорите? Похоже, это станет моим новым девизом, даже если я того не хочу.

– О твоем наказании, как и о новых испытаниях, поговорим завтра. Или тогда, когда я освобожусь. Много дел предстоит переделать всем нам. Ох, как много!

Нас буквально выталкивали прочь. Лиса и Мечеслав, краснея как раки, бормотали извинения и переглядывались со мной, явно дожидаясь, когда мы останемся одни. А в коридоре маячил знакомый силуэт. Что ж, раз их привел Радогост, значит, он тоже хочет услышать правду.

Глава двадцать третья

Живь и живь так же разнятся, как Навь и смерть.

Одно есть безграничная энергия, другое – причина ее возникновения, ошибочно принимаемая за Божество.

Из записей ученой головы Малика Торецкого

Хорошо, что, кроме ужасного аппетита, внутреннего взора и постоянных кошмаров, смаг получал в нагрузку недюжинную выносливость. Пересказывать все, что приключилось со мной за последние недели, было весьма утомительно. Я и сам до конца не понимал размаха рухнувшей на плечи ответственности. Это было… слишком. Просто слишком. Слишком странно, слишком глупо, слишком – слишком.

Временами хотелось лишиться рассудка, да только, видимо, это не могло произойти дважды.

Сидя в тесной комнатушке и попивая живую воду из поданной наставником фляги, я вспоминал детали разговора с Симеоном, пытаясь одновременно навести порядок в своей порядком утомленной душе. Лиса и Мечеслав слушали раскрыв рты. И чем дальше я заходил, тем больше почтения выражали лица друзей.

Затем пришла очередь Радогоста. Он прибыл в обитель немногим раньше меня. Выяснилось, что на Востоке дела обстояли ничуть не лучше: шишигари резвились в городах вплоть до самой границы с Поливной. Братьям приходилось туго.

Если бы в смутные времена местная обитель не оказалась разрушена, она смогла бы сдержать натиск Тьмы. В ходе борьбы погибло много смагов. Им на замену в скором времени обещали привезти новичков-рарогов, которых зацепила эпидемия нахлынувших теней.

Кроме того, Радогост столкнулся с теми же следами деятельности Нигола, что и мы, только в гораздо больших объемах. Он сказал, что смаги обнаружили целые землянки со следами жертвоприношений, забитые костями. В одной из таких каждый уголок был исписан надписью на старополивском: «Здесь мертвые заменят живых». А неподалеку, в луже крови, нашлись сразу два марргаста.

– Получается, – протянула Лиса, поджав под себя ноги в грубых мужских штанах, – Нигол оставлял послания от Горына. Эти жуткие твари должны были напугать других бессмертных на Востоке и Севере. А князя Борислава Горын одобрил?

Радогост почесал перевязанной ладонью заросший подбородок:

– Людям никогда не понять иных существ. И, говоря про Поливну, должен сказать вот что: мне показалось, что дела там давно нечисты. Безо всяких колдунов.

Я был с ним согласен, но все же что‐то упрямо мешало сложить детали картины в единое целое. То, что я слышал своими ушами.

«Как же это звучало?..»

… Я глас тех, кто истинно владеет этими землями. А также этим миром и мирами другими…

«Почему в разговоре с князем Нигол говорил во множественном числе про другие миры? Он точно служит Горыну? Или кому‐то еще? Может, они вдвоем подчиняются существу, способному напугать богов? Кому‐то вроде Чернобога?»

Это вполне вписывалось в представление о будущей битве добра со злом.

«Или я слишком сильно копаю? Становлюсь подобием княжича Лучезара с его вечными заговорами…»

Выказав желание побыть в одиночестве, я отослал всех прочь. Даже Мечеслав, который имел полное право оставаться в общей спальне, встал и покорно направился за Лисой. Он лишь задержался на пороге, чтобы сказать:

– Я должен был сделать это раньше. Извини за то, что следил за тобой. Наставники настояли. Они считали, что ты можешь себе навредить.

«Не скрою, дружище, в чем‐то они были правы».

Но ответил я иначе.

– Ничего страшного, – широко улыбнулся. – Это твой долг перед Братством Тишины. Извини и ты, что обманул. Надеюсь, голова не болит?

Мой сосед и некогда друг смущенно коснулся затылка.

– Да я теперь этой шишкой гордиться буду. Сам Первый меня ударил.

«Первый» – стоит ли начинать привыкать к такому обращению? А не поздновато ли для взращивания самомнения величиной с Карколист? Хотя, с другой стороны, меня скоро скормят гигантскому змею, точно жертвенную девственницу, так чего понапрасну скромничать?

Развалившись на заправленной постели, я попытался услышать зов Живи. Я был уверен, что теперь, когда все стало ясно как день, она должна подчиниться моей воле. Горох вот мог ею управлять!

Но вместо тихого голоса, имитирующего интонации матери, ко мне пришел сон. Тяжкий, тягучий, он словно просто залился в череп через ушное отверстие и залепил там все серой пеленой забвения. Я спал, и спал, и спал. Не удосужился даже раздеться или принять омовение.

Я проспал несколько дней подряд. Это было вопиющим нарушением правил Братства, но теперь мне прощалось многое. Я стал особенным. Исполнившаяся детская мечта, не иначе.

Меня не трогали до тех пор, пока не наступило время обучения. Парочка рарогов без стука вошли в мою каморку: вместе с дурными вестями они принесли кувшин с живой водой и свежую одежду.

Кое‐как разлепив глаза, я присмотрелся к подаркам.

«Ну нет, Симеон и остальные точно издеваются!»

Мне предлагали надеть белый кафтан с серебряной пряжкой у горла в виде буквы «азес», так похожей на скрюченную змею, белую шелковую рубаху и штаны из шерсти белой волчицы. Да невест на выданье скромнее одевали!

Брезгливо отодвинув одежду, предназначенную подчеркнуть новый статус, я отобрал у юнцов кувшин с полотенцем и выгнал парней прочь.

Верховный наставник, похоже, решил взяться за меня всерьез. Даже если я не окажусь избранником Живи, Симеон выжмет из меня необходимые соки. Таковы по своей природе смаги.

К величайшему облегчению, никто не приветствовал меня у входа в обеденный зал. С новым положением дел братья и сестры смирились поразительно быстро. Симеон рассказал о готовящейся битве и моей роли в ней, и все приняли это к сведению с положенным хладнокровием.

«Просто небольшая зарубка на памяти. Ничего лишнего. Восхитительно».

Пока я был в Халькарде, кое-что успело измениться. Жутковатый Курган с помощниками успели вдоволь изучить свиной желудок, изменившийся под воздействием марргаста. После нескольких попыток уничтожить получившееся немертвие смаги пошли иным путем. Сначала его начали раскармливать.

Уродец-желудок поглощал любую вещь, положенную рядом, будь то игрушка, железо, земля или кусок свинины. Было потрачено много усилий, немертвие изрядно набрало в массе, да так, что перестало умещаться на подносе. Казалось, будто оно готово было растворить абсолютно все. А потом ему принесли найденный мною марргаст.

Удивительным образом немертвие отвергало зародыш самого себя. Когда Курган вложил новый красно-черный камень в разрез на лоснящемся боку, оно начало агонизировать и пытаться исторгнуть инородный предмет. Вскоре немертвие затихло и больше не поглощало предложенные яства.

Я не знал, как смаг-мясник пришел к этой идее, и знать не хотел. Главное, мы нашли хотя бы одно уязвимое место в матрице бессмертия, как выразился Каш-Данко. Оставалось лишь придумать, как использовать это против более шустрых порождений марргастов.

В привезенной из Крепости-Улитки книге говорилось, что волшебный камень созревал в теле еще живого человека, которого принудительно «лишали живи». Золотая тень, видимо олицетворявшая Чернобога, советовала колдуну питать жертву влагой, чем солонее, тем лучше.

– Кровью, – понял я, пока наставник Радогост зачитывал сказку вслух. Он кивнул: ответ был очевиден. Большинство нечистых порождений – вроде той же мандрагоры – нуждались в крови.

Дальше шли совсем уж непонятные дела. Колдун, наученный тенью, объявил себя новым богом и стал сражаться с сильнейшими воинами, потребовав признать его власть. Ни о какой армии больше и речи не шло. В конце концов он всем так надоел, что золотая тень обманом заставила его вырвать Семя Тьмы, шепнув, что, посадив его, колдун сможет наконец войти в небесный Ирий. Дурак был и рад послушаться: так устал от вечной борьбы. Последовавшее за советом наказание оказалось ужасным. Колдун, жаждавший власти, тотчас рассыпался в прах, и от тела не осталось ничего, кроме безжизненных осколков камня.

– В этой истории нет ни капли смысла, – проворчал Радогост, закрыв тонкую книжицу. – Как она может нам помочь?

Мы отдыхали в малом зале. Кроме нас с Радом, здесь собрались самые опытные и сильные смаги. Симеон, как всегда, расположился в кресле в самом центре зала. По обе стороны от него стояли верные помощники, готовые в любой момент принести лекарство или воду. Верховному наставнику нездоровилось.

– Она и не должна нам помогать. Это всего лишь выдумка, – бас Щуки легко заглушал голоса присутствующих. – Елки колючие, чего мы ждем, братья? Пока мы тут сидим, Нигол создает новых немертвий. А мы даже не знаем, как это остановить!

– Нельзя рисковать попусту, – вмешался смаг Михаил. – Мы потеряли в последней битве с сотню братьев. Если все мы исчезнем, кто будет защищать Славию от шишигари?

Его поддержали одобрительным гулом. Я кисло усмехнулся. Понятно было, что они взволнованы, но все‐таки… Видать, неслабо их потрепало. Радогост пару раз громко хлопнул ладонью по колену, вынудив собравшихся умолкнуть.

– Мы не станем отсиживаться. Не сегодня. Долг каждого из смагов – уничтожать Тьму там, где она появляется. В любом обличии. Или вы забыли клятву? Или не вам пришлось отвергнуть свой Род ради защиты Рода людского? Нам поздно бояться, отступать некуда.

– А как же богатыри? – спросила Веленика, выйдя из-за плеча Щуки. Она обернулась лицом к кучковавшимся смагам: – Братья, мы должны сразить лжепророка и искоренить его учение. Но пусть со змеями и немертвиями сражаются другие. Мы бессильны против существ, облаченных в плоть. Скажи, Фес, ты ведь сталкивался с ними. Ты видел, что их не одолеть одной лишь волей!

Вот уж от кого не ожидал. Наставница женщин-смагов казалась мне наиболее самоотверженной. Но в ситуациях, подобных этой, благоразумие оказывалось куда полезнее. Не мне было ее осуждать.

Теперь все смотрели на худощавого уставшего Феса. А Верховный наставник молчаливо дожидался, чем закончится их горячий спор.

– Да, – Фес кивнул. – Это было настоящим воплощением первородного страха. В тот вечер даже богатырь не смог совладать с разбушевавшейся бестией. Но, братья, помните: Нигол еще страшнее, он овладел силами Нави и подчинил их себе!

– Как мог кто‐то вроде Изначального дитя даровать подобные силы смертному? – спросили за моей спиной.

– Бесполезно бегать за созданными немертвиями. Лучше сосредоточимся на поиске ответов, – подхватил другой смаг.

– Или убедим князя вмешаться.

– Да-да, князь!

– Нельзя забывать про уничтожение шишигари…

И ведь не сказать, что мои братья были трусами. В первую очередь их страшила опасность утратить важную часть знаний и умений Братства или исчезнуть вовсе, посягнув на цель, достижение которой превышало возможности простых смертных.

Стоявшему рядом со мной Радогосту, правда, было плевать на сомнения. Жилка на смуглом лбу пульсировала едва сдерживаемым гневом.

– Да послушайте себя! От козней Нигола люди гибнут каждую минуту. Так что же, нам совсем не пытаться их спасти? Все равно есть дела поважнее?! – рявкнул он.

Я не помнил, чтоб до этого наставник хоть раз повышал голос. Другие смаги, видимо, тоже такого не слыхивали.

В зале воцарилась тишина, и стало слышно, как одинокая муха лениво жужжала на стене. Тогда же вновь заговорил Симеон:

– Посмотрите на себя, братья и сестры. Как легко оказалось сломить ваш дух! Внезапная трудность – и вы разобщены, вы ссоритесь, кричите. Вы проявляете слабость, позволенную лишь живым. А мы с вами давно живем на стороне теней. Нам нельзя бояться, – все же было в его голосе что‐то завораживающее, убаюкивающее. Этот особый талант – говорить правильные вещи в нужное время – делал Симеона тем, кем он являлся. Истинным отцом осиротевших душ. – Настали времена, требующие трудных решений. Вы уже проходили это раньше, при посвящении. Теперь настал черед использовать полученный урок. У нас есть шанс. Великий шанс на победу. С нами юноша, несущий наследие Первого. Герой, что возглавит всех смагов.

Благодаря нечестному ремеслу я был привычен ко всеобщему вниманию, но от этих слов в глотке запершило с новой силой.

«Они хотя бы слышат себя со стороны?»

Когда пауза затянулась, а взгляды братьев стали чересчур красноречивыми, я выдавил из себя невнятный звук, который при желании можно было трактовать как согласие. Симеона это вполне удовлетворило.

– Мы должны готовиться – и духом, и телом. Наина предсказала, что судьба человеческого рода решится на поле битвы. Мы знаем, что лжепророк сейчас скрывается на Буяне, среди огнедышащих детей Горына. Мы отправимся туда. Лучшие из воинов будут сопровождать Ивана до самой Кейбы, где пройдет его окончательное пробуждение. Прости нас, что принуждаем тебя к спешке, – слепой взор уткнулся мне куда‐то в область груди, – но медлить нельзя, тут братья правы. Ты должен сразить Нигола.

Я кивнул, хотя ни черта не понимал, как буду это делать. Видимо, обстановка всеобщего воодушевления действовала и на избранных.

На время обо мне будто бы забыли, как об артисте постановки, играющем главную роль. Все было решено, все готовились к началу, надеясь успеть выполнить задуманное в срок. Каждый выбирал себе роль по духу, а мне лишь требовалось прийти. Ну и убить главного злодея, как было написано в сюжете.

Неожиданностью в прописанном сценарии стало решение Лисы отправиться в княжество Кейба. Она спокойно выслушала мои доводы против этой задумки, затем ободряюще похлопала по плечу тяжелой ручкой:

– Вот умеешь ты сгустить тучи. Мне надо там быть. И кто ты такой, мне все равно. Аб-со-лют-но! Да будь ты хоть вторым воплощением моей покойной прабабки-разбойницы. Она, кстати, тоже любила обменивать у прохожих всякую грязь на золотые монеты. Так с моим прадедом и познакомилась.

– Не понимаю, при чем тут твоя бабка? – несколько раз моргнув, осмелился спросить я.

Она развела руками.

– Ну так прадед тоже не ожидал, что ограбление свадьбой окончится. И ты не трусь. Может, драки и не будет вовсе.

Ее простодушная вера в силу Братства вкупе с непрошибаемой убежденностью в том, что никакой я не избранный, давали возможность немного передохнуть. И пока остальные готовились к битве, я мог уделить внимание изучению оставшихся марргастов.

Их было три: все почти одинакового размера, формой они напоминали застывшие капли. Один весил чуть больше остальных, хоть на внешнем виде это не сказалось. Я попытался понять, как и из-за чего произошла трансформация Беляны. Трехрогий говорил, что несчастная девочка пыталась проглотить марргаст, но зачем?

Хотя дети часто совершают не поддающиеся объяснению поступки. Может, она хотела понять, каков он на вкус.

Вкус бесконечных страданий.

Никто не стал спорить, когда я приказал привезти из города свежей звериной крови. На базаре не должны были удивиться такой покупке, ведь многие волхвы практиковали ритуалы на крови. После оглашения пророчества Наины старшие среди смагов Братства сменили отношение ко мне с равнодушного на отстраненно-уважительное. Не скажу, что это что‐то изменило. Но в какой‐то мере стало легче: больше никто не указывал, что делать.

Получив нужное количество крови, я приступил к исполнению задумки. Помогал мне, как обычно, небрезгливый Курган, которого загадка марргаста захватила полностью. Вместе мы попеременно орошали семена Тьмы страшным «дождем». Результат не заставил себя ждать. Целый ковш крови один камень мог впитать за пару часов нахождения в ней. Правда, развития в полноценное немертвие отчего‐то не происходило.

Курган предположил, что камню нравилась не сама кровь, а живь, что скрывалась в ней.

– Если тело, в котором оно зарождается, лишено живи, то семя вынужденно постоянно ее искать, – сказал Курган, слепо сощурившись.

А в крови умерших коров и свиней живи было маловато.

Я в очередной раз припомнил жуткие события в Фензино. Оберег Рода мешал трехрогому вылупиться из человеческой оболочки, словно гигантскому уродливому цыпленку. Не за тем ли Беляна убивала животных, чтобы получить дополнительную подпитку и силу?

Дальше – больше. Мы стали с осторожностью работать с живыми существами, сначала – с купленными у местного охотника утками. Меня тошнило от одной мысли, но что поделать: людей было еще жальче.

С пугающей ловкостью Курган оставлял на каждой птице по глубокой, но неопасной царапине, куда мы вкладывали осколки с трудом разбитого марргаста. Спустя часы птицы теряли перья и падали замертво. Разрушенное семя не представляло серьезной опасности, хотя и становилось неплохим ядом. Я даже опасался, что Братство Тишины могла заинтересовать эта его особенность.

После нескольких попыток было принято решение купить овцу. Курган предложил собаку, но у меня не поднялась рука. Второй из трех марргастов был скормлен крепко привязанному животному. Мы оставались на нижних этажах до полного преображения. Верховный наставник Симеон выделил для нашего опыта помещение с хорошими замками и несколько свободных смагов.

Изменения начались после полуночи. Овца легла на пол: ноги ее не держали. Погладив мягкую шерсть, я вспомнил, почему так невзлюбил учебу в Сокольской Школе Знахарства. Я терпеть не мог видеть чужие мучения.

Вскоре выпала шерсть, а кожа у овцы стала темной, как у утопленника. Она сильно запахла ржавчиной и влагой. Внутри вздутого живота что‐то росло…

Мы так и не получили нужный результат. У мертвой тушки спустя время прорезались наросты вдоль хребта, но никаких намеков на рождение нового трехрогого, к своему облегчению, мы не получили. Овцу вскрыли и сожгли, забрав новый желудок для изучения. Я же пришел к выводу, что марргасты идеально подходили только людям.

Мы предприняли еще несколько попыток с другими животными. В одном случае перед смертью было замечено исцеление старых ран: ягненок со сломанной ногой вновь начал ходить, когда к ране прижали Семя. Но затем и он зачах.

– Осталось понять, как уничтожить жизнеспособную особь, отравленную ядом семени.

Мы сели вдвоем около места, где недавно исследовали камень, разложив на скамье тарелки с подсохшим хлебом и похлебкой, поставили кувшины с водой. Моя прежняя брезгливость была несравнима с нынешней. Теперь я мог спокойно поглощать пищу рядом со столь неприятным местом. Курган чавкал краюшкой, глядя на последний уцелевший марргаст.

– И создать новое оружие, – сказал он. – Такое, чтоб ух! Чтобы встряхнуло вражину до егойного нутра.

Я был с ним согласен. Если предстояло попасться трехрогому, хотелось иметь возможность дать твари отпор. Хотя бы посмертно.

Глава двадцать четвертая

Было посажено семя раздора. И дало оно прекрасные алые ростки.

За ним последовало семя мора. Мор разросся по полям и городам, накрыв наши земли зловонным полотном.

Затем пришло время семени голода, которое вгрызалось в твердь миллионами острых клыков.

Но первым все ж было пустое Семя. Семя Тьмы.

Пришли дурные вести. Снова. Это становится несколько банальным.

Теперь он, таинственный восток. Перстень с рубином был найден предком Беляны где‐то неподалеку. Совпадение? Не уверен. В любом случае у меня больше нет желания придумывать логичное объяснение каждому приключившемуся событию. За то время, что я провел в Братстве, многое изменилось. Изменился и я. Мысли путаются… Нет, я прошел их испытания. Голодом, тишиной, мраком. Одиночеством.

Братство Тишины свято верит, что если из человека выдавить все человеческое, то он станет лучше. Не скажу ничего в оправдание братьев, хотя, может быть, в их рассуждения закралась едва заметная ошибка. Они разобрали меня и отрезали лишнее. Теперь я готов. Готов умереть.

Видимо, это все, что я могу написать напоследок. Тяжело и непривычно держать перо. Так, о чем я? Ах да, предсмертная записка. Н-да…

Меня зовут Иван, сын кузнеца Прохора. Мне восемнадцать лет. Я избранный, если быть капельку точнее. Славный герой, которому отведена роль убийцы ворога. И в последнее время я ощущаю, что это вовсе не так здорово, как может показаться поначалу. Меня пичкают знаниями и учат всяким способам подавления боли. И все ради правильно обставленного жертвоприношения, которое описала полоумная девчонка, даже не успевшая отведать мужчину.

Да, я до сих пор не верю в успех. Но когда о тебе упоминают в пророчестве, возможность выбора куда‐то резко исчезает. Не знаю, чего я хочу больше: поспать или умереть. Наверное, и то и другое.

Рука дрожит, так что хватит. Прости, Селио. Не успеваю отомстить за тебя, друг.

Завтра мы едем на Восток.

Пороги Кейбы – самый засушливый и теплый кусок Славии. Их освещает безжалостное белое светило. Здесь по истрескавшейся земле ползают странные создания, похожие на змей и многоножек. И почти ничего не растет, за исключением нескольких видов колючек. Людям Кейбы всегда живется несладко. Дождь тут редкий гость, вместо него – сонмы голодных чудищ, прилетающих с острова на горизонте, и степные варвары, что промышляют разбоем.

Мало кто скажет, что жить в Кейбском княжестве приятно. Включая самого Дарна, солнцеликого и милостивого (праздного и тупоголового). Скорее, тут пыльно.

Пыльно. Это было первым, о чем я подумал, добравшись наконец до Чаргана – приморского города Кейбы.

«Пыльно».

Мелкие частицы песка ветер бросал прямо в лицо: без устали, как смешливый, но непослушный ребенок.

Чарган напоминал остатки буханки, оставленные на солнцепеке, в которых муравьи проели многочисленные ходы. Местные жители одевались максимально ярко, компенсируя убогость жилищ и недостаток красок в окружающем пространстве. Здесь было принято увешивать кисти рук и лодыжки тяжелыми бронзовыми браслетами с бирюзой, обшивать головные уборы перламутром с берега. Когда мы въезжали в город, я заметил нескольких женщин с массивными кольцами в носу.

Мы сильно выделялись на фоне людей с красноватым оттенком кожи, облаченных в свободные одежды. Нас провожали удивленными взглядами. Через Чарган не проходили торговые пути, поэтому гости здесь были редкостью.

Жар поднимался от земли. Плюнув на обозначенные порядки, я стянул плащ и рубаху, подставив жилистое белое тело палящим лучам солнца. Мои сопровождающие – около двадцати смагов – предпочли потеть дальше.

Нас нашел босоногий мальчишка, когда мы топтались на набережной и пытались выяснить, куда идти дальше. Он подошел к Радогосту, которого, вопреки происхождению, призвали в смаги в других землях, и, ничуть не смутившись, сильно дернул его за серый рукав.

Оказалось, обитель Востока находилась за пределами города, единственная из трех уцелевших. Из четырех, если считать разрушенную – в Поливне.

Вскоре я увидел стройную башенку из обтесанного ветром и солью камня. Она опиралась на утес, как уставший путник – на трость. Рядом дышало блекло-зеленое бескрайнее море.

Мальчишка повел нас к обители по тропе из крашеного песка. Вдоль нее были вбиты колья, украшенные черепами. Все они различались: как размером, так и необычностью и разнообразием форм. Были тут черепа, напоминающие человеческие, с острыми вогнутыми зубами на массивных челюстях. Попадались и совсем невообразимые: с десятком глазниц, деформированным теменем.

Я пялился на черепа с любопытством, достойным разве что мальчишки.

– Ну и уроды, ударь меня об пень. – Щука потер обгоревшую шею. Он кивнул в сторону самого невзрачного: – А этот точно был хиляком. Блудливое племя не знает, когда пора остановиться.

Значения этих слов я не понял. У входа в обитель мы спешились. Местные рароги забрали наших лошадей и повели куда‐то вдоль берега. Я испытал мимолетную жалость к Зге, которую был вынужден оставить дома. Ей бы определенно пришлось по нраву море-океан.

Лиса рядом жадно разглядывала лица встречающих. Легко догадаться, кого охотница мечтала отыскать взглядом. Велес. Он был в первых рядах. Велес вежливо поздоровался с Радогостом и Фесом, пожал им руки, коротко кивнул мне и поморщился, когда его оглушил вопль соскучившейся подруги. Лиса чуть не сбила его с ног, сгребла в охапку, попыталась поднять – и не без успеха, что удивительно.

Глядя на их безобидную потасовку, наставники-смаги улыбались. А я испытал укол беззубой ревности. Нет, я, как и прежде, видел в Лисе лишь боевую подругу. Но нас многое связывало, и хотелось бы верить, что эта привязанность взаимна. И что она не окажется забытой.

Пока Лиса хвасталась клеймом на шее, Велес что‐то торопливо пытался втолковать подруге.

Он выглядел иначе, чем другие братья: был более загорелым, носил местную одежду. А значит, проводил больше времени в Чаргане, чем в стенах Братства. С прошлой нашей встречи Велес раздался в плечах и неуловимо повзрослел. С удивлением я обнаружил в его волосах пару седых нитей.

Дружелюбный помощник Верховного наставника потащил Радогоста и меня вперед, пожелав проводить на военное собрание. Кроме нас, сюда должна была прибыть часть богатырских войск.

– Лучше молчи. Симеон просил не привлекать к себе внимания, пока не начнется битва. Говорить буду я, – шепнул наставник Радогост, и я, если честно, этому только обрадовался. Чужое восхищение, как и естественная подозрительность к статусу избранного, успели утомить.

«Меньше сил уйдет на споры».

Пройдя тысячу обтесанных ступеней, мы добрались до самой высокой комнаты башни. Раньше здесь стояла чаша с огнем, предупреждающая местных жителей о нападении змеев. Теперь ее заменили огромным горном, который работал ничуть не хуже. Часть стены полностью отсутствовала, и внутрь проникала морская свежесть.

На нас не обратили внимания, даже несмотря на деликатное покашливание проводника.

За длинным столом шел яростный спор. Я сразу опознал среди участников четырех богатырей. Их могучим телам будто было тесно здесь, в помещении, совершенно не похожем на поле кровавой битвы.

Напротив сидели смуглолицые мужчины, одетые как воины кет’тарка, и хладнокровно слушали претензии богатырей.

За конфликтом со стороны наблюдали братья-смаги, которые заняли оставшиеся места у самого проема. А между ними лежал меч. Удивительный меч, целиком – от яблока и до кончика сужающегося острия – вырезанный из прозрачного сине-зеленого материала.

Пока я тупо разглядывал необычное оружие, Радогост обошел спорщиков и представился Верховному наставнику Восточной обители. Им оказался совсем юный парень с тремя белесыми шрамами вдоль лица.

– …Так вы воины али бабы базарные? – почти рычал могучий богатырь, в одеждах которого уместилось бы пятеро людей моей комплекции.

Обращался он к изящному воину с подкрашенными углем глазами – самому расслабленному из детей степи. На миловидном лице появилось недоумение.

– Мы пришли сюда не ради пререканий, багатыр, а увидеть такхала – лучшего воина людей.

– Ах ты ж рожа крашеная! С тобой как с человеком, а ты!..

Распаленного товарища остановил другой богатырь, старше и крепче. Положив пудовые ладони на стол, отчего тот, как мне показалось, заметно прогнулся, богатырь вежливо заметил:

– Хочешь помочь, Рокан? Помогай. Все мы дети земли. А торговаться в нынешних условиях станет только последняя змеюка.

«Ох, чтоб меня трехрогий покусал! Рокан Волгач, сын песчаного волка, гроза всего Кейбского княжества и безлюдных земель, стоит прямо передо мной? Кто бы знал. Не таким его описывали в байках».

Коган кет’тарка сморщил нос, оправив звериную шкуру на своих плечах. Волчья голова без нижней челюсти свисала у воина между лопаток.

– Мы имеем право требовать плату за дар и помощь. Без Азула-кани вам не одолеть Одыра, – так они, похоже, называли Горына.

«Понять бы только, когда они успели прознать про наши планы?»

– Меч-Кладенец принадлежит не вам! Вы украли его!

Спор разгорелся с новой силой. Степняки огрызались и ругались на родном наречии. Похоже, у них с трудом получалось противостоять богатырскому напору. Даже мне приходилось несладко от увиденного, а я стоял у самой двери.

– Я отдам Азул только такхалу, бледные. – Длинные острые ногти Рокана легли на полированную гладь чудесного меча, подтянув его в свою сторону. – Покажите своего нового вождя! Он должен быть достоин подобного подарка!

Во рту как‐то резко пересохло. Чутье подсказывало, что Рокан не будет впечатлен. Я не мог похвастать особой статью или мужественностью. Опека Симеона лишь немного исправила ситуацию с худобой и изможденной бледностью, некогда помогавшими мне в обмане суеверных крестьян.

Радогост, видимо, тоже об этом подумал и неожиданно для всех подался вперед.

– Ты хотел видеть такхала? Вот он я.

Вот тут наконец на нас обратили внимание.

Воины кет’тарка резко вставали со своих мест, разглядывая смуглого смага. А богатыри дружно напряглись. Если бы еще их не расстроила схожесть моего наставника со степняками. Один так вообще вполне различимо пробубнил под нос: «Какой‐то чужеземец…»

– Это ты выбран богами для великого сраженья? – вкрадчиво спросил Рокан, сощурив и без того узкие глаза. – Мы слышали иное.

– Что ты слышал, сын волка? – с вызовом спросил мой наставник.

– Что такхал родом из краев вечной зимы, он воспитан мансунами, что имеют две личины.

«Оборотнями», – догадался я.

– А его росту позавидуют вековые сосны! – продолжил Рокан. – И что он может говорить с водой и небом.

– Пустые сплетни, не более.

– А еще, – изящный воин улыбнулся, – что такхал будет бел лицом, точно сын Первого из первых. Тоже ложь?

– Кто рассказал тебе это, сын волка?

– Слухи давно ходили. Уж больше года. Каждый в моем племени слышал отголосок эха грядущей битвы. Мы ждали великого воина, чтобы помочь ему, одарить достойным оружием!

– Мечом, что вы подло, как погребные крысы, своровали у нас! – вновь прорычал молодой богатырь.

С потолка посыпалась труха. Поняв, что обитель может и не выдержать гнева великого воина, Верховный наставник поспешил вмешаться:

– Довольно шума. Он вносит смуту в мысли и слова. Вы здесь в обители тишины. Уважайте наши правила, прошу.

– Ваши воины проиграли битву, так что все было честно, – невозмутимо ответил Рокан. – Но я благороден и щедр. Я хочу вернуть свой трофей в руки, достойные этого оружия.

– Почему именно сейчас? – спросил мой наставник, нахмурив брови.

Тот пожал плечами:

– Одыр мешает не только оседлым. Кет’тарк тоже страдает от нападок прожорливых гангалов. У тебя есть сила, чтобы его уничтожить, такхал?

– Посмотри в мои глаза и скажи сам, сын волка.

Рокан Волгач проигнорировал напускную грубость смага и действительно присмотрелся к нему, опасно прищурившись. Все терпеливо ждали решения. Даже богатыри терпели наглого степняка, понимая: отняв сейчас меч силой, они получат лишь новые проблемы. Никому не хотелось оказаться между молотом и наковальней – змеями и степными варварами.

– Когда ветер донес мне весть о том, что скоро к порогам Кейбы прибудет новый такхал, я подумал: ай, снова это будет отрок какой‐нибудь бледной лягушки! И я должен отдавать ему свою величайшую драгоценность? Какая глупость!

– К чему ты клонишь, Рокан? – спокойно спросил с места во главе стола Верховный наставник Востока.

– Что мне не придется лишаться своей драгоценности, только и всего.

Рокан вдоволь насладился бессильной злобой отчаявшихся богатырей, прежде чем продолжить говорить в привычной хлесткой манере:

– Он останется со мной. Я лишь вложу его в руки равного-по-крови! Кет’тарк всегда признает родство!

Стены будто завибрировали. Его воины улюлюкали, радуясь, что им удалось даже в этот раз утереть носы «бледным лягушкам». Я едва ощутимо вдохнул солоноватый воздух, подумав, что воины рано радуются, но вмешиваться, как обычно, не стал. Сейчас главное – единство.

Радогост склонил голову, выставил вперед согнутые в локтях руки и немного неуклюже принял в дар меч Азул. Бирюза, вот как его назвали степняки. Легендарный меч, которым, по слухам, можно было сразить абсолютно любое существо.

– Что ж, это весьма благородный поступок. Поступок, достойный защитника своей земли. Благодарим тебя, Рокан Волгач, волчий сын. – Верховный наставник встал и поклонился.

Остальные смаги засуетились. Все ожидали, что после этого воины Рокана уйдут, но не тут‐то было!

Они занимали прежние места, требуя продолжения совета. Тут наверх поднялись некоторые из моих сопровождающих, сделав комнату на самой верхушке башни еще более тесной. Смаги тихо выражали удовольствие от того факта, что избранником Живи оказался член Братства. Но мне было плевать на их тщеславные мечты и ожидания. Я украдкой посматривал на богатырей.

«Хвала богам, им скучно!»

Эти могучие воины попросту посчитали нас напуганными детьми, хватающимися за любую подходящую ситуации небылицу. А это значило, что они, скорее всего, не станут рассказывать Бориславу про воина-спасителя. Уже хорошо.

Сквозь большой пролом виднелась синяя полоска воды. Над ней розовел полукруг закатного солнца, исчезающего в темных глубинах. Становилось прохладно, а влага, висевшая в воздухе, остужала обгоревшую кожу. На горизонте возникали и гасли слабые вспышки света.

«Дыхание змеев?»

Верховный наставник Востока по имени Санчира достал из-за пазухи письмо, сложенное вчетверо, и поднял над головой, чтобы его смогли увидеть даже в дальних рядах.

– Я получил наказ от брата Симеона. Дела наши плохи, если все так, как сказано в том письме. До нас и раньше доходили слухи о человеке, отправившемся в логово змеев несколько лет назад. Недавно я узнал, что он выжил, и даже больше: сумел найти с ними общий язык. Того человека звали Нигол.

– Не тот ли это Нигол, что поставил на колени ваших князей? – фыркнул Рокан, найдя одобрение у своих воинов. Степняки лениво рассмеялись.

– Он самый. – Юный наставник оставался невозмутим. – Из-за этого колдуна в рядах огнедышащих змеев случился раскол. Нигол призвал их оставить прежнюю жизнь и пойти войной на людей. Но не все оказались согласны.

– Эти сведения разнятся с теми, которыми располагаем мы, – справедливо заметил Фес.

Предполагалось, что Нигол служил Горыну.

– Судите сами. Нам про это поведал змей.

Санчира указал на смагов, стоявших возле горна. Неприметные, почти не шевелившиеся мужчины держались особняком, подпирая с двух сторон какого‐то паренька в широком балахоне. Только сейчас я рассмотрел в их расслабленных руках подобие толстых спиц, незаметно направленных в сторону пленника.

По приказу Верховного наставника с пленника стянули капюшон, и, надо сказать, зрелище оказалось действительно неприятным: темная шершавая кожа, серые волосы, спускающиеся на грудь, выпуклые глаза с вертикальным зрачком и тонкие губы, скрывающие ряд игловидных зубов.

Отродье Горына держалось с похвальной бравадой, даже несмотря на изрядную истрепанность. Уж что-что, а пытать местные мастера явно умели. Сдвинулся с места змей только благодаря помощи тех же смагов, что его удерживали.

– Ках-кетах! Вы поймали одного из них живьем? – восторгам Рокана Волгача не было предела. – Как? Я должен знать, юнец: это все ваше колдовство?!

– Глупес-с, – мрачно ответил за Санчиру змей.

– Ого, да он еще и разговаривает!

– Что‐то я не понимаю, что происходит. Уж простите великодушно, но зачем вы притащили сюда этого горыныча? – подал голос богатырь с перебитой переносицей. Глядя на змея, он машинально поглаживал рукоятку меча. В своих мыслях, готов поспорить, он уже раз десять обезглавил врага.

Змей тоже это понимал.

– Я с-сам пришел! Вы должны ос-становить чужака, – прошипел он. – Чужак хочет обрушить на троекняжество мош-шь моей семьи. И начнет он с Чаргана. В ближайшие дни этот город превратится в пылающ-щ-щий уголь!

– Почему мы должны ему верить? – старший из богатырей спросил это почти одновременно с Радогостом.

Тот продолжал держать реликвию нашего народа с лицом, полным напряжения. Видать, боялся уронить или поцарапать.

– Шэел пришел к нам сам. Без оружия, один. И, если судить по некоторым знакам, он не врет. С Ниголом, как оказалось, не все согласны, но эти змеи боятся спорить. Рядом с ним всегда идет красный ужас.

«Трехрогий!»

– Он может врать, – кротко заметил Фес, обратившись к братьям с Востока. – Почему вы верите, что это не ловушка самого Нигола?

– Лгут с-слабые. Вроде людей.

Змей смотрел на нас с безграничным презрением, так умирающий хищник смотрит на осмелевшую добычу, которая вдруг поняла, что ей ничего не грозит. Узкие ноздри раздувались, выпуская тонкие клубы дыма.

Охрана незаметно сдвинула спицы на несколько ногтей, напомнив змею про осторожность.

– С-с-с чего ты решил, что нам охота пляс-сать под дудку сына грязи? – при спешном разговоре шипение усиливалось. – Нам ш-шилось сыто до недавних пор. А потом пришел он-с и одурманил с-сладкой ложью. Пообещал в награду весь ваш с-скот, все территории и владения, все золото…

– И почему же ты пришел к людям за помощью?

– Я не подчиняюс-сь смертным! Пусть его сожрут собственные с-с-сородичи!

Он пытался смеяться, но получался сдавленный кашель. Отчего‐то мне стало жаль это странное существо. Змей боялся. Боялся человека. Должно быть, впервые за свою долгую жизнь он мог испытывать нечто подобное по отношению к тому, кого всегда считал добычей.

– Где же Горын? Он согласен с желаниями Нигола? – спросил я.

Зрачки змея расширились, как у гигантской кошки.

– Отец молш-шит. Мы ничего не знаем. Он умолк сотни лет назад.

– И ваш отец никак не пытался прогнать Нигола?

– Я не с-снаю.

Выходило, что змеи не общались с собственным прародителем. Мог ли говорить с ним лжепророк?

– Тогда кто привел Нигола на Буян? – задал я последний вопрос.

Шэел с ненавистью дернулся в нашу сторону, и пара степняков даже повытаскивала свое диковинное оружие.

– Он с-сам приш-шел, сам! Слышите, рожденные в грязи, мы не звали его! А теперь мои собратья будут пох-х-хибать!

Сейчас он определенно не врал.

Сразу после допроса обессиленного змея увели в темницу, которая находилась где‐то под башней. Шэелу доверяли ровно настолько, чтобы закончить совещание без него. Все думали в первую очередь о том, как противостоять горынычам. Основная сложность заключалась в уязвимости жителей Чаргана. Им нельзя было оставаться в городе, когда в скором времени он мог превратиться в пылающее поле битвы.

Но и вариант выгнать всех не особо подходил. Змеи сразу заметили бы подвох с пустующим городом и поняли бы: нам известно про их планы.

Богатыри – всего их было семеро, и я хотел верить, что этого достаточно, – предложили оставить в Чаргане дееспособных мужчин, раздать им оружие и прибавить для веса воинов Рокана. А женщины могли на время уйти в степь, взяв с собой детей, немощных стариков и достаточное количество провизии.

К тому же близился праздник Красного улова. Под расписными масками и каркасными, обитыми тканью куклами рыб-красноперок легко удалось бы скрыть свою личность и оружие, если надо. Он подходил почти идеально. Переговоры с жителями Чаргана уже велись, как сообщил старший богатырь по имени Всеволод Тяжелый Щит.

Несколько моих братьев и сестер вызвались помочь. Я последовал за ними, решив прояснить для себя некоторые детали. Хорошо, что смаги из Восточной обители продолжали считать избранным Радогоста: случайный обман обернулся большой удачей.

«И все же неужели этот слепой лис не стал указывать мое имя и облик в сопроводительном письме? Подозревал, что его могут перехватить? Невольно начинаю восхищаться Симеоном».

В первый день в Братстве мне сказали, что мошенничество здесь – полезный навык. Только сейчас я стал понимать глубину этой случайно оброненной фразы.

Когда я вернулся в обитель смагов, совещание закончилось.

– Что будешь делать? – спросил я Рада, улучив момент, когда его оставили одного. Остальные уже спускались вниз, собираясь немного передохнуть.

– Буду играть роль избранного Живью, пока могу. Так даже безопаснее. Мы ведь не можем рисковать тобой.

«Какой я ценный жертвенный барашек. Бе-е, бе-е-е… Нет, глупая мысль. Прочь ее».

– Это оружие… Ты ведь раньше не обращался с двуручниками? – спросил наставник. – Надо использовать эту неожиданную удачу и найти место, где ты сможешь спокойно с ним тренироваться.

– Зачем?

– Возможно, боги послали тебе Азул, чтобы им ты уничтожил Нигола.

– А богатыри не слишком возмущались, что их древнее сокровище досталось каким‐то колдунам?

– Они, считай, местные. Давно здесь живут и знают, на что способны смаги. Не слишком верят, но доверяют. Забавно, не правда ли? Они предпочитают не видеть иные миры, не верить в богов, но готовы использовать любой шанс на победу.

– Прямо как мы, – вяло улыбнулся я.

Радогост затормозил посреди крутой лестницы, ведущей в постройку с кельями.

– Раньше ты не причислял себя к смагам, – сказал он удивленно. – Я рад. Лучше поздно, чем никогда.

– Не причислял? Значит, клеймо Братства на моей шее выбито совершенно случайно, – я пытался отшутиться, но моего наставника было не провести.

– Тут другое. Как бы сказать? Неуловимое чувство сопричастности. Хорошо, что ты на нашей стороне; надеюсь, так будет и дальше. Несмотря ни на что.

Его слова должны были меня насторожить. Хотя бы немного, ведь было же что‐то странное в блеске черных глаз и бодрящихся, болезненных интонациях голоса. Но тогда я слишком доверял Радогосту.

Глава двадцать пятая

Их тысячи. И скоро они расцветут…

Мне предоставили скромный уголок рядом с опочивальней избранника Живи, как его личному помощнику. Ночами здесь бывало довольно холодно, для согрева предлагались ватные одеяла и накидки из шерсти. Рад любезно предложил занять положенную мне «по праву» спальню, но я отказался от заманчивой затеи. Мало ли что о нас начнут думать.

Пока братья готовились к битве, я мечтал отдохнуть. С тех пор как на меня повесили ярмо избранности, кошмары исчезли. Я перестал видеть сны. Совсем. И вместе с тем начал их жаждать, но треклятая Живь будто испугалась подобного напора и решила временно переждать бурю где‐то глубоко в раковине моей гудящей головы.

Чтобы быстрее уснуть, я снял с ремня духовное оружие. Секира из ветви Карколиста неуловимо изменилась. Вместе с Курганом мы попробовали усовершенствовать ее втайне от остальных.

Вдоль широкого лезвия шла черная каемка из осколков последнего марргаста. Кусочки были мастерски подогнаны друг к другу. Тонкая, почти идеальная работа. Я не знал, выйдет ли из этого прок, но понимал кое-что другое. Спать с ней получалось гораздо спокойнее.

…Это была заросшая чертополохом тропа. Мне четыре, и я иду за матерью. Она зовет из леса, ее голос звучит настойчиво: «Ваня, Ваня, Ва-аня!»

Я вглядываюсь в ее лицо, но вместо него там лишь размытое пятно с белыми острыми зубами.

«Ты мой особенный, удивительный мальчик. Я так люблю тебя!»

«Я тоже тебя люблю, мамочка! А куда мы идем?»

«Не мы. Ты. Помнишь, что обещал мне раньше? Настало время исполнить обещание. Ну же, пока папа не вернулся…»

Она что‐то просит сделать, но я не слышу, что именно. Мне страшно и весело одновременно. Пальцы колют невидимые колючки, в носу щиплет. Немного хочется плакать. Так всегда, когда она говорит этим привычным, ласково-настойчивым тоном.

Мама всегда должна быть довольна.

«Ты можешь. Ты ведь хочешь защитить мамочку? Просто постарайся».

«Стараюсь».

«Ну же!»

Требовательности в ее голосе становится больше. Но ведь мне и так тяжело! Она не понимает? Зачем мучает меня?

«Я не понимаю, чего ты хочешь».

Она молчит. Я стараюсь сильнее, на лбу выступает испарина: соленая, но и немного пряная тоже, и мне не нравится ее вкус.

«Странно, почему не выходит? – шепчет мама нервно. – Должно же выйти. Ты ведь особенный, ты обязан… ты можешь… их!»

«Голова болит!»

«Ерунда, скоро пройдет. Напрягись!»

«Почему именно я должен быть особенным? Надоело! Я устал… Мама-а…»

Она резко приближается.

Сегодня от нее пахнет дикой вишней и сыростью. И я боюсь поднять глаза. Словно вид рассерженной матери может превратить меня в каменную статую, отравить чем‐то неправильным и гадким. А я не хочу меняться или видеть перемены в ней. В детстве такие вещи кажутся слишком реальными.

«Что я должен сделать, чтобы ты отстала, объясни?» – канючу я, размазывая сопли по горящему лицу. В висках неистово стучит кровь.

«Сделай то, ради чего ты был рожден на свет, поганый стервец!» – отвечает Нигол, стискивая руки на моей шее…

Лиса лишь коснулась моей руки, как я со всхлипом дернулся и открыл глаза. Она едва успела увернуться, иначе бы мы точно столкнулись лбами.

– Эй, совсем плохо, да? – обеспокоенно спросила она, прикусив уголок пухлой губы.

С последней нашей встречи охотница стала убирать отросшие почти до пояса косицы под красную повязку и начала постепенно превращаться в подобие своих предков-разбойников.

– Сны… снова…

– Вернулись наконец? На, попей.

Лиса протянула свою флягу с живой водой, и я залпом выпил больше половины. Глотку жгло. Я вспомнил: такой разговор с матерью действительно происходил когда‐то в детстве.

«Но почему опять она? И при чем здесь лжепророк?»

– А неплохо вы с Радогостом придумали. Теперь сможешь набраться сил, и никто не подставит, – заметила охотница, усевшись на пол, и сладко потянулась. – Я, кстати, видела твой меч. Он невероятен. Как будешь выкручиваться?

– В смысле? – Голова совсем отказывалась работать.

– Ну, ты же не Рад, этой махиной скорее руку себе оттяпаешь. Длинные клинки не для тебя.

– Сейчас все для меня, что позволит прожить чуть подольше. Тем более наставник пообещал научить обращаться с клинком. А пока надо найти подходящее для этого место.

– Тут рядом есть неплохие пещеры, – мгновенно подсказала Лиса.

– Велес показал?

– Угу. Он мне мно-ого чего показал. Ты знал, что среди богатырей есть поляница? – Этого я, разумеется, не знал. – Она может одной рукой поднять телегу, с конем в придачу. А настоящего змея видел? Издали от чужеземца не отличишь!

– Постой. Погоди-ка, – я резко встал, придерживая тяжелую голову пальцами, – ты и его видела? Кто позволил?

– А мы тайком. Велесу чего бояться? Он не настоящий смаг, поэтому наказать сильнее, чем сейчас, у Братства не выйдет. Как думаешь, а плененный змей такой из-за человеческой крови? Вроде искаженца, да?

– Кто знает… – Я и раньше слышал об особой любви огнедышащих бестий к человеческим женщинам. Их похоть была так велика, что облик змеев претерпел значительные перемены: большинство из горынычей уменьшилось и утратило способность летать, другие перестали дышать ядом.

– И они все были в курсе.

Лиса вмиг стала серьезной, сжала мою потную ладонь, притянула к себе.

– Послушай, ты должен пообещать мне стать осторожнее. Эй, я серьезно! Кто‐то рассказал о твоем приезде когану и жителям Кейбы. И это важно. Возможно, среди нас есть предатель.

– Не думаю. Предатель тогда должен был знать о предсказании и обо мне за год до случившегося. Подходит разве что Верховный наставник Симеон.

– Он не мог, – ужаснулась Лиса.

– Не мог, – почти согласился я и тут вспомнил свой сон и осторожно спросил, побоявшись прослыть безумцем: – Скажи, как думаешь, а не мог сам Нигол это сделать?

Она фыркнула:

– А ему зачем? Тебе же лишняя поддержка.

Лицо лжепророка, требующего выполнить свой долг, все еще стояло перед глазами.

– Просто… Все так хорошо складывается. Он появляется на пирушке прямо перед княжеской семьей, кучей богачей и правителей младших народцев. И князь начинает нам верить. Потом послания лжепророка прямо вынуждают меня действовать. Еду на Восток, как послушный пес, где мне уже готовы вручить волшебный меч из легенд и поставить во главу войска смагов. Быть может, я просто утомился с дороги. Но это странно, Лисавета. Очень странно.

– Хочешь сказать, что Нигол мог это заранее спланировать? Допустим. – Она старалась принять мою версию за правду. Очень старалась. – Но зачем такие сложности? Для какой цели?

– Это, конечно, звучит глупо, но… Возможно ли, что он самолично хочет создать образ героя и спасителя?

– Вроде такого, которым легко будет управлять?

– Да. А потом с легкостью его сокрушить. Разрушив тем самым любые надежды на спасение человеческого рода.

– Бедный, – только и сказала Лиса. – На тебя слишком многое взвалили.

«Да, бедный я, бедный. Герой с арбузной головой, поставленный на видное место, чтобы распугивать мертвых “ворон”».

Прежде чем начать обучение, мы с Радогостом были вынуждены съездить в Чарган, договориться с богатырями.

Жителей всю ночь потихоньку выводили из города. Когда мы проезжали через центральные ворота, то увидели цепочку удаляющихся женщин, несущих кувшины с водой. Их бодрый вид указывал на то, что для них это происходило не в первый и, возможно, не в последний раз. В княжестве Кейба нельзя было пренебрегать осторожностью.

Однако узкие улочки не опустели. Наоборот: между покрытыми глиной домами были развешаны тряпичные украшения, мимо сновали люди в ритуальных масках Хорошего улова, Большой красноперки и Мрачноликого. Оставшиеся жители действительно собирались отмечать праздник уходящей осени, вовсю готовились разнообразные яства.

«Это будет их последний праздник, – скользнула по самому краю сознания неприятная мысль. Я тут же брыкнулся: – Да пошла ты. Не здесь и не сегодня».

Хоть точной даты мы не знали, ведь чешуйчатый предатель не входил в круг любимчиков Нигола, но сомнений не было: отродья Горына нападут тогда, когда местные жители будут максимально расслаблены. В День Красного улова. Послезавтра горынычи полетят сюда, ожидая найти здесь беззащитный город.

А найдут сотни ловушек и очень злых воинов, которым нечего терять.

«Не завидую я этим огнедышащим тварям, совсем не завидую».

Задумавшись о предстоящей битве – первой серьезной, если не брать в расчет деревню искаженцев, – я с размаху врезался в чью‐то могучую, волнующей формы грудь. Женщина, что возвышалась надо мной и абсолютно всеми, кто стоял рядом, удивленно выгнула бровь. Она была красивой, широкоплечей и носила тесный синий сарафан под цвет глаз. Золотистые волосы, собранные в хвост на самой макушке, свободно падали на спину.

– Не зашибла, милок? – у поляницы мягкий вибрирующий голос, совсем ей не подходящий. – Вы из столичных смагов будете, верно? А то ведь местных я в лицо сразу узнаю.

– Мы из Белого города, матушка, – поклонившись, Радогост слегка запнулся на обращении к богатырше.

– Аленой меня кличут. – Она сощурилась. – Узнаю меч. Отдал‐таки, прохвост. Хорошо, значит, боги на нашей стороне.

– Вы верите в богов? – удивился я. Мне много раз говорили, что все богатыри сплошь безбожники и дебоширы.

– Да как тут не поверить, когда война под окнами. Сколько живу здесь, а такого не было, чтобы змеи скопом с ума сошли и напасть решились.

– А раньше не так было?

– Три-четыре шкуры прилетят, посевы пожгут, кислотой в козу плюнут да остальных с собой забрать попробуют. Кто везучий – улетает сытый. А уж если мы успеваем, то не обессудь. Сытыми будем мы.

– Так это что, вы их едите? – Сложно сказать, у кого лицо в этот момент было глупее: у меня или у наставника.

– Змеиное мясо полезно, когда чистое. Оно кровь разгоняет. Обычным людям его пробовать не стоит, а вот нам подходит. – Поляница поманила нас за собой через проем, увешанный выстиранным бельем. – Главная хитрость – змей должен быть крупным, с дом или около того. Значит, людского в нем мало. Хотя шкуры у таких крепче. И глупые они, речь человечью совсем не понимают.

– Получается, ими управляют змеи поменьше? – продолжал допытываться Радогост, бережно придерживая Кладенец от случайных ударов.

– Обычно так, – кивнула Алена. – Большие слушаются малых.

– А богатырям известно, кто может направлять их сейчас? Кто‐нибудь из известных вам змеев.

– Ты не обижайся, герой, но они нам не представляются, – вместо поляницы ответил богатырь, встретивший нас на пороге куполообразного каменного здания с высоким шпилем. – Знаем, что есть такие. А как выглядят и называются, то лишь сами змеи ведают.

Его звали Иломеем, среди змееборцев Востока он был самым главным. Радогоста пустили внутрь, а меня попросили остаться. Алена, прежде чем зайти с остальными, сочувственно потрепала меня по волосам и дала сладкого петушка на палочке, которого вытащила из бездонного кармана. Прислонившись к шершавой стене, я попытался подслушать их разговор.

Камень плохо пропускал звуки, однако богатырей подводили их могучие голоса, точно гудящие трубы.

Они давали моему наставнику указания, как вести себя при столкновении со змеями: что делать, какие приказы отдавать другим смагам и, главное, о том, как обращаться с мечом-Кладенцом. Азул разрешили оставить при Братстве, пока не будет достигнут мир.

Все резко замолкли, и затем я почувствовал спиной легкую вибрацию. Она усилилась, раздался острый тонкий звук и… Часть стены рядом разлетелась на мелкие осколки. Заглянув внутрь, я увидел Радогоста с перекошенной челюстью и чудо-оружием в руках. Меч был источником тех странных колебаний.

– Ты видел? Невероятно, – сумел произнести мой наставник.

Я плохо управлялся с мечами. Для меня они были чем‐то вроде нелепой длинной палки, оглобли, которой требовалось усиленно махать перед собой, словно укушенному пчелой деревенщине. Когда я пытался совершить рубящий удар, получался именно он – деревенщина. Только еще вдобавок и пьяный в сопли.

Радогост несколько раз пытался поставить мне стойку, но толку все не выходило. Проблема была в руках. Их становилось слишком много. Они путались, я бил себя локтями в живот, а бывало, попадал деревянным лезвием прямо по коленной чашечке. Наконец мои наставники устали. Они позволили перейти на оружие «попроще». Секирой я спустя время таки овладел.

А теперь от меня всего за несколько дней, а возможно, часов требовалось переступить через месяцы неудачных попыток и овладеть легендарным оружием.

Азул больше напоминал драгоценную игрушку, чем меч. Целиком, включая рукоять и лезвие, меч состоял из неизвестного, но крайне прочного материала. Под определенным углом нежно-смарагдовый цвет сменялся лазурным. Взяв его в первый раз, я пораженно замер. Азул был непривычно легким.

Я сделал пару пробных взмахов. С трудом верилось, что меч-Кладенец сдержал натиск многочисленных чудовищ и остался целым, без единой трещины. Богатыри считали, что меч упал с небес. Его якобы послал людям Ирий для битвы с холодными великанами, обитающими где‐то на границе Славии.

– Немного плавнее. Чувствуешь, как напрягаются мышцы плеча? – бормотал Рад, напряженно следя за мной из дальнего угла пещеры.

Мы все же выбрали место, которое Велес показал Лисе. Здесь восточные смаги хранили мелочи, которые не помещались в маленькой обители. Например, в сундуке, на котором сидел мой наставник, хранилась старая посуда.

– Легче, легче. Словно рисуешь узор, а меч – это кончики пальцев. И следи за ногами.

– Да помню, – огрызнулся я устало.

Рад сорвался с места. Встал передо мной и принялся дразниться. Его меч – деревянная копия моего – обидно клюнул под ребра.

– Это тебе не секирой махать, точно слепой лесоруб.

Уж кто бы говорил…

Удар по внешней стороне бедра. Хлесткий. Вроде деревяшка, а больно‐то как!

«Черт!»

Я медленно кружусь вместе с Радом и отступаю. Кружусь и отступаю. Мой наставник двигается легко, его плечи и спина расслаблены. Но каждая моя атака уходит в пустоту. Его невозможно достать.

Рывок!

– Ай!

Я поднимаю Азул над собой и пытаюсь обрушить его на наставника. Рад легко уходит в сторону, позволяя мечу утянуть меня вперед, и добавляет падению ускорения болезненным пинком.

– Так ты зло не одолеешь. Или надеешься, что горынычи со смеху подохнут, увидев, как ты кувыркаешься?

И он еще удивлялся, чего это с ним никто не хочет тренироваться? Да таким количеством колкостей запросто можно было заморить всех вышеупомянутых чудищ!

– Ха-х… Я же не мечник, не жди чуда с первых секунд…

Внезапный удар по пальцам! А я даже не заметил, откуда он прилетел. От резкой боли роняю Азул. Звону вторит злорадное эхо.

– Ты не имеешь права на ошибку, Иван. Ты был избран для великой цели, поэтому должен сделать все, чтобы уничтожить Горына. Понимаешь? Иначе конец. – Радогост сильно изменился за последние дни, стал болезненно-нервным, едким. Как только он это сказал, я почувствовал, насколько сильно он был напряжен. Просто сплошная натянутая жила.

– Я убью Нигола, клянусь. Но Горына? Я думал, в планах Братства он даже не на втором – на десятом месте по важности. Да и как убить прямое порождение Нави?

– Нигола оставь напоследок. Он может ответить на наши вопросы, сказать, для чего создавал марргасты. Он не так опасен. Пока сосредоточься на змеях, а пророка мы поймаем вместе.

На миг, короткое мгновение в один удар сердца, мне показалось, что он действительно волновался за жизнь этого мерзавца. Но, посмотрев в открытое лицо Радогоста, я не нашел там ничего, кроме мрачной решимости.

Я наклонился, подобрал меч и сдул с чудесного клинка мелкий сор.

Мы тренировались до поздней ночи, прерываясь лишь для того, чтобы выпить живой воды, и снова сходились в сражении. Мы могли не опасаться, что нас застукают другие смаги или местные жители. У входа в пещеру караулила Лиса. Ее не пустили на очередное собрание в обители, и это сильно рассердило молодую охотницу. Она вызвалась помочь нам, лишь бы не таскать ядра для пушек и не копать ловушки, как остальные.

– Пора заканчивать, – заметил Рад, вытерев платком пот с шеи. Выглядел он разочарованным.

Я оказался неповоротлив, точно боров. Рад повторил эту фразу, наверно, раз сорок за время битвы.

Нет, секира определенно нравилась мне больше. Ее хотя бы можно было швырнуть в того, кто тебя раздражает.

Вместе с раздражением я испытывал странную смесь из стыда и облегчения.

«Есть ли шанс, что боги совершили ошибку? Я кто угодно, но только не герой. Быть может, еще не поздно спрятаться в одной из тех бочек в углу пещеры?»

Снаружи раздалось совиное уханье. Нас наконец стали искать, и, стоило заметить, не слишком поздно.

Радогост машинально сжал в ладони игрушечную лошадку на конце ленты, затем глубоко выдохнул и спрятал духовное оружие в ножны, сказав:

– Для грабителя, может, и сойдет, но не для великого воина. Пока я вижу тебя только обугленным трупом.

– Спасибо, – кисло ответил я, протянув ему Азул.

Наставник покачал головой.

– Нет, еще не все. Мы не можем это откладывать. Ты спрашивал, как можно убить бессмертного? – Он взял паузу, потом указал на рукоять. – Поверни яблоко. Слегка.

В недоумении я послушался и сделал, как он сказал. Конец рукоятки в форме граненого кристалла с трудом провернулся на полпальца. Щелк. Едва слышимый, скорее ощущаемый кожей звук – и меч стал теплеть. В моих руках мертвый камень оживал, раскалялся и начинал мелко дрожать.

Следуя слепому инстинкту, я медленно поднял Азул над головой и взмахнул в сторону ближайшей бочки. Спустя секунду она взорвалась с жутким шумом, выстрелив щепками во все стороны пещеры. То, что лежало в ней, обратилось в труху.

– Не хотел показывать тебе это раньше времени. Но, похоже, у нас нет выбора, – сказал наставник, скрестив на груди руки.

Прошло еще полтора дня, прежде чем пришли змеи.

Было странно наблюдать за тем, как половина незнакомых тебе людей суетится, готовясь к фальшивому празднику, точно к настоящему, а другая смотрит на это с одобрением. Мы ждали подкрепления из столицы. Но никто так и не приехал. Хотя ранее богатыри посылали письмо с мольбой о помощи не только Бориславу, но и князю Дарну, которого поставили следить за народом Кейбы.

Город застыл в ожидании. Даже зной не скрадывал этого ощущения.

Повсюду были люди. Люди, вынужденные делать вид, что празднуют. Люди, танцующие в ритуальных нарядах на площади. Люди, бросающие в море черепки из красной глины и поющие песни о великом улове. Люди, ждущие своей смерти.

Наверно, не только мне эта ситуация казалась ужасно глумливой. Змеи точно понимали это и оттягивали свое прибытие как могли.

Они появились на закате. Не прилетели с ревом и огненным смерчем, не обрушились на нас с небес… а приплыли на лодках.

Кучку людей, тихо приближающихся к глинобитной крепостной стене, заметила поляница Алена. Она же зажгла над городом горючий порошок в чаше. Ярко вспыхнуло зеленоватое пламя. В ответ со стороны обители почти сразу прилетела предупреждающая песнь горна.

Я стал свидетелем перевоплощения целой толпы. Смаги и обычные люди скидывали пестрые наряды подводных жителей и бросались к воде. Точно лопнул болезненный фурункул, принеся облегчение и чувство свободы. А потом раздался рев.

Захватчики ворвались в город.

Радогоста с чудо-мечом быстро оттеснили от меня. Человеческий водоворот утащил наставника вперед – туда, где уже готовились к битве богатыри. Лиса крепко схватила меня за шиворот, не дав последовать за ним.

– Не рискуй, – прошипела она, кивнув на Щуку.

Тот находился на другой стороне улицы: забрался на чей‐то дровяник и внимательно наблюдал за ситуацией с высоты. Мне он, не взглянув, показал кулак. Мол, только попробуй!

«Время играть в героя еще не пришло? Что ж. Я подожду».

Мы медленно двигались вдоль дороги. Страх куда‐то исчез, растворился в холодящей разум решимости. Давали о себе знать долгие дни концентрации и тренировок. Я знал, что должен делать. Хотя пока и не знал как.

Над нами пролетело темное пятно, по форме напомнившее огромного нетопыря. Из плоской пасти вырывалось сизое пламя. Змей с мерзким криком врезался в один из домов и провалился внутрь.

Когда мы втроем достигли основного места боя, там уже все покрылось гарью и кровавыми следами.

За спиной у меня покачивалась полоска верной стали, на бедре – «обновленная» секира. С надеждой я стал выискивать в этом аду фигуры Нигола и трехрогого немертвия.

Змеев было около сотни. С десяток кружило в небе, еще столько же рассыпалось по пустынным улочкам, чтобы отыскать спрятавшихся людей. И я готов был поставить на кон Згу, что парочка крупных особей улетела прочь от Чаргана.

Несколько змеев оказались размазаны по внутренней стороне крепостной стены. Их точно скалкой раскатали.

«Узнаю работу богатырей. Или поляницы?»

Нет, она оставалась наверху с огромной пушкой, пытаясь каждым новым залпом сбить хотя бы парочку тварей. Ее товарищи тем временем теснили нелетающих детишек Горына прочь из города.

От раскаленного воздуха щипало глаза. Сквозь дым я увидел, как нечто, покрытое толстой броней, с плоской головой и ярко-алым капюшоном вдоль шеи, протаранило строй степняков. В спине у змея торчали многочисленные обломки стрел, делая его похожим на плод любви ежа и наковальни.

– Дави, дави их! – кричал кто‐то с надрывом.

Соседний дом развалился, будто карточный. На его руинах хохотал полукровка, не способный на полноценную трансформацию.

Тем, кто снес ему голову ударом кулака, был Иломей. Старший среди богатырей брезгливо отбросил тело и принялся разбирать обломки стен.

Я бросился туда, хотя Лиса попыталась помешать. Она уже потеряла оружие, застрявшее в плотной шкуре неповоротливого врага. Заметив нас, Иломей машинально кивнул на раненого человека, найденного под завалами, и вновь ринулся в бой.

– Оставайся с ним, – приказал я, оглядевшись по сторонам. – Так будет безопаснее.

– Не смей, – яростно прошептала охотница, придержав голову чаргановца, чтобы было удобнее поить живой водой. – Слышишь, даже не думай! Я с тобой и только с тобой!

Затем она побледнела, несмотря на золотистый загар. Не успел я обернуться туда, куда был направлен ее взгляд, как меня отбросило на обломки древней, некогда прекрасной мозаики. Подкравшийся сзади змей, чтобы подольше оставаться незаметным, принял человеческую форму.

– С-с-самка.

Он был полностью обнажен. Лиса загипнотизированно глядела на него, пока змей растягивал клыкастый рот в радостном оскале.

– Беги, – прохрипел я и попытался подняться с колен. Но понимал, что она этого не сделает. Не бросит раненого.

Змей схватил девушку за плечо, с легкостью оторвал от земли, содрав часть одежды когтями. Лиса завизжала, но не от страха. Она была в бешенстве. Нога в черном сапожке несколько раз подряд стремительно врезалась промеж расставленных ног твари. Лиса била, и била, и била, извивалась ужом, полосуя руку и лицо змея ногтями.

Но всего этого было недостаточно, чтобы освободиться.

Разгоряченный сопротивлением, он врезал ей в живот, швырнул наземь и развернул к себе спиной. Он так торопился, что совсем позабыл о свидетелях. Пока девушка рычала и изрыгала страшные проклятия, зажатая под серокожим змеем, я осторожно – шаг за шагом – крался к ним. Меч был занесен над головой.

– Пусти, свинорылая паскуда! Испражнение плешивого лешего, совокупившегося с гнилой тушей дохлого лося!

В другой ситуации я бы заслушался красочными речевыми оборотами охотницы. Но сейчас – сейчас медлить было нельзя. Взмах – и мой клинок надежно застрял в незащищенном хребте чудища. Змей взвился от боли. Мерзостное шипение частично перекрыло прочий шум.

Силы моего удара не хватило даже чтобы проткнуть змея насквозь. Он обернулся на меня, и Лиса, воспользовавшись ситуацией, наотмашь полоснула его под брюхом спрятанным в рукаве ножом. Готов поспорить, что там брони не было. А зря.

Мимо, не заметив нас, пронеслись воины кет’тарка: то ли убегали, то ли охотились на кого‐то.

Змей корчился на земле, выгибаясь дугой и царапая землю, пытаясь вытащить меч из спины. Черная кровь с шипением текла по камням. Я закашлялся от мерзкого запаха, который вплетался в дым.

– Вы с-саплатите-е! – Враг попытался измениться. Под кожей забугрились мышцы, точно там завел бурную деятельность муравейник. Тело змея темнело и раздувалось.

– Нельзя, чтобы он!..

Окончание фразы утонуло в шуме. Но Лисе и не нужно было меня слышать. Она прекрасно все поняла: наплевав на голую грудь, она подняла лежавший рядом осколок стены и направилась к змею шаткой походкой, с перекошенным от злобы лицом. Охотница собиралась размозжить змею голову. Лиса уже занесла испачканные руки над головой… но не успела ничего предпринять, так как со стороны прилетел болт и глубоко увяз в том месте, где находилось основание черепа змея. Тот издох мгновенно, не успев принять истинный облик.

Щука выходил из пламени, держа в руке самострел, который я украл для сражения с немертвием. Борода смага слабо тлела.

– Куда вы ломанулись, Холодная мама вас задери?! Ко мне, живо! И чтобы больше не отходили!

Мы послушались.

Пока мы с Лисой боролись с одним-единственным змеем, богатыри кончали последний десяток. Самые крупные и агрессивные особи еще держались в воздухе или носились по городу, таская на рогах тела убитых. Но и этих горынычей знатно потрепало. Враги не ожидали встретить столь яростный отпор.

Среди горстки выживших чаргановцев я увидел Радогоста. Он стоял на массивной туше горыныча, собираясь его добить. Змей пялился пустым взглядом в беззвездное небо, затянутое дымкой пожарища.

Вжжу-у-ум-м.

Чешуйчатая голова разлетелась на ошметки. Люди и смаги приветствовали очередную победу исступленными воплями.

– Вань, – это Лиса попыталась понять выражение на моем лице. Но я и сам себя не понимал.

Оставшиеся несколько змеев попробовали сдаться в плен. Их окружили, загнали в угол, но всюду были люди, покрытые копотью и обезумевшие от ненависти и потерь. Они не слушали мольбы о пощаде.

Радогост в окружении богатырей казался маленьким, я бы даже сказал, как ребенок. Но когда Рад подошел к змеям, те сразу вжались в грязь. Он пугал их больше, чем могучие воины, словно вытесанные из камня, хотя от наставника не исходило и десятой части той угрозы, что чувствовалась от союзников с Востока.

– Где прячется Нигол? Где он? – во всеуслышание спросил Радогост.

– Пощ-щади.

– Я задал вопрос.

– Мы не сснаем. Пощ-щади.

– Ложь!

Азул взорвал землю прямо у их голов.

– На острове! Послал нас с-сюда, а сам остался!

– Где на острове? – Похоже, змеи начали утомлять Радогоста. Один, совсем юный безволосый мальчишка с темно-серой кожей, понял голову и посмотрел на врага с тоской.

– Внизу. У отца. Он обманул нас-с.

– Пощ-щади, челове-ек!

– Пощ-щади… владыка! – стонали змеи.

Люди ждали решения моего наставника.

Радогост огладил рукоять Азула. В следующий миг тела змеев по очереди взорвались с неприятными хлопками. К кровавой каше на площади добавилось несколько мазков.

Затем я почувствовал прикосновение. Лиса уткнулась горячим потным лбом мне в плечо. Похоже, сейчас мы чувствовали и думали схоже: «Как отвратительно, как необходимо».

Радогост обвел толпу взглядом блестящих черных глаз. Богатыри одобрительно кивали, всем видом показывая, что они больше не сомневались в том, кто стоял перед ними. Герой. Победитель. А простые люди ликовали: и степняки, и жители разрушенного города. Даже смаги востока.

– Это еще не все, – сказал наш с Лисой наставник. – Мы не можем бросить начатое. Они могут вернуться. Нельзя этого допустить!

– Нельзя!

– Мы преподнесем им настоящий урок! С нами боги, с нами истина!

Все слушали его, будто видели перед собой живое воплощение Меруна.

– На Буян! Мы уничтожим лжепророка и его последователей!

Ярость окутывала вязкой пеленой. Дым, раздавленные тела, кровь людей и едкая жидкость из сосудов врагов – все смешалось.

Спустив на воду ладьи, мы поплыли на остров огнедышащих змеев.

Когда я окончательно потерял надежду хоть что‐нибудь понять, Радогост подозвал меня к себе. Наставник стоял в одиночестве на носу корабля, оттирая черную кровь с зеленоватой поверхности меча. Капли падали вниз, растворяясь в постепенно темнеющих водах моря-океана.

– Прости, что унес Кладенец. Я должен был сразу отдать его тебе.

– Чушь. Ты и сам знаешь, кто лучше с ним управляется. Мы оба это видели. – Соленые волны за бортом мерно бились о весла. – Да и на роль героя из пророчества ты подходишь лучше. Но скажи на милость, зачем мы плывем к Буяну?

– Как зачем? – нахмурился Рад. – Поймать этого мошенника. Нигола.

– Но почему сейчас? Посмотри, люди устали, многие ранены. Их опьянила месть, ведь они потеряли близких…

– Я понимаю твои чувства. Правда. Но мы не можем упустить его снова, Иван. Повторение того, что было на празднике Шести, недопустимо. У нас великая цель! Даже если потеряем всех и каждого, оно того стоит!

Я несколько раз моргнул. Это были слова не моего наставника. Он словно повторял их за кем‐то, бездумно, будто бы убеждая себя.

«Что происходит?»

Никто никогда в здравом уме не заплывал во владения сыновей Горына. Мы с Радогостом были первыми из людей, добровольно ступивших на берег змеиного острова. Буян напоминал нагромождение каменных пород, выросшее из морской пучины. Вдоль побережья лежали разбросанные тут и там полупрозрачные драгоценные кристаллы: твердые на ощупь и скользкие на вид. Возможно, их создало огненное дыхание местных обитателей, а может, принесло со дна волной.

– Не отставайте! – крикнул Радогост. – Когда сойдете на берег, начинайте искать Нигола. Он здесь единственный человек.

– Надо найти вход внутрь, – напомнил я шепотом, с опаской оглянувшись на Лису. Та, пошатываясь от тошноты, вызванной качкой, пыталась сползти по доске на землю.

Ладьи продолжали прибывать к острову.

– Конечно. Мы этим и займемся.

Наставник приказал богатырям готовиться к бою, а сам пошел в сторону полосы сожженных обломанных деревьев. Я последовал за ним, напряженный и растерянный.

– Постой, а другие как?..

– Нам незачем тут оставаться. Не бойся. Ты избранный Живью, этого достаточно. И помни: сначала – Горын, потом – лжепророк.

Радогост обогнул несколько валунов и уверенно стал карабкаться на заросший мхом холм. Я едва поспевал следом. Ситуация становилась все более пугающей. Странной. Наставник слишком уверенно шел вперед, будто заранее знал, где искать проход в логово Горына.

– Не спеши так. Постой же! Откуда ты знаешь, куда нам идти? Это Симеон? Он тебе что‐то рассказал? То, что не положено знать мне? Я имею право услышать правду!

Наставник резко остановился.

– Да, я получил подробные указания, – усталый вздох. – Если сделаем все правильно, то спасем Славию и весь остальной мир тоже. Ты ведь тоже этого хочешь? Нам надо убить Горына.

– Для чего?

Вместо ответа Радогост внезапно ускорил шаг, направившись к буйно растущим кустам колючки у подножия горы. Я бежал, пытаясь не потерять из виду зеленую полоску меча. Меня посетила совсем глупая мысль, будто наставник захотел оставить его себе, забрать вместе со славой и всеми подвигами.

– Рад, – окликнул я его, когда мы обнаружили в кустах укромный лаз.

На лице Радогоста я заметил странное облегчение. На корточках мы по очереди пролезли внутрь. Оказавшись в рукотворном, гладко обтесанном коридоре, он выпрямился и без всякой осторожности пошел на слабый свет, что горел далеко впереди. Наверное, это была часть лабиринта, созданного для змеев, способных принимать человеческое обличие. Иначе зачем им потребовался такой узкий проход?

Здесь Радогост наконец заговорил:

– Скажи, Иван, ты веришь в богов?

– Временами. Почему спрашиваешь?

«Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?» – добавил я мысленно.

– Я думаю, он взаправду их слышал. Богов. Там, у себя в голове. Эти голоса шептали ему тайны и раскрывали главные секреты мироздания, из-за которых он чувствовал себя значимым. Особенным. А потом боги в одночасье смолкли. И он осиротел.

– Нигол.

– Ты ведь знаешь, каково это – потерять самое важное, то, что делает нас живыми. Для меня важнее всего была дочь. Моя Рила, – голос смага надломился, но он сделал глубокий вдох и продолжил говорить и уверенно спускаться вниз, к источнику света. – Знаешь, он говорил странные вещи. Что боги напуганы: грядет нечто ужасное, а в людях не остается веры. Ее вытеснили звонкие монеты, красивые слова и ритуалы для очистки совести. Но скажи мне: что это за боги, которые боятся? Которые забирают маленьких детей…

Я стал понимать, к чему клонил Радогост, и ощутил привкус меди во рту.

«Нужно отнять у него Азул, вот только как? Наставник куда опытнее и сильнее».

– Ты уже говорил с ним, не так ли? Там, в Поливне. Что он пообещал тебе, Рад?

Хотя я и так знал ответ. Просто не хотел в него верить.

Мы попали в прекрасное место, украшенное зеркалами и горящими чашами на треногах. От пола шло сильное тепло, воздух вонял серой. Потолки в красочных рисунках отображали историю Буяна: они описывали борьбу змеев с их исконными врагами – людьми. Внизу, около колонны, чернел труп небольшого огнедышащего змея. А напротив прохода, из которого вышли мы с Радогостом, была колоссальных размеров овальная арка, скрывающая живую тьму.

Тьму спящую, но жаждущую пробуждения.

Нигол, как и ожидалось, прятался здесь вместе с красным немертвием. Лжепророк был занят: он колдовал над непонятной грудой земли, укрытой тканью. Поэтому первым нас заметил трехрогий, шастающий без дела вдоль стен и оставляющий на них глубокие царапины.

– Пришел! – взревел он.

– Я привел его, – известил присутствующих Рад. – Меч тоже здесь.

– Отлично. Мы можем начать.

Нигол обернулся в нашу сторону. Выглядел он ужасней некуда: ссохшийся, облысевший, кожа в трещинах. Даже без грамоты знахаря я прекрасно понимал: лжепророк умирает.

– Сначала моя награда. Или он, – наставник наставил Азул на меня, – умрет. Ты же хочешь, чтобы боги отблагодарили тебя за возвращение отары?

– Что вы оба задумали? – спросил я немеющим языком.

Тьма арки манила и оттягивала внимание. То ли от жара, то ли от напряжения я слабел с каждой проведенной здесь секундой. Такое же чувство посещало меня во дворце Каша-Данко. Совсем близко было нечто пугающее: за каменной преградой, так близко, спал Горын – сам великий ужас восточных земель.

– Ну разумеется. Я никогда не вру. Моими устами говорят боги, – улыбнулся Нигол, и у него треснула губа. Темная кровь тонкой струйкой поползла по вялому подбородку к тугому вороту.

– Зато боги врут. – Ненависть и потаенная надежда боролись на лице Радогоста, попеременно сменяя друг друга. Держался он лучше меня, хотя, возможно, этому помогали чудесные силы меча.

– Не богохульствуй! Твоя дочь уже рядом… Семя, хватай!

По приказу Нигола красная тварь рванула вперед и выхватила меня из рук Радогоста, прижав к горячему мраморному полу. Пояс со всем оружием, включая такую ценную, нужную секиру, отлетел прочь.

Безумный пророк вздохнул и откинул ткань савана, обнажив желтоватые кости, торчащие из насыпанной земли.

– Осталось лишь собрать ее воедино. Живь для Живи, смерть для Нави. Одну жизнь для возвращения другой.

– Да знаю я про твои условия! – заорал наставник, отчего меч мелко затрясся в его руках. – Хватит болтовни! Я подписал твой треклятый договор! Мальчишка здесь, так возвращай Рилу скорее!

Нигол нехотя кивнул.

– Уже. Я забрал живь у той мерзкой плоти. – Он дрожащей рукой указал на ссохшийся труп огнедышащего змея, в котором уже зрел марргаст. – Процесс займет немного времени. В ином случае это заняло бы дни. Но ты заслужил поощрение: предал свое Братство, чтобы привести сюда избранного. Ты прятал доказательства, подчищал следы…

– Заткнись, – нервно приказал Радогост, опустившись на колени перед кучей костей под саваном.

– Вы, похоже, все тут безумцы.

Я корчился под мощными лапами зверя Тьмы, точно бессильный червяк. Тогда Нигол подошел ко мне.

– Нет ничего безумного в желании спасти свой дом. Грядет великое Ничто, а наши боги ослабли. Отара потеряла веру в них. Я верну ее!

– Как? Убивая и манипулируя всеми? Или искушая мерзкими сделками?!

– Вернув Эру Зверя в Славию, – снисходительно, как ребенку, объявил лжепророк. – Только злой волк заставляет вас взывать к богам. И только он вернет на путь истинный. Но под новую тьму нужно освободить место. Изначальные дети Нави являли собой олицетворение божьего гнева: огонь, гниение, порок – Змей Востока, Северный Раб и Мать Запада. Но они слишком тесно слились со Срединным миром, понимаешь? Очеловечились и искусились его благами.

– Они стали сказками, – хотел бы я рассмеяться, но когти больно впились в ребра, не дав сделать лишний вдох.

– Верно, перестали внушать страх. Ты должен убить Горына, чтобы новые ростки Тьмы обрели силу, сменив его.

Вот о чем говорила Наина. Страх приведет к концу мира – страх старых богов исчезнуть под натиском новых. И люди сделают неверный выбор. Как Рад, выбравший воскрешение дочери вместо жизней тысяч и тысяч невинных людей…

Я смотрел на Нигола, насколько позволял угол зрения. Палец с перстнем онемел от боли. Я цеплялся за него, как за свой последний крючок, удерживающий сознание на плаву.

– П-прекрасная речь, просто прекрасная. Как лицедей и мошенник, я способен оценить хорошее представление… Но с чего вы решили, что я стану помогать? Да я лучше женюсь на этом трехрогом уродце с кривыми ногами!

– Может, мне убить его? – прошипело немертвие.

Его морда стала плавиться, как восковая свеча, и терять прежние очертания. С ужасом я понял, во что он собирался превратиться. С жилистого, длиннолапого туловища на меня теперь глядела Беляна. Ее губы кривились от сильной боли.

«Что же ты наделал, Ванечка? Я страдаю, мне так больно. Это все из-за тебя! Ты не справился. Ненавижу. НЕНАВИЖУ!»

– Довольно, – вмешался в издевательства Нигол. – Глупое создание тьмы, ты пугаешь Пастуха.

Я попытался приподняться. Руки не слушались.

– Никакой я не пастух, слышишь? Я не стану превращать Славию в пепелище, только чтобы ваши безумные боги вновь начали получать любовь и внимание.

– Дитя, ты не слышишь. Наверное, трудно понять, но ты рожден на свет с одной-единственной целью. Ты сосал молоко матери, рос, набирался сил, чтобы все решения, одно за другим, привели именно сюда. Исход был предопределен задолго до нашего рождения. Ты – Пастух заблудших, Агниса. Светлый. Ты вернешься после смерти дракона как герой, и люди поверят в тебя. С именами богов на устах ты поведешь людей против ростков Тьмы, посеянных мной. Ваша битва останется в легендах. Зло будет отсеяно от добра, и мы сможем противостоять…

Безумный пророк осекся на середине пламенной речи, затем резко склонился надо мной, лежавшим почти в беспамятстве, схватил ссохшейся рукой за волосы, прижав большой палец к участку кожи между глаз. Зрачки его метались из стороны в сторону, как у человека, читающего книгу.

– Нет… не понимаю, – пробормотал он, и вид у безумного пророка стал донельзя растерянный. – Ведь все написано в твоей живи. Так почему… Нет. Глупости, откуда ей взяться? Энергия Нави? Прямо поверх ветвистой линии судьбы! Радогост!

Мой наставник, нежно баюкавший скелет собственной дочери, услышал лжепророка не с первого раза. Нехотя Рад оторвался от савана и посмотрел на ненавистного Нигола.

– Кто вмешался в судьбу Агнисы? – трясясь, снова спрашивал тот. – Его живь опорочена, все потоки смещены. Он не подходит на роль Пастуха!

– Ты хотел избранного – ты его получил. Он тот самый, ошибки быть не может, ведь даже Симеон подтвердил это.

– Но в нем есть тлен Нави! Спаситель не может быть порождением темных сил!

Я искренне наслаждался их замешательством. Какая разница, что пошло не так. Главное, еще чуть-чуть, и они начнут бегать туда-сюда, как тараканы на хозяйском столе.

– Время уходит, – взвыл Нигол. – Если не убить Горына сейчас, то семена не взойдут! Змеи закончат битву снаружи и вернутся! Они помешают нам!

– И чего ты от меня хочешь, пророк? – напряженно спросил Радогост, закрыв своим телом останки Рилы. Его вид красноречиво говорил, что он скорее убьет каждого в зале, чем позволит прикоснуться к костям.

– Нет выбора. Ты пойдешь туда вместо него.

Арка пыхнула невыносимым жаром. Внутри горы старый дракон заворочался в вековом сне.

Мой бывший друг и учитель окаменел.

– Обезумел? Я не могу, я… Это не моя забота!

– Лучше ты, чем этот искаженец. Иди, иначе дочь никогда к тебе не вернется, уж об этом я позабочусь!

Нигол потер перед лицом Радогоста большим и средним пальцами. Мой внутренний взор различил тонкую нить, связывающую пророка и землю с костями. Похоже, Радогост тоже ее видел. Он взглянул на меч, потом на меня.

– Прости, младой брат. Не такого исхода я хотел для всех нас, – сказал Рад блеклым, утомленным голосом и направился к проему, за которым скрывалось чудовище. Сгорбленная фигура особенно четко выделялась на фоне живой губительной тьмы. В последний раз сверкнул зелено-голубым легендарный меч. Потом их поглотила неизвестность.

Мне снова стало дурно, и я почти потерял сознание. Перед глазами все плыло. Мерзкая трехрогая гадина давила на грудь с такой силой, будто желала размазать меня по полу. С его длинных губ ниточка за ниточкой падала слюна и терялась у меня в волосах.

– Что прикажешь делать с этим бесполезным куском мяса, хозяин?

– Не знаю. Не мешай, – отмахнулся Нигол, который напряженно следил за тьмой.

– Я не уверен, что могу сдержаться. Слишком много времени прошло!

Я ощутил его желание каждой частицей кожи. Немертвие хотело меня сожрать.

«Пройти такой путь, чтобы оказаться в брюхе источника всех моих злоключений? Ну уж нет! Я ведь когда‐то умел… Надо сосредоточиться».

Руки свободно скользили туда-сюда по гладкому полу из пятнистого мрамора.

«И откуда он здесь, этот мрамор?.. Неважно. Думай, думай».

Последний сон напомнил кое о чем, что я умел делать в раннем детстве. Но с возрастом я разучился и позабыл. Мы с мамой скрывали мой талант ото всех, включая отца. Как же она радовалась, когда мне удавалось без помощи рук доставать с ветки яблоко или шишку!

Пояс с секирой валялся где‐то неподалеку. Я мог различить его боковым зрением.

Все внимание Нигола было сосредоточено на арке, за которой шел бой божественного значения. С высокого потолка непрерывно сыпалась крошка, появлялись новые трещины. Гора дрожала в приступе агонии.

«Горын проснулся? Если у Радогоста не получится убить его даже с силой волшебного меча, то мы обречены».

Наконец получилось увидеть свое духовное оружие.

Я позвал его, как звал в детстве шишки и прочие безделушки. В носу болезненно закололо. Хотя это могло быть и от невероятного зловония, вытекающего в зал клубами пара.

– Такое разочарование. Ты оказался пригоден лишь для еды. А ведь я видел в тебе угрозу…

Клыкастая челюсть потянулась к шее…

Я боялся немертвия. Несмотря на все тренировки и убеждения, я его боялся. Но свою мать я когда‐то боялся гораздо сильнее.

Секира влетела в руку, и я наотмашь рубанул ей над собой. Лезвие из марргаста рассекло трехрогому подбородок. Тварь удивленно отпрянула, не поняв, что случилось.

– Как ты?.. – Он, видимо, хотел спросить о том, как я вернул себе оружие, но не успел. Пока за стенами зала решалась судьба человечества, мы вершили свою собственную.

Удары шли один за другим.

Голова раскалывалась от боли.

Трехрогий пытался заговорить голосом Беляны, но я почти ничего не слышал и мало что видел перед собой. Когда от очередного рывка секира надломилась, он посчитал это своим шансом на спасение. Взревев, немертвие кинулось на меня, сбило с ног.

Лезвие превратило его морду в сочащиеся влагой лохмотья, срубило левый рог и выбило глаз. Я взглянул на убийцу моего лучшего друга по-новому: как на испорченную поделку ленивого мастера. Трехрогий был убог. И как легко оказалось его сломать.

Не это ли было ответом на загадки проклятого вечностью Данко? Матрицу можно разрушить лишь изнутри…

– Не знаю, как у тебя получилось, но готовься. Ты будешь страдать! – прорычал уже не совсем бессмертный монстр.

Но я не слушал. Кусочек марргаста, отколовшегося во время битвы, завис в воздухе прямо над нами. Я чувствовал его гладкие грани и острый скол с одной стороны. В нем скрывалась сила: грязная, мощная, как стихия. Человеку не стоило с такой играть.

«Как хорошо, что я не человек».

Распахнувшаяся передо мной пасть напоминала бездонную яму. Острый осколок вошел в здоровую глазницу немертвия, резким движением пролетел вдоль позвоночника и остановился там, где у Беляны когда‐то было сердце. Тварь выплюнула мне в лицо целый ковш черной крови, прежде чем рухнуть навзничь.

Монстр был мертв.

Мне не сразу удалось из-под него вылезти.

«Тяжелый, зараза!»

Подобрав обломки духовного оружия, я нашел Нигола. Он блаженно жмурился, сидя напротив арки и раскачиваясь в разные стороны. Рядом монотонно шевелилась могильная земля.

– Ты опоздал. Ничего уже не изменить. Бытие не терпит пустоты! Скоро его наполнят прекраснейшие из цветов. Цветы Чистейшего Зла, – сказал он нараспев.

Я рассмеялся вместе с ним. Мне не нужно было успевать. Я не был избранным.

Радогост вышел из тьмы, стоило телу Нигола упасть на пол с перерубленным позвоночником. Мы с наставником переглянулись. Он выглядел хуже меня: весь обожженный, покрытый едкой жидкостью, из-за которой кожа отваливалась слоями и плавился камень.

– Оно того стоило? – спросил я после томительной паузы.

– Стоило и гораздо большего, Вань…

Наставник говорил это с искренней улыбкой победителя, обнажившей все его зубы вплоть до самых дальних, устремляя взгляд куда‐то позади меня. Я ответил на эту улыбку своей, дрожащей. И снова поднял секиру.

Остров Буян покинуло в три раза меньше людей, чем туда прибыло. Среди погибших, как я узнал позднее, были Щука и несколько других близких сердцу братьев. В тот день, когда я утратил остатки веры, смаги и их союзники столкнулись с более простым, но не менее опасным злом.

Змеи окружили людей со всех сторон, хлынули из разломов и щелей непрерывным потоком, защищая родную землю.

Гибель Горына – вот что спасло всех.

Змеи словно ощутили, как пал их отец, в тот же миг утратив волю к сражению. Двое уцелевших богатырей загнали остатки змеиного гнезда глубоко под гору. Вместе с остальными выжившими они принялись изучать Буян.

Во время поисков Радогоста был обнаружен огромный загон с украденными людьми. В основном с женщинами, которых змеи держали, чтобы множить свое племя. Кроме того, в загоне нашлись бесчисленные сундуки, набитые золотом, заморскими товарами и тканями, которые горынычи похищали с проплывавших мимо кораблей.

В одном таком нашлась целая горка марргастов. Смаги предположили, что Нигол создавал их на месте, пользуясь доступным «материалом». Степняки, не став разбираться, потащили все сокровища к ладье, туда же отвели истерзанных пленниц.

Едва живые, Лиса с поляницей обнаружили тронный зал Горына спустя долгие часы поисков. Меня, полуживого, находящегося в состоянии прострации, женщины унесли наружу, не став допрашивать про участь Радогоста и Нигола. И так все было ясно. Мой наставник стал героем. Посмертно.

Героем – спасителем Славии, уничтожившим абсолютное зло ценой собственной жизни и заодно спасшим своего глупого, бесполезного ученика.

Эпилог

– Мне так жаль, что Борислав не послал подкрепление! Столько всего случилось за время вашего отсутствия. Над столицей видели чудовищную черную птицу: застыв, она висела в воздухе, будто камень на нитке. Ойла считает, что это страж Карколиста и он ждет кого‐то. Еще банда Холодной мамы вновь была замечена на Севере. Люди в княжествах напуганы: говорят, что князь Милован давно мертв, а его дядя усердно скрывает это в угоду не пойми каким силам. Если хотя бы часть из того, что ты рассказал, правда, то нас ждут темные времена.

Симеон любовно огладил меч-Кладенец, прежде чем повесить его к другим трофеям. Я равнодушно разглядывал потолок его опочивальни, даже не пытаясь подыгрывать. Без разницы, что скажу или сделаю. Верховный наставник мог вывернуть любое слово в свою пользу, ведь у него для практики было больше времени.

– Мне нет смысла врать.

– Врать иногда полезно. Ты ведь понимаешь, что остальные не должны узнать правду о вас с Радогостом?

«Этот его тон. Как с собакой разговаривает».

– Конечно, – с безразличием повторил я, наверно, в тысячный раз.

– Пусть он останется героем. Даже лучше, если Радогоста, а не тебя будут считать избранным Живью. Мертвеца из могилы уже не достать.

– Учитывая способности наших врагов, звучит весьма смешно.

– Не ерничай! Ты понял, о чем я. Так будет безопаснее для всех.

– Значит, его лицом вы тоже украсите комнату?

– Конечно! – обрадовался Симеон, точно я спросил о его самочувствии. – Во всю стену: пусть каждый рарог увидит, каким великим героем был Радогост. Красавец, храбрец, погибший ради Братства и спокойствия Славии. И никто никогда не узнает, что Радогост был казнен своим учеником за предательство.

– Запомните кое-что: я не его ученик.

Тихая угроза на слепца не подействовала. Симеон просто лучился умиротворением и благостью. Он получил древнюю реликвию, которую никто не посмел отнять после подвига нашего «брата», припугнул малодушного князя и вернул Братству Тишины прежнюю славу борцов с Тьмой, без которых теперь не могло обойтись ни одно важное событие.

На похороны Радогоста собирались прийти чуть ли не с половины окрестных земель. Празднество обещало растянуться на долгие недели. Борислав видел в этом шанс укрепить свое влияние среди разношерстных народов Славии. Возможно, не последнюю роль в этом решении играла брюхатая супруга. Волхвы как один твердили, что у Софии под сердцем необычный ребенок, и его появления с нетерпением ждали все, кроме старшего сына князя.

– Можешь не ходить, – прочел Симеон мои мысли.

Я раздраженно дернул больным плечом: шрамы от когтей трехрогого немертвия обещали остаться со мной на всю жизнь.

– И не собирался.

– Появились новые планы?

– Не ваше дело.

– Не мое, и то верно. Ступай, отоспись. Помни, ты заслужил отдых как никто другой.

Заковыляв, я направился к двери. Прежде чем повернуть ручку, я сомкнул на ней ладонь, сильно сжал.

– Они ведь даже не понимают, что смерть Горына не повод для радости и празднеств. Скоро мир утонет в крови. Разве мы не должны их предупредить?

Я не знал, что хочу услышать в ответ. Симеон достал и откупорил флягу с живой водой.

«Нет, ошибаюсь. С вином: дорогим, ароматным».

– Позволь бедолагам порадоваться. – Он сделал слабый глоток и поморщился: – Вкус как у ослиной мочи, хотя сравнивать мне не с чем. Не лишай их счастливых моментов, Иван. Люди должны во что‐то верить. А наша обязанность – защищать их веру.

Я вышел молча. Не было смысла слушать его самодовольный бред: все они говорят одно и то же.

В Братстве до сих пор точно не знали, кто из нас одолел отца всех змей. Я чувствовал, что эти недомолвки станут причиной появления нового Данко.

«Должны же люди во что‐то верить… Тьфу!».

Попасть в собственные покои удалось не сразу. Тайное слово вылетело из головы, да еще и спина так не вовремя разнылась. В общем, меня пожалели. Впустили только под честное слово и обещание исправить свои ошибки и начать воспринимать опасность всерьез.

Взгляд пары земляничных глазок из-под кровати буравил во мне дырку, пока я пытался вспомнить, что стоило положить в холщовый мешок. Только сегодня я получил в мастерской новое духовное оружие и решил как можно скорее его опробовать. Хотя бы на шишигари.

– А мы надолго едем? – пропищал мой подкроватный дух.

– Не знаю.

– Там холодно?

– Не холоднее, чем в столице.

– Дедушка Ойла сказал, что там будет много распутных девок и я должна буду тебя уберегать от соблазна!

– Впредь с ним не разговаривай. Дедушка нездоров, и давно. – Я скрипнул зубами.

«Ну чтоб тебя, старый ворон! Держи язык за зубами!»

– Почему бы не остаться на похороны? Все же пойдут.

– Не могу. Как бы объяснить? Это слишком тяжело. Там будут говорить всякие пустые слова и делать вид, что так и надо. Лучше уйдем по-тихому, ты ведь не против?

– Да вроде не-ет, – протянул задумчивый детский голосок. – Я совсем его не помню. Вань, а каким он был?

Наружу выглянули белые, как мел, пятки.

– Ты можешь гордиться отцом. Это был храбрый человек с большим сердцем. Он любил тебя больше звезд, солнца и всех миров, вместе взятых… Ри́ла, ты собралась?

Красноглазая девочка с жесткими черными волосами, заплетенными в уже слегка растрепавшуюся косу, вылезла на свет. На вид ей было лет восемь. Круглощекая, курносая. В руках она деловито держала новые сапожки, недавно купленные мной на базаре.

«Она точно не будет похожа на тех… других…»

Рила оправила юбку и посмотрела с досадой. Я шутливо поднял руки перед собой, защищаясь от возможных нападок. Мол, не я такой, служба такая.

– Ну конечно, собралась, Вань! Раньше тебя!

– Отлично. Тогда завтра выезжаем. Не забудь утром поблагодарить Веленику за куклу. А теперь иди умываться и живо в кровать.

Радостно хихикнув, Рила выбежала за дверь. Я проводил девочку взглядом и вернулся к сбору вещей.

Верховный наставник поступил мудро, не став задавать лишних вопросов. Для большинства она оставалась обычной пленницей змеев, взятой мной в рароги. А я никому и никогда не расскажу, как появилась на свет эта девочка. Даже ей самой.

Эта тайна исчезнет вместе с моим последним дыханием.

Я крепко зажмурился, прогнав дурное предчувствие. Секунда сосредоточености, отразившаяся колкой болью в затылке, – и в руку сама собой влетела потертая тонкая книжка, лежавшая до этого на столе.

«Удобно».

Рад был прав. Даже детские сказки порой несли зерно истины.

Я пролистнул «Сказания про Явь, Правь и Навь», остановившись на главе про речку Смородинку и дев, летающих на помеле. Там говорилось, что каждая из существующих ведьм родилась именно в Поливне – в княжестве, где сейчас творились все самые необъяснимые и жуткие дела. А еще оттуда родом была моя «покойная» матушка Рогнеда.

Похоже, пора узнать, кто я такой на самом деле…

Content

Анна Чайка
Марргаст

Часть первая Семя Тьмы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая Гнилой конь

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья И пламя опалило всех…

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог