Анна Смерчек

Смерть на голубятне или Дым без огня

Глава1,

в которой герой делает ужасное открытие

Утро 27 августа 1900 года было солнечным и безмятежным, но только до тех пор, пока Иван Никитич Купря не пришел к дому Петра Порфирьевича Карпухина. О встрече у них было заранее условлено, поэтому Иван Никитич смело толкнул калитку и пошел по влажной после ночного дождя дорожке к дому. Если бы не солнце и птицы, дом и сад Карпухина навевали бы уныние: Иван Никитич с неудовольствием отметил, что грядки на огороде плохо прополоты, вокруг яблони валяются несобранные подгнившие уже плоды. То тут, то там видны были приметы небрежения хозяина к своему имуществу: покосившая доска забора, облупившаяся краска, брошенное непонятно зачем посреди двора полено. Иван Никитич поднялся на невысокое, скрипучее крыльцо, постучал. Никто не отозвался. Он постучал еще раз и, чувствуя уже нарастающее раздражение, взялся за ручку двери и подергал. Надо признать, что Иван Никитич вовсе не горел желанием видеть Петра Порфирьевича. Тот был человеком неприятным: недобрым и неделикатным. Только в одном он был хорош: держал на диво красивых голубей. Иван Никитич как раз и собирался расспросить его об устройстве голубятни, а потом, быть может, присмотреть у него же пару породистых птиц. В городе говорили, что таких, как у Карпухина, и в Петербурге днем с огнем не сыщешь.

Дверь оказалась не заперта, и Иван Никитич покричал с порога:

– Петр Порфирьевич, вы здесь? Это я, Иван Купря. Пришел, как мы давеча уговаривались…

Дом ответил невнятной возней. Иван Никитич потоптался немного возле отворенной двери, а потом пошел через темные сени на звук. Здесь, в маленьком городе, зайти в поисках хозяев в дом было в обычае.

– Петр Порфирьич! Вы тут?

Дверь в комнаты была раскрыта настежь. На столе стояла большая клетка с двумя голубями, которые, видимо, услышав стук и шаги, заволновались, затрепетали крыльями.

«Уж не для меня ли Петр Порфирьевич приготовил этих голубков? Нет, любезный, так дело не пойдет. У меня для них еще не обустроено ничего. Мне бы сначала просто посмотреть», – засомневался Иван Никитич, прошел в комнату и огляделся. Обстановка дома была, очевидно, старая и состояла из простой добротной деревянной мебели. Но и здесь прочитывался нрав Карпухина, безразличного ко всем вопросам, кроме его ненаглядных птиц. На диване валялись несколько журналов «Голубеводство» и стояла еще одна клетка, пустая. Повсюду лежала пыль, на окне с серой от времени занавеской была оставлена тарелка с остатками трапезы, пол был неметен.

– Петр Порфирьевич! – позвал в третий раз Иван Никитич и, не получив ответа, решил, что хозяин, видно, вышел на двор. Купря хотел было уже пойти к дверям, да тут увидел на столе, подле клетки, раскрытую книгу. Он сразу узнал ее. Это был вышедший в марте сборник его, Ивана Купри, рассказов. Радость и гордость от того, что его произведения понравились читателям настолько, что издатель выпустил их отдельным томиком в приятном синем переплете с именем писателя и названием «В пути», тиснеными серебряными буквами на обложке и на корешке, за прошедшие полгода слегка улеглась. Однако теперь, увидев, каким образом книжица содержится в доме Карпухина, Иван Никитич возмутился. И было от чего: прямо поверх раскрытых страниц был водружен стакан недопитого чая. Купря убрал стакан и тотчас убедился, что от него остался посередине листа пренеприятнейший темный полукруглый след. Вся страница была к тому же усеяна отвратительными на вид засохшими крошками и жирными пятнами, уголки других листов были загнуты и помяты.

– Ах вот ты как! – прошептал Иван Никитич, схватил книжицу, отряхнул от крошек, захлопнул и сунул в карман. Раздражение его в этот момент достигло высшей точки, и он подумал, что, может, и вовсе даже не станет теперь покупать птиц у такого вот человека.

Иван Никитич подождал еще немного в комнате, переминаясь с ноги на ногу, но в доме, если не считать голубиной возни и воркования, было все так же тихо. Тогда Купря вспомнил о своем намерении поискать Карпухина снаружи. Скорее всего, тот сидит у себя на голубятне. В любом случае, на воздухе будет куда лучше, чем в душной неприбранной комнате. Иван Никитич вышел и отправился вокруг дома. Голубятня у Карпухина была устроена отдельным, поднятым высоко над землей домиком, а не на крыше, как у многих, и стояла в глубине участка таким образом, чтобы звуки улицы лишний раз не волновали птиц.

Обогнув дом, Иван Никитич тут же увидел Петра Порфирьевича. Карпухин лежал на земле. Голова голубятника была повернута таким странным манером, что у Ивана Никитича сразу стало нехорошо на душе и почему-то еще в животе. Тело Петра Порфирьевича, распростертое между голубятней и стеной дома, поражало своей странной, окончательной неподвижностью среди этого отрадного утра, наполненного звуками проснувшегося городка, солнечным светом, дыханием свежего ветерка. Голуби наверху заволновались, зашумели крыльями, почувствовав, видимо, присутствие нового человека. Иван Никитич застыл на дорожке, силясь понять, что произошло.

«Это что же он?.. Никак помер? – подумал Купря, и тут же в голове у него пронеслась другая, глупая, совершенно неуместная в таких обстоятельствах мысль: – А что же теперь с голубями? Если он и вправду помер, то кто же мне теперь голубей продаст?»

Иван Никитич отогнал ненужные сейчас соображения о приобретении птиц, и сделал было шаг, чтобы приблизиться к лежащему на траве телу. Да точно ли это Петр Порфирьевич? Лица было не видно, но волосы и в целом вся фигура были точно такие, как у голубятника. Да и кто мог бы лежать мертвым у него на дворе, как не он сам? Иван Никитич сделал еще один шаг вперед. А вдруг все-таки можно как-то еще помочь? Но тут он как раз рассмотрел, что весь Петр Порфирьевич был промочен пролившимся ночью дождем и покрыт горошинами рассыпавшегося птичьего корма и слетевшими с голубятни мелкими перьями. Почему-то именно эти приметы, а не свернутая на бок голова, убедили Ивана Никитича в том, что его помощь и участие уже не сыграют здесь никакой роли. Ему сделалось страшно.

– Кто здесь есть? Ау! – позвал он, оглядываясь по сторонам. Голос прозвучал слабо, и робкий вопрос не долетел даже до калитки.

– Городовой! Эгей! Кто-нибудь! Люди! – попробовал снова позвать Иван Никитич, не сводя глаз с лежащего на земле неподвижного тела.

«А что, если на меня подумают? Будто бы это я его так? – всполошился вдруг Иван Никитич. – Сейчас войдут, увидят меня над покойником и сразу же обвинят в убийстве! Да нет, чушь! Какой же я убийца?»

Иван Никитич Купря был, и правда, на убийцу совсем не похож. Он был молодым человеком тридцати шести лет от роду, невысоким, плотного телосложения. Бороду он брил, но носил небольшие по моде усики. Особых примет, кроме разве что забавной походки, не имел. Надо признать, что Купря чуть заметно косолапил, а когда стоял или ходил, заложив руки за спину, то особенно приметен становился его кругленький живот. Эти особенности вкупе с его всегда открытым и любопытным взглядом, которым он глядел на мир вокруг, сообщали его облику что-то детское.

– Ты, Ванюша, ходишь, как ребенок, – говаривала жена Ивана Никитича, Лидия Прокофьевна, посмеиваясь.

– Уж как научился, так и хожу, – не обижался он.

Не дозвавшись никого, Иван Никитич этой своей забавной походкой поспешно направился к калитке, в которую вошел пять минут тому назад. Выскочив на Луговую улицу, он суетливо огляделся. По счастью, на углу он тут же заприметил дворника и замахал ему руками:

– Сюда, братец! Скорее! Беда тут!

Дворник, зайдя во двор и увидев лежащего без движения Петра Порфирьевича, охнул, перекрестился и, не тратя времени на расспросы и размышления, бросился бегом в полицейский участок. Иван Никитич снова остался один на один с распростертым на земле телом.

«Экая напасть, – сокрушался он. – Уйти, пожалуй, будет нехорошо. Надо оставаться на месте до прибытия городового».

Потянулись минуты ожидания. Иван Никитич решительно не знал, как стоять и как держать руки, смотреть ли на Карпухина или, наоборот, уместнее будет отвернуться.

«А ведь, пожалуй, мне стоило бы записать, как тут все было, – осенило его. – Не выйдет ли из этого происшествия какой сюжетец? Можно было бы предложить потом рассказ очевидца о несчастном случае в «Черезболотинский листок». Издатель, помнится, предлагал мне по случаю описать что-нибудь из местных событий».

Иван Никитич вытащил из кармана карандаш и блокнот, с которыми никогда не расставался, и записал:

«Смерть голубятника. Наткнулся утром на чужом дворе на лежащий на земле труп. Не поверил поначалу. Лежит, вывернув голову. Лица не вижу, да и нет мочи обойти посмотреть. Одна рука откинута в сторону, а другая, вроде бы, подмята под телом. Рукав порван, а одежда все мокрая. Кажется, вот сейчас он поднимется, отряхнется. Страшно! Как все-таки непредсказуема жизнь! Ведь еще вчера мы с этим человеком сидели в трактире. И странно, что так безмятежно в эту минуту светит солнце, только что казавшееся ласковым, а теперь просто равнодушное. Хочется бежать, а нельзя. Почему-то охватывает чувство неясной вины при виде такого…»

Сзади стукнула калитка, раздались торопливые увесистые шаги, и Иван Никитич с облегчением увидел поспешающих к нему дворника и городового.

– Чего тут у вас? – полицейский грозно надвинулся на Ивана Никитича, не желая почему-то замечать лежащее на земле тело.

– Да вот, изволь, любезный, засвидетельствовать, в каком состоянии я обнаружил только что хозяина этого дома.

Городовой обернулся, крякнул, отважно приблизился к лежавшему на земле голубятнику, опустился над ним на одно колено, осмотрел, велел дворнику бежать за приставом, а сам стал столбом рядом с телом.

– Это Карпухин Петр Порфирьевич. Он тут и проживал, – стал говорить городовому Купря. Люди волнуются по-разному: одни замолкают, другие же, напротив, не могут закрыть рта. Такая болтливость как раз и приключилась с писателем. – Я-то с ним совсем недавно свел знакомство. Мне его указали как человека, который мог бы продать глубей. Вон, видишь, братец, у него тут устроена голубятня. И в доме у него в клетке пара голубей сидит. Ты, братец, не подумай чего дурного.

Голуби волновались наверху, хлопали крыльями, словно тоже желали свидетельствовать о происшествии.

– Я пришел сегодня нарочно, чтобы осмотреть его голубятню и, может статься, выбрать пару птиц, – объяснял Иван Никитич равнодушному городовому, который на пояснения свидетеля никак не реагировал и смотрел куда-то в сторону. – Поначалу я в дом заглянул – нет никого. Я на двор – а тут такое дело.

Тем временем переполох, наделанный криком Купри и беготней дворника, был замечен соседями. От калитки к дому Карпухина потянулись какие-то люди, желающие узнать, что приключилось. Слышны были уже горестные восклицания и даже чей-то плач. Не оставаться с покойником и с мрачным городовым наедине было, вроде бы, с одной стороны, и хорошо. Но с другой стороны, Иван Никитич скоро ощутил себя в центре нехорошего внимания и понял, что оказался теперь навсегда связан с этим лежащим на сырой траве, почти незнакомым ему бездыханным Карпухиным. Скоро подоспел и журналист Артемий Ивлин.

– А вы, как я погляжу, уже тут! – Ивлин сразу заметил блокнот в руке Ивана Никитича и скривился. На лежащее рядом тело журналист взглянул без боязни, обошел его кругом, сделал какие-то пометки в записной книжке. Потом деловито вернулся на дорожку, ведущую к дому, брезгливо отряхнул светлые брюки, даже обмел краем платка ботинки и снова уставился на писателя.

– Вы, господин Купря, прямо как стервятник, падаль почуяли! Или, может быть, это вы его и укокошили? А что? Вот был бы любопытный поворот!

– И вам доброго утра, – буркнул Иван Никитич, сунул блокнот в карман и отвернулся. Скоро пожалеет этот вертихвост, что начал с оскорблений, не удосужившись даже поздороваться. Он, Ивлин, первым должен был бы поздороваться, он как никак младше, и прибыл к месту происшествия позднее, да и вообще… Ну ничего, скоро он узнает, что «стервятник» тут наипервейший и наиглавнейший свидетель. Вот подойдет к нему Ивлин, попросит сказать несколько слов для местного «Черезболотинского листка», и тогда Иван Никитич ему скажет… уж он ему скажет что-нибудь такое хлесткое, обидное. Что бы тогда ему сказать такого? Надо было придумать что-то в целом вежливое, но при этом оскорбительное. Ничего подобного в голову Ивану Никитичу не приходило. Он снова достал свой блокнот и записал:

«Журналист кружил над телом жертвы, как стервятник».

На дорожке собралась уже небольшая толпа любопытствующих обывателей, когда к месту преступления подоспел в сопровождении все того же дворника полицейский пристав Василий Никандрович Шмыг.

– Вот этот самый барин тута был, – доложил городовой приставу и ткнул пальцем в Ивана Никитича. – Он у Петра Порфирьевича в доме был, когда все случилось.

– Да что это ты, братец, такое говоришь? – удивился Купря, спиной чувствуя обратившиеся на него недобрые взгляды собравшихся на дворе. – Откуда же ты знаешь, когда это случилось? Я вот только сейчас пришел, а Петр Порфирьевич, по всему видно, уже давно в таком плачевном состоянии пребывает. Сам погляди, как он весь насквозь промок. А в дом я заходил, это верно. Я вот и тебе сразу, не скрываясь, об этом доложил. Там дверь не заперта. Можете сами пойти посмотреть. У нас с господином Карпухиным о встрече было загодя договорено. Петр Порфирьевич меня ждать должен был, так что я с полным правом думал его здесь застать. Да только не в таком виде.

Пока Иван Никитич оправдывался, пристав, подошел к нему вплотную и, уставив светлые прозрачные глаза ему в лицо, спросил:

– Так это, стало быть, вы, господин Купря, тело обнаружили?

– К великому моему прискорбию.

– К прискорбию, говорите? – Василий Никандрович задумался, отвел было глаза, но потом бросил на Ивана Никитича быстрый пытливый взгляд, подкрутил усы, направив их кончики в синее августовское небо, и уточнил:

– И в дом, говорите, заходили?

«Эк он смешно со мной играет в гляделки», – удивился Иван Никитич, а вслух сказал:

– Так точно, заходил. Искал хозяина.

– Зачем же он вам понадобился? По делу али так просто?

– По делу. Я же так и говорю. Я хотел пару голубей у него выторговать. Но сначала посмотреть, как нужно голубятню обустраивать. Мне, знаете ли, раньше голубей не доводилось держать, а теперь вот… – Иван Никитич хотел было рассказать еще и о вчерашней встрече с Карпухиным, но пристав только махнул рукой и отвернулся. Склонившись к земле и осторожно ступая, Василий Никандрович обошел тело, затем опустился на землю и осмотрел Карпухина, даже обыскал его карманы. После подробного осмотра, пристав подозвал городового, и они перевернули тело на спину. Иван Никитич увидел открытые остекленевшие глаза и поскорее отвернулся, крестясь.

– Да, это точно он. Карпухин!

– А вы что же, лица не видели? Сомневались? – удивился пристав.

– Не видел. Испугался, знаете ли, – тихо признался Иван Никитич, глядя в сторону. – Мне не так чтобы часто приходится мертвецов находить.

– Экая чувствительность, – проворчал Василий Никандрович, а городовой даже позволил себе хмыкнуть.

Когда Купря снова посмотрел на пристава, тот, подняв голову, изучал строение голубятни, как ее было видно с земли. Потом он снова переключил свое внимание на Ивана Никитича:

– Так что же, говорите, испугались? Но в дом все же заходили?

– Так ведь я еще до того, как нашел Петра Порфирьевича в дом пошел. Я к назначенному часу пришел, думал он меня в комнатах будет ждать. Там у него не заперто. Извольте сами убедиться! Я позволил себе войти. Что же такого, раз хозяин меня вчера пригласил, а сегодня не отзывался?

Пристав привел в надлежащий порядок свою униформу несколькими отточенными движениями и, ни слова не прибавив, направился к дому покойного. Городовой тем временем оттеснил любопытствующих в сторону калитки, не давая подойти ближе. Ивлин, не пожелавший снова промочить ботинок и оставшийся на дорожке, также был сдвинут в сторону забора, несмотря на его громкие протесты. Иван Никитич назло журналисту снова достал свой блокнот и последовал за приставом к дому. Василий Никандрович решительно отворил дверь и ступил через порог.

– Я как вошел, сразу услышал шум из комнат, – говорил, следуя за ним по пятам, Иван Никитич. – Подумал было, что это хозяин возится, и прошел. Но оказалось, что это я птиц услышал. Тут вот клетка стоит, видите, на столе.

Иван Никитич остановился на пороге, не решаясь повторно ступить в комнату, где, как теперь ему казалось, наблюдалось не просто отсутствие порядка, а царило трагическое запустение. «Несчастный, одинокий человек, нашедший единственное утешение в заботах о птицах небесных…» – подумал о покойном Иван Никитич, упрекая себя за давешнее раздражение в адрес неряшливого хозяина дома, и, не сдержавшись, глубоко протяжно вздохнул. Пристав бросил на него непонимающий взгляд:

– Теперь-то чего вы пыхтите?

– Печально видеть запущенность этого жилища. Небрежен был покойный со своими вещами. Я сразу это заметил, – пришлось признать Ивану Никитичу. – Видать, совсем один жил, и помощницы никакой не имел по хозяйству.

– Иной раз для следствия это бывает очень даже полезно, когда подозреваемый или пострадавший неаккуратен со своими пожитками и записями, – поделился Василий Никандрович, осматривая мебель и лежащие на столе и подоконниках вещи. – Для поиска улик это очень даже удачное обстоятельство. А про помощников надобно будет еще у соседей поспрашивать.

– Позвольте я запишу то, что вы говорите о пользе неряшливости, и потом жене своей, Лидии Прокофьевне, вас процитирую, – усмехнулся Иван Никитич.

Пристав сурово глянул на него и вдруг сказал:

– Вы, господин Купря, должны проследовать со мной в участок. Для дачи показаний.

– Прямо сейчас проследовать в участок? – растерялся Иван Никитич. – А нельзя ли будет потом как-нибудь зайти? В другой день. Ну, или хоть после обеда?

Василий Никандрович хмыкнул:

– Если дело чисто, то быстро управимся. К обеду как раз и поспеете домой.

Как только речь зашла о посещении полицейского участка, Иван Никитич вдруг тут же вспомнил, что сунул в карман сборник своих рассказов, без уважения хранимый хозяином дома, и похищенная книжица ожгла ему бок.

«Да ведь я, выходит, обокрал покойника!» – спохватился Купря и сунул руку в карман, чтобы вынуть книгу и оставить ее в комнате. Но пристав решительно пошагал к дверям и, поскольку Иван Никитич мешкал и представлял собой помеху на пути движения, взял его за плечи, развернул и, слегка подталкивая в спину, вывел таким манером на крыльцо. Вынимать книгу на глазах полицейского было решительно невозможно. Ивану Никитичу ничего другого не оставалось как проследовать на улицу, точно под конвоем. Завидев пристава, который подталкивал в спину местного писателя, собравшиеся зеваки смолкли и все как один повернулись к ним. Тут же подскочил Ивлин со своим блокнотом наперевес. Видимо, прорвался-таки мимо городового:

– Сопроводите комментарием, господин пристав: вы арестовываете господина Купрю? Он под подозрением? Вы нашли в доме улики, указывающие на его вину?

Иван Никитич задохнулся от возмущения, услышав нелепые домыслы журналиста, и даже не нашелся сразу, что ответить. Пристав же не пожелал отвечать Ивлину, а Ивану Никитичу указал, чтобы тот прошел на улицу, где уже дожидался нанятый извозчик.

– Господин Купря! – выкрикнул Ивлин. – За что вы убили обывателя Карпухина?

– Я?! Никого я не убивал! – Иван Никитич не сдержался и, не подобрав хлесткой фразы для ответа, проходя мимо, так потеснил Ивлина на дорожке, что тот, отступив, попал ногой в лужу. – Клеветник!

«Уж теперь-то этот ябедник точно меня ославит», – понял Иван Никитич, увлекаемый городовым в сторону калитки.

Глава 2,

в которой герой оказывается в полицейском участке

Ивана Никитича усадили на извозчика под пересуды собравшихся обывателей, не смущаясь тыкающих в него пальцами. Пристав поместился рядом, а городовой прицепился к коляске с того боку, где сидел Купря.

– Да что это вы, как будто меня арестовываете? – возмутился почему-то только теперь Иван Никитич. – Я что же, сбежать разве хотел?

– Действую по инструкции, – равнодушно пожал плечами пристав. – Я, господин Купря, лишнего не люблю. Вижу человека рядом с трупом – ну, значит, есть подозреваемый. Зачем вокруг да около ходить? Человеки – они народ простой. У нас тут в Черезболотинске хитрых преступлений не бывало покамест.

– Ну, знаете, это уже как-то чересчур!.. – задохнулся от возмущения Иван Никитич. – Я что же, теперь у вас подозреваемый?

Пристав хмыкнул и ткнул извозчика в спину. Коляска тронулась с места. От Карпухинского забора заулюлюкали мальчишки. Иван Никитич попытался даже подняться во весь рост, но коляску нещадно трясло на ухабах, да и Василий Никандрович тут же ловко ухватил его за рукав и усадил на место. Шлепнувшись на сиденье, Иван Никитич снова ощутил у себя в кармане унесенный из дома Карпухина сборник рассказов.

«Сейчас в отделении они, наверняка, станут меня обыскивать, – затрепетал Купря. – Книгу найдут и… и станут обвинять во всех грехах! Еще чего доброго решат, что у меня из-за этой книги вышел с Карпухиным спор и я ему того… шею свернул. Им ведь что? Лишь бы виноватого найти! И разбираться-то не станут. Застали на месте преступления, да еще и за кражей Карпухинского имущества. Чего тут и думать-то? Кто книжку спер, тот и голубятника укокошил. Впрочем, рассказы-то мои. Кто докажет, что я эту книгу из дома покойного вынес? Разве что она была подписана. Эх, надо было посмотреть, не было ли там имени владельца. Может, она и не Карпухинская вовсе, может, он ее вообще в читальне взял».

Иван Никитич боязливо покосился на пристава, трясшегося под боком, остро пахнувшего табаком и чесноком. Шмыг в ответ лукаво зыркнул из-под козырька.

«Ах, так ты вот как, – догадался Иван Никитич и сразу почувствовал себя несколько увереннее. – В кошки-мышки со мной играть изволишь, господин полицейский. Что ж, отчего не поиграть. Да я ведь и не виноват ни в чем! А что книгу забрал, так это еще доказать надо. И потом мало ли для чего я ее забрал. Может, правки какие внести хотел или автограф подписать».

Василий Никандрович, кажется, даже получал удовольствие от езды по ухабистой улице: сидел, выпятив грудь и весело покряхтывал, когда коляска подскакивала на ухабах особенно высоко. Прохожие останавливались и провожали их любопытными взглядами.

– С Карпухиным-то, земля ему пухом, дело ясное, – проговорил пристав, наконец убедившись, что привлеченный к делу свидетель успокоился и оставил попытки возмущаться. – Думается мне, что там одна бумажная работа осталась и больше ничего.

– Какая бумажная работа? – не понял Иван Никитич.

– Писанина всякая. Показания ваши и дворника снять. Соседей опросить, не видали ли чего. Потом родственников найти. Карпухин-то, вроде, бобылем жил. Но кто-то ведь из родни у него имеется. Надо им дать знать, чтобы похоронили по-христиански, а потом и в права наследства вступили. Дом с участком земли в Черезболотинске денег стоит нынче, как железную дорогу здесь проложили. Глядишь, наследники быстро слетятся.

– А у него ведь голуби, – вспомнил Иван Никитич. – Он великолепных голубей содержал. Мне сказали, что в Черезболотинске у него самые хорошие, редких пород.

– Это верно, – покивал пристав. – Голубей своих он любил. Ими только и жил.

– А как же они теперь? – обеспокоился Иван Никитич. – Птиц ведь кто-то кормить и поить должен каждый день. Должно быть, и выпускать их надо, чтобы полетали, крылья размяли. А наследников вы когда еще найдете.

– Ничего, чай соседи присмотрят, – отмахнулся пристав и хмыкнул: – Экий вы, батенька, чувствительный человек. Самого в участок везут, а он – вишь! – о голубях печется.

Иван Никитич не нашелся, что ответить. Они молча проехали еще немного со скоростью пешехода, такой тряской была улица.

– Так что же, вы, господин Шмыг, полагаете, что вам уже полностью ясна картина гибели Петра Порфирьевича? – спросил, наконец, Иван Никитич, которому это молчание было в тягость.

– Картина гибели? Хех! Эка вы изволите выражаться, господин Купря, – фыркнул пристав и подкрутил усы. – Картину гибели полагаю простой. Полез Петр Порфирьич на верхотуру к своим голубям, поскользнулся, упал, да и сломал шею. Вот и вся картина.

– Как же это поскользнулся? Он ведь небось каждый день туда поднимался. Вам разве не кажется это хотя бы отчасти подозрительным? Отчего же вот так вдруг взял и поскользнулся?

– Знамо дело отчего: ночью дождь шел. На мокром и поскользнулся. Человек-то уж немолодой был. Лежал он там, как я могу свидетельствовать, еще с вечера. Застыл весь уже и одежа насквозь вымочена дождем. А раз вечером полез на голубятню, то вполне мог быть выпимши. Чего тут еще гадать. Несчастный случай.

– Ах вот оно как… – пробормотал Иван Никитич. И сам себе удивился: почему рассуждения пристава удивили, чтобы не сказать, разочаровали его? Стало быть, никакой интриги. Никакой злодей, никакая темная сила тут не виноваты. Произошедшее – это только лишь трагическая случайность. И с чего это он решил, что стал свидетелем смертоубийства?

«А, ну да! – спохватился Купря. – Меня ведь только что самого чуть не выставили виноватым!»

На пороге участка Иван Никитич сразу заметил Лидию Прокофьевну. Лицо ее было строго и мрачно. Вопреки ожиданиям, она отстранила спрыгнувшего скорее с коляски мужа и обратилась сразу к Василию Никандровичу:

– Господин пристав, извольте объяснить, что здесь происходит? Сейчас прибежала моя кухарка с криком, что на Луговой убили человека, а на месте смертоубийства застали Ивана Никитича. Вы что же, в чем-то обвиняете моего мужа?

Иван Никитич сразу припомнил, что отец его Лидушки был судебным стряпчим, и удивился, какой разной она может быть: такой мягкой с их двумя дочерями, деловитой с прислугой, очаровательной с ним и тут вдруг такой суровой и бесстрашной перед лицом всесильного полицейского. Но тут и пристав безмерно удивил его. Вместо того, чтобы отмахнуться от назойливой обывательницы, Василий Никандрович остановился перед ней и, вежливо поклонившись, обстоятельно разъяснил:

– Не беспокойтесь, Лидия Прокофьевна. Иван Никитич не арестован и никакого обвинения ему не предъявляется. Муж ваш оказывает добровольную помощь следствию. В скором времени, по заполнении всех бумаг, он будет с благодарностью отпущен домой обедать.

Лидия Прокофьевна в недоумении подняла бровь, внимательно поглядела на мужа и кивнула:

– Хорошо. Жду тебя к обеду, Иван.

Развернулась и пошла. Иван Никитич оглянулся на пристава – не осудит ли, что его Лидушка была так холодна: не рыдала и не висла на безвинно арестованном супруге. Но пристав уже прошагал в участок.

Иван Никитич еще никогда не бывал в полицейской управе. Паспорт с новым штампом и документы на дом, полученный полгода назад в наследство от усопшей тетушки, ему справили у градоначальника. Пока тряслись в полицейской коляске по улочкам Черезболотинска, писателю рисовалась мрачная картина: сейчас он окажется в темном сыром закуте без окон, в котором уже помещается какой-нибудь разбойник со страшной рожей. Но на деле, в участке ему любезно было предложено пройти в кабинет Василия Никандровича. В кабинете было на удивление чисто и можно даже сказать уютно. Этот уют происходил, вероятно, в первую очередь, от развешанных по стенам в рамках газетных вырезок и наградных грамот. Почти весь кабинет был занят большим темного дерева письменным столом, покрытым, как полагается, зеленым сукном. Вдоль стены стоял ряд стульев, а напротив помещался узкий диванчик с высокой деревянной спинкой. Должно быть, пристав позволял себе иногда прикорнуть на нем и вздремнуть в отсутствие преступлений. Иван Никитич нерешительно остановился в дверях, а Василий Никандрович громко протопал к столу, снял фуражку, тяжело опустился на стул, придвинул лист бумаги и чернильницу.

– Что это вы там стоите, Иван Никитич? – удивился он, подняв только теперь глаза на доставленного в участок свидетеля.

– А что? Это разве запрещается?

– Не запрещается, – хмыкнул хозяин кабинета. – Да только вы лучше придвигайте стул поближе, да садитесь. Мне сейчас надобно будет описать все, что вы видели.

– А позвольте сначала мне один вопрос задать. Откуда вы, господин пристав, знаете, как зовут мою жену? – решил все-таки узнать Купря, взяв стул и поставив его на некотором отдалении от стола.

– А нам, батенька, положено знать всех приезжающих, – Василий Никандрович без фуражки стал у себя за столом тоже отчасти уютным, во всяком случае не таким грозным. – В особенности, конечно, тех, кто в Черезболотинск приезжает на постоянное место жительства. Дачников-то летом тут и не сосчитать сколько наезжает из Петербурга, да все с семьями, с гостями – за этими не уследишь. Но уж если кто тут решает на долгое время обосноваться, тех считаю своим долгом узнать. Мало ли…

– Ну, мы-то люди тихие, – поспешил отрекомендоваться Иван Никитич.

– Это, знаете ли, еще как посмотреть – лукаво сощурился пристав. – Ваш брат писатель в тишине таких дел наворотить может, что потом и не расхлебаешь. Жжете, так сказать, глаголом сердца людей.

– Ну, уж это вы хватили, господин пристав, – смутился Иван Никитич. – Мне до Александра Сергеевича далеко.

– А что это вы меня все господином приставом величаете? – полицейский с видимым удовольствием потянулся и крякнул теперь уже совсем по-домашнему. – У нас тут принято по-простому, по батюшке. Зовите меня Василием Никандровичем. Мне так сподручнее будет. А по поводу имени вашей жены, так вы сами его мне и назвали давеча, когда хотели мои слова про пользу неряшливости записать.

– А ведь и правда! – вспомнил Иван Никитич и даже позволил себе улыбнуться.

Тут вдруг новая мысль посетила пристава, он откинулся на высокую спинку стула и блеснул хитрым глазом на Купрю.

– А вы, может, желали бы сейчас сами на бумаге изложить утренние события? Вы ведь, господин Купря, иногда и для газет пописываете, как я слыхал? Вот и побудьте журналистом, репортером, так сказать. Опишите все, что сегодня видели, что слышали, что необычного приметили.

– Да разве ж я журналист? Я ведь другое… я теперь в основном писательствую. Журналистика предполагает работу с общественно важными событиями. Я же в последние годы вполне убедился, что для меня общественная значимость не стоит на первом месте. Для меня важнее наблюдать подспудные движения души человеческой, происходящие в ней перемены…

Пристав явно заскучал от объяснений Купри, даже зевнул, прикрыв рот кулаком.

– Стало быть отказываетесь сами записать то, что видели?

– Нет, отчего же? Я не отказываюсь. Извольте, я все напишу. Уж как умею.

– Вот и славно! – приободрился пристав, хлопнул себя ладонями по коленям, рявкнул в сторону приоткрытой двери:

– Кто там есть? Степан? Кузьма? Подайте, братцы, нам с писателем горячего чаю!

Купря придвинул стул ближе к столу и взял предложенный ему чистый лист. Принесли чаю и даже баранок, что значительно скрасило для Ивана Никитича процесс записывания. Василий Никандрович поначалу тоже заполнял какие-то бумаги. Потом спросил несколько раз, скоро ли закончит Купря. Тот только помахал на полицейского пером, чтоб не отвлекал. Василий Никандрович встал и принялся прохаживаться по кабинету, разминая ноги. Сапоги его скрипели, и половицы тоже.

– Василий Никандрович, уважаемый, а не могли бы вы вот этак вот не ходить у меня за спиной. Я, право слово, теряю мысль, – не выдержал Иван Никитич. Пристав хмыкнул, помотал головой. Он, кажется, уже пожалел о том, что доверил писателю фиксировать собственные впечатления. На столе лежал уже полностью исписанный лист, а свидетель продолжал усердно класть строчки на бумагу. Пристав взял показания и стал читать.

– Иван Никитич, ну зачем вы так подробно описываете? Пение птиц, влажные бревна дома… Ну, какое это может иметь отношение?

– Как? – удивился Иван Никитич. – Я полагал, что каждая мелочь важна для следствия. Вот вы давеча сами сказали: был дождь, бревна были мокрые. Стало быть, Карпухин легко мог на них поскользнуться, невзирая на то, что подъем на голубятню был для него привычен. И потом мы же с Карпухиным еще и вчера виделись. Сидели в трактире. Нашу с ним беседу я тоже посчитал необходимым подробно записать. Или не надо было?

Василий Никандрович только вздохнул, махнул рукой и вышел за дверь. В кабинете установилась относительная тишина, и Иван Никитич смог, наконец, полностью погрузиться в работу. Закончив, он перечел написанное. Кое-что определенно нужно было доработать. Он стал безжалостно править текст.

– Что это вы, батенька Иван Никитич, теперь там черкаете, – спохватился вошедший пристав. – Так не полагается. Дайте сюда!

– Постойте, Василий Никандрович, это так сыро, плохо! – замотал головой Купря. – Право, это дурно написано. Дайте мне времени до утра. Я представлю вам завтра все в лучшем виде!

– Дайте немедленно сюда! – пристав уцепился за исписанные листы мертвой хваткой и рванул на себя. Иван Никитич, не ожидая такой решительности, отпустил бумагу.

«Хорошо, что издатели не ведут себя подобным манером, – невольно отметил про себя Купря. – Сколько писательских репутаций было бы погублено этакой поспешностью!»

– Ну что-о это? – разочарованно протянул пристав, садясь за стол и читая написанное Купрей. – Что вы мне тут, господин писатель, устроили? Да тут у вас, как я погляжу, одни лирические струны души! «Отрада августовского утра не предвещала жестокой картины, открывшейся мне, безмятежному пешеходу…» Почему не указали причины визита к Карпухину?

– Как, разве не указал? Я там дальше пишу об этом. Вы на следующем листе посмотрите. Я там подробно описываю, что мы с Лидией Прокофьевной посоветовались и решили, что можем у себя на крыше голубятню обустроить. Сейчас это модно. Да и птички красивые, ласковые.

– Женщинам лишь бы за модой гнаться, – проворчал Василий Никандрович, пробегая глазами по строчкам. – А вы не потакайте! Не видал я еще, чтобы дамы голубями занимались. Так, на ручке подержать, воды дать напиться, как на лирической открытке – это да, но чтобы женщина голубятню держала?..

– Что же в этом такого? Ничего предосудительного в любви к божьим тварям нет.

– Предосудительного ничего. Толку только от этих голубей никакого. Можно, конечно, их обучить записочки доставлять по воздуху. Так ведь двадцатый век на дворе. Почтовое отделение в городе имеется. А кое-где уже и телефонные аппараты! Нам вот обещают скоро телефонную связь провести в участок.

– Пользы от голубей, может, и немного, но зато отрада для души, – возразил Иван Никитич. – Моя Лидушка животных любит, и старшая дочка Сонечка тоже. Лизонька наша еще совсем мала, но подрастет и тоже, должно быть, с удовольствием будет играть с птичками и зверюшками. Мы ведь – вы знаете – всего полгода назад сюда из городской квартиры переехали. И вот теперь все подумываем, что хорошо было бы, кроме собаки и кота, попробовать содержать и другую живность на нашем участке, чего в городе мы себе позволить не могли. Там у нас места для этого было недостаточно, да и не с руки как-то было, хлопотно. А тут, на своей земле, вроде как сам Бог велел.

– Вот и взяли бы курей или козу. Все толку больше, чем от голубей, – посоветовал задумчиво Василий Никандрович, все еще изучая записанные Купрей свидетельские показания.

– Курей? – опешил Иван Никитич. – Я, признаться, подумывал голубков жене красиво преподнести, в корзинке с лентами. Символический подарок, так сказать, в ознаменование супружеской любви и счастливой жизни на новом месте.

Пристав поморщился и хмыкнул. Иван Никитич несколько обиделся и полюбопытвовал:

– А у вас, Василий Никандрович, осмелюсь спросить, как с супругою вашей заведено касательно подарков?

– У нас-то? У нас с Марфушей известно как: подарки дарятся такие, чтобы никто ничего дурного не подумал.

– Это как же можно что-то дурное подумать в связи с подарками?

– Да очень просто: если подарок слишком дешев, то тут можно усомниться в силе супружеских чувств, а если слишком дорог – то тогда уж пойдут пересуды, мол, в черезболотинском полицейском участке стали барашка в бумажке брать.

– А что, неужто не берут? – подмигнул Купря. Василий Никандрович проткнул писателя нехорошим взглядом, и вернулся к чтению показаний.

– Зачем так много понаписали… вот это зачем про «одиночество маленького человека»… «тяготы жизни». Кто же так свидетельствует, Иван Никитич? Как будто слезы выжать хотели.

– Ну, не знаю, – теперь сосем уже обиделся Иван Никитич. – Для журнала пишу, говорят: слишком сухо. Для вас тут слишком слезливо. На всех не угодишь.

– Ладно, – пристав хлопнул бумагами по столу. – С Карпухиным дело ясное. Надо будет, пожалуй, еще соседей опросить для протоколу. Там в соседях, правда, с одного боку старики живут. Им, как говорится, хоть кол на голове теши, глуховаты оба, навряд ли что-то услышать могли. А с другого бока дом чухонского художника. Из него слова и клещами не вытянешь, редкий молчун. Разве что жена его что видела. Она хоть и черкешенка, а говорит хорошо, чисто, и не подумаешь, что инородка.

– Сам чухонец, а жена черкешенка? – удивился Иван Никитич. – Вы это про господина Виртанена? Я был на выставке его работ. И с ним самим, хоть и немного, а все же познакомился. Но не знал, что он на черкешенке женат.

Василий Никандрович вздохнул, окинул взглядом разложенные на столе бумаги и постановил:

– Вот и вы, Иван Никитич, отправляйтесь теперь домой к жене. Я Лидии Прокофьевне обещал, что к обеду вас семейству верну, да только кто ж знал, что вас прямо в участке вдохновение охватит. Так что вы уж поторапливайтесь.

Только Иван Никитич поднялся и хотел поторапливаться, как дверь открылась, и на пороге явился доктор Самойлов.

– Лев Аркадьевич! Входите! – доктору обрадовались и Иван Никитич, и Василий Никандрович. Впрочем, ему всегда и везде были рады. Это был молодой человек, не так давно окончивший медицинский курс, всегда свежий, подтянутый, одним своим присутствием вселяющий бодрость. Сегодня он был одет в белый пиджак в тонкую красную полоску, призванную создать иллюзию, что доктор чуть выше, чем есть на самом деле. Он был, действительно, невелик ростом, но ладно сложен, так что Иван Никитич в присутствии Самойлова тут же начинал ощущать собственную неуклюжесть, хотя они с доктором давно приятельствовали: еще с тех пор, когда жива была тетушка Купри, оставившая ему в наследство дом на Рождественской улице.

– Иван Никитич, а вы, и правда, здесь? – воскликнул Самойлов. – Мне по дороге дважды доложили, что вы арестованы за убийство голубятника Карпухина. Я пригрозил сплетникам психиатрической лечебницей. И вдруг застаю вас в участке!

– Я не арестован! – замахал руками Иван Никитич. – Я к Карпухину по делу зашел, да и нашел его… вы, верно, уже знаете.

– Господин Купря практикуется в даче письменных свидетельских показаний, – подтвердил пристав, пряча в усах ухмылку. – Мы вот как раз только закончили.

– И я к вам по делу Карпухина, – Самойлов деловито подсел к столу, достал из саквояжа мелко исписанный лист и положил его перед приставом. – Только я в который уже раз должен напомнить: я не полицейский доктор. Анатомировать вашего покойника я не стану. Понимаю, что другой мертвецкой, кроме как у меня, в городе нет, и везти убиенных вам более некуда. Но ведь у меня и живых болящих полно. Расследовать мне некогда. Впрочем, в случае с Карпухиным, полагаю, все очевидно. Если вам угодно знать причину смерти, то это перелом шейных позвонков. Очевидно, в результате падения со значительной высоты. Других подозрительных примет я не обнаружил: ни синяков, ни ссадин. Лишь те, что могли сопутствовать падению.

– Был ли он пьян? Как полагаете?

– С большой вероятностью, хотя кровь его на пробу я не брал. Но некоторый запах присутствует, надо признать.

– Так и запишем, – пристав снова склонился над бумагами.

– Что ж, земля ему пухом, – проговорил Иван Никитич, теребя поля шляпы, которую, покидая кабинет, собирался было уже водрузить на голову.

– Mors omnibus communis, – отозвался доктор. – Смерть – общий удел. Однако же я кое-что нашел. Скажите, Иван Никитич, вы помните, как лежал Карпухин, когда вы его обнаружили?

– Он лежал лицом вниз. Голова была свернута на бок совершенно неестественным манером. Ноги… точно не припомню, но кажется, слегка раскинуты и согнуты, как и ожидаешь увидеть у упавшего человека. А вот рука! Я запомнил его руку. Она была выброшена вперед, словно в последнем призыве о помощи. Он, должно быть, кормил своих птиц, потому что повсюду были зерна. И это равнодушное солнце. Кажется, что в такую минуту непременно должен идти дождь.

– А вторая рука? – деловито поинтересовался Лев Аркадьевич, не поддавшись трагическому настроению.

– Вторая рука… право, не припоминаю. Пожалуй, она была подмята под телом, была снизу, так что я не видел ее.

– Я так и думал! – воскликнул доктор, достал из саквояжа конверт, и извлек из него двумя пальцами обрывок бумаги. Он был размером с четверть обычного листа, сильно измят и очевидно поврежден. – Левая рука покойного была сжата в кулак. Мне удалось разжать пальцы, и я достал вот эту записку, точнее, очевидно, часть записки. Она сильно промокла, так что чернила расплылись.

Пристав с осторожностью принял из рук Льва Аркадьевича листок и расправил его на столе перед собой. Иван Никитич подошел ближе.

– Тут уже почти ничего нельзя разобрать, – скоро решил Василий Никандрович. – Теперь уж и не скажешь наверняка, была ли это прощальная записка.

– Прощальная записка? Но если это так, то, значит, Карпухин сам выбросился с крыши! – воскликнул Иван Никитич. До этого момента мысль о таком объяснении произошедшего не приходила, видимо, никому в голову. – Постойте, но я ведь накануне днем встречался с ним. И состояние его, смею вас уверить, было самое обыкновенное. Я, знаете ли, хорошо могу видеть, что чувствует человек, даже если он тщится это скрыть. Есть у меня такая особенность. С Петром Порфирьевичем мы встретились в трактире. Это все в моих показаниях подробно описано. Я до этого его не знал, так что мне было любопытно понаблюдать за новым знакомцем. Он ворчал на полового, и водка – мы, признаться, выпили по рюмочке – показалась ему разбавленной, так что он тотчас велел подать другой графин. Покойный Карпухин, если вам угодно будет услышать мою характеристику, был человеком, может, и разочарованным в жизни, но по-своему цепким, неглупым, живущим своим умом. Что за самоубийца будет ворчать по мелочам, торговаться, назначать на следующий день встречу с покупателем?

Пока он говорил, пристав с доктором изучали записку.

– Тут ни одного слова нельзя уже прочитать! – то ли с разочарованием, то ли с облегчением постановил Василий Никандрович. – Ничего не понятно. Одни обрывки: «худо…», «вино…», «…щить». Худо ему от вина или что тут написано?

– А вот тут сверху листа, посмотрите: «…ерина влас…» – склонился над листком Самойлов.

– Власти ругает? – нахмурился пристав.

– Полноте, – весело отмахнулся Лев Аркадьевич. – Не хватало нам еще покойника в революционеры записать. А что, это забавно! Я как-нибудь на досуге поразгадывал бы эту шараду.

– Извольте, если располагаете досугом, – проворчал пристав. – Только я этот обрывок должен сейчас приобщить к делу. И учтите, что Карпухинская родня вам не скажет спасибо, если будет установлено, что это предсмертная записка.

– Справедливо! Иметь самоубийцу в роду никому не желательно, – отозвался Лев Аркадьевич и бодро поднялся на ноги. – Но вот упрек в том, что у меня много свободного времени, не принимаю. Устройте ледник и держите своих убиенных у себя. И в следующий раз везите судебного врача из Петербурга. Он вам даст полное заключение. А меня больные ждут. Они, в отличие от несчастного голубятника, еще живы и нуждаются в помощи.

Доктор откланялся, за ним поспешил покинуть полицейский участок и Иван Никитич.

Глава 3,

в которой герой оказывается оклеветан

Дома Иван Никитич застал странную тишину. Он прошел в спальню, чтобы перво-наперво переменить костюм. Этот пиджак и эти брюки словно пропитались дурными мыслями и впечатлениями сегодняшнего тяжелого утра.

«Велю Глаше отнести в стирку или в чистку, или как там это делается. Не смогу теперь этого костюма надеть, чтобы не вспомнить о несчастном голубятнике», – с раздражением подумал Иван Никитич и бросил пиджак на стул, стоявший у двери. Что-то тяжелое стукнулось о сиденье. Это был сборник его, Ивана Купри, рассказов, унесенный из дома Карпухина. На Ивана Никитича снова было напали угрызения совести из-за этой покражи, но стоило ему достать из кармана книжицу, как они тут же сменились досадой и брезгливостью.

«Нехорошо теперь уже так думать, но до чего же неряшлив был покойный! – воскликнул про себя писатель, двумя пальцами перелистывая затрепанные страницы. – И ведь совсем недавно книга издана, а такое впечатление, будто бы ее за собой в походе полк солдат возил!»

Он убедился, что на книге нет ни подписи владельца, ни дарственной надписи. Вдруг из книжицы выскользнул и приземлился тут же, у ног Ивана Никитича, какой-то конверт. Писатель нагнулся и подобрал его. На лицевой стороне значилось: «Кат. Вл. Добытковой в собственные руки». Иван Никитич повертел тонкий, плотно заклеенный конверт, посмотрел на свет. Кто такая Кат. Вл. Добыткова он решительно не знал, во всяком случае, сейчас не мог припомнить, но положил себе при первой же оказии справиться об этом у кого-нибудь из старожилов Черезболотинска. Городок-то небольшой, наверняка не составит труда отыскать получательницу письма. Раз адрес не указан, то Карпухин, верно, сам хотел отнести его или передать с кем-то, но по почте отправлять не собирался. Если голубятник писал этой Добытковой перед смертью, то следует доставить письмо безотлагательно. Покамест же Иван Никитич, быстро сменив костюм, прошел в кабинет и оставил конверт и книжку среди прочих бумаг на рабочем столе, а затем отправился искать свое семейство.

Время обеда уже давно миновало, но Лидию Прокофьевну с младшей Лизонькой на руках он нашел в столовой у окна. Старшая, семилетняя Соня была в детской. Горничная Глаша подала Ивану Никитичу уху, а потом совсем небольшой кусок мясного вчерашнего пирога.

– А что это, Маланья сегодня ничего новенького не приготовила? Все вчерашнее подали к обеду, – спросил Иван Никитич у жены. Он, надо признать, знатно проголодался.

– А я ее рассчитала, – со странным спокойствием отвечала Лидия Прокофьевна.

– Как рассчитала?! Почему?

– Хотела с тобой после обеда об этом переговорить, но раз уж сейчас речь зашла, то я тебе сразу и скажу, что сегодня тут было. С утра Маланья отправилась, как обычно, за молоком. И по своему обыкновению вернулась со всеми сплетнями. И прямо тут, за столом при детях стала говорить, что мол на Луговой улице человека убили. Вся полиция там и газетчик тоже. А убийцей объявлен, говорит, наш Иван Никитич Купря. Он мол уже и арестован.

– Я убийцей объявлен? И арестован? Вот ведь длинные языки! Впрочем, уже и до доктора Льва Аркадьевича эти слухи дошли.

– Вот и она стала то же говорить. Мол, полиция, явившись на место, застала человека со свернутой шеей, а над ним тебя.

– И что же ты, Лидушка, ее за эти дурацкие сплетни рассчитала?

– Ты бы видел, Ваня, какую мерзкую сцену она тут разыграла. Стала меня с девочками жалеть. Говорила, что с самого начала подозревала, мол что-то с тобой неладно, потому как что это за работа такая для мужчины: буквы на бумаге складывать. Договорилась до того, что уж не ты ли и тетушку Елизавету Андревну порешил, чтобы мы теперь в ее доме поселились.

– До чего же злая на язык баба! – возмутился Иван Никитич. – Совершенно дурная! Такое поведение в доме, конечно, никуда не годится. При детях такое говорить о родителях – это просто… это… я даже не могу слова подходящего подобрать. Только как же мы теперь? Кто ж у нас кухарить будет?

– Ничего, найдем другую, – Лидия Прокофьевна упрямо вскинула голову. – А пока и мы с Глашей управимся.

– Вдвоем управитесь? Как же вы управитесь, душа моя? У тебя вон, младенец на руках. Да еще старшая Сонечка. И дом, и сад-огород. Мы ведь и живность какую-нибудь подумывали завести. Да, кстати, еще хотел сказать тебе по поводу голубей… Теперь-то мне их у покойного Карпухина – пусть земля ему будет пухом! – уже не выкупить. Что ты думаешь? Поискать что ли какого-то другого голубятника?

– Что ж, Ванечка, ты сам сказал, что у нас забот и без голубей хватает, – Лидия Прокофьевна только безмятежно улыбнулась и подставила щеку для поцелуя.

Вечер Иван Никитич провел мирно, в кругу семьи. Дети были, по счастью, еще слишком малы, чтобы по-настоящему понять, о чем говорила злоязычная кухарка. Они видели, что отец их дома, и были теперь вполне спокойны. Как только девочки были уложены спать, Иван Никитич направился в свой кабинет и уселся за письменный стол. Он твердо положил себе описать события сегодняшнего утра для «Черезболотинского листка». Через пару часов очерк о смерти голубятника был готов. Иван Никитич, хоть толком и не знал Карпухина, показал его человеком смиренным, любившим природу и посвятившим себя заботе о птицах. В финале статьи он выражал надежду, что скоро голуби, принадлежавшие покойному, обретут новых хозяев и призывал жителей города быть осторожными при посещении голубятен.

Довольный собой, Иван Никитич отправился наконец спать, но стоило ему улечься, как тревожные, неотвязные мысли лишили его всякого сна. Сначала мысли эти носили характер нравственных вопросов. Можно ли писать о человеке, которого он видел лишь раз, за которым – как знать? – могут числится и дурные поступки? Не вызовет ли статья недовольства у тех, кто знал покойного ближе? И вообще, не дурно ли это: писать, например, о несчастьях, случившихся с настоящими, из плоти и крови, не вымышленными людьми, выставляя на показ не какие-нибудь их достижения, а описывать, например, их кончину, произошедшую, если верить приставу, от злоупотребления спиртными напитками и небрежением собственным хозяйством? Чем он отличается от злоязычной кухарки, разнося по городу сплетни? Потом Иван Никитич засомневался: хорошо ли это будет приходить в «Черезболотинский листок» со своим очерком, отбирая тем самым хлеб у Ивлина. Ивлин был, может, и противным человеком, но в «Листке» работал еще когда Купри не было в Черезболотинске. Ответов на все эти вопросы он так и не нашел, что не помешало родиться в его голове новому и намного более насущному делу: где найти новую кухарку. Да такую, чтобы вкусно готовила, и была честна и чистоплотна, и могла бы еще помочь в огороде и за детьми когда надо присмотреть. Такую сразу не сыщешь. Мучимый всеми этими сомнениями, Иван Никитич проворочался с боку на бок довольно долго, и уснул уже только под утро.

Выйдя к столу позднее обычного, он застал в столовой жену с дочками, горничную Глашу и стоявшую перед ними кухарку Маланью.

– А-а! Барин! – закричала Маланья, завидев его на пороге, так что Иван Никитич в первую минуту даже несколько испугался. Облик Маланьи говорил о том, что с ней приключилось что-то нехорошее: платок сбился на бок, волосы были не прибраны, щеки красны, а рот и вообще все ее лицо были собраны в такой гримасе, из какой она легко бы перешла на плач.

– Аа-й, барин Иван Никитич! – кухарка схватилась одной рукой за то место, где предположительно под широкой грудью билось ее злое сердце, а другую, с зажатым в кулаке смятым газетным листком, подняла над головой. – Вот полюбуйтесь, что деется! Ведь оклеветали!

– Кого? – не понял Иван Никитич.

– Вас, барин! Вас оклеветали! Тут вот в газете нашей пропечатали, что вы в смертоубивстве замешались и были давеча арестованы.

– Как в газете? Дай-ка сюда, я посмотрю, – потребовал Иван Никитич. – Да и как ты можешь знать, Маланья, что тут напечатано? Ты же грамоте не обучена.

– Так все говорят. И Глашка вон прочла мне.

– Правда, барин Иван Никитич. Там так написано, – чуть слышно подтвердила горничная и смахнула покатившуюся по щеке крупную слезу.

– Статья подписана господином Ивлиным, Ваня, – уточнила Лидия Прокофьевна чрезмерно ровным, тихим голосом. Такой голос, как знали все домашние, вовсе не был отражением ее душевного спокойствия, а только сдерживал бушевавшее в ее душе возмущение. – Ты ведь этого так не оставишь, правда? Разве можно клеветать на людей? Разве нету у нас закона, по которому журналиста можно было бы за такую статью наказать?

Иван Никитич развернул листок и убедился:

«Вчера утром трагическое происшествие нарушило покой жителей нашего города. На Луговой улице было обнаружено бездыханное тело обывателя П. П. Карпухина. Человек этот вел неприметный образ жизни, с соседями в ссорах замечен не был. Все свое время мещанин Карпухин посвящал разведению породистых голубей. За последние годы он весьма преуспел в этом мирном занятии и приобрел в городе репутацию человека сведущего в вопросах столь популярного ныне голубеводства. Тем страшнее было обнаружить достойного жителя города лежащим с проломленной головой рядом с собственным его домом. На месте трагедии был задержан обосновавшийся в Черезболотинске совсем недавно столичный житель Н. И. Купря. Прибывший к месту происшествия для ведения расследования пристав В. Н. Шмыг без промедления арестовал подозреваемого в убийстве и препроводил его под конвоем в участок. Наше издание берет на себя обязательство непременно сообщать жителям города о ходе расследования этого возмутительного и жестокого преступления».

– Даже инициалы мои перепутал! – возмутился Иван Никитич. – Это черт знает, что такое! И голова у Карпухина вовсе не была проломлена. Он шею свернул себе, когда с крыши падал. Ой, прости, Лидушка, при детях, верно, не стоит об этом говорить. Но я это точно знаю, я сам слышал в участке, как причину смерти удостоверил Лев Аркадьевич. И я, конечно, вовсе не был арестован. И не препровождали меня в участок, а любезно подвезли на извозчике, чтобы я как можно скорее дал показания в качестве главного и, по всему выходит, единственного свидетеля. То, что здесь напечатано, просто возмутительно! Я немедленно отправлюсь к издателю «Листка». А ты что же, Маланья, пришла на убивца посмотреть?

– О-ой, барин – заголосила Маланья, распустив губы и кланяясь. – Повиниться я пришла! Вчера еще наслушалась досужих пересудов и все матушке Лидии Прокофьевне вывалила. Сонечку напужала. Лизонька-то еще совсем мала, слава Богу, не смыслит ничего, а ведь и та заплакала. Вот до чего я, дура грешная, безвинных деток довела.

При упоминании своего имени, семилетняя Сонечка встала и, решительно топнув ножкой, возразила:

– Неправда! Я не испугалась! Я не плакала вовсе!

– Ой, простите меня, пустомелю, тявку бездумную! – Маланья причитала все громче, стискивая красными ладонями складки широкой блузы и поминутно кланяясь. – Я ж не знала, что все это неправда!

– Постой-ка, голубушка, ты меня уже окончательно сбила с панталыка! – признался Иван Никитич. От Маланьиных терзаний у него уже звенело в ушах. – Сначала сама приносишь сюда газету со всей этой чудовищной ахинеей, а потом вдруг берешься утверждать, что это неправда. Что же тебя побудило изменить твое обо мне нелестное суждение после того, как этот пасквиль в газете напечатали?

– Так я ведь сегодня на базар пошла. А там Марфа, нашего полицейского пристава жена была. Так вот, ей давеча муж ейный говорил, какой наш барин Иван Никитич чистый человек. Он мол сказал вам показания собственноручно писать, так вы, барин, так красиво и жалостно все описали, что хоть в журнал посылай. Пристав мол так и сказал: такой человек на злодейство не способен. И еще что весь наш город через ваш, барин, талант прославится. Марфа всем рассказала, что он вас сразу и отпустил домой. А сегодня как газету увидел, так весь красный сделался и обещал наших газетчиков в острог засадить за навет. И всех, кто за ними будет повторять, и тех тоже в острог.

– Так ты, стало быть, острога испугалась?

– А как, барин, не испугаться? Я ведь вчера и Ивановне, и Прасковье Пироговой, и Трофиму, и Кузьминичне про вас сказывала, что вас в участок свели. Да ведь не сама же я это выдумала. Люди говорили.

– То-то, Маланья, будет тебе урок, – строго сказал Лидия Прокофьевна, отбрасывая за плечо светлую косу. – Не приноси чужого злословия в дом. Грешно это.

– Так, а как же, барыня, обратно примете ли меня? – понурившись, спросила Маланья. Лидия Прокофьевна бросила вопросительный взгляд на Ивана Никитича.

– Эх, Маланья, темная твоя душа. Коли обещаешь язык свой с мылом вымыть, то примем. Уж больно вкусные ты пироги печешь, – разулыбался Иван Никитич, которого давеча уход кухарки весьма опечалил. Тут же, правда, он подумал о том, что появление новой кухарки в доме могло бы избавить их от вечной ворчни и сплетен, приносимых Маланьей. Но раз уж она сама пришла да повинилась, то как не принять ее в дом? Где еще в наше время другую кухарку найдешь, да еще так, чтоб хорошая была?

– Первое время будет молчать, как рыба, – шепнула Лидия Прокофьевна на ухо Ивану Никитичу, – а потом – вот попомни мое слово! – за старое возьмется.

Иван Никитич только вздохнул, поцеловал жену и детей, подобрал измятый кухаркой газетный листок и, даже не позавтракав, срочно отбыл в издательство «Черезболотинского листка», не забыв прихватить с собой и написанный вечером очерк. То, что Иван Никитич отказался от завтрака, свидетельствовало о его наисерьезнейших намерениях, потому что завтраки он любил почти так же, как обеды, и разве что чуть меньше, чем ужины.

Поскольку Черезболотинск был городком небольшим, местная газета, хоть и выходила по два дня на неделе, отдельного издательского помещения не имела. Все, кто хотел о чем-то поведать, сделать объявление, что-нибудь продать, найти или обменять, приходили по-простому в дом издателя. Настоящих журналистов, пишущих для «Черезболотинского листка», было всего двое: упомянутый уже Артемий Ивлин, находящийся ежечасно в погоне за горячими новостями, и сам издатель газетенки Петр Анисимович Сладков. В соответствии со своей фамилией, Петр Анисимович предпочитал заниматься приятными событиями: юбилейными датами видных горожан, воспоминаниями о былых днях. Главной же его страстью были новости о погоде. Он удивительным образом помнил и, конечно же, вел тщательный учет погодных явлений города вот уже многие годы и мог дать подробный отчет – чем собственно и занимался на страницах своей газеты – о том, какова была погода в этот день год, два, три, а то и пять лет тому назад. На основании своих наблюдений Петр Анисимович давал погодные прогнозы и иногда даже угадывал. В этих случаях в следующем номере Сладков всегда напоминал читателям о том, что его предсказание сбылось. Если же он не угадывал, то в новом номере ничего не писал о погоде. Благодаря этой нехитрой стратегии издатель имел в городе репутацию прозорливого человека.

Иван Никитич прошагал по улицам Черезболотинска, преисполнившись злой решимости. По счастью, идти было недалеко, встречных людей было мало, никто не показывал на него пальцем, не шарахался от мнимого убийцы и камнем в него не метил. Может, не прочли еще утренней газеты или не знали оклеветанного писателя в лицо? Петр Анисимович встретил Купрю в дверях:

– Ах, любезнейший Иван Никитич! Какое нелепое происшествие! Какое прискорбное недопонимание между представителями прессы и органами власти!

– Это, Петр Анисимович, это… знаете, что такое?! – Иван Никитич поднял кулак со смятым газетным листком. Он чувствовал, что вполне успел по дроге к газетчику вскипятить свой гнев до необходимого градуса. – Это называется клевета, и я намерен подать на вас в суд!

– Голубчик, ну что вы! Как можно! – засуетился Петр Анисимович. – Я ведь и сам к вам идти собирался. Прощения просить – поверите ли? – на коленях. Да вот что-то подумал, не будет ли дождя. Вы, наверняка, не помните, но у нас и в прошлом, и в позапрошлом годах в этот самый день лил сильнейший дождь. Я как вспомнил об этом, так с полдороги воротился за зонтом. Собирался снова выходить, а тут как раз вы на пороге. Что же, вы, как я вижу, зонта с собой не брали? Напрасно, дорогой Иван Никитич! Да что же мы с вами в дверях стоим? Пройдите хоть в комнаты. Разрешите мне, драгоценный Иван Никитич, вас чаем напоить. Аграфена Кирилловна, супруга моя, чудо какие пироги печет. С вишневым вареньем. А, может, и коньячку желаете? Я почти уверен, что у меня бутылочка прекрасного Шустовского припасена с последнего моего визита в Петербург.

Иван Никитич постоял немного в дверях с оскорбленным видом, но потом великодушно позволил увлечь себя в столовую, где, действительно, чудесным образом, сразу появились и вишневый пирог, и бутылка коньяку.

– А, может, чашечку кофею желаете? Так мы мигом. Аграфена Кирилловна моя сама кофе не пьет: ей наш доктор Лев Аркадьевич не рекомендует. Сердце, говорит, слабое. Но варит кофе она изумительно. Вы должны непременно попробовать.

– Вы мне, любезный Петр Анисимович, зубы кофеечком не заговаривайте, – промолвил строго Иван Никитич, но тут же засомневался, правильно ли будет так сказать, и исправился: – Не заливайте мне зубы кофеечком.

«Нет, «вы мне не заливайте» – это все-таки совсем другое, нежели «не заговаривайте мне зубы». Эх, тяжело писателю в споре, – отметил про себя Иван Никитич. – Чуть неуклюжее что-нибудь ляпнешь, так сразу сам собой недоволен, и все – нету куража».

Он от души опрокинул рюмку, вздохнул, хлопнул смятым газетным листком по белой крахмальной скатерти и спросил, уже без возмущения, а только лишь сокрушаясь:

– Как же это так, Петр Анисимович? Заклеймили неповинного. А я ведь в городе человек новый. Прочной репутации еще не имею. Так ведь и прослыву теперь душегубом.

– Да что вы такое говорите! Тьфу-тьфу-тьфу! – Петр Анисимович принялся отчаянно плевать через левое плечо, а потом стучать по дереву, для чего даже приподнял уголок скатерти, чтобы она не помешала свершиться отведению недоброго. – Я ведь уже сдал в печать специальный номер с опровержением. Аршинными буквами, Иван Никитич, аршинными! будет прописано, что произошла страшнейшая ошибка.

Подали кофе. Под коньячок он показался Ивану Никитичу очень даже недурен. Да и пирог был знатный.

«Надо будет Маланье сказать, чтоб испекла такой. Да только есть ли у нас вишневое варенье? Не припомню, чтобы подавали вишневое. А не посадить ли вишню у дома? Весной в цвету она будет чудо как хороша. Да только будет ли плодоносить?»

Все эти хозяйственные мысли носились в мозгу Ивана Никитича пока он благосклонно выслушивал извинения газетчика.

– А что, Петр Анисимович, вишня у вас своя?

Петр Анисимович заметно распустил озабоченные морщины на лбу, заулыбался:

– Своя, Иван Никитич! Не поверите, своя. Мелкую, конечно, ягоду дает, на стол не поставишь. Но на варенье и на компот в самый раз. Все, конечно, зависит от того, какое лето выдастся. Если дождливое, как, например, три года назад оно было, то почти совсем не уродится. А ежели солнечное, как, к примеру, в прошлом году, то вполне приличные ягоды бывают. А желаете, я вам черенок презентую? Если косточку сажать, то вы до морковкина заговенья ждать будете, а так уже года через четыре, через пять точно снимете первый маленький урожай. Я вам непременно срежу черенков. Там, конечно, есть свои сложности: деревце тепло любит, что и говорить. Я вот свои обе вишни на зиму еловым лапником укрываю.

Иван Никитич сначала живо заинтересовался было выращиванием вишневых деревьев, но потом взгляд его упал на паскудную газетенку, и он снова расстроился и сник.

– Ну скажите, Иван Никитич, как мне просить у вас прощения, – уже совсем по-другому, не суетясь, заговорил газетчик. – Я искренне раскаиваюсь. Что мне сделать? Ну, не увольнять же Артемия!

– Артемий Ивлин, смею заметить, не просто враль и празднослов. Он клеветник и пасквилянт!

– Согласен. Да только вот кто вместо него писать будет? Да, он зол, пронырлив, нагл. Но пишет быстро и легок на подъем. Вот вы, Иван Никитич, хорошо пишете, да не быстро. Да и надо ли оно вам – с утра до вечера бегать по городу, собирая последние новости?

Иван Никитич сделал строгое лицо и вытащил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок.

– А не желаете ли напечатать правдивое изложение вчерашних трагических событий, изложенное глазами очевидца? То есть изложенное устами очевидца все то, что его глаза видели? – Иван Никитич снова запутался в словах, огорчился, потянулся было к рюмке, но та была уже пуста. Петр Анисимович сделал вид, что смущения гостя не заметил, долил его рюмку доверху, взял листок, прочел и молча отложил в сторону.

Иван Никитич хотел было снова начать возмущаться, что его оклеветали и не дают рассказать о том, как все было на самом деле, но ощутил в Сладкове некую перемену.

«Что это ты, любезный, задумал? На что решил меня купить?» – заинтересовался Купря, приглядываясь к газетчику. Такое выражение лица Иван Никитич и сам принимал иногда, когда, провинившись, шел к обиженному человеку, желая восстановить мир и припася для этой цели нечто такое, что заставит собеседника забыть о любых раздорах.

– Смерть господина Карпухина – уже не новость, – заговорил Петр Анисимович, поглядывая то на собеседника, то на свою кофейную чашку, как будто советуясь с ней. – Говорят, пристав это дело считает несчастным случаем. Таким по нашим временам никого не удивишь. Жил человек, поскользнулся, упал и помер. Вот и весь сказ. Нет, дорогой Иван Никитич, тут больше писать решительно не о чем. Тем более с вашим талантом.

Петр Анисимович сделал паузу, но Иван Никитич молчал, и газетчик продолжил:

– Если вы действительно желаете материал для моей газеты написать, то я бы мог вам одну идейку подкинуть. Там, полагаю, не на одну статью будет. Но дело деликатное. И касается одной состоятельной семьи.

– А что же, ваш Ивлин не пронюхал еще об этом деле?

– Артемию это не по зубам. Его в тот дом и на порог не пустят с его-то репутацией разносчика сплетен. А вот вы, Иван Никитич, другое дело. Вы человек уже сделавший себе имя как литератор. Как никак в столичных журналах печатаетесь. С вами образованному человеку интересно будет познакомиться и поделиться новостями и переживаниями. Дело нужно будет описать с учтивостью и с изяществом. Речь ведь не просто об очерке, в котором говорилось бы о нравах нашего городка. Нет, там тайна!

– Тайна? Так, может, им лучше в полицию обратиться? – не поддавался на уговоры Иван Никитич.

– Ну, зачем же сразу в полицию? Там, может быть, тайна души человеческой. А, может – как знать? – дела амурные. Во всяком случае преждевременная огласка нам в этом деле ни к чему.

– Огласка ни к чему? Так зачем же тогда вы меня в это дело впутываете? Я думал, вы хотите, чтобы я статью написал!

– Все так и не так, – Сладков говорил теперь уже, не отрывая глаз от содержимого своей чашки, как будто, и правда, занялся гаданием на кофейной гуще. Иван Никитич поглядывал на него с напускным безразличием.

– Я вам расскажу. В одной состоятельной семье, живущей у нас в Черезболотинске, бывает в гостях загадочный человек. Говорят, что он художник и преталантливый. К тому же француз. Сюда приезжает писать виды. Хозяйка дома, в котором он останавливается, дама купеческого сословия, его привечает. Однако показывать сего господина, равно как и его полотна, не торопится. Городок у нас маленький, так что поползли уже слухи об этом загадочном художнике.

– Такой ли уж он загадочный? – усомнился Иван Никитич. – Наверняка, господин Виртанен все о нем знает. Наверняка два художника в таком маленьком городишке уже свели близкое знакомство. Спросите его.

– Господин Виртанен человек молчаливый, сдержанный. Он, если и знает, то всего говорить не станет. Наших читателей ведь не только уровень мастерства приглашенного живописца заинтересует. Тут, как я говорил, вопрос деликатного свойства. Уж не питает ли купчиха к французу сердечный интерес? Тем более, что она ему уже и флигелек под мастерскую определила. Общественность желала бы узнать о господине художнике побольше подробностей. Если бы вы согласились быть моим человеком у них! Наблюдать, записывать. Ведь шила в мешке не утаишь, рано или поздно они захотят организовать выставку или званый вечер устроят. А у нас к тому времени будет уже припасен матерьяльчик.

– Вы что же, шпионить меня нанимаете? – оскорбился Иван Никитич.

– Никак нет! Ровно даже наоборот! Достоверными сведениями мы как раз и сможем пресечь все сплетни и слухи, рассказав черезболотинцам правдивую историю. А если до представления сего господина дело не дойдет, и этот загадочный художник больше носа в Черезболотинске не покажет, так вы, смею надеяться, все равно в накладе не останетесь. Сведете полезное знакомство с видным семейством, наберете материала о местных нравах, а потом глядишь и роман об нас напишете. Но я уверен, что с вами этот отшельник не откажется поговорить. Как-никак вы тоже творческая личность. А материал этот, даже не сомневайтесь, большой интерес публики привлечет. Не то что смерть голубятника. Добытковы – семейство в городе известное. Они свой товар даже на всемирную парижскую выставку возили. Это люди приятные, образованные – вы увидите.

– Добытковы? – Иван Никитич встрепенулся, тотчас вспомнив про конверт, выпавший из книжицы, унесенной из дома покойного Карпухина, и адресованный некоей Кат. Вл. Добытковой. – Экая, однако, неожиданная получается рифма!

– С чем же, позвольте спросить, эта фамилия у вас срифмовалась?

Иван Никитич, наконец, поймав момент, когда можно будет уколоть Сладкова, загадочно промолчал, а потом проговорил:

– Сама жизнь иногда рифмует. Я такие моменты особенно люблю и стараюсь не упускать. А вы только что сами отказались узнать подробности смерти Карпухина, так что теперь не взыщите.

– Вы что же, видите связь между семейством Добытковых и смертью голубятника?

– Как знать…

– Так что же, вы беретесь за эту историю? Я ведь вам не просто так предлагаю. Само собой, ваши труды будут оплачены.

– Что же, и аванс вы готовы обсудить? – обрадовался, не подавая, однако, виду Иван Никитич.

– Непременно, – заверил его Петр Анисимович. – Непременно обсудим, причем не откладывая и с учетом нашей сегодняшней нехорошей ошибки.

Иван Никитич сделал неопределенное выражение лица, словно сомневаясь.

– Наше сотрудничество сделало бы честь «Листку»! – принялся уговаривать Сладков. – Соглашайтесь, Иван Никитич!

– Что ж, Петр Анисимович, я, пожалуй, и соглашусь. Меня, надо признаться, заинтриговала ваша история. Что-то в ней есть таинственное. Кто знает, не разрастется ли она, и правда, в полновесный сюжет для романа?

Тут же они заключили соглашение, так что Купря вышел от Сладкова не просто удовлетворенный извинениями за утренний пасквиль, но и воодушевленный открывшимися перспективами работы и заработка. В кармане у него лежал конверт с несколькими ассигнациями аванса и фамилией состоятельного Черезболотинского семейства.

Глава 4,

в которой герой отправляется на поиски новостей

Направляясь к торговой Покровской улице, где, как он теперь вспомнил, была открыта лавка купцов Добытковых, о которых рассказал газетчик, Иван Никитич шагал все медленнее. Как прикажете явиться к людям, не будучи им представленным? С чего начать разговор? Сослаться на Сладкова? Признаться, что забрал из дома погибшего голубятника конверт, адресованный госпоже Добытковой? Нет, ерунда какая-то получается. Да они его и на порог не пустят после того, что про него в утренней газете было напечатано. Да и точно ли вышло ли уже опровержение?

Иван Никитич растерялся и остановился посреди улицы. Он был сейчас на Александровской. Здесь было по черезболтинским меркам людно: мимо ехала телега, нагруженная духмяным сеном, со стороны базара шли хозяйки, несли корзины с купленным или нераспроданным товаром, старуха тащила козу на веревке, мужик чинил забор, громко стучал, прибивая отошедшую доску, мимо прохромал старик, укутанный не по погоде. Глядя на него, Иван Никитич сначала ослабил галстук, под которым было жарко, а потом вспомнил про доктора. Вот кто вхож в любой дом! Решительно развернувшись, Иван Никитич пошагал в сторону больницы.

Доктора Самойлова он застал в дверях кабинета, где тот застрял на пороге, не пропускаемый далее полной дамой, закутанной в цветастый платок.

– Двигаться, Поликсена Ивановна, двигаться! – увещевал он пациентку. – Хоть бы просто ходить!

– Да куда ж мне ходить? – недоумевала она. – Может, хоть микстуру какую выпишите?

– Нету таких микстур, которые от ваших бед помогают. Так что, любезная Поликсена Ивановна, как с утра позавтракаете – да непременно тем, что я вам рекомендовал, а не как обычно – ступайте в сад и прогуливайтесь хотя бы полчаса.

– Полчаса? – ахнула дама. На лице ее читалось явное недовольство прописанным лечением. – У меня там и места столько нету, чтобы полчаса ходить.

– А вы по кругу, по кругу, Поликсена Ивановна. Да к грядочкам наклоняйтесь, а то за яблочком вверх тянитесь. Вдох-выдох! Вот вам и утренний моцион.

– А нельзя ли, доктор, чтобы все же как-нибудь иначе…

– Никак нельзя. А теперь, простите меня, любезная Поликсена Ивановна, но меня ждет следующий пациент! – не сбавляя напора, проговорил доктор.

– Да я, собственно… – начал было Иван Никитич, но Лев Аркадьевич сделал умоляющее движение глазами, означавшее со всей очевидностью, что он уже и не знает, как отделаться от упрямой пациентки, и рад приходу нового человека.

– Да-да, господин Купря нуждается в моем скорейшем совете после пережитого потрясения! Мало того, что он стал свидетелем трагического события, так еще и был впоследствии оклеветан в местной прессе! – убедительно проговорил Самойлов. Поликсена Ивановна, наконец, посторонилась, и косо поглядев на Ивана Никитича, поспешила к выходу. Купря понял: она не столько вошла в его положение несправедливо оговоренного человека, сколько опасалась оставаться с ним в одном помещении. Есть такая порода людей, которые охотнее верят злым сплетням, чем правдивому доброму слову, какими бы аршинными буквами им эту правду ни сообщили. Они совершенно уверены, что дыма без огня не бывает.

– Сладков божится, что аршинными буквами напечатал опровержение, – буркнул Иван Никитич. – Вы не видели еще?

– На что мне опровержение в газете, если я и так знаю, что вы не виновны? Уф, насилу избавились от дамочки.

Доктор изобразил лицом и всей фигурой облегчение, жестом пригласил Ивана Никитича пройти в кабинет, где, вместо того, чтобы опуститься на стул, зачем-то припустил легкой элегантной трусцой вокруг стола.

– Что это вам вздумалось здесь бегать? – усмехнулся Иван Никитич. Впрочем, он знал, что доктор Самойлов ратует за подвижный образ жизни.

– Современная наука доказала, что после неприятного или тем паче пугающего переживания, телу потребно движение. Так оно возвращается в доисторические времена, когда спасением от опасности было бегство, – пояснил Лев Аркадьевич, на бегу доставая из шкафа бутыль с водой и два стакана. – Стоит дать телу нагрузку, и мы успокаиваемся, словно мы все еще обитатели джунглей и нам удалось убежать от хищника.

– А что же, эта Поликсена – знатная хищница? – догадался Иван Никитич, подсаживаясь к столу.

– О да! – Самойлов набегался и тоже сел, наконец, на выбеленный медицинской краской стул. – Столько моего полезного времени сжирает, что я бы предпочел встречу с диким зверем. Мадам, видите ли, мечтает, свежо и бодро себя чувствовать, при этом оставлять вредных привычек не желает. Кушает по семь раз на дню, да все сплошь сладкое и жирное. А после того, как поела, непременно полежит, да вздремнет…

– Что ж, кто из нас не любит вздремнуть после обеда? – сладко вздохнул Купря.

– Стыдитесь, Иван Никитич! Еще античные мудрецы говорили: «Edimus ut vivamus, non vivimus ut edamus», что означает «Мы едим, чтобы жить, а не живём, чтобы есть», – строго нахмурился Самойлов, и его взгляд невольно скользнул вниз, на кругленький живот собеседника. Иван Никитич тотчас втянул его и для верности запахнул полы пиджака. Доктор протянул ему наполненный водой стакан. Тот пригубил и скривился.

– Это весьма полезная вода, обогащённая минеральными солями, – пояснил доктор и привычно опустошил стакан. Потом потянулся пощупать пульс своему приятелю.

– Нет-нет, я вовсе не по состоянию здоровья пришел, – замотал головой Иван Никитич. – Я подумал, что вы, Лев Аркадьич, сможете мне посоветовать, как ловчее было бы войти в один дом. Вы ведь здесь, в Черезболотинске, как врач знаете почти каждого, я полагаю…

– Да и в окрестных деревнях, – вздохнул доктор, снял очки и потер переносицу жестом бывалого и утомленного человека. Ивану Никитичу даже на мгновение стало совестно отвлекать приятеля своими обыденными делами. Но в коридоре за дверью было тихо, сейчас там никто не плакал и не ждал помощи, так что Купря, тоже вздохнув, рассказал:

– Видите ли, я сейчас иду от Сладкова…

– Который просил вашего прощения за клеветническую статью, прибегнув к помощи господина Шустова, – сморщился Лев Аркадьевич.

– Ну и нос у вас, – Иван Никитич поднес ладонь ко рту и подышал. Надо признать, если еще и попахивало коньячком, то самую малость.

– Нетрудно было догадаться, – укоризненно покачал головой доктор.

– Так вот, Сладков поручил мне написать об одном таинственном человеке, который гостит в семье местного купца, точнее купчихи. Я подумал, вы могли бы рассказать мне об этом семействе и, может, даже помогли бы войти к ним в дом не как журналисту, а как частному лицу. После обвинений, напечатанных в газете, мне бы очень была нужна ваша рекомендация.

– Что ж, пока не явился никто из болящих, извольте, я к вашим услугам, – с готовностью и даже некоторым любопытством откликнулся Лев Аркадьевич. Иван Никитич удовлетворенно улыбнулся, устроился поудобнее на стуле, вытащил из кармана свой блокнот и рассказал:

– Речь идет о семействе купца первой гильдии Добыткова. Только я попрошу вас покамест держать все в секрете! Так вот, купчиха Добыткова принимает у себя в доме некоего господина, француза. Он художник, и общественность уже пылает нетерпением увидеть его живописные полотна. Тот же ото всех скрывается. Тут, очевидно, кроется, какая-то тайна. Как знать, может быть, там дела амурные, а, может, что-то еще. Вы не слыхали случайно о нем?

– Признаться, не доводилось. Семейство это мне хорошо известно, но чтобы у них гостил француз – такого я не слышал, – пожал плечами доктор. – Впрочем, это, надо полагать, свидетельствует только о том, что этот таинственный господин пребывает в добром здравии. Вы знаете, я досужими сплетнями не интересуюсь. Если и знаю что о черезболотинских обывателях, то исключительно ad medicinae – по врачебным делам. Впрочем, если бы была организована выставка его картин, я непременно и с удовольствием посетил бы ее. А о какой из Добытковых идет речь? Должно быть, о Татьяне?

Иван Никитич замялся. В записях, сделанных со слов Сладкова, имени госпожи Добытковой, увлеченной художником, не значилось. Да он и не подумал сразу, что дам с такой фамилией может быть несколько в одном семействе. Он-то, памятуя о конверте, унесенном по случайности из дома покойного Карпухина, решил, что речь идет непременно о той самой Кат. Вл. Добытковой, указанной получательницей письма. Полное ее имя, должно быть, Катерина. Рассказывать о конверте доктору Самойлову Иван Никитич был пока, пожалуй, не вполне готов. Он еще сам для себя не решил, насколько предосудительной могут посчитать кражу писателем сборника собственных рассказов, если таковой сборник содержался в небрежении, а хозяин сборника оказался мертв. Тем более в свете опубликованной в газете клеветы.

– Так, стало быть, в доме несколько дам? – уточнил Иван Никитич осторожно.

– Да, там их трое. Татьяна Савельевна – младшая из всех, дочь покойного купца Добыткова. Ей двадцать два, а все еще не замужем, вот я и подумал, не она ли питает сердечную привязанность к заезжему художнику. Впрочем, я не слишком хорошо ее знаю, девица отменно здорова. Я навещаю в их доме чаще всего ее тетку, Марью Архиповну, сестру покойного купца. Вот эта любит прихворнуть да поговорить. Визит доктора для нее что-то вроде развлечения. Впрочем, я знаю достаточно таких пациентов. Со здоровьем у них, как правило, не так уж и плохо обстоят дела, как они это изображают. Таким людям, полагаю, просто не хватает внимания. А Марье Архиповне и заняться-то больше нечем: замужем она никогда не была, так что детей не имеет, а все заботы переложила на жену покойного брата.

– На Катерину?

– Да, на нее. Настоящая хозяйка в доме Добытковых – Катерина Власьевна. Имеет троих взрослых детей: дочь Татьяну, которую я как раз упомянул, и еще двух старших сыновей. Она давно овдовела, лет десять, а то и двенадцать тому назад. Я в Черезболотинск много позднее приехал, так что мужа ее в живых не застал. Катерина Власьевна редко бывает моей пациенткой, говорит, что ей болеть некогда. Не удивительно: она приняла на себя управление делами покойного мужа.

– Я так сегодня сразу и подумал, что это те самые Добытковы, которые валенками торгуют. Я видел их лавку на Покровской улице, да только не заходил ни разу, – кивнул Иван Никитич.

– Это, надо полагать, они самые и есть. По крайней мере, других Добытковых в городе я не знаю. Когда-то это была простая артель, им приходилось ходить от дома к дому. Впрочем, мастера были уважаемые, нужные. Куда ж зимой без валенок? А сейчас у них налажено современное производство. Тут близ Черезболотинска работает их валяльно-катальная фабрика. Добытковы изготавливают теперь всевозможные изделия из овечьей шерсти: и обувь, и головные уборы, и разные телогрейки, и Бог весть что еще. Натуральная шерсть, к слову сказать, очень полезна: хорошо воздействует на кожу, согревает, улучшает кровообращение.

– Да-да, несомненно, – рассеянно проговорил Иван Никитич. – Так значит, Катерина Власьевна управляет делами покойного мужа? Надо полагать, она неглупая женщина.

– Пожалуй. Таким хватким, сметливым умом. Она в противоположность своей золовке дама деятельная. Из тех, что времени на пустые разговоры терять не станут, а сразу к сути перейдут. Постойте-ка, вы ведь так и не ответили: которая из дам покровительствует таинственному художнику?

– Да я и сам не знаю… – честно признался Иван Никитич. – Справедливо было бы предположить, что младшая из трех: Татьяна. А сколько лет сейчас Катерине?

– Должно быть, чуть за сорок. А Марье тридцать два или около того, как я помню. Но как известно, «любви все возрасты покорны».

– Хм, – сказал Иван Никитич и погрузился в размышления. Лев Аркадьевич тоже задумался, а, может, просто заскучал от безделья: в коридоре было тихо, никто не просился на прием. Доктор покрутился на стуле, поглядел в окно, и, наконец, решительно сказал:

– А знаете что, дорогой мой, Иван Никитич, вы меня не на шутку заинтриговали.

С этими словами Самойлов выдвинул ящик стола и принялся энергично рыться в своих бумагах. Достав какие-то записи, он изучил их, кивнул самому себе, подошел к шкафу с застекленными дверцами, отпер его и извлек на свет склянку темного стекла.

– Вот! – провозгласил он, показывая бутыль Купре.

– Что это? Неужто эликсир правды? Такой, что заставит Добытковых выложить нам все секреты об этом их художнике?

– Нет, но это наш пропуск к ним в дом. Я это лекарство Марье Архиповне рекомендую регулярно принимать. Я сейчас проверил по своим записям. Запас препарата у нее уже должен подходить к концу, если она соблюдала мое назначение. Предлагаю организовать доставку новой порции. А заодно и познакомим вас. Я ведь, Иван Никитич, как-то Добытковым о вашем переезде к нам в Черезболотинск уже докладывал. Они все люди образованные, да и гостеприимные. Уверен, они будут рады познакомиться с новым соседом, да еще и настоящим писателем. Отправляемся немедленно, пока никто из пациентов не пожаловал.

Иван Никитич вытащил из кармана часы.

– Да кто ж пожалует в обеденное время?

Но Лев Аркадьевич даже не удостоил это замечание ответом.

«Что ж, может, у Добытковых пригласят к столу», – решил не унывать Иван Никитич и, подхватив шляпу, поторопился вслед за доктором. На улице он хотел было сразу свернуть на центральную торговую улицу, где работала лавка Добытковых, но Лев Аркадьевич решительно избрал другое направление.

– Позвольте, но разве нам не на Покровскую нужно? – засомневался Купря.

– Добытковская лавка на Покровской, это верно, – подтвердил доктор, – И раньше они, как у многих заведено, прямо над ней и жили. Но теперь второй этаж уже давно занимает семья управляющего фабрикой. После смерти мужа Катерина Власьевна не пожелала долее жить там. У них ведь есть еще усадебка на берегу нашего Длинного озера. Да вы, думаю, знаете это место. Там очень живописно.

– Едва ли я там бывал, – признался Иван Никитич. – Я ведь всего полгода как переехал в Черезболотинск и покамест был занят в основном тем, что обживался в доме. А далеко ли до их усадьбы?

– Если бодрым шагом, то минут за двадцать дойдем, – рассказал доктор, ловко оперся тростью в середину лужи и перемахнул ее. Оценив размер водного препятствия, Иван Никитич предпочел обойти его по краю.

– Так не лучше ли будет найти извозчика? – засомневался он, чувствуя, как от быстрой ходьбы дыхание уже начинает сбиваться.

– Ну уж нет! Никаких извозчиков! – категорически отказал Самойлов. – Не вижу повода отменять прогулку на свежем воздухе. Мы оба в добром здравии, на небе – ни облачка, так что вперед!

Ивану Никитичу ничего не оставалось, как поспешить вслед за доктором. Скоро они приноровились к шагу друг друга, и к тому времени, как вышли за город, Купря начал даже получать удовольствие от прогулки. Мимо проплывали убранные поля, перемежающиеся небольшими полосами приятных глазу лесочков с уже пробивающимися в листве золотыми всполохами. Иван Никитич еще ни разу не ходил этой дорогой.

Глава 5,

в которой герои наносят визит в дом купчихи

Усадьба Добытковых стояла на манер дворянского дома в стороне от дороги в конце прямой, засаженной дубами аллеи. Доктор, подтверждая первое впечатление, рассказал, что покойный купец первой гильдии Добытков, действительно, выкупил участок со сгоревшей когда-то дворянской усадьбой. На старом фундаменте поставили новый дом в два этажа с просторной верандой, смотревшей на гладь Длинного озера.

Дверь открыла горничная, всплеснула руками, засуетилась:

– Ой, доктор! Лев Аркадьевич! Как же хорошо, что вы пришли! Мы ведь как раз хотели посылать за вами!

– И кто же у нас занемог? – бодро спросил Самойлов, и услышав, что его услуги потребовались Марье Архиповне, лукаво сверкнул стеклами очков на Ивана Никитича. К кому, как не к ней, его могли здесь пригласить?

Прошли в гостиную, где глазам вновь прибывших открылась картина, словно бы нарочно выстроенная для того, чтобы моментально вызывать сочувствие. На диване полулежала на высоких шелковых подушках дородная дама в дорогом теплом халате и старомодном кружевном чепце. Ее лицо покраснело от слез и выражало что-то среднее между недоумением и страданием. На низкой скамеечке подле нее помещалась молодая встревоженная барышня, которая в одной руке держала стакан с водой, а в другой веер, которым обмахивала заболевшую. Было в гостиной и третье лицо: седой, невысокий, но крепко сбитый господин в скромном сюртуке. Он стоял по другую сторону дивана и держал в руках графин с водой, которой отпаивали страдающую хозяйку.

– Доктор! Доктор! – больная протянула руки к Самойлову так, словно он был ее последней надеждой.

– Любезная Марья Архиповна! – Лев Аркадьевич зазвучал еще бодрее и жизнерадостнее обычного, словно был уверен, что одним своим появлением может изгнать из этого дома все напасти. Иван Никитич решил про себя, что, видимо, каждое недомогание Марьи Архиповны сопровождалось подобным спектаклем. Впрочем, скоро он убедился, что эта догадка была неверна.

– Да вы к нам с товарищем? – Страдания на лице дамы стало чуть меньше, а недоумения – чуть больше.

– Надеюсь, вы простите мне, что не уведомил заранее и позволил себе привести к вам моего давнего приятеля вот так, по-соседски. Я ведь понадеялся, что застану вас, любезная Марья Архиповна, в добром здравии, и хотел представить вам нового жителя Черезболотинска. Это Иван Никитич Купря, известный писатель. Я вам говорил как-то. Вы могли рассказы Ивана Никитича читать в петербургских журналах. А теперь вот господин Купря стал нашим соседом! Ну не замечательно ли?

Говоря все это, доктор склонился над больной, пощупал пульс, оттянул нижнее веко, потом попросил показать язык. Этого Марья Архиповна делать не пожелала, но села прямее и поманила писателя к себе:

– Ах, дорогой Иван Никитич! Как это славно, что вы нас посетили! Доктор упоминал ранее о вашей дружбе, и я уже говорила ему, что была бы очень рада тоже познакомиться с вами. Подумать только, петербургский писатель у нас в Черезболотинске! Как печально только, что наше знакомство должно было случиться в такой трагический момент!

– Ну что вы, право, Марья Архиповна! Я вот и капли ваши захватил. Сейчас примете и все беды отступят! – Самойлов достал из своего медицинского саквояжа склянку темного стекла, которая, по его замыслу, и должна была послужить поводом для визита в дом Добытковых. Но Марья Архиповна склянке не обрадовалась. Она вынула из широкого рукава большой, щедро обшитый кружевом платок, промокнула глаза и махнула им на доктора:

– Ах, Лев Аркадьевич, да разве дело в моем недомогании? У нас ведь беда случилась!

Говорить далее она не смогла, завсхлипывала и спрятала лицо в пене кружев.

Девушка, сидевшая подле нее, теперь поднялась, печально кивнула Ивану Никитичу, приветствуя его.

– Познакомьтесь с любезной Татьяной Савельевной, племянницей Марьи Архиповны, – представил ее доктор, хотя Иван Никитич и сам уже догадался, кто перед ним.

– Вы простите нас за эту неразбериху, – рассеянно проговорила Татьяна, поведя рукой в сторону дивана и всхлипывающей тетушки.

«Отчего же это ее еще замуж не выдали?» – с удивлением подумал Иван Никитич, увидев перед собой стройную миловидную барышню с густыми русыми волосами, уложенными красивыми волнами, одетую в светлое, пошитое по последней моде легкое платье с пышными рукавами.

– Вы, может быть, хотели бы выпить чаю?

Татьяна в растерянности обратила взгляд на молчавшего до сих пор мужчину.

– Осип Петрович, распорядитесь что ли, нам всем чаю подать сюда, на маленький столик.

«Осип Петрович? Стало быть, не француз. Должно быть, он тутошний управляющий, потому нас и не представили, – догадался Иван Никитич. – Да, на управляющего он похож. Вряд ли загадочный художник имеет подобную обыкновенную наружность».

Осип Петрович молча поклонился и вышел. Татьяна, видимо, вполне убедившись, что ее тетушка не в той кондиции, чтобы соблюдать этикет, взяла роль хозяйки на себя. Она кликнула двух горничных, те сноровисто придвинули три кресла ближе к дивану, на котором возлежала страдающая Марья Архиповна, перенесли сюда же небольшой столик и взялись накрывать к чаю. Лев Аркадьевич пытался было протестовать, но к облегчению Ивана Никитича, эти протесты не были приняты всерьез, и скоро можно было, наконец, присесть и получить чашку изящного фарфора, наполненную чаем, и к нему булочек со смородиновым вареньем, рябиновую пастилу и свежайшие пряники. Настроение у Ивана Никитича стало заметно лучше. Теперь ему уже искренне интересно было, что же все-таки приключилось в доме Добытковых.

– Капли эти я все же настоятельно рекомендую вам, Марья Архиповна, принимать регулярно, а не только в те дни, когда вы почувствовали желудочное недомогание. Тут важен курсовой прием, чтобы накопленный целебный эффект давал о себе знать на протяжении некоторого времени и после того, как этот флакон у вас опустеет.

– Ах, Лев Аркадьевич! Вы не желаете меня услышать, – затрясла головой Марья Архиповна, высвобождая из-под чепца русые кудри, совсем такие же, как у племянницы.

«А ведь она вовсе не старая еще женщина, – заметил вдруг Иван Никитич. – Что там доктор говорил? Слегка за тридцать? И довольно миловидная. Держится только, как пожилая матрона. Еще и чепец этот зачем-то нацепила на голову. А что если это она влюблена в художника-француза? Ну конечно! Это вовсе не желудок ее беспокоит. Она, надо полагать, рыдает по причине разбитого сердца».

– Уберите, дорогой доктор, ваши склянки. Мои недомогания тут совершенно ни при чем! – заговорила Марья Архиповна, подтверждая догадку писателя. – Не на каждую беду есть на свете лекарство. Мы ведь, Лев Аркадьевич, сегодня получили ужасное письмо!

– Ужасное письмо? От кого же?

«От художника!» – догадался было Иван Никитич.

– От Катерины! – всплеснула руками Марья Архиповна и пояснила для Ивана Никитича:

– От жены моего покойного брата, Катерины Власьевны.

– Вот как? Письмо от Катерины Власьевны Добытковой? – насторожился Иван Никитич, отставив чашку с недопитым чаем, отложив пряник и тотчас вспомнив о конверте, вынесенном из дома Карпухина.

– Помилуйте, но зачем же ей понадобилось писать письмо, если вы с ней проживаете в одном доме? – не понял Лев Аркадьевич. Марья Архиповна затрясла головой, снова зашмыгала носом:

– Это, по всему выходит, более не так…

– Позвольте, я все-таки не очень понимаю, – не отступал доктор.

– Маменька оставила нам престранное письмо, – взялась разъяснить Татьяна Савельевна. – Она третьего дня уехала в Петербург, да так и не вернулась. Ее Осип в экипаже отвез. В этом, конечно, нет ничего необычайного. Разве что в последнее время она редко наших лошадей брала, чаще поездом ездила. Матушка нередко уезжает в Петербург по делам, а если к вечернему поезду не поспевает, чтобы вернуться, то остается ночевать там на нашей квартире. Мы полагали, что она третьего-то дня по делам и поехала. А что выехала поздним вечером, так это чтобы чуть свет не подниматься и на утреннюю встречу явиться отдохнувшей, а не после тряской дороги. Вчера мы и не заволновались еще вовсе, думали, что она в Петербурге делами занята. Ждали ее сегодня обратно с утренним поездом. Коляску-то она сразу домой отослала. Верно, Осип?

Управляющий, застывший неподвижной тенью за спиной Марьи Архиповны, молча кивнул.

– В комнату к maman никто не заходил вчера. Впрочем, может, там и был кто из прислуги, да то ли не заметили этого письма, то ли не поняли, что оно семье адресовано. А сегодня я горничную попросила, чтобы она отнесла для матушки букет свежих цветов, да пыль смахнула перед ее приездом. Девушка и доложила об этом конверте. Матушка его оставила на окне подле вазы. Нарочно на самом виду. Мы с тетушкой и даже с Осипом Петровичем прочли его несколько раз и, признаться, не совсем поняли его смысл. И дело тут, конечно, не в почерке или выборе слов. Мы совершенно не смогли понять, в связи с чем можно было написать такое. В нем она сообщает, что покидает нас и дает распоряжения, каковые… какие она могла бы дать на случай, если… как если бы…

– Как если бы помирать собралась! – подхватила Марья Архиповна и снова укрыла воспаленное от слез лицо за промокшим уже платком.

– Нет-нет, тетушка как всегда все преувеличивает! – воскликнула Татьяна. – Письмо, очевидно, уведомляет об отъезде. Но это так странно. Почему она решила уехать так внезапно, даже не простившись ни с кем из нас? Никакой ссоры меж нами не было. И она никогда раньше подобным образом не поступала.

– Скажите, дорогой Лев Аркадьевич, вы правда ничего не знаете об этом письме? Точно ли Катерина не была больна какой-нибудь ужасной болезнью? Она ничего вам такого не говорила, не задавала странных вопросов, не делала намеков? – сжимая руки на груди, принялась допытываться Марья Архиповна.

– Смею вас заверить, что мне об этом ничего не известно, – с уверенностью заявил доктор. – Ни об отъезде Катерины Власьевны, ни о каких-либо ее серьезных недомоганиях.

– Но как же нам быть теперь? Домой матушка не вернулась, в петербургской квартире ее нет. Мы нарочно гоняли мальчика с запиской к полковнику, нашему соседу, у которого установлен телефонный аппарат. Он звонил в Петербург, там тоже рядом с нашим домом есть одна контора с телефоном. Они посылали к нам на квартиру, там было закрыто, а дворник сказал, что maman, отпустив нашу коляску, поднялась было к себе, да почти тотчас велела ему нанять другого извозчика и тем же вечером уехала куда-то. Да больше уже и не возвращалась. И еще в этом странном письме… я не знаю даже, что мне и думать теперь. Одним словом, по приложенным к письму документам выходит, что она петербургскую квартиру мне отписала, – Татьяна перевела недоуменный взгляд со Льва Аркадьевича на Ивана Никитича, несколько смутив его. Что он мог посоветовать этой милой барышне и ее тетке? Он ведь видел их впервые, а Катерину Власьевну и вовсе не имел удовольствия знать.

– Не будет ли это слишком смело, если я попрошу у вас разрешения взглянуть на это странное письмо? – придумал наконец Иван Никитич. – Может, я смогу истолковать, что Катерина Власьевна имела в виду. Ежели, конечно, оно слишком личное, то я ни в коем случае…

– Ах, верно! – обрадовалась Татьяна. – Вы же писатель. Это будет даже хорошо, если посторонний человек, да еще с чувством слова прочитает то, что maman написала. Мы с тетушкой почему-то совершенно по-разному поняли смысл письма.

– Осип! Осип Петрович! – отнимая платок от глаз, закричала Марья Архиповна.

– Здесь я, – отозвался управляющий, так и стоявший у нее за спиной.

– Принеси, любезный, нам письмо Катерины Власьевны. То, что я велела тебе отнести в кабинет Бориса Савельевича.

– Борис Савельевич – это мой брат, – пояснила для Ивана Никитича Татьяна. – Он с нами живет, помогает матушке вести дела на фабрике. Есть еще старший, Георгий, но он сейчас путешествует за границей. По делам, с целью налаживания новых торговых связей. У моего покойного батюшки большое дело было. Шерстяные изделия. Матушка с братьями не стали продавать фабрику и лавки после его смерти, решили сами дела вести.

Вновь явился Осип, неся на подносе толстый конверт. Татьяна вынула из него стопку листов и один из них протянула Ивану Никитичу:

– Прочтите вот эту часть. Что вы об этом думаете?

Иван Никитич принял лист плотной дорогой бумаги из руки девушки и прочитал вслух:

«Августа, 26 дня, 1900 года,

Любезное мое семейство!

Храня в сердце своем глубокую любовь к каждому из вас, должна уведомить о том, что я вас покидаю. Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому. В ответ вы лишь улыбались и качали головами, будучи уверенными, что я всегда буду с вами рядом. Однако же долг мой перед любимым семейством я считаю исполненным: дети мои выросли и более не нуждаются в моих каждодневных заботах. Дело покойного мужа я не бросила и не продала, а напротив: доходы преумножила. Дом наш в порядке и достатке. И пока я чувствую в себе силы, то вспомню теперь и о долге перед своей душой, жаждущей райского сада. Сим письмом желаю оставить также материальные распоряжения, дабы избежать ссоры меж вами.

Знайте, что я всегда преданно любила и буду любить вас. Бог даст, мы свидимся вновь через какое-то время. Ежели нет, то не взыщите и не поминайте меня дурным словом.

Любящая вас,

Катерина Власьевна Добыткова».

– Почерк точно ее, мне он хорошо знаком, – подтвердил Лев Аркадьевич, заглядывая через плечо Ивана Никитича.

– Письмо помечено позавчерашним числом. Катерина, надо думать, его перед отъездом в Петербург написала. Стало быть, тому уж два дня, как она решилась нас навсегда покинуть. Мы-то и не ведали, что случилось. Гадали, вернется ли она вчера дневным или вечерним поездом, потом ждали, что сегодня она утренним приедет домой. Так тут еще с Покровской, где у нас торговля ведется, прибежал мальчик спрашивать ее. Борис-то еще с утра ушел туда. В конце месяца он всегда счета и товар проверяет в лавке. А у Катерины, оказывается, там встреча была назначена сегодня. То-то Борис удивился, что его матушка не являлась. Она не из таких, что забывают, если что договорено. Катерина всякий раз все свои дела и встречи записывала и сверялась по этим записям. – рассказала Марья Архиповна. – И тут как раз это письмо. Так мы и поняли, что она пропала.

– К письму были приложены распоряжения относительно имущества: домов, лавок, фабрики и земельных наделов, – сказал Осип Петрович, кажется, впервые с прихода гостей, позволивший себе вставить слово в общий разговор.

– Вот как… – кивнул Иван Никитич, снова оглядывая гостиную. Он не сразу обратил внимание, что попал в очень богатый купеческий дом. Хозяева владели домами, лавками, фабрикой, однако же богатством не хвастали. Гостиная была обставлена со вкусом и, очевидно, дорого, но сдержанно. Писатель, с первых шагов оказавшийся вовлеченным в сентиментальную сцену, только сейчас присмотрелся к мебели из ценных пород дерева, обтянутой редкой красоты шелковой тканью, портьерам великолепных оттенков, картинам старых мастеров на стенах, изящным светильникам. На удивление, здесь не было места безвкусным вещам, кричащим о благосостоянии хозяев.

«Вот вам и провинциальное купечество», – хмыкнул Иван Никитич, ощутив даже некоторую гордость за своих земляков.

– А что, братец, – обратился Лев Аркадьевич к управляющему. – Не заметил ли ты вчера какой странности в Катерине Власьевне? Это ведь ты ее в Петербург повез?

– Повез я. А странности никакой не заметил, – кратко отвечал Осип Петрович.

– А что же, у вас нету что ли человека при лошадях, чтобы хозяйку отвезти? – не отставал доктор.

– Почему же? Людей у нас полно. Да только Катерина Власьевна всегда со мной ездила. Так уж еще со времен покойного барина повелось, что он ее только со мной куда пускал. Она так привыкши, чтобы всегда я возил. По дороге что и про дом спрашивала, и кто как из прислуги управляется, и что, может, починки или замены в хозяйстве требует. Так и ездили с ней завсегда за деловыми разговорами, чтобы время попусту не терять.

– А как она объяснила, что не желает ехать, как обычно, поездом?

– А что ей объяснять? Хозяин барин. Надо так надо, – пожал плечами Осип. – И потом она поздно поехала-то. Какой уж поезд-то в такое время?

– А в котором часу она уехала?

Осип снова пожал плечами, Татьяна только покачала головой.

– Да мы и не слыхали, когда она уехала, поздно было, – волнуясь и комкая в руках платок, отвечала Марья Архиповна. – Так что же вы все-таки думаете об этом письме?

– Ох, – сказал Иван Никитич. – Мне ведь не доводилось знать Катерину Власьевну. Однако же из письма следует, что она, устав от дел, пожелала предаться отдыху и передать все заботы о доме и фабрике другим лицам… Я мог бы предположить, исходя из содержания этого письма, что она с большой вероятностью отправилась на воды или, может быть, ищет уединения в каком-нибудь монастыре, или… не знаю даже…. Судя по всему, речь идет как будто о какой-то поездке.

– Предаться отдыху? – всплеснула руками Марья Архиповна. – Какому отдыху? Вот уж на нее не похоже. Нет, господа! Она совсем, навсегда решила нас покинуть. Вы ведь только что сами видели эти строки о райском саде.

– Но она пишет, что вы можете свидеться вновь, – Лев Аркадьевич взял письмо из рук Купри и перечел его про себя.

– На том свете, Бог даст, – вот как надо это понимать, покачала головой Марья Архиповна.

– Так что же, вы полагаете, что она решила наложить на себя руки?! – не понял доктор.

Марья Архиповна протяжно, горестно вздохнула:

– А как же еще следует это все понимать? Она все имущество семье отписала, подробно указала, сколько и кому. А себе, выходит, что же, ничего не оставила? Вот вы говорите: она отправилась в поездку. Но я просила уже горничных посмотреть в ее комнате. Там решительно все на месте. Если что и пропало, то только лишь та одежда и украшения, что были на ней. Ну, может, еще пара платьев и серег, о которых девушки не могли упомнить. Но разве так бы она отправилась в дорогу?

– Полноте, тетя, – покачала головой Татьяна. – У нее и на петербургской квартире были и платья, и кое-что из украшений. Уж для Петербурга, надо полагать, она что получше держала, чем для Черезболотинска.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и всхлипыванием Марьи Архиповны.

– Борис с раннего утра в лавке. Он пока о письме не знает. Сейчас мы послали за ним, – сказала Татьяна. – Вот он воротится домой, тогда уже и решим, как дальше поступить.

– И верно: это дело семейное, – строго проговорил Осип, так и стоявший во время всего разговора в изголовье дивана и поправлявший подушки Марье Архиповны. На гостей он все время поглядывал с некоторым неудовольствием.

Доктор и писатель, не видя больше причин задерживаться, поспешили откланяться, причем Лев Аркадьевич решительно отказался от предложения заложить коляску. Управляющий пошел провожать и, стоя уже в дверях, напутствовал их:

– Городок у нас маленький, все равно скоро все прознают. Пойдут чесать языками. И все же, господа, я бы попросил вас до поры, пока все не прояснится, не разносить слухи. Пусть семья решит, что они желают рассказать, а что при себе оставить.

– А скажите-ка, любезный, – вспомнил тут как раз Иван Никитич. – Не гостит ли у вас сейчас кто в доме?

Управляющий удивился вопросу, но ответил с уверенностью:

– Никак нет, гостей не имеем.

– Просто я наслышан о некоем талантливом художнике, что часто бывает у вас. Вроде бы он француз. Я запамятовал только, признаться, его фамилию…

– Господин Девинье? – неохотно припомнил Осип Петрович. – Бывал здесь изредка. Да только сейчас его нет.

– Как жаль, – вступил в разговор Лев Аркадьевич. – Признаться, и мне было бы любопытно познакомиться с этим Девинье. Странно, что я прежде его никогда у вас не встречал. Я ведь Марью Архиповну почитай каждую неделю проведываю.

– Чего ж странного? – Буркнул Осип. – Ну, не видали и не видали. Он, ежели приезжает, то почитай все время на берегу в крытой беседке сидит. Картины пишет.

– Да просто поговаривают, что он имеет намерение к Татьяне посвататься, – предположил доктор, сверкнув глазами на Ивана Никитича, и тот понял, что смелое предположение имеет своей целью хоть немного разговорить управляющего, настроенного хранить семейные секреты. Осип Петрович громко фыркнул и отмахнулся:

– Вот глупости болтают! Слушайте больше! Никогда такого не будет.

Глава 6,

из которой мы узнаем, о чем слыхала кухарка

Обратный путь до города проделали, увлеченно беседуя, не глядя на окрестные поля и лесочки.

– Мне письмо Катерины Власьевны вовсе не показалось предсмертной запиской, – говорил Лев Аркадьевич. – Марья Архиповна склонна все представлять в трагическом свете. Видимо, эти слова о душе, отдыхе и райском саде навели ее на подобные мысли.

– И распоряжения о наследстве, – подхватил Иван Никитич. – Согласитесь: это странно, что Добыткова, привыкшая к богатству, не оставила себе никакого имущества. Может, и правда, в монастырь ушла? Но к чему скрывать? Вдруг родным бы захотелось ее навестить?

– Чем больше я думаю, тем более удивительным мне кажется этот ее поступок и тем понятнее смятение ее семейства, – доктор шагал легко, позвякивая содержимым своего медицинского саквояжа. – Поспешный отъезд совершенно не вяжется с характером Катерины Власьевны. Она такая ответственная хозяйка, во все вникает, во всем разбирается. При ней дело на широкую ногу было поставлено. На фабрике новейшие катальные машины появились. Товар за границу начали сбывать. Она сама за всем смотрит: чтобы чисто, спокойно шла работа. Заболей кто у нее на фабрике, так она сама за мной посылает и платит за лекарства. К своим фабричным на крестины и на венчания ходит. Каждого знает. И вдруг – уехать? Отказаться от всего? Да вот так, попрощавшись одним лишь письмом… Да и не письмом даже, считай, запиской. Как-то это подозрительно даже.

– Что же, Лев Аркадьич, уж не полагаете ли вы душевный недуг? Бывает ведь такое, что человек столько забот на себя взвалит, что в какой-то день раз – и не выдержит, умом тронется.

– Такое, и верно, случается иногда. Нервный срыв от переутомления. Но мне кажется, тут что-то другое. Она ведь не просто села и уехала куда глаза глядят, а написала письмо и предварительно составила документы, касающиеся ее имущества. То есть, надо полагать, обратилась к душеприказчику. Стало быть, это был не минутный порыв, а обдуманное решение. Nihil habeo, nihil curo – ничего не имею, ни о чём не забочусь.

– А что если… – задохнулся от новой догадки Иван Никитич, – что если ее похитили и под угрозами заставили написать это письмо и составить документы с отказом от всего нажитого богатства? Она ведь, насколько я понял, дама весьма состоятельная!

– Ох, что за фантазии, – покачал головой доктор. – Запишите в свой блокнот. Выйдет неплохой роман. «Похищение купчихи».

Иван Никитич обиделся и замолчал. Некоторое время перед его мысленным взором рисовались романтические картины. Вот группа разбойников в пестрых арабских одеждах едет верхом по скалистой тропе. У одного через седло перекинуто тело похищенной женщины, ее волосы растрепались и развеваются на ветру. Хотя нет, думал Иван Никитич, от Черезболотинска до южных границ далековато выйдет, пусть лучше будут морские разбойники. И вот уже лодка скачет на серых северных волнах, пираты гребут к своему кораблю. Пленница брошена на дно лодки, в мольбе она протягивает связанные руки к похитителям, но те глухи к ее слезам. Глухи к слезам? Иван Никитич задумался, можно ли так сказать. Если это громкие рыдания, то, пожалуй, можно, но ежели это тихие слезы, то тут должна быть слепота, а не глухота. В случае же, если слово глухота употребляется как синоним бесчувственности, наверное, можно оставить и глухоту. Филологические раздумья писателя прервал доктор:

– Если Катерину Власьевну похитили и угрозами заставили написать распоряжения о наследстве, то виновного будет несложно вычислить: им окажется тот, кто выиграет, то есть тот, кто получит самый большой кусок от этого пирога.

– Вовсе необязательно самый большой кусок. Вот этот их управляющий. Как там его? Осип Петрович. Он из всех видел Катерину последним, сам свидетельствовал, что 26 августа поздним вечером повез ее в Петербург. А точно ли она была благополучна, когда доехала до города? Этот Осип мог заставить Катерину написать распоряжения о наследстве, чтобы хоть небольшую долю урвать для себя. Вы обратили внимание, с каким мрачным лицом он стоял во время всего разговора?

Лев Аркадьевич в ответ только состроил скептическую гримасу и покачал головой.

– Вы думаете, что это невозможно? – воскликнул Иван Никитич. – Но ведь если подумать, то дело может обстоять еще хуже. Злоумышленник ведь мог и вовсе избавиться от купчихи, а письмо просто-напросто подделать! Доехала ли Катерина до Петербурга тем вечером? Мало ли что соседи сказали. Могли в ночи и не рассмотреть, кто из экипажа выходил. Катерина Добыткова ведь очень богата, за такой куш бесчестный и безнравственный персонаж мог бы пойти не только на подлог, но и на кровавое преступление. Вы не находите, что это возможно?

– Вот вы же сами говорите «персонаж». Полноте, любезный Иван Никитич, мы ведь с вами сейчас о реальных людях говорим, а вы все фантазируете и сюжеты изобретаете.

– Ну простите великодушно! Должно быть, я, и правда, заигрался немного, – смутился Купря. Неужели Самойлов мог подумать, что ему хочется, чтобы какой-то из этих кровожадных вымыслов воплотился в жизнь?

– Судя по тому, как вели себя Марья Архиповна и Татьяна Савельевна, у меня сложилось впечатление, что распоряжения касательно имущества по своему содержанию удивления у них не вызвали, – задумчиво проговорил доктор. – Все, надо полагать, было поделено между членами семьи. Что же это выходит, любезный Иван Никитич, что собственные сыновья заставили ее отойти от дел? Или вовсе лишили жизни родную мать? Нет, я никак не могу себе такого представить. Я вражды или особенных раздоров в этом доме не замечал, а я ведь часто у них бываю.

– Да, похищение, пожалуй, отпадает, – признал Иван Никитич, с неохотой отказываясь от романтической версии. – Но вот покушение… Сладков говорил мне, что все члены семьи имеют хорошее образование. Такие люди вполне умеют скрывать свои чувства. И способны замыслить и организовать преступление. Я, право слово, надеюсь, что Катерина Добыткова пребывает в здравии, и все же… Все же любопытно было бы выстроить цепь возможных событий. И пусть бы все это оказалось пустым вымыслом, над которым мы потом вместе с Катриной Власьевной и посмеялись бы. Что если, скажем, один из братьев проигрался в карты, а мать отказалась выплачивать его долг? И он тогда, чтобы заполучить наследство решился на страшное преступление? Или действовал, напротив, в порыве отчаяния, не подумав?

– Ммм… – скептически сморщился Лев Аркадьевич. – Вы ведь не знакомы с братьями Добытковыми. Возьмем Бориса Савельевича, младшего. Я бы характеризовал его как человека мягкого и нерешительного. Он все время при матушке и слушается ее искренне, почитая большим авторитетом для себя. Нет, не могу представить его убийцей. Георгий Савельевич, старший брат, более самостоятелен. У него натура легкая, увлекающаяся, насмешливая. И его в роли злоумышленника я не вижу. Да он сейчас и за границей. Вы все какие-то разбойничьи версии выдумываете, дорогой мой литератор, но в жизни все, как правило, прозаичнее. Хотите знать мое мнение? Полагаю, Катерина Власьевна просто взбрыкнула, да и поехала на воды на недельку-другую. А с семейством попрощаться как следует не успела, отвлеченная какими-нибудь неотложными и неожиданными обстоятельствами.

– А как же распоряжения о наследстве?

– Ах, да, еще ведь и это… – спохватился доктор. – На то, чтобы выправить все бумаги ей, верно, потребовалось время. Нет, право, я теряюсь в догадках. Но искренне надеюсь увидеть госпожу Добыткову в добром здравии по истечении пары недель.

Они уже вошли в город и шагали теперь по улице мимо деревянных заборов, за которыми гнулись ветки яблонь. Глядя на идущую навстречу старуху, несущую в корзинке пеструю курицу, Иван Никитич тотчас и совсем некстати вспомнил о так и не купленных голубях, о покойном Карпухине и найденном в его книге письме.

– А скажите-ка лучше, Лев Аркадьич, вы бы смогли прочесть чужое письмо? Не из праздного любопытства, конечно, а если бы знали, что в нем скрывается некая тайна? – спросил он задумчиво.

– Чужое письмо? – переспросил доктор. – Странный вопрос, любезный друг. Я получил такое воспитание, что для меня на него может быть только один ответ. Читать чужие письма, да еще касающиеся до чужих тайн – недостойно, недопустимо. А в связи с чем, позвольте узнать, вы меня об это спрашиваете?

– Да я признаться… – Иван Никитич посмотрел на открытое, уверенное лицо Льва Аркадьевича и сказал: – Это я так, один сюжет обдумываю. Для нового рассказа. Хотел просто посоветоваться…

Он замялся и, чтобы перевести неудобный разговор в другое русло, спросил:

– А ведь у вас, как я помню, содержится в хозяйстве коза? Может, и нам с Лидией Прокофьевной стоило бы завести? Как бы вы посоветовали? Места у нас теперь много. Мы хотели, правда, взять пару голубей, но теперь это уже, надо полагать, не получится, после того как Карпухин сорвался со своей голубятни. Вот я и подумал, может, тогда козу…

– Завести козу? Что ж, это недурная идея, – легко отозвался Самойлов. – Тем более, что у вас двое детей. Козье молоко, по мнению некоторых специалистов, более полезно для здоровья, чем коровье. Но, признаться, у нас с этим животным было много хлопот. Так что я хочу нашу козу сейчас продать. Если хотите, я могу вам ее уступить недорого, хотя вы, должно быть, пожелаете взять маленького козленочка. Вот была бы игрушка для вашей Сонечки! Наша-то коза уже старая, хотя молоко еще дает. Много за нее не выручить уже. Впрочем, на деньги от козы я хочу купить по весне второй велосипед.

– Второй велосипед? – удивился Иван Никитич. – На что вам второй?

– Для жены. Она выучилась кататься на моем. Так что мы с ней могли бы вдвоем совершать загородные велопрогулки. С пользой и с приятностью. Я и вам, Иван Никитич, советовал бы приобрести велосипед, – доктор выразительно посмотрел на круглый животик Купри. – Вам не повредит побольше двигаться. Велосипед – не коза. Ему ни корма, ни стойла не требуется. Сел и поехал. Вот будь у нас сегодня два велосипеда, мы бы с вами на поход к Добытковым в два раза меньше времени потратили. А молоко можно и у соседей покупать.

На том и распрощались. Иван Никитич, озадаченный и уставший, побрел домой обедать. Впрочем, вспомнив, что утром Сладков выплатил ему аванс за работу над статьей о таинственном художнике, гостившем в доме Добытковых, писатель приободрился. По крайней мере, ему удалось сегодня получить от управляющего подтверждение, что таинственный художник существует и узнать его имя: Девинье. Дело, надо признать, стало еще запутанней и интересней. Уж не связано ли таинственное исчезновение Катерины Власьевны с этим загадочным художником? Может, это вовсе не Татьяна и не Марья Архиповна, а сама хозяйка дома влюбилась и сбежала вместе с ним, едва черкнув записку семье? «Фу, как банально, как пошло!» – не понравился сам себе Иван Никитич. И есть ведь еще письмо покойного Карпухина, адресованное Добытковой. Прочесть его, правда, никак нельзя, но ведь зачем-то покойный голубятник писал купчихе! Экий завязывается сюжет!

Дома Иван Никитич нашел Лидию Прокофьевну в расстроенных чувствах: дети, кажется, простудись. Она уложила их на дневной сон, и сама оставалась в детской, потому что младшая Лизонька никак не могла уснуть и капризничала. Иван Никитич, выслушав доклад горничной, решил не беспокоить своих дам и отправился обедать на кухню. Маланья налила ему тарелку густых хороших щей, подала пару ломтей хлеба.

– Что же вы, барин, тута? Вам бы Глашка в столовой накрыла, – ворчала она, несколько смущаясь его присутствием на кухне.

– Нечего по дому ходить и тарелками бренчать: Лизонька уснуть не может, – отмахнулся Иван Никитич, присаживаясь к широкому кухонному столу. Ему как раз пришло в голову расспросить, не знает ли чего Маланья о таинственном художнике. Уж она-то была любительница собирать черезболотинские слухи и сплетни.

– Где это вас носило-то, что опять к обеду не поспели? – продолжала ворчать кухарка, протирая полотенцем вымытые тарелки. – Барыня дважды меня гоняла щи подогревать, а потом уж сказала, что дети голодные и что ждать больше не станут, велела подавать.

– И правильно сделала, – одобрил Иван Никитич, поддевая на ложку кусочек мяса. – Эх, хороши у тебя щи, Маланья! Не зря мы тебя обратно приняли, хоть ты и поверила было в дурные слухи. А я ведь с утра был как раз у газетчика, принимал извинения. Им пришлось сегодня даже второй выпуск «Листка» делать, чтобы в нем напечатать опровержение всей напраслины, которую на меня Ивлин возвел. Вот так-то!

– Вот и слава Богу, – очевидно, не думая больше о произошедшем, махнула рукой кухарка. Иван Никитич почувствовал себя несколько задетым тем, как мало она переживала о добром имени своего барина.

«А, впрочем, что с нее взять, с неграмотной бабы», – решил он скоро, и заговорил о другом:

– А потом доктор Лев Аркадьич повел меня в гости в дом купцов Добытковых. Они мои рассказы читали, и как узнали, что я переехал в Черезболотинск, обрадовались и захотели познакомиться.

– Это к той купчихе Добытковой, у которой на Покровской лавка с валенками? И что, неужто не побоялись вас в дом пустить, после того, что в газете было пропечатано?

– Опять ты за свое! – Иван Никитич даже бросил ложку. – Я ведь только что тебе рассказал, что уже вторую газету сегодня напечатали, где написано, что в первой была про меня написана неправда!

«Она, должно быть, слово «опровержение» не поняла», – догадался Купря, снова взялся за ложку, но засомневался вдруг:

«А ведь Добытковы, занятые исчезновением Катерины Власьевны могли утренних газет и вовсе не прочитать. До того ли им было? Может, эти дамы «Черезболотинский листок» никогда и не читают? Лидушка вот моя редко в него заглядывает. В противном случае, надо думать, они не преминули бы заговорить со мной о смерти голубятника».

– В той газете, Маланья, была напечатана клевета обо мне, – строго сказал он, не желая выдавать кухарке своих сомнений. – Тебе понятно слово «клевета»? Оговорили меня, и ты об этом прекрасно знаешь!

– Я-то знаю. Но вот будь я хозяйкой, в дом бы вас не пустила. Дыма без огня не бывает, – высказалась Маланья, но поймав до крайности недовольный взгляд барина, осеклась и поскорее переменила тему:

– И что же эти Добытковы? Говорят, богатый дом у них.

– Правду говорят, – подтвердил Иван Никитич. – Семья зажиточная. Дом у них красивый и обставлен со вкусом. Правда вот главной хозяйки, Катерины Власьевны дома я не застал. Она по делам в Петербург уехала. А что, Маланья, про Добытковых в городе говорят? Должно быть, они гостеприимная семья?

– Говорят, что купец Добытков, как бишь его звали…

– Савелием.

– Да. Савелий Добытков. Вот он дурной был человек. Злой. Что не по нему, сразу в драку. Дворовых своих бил, и фабричным, бывало, доставалось. А потом его самого удар хватил. Это тому уж лет десять назад было. Сынки его еще малы были делами заправлять. Наши тутошние купцы ездили тогда к Катерине, мол, продай нам дело. А она не продала. Сама стала управляться. Вот такая вздорная баба. Возомнила себя фабрикантшей.

– Так ведь говорят, что при ней дела Добытковых лучше пошли? – не удержался от возражения Иван Никитич.

– Ну, мало ли что говорят, – пожала плечами Маланья. – Все равно женщина свое место должна знать.

– Так ведь двадцатый век на дворе! – наставительно проговорил Купря. – Немало женщин из купечества, да из дворянства сами дела ведут. Ты, Маланья, как всегда, не знаешь, а говоришь. Вон посмотри-ка, у тебя в шкафу коробочка из-под монпансье стоит. Вон та, где на крышечке дама с фруктами в руках.

– Эту коробочку мне барыня Лидия Прокофьвна сама отдала, – поспешно сказала Маланья. – Коробочка красивая. Не выкидывать же. Пригодится.

– Хорошо-хорошо, разве я что говорю? – нетерпеливо отмахнулся Иван Никитич. – Ты, верно, не знаешь, что это коробочка из-под фруктовых леденцов. Их привозят из Воронежской губернии. Там большие фабрики, на которых производят сахар, конфеты, леденцы, помадки… Эх, сразу сладкого захотелось! А знаешь ли ты, Маланья, кто хозяйка над всеми этими фабриками? Принцесса Евгения, Ее Императорское Высочество, внучка Николая Павловича, императора Российского. Уж если даме из царской семьи не зазорно вести дела на фабрике, то женщинам из купеческого сословия сам Бог велел! Как будто она одна такая женщина в Петербургской губернии! Я слыхал про дворянку, что держит стекольный завод. А одна генеральша тут неподалеку винокурню устроила. Так что ты, Маланья, в своих взглядах заблуждаешься.

Маланья выслушала лекцию, щуря глаза, потом спросила:

– А вот вы, барин, хотели бы, чтобы наша барыня Лидия Прокофьевна сейчас взялась какой фабрикой управлять? Сидела бы не в детской, а в конторе, встречалась бы там с другими мужчинами, чтобы всякие дела обсуждать, разъезжала бы по городам, по ярмаркам, чтобы товаром торговать?

Иван Никитич растерялся от неожиданного вопроса, хотел было сказать, что Лидия Прокофьевна и сама, должно быть, не хотела бы себе такой работы, но тут же засомневался в этом и только развел руками.

– То-то же! – кухарка приписала себе победу в споре, в утешение налила Ивану Никитичу добавки щей.

– А что говорят в городе о художнике, которого Добытковы у себя принимают? – Иван Никитич перевел разговор на предмет, ради которого и затевал эти расспросы.

– Про художника-то? Вот уж это была потеха! Весь город смеялся! – Маланья махнула рукой, достала большую миску и стала сыпать в нее муку. – Художник у них сначала был зван писать портрет с ихней дочки. Говорят, она красивая, а по мне так ничего особенного, если бы не добытковские деньжищи. Красивая или не красивая, а в девках уже засиделась. Все носом крутит, все дожидает чего-то. Вот дождется, что так и останется, как ее тетка…

– Ты, Маланья, что про художника-то рассказать хотела? – перебил Иван Никитич.

– А, так это… Катерина-то как портрет увидела, так взялась его просить, чтобы он и ее научил картины рисовать. Говорю же: вздорная баба! Мало ей фабрикой управлять, так еще красками мазать надо! А узнали про это так: они вдвоем, купчиха Добыткова вместе с художником, встали на берегу озера и расставили деревянные жерди. Наши подумали, что они будут рыбачить, и подошли посмотреть. Глядь: а эти бесстыдники на те жерди натянули холстину и мажут по ней красками. Вот стыдоба-то!

– Да чего же в этом стыдного? – взорвался Иван Никитич, снова бросая ложку на стол. – Жерди! Это, надо понимать, были выставлены мольберты. Когда художники выходят на природу и рисуют то, что наблюдают в ней, такое действо называется пленэр. Вот ты дурная баба! Не знаешь, а берешься судить.

– А вы подите вон всему городу про ваш полинер расскажите. У нас тут такого никто отродясь не видел, чтоб вдвоем с чужим мужчиной, да у всех на виду.

– Тьфу ты! Пле-нэр! Запомни хоть новое слово! – постарался взять себя в руки Иван Никитич. Не годиться все же винить безграмотную кухарку, ведь у нее не было возможности даже выучиться читать. – Художник-то французский, и слово это тоже французское.

– Чего это он теперь хранцузский? – Маланья всплеснула руками и мучное облачко разлетелось над столом. – Чухонский художник к ним ходил!

– Это какой же чухонский художник? Господин Виртанен?

– А какой же еще? В Черезболотинске один художник. Нам и этого хватает.

– Так это ты про господина Виртанена мне тут рассказывала? Он учил живописи Катерину Добыткову? Так что же ты сразу-то не сказала?

– Все-то вам, барин, не так! Еще про какого-то другого художника вам подавай! – Маланья явно потеряла интерес к разговору, полезла обиженно греметь посудой в шкафу. Иван Никитич открыл было рот для следующего вопроса, но на пороге появилась Лидия Прокофьевна с Лизонькой на руках. Личико у малышки было красным и опухшим, она кашляла и всхлипывала.

– Что же вы тут так шумите? Ребенка совсем разбудили!

– Простите, барыня, это вот Иван Никитич меня новым стыдным словам учит, – пояснила Маланья. Брови Лидии Прокофьевны, только что обеспокоенно сдвинутые, поползли вверх.

– Маланья считает, что рисование на природе, то есть пленэр есть нечто постыдное, – поспешил оправдаться Иван Никитич.

– Что ж, я читала, что и во Франции крестьяне кидали камнями в художников, вышедших на первые пленэры, – несколько рассеянно ответила Лидия Прокофьевна, качая на руках дочку.

– Да еще с чужим мужчиной, тьфу! – не унималась Маланья.

– Ты что ж, не знала, что среди женщин тоже есть художницы? – покачала головой барыня. – Нынче и в Академию художеств женщине можно поступить и учиться наравне с мужчинами.

Маланья только фыркнула, а Лидия Прокофьевна вернула брови на прежнее озабоченное место и проговорила:

– Лизонька снова кашляет, оттого и заснуть не может. И Сонечка простыла, кажется. Ты, Ванюша, сходил бы ко Льву Аркадьевичу за той микстурой, которую он в прошлый раз прописывал. Название я не помню, но она так хорошо им помогает. Доктор, уверена, поймет, о чем я говорю.

– Ко Льву Аркадьевичу? Забавно, мы ведь с ним только что расстались.

– Я могла бы, конечно, Глашу попросить. Да только я ее сегодня уже дважды в город с поручениями гоняла, а сейчас велела ей белье гладить.

– Отчего же Глашу? Я и сам схожу. Тут недалеко. Тем более, что у меня тоже как раз один вопросец к доктору имеется.

– Вот и спросите у него про этот ваш полинер, пусть он вам скажет, где от такого лечат, – напутствовала его Маланья.

Глава 7,

в которой доктор читает таинственную записку

«Эх, а ведь и правда недурно было бы научиться ездить на велосипеде, – размышлял Иван Никитич, шагая в сторону больницы. – Не думаю, что это сложно, раз даже жена доктора уже научилась и катается. Хотя вот козленочка можно было бы преподнести Лидушке в корзинке с бантами. Вышло бы очаровательно, особенно, если бы козленочек был совсем маленький и беленький. И все же интересно, сколько может стоить велосипед? А хоть бы и дорого, зато потом-то его кормить не надо. Велосипед – не коза, не лошадь. Эх, сейчас бы я мигом домчался!»

Самойлова Купря застал в кабинете за столом, с лупой в руке.

– А, Иван Никитич, снова вы! Что у вас теперь приключилось? – удивился доктор, нетерпеливо выслушал просьбу о микстуре от кашля, пообещал непременно найти ее и поманил приятеля к столу:

– Вот взгляните-ка покамест сюда!

– Что это там у вас? – удивился Иван Никитич, разглядев на столешнице какой-то обрывок бумаги. – Уж не тот ли это клочок, что вы давеча нашли в руке покойного Карпухина?

– Да-да, именно он! – с воодушевлением подтвердил Лев Аркадьевич. – Мне эта записка, признаться, покою не дает. А после визита к Добытковым меня посетила одна идея. Так что я зашел к приставу, и он согласился дать мне записку на время. Для изучения.

– Тут немного для изучения осталось, – вздохнул писатель, склоняясь над столом и беря увеличительное стекло из рук Самойлова. Тот энергично замотал головой:

– Нет, отчего же! Если присмотреться, то очень даже. Я полагаю, что в руке покойного осталась верхняя часть письма. Интересно было бы узнать, где нижняя. Если согласиться с мнением пристава и придерживаться версии, что Карпухин оступился и сам свалился с голубятни, то листок мог оборваться в момент падения. Тогда он, вероятно, все еще на Карпухинском дворе или в голубятне.

– Уже два дня прошло с того времени, – покачал головой Иван Никитич. – Вряд ли можно его отыскать. Что клочок бумаги? Подхватит его ветром и пиши пропало. Тогда еще и дождь шел. Бумага могла совершенно размокнуть. Но постойте-ка, вы сказали: если согласиться с мнением пристава. То есть можно с ним и не соглашаться?

– Место сомнению всегда есть в голове мыслящего человека, – изрек доктор. – А что если Карпухина столкнули? Может, и не нарочно. Может, неизвестный хотел только отобрать этот исписанный голубятником листок. Они схватились, и вот несчастный Карпухин уже лежит на земле с переломанным позвоночником? Правду сказать, отметин, какие бы указывали на драку, я не обнаружил на теле покойного. Впрочем, все могло произойти стремительно.

– Но тогда в этом письме должно было содержаться нечто весьма важное, – Иван Никитич заразился воодушевлением Льва Аркадьевича и принялся с азартом придумывать, что могло быть сказано в письме. – Мне сразу пришло на ум сочинение мсье Жюля Верна. Помните, записку в бутылке?

Лев Аркадьевич оторвался на мгновение от изучения листка, с удивлением взглянул на Ивана Никитича.

– Ну как же?! – тот даже всплеснул руками. – Не говорите только, что не прочли этого романа! Это же просто великолепная писательская задумка с этими пострадавшими от воды записками, да еще написанными на разных языках, чтобы герои раз за разом неверно толковали написанное и в итоге совершили полное путешествие вокруг земного шара.

– Да нет, я помню, помню, – с полным непониманием в голосе проговорил Лев Аркадьевич. – Только ума не приложу, как это может быть применимо к нашему случаю. Голубь принес Карпухину записку о помощи? Но откуда? И от кого?

– Как знать? Я читал, что голуби способны преодолевать огромные расстояния! Хотя, зачем тогда было убивать Карпухина? Или же в записке были другие сведения… А! Я знаю! – догадался Иван Никитич. – Это было письмо, указывающее на местонахождение сокровищ. Не улыбайтесь так, прошу вас. Вы полагаете, в Черезболотинске не может быть сокровищ? Карпухин мог со своего насеста увидеть, как кто-то прячет клад. Хозяину ценностей это не понравилось, он поднялся на голубятню и потребовал отдать все записи. Завязалась драка и вот уже Петр Порфирьевич лежит со сломанной шеей на земле.

– Нда-а, – задумчиво проговорил Лев Аркадьевич. – Похоже, теперь вы вспомнили Стивенсона. Я так понимаю, в последнее время вы читаете много приключенческой литературы, дорогой Иван Никитич. Предположим, что вы правы. Но если бы речь шла о спрятанном кладе, то записка представляла бы собой карту, а не текст, вам так не кажется?

– Пожалуй. И тем не менее здесь кроется тайна. Да! Вероятно, даже некая постыдная тайна! В письме могло содержаться что-то разоблачительное. Что-нибудь о незаконнорожденных детях, например. Или о супружеской измене. Карпухин сверху мог увидеть что-то, что происходило на соседних с ним дворах, а, может, и в окна домов мог подглядеть.

– И начать шантажировать тех, о ком он узнал нечто такое, что те желали бы скрыть, – кивнул Лев Аркадьевич. – Должен признать, что эта версия представляется мне наиболее убедительной. Хоть она и самая неромантическая. А может быть, как раз поэтому.

Они снова склонились над обрывком бумаги: измятом, покоробившимся от воды, залитом чернильными пятнами, оставшимися на месте строк письма.

– Похоже, покойник пользовался самыми дрянными, дешевыми чернилами, – поморщился Иван Никитич.

– И все же посмотрите на эту строчку. Она, кажется, располагалась первой на листе. Тут явно вины буквы: «…ерина влас…». Причем «В» явно крупнее букв, что стоят рядом. Я запомнил это сочетание букв, потому что наш достопочтенный пристав заподозрил, что Карпухин тут ругает власти. Я же после визита к Добытковым сразу…

– Это же обращение! «Катерина Власьевна»! – воскликнул Иван Никитич и ошеломленный этой догадкой прикрыл рот ладонью, как часто делала его жена. – Так это письмо, адресованное купчихе Добытковой?

– Я подумал так же! – Самойлов хлопнул ладонью по столу.

– Это что же получается, он ее в чем-то уличил? Но в чем? Супружеская измена отпадает: она вдова. Да и все они там бессемейные: и Марья Архиповна, и Татьяна. А братья? Борис и Георгий – они женаты?

– Нет, оба пока холосты.

– Если не супружеская измена, то что же тогда? Внебрачные дети?

– Фантазии – это по вашей части. Мне интереснее исследовать записку, – доктор склонился над столом. – Посмотрите сюда. Вот эти два слога «вино…» – ими слово явно не заканчивается, тут еще что-то было, видите от «о» идет черточка вверх. Может это было слово «виноват» или «виновата»? А вовсе не «вино», как подумал пристав.

– А тогда «худо…» может оказаться частью слова «художник»! – выпалили Иван Никитич, тотчас вспомнив о таинственном Девинье. Писатель и доктор некоторое время молча смотрели друг на друга. Иван Никитич мог думать сейчас только о запечатанном конверте, адресованном Катерине Добытковой, что лежал у него дома на столе среди прочих бумаг. Стоит только вскрыть конверт… Но как же все это стыдно: украсть письмо покойника и рыться в чужих секретах. Нет, это недостойно. Даже и упоминать о конверте не стоит.

– Впрочем, – проговорил вдруг уже намного спокойнее Лев Аркадьевич. – Это всего лишь наши догадки. Я, право, не знаю, как можно их проверить.

– Зато я придумал, у кого нужно спросить про таинственного французского художника! Про этого Девинье, – выпалил Иван Никитич. – И как это я сразу не догадался, что нужно перво-наперво расспросить его собрата по ремеслу. Уж он-то наверняка знает!

– Вы говорите о Тойво Виртанене?

– Ну конечно! А разве есть еще другой художник в Черезболотинске? Моя кухарка рассказала, что Катерина Власьевна хотела у него брать уроки живописи, и что он писал портрет с Татьяны Добытковой.

– Ах да, верно. Я даже видел этот портрет. Недурно получилось. Он у них в столовой висит. Татьяна там этакая романтическая красавица, сидит у окна рядом с цветочным букетом и задумчиво смотрит перед собой.

– А удобно ли мне будет явиться к Виртанену с расспросами? – засомневался Иван Никитич. – Я с ним едва знаком. Мы говорили всего один раз, когда он устраивал вернисаж в зале черезболотинского Общественного собрания. Он мне показался этаким строгим молчуном. Станет ли он со мной говорить?

– Ну, братец, если ты взялся за расследование дела о таинственном художнике, о пропавшей купчихе, да еще, как знать, может, и о смерти голубятника, то тебе надобно влезть в шкуру журналиста. Придумай, как расспросить его. Приди к нему в мастерскую под видом покупателя картины, а там слово за слово…

– А ведь верно! Я мог бы прикинуться покупателем, – обрадовался Иван Никитич. –Надо будет только сначала с Лидушкой посоветоваться, нужна ли нам картина. Лучше я спрошу его, не рисует ли он иллюстрации к книгам. Ох, кстати… – спохватился он тут же. – Мне уже пора домой. Я ведь всего лишь за микстурой от кашля заходил, а задержался на полчаса!

Положив в карман склянку, быстро найденную доктором в медицинском шкафу, Иван Никитич поспешил домой. На улице тем временем уже почти стемнело.

Глава 8,

в которой герой знакомится с местным художником

Лидия Прокофьевна, забрав лекарство, ушла в детскую, а Иван Никитич, послонявшись некоторое время по дому без дела, направился к себе в кабинет. На письменном столе так и лежал потрепанный сборник его рассказов, унесенный из дома голубятника. Иван Никитич брезгливо отодвинул его в сторону, нашел среди прочих писем конверт, адресованный Катерине Добытковой, и осмотрел его с новым интересом. Если в момент гибели Карпухин держал в руке письмо к купчихе, то здесь, в этом конверте, могла быть разгадка ее поспешного отъезда, а может, даже и смерти голубятника.

«Украл книгу, а теперь собираюсь прочитать чужое письмо? Вот я хорош!» – в который раз укорил себя Иван Никитич. Нет, вскрыть конверт, унесенный без спроса из чужого дома у него не поднималась рука. С какой стати совать нос в чужие дела? Он ведь не какой-нибудь Ивлин. Вот уж этот-то не колебался бы! Ничтоже сумняшеся прочитал бы письмо, да потом еще и опубликовал бы его в «Листке». Нет, Иван Никитич на такое не пойдет. Он добудет необходимые сведения в беседах, открыто спрашивая о том, что ему хотелось бы узнать. А ежели потом захочет что-то из услышанного опубликовать, то перво-наперво спросит согласия у доверившихся ему людей. Да и что случилось такого, чтобы отступать от своих представлений о порядочности? Богатая купчиха отправилась в путешествие, а подвыпивший голубятник поскользнулся и упал с высоты. События тревожные, но не настолько, чтобы читать чужую переписку.

«Да, – строго сказал себе Иван Никитич. – Письмо надо передать кому-то из членов семьи. Или же нет? Вдруг там что-то такое, чего им лучше бы не знать? Не зря ведь на конверте помечено «в собственные руки». Может, следовало бы отдать письмо в полицию? Нет, это тоже, вроде, ни к чему. Вот если бы велись розыски какого-нибудь преступника, тогда, пожалуй, и стоило бы. Ведь письмо могло бы помочь изобличить злоумышленника. Но пока преступником был объявлен один лишь я. А мне точно известно, что несчастного Петра Порфирьевича я не убивал».

Иван Никитич решительно не представлял себе, как следует поступить с этим запечатанным конвертом. Он пролистал сборник рассказов, но в нем не было вложено больше ничего, и никаких помет сделано не было. Иван Никитич с раздражением сунул его поглубже на книжную полку, чтобы он не попадался на глаза, а нераспечатанный конверт убрал в ящик стола, в самый низ, под другие бумаги. Затем он проверил перо и чернила, достал новый лист и принялся составлять список лиц, кто должен был знать что-то о художнике, гостившем у Добытковых. Проще всего было бы расспросить о нем само это семейство, но сейчас все их мысли были, очевидно, заняты исчезновением Катерины Власьевны, и подобные расспросы могли показаться им неуместными, а то и подозрительными. А в этом деле, как и говорил Сладков, была потребна деликатность. Интересно, откуда газетчик взял, что французский художник талантлив, если о нем ничего не известно и работ его никто оценить покамест не имел возможности? Что если это какой-нибудь бездарный выскочка, потому Добытковы и не знакомят его ни с кем? Однако же аванс за расследование личности живописца был уже получен, так что отступаться было нельзя. Впрочем, Иван Никитич скоро признался себе, что ему самому более интересна сейчас судьба спешно покинувшей дом состоятельной женщины, не оставившей себе никакого имущества.

Иван Никитич вздохнул, покачался на стуле. Если отбросить все «вокруг да около» и принять версию о том, что Карпухин узнал что-то постыдное о Добытковой и шантажировал ее, то можно нарисовать себе и такую картину: купчиха приходит к шантажисту и вместо того, чтобы передать ему деньги за молчание, сталкивает его с голубятни. Испугавшись того, что натворила, она бежит из города. Но нет, не складывается. Ведь документы о передаче наследства она подготовила заранее. На составление таких бумаг, надо полагать, изрядное время требуется.

Вдруг сзади скрипнула дверь. Купря обернулся, но дверной проем зиял пустотой. Тут только он вдруг заметил, что и снаружи дом давно уже окутала тишина и темнота: на городок опустилась глухая ночь. Ивану Никитичу на миг показалось, что за окном кто-то есть, стоит во мраке и наблюдает за писателем, разглядывающим под лампой украденный у Карпухина конверт. Что если голубятник был убит, и душегуб рыщет теперь вокруг? Что если на разорванном листе были и впрямь какие-то важные сведения, и убийца, обнаружив у себя только половину письма, вознамерился найти его оставшуюся часть? Вдруг быстрая тень метнулась к писателю, что-то взмыло вверх и приземлилось на стол перед ним. Иван Никитич вздрогнул, отшатнулся, вскрикнул от испуга.

– Фух! Это ты! Ах разбойник! – тяжело дыша, проговорил он, увидев перед собой рыжего кота. Его еще маленьким пушистым котенком подарил Ивану Никитичу Лев Аркадьевич[1]. В честь доктора он был назван Левкой и вел образ жизни, который, без сомнения, одобрил бы его бывший хозяин: кот проводил много времени на воздухе, нагружая себя физическими упражнениями.

– Вот ты черт какой! Так напугал! Разве можно так подкрадываться? Хоть бы лапами потопал для приличия!

Кот прошелся кругом по столу, гордо подняв хвост, уселся и принялся вылизывать хвост.

– Пес-то наш стар уже, да и не привык к жизни в деревне. Будет ли охранять, если кто решит в дом залезть? – посетовал вслух Иван Никитич. Кот не обратил на его слова ни малейшего внимания, не спеша работая розовым языком. Впрочем, коты никогда не снисходят до разговоров о собаках.

– Нет тебе никакого дела, Левка, до моих тревог! – покачал головой Иван Никитич, в целом несколько успокоенный безмятежностью кота. Был бы рядом кто чужой, зверь почуял бы его и насторожился. Да и что за фантазии? Нужно выкинуть голубятника с его письмами из головы и завтра же заняться сбором сведений о французском художнике. Это тема приятная и безопасная. А Карпухиным пускай занимается полиция.

На утро от ночных опасений не осталось и следа. Денек выдался на удивление теплый, солнечный и безветренный. Над садом плыл запах спелых яблок, на веранде уже блестел самовар. Глаша раскладывала по тарелкам кашу и ягоды. Лидушка качала на руках Лизоньку, Соня бегала по двору, не давая покоя старому псу. За чаем, отправляя в рот ложку крыжовенного варенья, Иван Никитич вспомнил давешний вопрос кухарки: был бы он доволен, если бы Лидия Прокофьевна вела дела, скажем, какой-нибудь фабрики. Сейчас за столом, видя, как жена сосредоточенно занята детьми, Иван Никитич нашел эту мысль особенно забавной.

– А что, Лидушка, могла бы ты управляться не только с нашим хозяйством, но и с каким-нибудь делом: с лавкой или фабрикой?

Лидия Прокофьевна посмотрела на мужа серьезно:

– Уж не собрался ли ты, Ваня, оставить писательство?

– Пожалуй, нет. Но я ведь о тебе спрашиваю.

– Это хорошо, а то я на минуту представила себе, что ты решил в отсутствии вдохновения открыть писчебумажную лавку.

– А если бы и решил? Что тогда?

– Ну, тогда пришлось бы брать няню к девочкам, а мне заниматься делами.

– Полагаешь, я не преуспел бы?

Лидия Прокофьевна с минуту молча смотрела на Ивана Никитича, потом передала Лизоньку Глаше, сложила руки на коленях и обратилась к мужу с рядом вопросов:

– Скажи, Ванечка, а знаешь ли ты в каком шкафу у нас хранятся запасы бумаги и чернил для твоей работы? А сколько стоит пачка бумаги и на какой именно ты больше всего любишь писать? А в те месяцы, когда гонорар тебе задерживают, какую тогда приходится покупать? Сколько осталось от вчерашнего аванса, выплаченного тебе газетчиком Петром Анисимовичем после уплаты долга в мясной и бакалейной лавке?

Вопросы со всей вероятностью продолжили бы сыпаться на Ивана Никитича, если бы он не поднял кверху обе ладони, показывая, что сдается. И хотя на лице его все еще сохранялась улыбка, в мыслях он уже сделал удивительное и, надо признать, обескуражившее его открытие: Лидушка вот так же – не поднимая голоса и как будто даже не прилагая особенного труда – справилась бы и с лавкой, и с фабрикой. Все было бы у нее заранее продумано, каждой вещи она знала бы место, и каждая копеечка была бы учтена. А вот сам он… Да, вот тут и таилось огорчительное откровение: сам он и в своем доме часто не мог найти перчаток или сахару, журнал или халат, чей-то адрес или собственный зонт.

«Как же при всем этом я мог сомневаться в том, что женщина способна вести дела самостоятельно? – удивился Иван Никитич и спохватился: – Да нет же, это кухарка ругала купчиху Добыткову за вздорный нрав. А я-то как раз возражал».

Рассеянно допив чай, Иван Никитич объявил, что отправляется в гости к местному художнику.

– Мне издатель поручил узнать, не принимает ли он заказы на иллюстрации к произведениям писателей, – соврал он зачем-то. – Заодно и картины его посмотрю. А что, Лидушка, не купить ли нам у него картину для украшения дома?

– Если картина хороша, и если ты получишь еще гонорар за какое-нибудь свое произведение, пусть опубликованное и без иллюстраций… – не стала отказывать Лидия Прокофьевна, забирая Лизоньку из рук горничной, чтобы та могла собрать со стола посуду. Иван Никитич вздохнул и пошел к дверям. Эх, не может человек жить беззаботно, как птица небесная. Да чего уж там, даже и голубей-то завести не удалось, чтобы хоть полюбоваться их безмятежностью.

– Да, Лидушка… – остановился он на пороге и задал еще один вопрос, который с недавнего времени не давал ему покоя: – Скажи, а что если бы я приобрел велосипед? Тут мне давеча доктор описывал, как это удобно для сельской местности. Как ты думаешь, получилось бы у меня на нем кататься? Да и вообще, стоит ли?

– Прекрасная идея! – одобрила Лидия Прокофьевна и, к удивлению мужа, добавила: – И мне бы хотелось научиться кататься!

«А чему я удивляюсь? – сказал себе Иван Никитич. – Двадцатый век на дворе!»

Местный художник Тойво Виртанен жил в конце Луговой улицы, так что Ивану Никитичу по дороге к его дому пришлось пройти мимо забора покойного Карпухина. Он поспешил скорее миновать неприятный участок дороги, опасаясь быть замеченным рядом с нехорошим местом.

«Могут ведь решить, будто бы я нарочно вернулся сюда, чтобы искать какую-нибудь из оброненных вещей или… или не знаю даже…» – сомневался писатель, стараясь не глядеть в сторону покосившегося Карпухинского забора. Правда, миновав его, он подумал, не стоит ли и на самом деле поискать обрывок письма, обнаруженного доктором. Хотя листок наверняка уже окончательно размок или унесен ветром. Иван Никитич приостановился и оглянулся. Над крышей Карпухинского дома, весело хлопая крыльями, взмыла к высокому синему небу стайка голубей, заложила живописный круг над соседними домами и повернула обратно.

«А красивые все же птицы, – невольно отметил про себя Купря. – Эх, жаль, что не удалось своих завести! За Карпухинскими, должно быть, сейчас соседи присматривают, как и говорил пристав. Зайти что ли, полюбопытствовать…»

Он было уже совсем повернул к дому Петра Порфирьевича, но тут же вспомнил неподвижное тело голубятника, распростертое посреди двора, дернул плечами и понял, что зайти в эту калитку ему больше никогда не захочется. Да и голуби эти – ну их! Смотреть на них и вспоминать всякий раз о найденном покойнике – вот уж невеликая радость. Лучше уж куриц завести. От них романтики никакой, да хоть польза будет.

У калитки художника Иван Никитич снова в сомнении остановился. Теперь ему вспомнились слова кухарки. А что если Виртанен читал в «Черезболотинском листке», что писатель был обвинен в убийстве его соседа, а потом не увидел опровержения? Не придется ли сейчас оправдываться? Примут ли его в этом незнакомом доме, не погонят ли? Почуяв незнакомца у ворот, с крыльца спрыгнул и побежал к калитке крупный лохматый пес, заворчал на визитера. Следом за ним из дома вышла молодая женщина. Она сделала несколько порывистых шагов к калитке и остановилась, глядя на Ивана Никитича с веселым любопытством, словно давая ему хорошенько рассмотреть себя. Эта дама, и правда, была не похожа на прочих обитателей Черезболотинска. Платье на ней было обыкновенное, но волосы, уложенные в две длинные темные косы, смуглая кожа, точеные черты лица и горящие черными угольками большие глаза, сразу выдавали в ней уроженку южных краев. «Должно быть, она черкешенка!» – догадался Купря и тут же вспомнил, что и точно, пристав говорил ему уже об этом. Иван Никитич, удивляясь, что не встречал раньше в городе такую примечательную для этих мест особу, поприветствовал хозяйку дома нарочито громко, опасаясь, что та не вполне понимает русскую речь. Но она, подойдя к калитке, отвечала совсем без акцента:

– Доброе утро! Вы, должно быть, пришли к моему мужу?

– Я полагаю, вы госпожа Виртанен? Очень рад! Я, право, несколько смущен тем, что явился к вам вот так запросто, без приглашения.

– Нет, что вы, не стоит смущаться! Но что же вы не проходите? Пса не бойтесь.

Она придержала собаку за ошейник и открыла калитку. Иван Никитич поспешно представился и прошел.

– Иван Никитич? Очень рада знакомству!

«И глазом не моргнула, услышав мою фамилию, – отметил про себя Купря. – То ли не читала клеветнической статьи, то ли из вежливости вида не подала».

– Только не вздумайте больше называть меня «госпожой Виртанен». Это мне совсем не идет, – молодая женщина протянула руку гостю. Не для поцелуя, а для рукопожатия, как делали теперь современные городские дамы. – Меня зовут Зинаида. Вы мне сделаете одолжение, если станете ко мне обращаться просто по имени.

Иван Никитич удивился и растерялся еще больше: он ожидал услышать какое-нибудь иноземное имя.

– Простите, а как все-таки по отчеству? – уточнил он.

– Нет, прошу вас, просто Зинаида, – она решительно затрясла головой и длинные черные косы запрыгали по ее плечам. – У моего отца было такое имя, что вам будет сложно выговорить. Не думайте, что я делаю для вас исключение, у меня со всеми уговор, чтобы обращались ко мне только по имени. Идемте, Тойво сейчас в мастерской.

Иван Никитич пошел по дорожке следом за Зинаидой, с любопытством глядя по сторонам. Часть участка занимало несколько деревьев, причем даже не плодовых. В их тени Купря разглядел живописную скамью и среди резных листьев папоротника два больших камня, словно нарочно уложенных там для красоты. Возле дома стояла старая белоствольная береза, опуская на крышу плети длинных ветвей, в которых уже начинала пробиваться желтизна.

– Вы, должно быть, думаете сейчас, где же у них тут грядки, – угадала мысли Ивана Никитича Зинаида. – Я знаю, в Черезболотинске принято каждую пядь земли засаживать полезными съедобными растениями. У нас тоже есть огород. Он там, позади дома. Мы нарочно оставили здесь лесной уголок. Это вовсе не от небрежности.

– Я и не подумал, что от небрежности, – заверил Иван Никитич. – Видно, что здесь есть задумка. Очень живописно и оригинально.

– Я рада, что вам нравится, – Зинаида одарила Ивана Никитича приветливой одобрительной улыбкой. – Я всякий раз так проверяю нового человека. Если он говорит: эти старые деревья следует срубить, она дают тень, потому у вас тут и не растет морковь и репа, то я делаю вывод: пришел человек, лишенный творческой искры, это человек материальный, приземленный.

– Ах вот как, – Иван Никитич приосанился и признался: – Смею надеяться, что я прошел проверку не случайно. Я ведь писательствую.

– О?! – Зинаида остановилась и порывисто повернулась к своему гостю. – Как интересно! Настоящий писатель! Вы непременно должны дать мне прочесть что-нибудь из ваших… стихотворений?

– Нет-нет, я не поэт. Я пишу чаще всего рассказы и работаю сейчас над одной повестью. Меня прежде всего интересуют людские нравы и разные повороты судьбы, при которых человек раскрывается и показывает себя, как он есть.

Зинаида смотрела на Купрю широко распахнутыми глазами с таким живым интересом, как будто готова была выслушать прямо сейчас, не сходя с места, целую лекцию о его литературном творчестве.

– Я принесу вам сборник моих рассказов, если пожелаете. Недавно в Петербурге напечатали.

И тут же Ивану Никитичу вспомнилось, как он нашел потрепанную книжицу в доме Карпухина – рукой подать от того места, где он сейчас стоял, наслаждаясь живописным видом. Зинаида, заметив легкую тень, пробежавшую по лицу гостя, приняла ее, видимо, на свой счет:

– Впрочем, вы ведь пришли по делу к моему мужу, а я только отнимаю сейчас ваше время, отвлекая разговором. Простите меня и идемте скорее!

Они прошли к дому и свернули к флигелю, выстроенному в виде башенки с высокими окнами. Здесь была обустроена мастерская художника. Сам он стоял перед мольбертом, погруженный в работу.

– Иван Никитич! А я все жду, когда вы заглянете ко мне по-соседски! – Виртанен отложил кисти и протянул руку писателю. Тот тотчас припомнил, что на вернисаже художник, и правда, приглашал его зайти в мастерскую и обещал показать больше своих работ. Что же, приятно, что эти слова не были пустой вежливостью.

Виртанен был выше ростом, чем Иван Никитич, и, пожалуй, чуть старше. Он был рыжеволос и светлокож, носил усы и небольшую бородку. Все движения его были продуманными, одежда – аккуратной, так что, повстречав случайно на улице, его можно было принять скорее за служащего, чем за человека творческой профессии, в облике и поведении которого ожидаешь увидеть некоторую эксцентричность. Да и в мастерской не было того творческого беспорядка, какой обыкновенно сопутствует работе живописца. В простенках между окнами висели законченные картины в рамах и без, краски были разложены в определенном порядке на рабочем столе, там же можно было увидеть стопки книг и бумаг. Интерьер дополняла полка с коллекцией камней, коряг и изогнутых фрагментов ветвей, которые, видимо служили мастеру натурой, а, может, просто вдохновляли его.

– После событий последних дней, признаться, я и сам подумывал к вам заглянуть, – признался художник.

– Вы имеете в виду… – насторожился Иван Никитич.

– Я читал ту статью в газете, вышедшую после кончины нашего соседа, Петра Порфирьевича. Впрочем, я ни минуты не сомневался, что это клевета. Когда вы приходили на мою выставку, вы показались мне открытым и добрым человеком. Мне было бы сложно представить вас в роли злодея. Я раздумывал, не стоит ли зайти к вам, чтобы поддержать добрым словом.

– Так это вас подозревали поначалу в убийстве Карпухина? – воскликнула Зинаида. – Какая несправедливость!

– Этот поклеп, надо сказать, стал для меня настоящим сюрпризом! – признался Иван Никитич.

– Стоило взглянуть на подпись к статье, и все сразу стало ясно, – кивнул Виртанен. – Сочинения господина Ивлина имеют в Черезболотинске определенную репутацию. Вы в городе пока человек новый, но теперь уже будете знать, что доверять словам этого журналиста не стоит.

– Не подумайте, однако, что я обхожу знакомых с вопросом, видели ли они опровержение этому нелепому обвинению, – покачал головой Иван Никитич. – Я не просто по-соседски, я по делу к вам, господин Виртанен. Мой издатель велел мне справиться, не беретесь ли вы за выполнение иллюстраций. Иллюстрированные издания, знаете ли, охотнее берут. Публику картинки развлекают.

– Что ж… – художник, кажется, несколько растерялся, окинул нерешительным взглядом развешанные по стенам холсты. – Должен сказать, что в своей работе я придерживаюсь некоторых принципов. Я берусь только за те творческие задачи, которые мне искренне интересны. Иначе мою работу будет сложно назвать творчеством, она станет пустой рутиной. За иллюстрирование я мог бы взяться только в том случае, если мне понравится предложенное произведение. Пусть для начала ваш издатель пришлет мне книгу, с которой нужно будет работать. Не подумайте, что я привередничаю или набиваю себе цену. Новый заказ был бы для меня сейчас кстати.

Дело, кажется, было решено. Виртанен замолчал, принялся протирать кисти тряпицей. Как добраться до вопросов о французском художнике, Иван Никитич пока не придумал, и начал с вежливым любопытством разглядывать развешанные по стенам полотна.

– А здесь у вас намного больше картин, чем на выставке было представлено, – сказал он, не будучи, впрочем, уверен, делает ли художнику комплимент. Виртанен писал окрестные виды: плоские поля, жидкие лесочки, болотца. Дождливое серое утро сменялось на холстах белесым полднем, в сумерках вилась разбитая дорога через луг, силуэты деревьев тянули ветви сквозь ночной лес. Пейзажи были написаны хорошо, сразу видно было умелую руку и острый глаз живописца. Но настроение картины навевали скорее меланхолическое.

– Я полагаю, что истинная душа этих мест раскрывается в непогоду, – поделился Виртанен. – Что здесь лето? Короткая, суетливая пора. А вот долгая мрачная осень или сырая затяжная весна, когда ветки оголены и листва не заслоняет перспективы, – это то время, когда неприукрашенная правда становится видна. Ее-то я и тщусь передать на холсте.

– Неприукрашенная правда – это да, это сильная тема… – кивал Иван Никитич, прикидывая, что покупателей у Виртанена, скорее всего, немного. Неприукрашенная правда, надо полагать, хорошим спросом не пользуется. – А что же портреты? Вы, вероятно, берете заказы?

– Этого я не люблю, – покачал головой художник.

– Но как же? – удивился Иван Никитич. – А вон у вас на стенке висит.

– Ах, это же все только я! – воскликнула Зинаида. – Тойво всегда говорит, что писать портрет можно только с того человека, кого хорошо знаешь. Иначе на картине будет одна пустая оболочка.

– Вот как? – не поверил Иван Никитич. – А мне давеча доктор Самойлов хвалил портрет, который вы написали с Татьяны Добытковой.

– Верно, написал, – не стал отрицать художник. – Хотя и не хотел браться за тот заказ. Честно говоря, я тогда сидел совсем без денег, а мне посулили щедрый гонорар. Это Катерина Власьевна, матушка Татьяны Савельевны, меня уговорила.

– Портрет получился очень удачный! – подбодрила мужа Зинаида.

– В городе судачат, что Катерина Власьевна и сама пожелала учиться живописи, – кротко добавил Иван Никитич.

– Верно говорят. Я дал ей несколько уроков. Она оказалась способной ученицей, – кивнул художник, но подробностей рассказывать не стал, чем немало огорчил писателя.

– Что ж, я передам в издательство, что вы готовы рассмотреть их предложение. Но вижу, что вы охотнее взялись бы за изображение природы, чем людей. Я, право, подумаю, не приобрести ли и мне одно из ваших полотен. Может вон тот вид городской улицы. Это случайно не Рождественская у вас там изображена? Я ведь на Рождественской живу. Вы, может статься, знали мою покойную тетушку, Елизавету Андревну? Она мне дом завещала, мы и решили переехать.

– Нет, это здесь рядом, на Луговой. Что же до покупки этого пейзажа – вы обдумайте, не спешите, – коротко кивнул Виртанен.

«Что же это он так? Мог бы сказать, что это, и верно, моя улица, да навязать мне сейчас эту картину. Сам ведь только что говорил, что деньги ему были бы кстати. Экий он… даже не разберу: скромник или гордец», – размышлял Иван Никитич. На счастье, Зинаида решила звать гостя на чай, где разговор о Добытковых мог бы продолжиться.

Стол горничная накрыла в саду, среди деревьев. Явился еще сын художника: мальчик лет двенадцати, черноглазый в мать, и непоседливый.

– Вот вы давеча спрашивали о портретах, – весело рассказывала Зинаида, передавая гостю чашку чаю. – А ведь Тойво так и не нарисовал настоящего портрета нашего Сашеньки.

– Так он верно не может усидеть на месте, потому и не удается его запечатлеть, – заметил Иван Никитич, глядя, как мальчик то раскачивается на стуле, то подбирает под себя ноги, то свешивается под стол, чтобы сообщить что-то пришедшему туда псу. Взрослых поведение ребенка, кажется, вовсе не смущало, они не делали ему замечания и не смущались перед гостем резвости своего сына.

– Не в этом дело, – покачал головой Виртанен. – Он просто все время меняется. Растет. И я никак не могу ухватить какую-то одну, главную черту его характера. Вам, Иван Никитич, это должно быть понятно. Я ведь читал несколько ваших рассказов, и мне показалось, вы это умеете. Верно ухватить и передать в одной-двух фразах, кем является ваш персонаж. Кстати, в свою защиту скажу, что с Саши я сделал уже, должно быть, не одну сотню набросков.

– А что вы скажете про Татьяну Добыткову? Вам удалось разгадать ее характер? – Ивану Никитичу было приятно, что художник читал его рассказы, и он с удовольствием бы поговорил сейчас об этом, но нужно было как-то свернуть разговор на французского художника, чтобы, наконец, хоть что-то разузнать о нем. Иван Никитич положил себе на блюдце несколько ложек варенья и изобразил на лице глубокий интерес.

– Татьяна Савельевна… Я написал ее, как она есть: молода и красива. Вот только она скучает, – ответил Виртанен. – Настоящее ее, кажется, вовсе не занимает, вся она устремлена в будущее. Только будущее это вымышленное, и никаких практических шагов к его достижению она не предпринимает. Ее мысли заняты предстоящим замужеством, да вот только кавалеры, на ее вкус, все как-то мелковаты. Совсем не то, что в романах. К тому же она очень богата, так что выбрать кого-то в Черезболотинске ей сложно. А выезжать с матушкой или братьями в Петербург она не желает.

– Она милая барышня и хороша собой, – согласился Иван Никитич. – Я давеча побывал у них в гостях в усадьбе. Как жаль, что портрета мне не показали. Между делом речь шла еще и о французском художнике, что гостит у них. Я только недослышал – он тоже приглашен писать портрет Татьяны Савельевны?

Тойво и Зинаида переглянулись.

– Мне, признаться, ничего об этом не известно.

– Я слыхал, что Катерина Власьевна прекрасно ведет дела покойного мужа, – кивнул Иван Никитич, поспешно обдумывая, с какой бы еще стороны зайти, чтобы хоть что-то выведать о французе. – И как только у нее нашлось время и охота, чтобы еще и живописи учиться? А что же этот француз, он тоже дает уроки Катерине Власьевне? Как бишь его зовут? Запамятовал. Я, когда у них был, его не застал, к сожалению.

– Вы говорите, надо полагать о господине Девинье. Не думаю, что Катерина Власьевна возобновила уроки. С французом она познакомилась недавно, только этой весной, – припомнила Зинаида. – А уроки наша любезная Катерина еще прошлым летом брать пожелала. Да только вы правы, свободного времени у нее мало, так что скоро она оставила эту затею.

– Так она, стало быть, прекратила занятия? Что ж, это можно понять. На ней фабрика, и торговые дела. Впрочем, жаль… Моя жена прочитала где-то, что сейчас женщины приняты обучаться живописи в нашей Академии художеств, так что ничего удивительного в ее стремлении не было, – закивал Иван Никитич.

– Отрадно слышать, что вы придерживаетесь такого мнения, – кивнул Виртанен. – В Черезболотинске не все с вами согласятся.

«А что, это мысль! – думал тем временем Иван Никитич. – И как мне раньше в голову не пришло, что француз приглашен в усадьбу в качестве учителя рисования. Потому и работ его не показывают. А скрывается он, потому что Катерину Власьевну местные жители подняли на смех, когда она вышла на пленэр».

– А что же работы самого этого Девинье? Хороши?

– Мне сложно судить, ведь я видел только одну, – рассказал Виртанен. – Это был пейзаж. Вид озера, на берегу которого стоит усадьба Добытковых. Пейзаж исполнен талантливо. Вы слыхали о новом течении во французской живописи? Их называют импрессионисты, от Impression – впечатление. Девинье пишет как раз в этой манере: легкими светлыми мазками. Такие картины лучше смотрятся чуть на расстоянии. Тогда играют блики на воде, солнечные лучи, ощущается трепет листвы. Полотно Девинье, которое мне показали, было написано очень живо, с чувством. Хотя мне показалось, что художнику недостает уверенности, и выбор композиции несколько спорный. Впрочем, французская школа отличается от нашей. Катерина Власьевна все обещала познакомить нас с ее гостем, да все как-то не складывалось.

– Подождите, так вы даже не были друг другу представлены?

– Как ни странно – нет. Я даже ни разу его не видел, – пожал плечами Виртанен. – Хотя мне было бы любопытно с ним поговорить. Признаться, правда, я во французском несилен.

– Катерина упоминала, что он немного знает по-русски, – припомнила Зинаида.

– Как же так вышло? Вам наверняка хотелось свести знакомство, когда в Черезболотинске появился новый художник.

– Да как-то так… Знакомству все время что-то мешало. То он уезжал в Петербург по делам, то простужался. Должен признаться, что я и сам не очень общителен. Я скорее останусь в мастерской и поработаю, чем отправлюсь в гости.

– Да, это верно, – признала Зинаида. – Мы не так часто выходим. Впрочем, меня это не огорчает. Мне хорошо дома.

– Что ж, – Ивану Никитичу в словах художника послышался легкий намек на то, что он засиделся в гостях. Да к тому же и известие о том, что Виртанен не был знаком с французским художником выбило почву у него из-под ног. – Пожалуй, и мне пора отправляться домой и приниматься за новый рассказ. Быть может, я напишу о таинственном художнике, что скрывается в богатом купеческом особняке, являя собой загадку для всего города. А вы потом его проиллюстрируете!

– Попросите Катерину Власьевну, она не откажет вам в знакомстве с Девинье, – посоветовала Зинаида. – Она и сама очень приятная собеседница.

Иван Никитич открыл было рот, чтобы рассказать о том, что Добыткова с загадочной поспешностью исчезла из города, но вовремя спохватился, что говорить об этом пока никому не стоит.

– Приятная собеседница, вы говорите? – переспросил он, надеясь, что Зинаида, которая проявила себя более словоохотливой, чем ее муж, расскажет что-нибудь пусть не о французском художнике, так о пропавшей купчихе.

– Да, мы, бывает, ходим друг к другу в гости. Катерина Власьевна говорит, что отдыхает у нас душой, отвлекаясь от повседневных хлопот. С нами она может поговорить о живописи, о новых выставках. Она любит работы Тойво, и купила уже несколько полотен. Да мы ведь и завтра вечером ее ждем!

– Завтра вечером? Вы, должно быть, спутали что-то. Я вчера был в гостях в усадьбе Добытковых, – осторожно рассказал Иван Никитич. – Вы наверняка знаете, что Катерина Власьевна сейчас в отъезде. Сомневаюсь, что она придет к вам завтра.

– Как в отъезде? Этого не может быть! – удивилась Зинаида, снова обратила на Ивана Никитича широко распахнутые черные глаза.

«Разве может человек соврать, когда такими глазами смотрит? – подумал Иван Никитич. – Сразу видно, что об отъезде своей приятельницы она ничего не слыхала».

– Так она, верно, поехала в Петербург по делам, и к завтрашнему дню уже вернется. Наша любезная Катерина очень пунктуальный человек, она непременно написала бы нам заранее, если бы уехала или просто решила перенести визит. Она свой распорядок каждую неделю составляет и всегда повторяет, что неожиданностей не любит.

Распрощавшись с Виртаненами и шагая к своему дому по Луговой улице, Иван Никитич размышлял: «Вот те раз! Все как один твердят, что Катерина Власьевна не любит неожиданностей, всякую неделю составляет себе расписание. А она вдруг, в один прекрасный день собирается и, отписав все наследство родне, уезжает неизвестно куда, едва простившись с самыми близкими. Да точно ли она уехала? Исчезла! Да еще этот французский художник, которого решительно никто в городе не видел. Да еще это Карпухинское письмо, адресованное Добытковой… Необъяснимые происшествия!»

Глава 9,

в которой герой снова оказывается в усадьбе

Недовольный визитом к художнику, Иван Никитич поплелся домой. Он стал было подумывать уже о том, что можно было бы завернуть в трактир и пропустить рюмочку для поднятия настроения, но, взглянув на часы, решил сначала заглянуть в полицейский участок и справиться, не объявились ли наследники Карпухина. Уж не они ли выпустили размять крылья голубиную стайку, которую он заметил сегодня над крышами по пути к Виртанену? Отойдя на приличное расстояние от дома покойного Петра Порфирьевича, Иван Никитич неожиданно вернулся к обдумыванию плана устроить в своем доме голубятню. Пришлось признаться себе, что он пока не вполне готов отказался от этой идеи, которая представлялась ему все же более привлекательной, чем мысли о козе или курах. Вдруг бы наследники согласились продать ему пару голубей. А может, и обрывок загадочного письма нашелся бы в доме Карпухина.

Иван Никитич свернул на Николаевскую и бодро зашагал к участку. У дверей дожидалась кого-то хорошая коляска и дежуривший городовой велел Ивану Никитичу оставаться в коридоре до тех пор, пока пристав не освободится. Купря послушно опустился на стул и стал прислушиваться к голосам, доносившимся из-за закрытой двери. Василий Никандрович бубнил что-то успокоительное. В кабинете, судя по всему, были еще двое: расстроенная женщина и мужчина, говоривший все громче, явно требовавший чего-то. Наконец, стало слышно, как двигают стулья. Дверь открылась, на пороге появилась Татьяна Добыткова в сопровождении молодого человека. Ему было лет двадцать пять, и чертами лица он заметно походил на Татьяну. Оба были явно недовольны разговором с приставом.

– Ах, Иван Никитич, – сразу узнала писателя Татьяна Савельевна. – И вы здесь! Надеюсь, с вами ничего ужасного не приключилось! Впрочем, должна вам вот что сказать. Вы напрасно пришли: содействия от местной полиции ждать не приходится!

– Значит, надо ехать в Петербург! – горячась, постановил молодой человек.

– Вы, должно быть, незнакомы, – спохватилась Татьяна. – Это мой брат, Борис Савельевич. Мы здесь, как вы, верно, догадались, по делу о нашей матушке.

– В поисках которой любезный пристав нам отказал! – Борис еще более повысил голос, нетерпеливо выслушав сведения о том, что Иван Никитич – писатель и теперь переехал из Петербурга в Черезболотинск.

– Потому как не вижу оснований для розысков человека, уведомившего о своем отъезде письмом, – донеслось из кабинета. Василий Никандрович звучал веско и, кажется, уже не в первый раз повторял эти слова.

– Постойте, а вы… вы тот самый литератор, которого арестовали по подозрению в убийстве? – насторожился вдруг Борис Савельевич.

– Нет-нет! – Иван Никитич даже замахал шляпой. – Я был свидетелем. Оказывал добровольную помощь следствию. И вот в благодарность получил теперь в Черезболотинске славу душегуба. Вообразите, каково мне с такой репутацией! А ведь у меня жена, дети…

– Полицейский произвол! – воскликнул Борис Савельевич, не желая разбираться в ситуации безвинно оговоренного писателя и присовокупив произошедшее с ним к списку упреков, адресованных приставу.

– У них как будто бы совсем нету чувств! Этот полицейский сказал… – Татьяна Савельевна зашептала, оборачиваясь на дверь, – сказал нам, что пока нет… То есть пока маменьку не найдут уже… неживой, он не станет ничего предпринимать. Он считает, что ее отъезд не вызывает подозрений.

– Какая бестактность! – искренне возмутился Иван Никитич. – Безобразие! Как можно сказать такое близким пропавшего человека? Это возмутительно!

– А ведь вы пишете для прессы? – Борис вдруг обратил на Ивана Никитича самое деятельное внимание. – Быть может, нам стоит разместить объявление об исчезновении матушки в газетах? Как вы полагаете?

– На вашем месте я обратился бы перво-наперво к душеприказчику вашей матушки, а не к газетчикам, – на пороге кабинета явился насупленный Василий Никандрович.

– К душеприказчику! Скажите, какая свежая идея! Мы первым делом отправились к нему, – отмахнулся Борис Савельевич.

– И что же он сказал?

– Сказал, что матушка приходила к нему с месяц назад. Что он был удивлен ее просьбой. Что все документы, полученные нами с тем странным письмом, выправлены им самим, и ошибки тут никакой нет.

– А не заметил ли он чего-нибудь подозрительного? – полюбопытствовал Иван Никитич, вызвав крайне недовольный взгляд Василия Никандровича. – Может, ее кто-то сопровождал?

– Я спросил и об этом. Но нет. Матушка приходила одна. Упадка духа или страха не выказывала, как если бы действовала под чужим принуждением, – неохотно рассказал Борис. – Мы ведь и такую версию уже обдумали.

– Ну, вот видите! Катерина Власьевна, уверен, благополучна. Отдыхает где-нибудь на водах в приятном обществе. Зря вы всю эту суету затеяли, Борис Савельевич, – наставительно и даже несколько по-отечески проговорил пристав. – И мой вам совет: подумайте дважды, прежде чем имя вашей маменьки этим стервятникам кидать.

– Стервятникам? – взвился Иван Никитич. – Это вы кого изволите так называть? Вы меня на одну доску с господином Ивлиным не ставьте. Я ежели и пишу о человеке, то всегда с уважением и вниманием. И непременно проверив все сведения о нем на достоверность!

– Я, Борис Савельевич, смею обратить ваше внимание также и на то, – веско добавил пристав, – Что репутацией душегуба наш уважаемый писатель обязан вовсе не полиции, а упомянутому борзописцу Ивлину. Я господина Купрю под арест не брал и никаких обвинений ему никогда не предъявлял.

– Давайте уедем отсюда! – воскликнула Татьяна Савельевна. – Я, право, не в силах долее выносить все это!

Борис Савельевич подхватил Ивана Никитича под руку и, даже не подумав, что тот тоже приходил в полицию с каким-то своим делом, увлек его на улицу. Но и там они столкнулись с двумя городовыми, шумно обсуждавшими что-то на крыльце и хохотавшими самым грубым образом.

– Я хочу немедленно домой! – потребовала Татьяна.

– Иван Никитич, скажите, не согласитесь ли вы проехать с нами? – Борис указал на коляску. – Если вы, конечно, располагаете временем и готовы оказать нам любезность и составить письмо для прессы. Само собой, за вознаграждение…

– Вознаграждение? О нет, это ни к чему, – покачал головой Иван Никитич. – Я готов вам помочь и так, как говорится, по-добрососедски.

«Тут, пожалуй, уже и на два материала для газеты наберется: и про художника, и про сбежавшую мать семейства», – подумал он, забираясь в экипаж Добытковых.

До усадьбы ехали под взволнованный рассказ Татьяны Савельевны, которая все никак не могла прийти в себя от бестактности полицейских. Купеческая дочь, кажется, слишком многого ожидала от Василия Никандровича. Он вряд ли стал бы грубить представителям богатого семейства. Просто излишняя любезность вряд ли была ему свойственна. Борис Савельевич всю дорогу молчал, хмурил брови. Устав слушать жалобы барышни, Иван Никитич пригляделся к молодому человеку. После тревожных мыслей, посетивших его вчерашней ночью, он вдруг преисполнился к нему недоверием. Почему это он так поспешил увести Ивана Никитича из полицейского участка? Уж не боится ли он, что писатель мог что-то заметить на месте преступления, чего ему видеть не следовало и о чем он сразу не рассказал?

На пороге молодых хозяев усадьбы и их гостя встречал управляющий, доложивший, что чай подан в столовой и что Марья Архиповна страдает мигренью и не спустится.

– Тетушка боится дурных вестей, – пояснила Ивану Никитичу Татьяна. – Вы ведь помните, она сделала из письма вывод, что маменька хочет свести счеты с жизнью. Мы с Боренькой уверены, что это полная ерунда! У maman никогда подобных мыслей не было.

– Искренне надеюсь, что Марья Архиповна заблуждается! Но вы полагаете все-таки, что с отъездом вашей матушки что-то может быть нечисто? – спросил Иван Никитич, обращаясь больше к Борису Савельевичу. – Я делаю такой вывод вовсе не потому, что обстоятельства кажутся мне подозрительными, а исключительно только оттого, что вы сочли необходимым обратиться в полицию.

– Такой скоропалительный отъезд – это совсем на maman не похоже, – озабоченно подтвердил Борис. – Уехать, ни с кем не попрощавшись! Да еще накануне сезона закупок сырья для нашей фабрики. Она бы ни за что так не поступила. Нет, я полагаю, что мы должны подать заявление в прессу. С ней мог произойти какой-то несчастный случай. Может, она в больнице, лежит в беспамятстве. Или в доме у каких-нибудь добрых людей, которые оказывают ей помощь.

– Нет, несчастного случая быть не могло, – возразила Татьяна. – Ты как будто забываешь о ее письме. Несчастный случай она ведь не могла бы предвидеть.

– Верно, верно… Это несуразное письмо! Так вы, Иван Никитич, с матушкой не были знакомы?

– Вот ее карточка, посмотрите, – Татьяна взяла с изящного столика рамку с фотографическим портретом и протянула его писателю. – Это поможет вам составить словесное описание для объявления в газеты. Это ведь так делается? Матушка довольно высока ростом для женщины. Тетушка всегда находила ее слишком худой, но мне так никогда не казалось. Это тетя свою полноту так оправдывает. Волосы у maman темно-русые, почти совсем еще без седины, а глаза карие.

Иван Никитич прилежно занес в свой блокнот описание пропавшей купчихи. С фотографической карточки на него смотрела женщина, которую пустой ценитель внешности оставил бы без внимания. Черты лица Катерины Власьевны были самые что ни на есть обыкновенные, она смотрела в камеру строгим прямым взглядом, без малейшего кокетства или желания показать свою привлекательность. Иван Никитич считал в чертах этого лица сильный характер и упрямство того доброго свойства, какое позволяет человеку воплощать свои замыслы в жизнь.

– Может, были какие особые приметы? – уточнил Иван Никитич.

Брат и сестра переглянулись.

– Разве что ее характер, – пожал плечами Борис. – Не вздорный, как бывает, знаете, у богатых дам. Нет, напротив. Хотя она никогда не боялась поступать всем наперекор.

– Строга была к вам? – уточнил Иван Никитич.

– Вовсе нет, – покачала головой Татьяна. – Матушка даже на прислугу голоса не повысит. Если человек хорошо работает и все ее пожелания аккуратно исполняет, то она будет с ним ласкова. Но если кто ленится, она заметит и сделает замечание. Один раз скажет, другой, а потом, если не по ее слову выходит, просто укажет за дверь. Она всегда повторяла, что времени у нее не так много, чтобы на ерунду его растрачивать.

– Немного времени? Так, может, она болела чем-нибудь и скрывала это? И в связи с этим решилась все отписать семье и уехать?

Брат и сестра снова обменялись растерянными взглядами.

– Она так говорила, сколько я себя помню, – пояснила Татьяна. – Да и доктор у нас в доме чуть не каждую неделю бывает, по тетушкиным нуждам. Если бы maman была больна, это, полагаю, стало бы нам известно. Тетушка Марья страсть как любит поговорить о всяких болезнях.

– Однако же, Осип Петрович сказал, что к чаю уже накрыто, – напомнил Борис.

Прошли в столовую, смотревшую большими окнами на озеро. Все комнаты, которые Иван Никитич видел здесь, в усадьбе, производили на него самое благоприятное впечатление. Они дышали светом, были просторны и вместе с тем уютны, обставлены со вкусом. На стене против окна Иван Никитич сразу приметил портрет Татьяна Савельевны.

– Это, надо полагать, картина работы господина Виртанена? – спросил он. Портрет Ивану Никитичу понравился. На нем Татьяна сидела у растворенного окна. В августовских солнечных лучах на холсте раскрылись сейчас все оттенки нежных цветов, какими художник изобразил молодую девушку. Спокойный, несколько скучающий взгляд больших глаз, обрамленных густыми ресницами, легкая волна русых волос, модное светлое платье, подчеркнувшее тонкую талию.

– Ах, да. Матушка насилу уговорила его писать мой портрет. Можно подумать, я какая-то крокодилица, – с легкой обидой проговорила Татьяна.

– Ну что вы! – горячо возразил Иван Никитич. Некоторое время ушло на комплименты, которые он и Борис Савельевич посчитали нужным адресовать барышне и мастерству художника. О господине Девинье Ивану Никитичу так и не удалось ввернуть ни одного вопроса.

Наконец, сели к столу и сам управляющий, отослав горничную, принялся разливать чай. Его явно беспокоило, чтобы среди прислуги, а через них и по городу не расползались слухи об исчезнувшей хозяйке.

– Татьяна Савельевна и Марья Архиповна доверили мне в прошлый мой визит ознакомиться с письмом вашей матушки, – рассказал Иван Никитич Борису, когда Осип наполнил его чашку и положил ему на блюдце кусок пышного яблочного пирога. – Я не имел удовольствия знать Катерину Власьевну, поэтому письмо не вызвало у меня удивления. Я бы сказал, что оно отнюдь не похоже на предсмертную записку. Скорее на извещение об отъезде. Удивительно, что это простое письмо вызвало столько разночтений, хотя писавшая его, как мне думается, как раз этого и стремилась избежать.

– Осип Петрович, будь любезен, принеси нам снова маменькино письмо, – обратилась Татьяна к управляющему. – Оно… да ты знаешь, мы уже сто раз перечли его.

Управляющий вышел и скоро вернулся с серебряным подносом в руках. На этот раз письмо было без конверта и бумаги с распоряжениями о наследстве тоже принесены не были.

– Вот здесь она пишет, что «мы свидимся вновь через какое-то время», – Борис указал на строчки письма. – Где же тут хоть намек на желание проститься с жизнью? Нет, я ничего подобного не вижу. Да и не по-христиански это. А то, что она упоминает какой-то «райский сад», которого жаждет ее душа, так это, я полагаю, некое иносказание, не более.

– И тем не менее, вы обратились в полицию, – напомнил Иван Никитич.

– Да! Я полагаю, что ее могли принудить написать это письмо.

– Но почему вы так думаете?

– Так ведь она распоряжения о наследстве оставила, отписала нам все: и дело, и дом, и деньги. И никакого обратного адреса. Как это следует понимать? Разве мы в чем-то перед ней провинились? Нет, решительно на матушку это не похоже: вот так оставить все дела, фабрику. Она всегда вникала во все, сама все бумаги смотрела и подписывала. А сейчас на носу время стрижки овец, время закупок шерсти – она бы такого не пропустила. Можно было бы предположить, что это происки другого купца, который желал бы перебить сделки, да только таковых купцов я не знаю. Никто, кроме нас, тут в округе шерстяными изделиями не занимается. И потом сами распоряжения о наследстве, которые она оставила…

– Они вызывают подозрения? – насторожился Иван Никитич, отложив даже пирог, которым было занялся.

Борис замолчал, нахмурившись.

«Ну вот ты и проговорился, голубчик! Видно, обошла тебя матушка, никак большего для себя ожидал», – предположил писатель, но Татьяна, положив ладонь на руку брата, проговорила:

– А я, как прочла, кого она главным над фабрикой поставила, так сразу подумала: вот единственно правильный выбор!

– Но Георгий старше меня, и все знали, что он должен унаследовать дело отца! – покачал головой Борис. – Разве могу я его обойти? Я об этом никогда и не помышлял.

– Должен-то должен, – возразила Татьяна. – Но только хочет ли он? Ты, Боренька, всегда при матушке был и помогал ей на фабрике. Ты знаешь лучше всех, как там работа идет и как все устроено, и всех работников знаешь. Только почему-то все время робеешь сам распоряжаться. А Георгию нашей фабрики и даром не надо. Ты ведь знаешь, он на одном месте не усидит, заскучает. Матушка все верно рассудила. Жорж пусть лучше занимается торговыми делами, ездит по городам, по заграницам. Вот как и сейчас. У него это лучше получается.

– Так стало быть, Катерина Власьевна, никого с наследством не обошла, не обидела? – уточнил Иван Никитич, но все же, вытащив из кармана блокнот, сделал пометку о том, что старшему сына купчиха предпочла младшего. Может, Татьяна и считает выбор своей маменьки правильным, да только согласен ли с ним старший брат? И точно ли он сейчас за границей?

– Maman никого в своих распоряжениях не забыла, – подтвердил Борис растерянно. – Даже доктора, даже художника, даже Осипу и прислуге оставила денежные суммы.

– И кого же вы подозреваете? – с недоумением переспросил Купря. – Вы ведь предположили, что письмо могло быть написано под принуждением.

– Никого я не подозреваю, в том-то и дело! Я решительно не понимаю, что обо всем этом думать. Одно только знаю: не могла матушка вот так вот уехать.

– Если она все свое имущество отписала родным и знакомым, то, выходит, сама ни с чем осталась? Так, может, в монастырь ушла? – вернулся к мелькнувшему когда-то предположению писатель.

– Я еще бумаг не проверял, – признался Борис. – Не смотрел, оставила ли она что-то для себя. Как увидел, что вся фабрика теперь на мне, так аж в глазах потемнело со страху.

– Что же до монастыря, то матушка особенно набожной никогда не была, – заметила Татьяна. На губах ее промелькнула легкая усмешка, которую она, впрочем, тут же спрятала. Ивану Никитичу показалось, что и в прошлый раз дочь пропавшей купчихи не была достаточна откровенна.

– Татьяна Савельевна, – обратился он к ней мягко, – А что бы вы предположили? Тетушка ваша ожидает худшего, но мне кажется, это пустое. Все мы сомневаемся в таком исходе. Борис Савельевич думает, что письмо могло быть написано под принуждением. Вот только если все распоряжения о наследстве были сделаны с вниманием и по справедливости, то какой в этом был бы смысл? А у вас нет ли какой-то своей догадки?

Татьяна опустила голову и некоторое время молчала. Потом подняла глаза на гостя:

– Вы кажетесь мне деликатным человеком, Иван Никитич. Осип Петрович сказал, что и в городе вы не болтали. Стало быть, я могу вам довериться?

– Буду нем, как рыба! – выпалил писатель и тут же спохватился, что как же тогда он станет писать материал для «Черезболотинского листка», если обещает сейчас молчать, но Татьяна уже подхватила со стола письмо, развернула его перед Купрей и указала на одну строку:

– Вот здесь прочтите, в самом начале: «Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому». Как же вы не видите, не понимаете, о чем она толкует? «Посвятить себя другому» – значит, другому человеку! Мужчине!

Иван Никитич и Борис с изумлением переглянулись.

– Мне совершенно не пришло это в голову, – признался Борис.

– В этом есть резон, – поднял брови Иван Никитич. – Она ведь уже давно вдовствовала. Неужели никто к ней не сватался?

– Да кто же посватается тут, в Черезболотинске? – Татьяна сморщила нос. – Разве что летом кто-нибудь из приезжих. Да ведь и те все семейные. Приезжают, чтобы дачу нанять и детишек на свежий воздух выпустить.

– Так, может, этим летом она все же встретила кого-нибудь? Какого-нибудь достойного вдовца?

– Я ничего подобного не замечала, – покачала головой Татьяна.

– Во всяком случае, она не говорила с нами ни о чем подобном, – вторил Борис.

– А если тут у нас кто в гостях, то либо родня, либо по делу, – подал голос Осип Петрович.

– А как же… – Иван Никитич не знал, не оскорбятся ли его предположением хозяева. – Я, право, ничего не имею в виду, потому как не знаю. Но все же решусь задать нескромный вопрос. У вас ведь в усадьбе гостил один художник, француз, кажется…

– Господин Девинье? – хором переспросили брат и сестра Добытковы и молча воззрились друг на друга, обдумывая это предположение.

– Мне очень жаль, что я с ним так и не познакомился, – заговорил Иван Никитич, в надежде разговорить их. – Нам, людям творческим, проще найти интересные темы для общения. Вот с вами, Борис Савельевич, разве сумею я поддержать беседу о стоимости овечьей шерсти или особенностях ее обработки? А с художником я мог бы побеседовать о воплощении замысла, об общении с публикой, о путях выгодной продажи произведений. Мне, признаюсь, было бы любопытно узнать у французского художника, как обстоят дела на художественном рынке заграницей.

– Вы были бы разочарованы, – покачал головой Борис. – Девинье весьма неразговорчив. Матушка полагала, что он так погружен в работу, что с трудом может переключиться на светское общение. К тому же сам Девинье повторял не раз, что пока он в России, то желает говорить только по-русски. При этом знания языка у него были весьма посредственные, он со множеством ошибок изъяснялся. Матушка-то по-французски не очень обучена. Нас она языкам учила, конечно, но рассудила так, что Георгий учил французский, я – немецкий, а Таня – английский. Это оттого еще так получилось, что учителя в Черезболотинске надолго не задерживались, все в Петербург сбегали. Так что будь тут Георгий, может, разговоры бы и заладились. А так Девинье с нами только на ломаном русском изъяснялся.

– Не знаю, зачем он понадобился матушке, – пожала плечами Татьяна. Ивану Никитичу подумалось, что в доме не очень-то жаловали этого приезжего живописца. –Должно быть, просто пожалела его. Не могу припомнить даже, чтобы видела их за разговором. Он всех здесь сторонился. Настоящий чудак. Вообразите: вечно встрепанные волосы, брода, как у извозчика, до самых глаз. «Нет, мадемуазель благодарить, я не голодать, я важно работать сейчас!» – смешно изобразила она француза. И голос такой противный, сиплый.

– Так сейчас он в отъезде? Может, ему что-то известно о вашей матушке? – спросил Иван Никитич. – Я полагаю, что нужно непременно к нему обратиться!

– Осип Петрович, – оживилась Татьяна. – Не знаешь ли ты часом адреса господина Девинье? Они ведь с матушкой состояли в переписке. Он, я припоминаю, показывал мне маменькино письмо с приглашением ему погостить у нас.

– Адрес мне не известен, – покачал головой управляющий.

– А не может ли быть адреса в его мастерской? Я слышал, Катерина Власьевна ему флигелек под мастерскую отдала? – затаив дыхание, закинул удочку Иван Никитич и Борис тут же попался на крючок:

– А ведь и правда! Осип Петрович, скажи, любезный, ты когда в последний раз видел француза? Он, получается, уехал, не попрощавшись? Признаться, он был нелюдим, но хоть через матушку всегда уведомлял о своем приезде и отъезде заранее. Когда он уехал?

– Не могу знать, – растерялся Осип Петрович.

– И я как-то не приметила, – поддержала Татьяна. – А что если нам сходить и посмотреть в его мастерской?

Глава 10,

в которой герои посещают мастерскую Фернана Девинье

Живописная извилистая дорожка вела к отдельно стоящему флигелю, похожему на просторную застекленную беседку.

– Что же, этот господин Девинье тут и работал? – усомнился Иван Никитич. – Сплошные окошки. И печки, надо полагать, не предусмотрено.

– Так ведь он начал приезжать сюда не ранее, чем в мае, когда уже тепло было. Оставался на день-другой и снова отбывал в Петербург. Матушка ему в доме комнату велела приготовить, но он там почти и не появлялся. Если и оставался на ночь, то спозаранку, пока все спали, уходил опять сюда работать.

– «Важно работать», – передразнил акцент художника Борис. А потом сразу посерьезнел и добавил:

– И то дело, что не засиживался в гостиной. Хоть и чудак, а не без понимания, что три незамужние дамы будут с ним в одном доме. Городок-то маленький, наверняка, начали бы поговаривать всякое. Я как-то матушке сказал, что как бы на Танечку чего не подумали. А она только расхохоталась.

– Как не расхохотаться? – подхватила Татьяна и пояснила Ивану Никитичу:

– Вы бы его видели, этого Фернана! Одежда вся как будто велика ему, точно бы с чужого плеча. Волосы встрепаны. И смущался при виде меня так, что аж гнулся в три погибели, все подхихикивал и норовил сразу сбежать. Да и старый он уже, матушка говорила, что ему скоро пятьдесят. Было в нем что-то… что-то несуразное, даже не знаю, как описать.

– Художественная натура, – подал голос Осип Петрович, которого хозяева попросили сопровождать их розыскную экспедицию.

– Но ведь господин Виртанен – тоже художник, – возразила Татьяна. – Однако же выглядит вполне достойно. Это в тебе, Осип, какие-то предрассудки говорят. Раз художник, то непременно должен быть встрепанный и вытворять какие-то чудачества? Но что же ты стоишь, любезный? Отпирай двери!

Произошла некоторая заминка, в ходе которой выяснилось, что дверь флигелька заперта на замок, а ключа у управляющего нет.

– Что же нам теперь делать? Ждать, когда этот француз снова объявится? – растерялся Борис. – Но что если ему, и правда, что-то известно об отъезде маменьки?

– Отчего же мы не можем сами открыть дверь? – рассердилась Татьяна и даже топнула ногой по траве. – Это все же наш дом! Осип, голубчик, ежели и правда никак нельзя раздобыть ключа, так поднажми хорошенько, да сломай!

Осип оглянулся на Бориса. Тот только пожал плечами и кивнул. Тогда управляющий, схватившись за медную дверную ручку, надавил плечом и, с хрустом оторвав часть тонкого косяка, отворил дверь.

До заката было еще время, но августовское солнце, медленно клонящееся к горизонту, заливало флигелек яркими золотистыми лучами. Такой свет бывает только в конце лета и ранней осенью: словно по волшебству он делает все ярким, контрастным и словно бы волшебным. Из окошек открывался чудесный вид на озерную гладь. Посередине зала стоял пустой мольберт, у стены – несколько отвернутых холстов. Были здесь также стол со стопками рисунков, выполненных на больших листах бумаги и разложенными красками. На узкой оттоманке были беспорядочно побросаны какие-то вещи: сюртук, галстук, пара книг, испачканная красками палитра.

– Надеюсь, господин живописец простит нас за вторжение, – проговорил Борис, прошел к столу и принялся перебирать бумаги. – В конце концов мы в усадьбе хозяева, а он всего лишь гость. Да не слишком, надо признать, любезный.

– Вы как будто впервые здесь? – уточнил Иван Никитич с живым любопытством оглядывая мастерскую и прикидывая, уместно ли будет достать сейчас блокнот и сделать короткие пометы для будущей статьи.

– Вот я и говорю: не слишком любезен был наш гость, – проговорил Борис, сосредоточенно разглядывая листы с набросками и эскизами.

– Матушка не раз просила не беспокоить ее Фернана за работой, – пояснила Татьяна, растерянно прохаживаясь по залу. – Я, признаться, заглянула сюда как-то один раз. Мне стало любопытно, что за картины он пишет. Запах стоял тут просто ужасный. Девинье показал мне, что как раз покрывал картину лаком. Я быстро ушла.

Татьяна развернула лицевой стороной несколько холстов и расставила их вдоль стены.

– Вот над этим полотном он тогда работал.

Все это были пейзажи, но совсем не похожие на те, что Купря видел утром в мастерской другого художника. Эти холсты были написаны светлыми красками, летящими легкими мазками – местами почти прозрачными, акварельными, а местами плотными, объемными. На первый взгляд на полотнах царил какой-то сумбур из цветовых пятен, но стоило присмотреться и становилось понятно, что художник старался ухватить игру света и тени, движение воздуха и листвы, за которыми, точно за тонкой кисеей, проступали фигуры – лишь намеченные несколькими точными штрихами, но детально не прорисованные.

– Какие занятные картины! – воскликнул Иван Никитич. – Это, определенно, очень свежо и необычно. А вот эта как будто у нас в саду написана. Тоже яблоня, как у нас, и дама в светлом платье сидит под ней, точно так, как любит моя жена.

– А вы, Иван Никитич, увлекаетесь живописью, посещаете модные выставки? Наш гость писал свои картины в современном французском стиле импрессьон, – говорила Татьяна, отступая от холстов и разглядывая их.

– На мой вкус они какие-то неряшливые, – отозвался от стола Борис. – Как будто художник ленился. Или у него дрожали руки. Или он страдал расстройством зрения. Или все это вместе.

– Тетушка, когда посмотрела, удивилась, мол, вблизи глядишь – мазня мазней, а отойдешь, да посмотришь подольше – и словно волшебство какое, даже нравится начинает, – засмеялась Татьяна.

– Да и Бог с ними, с картинами. Раз оставил их тут, значит, еще вернется. А вот писем, как на грех, ни одного не вижу. Зато смотрите-ка, что я нашел!

Борис вытащил один лист и продемонстрировал его остальным.

– Это… – Татьяна подошла ближе. – Это похоже на меня. Похоже на тот портрет, что с меня писал господин Виртанен. Фу! Зачем это он взялся его перерисовать?

– Так вы уверены, что не приходили сюда позировать? – уточнил Иван Никитич и был окачен холодным возмущенным взглядом, сопровожденным еще одним презрительным фырканьем.

– А когда господин Виртанен писал ваш портрет, где вы ему позировали? – поспешил задать новый вопрос Купря. – В его мастерской? Я, вы знаете, как раз сегодня утром впервые побывал у него. Там очень мило.

– Нет, я позировала дома, у нас в гостиной. И, само собой, на сеансах всегда присутствовал кто-то из домашних. Чаще всего со мной была тетушка Марья, – поведя плечом, отвечала Татьяна. – Понятия не имею, с чего господину Девинье взбрело в голову перерисовывать мой портрет. И смотрите, как неуклюже получилось. У господина Виртанена намного лучше!

Борис тем временем закончил перебирать сложенные на столе рисунки, с вниманием оглядел мастерскую и направился к оттоманке. Несколько брезгливо он осмотрел оставленные в беспорядке сюртук и жилет и подозвал Осипа.

– Посмотри-ка, голубчик, нет ли там в карманах маменькиного письма!

– Ну, не знаю, барин… – Осип Петрович не спешил исполнять приказание. – Как бы барыня Катерина Власьевна потом не осерчала. Сначала дверь сломали, теперь в одеже искать станем. А она потом скажет, что ее гостя обидели.

– Ты, Осип, как будто не понимаешь! Мы ради барыни и стараемся! – отозвался Борис. – Я сегодня просил в полицейском участке, чтобы они взялись за расследование. Что же делать, если нам отказали? Придется самим! Нам и нужен-то только его адрес, чтобы справиться о матушке!

Осип Петрович осторожно, двумя пальцами поднял жилет, встряхнул его, оглядел, положил на свободное место.

– Тута ничего нету, – проговорил он и обернулся, чтобы удостовериться, что от него ждут продолжения поисков.

– Давай живей, любезный Осип Петрович, – Борис встал рядом и в нетерпении указал управляющему на небрежно брошенный здесь же сюртук. – Нам всем до крайности неприятно рыться в чужих карманах. Но если матушку похитили и удерживают силой вдали от дома, то я не намерен терять ни минуты!

«Эк он взволнован! – отметил про себя Иван Никитич. – А ведь фабрику маменька ему отписала, небось и денег тоже. И все говорят, что дела у них хорошо идут, так что ни о каких долгах и речи быть не может. Тут бы только радоваться. Знать, дело не в наследстве. А вот Татьяна не беспокоится. Впрочем, она ведь сказала, что думает, якобы матушка укатила с любовником. Может, француз и был этим любовником? Нет, вряд ли. Раз она от всего нажитого отказалась, то любовник должен быть богат. Экая пошлятина получается. Как в грошовом романе».

С сюртуком, наконец, их ждал успех. В кармане нашелся конверт с именем французского живописца. Борис неловко взял его из рук Осипа и все содержимое вылетело из не заклеенного конверта. На оттоманку выпали аккуратно сложенная купюра мелкого достоинства, засушенный цветок и согнутый пополам листок бумаги. Борис нерешительно взял его, невольно пробежал глазами и удивился:

– Тут обычное матушкино расписание.

– Расписание? – не понял Иван Никитич, бочком подбираясь к Борису, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на обнаруженное письмо. – Вы дозволите? Если, конечно там нет ничего такого, чего бы мне не следовало…

– Извольте, – Борис протянул писателю листок. Аккуратным мелким почерком, в столбик на нем был приведен список дел, очевидно, запланированных Катериной Власьевной к исполнению в ближайшее время:

«На фабрике осмотреть тюки на предмет сырости.

Что на кухне? Выдать деньги. Для Марьи: пироги с рыбою (отправить Улю на базар пораньше).

Оплата доктору?

Напомнить Осипу осмотреть Василька.

Переговорить с Ивановым. Оплата по векселю.

В среду: г-н Девинье?

Письма: Георгию, г-же Свиридовой, Нефедову. Нефедову отказать решительно.

Вызвать Архипова для осмотра коляски.

В Гостином дворе запросить бумагу с выручкой от всех продаж за истекший месяц.

Оленьке написать.

В пятн. Чай у Виртанена»

– Катерина Власьевна составляла такие расписания всякую неделю, – пояснил, заглядывая через плечо Осип Петрович. – Это, по всему видать, старая бумажка.

– Почему ты, братец, полагаешь, что старая? – удивился Иван Никитич.

– Да вон там сказано, что я должен осмотреть Василька. Это жеребчик наш. Он молоденький совсем, глупый. В начале лета сдуру испугался на конюшне выскочившего вдруг кота, скакнул и ногу повредил. Но ничего, я его выходил. Только это давно было. Месяца два тому. Это старая записка.

– Что ж, зато адрес имеется! – Иван Никитич протянул руку, и Борис послушно передал ему конверт. – Васильевский остров, 8-ая Линия, Санкт-Петербург. А желаете, Борис Савельевич, я к нему съезжу? Вы, как мне показалось, не слишком ладили. А мне, признаться, одна идейка в голову пришла. Я мог бы сказать, что приехал к нему от нашей черезболотинской общественности с просьбой организовать выставку его живописных работ. Он ведь провел здесь целый сезон и, по вашим словам, много работал. Нашей публике было бы весьма любопытно взглянуть на новый стиль живописи. Опять же, художник запечатлел окрестные виды, что особенно любопытно.

– Но можем ли мы позволить себе отнимать у вас столько времени? – засомневалась Татьяна. – Вы, верно, и без того заняты: у вас семья, да и писать вам нужно.

– Признаться, история нелюдимого художника заинтриговала меня! – искренне воскликнул Иван Никитич. – Право, мне было бы крайне интересно побеседовать с ним. Я охотно написал бы о нем для «Черезболотинского листка».

– О, вы тоже хотите писать для «Листка»? – удивилась Татьяна. – Что ж, почему бы вам и не попробовать? Летом они хотя бы сообщают о тех, кто приезжает сюда на отдых, а зимой там и вовсе читать не о чем. Скука одна.

– Вот и прекрасно! – лицо Бориса впервые за этот день просветлело. – Лучше и не придумаешь! Вы явитесь к Девинье под видом устроителя художественной выставки и потихоньку выведаете все, что он знает о матушке. Нельзя исключать, что вся эта история как-то связана с ним.

Иван Никитич внутренне возликовал: не очень удачно начавшийся день заканчивался многообещающе. Если завтра получится побеседовать с Девинье, то материал о загадочном живописце, считай, у него в кармане. Купря взглянул на часы и со вздохом признал, что сегодня от визита к французскому художнику следует отказаться: на вечерний поезд он никак бы не поспел, да и не следовало отправляться в поездку, не уведомив Лидию Прокофьевну. От предложения взять назавтра экипаж Добытковых Иван Никитич тоже отказался: лучше все-таки трястись в поезде, чем пусть и на рессорной коляске. Да по железной дороге и быстрее выйдет.

– Все дорожные траты я вам оплачу! – горячо тряся руку писателю, обещал Борис, и не откладывая полез в карман за бумажником. – Берите билет непременно в первый класс, а от вокзала до Васильевского острова сразу извозчика, да хорошего лихача, чтобы поспеть вернуться на дневном поезде. Мы будем ждать вас с новостями! Надеюсь, вы застанете Девинье дома, а если нет, то непременно расспросите дворника или соседей.

– И вот еще что, Иван Никитич, – Татьяна взглянула на брата, ища у него поддержки, – Я все думаю над тем, что сказал напоследок пристав. Может, нам, и правда, не стоит торопиться с заявлением в прессе? Что если матушка… что если она отправилась в романтическое путешествие, а мы привлечем внимание к ее персоне? Будет скандал и сплетни. Мне не хотелось бы…

– Ты права, Танечка, – поддержал Борис. – Хотя я и не верю в эту твою поэтическую идею. Но кто знает? И потом репутация семьи может пострадать даже и от пустых слухов. Давайте пока отложим публикацию объявления о розыске. Любезный Иван Никитич, я, пожалуй, должен просить вас сохранять покамест в тайне все, что вы узнали в нашем доме.

– А ежели мне завтра доведется свести знакомство с господином Девинье?

– Если он ничего не знает, то лучше ему ничего не говорите о матушкином отъезде.

«Ну вот. Сначала хотели все огласке придать, а теперь даже и от знакомых хотят скрыть обстоятельства? – невольно подумал Иван Никитич. – Не подозрительно ли?»

– Ах, дорогой Иван Никитич, как же славно, что мы с вами вот так случайно встретились сегодня! – Татьяна сжала ладони на груди. – И простите нас, что мы не уделили вам пока достаточно внимания! Появись вы у нас при других, менее тревожных обстоятельствах, я непременно показала бы вам и усадьбу, и парк. Но вы должны понять нас!

– Никаких извинений и быть не может, – Иван Никитич решительно затряс головой. – Все ваши мысли сейчас обращены к вашей матушке. Так приятно видеть столь горячие сыновние и дочерние чувства в наш черствый век! Уверяю, я составил самое высочайшее мнение о вашей семье и вашем прекрасном доме!

– Давайте хотя бы сейчас пройдем к усадьбе берегом озера, – предложила Татьяна, немного смущенная высокой оценкой писателя. – Вы увидите, это очень живописная тропа.

– Я заметил, вы поглядываете на часы, должно быть, мы утомили вас своими тревогами, – спохватился Борис. – Но не отказывайтесь от этой небольшой прогулки. Я дам вам коляску, и вы от нас мигом домчите к себе. Вы на какой улице живете?

– На Рождественской. Там раньше жила моя тетушка, Елизавета Андревна. Я от нее дом и унаследовал.

Обсуждая нехитрую географию Черезболотинска, они вышли из мастерской и не спеша двинулись к озеру по полого спускающейся к берегу тропе. Борис шел первым, за ним Иван Никитич с Татьяной, замыкал шествие Осип Петрович. Тропа была ухоженной и проложена с умыслом приятными изгибами – так, чтобы за каждым плавным поворотом открывался новый обзор на воду, на живописную группу ивовых деревьев, на виднеющиеся над водой камни. Татьяна поминутно останавливалась, чтобы обратить внимание писателя на ту или иную достопримечательность и пояснить, как пейзаж меняется в разное время года или дня. Все здесь было продумано и обустроено с любовью и старанием. Иван Никитич вспомнил тут и свой утренний визит к Виртанену и его живописный уголок у дома. Теперь его, Ивана Никитича, простой огород показался ему совсем лишенным выдумки и порядка. Почти вся его земля вокруг дома была занята грядками или незамысловатыми хозяйственными постройками, только там, где росли три старые яблони, которые так любила покойная тетушка, была врыта уютная скамеечка. А вот ведь как люди обустраивают свою землю: с выдумкой и художественным вкусом.

Пока Иван Никитич любовался открывающимися видами, Борис сильно опередил их и теперь подал голос откуда-то из-за очередного поворота тропы. Он звал замешкавшегося Осипа Петровича, не решавшегося потеснить на узкой тропе и обогнать молодую хозяйку и ее гостя. Что-то в голосе Бориса заставило Ивана Никитича насторожиться. Он посторонился, пропуская управляющего, и сам устремился вслед за ним.

– Ты что-то нашел? – Татьяна, кажется, тоже уловила волнение брата.

Борис стоял в паре шагов от тропы, посреди маленькой поляны, закрытой со всех сторон густым кустарником. У его ног виднелось кострище: несколько обугленных тонких поленьев, перемешанных с сором и щепой. Рядом лежали горкой какие-то вещи. Борис поддел тростью ту, что была брошена поверх других и приподнял. Это был поношенный, но вполне еще приличный мужской сюртук. Под ним со всей очевидностью лежали еще жилет и брюки. Тут же в траве нашлась пара ботинок.

– Осип Петрович, что это? Почему здесь костер? И чья это одежда? – срывающимся голосом потребовала объяснений Татьяна.

– Не могу знать, Татьяна Савельевна, – управляющий выглядел испуганным, и Иван Никитич в первую минуту подумал было, что тот что-то знает и хочет скрыть, но быстро понял, какая мысль пришла Осипу Петровичу в голову при виде оставленных вещей. Тот не стал долее разглядывать их, а наоборот, повернулся спиной к остаткам костра и поспешил к берегу, где принялся со всем вниманием осматривать спуск к воде.

– Боря, что это?! – снова спросила Татьяна. – Я решительно не понимаю. Чьи это вещи?

Борис, осмотрев оставленные предметы одежды, теперь склонился над кострищем и разгребал угли концом трости, поднимая облачка белесой золы. Потом что-то в траве привлекло его пристальное внимание

– Что ж это, барин? – волновался Осип Петрович. – Если кто из пришлых только? Наши-то палить костров не станут. И ведь до дома-то тут рукой подать. Я грешным делом подумал, не утоп ли кто? Да только смотрите, следов никаких нету. Спуск к воде в этом месте глинистый, любой след отпечатается. По берегу травка и цветочки не поломанные, не примятые. Рыбу они что ли хотели нашу ловить? Да только снастей нету. И потом зачем одежу-то скидывать?

– Боря, не послать ли теперь за городовым или за самим приставом?

– И то верно, Танечка. Иди, Осип Петрович, вели седлать, да отправь кого побойчее в участок, – выпрямившись и отворачиваясь от костра, велел Борис, не слушая больше рассуждения управляющего. – Василий Никандрович все спрашивал, нашли ли мы что-то странное после отъезда матушки. А поскольку ничего не нашли, то, значит, и полицейскому расследованию зацепиться было не за что. Ну вот теперь пусть приезжают и ищут, чьи это чужие вещи у нас на берегу оставлены, и что это за разбойники тут промышляли.

– Что ж это, барин? – повторил Осип. – Неужто беглые какие?

– Делай, что велено!

– Боря, скажи, что там! – потребовала Татьяна. Она не решалась оставить тропу и подойти к кострищу. – Ты нашел что-то… что-то из матушкиных вещей? На нее напали разбойники?

Она вдруг, не сдерживаясь, залилась слезами.

– Нет-нет, милая, – Борис поспешил к сестре, заботливо приобнял ее и отвел в сторону, перепоручая Осипу Петровичу. – Ну что тебе взбрело в голову? Тут другое. Это все какие-то мужские вещи. Даю тебе слово. Пустяки, скорее всего. Но тебе неприятно будет видеть. Иди домой, приляг!

Иван Никитич приблизился к кострищу. Воображение уже нарисовало ему обугленный череп и человеческие кости среди черных поленьев. Но ничего подобного его глазам не открылось. Татьяна и Осип Петрович скрылись за поворотом тропы, Борис вернулся на поляну.

– Борис Савельевич, что это все-таки такое? Откуда здесь эти вещи?

– Посмотрите на эту одежду, – стараясь не показывать волнения, заговорил Борис. – Смотрите, здесь все: сюртук, жилет, рубашка, и даже исподнее, и обувь тоже. Этот человек остался совершенно голым, как прародитель Адам.

– Одежда приличная, хоть и не новая, – заметил Иван Никитич, без особого желания разглядывая оставленные в траве вещи. – Она тут, видно, несколько дней пролежала. Странно, что никто не нашел.

– Ничего странного, это тропа для прогулок. Она петляет вдоль берега и особенно никуда не ведет. Тут если только мы или наши гости ходят на променад. Прислуге тут делать нечего, им видами любоваться недосуг. Но вот еще что! Посмотрите-ка сюда, – Борис нагнулся и краем трости пошевелил рядом в траве что-то лохматое.

– Что это? – Ивану Никитичу сделалось не по себе. – Какое-то животное? Вы полагаете, это браконьеры?

Борис молча подцепил тростью торчащие обугленные лохмы и приподнял их, чтобы можно было разглядеть, что они собой представляют.

– Вам не кажется, что это похоже на человеческие волосы?

Теперь, когда Борис сказал так, Ивану Никитичу и правда стало очевидно, что это похоже на отрезанные клочья человеческих волос. Его слегка замутило, и он отвел взгляд.

– Но ведь… они точно не женские, – через силу проговорил он. – Какие-то жесткие лохмы. Послушайте, а что если Осип прав, и тут побывал беглый каторжанин?

Борис отошел от костра, тщательно отряхнул одежду и постарался вернуть самообладание.

– Что бы тут ни случилось, теперь я заставлю пристава заняться этим делом!

– А мне… как вы думаете, Борис Савельевич, мне стоит ехать завтра на Васильевский остров, к господину Девинье?

Молодой человек бросил на писателя быстрый серьезный взгляд.

– Надеюсь, вы застанете его в здравии.

– Так вы думаете… – Иван Никитич только сейчас понял ход мыслей Добыткова. – Вы думаете, что это его вещи?

– Да, полагаю, это может быть так. Одежда похожа на ту, что он имел обыкновение носить, – хмурясь, ответил Борис. – И эти обрезанные волосы, такие жесткие, торчащие – они тоже похожи на его бороду. Хотя цвета уже почти невозможно разобрать.

– Но зачем?.. – Купря широко развел руки и распахнул глаза в чистосердечном непонимании. – Зачем французу раздеваться догола, стричь бороду, разводить костер на берегу? Что за дикость, помилуйте?

– Мне все это представляется таким же непостижимым, как и вам, Иван Никитич, – подвел итог Борис. – А теперь идемте к дому. Я обещал вам коляску, а сам буду дожидаться полицейских. Просить я вас не могу, мне неловко отнимать ваше время. Но если все-таки вы решите завтра навестить Девинье, то потом непременно сразу приезжайте к нам в усадьбу, чтобы рассказать все, о чем вам удастся узнать!

Глава 11,

в которой наш герой едет в Петербург

Полночи Иван Никитич провел у себя в кабинете, записывая во всех подробностях необычайные события прошедшего дня. Обдумывая предстоящую встречу с Девинье, он набросал пару вопросов.

«А что, если француз вовсе не пожелает со мной говорить?» – засомневался он. И тотчас придумал, что возьмет с собой письмо, найденное в книге у покойного Карпухина и адресованное Катерине Добытковой с пометкой «в собственные руки». Если художник будет неразговорчив, то можно показать ему конверт и сказать, что у Купри к ней поручение. Глядишь, и удастся что-то узнать.

На утро, едва перекусив, он поспешил на первый поезд до Петербурга и позволил себе купить билет в вагон первого класса: Борис Савельевич накануне щедро снабдил его сверх необходимой суммы. Иван Никитич надеялся дорогой выспаться на мягком сиденье, но предстоящая встреча с загадочным французом – писатель искренне надеялся, что тот пребывает в добром здравии, а найденная на озере одежда принадлежит кому-то другому – так будоражила его, что сна не было ни в одном глазу. Он достал блокнот и перечел все сделанные за последние дни записи. Получалось, что Катерина Власьевна исчезла – уехала сама или была увезена кем-то – вечером двадцать шестого августа, о чем уведомила семью письмом, обнаруженным, правда, лишь два дня спустя. Двадцать седьмого августа утром был найден мертвым Петр Порфирьевич Карпухин, пролежавший всю ночь под дождем. То есть, выходит, что с голубятни он упал – сам ли? – в тот самый день, когда исчезла Добыткова. Возможно ли не связать два этих происшествия? С другой стороны, даже с учетом письма, написанного голубятником купчихе, такая последовательность событий отнюдь не доказывает, что между ними есть какая-то взаимосвязь или что одно стало причиной другого. И, наконец, вчера выясняется, что загадочный художник Девинье отбыл из усадьбы Добытковых не попрощавшись, а на берегу озера найдена брошенная мужская одежда и остатки срезанных волос.

«Как же это все загадочно и таинственно! – размышлял Иван Никитич и грыз кончик карандаша. Он не замечал ни плоских, убранных полей, ни лесочков, с желтыми и рыжими заплатками в листве, проплывающих за окном вагона. – Кажется очевидным, что смерть Карпухина переплетена с исчезновением купчихи и художника. Мало того, что умер голубятник в тот самый день, когда Катерина Власьевна уехала, так ведь у него еще и письмо было к ней! А я ведь так и не решил, что делать с этим проклятым письмом! – спохватился Иван Никитич. – Вот давеча Борис не засомневавшись заглянул в записку, выпавшую из письма, найденного в мастерской художника. Хотя, впрочем, письмо давно было уже вскрыто, а конверт, очевидно, использовался для хранения денежных купюр, записка же просто завалилась в него. Однако же подозрительно. Откуда у Девинье список дел Катерины Власьевны? На что он ему? Впрочем, художник мог взять листок по рассеянности, например, чтобы сделать на обороте какой-нибудь набросок или черкнуть записку. А как же все-таки поступить мне с посланием, которое было у Карпухина? Передать Борису?»

Мысли писателя лихорадочно крутились вокруг событий прошедших дней, не давая сомкнуть глаз ни на минуту.

Прибыв на вокзал в Петербурге, он тут же нанял извозчика и покатил на Васильевский остров. Виды многолюдных столичных улиц несколько развлекли его. Выехав на набережную Невы, он начал даже было сожалеть о переезде в пригород, накатили воспоминания о прежней беззаботной жизни, ресторанах, веселых знакомцах и пирушках. Иван Никитич залюбовался невским простором. Впрочем, когда проезжали мимо фигур сфинксов, что возле Академии Художеств, писатель вспомнил о загадке, приведшей его в столицу, спохватился, что сейчас предстоит серьезный разговор, загодя достал блокнот и карандаш. Тем временем подкатили к дому, где должен был проживать Фернан Девинье.

Иван Никитич отпустил извозчика и огляделся. Он стоял перед приличным каменным домом в четыре этажа. Вряд ли художник мог позволить себе нанять здесь хорошую квартиру. Наверняка, он занимает каморку на чердаке, которая служит ему и мастерской, и спальней, и столовой. Вход будет, должно быть со двора. Купря направился к подворотне, где тотчас столкнулся с дворником.

– Скажи-ка, братец, – обратился к нему писатель. – Где в этом доме проживает господин Фернан Девинье, французский художник?

– Это вам, барин, с парадного хода надо подняться, – пробасил дворник и указал рукояткой метлы, куда идти. – У него квартира в четыре комнаты на втором этаже.

– Да что ты говоришь! В четыре комнаты? У художника? Должно быть у господина Девинье много заказов, раз он может оплатить этакие хоромы.

– Откудова мне знать?

– Так говоришь, мне пройти через парадную на второй этаж?

– Точно так. Через вон ту парадную и на второй этаж. Да только его дома нету. Уж третий день.

– Нету дома? Верно ли ты знаешь? Я к нему по важному делу приехал.

– А нету его. И вчера не было, и давеча. Уж мне-то положено про всех жильцов знать.

– Как жаль… – расстроился Иван Никитич.

– Да тута, барин, и другие художники имеются. Може вам и другой какой сгодится? Тута их полно. Видели где свинксы каменные сидят на берегу? Вы туда сходите. Там, надо понимать, цельная академия художников.

– Нет, братец, мне бы этого самого Девинье надобно. А часто ли он так надолго уезжает?

– Случается. Говорят, что ездит в Черезболотинск. Тамошние виды рисовать. Это верст пятьдесят будет. Как будто здесь ему рисовать нечего.

– Так ведь я, братец, как раз из Черезболотинска и приехал за ним!

– Вот ведь… – буркнул дворник, уже совершенно теряя интерес к докучливому провинциальному господину. Иван Никитич быстро сообразил, как вернуть расположение дворника, достал из кармана монету, покрутил ее в солнечном луче и спросил:

– А расскажи-ка мне, любезный, о господине художнике. Я в долгу не останусь.

– Да что рассказывать… А вы не из газеты будете?

– А хоть бы и из газеты. Или ты что-то особенно примечательное можешь мне о нем поведать? Что-то странное? Ты, может статься, знаешь что-то такое, за что тебе небольшое вознаграждение полагается?

Дворник переложил метлу из одной руки в другую, что-то соображая.

– Так вы про барыню, небось, спросить хотели?

– Что за барыня?

– Да ездила к нему все время. По одеже видать, что богатая. Пройдет к нему и сидит там до вечера, а бывало, что и до следующего дня. Так-то. Говорят еще, что она для него квартиру и нанимала.

Иван Никитич вынул из нагрудного кармана так и оставшуюся у него фотографическую карточку с портретом Катерины Власьевны и показал дворнику. Тот бережно взял ее, поднес к глазам, потом отвел руку. Почесал в бороде, покачал головой:

– Похоже, что эта самая и есть. Она, правда, под вуалями ходила, лица толком не видать. Но похожа. Ростом высока. Тихая женщина, ни разу мне худого слова не сказала. Так она замужняя, значится? Что же, муж ейный уже все прознал? Ой-ей. И польстилась же на такого.

– А что он?

– Да что? Одно слово: хранцузишка. Все молчком да бочком. По-нашему почти и не понимает. Сходит в лавку за красками и сидит там у себя, носа не кажет. К нему и не приходил никто, акромя той барыни. А сейчас вот нету его.

– А где, любезный, эта лавка с красками? О которой ты говоришь? – заинтересовался Иван Никитич, передавая дворнику подготовленную монету. Надежда на то, что в художественной лавке смогут больше рассказать о французе, была, надо признать, невелика, но у кого еще можно разузнать что-нибудь о Девинье, Купря не придумал. Лавка была тут рядом, и он решил пройти до нее пешком.

По пути Иван Никитич размышлял:

«Итак, купчиха и художник. Она нанимала для него здесь квартиру. Оба пропали три дня назад. Сколько совпадений, однако же! Глупо было бы уже закрывать на это глаза. Что ж, вероятно, вместе и уехали. Но как будто бы в этом сюжете есть какая-то странность. Десять лет Катерина вдовствует, ведет дела большого предприятия, характером решительна. И вот он: по-русски двух слов связать не умеет, собой неказист, не богат, не знаменит… Ради такого вдруг все бросить, да еще и отписав нажитое семье, себе ничего не оставив? Познакомились-то они весной, и полугода не прошло. И когда успели сговориться? Что за чудной сюжет? Добыткова и Девинье. Не могу представить себе этих двоих вместе. Судить, правда, могу только со слов других людей. Словно бы кто-то хочет подсунуть мне пошлую историю, да только сразу видно, как плохо она сочинена. Мертвый голубятник с письмом, богатая купчиха без приданого, неказистый французский художник…»

Иван Никитич свернул на набережную и тут же нос к носу столкнулся с господином, которого сразу с изумлением узнал.

– Господин Виртанен!

– Господин Купря! Вот неожиданная встреча!

– А вы какими судьбами здесь?

– Я часто здесь бываю, – пояснил Виртанен, и Иван Никитич затаил дыхание. Вот сейчас он скажет, что идет к Девинье, признается, что хорошо знаком с ним, что все знает о них с Добытковой. Но черезболотинский художник предложил более простое объяснение:

– Здесь при Академии лучшая в городе лавка художественных принадлежностей.

Тут Иван Никитич заметил, что тот, и правда, держит под мышкой несколько свертков.

– А я, вы знаете, как раз тоже туда иду!

– Неужто и вы решили заняться живописью?

– О, нет, – Иван Никитич замотал головой. – Мне сказали, что я смогу разыскать там господина Девинье. Он мне нужен по делу.

– Вот как? А я думал, что вы незнакомы. Но знаете, я ведь вот только что оттуда. Кроме меня других покупателей в лавке не было. Вам, видимо, неверно указали, что вы там его застанете.

– Как жаль, – несколько растерянно проговорил Иван Никитич. – И что за неуловимый человек этот Девинье!

Виртанен достал часы, посмотрел, аккуратно убрал их в карман и, обдумав что-то, проговорил:

– Я мог бы справиться о нем в Академии, да только уже не сегодня. Мне не хотелось бы опоздать на дневной поезд. Дома есть еще дела, а утром нужно рано встать. Я, знаете ли, собрался за грибами.

– За грибами? Как интересно! Я, признаться, и сам страсть как люблю собирать грибы!

Виртанен снова взял небольшую паузу, чтобы взвесить следующее свое предложение, потом вдруг позволил себе хоть и сдержанную, но вполне теплую улыбку и сказал:

– Если желаете и располагаете временем, я мог бы показать вам места. Вы ведь не так давно в Черезболотинске. Сможете подняться завтра до света?

– Неожиданное предложение, – для вида засомневался Купря. – А, впрочем, места посмотреть было бы недурно! Да и грибы я люблю. Прекрасная закуска! Почему бы, и правда, завтра не отправиться в лес? Погода стоит чудесная!

– Так, значит, договорились? А сейчас, если вы тоже едете уже домой, нам стоит поспешить на вокзал.

Они наняли извозчика. Пока Иван Никитич прикидывал, как бы ловчее расспросить художника о семействе Добытковых, тот, завидев торжественное здание Академии Художеств, принялся читать Ивану Никитичу целую лекцию о русском классицизме. Уже переехали Благовещенский мост, а художник все говорил.

– Вы изрядно разбираетесь в архитектурных стилях, – похвалил Иван Никитич. – Я, признаться, в здании Академии ни разу и не был. Слыхал только, что там по сей день бродит призрак архитектора, господина Кокоринова, повесившегося на чердаке.

Виртанен нахмурился:

– Насколько мне известно, он вовсе не повесился, а умер от водяной болезни. Впрочем, я не любитель обсуждать ни чужую жизнь, ни чужую смерть. Вот вас давеча тоже оговорили в «Черезболотинском листке». Должно быть, это было весьма неприятно. Я взял себе за правило никогда не говорить о том, что мне достоверно не известно. А что до архитектуры… Я не столько знаток, сколько ценитель. Люблю разглядывать примечательные здания. А уж в Петербурге есть на что посмотреть.

– Должно быть, в Черезболотинске вы испытываете настоящий голод по такого рода впечатлениям, – вздохнул Иван Никитич, расстроенный признанием художника о том, что обсуждение других людей ему не нравится. Как теперь расспрашивать его о Добытковой?

– Что ж поделать, – Виртанен покачал головой. – Пришлось оставить Петербург. Впрочем, я часто приезжаю сюда. Нарочно не покупаю ни красок, ни кистей впрок, чтобы всегда иметь повод поехать в лавку и пройтись по набережной. Люблю эти места!

– Так раньше вы жили в Петербурге?

– Да, но изменились обстоятельства. Мне нужны были деньги, и я вынужден был продать квартиру. Я вырос здесь недалеко.

– А господин Девинье нанимает квартиру на Васильевском острове. Вы не знали?

Виртанен равнодушно пожал плечами и замолчал. По дороге до вокзала они больше так и не коснулись волновавших писателя тем. Художник то и дело привлекал внимание Ивана Никитича к тому или другому зданию, говорил об архитекторах и примечательных деталях.

«Ну ничего, – думал Купря. – Сейчас сядем в вагон. Непременно предложу ехать первым классом. Про добытковские деньги, конечно, не стану говорить. А чтобы он из вежливости или из гордости не отказался, скажу, что это издатель оплачивает мои поездки, да денег не считает. Кто же откажется ехать в первом классе да на бархатном диванчике? Там-то я его и разговорю. Как-никак два часа вместе трястись, а за окном все леса да поля. Тут этот любитель архитектуры мигом заскучает».

Но когда прибыли на вокзал, и Иван Никитич предложил первый класс, Виртанен решительно отказался.

– Не обессудьте, если вам угодно, поезжайте в синем вагоне. Я предпочитаю желтые.

Иван Никитич почему-то обиделся. Но взял билет тоже во второй класс.

«Все-таки он гордец. И упрямец», – подумал писатель, а художник, словно прочитав его мысли, сказал:

– Нам два часа трястись. А я, знаете, Иван Никитич, не могу столько времени без дела сидеть.

«Ну все, сейчас в книгу уткнется, и всю дорогу я из него слова не вытяну», – понял Купря. Но художник, разместив не без труда все свои свертки, достал из кармана блокнот, остро отточенный карандаш и с живым любопытством оглядел вагон. Пассажиров набралось достаточно, и он с удовлетворением кивнул. Потом перевел взгляд на Ивана Никитича и спросил:

– Позволите с вас сделать набросок?

– Извольте. А зачем вам? Вы давеча говорили, что портретов не пишете.

– Руку и глаз художнику надобно тренировать постоянно. Дорогой я обычно делаю быстрые наброски. Если ехать третьим классом, то там особенно интересные типажи попадаются. Но вас уж я общим вагоном мучить не осмелился бы. А портретов на заказ я не пишу, это верно. Пробовал по молодости лет, но обидел нескольких человек.

– Изобразили неприукрашенную правду? – вспомнил Иван Никитич разговор в мастерской. – Выходит, Татьяну Добыткову вы написали, потому что она красивая барышня? Ее как ни изобрази, все равно будет хороша?

– Я уступил просьбам ее матери. Да и деньги были нужны. Впрочем, кажется, я уже говорил об этом, – спокойно отвечал художник. Он вырвал лист из блокнота и передал набросок Купре. Черты лица и наклон головы были схвачены точно, вид у писателя на рисунке был слегка озадаченный.

– Благодарю. Пожалуй, вставлю в рамку, любопытная зарисовка получилась, – учтиво ответил Иван Никитич. Художник кивнул, выбрал себе другую натуру и принялся за новый набросок.

Прибыв на черезболотинский вокзал, они распрощались, причем Виртанен не забыл повторить свое приглашение отправиться назавтра за грибами.

Глава 12,

в которой герой заходит в трактир

Распрощавшись на вокзале с художником, Иван Никитич хотел было взять извозчика, чтобы сейчас же ехать в усадьбу Добытковых, да спохватился, что с утра не имел во рту и маковой росинки. Отправиться домой и пообедать? Но после обеда не захочется уже никуда ехать. Иван Никитич оглядел вокзальную площадь и глаза его остановились на вывеске трактира.

«Что ж, ничего дурного не будет, если я загляну туда ненадолго, – решил он. – Так растрясло меня в поезде, что надобно перед визитом в усадьбу немного передохнуть. Выпью, пожалуй, горячего чаю с каким-нибудь пирогом».

Иван Никитич вошел в трактир и уселся за стол в ожидании, когда к нему подойдут. Он давно уже не ездил в Петербург, так что долгая дорога на поезде – пусть сначала и первым классом – а потом и на извозчике несколько вымотала его, так что поначалу ожидание показалось ему даже приятным. Но скоро он обратил внимание, что несмотря на малое количество посетителей, никто не торопится подойти к нему. Половой – длинный белобрысый юнец переговаривался о чем-то с хозяином, поглядывая на Купрю. Писатель поднял руку, подзывая кого-нибудь из них, но те только ниже склонили головы и зашушукались еще тише. Иван Никитич оглядел свой костюм, пригладил волосы и провел ладонью по усам. Все, кажется, было в порядке.

– Любезный! – позвал он. Явился еще один половой, произошло какое-то замешательство. Иван Никитич совсем собрался было уже возмутиться нерасторопностью трактирной прислуги, но тут дверь с шумом отворилась и на пороге явился полицейский пристав. Он звучно протопал в середину зала, оглядел трактирную публику, подкрутил кончики усов вверх и откашлялся. Посетителей в это час в трактире было человек семь или около того. Все это были лица для Купри незнакомые, скорее всего, это и были проезжие люди. Все они поглядели на пристава спокойно и скоро вернулись каждый к своей трапезе. Видимо, и Василий Никандрович не признал никого и, убедившись в том, что ни один из посетителей трактира при виде полицейского не пугается и не делает попытки к бегству, вздохнул, оправил ремень и направился к столику писателя – единственного знакомого ему здесь сейчас черезболотинца.

– Доброго здоровья, Иван Никитич! Позволите присесть с вами?

– Кто же может вам не позволить, Василий Никандрович? – удивился Купря.

Шмыг пожал плечами и опустился напротив.

– А я вот по пути из Петербурга в усадьбу Добытковых решил зайти чайку выпить. Что-то растрясло меня дорогой, – посчитал нужным отчитаться Иван Никитич.

– Так значит, направляетесь к Добытковым? – покивал пристав. – Что они там за суету затеяли? Вчера явились в участок с требованием разыскать их матушку, потом заявили об утопленнике. Я сегодня с утра отправил к ним на озеро двух городовых.

– Катерина Власьевна оставила семье престранное письмо и исчезла… – пустился было в объяснения Иван Никитич, но пристав только отмахнулся:

– Слыхал я про это письмо. Больше вам скажу: даже читал его. Борис Добытков сам мне его явил как знак таинственного исчезновения своей матушки. Ничего странного в этом письме я не усматриваю. Я так думаю, что нашла Катерина себе полюбовника и уехала с ним. Да и давно бы так. Пусть уж бы дети своей жизнью жили. А то висят на ней, как котята. Борис на фабрике шага не сделает, не посоветовавшись с маменькой. Татьяна от каждого жениха нос воротит, лишь бы привычной жизни не менять. Георгий тот и вовсе забот не знает. Объявит, что занят по торговым делам, и шастает по заграницам в свое удовольствие. А дела все Катерина тянет. Да дома еще мужнина сестра помыкает. Марья – здоровая баба, а с дивана не встанет, чтобы хоть на кухне распорядиться.

– О-о, – протянул Иван Никитич, которому семья Добытковых вдруг открылась совсем с нового ракурса. – Я не знал всего этого…

– А что же это вам чаю не несут? Эй, любезный! – крикнул пристав. К ним подошел сам хозяин трактира.

– Подай нам, братец, чаю. Да пирожков что ли каких. Какие у тебя сегодня есть?

Трактирщик открыл было рот, чтобы ответить, но посмотрел на Купрю и промолчал.

– Да что это ты, братец, стал столбом? Или оглох?

– Дозвольте спросить, господин пристав, – проговорил, наконец, трактирщик. – Мы вот тут хотели бы полюбопытствовать. Это с вами писатель Купря? Тот самый?

– Это я, – подтвердил Иван Никитич и на душе у него потеплело. Вот уже и простой трактирщик узнает его. Видно, прав был издатель, когда уверял, что его, Ивана Купри, рассказы могут быть интересны самой широкой публике, даже и простой. Иван Никитич приветливо взглянул на трактирщика, но тот смотрел только на полицейского.

– А как же это, господин пристав, разве не должны вы его в острог отправить? Ведь ежели он одного человека давеча убил, так ведь может нынче и другого порешить…

– Что-о? – взревел Василий Никандрович, грохнул кулаком по столу, поднялся на ноги и в момент ухватил трактирщика за грудки. – Ты что несешь, подлец? Да это тебя надо сейчас в острог!

Шмыг перехватил трактирщика за шиворот, развернул лицом к Ивану Никитичу, который был испуган никак не менее бедного мужика.

– Запомни, морда твоя кабацкая! Вот сидит перед тобой Иван Никитич Купря, знаменитый в Петербурге литератор. Через его писательские таланты скоро всему Черезболотинску слава сделается. А ежели кто его тут незаслуженно будет обижать, так он может нас и ославить на всю империю. Смотри, да запоминай хорошенько! Да гордись, что он в твой шалман заглянул!

– Прощенья просим! А как же в газете пропечатано было? – повторял трактирщик, кланяясь, понуждаемый крепкой хваткой полицейского.

– А газеты надо свежие читать! – наставлял пристав, – Что во вчерашней пропечатано, то, может, сегодня уже и неправда.

Он, наконец, отпустил, бедолагу и тот тут же исчез. Но уже через мгновение на столе появился не только чай, но и графинчик водочки, и тарелки с балыком и солеными огурчиками, и расстегаи с рыбой.

– Да я бы только чаю… – беспомощно проговорил Иван Никитич. Вся сцена показалась ему пугающей и до крайности неприятной. Выходит, его не желали здесь обслуживать, потому что прочитали в «Черезболотинском листке» о его аресте после смерти Карпухина. А как же опровержение? То, которое аршинными буквами! Или здесь тоже считают, что дыма без огня не бывает? И как же теперь? Сколько еще людей в городке останутся при мнении, что Иван Купря – столичный душегуб? Не желая показать, как его удручает то, что произошло, Иван Никитич наполнил рюмки и предложил помянуть покойного Карпухина.

– А что, Василий Никандрович, его наследники еще не объявились?

– Приехала его сестра. Она уже наняла душеприказчика и дом выставляет на продажу.

– Ах вот как… А скажите, нельзя ли будет посмотреть, не осталось ли на голубятне остатка письма, обрывок которого покойник сжимал в руке? Помните, Лев Аркадьевич нашел?

Пристав нахмурился, налил еще, потянулся за расстегаем.

– Да еще и эта история со Львом Аркадьевичем. Одного не пойму: как Ивлин успевает обо всем прознать чуть не раньше меня? Ведь я только кабинет осмотреть успел, а он уже об ограблении в «Листок» статью настрочил!

– О каком ограблении?

– Так вы, стало быть, еще не слыхали?

– О чем?

– О том, что сегодня ночью в кабинет к доктору кто-то влез. Тут все одно к одному: у Добытковых утопленника ищут, а вот пожалуйте еще и ограбление. И куда этот город катится? У меня и людей столько нету, чтобы два безобразия одновременно рассматривать. Борис Добытков на лодке по озеру плавает с двумя городовыми, доктор Самойлов вокруг ограбленного госпиталя бегает, а я за всеми поспевай. Цирк какой-то устроили.

– Это он бегает, чтобы успокоиться, – припомнил Иван Никитич. – В древности человек убегал от хищника. Доктор говорит, что если попрыгать или побегать, то организм легче понимает, что опасность миновала.

Пристав посмотрел на писателя, как на малое заигравшееся дитя, и сказал вдруг:

– Одна надежда, что сентябрь холодным будет.

– А при чем тут, позвольте узнать, сентябрьская погода? Или это вы имеете в виду, что в «Черезболотинском листке» и о погоде тоже врут?

– Это я имею в виду, что дачники начнут возвращаться в Петербург, и порядка в городе станет больше. Тут с осени до весны каждый черезболотинский житель у меня на виду, не забалуешь. Свои бы не стали доктора грабить, это кто-то из приезжих. Была уже тут как-то раз похожая история. За морфием влезли.

– А что если все эти происшествия как-то связаны между собой? Вы этой связи не усматриваете, Василий Никандрович? Ведь смерть Карпухина и отъезд Катерины Добытковой, почитай, в один день приключились. А с ней и французский художник пропал из усадьбы, никого не уведомив и оставив на берегу озера всю свою одежду и клочья бороды. А теперь вот еще и врачебный кабинет кто-то ограбил?

Пристав долил остатки водки в рюмки, покачал головой и подвел итог:

– Дело Карпухина закрыто, там налицо несчастный случай. Наследница ко мне претензий не имеет. Купчиха Добыткова отбыла, оставив письмо. Ничего подозрительного в ее отъезде не усматривается. А что до вещей на берегу и кражи из лечебницы – в этих двух случаях ведется расследование. Вы, господин писатель, если угодно, пишите об этом роман и в нем какие вам пожелается связи между всеми этими событиями усматривайте. А у меня все должно быть по инструкции. Ваше здоровье!

Он выпил, крякнул, хрустнул соленым огурцом, поднялся на ноги, погрозил кулаком трактирщику и направился к дверям. Иван Никитич остался сидеть в растерянности и в то же время в крайнем воодушевлении: экий сюжет завязывается! И все же: бедный Лев Аркадьевич! Уж не пострадал ли он? Иван Никитич решил было немедленно ехать к Самойлову, но потом вспомнил о своем обещании Добытковым. «Заеду сначала к ним, это ведь ненадолго. Всего-то и сказать, что Девинье я по его адресу не застал, – подумал он, – А потом сразу к доктору!»

Глава 13,

в которой герой проводит вечер в усадьбе

Иван Никитич взял извозчика и отправился в усадьбу Добытковых.

Горничная сначала задержала Купрю в передней, но потом провела сразу в столовую, где другая девушка уже поспешно накрывала для него рядом с Марьей Архиповной.

– Садитесь, Иван Никитич к столу! Да не стесняйтесь! Борис сказал мне, что вы должны дневным поездом из Петербурга приехать, и велел вас встретить и накормить обедом. Я уж подумала, что вы не поспели на поезд, и велела накрывать для меня одной. Садитесь же, голубчик!

Сегодня Марья Добыткова предстала перед гостем без нелепого чепца и не в халате, хотя ее платье показалось Ивану Никитичу, пожалуй, слишком теплым для августовского вечера. Больше за столом никого не было. Иван Никитич из вежливости стал отказываться, но возражения не были приняты, так что он сел к столу и получил тарелку отличной щучьей ухи.

– Как вы себя чувствуете сегодня, Марья Архиповна? – спросил он учтиво. На протяжении ухи, а потом и тушеной в сливках с грибами курочки с картошкой, приправленной зеленью, да с квашеной капусткой он слушал подробное описание того, как хворает и чем лечится госпожа Добыткова.

– А где же Борис Савельевич? – спросил он, когда тарелки убрали и накрыли к чаю.

– Племянник пропадает где-то на озере. Еще вчера Боренька вызвал полицейских. – Марья Архиповна поднесла платок к глазам и понизила голос. – На берегу нашли оставленный мужской костюм и ботинки. А сегодня с утра двое городовых плавают там на лодке с сетью и с баграми, ищут что-то. Предполагают утопление.

– Но кто же там утоп? У вас, должно быть, есть уже какие-то догадки? Ваши люди, надеюсь, все живы-здоровы?

– Кто утоп? По всему выходит, что какой-то мужчина. Одежда-то найдена мужская. Должно быть, кто-то чужой. Может, беглый.

Марья Архиповна сморщилась и отвернулась. Полиция и возможный утопленник представлялись ей, очевидно, темой не совсем приличной, не подходящей к застолью. Потом она сменила выражение лица и предложила:

– А не желаете ли, Иван Никитич, смородиновой наливочки? Мы сами делаем. Так хорошо к чаю идет! Я велю подать. Вы непременно должны попробовать!

Подали наливку. Скоро щеки Марьи Архиповны зарумянились, она позволила себе откинуться на спинку стула и заговорила:

– Ах, любезный Иван Никитич! Не сочтите меня черствой женщиной. Катерина покинула нас. Боренька с утра на озере в поисках утопленника. Танечка сначала была с ним, а сейчас так утомилась, что отправилась к себе, чтобы прилечь, не найдя в себе сил даже пообедать. А я вот сижу здесь, обедаю и пью чай с наливкою… Да, я не могу найти в себе душевных сил переживать о судьбе неизвестного мне утонувшего человека. Да и был ли он…

– А что если это был ваш французский художник, господин Девинье?

– Ах нет! С чего бы ему лезть в воду? За все лето я ни разу не видела, чтобы он купался или хоть бы выходил на берег, кроме как с мольбертом. Нет, это не он. И что мне до него? Я переживаю о бедной Катерине. Мне не дает покоя мысль, что мы могли ее спасти. И я ведь говорила с ней, но она только махнула рукой, как всегда. Сказала, что не понимает, отчего я завела подобный разговор. Я, конечно, обиняками говорила, но все же…

– Уж не думаете ли вы, что это ее ищут на озере? – не понял Иван Никитич. – Но вы же сами сказали, что разыскивают мужчину, судя по найденной одежде. Вы говорите, что хотели предостеречь Катерину Власьевну, спасти? Но от чего?

– От того страшного решения, которое она собирается принять.

– Вы все еще полагаете, что она хочет наложить на себя руки? Но почему вы так уверены, что она приготовилась к такому непоправимому шагу? Ведь ничто на это не указывает.

Марья Архиповна вздохнула, поерзала на стуле, посмотрела на Ивана Никитича.

«Э, голубушка, да вам что-то еще известно!» – понял Купря. Марья Архиповна оглянулась на стоящую у двери горничную, покачала головой и сказала:

– Идемте, Иван Никитич, я вам покажу комнату Катерины Власьевны. Из ее окон чудесный вид на озеро.

Вслед за Добытковой, Иван Никитич прошел через столовую и гостиную к лестнице и поднялся на второй этаж. У Катерины Власьевны здесь были две смежные комнаты: из чисто прибранной спальни дверь вела в маленький кабинет, действительно, выходящий окном на озеро. На столе все еще были разложены какие-то бумаги и книги. На стенах висели пейзажи, Ивану Никитичу показалось, что в одном или двух он узнал руку Виртанена.

– Я кое-что хочу рассказать вам, – проговорила Марья Архиповна нерешительно. – По секрету. Мне неловко будет об этом говорить, но я хочу, чтобы вы поняли. Вы в нашем доме успели зарекомендовать себя как человек деликатный. Сейчас мне никто не верит, но вот вы увидите…

Был один случай. Пару месяцев тому назад. Как-то я зашла к Катерине, уж и не помню зачем. Вероятно, мы хотели обсудить, что приготовить к обеду или что-то в этом роде. Вдруг меня замутило и закружилась голова. Со мной, знаете ли, бывает такое. Лев Аркадьевич говорит, что это кровяное давление. Катерина велела мне прилечь на ее кровать и отдохнуть, прежде чем отправляться к себе. Она заботилась обо мне. Обо всех нас. Сначала она немного посидела рядом. Но потом сказала, что ей нужно закончить какое-то письмо, чтобы успеть отослать его до вечера. И вот представьте: я осталась лежать вон там, на ее кровати, а она прошла к столу, села здесь лицом к окну и принялась за то свое письмо.

– И что же случилось? – спросил Иван Никитич, потому что Марья Архиповна прикусила губу и замолчала.

– Мне неловко признаваться… Я сделал это без умысла. Я не имею привычки читать чужие бумаги, но тогда… Это объясняется, вероятно, тем, что мне было дурно: кружилась голова и я не совсем отдавала себе отчет в том, что делаю.

– Вы нашли какие-то письма?

– Нет-нет, не письма. Письма я бы читать не стала. Я хотела лечь удобнее и просунула руку под подушку. Там было что-то твердое, я подумала, что это книга и достала, чтобы посмотреть. Но это была тетрадь. Толстая тетрадь в картонной зеленой обложке. Я, не думая, раскрыла ее на исписанной странице. Я стала читать, не поняв поначалу, что это личное. А как только поняла, так сразу усовестилась и убрала тетрадь обратно под подушку. Катерина ничего не заметила, она так и сидела ко мне спиной.

– И что же вы успели прочесть? – спросил, затаив дыхание Иван Никитич.

– Немного. Она писала про чудесный сад. Как и в последнем письме.

Запись из дневника Катерины Власьевны Добытковой, сделанная ею 9 февраля 1900 года

…теперь эта мысль, этот образ следует за мной неотступно. Дорожка среди цветов всех оттенков и форм, увитые розами шпалеры. Мостик над водой. Оставить дела, отбросить так утомившие меня заботы обо всех, обо всем. Пройти по этой дорожке среди цветов, впервые чувствуя себя беззаботной и легкой. Но разве можно? Нет, грешно и думать об этом. Но как представлю себе этот райский сад, полный чудесных цветов, то хочется бросить все. Бросить одним днем, чтобы никто не остановил меня. Одна мысль об избавлении от всего, что тяготит меня, придает мне сил проживать каждый новый день в надежде, что однажды я решусь на этот шаг. С самого детства нас учат, что подобный поступок недопустим, но разве недостаточно я сделала для ближних своих? Порой мне кажется, что мое присутствие тяготит их, что не будь меня, они жили бы иначе, лучше для них. Да и правильно ли я делаю, живя все только чужими заботами, отринув все мои желания? Почему мне так страшно решиться?

– Катерина тосковала, Иван Никитич, и была так отягощена заботами, что, оказывается, только и мечтала об избавлении от всех тягот. Я тогда была сильно потрясена, хотя и постаралась не показать этого. Когда она окончила свое письмо и снова подошла ко мне, дневник был спрятан под подушкой, а я вполне уже взяла в себя в руки. Я тепло обняла ее и положила себе непременно делать за нее хотя бы часть распоряжений по дому. Но вы видите, мое здоровье так слабо, что я едва ли могла стать ей хорошей помощницей.

– И вы совершенно уверены, что Катерина Власьевна писала о настоящем райском саде и представляла себе так свою загробную жизнь? Вы не думаете, что она описала сад при каком-нибудь монастырском подворье?

– Вы правы в том, что при монастырях часто разбивают прекрасные сады. Но не забывайте, что там, в той записи, были строчки о греховности этих ее мечтаний. Что за грех любоваться монастырскими садами?

– Мечтать о райском саде тоже не грех. Но разве человек, наложивший на себя руки, удостоится пребывания в раю?

– Я думала об этом, когда мы получили то, последнее письмо, – ответила Марья Архиповна со вздохом. – Но признаться, не нашла ответа. Я даже пыталась разыскать ту тетрадь. Но ее нигде не было.

– О-о! – проговорил Иван Никитич, к которому пришла неожиданная идея. – Это, право же, навело меня на воспоминания об одном сюжете из книги. Скажите, Катерина Власьевна любила читать?

Марья Архиповна пожала плечами, потом все же кивнула.

– Вы позволите? – Иван Никитич подошел к стоящему здесь же, в кабинете, книжному шкафу, открыл застекленную дверцу и погрузился в изучение библиотеки хозяйки.

– Иван Никитич, не томите же! Скажите скорее, о какой книге вы говорите! Вы полагаете, в одной из книг мы отыщем разгадку? Или подсказку? – Марья Архиповна стояла теперь рядом с Купрей и старалась проследить за его взглядом, скользящим по книжным корешкам, чтобы угадать ход его мыслей.

– Да нет, это, право, безумная мысль, – покачал головой Иван Никитич. – Вы знаете, я ведь писатель и читаю довольно много. Невольно на ум приходят самые невероятные сюжеты из прочитанных мною историй…

– И все же расскажите! – настаивала хозяйка. – Я и сама натура мечтательная. Я люблю читать новые книги, особенно, когда есть уже рекомендации, когда автор уже сделал себе имя.

– Скажите, Марья Архиповна, а вы читали Стивенсона?

– Как? Стивенсон? Не припоминаю. Из англичан мне больше всех нравится Грандисон.

– Нет-нет, это совсем другой писатель. Роберт Стивенсон. У него есть одна вещь, точнее сказать несколько рассказов о принце, который путешествует инкогнито. Однажды он узнает о клубе, в который принимают тех, кто желает покончить с собой. В клубе их избавляют от необходимости делать это самим. По воле игральных карт один из членов этого клуба становится убийцей, другой – жертвой. Что если Катерина Власьевна прочла об этом, приняла вымысел за чистую монету и отправилась на поиски этого клуба? Или, может, она узнала о том, что кто-то решил воплотить в жизнь замысел Стивенсона и на самом деле учредил клуб самоубийц?

– Вы думаете, такой клуб существует? Но это было бы просто ужасно! Я, признаться, не люблю читать такие кровавые драмы! – воскликнула Марья Архиповна.

– О нет, повествование ведется скорее в ироническом ключе, – постарался успокоить даму писатель.

– Ироничное повествование о таких трагедиях? Что за жуткие нравы у них там, в Британии! – Марья Архиповна была искренне возмущена, но Иван Никитич не сдавался:

– Если бы вы прочли, вы поняли бы, в чем заключается соль повествования…

– О какой книге вы говорите? – за спором Купря не заметил, как в комнату вошла Татьяна Савельевна. – Добрый вечер, Иван Никитич! Вы уже вернулись из Петербурга? Я услышала ваш голос из матушкиной комнаты и подумала, что вы приехали с новостями!

– Увы, мне не удалось застать дома господина Девинье, – покачал головой Купря. О том, что ему рассказал дворник он решил пока умолчать. Дочери вряд ли приятно будет узнать о тайных визитах к французскому художнику некоей барыни, похожей на ее мать. В конце концов, дворник мог и ошибиться. – Я узнал только, что француз уже несколько дней не появлялся у себя на квартире. У вас, надо признать, больше новостей, чем у меня: и полиция ведет розыск на озере, и вот еще тут…

Иван Никитич осекся и перевел взгляд на Марью Архиповну. Та порозовела щеками и опустила глаза.

– Тетушка? – забеспокоилась Татьяна. – Вы что-то вспомнили?

– Ах, Танечка, я знаю, ты всегда прощала мои слабости. Я ведь и не желала ничего выведывать. Я всегда стыдилась того случая. Но теперь, в сложившихся обстоятельствах, превозмогла себя и решилась рассказать. Дело в том, что я однажды случайно, ненароком прочла несколько строк из дневника твоей матушки.

Татьяна вскинула глаза на тетушку, сжала на груди руки.

– Она писала о том, как устала, и как тяготит ее бремя забот о деле покойного мужа, моего брата, и уже тогда упоминала отдых в райском саду. Как я виновата перед вами, что недостаточно серьезно отнеслась к этим ее словам! Ведь я давно уже знала, какая ужасная мысль вселилась в ее голову.

Марья Архиповна закрыла лицо платком. Иван Никитич не сводил глаз с Татьяны. Кажется, откровенность тетушки совсем не впечатлила ее. Напротив, в уголках губ затаилась как будто усмешка.

«Эк она смотрит на свою тетку! – удивился Купря. – Словно на малого ребенка, которого жаль, но которому не разъяснить его малоумия. Ведь что-то она знает! Да почему же молчит?»

– Татьяна Савельевна! – Иван Никитич решился говорить открыто. – Вас как будто совсем не убедил рассказ вашей тетушки. Быть может, вы тоже припомнили что-то…

– Да, припомнила. Матушка была небрежна со своим дневником. Впрочем, думаю, она просто доверяла нам. Знала, что мы личного читать не станем.

– Но вы прочли? – догадался Иван Никитич. Марья Архиповна тотчас перестала всхлипывать и отняла платок от лица.

– Танечка, так ты тоже видела этот дневник?

– Также ненароком, всего полстранички. У нас тогда была портниха, и я зашла к матушке, чтобы посоветоваться насчет цвета ленты… впрочем, сейчас это неважно. Ей самой к портнихе выходить было недосуг, но она сказала, что у нее на одном платье обтрепался подол, и его надо наново подшить. Матушка пошла доставать это платье из шкафа, а я как раз стояла подле ее стола и не думая, просто между делом опустила глаза и заглянула в открытую тетрадь.

Запись из дневника Катерины Власьевны Добытковой, сделанная ею 16 августа 1900 года

…его присутствие изменило мою жизнь. Не могу поверить, что никто, ни одна душа не догадывается об этом. Фернан входит в дом, сидит за столом с ними. Говорит с Марьей, с Танечкой, с Боренькой. Они смотрят на него и ни о чем не догадываются. Должно быть, я хорошая актриса. Или же их внимание поглощено другим. Простят ли они меня? Могла ли я думать, что все так обернется? И сколько новых сил придает мне этот человек! Ему все просто, все дозволено. Что они скажут, когда узнают? Будет ли мне стыдно? Что они скажут о нем? Изменят ли свое мнение обо мне? Надеюсь, доверие между мною и детьми не будет потеряно…

– Потом матушка принесла то свое платье, а я бросилась вон из комнаты. Не знала, как и смотреть на нее. После даже стала думать, что я могла неверно понять ее записи. Я ведь читала рассеянно, не думая, что раскрою ее секрет. И я… да, сознаюсь, потом я искала дневник, когда матушки не было в усадьбе. Мне не верилось, что она и такой, как этот нелепый француз могут… Но матушка, верно, спохватилась, что такие откровения оставила на виду, и спрятала дневник хорошенько.

Иван Никитич, размышляя, прошелся по комнате. Взгляд его скользил по золотистым корешкам книг на полках, спокойным пейзажам в рамах, аккуратно расставленным на столе письменным принадлежностям, со вкусом выбранной мебели, покойному виду за окном.

– Ваша матушка вдовствовала уже многие годы, – заговорил он. – Она могла бы, мне думается, еще составить свое счастье в повторном браке. Но все, что я слышал он ней, свидетельствует о том, что это мало интересовало ее.

– Мой брат, царствие ему небесное, был несдержанным человеком, – вздохнула Марья Архиповна. – Савелий чужого мнения не терпел, чуть что не по нем, кричал, бранился, мог и руку поднять на того, кто ему перечил. Хлебнула с ним горя Катерина, чего уж теперь скрывать-то, когда столько лет прошло. Еще и пить начал в последние годы. Потом его удар хватил. Через год стали ездить сюда местные господа. Катерина – хоть и не молода, а была богатая вдова. Но она сказала, что теперь сама себе будет хозяйкой.

– Так и было! – Татьяна даже топнула ногой. – И вдруг весной появляется этот ее Фернан! Этот проклятый Девинье!

– Не богат, не хорош собой, даже, насколько я понял, не слишком обходителен, – все так же задумчиво проговорил Иван Никитич, меряя шагами комнату. – Все это, право же, странно. Нелюдимый художник и занятая делами купчиха. Он ведь и по-русски толком не говорил, а Катерина Власьевна, по вашим словам, не владела французским. Как же у них все сладилось, ума не приложу.

В дверь стукнули, явился Осип Петрович. Он доложил, что Борис Савельевич вернулся с озера, что полицейские ничего подозрительного не обнаружили, но найденный давеча мужской костюм увезли в участок.

– Борис Савельевич просит Ивана Никитича спуститься, – Осип выглядел опечаленным, так что по пути к столовой Иван Никитич даже спросил его:

– А что, любезный, ты полагаешь? Вправду ли на озере кто-то утоп? Уж не французский ли художник?

Осип, спускаясь по лестнице впереди гостя, чтобы указать ему дорогу, приостановился, обернулся.

– Дался вам это француз. Не об том беспокоитесь.

– А о чем следовало бы беспокоиться?

– Знамо дело, о барыне нашей, о Катерине Власьевне. Хорошая она женщина.

«Хорошо, что он не сказал «была»», – отметил Иван Никитич и удержал управляющего за рукав:

– Погоди, любезный! А что если это все же художник? Что если он сбил вашу барыню с толку, голову ей задурил?

– Еще кто кому задурил! – хмыкнул Осип Петрович и в глазах его промелькнуло что-то затаенное.

«И этот что-то знает!» – понял Иван Никитич.

– Скажи-ка еще, братец, это ведь ты отвозил Катерину Власьевну в Петербург тем вечером? Как раз тогда, когда она пропала. Ты куда ее отвез-то, помнишь?

– Как не помнить? На квартиру ейную, куда ж еще.

– И как она была, барыня-то твоя? Весела или печальна? Может испугана?

Осип Петрович молча пожал плечами, давая понять, что весь этот разговор ему непонятен и неинтересен.

– А может, ее встречал кто? Или она кого ждала? Ничего она тебе не говорила?

– А что ей передо мной душу выворачивать? Чай я ей не духовник. По делу если только разговаривали.

– А не слыхал ли ты, что у барыни была тетрадка? Толстая, в зеленом твердом переплете? Не видал? Ты грамоте-то обучен?

– Обучен, как же. Да только в хозяйские бумаги мне лезть не положено, – сурово отвечал Осип Петрович, высвободил рукав из пальцев Ивана Никитича и пошагал вниз по лестнице.

Борис сидел у окна, на столике рядом стояла уже початая бутылка вина и закуски.

– Присоединяйтесь к моему легкому ужину, Иван Никитич! – пригласил он.

– Да я ведь только что имел удовольствие отобедать с вашей тетушкой! – слабо воспротивился Купря.

– Не отказывайтесь, прошу вас! – Борис выглядел уставшим и расстроенным. – Я ведь, вы знаете, весь день проплавал по озеру в лодке с двумя полициантами. Утомился и от их общества, и от всей этой неразберихи. Стыдно признаться, я ждал, что на дне обнаружится тело какого-нибудь несчастного. Хоть бы даже этого Девинье. Это разъяснило бы хоть что-то. Но утопленника не найдено, так что одежда на берегу только запутывает все дело. Поговорите со мной, прошу вас. Мне решительно не к кому обратиться за советом. Я написал брату Георгию, но сколько еще будет идти письмо!

Иван Никитич подсел к столу, принял из рук хозяина наполненный бокал, подцепил кусочек балыка и пустился в рассказ о том, что ему удалось узнать в Петербурге о Девинье. Окончив это недолгое повествование, он вздохнул и сказал:

– Не забывайте, Борис Савельевич, я в вашем доме, да и в городе человек новый. Вы знаете, я не имел чести знать ни вашу матушку, ни господина Девинье.

– Девинье… – Борис покачал головой. – Я всегда полагал, что он был матушкиной игрушкой. Сюда на лето приезжает много дачников. Иногда матушка сближалась с той или другой семьей, приехавшей на отдых. Но за лето все ей надоедали. Ей было интересно узнавать новых людей. Фернан Девинье появился у нас, кажется, еще весной, и я полагал, что осенью он исчезнет, а к Рождеству мы уже едва будем помнить его имя. Кстати, пристав собирается написать запрос о французе в Васильевскую полицейскую часть, да только все это не быстро делается. Он занят, говорят, сейчас тем, что кто-то влез ночью в кабинет к доктору Самойлову.

– Доктор! – Иван Никитич даже подскочил на месте. – Вы не слыхали, все ли с ним благополучно? Я, признаться, только днем узнал об ограблении. И как я мог сейчас забыть? Мне непременно надо ехать теперь к нему!

Глава 14,

В которой наш герой навещает доктора

На коляске, любезно предоставленной Борисом Савельевичем, Иван Никитич мигом докатил до больницы. Все окна там были темны, ничего не оставалось, как ехать к доктору домой. По дороге Иван Никитич уже вполне успел убедить себя в том, что его другу крепко досталось при нападении на его кабинет.

«Почему я не расспросил как следует пристава о том, что случилось? Эх, и зачем я только поехал к Добытковым, да еще остался там на обед! – сокрушался Купря. – Что если бедный Лев Аркадьевич лежит весь день один и некому даже позаботиться о нем?»

Доктор отворил дверь сам, чем немало успокоил своего приятеля.

– Лев Аркадьевич, дорогой! Как я рад видеть вас в добром здравии! – воскликнул Купря. – Не застав вас в больнице, я уже черт знает что вообразил себе!

– Напрасно. Я не пострадал, – бодро отвечал Самойлов, широко открывая дверь и впуская писателя в дом. – Злоумышленник пробрался в мой кабинет, видимо, еще ночью или ранним утром. Когда я пришел, сестра уже заметила разбитое окно и послала за городовым. Сразу было видно, что урон нанесен небольшой. Я поначалу даже подумал, что вора спугнули. Он открыл шкаф и разбил три или четыре склянки.

– Пристав – я случайно встретил его в трактире – полагает, что это был приезжий человек, – рассказал Иван Никитич. Лев Аркадьевич в ответ напустил на себя загадочный вид и со значением молчал, пока писатель устраивался на диване.

– Или вы кого-то подозреваете? – насторожился Купря.

– Я поначалу решил, что вор залез за морфием. Врачебные кабинеты нередко пытаются ограбить. У нас уже был как-то подобный случай. Я попросил сестру проверить все по описи. Как ни странно, ничего не пропало, если не считать пары разбитых бутылочек с простыми микстурами. Тут как раз явился наш славный Василий Никандрович, и при виде его мне в голову тотчас пришла одна идея.

Тут ровно та же идея осенила и Ивана Никитича, он вскочил с дивана, ахнул и прикрыл рот ладонью.

– Вижу, и вы о том же подумали! Уж не прознал ли злоумышленник, что я взял улику из карпухинского дела и держу ее у себя в кабинете. Я обыскал весь свой стол, пересмотрел все бумаги. И моя догадка подтвердилась!

– Вор влез в кабинет, чтобы украсть обрывок письма? – Иван Никитич опустился обратно на диван, схватил и принялся от волнения терзать вышитую подушку. – Но зачем? Там ведь решительно ничего нельзя было прочесть!

– Вор мог об этом и не знать. Очевидно, он полагал, что эта записка может уличить его или кого-то замешанного в этом деле.

– Но если это так, то… – Иван Никитич во все глаза смотрел на Самойлова, – то это значит, что Карпухин мог слететь с голубятни вовсе не из-за того, что просто поскользнулся. Накануне вечером некто явился к нему и попытался отобрать письмо. Карпухин воспротивился, и тогда этот некто силой вырвал у него письмо и столкнул несчастного с высоты на землю. Или он упал в то время, как они боролись. И только уже потом неизвестный обнаружил, что завладел только частью письма. Откуда бы иначе злоумышленник мог узнать о существовании этой записки?

Доктор ходил по комнате, заложив руки за спину, и обдумывал то, что сказал писатель.

– Эта версия и мне приходила в голову, – согласился он, наконец. – Она представляется довольно убедительной. Впрочем, теперь уж мы вряд ли узнаем, что там произошло в тот день и что было в том письме.

Купря заерзал на диване, запыхтел.

– Нехорошо вам, Иван Никитич? – с некоторым злорадством спросил Лев Аркадьевич. – А и поделом! Сознавайтесь, сколько выпили уже сегодня?

– Я? Да разве ж я пил? Только немного водочки в трактире вместе с приставом – я вовсе и не собирался пить, но там такой казус произошел, я позднее вам расскажу. Потом, правда, выпил еще немного смородиновки с Марьей Архиповной. Как было ей отказать? Ну а с Борисом Савельевичем самую малость французского вина. Но это к делу никакого отношения не имеет! Вот вы сейчас говорите, что мы не узнаем, что было в той Карпухинской записке. А что бы вы сказали, если бы такая возможность была, да только надо было бы для этого поступиться своими нравственными принципами?

– О-о, да вы, видно, в той стадии опьянения, когда начинаются моральные терзания, – доктор налил стакан воды и поставил перед писателем. – Французы советуют выпивать столько же чистой воды, сколько алкоголя. Говорят, тогда и похмелья не будет.

– Да нет же, я серьезно! – обиделся Иван Никитич, но воду выпил. – Мне по чистой случайности досталось одно письмо. Оно… одним словом, оно не мне адресовано. Я и не собирался его читать. Но теперь, узнав, что кто-то охотился за той, первой запиской, я теряюсь и не знаю, не будет ли правильным его прочесть.

– Почему вы не отдали письма адресату? – не понял доктор.

– Адресат исчез.

– Почему не вернули письма написавшему?

– Потому что его уже нет в живых.

– Та-ак… – Самойлов прошелся по комнате, скрипя половицами, потом встал напротив Купри, взялся обеими руками за спинку стула и учинил допрос:

– Письмо адресовано купчихе Добытковой? Катерине Власьевне? Или пропавшему французу, которого сегодня искали на озере?

– Купчихе. С пометкой: передать в ее собственные руки.

– А писал письмо покойный Карпухин? Так как же оно попало к вам?

– По случайности. Я не хотел письма забирать. Возмутился только тем, до какого затрепанного состояния голубятник довел сборник моих рассказов. Заметил его ненароком на столе и забрал. А письмо уже дома увидел, когда оно из книжицы выскользнуло. Если бы я знал, что Карпухин тогда уже мертвый на дворе лежал, я бы, конечно, не притронулся к его вещам.

– И где же теперь это письмо?

Иван Никитич тяжело вздохнул, заглянул в пустой стакан. Потом полез все-таки во внутренний карман пиджака и достал конверт, который весь день проносил с собой. Лев Аркадьевич с осторожностью взял его из рук приятеля, покрутил, посмотрел на свет, как когда-то делал и сам Иван Никитич.

– Еще вчера я не решился бы этого предложить, – сказал он задумчиво. – Но сегодня, узнав, что кто-то не на шутку боится содержания записок покойного Карпухина, я предлагаю поступить не по совести, но прислушавшись к доводам разума. Да, вскрывать чужие письма – постыдное занятие. Но если, прочтя его, мы сможем узнать причину гибели голубятника, то разумно будет все же прочесть это письмо. Мы вскроем его аккуратно.

Лев Аркадьевич положил конверт на стол и отправился в другую комнату. Скоро он вернулся со спиртовкой, поджег фитиль, и поставил сверху плошку с водой.

– Попробуем вскрыть конверт, не надрывая бумаги, с помощью пара, – пояснил он. Оба приятеля уставились на воду.

– Если не смотреть, она как будто закипает быстрее, – поделился Иван Никитич.

– Это открытие тянет на Нобелевскую премию, – хмыкнул доктор. – Я, признаться, ждал вас раньше. Ивлин успел разместить в «Черезболотинском листке» короткий очерк, посвященный краже в лечебнице. Он, конечно, ничего не знал о записке Карпухина, так что написал как всегда неправду: мол, произошла очередная кража морфия.

– Я не читал сегодня «Листка», – рассказал Иван Никитич. – Утренним поездом ездил в Петербург по поручению Добытковых.

– Позвольте, с какой стати они гоняют вас с поручениями?

– Я ездил, чтобы разыскать этого их художника, господина Девинье. Он мне и самому нужен. Я ведь рассказывал, кажется, что Сладков готов оплатить мне статью о нем. Таинственный художник, что скрывается от всего города в усадьбе богатой купчихи и пишет прекрасные пейзажи.

– И что же Девинье?

– Я его не застал. По словам дворника, он уехал три дня назад. Как и Катерина Власьевна, заметьте. Зато на возвратном пути я столкнулся с Виртаненым. Случайностью это не назовешь: мы встретились на пути в художественную лавку, где я надеялся расспросить о французе.

Тем временем вода в плошке забурлила, доктор взял конверт и принялся водить им над паром туда и сюда. Бумага стала влажной и мягкой. Он поддел кончиком ножа клапан конверта, осторожно провел вдоль.

– Voilà!

На стол выпал сложенный пополам лист. Доктор и писатель склонились над ним.

«Катерине Власьевне Добытковой в собственные ее руки от Петра Порфирьевича Карпухина. Последнее предупреждение! Ежели после всех снесенных грубостей не будет мне выплачена назначенная мною денежная сумма, то предам огласке все ваши проделки. Вознеслась ты, Катерина, и город позоришь. Сама будешь во всем виновата. И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался. Ежели деньги мне не будут выплачены в три дня, то все, что я видел, я запишу и передам записки свои Артемию Ивлину. Уж он-то разберется, как с ними поступить. Три дня тебе назначаю, а там не плачь! П.К.»

Иван Никитич и Лев Аркадьевич обменялись потрясенными взглядами.

– Вот уж не думал, что самые скандальные наши догадки подтвердятся! – покачал головой доктор. – Так стало быть это правда: Карпухин шантажировал Катерину Добыткову? Денег с нее требовал за молчание! И в каком пошлом, грубом тоне!

– А она, видно, отказывалась платить, гнала его в шею. Тут вот он пишет о «снесенных грубостях», – Иван Никитич снова и снова перечитывал записку. – Так все дело в художнике? Мне ведь и дворник с Васильевского острова сказал, что квартиру для Девинье богатая барыня нанимала и иногда ходила к нему. Лица он в подробностях не разглядел под вуалью, но по описанию она похожа на Добыткову: высока ростом, спокойного нрава, хорошо одета.

– Так стало быть, Добыткова крутила роман с Девинье… – несколько разочарованно проговорил Лев Аркадьевич. – Невелика была бы тайна. Сплетен много поползло бы по городу, это бесспорно. Но на скандал эта новость не тянет. Катерина Власьевна супружеской верности не нарушает, она вдова. Да и богата. Богатым многое прощается. Не убивать же из-за такой сплетни Карпухина.

– «Запишу то, что я видел…» – прочел вслух Иван Никитич, а потом снова и снова повторил эту фразу.

– Да что это вас, батенька, заело, как старый граммофон? – фыркнул Лев Аркадьевич.

– А помните, мы с вами как-то предположили, что Карпухин мог пострадать из-за чего-то, что он увидел со своей голубятни?

– Похоже, так и вышло.

– Так как же он мог увидеть, что Добыткова встречается с Девинье? Усадьба-то на озере, далеко от Луговой, где покойник жил.

– Ну, так, может, он в городе их увидел. Где-нибудь неподалеку от его дома. В ее лавке, например.

– Вот уж вряд ли. Лавка на Покровской, ее тоже с голубятни не увидишь: далеко.

– Так, может, он и не с голубятни увидел, а так просто, когда мимо проходил…

Они помолчали, обдумывая открывшиеся обстоятельства.

– А что если карпухинские голуби доставляли записки, которыми обменивались Девинье и Добыткова, и голубятник видел эти послания и прочел их? – сделал новое предположение Иван Никитич. – Хотя, нет. Я ведь видел конверт в мастерской. Обычный почтовый конверт. Голуби-то ведь только маленькие записочки переносить могут, так ведь?

– Сомнительно, чтобы эти двое пользовались голубиной почтой, да еще при посредничестве Карпухина, – отмел эту версию Лев Аркадьевич.

– «Запишу что видел». Остальные, стало быть, не видели, а ему открылось.

– К чему вы ведете?

Иван Никитич еще раз перечел письмо, потом попросил налить ему еще стакан воды. Выпив его почти весь, он сказал:

– Покойный Карпухин жил на Луговой улице. Голубятня у него стоит отдельным строением, позади дома. Ни усадьбу, ни лавку Добытковых ему оттуда никак не видно. А вот дом и двор художника Виртанена, полагаю, можно разглядеть в подробностях. Там, правда, вокруг несколько старых деревьев растет, но, думаю, с голубятни все равно можно разглядеть и дом, и двор Виртаненых. Нет, правда, с чего мы взяли, что речь в письме идет непременно о Девинье? Француз в усадьбе появился только весной, и то не жил постоянно, а так, наезжал иногда, раз или два в неделю. В город носа он не показывал. Карпухин мог и вовсе не знать о нем.

– В городе, кроме него, живет только один художник, насколько мне известно. Тойво Виртанен.

– Моя кухарка говорит: мол, Черезболотинску и одного художника достаточно. Ей о французе было, кажется, ничего не известно, а уж она у меня любительница собирать сплетни.

Лев Аркадьевич, который было присел к столу, снова поднялся и принялся ходить взад и вперед.

– Ерунда какая-то получается. Виртанен – женатый человек, большой труженик, неглупый, прямолинейный. Что же это он, под носом у жены интрижку закрутил? Да и с чего вдруг? Он в своей жене души не чает. Нет, что-то здесь другое. Погодите-ка, Иван Никитич, покажите мне снова это похабное письмо! Что он тут пишет? «И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался». Для чего Добытковой мог потребоваться Виртенен?

– Для уроков живописи, – рассказал Купря. – Я об этом опять же от своей кухарки наслышан. Катерина Власьевна сначала заказала ему портрет дочери, а потом и сама пожелала брать уроки. Моя Маланья посчитала это вздорной и предосудительной выходкой. Может, и Карпухин, не разобравшись, в чем дело, усмотрел в этих занятиях что-то недостойное?

– В этом случае, недолго было ему разъяснить, для каких целей художник встречается с Добытковой. Выступая в роли шантажиста, Карпухин просто сам выставлял себя на посмешище. Даже если обыватели восприняли бы желание купчихи заняться изящными искусствами как пустую прихоть, то здесь решительно нет повода для преследования, вымогательств и убийства. Блажь богатой свободной женщины.

– Что же тогда? Что он мог узнать?

– Мне, право, решительно ничего не идет на ум, – доктор опустился на стул, словно исчерпав весь запас энергии.

– А знаете что, Лев Аркадьевич? Я ведь завтра условился с Виртаненым пойти за грибами. Попробую расспросить его. Хотя он мне показался довольно скрытным человеком. Вряд ли удастся вызвать его на откровенность.

– Вы собрались за грибами? Впрочем, мне говорили, что белые как раз пошли. Что ж, будьте там осторожны.

– Быть осторожным? Вы на что-то намекаете? На что-то, что вам известно о моем завтрашнем спутнике? Вы ведь давно его знаете? Это может быть даже не знание, а интуиция. Я верю в интуицию.

– Я тоже, любезный Иван Никитич, верю в интуицию. Вам и наука подтвердит, что интуиция – это те наблюдения, которые человек сделал, но еще не осмыслил в полной мере. Так вот, по моим разносторонним наблюдениям, от господина Виртанена вам никакой опасности не грозит. Скорее наоборот, вы можете спокойно полагаться на опыт и суждения этого достойного человека.

– А о какой осторожности вы тогда говорите?

– Да вот пятого дня моя соседка, что из дома напротив, отправилась в лес, да и заблудилась. Только на следующее утро вышла к деревне. Слегла после этого и до сих пор не встает. Так что примечайте, в каком направлении идете через лес. И берите только те грибы, в которых уверены. А то вот тоже был случай давеча…

– Полноте, Лев Аркадьевич, я хорошо ориентируюсь на местности и в грибах разбираюсь, – отмахнулся Иван Никитич.

Глава 15,

в которой герой отправляется за грибами

Наутро Иван Никитич поднялся рано, вместе с Маланьей. Лидия Прокофьевна с девочками еще спали, так что он написал жене пространную записку, выпил крепкого чаю, велел дать ему корзину да положить в нее вареных яиц и изрядный кусок испеченного давеча пирога с вязигой, в саду сорвал несколько яблок, и отправился на встречу с Виртаненым.

Художник уже ждал его у околицы.

– Вы вовремя, – похвалил он. – И с погодой нам повезло.

Иван Никитич отметил, что художник очень воодушевлен предстоящим походом в лес. Погода, и правда, выдалась подходящая: восходящее солнце то и дело пряталось за облаками, так что денек обещал быть не слишком жарким. Ходить по лесу под палящими лучами солнца утомительно, да и собранные грибы быстрее портятся.

Виртанен, вежливо поинтересовавшись, знакомы ли писателю здешние места и убедившись, что этот лес ему будет в новинку, предложил показать хорошую тропу. Они зашагали к лесу. Разговор двух черезболотинцев был поначалу пустым: о погоде да о грибах. Пока Иван Никитич прикидывал, как бы ловчее и незаметнее расспросить Виртанена о его встречах с Катериной Добытковой, художник вдруг сам, без всякого повода, перевел разговор на эту тему.

– Я кстати хотел спросить вас, Иван Никитич, удалось ли вам свести знакомство с Катериной Власьевной? Она ведь так и не пришла к нам на чай и записки никакой не прислала. Это на нее совсем не похоже. Помнится, вы упоминали, что она уехала. Но все равно Зиночка очень разволновалась. Ей взбрело в голову, что мы могли обидеть чем-то Катерину. В итоге вчера я послал к ним в усадьбу мальчишку справиться о ее здоровье. Но тот вернулся с известием, что хозяйки нет дома, а в гостях у них некто «тират». Мы долго гадали, кого это Добытковы у себя принимают: то ли пирата, то ли тирана…

– И кто же это был?

– Вы и были, Иван Никитич! Тамошний управляющий сказал мальчишке непонятное слово «литератор». Сослался на гостя, чтобы избавиться поскорее от зеваки из города. У них там как будто что-то стряслось? Мальчишка сказал, что видел полицейского возле усадьбы.

«Он, правда, не знает или хочет выведать, что мне известно?» – засомневался Купря, но рассказал:

– Там давеча на берегу брошенную мужскую одежду нашли, полный комплект, даже, вообразите, с обувью. Первой мыслью хозяев было, не утоп ли кто на озере. Вызвали полицию и до вечера искали, но ничего не нашли, слава Богу.

– Странное происшествие, – отозвался Виртанен. – А что Катерина Власьевна, здорова ли?

– Как я и говорил уже, мне известно только то, что она в отъезде, – отвечал Иван Никитич, ни словом не погрешив против истины и не нарушив обещания, данного Добытковым держать всю историю в секрете.

Тем временем они дошагали как раз до опушки леса. Утренняя сырость, теснимая лучами всходящего солнца, чувствовалась все меньше. Грибники сбавили шаг и сошли с тропы. Рощица здесь была приятная. Деревья стояли не часто, не образовывая буреломов и пропуская достаточно света. Здесь росли по большей части лиственные породы: березы да осины, иногда только среди светлых крон темной тенью вставали елки. Слетевшие листья лежали тут и там в траве обманными желтыми всполохами. Иван Никитич поначалу еще принимал каждый из них за шляпку лисички или сыроежки, но скоро его глаз подстроился к живому трепету лесных красок и света. И вот уже на дне корзины, прямо поверху взятого с собой завтрака, лежали несколько рыжиков и стройный подосиновик в нарядной красной шляпке, крепко насаженной на длинную ножку.

Перекликаясь иногда, дошли до ручья и сели на бревно, чтобы закусить. Как ни славно было прогуливаться по лесу с корзинкой в руке, Иван Никитич все же не выпускал из головы и своего намерения расспросить Виртанена о Добытковых и о Карпухине. Очистив яйцо от коричневой скорлупы и закопав ее в мох, Купря поделился:

– А я вчера, вообразите, попал в нелепейшую историю. Когда мы с вами расстались на вокзале, я зашел в трактир выпить чаю. Сижу пять минут, десять, никто не спешит мне подавать. Тут на удачу заходит наш пристав. И хозяин спрашивает у него: а это мол точно ли господин Купря? Тут я, признаться, воспарил. Вот она, думаю, слава писательская! Уже и простой обыватель узнает меня! А трактирщик возьми да и спроси: а чего это он у вас, Василий Никандрович, на свободе разгуливает, тогда как в газете напечатано было, что он человека убил!

Иван Никитич покатился со смеху, но Виртанен отнесся к рассказу с неожиданной серьезностью:

– Речь шла снова о покойном Петре Порфирьевиче? О Карпухине, которого вы нашли упавшим с голубятни?

– О нем. И той злополучной статье, которую Артемий Ивлин в нашем «Листке» опубликовал.

– Вы счастливый человек, Иван Никитич, что можете с таким юмором посмотреть на это происшествие. Мне оно представляется возмутительным! Вас публично оговорили, обвинив ни много ни мало в убийстве, а клеветник не только не был наказан, он еще и продолжает писать для газеты так, словно бы ничего предосудительного не случилось!

– Они принесли мне извинения и напечатали опровержение. Я зла не держу, тем более… – Иван Никитич прикусил язык, чуть не проболтавшись о том, что Сладков заказал ему материал о художнике Девинье. Рассказывать об этом ему не хотелось: представлялось, что, если собеседник узнает, что он собирает материал для публикации в газете, то не пожелает больше ничем с ним поделиться. – Да и потом как наказать Ивлина? Уволить? Тогда в нашем «Листке», пожалуй, только и можно будет прочитать что о погоде: какая была здесь год, два и три тому назад, да о том, как отмечает именины родня градоначальника. Сам-то Петр Анисимович ни о чем другом писать не желает.

– А я Ивлина раз и навсегда отучил писать обо мне и моей семье, – поделился Виртанен.

– Это как же, позвольте узнать, вам удалось?

– Слов он не понимает, так что я его взял за грудки и встряхнул хорошенько, чтобы вся дурь из него вылетела.

– Вы? Встряхнули Ивлина? – не поверил Купря. – Если бы я не от вас об этом услышал, то не поверил бы ни за что. Вы кажетесь таким сдержанным человеком.

– Оттого и сдержан, что внутри, бывает, все кипит, – неожиданно откровенно признался художник. – Человеку равнодушному или флегматичному сдержанность ни к чему. Эту черту приходится развивать в себе тем, кого чувства захлестывают.

– Так, значит, Ивлин и о вас какое-то вранье написал?

– О моей жене. Но теперь-то он больше о нас писать не станет. Даже вот когда у меня выставка была в зале Общественного собрания, то статью сам Сладков писал, а Ивлин отказался. Он считает, что так мстит мне, но я только рад.

Иван Никитич хотел было спросить, чего же такого Ивлин выдумал о жене Виртанена, но посчитал, что вопрос, да и ответ могут поставить их обоих в неловкое положение, и поспешил перевести разговор на другую тему:

– А ведь Карпухин, из-за которого у меня вся история с газетой вышла, был вашим соседом. От вас, надо думать, и голубятня эта его видна. Вы, полагаю, хорошо знали Петра Порфирьевича.

– Да, верно, голубятню его видно с нашего двора. Но с Карпухиным особенной дружбы я не водил. Да и он предпочитал общество голубей, – покачал головой художник. – Кажется, он целыми днями просиживал у себя на голубятне. Полицейский пристав сказал, что бедняга был пьян тем вечером и поскользнулся на мокрых бревнах, когда поднимался к своим птицам. Печальный конец.

– И вы согласны с приставом? В том, что тогда произошел несчастный случай?

Виртанен бросил на писателя несколько удивленный взгляд и пожал плечами.

– Я, признаться, не видел повода сомневаться. Раз пристав сказал, то, стало быть, так оно и было. А вы полагаете, полиция что-то скрывает?

– Нет, не в этом дело. Просто я подумал: точно ли полиция приложила все свое усердие, чтобы выяснить, что случилось с Карпухиным. Что если, скажем, голубятник был тем вечером не один, ссорился с кем-то. Вот вы ничего не слышали в тот вечер?

Виртанен снова пожал плечами, покачал головой. Потом вздохнул:

– Я не большой любитель прислушиваться к тому, о чем болтают за чужими заборами. Да, и вот теперь Карпухинский дом будет продан. Жаль, нет денег выкупить участок, он ведь рядом с моим. Кто теперь поселится там? Право, не хотелось бы шумных или навязчивых соседей. Впрочем, не стану докучать вам моими заботами. Давайте я лучше покажу вам одно местечко, где попадаются белые.

Они поднялись с поваленного ствола, на котором сидели все это время, и пошагали дальше по лесу в указанном художником направлении. Миновали болотистый участок с чахлыми тонкими стволами и вышли к пологим холмам, поросшим смешанным лесом и покрытым мягким белесым мхом.

– От города довольно далеко получается, – заметил Иван Никитич и вдруг нехорошее подозрение накатило на него. Всякий раз Виртанен говорит о том, что ему неприятно, когда докучают соседи, что он не любит пустой болтовни. И вдруг по собственному почину приглашает мало знакомого человека вместе отправиться в лес, да еще показывает грибные места. Откуда вдруг такая доброжелательность? Уж не хочет ли он заманить спутника в лес, да и… что? Бросить его здесь одного? Столкнуть в яму, заманить в трясину? Эх, и зачем только он стал сейчас расспрашивать художника о Карпухине! Вдруг Виртанен подозревает, что писатель мог в то злополучное утро заметить что-то, что уличило бы его в преступлении?

Иван Никитич с опаской отыскал глазами Виртанена. Тот стоял поодаль, среди деревьев, вполоборота к писателю, опустив корзину на землю. Купря присмотрелся. В руках Виртанена блеснул нож.

«Да что же это? Я ведь и не знаю ничего!» – похолодел Иван Никитич.

– А ведь я был прав, когда привел вас сюда, – крикнул Виртанен, и не вспомнив о корзине, поворотился к писателю.

Купря застыл на месте, не зная, что предпринять. Побежать? Нет, это будет как-то глупо. Он покрепче перехватил палку, которую подобрал, чтобы сподручнее было искать грибы среди опавших листьев. Виртанен, так и держа нож в руке, не спеша приближался.

– Здесь хорошее место. Мало кто так далеко заходит.

Иван Никитич словно прирос к поросшей мхом земле, не находя в себе сил хоть что-то сказать или сдвинуться с места. Тем временем художник подошел совсем близко.

– Смотрите! Такой большой, а ни одной червоточинки. Какая роскошь!

Виртанен поднял руку и продемонстрировал крупную иссиня-бурую шляпку белого гриба, аккуратно рассеченную пополам и упругое белоснежное грибное нутро.

– Вы только понюхайте! – Виртанен протянул Ивану Никитичу гриб. Тот заставил себя не отшатнуться и послушно втянул носом земляной, насыщенный тонкий аромат. Взгляд его невольно соскользнул к ножу, который художник держал в другой руке.

– У меня своя метода сбора грибов, – пояснил спокойно Виртанен, проследив за этим взглядом. – Найдя гриб, я не срезаю его, а выкручиваю из земли у самого основания. Кто-то объяснял мне, что так следует поступать, чтобы остаток срезанной ножки не загнивал и не портил грибницы. А нож использую уже потом. Если сомневаюсь, не побит ли гриб червем, то разрезаю его, чтобы не нести домой плохих грибов. А вы какого способа придерживаетесь?

– Я? – в растерянности, все еще не отойдя от испуга, пробормотал Иван Никитич. – Я, пожалуй, чаще просто срезаю. Да сегодня вот только как на грех не захватил ножа. Давно не ходил за грибами, знаете, подзабыл уже, как это делается…

«Да что это со мной творится?! – лихорадочно думал Иван Никитич. – Что за ерунду я себе вообразил? Испугался грибного ножа! Никогда раньше за собой такой мнительности не замечал! Право, стыдно».

Они снова разошлись. Место оказалось, и вправду, грибное, и скоро череда удачных находок уже совершенно отвлекла Ивана Никитича от мрачных подозрений. На возвратном пути, воодушевленный большим урожаем, он даже осмелился задать художнику непростой вопрос:

– А скажите, господин Виртанен, отчего вы решились отойти от своих привычек и не побоялись того, что я окажусь тем самым докучливым соседом, который станет раздражать и отвлекать вас?

Виртанен улыбнулся самой открытой улыбкой и сказал:

– Да я ведь вовсе не затворник. Были годы, когда я, действительно, избегал общества. На то у меня были причины. Поверьте, я охотно поддержу интересный разговор. Но сколько можно обсуждать цены на дрова и на сено, рецепты пирогов и варений, а то еще хуже – кто кому каким родственником приходится и сколько имеет доходу. Я увидел в вас, господин Купря, творческого человека и интересного собеседника. Кроме того, вы так стойко выдержали мою лекцию по архитектуре, которой я мучил вас в Петербурге. Мне потом было даже совестно, что я так насел на вас с рассказом о том, что вам могло быть вовсе неинтересно.

– Нет, что вы, архитектура – весьма достойная тема для беседы. Надеюсь, не разочарую вас в дальнейшем. Я тоже рад найти здесь хорошее общество, я ведь в Черезболотинске человек новый. И зовите меня, пожалуйста, Иваном Никитичем.

– Тогда и вы называйте меня просто по имени. Тойво. У нас так с женой заведено, чтобы не мучать знакомых сложными для них именами наших отцов.

Довольные друг другом и утренней вылазкой, они разошлись, условившись, что на следующий раз познакомятся семьями.

Глава 16,

в которой герой задается вопросом, отчего совершаются преступления

Со стола на веранде убрали скатерть и теперь раскладывали на деревянной столешнице принесенные из лесу грибы. Из корзины их доставала Сонечка, о каждом грибе спрашивала:

– А это какой? А он хороший?

– Это беленький! – с гордостью пояснял Иван Никитич, принимал гриб из рук дочери, осматривал, нюхал и бережно клал на стол. – Да, очень хороший! Сидел у самого древесного ствола, так что я его чудом приметил.

– Зачем такой старый взяли? Небось весь червивый, – ворчала от дверей Маланья.

– Из белых хорошо бы сварить сегодня суп, а самые крепкие посушить на зиму, – отдавала распоряжения Лидия Прокофьевна. Маленькая Лизонька покойно спала у нее на руках.

– Это где вы столько набрали? – любопытствовала кухарка. – Небось, за Длинное озеро ходили, туда, где горки?

– Нет, Маланья, мы с господином Виртаненом ходили как раз в другую сторону от города. Там не такой болотистый лес.

– Так вы, значится, с чухонским художником ходили?

– С ним. И как приятно, скажу я вам, отвлечься от всех этих бед и неурядиц, что посыпались на город в последнее время! Сначала смерть Карпухина, потом это нелепое обвинение и статья Ивлина, потом подозрения, что на озере утонул человек…

Иван Никитич решил не упоминать загадочный отъезд Катерины Добытковой и ограбление в кабинете Льва Аркадьевича.

– Ты слишком близко к сердцу все это принимаешь, Ванюша, – мягко проговорила Лидия Прокофьевна.

– Все беды от денег! – изрекла Маланья, уперев руки в бока и скептически оглядывая разложенные на столе грибы. – А точнее говоря, от безденежья. Когда денег нет, то и родного дядьку, бывает, столкнут с голубятни, и в омут бросятся, лишь бы только долги не платить.

– Я даже не понимаю, о чем ты говоришь! – отмахнулся Иван Никитич. – Никто Петра Порфирьевича с голубятни не толкал. Так во всяком случае, пристав постановил. Да и в озере никого не нашли.

– Водяной под ил утянул, вот и не нашли. В тот год так же было, – рассказала кухарка. – На базаре говорят, что вчера полиция весь день на озере искала, взяли лодку и баграми шарили под водой. Говорят, там хранцузский художник утопился.

– Это, Маланья, никому не известно, даже полиции, – покачал головой Иван Никитич.

– А я вам вот что скажу, – Маланья понизила голос и со значением оглядела всех, собравшихся на веранде. – Не бывает такого, чтобы две смерти подряд сами собой случились. Ивановна – не та, у которой мы молоко берем, а другая, та, что старая – она говорит, что это цыгане. Они, когда проезжали, порчу на город навели, потому что им тут встать табором не дали. Но я в это не верю. Я вот что думаю: это не иначе, чей-то умысел! Это все один и тот же разбойник учинил, вот попомните мое слово!

– Ой, Маланьюшка, уж не была ли ты замужем за городовым? – тихо рассмеялась Лидия Прокофьевна, подозвала Сонечку и отправила ее сходить на двор, поискать кота Левку, чтобы и ему показать грибы. Грибы Левке были не нужны, но маленькой девочке не стоило слушать разговоры на такие страшные темы.

– Сама только что говорила, что утопленника водяной утянул. Какой же у него умысел? – не пряча ухмылку, спросил Иван Никитич.

– Раньше-то я и не подумала, а вот вы спросили сейчас, так я вот и думаю теперь… – округлив глаза заговорила кухарка таинственным шепотом. – Вы вот только что сказали про чухонского художника. А ведь это все он мог сделать! Он и хранцуза утопил и Карпухина с голубятни скинул! И как только вы не побоялись с ним вдвоем в лес пойти?

– Да что ты несешь?

– А я вам говорю, все из-за денег! Как прознал он, что в городе новый художник объявился, так и понял, что теперь его картины покупать никто более не станет, вот и избавился от него. А с Карпухиным у него дом рядом стоит. Видать, не поделили чего. Вот увидите, он теперь еще Карпухинскую землю купит. Я слыхала, там дом уже на продажу выставлен.

Иван Никитич встал, стукнул кулаком по столу и проговорил, повысив голос:

– Что ты за баба такая! Живешь без всякого понимания! Вот только тебя Лидия Прокофьевна рассчитала за твой злой язык, а ты опять за старое! При тебе какую фамилию не назови, так ты всякого обвинишь во всех грехах.

Разбуженная громкими голосами, на руках у Лидии Прокофьевны завозилась, захныкала Лизонька.

– Ну вот, разбудили! – Лидия Прокофьвна тоже встала, стала ходить туда и сюда, укачивая ребенка. Тут как раз явилась и Сонечка. Она тащила с собой Левку, прижав кота спиной к себе и обняв его под передними лапами, так что задние беспомощно свешивались, а хвост мел землю.

– Смотри, Левка, сколько папенька грибов набрал! – радостно закричала Сонечка, усаживая кота на стул. Кот грибами не заинтересовался, соскочил на пол и шмыгнул в сторону кухни.

– Куда ты мне его, окаянного! Только выгнала! – закричала Маланья.

– Глаша! Глаша! – кричала теперь уже и Лидия Прокофьевна. – Возьми Лизоньку, она не спит уже! Идите с Сонечкой в сад. Маланья, а ты забери грибы, что на суп пойдут, и уйди с глаз моих на кухню. Не желаю тебя больше слушать!

Наконец, на веранде установилось относительное спокойствие.

– Вот этот хорош! – хвастался Иван Никитич, беря со стола и показывая жене толстенький, почти круглый боровичок в туго натянутой темной шапочке. – Сидел глубоко во мху, прямо на пригорке. Этот сушить на зиму.

– А как тебе показался господин Виртанен? – спросила Лидия Прокофьевна, откладывая отдельной кучкой грибы, предназначенные на засушку.

– Он образованный человек, не слишком общительный, но в целом приятный. Лев Аркадьевич очень хорошо о нем отзывается. А я теперь зову его просто по имени: Тойво. Так он попросил. Они с женой не любят именоваться по отчествам. Не хотят, чтобы собеседники испытывали сложности с малознакомыми именами.

– Я тоже больше люблю, когда ко мне просто по имени обращаются, – кивнула Лидия Прокофьевна. – А то с упоминанием отчества как будто старше делаюсь.

– А жена у Тойво занятная. И как только они сошлись? Ты ее не видала? Так я тебе расскажу. Он – северянин, а она, напротив, откуда-то с юга. Это сразу видно: такая черноволосая и черноглазая, хотя одевается и говорит на обычный манер. Спросить было как-то не к слову. У них есть сын, постарше нашей Сонечки. Кстати, Тойво упомянул, что раньше они жили в Петербурге, а потом переехали сюда, так же, как и мы. Можем как-нибудь позвать их в гости.

– Было бы славно, – кивнула Лидия Прокофьевна. – А скажи… то, что говорила сейчас Маланья – это ведь пустое? Господин Виртанен не кажется тебе замешанным в эти истории?

– Ну, во-первых, – строго сказал Иван Никитич, тряхнув головой, чтобы отогнать навязчивую картинку: Тойво, сжимая в руке нож идет к нему через лес. – Полиция никаких преступлений не рассматривает. Голубятник, как показало следствие, был нетрезв, поскользнулся в сумерках на мокром дереве и упал. А французский художник, что гостил у Добытковых, просто уехал к себе на квартиру в Петербург или еще куда. А почему одежду бросил и бороду остриг прямо на берегу? Ну, тут разве что он сам нам потом свои чудачества объяснит. А может, это и не его одежда вовсе. Ты же знаешь нашу Маланью, она давеча и меня в убийцы записала. Ей все едино: что водяной, что барин, что сосед, лишь бы позлословить.

– Мой батюшка тоже говорил, что многие преступления совершаются из-за денег, – задумчиво проговорила Лидия Прокофьевна. – Он всегда повторял «cui bono»: ищи, кому выгодно.

– Выгода бывает разной, – наставительно отвечал Иван Никитич. – Не всегда это деньги. Что до Виртанена, то я бы не заподозрил его в меркантильности. Одевается он просто, картины пишет вовсе не на потребу публике. У него свой взгляд, он видит красоту в местных неярких пейзажах, а заказов на портреты вовсе не берет.

Защищая Виртанена перед женой, Иван Никитич стал отчего-то раздражаться.

«Должно быть, потому что сам только что подозревал его», – решил он.

– Не сердись, Ванюша, я ведь просто так спросила, – Лидия Прокофьевна собрала оставшиеся грибы в деревянную кадушку и добавила безмятежно:

– И я вовсе не думаю, что все преступления совершаются из-за денег. Есть и такие, на которые человек идет из-за любви. Вот если бы ты придумал и написал такую историю, я была бы первой твоей читательницей. Только чтобы несчастные влюбленные непременно сделались счастливы в конце книги.

– Ты знаешь, я не такой писатель, – проворчал Иван Никитич. – Таких романов и без меня довольно понаписано.

Придя отчего-то в мрачное расположение духа, он объявил, что намеревается сегодня писать, чтобы обед ему подали в кабинет и больше ни по какому другому поводу не беспокоили.

Закрывшись у себя, Иван Никитич, действительно, принялся за работу. Он положил себе описать все, что ему удалось узнать до этого дня о господине Фернане Девинье, и не откладывая, уже назавтра отнести записи к Сладкову. Может, тот решит опубликовать статью сейчас же, пока в городе ходят слухи о том, что француз утонул на озере, а не дожидаясь, когда будет организована выставка работ этого живописца.

«Да что со мной такое стало в этом городишке? То подозреваю соседа в злом умысле, подобно собственной кухарке, то хочу опубликовать материал по следам горячих и не подтвержденных слухов, словно местный журналистишка Ивлин?»

Тем не менее, Купря положил перед собой стопку чистых листов, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать. До обеда он прерывался только на то, чтобы перечесть то или другое предложение и исправить написанное. На обед Глаша принесла ему на подносе тарелку ароматного супа из белых грибов с островком белоснежной густой сметаны, да еще отдельно жареных с луком в сметане грибков попроще: набранных сегодня заодно сыроежек и лисичек, поданных с картошкой и квашеной капустой.

– Под такую закусочку хорошо бы и графинчик, – заметил Иван Никитич, но Глаша, проворно скользнув за дверь, уже оттуда ответила:

– Барыня не велела!

Иван Никитич протяжно вздохнул, втянул носом грибные ароматы и с аппетитом принялся за еду. После обеда он собирался перечесть получившуюся статью и внести правки, но как на грех, скрипнув неплотно затворенной дверью, в кабинет, изгибая спинку и встряхивая хвостом протиснулся кот.

– Опоздал ты к обеду, братец, – доложил ему Иван Никитич, набрасывая полотенце на пустые тарелки. – А, впрочем, тебе бы неинтересно было. Ни мяса, ни рыбки сегодня к столу не подавали. Одни грибы.

Кот внимательно выслушал хозяина, сидя у двери, аккуратно обернув лапы хвостом. Уяснив все, что ему было сказано, он направился к стоявшей здесь на случай отдыха оттоманке, легко взлетел на нее, пару раз мазнул языком по лапам и, решив, что этого будет довольно, улегся на отдых.

– А это ты недурно придумал, – оценил Иван Никитич. – Прилягу, пожалуй, и я с тобой на пару минут. Передохну и с мыслями соберусь.

Глава 17,

в которой наш герой отправляется к газетчику

Проснулся Иван Никитич только когда внизу уже накрывали к ужину. Кот ушел. Спина от неудобной позы затекла. В комнате было сумрачно от того, что небо к вечеру заволокло низкими тучами. Иван Никитич с тяжелыми вздохами собрал посуду, за которой Глаша не посмела явиться, чтобы не помешать барину работать, и побрел в столовую. Поужинав без аппетита и наперед пожелав семье спокойной ночи, Купря рассказал, что статья у него не получается, и объявил о необходимости вернуться к работе над ней.

В кабинете, сев за письменный стол, он перечел неоконченный материал:

«Сколько художников потребно в одном городе? Скажем, в таком небольшом и тихом, как наш Черезболотинск? Без колебаний отвечаем: чем больше, тем лучше! Замечая прекрасное в привычных пейзажах и приметах простой жизни, творческий человек обогатит повседневность, расцветив ее новыми красками и чувствами.

Жители Черезболотинска, без сомнения, хорошо знакомы с живописными полотнами господина Тойво Виртанена, который полагает, что особенная красота здешних мест открывается внимательному зрителю весной и осенью. Лишнее не застит глаз и истинная душа… без прикрас…

Жителям Черезболотинска небезынтересно будет узнать, что этим летом наши края вдохновили и еще одного живописца. Имя его Фернан Девинье, и хоть родом он из Франции, но постоянным местом жительства избрал Петербург, где поселился близ Академии Художеств. Благодаря гостеприимству небезызвестной и уважаемой в городе семьи купцов первой гильдии Добытковых, этот удивительный художник смог познакомиться с новыми для него видами окрестностей столицы. В этом купеческом доме художник нашел самый ласковый прием и получил в пользование помещение под мастерскую. Начав еще в мае, он чуть не всякую неделю посещал усадьбу и выделял часы для того, чтобы запечатлеть на холсте гладь Длинного озера, окрестные леса и поля. Следует отметить необычную живописную манеру г-на Девинье, работающего в современном стиле импрессионизма. Эта живописная манера подразумевает, что художник стремится передать на холсте не столько то, что он видит, а скорее собственные чувства и впечатления. Ваш покорный слуга, ставший по счастливой случайности одним из первых, кому довелось увидеть работы мастера, был очарован тем изяществом, с каким г-ну Девинье удается передать переменчивый блеск воды под ярким солнцем и трепет листвы на ветру.

Не устану подчеркивать, что как бы высоко мы ни ценили творчество г-на Виртанена, но новый взгляд на наши места очень интересен и поучителен. Ни в коей мере не соревнуясь, но дополняя друг друга…

Выставка, без сомнения, была бы встречена с живым интересом и благосклонностью…»

Иван Никитич взялся за перо и в течении какого-то времени переделывал и дописывал статью. Довольно скоро он остался доволен тем, что получилось, взял чистый лист, переписал текст набело и положил его в папку.

Тем временем за окном совсем стемнело, капли дождя лениво шлепались по стеклу и листьям яблонь. В доме было тихо: убаюканные дождем, все отправились спасть раньше обычного. Ивану Никитичу же спать теперь вовсе не хотелось. Он взялся перечитывать начатый было давеча охотничий рассказ и даже кое-что подправил в нем, но дальше дело не пошло. Мысли его уносились к утреннему походу в лес, а потом и к вечеру, проведенному накануне у доктора, когда было прочитано Карпухинское паскудное письмо.

«И все же хотелось бы знать, кого из художников покойник имел в виду, – размышлял Иван Никитич, отложив в сторону перо. – И что, собственно, он видел. Что такого может связывать богатую купчиху с одним из живописцев? Любовная связь? Скорее всего. Тогда речь о Девинье. На это указывают и показания дворника с Васильевского острова, и запись в дневнике Добытковой, если, конечно, мы правильно ее поняли. Любовь… Вот и Лидушка сказала давеча, что любовь толкает людей на преступления. Карпухин узнал о романе Катерины и Фернана и принялся шантажировать богатую вдову. А она в ответ взяла да и отписала все свое имущество детям, чтобы проклятый шантажист не разорил ее семью. Фернан тем временем узнал о шантажисте и пришел к нему, чтобы сказать, что влюбленные покидают город, и потребовать от него молчания. Стараясь вырвать порочащее письмо из рук Петра, Фернан, не рассчитав силы, столкнул его с голубятни. Увидев, что негодяя постиг трагический финал, и опасаясь полицейского преследования, Фернан решает изменить внешность. На берегу озера, в укромном месте он остригает бороду, меняет одежду и бежит на родину. Катерина, написав письмо близким, поспешно следует за ним… Экий сюжет. Лидушке бы понравился!»

Иван Никитич вообразил себе тут же такую картину: вот его жена в светлом платье сидит под цветущей яблоней с книгой на коленях – почти как на холсте Девинье. Розовые лепестки неслышно срываясь с ветвей, опускаются на страницы, и она легким движением смахивает их на траву, чтобы дочитать последние страницы, на которых, преодолев все испытания, любящие сердца встречаются в Париже.

«Экая банальщина! – фыркнул Иван Никитич и поморщился. – Любовь. А если все-таки выгода, cui bono?»

Перед мысленным взглядом Ивана Никитича тут же нарисовалась широкая фигура его кухарки с одной рукой, упертой в крутой бок, а второй воздетой вверх в назидательном жесте: «Говорю я вам, все из-за денег!» Этого не хотелось признавать, но какая-то противная, сермяжная правда была в ее рассуждениях.

«Виртанен, очевидно, не богат, – неохотно размышлял Иван Никитич, откинувшись на стуле и глядя в темное окно, за которым ничего не было видно, кроме струй дождя. – Когда-то он жил в Петербурге, но вынужден был уехать – об этом он сам рассказывал. Видимо, не сводил концы с концами. И то сказать: картины его не для широкой публики. Слишком неброски и сдержанны. Он уезжает прочь из столицы и занимает в маленьком городке пустовавшее место местного живописца. Вот он уже вхож в дом богатой и умной купчихи, вдовы со вкусом и интересом к искусству. Он даже делает исключение из своих правил и пишет весьма недурной портрет ее дочери. Дает купчихе уроки живописи. Знакомит ее со своей женой. И вдруг является соперник: художник, работающий в модном стиле, да еще и француз. Чухонский художник отправлен в отставку. Что дальше? Не пожелает ли он отомстить тому, кто так беззастенчиво занял его место? Помнится, не далее, как сегодня на привале Виртанен рассуждал о том, что сдержанность – качество, необходимое тому, у кого в груди кипят страсти. Что там накипело в нем самом? Ведь опять же сам он мне сегодня признался, что как-то учинил насилие над Ивлиным. Стало быть, способен напасть на обидчика. Девинье, кажется, не был крупным мужчиной. Всего-то и надо было, что подкараулить соперника у озера. Помнится, Марья Архиповна говорила, что француз никогда не купался, должно быть, не умел плавать. Зачем только было остригать ему бороду? Чтобы по бороде утопленника нельзя было опознать? А Карпухин? Может, дело в том, что Виртанен хотел выкупить этот участок земли? Узнав об этом, Катерина Власьевна пообещала художнику денег, если он разберется с докучливым шантажистом? Она, кажется, действительно, что-то оставила ему по последним документам. Интересно, о какой сумме может идти речь?»

Этот сюжет не мог бы понравится Лидии Прокофьевне, да и самому Ивану Никитичу он отнюдь не нравился. Уставший от собственных мыслей и недобрых подозрений, он погасил лампу и отправился в спальню.

На утро настроение Ивана Никитича заметно улучшилось, чему немало поспособствовал плотный завтрак и проглянувшее после дождя солнце. Он еще раз перечел написанную вчера статью о французском художнике, подправил в ней кое-какие мелочи и отправился к газетчику.

Петр Анисимович встретил его приветливо, хотя на этот раз не предлагал уже ни пирогов, ни коньяку. От чая Иван Никитич отказался сам.

– Вот и заказанная статья, – Купря достал из папки и передал газетчику лист. – Скажу честно, с самим Девинье мне встретиться так и не удалось, хотя я даже в Петербург ездил, узнав его адрес и надеясь застать. Но дворник сказал мне, что его три дня как нету дома.

– И у Добытковых его нет?

– Нет и там.

– Хм… – сказал Петр Анисимович и сделал пометку на листе. – Не стоит ли эти сведения указать в статье, как вы считаете? Вы ведь наверняка слыхали, что давеча на озере со стороны Добытковской усадьбы полиция утопленника искала. Думали как раз на француза. Семья показала, что он купаться не любил и за все лето ни разу в воду не полез. А на берегу нашли мужской костюм, опознанный, как принадлежавший Девинье. Не подозрительно ли это? И ведь это не первый случай. Вот, помнится, в том году лето выдалось особенно жарким, да еще и засушливым. На озере парни купались с противоположного берега и один, видать, утонул, потому как не вернулся к своим вещам. Его тоже искали, да так и не нашли до сих пор. Я публиковал как-то статью об особенностях дна Длинного озера. Оно илистое, в некоторых местах, как слоеное тесто, да еще с ямами. Стоит человеку под первый слой провалиться и все, сгинет навеки: мертвое тело уже не выпустит на поверхность плотный ил.

– Страсти какие вы рассказываете, – искренне ужаснулся Иван Никитич – Моя кухарка проще объясняет: мол, проделки водяного.

– Все верно, – кивнул Петр Анисимович. – В простом неграмотном народе все природные явления находят толкование через яркие образы нечистой силы. Так что же, Иван Никитич, не желаете дополнить вашу статью парой предложений об исчезновении господина Девинье? Это придало бы особой остроты вашему повествованию.

Иван Никитич насупился и строго ответил:

– Не взыщите, Петр Анисимович, но я этого делать не стану. Сведения эти туманные, никто их подтвердить не может. Я своей репутацией дорожу. Вообще, статья моя направлена на то, чтобы жители Черезболотинска больше внимания обратили на труд творческих людей, живущих с ними по соседству, чтобы с уважением относились к тому, чем заняты живописцы. А то моя кухарка, вообразите, посчитала выход на пленэр постыдным занятием. А ведь всякий художник нам нашу жизнь с ее прекрасной стороны показывает. Где мы были бы без живописцев? Погрязли бы в повседневных заботах.

– Возвышенно мыслите, – с некоторой рассеянностью проговорил Сладков, перебирая бумаги на столе. – Я ваши взгляды ценю, дорогой Иван Никитич, они для высокой литературы, несомненно, хорошо подходят. Но для такой маленькой газеты, как наша, требуется что-то попроще да поострее, чтобы зацепить и развлечь обывателя.

– Для этого у вас Ивлин имеется, – совсем уже обидевшись, проговорил Купря, и вспомнил:

– Скажите, Петр Анисимович, а правду ли говорят, что однажды господин Виртанен напал на вашего Артемия из-за какой-то статьи?

– Было дело, – покачал головой газетчик.

– Так из-за чего сыр-бор занялся?

– А! Вот видите, любезный Иван Никитич, – Сладков торжествующе воздел палец к потолку. – Толкуете мне о возвышенных чувствах, а сами-то скандальчиком интересуетесь. И ведь скандальчику-то уж года три. А все интересно! Не обижайтесь, дорогой мой, я ваше чистое сердце ценю и переламывать вас не имею намерения. Должен быть у меня и такой писатель, кто от грязи под ногами глаза к чистому небу поднимает. Не знаю, долго ли вы так продержитесь, но я не стану тем, кто вас на грешную землю заставит возвращаться. Витайте себе в своих эмпиреях сколько влезет.

Иван Никитич сидел потупившись, смущенный, не понимая, то ли обижаться, то ли благодарить, то ли даже, может, извиниться. Петр Анисимович встал, похлопал его отечески по плечу и сказал:

– А статью ту, из-за которой у Виртанена с Ивлиным раздор вышел, я вам сейчас покажу. У меня ведь полный архив «Черезболотинского листка» хранится, за все годы. Это ведь мой ежечасный труд. Да мало кто его ценит. Чуть что не так: Сладков опять наврал. Я хоть и не высокое искусство людям несу, а тоже бывает сердце обида кольнет, как увижу завернутую в мой «Листок» селедку на базаре.

– Я вот никогда бы… – поспешил оправдаться Иван Никитич, но Сладков только махнул рукой и пошел из комнаты. Некоторое время его не было, но было слышно, как он перекладывает в соседней комнате стопки газет. Наконец, он явился с одним из экземпляров и положил уже слега пожухшую и начинающую желтеть страницу перед писателем.

– Вот извольте. Прочтите, да скажите мне ваше мнение. Для меня, признаться, та ссора между Ивлиным и Виртаненым осталась загадкой. Они ведь поначалу неплохо ладили. Виртанен иногда даже иллюстрировал для меня тот или другой материал. Он художник сговорчивый: высокой оплаты не запрашивал и всегда в срок свои картинки приносил. Но после ссоры с Артемием Тойво все чаще стал мне отказывать, отговариваясь другими заказами.

– Я этого не знал, – проговорил озадаченно Иван Никитич и погрузился в чтение злополучной статьи.

Статья из архива «Черезболотинского листка» за 1897 год

«Вчера в зале Общественного собрания состоялось открытие выставки живописных работ нашего земляка, хорошо известного в Черезболотинске художника господина Тойво Виртанена. Художник представил на суд публики более двадцати своих новых пейзажей, написанных в этом году. Первые посетители без труда могли узнать на холстах виды родных, с детства знакомых мест: усыпанные золотой листвой лесные стежки-дорожки, оголившиеся поля, схваченные первым морозцем межи. Г-н Виртанен, не изменяя своему стилю, пишет исключительно безлюдные пейзажи, с точностью схватывая состояние природы.

На вернисаже выступил приглашенный из Петербурга действительный член Императорской Академии художеств, профессор, мастер пейзажной живописи г-н В. Д. Поленцев, высоко оценивший творчество нашего земляка. Директор Черезболотинской гимназии, г-н А. Н. Сергеев вручил художнику благодарственное письмо, в котором был отмечен его вклад в формирование художественного вкуса подрастающего поколения. Несколько пьес на фортепиано исполнили сестры Левицкие. Несравненным удовольствием было общение с супругой художника, г-жой Зинаидой Виртанен. Несмотря на то, что супруга живописца родом с южных окраин нашей бескрайней империи, речь ее чиста и журчит, как ручеек. Никто так вдохновенно не проведет вам экскурс по выставке, как преданная жена и соратница живописца.

Выставка будет открыта для посещения с утра и до пяти часов пополудни. Плата за билеты не взимается, но приветствуются благотворительные пожертвования. О приобретении картин в частную коллекцию можно обращаться к художнику, которого вы застанете в мастерской, оборудованной при его доме, хорошо известном в городе как «дом под березой», последнем по Луговой улице».

Дочитав статью до конца, Иван Никитич остался в некотором недоумении и даже перечел строки, в которых говорилось о Зинаиде Виртанен.

– Позвольте, но что тут такого написано, что можно было бы Артемию поставить в упрек? – растерялся он.

– Вот именно! – таинственно зашептал Петр Анисимович, склоняясь над столом, за которым они сидели. – Признайте и вы, что совершенно нечего! Одни сплошные комплименты. И вовсе не такие, что могли бы вызвать ревность. А ведь ссора была нешуточная!

– Так, может, дело не в статье? Может, Ивлин стал ухаживать за женой Виртанена?

– Нет, именно эта статья стала причиной раздора! Виртанен явился красен, встрепан и потребовал, чтобы о его жене никогда ни строчки не было напечатано. Мне говорили, что он ходил по городу и скупал все номера этой газеты.

– Но зачем, помилуйте?

– Чтобы никто не прочел ее!

Петр Анисимович даже развел руками, выражая этим жестом полное непонимание той давней истории.

– Моя Лидушка такую статью вырезала бы и вклеила в альбом, – поделился Иван Никитич. – И я бы этому точно не противился. Мне приятно было бы думать, что мои дочки подрастут и им такая память о родителях останется.

– И я бы так рассуждал. Но тут, видно, что-то другое. Эх, Иван Никитич, любезный, все страсти вокруг женщин вертятся.

– Занятно, – в задумчивости проговорил Купря. – Мы как раз давеча обсуждали, отчего происходят все преступления: от любви или из-за денег.

– Из-за женщины! – с уверенностью изрек Петр Анисимович. – Как не крути, а прав был великий Александр Дюма-отец, написавший еще полвека тому назад: «cherchez la femme!»

– Кстати, о французах, – встрепенулся Иван Никитич. – Что вы решили: берете мою статью в печать? Тогда пожалуйте оплатить оставшуюся часть гонорара и забирайте, а переделывать ее я не стану. Если угодно, пусть господин Ивлин напишет к ней продолжение по мотивам собранных сплетен.

Продав статью, Иван Никитич, довольный собой, но все еще несколько озадаченный рассказом о ссоре Виртанена с Ивлиным, вышел на улицу.

«Недурно бы отметить успех!» – писатель похлопал себя по карману, в котором лежал выплаченный гонорар. Он было подумал, не пойти ли в трактир, но тут же вспомнил неприятные взгляды, которыми одаривал его хозяин и половые. Вряд ли они посмеют ослушаться пристава, но идти в трактир как-то расхотелось.

«Да что за городишко, негде отметить даже такой малый успех», – проворчал про себя Купря и неохотно отправился в сторону дома. После ночного дождя на улицах было не слишком чисто, тут и там стояли лужи, но он, вспоминая сцену в трактире, все-таки выбрал длинную дорогу по центральной торговой Покровской улице. Пусть все видят, что он свободно и счастливо прогуливается здесь, а вовсе не сидит в арестантской. А если кто подойдет, да спросит, то он тому со всей вежливостью разъяснит, что произошла досадная ошибка и сошлется на напечатанное опровержение. Так он шагал, разглядывая лавки и пешеходов, когда услыхал, как кто-то окликает его.

– Иван Никитич! Иван Никитич, постойте!

Купря огляделся и заметил, что из дверей одной из лавок на другой стороне улицы ему кто-то машет. Вывеска над дверью извещала, что здесь продаются валенки и головные уборы из овечьей шерсти, изготовленные на валяльно-катальной фабрике купцов первой гильдии Добытковых. Подойдя ближе, писатель узнал Бориса Савельевича. Он, видно, был в лавке по торговым делам и выскочил на порог без пиджака и шляпы, в одном жилете.

– Иван Никитич! Как хорошо, что я вас встретил! Хотел сегодня чуть позднее записочку вам черкнуть, а тут смотрю: вы собственной персоной! Вот, думаю, чудесное совпадение!

– А я, изволите видеть, иду от нашего газетчика, от Сладкова, – рассказал Иван Никитич, вежливо снимая шляпу. – Я позволил себе написать небольшую заметку о господине Девинье для «Черезболотинского листка». Петр Анисимович давно просил меня. Надеюсь, вы не возражаете, Борис Савельевич?

– Я вам уже говорил: до француза мне нет решительно никакого дела, – отмахнулся Добытков. – Теперь тем более. Ведь у меня прекрасные новости!

– Да что вы говорите!

– Матушка нашлась!

– Надеюсь, в добром здравии?

– О да! И как будто бы все у нее в порядке. Мы покамест только небольшую весточку от нее получили. И то окольными путями. Нашлась она в Риге.

– В Риге? Это, право, странно!

– Представьте себе! Там она встретилась с моим старшим братом Георгием. И теперь они вдвоем направляются домой, в Черезболотинск.

– Удивительные новости! А что же Фернан Девинье? Он с ними?

– Откуда мне знать? И дался вам этот француз! Да вы еще всего не знаете! О том, что матушка с братом едут домой мы узнали от одного нашего торгового товарища. Он в Петербурге имеет большой магазин и контору, и там у него установлен телефонный аппарат. Георгий позвонил ему и уведомил о скором возвращении. И просил еще передать, что матушку особенно беспокоит ваше благополучие.

– Мое благополучие? Но позвольте, мы ведь с Катериной Власьевной даже и знакомы-то не были. Как ее может беспокоить мое благополучие? В какой связи?

– Я тут ничего ни добавить, ни прибавить не могу, дорогой Иван Никитич. Телефонная связь не надежна, долго они не говорили. Но я считаю своим долгом сказать вам слово в слово то, что мне передали.

Крайне озадаченный, Иван Никитич распрощался с Борисом Савельевичем и отправился домой.

Глава 18,

в которой герой снова сталкивается с клеветой

Вечер Иван Никитич провел в дурных предчувствиях. Если поначалу слова Катерины Добытковой о том, что она обеспокоена его благополучием, просто озадачили его, то скоро они стали источником нешуточной тревоги. Что могло натолкнуть Добыткову на мысль, что писателю угрожает какая-то опасность? От кого? В связи с чем? Почему купчиха вообще думала о нем: незнакомом ей человеке?

Пообедав наспех и без аппетита, что было так на него не похоже, Иван Никитич отправился к себе в кабинет, зачем-то даже запер дверь на ключ, сел за стол и, чтобы упорядочить дурные гнетущие мысли, стал переносить их на бумагу. На этот раз он не писал рассказа или статьи, а рисовал схему. Озаглавлена она была: «Деньги? Любовь? Женщина?» Это были возможные причины творившейся вокруг него в последние дни тревожной неразберихи. На листе появились схематические фигурки, подписанные именами участников событий. Рядом с большой Катериной Добытковой выстроились в ряд четыре персонажа поменьше: Марья, Татьяна, Борис и Георгий. Одиноко стоял на краю листа бородатый человечек Фернан Девинье. Карпухина Иван Никитич рисовать не стал, обозначил его крестиком. Сбоку пририсовал Тойво и Зинаиду Виртаненых. Подумал, и добавил длинноногого Ивлина. Долго сомневался, но потом все же пририсовал сверху всей компании самого себя.

«Что за пьеса? Выходит, что тут много шума из ничего, как сказал бы классик. Катерина Добыткова жива и здорова, возвращается теперь домой. И кой черт занес ее в Ригу? Девинье куда-то подевался, да никто его и не ищет. Вероятно, он путешествует вместе со своей покровительницей, Катериной Власьевной. А может, просто нашел места поживописнее черезболотинских и гостит где-нибудь у новых поклонников его таланта. А оставленная на берегу одежда, может статься, вовсе и не ему принадлежала. Карпухин. Да, этого уже нет в живых. И нам доподлинно теперь известно, что он пытался шантажировать Катерину Добыткову. И тем не менее, разве не стоит доверять мнению полицейского пристава? Он, думается мне, много происшествий на своем веку повидал и знает, о чем говорит. Да и доктор следов насилия на теле голубятника не обнаружил. Произошел несчастный случай. Что же, разве с негодяями не может случиться такого? Но что-то тут есть еще. Отчего вдруг хлопочет о моем благополучии Катерина Добыткова? И почему она уехала в Ригу, бросив семью, да еще в тот самый день, когда погиб Карпухин? Почему вдруг отписала семейству все свое имущество? Нет, определенно, все эти события связаны, хоть пристав и не желает этого признать. И вот еще что не дает мне покоя. Почему Виртанен напал на Ивлина? При чем тут Зинаида? Как там сказал сегодня Петр Анисимович: cherchez la femme!»

Иван Никитич встал, прошелся по кабинету, выглянул в сад, над которым уже спускались сумерки, окрашивая западный край неба тревожными красными оттенками.

«Знать, ветрено завтра будет», – решил Иван Никитич и задвинул занавески. Неприятной была мысль, что кто-то может подглядывать за ним через окно. Он, правда, не знал, кто бы это мог быть и зачем. Разве что тот человек, что залез в медицинский кабинет к доктору Самойлову и выкрал у него обрывок Карпухинского письма. Иван Никитич засветил лампу и снова сел за стол.

«Зинаида. Я едва несколько слов с ней сказал. Но Ивлин правду написал: говорит она чисто, акцента почти не уловить. Да, она с юга, и это заметно при первом же взгляде на нее. Что еще там было, в злополучной статье? Что удовольствие было ее слушать? Что она красиво рассказывает о картинах, написанных мужем? Нет, право, тут решительно не к чему придраться. Разве что сам факт того, что Зинаида была упомянута в статье. Ведь, по словам Сладкова, и в ходе развернувшейся ссоры Виртанен потребовал, чтобы Ивлин никогда не упоминал более ее имени. Его нелюдимость, побег из Петербурга – не связано ли все это с некоей тайной? Впрочем, сам-то Тойво не скрывается от публики: выставляет картины и не возражает, чтобы в газете писали о нем. Его мастерская открыта для гостей… Так дело в Зинаиде? Но как она связана с остальными?»

Иван Никитич принялся проводить линии от фигурки Зинаиды к остальным нарисованным персонажам. Некоторые идеи у него при этом мелькали, но, пожалуй, ни одной убедительной, пока неровная линия не связала Зинаиду с Катериной Власьевной.

«А что если… – задумался Иван Никитич. – Что если Зинаида – внебрачная дочь Добытковых? Сразу заметно, что она моложе, чем Тойво. Когда она родилась, Савелий Добытков, надо думать, еще здравствовал. Что если он отправился на юг страны по торговым делам. Да, это вполне вероятно. Овец тут мало держат, а вот на юге это в обычае. Отправился он туда, чтобы закупить овечьей шерсти, и завел себе на чужбине полюбовницу, от которой прижил ребенка. Внебрачную дочь, унаследовавшую облик матери. Или же, наоборот, пока Савелий был занят делами, Катерина согрешила? А появившаяся на свет девочка, унаследовала яркие черты отца-инородца. Интересно, что Катерина и Зинаида дружны. Это все подтверждают. Что за странная дружба между молодой женщиной, вышедшей замуж за небогатого художника, и купчихой первой гильдии? Они разного возраста и занимают столь различное положение в обществе. Что может быть у них общего? Не подозрительно ли? Как там Карпухин писал в своем паскудном письме к Добытковой? «…Что это за художник и для чего он тебе потребовался?» Для чего Катерине потребовался Виртанен? Чтобы привезти внебрачную дочь к ней в Черезболотинск, помочь им сдружиться, не раскрывая девушке всей правды? Или Зинаида все знает? Может, этой тайны нельзя было раскрывать перед другими детьми Добытковых, и тут все дело в дележе богатого наследства? Может, Зинаида узнала тайну своего рождения и стала требовать долю? И поэтому Добыткова поторопилась оформить завещание? Но причем тут, хотелось бы знать, мое собственное благополучие?»

Ночью Иван Никитич спал дурно, видел обрывочные тревожные сны, ворочался с боку на бок. Утром он поднялся раньше всех и вышел к калитке, чтобы перехватить мальчишку-газетчика. Он даже пошел ему навстречу, нетерпеливо сунул монетку и почти бегом вернулся домой. На веранде он сел к столу и поспешно развернул «Листок». На первой полосе красовалась статья Ивлина. Иван Никитич не придал этому значения, судя по заголовку, там в очередной раз отстаивались какие-то права общественности. Он перевернул газетную страницу в поисках своей статьи. Она была размещена в конце. Сладков несколько сократил ее, впрочем, без особенного ущерба для замысла. Убедившись, что все в порядке, и что газетчик не стал приписывать непроверенных сведений об исчезновении Девинье, Иван Никитич вернулся к началу газеты и стал читать то, что написал Ивлин.

Статья Артемия Ивлина в «Черезболотинском листке» от 2 сентября 1900 года

Общественность требует расследования!

Со вчерашнего дня недобрые слухи беспокоят жителей Черезболотинска. В торговых лавках и у колодца, на прогулке и в гостях шепчутся горожане об очередном случае утопления в Длинном озере. Вновь, как и в прошлом году, найдена оставленная на берегу мужская одежда и обувь. В течение всего дня полиция прочесывала озеро, но никаких примечательных находок сделано не было. Осмотр берега также не дал ничего нового. Все мы, впрочем, наслышаны о коварном нраве озера с его илистым неровным дном. Не один человек сгинул уже в этих водах.

Но стоит ли грешить на водяного или русалок? Череда подозрительных открытий не может не навести на мысль о том, что исчезновение человека на озере не случайно и может иметь связь с другим произошедшим недавно в городе трагическим случаем. Впрочем, обо всем по порядку.

27 августа сего года на дворе своего дома был найден мертвым мещанин П. П. Карпухин, о чем мы подробно писали ранее. Полиция установила смерть от несчастного случая в результате падения с большой высоты. Действительно, Карпухин был заядлым голубеводом, и положение его тела указывало на то, что он мог сорваться со своей голубятни. Были извещены ближайшие родственники погибшего, и вот в наш город прибыла его сестра, в замужестве Кузякина А. М., по совету супруга своего пожелавшая выставить дом покойного брата на продажу, о чем мы также уведомляли уже в наших выпусках. Убитая горем, Кузякина едва знала, как поступить с нежданным движимым наследством: мебелью, птицами, книгами. Ваш покорный слуга не мог остаться в стороне и вызвался помочь несчастной женщине».

«Вот ведь проныра! – покачал головой Иван Никитич, ощущая уже смутное беспокойство. – Помочь он хотел, как же! Разнюхать намеревался побольше, раскопать что-нибудь скандальозное надеялся!»

«Особенно волновалась она о том, не оставил ли брат долгов. Честная женщина намеревалась непременно вернуть их, буде таковые обнаружатся. Она не раз повторила мне, что о ее покойном брате в городе должна остаться добрая память. Никаких долговых расписок отыскать в бумагах Карпухина мне не удалось, но я обнаружил весьма странные черновые записки. Они были в ящике его письменного стола, очевидно, покойный занимался ими незадолго до своей кончины».

«Не мог покойный ничем заниматься, потому что покойным он стал после смерти, а не «незадолго до своей кончины», – придрался Иван Никитич к неверно выбранному слову.

«Сложив несколько этих листков, в которых исправлений было больше, чем невымаранных слов, я смог прочитать, что Карпухин писал письмо, адресованное одной состоятельной жительнице нашего города, имени которой из уважения к ее семье я не стану покамест раскрывать. Назовем ее госпожой Д. В письме Карпухин сообщает, что знает о неких предосудительных поступках, совершенных означенной дамой совместно с неким художником. В новом свете теперь предстают перед нами события последних дней. Что связывает г-жу Д. с местным художником Виртаненом? Весьма подозрительным кажется то обстоятельство, что двор Виртанена соседствует с землей Карпухина. Но о нем ли речь в разоблачительных письмах? Как нам стало известно, в нашем городе этим летом гостил еще и некий французский художник г-н Фернан Девинье (подробнее см. в статье Купри И. Н., стр.2)».

Иван Никитич передернулся, как будто ступил в грязную лужу, но продолжил чтение:

«Один из полицейских, разыскивавших утопленника на озере, показал, что хозяева усадьбы, стоящей на берегу, заявили, будто найденная одежда могла принадлежать их гостю, художнику. Самого этого господина в последние дни никто не видел, если он и уехал, как уверяют сейчас в полиции, то отчего-то не пожелал попрощаться с гостеприимными хозяевами.

Не правда ли, тревожная складывается картина? П. П. Карпухин пишет разоблачительное письмо и вскоре неловко поскользнувшись падает с голубятни. А вслед за ним и один из возможных героев скандального письма исчезает, выпрыгнув из своей одежды на берегу озера. Желая получить комментарий, ваш покорный слуга отправился на поиски г-жи Д. Вообразите мое удивление, когда я услышал пересуды о том, что она спешно отбыла из города.

Спешу довести собранные мною тревожные вести до общественности нашего города. Халатность и равнодушие полиции не для кого не являются секретом. Пристав В. Н. Шмыг не пожелал вести расследование гибели П. П. Карпухина, приписав все несчастному случаю, так же нераскрытым останется и исчезновение г-на Девинье. Нам представляется, что злой умысел в этих двух трагических происшествиях налицо. Кто может поручиться, что злоумышленник, причастный к этим двум загадочным смертям, не рыщет сейчас по городу в поисках новой жертвы? В который уже раз мы видим, что расследование, обнаружив, что замешаны члены богатой или знатной семьи, отступает и замалчивает подозрительные обстоятельства. Общественность требует провести тщательное расследование!»

Иван Никитич сложил газету и в сердцах хлопнул ею по столу. А ведь ему приходило в голову, что дома у Карпухина могли остаться какие-то записи. Эх, надо было не пускать дело на самотек и поискать самому! И вот еще что! Тот обрывок записки, найденный в руке покойного Карпухина, который был похищен потом из кабинета Льва Аркадьевича! Уж не Ивлин ли выкрал его, если он питал такой интерес к записям Петра Порфирьевича? И откуда этот интерес? Может, голубятник уже не раз рассказывал журналисту о том, что видел со своего насеста? Все эти вопросы довольно быстро промелькнули в голове у Ивана Никитича и были сметены волной раздражения и обиды на Петра Анисимовича Сладкова. Ивлинскую скандальную статью газетчик поместил на первую полосу и дал в ней сноску на материал, собранный Купрей так, как будто Иван Никитич был у Ивлина на побегушках. Как унизительно! Газетчик втягивал его в этот скандал, делал соучастником домыслов и неоправданных обвинений в адрес пристава, и художника Виртанена, и семьи Добытковых, пусть даже в прямую и не названной.

«Надо ехать!» понял Иван Никитич и начал спешно собираться.

Он оделся с особенной тщательностью и двинулся в сторону вокзала, надеясь найти извозчика. Ему повезло скоро встретить простенького «ваньку», он уселся и начал составлять в голове оправдательную речь для самого себя. Ехать он собирался не к Сладкову, а к Добытковым. Про газетчика он решил, что более не станет иметь с ним дела.

Извозчик Ивану Никитичу попался дешевый, с худой деревенской лошадкой. Ехали небыстро, тряско, но Купря не поторапливал своего возницу. Он погрузился в невеселые мысли о человеческих судьбах и о том, как безжалостно порой пересуды обывателей изображают сложные перипетии чужих жизней. От этих размышлений его оторвал пешеход, которого он нагнал, миновав уже последние черезболотинские домишки.

– Доброе утро, Иван Никитич!

Писатель встрепенулся и увидел шагающего рядом Виртанена.

– А я так задумался, что вас и не заметил! – честно признался Купря, дернув извозчика за пояс, чтобы тот остановился. – Прошу простить. Уж не в усадьбу ли к Добытковым вы держите путь?

– Вы угадали, – спокойно отвечал художник и показал Ивану Никитичу свернутую трубкой утреннюю газету, которую держал в руке. – Хочу засвидетельствовать свою непричастность к бредням, опубликованным нынче нашим щелкопером.

– Вы не поверите, но и я с тем же еду к ним! – воскликнул Иван Никитич и, подвинувшись на сиденье, пригласил:

– Не откажитесь составить компанию! Так мы быстрее доберемся до места.

Художник с сомнением посмотрел на худую лошаденку, но не стал отказываться. Как только он сел, Иван Никитич рассказал:

– А ведь Катерина Власьевна нашлась! Ой, я ведь не должен был вам говорить, что она потерялась несколько дней тому назад. Вы уж не выдавайте меня. Да, вообразите, еще в конце августа она уехала в неизвестном направлении, попрощавшись с семьей одним только письмом, чем немалый переполох вызвала. Но ничего, теперь-то все разъяснится. Меня окликнул на Покровской Борис Савельевич и рассказал, что его матушка сейчас вместе со старшим сыном направляется домой из Риги.

– Вот как? Так она ездила в Ригу? – удивился художник. – А мы-то с Зиной не понимали, почему Катерина Власьевна несколько дней назад не пришла на чай, как было у нас условлено. Я уже, впрочем, рассказывал вам, как Зиночка расстроилась тогда. Но тут ведь и мы нашли письмо от Катерины Власьевны. Оно датировано еще двадцать седьмым августа, но мы только вчера и то случайно заметили его. Признаться, у нас дома не в обычае регулярно читать местный «Листок», важных событий-то в городишке, считай, что не случается. Я заглядываю в газету только если есть минута свободного времени. Наша горничная всякий раз приносит и кладет ее на столик у двери. Сегодня вот только сразу вручила мне свежий выпуск, заметив на первой полосе упоминание моей фамилии.

– Письмо Катерины Власьевны затерялось среди не просмотренных газет? – догадался Иван Никитич.

– Да. А вот когда мы давеча с вами вернулись из лесу, я взял несколько «Листков», чтобы разложить на них грибы. И тут нашел письмо.

– И что же она вам сообщила?

– Письмо показалось нам странным, – признался Тойво. – Я еще и поэтому решил навестить Добытковых. Надеялся, они разъяснят мне, куда и почему так поспешно уехала Катерина Власьевна.

– Я не должен был вам этого говорить, поэтому молчал. Но теперь, думаю, уже можно обсуждать эту историю, раз Добыткова возвращается цела и невредима, – поделился Иван Никитич. – Ее прощальное письмо, которое она адресовала семье, вызвало среди ее близких самые разные домыслы. Они до сих пор в неведении и недоумении.

Тем временем докатили, наконец, до усадьбы. Горничная, отворившая дверь, сказала, что Марье Архиповне не здоровится, и она не принимает. Татьяна и Борис отправились в мастерского господина Девинье.

– Я знаю, где это, мы пройдем сами, – решил Иван Никитич и повел Виртанена короткой дорогой – так, как давеча провели его через парк хозяева усадьбы. Мастерская стояла с открытой дверью, изнутри доносились голоса.

«А, может, это Девинье нашелся?» – понадеялся Иван Никитич. Но в павильоне были только трое знакомых ему обитателей усадьбы: Татьяна, Борис и управляющий.

– Вы, должно быть, по поводу утренней статьи? – догадался Борис Савельевич, сразу переходя к делу после приветствий. – Возмутительная клевета!

– А ведь мы чуть сами не опубликовали в газете объявление о поисках матушки! – покачала головой Татьяна Савельевна.

– Я, пожалуй, должен вернуть вам ее фотографическую карточку, – Купря вынул из внутреннего кармана пиджака портрет Катерины Власьевны и передал его Осипу. – Я поспешил к вам с заверениями в том, что никакого отношения к домыслам господина Ивлина не имею, хоть он и ссылается на мою статью о Фернане Девинье. Я понятия не имел, что господин Сладков таким образом использует собранные мной сведения о вашем госте!

– Я тоже изрядно удивлен тем, что Ивлин приплетает меня к этому делу, – сказал Виртанен. – Статья написана без всякой логики, как будто только с целью бросить тень на известных в городе людей. Со своей стороны, хочу засвидетельствовать, что никаких тайных договоренностей с Катериной Власьевной я не имел. А давеча я прочел затерявшееся письмо от нее и узнал, что она в отъезде. Письмо оставило меня в некотором недоумении, так что я решил зайти к вам.

– Господа, мы видели эту статью, – кивнул Борис Савельевич. – Она и нам показалась какой-то путанной. Этот Ивлин, толком не разобравшись, задел, кажется всех, в особенности же полицейского пристава.

– Но мы рады, что вы здесь, – проговорила Татьяна Савельевна. – Прочитав статью, мы решили с Борей прогуляться и проверить, не появился ли Девинье. Что до погибшего голубятника, так мы едва знали его. Он приходил как-то показывать своих птиц и предлагал купить, да мы отказались. У нас нет голубятни в усадьбе. Но вот то, что в статье сказано о французском художнике – это прямо касается нас. Ах, поскорее бы он объявился! Это сразу бы положило конец всем слухам.

Тем временем Тойво с живым интересом осматривал расставленные вдоль стен живописные полотна.

– Что вы скажете, дорогой господин Виртанен? Как вы находите эти работы? – спросила Татьяна, следуя за ним от одной картины к другой.

– Я вижу их впервые, – задумчиво проговорил художник. – Хотя это направление в живописи мне знакомо.

– Там есть еще рисунки на столе, – подсказал Борис. – И даже копия портрета, который вы писали с нашей Танечки.

– Вот как? Любопытно! – удивился Виртанен, прошел к столу и стал перебирать лежавшие там листы. Лицо его делалось все более задумчивым, он молчал. Татьяна и Борис, зная, по всей видимости, что художник неразговорчив, быстро отчаялись дождаться его мнения по поводу таланта Девинье и вернулись к обсуждению статьи Ивлина. Но Иван Никитич исподволь продолжал наблюдать за Виртаненым. Ему казалось, что художник все еще желает высказаться, но что-то как будто мешает ему. Тойво нашел копию портрета, о которой шла речь, взял лист, поднял к свету и принялся изучать рисунок с особенным вниманием.

– Как вы находите эту копию? Вы не знали о том, что Девинье ее сделал? – спросил Иван Никитич, стараясь разгадать мысли художника.

– Я не знал, – покачал головой тот. – Это весьма любопытно. Взгляните, вот здесь как показана рука. Видите?

Иван Никитич присмотрелся и нашел, что рука нарисована недостаточно тщательно. Впрочем, надо было принять во внимание, что портрет был написан масляными красками, а копия выполнена в карандаше. Тойво мельком взглянул на Ивана Никитича и тут же сам ответил на свой вопрос:

– Впрочем, откуда вам знать. Простите. Да, копия недурна. Только вот…

– Только вот что? – не понял Иван Никитич. Тойво нахмурился, снова покачал головой, стал брать со стола листок за листком и со всем вниманием рассматривать их. Наконец, его лицо прояснилась, он вдруг улыбнулся.

– Скажите, Тойво, вам как будто что-то открылось, – тихо, чтобы не услышали брат и сестра Добытковы, спросил Иван Никитич. Виртанен тоже оглянулся на них, снова улыбнулся и покачал головой.

– Это весьма любопытно.

– Что именно?

Виртанен оставил вопрос без ответа, вернул рисунки на стол, затем с интересом изучил лежавшие там инструменты и материалы художника: его кисти, краски, еще какие-то скребки и флаконы с жидкостями, о назначении которых Иван Никитич имел весьма смутное представление. Затем Виртанен еще раз осмотрел живописные работы, и на этот раз удовлетворенно кивнул:

– Да, это хорошо. Весьма и весьма недурно!

Лицо его светилось искренним удовольствием.

«Стало быть, он не ревнив и не завистлив, – решил про себя Иван Никитич, ощущая теплую волну облегчения. Ему не хотелось думать плохо о Виртанене. – А ведь я в какой-то момент обдумывал, не мог ли Тойво утопить француза. Вот ведь ерунда какая! И как приятно видеть, когда успехи товарища по ремеслу бывают встречены таким вниманием и отмечены по заслугам. Правда было что-то странное…»

Додумать эту мысль Иван Никитич не успел, потому что настало время новых заверений в непричастности к Ивлинскому поклепу. Разговор получался нервный, впрочем, брат и сестра Добытковы не были склонны подозревать или обвинять ни Купрю, ни Виртанена. Решено было не предпринимать покамест никаких решительных действий и дожидаться возвращения Катерины Власьевны, которая, по всем подсчетам, должна была прибыть уже назавтра. Приняв решение, все немного успокоились.

Татьяна Савельевна пригласила гостей выпить чаю в усадьбе. Пошли обратно через парк, и когда уже можно было различить выходящую на озеро веранду, среди древесных стволов замелькала полицейская форма.

– Что это, господа? Зачем тут снова полиция? – спросила Татьяна. В ее голосе слышалось лишь недовольство потревоженного в своем доме человека – ни страха, ни даже, пожалуй, интереса.

– Ума не приложу! – безмятежно ответил Борис. – Может, наконец, Фернан Девинье отыскался?

«Они вовсе не волнуются, – отметил Иван Никитич. – Похоже, эти Добытковы ни в чем не были замешаны, а стали только жертвами обстоятельств. Но для чего, правда, здесь полицейский?»

Городовой, козырнув, передал приказ:

– Господину Тойво Виртанену велено проследовать в участок для дачи показаний.

Татьяна Савельевна тотчас принялась утешать художника, заверяя, что это какая-то ошибка и во всем виновата, без сомнения, клеветническая статья в утренней газете. Борис Савельевич громко возмутился, обещав прислать в участок своего поверенного и подать жалобу на «Черезболотинский листок». Осип Петрович молчал. Иван Никитич пожал Тойво руку и пожелал не терять самообладания, потому как скоро все разрешится. Сам же Виртанен сохранил на лице невозмутимое выражение, поблагодарил всех и попрощался так, словно отбывал вслед за городовым по собственной воле.

Иван Никитич, неожиданно для себя, потерял всякий интерес к чаепитию, извинился перед хозяевами усадьбы, отказавшись даже и от коляски, и отправился пешком обратно в город.

Глава 19,

в которой доктор и писатель спешат на выручку к художнику

Был почти полдень. Легкие облака быстро летели по небу, то застилая солнце, то внезапно высвобождая его из плена, и тогда коротко и ярко вспыхивало влажное поле, линия леса и крыши домов вдалеке. Ветер, не сильный, но настойчивый, дул Ивану Никитичу в спину, словно подгоняя его скорее вернуться в город.

«Пойти что ли к Сладкову? – думал он, шагая своей забавной детской походкой по дороге. – И что я ему скажу? Мою статью он опубликовал, гонорар выплатил. Могу ли я ставить ему на вид, что он печатает клевету? А есть ли у меня доказательства? Нет, решительно никакого смысла идти сейчас к Петру Анисимовичу. Еще застану там Ивлина. Тогда придется и мне по примеру Виртенена хорошенечко встряхнуть этого бумагомараку. Но что же Тойво? Видать, и полиция считает его замешанным в этом деле…»

Не хотелось Ивану Никитичу и домой. Он чувствовал, что за работу сейчас не сядет, не сможет собрать мысли. Останется только бродить по дому под укоризненным взглядом Лидушки.

«Хотелось бы сейчас пропустить рюмочку, чтобы немного отдохнуть после пережитого волнения», – признался себе Иван Никитич. Он поглядел на часы, покачал головой и принял непростое решение отложить распитие напитков хотя бы до вечера. А чтобы укрепиться в этом решении он, войдя в город, направился сразу к больнице, где надеялся застать доктора Самойлова.

Лев Аркадьевич, действительно, был на месте, в приемном кабинете. Он сидел над толстым медицинским справочником с карандашом в руке.

– Вот, Иван Никитич, пока выдалась свободная минута, освежаю в памяти методы лечения болезней, проистекающих от переохлаждения. Еще неделя-другая и зарядят дожди, а там и заморозки начнутся по ночам. Особенно ребятишки легко простужаются. У наших-то черезболотинцев рецепты простые: редька, мед да клюква. Пользы этих народных средств я не отрицаю, но бывает, что такого лечения недостаточно. Вот в прошлом феврале в соседней деревне дикий случай был… Да, впрочем, не хочу и рассказывать.

– Как угодно, – вздохнул Иван Никитич, опускаясь на приемный стул и кладя шляпу на колени. – А какие новости о пропавшем обрывке Карпухинского письма? Не нашли того, кто за ним сюда залез?

– Не нашли, – покачал головой Лев Аркадьевич. – Да и как его найдешь? По каким приметам? Этот обрывок, надо полагать, воришка сразу и уничтожил. Долго ли? Спичкой чиркнул – и готово. Так что уличить этого человека теперь уже никак невозможно.

– А я грешным делом подумал, уж не Артемий ли Ивлин влез к вам тогда за этим обрывком. Вы читали его утренний пасквиль? Добытковы собрались на «Листок» в суд подавать за клевету.

– Вот и правильно, давно пора, – строго кивнул Лев Аркадьевич. – Петр Анисимович человек мягкий. Ивлин много власти над ним взял. Боюсь, не подумывает ли Сладков выдать среднюю дочь замуж за журналиста. Если это случится, то на Ивлина и вовсе управы не будет, газета станет, считай, что его собственной.

– Ах вот даже как? – расстроился Купря. – Я б этом не слыхал.

– Становлюсь невольным собирателем сплетен, – вздохнул Самойлов. – Хотя и не выношу пустых разговоров, но больные иногда жаждут поделиться и пожаловаться, а то и житейского совета спросить. Пусть бы вон у вас, Иван Никитич, спрашивали. Вы – писатель, это вам положено быть знатоком душ человеческих.

– Да я ведь не советчик, а только исследователь, – скромно отвечал Купря. – За советом пусть идут к учителю или к батюшке, или хоть к душеприказчику. Я вот оказался по воле случая вовлечен в эту историю, о которой пишет Ивлин: смерть голубятника, исчезновение французского художника. И теперь я совсем запутался. Еще это паскудное Карпухинское письмо. Что это значит: «зачем вам понадобился художник»? О каком художнике речь? О Виртанене или о Девинье? Мы сегодня вместе с Тойво оказались у Добытковых. Оба в одно время отправились к ним в усадьбу, чтобы засвидетельствовать свою непричастность к тому, что написано в утренней газете и решить, как поступить дальше, чтобы пресечь пересуды. Борис и Татьяна приняли нас в павильоне, который их матушка отвела под мастерскую для Девинье. Представьте себе, Виртанен не был знаком с французом и не видел ранее его работ. Вы не находите это странным? Городок-то у нас маленький. Катерина Добыткова привечала обоих художников, отчего же не познакомила их?

– За нее я вам ответ дать не могу, – пожал плечами доктор.

– Я наблюдал за тем, как Виртанен впервые осматривает работы Девинье. Поначалу ему было любопытно, но не более того. Однако же когда он перешел к изучению рисунков, мне показалось, что он как будто увидел что-то такое… Девинье зачем-то скопировал в карандаше написанный Виртаненом портрет Татьяны Добытковой. Тойво хотел мне что-то показать на этом рисунке, но потом передумал. Он указал мне на то, как нарисована рука, а потом сказал что-то вроде «откуда вам знать». Я, признаться, ничего не понял. Но Виртанен как будто о чем-то догадался.

– Но о чем?

– Ума не приложу! Может статься, там на рисунке был какой-то шифр, какое-то тайное послание?

– Тайное послание? Ну и выдумщик же вы, Иван Никитич! – рассмеялся Самойлов. – Если внимание Виртанена привлекла изображенная рука, то я бы, скорее, предположил, что он мог заметить знакомое кольцо или браслет, но шифр…

– Вы думаете, дело в фамильном перстне? Да, это интересно и вполне возможно. Как жаль, что я не могу припомнить сейчас с уверенностью, было ли нарисовано кольцо на пальце Татьяны. А вы не помните?

– Признаться, я не придавал этому значения.

– Во всем этом, верно, есть какая-то тайна, какая-то связь между всеми событиями. Скажите, Лев Аркадьевич, а что вы знаете о Зинаиде Виртанен?

– О Зинаиде Виртанен? Позвольте, но она-то здесь при чем? Мне известно только то, что Зинаида очень мила и хорошо играет на фортепиано, – все так же весело отвечал доктор.

– Но откуда она? Судя по внешности, она родилась далеко от наших мест.

– Это верно. Но я никогда не спрашивал.

– Я тут подумал… Подумал, а может ли быть, что она – внебрачная дочь Добытковых? – как только Иван Никитич высказал вслух свою давешнюю версию, она тут же показалась ему полной чепухой из дешевого романа. Поэтому он принялся с горячностью приводить возможные доводы:

– Добытковы на своей фабрике катают и валяют овечью шерсть. Ее закупают в южных областях. Представьте себе, что там разгорелся у Савелия Добыткова роман с какой-нибудь красавицей-южанкой и родилась девочка. В семью ее принять не могут, но держат рядом. Вот для этого-то им и нужен художник. Что если Виртанен увидел на портрете Татьяны какую-то черту, что роднит ее с Зинаидой?

– Ох, Иван Никитич, вот ведь вы завернули! – воскликнул доктор, откидываясь на спинку стула и с веселым удивлением глядя на писателя. – Что там можно по кисти руки-то увидеть? Не по шесть ведь пальцев у этих женщин. Даже если форма пальцев и ногтевых платин у двух людей сходны, то это отнюдь не может являться признаком родственной связи.

– А если, и правда, перстень! Если у обеих: у Татьяны и у Зинаиды есть одинаковые перстни?

– Перстни тем более не могут свидетельствовать о родстве. Катерина Власьевна могла подарить Зинаиде что-то из своих украшений. Они дружны, а жена художника небогата. Но назначить Зинаиду внебрачной дочерью Добытковых на этом основании… Ну и бурная же у вас фантазия, Иван Никитич!

– Мои фантазии не беспочвенны! Вот вы знаете, почему Виртанен в свое время вынужден был уехать из Петербурга? Он сам мне говорил, что некоторое время избегал общества. А потом еще был случай, когда он из-за статьи в «Черезболотинском листке» имел крупную ссору с Ивлиным и чуть не подрался с ним. Я читал эту статью. Вы удивитесь, но в ней нет решительно ничего, за что можно было бы упрекнуть ее автора. Точно ли Карпухин писал о Девинье, а не о нашем художнике? Почему мы решили, что он непременно подразумевает француза? И, кстати сказать, не я один подозреваю Виртанена. Знаете ли вы, Лев Аркадьевич, что сегодня на моих глазах его препроводили в полицейский участок для дачи показаний?

– Что? Виртанен задержан? Нет, мне об этом ничего не известно! Когда это случилось?

– Думаю, с час тому назад.

Лев Аркадьевич пребывал некоторое время в замешательстве, потом с громким стуком захлопнул медицинский справочник и бодро поднялся на ноги.

– Я полагаю, нам стоит сходить и справиться о нем. Поверьте, Тойво Виртанен – человек тонкой души. Он держится всегда с достоинством и не торопится открывать своих чувств. Но я боюсь, что в участке ему придется несладко. Считаю своим долгом поддержать его. Вы же поступайте, как хотите.

– Отчего же? Я с вами, – Иван Никитич тоже вскочил и взял свою шляпу, искренне огорчившись, что простая мысль последовать за Виртаненым в участок не пришла ему в голову раньше.

– Пристав наш, многоуважаемый Василий Никандрович питает некое недоверие к людям непонятных ему профессий. Он человек приземленный и практический, – рассказывал доктор по дороге к участку. – Впрочем, это понятно. Он по долгу службы имеет дело с темными и простыми страстями. Разнимает кабацкие драки, видит, как пьяные мужья колотят своих жен и детей, выкапывает из-под снега замерзших насмерть гуляк. Писание картин и, уж простите, любезный Иван Никитич, рассказов и повестей представляется ему не более, чем баловством, барской забавой, а то и придурью. Единственное оправдание творческого труда с точки зрения пристава – это то, что за этакие бесполезные занятия все-таки платят каких-то денег. Человек, далекий от понятного ему крестьянского, ремесленного или купеческого труда, по умолчанию представляется ему неблагонадежным. Поэтому не лишним будет, если у Тойво появятся заступники в нашем лице.

– Да, это вы верно подметили. Пристав мне говорил, что я, по его мнению, личность подозрительная. Что писатель в тишине своего кабинета всяких дел наворотить способен.

– Что ж, тогда держите лучше рот на замке, – посоветовал Лев Аркадьевич.

Василия Никандровича они застали в кабинете в мрачном расположении духа.

– С каким делом пожаловали, господа? – спросил он, бросив неприветливый взгляд из-под насупленных бровей.

– Желаем справиться о господине Виртанене, – решительно проходя вперед и без приглашения присаживаясь на стул перед приставом, заявил Самойлов. Купря скромно опустился на стул у входа в кабинет.

– Имеете что сообщить о нем? – пристав потянулся за новым листом бумаги и пером.

– Полноте, Василий Никандрович, – Лев Аркадьевич заговорил теперь так, словно хотел пожурить малое дитя. – Вы же знаете его. Он человек тихий, смирный, он и мухи не обидит. Знаете вы и как сочиняет наш славный писака Ивлин. Кто из них, по вашему мнению, заслуживает большего доверия?

– Лучше бы Ивлина за клевету арестовали! – подал голос задетый за живое Иван Никитич. – Я вот только от Добытковых. Они на него в суд хотят подавать. А коли до этого дойдет, так и мне будет что против него показать.

Василий Никандрович увесисто помолчал, потом бросил долгий взгляд на стоявшие у двери напольные часы.

– Положим, не так уж и безобиден ваш Виртанен. Года три тому назад, помнится, он затеял серьезную ссору с Артемием Ивлиным. Скандалил. Скупал и сжигал у себя на дворе газеты с его статьями.

– Всего раз это и было. Да и до драки дело у них не дошло, – уточнил Лев Аркадьевич.

– Сейчас господин Ивлин через газету публичные обвинения выдвигает. И улики принес: черновые письма покойного Карпухина. Вот вы, Лев Аркадьевич, зачем у меня тот клочок выпросили, который покойник в руке держал? Уж не для того ли, чтобы разыграть потом, будто бы у вас его выкрали? Сами разбили окно и пару склянок, а клочок сожгли, чтобы выгородить вашего товарища Виртанена? Что вы там тогда разобрали, на этой бумажонке?

– Ничего там разобрать было уже нельзя, – спокойно отвечал Лев Аркадьевич. – Вы и сами видели обрывок. Смею напомнить, что вы его при первом осмотре тела даже и не приметили. Так что ежели бы я не хотел, чтобы вы его видели, то утаил бы его с самого начала.

Василий Никандрович хмыкнул и снова посмотрел на часы. Потом вздохнул и, переменив тон с обвинительного на уставший, заговорил иначе:

– Статья у Ивлина вышла путаная, доказательств в ней никаких, одни домыслы. И тем не менее он ведь, почитай, прямо обвинил Виртанена перед всем городом. Мол тот соседствовал с голубятником, который писал нехорошие письма о купчихе и художнике. И предоставил черновики этих самых писем. Точнее, предоставлять полиции он их не хотел, да я заставил. Приобщил к делу как улику. Не будь этим летом в городе еще одного художника, этого… – пристав сверился с бумагами, – Фернана Девинье, французского подданного… Я ведь в тот день, когда Карпухина мертвым нашли, всех соседей обошел. Да-да, Иван Никитич, вы-то тогда домой обедать отправились, а я – по чужим дворам. А потом снова сюда, чтобы все как следует записать.

– Знать, работа у вас такая, – не пожелал посочувствовать писатель.

– И что же свидетельствуют соседи? – вернулся к делу Лев Аркадьевич.

– Никто ничего не видел – это уж как обычно. Одна только соседка рассказала, что приметила тем вечером на улице незнакомого, чудного человека. Он шел, по ее словам, странной походкой, то замедляя шаг, то почти бегом. Воротник его был поднят, как будто он хотел скрыть лицо и видна была только торчащая лохматая борода.

– И что же этот человек? Зашел к Карпухину?

– Этого она не увидела. Но по приметам этот прохожий похож на француза.

– Так и что же? Вы, стало быть, будете теперь искать Девинье?

– Если бы не француз, я бы Виртанена сейчас арестовал, – кивнул пристав. – А так тут еще бабка надвое сказала, какого из двух покойник имел в виду в своих черновых записках. Улик никаких у меня нет. Да и свидетели толком ничего подтвердить не могут.

– Так вы отпустили Виртанена? – обрадовался Лев Аркадьевич.

– Не отпустил, – покачал головой пристав и снова посмотрел на часы. – Сестра покойного Карпухина, эта Кузякина, которая покамест остановилась в доме брата и занималась разбором оставшихся от него вещей, прочитала утром эту самую статью и преисполнилось великого страху, что по соседству живет убийца ее родного брата. Прибежала ко мне, требуя ареста и разбирательства. Общественность, понимаете ли, как и было указано в проклятом «Листке». А куда я супротив общественности?

– И что же теперь будет с Виртаненым? – позволил себе подать голос Иван Никитич с тоской оглядывая развешанные по стенам газетные вырезки и грамоты, которые свидетельствовали, что Василий Никандрович Шмыг как раз и поставлен тут, чтобы охранять безопасность этой самой общественности.

– Да отпущу я его, – вдруг совсем по-простому пообещал Василий Никандрович.

– Как отпустите?

– Отпущу с Богом. Под расписку о том, что он из Черезболотинска покамест ни ногой. Кузякина эта так напугана, что, бросив здесь все дела, отбывает дневным поездом домой к семье. Вот как только она в поезд сядет, так и отпущу его. Ага! – Василий Никандрович поднял палец и склонил голову на бок. Вдалеке раздался глубокий густой звук паровозного гудка. Поезд подъезжал уже к вокзалу. Пристав поднялся, оправил ремень, подкрутил вверх усы и гаркнул в сторону коридора:

– Степан! Приведи мне задержанного художника!

Скоро привели Виртанена. Он с удивлением взглянул на Купрю и Самойлова. Лицо его в первую минуту оставалось бесстрастным, но потом вдруг приняло обеспокоенное выражение.

– Как, господа, и вы задержаны по этому делу?

– Нет, дорогой Тойво! Мы здесь исключительно по вашу душу, – тепло заверил его доктор. – Как вы себя чувствуете?

Художник не ответил. Пристав велел ему поставить подписи в каких-то документах и затем, сопроводив свои слова новым тяжелым вздохом, сказал, наконец, что они могут уйти.

Глава 20

в которой герои беседуют, сидя в трактире

Солнце окончательно заволокло плотными облаками. На улице сделалось мрачно и ветрено. И все же тут было несравненно лучше, чем в полицейском участке. Где-то за домами снова низко и протяжно подал голос паровоз.

– Как вы, любезный Тойво? – повторил свой вопрос Лев Аркадьевич. – Смею надеяться, вы не направитесь сейчас в редакцию «Черезболотинского листка», чтобы повторить попытку нападения на господина Ивлина? Если таков ваш план, то я решительно отказываюсь вас сопровождать!

– Господа! У меня есть идея намного лучше! – воскликнул Иван Никитич. – Пойдемте в трактир. Время обеденное. Я, признаться, знатно проголодался. Да и выпил бы рюмочку, чтобы смягчить неприятные впечатления.

– Пожалуй, я бы к вам присоединился, – кивнул Виртанен. – Пристав уверил меня, что Зинаида ничего не знает о том, что меня держали в участке. Как вы полагаете?

– Я полагаю, что, если бы до нее дошла эта новость, она тут же прибежала бы за вами, – заверил Лев Аркадьевич.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул художник. – Думаю, я могу еще задержаться, не доставив ей лишнего беспокойства. Она будет считать, что я все еще в гостях у Добытковых.

От полицейского участка до трактира было рукой подать. На этот раз трактирщик не фордыбачил, обслужил гостей сам, да со всем уважением. Должно быть, присутствие доктора было в этой ситуации решающим. Кто же решится обидеть единственного на весь город врача?

Подали щей и пирожков с грибами, большой графин, подернутый морозной корочкой – видно, прямо с ледника, квашеной капусты и соленых рыжиков.

– Благодарю вас, господа, я не ожидал вашего участия в моем деле, – искренне проговорил Тойво. – Дело-то, правда, яйца выеденного не стоит. Какие-то намеки в черновых письмах покойного соседа, в которых и имени-то моего, судя по всему, ни разу не упоминается. Но слово «художник» явственно прочитывается, к сожалению.

– Вы их видели, эти черновики? Что в них говорится? – заинтересовался Иван Никитич. Обсуждать случившиеся напасти вот так, за тарелочкой наваристых ароматных щей, да с рюмочкой в руке он мог бы хоть до самого утра.

– Пристав мне их только издалека показал, а прочитать не дал. Тогда и я ему сказал, что не могу ответить на обвинение покойного Карпухина, не зная, в чем собственно он меня обвиняет. Пристав отвечал на это, что черновиков этих в руки он мне не даст, а благодарить за это я должен почему-то вас, Лев Аркадьевич. Вы что-нибудь понимаете?

– Тут речь, видно, шла о том, что, когда ко мне в мертвецкую привезли тело голубятника, я обнаружил у покойного в зажатом кулаке обрывок письма. Хотя этот клочок едва ли уже был похож на письмо: он был сильно измят, да и чернила все расплылись. Правда, отдельные части слов можно было еще разобрать. Пристав, к слову сказать, этого клочка бумаги поначалу даже не заметил. Я доставил ему обрывок в участок после того, как осмотрел corpus mortuum. Через пару дней я попросил дать мне его для изучения. Это было простое любопытство: мне хотелось поразгадывать этот ребус на досуге, он отчего-то не шел у меня из головы. А потом кто-то забрался ко мне в кабинет через окно и выкрал его.

– Но вам удалось разобрать, что там было написано?

– Это было ни к чему, – рассказал Иван Никитич. – Я ведь, надо признаться, вынес из дома покойного Петра Порфирьевича книгу, а вместе с ней и одно из этих писем, коих было написано, судя по всему, несколько штук. Нет-нет, это только звучит так ужасно, как будто я, правда, обокрал покойника. На самом деле я не знал еще тогда, что Петра Порфирьевича уже нет в живых. Я просто увидел у него сборник своих рассказов весь в пятнах и крошках. И в сердцах забрал его, чтобы проучить такого небрежного читателя. Я бы, может, потом и вернул ему книжицу. Да только было уже некому возвращать. А подкинуть обратно в дом не получилось: я все время был на глазах у пристава.

– Решительно не понимаю, почему из нас троих под арестом оказался именно я, – с иронией в голосе проговорил художник.

– Письмо, кстати, при мне, – вспомнил Купря. – Желаете взглянуть?

– Так вы не отдали его в полицию? – удивился Тойво. Доктор и писатель переглянулись.

– Нам почему-то не пришло это в голову. Да и зачем, если пристав считал гибель Карпухина несчастным случаем и следствия вести не намеревался? – пожал плечами Иван Никитич, достал конверт, который так и носил с собой, передал его Виртанену и с удовольствием переключил все внимание на остывающие щи.

– «…Ежели после всех снесенных грубостей не будет мне выплачена назначенная мною денежная сумма, то предам огласке все ваши проделки. Вознеслась ты, Катерина, и город позоришь. Сама будешь во всем виновата. И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался. Ежели деньги мне не будут выплачены в три дня, то все, что я видел, я запишу и передам записки свои Артемию Ивлину. Уж он-то разберется, как с ними поступить. Три дня тебе назначаю…» – вполголоса прочитал Тойво. – Так вот значит, в чем дело. Это шантаж. И снова Ивлин замешан.

– Но чем именно Карпухин пытался шантажировать Катерину Власьевну? Вам это не известно? – прямо спросил доктор. – Из письма это не становится очевидным. Что это за «проделки»?

Виртанен неожиданно улыбнулся и ответил:

– Могу только догадываться. Смею вас уверить, господа, что обозначенный в письме «художник» – это со всей вероятностью Фернан Девинье, потому как за собой никакой вины или даже двусмысленности в адрес Катерины Власьевны не знаю. Да, я некоторое время давал ей уроки живописи, написал портрет ее дочери и не раз принимал ее у нас с Зиной в гостях, да и сами мы с женой бывали в ее усадьбе. Но ничего из этого ни я, ни моя жена, ни Добыткова никогда не скрывали, потому как почитали это всегда не более чем обычными добрососедскими отношениями. Об этом, я полагаю, многие в Черезболотинске знали и, смею надеяться, не находили что поставить нам в упрек.

– Скажите, Тойво… – Иван Никитич отложил ложку и вытер рот салфеткой, чтобы подчеркнуть значимость вопроса. – Не может ли так быть, что… Что речь тут не столько о вас, сколько о вашей жене? Не может ли связывать ее с Катериной Власьевной некая тайна, берущая свое происхождение в далеком прошлом?

– Боюсь, я не вполне вас понимаю.

– У нашего любезного писателя очень богатая фантазия, – хохотнул Лев Аркадьевич, безмятежно насаживая на вилку круглую шляпку соленого гриба.

– Я намекаю на некоторые семейные обстоятельства, – уклончиво продолжал Иван Никитич. – Может статься, что к этим умозаключениям меня, и правда, подтолкнул писательский опыт. Я, право же, не хотел бы оказаться в ситуации, когда мои слова…

– Иван Никитич предложил сегодня версию, что ваша любезная Зинаида может быть внебрачной дочерью Добытковых, – без обиняков рассказал Самойлов, очевидно, уставший от того, как долго писатель ходит вокруг да около.

– Надеюсь, я не обидел этим смелым предположением ни вас, ни вашу жену! – поспешно заговорил Иван Никитич. – Не то, чтобы я боялся возможного рукоприкладства, какое вы чуть не учинили над Ивлиным. Нет, я просто искренне опасаюсь вас задеть. Но посудите сами: отказ Зинаиды сообщить свое отчество и еще эта фраза из письма: «для чего тебе потребовался художник». Не для того ли, чтобы привезти Зинаиду из Петербурга в Черезболотинск поближе к семье, с которой ее связывают кровные узы? И опять же та ваша давняя ссора с Ивлиным. Вы запретили ему писать о вашей жене в газете. Но почему? Он ведь ни единым словом, ни намеком не оскорбил ее.

Виртанен слушал писателя с добродушным изумлением.

– Экий сюжет вы выдумали, Иван Никитич! – с искренним восторгом проговорил он. – Знаете что, не бросайте его! Непременно запишите и проработайте потом эту захватывающую историю. Смею заверить вас, что моя милая Зинаида не имеет никаких родственных связей с Добытковыми. За это я могу ручаться. И в подтверждение этого я… я сегодня, пожалуй, расскажу вам другую, не менее увлекательную и главное совершенно правдивую историю о нашем с ней знакомстве. Эта история, должен вас предварить, не имеет отношения к Карпухинскому подлому письму, и все же я теперь хочу рассказать ее вам.

Правдивая история художника Тойво Виртанена, случившаяся с ним в 1886 году

Выслушав мою историю, вы поймете почему я держал ее в секрете все эти годы, а также и то, почему теперь я могу, наконец, открыто говорить о том, что тогда произошло.

Я окончил курс в нашей Академии Художеств, будучи беспечным и совсем не знающим жизни молодым человеком. Мы жили тогда в Петербурге с моим отцом. Так случилось, что все мои сестры и братья умерли еще в малолетстве, давно не было в живых и моей матери. Я едва помнил ее. Она рано покинула нас, но отец хорошо заботился обо мне. Он был человеком спокойным и рассудительным, занимался перевозками товаров, был рачительным хозяином и смог даже скопить некоторое состояние. Мое решение стать живописцем было ему не понятно, он искренне надеялся, что я со временем переменю мнение и займусь каким-нибудь более обыденным делом, лучше всего, разумеется, с его точки зрения, было бы мне обратить внимание на семейное предприятие. Однако, это дело не привлекало меня. Постоянно слыша в доме упоминания разных географических названий и разговоры о преодолеваемых торговыми обозами расстояниях, я не загорелся желанием заниматься перевозками, но вместо этого, к удивлению моего родителя, пожелал сам отправиться в путешествие. Лучших выпускников Академии отправляли в Италию. Я, признаться, не относился к их числу, и заграничная поездка мне не светила. Тогда я преисполнился решимости отправиться к дальним границам империи, чтобы обогатить свой опыт новыми впечатлениями. Будучи северянином, я стал грезить южными краями. Отец не возражал, он давно считал, что мне пора бы набраться опыта и посмотреть жизнь, а не просиживать все дни перед мольбертом. Он нашел мне товарища: делового молодого человека купеческого сословия, желающего завязать торговые связи с южными частями нашей страны.

Итак, мы отправились в путь. Путешествие заняло у нас почти целый год. Мы посещали сначала города, но скоро мой товарищ решил, что для него будет проще найти выгоду в небольших селениях, где жители не так богаты и не искушены в делах. Так, уже в конце нашего путешествия мы задержались на пару месяцев в… Признаюсь, за годы я так привык скрывать имена и названия, что и сейчас язык не поворачивает произнести. Впрочем, это, должно быть, не так и важно. Это было живописное горное село, расположенное в долине, прорезанной маленькой бурной речушкой.

Горы произвели на меня – жителя равнин и болот – необычайное впечатление. Вставшая на дыбы непокорная земля, восстающие к солнцу отвесные склоны, разрывающие ее нутро, яркие краски, новые звуки – все поражало мое воображение. Я словно прозрел, открыл для себя, что такое цвет, свет, запах. Мой товарищ вел деловые переговоры с местными жителями, я же без устали совершал вылазки в горы, вдоль реки и поднимался по горным тропам так высоко, как позволяли силы. Обитатели селения встретили нас поначалу с недоверием и чурались – не так давно там отгремела война. Однако, поняв, что мой товарищ хотел бы торговать с ними, местные жители переменили своё отношение. Что до меня, то род моих занятий был им непонятен. И все же они видели, что я не ношу оружия, вежливо приветствую их и всегда готов отблагодарить мелкой монеткой даже за кувшин воды. Думаю, я прослыл среди них безобидным чудаком. Мне же каждый из местных представлялся героем новой зарисовки. Все было мне любопытно: их позы, жесты, непривычные одежды. Только что окончив курс Академии, я смотрел на мир как на учебное задание. Пожалуй, я тогда едва задумывался о том, что обитатели этого селения жили своими судьбами, подчинялись вековым обычаям, испытывали какие-то чувства. Для меня они были словно ожившими экспонатами этнографической выставки. Признаюсь, что мой отец был прав, считая меня неопытным и романтичным юношей. Я плохо знал жизнь и недостаточно понимал людей. Порой я думаю, что во многом я таким и остался.

Художник тяжело вздохнул, провел рукой по глазам. Подошел половой, забрал у него тарелку, к которой он едва и притронулся. Иван Никитич махнул рукой, чтобы подали еще графин и закусок.

– Не знаю, как подступиться к тому, что произошло потом. Иногда и сам не могу взять в толк, как это все случилось. Итак, я без устали делал зарисовки: горы, ручьи, старики и дети, их ремесленные принадлежности и приметы их скромного быта. У меня появилась своя «свита», состоявшая из детей и подростков разного возраста. Я дарил им некоторые наброски, они в ответ приносили мне простое угощение. Появлялась среди них одна девочка… Да-да, совсем еще юная, тоненькая, смуглая. Она дичилась меня, но была до крайности любопытна. Скоро уже она тщилась расспросить меня на плохом русском языке, который Бог весть где усвоила, о городах, которые я видел в пути, и встреченных мной людях. Она с жадностью рассматривала мои альбомы, учила слова, а потом даже пыталась сделать из меня правильного горца, показывая, как надо вести себя с ее соплеменниками. Я смотрел на нее, как на любознательного ребенка, не более. Потом вдруг она перестала приходить, и другие дети объяснили мне при помощи известных им русских слов и жестикуляции, что она тяжело больна. Я навел справки и привез из города лекарство. Так я вошел в дом ее отца и трех старших братьев. На счастье, они приняли помощь, и девочка стала выздоравливать. Ее отец, надо думать, был благодарен за привезенное лекарство, но привечал меня прежде всего как товарища того купца, с которым я приехал. Он был заинтересован в торговых делах, и считал правильным оказать внимание и мне, спутнику его будущего торгового партнера. Вся эта история длилась долее месяца. Я ждал, пока мой товарищ тронется дальше, но он был пока вполне удовлетворен открывшимися перспективами и не спешил. Не спешил и я. Опущу детали моей «дикой» жизни и перейду, пожалуй, к финалу истории. Теперь уже рассказ не займет много времени.

Часто навещая дом той самой любознательной девочки, о которой я говорил вам, и изучив азы местного языка, я начал понимать, что в доме этом царит разлад. Отец и братья собрались выдать эту совсем еще юную девушку замуж за богатого старика, славящегося своим дурным нравом. Я был поражен жестокостью царивших в тех краях обычаев, но не собирался вмешиваться, как ни разрывалось от сочувствия мое сердце. Тем более, я знал уже, что мой товарищ теперь был вполне удовлетворен переговорами и собирался возвращаться в Петербург. У нас уже и железнодорожные билеты были куплены и было все договорено с экипажами. Я сердечно простился с горцами, давшими мне столько впечатлений и идей для будущих холстов. Я был всецело погружен в новые прожекты, мечтал о выставках своих работ, газетных статьях, воспевающих живописца, открывшего зрителю недоступные раньше окраины империи и, как знать, может даже, правительственных наградах. Повторюсь, господа, я был очень молод, неопытен и наивен.

Художник снова замолчал.

– И что же произошло? – не выдержал Иван Никитич, от волнения выпивший уже изрядно и не на шутку переживающий. Он как будто забыл, что художник сидит сейчас перед ним живой и невредимый и, хотя догадывался уже, что за девочка была выведена в рассказе, все же волновался так, словно не знал ее дальнейшей судьбы.

– Мы собрались в дорогу, и горцы устроили застолье в честь нашего прощания. Дальше путь наш лежал до города, где была ближайшая железнодорожная станция. Мы добрались туда в экипажах и заночевали на постоялом дворе. А на утро нашли у нашего порога ее. Ту девочку. – Тойво теперь говорил отрывисто и взволнованно, так, словно снова переживал все события тех дней. – Давайте с этого момента я буду называть ее Зинаидой. Ее настоящее имя звучало, как вы догадываетесь, иначе, но было созвучно с этим. Она не плакала, но ее черные глаза горели отчаянием и решимостью. Одежда была изорвана. Зинаида на сбивчивом русском языке поведала нам, что ее отец назначил дату свадьбы. Она наперекор принятым обычаям отказалась выходить за старика, и была жестоко наказана. В отчаянии она сбежала из дома и приложила усилия, чтобы отыскать нас в городе. Я с трудом мог представить себе, как она умудрилась преодолеть пешком такое расстояние. Она все повторяла, как жалеет, что по дороге, в горах ее не разорвал дикий зверь и уверяла, что лучше сведет счеты с жизнью, чем вернется к семье. Более того, отец и братья пригрозили ей смертью, если она ослушается. Сначала я не поверил девушке. Я все еще видел в ней напуганного неразумного ребенка. Но мой товарищ, который, надо признать, был опытнее меня и сумел больше узнать о местных обычаях, подтвердил ее слова и уверил меня, что такой исход вполне возможен. Я был возмущен. Я был юн. Я читал много приключенческих книг. И повел себя дальше так, как должен был бы поступить герой романа Вальтера Скотта или кто там еще писал о подобных похождениях.

– Фенимор Купер, – предположил Иван Никитич, но Лев Аркадьевич дернул его за рукав, чтобы писатель не мешал взволнованному повествованию.

– Не знаю, что нашло на меня. Светило солнце, мир казался огромен и прекрасен, а горцы с их дикими нравами должны были совсем скоро остаться где-то далеко позади. Я уговорил своего товарища спасти девушку. Он согласился, хоть и крайне неохотно, словно предвидя ожидавшие нас несчастья. Мы нашли для Зинаиды одежду и нарядили ее мальчиком. Заливаясь слезами, она обрезала свои длинные черные косы, фигурка у нее был тоненькая, и свободный, с чужого плеча сюртучок скрыл все, что нужно было спрятать. Наш побег удался на славу, если кто и преследовал нас, то мы не видели этого. Тем не менее, мой приятель был настороже и не советовал мне возвращаться в Петербург. Сам он тоже решил ехать теперь в Москву. Он был уверен, что мы попадем под подозрение горцев, ведь побег девушки совпал с нашим отъездом. Мой товарищ не раз повторял мне, что я должен молчать о ее побеге и, случись кому-нибудь пристать с расспросами, все отрицать. Мне было все равно, и мы втроем отправились в первопрестольную. С Зинаидой мы обращались так, как будто она была мальчиком, взятым на обучение к моему товарищу, не забывая при этом, что перед нами была очень юная девушка. Как можно скорее мы отыскали маленький частный пансион, в котором одна достойная пожилая дама воспитывала нескольких девиц, в том числе инородческого происхождения. Это было лучшим решением: там Зинаида быстро училась русскому и даже французскому языкам, вышивке, игре на фортепиано и манерам – всему, что полагается знать и уметь воспитанной барышне. Мы взяли на себя оплату ее обучения, но, по настоянию моего товарища, не навещали беглянку. В будущем она могла бы найти место гувернантки, компаньонки или учительницы, и сама зарабатывать себе на жизнь. Мы же с моим товарищем поспешили выкинуть это приключение из головы и занялись каждый своим делом: он – торговлей, я – живописью. Я работал над целой серией холстов, посвященных моему южному путешествию.

Домой я не торопился, зная, что отец сразу заведет разговор о том, чтобы я взялся за управление делами его предприятия. Я лелеял надежду приехать в Петербург с выставкой, непременно иметь успех и доказать отцу свою состоятельность на выбранном поприще. Но прошло два месяца, и вдруг я получил известие о кончине моего батюшки. Конечно, я тут же помчался домой. Теперь мне уже не было нужды возвращаться в Москву и нанимать там квартиру и мастерскую: я сделался наследником дела и квартиры отца. Но в вдогонку мне прилетели еще более тревожные известия из Москвы. Мой товарищ – тот, с кем я совершил путешествие на юг – стал жертвой разбойного нападения и был убит. Пораженный этим новым несчастьем, едва похоронив отца, я кинулся обратно. В полиции мне рассказали, что на моего товарища в его доме напали трое и били его, пытаясь что-то выведать. В полиции решили, конечно, что разбойники искали деньги, ведь мой товарищ не без успеха занимался торговлей. Нападение сопровождалось шумом и криками, потревожившими соседей. Прибывшая полиция вынуждена была открыть огонь, и двое бандитов были застрелены. Прочитав описание их внешности, я все понял. Разбойники искали не деньги. Они приходили за сбежавшей девушкой. У одного из ее братьев был приметный шрам на лбу, полученный во время охоты. Такой же был и у одного из нападавших, с которыми расправилась подоспевшая полиция.

Тойво поднял глаза и посмотрел на ошарашенные лица собеседников.

– Да, господа, все это правда, хотя и напоминает лихой сюжет. Поверьте, я много бы дал, чтобы никогда не попасть в такую книгу. Я избавлю вас от описания нашего с Зинаидой бегства. Мы скрывались под вымышленными именами, стали затворниками. Мне пришлось продать дело отца и квартиру в Петербурге. Надо ли говорить, что выпавшие на долю девушки несчастья сблизили нас. Мы поженились. Я оставил все свои честолюбивые планы стать певцом южных земель. В конце концов, мы переехали в Черезболотинск.

Все это время я при любой оказии и стараясь не выдать себя, наводил справки о ее семье. Отец Зинаиды скончался от старости, еще один брат погиб в стычке, повздорив с кем-то из соплеменников. И вот всего два года назад мы решили, что мы в безопасности. Кажется, сама судьба сжалилась наконец над нами. Я получил известие о том, что землетрясение разрушило ту деревню и унесло жизнь третьего брата. Теперь все опасности для нас с Зинаидой, смею надеяться, остались позади. С тех пор, как мы бежали, прошло четырнадцать лет. За эти годы нас никто не побеспокоил.

– Какие потрясающие и волнующие приключения! – выдохнул Иван Никитич.

– Хочу заметить лишь, что кто-то – скажем, ваш скучающий читатель, господин Купря, – решит, узнав мою историю, что я сломал свою жизнь, пожелав уподобиться герою приключенческой повести. Потерял дело отца и отказался от жизни в отчем доме. Теперь я не имею высокого дохода и прозябаю в провинции. Ваш читатель, должно быть, подумает, что я несчастен. Но это не так. Я обрел что-то совсем новое – то, о чем и не загадывал. Я много размышлял об этом. Отец хотел, чтобы я жил так же, как он. Я видел себя знаменитым живописцем и путешественником. Но судьба предложила мне совсем другие обстоятельства. Я решил не идти против нее и положил себе распорядиться тем, что мне выпало, спокойно и с достоинством. Я вполне доволен тем, как я теперь выстроил свою жизнь. Я люблю жену и сына. Я пишу картины, которые приносят мне удовлетворение. Вырученных средств нам вполне хватает на скромную жизнь в этом маленьком городке, который я нахожу довольно живописным. Только прошлое беспокоит меня и чувство вины перед погибшим товарищем.

– Но в его гибели нет вашей вины! – покачал головой Иван Никитич. – Вина лежит лишь на тех, кто напал на него.

– Вы всегда казались мне счастливым человеком, – несколько невпопад сказал Лев Аркадьевич, который на этот раз даже изменил своим привычкам и выпил немного.

– Но, позвольте, мне кажется, вся эта история не имеет никакого отношения к Карпухинским письмам, – встрепенулся Иван Никитич, оглядываясь по сторонам и напоминая себе, что пора перенестись из чужих ярких воспоминаний обратно в привокзальный трактир.

– Я так с самого начала и сказал вам, господа. Теперь вы видите, что Зинаида никак не может быть внебрачной дочерью Добытковых. А я, должен признать, испытал облегчение, поведав вам нашу с ней историю. Теперь вы понимаете, почему я так обозлился на Ивлина тогда, три года назад. В своей статье он, и правда, ни словом не обидел Зинаиду, но прямо указал, что родом она с юга, да еще и адрес наш упомянул. Черкешенка, вышедшая замуж за художника – эта статья могла выдать нас нашим преследователям, если нас после стольких лет еще пытались разыскать.

– Как это все ужасно и вместе с тем захватывающе интересно! – выдохнул Иван Никитич.

– Так что, возвращаясь к нашему делу, надо полагать, что Карпухин все же писал о Фернане Девинье. – задумчиво проговорил Тойво. – Французский художник, который все лето приезжал в наш город. И которого никто из нас ни разу не видел. Вы не находите это странным?

– Да, пожалуй. Интересно, он еще не нашелся? Вы ведь сегодня утром были в усадьбе. Добытковы не упоминали о нем? – спросил доктор.

– Я думаю, нам не следует так рьяно искать француза, – усмехнулся Виртанен. – Если этот художник не пожелал явить нам себя и свои работы, то нам лучше отступиться, приняв это его решение. Почему мы должны тревожиться о его судьбе? Разве что брошенная на берегу одежда выглядит подозрительно. Да ведь, кажется, не доказано, что эти вещи точно принадлежали Девинье. Картины остались в мастерской, так что он, надо полагать, рано или поздно вернется за ними. Быть может, уехать его заставили какие-то срочные обстоятельства. Поверьте, я как никто, могу понять стремление человека скрыться от глаз общественности. Теперь вы знаете.

– Но разве вам не хотелось бы все же побольше узнать о нем? Об этом французе? – воскликнул Иван Никитич.

– Видите ли, сегодня в мастерской Девинье я сделал некоторые любопытные наблюдения. Но мне нужно хорошенько их обдумать. Я не стану ничего говорить, не посоветовавшись прежде с Катериной Власьевной.

Глава 21,

в которой Катерина Власьевна Добыткова возвращается домой

Домой Иван Никитич вернулся сильно навеселе. На дворе он долго журил своего старого пса за то, что тот плохо сторожит сад. Потом ему захотелось непременно изловить кота Левку, чтобы отнести его в дом. Зачем это ему было нужно, Иван Никитич и сам на утро не смог бы сказать, но вечером, так и не придя с котом к взаимному соглашению, получил от него две хорошие царапины на запястье. Дети уже спали. Иван Никитич старался войти тихо, но видимо, все-таки наделал много шуму, потому что Лидия Прокофьевна вышла ему навстречу и велела идти ночевать в кабинет, а в спальню и носа не показывать.

Иван Никитич, как был, скинув только пиджак, повалился на оттоманку и забылся сном, в котором виделись ему скачущие лошади, поезда и летящая навстречу дорога. Проснулся он рано, с петухами, и отправился на кухню за водой. Даже Маланья еще спала. Иван Никитич умылся и напился чистой воды, пожурил себя за вчерашние излишества и пошел дожидаться на веранде пока все проснутся. Пес и кот, заслышав, что кто-то из хозяев уже на ногах, пришли в надежде получить что-нибудь на завтрак.

– Вы простите меня, мои дорогие, что побеспокоил вас вечером, – вздохнул Иван Никитич. Он был в том состоянии, когда готов был просить прощения даже у кота и собаки. – Только бесчувственная колода не выпила бы лишку, слушая такой рассказ, как поведал нам вчера господин Виртанен. Нет, он разрешил мне звать его просто Тойво, и я, надо сказать, горжусь теперь, что свел знакомство с таким необычайным человеком. Эх, вот сюжет! И ведь все куда-то едут! Тойво на Кавказ, Катерина Власьевна в Ригу. И что она забыла там, в Риге? В тех краях, насколько мне известно, овец не разводят. А ведь она беспокоится обо мне! Так сама она сказала. Но я ума не приложу, почему.

Беседуя так со своими зверями, Иван Никитич дождался Маланьи, которая обычно вставала первой. Кот и пес сразу оставили хозяина и отправились к своим мискам. Маланья, поглядев на барина, подала ему рассолу.

– С кем это вы вчера в трактире так загуляли? Дворник сказал, что видел вас с дохтором и с художником. То, что с художником вы пили, мне не удивительно. Художники небось все пьющие, что с них взять. Но вот наш дохтор… Он ведь раньше по трактирам не ходил, – с укором проговорила она, разглядывая помятого барина. – И не совестно вам? Шли бы хоть сменили одежу. Вы теперь, стало быть, с чухонским картинщиком знаетесь?

– Не картинщиком, а художником, – строго оборвал ее Купря. – И не надо мне выговаривать! Ты не знаешь ничего. С чего ты взяла, что все художники любят выпить?

– А чего там знать-то? Вон, на базаре вчера говорили, что Виртанена этого пристав в арестантской держал, пока дохтор не пришел и не забрал его. Кто же дохтору откажет? Он человек в городе нужный. А вот без художника можно прожить. Только еще и лучше будет.

– Ты уж, Маланья, давай договаривай, – начинал не на шутку сердиться Иван Никитич. – И без художника лучше всем будет, да и без писателя! Лучше тебе без меня будет, так и поди!

Он стукнул кулаком по столу. Маланья с ворчанием ушла в кухню. Иван Никитич отправился к калитке, чтобы скорее получить утреннюю газету. В ней значилось, что сегодня с дневным поездом в Черезболотинск возвращается купчиха первой гильдии Катерина Власьевна Добыткова, прибывшая давеча из Риги.

К прибытию дневного поезда на вокзале собралось некоторое количество встречающих и любопытствующих посмотреть на оскандалившуюся купчиху. Чем она оскандалилась, было, правда, неясно, о чем и перешептывались собравшиеся.

Иван Никитич, приведший уже себя в свежее и бодрое состояние, был здесь же, и стоял рядом с Борисом Савельевичем, явившимся на своем экипаже. Уже слышался из далека паровозный гудок, на платформе звонили в колокол, подавая сигнал о прибытии поезда. Разносчики пирожков, баранок и кваса потянулись к платформе. С грохотом, в пару и дыму подкатил паровоз. Из зеленых вагонов на платформу посыпались пассажиры третьего класса с корзинами и мешками. Вагон первого класса покинули всего двое пассажиров: дама и молодой человек. Борис устремился к ним, они расцеловались по обычаю. Иван Никитич подошел следом.

– Познакомьтесь, это господин Купря, наш местный писатель и любезный сосед, – представил его Борис Савельевич. – Вы, maman, в телефонном разговоре об Иване Никитиче нарочно спрашивали. А это моя мать, Катерина Власьевна и старший брат, Георгий Савельевич.

– Иван Никитич? – воскликнула дама, поднимая вуаль. На фотографической карточке она была, пожалуй, несколько моложе. Купчиха смотрела на писателя приязненно и чуть удивленно.

«Ничего в ней нет особенного, – мельком отметил про себя Купря. – Хотя ее возраста я ей не дал бы ничуть. А ведь сколько шуму наделала, как будто актриса какая…»

– Иван Никитич! Я так рада видеть вас в добром здравии – проговорила Добыткова. Голос у нее был приятный, мягкий.

– Как хорошо, что вы на свободе! Мы ведь за вас переживали! – добавил молодой человек, подавая Ивану Никитичу руку. Георгий Савельевич, очевидно, больше походил чертами лица и сложением на свою мать. Борис и Татьяна, надо думать, пошли в отца.

– На свободе? – не понял Иван Никитич. – Не припоминаю, чтобы мне пришлось оказаться в плену… Ох, да вы, верно, наслышаны о той истории, когда господин Ивлин про меня всякие глупости в газете написал!

– Матушка, прошу, поедемте скорее домой, – перебил их Борис Савельевич. – Этот местный писака, Ивлин, и правда, такого шуму наделал. Посмотрите, сколько зевак собралось.

– Иван Никитич, любезный! – Добыткова протянула руку писателю. – Едемте с нами. Я прошу вас. Мне надобно о многом вас расспросить.

– Меня? Да о чем же? – не понял Иван Никитич. – Это мы вас, любезная Катерина Власьевна, мечтаем расспросить о событиях последних дней!

Не дожидаясь ответа своей матушки, Георгий Савельевич решительно подхватил под руки их обоих и увлек к дожидавшемуся экипажу. Борис, отдав необходимые распоряжения по поводу багажа, поспешил за ними.

Через четверть часа все четверо прибыли в усадьбу Добытковых. В гостиной собралось много народу. Кроме только что прибывших Катерины Власьевны, Бориса, Георгия и Ивана Никитича, здесь были Татьяна Савельевна и Марья Архиповна, подле которой с нарочито заботливым выражением на лице разместился доктор Самойлов. Осип Петрович отдавал негромкие указания горничным. Те расторопно расставляли на столе чашки, тащили самовар, сахарницы, вазочки с вареньем, печеньем и конфетами.

– Не угодно ли к столу? Сейчас чаю и немного закусить с дороги, а потом уж и отобедать. Я велела осетринки запечь, да там еще грибов принесли свежих. А на десерт что подадут я вам не скажу, пусть это будет сюрпризом! – приглашала Марья Архиповна. Расцеловавшись с ней, Катерина Власьевна заметила:

– Как же я мечтала, Марьюшка, чтобы ты вот так стала распоряжаться по дому. Я ведь всегда знала, что ты прекрасная хозяйка. Прошла неделя, и вот ты уже справляешься без меня!

Марья Архиповна порозовела щеками и махнула узорчатым платочком.

Все расселись за столом. Еще некоторое время ушло на то, чтобы наполнить чашки и тарелки, выяснить, что всем удобно и все вполне довольны.

– Катерина Власьевна, любезная, не томите нас! – высказал, наконец, общее мнение Лев Аркадьевич. – Мы все с нетерпением ждем вашего рассказа! Вы даже не представляете себе, какая кутерьма тут у нас сотворилась после вашего отъезда и того загадочного письма! Уж чуть полицейское расследование не учинили.

– Матушка, просим! – поддержали Татьяна и Борис.

– Я расскажу вам все по порядку, – со спокойной улыбкой обещала Катерина Власьевна, отпивая небольшой глоток из чашки. – Хотя ума не приложу, отчего случился весь этот переполох. Ведь я уведомила вас о своем отъезде письмом и оставила все необходимые распоряжения.

– Но как же это возможно? – воскликнул Борис Савельевич. Он был так взволнован, что поминутно подскакивал на стуле, то хватал чайную ложку, то со стуком опускал ее на блюдце.

– Не думал ведь ты, мой милый, что я всегда, всю свою жизнь буду вести дела на фабрике? – повернулась к нему Катерина Власьевна. – Я часто тебе говорила, Боренька, что только сохраняю дело вашего отца для вас, наших детей, и придет день, когда вам с Георгием придется управляться без меня.

– Но так сразу… – как-то по-детски, чуть не с обидой в голосе, проговорил Борис.

– Эх, Бориска, всего-то ты боишься! – хохотнул Георгий. Ивану Никитичу тут же представилось, как с детства старший брат подтрунивал над младшим, не спуская ему ни одного промаха.

– А что же ты, Жоржик, не принял на себя это бремя? – вступила в разговор Татьяна Савельевна. Видимо, у братьев и сестры было в ходу пикироваться друг с другом.

– Ах нет, сидеть на месте – это не для меня, – с легкой обаятельной улыбкой отвечал Георгий Савельевич. – Буду легконогим Гермесом. Мне тут посулили, кстати, место при торговой палате.

Иван Никитич с любопытством разглядывал молодого человека. Да, он вовсе не был похож на черезболотинского жителя. Лоск и светские манеры сразу бросались в глаза. Вдруг Георгий нагнулся над столом, лукаво подмигнул брату, потом сестре и со смехом проговорил:

– А ловко мы вас разыграли, а?

– Так это был розыгрыш? Очередная твоя шуточка, Жорж? На этот раз ты и мать втянул в свои забавы! Позвольте, но как это жестоко! Все мне твердили, что не о чем беспокоиться, но я не думала, что твоя матушка может так с нами поступить, – всхлипнула громко Марья Архиповна.

– Жорж, дай же мне сказать! – Катерина Власьевна положила ладонь на руку старшего сына. – Ты только всех вводишь в раздражение. Зачем это, мой милый? Ты же знаешь, что мы никого не имели в виду обидеть. Кто бы мог подумать, что наша затея обернется такими последствиями.

С этими словами Катерина Власьевна бросила выразительный взгляд на Ивана Никитича. Он поежился, не вполне понимая, о чем идет речь.

– Итак, мои дорогие, я хотела бы объясниться и попросить у вас прощения, прежде чем… Впрочем, как я и сказала: обо всем по порядку. План мой созрел давно, – начала говорить купчиха. Иван Никитич с удовольствием отметил ее плавную и грамотную речь, мягкий голос. Она говорила, открыто и приязненно взглядывая на собравшихся за столом, улыбаясь каждому. Неужели такая приятная дама могла быть замешана в смерти голубятника или исчезновении Девинье? Купчиха тем временем продолжала:

– Более того, я не раз упоминала о своих намерениях. Ума не приложу, почему никто из вас, мои дорогие, не принимал моих слов всерьез. Так ведут себя совсем маленькие дети, не понимающие еще, что мать – не часть их существа, что она имеет собственные потребности и может иногда отлучиться по собственным делам. Стоило мне выйти за порог, и вы устроили плач. А ведь я оставила письмо, в котором все объяснила. И наш душеприказчик мог подтвердить вам, что все оставленные бумаги я согласовала и подготовила заранее, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Решение мое об отъезде не было необдуманным или скоропалительным. Оно далось мне непросто.

– Но теперь вы снова здесь, матушка! Теперь все будет, как прежде! – воскликнул Борис Савельевич. Катерина Власьевна посмотрела на него долгим взглядом, в котором читались любовь и сожаление.

– Нет, Боренька, я вовсе не собираюсь жить как прежде. Более того, я не отказалась от идеи моего путешествия. Я просто отложила его, потому что посчитала, что не могу бросить все так. Ведь вы тут чуть не хоронить меня собрались. Решительно не могу взять в толк, что навело вас на такие мысли.

Добыткова нахмурила брови, потом качнула головой и продолжила свой рассказ.

– Впрочем, мне кажется, что произошла какая-то череда недоразумений. То, что казалось мне очевидным, по какой-то причине и несмотря на оставленные мною письма, вызвало такие разные толкования, что я просто диву даюсь. У вас сохранилось мое письмо, адресованное семье?

– Конечно! Мы перечли его сотню раз! – отвечала Марья Архиповна и позвала:

– Осип Петрович! Осип, любезный, принеси нам снова то проклятое письмо. Ты знаешь, оно у Бореньки в кабинете.

Осип Петрович молча поклонился, выскользнул за дверь и скоро вновь явился с серебряным подносом. Катерина Власьевна поманила его, взяла листок и стала читать письмо вслух:

– «Храня в сердце своем глубокую любовь к каждому из вас, должна уведомить о том, что я вас покидаю». Пожалуй, эту фразу трудно истолковать превратно. Я уведомила вас об отъезде.

– Но что значит «покидаю»? – перебила Марья Архиповна. – Это звучит так, словно «покидаю навсегда»!

Катерина Власьевна отвела листок от лица, как делают люди, чье зрение с возрастом стало уже не так остро, перечитала фразу и строго посмотрела на Марью Архиповну:

– Тут нет никакого «навсегда». И незачем такое выдумывать, Марьюшка. Что тут дальше сказано? «Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому. В ответ вы лишь улыбались и качали головами, будучи уверенными, что я всегда буду с вами рядом».

– Простите, матушка, но что значит эта фраза: «посвятить себя другому»? – перебила Татьяна Савельевна. – Вы теперь назовете нам имя этого другого человека? Кто он?

– Кто он? – повторила Катерина Власьевна и с непониманием посмотрела на дочь.

– Да! Кто он, этот мужчина, которому вы хотели посвятить себя? Это тот француз, господин Девинье?

– Господин Девинье? И как только все это пришло тебе в голову, Таня? – искренне изумилась Катерина Власьевна. – При чем тут какие-то мужчины? Ты думала, что я и французский художник..?

Вдруг она запрокинула голову и залилась звонким неудержимым смехом. За столом все молча переглядывались, растерянно улыбаясь. Татьяна Савельевна покраснела и потупилась. Отсмеявшись и утерев слезы, покатившиеся из глаз, повторив несколько раз: «Девинье! Нет, подумайте только! Я и Девинье!», Катерина Власьевна, наконец, взяла себя в руки и пояснила с прежним приветливым спокойствием:

– Смею уверить вас, что у меня никогда не было романа с господином Девинье, хотя я многим, очень многим ему обязана.

– Но ведь я все знаю, maman, я видела ваши записки! – возразила Татьяна, сжимая руки в упрямые кулачки. – Прочла ненароком в тетради у вас на столе. Простите меня, матушка. Почему вы не хотите сказать правду? Или теперь вы не желаете признаться, потому что он бросил вас, как только узнал, что вы отписали нам все свои деньги?

– Не говори глупостей, моя милая, – отмахнулась Добыткова.

– Но вы писали, что он изменил вашу жизнь. Что мы мол ни о чем не догадываемся, а его присутствие в доме придает вам сил. Вы писали о нас: «Простят ли они меня? Могла ли я думать, что все так обернется? Что они скажут, когда узнают? Будет ли мне стыдно?» Я запомнила эти строчки, потому что они поразили меня. Еще вы беспокоились о том, сохранится ли доверие между нами, а теперь не желаете сказать нам правды. Так как же нам доверять вашему рассказу?

Теперь уже Георгий Савельевич начал хохотать, но Катерина Власьевна решительно остановила его и заговорила:

– Я понимаю, ты, Танюша, верно, прочла какие-то строчки из моего дневника. Ничего, душа моя, я тебя не виню. Я сама виновата, нечего было оставлять его на столе. Я, конечно, не помню дословно тех записей. Очевидно, я писала все это о своем скором отъезде. Действительно, появление Девинье очень повлияло на меня и мое решение посмотреть мир. Ох, как непросто далось мне это решение! Стоило только представить, что я оставляю семью, как великий страх находил. Что если что-то случится здесь в мое отсутствие? Что если вам понадобится совет или помощь, а меня не будет рядом? Мне так и виделись ваши осуждающие взгляды. Если бы не Фернан Девинье я никогда не решилась бы.

– А вам известно, где он сейчас? – спросил Лев Аркадьевич.

– Где сейчас Фернан? – Добыткова на мгновение задумалась. – Да, я знаю, где он. А почему вы спрашиваете?

– Он исчез. Видимо, уехал из усадьбы, но почему-то ни с кем не попрощался. А на берегу мы нашли костер, мужскую одежду и обувь, похожие на те, что он имел обыкновение носить, и что самое странное – клочья бороды. Полиция целый день плавала тут по озеру на лодке и баграми шарила по дну в поисках его тела, – обиженно рассказал Борис Савельевич.

– Ах, Боже мой, как нехорошо получилось! – огорчилась Катерина Власьевна. – Но смею вас уверить, что Фернан Девинье жив и здравствует. Уверена, он откликнется на мое приглашение и явит себя, если будут сомнения по этому поводу.

– А когда вы видели его в последний раз? – уточнил Лев Аркадьевич.

– Когда я его видела? – Катерина Власьевна на мгновение задумалась, потом кивнула:

– Не совру, если скажу, что он провожал меня на вокзале. Но давайте вернемся к письму. Говоря, что хочу посвятить себя другому, я имела в виду лишь то, что, оставив труды по дому и заботы о фабрике, я хочу посвятить себя другому делу, другим занятиям. Речь вовсе не шла о романе с мужчиной. Что там еще было в моем письме к вам?

Она вернулась к листку и зачитала:

– «…долг мой перед любимым семейством я считаю исполненным: дети мои не нуждаются в моих заботах… Дело покойного мужа я не бросила и не продала… Дом наш в порядке и достатке». Это, надеюсь, не вызывает возражений? Тогда дальше: «…пока я чувствую в себе силы, то вспомню теперь и о долге перед своей душой, жаждущей райского сада».

– Вот! Не ты ли своей рукой написала про райский сад? – потрясла воздетым вверх пальцем Марья Архиповна. – Я думала, ты руки на себя наложить решила!

– Тогда не было бы мне дороги в райские сады, – покачала головой Катерина Власьевна. – Но в одном ты, Марьюшка, права. Я словно бы решалась начать новую жизнь, оставив прежнюю.

– Так про сад – это было иносказание?

– Вовсе нет! А вы не помните разве моего рассказа? – грустно спросила Катерина Власьевна. – Ведь я говорила вам о своем горячем желании побывать там, в этом саду. С полгода, должно быть, тому назад Георгий ездил по делам во Францию и в Англию. Там овцеводство процветает, но наш Жорж, конечно, не одними только овцами интересовался. В Париже и в Лондоне он много слышал об одном французском художнике, который писал пейзажи, а в Англии Темзу и здание парламента в новой, необычной манере. Жорж побывал на его выставке и был весьма впечатлен. Я же, как вы знаете, тоже люблю живопись. Сначала просто подбирала приятные глазу картины, чтобы украсить ими усадьбу. Потом стала посещать художественные салоны и читать в журналах. Взяла даже несколько уроков у нашего любезного господина Виртанена. Зная о моем интересе, Жорж купил для меня репродукции полотен этого модного французского живописца. В его картинах было то, что я искала! Они точно дышали. Я просила Жоржа привозить мне все газетные статьи и открытки, все, что касалось этого художника и его работ.

– Мы, кажется, даже знаем его имя, – перебила Татьяна.

– Сейчас пока еще он не так известен, но я уверена, что это имя будут помнить, – улыбнулась Добыткова.

– Фернане Девинье! – воскликнул Борис.

– О, нет! – со смехом отозвалась Катерина Власьевна. – Имя художника Клод Моне.

– Клод Моне? Не слыхал. Позвольте, а о каком достопримечательном месте вы говорите? – заинтересовался Лев Аркадьевич.

– Двадцать лет тому назад художник купил имение в Нормандии, в деревеньке Живерни и разбил там настоящий райский сад! То, как он изображает его, произвело на меня небывалое впечатление. Георгий навел справки и ему пришло в голову, что я могла бы навестить поместье художника. От Парижа туда можно доехать за два-три часа. Жорж сам легок на подъем, так что это была его идея. Мне она сначала показалась фантастической. Но чем больше я узнавала о том доме и саде, что были изображены на полотнах, тем больше понимала, что хватит мне сидеть дома и заниматься только валенками да обедами. Моя душа давно жаждала новых впечатлений. И тут мой дорогой Жорж поддержал меня.

Она протянула руку и пожала ладонь старшего сына.

– Maman наконец решилась отправиться в заграничную поездку. Ничего в этом нет удивительного! А вы такую суету вокруг ерунды подняли! – откликнулся Георгий. – Что толку ей было сидеть и мечтать, если можно просто сесть на поезд и увидеть все своими глазами?! Маменька ведь всю жизнь была при фабрике и при доме, и даже за границу ни разу не выезжала! Какой прок увеличивать ежегодно свой доход, если никакой радости эти деньги не приносят? А это французское имение, и правда, уже стало достопримечательностью. Сам я там не бывал, но наслышан.

– Так ты поехала в Париж? В гости к какому-то художнику? – подвела итог Марья Архиповна, отбросила на ковер скомканный в сердцах платочек и позвала. – Осип! Вели-ка, братец, сейчас же подать нам смородиновки! Сил нету моих терпеть это насмехательство! Я уж неделю ее оплакиваю, а она по заграницам хвостом вертит! Эх, был бы жив Савелий, он бы тебя научил!

– Савелия уже давно нет с нами, – тихо возразила Катерина Власьевна. – И он уже достаточно меня научил, что нельзя ломать жизнь другим людям. Такой страх он мне внушил, что я и за порог шагнуть боялась. Я уехала, попрощавшись лишь письмом, чтобы вы чувствовали себя свободно без меня, чтобы не отговаривали уехать и не ставили бы мне сроков, когда я должна вернуться. Я вовсе не все деньги отписала семье. У меня оставалось достаточно средств, чтобы путешествовать и увидеть мир. Я хотела посетить тот чудесный сад в Живерни, а потом отправиться в Италию, колыбель искусства. Без меня ты, Марьюшка, наконец, занялась бы делами нашей усадьбы. Тогда у тебя меньше времени оставалось бы на твои хвори. А ты, Боренька, без оглядки на меня, стал бы, думается, посмелее в делах, почувствовал бы себя в своем праве. А милая моя Танечка, должно быть, совсем бы заскучала, пока братья заняты фабричными делами, а тетушка – хозяйством. Глядишь, и снизошла бы, наконец, до одного из твоих поклонников. Среди них много достойных молодых людей было, а только тебе и без них хорошо жилось при маменьке.

– Так ты нас облагодетельствовать думала своим отъездом? – с неожиданной злобой проговорила Марья Архиповна. – А знаешь ли ты, что из этого вышло? Опозорила нашу семью на весь город! Весь Черезболотинск судачит теперь о том, что купчиха Добыткова то ли сбежала с французом, которого у себя принимала, то ли утопила его в нашем озере, а перед этим еще заставила его сбросить с крыши голубятника, который об этом позоре прознал!

– Не стыдно тебе, Марья, всякий вздор пересказывать за столом? Да еще и при гостях? – строго осадила ее Катерина. Теперь в ее голосе не было мягкости, и звучали металлические нотки. Иван Никитич подумал мельком, что женщина такого нрава, без сомнения, вполне могла сама успешно управляться с большим предприятием.

– Про историю с голубятником мне известно, – строго добавила купчиха. – Не понимаю только одного: каким образом обвинили в смерти Петра Порфирьевича непричастного к делу человека. Иван Никитич, скажите, голубчик, как это все случилось?

– Вы хотите знать о том, как голубятник погиб? О покойном Карпухине? – встрепенулся Купря. – Да ведь толком это и неизвестно. Я имел несчастье первым обнаружить покойного на его собственном дворе. Пристав установил смерть от несчастного случая. На том было и порешили. Да только тут журналист наш, Артемий Ивлин, стал это дело ворошить. Статью со смутными обвинениями в «Черезболотинском листке» напечатал.

– Вообразите, какая вышла история с этой нашей газетенкой! – с оживлением перебил его Георгий Савельевич. – Мы с маменькой условились встретиться в Риге. Я знал о ее планах и, как вы поняли, немало поспособствовал их воплощению. Но вдруг я получаю письмо от Бориски. И что же он пишет? Вся семья в панике! Тетушка считает маменьку покойницей, Танюша придумала ей таинственного любовника! Они словно бы и не поняли ни строчки из оставленного им письма! Вот что скука с людьми делает: малейший повод готовы раздуть до небывалой величины! Маменька, надо понимать, была не на шутку опечалена и раздумывала, что делать теперь. Будет ли достаточно нового письма? Или следует прервать путешествие? Я, конечно, отговаривал ее возвращаться. И вот мы сидим в открытом кафе близ вокзала. За соседним столиком такие же путешественники. Я, надо признать, едва запомнил их. Они перекладывали багаж, кажется, что-то искали в своих чемоданах. И вдруг – вообразите! – от их столика к нашему приносит ветерком смятый газетный листок. Он упал точнехонько перед матушкой. Она его берет, чтобы отбросить от себя как мусор, но останавливается и говорит мне: «Ах, Жорж, не может быть! Это ведь наша газетка, «Черезболотинский листок»!» Те проезжающие, видно, что-то заворачивали в него, да обронили. Матушка невольно начинает читать, и потом решается. Словно бы газета, догнавшая ее на чужбине, подала ей знак, что надобно возвращаться. Что скажете, Лев Аркадьевич? Только ли дамы страдают такой мнительностью?

– Подобных исследований, боюсь, не проводилось, – покачал головой доктор. – Но, пожалуй, особы женского пола более склонны прислушиваться к голосу интуиции.

– Да, сердце у меня было не на месте, – кивнула Катерина Власьевна. – Я и так корила себя за то, что уехала, попрощавшись только письмом. И тут вдруг весточка из нашего городка.

– А что было в той газете? – полюбопытствовал Иван Никитич. – Уж не тот ли это был «Листок», в котором было напечатано ложное обвинение в мой адрес?

– Да, это был именно он, – кивнула Добыткова.

– Так вот почему вы беспокоились о моем благополучии! – догадался, наконец, Иван Никитич. – Вы прочли об аресте. Надеюсь, вам уже рассказали, что в тот же день был отпечатан номер, в котором аршинными буквами было приведено опровержение нелепой новости. Я и арестован-то не был, а в участок ездил только как свидетель. Пристав вам это, без сомнения, может в любую минуту подтвердить. Эта статья и у него вызвала возмущение.

– Да, но теперь господин Ивлин приплетает к гибели голубятника всю мою семью, – строго заметила купчиха. – Так что и мне нынче предстоит разбираться с идущими по городу сплетнями. Репутация семьи мне дорога. Дурные слухи и торговому делу могут навредить, и Танечкиной будущности.

– Отрадно слышать, что вы были уверены в моей невиновности и даже беспокоились о моей судьбе, – поклонился Иван Никитич.

– Не будем об этом сейчас. Я рада, что вы совершенно оправданы, – ласково проговорила Катерина Власьевна.

– Что ж, – вздохнула виновница переполоха, царившего всю неделю в усадьбе. – Надеюсь, все нелепые недоразумения мы теперь разрешили. Я, признаться, очень устала с дороги и теперь прилегла бы. Прошу вас, не расходитесь. Марья Архиповна, верно, скоро распорядиться подавать обед. Прошу вас теперь извинить меня.

Глава 22,

в которой Иван Купря снова беседует с приставом

После обеда у Добытковых Иван Никитич отбыл домой в некотором недоумении. Не отказавшись от чашки чая у себя на веранде, он пересказывал теперь Лидии Прокофьевне все открывшиеся обстоятельства исчезновения Катерины Власьевны. Конечно, он замечал, что у Маланьи тут же нашлись срочные дела на грядках под окнами, откуда было слышно, должно быть, каждое слово из его рассказа. Да и Глаша очень уж прилежно взялась следить за тем, чтобы чашка у барина была полна, и чтобы варенья на столе было достаточно – одним словом, чтобы быть как можно ближе к звучащему на веранде повествованию. Иван Никитич не противился этому. Пусть слышат! Пусть Маланья потом расскажет своим болтливым товаркам, что Катерина Власьевна отправилась вместе со старшим сыном в заграничную поездку, чтобы осмотреть достопримечательные французские сады, а потом картинные галереи Италии. Ему приятно было предъявить такую достойную историю и разом развеять все досужие низкие сплетни. Лидия Прокофьевна слушала со вниманием, хотя руки и глаза ее были прикованы к разложенному на коленях шитью.

– Маланья, сходи-ка сейчас к Трофимовне, да узнай, не была ли она сегодня в лесу, не набрала ли ягод. Для клюквы еще рановато, а брусника, я слыхала, не вся отошла еще. Хорошо бы нам на зиму запасти побольше.

– Да что вы, барыня, никуда она сегодня не ходила. Дождь ночью был. Ягода вся мокрая.

– А ты все равно сходи, да скажи ей, что если она пойдет за брусникой, то мы у нее купим. Лев Аркадьевич советовал детям давать брусничный морс. Да сговорись заранее о цене, – настаивала Лидия Прокофьевна.

Иван Никитич поначалу был несколько обижен тем, что жена, кажется, вовсе не впечатлилась рассказом о возвращении купчихи Добытковой, не дала никакой своей оценки и не задала ни одного вопроса. Но скоро, по тому, как вслед за Маланьей Лидия Прокофьевна стала настойчиво отсылать с веранды и Глашу, придумав и для горничной какое-то поручение, он понял, что некоторые вопросы у нее все же были. Только вот она не хотела их задавать в присутствии прислуги. Действительно, как только кухарка и горничная были отосланы, Лидия Прокофьевна заговорила:

– Я рада, Ванюша, что вся эта история разрешилась так просто, и госпожа Добыткова нашлась в добром здравии. Одно, пожалуй, мне все же не очень ясно.

– Должно быть, это я так путано рассказал, – предположил Иван Никитич, чтобы ободрить жену, но она покачала головой, отложила шитье и, внимательно глядя на мужа, сказала:

– Поправь меня, если я неверно запомнила ход событий. Катерина Власьевна прибыла в Ригу, где, как и было условлено, встретилась со своим старшим сыном. По случайности к ней в руки попал «Черезболотинский листок» и она после этого решила прервать свое путешествие.

– Все верно. Она посчитала эту газету как бы знаком, посланным ей свыше, что нужно возвращаться и разъяснить все недоразумения, связанные с ее отъездом. Георгий Савельевич получил до этого письмо брата и так узнал, какой переполох поднялся в семье после отъезда Катерины Власьевны, и что ее прощальное письмо не было правильно понято ее домашними. Дурные слухи могли повредить ее детям, ведь Борису предстоит самостоятельно вести дела на фабрике, а Татьяне пора серьезно задуматься о замужестве.

– Чтобы развеять эти слухи, было бы достаточно подробного письма и пары фотографических карточек, сделанных на фоне достопримечательных мест. Даже если в Черезболотинске и продолжали бы судачить о том, что купчиха сбежала с художником, велика ли была бы беда? Богатая вдова может позволить себе такой каприз.

– Но она рассудила иначе.

– И тебе не кажется это странным? Действительно ли Катерина Власьевна – такая взбалмошная женщина? То никому не сказавшись сорвется из дома и уедет заграницу, то вдруг переменит свои планы и мчится домой. Было ли это в ее характере?

– Пожалуй, нет. Насколько я слышал о ней, раньше ей не свойственно было подобное поведение. Она даже писала списки предстоящих дел, чтобы ничего не упустить и делала все по плану.

– Так, может, что-то заставило ее срочно уехать? А потом она прочла что-то такое в этой газете, что заставило ее передумать и вернуться?

– Это был тот самый выпуск «Листка», в котором Ивлин опубликовал свою клеветническую статью, – рассказал Иван Никитич.

– И эта статья так опечалила Катерину Власьевну, что она решилась прервать путешествие и вернуться домой, чтобы разрешить все недоразумения?

– Ты как будто к чему-то клонишь?

– Я клоню к тому, что решение возвращаться в Черезболотинск она приняла только после того, как прочла статью.

– Статья, стала, вероятно, последней каплей.

Лидия Прокофьевна с некоторым недоумением посмотрела на мужа, словно не понимая, как он не хочет увидеть очевидного вывода.

– Катерина Власьевна, которая любит обо всем позаботится загодя, вдруг срывается из дома и спешно уезжает. А потом, не будучи даже знакома с тобой, решает прервать путешествие, чтобы вернуться и свидетельствовать, что ты невиновен? Но откуда она может знать, что ты не убивал голубятника?

– То есть как откуда? – не понял Иван Никитич. Ему-то это было совершенно очевидно. Да и кому, вообще, в голову могло прийти, что Иван Купря – такой славный человек, да к тому же еще и недурной писатель, мог совершить убийство? Лидия Прокофьевна молча смотрела на мужа, терпеливо дожидаясь, пока напрашивающийся сам собой вывод не сложится у него в голове.

– Или..? А-а! – понял, наконец, Иван Никитич и закрыл ладонью сам собой раскрывшийся рот, чтобы не высказать вслух своей догадки.

– Другого объяснения я не вижу, – серьезно подтвердила Лидия Прокофьевна.

– Она все же знает, кто убил Карпухина! Или даже сама его убила! – громким шепотом объявил Купря. Лидия Прокофьевна покачал головой и опустила глаза к своему шитью:

– Ох, Ваня! К чему такие кровожадные выдумки? Ну почему ты не хочешь поверить приставу? Он установил, что несчастный Петр Порфирьевич сам сорвался с голубятни. Мне подумалось только, что если госпожа Добыткова так уверена в твоей невиновности, то она, должно быть, стала этому свидетельницей. Она испугалась того, что вольно или невольно увидела, и спешно уехала. Внезапная смерть человека, знаешь ли, может потрясти кого угодно. Но теперь она, видимо, вязла себя в руки и вернулась. Только объявлять о том, что знает, не пожелала. Оно и понятно. Купцы своим именем дорожат. Еще пойдут слухи по городу. Да ведь и так уже они пошли.

Иван Никитич, оставшись наедине со своими мыслями, сидел какое-то время молча, оглядывая сад и прислушиваясь к детским голосам, доносящимся из комнат. Что ж, мысль о том, что отъезд купчихи и смерть голубятника связаны, с самого начала не давала ему покоя. Его Лидушка ведь ничего не знает, о том, какие письма покойный Карпухин писал Добытковой, потому и не подозревает, что могло случиться преступление. Но после того, как они с доктором вскрыли и прочли письмо шантажиста, сомнений в этом, вроде бы, уже и не должно было оставаться. Но, кажется, только сейчас впервые появилось доказательство, что это, и правда, было так. Письма, падение с голубятни и отъезд Добытковой – это не просто совпадения. Это звенья одной цепи. И все же, что произошло тогда на Карпухинском дворе? Несчастный случай или убийство? Кто был там тем вечером? И не замешан ли тут все же еще и кто-то из двух художников?

Стукнула калитка. Лениво заворчал старый пес. Иван Никитич не обратил внимания, полагая, что это Маланья вернулась от соседки и принесла новости о ценах на бруснику. Но подняв глаза, он вздрогнул: у входа на веранду стоял городовой.

– Чего тебе, голубчик? Зачем ты здесь? Или приключилось чего? – вскрикнул он, суеверно заподозрив, что один только разговор о совершенном преступлении мог привлечь служителя порядка.

– Вас, барин Иван Никитич, просит прибыть в участок Василий Никандрович, – пробасил городовой. – И чтобы… того… шуму не поднимали чтобы. Потому как нежелательно, чтобы снова что-нибудь в газете пропечатали, и опять бы скандалу наделали. Потому Василий Никандрович просил, чтобы по-тихому. Но чтобы безотлагательно.

Иван Никитич засомневался. Ему вовсе не хотелось идти в участок. Он подумал, что мог бы сейчас сказать, что если Василию Никандровичу что-то требуется, то пусть сам приходит и спрашивает, и не отвлекает его, писателя, от творческих занятий. Вместо этого он спросил:

– Это вы меня что же, братец, арестовать хотите?

– Велено только прибыть в участок по-тихому, – переминаясь с ноги на ногу повторил городовой, с сомнением глянул из-под насупленных бровей и спросил:

– Так что, придете?

Иван Никитич взглянул на Лидию Прокофьевну, которая сидела все также, не выказывая особенного беспокойства, всем своим видом подтверждая, что небольшое недоразумение в виде стоящего на пороге городового не нарушит мирного течения этого дня. Вспомнив о своей невиновности и добропорядочности, Иван Никитич вдруг преисполнился любопытства, легко поднялся на ноги и сказал со всей возможной в этой неприятной ситуации приветливостью:

– Что ж, голубчик, отчего и не пойти? Ты ступай вперед, доложи Василию Никандровичу, что я сейчас буду, только возьму пиджак и шляпу.

Городовой еще немного поглядел на Ивана Никитича, потом кивнул, откозырял и пошел к калитке. Лидия Прокофьевна сама принесла пиджак и шляпу, поправила Ивану Никитичу волосы и спросила:

– Для чего, как ты думаешь, пристав, тебя позвал?

– Посоветоваться, вероятно.

– И что же, ты станешь ему передавать то, о чем мы с тобой только что говорили?

– О Катерине Власьевне? Не знаю. Мне, право, не хотелось бы. Это все не более, чем наши догадки. Но любопытно, чего пристав от меня теперь хочет. Надеюсь, скоро вернусь домой и все расскажу тебе.

Иван Никитич взял шляпу и бодрым шагом отправился в полицейский участок.

Василий Никандрович дожидался его в своем кабинете, сидя над разложенными на столе бумагами.

– Что ж, уважаемый Василий Никандрович, вот и разрешилась вся история с пропавшей госпожой Добытковой! – с напускным оживлением объявил Иван Никитич, желая сразу задать дружелюбный тон предстоящей беседе. Пристав только удивленно поднял лохматые брови:

– Тоже мне история! Отбыла, оставив письмо. Ничего чрезвычайного. Кроме суматохи, которую ее семейство подняло. Дом Добытковых без Катерины Власьевны – как корабль без капитана.

– Ох, Василий Никандрович, как вы это хорошо сказали! – искренне похвалил Иван Никитич, присаживаясь на ближайший к двери жесткий стул и доставая блокнот и карандаш. – Позвольте я себе на память запишу ваше меткое высказывание?

– Запишите, коли желаете, – кивнул пристав. – Да не жмитесь у дверей. Проходите, и садитесь вот здесь. Мне с вами побеседовать надобно.

Иван Никитич неохотно приблизился к столу пристава и сел на указанный стул, поставленный так, чтобы хозяин кабинета мог хорошо разглядеть посетителя.

– О Катерине Добытковой вопросов у меня к вам не будет, – пояснил пристав. – А вот о покойном Карпухине Петре Порфирьевиче и без вести пропавшем французском подданном или кто он там такой, господине Фернане Девинье, хотелось бы потолковать.

– Да я ведь и не знаю ничего, – сказал Иван Никитич, страстно желая услышать в ответ что-то вроде: «Не знаете? Так и идите себе домой». Но Василий Никандрович покачал головой, нашел на столе газетный листок и показал его Купре.

– Как же вы говорите, что не знаете, когда вашим именем подписана статья в «Черезболотинском листке» от второго сентября сего года, посвященная господину Девинье?

– Ах это! Да это так, на заказ господина Сладкова Петра Анисимовича написано. Таков уж, знаете ли, мой хлеб: слова на бумаге складывать.

– Верно. Газетчик подтверждает, что вы по его просьбе эту статью написали. Как и факт оплаты. Вы, стало быть, господин Купря, взяли у него денег и провели расследование личности означенного француза?

– Так и есть. Провел, с позволения сказать, некоторые изыскания.

– И что же узнали? Как вам показался этот господин Девинье?

– Мне с ним, собственно, знакомства так и не удалось свести.

– Так это что же выходит? Денег у Сладкова взяли, а про художника просто навыдумывали? Обманом это попахивает, господи Купря. Мошенничеством.

– Да каким же обманом?! Какое же тут мошенничество? Я, знаете ли, Василий Никандрович, вовсе не такой человек, чтобы непроверенные сведения передавать в печать. Вы меня с Артемием Ивлиным на одну доску не ставьте. Я ведь и в мастерской у Девинье побывал – в том помещении, что ему в усадьбе Добытковых выделили для работы. Видел его холсты – примечательные, надо сказать, работы. Да что там! Я ведь даже в Петербург не поленился съездить. Правда, дома я художника не застал, но переговорил с тамошним дворником. Узнал даже, представьте себе, в какой лавке француз краски и кисти покупает. А вы говорите – мошенничество! Ничуть не бывало!

– Значит, и с дворником поговорили? – усомнился пристав и показал Ивану Никитичу какой-то документ. – А вот из Васильевской части мне прислали уведомление, что никакого француза Девинье в их бумагах не числится.

– Но дворник-то его видел! И точно указал мне его квартиру на втором этаже. – воскликнул Купря. – Я вам и адрес могу дать, по которому француз в Петербурге, на Васильевском острове проживает. Мы этот адрес вместе с Борисом Савельевичем нашли на конверте в мастерской.

Иван Никитич пролистал свой блокнот и продиктовал приставу адрес.

– Проверим, – пообещал пристав, явно довольный, что смог получить новые сведения. Он вдруг сменил тон, отодвинул бумаги и поделился:

– Вот ведь в чем штука, Иван Никитич. Француз этот словно в воду канул. А с учетом оставленной на берегу одежды, так может, и взаправду пропал в бездне наших вод. Кого о нем ни спрошу – никто его не видел. А ведь покойник Карпухин писал в своих черновых заметках о некоем художнике. Первой моей мыслью было, что он имеет в виду господина Виртанена, своего соседа. Но Виртанен в городе давно проживает и известен как человек разумный и смирный. За исключением того случая, когда он собирался поколотить господина Ивлина. Но положа руку на сердце, кому не хотелось этого сделать? Разве тому, о ком Ивлин ни строчки не написал.

Пристав и писатель обменялись понимающими ухмылками.

– Кроме того, господин Виртанен на своем участке оставил для чего-то высокие деревья. Я спрашивал: для чего. Он пояснил, что для красоты. Что ж, законом это не запрещено. Но нельзя не заметить, что из-за этих произрастающих у него деревьев, Карпухину было бы затруднительно разглядеть то, что на дворе и в доме у художника делается.

– Виртанены дружны с Добытковой, и все об этом знают, – добавил Иван Никитич. – Но вот с Девинье они тоже так и не познакомились. Времени не нашли.

– И это нам известно, – многозначительно кивнул пристав и принялся рассказывать, перебирая разложенные на столе бумаги. – Этот Девинье в городе был человек совсем неизвестный. Кого ни спрошу, никто его не знает. Его видели пару раз в привокзальной лавке и на Покровской улице, запомнили, как он плохо по-русски говорил. Приезжал он только к Добытковым. Их я тоже опросил. Татьяна Савельевна его невзлюбила, раздражалась от его наружности и ломаного языка. Борис Савельевич едва и замечал его. Сказал мне, что француз – просто еще одна матушкина игрушка. Старший сын, Георгий, кинулся маменькину честь отстаивать, рассказывать мне, как она любит живопись. Мол, все слухи о французе суть поклеп и низкие домыслы. Марья Архиповна мне француза в деталях описала, и вся прислуга это описание подтвердила.

– Так вы думаете, он утоп на озере? – Ивану Никитичу этот разговор уже несколько наскучил.

– Я думаю, – со значением проговорил пристав и даже воздел к потолку палец, – Что его исчезновение связано со смертью Петра Порфирьевича Карпухина. И ведь так случилось, что именно вы, Иван Никитич, непостижимым образом и труп голубятника нашли, и одежду пропавшего француза.

– Голубятника, положим, и правда, я обнаружил. По неумолимому стечению обстоятельств. Но вот оставленную на берегу одежду нашел Борис Савельевич, а я просто по случайности там в то время оказался.

– Все-то у вас «по стечению обстоятельств» да «по случайности», – поддразнил пристав. – Вот попомните мое слово: еще одна такая случайность, и я вас возьму под арест!

– Это за что же, помилуйте?

– Не верю я, господин писатель, в случайности!

Они посидели некоторое время молча.

– И чем в связи со всем этим я могу вам сейчас помочь? – спросил, наконец, Иван Никитич с некоторой холодностью, чтобы показать приставу, что не разделяет его умозаключений. Пристав откинулся на стуле, подкрутил усы и осмотрел Купрю, словно взвешивая его способности и возможности.

– Ответьте мне на такой вопрос: по какой-то причине вы, Иван Никитич, постоянно вмешиваетесь в это дело.

– Я? Вмешиваюсь? Да вы же сами меня сейчас позвали. Я и не хотел к вам идти!

– Не хотели? А почему? Боялись, что какая-нибудь правда на свет выплывет? Точно ли вы пришли 27 августа на двор к господину Карпухину, чтобы говорить с ним о голубях? Может, Артемий Ивлин и не случайно обвинил вас? Может вы и на самом деле имеете отношение к смерти голубятника? Вы зачем в тот день к нему в дом заходили? Искали там что-то? А та записка, которую доктор Самойлов нашел к руке у Петра Порфирьевича? Вы ее видели? И знали, что доктор попросил ее у меня для расшифровки, и что держал ее в своем кабинете? Знали! Не отпирайтесь! Он сам мне сказал, что показывал вам ее и делился своими догадками о том, что в этой записке могло быть написано. Это вы ее выкрали у доктора? Какой у вас интерес к французу Девинье? Не поленились даже в Петербург отправиться, чтобы его разыскать! Почему вы так часто стали бывать в усадьбе Добытковых?

Оглушенный градом посыпавшихся на него вопросов, Иван Никитич оторопел и не мог найти ни одного слова, чтобы ответить.

– Молчите теперь?

– Я, право, не знаю, что и сказать…

– Так вы отказываетесь отвечать? Что ж, посидите, да подумайте!

– Мне нечего тут и думать! Я о Девинье знаю только то, что мне о нем рассказали другие и только то, что я написал потом в своей статье для «Листка». Я заказ Сладкова выполнял. А Карпухина я видел всего два раза. Один раз в трактире беседовал с ним, а в другой раз он был уже мертв. Что же я могу знать? Я в Черезболотинске еще и полугода не прожил!

– А уже изрядно впутались в нехорошие истории! – пристав снова погрозил пальцем. – Я с вас теперь, господин Купря, глаз не спущу! И не вздумайте до конца следствия уезжать из города без моего ведома. О семье своей подумайте!

При упоминании семьи, Ивана Никитича охватило внезапное возмущение. Он взял шляпу, поднялся на ноги и собрав все свое достоинство, проговорил:

– Что это вы, господин Шмыг, так со мной разговариваете, как будто я вам тут… словно бы я перед вами какой-то преступник!

«Эх, как неуклюже сказал!» – расстроился он, но продолжал:

– Я к вам со всей душой, как говорится, и готов был содействовать. А вы вот так вот изволите строить разговор. Что ж, если вы меня не желаете посадить под арест, то я с вашего позволения, сейчас же откланяюсь.

Он развернулся и пошел к двери.

– Без моего ведома Черезболотинск покидать вам запрещаю! – выкрикнул вслед ему пристав.

Глава 23,

в которой любознательный читатель наконец узнает секрет господина Девинье

Иван Никитич был не на шутку расстроен и встревожен состоявшимся в полицейском участке разговором. Чтобы немного привести в порядок свои чувства и мысли, он пошагал домой длинной дорогой и решительно отмел соблазн сделать крюк и завернуть в трактир. Ему хотелось взять лист бумаги и с ясной головой записать все обвинения пристава, чтобы на каждое из них привести ответный довод о своей невиновности и даже более того – непричастности ко всем произошедшим с Карпухиным и Девинье событиям. Шагая по улице и не замечая ни пешеходов, ни телег, ни вывесок, он прокручивал в голове предъявленные ему неудобные вопросы.

Почему Сладков напечатал обвинения Артемия Ивлина? Неужели поверил, что это правда? Он, Иван Купря, надо признать, действительно виновен в краже сборника собственных рассказов, а заодно и письма, написанного Карпухиным Катерине Добытковой. Хотя, строго говоря, письма он не крал, он ведь поначалу даже не знал о нем. Хорошо еще, что приставу ничего не известно об этой краже. Как знать, может, Василий Никандрович мог бы счесть это обстоятельством, подтверждающим, что Купря виновен также и в убийстве. Перед внутренним взором Ивана Никитича стремительно разыгралась трагическая сцена. Вот он приходит к Карпухину, который по счастью оказывается жив и здоров. Они поднимаются на голубятню, чтобы Петр Порфирьевич мог показать, как там все надобно обустраивать для разведения птиц. Слово за слово, речь заходит о рассказах Ивана Никитича. Петр Порфирьевич достает из кармана затертую книжицу, слюнит палец и листает покрытые жирными пятнами страницы.

– Нету жизни в ваших с позволения сказать героях, – скучным голосом отчитывает он писателя. – Да и сюжеты – так себе, пресные. Я вот расскажу вам одну историйку, которую я имел удовольствие наблюдать со своей голубятни. Касается она местной купчихи. Ее фамилия Добыткова. Вы с ней, полагаю, не знакомы…

Иван Никитич решительно качает головой:

– Избавьте меня, Петр Порфирьевич, от местных сплетен. Я такого не люблю. А ежели вам мои рассказы показались скучны, то смею заметить, что их петербургская публика очень даже тепло приняла. А от сборника моего я вас избавлю. На что он вам? Поглядите, во что вы книгу превратили! Где это видано, чтобы так с печатным изданием обращались?

Иван Никитич протягивает руку и крепко хватает за край синей книжечки. Но воображаемый Карпухин книги не выпускает и продолжает говорить писателю гадости о его стиле и выборе тем. Наконец, разозленный Купря рывком тянет на себя сборник, голубятник подается было вперед, но тоже приложив усилие, перетягивает книгу на себя. Купря отпускает переплет и Петр Порфирьевич, не рассчитав силы, вываливается из голубятни и летит наземь.

«Должно быть преужаснейший звук раздался, когда он оземь грохнулся», – Иван Никитич зажмурился и затряс головой. Ему сделалось несколько даже нехорошо, когда он представил себе чувство леденящего страха, которое непременно охватило бы его, будь вся эта фантазия свершившимся на самом деле несколько дней назад событием. Он остановился посреди улицы и огляделся. Мирная жизнь городка шла своим чередом. Какой-то прилично одетый молодой человек, огибая вставшего столбом Ивана Никитича, снял шляпу и вежливо раскланялся с расчувствовавшимся писателем. Нет, слава Богу, Иван Купря никого не убивал. Только книгу украл. Стыдно ли ему? Вероятно. Хотя, положа руку на сердце, большого греха он в этой краже не видит. На что покойнику сборник рассказов? Да и письмо свое паскудное он отправить уже не сможет.

«А ведь, я, пожалуй, должен все-таки передать это письмо Добытковой. Не держать же его у себя. Доктор так ловко его открыл, что заклеить наново не составит труда. Она и не догадается, что мы его прочитали. Только обрадует ли ее это послание?»

Иван Никитич вздохнул и пошагал дальше, неохотно припоминая, какие еще обвинения выдвигал против него пристав.

Будто бы он украл записку, которую доктор Самойлов нашел к руке у Петра Порфирьевича. Что тут скажешь? Он, конечно, знал, что доктор взял ее в участке и держал в своем кабинете. Вместе ее разглядывали. Тут один вывод напрашивается: нельзя пользоваться для своих записей такой дурной бумагой и такими дешевыми чернилами, какие были у голубятника. Но красть этот обрывок? К чему? Он бы мог, конечно, его украсть, если бы посчитал, что письмо уличает в чем-то дурном господина Виртанена, то есть упомянутого в письме художника, и хотел бы, например, выгородить его. Но тогда они были еще едва знакомы. К тому же и доктор был всегда на стороне Тойво. Так что кто и зачем забрался в кабинет к Самойлову, чтобы забрать этот ни о чем не говорящий обрывок письма, так, похоже, и остается неизвестным.

Правда ли смерть голубятника Карпухина как-то связана с исчезновением из усадьбы Фернана Девинье? Этот вопрос показался Ивану Никитичу наиболее интересным. Хотя бы потому, что его самого он не касался, а рассуждать о третьих лицах намного занимательнее, чем решать, как стоило бы поступить самому.

Так, погруженный в раздумья, Иван Никитич дошагал до дома, где Лидия Прокофьевна сразу объявила ему, что сегодня вечером они званы в гости к Виртаненам, причем там же будет и Катерина Власьевна Добыткова. Иван Никитич встрепенулся и в голове у него стала как будто складываться какая-то новая картина, но сосредоточиться на ней ему не дали.

«Ну и денек, – посетовал он про себя. – Отобедал в гостях у Добытковых, отужинать иду к Виртаненым. Да между гостями еще и в полицейском участке побывал с визитом. И где только ожидаемая мною тихая провинциальная жизнь? Когда здесь писать?»

Предстоящий поход в гости вызвал много волнений. Маленькую Лизоньку было решено оставить на попечение Глаши и Маланьи. Лидия Прокофьевна и Сонечка были всецело поглощены подготовкой нарядов, в которых им предстояло впервые явиться перед глазами новых знакомых. Глаша бегала с утюгом. Маланья, являясь изредка то в коридоре, то под окном, изрекала мрачные пророчества:

– Про Добыткову эту я слыхала. Говорят, она одного художника уже уморила, теперь за второго взялась.

– Художника этого чухонского давеча под арест сажали. Хорошо ли в такой дом да с ребенком идти?

– Там рядом Карпухинский дом. Тот, где он помер. Место-то нехорошее. Как бы чего не приключилось.

Изречения кухарки тяжело ложились на душу писателя. И правда, стоит ли им идти всей семьей в дом художника и встречаться там с купчихой, которая может быть замешана в убийстве человека? Или он все же слишком увлекся своими фантазиями и ищет сюжетов там, где их нет? Может, все было так, как предположила его Лидушка? Несчастный случай и невольная испуганная свидетельница? Ему вспомнилась покойная тетушка Елизавета Андреевна, в доме которой они теперь жили, и которая всегда учила его, что о людях следует думать только хорошее. До тех пор, пока они не совершат дурного поступка, о котором станет достоверно известно. Иван Никитич вздыхал и смотрел на часы. Наконец, собрались и отправились на Луговую улицу.

Прошло полтора часа, а гости все еще сидели за столом, увлеченные разнообразными занимательными беседами. Иван Никитич с удовольствием видел, что, как он и ожидал, Тойво и Занаида Виртанены пришлись по душе Лидии Прокофьевне, и что теперь они держали себя друг с другом уже так, словно были давным-давно знакомы. С Катериной Власьевной тоже было приятно беседовать: она не чванилась своими деньгами и положением, предпочитала больше слушать, чем говорить сама. Здесь же был и доктор Лев Аркадьевич. Что до детей, то Саша и Сонечка, вовсе не заинтересовавшись обществом взрослых, давно уже ушли в детскую и, по докладу горничной, были увлечены там игрой в индейцев.

Воспользовавшись временем, когда горничная понесла самовар на кухню, чтобы заново наполнить его водой, Катерина Власьевна обратилась к хозяевам:

– Скажите, дорогие мои, а нельзя ли как-нибудь отослать насовсем вашу горничную из комнаты? Я хотела бы рассказать вам об одном человеке, о котором много слухов ходит в последнее время, да только не хочу, чтобы прислуга слышала.

Когда девушка вернулась с самоваром, Зинаида велела ей взять шитье и идти сидеть в детской: мол, дети расшалились и играли слишком шумно. Хорошо бы присматривать там за ними. А чаю все равно больше уже никому не хочется.

– Что ж, дорогие мои, – улыбнулась Добыткова, когда дверь за горничной закрылась и ее шаги стихли. – Думаю, я должна рассказать вам о господине Девинье. Давеча Тойво задал мне один вопрос, который показал мне, что ему стал уже известен секрет моего француза.

Все посмотрели на художника. Тот сидел, опустив глаза и прятал улыбку в усах.

– Ведь я права, любезный Тойво? – спросила купчиха. Художник поднял глаза и кивнул:

– Думаю, мне известен его секрет. Я увидел кое-что примечательное, когда посетил его мастерскую в вашей усадьбе и осмотрел работы и художественные принадлежности. Правда, не могу себе представить, как и зачем он делал это.

– Я расскажу вам, – пообещала Катерина Власьевна. – Теперь-то уж все равно этот секрет станет вам известен. Уверена, Тойво уже поделился с Зинаидой, а, может, и со своим другом, Львом Аркадьевичем. Пройдет пара дней, и доктор расскажет все Ивану Никитичу, с которым, как я знаю, он приятельствует. Иван Никитич, конечно же, расскажет жене. Так и бывает. Поэтому я бы хотела, чтобы вы услышали о господине Девинье от меня.

Рассказ купчихи первой гильдии Катерины Власьевны Добытковой о таинственном художнике Фернане Девинье

Своим появлением в моей усадьбе Фернан Девинье обязан моим любезным Тойво, Зинаиде и моему старшему сыну Георгию. Да-да, не удивляйтесь, и, прошу, не перебивайте меня. Я уже решилась и хочу рассказать все, как было, да все равно волнуюсь.

Георгий, мой милый Жорж, большой любитель посмеяться и устраивать веселые розыгрыши. Он вечно подтрунивает над всеми, в особенности же над младшим братом Борисом и сестрой Татьяной. Любимый его праздник – это апрельский день смеха. В петровские времена Жорж непременно был бы назначен всешутейшим и всепьянейшим князем. В этом году ему предстояло как раз в эти даты уехать из дому по делам, что очень его огорчало. Он заранее начал спрашивать меня, как я разыграю Бориску и Танечку. Никак он не мог успокоиться и смириться с тем, что не увидит на их лицах удивления, когда они – как каждый год до этого – попадутся на его удочку. Он предлагал мне даже привезти из Петербурга, из цирка, живого слона и пустить его гулять в парке.

Наконец, уставшая от его замыслов, я сказала, что переоденусь в мужское платье, а потом целый день не признаюсь, что это я. Эту идея подала мне Зинаида своим рассказом о том, как она, переодевшись мальчиком, бежала из родного дома, от ненавистного жениха. Да, милая Зина, эта ваша история, которой вы поделились со мной недавно, произвела на меня огромнейшее впечатление. Я много думала о вас, мои дорогие, и о том, что вам пришлось пережить. Не скрою, что, узнав вашу историю, думала я и о своей судьбе. Я ведь была выдана замуж рано, не зная толком своего будущего мужа. Так, молодой девушкой, я оказалась женой богатого, но жестокого и грубого человека. Мне в те годы и в голову не приходило ослушаться родительской воли. Нет, я никогда не нашла бы в себе решимости уйти из родного дома, переодеться в мужское платье, жить под чужим именем. Но мне нравилось примерять эту историю на себя, фантазировать о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я воспротивилась этому браку. Иван Никитич, а вам известна история Тойво и Зинаиды? Вы непременно должны описать этот случай в романе или хотя бы в рассказе. Хотя, боюсь, много отыщется читателей, которые осудят ослушавшуюся дочь, пожелавшую саму распоряжаться своей судьбой.

Но я, кажется, отвлеклась от рассказа о господине Девинье.

Жоржу моя идея с переодеванием в мужской костюм показалась неудачной. Он даже поставил серебряный рубль на то, что я сразу буду раскрыта, и что шутка не проживет долее нескольких минут. Тут уж он задел меня за живое, и я поспорила с ним, сказав, что ставлю пять рублей на то, что в течение часа ни Боренька, ни Танюша не раскроют моей личности.

Я положила себе, как следует подготовиться к розыгрышу. Будучи в Петербурге по делам, я увидела афишу «Двенадцатой ночи» Шекспира и купила билет. Думаю, вы все помните сюжет? После представления я прошла за кулисы, отыскала Виолу, щедро наградила ее за прекрасную игру, а потом прямо рассказала о моем желании разыграть домашних, повторив ее трюк с переодеванием мужчиной, и попросила помощи. Актриса, воодушевленная, я полагаю, моим щедрым вознаграждением, нашла мне подходящий костюм, парик и накладную бороду. Она даже показала мне, как наложить немного грима, как ходить и говорить, чтобы оставаться какое-то время не узнанной. Вы спросите, что стало со мной: взрослой и уважаемой купчихой первой гильдии, почему я решилась на эту дурную выходку? Что ж, это скорее соотносится с моей натурой, чем занятие делами нашей фабрики. Если бы я могла выбирать, то избрала бы для себя совсем другое поприще. Меня всегда привлекало что-то необычное, праздничное. Я бы лучше учредила какие-нибудь художественные курсы или театральную студию, а катание шерсти и продажу валенок оставила бы кому-нибудь, кому это занятие больше по душе. Может, когда-нибудь, лет через сто или двести, женщины смогут выбирать для себя род занятий, но пока почти все мы остаемся просто послушными женами и дочерьми.

Итак, 1 апреля, уже ближе к вечеру, я нарядилась мужчиной и явилась в собственную усадьбу с письмом от Катерины Власьевны Добытковой. Она сообщала, что вынуждена отлучиться по срочному делу в Петербург и просит принять в ее отсутствие господина французского художника. Идея выдать себя за приезжего живописца пришла мне в голову в последний момент, когда я искала повода явиться в собственный дом под мужской личиной. Скажись я купцом, Борис стал бы говорить со мной о делах. Моя речь скоро выдала бы меня. Так я придумала художника и сделал его французом, чтобы как можно меньше разговаривать с моими домашними. Наш французский учитель сбежал раньше остальных, так что только Жорж, мой старший, успел выучить этот язык в достаточной степени. Я знала, что ни Марья, ни Таня, ни Борис разговора на французским толком поддержать не сумели бы. И тем не менее, я была уверена, что моя шутка тотчас будет раскрыта. Но, кажется, только Осип Петрович заподозрил неладное. Марья Архиповна уже ушла к себе, у нее снова разболелся желудок. Танечка лишь мельком взглянула на меня, сморщила нос и вернулась к чтению очередного романа. Борис, выпивший уже изрядно вина, вполне учтиво показал мне дом и нашу коллекцию картин, и велел Осипу определить меня на ночлег в гостевой комнате. Я еле сдерживалась, чтобы не открыться, но вспомнила про наш спор с Георгием и решила продолжить игру. Правда, нашего управляющего я не стала разыгрывать, открылась ему и взяла с него обещание, что он не выдаст меня. Моя горничная тоже все знала и обещала молчать.

Помню утро следующего дня, когда я проснулась в гостевой комнате. Собственный дом вдруг показался мне новым, непривычным. Перво-наперво я принялась, как это было у меня заведено, составлять длиннейший список дел, которые мне предстояло исполнить. Дом, кухня, фабрика, письма, обеды и прочие хозяйственные вопросы, счета, закупки… И вдруг я вспомнила о своем решении продолжить игру с переодеванием. Словно по волшебству, все заботы отступили, и вот я была уже просто гостем в собственном доме. Мысль устроить себе отдых от всех моих обязательств показалась чрезвычайно соблазнительной. Я снова надела мужское платье и нацепила парик и бороду. До вечера я оставалась Фернаном, и никому не было до меня особого дела. Я ходила по знакомым комнатам и дорожкам парка и словно бы видела все это впервые. Поначалу я с волнением составляла ответы на возможные вопросы, с которыми мои домашние могли обратиться к Фернану Девинье. Постепенно я увлеклась и придумала ему жизнь, какой сама мечтала бы жить. Мой Фернан много путешествовал, зарабатывал живописью. Его друзья были творческие люди, и он мог беседовать с ними о своих впечатлениях и чувствах, а не только о повышении цен, о транспортных издержках, да о налогах.

Отобедал господин Девинье в одиночестве: Борис уехал на фабрику, у Танюши не было аппетиту, Марье Архиповне все еще не здоровилось, и она велела подать ей обед в комнату. Мысли мои к вечеру обернулись к грусти: жизнь моя почти уже прожита, но я делала всегда лишь то, что должна была, почти не задаваясь вопросом, о том, чего хочу. Я думала о том, что скоро здоровье не позволит мне отправиться в путешествие и увидеть чудесные пейзажи, которые я так любила разглядывать на полотнах живописцев, стараясь не пропускать ни одной художественной выставки в Петербурге. На что мне все заработанные деньги, думала я, если все их я вкладываю в нашу фабрику, не оставляя ничего для себя, не находя времени ни для чего, что мне так хотелось бы. О том, чтобы отправиться в путешествие я мечтала давно, и даже планировала, что вместе с нашим товаром поеду как-нибудь на Всемирную парижскую выставку. Но когда мы добились права участвовать с ней, я отправила туда Георгия, а сама осталась при фабрике.

Простите, дорогие мои, что говорю вам так много о моих сожалениях. Должно быть, я уже наскучила вам. Итак, вы уже догадались, что я стала иногда переодеваться во французского художника, чтобы выкроить себе день-другой отдыха от повседневных забот. Устроить это было несложно. Осип с утра отвозил меня в нашу лавку на Покровской улице. Там я меняла наряд и выходила через черный ход в проулок, что позади лавки, а потом пешком возвращалась в усадьбу. Фернан Девинье объявлялся там, словно бы сойдя с дневного поезда, и привозил очередное письмо от Катерины Власьевны. Она каждый раз сожалела, что ее задерживают дела и распоряжалась принять художника. Тому быстро наскучило сидеть без дела. И тогда, как вы знаете, госпожа Добыткова разрешила ему работать в крытом павильоне, из которого открывался чудесный вид на озеро.

– И все же удивительно, что никто не раскрыл вашего обмана! – не сдержался Тойво.

– Я в очередной раз убедилась, что мы весьма невнимательны друг к другу и, как правило, всецело поглощены собственными делами и заботами, – пожала плечами Катерина Власьевна. – Впрочем, я была осторожна и старалась в образе Девинье не встречать никого из знакомых. Поэтому никто в городе и не смог свести знакомство с французским художником. Танечка и Боря почти не интересовались очередным гостем, считая, что скоро он наскучит их матушке и исчезнет из усадьбы так же внезапно, как появился. Теперь я думаю, что, будучи вечно занята фабричными делами, тоже была недостаточно внимательна к моим близким. Поэтому появление в доме чужого человека, претендовавшего на мое время, сразу вызывало в моих детях раздражение и ревность.

– Но я так и не понял, каким образом Тойво смог разгадать секрет Девинье, даже не встретив его и не поговорив с ним! – воскликнул Иван Никитич.

– Я ведь имел удовольствие давать Катерине Власьевне уроки рисования и живописи, – напомнил Виртанен. – Она была прилежной и очень талантливой ученицей. Но не все ей удавалось. Впервые я заподозрил что-то, когда разглядывал копию портрета Татьяны Савельевны, которую обнаружил в мастерской Девинье. Уж простите, Катерина Власьевна, но изображение кисти человеческой руки все еще не дается вам. Изучив остальные рисунки и наброски, я заметил свойственные вам недочеты, на которые не раз прежде обращал ваше внимание. Осмотрев краски, кисти и прочие художественные принадлежности, я пришел к выводу, что таинственный господин Девинье словно бы слышал все мои рекомендации. Это было в высшей степени странно, ведь он приехал из Франции и писал в новой манере. Тут мне пришло также в голову, что его фамилия, будь она записана как Deviner, переводилась бы с французского как «Угадывать». Словно бы само это имя призывало меня разгадать его загадку. Все это и – пожалуй главное! – неуловимость этого господина и нежелание Катерины Власьевны даже просто упоминать о нем в разговоре, навели меня на мысли о маскараде. К тому же мы тогда уже знали, о том, что он остриг бороду и бросил свою одежду на берегу. Он исчез вместе с Катериной Власьевной и больше нигде не появлялся.

– Ах, мои дорогие! – Добыткова взмахнула рукой, останавливая все обсуждения. – Я не желаю больше говорить об этой затянувшейся шутке! Не осуждайте меня! С Фернаном Девинье покончено! Я об этой истории ни Боре, ни Танечке не смогу рассказать. Я, признаться, стыжусь теперь этого розыгрыша. Слишком уж это было легкомысленно! К сожалению, я уверена, что Георгий все им выложит рано или поздно. Уж и не знаю, как они на меня после этого будут смотреть. А вы знайте: если вы расскажете правду о Девинье в городе, то я буду все отрицать и даже подниму вас на смех. Виданое ли это дело, чтобы немолодая купчиха переоделась мужчиной, и никто не заметил этого? Нет, это совершенно немыслимо и невозможно! К тому же на следующей неделе я еду в Париж. Да, я лишь на короткое время прервала свое путешествие, поскольку не могла так оставить случившееся недоразумение. Теперь вы знаете, что я жива и здорова, и что никакого господина Девинье никогда не существовало. Стало быть, и на озере он не тонул, и голубятника с крыши не сталкивал. Не говоря уже о том, что у меня не было с ним никакого романа. Я же теперь настроена во что бы то ни стало посетить чудесный сад в Живерни.

Глава 24,

в которой звучит последнее признание

Все следующее утро Иван Никитич просидел, запершись в своем кабинете и обдумывая события прошедших дней. Он исписал несколько листов, покрыв их не только буквами, но и непонятными постороннему наблюдателю – буде таковой случился бы –схематическими рисунками, состоявшими из стрелочек, сокращений, восклицательных и вопросительных знаков. Наконец, он встал, отыскал на полке замызганный сборник своих рассказов, принадлежавший когда-то Петру Порфирьевичу Карпухину, достал из ящика стола его письмо, адресованное Кат. Вл. Добытковой, вложил его в книжицу и отправился на поиски извозчика.

Дорогой он был все также погружен в размышления и иногда даже принимался бормотать что-то себе под нос, несколько настораживая таким поведением своего возницу, который все оборачивался, чтобы справиться, не с ним ли заговаривает барин.

Докатив до усадьбы Добытковых, Купря расплатился с извозчиком и постучал. Горничная провела его на второй этаж, объявив к удивлению гостя, что Катерина Власьевна уже давно его дожидается.

Купчиха приняла писателя в своей комнате, где он уже бывал однажды в сопровождении Марьи Архиповны, пожелавшей под действием выпитой смородиновки признаться в том, что прочла страницу из дневника Катерины. Теперь двери в спальню были плотно прикрыты, Катерина Власьевна сидела у стола, спокойно сложив ладони на коленях. Справившись, не желает ли гость чаю – Иван Никитич, волнуясь, отказался – хозяйка предложила ему присесть в кресло подле себя так, чтобы ему открывался вид на озеро.

– Я знала, что после вчерашнего разговора кто-нибудь непременно пожелает задать мне дальнейшие вопросы, – призналась она, не дожидаясь, пока Иван Никитич объявит, для чего явился в усадьбу. – И догадывалась, что скорее всего, это будете вы, дорогой господин Купря. Наш любезный доктор слишком занят, чтобы вникать в чужие дела. Художник чрезвычайно сдержан и деликатен. Остается писатель. Так о чем вы пришли спросить меня, любезный Иван Никитич?

– Я, Катерина Власьевна, пришел с вами говорить о покойном Петре Порфирьевиче Карпухине. Вы знаете, я невольно оказался замешан в этом деле. И мне, действительно, некоторые вопросы не дают покоя. Вот давеча, когда мы были у вас в гостях, Георгий Савельевич рассказал, как волею случая к вам в руки попал «Черезболотинский листок» со статьей, обвинявшей меня в убийстве. По словам вашего сына, выходит, что скорее именно это известие, а вовсе не недоразумение, случившееся в семье из-за вашего письма, побудило вас вернуться с полдороги домой. В телефонном разговоре, о котором мне рассказал Борис Савельевич, вы даже упомянули, что беспокоитесь обо мне. Вынужден признать, что ваша забота не могла не удивить меня, ведь мы и знакомы-то с вами прежде не были.

– Что же вы хотите теперь от меня услышать? – тихо спросила Катерина Власьевна, не поднимая глаз на собеседника.

– Я… я долго думал об этом, – вздохнул Иван Никитич. – Вы прочли в газете, что незнакомый вам человек обвинен в убийстве. Будучи в дороге, вы не могли раздобыть других газет, ведь «Черезболотинский листок» выходит малым тиражом и продается только здесь, в нашем городишке. Так что новых номеров, вышедших следом, где было опубликовано опровержение той, первой статьи, а потом и сообщения о дальнейшем расследовании и признании смерти голубятника несчастным случаем, вы прочесть не имели возможности. Вы поспешили домой, желая, вероятно, принять участие в судьбе несправедливо обвиненного. Но почему?

– Я могла бы сейчас рассказать вам, дорогой Иван Никитич, что читала ваши чудесные рассказы, написанные с глубоким чувством, с любовью ко всякой божьей твари, с вниманием к милым повседневным мелочам, рассказы, дарящие веру в доброту и… и сказать, что я не могла поверить в то, что такой человек, как вы, способен совершить убийство. Но вы ведь не поверите мне?

– М-м… – неловко замялся Иван Никитич. – Я не должен поверить в то, что мои рассказы так хороши, как вы сейчас говорите, или скорее в то, что это было вашим единственным поводом верить в мою невиновность?

– Полноте, Иван Никитич, – в голосе купчихи прозвучали решительные и даже властные нотки. – Вы давно догадались, что я примчалась сюда лишь потому, что точно знала, что случилось тем вечером на голубятне у Карпухина, и поэтому была полностью уверена в вашей непричастности к делу.

– Я не догадался, но вот Лидия Прокофьевна, моя жена…

– Ах вот как? Что ж, я вчера сразу поняла, что она умная женщина. Не так, как бывают умны те, кто прочел много книг, а как те люди, что тихо и внимательно наблюдают за течением жизни, запоминают и учатся делать верные выводы.

– Я ей передам, – все еще не выходя из растерянности, отвечал Иван Никитич. – Передам непременно ваше лестное о ней суждение. Так все же… стало быть, вам известно, что случилось с Карпухиным? Наш пристав ведь считал поначалу, что это был просто несчастный случай. Что Карпухин, выпив вина, поскользнулся на мокрых бревнах, не удержался и сорвался с голубятни.

Катерина Власьевна погрузилась в молчание. Она сидела, глядя в окно на даль озера, совершенно захваченная своими мыслями и лишь иногда вздыхая.

– Катерина Власьевна, а я ведь пришел повиниться перед вами, – проговорил Купря и достал из кармана синюю книжицу. – Я хотел показать вам вот эту вещь.

– Вы как будто отыскали ее в выгребной яме, – невольно поморщилась Добыткова, бросив взгляд на книгу и не пожелав протянуть руку и взять ее. – Да это ведь ваши собственные рассказы, Иван Никитич! Что же вы так затерли бедное изданьице?

– Я взял эту книгу в доме Карпухина, – рассказал Купря. – Ненароком, точнее сказать, поддавшись минутному порыву. В то утро я пришел к Петру Порфирьевичу, чтобы расспросить, как обустроить у себя в доме голубятню. Мы накануне с ним договорились, и поэтому я постучал и вошел к нему в комнаты. Я услышал, что там кто-то как будто есть. Но оказалось, что это шумела пара голубей, посаженных в клетку. На столе я заметил книгу с чайной чашкой, поставленной прямо поверх раскрытых страниц. Я такого, знаете, терпеть не могу, когда что-то из еды поверх книги кладут. А тут смотрю, книга-то не какая-нибудь, а самая что ни есть моя, моего авторства. Тут я разозлился, да и сунул ее в карман. А потом уж вышел на двор и нашел Карпухина. Со свернутой, прошу меня простить, шеей. Мне бы вернуть книжицу в дом, но я поначалу совершенно про нее позабыл. А там и полиция уже набежала, да еще и господин Ивлин… Одним словом, я ее так и не вернул покойнику. Принес домой, открыл, а в ней письмо.

Иван Никитич пролистал сборник, нашел заложенный между страниц конверт и протянул его Катерине Власьевне. Она, поколебавшись, взяла его, но не сделала и попытки открыть, а просто положила на стол.

– Вы не хотите узнать, что в этом письме? – удивился Иван Никитич.

– Мне известно его содержание, – сухо ответила купчиха. – Это уже четвертое такое письмо. А вы? Скажите честно, вы вскрывали конверт?

Она бросила пытливый взгляд на своего собеседника. Иван Никитич потупился и сознался:

– Не стану отпираться. Поначалу я хотел вручить письмо вам, ведь адресат со всей точностью был указан на конверте. Но, оказавшись на следующий день у вас в усадьбе, я узнал о вашем странном, поспешном отъезде. Я не был уверен, должен ли я передать письмо Борису Савельевичу, вашему сыну. Подумывал отнести конверт в полицию, ведь его автор погиб. Потом оказалось, что при осмотре тела Петра Порфирьевича наш доктор нашел у него в руке обрывок письма или записки. Чернила все расплылись, но Льву Аркадьевичу показалось любопытным разгадать этот ребус. Сложив уцелевшие буквы, он стал подозревать, что записка была адресована вам или касалась вас. А потом этот обрывок оказался украден. Кто-то не поленился влезть через окно в кабинет Самойлова, чтобы уничтожить остатки этого письма. Я поначалу думал, что это Ивлин охотится за сплетнями.

Катерина Власьевна покачала головой.

– Я получила три таких письма от Карпухина, – сказал она, теперь уже не пряча глаз и открыто глядя на писателя. – После первого я отправилась к нему домой, чтобы обсудить его нелепые требования. Сначала он выговаривал мне за то, что я давно позорю имя купцов Добытковых перед всем городом: вместо того, чтобы передать фабрику в мужские руки, при двух взрослых сыновьях сама веду дела. Да еще надумала на старости лет брать уроки живописи. Он говорил, что мне давно пора нянчить внуков и думать о душе. Упрекал меня и в том, что я мол своей волей держу при себе троих своих взрослых детей, не давая им жениться или выйти замуж и зажить своим умом. Этакой властной и жадной самодуркой меня выставлял. Потом он перешел к главному пункту обвинения. Как-то ему стало известно, что у меня гостит художник Девинье. И кто он на самом деле такой. Но только Карпухин не счел мой розыгрыш забавным. Уж не знаю, когда он узнал секрет господина Девинье. Этот Карпухин, помнится, весной приходил как-то и предлагал купить у него породистых птиц. Но у меня в усадьбе нет голубятни. Борис, кажется, поначалу увлекся идеей обустроить ее, но Карпухин показал себя брюзгой, и скоро покупка птиц стала представляться нам всем чем-то неприятным. Голубятник приходил три или четыре раза. Может, тогда-то он и увидел Фернана Девинье, а, может, заметил его в лавке или на Покровской улице и обо всем догадался. Я знаю только, что он принялся следить за мной и сделал некоторые записи, которые могли уличить меня в том, что это переодевание имело место быть.

Знаете, Иван Никитич, ведь мне, по моей наивности, которая, строго говоря, не так уж свойственна моему характеру, все еще казалось, что ничего страшного в моем розыгрыше нет. Но Карпухин повернул дело под таким мерзким углом, о каком я и не думала. Он вообразил, что к переодеванию меня побуждали плотские фантазии, кои я и удовлетворяла… Впрочем, у меня нет желания пересказывать вам эти его домыслы. Вы писатель и сами можете пофантазировать на эти темы, если пожелаете. Этот негодяй вполне понимал, что ему и доказательства не нужны. Достаточно пустить слух, и репутации семьи Добытковых будет нанесен серьезный урон. Честное имя для члена купеческого сословия дороже любых денег. Я должна была думать о том, что в скором будущем Георгий и Борис возьмут на себя управление делами, о том, что Танечке нужно найти хорошую партию. Мой апрельский розыгрыш мог обернуться для нас большой бедой.

– О да, теперь я понимаю это, – с ужасом отозвался Иван Никитич. – Но каков же мерзавец был этот Карпухин! Не принято, конечно, так говорить о покойнике, но, узнав все обстоятельства сложно дать ему другую характеристику. Стало быть, осознав ваше положение, вы тогда…

– Меня трясло от возмущения и от омерзения, которое вызывал у меня этот человек, – продолжала говорить Катерина Власьевна. – Я просила его одуматься. Сказала, чтобы о деньгах он и не мечтал, потому как ни в чем предосудительном я не замешана. Но я уже понимала, что этот человек способен погубить доброе имя нашей семьи. Я стала искать выход и тут вспомнила о своей мечте отправиться в путешествие. Я подумала, что, если уеду, то все скоро забудется и кошмар закончится. Я стала готовить документы о передаче дел и наследства своим детям. Прошла неделя, и я получила второе письмо от Карпухина. На этот раз я не нашла в себе сил видеть этого человека и написала ему ответ, в котором уведомила, что покидаю город. Я потребовала оставить мою семью в покое и заверила его, что ни копейки он от нас не получит. Тем временем мысль об отъезде полностью захватила меня, я точно знала, куда я отправлюсь в первую очередь. Я рассказывала уже вам давеча, как мечтала о паломничестве в сад Клода Моне. Вам не доводилось видеть его картины?

– Признаться, нет.

– Впрочем, у всех разный художественный вкус. Я не могу обещать вам, что и на вас его полотна произведут такое же сильное впечатление, как на меня. Я буквально заболела желанием увидеть эти кувшинки на пруду. Стоять на мостике под лиловыми гроздьями глицинии. Вдохнуть запахи тюльпанов, ирисов и маков. Говорят, от Парижа можно доехать туда всего за два часа. И я непременно поеду туда! – проговорила Катерина Власьевна и позволила себе улыбнуться.

– Но что же сделал Карпухин? Он ведь так и не отступился? – спросил Иван Никитич, хотя и сам знал, что шантажист не перестал писать своих паскудных писем и по-прежнему требовал денег за молчание.

– Он прислал мне еще одно письмо. А у меня уже и билеты были куплены на поезд. Я не планировала ехать так, как вышло потом, попрощавшись одним письмом. Я тянула с разговором о своем путешествии до последнего. Не хотела, чтобы меня отговаривали.

Марья взялась бы причитать, рассказывать об инфекциях и прочих сложностях, поджидавших меня в пути, поминутно спрашивала бы, упаковала ли я в свой багаж теплые вещи, достаточно ли взяла с собой лекарств. В день отъезда она наверняка бы слегла, так что мне трудно было бы переступить через порог и оставить ее.

Татьяна бы завела песнь о том, что хотела бы и она поехать куда-нибудь в столицу и там встретить достойного молодого человека. Я стала бы чувствовать вину, что еду за новыми впечатлениями, а дочь не беру с собой, оставляю ее скучать в Черезболотинске.

Борис замучил бы меня вопросами о том, как ему быть, если на фабрике случится то или другое происшествие. И перед ним я выходила бы виноватой в том, что оставляю его без помощи и совета.

Только Георгий знал о моем отъезде заранее.

За всеми этими хлопотами я почти совершенно забыла о шантажисте и надеялась в глубине души, что и он отступился от своих намерений. И когда вдруг я снова получила от него письмо, то почувствовала, что не могу справиться с отвращением к этому человеку, к его грязному дому, к его птицам, которые тоже стали мне неприятны из-за их умения с такой готовностью и совершенно бездумно разносить чужие письма. Хотя, к слову сказать, карпухинские голуби не были этому обучены.

– И вы пошли туда и убили его? – выдохнул еле слышно Иван Никитич.

– Моя вина как раз в том, что я не пошла к Карпухину в тот злосчастный вечер. Если бы я была там, то голубятник был бы сейчас жив.

– Я, признаться, не понимаю.

– Я не совладала с собой, не справилась со своим страхом. Да, Иван Никитич, я боялась голубятника, боялась, что он вместе с Ивлиным предаст огласке то, что я делала, и что до поры до времени считала невинной забавой. Что молва быстро разнесет это по городу, а там и до Петербурга дойдут сплетни.

– Как это ужасно! – искренне воскликнул Иван Никитич. – Как ужасно и несправедливо, что чужие грязные слова и пустые домыслы могут так повлиять на жизнь человека! Вселить страх даже в того, кто не знает за собой никакой вины.

– Именно страх заставил меня совершить роковую ошибку, – Катерина Власьевна говорила негромко, владея голосом, но скорбно вздрагивающие брови и уголки губ выдавали ее волнение и раскаяние. – Как вы правы, когда говорите о силе влияния других людей на нас. Если бы вы только знали… Если бы вы знали, как я виню себя. Мне хочется, Иван Никитич, чтобы вы поняли меня. Я вряд ли кому-то на свете еще отважусь рассказать эту историю. Я и сама силилась понять, как так случилось, что я, умея управляться с фабрикой и лавками, с хозяйством и детьми, испугалась принять на себя ответственность и бежала от приключившейся беды, вместо того, чтобы взяться за ее решение.

Катерина Власьевна замолчала, и Иван Никитич больше не поторапливал ее рассказа. Она покачала головой и проговорила:

– Сколько страха он поселил в нас, во мне и в детях. Кажется, этого страха нам не изжить до смерти.

– «…и в детях»? – переспросил Иван Никитич. – Но разве они знали о Карпухине?

– О Карпухине? Нет, я говорю о Савелии. О моем муже.

– О вашем муже? Но позвольте, разве он… Я полагал, что его давно уже нет в живых! – воскликнул писатель.

– Все верно. Уже одиннадцать лет я вдовствую. Но этот жестокий человек все еще как будто стоит надо мной с поднятым кулаком, готовый ударить или осадить грубым словом, жестокой насмешкой. Вы скажете, что такое случается во многих семьях. Что ж, это горькая правда. Но жестокость пускает свои ростки, как ядовитый сорняк. Порой мне кажется, что теперь я живу свободно и радостно, но вот случилась беда, и я снова, как побитая собака, поджала хвост и заскулила от страха, вместо того, чтобы цапнуть обидчика. Зубы-то у меня теперь имеются. Это Савелий учил меня страху. Всех в доме, да и на фабрике. Каждым в этой семье управляет страх. Вы не замечали, Иван Никитич? Мы только по-разному справляемся с ним. Марья прячется в своих болезнях. Георгий все поднимает на смех, превращает в шутку. Борис не принимает сам никаких решений. Танечка тоже не желает сделать шага во взрослую жизнь. Разве станет она мечтать о семейном счастье, вспоминая о том, как ее матери жилось при жестоком муже? Да, Иван Никитич, я испугалась и повела себя, как дитя, которое ищет заступничества у других, у тех, кто кажется сильнее. Я решила переложить решение своей беды на чужие плечи. Я должна была сама говорить с шантажистом, тем более, что за мной не было никакого преступления, никакой вины. Но я не нашла в себе сил снова выслушивать его мерзкие упреки. Я обратилась за помощью.

– Вы пошли в полицию? Но пристав ни словом не упоминал…

– Нет, в полицию я не пошла.

– Но к кому же вы тогда обратились?

– К нашему управляющему.

– К Осипу Петровичу?

– Да, к нему. Осипа я знаю с того дня, как вошла в дом Добытковых. Он всегда был правой рукой моего мужа. Я знала, что Савелий отдавал ему подчас жестокие распоряжения. Он был скор на расправу и всегда мог полагаться на Осипа. Тот тогда был молод, силен и предан своему барину почти по-собачьи. После смерти Савелия я хотела выгнать Осипа, но тот бухнулся мне в ноги, просил оставить его, говорил, что нет у него другой жизни, кроме как при Добытковых. Он, и правда, вырос тут, а родни не имел. И тогда я подумала, что, и правда, было бы несправедливо обвинять его в жестокости, ведь он всего лишь выполнял поручения Савелия. Быть может, он и не знал, как вести себя иначе, не распуская кулаков. Я оставила его управляющим в этой усадьбе, но прежде заставила поклясться, что он впредь ни на кого не поднимет ни голоса, ни руки. Уж не знаю, всегда ли он сдерживал свой нрав. Во всяком случае, я за ним греха не видела, а остальная прислуга не жаловалась. Осип знал о моем маскараде. Я сочла возможным рассказать ему о и шантажисте. Он вызвался поговорить с голубятником. И поначалу я была рада. Рада тому, что не придется делать этого самой. И рада тому, что Осип – я была уверена! – благодаря своему крутому нраву, как никто другой, сумел бы раз и навсегда вразумить негодяя.

– И что же случилось? – глупо спросил Иван Никитич. – Ах да! То есть, конечно. Я просто в том смысле хотел спросить…

Катерина Власьевна повернулась к столу, открыла запертый на ключ ящик и передала писателю незапечатанный конверт.

– Это письмо я передам своему душеприказчику и велю хранить пятьдесят лет, а по истечение этого срока сжечь, ежели за эти годы никто к делу о смерти голубятника не будет привлечен. Тогда уже не останется в живых никого из причастных, и дело Карпухина, надо думать, всеми забудется. Прочтите.

Иван Никитич развернул исписанный неловким почерком лист и прочитал:

«Будучи в здравом уме и трезвой памяти я, Семенов Осип Петрович, хочу сделать признание своей вины в смерти Петра Порфирьевича Карпухина, произошедшей 26 августа 1900 года в городе Черезболотинске на Луговой улице, в собственном его доме, на голубятне.

Выше поименованный Карпухин взял в привычку оговаривать честных граждан, адресуя им охальные письма и требуя денег за молчание. Нарочно скажу: письма содержали не правдивые сведения, один лишь оговор. Я пришел к Карпухину, имея целью говорить с ним, чтобы он эту свою дурную привычку оставил. Карпухин же, сидя у себя на голубятне, говорить со мной и даже спускаться отказался, требуя денег и угрожая. Тогда я сам поднялся к нему наверх, причем Карпухин кидал в меня птичьим кормом, пометом и соломою. Поднявшись на голубятню, я, не намереваясь и пальцем никого трогать, завел разговор о том, что не пристало оговаривать своих соседей, не имея никаких доказательств вины. На это Карпухин достал из кармана исписанные листы и принялся их показывать. Из этих листов следовало, что он следил за некоторыми жителями нашего города и записывал за ними. Я попытался отобрать записки у Карпухина. Он противился их отдавать. Затем же, вопреки моим благим намерениям, а только лишь в результате несчастного случая, Карпухин поскользнулся, не удержал равновесия и упал с голубятни. Я поспешил ему на помощь, но тот упал таким манером, что помочь ему уже никак не было возможно. Свидетельствую, что был очевидцем падения, произошедшего по несчастному стечению обстоятельств. Ежели кто будет обвинен в убийстве означенного Петра Порфирьевича Карпухина, жителя Черезболотинска, то обязуюсь явиться в полицейский участок и свидетельствовать, что никто другой к смерти означенного человека не имел касательства. Собственноручно записано Семеновым Осипом Петровичем и заверено в присутствии двух свидетелей: купчихи первой гильдии Добытковой Катерины Власьевны и ее горничной Спиридоновой Дарьи»

– Так, значит, это Осип хотел отобрать листки и, не желая того, столкнул Карпухина вниз… – задумчиво проговорил Иван Никитич, возвращая признание Катерине Власьевне.

– Я искренне надеюсь, что у Осипа не было намерения убивать голубятника, – кивнула она. – Но вспоминая, как они с Савелием, чуть что было не по их слову, наказывали каждого, кто под руку подвернется, скорой расправой, уверена, что он мог прибегнуть к насилию. Потому и виню себя, что испугалась и не пошла говорить с Карпухиным сама. Осип же, поняв, что произошло, и что Карпухин мертв, явился ко мне и в тот же вечер честно все рассказал. Я… Боже мой! Я была в полном ужасе! Не знала, что делать. Осип сразу сказал мне: найдут Карпухина и бутылку дурного вина, что была у него на голубятне, поймут, что он оступился с пьяных глаз, да и допытываться более не станут. Я поначалу согласилась. Но потом, когда Осип ушел уже к себе, стала сомневаться. Места себе не находила. Стала думать, а что если Карпухин еще жив? Наконец, я совсем извелась и решила пойти посмотреть. Как купчиха Добыткова я не могла поздним вечером отправиться в город пешком и явиться на улицу, где назавтра нашли бы покойника. Я переоделась в мужской костюм Девинье.

– Вы ходили к дому Карпухина? В тот самый вечер? – не поверил Иван Никитич, тотчас представляя себя на месте Добытковой и сомневаясь, что осмелился бы отправиться в сумерках один через поля к месту, где лежит мертвец. – А ведь точно! Пристав говорил, что одна женщина видела на Луговой странного пешехода, похожего по описанию на француза.

– Я должна была убедиться в том, что голубятник, действительно, умер и что ему уже ничем нельзя помочь. Была у меня и другая мысль: точно ли Осип забрал у него все записки, которые могли бы указать на меня. Да, мне совестно признаваться, но я страшилась и того, что на утро их могли там найти. Так что мне пришлось самолично убедиться в том, что Карпухин при падении сломал себе шею. Как и в том, что Осип обыскал его и забрал все бумаги, которые были при нем. Когда я вернулась давеча из Риги, мне показали номер «Черезболотинского листка», в котором говорилось о том, что в бумагах покойного были найдены черновые записи этих писем. Но тогда, ночью, я не решилась зайти в дом, понадеявшись, что шантажист все свои сомнительные записки носил всегда при себе. Домой я вернулась в отчаянии, с тяжелым грузом вины на душе, не зная, что делать дальше. Здраво рассуждая, нужно было заявить с полицию. Но я так боялась, что имя Добытковых станет рядом с Карпухинским. Да и как бы я объяснила там, в полиции, откуда мне стало известно о смерти голубятника? Я не могла оставаться в доме, мне было душно и тесно. Я пошла на берег озера, чтобы иметь хоть глоток свежего воздуха. А, может, чтобы броситься в воду и покончить со всем разом. Вдруг я обнаружила, что на мне все еще костюм Девинье. Он стал мне ненавистен. С этим маскарадом нужно было покончить раз и навсегда. Я бросилась обратно в дом, отыскала спички, схватила в передней какой-то салоп и пошла опять на берег. Скинула мужское платье и надела салоп. Потом я попыталась развести огонь, чтобы спалить мужской костюм и главное парик и бороду. Оказалось, что разводить костер я не мастерица. К тому же начинался дождь. Мне удалось подпалить парик, остатки бороды вырвало ветром из моих рук и в темноте я уже не смогла найти их среди травы. Одежду мне пришлось бросить просто на берегу. Я понадеялась, что ее кто-нибудь быстро приберет к рукам. Дождь хлестал уже с такой силой, что я едва дошла до дому. До рассвета я не могла ждать, написала то короткое прощальное письмо, которое мои домашние не смогли правильно истолковать, велела Осипу заложить коляску и бежала в Петербург той же ночью. Осип Петрович отвез меня, а сам вернулся в усадьбу.

– А записка? Тот обрывок, который нашел Лев Аркадьевич? Кто и зачем выкрал его у доктора?

– Когда тут были полицейские, которые искали на озере утопленника, один из них рассказал, что доктор Самойлов, осматривая тело, нашел в кулаке покойника обрывок письма, и теперь взял его, чтобы разобрать, что там написано. Осип слышал этот разговор и решил выкрасть этот клочок. Я только по возвращении узнала об этом. Осип сам мне сказал.

Катерина Власьевна низко опустила голову и замолчала. В доме тоже было тихо, он словно разделял скорбь хозяйки по всему произошедшему.

– А что теперь будет с Осипом Петровичем? – решился наконец нарушить тишину Иван Никиктич.

– Я не могла бы оставить его служить в доме, зная, что он сделал, пусть даже и без умысла. Он, надо полагать, рассудил также. А, может, побоялся, что я отнесу его признательную записку в полицию. По ней он выходит не убийцей, а виновником несчастного случая. Но как знать, что рассудили бы в суде. Недаром в народе говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Осип выбрал суму. Еще вчера вечером мне сказали, что он пропал из усадьбы, забрав все свои вещи. Сбежал. Куда он мог податься, я ума не приложу, ведь родни у него никакой не было. Впрочем, я не стану его искать. Я и перед ним чувствую себя виноватой. Надеюсь, он смог скопить себе на старость за время службы в нашем доме. Да и я перед отъездом оставила ему некоторую сумму. Не как вознаграждение за то, что он совершил – вы этого не подумайте. Но он ведь всю жизнь служил Добытковым. Служил верой, но не всегда правдой.

– А вы? Что вы теперь будете делать?

– Я тоже уеду. Надолго ли, я не загадываю. Надеюсь только, что Борис займется, наконец, делами фабрики без оглядки на мое суждение. Танюша, даст Бог, встретит достойного жениха. Марья станет вести хозяйство в усадьбе. А вы…

– Я?

– Вы, Иван Никитич, обещайте мне, что никогда не напишете об этом случае.

– Я… Что ж, воля ваша. А ведь какой сюжет! Сколько тайн, мистификаций и даже убийство… Впрочем, криминальных романов я не пишу.

Письмо Катерины Власьевны Добытковой Ивану Никитичу Купре, написанное ею 3 сентября 1900 года

Дорогой Иван Никитич!

Сим письмом хочу еще раз попрощаться с вами и поблагодарить за то, что в непростую минуту вы были рядом с моими Боренькой и Танечкой. Что поддержали их теплым словом и ободрили.

Тешу себя надеждой, что вы не будете думать обо мне дурного. Не считайте меня легковесною женщиной. У меня никогда не было дурного умысла, лишь желание заняться хоть на склоне лет тем, что влечет меня, а не только тем, что велит долг.

Обещаю слать вам и любезной вашей супруге Лидии Прокофьевне открытки с видами Франции и Италии. Даст Бог, мы свидимся еще, и тогда я с удовольствием расскажу вам о своем путешествии.

Прощаясь теперь, я желала бы сделать памятные подарки тем, кого здесь, в Черезболотинске, надеюсь считать моими добрыми друзьями. Так наш любезный доктор Лев Аркадьевич получит тома «Энциклопедического словаря», что издается в Петербурге у Брокгауза и Ефрона. Я знаю, что он мечтал иметь их в своей библиотеке, да только они по его средствам слишком дороги. Великий труженик Тойво Виртанен получит от меня годовой запас масляных красок. Я отлично знаю, какими именно он предпочитает работать, и знаю, что этот подарок порадует его лучше всего.

Я долго ломала голову над тем, что я могла бы преподнести вам, любезный Иван Никитич. Ведь вам пришлось пострадать через все случившиеся происшествия и претерпеть немало несправедливости. Не зная вас достаточно хорошо, я обратилась за советом ко Льву Аркадьевичу, и он припомнил один ваш разговор. Надеюсь, он верно понял ваше пожелание, и вы с тех пор не изменили ваших намерений.

Рискуя испортить сюрприз, но боясь, чтобы вновь не возникло конфуза или двусмысленности, спешу загодя предварить вас: завтра днем вам доставят мой подарок. Надеюсь, вы скоро научитесь обращаться с ним, и не набьете себе много синяков. Катайтесь на этом велосипеде для пользы и удовольствия.

Кланяйтесь Лидии Прокофьевне,

Примите от меня пожелание всевозможных благ,

Е.В.Д

Статья Петра Анисимовича Сладкова в «Черезболотинском листке» от 3 ноября 1901 года

Погода в этом году не радует жителей нашего города: за окном слякоть и холод, низко висят серые облака. Однако теперь у черезболотинцев есть возможность на некоторое время унестись душой в прекрасные летние сады, отправившись в выставочный зал Общественного собрания. Вчера здесь состоялось открытие примечательной выставки живописных работ. Смело можем утверждать, что подобные образцы современного стиля экспонируются впервые в нашем городе.

Учредительница выставки купчиха первой гильдии г-жа К. В. Добыткова, вернувшись только что из длительного заграничного турне, в котором ее сопровождал старший сын, г-н Г. С. Добытков, пожелала приобщить своих земляков к современному европейскому искусству. Г-жа Добыткова представила на суд публики несколько приобретенных ею во время путешествия живописных полотен, написанных в популярном ныне стиле импрессионизма. Так же на выставке вы сможете увидеть пейзажи, написанные самой г-жой Добытковой. Эти картины она написала маслеными красками, желая запечатлеть виды, открывавшиеся ей во время путешествия по Франции и Италии. Стоит отметить, что все больше представительниц прекрасного пола уделяют внимание изящным искусствам, причем желают быть не просто зрительницами, но и писать картины самостоятельно. Отметим, что уже более двадцати лет женщины имеют право обучаться живописи в Петербургской Академии художеств наравне со студентами мужского пола. Выставка дополнена коллекцией видовых открыток, приобретенных Добытковыми во время путешествия по Европе.

На вернисаже, состоявшемся вчерашним вечером, присутствовали гости из Петербургской Академии художеств. Так видный живописец г-н К. А. Телятин произнес яркую речь, направленную на то, чтобы разъяснить собравшимся значение и место импрессионизма как нового стиля в искусстве. Справедливости ради заметим, что не все любители прекрасного смогли сразу оценить новизну заявленного стиля. Отдельные зрители сочли представленные полотна не оконченными и выполненными небрежно. Разубедить скептиков помогло выступление члена Товарищества передвижных художественных выставок г-на И. И. Левитина, утверждавшего, что искусство не стоит на месте, и что в работе художника важен не только острый глаз и умелая рука, но и на первом месте – глубокое чувство. Небезынтересно было мнение г-на Виртанена, жителя нашего города, чьи пейзажи также регулярно можно видеть в нашем выставочном зале. Живописец проявил большой интерес к новой экспозиции и назвал ее «свежей и вдохновляющей».

Кульминационным событием вернисажа стала торжественная передача г-жой Добытковой нашему городу одного из привезенных ею полотен. Это небольшой пейзаж, изображающий пруд с плавающими на нем кувшинками. Автор картины французский живописец Клод Моне. По окончании выставки в Общественном собрании этот пейзаж будет передан в здание городской управы, где украсит зал для приема посетителей.

В связи с этим хотелось бы снова поднять тему учреждения в нашем городе музея, где могли бы выставляться картины, предметы старого быта, гербарии и чучела обитающих в нашей местности представителей животного мира. Такой музей, без сомнения, послужил бы целям образования подрастающего поколения, а также развлечению приезжающих сюда на летние месяцы дачников. По всем прогнозам, лето следующего года должно выдастся достаточно теплым, так что жаловаться на недостаток вышеупомянутых любителей загородного отдыха нам не придется.

Выставка живописи будет открыта в зале Общественного собрания до Пасхи. Вход свободный с 10 утра и 5 пополудни.

Примечания

1

Об обстоятельствах знакомства доктора и писателя, а также о появлении в доме семьи Купря кота Левки можно прочитать в рассказе «Глаза боятся».

Content

Анна Смерчек
Смерть на голубятне или Дым без огня

Глава1,

в которой герой делает ужасное открытие

Глава 2,

в которой герой оказывается в полицейском участке

Глава 3,

в которой герой оказывается оклеветан

Глава 4,

в которой герой отправляется на поиски новостей

Глава 5,

в которой герои наносят визит в дом купчихи

Глава 6,

из которой мы узнаем, о чем слыхала кухарка

Глава 7,

в которой доктор читает таинственную записку

Глава 8,

в которой герой знакомится с местным художником

Глава 9,

в которой герой снова оказывается в усадьбе

Глава 10,

в которой герои посещают мастерскую Фернана Девинье

Глава 11,

в которой наш герой едет в Петербург

Глава 12,

в которой герой заходит в трактир

Глава 13,

в которой герой проводит вечер в усадьбе

Запись из дневника Катерины Власьевны Добытковой, сделанная ею 9 февраля 1900 года

Запись из дневника Катерины Власьевны Добытковой, сделанная ею 16 августа 1900 года

Глава 14,

В которой наш герой навещает доктора

Глава 15,

в которой герой отправляется за грибами

Глава 16,

в которой герой задается вопросом, отчего совершаются преступления

Глава 17,

в которой наш герой отправляется к газетчику

Статья из архива «Черезболотинского листка» за 1897 год

Глава 18,

в которой герой снова сталкивается с клеветой

Статья Артемия Ивлина в «Черезболотинском листке» от 2 сентября 1900 года

Глава 19,

в которой доктор и писатель спешат на выручку к художнику

Глава 20

в которой герои беседуют, сидя в трактире

Правдивая история художника Тойво Виртанена, случившаяся с ним в 1886 году

Глава 21,

в которой Катерина Власьевна Добыткова возвращается домой

Глава 22,

в которой Иван Купря снова беседует с приставом

Глава 23,

в которой любознательный читатель наконец узнает секрет господина Девинье

Рассказ купчихи первой гильдии Катерины Власьевны Добытковой о таинственном художнике Фернане Девинье

Глава 24,

в которой звучит последнее признание

Письмо Катерины Власьевны Добытковой Ивану Никитичу Купре, написанное ею 3 сентября 1900 года

Статья Петра Анисимовича Сладкова в «Черезболотинском листке» от 3 ноября 1901 года

Примечания