Москва и Восточная Европа

Югославская модель социализма и страны советского блока

1950-е — 1960-е годы

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемая вниманию читателя коллективная монография посвящена влиянию и восприятию югославской модели социализма в странах советского блока. Предпринятое авторским коллективом исследование в серии «Москва и Восточная Европа» является логическим продолжением изучения «югославского фактора» в контексте складывания и функционирования «лагеря стран народной демократии»[1].

В результате советско-югославского конфликта 1948–1953 гг. Югославия частично отказалась от воспроизведения предлагаемого Москвой «универсального» социально-экономического опыта, основанного на коммунистической теории Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Эта идеологическая девиация, названная советским руководством «предательством социализма», привела в течение нескольких лет к появлению в Югославии собственной модели развития, отличавшейся от путей к социализму других восточноевропейских стран. Конфликт с Югославией оказался первым в последующей недолгой истории «социалистического лагеря». Первым, но не последним. Крупные антиправительственные выступления «Познанского июня» 1956 г., резкий всплеск протестных настроений в обществе и советско-польское противоборство, поставившие осенью 1956 г. страну на грань вооруженной интервенции СССР, вышли за узкие национальные рамки и стали важным для всего «социалистического лагеря» тревожным сигналом. Он заставил власти предержащие задуматься о реализации своего, национального, пути к социализму. Начиналась «Гомулковская оттепель», пережила свою трагическую «прерванную революцию» Венгрия. Однако многообещающему процессу положило конец в 1968 г. вторжение армий Организации Варшавского договора в Чехословакию, подтвердившее неспособность Москвы контролировать ситуацию в блоке конвенциональными методами.

Социалистическая система развивалась в период холодной войны как противостоящая лагерю капитализма во главе в США. Москва, формируя новое сообщество и опираясь на ресурсы, материально-техническую базу, культурное наследие этих стран и массовый энтузиазм населения, сумела добиться на первом этапе значительных политических и экономических успехов в становлении и развитии блока «народных демократий». Тем не менее, пропагандистско-идеологическая задача Кремля и в тот период, и впоследствии заключалась в том, чтобы регулярно транслировать руководству этих стран идею, что капиталистический Запад является главным врагом социализма и что идеологическая, а по обстоятельствам и военно-политическая, борьба с ним будет постоянной вплоть до победы социализма на планете. Эта установка, помимо прочих факторов, реализуясь в нарастающей гонке вооружений, привела в итоге к подрыву экономики Советского Союза и к его распаду, а затем, почти одновременно с этим, и к прекращению существования «социалистического лагеря». Однако, вместе с тем, в тот период она в значительной степени структурировала внутреннюю и внешнюю политику стран, входивших в советский блок.

Компартии и их лидеры, возглавившие в первые послевоенные годы страны «народной демократии» и прошедшие школу Коминтерна, понимали, что их политика будет направляться и корректироваться из Москвы посредством различных инструментов — политических, идеологических и экономических. Внутренние революционные изменения в этих странах проходили в соответствии с положениями ранее разработанных с помощью Москвы программ в рамках заданной идеологической парадигмы[2]. В сфере политической предполагались ограничение электоральной демократии, нейтрализация правящих элит и их выдавливание за пределы страны, ликвидация наиболее популярных политических партий, включение мелких партий, проверенных на лояльность, в подчиненные компартиям народные фронты, усиление репрессивного аппарата. В сфере экономики — постепенная национализация, в сельском хозяйстве — поиски путей реализации курса на ликвидацию свободного крестьянства и коллективизацию. Во внешней политике все страны полностью солидаризировались с действиями Советского Союза, делегируя ему свои суверенные права в этой сфере. Москва на послевоенных мирных конференциях отстаивала перед западными союзниками интересы еще недавно находившихся в составе гитлеровской «оси» Венгрии, Румынии и Болгарии, убеждая партнеров по коалиции в необходимости пересмотра ответственности стран-сателлитов за союз с Рейхом, в снисхождении к ним, уменьшении размера репараций и пр.

Среди стран создававшегося советского блока особое место занимала Югославия, в которой в годы войны развернулось широкое партизанское движение под руководством коммунистов, а его политические институты стали вскоре основой новой югославской государственности. Руководство страны, возглавляемое компартией, уже в первые послевоенные годы заявляло о своей приверженности общему с СССР пути строительства социализма, но в отдельных вопросах внутренней и внешней политики осторожно пыталось обозначить некоторые приоритеты, определяемые, как говорилось, национальными особенностями страны. Политику югославских коммунистов в целом воспринимали в Кремле положительно, отмечая, правда, ее некоторый революционный леворадикализм («ошибки слева»). Тито и его соратники полагали, что общий путь к новому обществу, заданный СССР и ими целиком поддержанный, дает возможность применять собственные методы с учетом местной специфики. При этом они опирались на позицию Сталина, который в 1946 г. и 1947 гг. на встречах в Кремле признавал вариативность развития, исключающую детальное копирование советского опыта. Однако в условиях растущей конфронтации между СССР и западными союзниками Кремль на рубеже 1947–1948 гг. переходит к планам жесткой унификации режимов в советском блоке и его еще большей консолидации вокруг руководящего центра. Причина усиливающегося противостояния заключалась не только в сущностной несовместимости двух идеологий — фактора, вновь вышедшего на первый план после победы над нацизмом. Западные союзники заявляли о нарушении советской стороной оговоренных в Ялте процедур перехода Восточной Европы к демократии.

Хотя возможности реализации разработанного в Москве сценария увеличивались по мере постепенного укрепления коммунистических правительств, югославское руководство не продемонстрировало готовности к немедленному выполнению установок советской стороны. Так, решая, в частности, некоторые свои внешнеполитические задачи на Балканах, белградские руководители не сразу отказались от начатой ранее политико-экономической и военной интеграции Албании в югославское пространство. Только после окрика из Кремля, опасавшегося в условиях гражданской войны в Греции обвинений со стороны западных союзников в поддержке греческих коммунистов, как и возможного последующего вмешательства США в региональный конфликт на основе Доктрины Трумэна, запланированная югославами в начале 1948 г. отправка в Албанию двух дивизий была отменена. Наряду с другими причинами этот эпизод стал прологом к советско-югославскому конфликту, в ходе эскалации которого в сентябре 1949 г. двусторонние отношения были разорваны. Можно с уверенностью сказать, что для Тито и его ближайшего окружения конфликт явился прямым вызовом Сталину, а отказ от выполнения императивных требований Кремля стал беспрецедентным актом мужества. В последующий период сотрудничество Белграда и Москвы в различных сферах, прежде всего в экономической, даже развивалось, но в сфере внешней политики Югославия, возглавившая движение неприсоединения, продолжала дистанцироваться от советского блока, и такое положение сохранялось вплоть до распада «социалистического лагеря».

После разрыва отношений с Советским Союзом и странами «народной демократии» в Югославии начались широкие внутренние реформы, затронувшие различные области политической, социальной и экономической жизни общества. Как заявляли югославы, реформы были рассчитаны на демократизацию, большую вовлеченность трудового населения в процесс разработки и принятия решений. Основным объектом реформирования стала область управления производством, к чему компартия приступила, решив обратиться к марксистской теории, наследию французских социалистов-утопистов и опыту Парижской коммуны. Центром самоуправленческого пропагандистского нарратива стал лозунг «фабрики рабочим». В основе этого выбора было желание и намерение противопоставить сталинской социально-экономической практике «истинный марксизм» в собственной трактовке. Югославские теоретики полагали, что советская модель государственного капитализма, отторгавшая рабочий класс от возможности и права владеть и управлять производственным объектом, являлась грубым искажением учения Маркса и Энгельса. Введение рабочего самоуправления объявлялось возвращением к истокам этого учения. Компартия, приступая к этим реформам в условиях формировавшейся национальной социо-экономической модели, преследовала также и некоторые другие цели. Одна из них заключалась в необходимости консолидации общества в условиях напряженных отношений с СССР и странами советского блока. В Белграде были уверены в том, что эти страны в начале 1950-х годов создавали угрозу независимости страны. С другой стороны, реформы призваны были показать США, Европе и западной социал-демократии, поддержка которых была важна для Белграда, готовность югославского руководства к изменению политики. Важно было продемонстрировать отказ от одиозных сталинских форм общественно-политической практики правления, которые на Западе рассматривались исключительно как тоталитарные. Это происходило в условиях активной нормализации отношений с Западом, широкой программы финансовой, экономической и военной помощи Белграду. При этом Тито и его соратники не отказывались от партийного контроля за проводимыми реформами, пресекая любые попытки выйти за рамки существующей идеологии, в частности, жестко выступив против создания легального оппозиционного движения, многопартийности. Примером тому стало возникшее в 1954 г. «дело» Джиласа, положившее конец поиску альтернативы внутри коммунистического режима.

Ориентация на рабочее самоуправление, которое было объявлено краеугольным камнем югославской модели социализма, многолетние попытки его оптимизации дали свои положительные результаты в контексте продолжающегося поиска приемлемой для существующей идеологии формулы рыночной экономики. Вовлеченность трудящихся в процесс принятия производственных решений усиливала их мотивацию, способствовала повышению производительности труда и его эффективности, при прочих равных условиях влияла на конкуренцию между отдельными коллективами и предприятиями соответствующих производственных отраслей.

Активная политическая, дипломатическая, финансово-экономическая и военная поддержка со стороны США и их союзников позволила Югославии, не изменяя своим коммунистическим идеалам, сохранить независимость, и, что существенно, повлиять на темпы и характер реформ. США, преследуя в условиях холодной войны цель дезинтеграции советского блока, стали рассматривать ФНРЮ в качестве приемлемого партнера. Успехи страны Запад представлял участникам советского блока как пример возможной трансформации их режимов в либеральном направлении, открывающем перспективу успешного сотрудничества с демократическими режимами в мире. Югославское руководство, со своей стороны, понимая план американцев, но, очевидно, без прямых с ними консультаций, приступило к реализации программы популяризации своего пути к социализму, получившего название «югославская модель социализма». Значительная американская помощь и положительные результаты экономических реформ позволили Югославии уже во второй половине 1950-х годов продемонстрировать социалистическим странам определенные преимущества своей модели.

Несомненно, что очевидные успехи ее функционирования вызывали интерес и положительные оценки в странах советского блока, и при определенных условиях и обстоятельствах отдельные элементы модели руководство этих стран готово было заимствовать, но в тот период возможное движение в данном направлении жестко пресекалось Кремлем.

Отношение руководства стран «социалистического лагеря» к югославскому опыту фактически определялось в Москве. Местные партийные элиты в странах советского блока оказались в сложных условиях: исходя из собственных представлений о югославской социо-экономической модели, они были вынуждены «нащупывать» оптимальную дистанцию с Советским Союзом, точно определяя допустимые пределы самостоятельных действий и, следуя кремлевским рекомендациям, занимать, как правило, осторожную позицию по отношению к югославскому примеру.

В восточном блоке молниеносно реагировали на изменения внешнеполитической стратегии СССР по отношению к Югославии, начиная с осени 1953 г. Основные вехи здесь: признание Москвой неудачи «лобового удара» по Югославии, обоснование отношения к стране как к «буржуазному государству», и, наконец, признание, что балканская страна «развивается по пути социализма». При очевидном отсутствии у руководства этих стран собственной концепции «десталинизации» многократно возрастала и становилась определяющей роль внешнего лимитирующего и направляющего фактора в лице Советского Союза.

При написании монографии авторы исходили из понимания, что опыт «третьих путей» к социализму, становления и функционирования национальных моделей социализма сохраняет и в наши дни значительную актуальность. Они надеются, что изучение особенностей поиска оптимальных вариантов модернизации социалистических режимов Восточной Европы в контексте восприятия югославской модели и в условиях постоянного контроля со стороны Москвы позволит углубить представления о процессе дистанцирования от советской «эталонной» модели, о замыслах формирования условно «облегченной» версии социализма с умеренной демократизацией, экономической модернизацией и политической либерализацией при учете национальных традиций и особенностей развития каждой из стран. Соответствовавший таким подходам курс прорисовывал возможную перспективу появления модели, получившей позднее в Чехословакии наименование «социализма с человеческим лицом».

Предприняв попытку выявить особенности и динамику восприятия югославского опыта в странах советского блока, авторы основывали свои исследования на широком круге имеющихся в их распоряжении источников и отдавали при этом приоритет выявленным в отечественных и национальных архивах документам.

Авторский коллектив: А.С. Аникеев (предисловие, заключение, гл. 1), Т.В. Волокитина (гл. 2), В.В. Волобуев (гл. 3), Т.А. Джалилов (гл. 4), М. Стамова (гл. 5), А.С. Стыкалин, К. Кимура (гл. 6), А.С. Стыкалин, Б.С. Новосельцев (гл. 7), А. Животич (гл. 8), К.В. Никифоров (гл. 9).

Глава I

ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА

РАБОЧЕЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ НА НАЧАЛЬНОМ ЭТАПЕ. 1950-е — 1960-е годы

Советско-югославский конфликт 1948 г. и начало поиска собственной концепции строительства социализма

Советско-югославский конфликт стал для Белграда отправной точкой в процессе поиска своего варианта построения социализма. Это был во многом вынужденный поиск: югославское руководство не хотело разрыва отношений, надеясь на проведение некоторых реформ в составе советского блока и на спокойное их восприятие в Кремле. Однако обстоятельства сложились иначе, и югославы начали строительство «своего» социализма. В нем сочетались элементы советской модели, которая воспроизводилась в Югославии до момента ее изгнания-ухода из лагеря «народных демократий» в конце 1940-х гг., и некоторые теоретические и практические новации, появившиеся после разрыва с Москвой в 1948 г. и основанные, как было объявлено югославскими идеологами, на возвращении к истокам марксизма-ленинизма, деформированного в Советском Союзе в годы правления Сталина. Югославское руководство, отвечая на выдвинутые против него Москвой обвинения в ревизионизме, попыталось критически переосмыслить советскую теорию и практику и сформулировать собственную концепцию «истинного» социализма. Утверждалось, что в СССР подлинное марксистское учение подверглось искажению, приведшему к возникновению государственно-бюрократического капитализма, прикрывающегося социалистическими лозунгами. Предпринятые вскоре попытки теоретического обоснования этого тезиса становятся исходным моментом в разработке собственных подходов к построению социалистического общества при отказе от дальнейшего следования советской модели. Решительность, с которой Тито и его окружение отказались пойти на примирение с Москвой на ее условиях, готовность начать поиск собственного пути к социализму, возможно, указывали на то, что еще до развертывания конфликта в узком кругу югославского руководства шло критическое обсуждение послеоктябрьской, 1917 г., внутренней и внешней политики СССР, его курса в отношении стран, вошедших после Второй мировой войны в восточный блок, ставилась под сомнение целесообразность воспроизведения в Югославии советской практики в полном объеме[3].

Возникший конфликт стал одним из важных событий в послевоенной истории восточноевропейского лагеря «народных демократий»[4]. Югославский эксперимент, как казалось его авторам, открывал перспективу создания сначала в одной стране, а затем, при определенных обстоятельствах, и в других странах советского блока иного варианта построения социалистического общества, в чем-то отличного от советского. Открытым, вместе с тем, оставался вопрос об истинных намерениях югославского руководства, решившего провести некоторые реформы управления экономикой, ее децентрализацию и «дебюрократизацию», ввести на предприятиях рабочее самоуправление, частично обновить избирательное законодательство, отказаться от жесткого партийного контроля в сфере культуры, пересмотрев некоторые постулаты социалистического реализма, заявив о большей открытости западным влияниям, а во внешней политике начать поиск своего курса, свободного от привязанности к одному из противостоящих блоков.

Было ли это только стремлением зеркально ответить Москве, противопоставив ей свои теоретические открытия, или это был реальный план перехода к «истинной» социалистической демократии, какой ее представляли в Белграде? Все указанные реформы планировалось осуществить в рамках существовавшего персонифицированного (Тито стал признанным харизматическим лидером еще в военное время) «партийного государства», фактически персональной автократии. Отрицание советской, сталинской, формы правления начиналось и происходило, главным образом, в рамках прежней модели, процесс возглавлялся теми же людьми, которые еще вчера заявляли о своей преданности Сталину и подчеркивали, хотя и с некоторыми оговорками, необходимость реализации в новой Югославии марксистско-ленинского варианта социализма, но уже не в сталинской редакции. О том, как начинали воплощаться в жизнь планы югославского руководства, каковы были границы и основное содержание эксперимента, позволяющие говорить о его исключительном характере, предстоит ответить в данном разделе монографии. Исследуемый период хронологически охватывает 1950-е — начало 1960-х годов.

Почти все пришедшие к власти после войны в Восточной Европе компартии и их лидеры прошли школу Коминтерна, в которой они в 1920-е — 1930-е годы обучались навыкам государственного строительства и управления при социализме. В основе учебных программ лежал советский опыт, по тем временам отражавший динамику представлений московского руководства в этой области[5]. До конца 1920-х годов в экономике СССР доминировал НЭП, включавший ряд рыночных элементов, в стране также сохранялся определенный интеллектуально-культурный плюрализм. С начала 1930-х годов, с победой сталинской концепции ускоренной индустриализации и коллективизации сельского хозяйства, практически полным отказом от всех форм частной собственности и введением абсолютного партийного контроля за общественной, интеллектуальной и культурной жизнью начинается эпоха тоталитаризма, политических судебных процессов и репрессий, с наступившим позднее, после смерти Сталина в марте 1953 г., периодом некоторой, сильно ограниченной либерализации режима[6]. Восприятие оказавшимися у власти после войны лидерами восточноевропейских компартий советских реалий, вероятнее всего, было неоднозначным, а критическое отношение Тито и его ближайшего окружения к увиденному на родине социализма, но не к самой его идее, несомненно, начало формироваться именно в период работы в Коминтерне.

На рубеже войны и мира в результате принятия союзниками по антигитлеровской коалиции решений, приведших к фактическому разделу Европы, компартии советской сферы влияния при активной поддержке СССР заняли ведущие позиции в своих странах[7]. Значительная часть руководства США и их западных союзников рассчитывали, что Восточная Европа, перешедшая в результате договоренностей в Тегеране, Ялте и Потсдаме под контроль Москвы, сможет, как было условлено, восстановить демократические институты, продолжив развитие в русле европейских традиций: многопартийной политической жизни без доминирования какой-либо партии, рыночной экономики, интеллектуальной и конфессиональной свободы. Позиция западных политиков отражала их представления о характере будущих отношений с коммунистами, их расчеты на то, что те будут под известным контролем Запада соблюдать договоренности, но, как показало развитие событий, их надежды не оправдались. Сталин по геостратегическим причинам, а также для закрепления левых, коммунистических сил у власти, на первом этапе, до 1946–1947 гг., поддерживал эти иллюзии Запада, прикрывая свои истинные планы пропагандистскими заверениями в отказе Москвы от намерений советизировать страны этого региона. Вскоре растущая поляризация Востока и Запада, отмеченная американским политиком Дж. Кеннаном в известной «длинной» телеграмме, осторожный экспансионизм советского руководства, не исключавший в благоприятных обстоятельствах и силовые методы, усилили взаимное недоверие, положив начало «холодной войне», приведшей к отказу советской стороны от большей части принятых ранее на себя обязательств.

Ситуация быстро менялась. В разных странах темпы советизации были различными. Многое зависело от конкретного социокультурного и исторического наследия, степени консенсуса разнородных политических сил, готовности подавляющей части общества принимать коммунистические эксперименты, а также от характера указаний, которые получали национальные компартии из Москвы. В 1946 г. Сталин, действуя с оглядкой на позицию Запада, советовал коммунистическому руководству восточноевропейских стран при разработке планов строительства социализма учитывать, в первую очередь, национальную специфику, а не следовать в точности советскому образцу. Польские и югославские руководители, в частности, рассматривали эти советы как искренние, товарищеские рекомендации, не предполагая, что спустя короткое время, в новых условиях борьбы с «империализмом», они обернутся обвинениями со стороны Москвы в ревизионизме и отходе от марксизма. Советская стратегия всегда была построена на допущении обмана идеологического противника, «империалистов» и не только, и использовании лживых обещаний как инструмента для достижения цели. Эти методы предлагались и руководству «народных демократий». Джилас в своих мемуарах рассказывал об одной беседе со Сталиным во время пребывания в Москве. Советский лидер, рекомендуя югославским коммунистам достичь согласия с королем Петром II, добавил: «А потом, когда сил накопите, — нож ему в спину!..»[8].

Военно-политический союз Москвы и коммунистического руководства новой Югославии, оформившийся к концу войну, позволил последнему успешно элиминировать попытки королевского правительства сохранить, хотя бы частично, возможность выступить в качестве легитимного партнера в определении политического характера новой Югославии и собственного участия в ее управлении. Определенную роль в этом сыграло и британское руководство, которое не смогло добиться, за исключением греческого случая, претворения в жизнь договоренностей с Москвой о разделе сфер влияния в Юго-Восточной Европе. Тито за короткое время при поддержке советских войск и опираясь на возросшую к концу войны численность и вооруженность НОАЮ, сумел переломить развитие событий в свою пользу, как в борьбе с германскими войсками, так и в гражданской войне. В ходе военных действий на освобожденных коммунистами территориях оформились и получили дальнейшее развитие элементы нового государственного устройства: народные комитеты, административные органы, суды и т. д., в которых главенствующую роль играли коммунисты[9].

В Югославии, как и в других восточноевропейских странах, перед руководством компартии вставал вопрос о перспективах дальнейшего общественно-экономического и политического развития, принятии наиболее отвечающего интересам и традициям страны образца. Уже в ходе утверждения новой власти, и особенно с окончанием войны, эта проблема перешла в практическую плоскость, и для руководства КПЮ по многим причинам естественным выбором становился советский путь. На советский характер власти, устанавливаемой в Югославии, указывал в своем докладе в Отделе международной информации ЦК ВКП(б) 5 февраля 1945 г. Э. Кардель[10], а в апреле того же года, во время визита югославской делегации в Москву, это подтвердил в беседе со Сталиным и Милован Джилас[11].

Установление диктатуры КПЮ в стране осуществлялось ускоренными темпами. Существовавшая между союзниками и предусмотренная соглашением Тито-Шубашич от 9 марта 1945 г. договоренность о включении в новые органы власти определенного числа представителей довоенного парламента и королевского правительства, допуске к выборам действовавших в стране до начала войны различных партий и их руководителей фактически саботировалась новым коммунистическим руководством. Отбором депутатов во Временную скупщину занималось специальное ведомство во главе с Карделем, установившее жесткие ограничения для кандидатов, что дало возможность войти во власть лишь одной десятой части депутатов довоенного парламента. Строгие требования предъявлялись и к партиям, основным критерием для которых была демонстрация лояльности новому режиму. Несмотря на то, что некоторые партии были допущены в Скупщину, коммунисты продолжали внимательно следить за их поведением в стенах парламента[12]. Весной 1947 г. по указанию Тито был арестован глава Народной крестьянской партии Драголюб Йованович, выступивший 29 марта в Скупщине с резкой критикой новой власти, к которой его подтолкнули, как считал югославский лидер, «англичане и американцы»[13].

Югославия, в которой под руководством компартии воспроизводилась в главных чертах советская общественно-экономическая система, вступила в судьбоносный 1948 г. в составе единого блока «народных демократий» во главе с Советским Союзом. Ничто не предвещало скорого расставания, хотя несколько эпизодов во взаимоотношениях с Москвой в предшествующий период заставляют предположить, что у Тито и его близкого окружения могли быть причины для недовольства советским руководством. Так, весной 1945 г. Тито в выступлении в Любляне, узнав, очевидно, от англичан о процентном соглашении между Черчиллем и Сталиным, заключенном в октябре 1944 г., заявил, что югославская компартия всегда была против разделения послевоенной Европы на сферы влияния[14]. В Москве быстро отреагировали на слова югославского лидера. Спустя три дня, 31 мая 1945 г., заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский направил советскому послу в Белграде И.В. Садчикову письмо с просьбой выяснить, что имел в виду Тито, когда говорил об «оплате чужих счетов», «разменной монете» и «политике сфер влияния»[15]. 4 июня посол посетил Э. Карделя для того, чтобы услышать официальные объяснения. Кардель разъяснил, что Тито имел в виду «англо-американцев и итальянцев», а под политикой сфер влияния «политику англичан в Югославии». При этом он сослался на полученное Тито письмо от Черчилля, в котором тот говорил об особой заинтересованности Англии в Югославии и «нежелательности расширения на ее территорию интересов других государств». Он подчеркнул, что фраза о сферах влияния не относится к Советскому Союзу, но, напротив, добавил он, «формулой нашей независимости были и остаются союз и опора на Советский Союз», правительство которого сделало все возможное, поддержав югославов в вопросе о Словенском Приморье и Триесте. По возвращении в Белград Тито уже сам был вынужден оправдываться перед Садчиковым. Он пояснял, что его слова были неверно поняты, а на самом деле он имел в виду только англичан и американцев, «которые желают заручиться поддержкой Италии и Франции за счет Югославии». Садчиков возразив, заметил, что внимательно прочитал речь Тито и не нашел в общем контексте ничего такого, что подтверждало бы его слова, но что «логически трудно допустить, чтобы англичане делили с Италией или Францией сферы влияния в Югославии или оплачивали бы счета итальянских реакционеров за счет Югославии». Выражение «мы не желаем оплачивать чужие счета», продолжал посол, можно понять в том смысле, что в «нынешнем критическом положении Югославия очутилась не за свои, а за чужие грехи. Словом, читатель и не может понимать приведенные выражения иначе, чем выпад против Советского Союза». Тито пытался объяснить это неверной трактовкой его высказывания, в которой, по его мнению, содержались даже «нотки недоверия» к нему. Он подчеркнул, что не допускает мысли об отношении сказанного к Советскому Союзу и просит передать Молотову, что он имел в виду «исключительно империалистическую политику англо-американцев»[16].

О теоретических «отклонениях» в КПЮ, критике его руководством советского опыта и отношения ВКП(б) к восточноевропейским компартиям передавали советским дипломатам также и их доверенные лица из ближайшего окружения Тито, например, Сретен Жуйович. Полученные факты интерпретировались в Кремле как постепенная трансформация взглядов югославского руководства в сторону приоритета национальных интересов в ущерб общим интересам «социалистического лагеря», заключавшимся в необходимости полной консолидации перед лицом «западного империализма». Национализм неизбежно должен был, по мысли советских теоретиков, привести Тито и его партию к отказу от единой скоординированной политики, проводимой странами советского блока во главе с СССР, и сблизить Югославию с капиталистическим миром. Как указывалось в резолюции Коминформа, принятой в Бухаресте в июне 1948 г., югославское руководство рассчитывало, что «путем ряда уступок империалистическим государствам» оно сможет приобрести их расположение, «договориться с ними о независимости Югославии и постепенно привить югославским народам ориентацию на капитализм». В документе констатировалось, что в основе подобных надежд лежало следование «известному буржуазно-капиталистическому тезису», в силу которого «капиталистические государства представляют меньшую опасность для независимости Югославии, чем СССР»[17].

Приведенная констатация об ориентации руководства Югославии на сближение с капиталистическими странами отражала мнение аппарата ЦК ВКП(б) и сохранялась в советской пропаганде в качестве базовой оценки на весь последующий конфликтный период. Все действия югославского руководства в области внешней и внутренней политики рассматривались как доказательство «ревизионистского перерождения» КПЮ и заимствованный и частично переосмысленный идейный и практический опыт «империалистического Запада».

Между тем югославское руководство не считало, что взвешенные отношения с западными странами угрожают кремлевской стратегии размежевания с Западом. Если США в тот период рассматривались в Белграде, несмотря на предоставленную Вашингтоном в конце войны материальную помощь через ЮНРРА, как воплощение империализма и главное зло враждебной системы, то восприятие Великобритании, судя по некоторым источникам, было несколько иным. Ретроспективную оценку югославо-британских отношений дал в 1951 г. в своем отчете в Лондон посол в Белграде Ч. Пик. Дипломат отметил, что в 1947 г. двусторонние контакты получили определенное развитие. Летом 1947 г. британское посольство с одобрения министра иностранных дел Э. Бевина организовало в Белграде книжную выставку, на открытии которой присутствовал Тито, устроивший по этому случаю прием и, как писал Пик, произнесший речь на английском языке, что крайне удивило иностранцев. Английский посол сообщал также и о визите в Белград архиепископа Йоркского, примаса Англии Сирила Гарбетта, второго лица в англиканской церковной иерархии. Югославский министр иностранных дел Кардель устроил в его честь официальный прием, а затем он был приглашен и на встречу с Тито, который, как отмечал посол, встретил высокого гостя радушно. В известной мере югославы повторяли советскую практику: в сентябре 1943 г. С. Гарбетт посетил Москву по официальному приглашению патриарха Московского Сергия (Страгородского). Пропагандистская составляющая этого визита очевидна: по словам Гарбетта, он «убедился, что существует самая полная свобода вероисповедания в Советском Союзе». Это, безусловно, должно было усилить симпатии англичан к советской стране, а для Сталина в канун Тегеранской конференции (ноябрь — декабрь 1943 г.) становилось дополнительным способом подталкивания Лондона к позитивному решению вопроса об открытии второго фронта[18]. Не исключено, что в новых условиях контакты югославов с англичанами — такого рода и на таком уровне — могли стать дополнительным фактором в возникновении конфликта 1948 г. Как сообщил послу Пику регулярно с ним общавшийся заместитель министра иностранных дел Владимир Велебит, которого в Кремле после возникновения конфликта с Югославией считали «английским шпионом», перечисленные эпизоды в югославо-британских отношениях 1947 г. вызвали «сильное недовольство советского правительства»[19]. Опираясь на материалы советского посольства, можно допустить, что в Москве оживление двусторонних контактов Белграда и Лондона восприняли как несанкционированное сближение с «империалистами». В этой связи можно предположить, что югославское руководство стремилось еще до конфликта выстраивать отношения двух сторон в соответствии с известным «процентным соглашением» октября 1944 года между Сталиным и Черчиллем (50 % на 50 % политического влияния в Югославии), что теперь вряд ли могло устраивать Кремль. Можно сказать также, что отмеченная коллизия стала в известном смысле первой демонстрацией югославами принципа равноудаленности, ставшего одним из центральных в будущей югославской политике неприсоединения.

Отдельные эпизоды такого рода, как казалось, не должны были в условиях консолидации советского блока и жесткой партийной, еще коминтерновской иерархической дисциплины, оказывать серьезного влияния на характер двусторонних связей, но, однако, их возраставшее количество вызывало раздражение в Кремле и формировало недоверие к югославскому руководству, становившееся фоном нараставшего конфликта. Для Тито и его ближайшего окружения, почти самостоятельно завоевавших власть и заявлявших о своей независимой позиции, патерналистский тип отношения Москвы к КПЮ, постоянный прицельный «мониторинг» внутренней и внешней политики страны, требование регулярных отчетов о своих действиях становились все более неприемлемыми, хотя и были заложены еще коминтерновской практикой. При этом Тито, в известной степени ограниченный региональным горизонтом и зачастую руководствуясь собственными амбициями «главного коммуниста на Балканах», не мог в полной мере оценить, принимая те или иные решения, долгосрочной кремлевской антизападной стратегии, понять геополитические построения советского руководства, ориентированные на постепенное завоевание коммунистами власти в большинстве стран мира и ограничение доминирования США и их союзников. Так Тито, в частности, не находил рационального объяснения жесткого неприятия Кремлем его балканской политики, попыток предпринять ряд самостоятельных шагов в патронируемой Белградом Албании в начале 1948 г, объясняемых желанием защитить ее от возможной агрессии со стороны греческого режима, что было вызвано, в действительности, опасением Сталина спровоцировать возможное военное вмешательство США в Греции[20]. Несколько причин разногласий в возникшей весной 1948 г. переписке между Москвой и Белградом были обозначены, но советское руководство предпочло почти сразу перейти к идеологическим обвинениям в ревизионизме, считая, видимо, что это будет наиболее эффективной мерой воздействия, как это было в коминтерновское, а теперь коминформовское время. Соответствовавшая советской партийной стилистике тех лет форма «поучения» была к тому же предельно грубой. Югославское руководство восприняло «критику» как совершенно неадекватную и неприемлемую. Вскоре под надуманными предлогами последовали отзыв из Югославии советских специалистов, а затем письма за подписью Сталина и Молотова, обвинявшие Тито и его группу в национализме и отходе от марксизма. Отказ югославов согласиться с этими обвинениями и выступить с самокритикой завершился принятием на заседании Информбюро в Бухаресте, куда югославы отказались приехать, (июнь 1948 г.) известной резолюции, в которой набор предъявленных руководству КПЮ претензий был дополнен[21]. Все выдвинутые против югославского руководства обвинения были поддержаны входившими в эту организацию компартиями, что вызвало особо резкую реакцию и абсолютное отторжение в Белграде.

Югославское руководство расценило это как не согласованную с ним интернационализацию конфликта и попытку оказать на Белград дополнительное давление. «Здоровым силам» внутри КПЮ было предложено сменить ревизионистское руководство, которое, в свою очередь, на прошедшем спустя две недели V съезде КПЮ отвергло все предъявленные обвинения и призвало всех членов партии еще теснее сплотиться вокруг его ядра[22].

С осени 1948 г. по мере нарастания советского пропагандистского давления в Белграде начинается постепенная переоценка сталинской внутренней и внешней политики. Процесс этот проходил в несколько этапов и был тесно связан с политикой Кремля, с его попытками подорвать единство правящей группы в КПЮ, изолировать Тито и найти альтернативную фигуру на роль лидера партии. В то же время на темп переосмысления югославами сталинской теории и практики оказывало влияние и опасение последствий резкой смены курса в отношении ВКП(б). Лидеры КПЮ воздерживались пока от открытой критики советской системы, поскольку часть руководства и основная партийная масса еще не до конца понимали сути конфликта и многие полагали, что следует искать любую возможность примирения с Москвой. По этой причине, вероятно, дискуссия о том, в какой форме и в каких масштабах можно начинать разработку собственного варианта социализма, отличного от сталинского, проходила до начала 1949 г. в узком кругу югославского руководства.

Направляемая ЦК КПЮ пропаганда, отстаивающая позицию, занятую руководством, была последовательна в критике резолюции Информбюро, в контексте которой стал возникать мотив о деформации социализма в СССР. Вскоре дискуссия о необходимости преимущественного учета национальных особенностей при определении социалистической перспективы страны, начатая, как представляется, в осторожной форме в ближнем окружении Тито еще до конфликта, стала приобретать все более отчетливую артикуляцию. В политбюро ЦК КПЮ открыто заговорили о необходимости пересмотра сталинской концепции строительства социализма и поиска собственного пути. Главными генераторами и проводниками новых идей и критиками сталинской модели социализма, реализуемой, помимо СССР, в странах «народной демократии», становятся сам лидер КПЮ и его ближайшие соратники Э. Кардель, Б. Кидрич, С. Вукманович-Темпо, М. Пияде, М. Джилас, А. Ранкович, В. Влахович.

Следует отметить, что резолюция Информбюро и последующее давление на Югославию способствовали сплочению югославского общества, что активно использовала КПЮ в своей практической работе и пропаганде. В оценках югославскими верхами советских обвинений более заметно стали проявляться элементы двойственности. В начале 1949 г. партийное руководство, отвечая на обвинения Информбюро в отходе от марксистского учения, включило в решения 2-го пленума ЦК КПЮ, состоявшегося 28–30 января, положения о необходимости укрепления роли партии, дисциплины, дальнейшей централизации руководства. С одной стороны, сохранялась надежда на возможное примирение в случае позитивного ответа на некоторые московские «претензии» к идеологической линии КПЮ и отношениям между двумя странами. В то же время нарастающее давление Москвы заставляло ведущую группу в руководстве занимать все более радикальные, антисоветские позиции. Так, в выступлении Джиласа, которое, однако, не вошло в документы пленума, содержались призывы к поиску собственных путей в строительстве социализма, к отказу от старых шаблонов и стереотипов. Расширение клеветнической антиюгославской кампании в первой половине 1949 г. и развернувшиеся репрессии против «титоистов» в восточноевропейских странах, в частности, процесс Тр. Костова в соседней Болгарии, ускорили пересмотр югославским руководством сталинской практики в широком смысле. Принятый в мае 1949 г. Закон о народных комитетах и установки 3-го пленума ЦК КПЮ (июль) явились шагом группы Тито к теоретическому и практическому пересмотру советской концепции социализма, в частности, вопроса о границах и форме государственного контроля в промышленности. Начинается подготовка к введению новой системы управления государственными предприятиями, а в конце 1949 — начале 1950 г. она получает законодательное оформление. Главные теоретики этой реформы Э. Кардель и Б. Кидрич ссылались при ее разработке на положение Маркса о передаче капиталистических фабрик и заводов в руки производителей при переходе к новой общественной формации. Тито поддерживал и направлял идеи реформаторов.

Борис Кидрич, в то время председатель правительственной Плановой комиссии и член Политбюро, был теоретиком экономической реформы и главной фигурой, ответственной за разработку механизма ее реализации на практике. Комплекс поставленных задач основывался на критическом переосмыслении реалий бюрократического государственного капитализма, который, как считало югославское руководство, имел место в СССР. Предполагался комплекс мер для перестройки югославской экономики, которая ранее в полной мере заимствовала советский опыт. С середины 1949 г. Кидрич на различных форумах выступал с программой децентрализации, которая предусматривала передачу значительной части управленческих функций с союзного уровня на республиканский и местный. Принятие этого решения, которое рассматривалось и как способ преодоления бюрократических тенденций, позволило уже в начале 1950-х годов высвободить около 100 тыс. служащих в центральных структурах и перевести их на республиканский и локальный уровень, провести сокращение нескольких министерств. Кидрич предлагал также отказаться от централизованного директивного планирования, отдав предпочтение его локальным формам.

Параллельно с постепенно набиравшими скорость экономическими реформами партийное руководство приступило к поискам новых возможностей для вовлечения населения в политическую жизнь страны. Летом 1949 г. была опубликована статья Э. Карделя «О народной демократии в Югославии», написанная на основе его доклада в Народной скупщине в конце мая и посвященная принятию нового Закона о народных комитетах. Кардель утверждал, что вводимые дополнения и изменения, главным образом, относящиеся к расширению прав и полномочий народных комитетов, усилению их вертикальной структуры от областного до местного уровня, а также обновление механизма, позволяющего избирать в народные комитеты лучших и компетентных представителей трудового народа, будут способствовать дальнейшему развитию и укреплению «самоуправленческой демократии» в Югославии[23]. Народные комитеты должны были стать, по мысли Карделя, основным институтом и механизмом, передававшим управление государством, в широком смысле, в руки народа. Новый Закон о народных комитетах предусматривал закрепление в рамках их компетенции руководства хозяйственной, социальной и культурной сферами на своих территориях на основе указаний и директив вышестоящих органов в соответствии с общегосударственным планом. В то же время Закон наделял местные комитеты значительной самостоятельностью, что уменьшало их зависимость от решений и указаний отдельных министерств. Так, в частности, народные комитеты получали право создавать предприятия различного профиля, используя собственный, увеличенный за счет финансирования государства и коммунальных платежей, бюджет[24]. С. Вукманович-Темпо, вспоминая позднее о планах, обсуждавшихся в руководстве в середине 1949 г., отмечал, что на том этапе идея передачи управления предприятиями в руки рабочих коллективов еще не была окончательно сформулирована. Чтобы приблизить «власть к массам», рассматривалась возможность наделения народных комитетов особыми правами, сделав их «наивысшей властью революционного народа на территории городов и сел». При этом сторонники такого подхода опирались на опыт Парижской коммуны, во время существования которой вся власть принадлежала непосредственно народу. Вукманович подчеркивал, что ориентация Югославии на этот опыт с неизбежностью сталкивалась с предельно централистской сталинской концепцией построения социализма, которой югославы строго до этого следовали[25].

В мае 1949 г. на совещании Хозяйственного совета и Центрального комитета профсоюзного совета Югославии, как пишет историк Б. Петранович, в связи с критикой политики директоров на предприятиях, которые обвинялись в бюрократизме, зашел разговор о рабочем самоуправлении. Эта мера, в условиях директорского противодействия могла бы способствовать, как отмечалось, более успешной реализации плановых заданий. Тогда же прошли консультации Карделя и других партийных руководителей с Тито, в ходе которых обсуждалась идея превращения народных комитетов в основные органы самоуправления. И. Джорджевич, согласно Петрановичу, один из разработчиков идеи «рабочих советов» отмечал, что одним из главных мотивов Тито, выступавшего за введение самоуправления, было желание противопоставить эту концепцию советской модели, обозначив дистанцию между ними. В условиях неразвитости своей государственной и общественной организации Югославия не могла, по его словам, сопротивляться «мощному пропагандистскому, политическому, экономическому и военному сталинскому аппарату». Согласно Джорджевичу, самоуправление являлось также способом, направленным на рост производства: расчет был на усиление мотивации рабочих, поскольку ситуация в экономике была «трагической»[26]. Таким образом, до принятия декабрьского (1949 г.) решения о введении рабочих советов этот проект неоднократно обсуждался в высшем руководстве, причем Тито на первых порах отнесся к нему сдержанно. Он считал, что рабочие по разным причинам пока не готовы в полной мере участвовать и в управлении производством и принятии на себя ответственности за это[27].

Попытки построения нового теоретического фундамента основывались в значительной степени на переосмыслении опыта КПЮ в государственном строительстве на освобожденных территориях периода войны. Это было характерно для работ Карделя, считавшего, что концепция самоуправления возникла в первоначальном виде именно в военное время. Вероятно, он видел какие-то элементы этой концепции в практической политике того периода на освобожденных территориях, которые можно было бы после 1948 г. воспроизвести в новых условиях. Первые же послевоенные годы были временем заимствования во всей полноте советской политической, экономической и социальной практики, что подтверждалось и самими югославскими руководителями разного уровня. У югославских теоретиков не было оснований говорить о появлении каких-либо оригинальных самостоятельных самоуправленческих идей в это время.

Этой законодательно оформленной, но еще в значительной степени декларативной идее народовластия предстояла реализация на практике. Кардель в своих мемуарах, перечисляя причины возникшего с СССР конфликта, называет среди них, не приводя, правда, убедительных доказательств и не говоря о времени этого события, выбор Югославией самоуправленческой модели общественного развития. Ситуацию в высших эшелонах партийной власти после разрыва с Москвой он описывает как череду беспрерывных дискуссий о перспективах развития социализма в стране, которые велись в окружении Тито. Особенно долго и обстоятельно обсуждал Кардель эти вопросы с Кидричем, руководившим, как он пишет, «одной из сложнейших областей нашей жизни — экономикой»[28]. Возможно, что именно тогда произошел синтез политических идей Карделя с экономическим замыслом Кидрича, что позволило подготовить к концу 1949 г. введение новой системы управления госпредприятиями. Заслуживает внимания и версия Джиласа о возникновении самоуправленческой идеи (ее приводит в своей работе И. Пирьевец). Джилас утверждал, что изначально идея самоуправления принадлежала ему «По моему мнению, — подчеркивал он, — систему нужно было упростить: все предоставим рабочим на заводах, а мы просто будем собирать налоги. В сущности, как на предприятиях на Западе, но, чтобы отношения собственности остались социалистическими. Я видел быстрое и постыдное разрастание бюрократии и бумаг и мне пришло в голову — при чтении Маркса, — что все это можно было упростить». Джилас поделился своими мыслями с Карделем и Кидричем, которые согласились с ним, но не сразу, выразив сомнение в своевременности их реализации. Затем тема обсуждалась поздней весной 1949 г. с Тито, также посчитавшего, что «югославский пролетариат еще не дорос до этого». Однако когда ему объяснили, что самоуправление может «вырвать их из силков сталинизма и даже стать моделью развития для других», подкрепив это цитатами из трудов Маркса, Тито понял о чем идет речь и воодушевился этой идеей[29].

Пионеры югославской «перестройки»: Эдвард Кардель, Борис Кидрич

Теоретические работы Кидрича и его анализ текущей ситуации в югославской экономике 1946–1947 гг., еще до возникновения конфликта с Москвой, показывали, что проблемы перехода от законов, действовавших в Югославии в капиталистический период ее развития, к новым социалистическим формам уже тогда находились в поле его внимания. Он пытался полемизировать с теми, кто утверждал, что в новой Югославии произошло замещение капиталистической собственности на средства производства государственной собственностью, в форме госкапитализма. Возражая оппонентам, он подчеркивал, что при социализме, который строится в Югославии, вся собственность, принадлежавшая ранее капиталистам, становится общенародной, а в экономике начинают действовать новые законы, в том числе и закон прибавочной стоимости. При этом в подтверждение своих выводов он ссылался на трактовку этих проблем Сталиным. На V съезде КПЮ в июле 1948 г. Кидрич процитировал выступление советского лидера на XIV съезде ВКП(б) в 1925 г., в котором опровергалось утверждение тех, кто считал, что государственные предприятия при социализме являются госкапиталистическими. В трактовке Кидрича Сталин говорил, что они принадлежат рабочему классу, обладающему при социализме правом на средства производства, идущие на удовлетворение его нужд[30].

В сентябре 1946 г., выступая на пленуме Центрального веча Народной молодежи Югославии, Кидрич изложил свое видение процесса формирования экономики Югославии непосредственно после войны. Он отметил, что югославский путь кардинально отличался от выбора других восточноевропейских стран, а также Советского Союза, поскольку в его основе лежала экспроприация собственности так называемых национал-предателей, то есть той части населения, которая добровольно пошла на сотрудничество с оккупационным и квислинговским режимами. В первую очередь речь шла о буржуазии, но также в эту группу включались, как известно, зачастую произвольно, и более широкие слои населения старой Югославии — интеллигенция, ремесленники, крестьянство, не покинувшие страну после 1941 г. и вынужденные работать в условиях нацистской оккупации и сотрудничавших с оккупантами и квислинговским режимом. Как объяснял Кидрич, это позволило без национализации, главной революционной меры в странах, оказавшихся в орбите советского блока, создать базу новой социалистической экономики, позже дополненную двумя национализациями: в декабре 1946 и в апреле 1948 г.[31].

В основе его критики советского бюрократического государственного капитализма лежало несколько положений. Он призывал к отказу от бюрократического понимания экономики, от диктата государственного плана, ратовал за предоставление предприятиям инициативы и самостоятельности и, ссылаясь на конкретные работы классиков марксизма, подчеркивал, что эти положения содержатся в марксистско-ленинской теории. Теоретические работы Кидрича по политэкономии социализма конца 1940-х — начала 1950-х годов заложили основу югославской самоуправленческой концепции, позволили вскоре перейти к ее практической реализации. В основе перехода лежала теория Маркса, согласно которой после пролетарской революции происходит отмирание государства, и функции управления обществом берут на себя самоуправленческие организации рабочих и трудового народа.

Поиски и теоретическая разработка новых форм хозяйствования, начатые Кидричем уже спустя месяц после появления в июне 1948 г. резолюции Информбюро были ускорены необходимостью резко повысить эффективность экономики в условиях начавшейся блокады со стороны СССР и стран советского блока, невозможностью выполнения в полном объеме принятого весной 1947 г. пятилетнего плана. Как и другие руководители КПЮ, Кидрич разделял сформировавшееся к тому времени в руководстве мнение о том, что обвинение Югославии со стороны Москвы свидетельствовало о глубоком кризисе социализма в СССР, к которому его привел сталинизм[32].

Возглавляя Плановую комиссию в правительстве, Кидрич играл ведущую роль в радикальной переоценке югославами официальной сталинской экономической стратегии, в разработке основных принципов самоуправления. Принципиальные положения о сути экономических реформ в Югославии были им изложены в различных выступлениях, докладах и статьях, собранных в семи томах и опубликованных в 1976 г. на словенском, а в 1985 г. на сербском языках. Анализ теоретического наследия и практических рекомендаций Кидрича за восемь лет пребывания во главе Плановой комиссии (он ушел из жизни весной 1953 г.) позволяет представить круг проблем, стоявших перед югославским руководством в конце 1940-х — начале 1950-х годов. В центре внимания Кидрича были вопросы подготовки перехода от капиталистической экономики к социалистической, на первых порах сопровождавшейся полемикой с теми, кто считал создаваемую экономическую форму госкапиталистической, а не социалистической, поскольку новым собственником, как писал и говорил Кидрич, в стране был трудовой класс, а не капиталист. По его мнению, одним из факторов, который оказывал отрицательное влияние на формирование новых экономических отношений, являлся бюрократизм, борьба с которым становилась важной задачей текущей политики. Об этом он говорил еще осенью 1946 г. Выступая в Белграде на хозяйственном активе в начале октября, он среди прочих задач, стоящих перед правительством, указал на необходимость преодоления партикуляризма (отстаивание интересов отдельных групп) в хозяйственной сфере. Опасность последнего, действовавшего в интересах локальных экономических субъектов, Кидрич усматривал в его сцепке с бюрократическим централизмом, что, в конечном счете, тормозило инициативу республик и местных структур[33]. Эти факторы, как он отмечал, «помогают реакции разрушать единство нашей экономики с целью политического разъединения наших народов»[34].

После возникновения конфликта с Москвой Кидрич развернул критику советской бюрократической системы, ее экономической и теоретической базы[35]. За его активными усилиями в борьбе с бюрократизмом в этот период скрывалась задача ограничения влияния определенных групп в югославском руководстве, которые придерживались принципов советской политэкономии применительно к югославским реалиям. Критика советской бюрократической системы давала также возможность показать, от каких элементов этой системы, заимствованных югославскими политиками и экономистами до 1948 г., следует отказаться. В обширном докладе под названием «Строительство социалистической экономики ФНРЮ» на V съезде КПЮ в июле 1948 г. Кидрич подчеркнул, что югославы учитывают советский опыт социализма, но имеют свое представление о специфических условиях в собственной стране. Он повторил старый тезис о конфискации имущества, которая заложила основу «социалистического типа» югославской экономики. Отличие от русской революции, в ходе которой была реализована политика союза с бедняком и нейтрализации середняка, Кидрич усматривал в достигнутом в Югославии союзе с середняком, «вопреки его колебаниям». Наконец, еще одной особенностью («условием», по терминологии Кидрича) было то, что после освобождения страна избежала гражданской войны и империалистической интервенции. Это позволило, опираясь на энтузиазм трудящихся, входивших в Народный фронт, сразу приступить к обновлению экономики, технической реконструкции, расширению и формированию обобществленного хозяйственного сектора. Он указал и на лагерь СССР и стран социализма, как на существенный фактор, исключивший окружение Югославии капиталистическими странами, как это было в октябре 1917 г. в России[36]. Кидрич отметил также большую экономическую помощь Югославии со стороны СССР и стран народной демократии, как и то, что благодаря «колоссальному международному авторитету СССР» Югославии удалось получить значительную помощь от ЮНРРА, несмотря на то что страна уже вступила на революционный путь[37]. Анализ политики югославского руководства в первые послевоенные годы Кидрич продолжил, обратив внимание на то, что некоторые партийные функционеры неверно воспринимали советский опыт и пытались его «механически, а не диалектически перенести на югославскую почву», в том числе и под влиянием идей А. Хебранга и С. Жуйовича. Весной 1948 г. эти руководители были сняты с высших постов в партии и правительстве и отданы под суд за поддержку резолюции Информбюро и передачу советским дипломатам конфиденциальной информации о ситуации в верхнем эшелоне власти[38]. Учитывая это, Кидрич подверг критике опальных политиков и одновременно косвенно указал на существование других сторонников этой, «не во всем правильной политической линии». Вукманович-Темпо, в тот период министр в правительстве, отмечал в своих мемуарах, что меры по децентрализации экономики болезненно воспринимались управленцами, привыкшими работать в сложившихся вполне комфортных для них условиях и жестко сопротивлявшимися реформам. Оппозиция, как он указывал, существовала и в рядах партии[39]. Кидрич также выступил против механического обращения к опыту НЭПа, отметив, что условий, при которых он существовал в СССР, «у нас вообще не могло быть»[40]. Позиция Кидрича, очевидно, получила одобрение в политбюро, и Тито позднее, в докладе на VI съезде КПЮ/СКЮ осенью 1952 г., говорил, не называя имен, о вреде нанесенном югославской экономике такими людьми как Хебранг и Жуйович. Кидрич в своем докладе на съезде коснулся и важной темы политики КПЮ на селе. Возражая теоретикам и руководителям компартии Франции и Италии, говорившим о незавершенности буржуазно-демократической революции в Югославии, где не была проведена национализация земли, он упрекнул их в непонимании условий, существовавших в России 1917 г. и сложившихся в Югославии в 1945–1946 гг. в сфере землепользования, и, соответственно, психологии крестьянина[41]. Национализация земли как предпосылка осуществления социалистической реконструкции сельского хозяйства означала бы, по его мнению, «катастрофу для югославской народной революции», разрушила бы союз трудового народа, сделала бы из бедного крестьянина и середняка «активный резерв буржуазии», которые восприняли бы эти меры как «экспроприацию мелких товарных производителей». При этом он ссылался на определение Сталина, согласно которому «крестьянское хозяйство не является капиталистическим хозяйством, но что оно, с учетом его размеров, является мелкотоварным хозяйством»[42]. Неоднократное обращение Кидрича в докладе к «теоретическому» наследию Сталина, для обоснования и подтверждения собственных взглядов на перспективу социалистического развития Югославии, возможно, было свидетельством готовности части югославского руководства обсуждать возникшие разногласия и искать компромисс непосредственно с советским вождем, обойдя бюрократический партийный аппарат и коминформовскую верхушку. Не исключено, что, как наивно полагали некоторые в югославском руководстве, прямая апелляция к авторитету советского вождя, позволяла бы Сталину, вопреки, как они считали, жесткой антиюгославской позиции его окружения, увидеть в творческих исканиях Белграда не ревизионизм и предательство, а искренность и революционный порыв и поиск. Такая традиция прямого обращения к Сталину существовала в СССР, и, возможно, в коминтерновской среде.

Предпринятая Кидричем критика бюрократических тенденций в новой Югославии решала две задачи — противопоставление сформулированной им экономической теории советской, а также ограничение влияния ориентированной на советскую модель части управленческого аппарата, который, согласно представлениям Кидрича, должен был быть в основе сохранен, но очищен от бюрократизма. В марте 1950 г. на правительственном совещании с республиканским хозяйственным активом Кидрич подчеркивал, что борьба с бюрократизмом как общественным явлением, который при социализме, «отделяясь от производственного процесса, превращается в особую касту, в паразита», не должна в то же время рассматриваться как ликвидация аппарата. Нормальное функционирование экономики без аппарата невозможно, но необходим и важен постоянный контроль за его работой со стороны трудящихся. Кидрич также подчеркивал необходимость не допускать такое нездоровое явление, как «пролетаризация» аппарата за счет привлечения из производственной сферы малограмотных молодых людей: в результате этой тенденции формируется безграмотный и плохо подготовленный корпус аппаратчиков, в котором количество замещает качество[43].

В своих выступлениях начала 1950-х годов Кидрич неоднократно говорил о том, что Югославия является отсталой, слаборазвитой, аграрной страной, стремящейся стать индустриально-аграрной. Отвечая критикам в Востока, обвинявшим ее руководство в решимости строить социализм без помощи социалистических стран, он подчеркивал, что о «политической» помощи СССР и стран народной демократии уже достаточно сказано[44]. В то же время он отмечал, что югославское руководство никогда не обращалось к СССР, который понес тяжелые потери в войне, как и к странам народной демократии, с просьбами о безвозмездной помощи. Это было бы, по его словам, «недостойным паразитизмом». Югославия, стремясь решить свои проблемы, заключала с этими странами экономические, торговые, инвестиционные договоры и, более того, во многих случаях сама инициировала переговоры по этим вопросам[45].

К концу 1949 г. югославское руководство, испытывая немалые сложности в экономике, вызванные блокадой СССР и стран советского блока, приступило к постепенной нормализации отношений с западными странами. В этот период важной задачей становится как реальная, так и пропагандистская модификация образа страны, которая в своей политике постепенно отходит от копирования жесткой сталинской социально-экономической модели. Так, Кидрич на встрече в ноябре 1949 г. с итальянскими социалистами разъяснял им, что задачей руководства страны является не строительство социализма казарменного типа, в котором уничтожается индивидуальность, но созидание такого социализма, где свобода и развитие человека будут главной целью. Наивысший моральный смысл социализма, по его словам, «заключается в преодолении противоречия между коллективом и индивидом». «Уничтожение индивида коллективом было бы абсурдным противоречием и угрожало бы самому социализму»[46]. В комментарии составителей тома к этой встрече отмечалось, что в результате конфликта 1948 г. КПЮ сохранила отношения в основном с социалистическими партиями Западной Европы и, особенно, с итальянскими социалистами, благодаря их «традиционной антифашистской позиции». Контакты с западноевропейскими социалистами были единственным в то время каналом, по которому транслировалась югославская позиция относительно сути конфликта[47].

Развитие и укрепление отношений с социалистическими партиями должны были иметь свои пределы, как считали в руководстве КПЮ/СКЮ. И когда с началом нормализации с СССР и странами «народной демократии» в 1953–1954 гг. связь с европейскими социалистами пытались продолжить Джилас и его единомышленники в расчете применить, может быть частично, опыт европейской социал-демократии в коммунистической Югославии, Тито как главный авторитет в партии решил завершить этот процесс традиционным для автократа репрессивным актом, наказав Джиласа. В условиях нормализации с Кремлем он должен был продемонстрировать Москве «чистоту» югославской компартии, не воспринявшей и не готовой принять идеологию социал-демократии, квазидемократическую, с советской точки зрения.

После принятия третьей резолюции Информбюро в ноябре 1949 г. югославское руководство усиливает критику советского режима, прежде всего в его сталинском изводе, отказываясь, в том числе, почти полностью от дальнейшего воспроизведения заимствованных ранее экономических теории и практики. Кидрич ссылался при этом на Маркса, указывавшего, что для социализма существует большая внутренняя опасность — бюрократия и бюрократизм, которые стремятся заместить «широкую народную инициативу в решении всех социальных и экономических вопросов как его тьютор (наставник. — А. А.) и паразит»[48]. Однако еще в первой половине 1949 г. Кидрич критиковал советскую экономическую теорию, отмечая неверную трактовку категории товара советскими экономистами, не увидевшими «нового общественного характера и глубоких революционных изменений» в самом понятии «товар», как и в других экономических категориях, что было четко, как он подчеркивал, сформулировано в «Капитале» Маркса. Он писал, что «сухой практицизм и наивная глорификация примитивных форм социализма не могли далеко увести советских экономистов». Согласно Кидричу, Маркс и Энгельс, указывали, описывая в своих прогнозах развитие общества будущего, что социализм, в первую очередь, победит в странах, в которых «материальные производительные силы находятся на более высоком уровне развития, чем при капитализме». Между тем, СССР, первая страна социализма, была, как считал Кидрич, одной из промышленно отсталых стран в мире. Советские экономисты, по словам Кидрича, забывали, что социализм всего лишь переходная стадия на пути к коммунизму, как об этом писали Маркс и Энгельс, в которой новые экономические формы и категории, испытывающие глубокие изменения и качественные скачки, соседствуют с элементами прошлого. Из-за этого, по его мнению, они «не успевают за реальным развитием общества и отсюда проистекают глорификация примитивных форм социализма и наблюдающийся застой в экономике страны (СССР)»[49].

В сентябре 1949 г. в лекции в партийной школе имени Джуро Джаковича Кидрич вновь отметил недостатки советской экономической теории. Он коснулся развития марксистской теории, монополию на трактовку которой, по его словам, присвоил себе СССР, в то время, как и другие партии стран «народной демократии» имели на это право. Несколько раньше о том же говорил Кардель в работе о народных комитетах. В условиях нарастающих обвинений югославов в искажении марксистско-ленинской теории им впервые была предпринята попытка не только показать несостоятельность обвинений, но и представить свое понимание «истинного марксизма». Выразив резкий протест против присвоения себе советскими «теоретиками» исключительного права рассматривать вопросы марксистской теории, Кардель указал на готовность и способность других компартий, в том числе и югославской, разрабатывать эти проблемы, подчеркнул, что революционная практика КПЮ подтверждает основные принципы марксизма-ленинизма[50]. Возможно, тем самым Кардель намекал на собственное намерение выступить в роли главного югославского теоретика и интерпретатора истинного марксизма. В пользу этого говорит и то, что при анализе вносимых в Закон о народных комитетах дополнений Кардель полемизировал с лидерами зарубежных партий, входивших в Информбюро, — Г. Димитровым, Б. Берутом, М. Ракоши, И. Реваи, а также с некоторыми советскими экономистами и теоретиками марксизма. Так, Кардель считал ошибочной существующую в теоретическом арсенале других компартий трактовку понятия «народная демократия» как переходного периода от капитализма к социализму, в котором не действует основной марксистский принцип диктатуры пролетариата. В споре с членом руководства итальянской компартии Э. Реале он, опираясь на работы Маркса, утверждал, что «народная демократия» может осуществиться только при реализации этого принципа. Позицию советского экономиста Е. Варги, определявшего форму «народной демократии» в странах Восточной Европы как уже не капиталистическую, но ещё и не социалистическую, Кардель также подверг критике за очевидную неопределенность. Попытки венгерского лидера М. Ракоши рассмотреть эту проблему Кардель охарактеризовал как «теоретическую галиматью»[51]. Он был убежден, что представления венгров о «народной демократии» (помимо Ракоши досталось и члену Политбюро ВПТ И. Реваи) возникли не случайно, поскольку венгерская партия не прошла «через огонь революционной практики, который позволил бы ей освободиться от профессорского догматизма и идеологического схематизма»[52]. Попытки сопоставить существующие в других компартиях взгляды на «народную демократию» с югославской трактовкой как единственно верной Кардель предпринимал также для утверждения тезиса о том, что необходимым и важным элементом этой формы власти является самоуправление трудящихся. С ним он связывал «углубление социалистического демократизма, который могли ослабить только бюрократические централистские тенденции»[53]. Развивая свою мысль, Кардель указывал, что государственная система Югославии при ведущей роли КПЮ основана на прямом участии широких народных масс в народной власти, в деятельности всех ее органов[54]. Так постепенно формировалось представление об уникальном характере югославского опыта социалистического строительства, существенно отличающегося от советского, сталинского варианта построения социализма, который был «навязан» и другим восточноевропейским странам. Также можно говорить о появившейся у югославского руководства уверенности в том, что ситуация позволяла теперь открыто и свободно критиковать отдельные элементы советской системы, ее теоретические и практические подходы к социальной и экономической областям. У лидеров стран советского блока, по понятным причинам, такой возможности не было.

Возвращаясь к лекции Кидрича в партийной школе (1949 г.) следует отметить, что он, продолжая критику советской экономической школы, высказал сомнение в необходимости изучать политэкономию социализма по программам, составленным в ЦК ВКП(б), как это было раньше, поскольку это «противоречило бы нашей борьбе за равноправие всех социалистических стран и нашей борьбе за признание права уважать общие законы марксизма-ленинизма»[55]. Помимо этого, изучение политэкономии социализма в советской редакции означало бы, согласно Кидричу, расхождение с «теми обстоятельствами, которые возникли в связи с резолюцией Информбюро, ведущего сейчас борьбу против строительства социализма в нашей стране, а также не отвечало бы нашей действительности и фактической линии нашей партии». Исходя из установок оформлявшейся к этому времени самостоятельной идеологической линии партии, он не забыл упомянуть о праве каждой страны на свой особый путь развития[56]. Любопытно, что Кидрич, коснувшись трактовки советскими экономистами категории «деньги», сообщил слушателям, что он в произведениях Сталина лишь в трех местах нашел его трактовку этой категории[57], то есть косвенно подтвердил, что советский лидер оставался для него значимым авторитетом в вопросах политэкономии социализма. Говоря о теоретическом ревизионизме советских политэкономистов, как и о ревизионизме советской внутренней политики и ошибках в политике по отношению к другим социалистическим странам, Кидрич подчеркнул необходимость дальнейшего изучения основных законов социализма, «которые выдвинули Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин»[58]. Специфика югославского социализма нисколько этому не мешала.

В перечне критических замечаний Кидрича в адрес советских экономистов, неверно, вопреки Марксу, трактующих понятие «деньги» и «товар» при социализме, прозвучало серьезное обвинение оппонентов в «исчезновении» диалектики («…Я бы сказал, — заявил Кидрич, — что у них ее вообще больше нет. А отнять у марксизма диалектику, значит отнять у него душу, а это начало ревизионизма»)[59]. Заметим, что обвинения КПЮ со стороны Кремля в ревизионизме, наряду с другими «отклонениями» от марксизма, содержавшиеся в резолюции Информбюро, зеркально переносились на оппонента. И это явилось одним из приемов югославской партийной пропаганды того периода.

Продолжая в своей лекции тему борьбы с «бюрократическим централизмом», Кидрич коснулся взаимодействия партийных структур и администрации промышленных предприятий. По его словам, некоторые товарищи «считают возможным централизовано держать в своих руках предприятия во всей стране, опираясь не на местные партийные организации, не на партийные комитеты, а на свой бюрократический аппарат, в то время как он показывает неспособность справляться с таким объемом проблем без помощи Партии»[60]. Он указал на случаи, когда «министерство в Белграде запрещало партийному секретарю посещать фабрики, ибо только оно как носитель власти может осуществлять там контроль». По его словам, в республиках лучшие производственные результаты фиксируются на тех промышленных предприятиях, где осуществляется партийный контроль[61]. Очевидно, что, судя по оценкам Кидрича сложившейся в первые послевоенные годы ситуации в экономической сфере страны, КПЮ и ее структуры еще не выработали стабильный модус взаимодействия с администрацией предприятий. Не совсем понятно, о какой партийной помощи в работе предприятий шла речь. Возможно, имелись в виду идеологическая мобилизация рабочих, поощрение рационализаторства, новаторства и изобретательства, агитация и призывы к перевыполнению планов. Отдельные факты, свидетельствующие о подобной тактике партии на предприятиях, наблюдались в начале 1950-х годов в связи с созданием на них рабочих советов.

В начале 1950 г. правительство предприняло активные меры по так называемой оперативной децентрализации экономики. В республиканское управление передавалось производство угля и электроэнергии, а ранее текстиля, кожи и резины. Планировалась передача производства стекла, цемента и пищевой промышленности. В свою очередь, республики передавали часть республиканских предприятий под управление местных народных комитетов[62].

Кидрич считал, что оперативная децентрализация была призвана одновременно усовершенствовать и укрепить метод комплексного планирования, то есть планирования общих пропорций в общегосударственном плане и республиканских планах. В то же время он сдержанно отмечал тот позитивный факт, что ни одно предприятие, переданное республикам, не стало работать хуже, чем прежде. Это касалось также и предприятий, переданных народным комитетам[63]. Методы децентрализации, к которым решили прибегнуть югославские коммунисты, были, в известной мере, восстановлением опыта существовавшего в королевской Югославии до революции местного самоуправления. Но этот вопрос требует отдельного освещения.

21 июня 1950 г., за пять дней до принятия т. н. «Закона о фабриках», Кидрич выступил с программной лекцией «О некоторых теоретических вопросах переходного периода»[64], в которой суммировал свои представления о предстоящих реформах в экономике, принятии ряда законов, главным из которых стал закон об организации рабочих советов на предприятиях. Он напомнил о предпринятых руководством комплексных мерах по реорганизации хозяйственного аппарата, основанных на теории «нашей партии» и ее реализации на практике в свете «нашего социально-экономического и социально-политического развития»[65]. В этой связи он сообщил слушателям о той работе, которую партия провела по «искоренению ошибочных теоретических представлений ВКП(б)», «долго бытовавших у нас и приведших к использованию практических мер, которые не соответствовали направлению нашего строительства социализма». Он подверг критике советские представления о роли и характере государства при социализме, отметив, что типичным является тезис о том, что «государственная собственность является якобы наивысшим типом социалистической собственности, то есть, как говорят сами русские, государство стало всё и вся». Подход к анализу советской политики в этой области был специфическим: Кидрич исходил из формирующегося в югославском руководстве в тот период представления, основанного на известном положении учения Маркса-Энгельса, о том, что социализм суть переходный период от капитализма к коммунизму. При этом, как мы видели, он обвинял советских теоретиков в абсолютизации действующих при социализме законов и считавших, что эта переходная фаза имеет долгосрочную перспективу. Как и некоторые его коллеги, Кидрич считал, что можно ускорить переход к коммунизму, вводя уже на этапе социализма в практику отдельные законы, свойственные коммунистической формации. Отсюда и характерное критическое замечание в адрес СССР, где всё еще не говорят об отмирании государства, хотя после революции прошло уже 30 лет. Кидрич провел четкий водораздел между СССР и Югославией: в СССР государство и государственная бюрократия, по его мнению, являются хозяином процесса производства, участие непосредственных производителей в демократическом управлении, начиная с 1930 г., все больше и больше падает. «У нас… ситуация противоположная»[66].

Иногда складывалось впечатление, что предпринимаемые югославским руководством реформы могли в случае их комплексного воплощения оказать дестабилизирующее воздействие на существующий в Югославии коммунистический режим, подорвав его принцип авторитарного правления. Возможно, что Тито как опытный и рефлексирующий политик, автократ, смог уловить этот момент, и, сохраняя партийный контроль над самоуправлением, жестко прервать движение в направлении плюралистической демократии, которое пытались возглавить Джилас и его небольшая группа. Они действовали под прикрытием критики бюрократизма и привилегий партийной номенклатуры, чреватых, как считали их оппоненты, перспективой потери коммунистами власти в стране. Однако известно, что авторитарные режимы ограничивают свободу в интеллектуальной сфере, опасаясь появления неконтролируемой оппозиции, в то время как экономическая область остается открытой для экспериментов.

Далее в лекции Кидрич продолжил рассуждение об особенностях действия экономических законов при социализме и воздействии на них бюрократии, с акцентом на положение и возможности этой управленческой группы в СССР и ее влияние на принятие политических решений советским руководством. Так, по его мнению, если государство взращивает бюрократию, которая не в интересах народа присваивает себе не только прибавочную стоимость, предназначенную для индивидуального потребления, но и прибавочную стоимость, предназначенную для расширенного воспроизводства, а это как раз тот случай, который мы наблюдаем в СССР, то в этом случае можно говорить об эксплуатации[67]. Кидрич полагал, что в СССР, несмотря на признание теоретиками государственной собственности высшей формой социалистической собственности, госсобственность имела право лишь на ограниченное существование, в том числе и по времени. Это, отмечал он, справедливо и для слабо развитых стран, только приступивших к строительству социализма: они не способны сразу перейти к свободной ассоциации производителей до тех пор, пока государство не выступит коллективным собственником на средства производства и одновременно не начнет «процесс преобразования государственной собственности в общенародную собственность под непосредственным управлением производителей»[68]. В противном случае государственная собственность становится тормозом для дальнейшего развития общества и производительных сил, приводя их к стагнации[69]. В СССР вместо развития демократии и постепенного отмирания государственных функций и преобразования государственной собственности в общенародную с привлечением трудящихся к управлению стала развиваться и приобретать особую роль бюрократия, захватившая позиции в экономике[70]. По Кидричу, бюрократия в этой своей функции является остатком прежнего «капиталистического классового общества и имеет тенденцию к угнетению…». В Югославии теоретические разработки, согласно которым государственная собственность является низшей фазой социалистической собственности, позволили обосновать теорию о том, что в условиях действия рабочих советов и управляющих комитетов, согласно закону, который будет принят, общенародная собственность окажется под непосредственным управлением производителей[71]. Кидрич не обошел вниманием и тезис советских теоретиков о том, что плановое хозяйство, план являются гарантией от действия стихии, стихийных процессов. По его мнению, такое представление, как считают советские теоретики, очевидно, совпадает с марксистским тезисом о капиталистической анархии. Однако считать, что стихию можно исключить в какой-то области есть «глупость, идеализм». Мыслить так, отмечал Кидрич, значит считать, что человеческое сознание независимо от материальной сущности, от объективных законов, подразумевающих и стихию, которую невозможно ликвидировать. «Тот, кто смог бы ликвидировать стихию, стал бы богом!»[72]. «Русские в своем ослеплении отождествили стихию с действием экономических законов при капитализме, капиталистическую анархию со стихией вообще. Разумеется, стихия и анархия не разделены китайской стеной, — продолжал Кидрич. — Анархия — результат действия стихийных процессов в определенных условиях. Стихийное действие экономических законов в капиталистической системе приводит к капиталистической анархии». Там считают, что «плановая экономика преодолевает экономические законы и таким образом может ликвидировать капиталистическую анархию». Кидрич назвал эту теорию «производной от государственного капитализма, требующего планирования каждой мелочи, что приводит к ужасным последствиям»[73]. Он писал, что в югославской экономике следует «допустить» стихийное действие экономических законов, закона стоимости и ряда других законов на новой основе, на основе социалистической собственности и в новых условиях, чтобы добиться того, чего в первой фазе строительства социализма не удалось — ассортимента и качества. По мнению Кидрича, государственный социализм не является ошибкой, но обязательным этапом на пути к коммунизму, без которого нельзя было бы совершить скачка в экономическом развитии, добиться успехов в реализации пятилетнего плана. Опора на государственный социализм позволила «выжать» из производительных сил гораздо больше того, что можно было бы получить в обычных условиях[74].

Рисуя ближайшую перспективу развития югославской экономики, Кидрич говорил о переходе на высшую ступень развития, о свободном формировании цен на большую часть промышленной продукции. Откровенно говоря, продолжал он, цены будут планироваться в целом, через закупочный фонд, с помощью уплаты налога с дохода предприятия в государственный бюджет. «Скоро перейдем,» — прогнозировал Кидрич, — «к такой форме, когда персонал предприятия не будет производить фиксированные выплаты, а только в соответствии с оборотом произведенных товаров». Для предприятий предусматривалась также возможность более свободного получения материалов. Предполагалось менять финансовую систему по мере развития рабочих советов с тем, чтобы рабочим обеспечить минимальную заработную плату, одинаковую во всей стране. В этих планах можно было увидеть проекцию европейских экономических моделей, где в тот период обсуждался и начинал вводиться этот принцип. Помимо этого, планировалось в ближайшее время предложить предприятиям, получающим более высокую прибыль, в обязательном порядке выделять одну часть на жилищное строительство, другую в фонд культуры, а остаток делить между трудящимися[75]. Рассуждая о предстоящих мерах в экономике, Кидрич стремился убедить слушателей в том, что это не некая «новая экономическая политика», не вариант советского НЭПа, который невозможен в Югославии по причинам специфического характера, что планируемые меры не являются возвратом к капитализму, но лишь «корректировкой условий для перехода к высшей форме социалистической собственности». Он подчеркивал, что без применения экономических законов, являющихся по сути еще капиталистическим, невозможно достичь большей производительности и качества производимых товаров[76]. Кидрич предлагал отказаться от сталинского определения плана, согласно которому капиталистический, прогностический план отделялся от социалистического, директивного. Последний Кидрич считал творением бюрократии, указав, что при действительно свободном планировании отпадет и сама необходимость в директивности. «Директивный план является типичным для бюрократического государства, стоящего над трудящимися», — отмечал он, в же время признавая, что планирование в Югославии в настоящее время по известным причинам имеет директивный характер, но при этом в таком качестве является временным[77]. То же касалось и закона стоимости, действие которого продолжалось и в югославской системе, но с помощью которого, как отмечал Кидрич «мы через соответствующие общественные инструменты достигаем социалистических целей»[78]. Отвергая экономические теории Сталина и называя советских теоретиков догматиками, объявлявшими достижения своей страны наивысшим успехом, он замечал, что они, в частности, не могут отрицать существование в стране закона стоимости. Вместо того чтобы признать наличие в экономике капиталистического наследия, они «все больше и больше усиливают бюрократию и через нее эксплуатацию трудящихся. Этим они открыто и полностью перешли к ревизионизму», — утверждал Кидрич. Он ставил «советским» в вину также отказ признать факт, что социализм не является окончательной стадией в коммунистической эволюции, но лишь её промежуточной ступенью и поэтому наследует значительный объем экономических законов капитализма. Кроме того, они не признают, что Россия накануне революции относилась к слаборазвитым странам, путь которых к социализму, как писали классики марксизма, намного длиннее, чем для развитых капиталистических стран[79].

Завершая лекцию, Кидрич коснулся проводимых в Югославии реформ, в первую очередь децентрализации. Говоря о «сокращении бюрократии и создании условий для непосредственного управления со стороны производителей», Кидрич сообщил о намерении сократить управленческий аппарат на 30 %[80]. Он описывал перспективу дальнейшей реорганизации хозяйственной системы, директивного вывода генеральных дирекций из-под государственного управления и придания им функций прямого посредника между производителями. Государственные институты будет связывать только, как говорил Кидрич, назначаемый сверху генеральный директор. Последним остатком бюрократии, «то есть нас с вами», как он отмечал, «будут разные советы, которые через год-два преобразуются из государственных органов в форму объединения непосредственных производителей»[81]. Все эти меры он назвал процессом отмирания государства в области экономики. Затем он попытался нарисовать перспективу следующего этапа этого процесса, говоря, что «когда мы почувствуем, что неприятель полностью ликвидирован и выросло сознание (населения. — А. А.), для чего необходим рост материальных производительных сил и благоприятные внешние условия, тогда возможно отмирание насилия, как одной из функций государства», что «случится не скоро». Касаясь плана в экономике, отметил: «Мы, как и Советы, говорили, что план, является основным законом, что на самом деле есть чистый идеализм. Основной закон всякой экономики — это уровень материальных производительных сил»[82].

Во второй половине 1949 г. руководство страны привлекает для претворения в жизнь намеченного проекта профсоюзы. После серии переговоров представителей правительства и профсоюзов был подготовлен документ под названием «Руководство по созданию и работе рабочих советов государственных хозяйственных предприятий». 23 декабря 1949 г. за подписью Кидрича и председателя Центрального совета профсоюзов Д. Салаи он был разослан во все центральные республиканские профсоюзы и на предварительно отобранные экспериментальные предприятия для создания там рабочих советов[83]. В «Руководстве» говорилось о том, что рабочие советы создаются с консультативными функциями и для осуществления хозяйственного контроля, а также в целях более активного привлечения рабочих к борьбе за выполнение плановых заданий. Среди прочего отмечалось, что создание советов не умаляет роли директора в управлении предприятием, который, в свою очередь, обязан был принимать во внимание предлагаемые рабочим советом меры по совершенствованию производства и трудовых отношений[84].

Первые рабочие советы были созданы в начале 1950 г. на 215 крупных предприятиях (в том числе 80 в Сербии, 67 в Хорватии, 39 в Словении), а также на некоторых предприятиях в других республиках. Самый первый рабочий совет из 13 членов был создан на цементной фабрике «Првоборац» недалеко от Сплита. Их формированием занимались профсоюзные организации. В начале января 1950 г. Центральный совет профсоюзов направил несколько рекомендаций ряду профсоюзных комитетов относительно работы советов, формирования их состава, экономического образования рабочих[85].

27 июня 1950 г. Скупщина приняла закон об управлении предприятиями рабочими коллективами. В основной части закреплялось право трудовых коллективов на управление предприятиями через рабочие советы и комитеты управления. Рабочие советы должны были избираться на год и могли быть распущены до окончания срока, а отдельные его члены отозваны. Рабочий совет как представитель трудового коллектива избирал и распускал управляющий комитет, а также осуществлял другие функции, предусмотренные законом. Управляющий комитет (УК) управлял предприятием, а также вышестоящим хозяйственным объединением, отвечая за свою работу перед рабочим советом и компетентными государственными органами и комитетом управления вышестоящего хозяйственного объединения[86]. Вертикальная иерархия управленческой структуры подчеркивалась ролью в ней директора. В законе говорилось, что «директор предприятия по своей должности является членом управляющего комитета, отвечая перед ним за свою работу, а также перед управляющим комитетом и директором вышестоящего хозяйственного объединения, как и перед компетентным государственным органом». «Директор высшего хозяйственного объединения был ответственен перед управляющим комитетом (этого объединения. — А. А.) и компетентным государственным органом»[87].

В комментарии к Закону авторы публикации документов отмечали, что «рабочее самоуправление вводилось в неразвитой стране с наследуемыми и новыми противоречиями, с мощным влиянием государства в экономике и обществе, сильными элементами сталинской идеологии, с неискорененными бюрократическими тенденциями и определяющим воздействием государства и партии на организацию и работу предприятия». Авторы, вместе с тем, считали, что, несмотря на «символическую роль рабочего в управлении предприятием (курсив мой. — А. А.), Закон и его применение имели принципиальное значение, поскольку впервые в мире социализма отрицалась концепция сталинского централизма и государственной собственности как устойчивой формы собственности при социализме и открывалась перспектива новой общественной организации»[88]. Д. Биланджич оценивал «Основной закон об управлении хозяйственными предприятиями» как, с одной стороны, акт чрезвычайной смелости руководства КПЮ, а с другой стороны, как еще и достаточно точное свидетельство непреодолённой этатистской общественной структуры. Он обращал внимание на декларативный характер ряда статей, в частности, указывая на то, что трудовые коллективы управляют государственными предприятиями и реализуют это право через свободно избираемые представительные органы самоуправления. Он отмечал, что, помимо права избрания и отзыва рабочих советов, иных прав в управлении предприятием рабочие не получили. Положение и права рабочих советов также были весьма ограничены, особенно в сфере трудовых отношений и тем более в сфере распределения доходов. УК, несмотря на ограниченную степень репрезентативности (в него входило от 3 до 11 членов), получал большие полномочия, в частности, право назначать руководителей предприятия[89]. Власть директора, оставалась большой. Так, он имел почти равные права с самоуправленческими органами по части трудовых отношений, сохраняя позиции, существовавшие в прежней системе государственного управления предприятиями. Кроме того, ему было предоставлено право вето на все решения органов самоуправления. В распределении доходов Закон об управлении хозяйственными предприятиями по умолчанию оставлял государственную экономическую систему практически нетронутой; он не подтверждал права трудовых коллективов распоряжаться прибавочной стоимостью, поэтому существенно не затрагивал административный централизм. Биланджич считал, что экономическая система, сложившаяся в период административного управления, сохранялась с небольшими изменениями на протяжении 1950–1951 гг.[90].

Тито, выступая 26 июня 1950 г. на внеочередном заседании Скупщины с докладом по случаю обсуждения Закона о рабочих советах (в народе его называли «Закон о фабриках»), подчеркивал, что это второе значительное событие в жизни страны после национализации, которое позволяет ныне реализовать лозунг «фабрики — рабочим». Он особо отметил, что создание рабочих советов не только не было преждевременным, как считают некоторые, но даже запоздало, поскольку до принятия «чудовищной резолюции» (28 июня 1948 г. на заседании Информбюро в Бухаресте. — А. А.) югославская компартия питала иллюзии относительно советского опыта, некритично воспринимала всё происходящее в Советском Союзе. Часть его выступления, была посвящена восхвалению трудового энтузиазма рабочих, их желанию перевыполнять планы, говорилось о «любви» рабочих к своим фабрикам. Пафос Тито, помимо оппозиции сталинизму, отражал надежды руководства на то, что новая социальная и хозяйственная инициатива партии будет способствовать увеличению производительности труда, принятию повышенных планов, широкому внедрению новаторства, развертыванию социалистического соревнования и, в конечном счете, даст дополнительный импульс экономическому росту страны. Создание рабочих советов в стране преследовало, не в последнюю очередь, помимо идеологических мотивов в споре с Кремлем, также и решение практических задач. Объясняя свое высказывание, он отмечал, что теперь, когда нет больше внешних авторитетов, кроме верного учения Маркса, Энгельса и Ленина, югославское руководство, исходя из собственных интересов, опыта и специфических условий страны, сможет пойти дальше своим путем. Тито подчеркнул, что «использование заимствованных шаблонов нанесло стране много вреда, последствия которого она и до настоящего времени с трудом преодолевает»[91].

В день принятия Закона о рабочих советах 27 июня 1950 г. в Скупщине выступил с речью Кидрич. Сославшись на доклад, сделанный накануне Тито, он повторил, что принятие закона означает «начало исторического процесса превращения общественной собственности из ее низшей, государственной формы в высшую форму социалистической собственности, т. е. в управление общенародной собственностью со стороны свободной ассоциации непосредственных производителей»[92]. В своей речи Кидрич развернул тезисы лекции, прочитанной им неделей раньше, сказав, что генеральные дирекции перестают быть органами административно-оперативного руководства, но, по существу, теперь представляют объединение предприятий, то есть высшую форму хозяйственной ассоциации, которая в краткое время, без организационных и экономических сложностей, может быть поставлена под управление рабочих советов и управляющих комитетов[93]. Кидрич повторил пассаж Тито из его выступления о том, что югославское руководство могло и раньше начать эту реорганизацию, если бы применило к условиям страны марксистские принципы, а не следовало бы «ошибочным, устаревшим, и, в сущности, реакционным советским рецептам»[94]. Спустя несколько дней в своем выступлении по случаю открытия движения по магистрали «Братство-Единство»[95], Кидрич продолжил критику советской политики по отношению к Югославии, отмечая, что СССР действует в рамках «бюрократическо-националистической логики», и его руководство обозначило свою позицию, выступив против решений 2-го заседания АВНОЮ, еще 29–30 ноября 1943 г., которые были основополагающими для последующей судьбы послевоенной социалистической Югославии. Он назвал эти события конфликтом «между нашей социалистической революцией и конфронтационной бюрократией СССР», подчеркнув, что «нас спасала перед диктатом Москвы революционная чистота нашей партии и последовательное применение марксизма-ленинизма к нашим и международным условиям». Последующие рассуждения Кидрича касались проблемы завоевания в 1917 г. власти «русским пролетариатом, начавшим строительство социализма, в процессе которого он был отстранен от власти собственной бюрократией, как последним объективным остатком буржуазии». Кидрич полагал, что «трудовой народ Югославии не только разбил власть эксплуататорских классов на югославской почве, но одновременно поднял свой революционный флаг в борьбе против последних могучих узурпаторов власти пролетариата, против бюрократии СССР»[96]. Этим он объяснял продолжающиеся серьезные обвинения со стороны «государственно-капиталистической бюрократии СССР и его сателлитов в адрес югославских реформ, созданию рабочих советов»[97].

При оценке ситуации в «ревизионистской», враждебной теперь Югославии Москва ориентировалась на материалы, поступающие от советских дипломатов в Белграде. Как считало кремлевское руководство и эксперты, после 1948 г. в Югославии произошла реставрация капитализма. Второй секретарь посольства в Белграде А.А. Ханов оценивал проводимые в стране реформы предельно тенденциозно. Его записки в МИД начала 1950-х годов были полны необъективных и характерных для советской пропаганды оскорбительных высказываний в адрес югославского руководства, которое, как он считал, решило представить введение «рабочих советов» (в записке, подготовленной весной 1952 г., они упоминаются только в кавычках) как «новое достижение в области теории и дальнейшее развитие марксизма». По мнению дипломата, в действительности это было «одним из звеньев в цепи мероприятий, направленных на полную реставрацию капиталистических отношений в стране». Дальнейший анализ рабочих советов в документе осуществлялся в рамках стереотипных представлений о заведомой демагогии «титовцев», пытающихся отравить сознание рабочих, рисуя перед ними «ложную перспективу возможности улучшения жизненных условий в рамках существующих в стране капиталистических отношений». Частичную передачу прав управления государственными хозяйственными предприятиями рабочим, предусмотренную принятым в июне 1950 г. Законом, Ханов называл фикцией, рассчитанной на обман рабочих[98].

Проводимую в стране в тот период реорганизацию местных органов власти, создание общинных комитетов и особой палаты — «веча производителей» дипломат описывал как пропагандистскую кампанию «титовцев», стремящихся представить эти мероприятия как «вклад в марксизм и как “опровержение” советской практики». Он отмечал, что именно то, что «нещадно бичевал В.И. Ленин в Рабочей оппозиции Шляпникова как синдикалистский уклон, титовцы восхваляют с особой настойчивостью». Анализируя проводимые в Югославии реформы, Ханов указывал, что деятельность органов «рабочего самоуправления» проходит в условиях «пресловутой “новой экономической системы”, то есть в условиях господства капиталистических форм хозяйствования и в условиях режима фашистского типа». «Провозгласив “свободу инициативы”, “свободу конкуренции” и другие буржуазные “свободы”, клика Тито узаконила капиталистическую анархию в хозяйственной жизни страны», — подчеркивал дипломат. По его мнению, рабочие советы, в существующей на тот момент форме, «оказывают самое разлагающее влияние на рабочих, прививая и культивируя в их среде буржуазные и частнособственнические чувства и интересы». Завершая свой анализ, Ханов отмечал, что «более чем 3-х летнее существование “рабочих советов” показало, что они не имеют ничего общего с интересами трудящихся». Он подчеркивал, что «они были созданы как один из инструментов наступления на жизненный уровень рабочих», в то время как «власть директора увеличилась и стала непререкаемой, а в его руки попали мощные средства воздействия, такие, как угроза увольнения, определение размеров дополнительных выплат и т. п.». Автор приходил к выводу, что «рабочие советы» являются той «социалистической ширмой», за которой титовцы закрепляют реставрацию капиталистических отношений в стране, а их, как он писал, «откровенно антирабочий характер убеждает рабочий класс Югославии в лживости титовской пропаганды о якобы социалистическом рабочем характере этих “советов”»[99].

Весной 1951 г. Кидрич продолжил развивать тезис о том, что принятый в июне прошлого года Закон о рабочих советах стал этапом в процессе отмирания государства в экономике. Он еще раз заявил об этом на конференции общества экономистов Сербии в апреле 1951 г., отметив, что формирование свободной ассоциации непосредственных производителей «происходит в обстановке отсталых производительных сил (в стране), небывалого давления со стороны восточного империалистического блока, всеобщего мирового военного психоза»[100].

Кидрич продолжил иронизировать над утверждениями советской пропаганды, в частности, о «страшной безработице в США и высоком жизненном стандарте советских рабочих по сравнению с американскими рабочими», что, как он подчеркивал, «вызывает смех, поскольку известны конкретные факты»[101].

Рассматривая несколько ранее, в апреле 1950 г., проблему индустриализации в социалистической Югославии, он подчеркивал, что в этом вопросе «мы ведем политику полностью противоположную той, которую проводили русские, которые политикой “затягивания пояса” и все большим снижением жизненного стандарта осуществляли свои пятилетние планы». «Если бы мы пошли этим путем, то потеряли бы политическую базу для выполнения 5-летнего плана»[102]. В таком же ключе он описывал процесс создания социалистических «теорий» советскими теоретиками, на которых оказывает давление советская бюрократия. Среди них доминируют псевдотеоретики, создающие новые теории из сталинских текстов, извлекая из них несколько положений, добавляют еще несколько идей других известных авторов, затем все это склеивают, снабжая фразами «наш гениальный товарищ Сталин и под знаком Ленина и Сталина», и объявляют о новом вкладе в «теорию». А всё это потому, что эти люди опасаются быть «растерзанными» в случае предоставления другого текста[103]. В этой связи можно привести рассуждения Кидрича насчет возможных появлений ошибочных высказываний в югославской печати. Самой большой опасностью для партии он считал ситуацию, когда «наши люди будут нас бояться, будут бояться нашей партии». Чтобы этого не произошло, следует, как он подчеркивал, предоставить «людям самостоятельность в теоретической работе. Если кто и напишет что-то неверное, мы должны критиковать его конструктивно». Он призывал воспитывать людей в духе конструктивной критики и самокритики, так, чтобы им не было тяжело признать ошибку и ее исправить, считая также неправильным представление о том, что некое ошибочное суждение, даже появившееся в печати, являясь искажением, представляет большую опасность для партии. «Если бы так было, то нашей партии уже давно бы не было», — констатировал Кидрич, выступая на сессии ЦК компартии Словении в марте 1950 г.[104]. Он призывал к большей терпимости в отношении высказываний, как рядовых граждан, так и коммунистов, говоря, что если за этими акциями скрывается настоящий неприятель, то по нему нужно «ударить», а когда речь идет о «нашем народе и особенно коммунистах», то им необходимо предоставить «инициативу и помощь», как можно «большую социалистическую свободу и демократию»[105]. Он пытался применить эти свои идеи и к политике партии в отношении молодежи, которая, как он подчеркивал, не терпит никакого административного давления. Именно по этой причине в созданных сверху организациях молодежь не желает работать, она «всегда была такой — с радостью делала то, что административными мерами ей запрещалось». Кидрич вспоминал, что в молодости он больше всего хотел делать то, что ему запрещали родители. «И, если бы так не было, я бы не стал коммунистом», — заключал он. «Молодых необходимо убеждать, обращаясь к их сознанию, а не действовать административными запретами», когда в молодежных организациях жандармскими методами пытаются прописывать разнообразие «по определенным меркам». Он назвал это демократией через бюрократизм. «Молодежи необходимо дать больше свободы, в том числе в организационной сфере, и тогда вы увидите, чем это обернется», — говорил Кидрич, обращаясь к партийной аудитории[106]. Он высказывался и о необходимости морального воспитания молодежи, но без формального подхода к этому, в том числе в семье. Он отмечал, что «наша мораль — это не какая-то патриархальная мораль, а мораль социалистическая»[107].

Были ли эти критические замечания и выводы искренним убеждением югославского партийного функционера высокого ранга или очередным пропагандистским приемом, рассчитанным на внутреннюю и внешнюю аудиторию, судить сложно. Вместе с тем можно говорить о некой либеральной направленности образа мысли и планов их реализации, последовательное воплощение которых в жизнь могло бы придать югославскому режиму, при сохраняющейся доминантной авторитарной форме правления, некоторые черты либеральной демократии. Очевидно, что у призывов к свободной критике и самовыражению были свои границы. Учтем, что спустя меньше года после смерти Кидрича, в апреле 1953 г. Джилас, выступивший с критикой однопартийной системы в Югославии, привилегий и образа жизни номенклатуры, заплатил за это своей свободой. Нельзя исключить, что возможность появления в югославском руководстве условной группы «либералов», сторонников социализма «с человеческим лицом» могла бы повлиять на общий курс партии во внутренней политике. Вместе с тем представления самого Тито, в значительной степени определявшего текущую политику партии и ее целеполагание, формировались в условиях поиска баланса между условно либеральными, самоуправленческими идеями Карделя и курсом, предлагаемым консервативным крылом партии (Ранкович и силовики), ориентированным на расширение сотрудничества с СССР и соцстранами. Главный идеолог КПЮ Э. Кардель, занимавший ведущие позиции в руководстве и всегда внимательно прислушивавшийся к идеям доверявшего ему Тито, стремился уравновесить в какой-то степени политические и идеологические принципы, сформировавшиеся в период конфликта с Кремлем — самоуправление, децентрализация, отношение с внешним миром, — с идеологическими и прагматическими требованиями, выдвинутыми начавшейся нормализацией с СССР и его сателлитами. Тито, твердо защищавший эти принципы, должен был в общении с советскими лидерами часто лавировать, доказывая приверженность общим коммунистическим заповедям, но не отказываясь при этом от пропаганды «югославской модели» социализма.

От теории к практике.

Рабочие советы в первые годы после создания

Функционирование рабочих советов находилось под контролем партийных инстанций с момента их создания. В задачи существовавшей с 1948 г. по 1952 г. экономической комиссии ЦК СКЮ входил также анализ работы советов на различных республиканских предприятиях. За время работы комиссии было подготовлено несколько справок о деятельности рабочих советов (PC) и управляющих комитетов (УК) в различных республиках. Командированный в Боснию и Герцеговину сотрудник комиссии посетил несколько крупных республиканских предприятий, провел встречи и беседы с администрацией, партийными и профсоюзными чиновниками, членами рабочих советов и в январе 1952 г. подготовил отчет о своей работе. Он отмечал, что создание PC и УК одобрялось рабочими, видевшими в них «органы управления, которым принадлежит будущее». Вместе с тем в отчете говорилось, что еще немало рабочих скептически и с сомнением смотрят на созданные советы, и причину этого усматривал «в первую очередь, в низком культурном уровне большей части рабочих»[108]. На то, что это нелестное замечание имело под собой основания, указывает тот факт, что профсоюзами для рабочих были организованы общеобразовательные курсы и курсы экономического образования, которые посещали соответственно 13 и 9 тыс. слушателей. В указанном отчете отмечалось, вместе с тем, что большая часть слушателей не понимала содержания лекций[109]. Очевидно, речь шла о тех, кто посещал курсы экономического ликбеза. Анализ работы совета на строительном предприятии «Конструктор», созданном еще зимой 1950 г., показал, что больше половины рабочих и служащих — членов совета «были абсолютно неактивны в работе совета», а около половины вообще не участвовали в дискуссиях. Как считал инспектор, большая часть рабочих советов (очевидно проверка прошла и на других предприятиях) выполняла роль ранее существовавших производственных совещаний[110]. При этом значительное число рабочих считали, что советы должны преимущественно заниматься вопросами бытовых условий, что советы представляют собой нечто противоположное директору, олицетворявшему власть, задача которого как можно больше «заграбастать у них»[111]. Парторг и председатель рабочего совета сообщили автору отчета в разговоре: рабочие уверены, что директор и его окружение по-прежнему играют главную роль в работе совета и управляющего комитета и что вся повестка заседаний рабочих советов ими уже заранее составлена и оформлена, лишая их возможности выступления. Проверяющий также отметил, что «партийная организация еще не нашла своего места в новых условиях», а на пленуме городского партийного комитета, специально обсуждавшего этот вопрос, даже констатировалось, что в ряде случаев партийная организация непосредственно решала производственные вопросы, в то время как необходимый контроль за работой PC был утрачен. Среди недостатков, отраженных в отчете, указывалось, что многие рабочие советы занимаются мелкими вопросами, относящимися к технологическим процессам производства, входящими в компетенцию директора или бригадиров, а заседания советов проходят по шаблону. Поскольку в «центре» ставились задачи постепенного снижения роли директивных планов, в отчете говорилось, что на одном из предприятий в городе Ябланица в течение всего 1951 г. каждый месяц обсуждалось выполнение плана предыдущего месяца и принятие оперативного плана на следующий месяц, что является обязанностью управляющего комитета. Дело в том, отмечалось в отчете, что председатель PC занимает более высокую должность, нежели председатель УК. Сами УК во многих случаях занимались решением вопросов, находящихся, в первую очередь, в компетенции директора. Отмечалось также, что на практике директора все еще продолжают быть «всё и вся». В то же время говорилось о конфликтах между руководством профсоюзных организаций и администрацией предприятия, требованиях председателя PC одного из предприятий упразднить должности технического и коммерческого директора, главного инженера, члена управляющего комитета, а секретаря PC по общим вопросам напрямую связать с руководством управляющего комитета[112].

В заключительной части документа говорилось о необходимости уделять больше внимания кадровым вопросам, назначению компетентных руководителей в рабочие советы и управляющие комитеты[113]. Автор записки предлагал освещать деятельность рабочих советов в органах массовой информации, в частности, в партийном официозном органе «Борба» можно было бы, по его мнению, ввести специальную тематическую рубрику. Предлагалась и организация специальной подготовки членов рабочих советов (особенно непосредственно после выборов), которую должны были обеспечить квалифицированные преподаватели за соответствующую плату, выделяемую из бюджета конкретного предприятия. Автор записки, касаясь тематической литературы для специализированной библиотечной серии «Фабрики рабочим», подчеркивал, что ⅔ рабочих нуждаются в более популярных изданиях. При подготовке этих курсов в республиканском масштабе предлагалось учитывать разницу между «неграмотным (nepismeni) боснийским рабочим и высококультурным рабочим Словении»[114]. С учетом сказанного в документе рекомендовалось рассмотреть вопрос о дифференцированном подходе к изданию литературы, к примеру, одного варианта «для Македонии и совсем иного — для Словении»[115].

Еще один документ о состоянии рабочих советов, также подготовленный в 1952 г., был частично посвящен анализу отношения советов к вопросу о фондах зарплаты и правильной разработке тарифной сетки на металлургических предприятиях. Совместно с профсоюзами была рассмотрена возможность пересмотра тарифных ставок для более тысячи работников. В остальном проблемы, которыми приходилось заниматься рабочим советам и комитетам, соответствовали компетенции профсоюзных организаций. Косвенно подтверждал это тот факт, что в основу записки легла информация, полученная, главным образом, от отраслевых профсоюзов[116].

Еще один документ обобщающего характера о состоянии рабочих советов и комитетов управления на федеральном уровне закреплял принцип формирования советов, в частности, социально-трудовой критерий отбора, за действие которого отвечали партийные организации и профсоюзы. Так, в рабочие советы, избранные в стране по новым правилам и сформированные в течение 1950 г., из 868 904 чел., включенных в избирательные бюллетени на 6319 предприятиях, вошли 13,46 % ударников труда, 0,73 % рационализаторов, 0,91 % новаторов, 0,14 % изобретателей. Почти такое же процентное соотношение имелось в составе избранных управляющих комитетов, среди которых было также 23,3 % членов профсоюзов и 38,2 % членов КПЮ и кандидатов в члены партии[117]. Таким образом, четко очерчивался политический профиль избранных органов рабочего самоуправления. Записка, подготовленная очевидно к концу 1950 г., когда уже был принят так называемый Закон о советах, неизбежно должна была содержать пассажи агитпроповского, пропагандистского характера, сформулированные в соответствии с партийной лексикой. Говорилось о том, что выборы, показав большую заинтересованность рабочих коллективов, явились «мощной политической манифестацией в условиях растущего социалистического соревнования в борьбе за реализацию плановых заданий». Отмечалось, что в их состав вошли достойные представители рабочих коллективов: ударники производства, одними из первых выполнившие задания пятилетнего плана, новаторы, рационализаторы, носители различных наград за «доблестный труд», известные рабочие, инженеры, техники и другие служащие. Вместе с тем, авторы записки не забыли сказать и о недостатках. К их числу были отнесены недостаточно публичное выдвижение кандидатов на ряде предприятий (шло от отдельных профсоюзных групп, а управляющий комитет филиала предприятия сам составил список кандидатов и вынес его обсуждение на пленум профсоюзной организации), недооценка профсоюзами политического значения выборов и, как следствие, их слабая «агитационно-пропагандистская и организационно-техническая подготовка»[118]. Данные выводы подкреплялись подробным, на нескольких страницах, перечнем примеров недоработки профсоюзов, ответственных за проведение выборов в советы, со ссылками на предприятия всех республик. Больше всего претензий вызвало формирование кандидатских списков, в частности, включение в них случайных лиц[119]. Любопытны были свидетельства о проходивших в начальный период деятельности рабочих советов различных мероприятиях. Некоторые из них имели пропагандистский характер (например, в уличном митинге в честь первого заседания PC приняли участие 5 тыс. рабочих фабрики «Конструктор» в Зенице). Другие отличались неформальным характером: чаепития, дружеские застолья, некоторые из которых, как говорилось в записке, заканчивались «обычной пьянкой», да ещё и с расходованием немалых денежных средств[120].

В цитируемом документе указывались задачи, поставленные перед рабочими советами в письме ЦК КПЮ. Советы (использовалась аббревиатура «PC»/«RS») должны были заниматься «мобилизацией трудовых коллективов на выполнение плановых заданий, сокращением административного аппарата, борьбой против бюрократизма и бюрократических приемов решения отдельных производственных вопросов, за большую производительность труда и т. д.». Авторы аналитической записки, оценивая деятельность советов на ряде предприятий, констатировали, что эти рабочие советы, правильно ориентированные на основные проблемы, стоящие перед предприятием, информируют о своих решениях весь трудовой коллектив, способствуя тем самым развитию трудовой инициативы трудящихся. С другой стороны, благодаря этим методам, весь трудовой коллектив с помощью профсоюзной и партийной организации активно участвует в реализации решений PC. В то же время, как отмечалось, «немалое число советов еще не стали на практике, в прямом смысле слова, органами управления производством». Причину этого авторы усматривали, в первую очередь, «в незнании содержания трудового процесса, а также методов руководства в самом рабочем совете, а также в непонимании действительного содержания труда, обусловленного незнанием подлинной роли Закона об управлении предприятием»[121]. Инспекторы комиссии ЦК вину за это возлагали на профсоюзные организации, которые после выборов «не продолжили политическую работу по разъяснению значения Закона об управлении, организуя широкие собрания, производственные совещания». Итогом стало то, что многие PC продолжили ошибочно считать, что за управление производством в целом и впредь отвечает директор. Этому способствовали факты сотрудничества отдельных директоров с управляющими комитетами («УК/UO»), в то время как на рабочие советы они смотрели формально, вследствие чего последние по своему содержанию приобретали консультативный характер. Отмечалось, что «слабая сторона работы таких советов состоит в том, что они, занимаясь незначительными вопросами, пренебрегают важными проблемами производства, коммерческо-финансовыми его аспектами, которые должны стать основой в борьбе за рентабельность предприятия». Продолжая фиксировать недостатки в работе PC, авторы записки указывали на ненужное дублирование УК путем создания ряда специализированных комиссий, принятие решений общего характера, которые невозможно контролировать и претворять в жизнь. Все это вело лишь к нарушению принципа коллективного руководства[122]. Подчеркивалось многократно, что политическое руководство советами должны были осуществлять профсоюзные и партийные организации, руководителям PC, в свою очередь, не следовало занимать пассивную позицию, а разъяснять трудовому коллективу смысл принимаемых решений, поддерживать выдвигаемые рабочими предложения, повышая, тем самым и свой авторитет. Ставился вопрос о необходимости ознакомления рабочих, членов PC, в доступной форме с финансовой и коммерческой деятельностью предприятия, что дало бы им возможность активнее участвовать в более широких и содержательных дискуссиях, а не ограничиваться, как это имеет место в данный момент, проблемами только своей непосредственной работы. К решению этой задачи предлагалось активнее привлекать профсоюзы, которые должны были, акцентируя внимание членов PC на изучении коммерческих вопросов работы предприятия, расходной части, рентабельности, стимулировать их, насколько возможно, к овладению навыками, которыми обладают специалисты — профессионалы. Аналогичные замечания были сделаны и в адрес управляющих комитетов (УК), многие из которых были заняты не главными проблемами производства, в первую очередь финансово-коммерческими, а рассмотрением несущественных вопросов, относящихся к компетенции профсоюзных организаций[123]. Авторы документа, отвергая выдвигаемую некоторыми руководителями комитетов «теорию» о неготовности рабочих к эффективному участию в работе этих органов из-за недостаточного культурного уровня, выступили против своего рода «профессиональных дискутантов». Они призвали профсоюзные органы, ответственные за работу комитетов, обратить внимание на не всегда понятные рабочим специальные термины, что приводило к потере у них желания участвовать в обсуждениях[124]. Обращает на себя внимание отсутствие у руководящих органов достаточно полного представления о функциях рабочих советов и управляющих комитетов, о разделении их компетенций, позволяющих исключить дублирование, а также об отсутствии четких критериев и принципов формирования УК. Сложными были отношения между новыми самоуправленческими институтами и дирекцией. Реформаторы требовали, с одной стороны, активного участия PC и УК в управлении производством, а с другой, постоянно предостерегали их от нарушения правил, по которым основные вопросы производства входили в сугубую компетенцию директора. Такие же требования предъявлялись и к партийным организациям, которые на некоторых предприятиях вмешивались в работу PC, зачастую пытаясь навязать свое мнение в качестве последней инстанции, чем, как отмечалось, ограничивалась инициатива членов совета. Еще одной проблемой, которая привлекала внимание проверяющих, было отсутствие достаточного контроля за выполнением принятых на заседаниях PC решений. Авторы аналитического документа признавали, что в PC и УК были выбраны достойные люди, но в то же время указывали на недостаточную активность как членов этих органов, так и их руководства. В ряде случаев приходилось лишать их полученных мандатов, как, к примеру, председателя УК предприятия «Научная книга»[125].

Авторы записки завершали анализ работы PC и УК перечнем предложений. В пункте первом считали необходимым активизировать работу партийных организаций по оказанию помощи в работе PC, организовав в республиканских центрах совещания партийных руководителей крупных предприятий с участием дирекции и профсоюзных лидеров. То же самое предлагалось сделать и в крупных индустриальных центрах. Экономическим комиссиям при ЦК республиканских компартий поручалось обеспечить реализацию этих мероприятий, а также постоянно отслеживать работу PC. Профсоюзные организации должны были, в свою очередь, «развивать активность по подготовке предстоящих выборов в PC/УК, проводить широкую агитацию, беседы с отобранными в советы товарищами». Предлагалось установить тесную связь PC с местными органами народной власти для совместного решения коммунальных и других вопросов. Средства массовой информации (журналы «Коммунист» и «Партийное строительство») должны были публиковать статьи о работе PC и задачах партийных организаций[126].

К сожалению, идея рабочего самоуправления и попытка внедрить ее в социально-экономическую практику не могли быть реализованы полностью и развернуто в условиях авторитарного режима. Работа органов самоуправления направлялась и контролировалась партийными структурами, которые преимущественно в виде рекомендаций определяли тематику и регламент заседаний рабочих советов, пытались регулировать параметры участия трудового коллектива в принятии решений, а также отношения с дирекцией в соответствии с установками центральных партийных органов. Отсутствие базовых демократических свобод в стране делало работу самоуправленческих институтов формализованной, запрограммированной и ограниченной, что отражалось и на отношении к ним производственных коллективов, проявляясь в их отстраненности, равнодушии и нежелании демонстрировать творческую активность. Это, как мы видели, отмечали ревизоры из ЦК КПЮ/СКЮ в начале 1950-х годов. Не было ясно, в какой мере рабочие советы, в основе состоявшие из рабочих и техников, могли принимать компетентные решения по вопросам производственной тактики и стратегии, в то время как партийные органы рекомендовали формировать советы из передовых рабочих, новаторов и изобретателей.

В историографии самоуправления, в частности хорватской, отмечалось, что рабочие советы не смогли доказать свою эффективность по ряду причин. Так, известный социолог, академик И. Жупанов считал, что несколько ключевых элементов мешали превращению самоуправления в экономическую и социальную основу югославской социо-экономической системы. По его мнению, воплощение самоуправления в жизнь было теоретически не обосновано и невозможно, поскольку «проект самоуправление» возник не из социальной практики и реальных общественных отношений[127]. Как считал ученый, самоуправление должно было быть сосредоточено на уровне максимальной информированности и мотивированности работников. Между тем оно было смещено на уровень предприятия, в то время как уровень рабочей группы игнорировался. По мнению Жупанова, это противоречило изначальной цели. Вторая ошибка, и это, на наш взгляд, было важным замечанием, относилась к определению статуса менеджмента как любительской непрофессиональной деятельности, осуществляемой всеми трудящимися посредством референдума или через рабочий совет, представляющего орган управления. Результатом такого подхода стала его неэффективность[128]. Д. Биланджич также писал о подобной проблеме в начале 1970-х годов, когда он присутствовал на нескольких заседаниях рабочих советов, на которых обсуждался производственный план, итоговые отчеты, план доходов и другие вопросы, затрагивающие работу предприятия. Тогда ученый пришел к выводу, что большинство членов рабочего совета не могут компетентно обсуждать такие профессиональные вопросы. Попытки «подтолкнуть» работников вызывали характерные реакции: члены рабочего совета, не имевшие достаточных знаний, не хотели вступать в дискуссии с экспертами. С другой стороны, и эксперты не желали вести диалог с непрофессиональными работниками, считая это нерациональным. В конечном счете, работники, которые не могли участвовать в подобных дискуссиях, стремились проявлять активность при обсуждении вопросов, не имеющих большого значения для функционирования предприятия. Другими словами, как считал Биланджич, «самоуправление не должно было сводиться к дискуссии о “синусах и косинусах”, но к контролю рабочего совета над предприятием путем анализа условий производства и распределения»[129].

Как мы уже отмечали, для полноценной дискуссии о проблемах предприятия PC должен был состоять из квалифицированных рабочих и служащих, хорошо разбирающихся в текущей динамике производства и способных наряду со специалистами эффективно участвовать в управлении. Некоторые авторы не без иронии писали, что рабочие в предлагаемых им обстоятельствах должны были быть большими экономистами, чем экономисты, и большими техниками, чем сами техники. Проблема заключалась также и в тщательной и профессиональной подготовке материала для обсуждения, что делало его малодоступным для большинства членов рабочего совета[130]. Экономист Крешимир Джеба, занимаясь этой проблемой в 1960-е годы, считал, что рабочие советы были недостаточно активны, поскольку самоуправление сводилось к участию в советах представителей администрации, предлагавших безальтернативные варианты для обсуждения, что вызывало непонимание членов PC[131]. Причины стагнации самоуправления в конце 1960-х — начале 1970-х годов ряд авторов видели в слабой материальной базе, которой располагали рабочие коллективы, что ограничивало их инвестиционные возможности. Биланджич отмечал, что предприятия и трудовые коллективы, еще не стали основными носителями расширенного воспроизводства. Им оставалась лишь небольшая часть средств для инвестиций, и реальная самостоятельность рабочих организаций с этой точки зрения была крайне мала[132]. В этот период значительное влияние стали приобретать так называемые новые центры финансовой силы, то есть речь шла, скорее всего, о банковской сфере в широком смысле. В этой ситуации Биланджич главных «врагов» самоуправления в экономическом смысле видел, в центрах финансовой власти, а в социально-политическом отношении — в технократии[133]. Проблема непропорционального влияния технократов на процесс принятия решений в управленческой сфере была одной из самых обсуждаемых в югославской литературе в 1970–1980-е годы. Это обстоятельство оказывало непосредственное влияние на обсуждение производственных вопросов в рабочих советах, делая его все более детерминированным, вследствие предлагаемого профессионалами — технократами оптимального, с их точки зрения, комплекса решений, ограничивая роль советов в процессе их принятия. Вместе с тем их участие в работе PC было несомненным шагом вперед, влиявшим на рациональность и эффективность обсуждения проблем производства.

С. Вукманович-Темпо, предпринявший в начале 1951 г. вместе с А. Хумо, председателем Скупщины Боснии и Герцеговины, и И. Веселиновым, председателем комиссии по планированию правительства HP Сербии, длительную поездку в США для изучения функционирования рыночной экономики, отмечал большую роль коммерческих подразделений американских компаний. В задачи этих структур перед принятием решений о производстве продукции входило всестороннее изучение рынка, намерений конкурентов и т. д. Вукманович писал, что именно находясь в США он осознал стоящие перед югославской экономикой проблемы, заключавшиеся, как ему казалось, в том, что проведение коммунистами «бесконечных конференций, совещаний передовиков из числа рабочих и техников» не улучшало ситуацию по той причине, что зарплаты этих категорий трудящихся не зависели от возможности предприятия выпускать более широкий и качественный ассортимент продукции и по более низким, чем другие предприятия, ценам[134]. Очевидно, что Вукманович, по ряду причин не мог в те годы развернуть эту тему шире, не связывая повышение эффективности экономики только с материальным стимулированием передовых рабочих и техников. Позднее, возглавляя югославские профсоюзы, он в одном из интервью посетовал на бедственное положение рабочих, предложив «устроить хорошую забастовку для поднятия уровня жизни», чем вызвал негодование Тито, обвинившего его в клевете на партию.

Эволюция самоуправленческих институтов после принятия в июне 1950 г. Закона о советах показывала, что в последующие годы они смогли постепенно оформиться в консультативные структуры, но не стали полноправными органами управления, как планировали и как того хотели теоретики. Социолог и экономист И. Станич, описавший положение рабочих советов в 1960-е годы на крупнейшей в Югославии судоверфи в Ульянике (Пула), рассматривал подробно как начиналась и развертывалась работа PC, который в 1949 г. вошел в список 215 советов, специально отобранных администрацией в Белграде. Первый председатель совета механик-моторист М. Бонашин, вспоминая начало работы, отмечал состояние полной растерянности из-за отсутствия опыта, который пришел позднее, когда появилось и доверие коллектива. Предпринимались попытки начинать с малого. Тогда же УК и директор верфи приняли предложение совета и согласились на организацию рабочей столовой. На верфи за десять лет было избрано восемь PC и одиннадцать УК[135]. Не совсем было понятно, в какой субординации находились рабочий совет и управляющий комитет. Иногда казалось, что все проблемы решает PC, а УК их исполняет, а иногда, наоборот, главная роль отводилась УК. При описании взаимодействия органов самоуправления на верфи Станич опирался на данные местной газеты «Ульяник», согласно которым УК, «являясь коллективным органом рабочего управления, непосредственно управлял верфью на основании решений рабочего совета и делал выводы в соответствии с действующими правовыми нормами, установленными регламентами работы верфи и общими законодательными нормами». Прописанные процедуры также предусматривали, что все члены УК, директор верфи, председатель рабочего совета, входящие в совет комиссии, члены совета, профсоюзная группа и десятая часть рабочего коллектива имели право поставить тот или иной вопрос в повестку дня УК. Функции рабочего совета и УК согласовывались таким образом, чтобы УК предоставлял PC отчет о своей работе каждые шесть недель, на очередной сессии. PC на своих заседаниях рассматривал предложения УК и принимал решения или вносил изменения и затем возвращал их УК для исполнения.

Первые десять лет самоуправления в Ульянике можно было условно разделить на два этапа. На первом этапе происходило оформление нового института, закладывался его фундамент. Поиск оптимальных вариантов самоуправления продолжался до середины 1950-х годов. Во второй половине 1950-х годов функционирование PC и УК стабилизировалось, были регламентированы правила работы этих самоуправленческих органов[136]. В середине 1950-х годов рабочий совет проводил активную политику продвижения инициатив, направленных на поощрение трудовых достижений, способствовал практике премиальных вознаграждений передовых рабочих, новаторов, изобретателей, занимался вопросами отдыха работников верфи, участвуя в приобретении в 1956 г. дома отдыха в Словении. По образной оценке Станича, PC верфи в эти годы «прислушивался и прощупывал местность». Поначалу у рабочих не было никакого опыта управления верфью. На этом этапе возникали проблемы во время заседаний PC, поскольку нередко их созывали поспешно и без подготовки необходимых материалов. Понятно, что это препятствовало конструктивной дискуссии и принятию верных решений. Однако с 1954 г. в работе PC произошло заметное улучшение, главным образом, по той причине, что среди членов оказалось много тех, кто раньше входили в его состав и имели определенный опыт работы. Помогли также обучение рабочих на различных курсах, организация лекций по социальному планированию, рабочему самоуправлению, формированию и структуре цен, расчету заработной платы и организации труда на предприятии.

В структуру управления верфи входили органы самоуправления и административные органы, работу которых координировал главный директор. Разумеется, руководство и директор «Ульяника» имели большие полномочия, что получало выражение в заключении договоров и других ключевых элементах деятельности предприятия. Функция самоуправления сводилась к участию в принятии решений и определению перспектив развития. Создавалось впечатление, что и самоуправленческие структуры не были лишены бюрократического азарта в своем творчестве. Управляющие органы только самоуправленческого профиля составляли внушительный список. В их состав входили в качестве основы Центральный рабочий совет (ЦРС), Управляющий комитет Центрального рабочего совета (УК ЦРС), а также подчиненные им локальные рабочие советы под названием «сообщества хозяйственных единиц» (PC СХЕ), управляющий комитет сообщества хозяйственных единиц (УКСХЕ) и отдельные комиссии. Рабочий коллектив участвовал в управлении как косвенно, избирая и отзывая представителей рабочих советов, так и непосредственно — на референдумах, влияя на решения PC своими выводами, сделанными на собраниях избирателей. С другой стороны административной схемы в состав органов управления входили главный директор как высший орган и другие руководители низшего звена (мастера, бригадиры, начальники хозяйственных подразделений). Органы управления были организованы вертикально, по иерархическому принципу. Их задачей была организация работы других подразделений для достижения поставленных целей. Взаимодействие самоуправленческих структур и администрации было продолжено в 1961 г. принятием PC, с небольшой коррекцией, предложения генерального директора о реорганизации общего сектора и созданием специального отдела кадров, включавшего в себя все службы по связям и работе с занятыми на производстве[137]. В круг обязанностей кадровиков также входило наблюдение за питанием сотрудников верфи, состоянием их жилищных условий и поддержанием порядка в приобретенном в Словении доме отдыха. Согласно принятому предложению, основные задачи кадровой сферы заключались в исполнении решений органа самоуправления, но, самое главное, отдел должен был способствовать профессиональному образованию сотрудников. Кроме того, по результатам мониторинга обстановки отделу следовало предлагать производственному совету меры по реализации правильной кадровой политики. Центральный рабочий совет решал вопросы распределения чистого дохода предприятия, что входило в его компетенцию. Так, летом 1961 г. часть средств была выделена на расширение производства, а часть на социальные нужды, строительство 100 квартир и обустройство дома отдыха в Словении, который по непонятным причинам в 1965 г. был закрыт. К 1968 г. средства на решение социальных проблем продолжали выделять в растущих объемах, включая строительство спортивных сооружений[138]. Станич образно характеризует взаимодействие самоуправленческих органов с администрацией как мост между трудовым коллективом и высшим руководством. Автор отмечал, что органы PC/УК признавали расширенные полномочия руководства и директора «Ульяника», выражавшиеся в праве на заключение договоров и определении ключевых элементов деятельности предприятия, в то время как рабочие через органы самоуправления имели возможность влиять на улучшение условий труда на своем рабочем месте. В заключение Станич, изучавший проблему функционирования самоуправления на конкретном судостроительном предприятии, приходил к выводам, которые частично совпадали с результатами исследований других хорватских ученых. Он отмечал необходимость признать проблему недостаточной компетентности тружеников в процессе обсуждения тех или иных профессиональных проблем, обусловленной низким уровнем образования членов производственных советов. В некоторых случаях материалы, поступавшие на обсуждение в рабочий совет, были слишком сложны для понимания работниками, и поэтому их участие в сессиях было существенно ограничено и сведено к автоматическому голосованию. Актуальным являлся вопрос и о мотивации участия в работе PC его членов, которая зависела от рассматриваемой тематики. Так, например, обсуждение распределения доходов или тарифной сетки вызывало большой интерес, в то время как проблемы внутреннего распорядка и деятельности предприятия воспринимались индифферентно. На мотивацию участия в управлении влияло и место работы, в случае если заработная плата непосредственно зависела от результатов труда. Рабочие, занятые на таком производстве, избегали участия в заседаниях PC в рабочее время, не желая лишаться части заработка. Подобные ситуации возникали и в летние месяцы, во время ежегодных каникул, отпусков, когда заседания переносились из-за отсутствия кворума. Причиной этого являлся тот факт, что работники не были готовы терять часть ежегодного отпуска или участвовать в работе PC во внерабочее время. В таких случаях самоуправление не срабатывало.

Станич отмечал появление, не совсем ясной, специфической формы производства, в рамках которой рабочие выполняли, как он писал, «свою собственную экономическую функцию производителя». Речь шла о некой форме предпринимательства при социализме, где капиталом являлся живой труд, вкладываемый трудящимися в производство, объединяя его со средствами общегосударственной собственности. Таким образом, они получали доход, который распределялся на личные доходы и фонды. Это был вид предпринимательства в социальной сфере. Компанию, основанную на таком коллективном предпринимательстве И. Жупанов, которого цитирует автор, называл самоуправляющимся предприятием[139]. Станич приводит также результаты исследования экономиста Миладина Корача, который проанализировал в период с 1962 по 1966 гг. целевое распределение чистых (нетто) доходов хозяйственных организаций. На примере анализа 278 таких предприятий он пришел к выводу, что в 270 из них чистый доход распределялся между работниками и фондами, что заставило его признать существование и функционирование коллективного предпринимательства на практике[140]. Ситуация на верфи в «Ульянике» вписывалась, как считал Станич, в выводы исследования Корача. Кроме того, примеры, когда PC приняли целый ряд постановлений, например, о распределении квартир, трудовой дисциплине и премиях, показывают, что рабочие в определенной степени управляли предприятием. При этом им удавалось добиваться улучшения условий труда, а также успешно решать вопросы, связанные с получением жилья, организацией досуга и отдыха.

Автор заключал, что такое «тепло-хладное» функционирование самоуправления на судостроительном заводе в Ульянике в 1962–1968 гг. подтверждало сложность действия самоуправленческой модели и её многоуровневый характер, что исключало односторонние оценки, позитивные или негативные, реализации концепции в целом. Следует отметить, что анализ работы самоуправленческих органов автор проводил на высокорентабельном предприятии, постоянно расширявшем свое производство, где рабочие, уверенные в завтрашнем дне, получали достойную по тем временам прогрессивную заработную плату. Очевидно, что и задачи, стоявшие перед рабочим советом, здесь отличались от задач советов, действовавших на других, менее развитых предприятиях федерального и республиканского уровня.

В сфере особого внимания руководства страны находился и аграрный сектор экономики, поскольку мелкое крестьянское хозяйство не могло в полной мере обеспечить сельскохозяйственной продукцией растущее в ходе индустриализации городское население. В 1948 г. число занятых в общественном секторе увеличилось на 350 тыс. чел., а в 1949 г. — еще на 473 тыс. Росла численность армии. Как считает Д. Биланджич, все проблемы сельского хозяйства обострились после появления в 1948 г. бухарестской резолюции Информбюро. Значительная часть руководства КПЮ считала, что единственно верным решением проблемы была бы «коллективизация по русскому образцу».

Кроме того, сторонники такой позиции полагали, что это было бы лучшим ответом на поток лжи и клеветы со стороны ЦК ВКП(б)[141]. В январе 1949 г. на пленуме ЦК КПЮ было решено начать коллективизацию путем организации коллективных трудовых задруг — югославского варианта советских колхозов. Итоги их трехлетнего функционирования были провальными, показав непригодность советской модели для Югославии[142]. Задруги просуществовали до начала 1960-х годов, и их количество постепенно сокращалось после появления в марте 1953 г. правительственного распоряжения, согласно которому предусматривалась свобода вступления в задруги и выхода из них[143]. Вместе с тем, если верить Кидричу, на рубеже 1949–1950 гг. предпринимались попытки некоторой коррекции политики партии в вопросе о коллективизации, возможно под влиянием усиления конфликта с Москвой. Речь шла о принципе добровольности в организации сельскохозяйственных задруг, о повышении их эффективности, поскольку жесткое регулирование работы сказывалось на падении производства. На пленуме ЦК в декабре 1949 г. обсуждались задачи укрепления задруг, механизации села, контроля за своевременной обработкой земли и посевами. Важной проблемой было преодоление «флуктуации», своего рода отходничества, когда крестьяне по окончании сельскохозяйственного сезона устраивались на работу на фабрики и заводы в городе, а затем опять возвращались в село[144]. Кидрич на одном из совещаний в конце февраля 1950 г. говорил, что мелкий крестьянин стоит перед выбором: или вступать в задругу, или становиться промышленным рабочим. Необходимо было помочь ему определиться, предложить перспективу. Кидрич предлагал в этой связи обсудить вопрос об уменьшении объема выкупа у крестьянина на 10 % (при одновременном повышении на те же 10 % цен на промышленную продукцию), что позволило бы крестьянину свободно торговать излишками производства[145]. Можно предположить, что продажа крестьянином излишков своего производства могла компенсировать повышение цен на промышленные товары.

Принятие Закона о рабочих советах потребовало серьезной реорганизации государственного аппарата, сокращения его функций, создания новых органов хозяйственного управления. Первые попытки в направлении децентрализации были предприняты уже в 1950 г., когда вместо ряда министерств были сформированы особые Советы и Генеральные дирекции как новые органы государственного управления экономикой, осуществлявшие координацию работы между отдельными хозяйственными отраслями, но лишенные оперативных функций прежних министерств. Однако уже в течение 1952 г. они, не сумев доказать способность эффективно управлять экономикой, были ликвидированы. В том же году принимается ряд законов и нормативных актов, на основе которых происходит постепенный переход к новой экономической системе, позволявшей расширить самостоятельность предприятий и права органов рабочего самоуправления. Были приняты акты, регулировавшие создание и прекращение работы хозяйственных объектов, распределение совокупного дохода, управление основными средствами производства, заработные платы рабочих и служащих. Происходило расширение самоуправления и в сферах просвещения, культуры, здравоохранения, социальной защиты. Вместе с тем на данном этапе развития самоуправления требовалась постоянная коррекция и активное вмешательство государства[146]. Вероятно, многие новации того периода были связаны с подготовкой к очередному съезду югославской компартии, на котором широкой общественности следовало предъявить результаты созидательной и успешной работы коммунистов в социальной и экономической сферах. Но, как отмечалось в югославской литературе о самоуправлении, в 1950–1951 гг. в общественно-экономической ситуации в стране существенных изменений не произошло[147].

Несмотря на то, что концептуальные основы перехода к самоуправлению к этому времени были сформулированы, реализация их на практике сталкивалась со многими трудностями. Во-первых, в управленческой среде сохранялось устойчивое представление об экономике социализма с главенствующим принципом детального экономического планирования и соответствующей системой организации общества. Это рождало сильную тенденцию к сохранению «административно-бюрократической системы управления экономикой». Противоположной тенденцией было стремление к радикальным и немедленным переменам в существующих отношениях, восстановлению свободного рынка с товарно-денежными характеристиками, а затем к переходу к демократизации высокими темпами, что привело бы, как считало руководство, к возрождению только недавно ликвидированного классового противника. Подтверждением реальности подобной опасности служили, в частности, отдельные призывы в части общества к реставрации капиталистических общественных отношений[148]. Реализацию самоуправленческой концепции затрудняло и наличие объективных факторов: экономическая блокада, серьезные проблемы в сельском хозяйстве, засуха, возведение крупных индустриальных объектов, что способствовало укреплению централистской системы экономики. Оценивая позднее, в 1970-е годы, в период интенсивных самоуправленческих реформ, сложившуюся ситуацию в обществе, Д. Биланджич указывал, что для реализации концепции самоуправления необходимы были изменения в политической системе страны. Рассуждая на эту тему, он предлагал обсудить вариант сценария трансформации югославского режима, предполагавший уход компартии от власти и формирование свободного гражданского общества. Он отмечал, в тоже время, что лишение компартии как авангарда рабочего класса властных функций в той исторической обстановке, по его мнению, руководство не могло допустить, поскольку это, как считали «верхи», ослабило бы оперативную способность руководить процессами в обществе и «привело бы к оживлению контрреволюции». Биланджич считал, что объективным критерием готовности общества к принятию самоуправленческих идей должно было стать формирование гражданского общества без догматических шаблонов, в котором человек мог бы свободно мыслить и выражать свои взгляды. Это касалось всех сфер жизни общества — от экономики и политики до образования, науки и культуры. Вместо закрытости и автаркии, в которой пребывало югославское общество, необходимо было сделать его более открытым миру, способствовать интеграции в мировое пространство, поскольку бюрократическая изоляция общества привела бы только к стагнации и вероятным кризисам. В то же время югославская партийная элита считала чересчур быстрое вхождение в «мир» нежелательным, поскольку эти процессы могли бы, по словам Биланджича, создать угрозу начатой индустриализации и тем самым и идее самоуправления, которая в значительной степени зависела от уровня экономического развития страны. В целом, как отмечал автор, ситуацию характеризовала общая отсталость производительных сил, высокая степень конфликтности в обществе, отсутствие какой-либо демократической традиции. Все эти факторы действовали на фоне популяризации грандиозных революционных идей, призывов осуществить «великие идеалы демократического самоуправленческого социализма»[149].

Введение в стране самоуправления югославское руководство рассматривало как реализацию марксистских идей, направленных на демократизацию общества, противопоставляя свою концепцию, как было сформулировано, сталинскому государственно-бюрократическому капитализму. Подробное освещение эта проблема получила в выступлении Тито на VI съезде КПЮ (СКЮ) в ноябре 1952 г. Подняв проблему бюрократизма, которая многократно обсуждалась перед этим в кругу ближайших товарищей по партии и в государственных структурах, он с удовлетворением заявил, что всего за два года руководство страны осознало его опасность и приняло меры к отказу от советской практики, рождающей подобное явление. В целом доклад Тито, как и выступления других представителей партийного руководства, подчеркнуто противопоставляли новую югославскую теорию «аутентичного» марксизма советской бюрократической модели. За явной антисталинской фразеологией и планами реформ стояла четко сформулированная задача: как можно доходчивее донести до югославского общества, а также сочувствующих югославским реформам западных политиков, частично спонсировавших Югославию, а в начале 1950-х ставших их косвенными союзниками, цели и содержание новой политики руководства КПЮ — начало отхода от догматического советского социализма. Тито назвал сталинский режим в своем выступлении контрреволюционным, а Джилас под овации присутствовавших сравнил ситуацию в Югославии с революцией в России 1917 г. На съезде было подчеркнуто, что КПЮ/ СКЮ отказывается от сталинской концепции, согласно которой общественные организации и органы управления государства должны выполнять партийные решения по принципу «трансмиссии» («приводных ремней»). Отвергая эту концепцию, компартия Югославии отвергала и практику навязывания государственным органам своих решений административными методами. Вместо этого она должна была аргументировать свои позиции, убеждая и отстаивая их правоту[150]. Эта громкая декларация во многом ей и осталась, СКЮ, так или иначе, не смогла отказаться от прямого, а чаще «ручного» управления государством.

Дальнейшее развитие югославского самоуправления фактически до распада Югославии как федерального государства представляло собой непрерывный законотворческий процесс. В 1950-е — 1970-е годы было принято большое число различных нормативных актов, регулирующих отношения рабочих коллективов, предприятий и государства. Принятый в январе 1953 г. Конституционный закон подтвердил, что основу общественного и политического строя Югославии составляет общественная собственность на средства производства, а также самоуправление трудового народа на производстве, в общине, городе и на местном уровне[151]. В 1954 г. центральные власти приняли важное постановление, направленное на снятие ограничений с предприятий в области экономических отношений различных хозяйственных субъектов, что явилось продолжением самоуправленческих реформ, призванных дать дополнительный импульс югославской экономике. Биланджич писал, что принятые меры касались двух аспектов: было разрешено свободно продавать средства производства (оборудование, машины и др.), а также были созданы государственные инвестиционные фонды (ГИФ). До этих нововведений государство единолично располагало средствами производства, которые были исключены из товарно-денежного обращения. Предприятия не имели права распоряжаться основными средствами. Преобладало мнение, что средства производства не могут находиться в свободном распоряжении трудовых коллективов, поскольку «они являются собственностью всей социальной общности». Кидрич, стремившийся поддерживать баланс между декларируемой им новой теорией и всё еще социалистическими принципами в экономике, с одной стороны, и императивами свободного рынка, с другой, постоянно подчеркивал данный аспект предстоящих экономических реформ в Югославии, говоря о том, что госсобственность является общенародной. Однако, как отмечал Биланджич, для руководства становилось все более очевидным, что режим государственного управления основными фондами противоречит принципам рабочего самоуправления, что это противоречие экономически нерационально. Невозможно было создавать более свободный рынок и при этом исключать базовые средства из свободного обращения, то есть покупки и продажи. Практика постоянно подтверждала, что страх перед свободным рынком не был оправдан. Напротив, становилось все более понятным, что он является важным условием более рациональной экономики и самоуправления[152]. Предоставленная предприятиям возможность свободной продажи и покупки средств производства в соответствии со своими потребностями делала экономическую жизнь более динамичной, более гибкой, рациональной. Другим важным вопросом была система расширенного воспроизводства, и здесь возникал вопрос о роли банков, и в частности, крупных банков. Сторонники более свободных рыночных отношений отстаивали точку зрения, согласно которой разрешалось свободное передвижение социального «капитала» на основе превращения банков из учреждений по выдаче кредитов коммерческим организациям, аккумулирующим свободные средства и размещающие их в соответствии с потребностями экономики, в институты, существующие за счет правильного отношения к бизнесу. Автор отмечал, что эти взгляды были аналогичны концепции, заложенной в реформу банковской системы, реализованную в начале 1965 г. Однако в 1954 г. такие подходы были отвергнуты под тем предлогом, что их реализация стала бы шагом назад. «Разве это не означало бы начала действия законов капитализма», — задавался риторическим для себя вопросом Милентие Попович, министр внешней торговли и финансов в 1953 г. Проблема была решена компромиссным путем. Средства, собранные за счет процентов по основным средствам и из других источников, поступали в так называемый Общеюгославский инвестиционный фонд (ОИФ) и использовались для кредитования инвестиций в социальную сферу. Подобные инвестиционные фонды были созданы в республиках и на местном уровне.

Средства инвестиционных фондов предоставлялись в виде кредитов тем инвесторам, которые предложили лучшие условия. Как отмечал Биланджич, путем формирования федеральных, республиканских и местных инвестиционных фондов, просуществовавших в полном объеме 11 лет, была удачно найдена форма, при которой государство сосредоточило в своих руках примерно три четверти всех фондов для инвестиций. Таким образом, государство располагало сравнительно мощным социальным «капиталом», сохранив свою доминирующую роль финансовой сфере. Биланджич в связи с этим заключает, что таким образом радикальные идеи Кидрича не были восприняты на VI съезде партии[153].

Система, созданная в 1954 г., сохранялась до экономической реформы 1965 г. По спорному мнению Биланджича, введенная в 1954 г. экономическая система препятствовала усилению самостоятельности предприятий, расширению рыночного механизма и развитию рабочего самоуправления. Хронологически это совпало с наступлением на либерализм («случай Джиласа»), остановкой процесса сближения с Западом, первыми признаками нормализации отношений с СССР.

Биланджич считал, что одна из причин замедления процесса деэтатизации и возникновения «деформаций» в югославской экономике была связана с опасением партийного руководства, что все более свободная экономическая деятельность, несмотря на положительные моменты (усиление инициативы трудовых коллективов, увеличение производства, расширение ассортимента и улучшение качества продукции), приведет к «оживлению частнокапиталистических сил». Кроме того, в условиях более свободных товарно-денежных отношений и большей самостоятельности социалистических предприятий «появились бы различные формы предпринимательства и отношений в обществе, которые стали бы отчасти напоминать капиталистические»[154].

На Брионском пленуме ЦК СКЮ в июне 1953 г. Тито заявил, что демократизация и децентрализация привели «в последнее время» к разным явлениям «тревожного характера», которые отдельные авторы оценили как начало процесса замедления и сдерживания либерализации[155]. Спустя полгода Тито выдвинул обвинения против Джиласа. На внеочередном Пленуме ЦК СКЮ в январе 1954 г. позиция Джиласа, изложенная в последних статьях и выступлениях, была охарактеризована как «анархизм», «буржуазный либерализм» и «ревизионизм». Известно, что Джилас, обратившись к анализу практики США и Великобритании, предлагал партийному руководству рассмотреть вопрос о создании в стране двухпартийной политической системы. Возможно, как указал в своей работе Н. Миятов, это было следствием его интенсивного общения в начале 1950-х гг. с британскими лейбористами[156]. Подобная трансформация коммунистического режима не могла отвечать интересам правящей элиты, угрожая её безраздельному господству в стране. В решениях Пленума говорилось о том, что взгляды Джиласа «внесли путаницу в сознание общества и нанесли серьезный ущерб как Союзу коммунистов, так и интересам страны». Кроме этого, он обвинялся в том, что «создал политическую основу для подрыва идейного и организационного единства Союза коммунистов и его ликвидацию», что противоречило политической линии, принятой VI съездом СКЮ[157].

Самоуправление в последующий период продолжало оставаться в центре идеологической повестки КПЮ, как и попытки поддержания его практической составляющей. Партийно-пропагандистские мероприятия, направленные на развитие самоуправленческих институтов, в первую очередь функционирование рабочих советов, продолжались в последующие годы. 27 июня 1957 г. спустя семь лет после принятия Закона о фабриках, состоялся съезд рабочих советов, на котором выступил глава югославских профсоюзов Д. Салаи. Он заявил, что «в нашей стране рабочее самоуправление связано с общественной собственностью на средства производства». Повторяя содержание основных документов, на основе которых в начале 1950 г. создавалась концепция самоуправления, Салаи подчеркнул, что «рабочие советы не являются ни представителями собственника, ни коллективным собственником, но самостоятельно управляют предприятиями от имени общества, которое передает им часть собственности в управление». Съезд принял многостраничную резолюцию, в которой, в частности, говорилось о необходимости усилить роль PC в выработке основных принципов и руководящих указаний для организаций, а УК сделать высшими исполнительными органами рабочих советов[158]. Таким образом было сделано важное уточнение о характере и форме соподчинения PC и УК, представление о которых прежде, как мы видели, было расплывчатым.

В мае 1971 г. в Сараево прошел Второй съезд самоуправления Югославии (таким было его официальное название), спустя 15 лет после первого. На нем выступили Тито и Кардель[159].

Постоянное подтверждение значимости самоуправленческих основ новой югославской государственности и их творческой эволюции, преследующее отчасти и пропагандистские цели, было продолжено и на VII съезде партии весной 1958 г. В Программе СКЮ была развернуто представлена сложившаяся к этому времени концепция политического, социального и экономического развития югославского общества. Седьмой параграф программы был посвящен характеристике политической системы «власти трудящихся», где говорилось, что «общественно-политическую основу социалистической демократии в Югославии представляет рабочее самоуправление, воплощенное в рабочих советах и других самоуправленческих органах производителей…». В разделе о рабочих советах традиционным партийным языком было сказано, что «коммунисты особое внимание уделяют развитию рабочих советов, являющимися демократическими экономико-политическими органами самоуправления, через которые непосредственные производители — в рамках единого общехозяйственного плана и в соответствии с общими интересами содружества, самостоятельно управляют предприятиями сознательно участвуют в развитии производительных сил»[160]. В этом разделе цитировался фрагмент доклада Салаи о рабочих советах на первом съезде PC 27 июня 1957 г. Тема рабочих советов, несмотря на центральное место, отводимое руководством этим органам в югославской политической системе, рассматривалась в администрации ЦК СКЮ еще и как один из элементов общего пропагандистского нарратива.

В конце 1950-х — начале 1960-х годов в Югославии наблюдался значительный экономический рост, его ежегодные темпы выражались двузначным числом, страна находилась в первой пятерке стран с такими показателями. Часть увеличившегося бюджета тратилась на улучшение жизненного стандарта населения. Немалую роль в увеличении его доходов играли и рабочие советы, регулярно ставившие на своих сессиях вопросы о повышении заработной платы и пересмотре тарифов. Однако власти были обеспокоены непропорциональным ростом статей бюджета, расходуемых на потребление. В то же время, несмотря на прокламируемые положительные тенденции развития, не все трудящиеся имели равные потребительские возможности. Аналитики фиксировали значительные различия в доходах разных групп населения. В 1964 г. в ЦК СКЮ признавали, что реальное положение рабочего класса, его условия жизни детально не изучались, в то время как общественная система базировалась на концепции, что «рабочий класс является основной и руководящей силой социализма, главным носителем общественного самоуправления и социалистической демократии и главным носителем власти». В ходе детального анализа ситуации было установлено, что затраты югославов на жилище и питание составляют 75 %, а у рабочих с меньшими доходами эти расходы составляют 90 %. Референт ЦК СКЮ В. Бегович, изучая положение квалифицированных рабочих в Белграде, установил, что 20 % рабочих заявили, что живут хуже, чем до войны и революции. В сообщении, отправленном в Исполком ЦК СКЮ, он, описывая быт рабочих, отмечал, что они живут бедно, в плохих жилищных условиях, питаются, главным образом, хлебом и суррогатным пакетированным супом «Пбдравка» с небольшим количеством картофеля и бобов. Редкостью было появление на семейном столе мяса раз в неделю, а в некоторых семьях мясо вообще покупали только в день зарплаты. Овощи рабочие позволяли себе лишь весной, когда они дешевеют. Почти все семьи обременены долгами. Особое внимание Бегович обратил на жилищные условия, назвав их «нечеловеческими». Многие жили в старых деревянных домах, подвалах и на чердаках. Перспективы решения жилищной проблемы были неясными[161]. На заседании исполкома ЦК СКЮ в феврале 1964 г. Тито обратил внимание на неблагоприятную экономическую ситуацию, рост цен, низкий уровень жизни, особенно среди экономически слабых слоев населения. «Как можно сейчас жить на 15 тыс. динар, что может человек себе позволить, имея на руках такую сумму, в условиях дорогого жилья и высоких цен… Терпеть такое положение дальше невозможно, необходимо срочно принять меры и исправить ситуацию», — заявил Тито. Он также констатировал очевидный разрыв между теорией и практикой рабочего самоуправления, то есть между Законом (от 27.06.1950 г. — А. А.), который он назвал «самым идеальным в мире», и жизнью. Тито также попытался, в партийно-бюрократическом лицемерном стиле, противопоставить роль рабочего и служащего в обществе, указывая на то, что рабочий несет ответственность за всё, а служащий нет, подчеркивая «неустойчивость» этих отношений, называя их «несоциалистическими». Затем он фактически признал, что спустя почти 15 лет после введения самоуправления рабочие не имеют возможности высказать свое мнение в органах управления, где «доминируют разные чиновники, функционеры, директора и т. д.». Рабочие же «главным образом молчат»[162].

Экономическая реформа 1965 г. внесла значительные изменения в хозяйственную жизнь страны, способствовала усилению рыночных тенденций, повышению эффективности производства. Эти реформы сделали экономику более открытой, произошла либерализация цен, был введен твердый курс динара, расширились полномочия и возможности самоуправляемых фирм за счет снижения налогов на них с 60 % до менее 40 %. В то же время в вопросе технологического обеспечения Югославия становилась все более зависимой от иностранного капитала и западных технологий, что было связано с увеличением прямых иностранных инвестиций и появлением фирм, предусматривающих использование собственных технологий в заключаемых с 1965 г. контрактах. С этого времени была разрешена трудовая эмиграция югославских рабочих в Западную Европу, что частично способствовало снижению внутреннего напряжения, но вскоре в стране прошли и первые забастовки. Вместе с тем, одним из негативных для самоуправления результатов реформы стало укрепление власти директорского корпуса на предприятиях, усиление влияния технократов и бюрократического аппарата, сведение к минимуму управленческих функций рабочих советов. Как отмечает российская исследовательница Е.Ю. Гуськова, возникла «реальная опасность превращения самоуправления в фикцию, в нереализованную возможность»[163].

Самоуправленческая теория и практика стала привлекать внимание других стран «народной демократии», в частности Польши и Венгрии, однако в силу специфики их развития, а также под влиянием негативных характеристик этого югославского эксперимента в Москве последний не получил распространения.

Реформы и политика СКЮ в общественной жизни и культуре.

Новая концепция внешней политики

Формирование югославской модели было процессом, охватывавшим все сферы жизни общества, включавшим не только экономику, но и социальные и общественные институты, сферу культуры, внешней политики, в которой шел поиск новых ориентиров. Все предпринимавшиеся в тот период югославским руководством шаги несли на себе отпечаток конфликта с Москвой: в Белграде стремились артикулировать свое негативное отношение к сталинской теории и практике социализма, называя ее искажением марксистско-ленинской теории. Вводимые новации должны были также подчеркнуть роль СКЮ и её руководства в развенчании советского опыта и обозначить возвращение Югославии к истокам социалистической теории, сформулированной Марксом и реализованной на практике, как считали в Белграде, Лениным. Политика Тито и его соратников по ревизии сталинизма носила исключительный характер: ни одна из компартий советского блока не могла себе позволить даже малейшей критики советского режима, не говоря об отказе от проведения согласованного с Москвой политического курса.

Позиция СКЮ, осужденная большинством компартий, нашла поддержку в социалистических партиях и троцкистских группировках в Европе. Они рассматривали вызов Белграда Москве как начало необратимого процесса распада целостной иерархической структуры советского блока и появление нового независимого центра либерального социализма вместо тоталитарной «столицы». Сближение с западной социал-демократией было важным элементом стратегии Белграда в тот период. Избранный югославским руководством антисталинский курс, возникший как ответ на конфликт с Кремлем, воспринимался в странах «народной демократии» как неслыханный вызов первой стране социализма и её лидеру[164].

Воодушевление, вызванное появлением «титоистов-раскольников» в советском блоке спустя всего три года после его возникновения, охватило многих на Западе — от сторонников Тито в правящих кругах до ряда известных деятелей и широкой общественности. В США и Великобритании раскол в коммунистическом лагере рассматривался в контексте холодной войны как элемент, ослабляющий главного противника, дающий возможность использовать Югославию в собственных стратегических планах, а также в идеологической борьбе с коммунизмом. В то же время часть западных политиков и политэмигрантов из Восточной Европы предупреждали, что режим Тито ничем не отличается от советского, а также остается его союзником и проводником интересов Москвы на международной арене. Некоторые авторы из числа сербской эмиграции называли Тито «троянским конем» Кремля[165]. Особенно оживились подобные настроения после смерти Сталина и с началом нормализации советско-югославских отношений.

Культурная сфера в первые послевоенные годы находилась под значительным советским влиянием, воспроизводила принятую в СССР модель культурного строительства: ликвидацию безграмотности, трансляцию идеологически выверенной культурной продукции, активное идеологическое перевоспитание масс, борьбу с буржуазной культурой. Известный югославский (черногорский) поэт, сторонник и проводник соцреализма Радован Зогович в 1946 г., говоря о задачах, стоящих перед югославской литературой, подчеркивал необходимость идейно вооружать людей, показывать им положительные примеры на фоне отрицательных[166]. На V съезде КПЮ в июле 1948 г. руководивший агитпропом Джилас в докладе об агитационно-пропагандистской работе подверг критике «антигуманное» буржуазное творчество, указывал на его далекий от реализма характер[167]. Однако уже в 1951 г., согласно статистике, 53 % зрителей белградских кинотеатров предпочитали американские фильмы и только чуть больше 2 % советские. Во второй половине 1948 г. прекратилась трансляция советской музыки по радио, но заменила ее не американская, как можно было ожидать по довоенной традиции, а французская и итальянская, а также произведения югославских композиторов[168].

На 4-й сессии ЦК компартии Словении в марте 1950 г. Б. Кидрич, указав на господство «мелкобуржуазной стихии», констатировал: «Мы не можем быть удовлетворены состоянием культуры в республике». В то же время он отметил, что «агитпроп» — составляющий элемент в сегодняшней культурной ситуации не может удовлетворить руководство, поскольку от партии мы можем, как он считал, «требовать больше, чем от людей, которые к нам пришли»[169]. Кидрич призывал трезво оценивать состояние культуры в стране, где происходят, по сути, революционные события. Он заметил, что необходимо понимать ситуацию, в которой невозможно создание шедевров «в течение ночи». Кидрич говорил о недопустимости диктата в литературном творчестве: нельзя призывать к созданию произведения на заданную тему, нельзя плохого писателя «объявлять» хорошим. Однако как коммунист он не мог отказаться и от соответствующих рекомендаций, призвав к развитию критической марксисткой эссеистики, которая бы «поднимала проблемы культуры в стране», исследовала бы её на марксистской основе. Предлагая отказаться от партийного диктата, Кидрич в то же время сетовал на то, что в современной культуре и литературе не представлен словенский рабочий класс, решивший в ходе народно-освободительной борьбы «словенский национальный вопрос» и составляющий 56 % населения республики. В словенской литературе представлен «страдающий» интеллигент и есть крестьянин, но нет рабочего. Так же, по его мнению, обстояло дело в живописи, в скульптуре и в других сферах творчества[170]. Завершая свои рассуждения на тему преодоления «застоя» в литературе и искусстве, Кидрич вновь подчеркнул необходимость опираться на марксистскую эссеистику, которая «проложит путь появлению таких людей, которые заполнят пустоту в нашем искусстве». Он был уверен, что уместная и справедливая критика, как и «критическая марксистская эссеистика», смогут «проторить путь нашему новому искусству». При этом Кидрич считал, что если подготовить новое искусство идеологически, то сама собой отпадет необходимость, как он выразился, в «сектантской глупости», которая может привести только к догматизму, к приказу писателю, что и как он должен писать, или, как говорил его оппонент хорватский писатель Братко Крефт, чтобы «кто-то должен был написать рассказ об улитке». Кидрич справедливо полагал, что искусство по своей природе не терпит никакой диктатуры, так как она тормозит ее развитие[171]. Как мы видим, югославское руководство в начале 1950-х годов еще не было готово в достаточной степени к принятию новых требований к культурной политике, колеблясь между очевидным условием свободы творчества и необходимостью сохранения её марксистского идеологического содержания.

Репрессии против деятелей культуры, отказавшихся принять коммунистический режим новой Югославии и выступавших с его критикой, приобретали систематический характер. В 1948 г. на 15 лет был отправлен в тюрьму, приобретший позднее известность сербский писатель Борислав Пекич[172]. После разрыва с Москвой предпринимались осторожные попытки отказа от советской практики, признававшей лишь одобренные партийной верхушкой, а зачастую лично Сталиным образцы. Как писал Б. Петранович, политическая сфера имела абсолютное господство до 1949 г. над эстетикой, но по мере изучения анатомии советского общества и собственной бюрократии оно постепенно начало исчезать. Политические рамки событий не могли не дать обнадеживающих стимулов художникам, стремящихся к более смелому анализу, но, с другой стороны, политические события ограничивали свободу творчества теми границами, которые определялись партией. Пропаганда свободы творчества исключала преобладание и легитимность плюрализма мнений. Под свободой мысли понималась лишь та, которая не вступала в противоречие со взглядами и оценками партии[173].

Борьба против сталинизма не могла ограничиваться только пропагандистскими декларациями: следовало принять развернутую программу культурной перестройки, в которой заимствованный ранее советский политико-идеологический и культурный нарратив был бы полностью отринут. Инициатива руководства партии по либерализации культурного и интеллектуального творчества объяснялась пониманием того, что это было естественным требованием для успешной реализации проекта под названием «самоуправление». Первым и осторожным шагом партии стало «разрешение», прозвучавшее в выступлении Джил аса на 4-ом пленуме ЦК КПЮ 3–4 июня 1951 г. и адресованное членам партии и общественности, в котором они освобождались от обязательного изучения речей и статей партийных лидеров и установки следовать им в качестве директив. Обязательными оставались только резолюции, декларации и документы партийных форумов. Призыв к свободной дискуссии о социальных проблемах, прозвучавший на пленуме, мог быть использован интеллектуалами, как считал Биланджич, в силу специфики их профессии и социальной активности[174].

В 1952 г. М. Крлежа, выступая на съезде литераторов с позиции писателя, более 20 лет боровшегося против «инструментализации литературы со стороны коммунистов, особенно в СССР», оказал серьезную поддержку Тито в его конфликте со сталинизмом. Писатель выразил надежду, что эта его борьба приведет к синтезу «революции и искусства». В то же время он, выступая за полную свободу творчества, как в содержательном, так и в эстетическом смысле, был противником правых тенденций, включая и декадентские явления на Западе. Крлежа в известном смысле повторял логику партии, следующей стратегии «третьего выбора — ни Восток, ни Запад»[175].

В основе программы культурной трансформации лежало стремление ограничить или даже полностью отойти от трансляции текущего советского культурного контента в литературе, кинематографе, музыке, за исключением классических образцов, от заимствования советских методов, клише и шаблонов, подчеркивалась необходимость возвращения к национальным традициям и восстановления существовавших ранее контактов с Западом в различных областях культуры. Главным было принципиальное решение партийного руководства предоставить художественной интеллигенции возможность реализовать свои мечты о свободном творчестве. Однако при этом постоянно подчеркивалось, что это прерогатива той части интеллигенции, которая смогла усвоить идеи социализма[176]. Идя на этот шаг, руководящая «верхушка» соглашалась лишь на дозированное, цензурированное «проникновение» западной культуры в югославскую, что подчеркивалось в принятых в тот период многочисленных партийных документах. Последующий период — вторая половина 1950-х — начало 1960-х годов — характеризовался постоянной полемикой интеллигенции и партийных органов по вопросу о расширении «списка» дозволенного. В 1955 г. было разрешено основать два журнала — Савременик («Современник») и Дело («Дело»). Вокруг первого объединились писатели-реалисты, а второго — модернисты.[177] Предметом острых споров стали переводы произведений западных авторов, кинопрокат, трансляция музыки, внедрение новых методов в образование и преподавание научных дисциплин, развитие социологии и политологии. Однако такие области, как исторические науки, особенно новейшая история, оставались в сфере жесткого партийного контроля: ученые должны были в своих исследованиях следовать спущенным сверху формулировкам и концепциям. Проблематика советско-югославского конфликта трактовалась однозначно как смелый вызов югославского руководства во главе с Тито Сталину и советской политике. Истоки конфликта предлагалось датировать периодом национально-освободительной борьбы югославских коммунистов с оккупантами и их пособниками в годы войны.

Москва в тот период не могла по понятным причинам влиять на политику СКЮ в сфере культуры, но позднее постоянно пыталась критиковать югославское руководство за излишнюю свободу СМИ в стране[178]. Советская сторона сконцентрировала внимание на коррекции партийного курса СКЮ, надеясь на то, что ей удастся вернуть ее в лагерь социалистических стран, в русло традиционных представлений о марксизме, в том числе в области культуры, которых придерживались кремлевские теоретики.

Культурный процесс в Югославии во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов можно охарактеризовать как поиск и сохранение национальной идентичности в условиях расширявшихся контактов с Западом. Общество, в первую очередь интеллектуальная и художественная элита, находясь еще под частичным партийным контролем, восстанавливало прежние связи с миром. В середине 1960-х годов югославы получили возможность выезжать за рубеж, что одним позволяло решать вопросы трудоустройства, а другим знакомиться с лучшими образцами западноевропейского культуры. В то же время сравнительно низкий общий образовательный и культурный уровень населения, особенно тех, кто в годы ускоренной индустриализации переехал из слаборазвитых сельских южных районов в города, обусловил готовность к восприятию культурных шаблонов, китчевых и вульгаризированных образцов западной, в первую очередь американской, культуры. Эта тенденция получила продолжение и в 1970-е — 1980-е годы. С другой стороны, такие жанры, как народная балканская песня и танец, укорененные в национальной культуре, компенсировали тотальное распространение западной популярной культуры, становясь в ряде случаев своего рода преградой на его пути. Позднее эту роль взял на себя национальный кинематограф.

Процесс формирования самоуправленческой модели проходил в тесной связи с поиском югославским руководством новой внешнеполитической линии. В годы конфликта с Москвой произошло сближение Югославии с Западом, прежде всего с США, которые рассчитывали в условиях холодной войны получить еще одного союзника в Восточном Средиземноморье, объединив в один блок Грецию, Турцию и Югославию. Эти расчеты американское руководство строило и регулировало на основе массированной экономической, финансовой и военной помощи Югославии. Значительная помощь США и их союзников помогла во многом решить проблемы югославской экономики 1950-х годов, о чем югославы с благодарностью говорили на 7-м съезде СКЮ весной 1958 г.[179]. В годы тесных контактов Югославии с Западом, а затем и с началом процесса нормализации отношений Белграда с советским блоком американская администрация сообщала югославскому руководству о своей готовности принять осторожное возобновление Югославией связей с Москвой и восточноевропейскими странами, при условии сохранения при этом на прежнем уровне контактов с Западом. В Вашингтоне также предполагали, что югославское руководство останется верным заключенным ранее договоренностям об отказе от вхождения в военно-политический союз с Москвой[180]. Белград, строго придерживаясь своего идеологического выбора, вынужден был в этих условиях маневрировать, поскольку обстоятельства вплоть до 1953 г. складывались не в пользу Югославии: сохранялась, как было уверено югославское руководство, реальная угроза ее территориальной целостности. Эти опасения были наиболее серьезными осенью 1949 г., когда Тито распорядился о начале мобилизационных мероприятий, переносе части промышленных предприятий из приграничных районов на запад, увеличении оборонных расходов[181]. В начале 1950-х гг. британская дипломатия постоянно сообщала в Белград о военных маневрах в Венгрии, Румынии и Болгарии вблизи границ с Югославией, подогревая опасения югославского руководства. Они описывали возможную стратегию Москвы как подготовку восстания в Югославии, вслед за которым ее соседи окажут военную помощь восставшим[182].

Тито и его соратники в конце 1940-х годов избирают тактику опоры на ООН и все более широких контактов с США, при которой, как им казалось и как их убедил Вашингтон, в условиях агрессивных намерений восточных соседей они могли рассчитывать на широкую международную поддержку в своей борьбе. В то же время югославское руководство, исходя из необходимости преодоления экономической и политической изоляции, возникшей в результате конфликта с СССР, с начала 1950-х годов переходит к активному сотрудничеству с США и их союзниками, получает экономическую и военную помощь. Белград, тщательно оговаривая условия своего участия, идет на создание в 1953–1954 гг. Балканского пакта с Турцией и Грецией. Двойственный характер заключенного союза, в котором американцы, в первую очередь, видели военный аспект, а югославская сторона постоянно настаивала на его экономическом и культурно-гуманитарном содержании, стал очевиден в период нормализации отношений с Москвой[183]. Югославское руководство уже в эти годы понимало, что тесный союз с США грозит установлением в лучшем случае отношений типа «патрон-клиент» и в такой обстановке постепенно начинает поиск внешнеполитического курса, который привел к оформлению будущей югославской внешнеполитической концепции внеблоковой политики. Контакты со странами, освобождавшимися от колониальной зависимости, такими как Индия, Индонезия, Бирма, Эфиопия и другими, позволили Белграду начать поиск альтернативного курса внешней политики, отвечавшего его идеологической природе[184]. Тито, который после смерти Сталина, почувствовав известное «облегчение» от тревожного синдрома угрозы с Востока, решил ограничить влияние США на югославскую политику и ввести помощь от них в определенные рамки, заявляя, по словам Джиласа, «что без независимой внешней политики нет подлинной независимости»[185]. Югославские дипломаты и политики в контактах с советскими коллегами стремились заверить их, что Балканский пакт не имеет антисоветской направленности и был заключен в период тесных отношений с США и реальных опасений агрессии с Востока[186].

* * *

Первые шаги, предпринятые югославским руководством в конце 1940-х — начале 1950-х годов по оформлению новой общественно-политической и экономической концепции социализма, стали возможны только в условиях разрыва отношений с СССР. Во многом начатые реформы, особенно на первом этапе, имели декларативный характер, были рассчитаны на противопоставление новой «аутентичной» югославской концепции советской, как подчеркивалось, сталинской, практике. В центре новой модели самоуправления оказались рабочие советы, призванные стать ее сутью. В теории советы должны были взять на себя управление производством, но, как мы видели, на практике этот замысел тормозился недостаточно продуманным механизмом его реализации. Рабочие, ориентированные на выполнение своих прямых обязанностей на производстве, не могли принимать полноценное участие в работе советов, соответствовать необходимым требованиям компетенции. Попытки партийных и профсоюзных органов организовать своего рода курсы «повышения квалификации» не приводили к желаемым результатам: рабочие зачастую не понимали сути производственного процесса, его коммерческой составляющей, демонстрируя заинтересованность только в получении новых, выгодных тарифных планов, позволявших получить пристойную заработную плату. Тесно связанное с этим требование повышения производительности труда часто игнорировалось ссылками на отсутствие соответствующей технической, современной базы, неверную политику дирекции. Вместе с тем руководство СКЮ в последующие годы продолжило курс на совершенствование самоуправленческих органов. Процесс законотворчества был непрерывным, напоминавшим, как иногда говорилось на партийных форумах, «перманентную революцию», что отчасти было справедливо. Самоуправленческая модель, несомненно, была движущим фактором социально-экономического развития Югославии в последующие годы, но еще более важным было её включение в европейское разделение труда, кооперация с иностранными компаниями, получение новых технологий, появление на национальном рынке новых совместных компаний, значительные западные инвестиции. Этим Югославия выгодно отличалась от своих социалистических соседей, нередко с завистью следивших за её успехами. Экономика страны росла довольно высокими темпами, несмотря на все сложности внутренней обстановки, постоянное обострение национальной проблемы в 1970-е годы. Сумма разновеликих факторов в их комбинации позволила вывести авторитарную, коммунистическую Югославию в число стран с развивающейся экономикой и режимом, претендующим на свое, как казалось Тито, законное место в европейском демократическом сообществе. Тито стал лидером Движения неприсоединения, получив широкое признание в мире. Любые попытки югославских коммунистов осуществить этот эксперимент, оставаясь в советском блоке, были бы лишены перспективы.

Реформы Тито могли быть реализованы только в отсутствие прямого контроля со стороны Москвы. Постсталинская нормализация советско-югославских отношений, визит Хрущёва в Белград в 1955 г. и подписание Декларации были легитимацией югославского режима в глазах стран «народной демократии» и шире, мирового коммунистического движения. Еще большее воздействие в этом направлении оказал XX съезд КПСС и осуждение культа личности Сталина. Стоит помнить, что разрыв Тито-Сталин, не означал отхода Югославии от генеральной линии строительства социализма в его фактически сталинском варианте, однопартийной персоналистской автократии — там Сталин, здесь Тито, мягкий реформатор, почти демократ. Речь не шла о смене режима на некий либеральный, демократический. Менялись только декорации, но суть режима оставалась прежней. Тито, однако, в период жесткого противостояния с Кремлем и сближения с Западом, в 1950–1953 гг., вынужден был маневрировать и демонстрировать Западу готовность вводить некоторые элементы управления, которые там могли трактовать как некую тенденцию режима в сторону либерализации и демократизации. В русле этого маневрирования находилась готовность Тито терпеть «демократические» или либеральные манифестации М. Джиласа, завершившиеся на начальном этапе нормализации с СССР — вектор политики менялся от конфронтации с Москвой к поиску баланса между Востоком и Западом. Можно считать, что ускоренное введение рабочего самоуправления также было мотивировано в значительной степени стремлением показать западным правящим элитам готовность к эволюции режима в сторону европейских социал-демократических стандартов управления. Ориентация внешней политики на неприсоединение возникает уже в середине 1950-х годов как желание выйти из жесткой привязки к одному из блоков. США хотели бы сохранения и продолжения югославского дистанцирования от Москвы и советского блока, в то время как Белград рассчитывал сохранить равные отношения и с Америкой и СССР, где советское руководство настойчиво стремилось вернуть Югославию в социалистический лагерь.

Глава II

БОЛГАРИЯ И ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА

В условиях начавшегося в 1948 г. конфликта между Москвой и Белградом югославские коммунисты не только сформулировали и развивали, но и воплощали в жизнь концепцию перехода к социализму своим путем, под лозунгом «назад к Марксу». Отвергнув советскую модель и предложив вариант «самоуправленческого социализма», югославское руководство испытывало сильное давление и острую критику со стороны «социалистического лагеря». Соседняя Болгария, связи Белграда с которой были обременены спорным македонским вопросом, занимала в этой полемике особое место. Под воздействием ситуативного фактора болгаро-югославские отношения развивались и эволюционировали, подчас в полярном проявлении, что, безусловно, влияло на оценки и восприятие югославской модели социализма в Болгарии.

Болгария и югославский пример на этапе «позднего сталинизма»: между «национальным путем» к социализму и советской моделью

Государственный переворот 9 сентября 1944 г. в Болгарии был осуществлен под лозунгами Отечественного фронта (ОФ), программа которого оценивалась ее авторами как документ, наиболее полно отвечающий «правильно понятым интересам и стремлениям болгарского народа». Положения программы отражали достигнутый в рамках ОФ компромисс, сочетая антифашистские установки, некоторые буржуазно-демократические задачи и отдельные антикапиталистические требования, облеченные в форму мелкобуржуазных реформистских лозунгов[187]. Современная болгарская историография признает, что «за умеренными по характеру, на первый взгляд, общими формулировками скрывались большие потенциальные возможности ориентации на социалистические цели»[188]. Поскольку в программе вопрос о социализме не ставился, то тем более не упоминался и единственный на то время в политической практике советский образец. Разумеется, болгарские коммунисты от своей стратегической цели не отказывались, имелись в партии и сторонники немедленного установления советской власти, используя пребывание в Болгарии Красной Армии. Однако подобные настроения не были определяющими и, кроме того, по советам Москвы, решительно пресекались как не соответствовавшие общим целям и задачам антигитлеровской коалиции и реальной обстановке в стране. В целом руководство БРП(к) исходило из возможности постепенного продвижения к социализму, верша «всенародное дело», через коалицию левоориентированных политических сил, существование которой было рассчитано на длительный период.

Большое значение для болгарских коммунистов приобретал ход событий в соседней Югославии, на территории которой к середине мая 1945 г. вместе с военными действиями против немцев завершилась гражданская война и фактически была установлена власть коммунистов. Начавшиеся процессы формирования политического механизма, основой которого являлись комитеты Народного фронта (НФ), частью югославских партийных теоретиков и ученых увязывались с идеей самоуправления как характерной чертой югославской революции[189]. В экономике постепенно складывался государственный сектор, в который входили оказавшиеся в руках рабочих хозяйственные предприятия на освобожденных территориях. Это не противоречило стратегической цели югославских коммунистов — переходу к являвшейся примером советской общественно-политической и экономической модели, причем данная перспектива представлялась не столь отдаленной. Один из руководителей КПЮ Андрия Хебранг еще в январе 1945 г., докладывая в Москве о положении в Югославии, назвал главным достижением компартии создание возможностей провести, «при благоприятных условиях», выборы в Советы и установить новые (читай: социалистические. — Т. В.) порядки. Более того, Хебранг подчеркнул, что для этого в стране «не имеется каких-либо крупных препятствий» и сделать это можно будет «очень легко». Указал он и на возможности компартии «держать в узде» частный сектор, то есть влиять на его расширение или сужение, что при наличии государственной собственности меняло, по словам Хебранга, характер страны, не позволяло считать ее «чисто капиталистической». Особое значение придавал докладчик восстановлению профсоюзов («их роль в нашей стране будет очень велика») как основному оплоту партии в процессе роста ее политического влияния и экономического обновления Югославии[190].

В конце 1945 г. югославские коммунисты предприняли важные шаги по намеченному ими пути преобразований. Проведенные 11 ноября выборы в Учредительную скупщину принесли победу Народному фронту (оставим за скобками доказанные современными исследованиями факты фальсификации результатов волеизъявления и давления на избирателей). 29 ноября парламент принял декларацию о ликвидации монархии и провозглашении Федеративной Народной Республики Югославии (ФНРЮ). Конституция нового государства, утвержденная Скупщиной 31 января 1946 г., была составлена по образцу действовавшей советской («сталинской») конституции 1936 г. Перед новой властью открылась возможность продолжить, теперь уже на легитимной основе, фактическую реализацию своих планов в соответствии с советской моделью, хотя из тактических соображений открыто об этом не говорилось. Но, как отмечено в историографии, соединение доктринальных убеждений югославских руководителей, их веры в «эталонность» советской модели с собственным практическим опытом действий в условиях острой поляризации общества и жесткого противостояния масштабной гражданской войны породило соблазн принять на послевоенном этапе ускоренные темпы преобразований и использовать радикально-тоталитарные методы действия. Это обстоятельство придавало облику новой власти выраженные «сталинистские» черты[191].

Советское руководство в то время придерживалось установки на мирный переход к социализму «национальными путями», минуя советскую систему и диктатуру пролетариата. Сталин настойчиво подчеркивал это в беседах с чехословацкими и польскими политиками К. Готвальдом, Б. Берутом, Э. Осубка-Моравским в мае и июле 1946 г., а в августе в интервью официозу британской Лейбористской партии Daily Herald («Ежедневный вестник») указал и на опыт английского «парламентского» социализма и его мирный характер, с той существенной оговоркой, что английский путь — это «более длительный процесс»[192]. Примечательно, что, беседуя с поляками и чехами, Сталин назвал Югославию в числе стран, власть в которых, названная им «особой» демократией, «приближает… к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя»[193]. (Здесь и далее курсив мой. — Т. В.).

Поддержка Москвой концепции народной демократии как альтернативной переходной формы к новому общественному строю не противоречила конечной цели — созданию в советской сфере влияния социалистической социально-экономической и политической системы по примеру СССР. Речь, однако, шла о перспективе, об отсрочке «советского социализма», что обусловливалось геостратегическими задачами — намерениями Москвы сохранить в мирное время сотрудничество в рамках антигитлеровской коалиции, сформировать эффективную систему международной безопасности.

Из всех стран советской сферы влияния югославские политические реалии более других импонировали Москве. Народно-освободительные комитеты имели много схожего с Советами. Программа массовой организации — Народного фронта фактически не отличалась от программы коммунистов. Конституция отразила влияние советского Основного закона, особенно на решение национального вопроса путем создания федеративной системы. Первый экономический план югославов был составлен в форме пятилетнего плана индустриализации и развития, который напоминал первую советскую пятилетку. В концепциях югославских коммунистов соединялись идеи Ленина и Сталина, программные положения раннего («революционного») большевизма[194] и опыт последующих лет развития советского строя. Исходя из этого, югославский деятель Милован Джилас имел все основания заявить Сталину весной 1945 г., что в стране «по сути, существует советский тип правления»[195].

В Болгарии концепция народной демократии в отличном от югославского ясно выраженном «коалиционном» варианте последовательно реализовывалась вплоть до середины 1948 г.[196]. Ее принципиальная переоценка произошла под влиянием внешнего фактора.

В первой половине 1947 г. резко осложнилась международная обстановка. Вопреки расчетам советского руководства на возникновение в США экономического кризиса и переход к изоляционистской политике, исключавшей интерес к европейским делам, Вашингтон взял курс на усиление своего экономического влияния на старом континенте. Восточноевропейский регион рассматривался как плацдарм для американского наступления в Европе в целом, что вызвало резкую реакцию советской стороны и обострило отношения между вчерашними союзниками. При этом главным раздражителем для Москвы стал экономический фактор — угроза отрыва Восточной Европы от советской зоны интересов путем реализации плана Маршалла (июнь 1947 г.). Политический фактор — зафиксированный в марте 1947 г. в соответствии с доктриной Трумэна поворот от соперничества-партнерства с СССР к противостоянию с ним — был воспринят советским руководством более спокойно[197]. Именно план Маршалла явился толчком к усилению связей Москвы с компартиями советской сферы влияния и приданию этим связям формы монопольного контроля над ними[198]. Ситуация осложнялась нерешенным германским вопросом, неурегулированностью положения на азиатском континенте (в Корее, Японии, Китае), где развитие событий было чревато неожиданными осложнениями и требовало пристального внимания Москвы. Боязнью получить уже в мирное время два фронта борьбы с Западом, в первую очередь с США, было продиктовано намерение советского руководства сохранить баланс сил в послевоенной Европе на основе биполярной структуры мира. В условиях оформлявшейся изоляции советской сферы влияния возник замысел подтолкнуть входившие в нее страны к построению идентичного советскому «социализма», независимо от степени их зрелости и уровня развития. Югославский опыт и его осмысление приобретали, в связи с этим, особое значение.

На этапе подготовки совещания европейских коммунистических партий в Польше, на котором в сентябре 1947 г. было создано Информационное бюро коммунистических партий — Коминформ, организаторы предприняли попытку обобщить этот опыт. В Отделе внешней политики (ОВП) ЦК ВКП(б), вероятнее всего, в конце августа 1947 г., была подготовлена информационная записка «О современном экономическом и политическом положении Югославии». Ее авторы в целом высоко оценили роль и успехи компартии в военное время, отметили несомненные достижения в установлении и укреплении коммунистической власти и социально-экономическом развитии. Критические замечания в осторожной форме касались лишь некоторых вопросов внешней политики (Триест), отношений с другими компартиями и внутренних порядков в КПЮ. В частности, отмечалась тенденция играть роль «руководящей партии» на Балканах. В качестве примера указывалось на критику югославами проекта болгарской конституции 1947 г. Югославскую сторону обеспокоило отсутствие в документе упоминания о македонцах и их особых правах. В проекте отмечалось, что «национальные меньшинства имеют право обучаться на своем родном языке и развивать свою национальную культуру», но изучение болгарского языка признавалось обязательным. Позднее эта формулировка вошла в статью 79 Конституции[199]. В Белграде ее расценили как ущемление прав македонского народа и отступление от прежнего курса на создание культурной автономии в болгарской части Македонии — Пиринском крае с перспективой его объединения с Народной Республикой Македонией (НРМ) в составе федеративной Югославии. Упрек имел под собой определенные основания (в материалах Политбюро ЦК БРП(к) середины марта 1947 г. указывалось на наличие македонского национального меньшинства в Пиринской Македонии[200]) и был тем более весомым, что совет об автономии края исходил от Сталина. Правда, ко времени работы над запиской вопрос о Македонии уже несколько сгладился: в конце июля — начале августа 1947 г. были подписаны болгаро-югославские договоренности, согласно которым в Пиринском крае должны были активно распространяться и поддерживаться македонский язык и культура, хотя сам край оставался под полной юрисдикцией Болгарии вплоть до решения вопроса о его объединении с НРМ[201]. Тем не менее, в записке ОВП ЦК ВКП(б) именно позиция Белграда по македонскому вопросу характеризовалась, как подтверждение намерения югославского руководства поставить КПЮ над другими компартиями. Что касается замечаний по организационным вопросам, то они сводились к отсутствию «полнокровной партийной работы», регулярных заседаний ЦК. Указывалось на особую роль узкого круга партийных руководителей (Тито, Кардель, Ранкович, Джилас), решавших важнейшие задачи дня и определявших перспективы развития. Отмечалось также, что до сих пор не был проведен съезд КПЮ[202].

В принципе, прозвучавшие замечания не стали открытием: советской стороне и ранее было хорошо известно, что в деятельности КПЮ после войны фактически сохранялись формы и приемы конспиративной работы (открыто от имени руководства партии выступал, по обыкновению, только Джилас), члены КПЮ свою принадлежность к партии не афишировали, о деятельности партийных органов и их местопребывании не сообщалось. Прежде в Москве признавали и «своеобразную тактическую линию» КПЮ, согласно которой партия выступала от имени НФ. Однако вплоть до января 1948 г. деятельность югославских коммунистов позитивно оценивалась не только в советских пропагандистских материалах, опубликованных в печати, но и в закрытых документах аппарата ЦК ВКП(б). Указанная выше записка с критическими «вкраплениями» фактически являлась исключением.

На совещании представителей коммунистических и рабочих партий, открывшемся 22 сентября 1947 г. в Шклярской Порембе (Польша), делегаты от партий-участниц выступили с информационными докладами. Москва узнавала об их содержании из ежедневных шифртелеграмм Жданова («Сергеева») и Маленкова («Борисова») Сталину («Филиппову»), Югославские делегаты Эдвард Кардель и Милован Джилас сообщили, что их страна «вступила на путь создания прочного фундамента для строительства социализма и окончательной ликвидации капиталистических элементов в стране, особенно в деревне». Весной 1947 г. было заявлено о непосредственном переходе к «строительству социализма», и в апреле месяце югославы приступили к реализации первого пятилетнего плана, в основу которого была заложена сталинская схема индустриализации с основным упором на тяжелую промышленность. Обрисовывая задачи пятилетки, Кардель подчеркнул, что югославы используют советский опыт «во всём». Особый упор он сделал на следовании советской практике при создании государственного аппарата, а задачу укрепления народных комитетов и всей системы народной власти охарактеризовал как «дальнейшее укрепление принципов советской демократии, лежащих в основе нашей народной власти»[203].

Надо ли удивляться, что югославские доклады произвели на Жданова и Маленкова «очень хорошее впечатление»?[204]. Советское руководство убедилось, что идеологические установки и политическая практика югославов характеризовались особым революционным радикализмом и наибольшей ориентацией на советскую модель[205].

Что касается доклада болгарской делегации (конспект был составлен находившимся в Москве на лечении Георгием Димитровым и согласован с болгарскими делегатами на совещании Вылко Червенковым и Владимиром Поптомовым), то он был оценен советскими представителями на совещании как «средний по качеству и политическому уровню»[206]. Думается, на то имелись объективные причины: болгары, следуя концепции народной демократии, занимали умеренную позицию с учетом конкретной обстановки в стране и в своей практической деятельности значительно отставали от Югославии. В выступлении Червенкова были охарактеризованы основные черты болгарского варианта народно-демократической модели и предстоящие задачи: сохранение «во что бы то ни стало» национальной независимости и государственного суверенитета страны (на совещании участникам дали понять, что опасность исходила от «англосаксонского блока»), вечная дружба с СССР, «братский союз» и «тесное сближение» с новой Югославией, укрепление дружбы со всеми славянскими народами и другими демократическими государствами, консолидация Отечественного фронта как «народного движения, боевого союза всех здоровых сил народа» при активной и руководящей роли коммунистов. В проект Конституции НРБ предполагалось внести «некоторые существенные изменения», сводимые к замене президента республики президиумом, после чего привести в соответствие с новым Основным законом всё законодательство страны. Экономика Болгарии, информировал Червенков, строилась на сочетании государственного, кооперативного и частного секторов при ведущей роли и приоритете госсектора, вводился принцип планового начала, государственного и общественного контроля в сфере производства, обмена и кредита. Двухлетнему хозяйственному плану 1947–1948 гг. предстояло заложить основы индустриализации и электрификации страны, содействовать преобразованию сельского хозяйства, укрепить позиции общественного сектора. Червенков акцентировал внимание на самостоятельности болгар при решении экономических задач, расчете на свои собственные ресурсы, хотя и указал на ожидаемую помощь братских славянских стран и особенно Советского Союза[207].

Возможно, что на фоне выступлений югославов масштабные для болгар задачи могли показаться Москве достаточно скромными. Но скорее всего сдержанный отклик вызвало отсутствие упоминаний болгарами советской модели. Еще на этапе подготовки «польского совещания» в рабочих материалах ЦК ВКП(б) болгарских коммунистов, разделявших власть с другими партиями, упрекали в сохранении политического плюрализма, («политическая раздробленность») и в отсутствии вследствие этого «единства народа»[208]. Вряд ли нашла отклик у советских руководителей и отмеченная Червенковым в его докладе в качестве насущных задач необходимость теоретически осмыслить «национальные пути» перехода к социализму. «Опыт нового строительства теоретически не разработан. Узок круг хорошо подготовленных марксистских сил», — констатировал болгарский делегат[209]. Именно в этом Червенков усматривал слабость идеологической работы БРП(к). А между тем концепция «национальных путей» в глазах советского руководства уже начинала терять свою актуальность, и трансформация ее оценок была, что называется, не за горами.

Достижения югославов, о которых они с гордостью сообщили участникам совещания, корреспондировались с фактически установочным докладом Маленкова. Несмотря на то, что он, как и другие представители компартий, информировал о деятельности «своей» партии — ВКП(б), его доклад, по мнению болгарского ученого Драгомира Драганова, вышел за эти рамки. Делегатам, считает ученый, фактически была предложена «подробная и точная программа действий»: индустриализация, коллективизация, утверждение коммунистов как ведущей политической силы, борьба с «антипартийными силами», остатками буржуазной идеологии, низкопоклонством перед западными образцами литературы и искусства и пр.[210].

Предлагая участникам встречи в Шклярской Порембе ускорить трансформационные процессы в своих странах, советская сторона имела в виду восприятие советской модели социализма при ориентации на югославскую практику ее реализации как наиболее подходящую. Зримого несогласия с таким подходом участники встречи не проявили. Более того, Червенков, например, открыто выразил готовность равняться на балканскую «соседку»: его заявление, что «на Отечественный фронт мы смотрим как на наиболее целесообразную форму движения вперед к социализму в наших болгарских условиях»[211], явно перекликалось с озвученной Карделем югославской трактовкой Народного фронта как «организации трудящихся в борьбе за построение социализма»[212].

И не случайно, что после совещания в Польше отчетливо подтвердилось стремление болгарских коммунистических руководителей идти в ногу с КПЮ. На заседании Политбюро ЦК БРП(к) 4 октября 1947 г. явно под влиянием новых веяний, озвученных в Шклярской Порембе, прозвучали критические оценки прежней политики партии и ее итогов, результатом чего явилось отставание болгар от югославского образца. Подобные констатации, хотя и с разной степенью резкости, содержались в выступлениях Басила Коларова и особенно Титко Черноколева и Георгия Чанкова. Ораторы сошлись на единой точке зрения: курс партии после 9 сентября 1944 г. был правильным, но половинчатым и непоследовательным, не удалось избежать существенных ошибок. Опытный Коларов указал на задержку послевоенного развития Болгарии, по сравнению с Польшей и Югославией: ударили по фашизму политически, а надо было нанести и экономический удар, отнять имущество у коллаборационистов. Черноколев высказался за полную национализацию промышленных предприятий, что позволило бы, по его мнению, вырвать корни реакции. Чанков, явно руководствуясь югославским образцом, предложил поставить в центр политической и общественной жизни Отечественный фронт, блокировав, по существу, самостоятельную деятельность политических партий. Оценивая кадровую политику, он, как и Черноколев, настаивал на отмене образовательного ценза и прямо призвал «брать пример с Югославии». Чанков обвинил Политбюро в «задержке» развития: «Мы не взлетели вперед, а отстали, и за это будем биты». Тормозом, по его мнению, была «теория об особых условиях» Болгарии, которой, по его убеждению, придерживалось партийное руководство и которую он предложил осудить. Червенков предпочел «не заметить», что Чанков явно имел в виду концепцию «болгарского» пути к социализму, в категорической форме заявив, что «такой теории [об особых условиях] в партии нет», и призвал соратника отозвать свое предложение. При обсуждении вопроса безопасности страны в свете прозвучавших в Шклярской Порембе оценок международного положения и нарастания угрозы империалистической агрессии секретарь ЦК Трайчо Костов заострил внимание на проблеме создания федерации с Югославией. Отметив благоприятную для Болгарии перспективу стать в рамках федерации «менее уязвимой и перестать платить [Югославии] репарации», Костов подчеркнул также, что с созданием федерации возникнет «довод к приспособлению нашего внутреннего [политического] и хозяйственного строительства к строительству [социализма] в Югославии». Среди конкретных задач, требовавших решения на пути к федерации, он назвал реорганизацию государственного аппарата, которая «должна пройти по опыту Югославии», и приближение организации и деятельности Отечественного фронта к югославскому Народному фронту, но так, «чтобы в отношениях между партиями ОФ не возникло трещин». Развивая прозвучавшее в выступлении Коларова пожелание, сообразуясь с напряженной международной обстановкой, укреплять болгарскую армию, Костов отметил, что она должна походить на советскую и югославскую, для чего иметь общие планы, единую систему обучения и подготовки военных кадров и пр. Конституцию Болгарии следовало, по его словам, еще больше «приблизить» к югославской. О внимании к югославскому опыту свидетельствовало и предложение Костова скорректировать деятельность БРП(к): «Центр своей политической и организационной работы компартия, не теряя своего самостоятельного лица, должна перенести в [реорганизованный] Отечественный фронт»[213]. Означало ли это, что партия будет проводить свою политику путем принятия обязательных для ОФ решений и через деятельность коммунистов в нем? Если так, то такой подход фактически превращал ОФ в филиал компартии и обрисовывал абсолютно новую для болгар ситуацию.

Однако наиболее отчетливо коминформовские установки отразил доклад Червенкова на прошедшем 14 октября 1947 г. XIII расширенном пленуме ЦК партии, посвященном итогам встречи в Польше. Извлекая «уроки» из новых установок, Червенков фактически осуществил переоценку основных направлений политики партии с «левых» позиций. При этом он отступил от той информации, которую довел до сведения участников совещания в Шклярской Порембе. Подчеркнув необходимость укреплять единство и сотрудничество с СССР и странами народной демократии и особенно отметив «полное тождество» между политикой СССР и коренными болгарскими национальными интересами, Червенков констатировал, что руководство компартии после 9 сентября 1944 г. не имело ясного представления о характере принципиальных перемен в Болгарии, о перспективах и темпах движения вперед. В результате в стране в почти нетронутом виде сохранилась экономическая база буржуазии, коммунисты запоздали с разгромом оппозиционных сил и укреплением руководящей роли государства в экономической жизни. Государственный аппарат не претерпел необходимых изменений и, по сути дела, стал тормозом общественно-революционных преобразований. Очевидно, что основой такой принципиальной переоценки стали для Червенкова югославский опыт и его одобрение Москвой.

Коминформовская атмосфера, пропитанная воинственным радикальным и антизападным духом и критическим настроем в отношении тактики компромиссов[214], несомненно, оказала на болгарского руководителя сильное влияние. Но в докладе на пленуме, он, безусловно, учел и выступления своих соратников на заседании Политбюро 4 октября, нашел в них для себя точку опоры. Это, на наш взгляд, позволяет несколько скорректировать отраженную в историографии оценку доклада Червенкова, как «своевольно предпринятую переоценку ценностей»[215], к тому же не согласованную с Димитровым и в отсутствие Коларова. Димитров, действительно, по-прежнему оставался в то время в Москве на лечении, но позиция Коларова была известна, так как отчетливо прозвучала на упомянутом заседании Политбюро: выводы Червенкова правильные, их можно принять «как общую линию», но следует конкретизировать и дополнить[216].

Для «исправления» (в духе установок Коминформа) допущенных «ошибок» Червенков предложил впредь выстраивать политическую линию партии с учетом перехода к непосредственному строительству социализма в условиях решительного наступления на «реакционные и контрреволюционные силы», иными словами, сознательно обостряя классовую борьбу в стране. В новой программе ОФ предстояло ясно сформулировать «перспективы социалистического развития», а в Конституцию НРБ — включить «социалистические элементы», «максимально приблизить [болгарский Основной закон] к конституции Югославии». С югославской внутриполитической практикой сближалась и установка Червенкова о деятельности коммунистов в ОФ, предлагавшаяся в вышеприведенной формулировке Костова на заседании Политбюро ЦК БРП(к) 4 октября[217]. Во внешней политике принципиальным курсом становилось «самое тесное сближение с Югославией».

Прошедшая на пленуме дискуссия отчетливо зафиксировала поворот ядра компартии «налево», возобладали настроения, направленные, по образному определению авторитетного болгарского исследователя акад. Мито Исусова, на «пришпоривание революционного процесса» в стране[218]. Большинство делегатов поддержали Червенкова, высказавшись за решительное наступление на реакцию и немедленную национализацию капиталистических предприятий. На совместном заседании Национального комитета (НК) ОФ и руководства политических партий 22 октября 1947 г. уже говорилось о построении социализма как о программной цели и, что крайне важно, указывалось, что обновленная программа ОФ становится руководством к действию для всех входящих в него партий. Эта констатация явилась первым шагом к установлению монополии одной (коммунистической) партии в политической жизни и формированию системы сателлитных политических сил[219]. Непосредственным примером и образцом для подражания в этой области также стал общественно-революционный опыт Югославии. Болгарские коммунисты опирались при этом на его высокие оценки Москвой. Так, в ноябре 1947 г. советский партийный официоз газета Правда охарактеризовала процесс политического и экономического развития Югославии как «изумительный… свидетельствующий о том, что страна идет к социализму своим оригинальным своеобразным путем», а ее руководителей назвала «выдающимися государственными деятелями»[220]. Эта установочная оценка ставила болгарских руководителей в трудное положение: фактически предстояло осмыслить, как правильно сочетать советскую модель, принципиальные компоненты которой воплощались в югославской практике, с действующей концепцией «национального пути» в собственной, болгарской, интерпретации.

Размышления на этот счет некоторых партийных функционеров высшего звена отразила позиция Коларова. В беседе с советским посланником С.П. Кирсановым 23 октября 1947 г. он высказался за более гибкую и осмотрительную тактику: «Можно идти к социализму, не поднимая словесного шума». Учитывая настроения, прежде всего, крестьянства, Коларов предлагал не торопиться «открыто говорить о социализме», включать в программные документы ОФ ясные указания о социалистическом пути Болгарии[221]. Иными словами, следовало по-прежнему опираться в практике на переходную народно-демократическую модель («болгарский путь»), временно воздерживаясь от социалистических лозунгов. Показательно, что в итоговом документе упомянутого выше заседания НК ОФ — Декларации от 22 октября 1947 г. вместо слова «социализм» была использована обтекаемая формулировка о «дальнейшем социальном и демократическом развитии страны». Прагматичный подход, однако, сохранялся недолго. Уже в принятую 4 декабря 1947 г. в третьем чтении Конституцию НРБ, получившую по примеру «сталинского» Основного закона название «димитровская», вошли известные по советскому опыту формулировки основ организации государства — демократический централизм, руководящая роль представительных органов, избираемых на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права при тайном голосовании, «социалистическая законность», государственное руководство и плановое развитие экономики и пр. При этом были учтены советы и рекомендации видных советских правоведов и юристов В.Н. Дурденевского, И.П. Трайнина, К.П. Горшенина и др., сделанные при доработке проекта[222]. Отражая перспективу монополизации государственной власти и этатизации частной собственности, новый Основной закон НРБ стал политическим документом, вобравшим в себя существенные черты советской и югославской конституций[223].

В современной болгарской историографии действия Червенкова получили объективную оценку: отмечена его «завидная быстрая реакция» на новые веяния. Не отказываясь от имиджа «болгарского Сталина»[224], Червенков стремился «идентифицировать себя с новым радикальным курсом коммунистического движения», выступить в роли «болгарского Жданова»[225]. (Замечу, что это была не последняя попытка Червенкова соотнести свое место на болгарском партийно-государственном Олимпе с рождавшимися в советском руководстве веяниями. После смерти Сталина и оформления актуальных приоритетов в советской экономике Червенков попытался следовать в фарватере «нового курса» Москвы и представить себя умеренным реформатором, «болгарским Маленковым»[226]).

Самым крупным социально-экономическим мероприятием в Болгарии, явившимся прямым откликом на установки совещания в Польше, стала проведенная в декабре 1947 г. национализация промышленных предприятий и шахт. Специальная комиссия при Политбюро ЦК БРП(к), созданная еще в мае 1947 г. со сравнительно узкой целью — определить круг предприятий, подлежащих национализации[227], с осени приступила к решению новой задачи — оперативной разработке законопроекта о переходе предприятий в государственную собственность. Масштабы будущей акции и сроки проведения держались в строгой тайне. Уже 18 декабря 1947 г. подготовленный законопроект утвердило Политбюро ЦК БРП(к). Народное собрание вынесло решение приступить к «изъятию предприятий»[228].

Национализации имела тотальный характер: в государственную собственность перешло почти 92 % промышленного производства, причем, не только крупные по болгарским масштабам промышленные предприятия, но и сотни мелких частных, хотя и не использовавших наемный труд, но имевших какое-либо машинное производство, а также и ремесленные мастерские. Кроме того, предусмотренная в законе компенсация собственникам была выплачена лишь весьма незначительной их части, что фактически превратило национализацию в экспроприацию[229].

Национализация промышленности положила начало развернутому наступлению на частную собственность во всем народном хозяйстве страны. Законом от 27 декабря 1947 г. была установлена государственная монополия в банковском деле, а далее, подобно цепной реакции, последовала ликвидация частного сектора во внешней и внутренней торговле, в сельском хозяйстве, на транспорте, в строительстве. Непреложной альтернативой народно-демократической модели становилось всеохватывающее огосударствление экономики, полная мобилизация всех материальных, финансовых и людских ресурсов и их централизованное плановое использование. Социальный итог заключался в лишении широких масс собственности, их «пролетаризации», то есть превращении в наемных тружеников. Представляя этот процесс как достижение социального равенства, правящая партия, прежде всего, рассчитывала обеспечить новому режиму широкую опору, а в перспективе, руководствуясь идеологическими догмами, создать бесклассовое общество.

Особого внимания заслуживает позиция Георгия Димитрова. В то время он оставался горячим сторонником народно-демократической модели, способной обеспечить естественный и менее болезненный переход к социализму. Болгарский руководитель учитывал при этом опыт советского НЭПа. На XIV пленуме БРП(к) в январе 1948 г. Димитров попытался реабилитировать концепцию «национального пути» к социализму, основанную на союзе демократических и либеральных сил при руководящей роли компартии. Левацкие установки Червенкова Димитров жестко охарактеризовал как не содержавшие «ни грана марксизма». «Вредным заблуждением» он считал и предложение об устранении с политической сцены других партий, усматривая в них полезный инструмент для достижения моральнополитического единства народа. Парируя упреки Червенкова и его сторонников в неоправданном замедлении развития страны по пути к социализму и фактическую «потерю времени», Димитров подчеркнул «внешние соображения и давление», повлиявшие на возникновение народно-демократической переходной модели, необходимость сообразовываться с международным фактором. «Если мы серьезно, как марксисты… исходим из реальной действительности, а не выдаем желаемое за действительное, то мы должны прийти к единственному [верному] заключению, что замедление не было ошибкой», — подчеркнул Димитров[230]. Более того, он отметил, что, наоборот, ошибочной была позиция именно тех партийцев, которые выступали за прямой перенос советского опыта, считали недопустимым забвение принципа диктатуры пролетариата[231].

Ситуация резко изменилась в июне 1948 г., когда на втором совещании Коминформа в Бухаресте грянул гром: после выступления А.А. Жданова с основным докладом «О положении в Коммунистической партии Югославии» была принята одноименная «разгромная» резолюция. Возможно, ощущая недостаточную убедительность обвинений в проведении югославским руководством «враждебной политики» в отношении СССР и ВКП(б), устроители совещания решили усилить «теоретическую» часть критики: югославам вменили в вину, что они «отходят от позиций рабочего класса и порывают с марксистской теорией классов и классовой борьбы», разделяют оппортунистическую бухаринскую теорию мирного врастания капитализма в социализм и ревизуют марксистско-ленинское учение о партии как основной руководящей и направляющей силе в стране[232]. Было решительно заявлено о неприятии каких-либо альтернативных «идей» («путей») перехода к социализму, под которыми совершенно очевидно подразумевался не только некоторый отход от советской «матрицы» (югославский случай), чего раньше не усматривали. В зону особого внимания неизбежно попадали и национальные модели коалиционного типа (болгарский вариант).

Такой поворот событий, думается, заслуживает определенных комментариев. Вряд ли его можно считать полностью неожиданным. На наш взгляд, в Москве вовсе не были склонны идеализировать отношения со странами народной демократии, в том числе не пребывали в неведении относительно критического восприятия югославскими «верхами» некоторых сторон советской политической практики, берущего начало еще в коминтерновский период[233]. Имелись у Белграда известные советским руководителям определенные причины для недовольства и в последующем[234].

Резонно задаться вопросом о том, в какой мере советская сторона была в тот момент информирована о югославских разработках национальной концепции перехода к социализму?

Если иметь в виду ее экономическую составляющую, то советское руководство исходило из классической марксистской теории, утверждавшей несовместимость товарного производства и рыночных отношений со строительством социалистического общества.

Теоретики марксизма, однако, признавали невозможность искусственного сворачивания рынка непосредственно после свержения капитализма, указывали на сохранение рыночных механизмов на «первой стадии социализма», тем более в переходный период, и даже на позитивное значение этих механизмов в процессе повышения эффективности планирования. Но в социалистическом движении эти вопросы длительное время были объектом острых дискуссий. Имели место они и в СССР еще в середине 1920-х — начале 1930-х годов, выражаясь, в частности, в рассмотрении возможности перехода к централизованному планированию экономики в условиях преобладания товарного производства и частной собственности в деревне. Несмотря на столкновения позиций, участники дискуссий сходились в главном — в утверждении общественной неприемлемости рыночной экономики, но признании ее на определенном этапе, хотя и в «статусе» «неизбежного зла».

Югославские коммунисты первыми попытались вернуться к этому противоречию. После тщетных попыток доказать несправедливость предъявленных Москвой обвинений они приступили к созданию собственной, национальной, модели. Определился и новый ориентир: подлинный, свободный, «народный» социализм, отличавшийся от советского варианта степенью централизации управления, использованием рыночных методов и механизмов хозяйствования. Прагматическое и апологетическое происхождение югославской концепции очевидно: главное заключалось в том, чтобы найти рецепт для разрешения сложной и трудной ситуации в собственной стране, дать ответ на обвинения советских руководителей и всего «социалистического лагеря», а не обоснование теоретических выводов[235].

Остракизм, которому по мере эскалации конфликта подверглась Югославия со стороны «социалистического лагеря», вызвал вполне понятные попытки белградского руководства объяснить причины этого. Ответом югославов стала критика советского государства и его экономики. Врагом № 1 была объявлена бюрократия, доминирующая во всех сферах жизни общества, обладающая монополией на распоряжение излишками общественного производства и, главное, постоянно усиливающая свои позиции в условиях централизованного административного планирования. Именно властная монополия бюрократии, по мнению югославов, препятствовала не только развитию экономики, но и продвижению к социализму в целом. На основании такого толкования ситуации во второй половине 1940-х годов возникла и оформилась идея «самоуправленческого социализма».

Югославский «самоуправленческий социализм» строился на основе размышлений Маркса над историей Парижской коммуны. С первого дня утверждения диктатуры пролетариата, считал классик, движение к социализму и коммунизму идет через становление самоуправления народа. Вектор социально-политического развития общества, по Марксу, — от общества классовых антагонизмов к бесклассовому, от государственно-политического управления к обществу, где такового нет, то есть к самоуправлению, к власти народа «посредством самого народа». Самоуправление — не антагонист государства, но способствует его постепенному отмиранию. С этим связан тезис о децентрализации власти, отказе государства от всех своих функций, о прямом контроле самих масс за теми, кто будет осуществлять эти функции, если они не могут быть переданы органам самоуправления на местах.

В сталинской концепции партийно-государственной власти нет идеи самоуправления, отмирания государства, напротив, есть указания о необходимости его укрепления, сохранения, со всеми атрибутами, вплоть до коммунизма. Реализация сталинской концепции оправдала предсказанную Марксом «опасность правительственной узурпации классового господства». Это хорошо понимали югославские теоретики, адресуя справедливую критику советской сталинской модели. «Самоуправленческий социализм» базировался на марксистской экономической теории и был «освящен» формулировкой о «свободной ассоциации производителей»[236]. Экономический механизм предстояло упростить, передав все управление им непосредственно производителям. Государство обеспечивало бы себе только налог. Это, считали югославские руководители, должно было открыть перед страной невиданные горизонты и позволить превзойти по основным показателям Советский Союз с его моделью «революционного этатизма», или «государственного социализма»[237].

На первых порах ведущая роль в теоретических разработках югославской экономической модели принадлежала председателю Плановой комиссии ФНРЮ Борису Кидричу (1912–1953). Но сведениями о начальном этапе ее формирования мы не располагаем. Известно лишь, что во время встречи Кидрича со Сталиным 27 мая 1946 г.[238] взгляды гостя на товарно-денежные отношения при социализме не встретили поддержки у советского лидера[239]. Однако, скорее всего, особого беспокойства в Москве не испытывали, поскольку и позднее, в 1947 г., Кидрич в целом следовал классическим установкам теории социализма. Положение изменилось после бухарестского совещания Коминформа. Начинавшийся советско-югославский конфликт стал для Кидрича мощным стимулом к размышлениям об экономике переходного периода. Отталкиваясь от марксистских формулировок об отмирании государства, самоорганизации общества, «свободной ассоциации производителей», Кидрич попытался согласовать их с действием «естественных законов процессов труда» — законом стоимости, необходимостью сочетания планирования с рыночными отношениями, без чего планирование, по его словам, могло быть доведено до абсурда. Критикуя «революционный этатизм», или «государственный бюрократический социализм», то есть советскую модель, югославский экономист признавал возможность его существования лишь в первой фазе социалистического строительства, как «краткий шаг», который должен уступить место «нормальному развитию», «неумолимым экономическим законам», в том числе закону «равновесия денежных и товарных потоков»[240].

Кидричу принадлежало и главное авторство новой системы рабочего самоуправления, ядром которой становились трудовые коллективы, наделенные функциями распределения прибыли. Имеющиеся на предприятиях рабочие советы, существовавшие в анемичной совещательной форме, должны были, как отмечал Кидрич, постепенно эволюционировать в рабоче-управляющие советы и вместе с назначаемым сверху (в перспективе — избираемым коллективом) директором осуществлять управление предприятием[241]. (Вероятно, точнее было бы говорить о соуправлении). Демократия при этом плотно увязывалась с прямым участием трудящихся в управлении, воплощая принцип «Фабрики — рабочим».

Критическое отношение к советской модели, однако, не сделало Кидрича ее непримиримым врагом. Надеясь на урегулирование конфликта с Москвой, он позднее, в июле 1948 г. на V съезде КПЮ, не отбрасывая «общие закономерности строительства социалистической экономики», отдал должное марксизму-ленинизму — «гениальной науке Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина». Но, вместе с тем, Кидрич сформулировал новые подходы, отличавшие югославские реалии от советской практики. При этом с трибуны съезда он подчеркнул, что «строительство социалистической экономики в ФНРЮ не только может по содержанию своему и по общему направлению быть другим, нежели это было в Советском Союзе, но не может не быть другим», а конкретные пути и формы у нас «не только могут, но должны принимать в расчет как наши специфические, так и новые общие условия». К числу главных специфических внутренних условий Югославии Кидрич отнес конфискацию имущества предателей, а не национализацию частной собственности, как в СССР, союз с середняком и опору на него, а не союз с бедняком при нейтрализации середняка. Кидрич выдвинул на съезде тезис о «детальной организации работы предприятий» с акцентом на их инициативу и расширение самостоятельности, призвав отказаться от «бюрократического понимания организации» экономики, то есть от диктата на основе государственного плана. Однако плановое начало в целом им не отвергалось, а предполагало некоторую децентрализацию. Высказался Кидрич и за строительство социализма в стране «своими силами», но с помощью «социалистического лагеря»[242].

Ответ Кидричу фактически был дан в обобщенном виде на страницах советского партийно-теоретического журнала Большевик: «Нельзя признать правильным утверждение о том, что каждая страна идет к социализму своим, совершенно самобытным путем, что сколько стран, столько и путей к социализму. Говорить так — значит отрицать международное значение большевизма»[243]. Советское руководство не смущало, что предъявленные югославам обвинения фактически перечеркивали их положительный опыт реализации близкой к советской переходной модели. К тому времени на первый план выступила задача блокировать амбиции югославов и, главное, «одернуть» отбившегося от рук Тито.

Возвращаясь ко второму, бухарестскому, совещанию Коминформа (на нем Болгарию представляли Тр. Костов и В. Червенков), отметим, что на сей раз доклад болгар был оценен Ждановым, Маленковым и Сусловым как представлявший «особый интерес»[244]. Причины очевидны: жесткие формулировки Костова опирались на выводы совещания в Польше и свидетельствовали о восприятии сталинских установок о характере и темпах развития революционного процесса в странах «социалистического лагеря». Фактически они противостояли идее Димитрова о постепенной трансформации буржуазного общества. По оценке М. Исусова, к ней Костов попросту «повернулся спиной»[245]. Но было и еще одно важное обстоятельство, имевшее для Москвы, с учетом главной задачи совещания, исключительно важное значение. Из шифртелеграммы Жданова, направленной в Москву, следовало, что повышенное внимание к докладу Костова вызвало отмеченное им намерение Белграда через федерацию при неравноправном участии в ней Болгарии превратить свою страну в «гегемона на Балканах против СССР»[246]. (В первоначальном варианте шифртелеграммы уточнялось, что Костов «вскрыл действительные попытки югославов прибрать Болгарию к рукам»[247].) В Москве не забыли о своей критике югославов на этапе подготовки бухарестской встречи за переоценку ими значения и роли Югославии в «социалистическом лагере». Оборотной стороной такой позиции было, как считали советские аппаратчики, приуменьшение роли СССР и советского опыта. Именно под таким углом зрения было оценено заявление Тито перед болгарскими журналистами о том, что «Балканы, наряду с Советским Союзом, должны быть маяком, указывающим путь правильного разрешения национального и социального вопроса»[248]. Не удивительно, что антиюгославские выводы доклада Костова были с удовлетворением восприняты московским руководством и лично Сталиным[249], в том числе и потому, что прозвучали вовремя.

Тем не менее, вернувшись в Болгарию, делегаты застали в «верхах» БРП(к) атмосферу, близкую к панике: на повестке дня оказалась задача принципиальной идейно-теоретической переориентации партии, причем следовало действовать безотлагательно и не допустить при этом ни малейшей ошибки. Необходимость сообразовываться с коминформовскими установками становилась определяющей. Уже на XV расширенном пленуме ЦК БРП(к) 27 июня 1948 г., участники которого заслушали информацию о резолюции Коминформа по югославскому вопросу (полностью этот документ будет опубликован в центральном органе ВКП(б) газете Правда спустя два дня — 29 июня), Димитров, признав, что «резолюция явилась громом среди ясного неба», заявил о необходимости серьезной разъяснительной работы в партии и массах[250]. Тогда же в основном докладе, с которым выступил Костов, впервые было заявлено о «чрезмерной и некритической популяризации» в Болгарии югославского руководства и его деятельности[251]. Эта констатация стала сигналом к переоценке югославского опыта и фактически стержнем дальнейшего развития болгаро-югославских отношений.

Не прошло и месяца, и на XVI пленуме ЦК БРП(к) (12–13 июля 1948 г.) Димитров в установочном докладе выступил с острой самокритикой, по существу, целиком взяв на себя вину за «ошибки» партийного руководства, сформулированные в духе выступления Костова в Бухаресте и в еще большей степени — Червенкова в октябре 1947 г. после совещания в Шклярской Порембе[252]. Заявления Димитрова о коренной ошибочности теории сотрудничества классов явились прологом отказа от стратегии ОФ, наметили перспективу «идеологической сдачи» ее сторонников. Ошибочной была признана и экономическая политика, основанная на сочетании различных секторов и укладов, привлечении к сотрудничеству «патриотически настроенных промышленников и торговцев». (Теперь она рассматривалась сугубо критически, через призму недооценки классового противостояния в стране и пагубного примиренчества.) Прозвучал новый (старый) тезис о неоправданном замедлении революционного процесса, то есть фактически о «потере времени», с чем прежде Димитров категорически не соглашался. Допускаю, что ценой критики югославских «ошибок» и признанием их влияния на собственные «ошибки и заблуждения» он рассчитывал вызвать положительный отклик в Москве и, возможно, попытаться избежать полного развенчания народно-демократической модели и, следовательно, конъюнктурных, сугубо негативных оценок периода развития Болгарии по «национальному пути».

Развернувшиеся на пленуме прения сравнимы с открывшимися «шлюзами» для единодушного осуждения «соседей» и радикальной переоценки их опыта, еще совсем недавно считавшегося образцом. В выступлениях участников признавалось некритическое отношение болгарских руководителей к югославской практике, осуждалась увлеченность примером югославских коммунистов, откровенное («вслепую») копирование их практики, неоправданное принижение заслуг и опыта болгарской компартии и пр. Особый упор был сделан на неправильный подход к перестройке ОФ («Народный фронт в Югославии был для нас образцом», «…мы несколько увлеклись, говоря, что компартия будет осуществлять свою деятельность от имени Отечественного фронта»). Указывалось, что это, по существу, вело к «растворению» БРП(к) в ОФ, превращению последнего в «единую партию». Осуждалась ошибочность воспринятой у югославов практики перевода «лучших кадров партии» на работу в госаппарат и народные советы, следствием которой явились ослабление партийного руководства в центре и на местах и нарастание теоретического отставания партийцев, и пр.[253].

Атмосферу пленума определял настрой не только на критику югославов, но и на самокритику (примером для многих делегатов стало выступление Димитрова). Откровенно высказался в связи с этим Червенков. Отметив «огромное доверие к югославам», признание их «первенства на Балканах», заслуг в борьбе против фашизма, якобы заставлявшие терпеть проявления «высокомерия» по отношению к болгарским руководителям, он заявил: «Я лично не читал их [югославов. — Т. В.] газеты, не следил за их текущей работой, а априори воспринимал правильность их политики и практики… Особенно это усилилось после первого совещания Информбюро. Я решил, что мы должны во всех отношениях скорее сравняться с Югославией. Я об этом говорил, в этом направлении работал. Здесь я, несомненно, увлекся!»[254].

Видимо, не желая допустить явных перегибов в самокритике, опытный Димитров отреагировал репликой: «Учиться на опыте других не является ошибкой… И сейчас мы должны извлекать урок из того, что происходит в Югославии. Вопрос в том, как воспринимать [чужой] опыт»[255].

После появления резолюции бухарестского совещания отношения между Болгарией и Югославией, как сообщали советские дипломаты из Софии, сразу же стали испытывать определенные затруднения. Болгарская сторона заняла, хотя и ненадолго, выжидательную позицию, допускала известную двойственность. В этом отношении характерно решение Политбюро ЦК БРП(к) от 2 сентября 1948 г. Согласно этому документу, экономическое сотрудничество с югославами считалось необходимым прекратить, но в то же время торговые контакты сохранять и продолжать; поездок граждан обеих стран «в широком масштабе» не допускать, но обмен отдельными специалистами не прерывать; критику «антисоветского, антимарксистского и предательского поведения» югославских руководителей усилить, но удерживать критические выступления «на принципиальном уровне», не впадая в мелочи и избегая резких формулировок[256]. Заметим, что поначалу ориентация на поддержание межгосударственных отношений была характерной и для югославского руководства. В докладе на V съезде КПЮ 25 июля 1948 г. Тито с оптимизмом заявил, что, вопреки «чудовищным обвинениям» со стороны Информбюро, возникшие разногласия с ВКП(б) не скажутся негативно на отношениях с Софией[257]. В целом, видимо, будет правильным констатировать расчет сторон на возможность продолжения хозяйственных и культурных связей, сохранения дружественных отношений в разных сферах, в том числе и политической[258]. Однако надежды на такой сценарий развития событий быстро таяли по мере дальнейшей эскалации советско-югославского конфликта.

В конце 1948 г. в болгарском руководстве полным ходом шла подготовка к V съезду партии. На этом этапе отчетливо обозначилось углубление разрыва с концепцией народной демократии. Костов взял на себя инициативу разработки проекта новой партийной программы, хотя по первоначальным планам этот вопрос не входил в повестку дня форума. Одна из задач, решавшихся при работе над программным документом, заключалась в утверждении необходимости для Болгарии воспринять и реализовать советскую модель перехода к социализму. Теоретическим обоснованием являлись закрепленные в марксистско-ленинской идеологии закономерности этой трансформации. Исходя из «образца» — советской модели, Костов, в частности, указал, что «в переходный период наиболее целесообразной формой государственной власти является новый советский тип государства, который принципиально отличается от буржуазного государства не только по своей классовой сущности, но и по своей внутренней структуре»[259].

Неизбежная и единственно возможная ориентация на советскую модель, на наш взгляд, объясняет драматизм положения Димитрова, оказавшегося фактически в изоляции. На открывшемся в декабре 1948 г. V съезде БКП (так с того времени стала именоваться компартия) он предпринял ставшую для него последней попытку защитить переходную народно-демократическую модель, противопоставить «болгарский путь» намерениям «левых» ускоренно внедрить советскую «матрицу». (В современной болгарской историографии позиция Димитрова в этот период характеризуется отдельными авторами как «весьма смелая попытка усовершенствовать советскую модель»[260].) Однако эта попытка была обречена. Болгарский лидер был вынужден отступить перед сформулированной в Москве «теоретической» установкой о народной демократии как форме диктатуры пролетариата, которая обрекала болгарских коммунистов на отказ от альтернативной коалиционной формы власти. Однако держался Димитров до последнего: о тождестве народной демократии и диктатуры пролетариата заявил лишь в заключительной речи на съезде, и, как считают исследователи, под прямым давлением московского «гостя», руководителя советской делегации М.А. Суслова, действовавшего по указанию Сталина[261].

В соответствии с новым «теоретическим» поворотом на съезде была избрана специальная комиссия по подготовке проекта программы БКП. В очерченный на партийном форуме «периметр» должны были войти принципиальные установки: коммунистическая партия — обязательная руководящая сила в процессе перехода от капитализма к социализму, «руководящее ядро всех общественных и государственных организаций трудящихся в стране»; стратегический курс на построение социалистического общества включал известную по советскому опыту триаду — социалистическую индустриализацию, переустройство сельского хозяйства «на социалистических основах», социалистическую культурную революцию. Внедрение советской модели рассматривалось как гарантия преодоления отсталости и аграрного характера страны и достижения Болгарией европейского уровня развития. Напомню, что в 1945 г. болгарские коммунисты прямо называли в качестве достойного примера Швейцарию, Бельгию, Швецию, Норвегию и другие малые страны, обладавшие машинной индустрией[262]. Понятно, что в новых условиях этот «капиталистический» ориентир отпал, или, во всяком случае, публично никогда не обозначался.

На съезде в категоричной форме были сформулированы и условия поддержания добрососедских отношений с Югославией — «возвращение» страны «в лагерь СССР и народных демократий», неукоснительное следование компартии «великому учению марксизма-ленинизма» и принципам интернационализма[263]. Иными словами, констатировалось, что югославские руководители посягнули на обязательную для коммунистической партии основу основ.

Решения съезда окончательно покончили с двойственностью в подходах болгарской стороны к отношениям со своей балканской «соседкой», о чем говорилось выше, установили принципиальный водораздел между Софией и Белградом. По оценке советских дипломатов, были полностью сведены на нет предпринятые ранее значительные усилия болгарских коммунистов и правительства в борьбе против «традиционных антисербских шовинистических настроений в Болгарии, а также для подготовки болгарского народа к братской дружбе с народами Югославии и в части отношения лично к Тито»[264]. В итоговой справке о внешней политике Болгарии и международном положении страны за 1948 год временный поверенный в делах СССР К.Д. Лёвычкин не только отметил, что в отношениях двух сторон возникла «большая напряженность», но и констатировал: «Всё советское считается в Болгарии жизненно необходимым для дальнейшего ее развития», «…вся общественная, экономическая, политическая, культурная и научная жизнь болгарского народа всё больше и больше насыщается просоветским содержанием»[265]. И эта позиция Болгарии будет и впредь оставаться неизменной. Следует, однако, учитывать, что справка датирована 1 февраля 1949 г., то есть дорабатывалась в условиях развязанной и руководимой Москвой жесткой пропагандистской войны против Югославии при участии всего «социалистического лагеря».

Бухарестская резолюция Коминформа по югославскому вопросу определила главный вектор дальнейшего развития всего «социалистического лагеря» — к социализму «по Сталину». Любое отклонение от советского образца немедленно осуждалось как недопустимое проявление национализма и антисоветизма. Пример — «дело» польского лидера Владислава Гомулки, осенью 1948 г. обвиненного соратниками в пособничестве международному империализму и «банде Тито», соскальзывании с классовых позиций, «правонационалистическом уклоне» и пр.[266]. В Болгарии, по определению историка Веселина Димитрова, переход к радикальному курсу 1947–1948 гг. означал завершение «созидательного периода болгарского коммунизма»[267]. По мере утверждения советской модели социализма начинается неудержимая гонка за точным приложением советского опыта, нашедшая отражение и в партийном лексиконе. На протяжении 1948–1951 гг. болгарские власти активно формируют в обществе представление о реализации в стране того же курса, что имел место в СССР в 1920-е — 1930-е годы. Процессы, развивавшиеся до июньского (1949 г.) пленума ЦК БКП, характеризуются отныне как «военный коммунизм», а после указанного пленума расцениваются как болгарский НЭП. Осень 1950 г. знаменует собой «великий перелом» в кооперировании сельского хозяйства, а затем, вплоть до начала 1951 г., после «кавалерийской атаки» на отжившие элементы, констатируется и подвергается резкой критике «головокружение от успехов»[268].

Состояние болгаро-югославских отношений и, в частности, ориентация БКП на точное следование советской модели исключали изучение, а тем более применение югославского опыта. Более того, от высоких, порой восторженных, оценок югославской внешней и внутренней политики болгарское руководство перешло к ее полному отрицанию, причем, в резкой, доходившей до прямых оскорблений форме. Эти действия полностью соответствовали развернувшейся под руководством Коминформа борьбе против «троцкистско-националистической клики Тито». В мае 1949 г. Секретариат Коминформа разработал конкретные предложения для партий-участниц[269]. Дисциплинированное болгарское руководство уже 11–12 июня 1949 г. на расширенном пленуме ЦК БКП приняло резолюцию о «предательской и провокаторской деятельности клики Тито против Болгарии». Ее основные положения сводились к резкому осуждению «антисоветской кампании» в Югославии, «националистических позиций» югославского партийного и государственного руководства, выражению полной солидарности с деятельностью югославских революционных политэмигрантов — «информбюровцев» в Болгарии. В резолюции они характеризовались как «самые верные и честные сыны югославских народов, доблестные борцы за независимость своей родины, подлинные социалисты и демократы, самые искренние радетели болгаро-югославского братства»[270].

В стране под лозунгом борьбы против «титоизма» развернулась антиюгославская пропагандистская кампания, апогеем которой стало «дело» Трайчо Костова. В ходе следствия обвинения против него росли как снежный ком. Первоначально ему инкриминировались «преступная работа против СССР и болгарского народа», подрывная работа против Георгия Димитрова с целью возглавить партию и правительство и оторвать Болгарию от Советского Союза, содействие нарастанию националистической опасности, чреватой проявлением в Болгарии «титовщины»[271]. А в обвинительном акте, вынесенном в декабре 1949 г., уже прямо подчеркивалось, что в своей преступной деятельности Костов руководствовался «советами» англо-американцев, получаемыми через югославов, с которыми имел «личные дружеские отношения»[272].

«Дело» Костова, по мнению болгарских руководителей, подтверждало принципиальный идеологический тезис о непрерывном обострении классовой борьбы в стране, причем в ее эпицентре оказался «враг с партийным билетом». Руководствуясь советским опытом, болгары решили прибегнуть к целенаправленной чистке партийного и государственного аппарата «сверху донизу». Дважды на встречах со Сталиным, в июле и декабре 1949 г., они ставили перед советским лидером этот вопрос и даже выразили готовность провести масштабную чистку наподобие общепартийной «генеральной чистки» в ВКП(б) в 1929–1930 гг.[273]. Сталин, однако, посоветовал ограничиться «частичной чисткой» от «сомнительных элементов», а «общую чистку» провести после хозяйственного подъема в стране.

Восприняв сталинский совет, болгарская сторона включила в круг лиц, подлежавших на том этапе чистке, «буржуазных националистов», «антисоветских элементов» и «агентов Тито». Учитывая уже прозвучавшие со стороны болгар обвинения югославов в национализме и антисоветизме, можно было смело предполагать, что реально главной и фактически единственной мишенью станут «титоисты», круг которых неизбежно расширялся.

В ноябре 1949 г. резолюция очередного, будапештского, совещания Коминформа закрепила установку о властвовании в югославской компартии «убийц и шпионов». На ее основе компартиям-участницам предлагалось сосредоточиться на выявлении в своих рядах «врага под маской коммуниста», «врага с партийным билетом», «пятой колонны» в партиях. Понятно, что к их числу были отнесены, в первую очередь, «титовцы», якобы окопавшиеся в разных странах. В Болгарии задачу разоблачения «титовщины» отразил установочный доклад Червенкова на пленуме ЦК БКП 16–17 января 1950 г. «Основные уроки раскрытия банды Трайчо Костова и борьбы по ее разгрому»[274]. Отчитываясь о выполнении резолюции будапештского совещания на очередном заседании Секретариата Коминформа 20–22 апреля 1950 г., член Политбюро ЦК БКП Владимир Поптомов подробно информировал о действиях против «троцкистско-националистической клики Тито». Он охарактеризовал три направления деятельности БКП: 1) разоблачение «клики Тито» и ее агентов в лице банды Трайчо Костова перед болгарским народом и работа по усилению бдительности населения в отношении «титовцев» и прочих вражеских элементов; 2) дальнейшее выявление «империалистическо-титовских бандитов-диверсантов»; 3) политическая и организационная помощь югославским народам и югославской политэмиграции в Болгарии в их борьбе против «клики Тито». «Наша делегация, — сообщил Поптомов на пленуме ЦК БКП 9 мая 1950 г., — дала обещание, что партия сделает всё, чтобы усилить борьбу против предательской клики Тито-Ранковича и выполнить свой интернациональный долг перед революционерами и патриотами Югославии, ведущими борьбу против фашистско-гестаповского режима»[275]. БКП была готова продолжить подрывную работу («специальные операции») против Югославии в поддержку «здоровых сил» в соседней стране и активно содействовать находившимся в Болгарии югославским «информбюровцам».

В болгарских средствах массовой информации критические антиюгославские материалы того времени, как правило, содержали упоминания об «ошибочной теории особого пути нашей страны [Болгарии] к социализму» и притуплении революционной бдительности, острие которой по-прежнему было направлено против «титоизма» на болгарской почве и предательства дела социализма, объединенных уничижительным ярлыком «трайчокостовщина». Населению усиленно навязывали стереотипное восприятие враждебного капиталистического окружения — «титовской Югославии», «монархофашистской Греции» и «реакционной Турции», которые характеризовались как «передовой пост империалистов против Болгарии». Особо подчеркивалась зависимость правительств указанных стран от внешнего фактора — их действия «под… диктовку и по приказу» империалистических сил[276].

Понятно, что в условиях «военной тревоги» болгарское руководство не считало нужным отслеживать развитие югославской идеи самоуправления, которая к тому времени переводится в практическую плоскость. Именно это обстоятельство, по мнению В.Д. Кузнечевского, объясняет ее резкое отторжение Москвой[277]. В 1949 г. Кидрич продолжил разработку «злободневных», по его оценке, вопросов хозяйственной политики, сосредоточившись на роли государственного планирования и товарно-денежных отношений при социализме. Он выступил против жестко распределительного («дистрибутивного») планирования как единственно возможного, без учета законов потребления, то есть рынка. При социалистическом строительстве план, отмечал Кидрич, должен учитывать действие неумолимых экономических законов, в том числе закона стоимости, равновесия денежных и товарных фондов, принимать во внимание категории «товар и деньги», «спрос и предложение». Указав на план как на «основной закон общественного развития», Кидрич подчеркнул растущее значение «естественных» (экономических) законов, становящихся во всё большей степени основными законами планирования. За короткий период с конца 1949 г. и вплоть до своей кончины в апреле 1953 г. он подготовил ряд важных документов по их практической реализации — Инструкцию об организации рабочих советов, Основной закон об управлении государственными хозяйственными предприятиями и высшими хозяйственными объединениями со стороны рабочих (трудовых) коллективов, Конституционный закон об основах общественного и политического устройства ФНРЮ и союзных органов власти[278]. Значительно обогатил теорию переходного периода Кидрич и по проблеме децентрализации в экономике, указав на ее цель — самостоятельность предприятий. Система управления, предложенная Кидричем, наделяла рабочие коллективы правом самим определять долю прибыли, идущей на накопление и на формирование фонда заработной платы. Он сформулировал принципиальный тезис об органическом сочетании самоуправления в низшем и среднем звеньях экономики (местный, локальный уровень, уровень предприятий) с деятельностью государства (центральные органы, включая плановые на макроуровне), но без директивных функций.

Ведущая роль Кидрича в обосновании идеи самоуправления в экономике признавалась его современниками. Положения, разработанные и внесенные Кидричем, фактически завершили дискуссию в руководстве КПЮ о новой хозяйственной системе, легли в основу принятого на VI съезде партии (ноябрь 1952 г.) курса на передачу управления предприятий рабочим.

Для нас важно, что вплоть до смерти Сталина представления Белграда о переходном периоде, то есть о том, что в собирательном виде именовалось «югославской моделью», являли собой ее первоначальный вариант (самоуправление «по Кидричу»), который, быть может, точнее именовать «югославским путем». Преемником Кидрича принято считать Эдварда Карделя, которого позднее стали именовать «ведущим теоретиком» «общей системы самоуправления». Но, как отмечает Кузнечевский, их взгляды на развитие самоуправления существенно отличались[279].

Болгария в это время активно формирует свой имидж самого верного советского сателлита, оказывавшего полную и безоговорочную поддержку намерениям и действиям главного союзника. Основной способ действия — прямое копирование советского опыта во всех сферах общественно-политической и хозяйственной жизни. Но особого энтузиазма в Москве по этому поводу не наблюдалось. Болгарский историк Владимир Мигев обратил внимание на тот факт, что именно после встреч Червенкова со Сталиным в 1949 и 1951 гг. болгарское руководство стало подчеркивать «болгарскую специфику». Речь шла о сохранении на национальной общественно-политической сцене, по существу, фасадной крестьянской партии БЗНС (с акцентом на ее якобы самостоятельную роль) и Отечественного фронта как объединяющего общество в общенациональных целях фактора, отказе от переименования по советскому подобию Димитровского коммунистического союза молодежи (ДКМС) в комсомол, сохранении читалишт[280], вместо которых в стране уже начали было создавать, как в СССР, дома культуры, и пр. Однако, по большому счету, указанные особенности не влияли на следование образцу.

Главное внимание болгарской стороны концентрировалось в то время на военных вопросах. Партийные документы закрытого характера показывают, что начиная с 1950 г. с повестки дня не сходили вопросы подготовки и оснащения внутренних и особенно пограничных войск, внимательно отслеживались пограничные инциденты и случаи безнаказанных нарушений границы, тщательно изучалась оперативная обстановка, уточнялись планы строительства оборонительных сооружений, был ужесточен порядок въезда и выезда из страны болгарских и иностранных граждан и пр.[281]. По всем негативным показателям, характеризовавшим положение на границе, первенство, согласно документам, прочно удерживала Югославия. Это подтвердили и итоги проведенной реорганизации погранзастав, на основании которой в соответствии с политической и оперативной обстановкой устанавливались их четыре категории. Показательно, что первая категория была присвоена только заставам на югославской границе, численность каждой из которых доведена до 46 человек. На заставах второй категории (на границах с Грецией и Турцией) насчитывалось по 32 пограничника[282]. За основу подготовки военнослужащих был взят боевой и политико-воспитательный опыт погранвойск СССР, большими тиражами издавалась и бесплатно распространялась среди личного состава и местного приграничного населения литература о подвигах советских пограничников[283].

Важным стимулом для усиления работы на военном направлении явилось прошедшее в январе 1951 г. в Москве секретное совещание руководителей СССР и социалистических стран при участии министров обороны[284]. В условиях войны в Корее и общего роста милитаризма в мире на обоих его полюсах — в СССР и США — выявилось стремление обеспечить собственное доминирование в наиболее важных стратегических регионах. Выступая на совещании, Сталин сформулировал главную задачу: пока Соединенные Штаты увязли в Корее, использовать время (советский лидер считал, что в распоряжении восточного блока имеются три года) «для вооружения и еще раз для вооружения». Империалисты привыкли «атаковать безоружных и наиболее слабо вооруженных, …но они держатся подальше от хорошо вооруженных стран. Вот почему вы… должны работать без устали, чтобы заставить империалистов уважать вас и держаться от вас подальше»[285]. Участники совещания рассмотрели состояние вооруженных сил и военно-промышленной базы народнодемократических стран. Созыв совещания отразил начавшуюся в советском руководстве переоценку НАТО не как политического объединения, а как военного блока с акцентом на его стратегическую угрозу «миру социализма»[286]. Ставшая прологом будущего организационного оформления военно-политического союза социалистических стран московская встреча нацеливала руководство стран «социалистического лагеря» на увеличение численности армий, их техническое оснащение и готовность к оперативному развертыванию против Югославии или сил НАТО. После московского совещания Политбюро ЦК БКП неоднократно всесторонне обсуждало мероприятия организационного, материально-технического и агентурно-разведывательного характера. В частности, речь шла о завершении до конца 1951 г. строительства оборонительной полосы вдоль западной, южной и юго-восточной границ, об установке зенитных батарей для борьбы с самолетами-нарушителями, минировании дорог и объектов на важных оперативных направлениях (с этой целью погранвойскам было решено передать 15 тыс. противопехотных мин), о переподчинении трудовых войск (аналог советских стройбатов) Министерству обороны и их «правильном» использовании для усиления оборонного строительства (показательно, что из 6 тыс. «трудовйков» почти половина — 2500 чел. — были задействованы на югославской границе) и пр. В целях повышения боеспособности национальной армии, ее материально-технического оснащения 20 июля 1952 г. Политбюро ЦК БКП приняло решение обратиться к руководству компартий стран «социалистического лагеря» с просьбой оказать Болгарии «братскую помощь» в поставках боевой техники и боеприпасов «на облегченных условиях». Соответствующие письма К. Готвальду, В. Гомулке, М. Ракоши, Г. Георгиу-Дежу, подписанные 21 июля Червенковым, имели гриф «Сов. секретно. Особой важности». К письмам прилагались подробные списки необходимой военной техники, оружия, боеприпасов и иного военного имущества, насчитывавшие сотни наименований[287].

По линии МВД была усилена контрразведывательная деятельность с целью разгрома «шпионских гнезд» в стране; систематический характер приняли выселения из погранзоны всех подозрительных элементов и членов семей установленных диверсантов. Предстояло улучшить работу и по линии госбезопасности: регулярно проводить чистку оперативного аппарата, активизировать вербовку лиц для создания «солидной агентурной сети», в том числе и с целью проникновения во вражеские центры, разведывательные и диверсионные школы «в капиталистических странах», особенно в Югославии, Турции и Греции[288]. Возникающие при этом сложные кадровые вопросы болгарское руководство предполагало решать с помощью СССР. В частности, это касалось практической подготовки сотрудников внешнеполитической разведки и улучшения ее технической базы (например, при оформлении необходимых документов для надежного прикрытия агентов)[289]. Агитационно-пропагандистская работа предполагала проведение публичных собраний, лекций и бесед с упором на «антититовскую тематику». Документы свидетельствуют, что по всем направлениям основное внимание уделялось югославской «соседке»[290].

При определении широкого круга мероприятий перед болгарскими силовиками была поставлена задача — быть «глазами и ушами партии». И, надо сказать, что возможности ее успешного решения спецслужбы оценивали достаточно самокритично. Министр внутренних дел Георгий Цанков в докладе, направленном 8 ноября 1953 г. главе правительства Антону Югову «для ознакомления», констатировал: «…Мы всё еще не в состоянии сказать Партии, что задумывают или проводят соседние вражеские страны против нас, а также каково положение в этих странах. Мы еще работаем довольно примитивно, по шаблону, часто недостаточно подготовлены и не всегда гарантированы от провала»[291].

Обстановку в Югославии и особенно мероприятия по укреплению болгаро-югославской границы и регулярной болгарской армии внимательно отслеживали западные военные специалисты и эксперты. Они тщательно анализировали варианты возможных военных действий на территории Югославии (вероятнее всего, в Вардарской Македонии) с участием военизированных «македонских формирований», в том числе и болгарских, и развертывании «наступательных операций» Болгарской народной армии в Восточной и Западной Фракии и Эгейской Македонии[292]. В Белграде считали вполне реальным вооруженное нападение извне и рассматривали возможность отступления югославской армии на «стратегическую территорию», охватывавшую горные массивы вплоть до Адриатического моря. Для ее защиты предусматривалось ведение партизанских действий с учетом опыта народно-освободительной войны[293].

И югославская, и болгарская стороны, готовясь к военным действиям, рассчитывали на внешний фактор. Белград ориентировался на щедрую военную помощь Запада, Болгария с основанием уповала на «социалистический лагерь». В поле борьбы превратилась и экономика[294]. Высокий градус напряженности между соседними балканскими странами продолжал сохраняться вплоть до кончины в марте 1953 г. советского лидера.

При изучении документов БКП, характеризующих болгаро-югославское противостояние тех лет, бросается в глаза почти полное отсутствие внимания Софии к опыту экономических преобразований в соседней стране; действовавшая югославская модель практически не упоминается, не говоря уже о ее анализе по существу. Своеобразным малым исключением стало осуждение экономической и социальной политики югославов на пленуме ЦК БКП 29 ноября 1951 г., рассмотревшем работу профсоюзов и их роль в социалистическом строительстве. Докладчик — член Политбюро, заместитель председателя Совета министров Георгий Чанков резко критиковал Тито и его окружение за отмену в 1950 г. закона о национализации промышленности и ликвидацию планового начала в развитии народного хозяйства, что, по мнению Чанкова, лишило югославский народ революционных завоеваний и расчистило путь к восстановлению частнокапиталистической собственности. Рабочие советы, в распоряжение которых перешли фабрики, утверждал докладчик, состояли из «коррумпированных фашистских элементов» и являлись орудием жестокой эксплуатации рабочего класса. Ликвидация машинно-тракторных станций в деревне, передача сельхозинвентаря «кулакам», «зверский грабеж» трудового крестьянства дополняли нарисованную Чанковым мрачную картину превращения трудящихся Югославии в «бесправных рабов», а дороговизна, нищета и голод вели, по его словам, к «вырождению» югославского народа. Констатировав «фашистские методы управления» и террор, якобы превратившие Югославию в «тюрьму народов», Чанков, в общих чертах, сообщил о сопротивлении режиму Тито: саботаже рабочими военных заказов, минировании составов с военными грузами, взрывах складов, мостов, иных диверсиях на транспорте и пр. Не меньшую решительность проявляло, по словам Чанкова, и крестьянство: рискуя жизнью, срывало посевные планы, отказывалось строить военные объекты — аэродромы, стратегические дороги и укрепления. Доклад завершался на оптимистичной ноте: «Недалек тот день, когда тито-фашистский режим будет ликвидирован. Не помогут никакие низкопробные фальсификации и исправления марксистско-ленинского учения, обосновывающие отмирание государства, никакие лекции и маневры в сторону “социалистической демократии”, децентрализации власти. Не спасут пытки и террор. Таков [будет] итог и неизбежная судьба политики Тито…»[295].

Подобные резкие и в целом бездоказательные, поверхностные, «агитпроповские» оценки режима в соседней стране и его политики болгарская сторона сохраняла и в последующем, ориентируясь на позицию Москвы, изложенную в отчетном докладе на XIX съезде ВКП(б) — КПСС (октябрь 1952 г.). Докладчик Г.М. Маленков констатировал, что «такие “свободные” страны, как Греция, Турция и Югославия, успели уже превратиться в американские колонии, а правители Югославии, все эти тито, кардели, ранковичи, джиласы, пъяде и прочие — давно уже определились в американские агенты, выполняющие шпионско-подрывные задания своих американских “шефов” против СССР и народно-демократических стран»[296].

Отношения в треугольнике София — Белград — Москва после смерти Сталина. Югославская модель в болгарском восприятии

Трудно сказать, рассчитывала ли югославская сторона на быстрое изменение прежнего курса Москвы и ее союзников по «социалистическому лагерю» после кончины 5 марта 1953 г. советского руководителя. Но не исключено, что какие-то надежды на этот счет все же имелись. Возможно, откликаясь на ожидания перемен, югославские дипломаты уже 9 марта сообщили из Москвы в Белград: складывается впечатление, «что новое советское руководство тяготится наследием Сталина»[297]. Интересно, что американские эксперты пропустили этот момент. Отмечая в первом после смерти советского руководителя обзоре положения в СССР от 12 марта 1953 г., что «Кремль не может признать Тито независимым коммунистическим союзником, не угрожая своим позициям среди европейских сателлитов»[298], они фактически прогнозировали: перемены на югославском направлении маловероятны. Иными словами, западные аналитики оказались не готовыми к первым шагам десталинизации. А между тем робко начинался период нормализации отношений с югославами, обусловленный в немалой степени международным фактором — ростом напряженности на Балканах и в центре Европы. Ставшие в 1952 г. членами НАТО Греция и Турция подписали в конце февраля 1953 г. вместе с Югославией трехсторонний договор о дружбе и сотрудничестве, положивший начало созданию новой военно-политической структуры — Балканского пакта, готовилось включение Западной Германии в европейские и атлантические структуры. Противостоять накаленной обстановке, снизить ее геополитическую «стрессовость» советское руководство посчитало возможным, инициировав некоторые шаги к урегулированию отношений с Белградом. Подготовкой первых контактов с югославами занимался Л.П. Берия, который, по-видимому, лучше многих осознавал, что отношения зашли в тупик. По некоторым сведениям, еще в конце лета 1952 г. начала оформляться позиция Берии в пользу их пересмотра на основе отказа от сталинских подходов и оценок политики Тито. На одном из заседаний Президиума ЦК Берия призвал соратников «не навязывать югославам наши взгляды. Пускай себе строят то общество, какое считают нужным. Главное, что Югославия с нами в одной упряжке»[299]. И тогда категорического отторжения это предложение не вызвало. 6 июня 1953 г. В.М. Молотов в беседе с временным поверенным в делах ФНРЮ Драгойе Джуричем поднял вопрос о своевременности обмена послами. В ответ на это Тито уже 14 июня публично выразил согласие с курсом на нормализацию отношений с Советским Союзом, хотя и признал, что «после того, что [советские руководители] сделали с нами за последние четыре года, мы с трудом сможем в будущем верить им на сто процентов»[300].

После устранения Берии в ходе борьбы за сталинское наследство выдвинутые против него обвинения по югославскому вопросу, в частности, в связи с подготовкой «конфиденциального письма» второму лицу в югославском руководстве Александру Ранковичу[301], быстро выпали из цепи обвинений и в официальных партийных документах «по Берии» уже не упоминались. Это вовсе не было случайностью, поскольку «соратники» фактически продолжили начатое им дело, признали, что попытка решить югославский вопрос «лобовым ударом» не удалась, и приняли решение установить с Югославией отношения, как с другими «буржуазными государствами», связанными с НАТО. Это предполагало обмен дипломатическими представителями, официальными телеграммами, проведение деловых встреч и пр.[302].

Решения июльского пленума ЦК КПСС «по Берии» с надлежащими комментариями следовало оперативно довести до сведения союзников по восточному блоку. 7 июля 1953 г. в Москву был вызван глава болгарского правительства Червенков. Результатом поездки явился полученный «совет» — усилить наступательный характер болгарской политики на Балканах. Однако если главный вектор ее оставался прежним — Югославия, то содержание кардинально менялось: предстояло активизировать процесс нормализации отношений с Белградом[303]. Советская сторона оказалась в то время не готовой дать ответ на очередной запрос Червенкова о судьбе «спецмероприятий» в борьбе с «титовцами». (Речь шла, видимо, о переброске пропагандистской литературы и оперативно-подрывных действиях на югославской территории — операциях под кодовыми названиями «Звезда» и «Стрела»)[304]. Спустя некоторое время в Софию, Бухарест и Будапешт поступило по дипломатическим каналам «строгое указание», касавшееся пограничных инцидентов, — не давать югославам поводов для провокаций. По информации, поступавшей в Москву, «горячность и излишнюю поспешность» нередко проявляли болгарские и румынские пограничники. Вопрос о «спецмероприятиях», однако, оставался пока в подвешенном состоянии.

На пленуме ЦК БКП, созванном 11 июля 1953 г., Червенков информировал о встрече с советскими руководителями. Принятые на пленуме решения отразили реакцию на тревожные события июня (Берлинский кризис, сопровождавшиеся антипартийными лозунгами забастовки в Чехословакии в связи с денежной реформой) и, помимо пересмотра задач развития народного хозяйства (об этом скажу ниже), предусматривали также и задачи политические, которые можно считать традиционными, как по существу, так и по изложению на партийном «новоязе»: усиление коллективного руководства и связи партии с массами, повышение бдительности, укрепление дружбы с народами СССР, развертывание пропагандистской деятельности, политическое воспитание рабочих. Вместе с тем, и это было принципиально важным, предполагалось провести широкий спектр мероприятий по совершенствованию работы силовых структур, органов правосудия и исполнения наказания, народных советов, смягчить режим передвижения иностранных дипломатов и пр. Во внешнеполитической сфере предполагалось установить нормальные отношения с Югославией, «как с буржуазным государством», решить пограничные вопросы и восстановить дипломатические отношения с Грецией[305].

Сформулированные болгарской стороной задачи опередили поступившие указания советскому послу в Софии для передачи Червенкову, принятые 31 июля на заседании Президиума ЦК КПСС. Это дает основания предполагать, что в общем плане предстоявшие перемены обговаривались с болгарами ранее, на вышеупомянутой встрече в Москве 7 июля. По всей видимости, затрагивался тогда и «югославский вопрос», поскольку назревал серьезный поворотный к нормализации шаг в отношениях между Москвой и Белградом: 30 июля 1953 г. посол СССР В.А. Вальков вручил Тито верительные грамоты. (Ответный ход югославской стороны последовал 1 октября 1953 г.). Эти действия, как показало ближайшее будущее, явившись «полным возобновлением отношений» между Советским Союзом и Югославией, не стали, однако, качественным прорывом[306].

Начавшиеся перемены в болгаро-югославских отношениях выразились в резком сокращении антиюгославских публикаций и смягчении их тональности, что сразу же отметили в Москве[307]. 20 августа 1953 г. болгарская сторона предложила Белграду нормализовать дипломатические контакты, урегулировать пограничные вопросы, наладить торговый и культурный обмен. Широкой болгарской общественности официальная позиция руководства была представлена дозированно и аккуратно: на торжественном заседании в столице 8 сентября 1953 г., посвященном очередной годовщине «социалистической революции» в Болгарии, Червенков заявил о готовности рассматривать спорные или неурегулированные вопросы с соседними Турцией, Грецией и Югославией «в отдельности»[308], явно намекая на возможность дифференцированного подхода к участницам Балканского пакта. Готовность болгарской стороны к мирному урегулированию спорных вопросов на Балканах, к нормализации взаимоотношений с «балканскими капиталистическими странами» была отмечена и на VI съезде БКП (25 февраля — 3 марта 1954 г.). В отчетном докладе дополнительно констатировалось, что отношения с Югославией «постепенно нормализуются»[309].

В странах «социалистического лагеря» на ход нормализации, ее направления и темпы по-прежнему определяющим образом влияли позиция Москвы и советско-югославские отношения. А они оставались сложными. В то время как созданная по инициативе Н.С. Хрущёва специальная комиссия ученых изучала вопрос о «типе» югославского государства (капиталистическое оно или социалистическое), югославская сторона не отказывалась от критических оценок советской действительности. На пленуме ЦК СКЮ в марте 1954 г. Тито охарактеризовал обстановку в СССР, используя лексикон периода острой фазы советско-югославского конфликта и VI съезда КПЮ, причем эта часть его речи 31 марта была без купюр и редакторской правки опубликована в партийном официозе — газете Борба («Борьба»). Вместе с тем завершение «дела» боевого соратника Тито Джиласа, снятого в январе 1954 г. со всех руководящих постов за критику реального социализма и сложившегося в стране режима, казалось, позволяло рассчитывать на потепление отношений с Москвой. Белград, лавируя между двумя блоками, приступил к активизации контактов с СССР и социалистическими странами. На болгарском направлении были ослаблены пропагандистские кампании, осенью 1954 г. прекратилось издание печатных органов политэмиграции, поддержана просьба Болгарии о принятии ее в ООН, заключены соглашения с болгарской стороной по урегулированию пограничных инцидентов и пр.

Советское руководство предпочло «не заметить» публикацию в Борбе и 31 мая приняло решение направить в ЦК СКЮ письмо с предложением нормализовать отношения не только по государственной, но и по партийной линии. «Козлами отпущения» в советско-югославском конфликте авторы письма «назначили» Берию и Джиласа[310].

София оказалась в крайне трудной ситуации. Дополнительно осложнял ее македонский вопрос, вследствие чего болгарская сторона приняла решение обходить его при контактах с балканской «соседкой». В целом во второй половине 1954 г. политика Болгарии в отношении Югославии продолжала оставаться двунаправленной. По решению Политбюро от 15 октября в качестве ответного шага навстречу Белграду были прекращены издание газеты югославской политэмиграции Hanpéd («Вперёд») и все мероприятия по спецоперациям «Звезда» и «Стрела»[311], а также враждебные выпады в радиопередачах на Югославию, обращено внимание пограничных органов на необходимость «соблюдать полную корректность, спокойствие и самообладание…не давать, по своей вине, никаких поводов для пограничных инцидентов», обсудить целесообразность существования в Болгарии Союза македонских культурно-просветительных обществ, «оживить» болгаро-югославскую секцию при Комитете по культурным связям с заграницей, разъяснить «информбюровцам» курс болгарского правительства на улучшение отношений с Белградом и пр.[312]. Но вместе с тем в партийных документах того времени, например, в стенограмме заседания ЦК БКП 2 ноября 1954 г., по-прежнему констатировались серьезные отступления КПЮ от марксизма-ленинизма, проявления «буржуазного национализма», осуждались нападки на СССР, проявления недружелюбия к странам народной демократии, в частности, «высокомерие и неуважение» в отношениях с Болгарией. Как «необходимая и совершенно правильная» была подтверждена прежняя критика теоретических установок КПЮ со стороны Коминформа, а отход КПЮ от международного коммунистического движения признан доказательством того, что югославские руководители «не были зрелыми марксистами». Формулируя задачу — «по примеру Советского Союза… усилить наше [Болгарии и других народно-демократических стран] влияние на югославский народ», болгарское руководство считало возможным по мере налаживания контактов «провести проверку подлинных позиций [югославов] по основным вопросам внутренней и внешней политики». При этом учитывались их «постоянные заявления» о следовании марксистско-ленинской теории и строительстве социализма в собственной стране[313]. Под влиянием выводов упомянутой выше советской комиссии, склонявшейся к тому, что Югославию нельзя считать капиталистическим государством и что государственное устройство страны включает все элементы социалистического строя, болгарские руководители начали осторожно корректировать свои прежние оценки. На упоминавшемся пленуме ЦК БКП от 2 ноября 1954 г. подчеркивалось: «Не следует считать, что Югославия уже потеряна для демократического лагеря»[314]. Дать более определенную характеристику югославского государства в тот момент еще не представлялось возможным, и на вопрос члена ЦК Славчо Трынского, «как следует рассматривать Югославию — как империалистическое, капиталистическое государство или как демократическое?», Червенков ограничился уклончивым ответом: «Мы должны смотреть на Югославию, как на государство, которое должно быть в демократическом лагере»[315].

В ноябре 1954 г. югославская сторона подкрепила свое принципиальное согласие установить контакт между ЦК КПСС и ЦК СКЮ предложением о проведении двусторонней встречи на высшем уровне. Однако вопрос этот в течение долгих месяцев так и не был решен. Хрущёв, надеявшийся на возвращение Югославии в «социалистический лагерь», возлагал ответственность за любые неудачи на югославском направлении на Молотова, остававшегося противником включения Белграда в советский блок. Но позднее Хрущёв признал наличие в советском руководстве «довольно сильных группировок», выступавших против восстановления добрых отношений[316]. Столкновения в высшем эшелоне отразились и на выжидательной позиции болгар: «верхи» не активизировали свои контакты с югославской стороной, тем более что, по некоторым сведениям, Червенкову больше импонировала позиция авторитетного и упорного в своем мнении Молотова, нежели импульсивные и не всегда последовательные действия Хрущёва[317]. Червенков, судя по всему, был в болгарском руководстве не одинок. Есть сведения о крайне осторожном отношении главы правительства Югова к шагам югославов по нормализации. В беседе с советским послом в Софии Ю.К. Приходовым 10 мая 1955 г. Югов подчеркнул, что «он лично не верит в искренность намерений югославов, которые, по его мнению, “виляют”», и что «вообще, опыт с Югославией показывает, что югославскому руководству нельзя доверяться»[318]. Болгарские историки приводят и другие свидетельства, которые, по их мнению, вызывали сомнение в искренних намерениях югославского руководства встать на «правильный путь» и наладить отношения[319].

Делая ставку на участие союзников по «социалистическому лагерю» в нормализации отношений с Белградом, советское руководство стремилось внимательно и критически контролировать этот процесс. Возможно, в Москве учитывали, что среди руководителей «братских» партий царила определенная растерянность, вызванная не до конца проясненным общим курсом «социалистического лагеря» после смерти Сталина[320]. Что касается болгар, то, по мнению сотрудников IV Европейского отдела (ЕО) МИД СССР, мероприятия с их стороны проводились недостаточно активно и последовательно и подчас не доводились до конца. Югославам, в связи с этим, удавалось перехватывать инициативу и обвинять болгар в неискренности. В Москве полагали, что болгарам следует рекомендовать более энергично ставить вопросы, разрешение которых, бесспорно, выгоднее Софии, нежели Белграду. К числу таковых были, в частности, отнесены вопросы об имуществе двувластников в Югославии[321] и открытии воздушного сообщения София — Тирана через Югославию[322].

На сдержанность болгарской стороны, безусловно, влияли и изменения международной обстановки, в первую очередь на Балканах. Беспокойство вызвало подписанное в августе 1954 г. соглашение о сотрудничестве членов Балканского пакта в военной области. В советском блоке это расценили как включение Югославии в военно-стратегические расчеты НАТО, хотя формально страна не входила в североатлантический альянс. В этих условиях, определяя и уточняя свои внешнеполитические векторы, в том числе формы и темпы развития отношений с Югославией, болгарская сторона постоянно обращалась за консультацией в Москву и внимательно прислушивалась к ее советам. Кратко характеризуя сложившуюся ситуацию, заведующий IV ЕО М.В. Зимянин констатировал: «Болгарское правительство запрашивает рекомендации советского правительства по важнейшим вопросам внешней политики Болгарии. В 1953–1954 гг. проводились неоднократные консультации по вопросам нормализации отношений с Югославией и Грецией, о болгаро-греческих переговорах по вопросу выполнения Мирного договора, о взаимоотношениях Болгарии с капиталистическими странами. Внешнеполитические мероприятия болгарское правительство координирует с мероприятиями советского правительства»[323].

Весной — летом 1955 г. переориентация Москвы в отношении Югославии получила важное зримое подтверждение: состоялся визит в Белград советской партийно-правительственной делегации во главе с Хрущёвым. Одна из задач этого акта «партийной дипломатии» заключалась в том, чтобы попытаться вернуть двусторонние отношения на доконфликтный или хотя бы близкий к нему уровень. Как вспоминал позднее Кардель, Хрущёв не сомневался, что рано или поздно Югославия войдет в «социалистический лагерь» и откажется, таким образом, от политики неприсоединения. Советский лидер заявил в Белграде о готовности урегулировать отношения по государственной линии, а затем решать вопрос о межпартийных связях, имея в виду не только Советский Союз, но и другие социалистические страны. Основой для такого подхода становилась разработанная югославами и подписанная 2 июня 1955 г. в Белграде главами правительств СССР и ФНРЮ Н.А. Булганиным и Й. Броз Тито декларация, закрепившая признание различных путей строительства социализма. Для югославской стороны данный тезис имел особое значение: подтверждал легитимность существования югославской модели социализма. Советская же сторона оказывалась перед необходимостью придерживаться принципов декларации во взаимоотношениях и с другими странами «социалистического лагеря». Хотя гости дружно убеждали хозяев, что без солидарности с советским блоком «социализм [в Югославии] не выживет», Белград вовсе не стремился к кардинальному пересмотру своих позиций. Поэтому достигнутое «полное единство» было кажущимся, поверхностным, тогда как в глубине сохранялось, по оценке Карделя, «глубокое разделение»: югославы были настроены на сохранение независимости от советского блока и на усиление своей посреднической роли в отношениях между двумя военно-политическими союзами[324].

Визит начался с холодной встречи в белградском аэропорту и протекал сложно. Хрущёв, по воспоминаниям корреспондента британской газеты The Observer («Наблюдатель») Эдварда Крэнкшоу, производил неоднозначное впечатление: на приеме в советском посольстве, например, оказавшись в сильном подпитии, пытался целоваться с присутствовавшими и особенно навязчиво с Тито, фамильярно уговаривал его «забыть старое». Совсем иначе, однако, вел себя во время деловых встреч. Так, при посещении завода в Загребе, сев за стол, начал сосредоточенно рассматривать чертежи. Поставленную перед собой задачу — опровергнуть утверждение хозяев, что рабочие советы могут управлять экономикой лучше директоров заводов и государственных служб, он выполнил «спокойно и абсолютно неопровержимо». «Хрущёв преобразился: не было больше шута, хвастуна, грубияна… он полностью сосредоточился на своем деле», — пишет Крэнкшоу. Он «не кричал, не повышал голос, однако все почувствовали, кто здесь хозяин, и никому не пришло в голову оспаривать его авторитет…Он точно знал, чего хочет, и добился своего с минимальными усилиями…»[325].

Понимая важность одобрения союзниками нового курса Москвы на нормализацию отношений с югославами, Хрущёв сильно рассчитывал на личные контакты с руководителями национальных компартий. Первым пробным шаром стала Болгария, куда из Белграда вылетели Н.С. Хрущёв, Н.А. Булганин и А.И. Микоян. На митинге в центре болгарской столицы 3 июня 1955 г. советский лидер с оптимизмом заверил собравшихся, что между Москвой и Белградом «создалась здоровая нормальная обстановка и расчищены пути для дальнейшего развития дружественных отношений и всестороннего сотрудничества». Хрущёв подчеркнул, что Югославия, пережила «серьезные трудности», но не поступилась своим суверенитетом, полностью сохранила национальную независимость «перед лицом империалистического лагеря». Советский лидер поспешил сообщить о полном одобрении советско-югославских переговоров «всеми миролюбивыми народами», трудящимися СССР и стран народной демократии[326], то есть фактически заранее сформулировал установку, которой должны были следовать руководители «социалистического лагеря». В коммюнике о пребывании советской правительственной делегации в НРБ[327] отмечалось «полное единство взглядов по вопросам установления дружественного сотрудничества, как между СССР и Югославией, так и между Болгарией и Югославией». У читателя не возникало сомнений в официальном одобрении болгарами итогов белградской встречи. Собственно, так и было. В беседе с послом Приходовым 7 июня 1955 г. Червенков подчеркнул «большую пользу» от пребывания советской делегации в Софии и вызванный им «подъем в стране». После беседы с советским руководителем, пояснил Червенков, «нам всем и, в частности, мне, стали ясны некоторые вопросы отношений с Югославией, которые раньше я уяснить не мог. Раз обвинения, предъявлявшиеся ранее югославскому руководству, оказались безосновательными, разумеется, … мы должны восстановить в интересах социализма существовавшие ранее отношения между нашими странами и прежде всего между нашими партиями, хотя мы не можем примиренчески относиться к немарксистским взглядам некоторых югославских деятелей…»[328].

Непосредственно после визита советских руководителей Червенков дважды публично изложил перспективы развития отношений с Белградом — на встрече с партийным активом в Кырджали 11 июня и на расширенном заседании Политбюро ЦК БКП совместно с секретарями окружных, околийских и городских комитетов партии 21 июня. Так как заседание Политбюро не протоколировалось, особое значение имеет для нас выступление в Кырджали[329], явно основанное на беседах с Хрущёвым и дающее представление как о степени откровенности советского руководителя, заданном им уровне критики и самокритики, так и о форме, в которой преподносились им новые установки. Это подтверждает и тот факт, что некоторые конкретные пункты и даже отдельные формулировки выступления Червенкова прозвучали позднее, на июльском пленуме ЦК КПСС в докладе Хрущёва «Об итогах советско-югославских переговоров»[330].

Думается, что выбор Червенковым места своего выступления не был случайным. Расположенный в юго-восточной части Родопского горного массива небольшой город Кырджали характеризовался сложным этноконфессиональным составом с преобладанием турецкого меньшинства и помаков — исламизированных болгар. Довольно значительным было также и цыганское население. Болгария в то время рассматривалась, по советскому примеру, как «многонациональное государство», население которого следовало активно приобщать к решению целеполагающих задач режима[331]. Однако традиционная подозрительность «центра» к мусульманской части населения как к возможной «пятой колонне» сохранялась. Учитывая сложности переселенческой проблемы (возвращения болгарских турок на историческую родину) и географический фактор (близость Кырджали к болгаро-греческой и болгаро-турецкой границам), крайне важно было представить новую официальную оценку болгарского руководства и «правильно» сориентировать местные власти.

Историю конфликта с Белградом Червенков изложил согласно официальной советской версии, в частности признал за Берией и Абакумовым, руководившим в 1946–1951 гг. Министерством госбезопасности СССР, «авторство» обвинений Тито и его ближайших соратников в шпионаже. Призывы к поддержке «здоровых сил» в КПЮ и свержению югославского руководства, к чему приложили руку и болгары, Червенков объяснил «логикой борьбы». Вместе с тем покаянную тональность он все же «разбавил» уточнением, что югославы и тогда «по ряду основных вопросов революции», и теперь «по ряду важных вопросов» занимали и занимают «неленинскую позицию». Объяснив этот факт слабостью политических сил в Югославии, Червенков призвал югославов «вернуться назад… на ленинские позиции». Он выразил уверенность, что ленинские принципы в КПЮ победят, что следует смотреть вперед, содействовать возвращению Югославии в демократический лагерь.

25 июня 1955 г., уже после выступлений Червенкова, в Софии было получено официальное письмо ЦК КПСС с важными установочными оценками югославской модели и перспектив будущего развития связей с Югославией по государственной линии. Авторы документа с удовлетворением констатировали, что югославская сторона сделала «шаг вперед к сближению с социалистическим лагерем». Принципиальный характер имел вывод о том, что ряд «нововведений» не мешает стране развиваться по пути строительства социализма. Вместе с тем письмо содержало подробное изложение тех «немарксистских взглядов» по коренным вопросам марксизма-ленинизма, которые составляли теоретическую основу югославской модели. Они касались руководящей роли компартии, вопросов революции и диктатуры пролетариата, роли государства в переходный к социализму период, отношений между двумя «лагерями», между коммунистами и социал-демократами, оценок общественного строя в СССР и странах народной демократии. Отдельные решения VI съезда СКЮ (1952 г.) и, в том числе, высказывания Карделя были охарактеризованы в письме как «серьезное отступление от марксизма-ленинизма». Особое отторжение вызвали в Москве прозвучавший на VI съезде тезис о «дистанцировании партии от политической власти и оперативного руководства» и прочитанная Карделем в ноябре 1954 г. в Осло перед норвежскими социал-демократами лекция «Социалистическая демократия в югославской практике». Обоснование Карделем возможности эволюционного перехода к социализму в развитых капиталистических странах посредством классической европейской буржуазной демократии советская сторона расценила как реставрацию антимарксистских, антинаучных взглядов Бернштейна, Каутского и прочих, наносящую ущерб рабочему движению[332].

В письме указывалось на сделанное Тито в ходе переговоров принципиальное уточнение об «особом понимании» югославами некоторых положений марксизма-ленинизма, приверженцами которого они остаются. Тито также взял под защиту Карделя, объяснив многие его высказывания обстановкой разрыва: «сейчас Кардель так бы не писал…». А вот другого своего единомышленника, правда, теперь уже бывшего, — Джиласа, Тито не пощадил: его «дело» охарактеризовал как фактическую попытку Запада осуществить в стране государственный переворот[333].

Что касается налаживания контактов по партийной линии, то советская сторона ориентировала болгарских коммунистов на постепенность шагов в этом направлении, требующих «немало времени, спокойствия и терпения», на отказ от давления извне. Москва считала возможным «с большим терпением и тактом побудить самих югославских руководителей исправить свою линию, усилить марксистско-ленинское влияние в рядах СКЮ и ослабить влияние капиталистического Запада в Югославии»[334].

Советской стороне, безусловно, импонировало предложение Тито «поставить крест и не копаться в прошлом, чтобы постепенно улучшить отношения между партиями». Вместе с тем югославский лидер был убежден, что спешить с установлением прямых связей между КПСС и СКЮ не следовало, что необходимо тщательно подготовить партию и народ к столь резкому повороту Для югославов, несомненно, важным аргументом являлось сохранение экономических отношений с Западом[335].

В связи с нормализацией актуализировался вопрос о конкретных политических лицах, способных возглавить этот процесс в странах «социалистического лагеря». В Болгарии это, в первую очередь, коснулось Червенкова — убежденного сталиниста, внесшего к тому же немалую лепту в обострение двусторонних отношений. Такая фигура не могла устроить югославов, хотя Тито никогда не выступал с открытой критикой болгарского руководителя, что, скажем, позволял себе в отношении Матьяша Ракоши. Позднее, правда, Хрущёв писал, что Тито настаивал на смещении Червенкова в подтверждение доброй воли Москвы порвать со сталинистским прошлым[336]. Однако до поры до времени положение в болгарских «верхах» оставалось стабильным, хотя на политическом небосклоне все определеннее восходила звезда Тодора Живкова[337].

Оказавшись перед необходимостью в очередной раз скорректировать политический курс, болгарская сторона уже через две недели после визита Хрущёва в Софию подготовила пакет предложений по активизации связей с Югославией. Во главу угла было поставлено налаживание широкого двустороннего сотрудничества в общественно-политической, хозяйственной, спортивной и культурной сферах. На партийном уровне специально был рассмотрен вопрос о развитии отношений с участницами Балканского пакта — Грецией, Турцией и Югославией. В отношении последней заседание Политбюро ЦК БКП 2 июля 1955 г. сформулировало новую принципиальную установку — прекратить мероприятия, «естественные для наших отношений с капиталистическими странами», и выстраивать отношения с Югославией «как с [другими] народно-демократическими странами»[338].

Зримым итогом очередного зигзага явилась небывалая активизация двусторонних экономических и культурных связей: за короткое время было заключено 34 договора и соглашения. В одном из материалов советского посольства в Софии отмечалось, что болгары отбросили прежнюю осторожность и стремятся выйти за рамки официальной нормализации, установить отношения дружбы и сотрудничества[339].

Эти настроения подпитывались продолжавшейся нормализацией советско-югославских отношений. 20 июня 1956 г. стороны подписали в Москве новый документ, в котором были закреплены все выгодные югославам констатации упомянутой выше Белградской декларации 1955 г.[340]. Согласиться с компромиссным содержанием советскому руководству было нелегко еще и потому, что к тому времени проявился интерес к югославской модели со стороны ряда европейских компартий, в том числе и из «социалистического лагеря». Разразившиеся в июне и октябре 1956 г. социально-политические кризисы в Польше и Венгрии обострили внимание к югославскому опыту: поляки и венгры «взахлеб обсуждали необходимость введения рабочих советов», а также и другие элементы из арсенала «самоуправленческого социализма». В критике советской модели с югославами солидаризировался лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, открыто указавший на «бюрократическое перерождение», ставшее причиной пороков системы[341].

В «братских» партиях вновь оживились былые представления о «национальных путях» к социализму. Однако болгарское руководство на пленуме ЦК БКП 31 октября 1956 г., в разгар венгерского кризиса, осудило подобные настроения, возложив ответственность за них на югославов. В адрес КПЮ прозвучали обвинения в популяризации своей модели, в поддержке «гнилых элементов, которым стало тесно в рамках марксистско-ленинской теории» и которые «вступили на этот своеобразный и неизвестно какой путь»[342].

На пленуме были рассмотрены также и итоги пребывания болгарской парламентской делегации в Белграде[343]. Осенью 1956 г. она более двух недель находилась с ответным визитом в Югославии (делегация Союзной народной скупщины посетила Софию в дни апрельского пленума ЦК БКП). Тот факт, что болгарскую делегацию возглавлял партийный лидер Тодор Живков, историк Евгения Калинова справедливо трактует, как намерение болгар придать визиту характер «партийной встречи», попытку возобновить прямую связь между БКП и СКЮ. Парламентские контакты в данном случае служили своего рода «ширмой»[344]. Сам Живков в докладе на пленуме отметил, что «партийная делегация» (Тодор Живков, Георгий Чанков, Рубен Аврамов, Димитр Дичев) являлась «частью» парламентской и что по поручению ЦК БКП она провела переговоры с целью установить контакт с СКЮ. Беседы, по словам Живкова, велись не дипломатическим, а «партийным языком» (то есть, надо полагать, были достаточно откровенными. — Т. В.) и отразили взаимное желание сторон прийти к взаимопониманию и установить связи между БКП и СКЮ. При этом, вероятно, стороны стремились не обострять некоторые принципиальные различия позиций. «Дискуссию мы не развили, — сообщил Живков. — Это было бы лишним во время первой встречи по партийной линии»[345].

На пленуме впервые партийная аудитория услышала и могла в подробностях ознакомиться (стенографические записи бесед в ЦК СКЮ 6–7 октября 1956 г. были предварительно разосланы участникам пленума[346]) не с пропагандистскими, а со вполне объективными оценками «югославского пути социалистического развития».

Передавая позицию югославов, Живков, прежде всего, подчеркнул, что свой путь они считают принципиально отличающимся от советского и остальных социалистических стран. Отметил он и лексикон, используемый югославами для характеристики особенностей собственного развития («новый механизм социалистической демократии», «новый путь человечества к социализму», «значительный вклад в развитие международного социализма» и пр,), и стремление хозяев убедить гостей в преимуществах их опыта («не жалели на это ни времени, ни сил»). Похоже, что подчеркивание югославами своего приоритета в социалистическом строительстве вызвало у болгар определенное раздражение. «Ни слова о советском опыте, о построении социализма в Китае и странах народной демократии, — заметил Живков. — Получается, что первыми на планете социализм строят югославы»[347]. Вместе с тем свой главный вывод — «Югославия действительно идет по социалистическому пути развития» — Живков подкрепил основательным, в том числе и статистическим, материалом. Он подробно и в целом доброжелательно осветил проблемы децентрализации управления, деятельность рабочих советов, коммун, состояние административного аппарата, планирование, устройство и работу задруг, покупательную способность населения (в этом вопросе сравнение оказалось в пользу болгар) и пр. Живков отметил также, что подмеченные болгарами некоторые слабости и негативные стороны югославской модели (чрезмерная децентрализация руководства, вредящая народному хозяйству, ослабление планового начала в экономике, влекущее за собой нарушение нужных пропорций между отраслями, приоритет местных интересов, рост цен, конкуренция и гонка за прибылью ради самой прибыли, порожденные «простором» рыночных отношений, и т. п.) признают и сами югославы, время от времени корректируя прежние установки[348].

Большое внимание Живков уделил китайскому фактору. Акцентируя внимание на разнообразии форм социалистического переустройства, Живков объявил Китай «примером» гибкой тактики, учета конкретных экономических и политических условий на переходном к социализму этапе. При этом, отметил Живков, китайцы не только не претендуют на провозглашение и популяризацию «своего» особого пути, а, наоборот, подчеркивают верность марксизму-ленинизму и готовность творчески применять в своих условиях советский опыт[349]. Именно как стремление подчеркнуть значение советской модели следует рассматривать попытку болгарского руководителя развенчать трактовку югославами рабочих советов как новой формы руководства хозяйством. Живков сослался на введение рабочего самоуправления в Советской России после Октября 1917 г. Напомнив о создании на предприятиях непосредственно после революции высших органов управления — «рабочих комитетов» и «деловых советов» и охарактеризовав их задачи, Живков отметил их поначалу позитивную роль, а затем превращение в тормоз работы национализированной промышленности. Он указал также на решения III Всероссийского съезда совнархозов и IX съезда ВКП(б) (1920 г.), критиковавших коллегиальность руководства предприятиями и установивших руководящий принцип единоначалия при одновременном усилении участия трудящихся в управлении[350]. Речь Живкова явилась одной из первых попыток болгарской стороны дать обстоятельный, опосредованный советским опытом ответ на вызовы югославской модели.

Некоторые положения своего доклада на пленуме Живков продублировал, выступая в Народном собрании 2 ноября 1956 г. с краткой информацией о пребывании в Югославии. Непривычным для присутствовавших явился акцент на необходимость «обмена опытом социалистического строительства»[351], что косвенно указывало на возможность нового подхода к югославской модели, на интерес болгар к практике ее реализации. Очевидно, что определяющую роль играла четко заявленная на XX съезде КПСС советская позиция, согласно которой за коммунистическими партиями признавалось право на различные формы и методы решения конкретных проблем социалистического строительства с учетом исторических и национальных особенностей. Ленинский тезис о многообразии форм перехода к социализму теоретически «оправдывал» существование югославского «пути» и, следовательно, корректировал прежнее сугубо критическое отношение к нему со стороны «социалистического лагеря». Такой подход вписывался в общую линию советского руководства в 1955–1956 гг. — избегать открытых дискуссий, связанных с трактовками и применением на практике основных положений марксизма-ленинизма, а следовательно, и прежних жестких оценок «иного», несоветского, опыта социалистического строительства.

Констатируя отчетливый поступательный характер нормализации болгаро-югославских отношений, нельзя, тем не менее, не признать, что по степени интенсивности они никогда не достигли доконфликтного состояния[352]. Особо трудно было преодолеть подозрительность сторон, восстановить веру в искренность декларировавшихся намерений. Так, представитель Болгарии в ООН Пётр Вутов сообщил 15 августа 1956 г. в Софию, что его югославский коллега не откликается на обращение к нему привычным для коммунистов словом «товарищ», а в одной из бесед отметил, что «раны, нанесенные нашей стране, настолько глубоки, что их нелегко залечить». Но, пожалуй, еще более показательна откровенная реакция советского представителя в ООН дипломата А.А. Соболева: выслушав Вутова, он констатировал, что для него сказанное не является неожиданностью и что «если начнется новая война, то Югославия будет на стороне тех, кто против Советского Союза!»[353].

Особая позиция Югославии в венгерском кризисе 1956 г.[354] вызвала временное охлаждение отношений Белграда с Москвой и новое его сближение с Балканским пактом, прежде всего с Грецией. Однако при очередном витке подозрений и упреков обе стороны старались соблюдать умеренность и не допустить повторения негативов прошлого. В начале 1957 г. советское руководство, оставаясь на прежней позиции в пользу развития отношений с Югославией по государственной линии, считало необходимым проявлять большую осторожность в вопросе о партийных контактах и «решительно разоблачать югославов как ревизионистов марксистско-ленинского учения». Болгарская сторона сразу же поспешила выразить свою солидарность с Москвой. Проанализировав настроения в болгарских «верхах», сотрудники советского посольства в Софии пришли к выводу, что болгаро-югославское сближение по партийной линии в ближайшее время «маловероятно»[355]. Линия на разграничение межгосударственных и межпартийных отношений по-прежнему сохранялась, но акцент делался на «дружеском и взаимно полезном сотрудничестве сторон». В феврале 1957 г. в одном из выступлений об этом еще раз напомнил болгарский министр иностранных дел Карло Луканов[356].

На фоне обще сформулированных «глобальных» установок оценочные заявления, касавшиеся конкретного содержания югославской модели, были единичными, хотя и важными. Например, в беседе 20 марта 1957 г. с советским послом Ю.С. Приходовым глава правительства А. Югов заметил, что болгарские рабочие настроены против рабочих советов, как «надуманной и ненужной формы», не давшей, как видно из опыта Югославии, ничего положительного. Альтернатива советам виделась в активизации работы профсоюзов[357]. Посол НРБ в Белграде Мишо Николов, выступая в Политбюро ЦК БКП летом 1957 г., сообщил, что отсутствие крепкого планирования из центра, господство рыночных отношений и «самоуправление» предприятий негативно отражаются на внутреннем торговом балансе страны и создают «непреодолимые трудности» в экономике. Дипломат отметил, что недавний съезд рабочих советов признал нерешенность вопросов снижения себестоимости продукции, достижения разнообразия ассортимента, повышения производительности труда. На предсъездовских собраниях рабочих коллективов звучали требования улучшить материальное положение тружеников, предоставить рабочим советам реальные права по управлению предприятиями. Николов отметил, что съезд скорректировал позицию об отношении к опыту СССР и других социалистических стран по руководству хозяйством: югославы отказались от жесткого противопоставления[358]. Хотя посол не назвал причин такой корректировки, но можно предположить, что сказалось влияние речи Тито на открытии электростанции в македонском селе Маврово 27 мая 1957 г. Подчеркивая желание развивать отношения с восточноевропейскими странами, обмениваться опытом, Тито заявил: «Мы имеем много общего. Они строят социализм своим способом, а мы — своим. Всё положительное у них, что мы можем использовать, возьмем обеими руками, и наоборот. Нет причин ссориться, мы должны искать как можно больше таких элементов, которые нас связывают…»[359].

На дальнейшее развитие отношений с Югославией сильное влияние оказали попытки советского руководства преодолеть кризис в международном коммунистическом движении, возникший в результате «десталинизации» в СССР и «прерванной революции» в Венгрии. Состоявшиеся в ноябре 1957 г. в Москве «узкое» (представителей компартий социалистических стран) и «широкое» (64-х коммунистических и рабочих партий) совещания и принятые на них документы отразили тактический успех КПСС в налаживании многостороннего сотрудничества компартий после упразднения Коминформа[360]. Однако замысел устроителей решить «югославский вопрос», притянув «титовскую» Югославию к советскому блоку, реализовать не удалось. Более того, спустя всего несколько месяцев, весной 1958 г., начался следующий этап антиюгославской кампании в контексте развертывания широкого коммунистического фронта борьбы с ревизионизмом в международном масштабе. Поводом стала принятая на VII съезде СКЮ (апрель 1958 г.) новая программа партии, проект которой был предварительно разослан югославами в страны «социалистического лагеря».

Программа отражала основные подходы югославского руководства к широкому комплексу проблем — от социально-экономических и политических характеристик и оценок состояния современного мира до принципов югославской общественной системы и роли СКЮ и других социально-политических организаций страны. Документ включал прежние концепции об «отмирании государства», связав начало этого процесса с созданием в 1950 г. рабочих советов. Аккуратно упоминалось и о возможности отмирания партии по мере развития и параллельно с «объективным процессом устранения социальных антагонизмов». Но в установочном докладе на съезде Кардель, взявший на себя труд подробно прокомментировать основные положения программы, отметил необходимость «непосредственного влияния» партии на ключевые позиции в системе власти, обеспечивающие политическую стабильность в обществе и более свободное развитие социализма. Такой подход слабо коррелировал с возможной перспективой «отмирания партии», что отразило определенную двойственность и даже внутреннюю противоречивость отдельных принципов «самоуправленческого социализма». В экономической сфере намечалась задача «преодоления остатков государственного капитализма». (Это определение по-прежнему использовалось и для характеристики советского общественного строя, при котором в роли «капиталиста», то есть эксплуататора тружеников, выступал государственный аппарат). Целью провозглашалось превращение всего сообщества в «сообщество производителей», в результате чего считалось возможным достичь социализма. Понятно, что подобные положения программы вызвали в «социалистическом лагере» острое неприятие: на них был навешен ярлык «ревизионистских».

Болгария активно включилась в процесс разоблачения «югославского ревизионизма». На пленуме ЦК БКП 11 апреля 1958 г. делегатам сообщили, что болгарское руководство согласовало с Москвой свою позицию по вопросу о новой программе югославских коммунистов[361]. В ноябре 1960 г. на следующем большом совещании коммунистических партий в Москве именно критика «югославского ревизионизма» стала объединяющим фактором, позволившим несколько отсрочить открытый раскол между КПСС и КПК[362], каждая из которых претендовала на роль центра мирового коммунистического движения. Однако Пекин и Москва, скорее, имитировали единство: серьезные расхождения с советским руководством по проблемам мирного сосуществования, сущности империализма и «мирного перехода» к социализму привели к оформлению в Пекине позиции «в защиту ленинизма». В начале марта 1960 г., то есть на этапе подготовки московского совещания, руководство КПК приняло решение открыто критиковать «югославский современный ревизионизм». При этом Мао Цзедун, имея в виду визит Хрущёва в США в 1959 г. («дух Кемп-Дэвида» как якобы относительно благоприятная политико-психологическая возможность продуктивного диалога двух сверхдержав), не мог соглашаться и с «оппортунизмом» советского лидера[363]. Правда, под влиянием жесткой позиции Хрущёва в инциденте с американским самолетом У–2[364], после которого советский руководитель потребовал личного извинения у президента Дуайта Эйзенхауэра, Мао Цзедун сменил гнев на милость и объявил Хрущёва, хотя и временно, ревизионистом «наполовину»[365]. Болгары на совещании активно поддержали советскую сторону. 2 ноября 1960 г., сообщая о московской встрече на пленуме ЦК БКП, Живков отметил, что по сектантам-догматикам в ряде «братских» партий был нанесен сильный удар, что совещание закончилось «полным провалом попыток международного ревизионизма, прежде всего югославских ревизионистов, отклонить компартии от принципов марксизма-ленинизма», что «ревизионизм идейно разгромлен»[366]. Живков ограничился голословным утверждением: каких-либо доказательств того, что югославы в то время реально такие попытки осуществляли, он не привел. Характерно, что, критикуя югославов, болгары одновременно заступились за них, блокировав предложение китайской и албанской делегаций констатировать в заявлении, что Югославия уже пошла по пути капитализма. «Мы не согласны с их [югославов] ревизионистской теорией, никогда не согласимся с отступлением от марксизма-ленинизма, с их путаными теориями по сельскому хозяйству, но [признать] капитализм в Югославии неправильно. Другое дело, что у них [югославов] свои специфические методы и пр., которые мы не одобряем», — подытожил Живков[367].

Категоричные оценки, дававшиеся болгарским руководством от имени компартии югославским «ревизионистам», вовсе не были единодушными, а реакция на критику «соседей» безоговорочно однозначной. У определенной части болгарских коммунистов возникало ощущение правоты Тито, моральной победы Белграда, подкрепленной роспуском Коминформа в апреле 1956 г. На фоне экономических сложностей в болгарской экономике и начавшегося в конце 1950-х гг. промышленного подъема в Югославии притягательность идеи «национальных путей» к новому общественному строю, выражением которой стал «югославский социализм», равно как и критические настроения в отношении собственного руководства усилились, рождая надежды на возможность «улучшения» режима.

Эти обстоятельства, наряду с неоднозначным восприятием советского опыта десталинизации в международном коммунистическом движении, способствовавшей, в частности, осложнению отношений между Москвой и Пекином, обусловили особую чувствительность болгарского руководства к проявлению любого рода «групповщины», подкрепляли установку на необходимость сплочения вокруг «линии партии». На этой волне возникло «дело» так называемой группы Куфарджиева.

Сверяя часы с Москвой: югославская модель в условиях «живковизма»

1 июня 1960 г. в ЦК БКП поступило письмо с критикой политики Живкова и его окружения и требованием обсуждения их деятельности на партийном форуме. Письмо было анонимным, но органы госбезопасности быстро вычислили его авторов. Ими оказались члены группы во главе с секретарем Центрального совета профсоюзов Николой Куфарджиевым и заведующим кафедрой политэкономии Высшего финансово-экономического института в г. Свиштове Бенжаменом Вароном. Руководители и остальные члены группы — журналисты Георгий Милев и Веселин Дашин (последний — сотрудник журнала Болгаро-советская дружба), директор филиала «Вторсырья» в г. Пловдиве Христо Проданов, начальник окружного управления промышленности Иван Дионисиев, полковник запаса Илия Гатев — участвовали в антифашистском и партизанском движении, почти все в качестве политзаключенных прошли тюрьмы или концлагеря.

Лишенное каких-либо прямых отсылок или даже намеков на иные, «неболгарские», пути развития «письмо семи», как его именуют в исторической литературе, тем не менее, совпадало в главном с позицией югославского руководства в части критики советской модели. Констатировались все отрицательные черты болгарского «бюрократического государственного социализма» (деформация отношений собственности в пользу находящейся у власти бюрократии, фактическая экспроприация рабочих и крестьянства, отстранение трудящихся от реального участия в управлении, диктат «горстки» функционеров, опасность реставрации личной власти и пр.). «Накопилось достаточно доказательств того, что социализм вырождается в свою карикатуру», — указывали авторы письма и призывали членов ЦК, а через них всех коммунистов, сделать свой выбор: «Станем ли мы могильщиками величайшего идеала человечества или возьмем в свои руки заботу о его очищении и возрождении»[368]. Однако апелляция к властям, ограниченная критикой отдельных сторон режима, не опиралась на какие-либо конструктивные идеи и тем более на позитивную программу и была обречена.

Появление «письма семи» стало дополнительным поводом для организации наблюдения за сотрудниками югославского посольства в Софии. В специально принятом решении Политбюро от 5 января 1961 г. указывалось, что целью «постоянной слежки» являлось раскрытие агентуры югославского Управления государственной безопасности (УДБ) и «окончательное пресечение ее антинародной и антимарксистской деятельности в стране». Органам болгарской госбезопасности предписывалось задержать Николу Куфарджиева и провести следствие, чтобы «до конца выявить его связи с югославскими ревизионистами и с УДБ»[369].

После непродолжительного следствия вопрос «об антипартийной деятельности группы» был рассмотрен на пленуме ЦК БКП 3 марта 1961 г. Докладчик — секретарь ЦК Димо Димов сообщил, что «следствие проходило нормально, можно сказать, в домашней обстановке». С самого начала решено было судебного процесса не проводить, специально созданная для проверки фактов комиссия провела опросы фигурантов по «делу», остававшихся на свободе, и подготовила свое заключение. Комиссия пришла к выводу, что идейно-политической основой группы являлся «титовский ревизионизм», что группа плотно контактировала с атташе по печати югославского посольства в Софии агентом УДБ Владимиром Синджеличем и имела связи с югославской разведкой (последние, как было заявлено на пленуме, приравнивались к связям с ЦРУ). Критикуя деятельность БКП, Куфарджиев призывал к внимательному изучению югославского опыта («там много интересного, там строят настоящий социализм»). Объявленный на пленуме «теоретиком» группы Веселин Дашин (не потому ли, что в свое время он в течение двух лет представлял БКП в редакции журнала За прочный мир, за народную демократию!) указывал на наличие нескольких видов социализма — «догматический» (китайский); «бюрократический» (советский, болгарский и пр.) и «правильный», «самый демократический» (югославский «титовский»), «Правильность» заключалась в наличии у югославов «самой малой бюрократии» и «самых больших свободы и успехов». Дашин уточнял также, что болгарский социализм (по логике и советский) является «деформированным» вариантом, «фабричным браком», а группа в целом считала необходимым искать новые пути построения социализма в Болгарии[370].

В ходе следствия Куфарджиев признал, что во взглядах группы содержалась значительная «доза» югославского ревизионизма и что именно это объясняло «идейную неустойчивость» членов группы как коммунистов[371]. Признание Куфарджиева во «влиянии югославского ревизионизма» стало решающим.

Осудив «антипартийную группу», пленум исключил ее членов из БКП как «злостных ревизионистов-фракционеров», действовавших против политики и единства партии; они лишились прежних мест работы и вместе с семьями по приказу министра внутренних дел были выселены из столицы.

Чтобы блокировать нежелательные настроения и любые проявления несогласия с официальным политическим курсом, началась разъяснительная кампания. В местные парторганизации было разослано подробное информационное письмо о группе Куфарджиева и решении пленума[372]. В документе были изложены, как негативные, главные составляющие югославской модели и результаты ее реализации: отступление от регулируемого планом развития; конкуренция между государственными предприятиями и банкротство многих из них; анархия цен и рост дороговизны; капиталистические законы развития деревни; низкий жизненный уровень огромных слоев населения, особенно в более экономически отсталых республиках. Общим знаменателем стал вывод об усилении капиталистических тенденций в промышленности, торговле и в экономике Югославии в целом[373].

Как и предполагалось, письмо послужило поводом для очередной чистки в «первичках», в ходе которой по «делу» группы Куфарджиева прошли более 100 коммунистов, в основном из числа интеллигенции. Весной 1961 г. советское посольство неоднократно информировало «инстанцию» по этому вопросу после бесед сотрудников с Живковым и Юговым. Но, судя по всему, особого беспокойства в связи с этим «делом» ни у болгар, ни у советских наблюдателей в Софии не возникало. В справке от 29 мая 1961 г. посол Г.А. Денисов сообщал в Москву, что «в целом “куфарджиевщина” не представляет серьезной опасности для государства и для политического положения в стране»[374].

Ознакомление с материалами пленума от 3 марта 1961 г. показывает, что, используя «дело» группы Куфарджиева, Живков и его ближайшее окружение усилили свои позиции, устранив оппонентов из числа авторитетных представителей старой партийной гвардии. Удар был нанесен по личным противникам Живкова — Йонко Панову и Добри Терпешеву, вина которых, как отметил Живков в заключительном слове на пленуме, заключалась в том, что они стали «идейными вдохновителями» группы Куфарджиева и центром притяжения недовольных, формирующих, якобы, своего рода «клуб Петёфи»[375]. Решение пленума об исключении этих коммунистов из партии было, как и следовало ожидать, единодушным.

Уже на следующий день после пленума на совещании секретарей окружных комитетов партии по агитационно-пропагандистской работе секретарь ЦК БКП Митко Григоров призвал открыто говорить в парторганизациях об имеющихся трудностях, вскрывать недостатки, а не действовать «за спиной у партии», шушукаясь по углам или за столиками в кафе. Указав не деструктивную роль посольств «буржуазных государств» — Югославии, США, Франции, Великобритании, Израиля, пытающихся осуществить идеологический «прорыв» в Болгарии, Григоров особенно отметил действия югославских дипломатов. Он подчеркнул их повышенное внимание к творческой интеллигенции: приглашения на приемы в посольство, регулярную рассылку литературы и пр. Григоров охарактеризовал как способы «легальным путем вести работу по разложению болгарских интеллектуалов»[376].

1961 год закончился очередной корректировкой болгарской позиции в югославском вопросе. Сообщая на пленуме ЦК БКП (28–29 ноября) о работе XXII съезда КПСС, Живков отметил критику на нем «ревизионистских, антиленинских позиций» СКЮ и подчеркнул: «Пока югославское руководство будет держаться за свои ревизионистские концепции, мы не можем поддерживать связи с СКЮ по партийной линии»[377].

Пленум отразил прилив очередной волны десталинизации, начавшийся в Болгарии под влиянием XXII съезда КПСС: на нем вновь был поставлен вопрос о культе личности Червенкова. Бывшему лидеру припомнили многое — и «пакостную роль», которую сыграла для Болгарии поездка делегации во главе с Червенковым в Китай, и неоправданное восхваление им китайского опыта, и симпатии китайцев к Червенкову, выразившиеся в том, что Пекин, якобы, в известной степени «направлял» болгарского руководителя, в частности, в отношении «большого скачка»…[378]. Живков суммировал эти обвинения в заключительном слове, добавив от себя неправомерное признание Червенковым Пекина «центром творческой теоретической мысли», приписывание китайскому руководству заслуг в развитии теории перманентной революции, в «правильном прочтении Ленина и его теоретических установок».

Сделав Червенкова «козлом отпущения» за провал «большого скачка»[379], Живков этим не ограничился. Обвинения в «дошедшей до края» централизации руководства страной, следствием чего явились процветание бюрократизма и узковедомственный подход к решению проблем, порочные методы работы с кадрами и значительные недостатки планирования[380], фактически отразили недостатки действовавшей модели, которые критиковали и от которых изначально стремились избавиться у себя югославы. Точку в «деле» Червенкова поставил VIII съезд БКП (ноябрь 1962 г.), исключивший его из партии.

Традиционно сверяя свои часы с Москвой, провозгласившей курс на создание «материально-технической базы коммунизма» и призвавшей союзников по восточному блоку следовать ее примеру[381], болгарское руководство весной 1963 г. начало эксперимент по разработке и введению «новой системы руководства и планирования народного хозяйства». Тон в нем задавал сам Живков. При этом он ориентировался и на попытки чехословацкого руководства найти выход из охватившего общество кризиса. Специально созданные в то время в Чехословацкой академии наук междисциплинарные исследовательские коллективы приступили к выработке теоретического обоснования назревших перемен и конкретных шагов в политике и экономике, но в рамках действующей системы. К этой работе были привлечены ведущие социологи, юристы, философы, экономисты — Радован Рихта, Зденек Млынарж, Петр Питгарт, Павел Махонин, Ота Шик и др.[382]. К разработкам Шика, по воспоминаниям политического советника Живкова Костадина Чакырова, его шеф проявлял немалый интерес[383].

В Болгарии над разработкой новой системы трудилась специальная комиссия во главе с Гришей Филиповым — единственным экономистом в ближайшем окружении Живкова, которому тот безоговорочно доверял. По сведениям советского посольства, полученным от «болгарских товарищей», Филипов был сторонником югославских преобразований в народном хозяйстве и одновременно считался «болгарским Отой Шиком»[384]. Как пишет И. Марчева, у истоков болгарской реформы стояли, кроме Филипова, Давид Давидов, Евгений Христов, Георгий Петров — сравнительно молодые, высокообразованные кадры; большинство из них — доценты, кандидаты наук; все они, хотя учились или защищали диссертации в СССР, являлись «рыночниками»[385]. Однако впоследствии реформаторские представления Живкова и некоторых его сторонников-экономистов претерпели изменения, о чем будет сказано ниже.

Неожиданная и скоропалительная отставка Хрущёва в октябре 1964 г. была воспринята в странах восточного блока по-разному. В Польше, например, испытывали облегчение, объяснявшееся расхождениями Гомулки с советским лидером по ряду вопросов международной политики, прежде всего, по германской проблеме. Позиция Хрущёва претерпела к тому времени существенные изменения: отказавшись от политики «двух Германий» (за это, напомним, в июле 1953 г. был обвинен в «буржуазном перерождении» Берия), Хрущёв допускал возможность соглашения СССР и ФРГ на основе нейтралитета и объединения Германии. Польский лидер считал эту позицию вероломной[386]. На Балканах особую обеспокоенность в связи с отставкой Хрущёва проявляли югославы и болгары. Для Тито и его окружения советский лидер являлся гарантом процесса нормализации и недопущения превращения СКЮ и Югославии в разменную монету в ходе урегулирования отношений между СССР и Китаем[387]. В Белграде критически был воспринят и способ отстранения Хрущёва «соратниками», фактически осуществившими заговор против своего руководителя.

Высший болгарский эшелон в очередной раз оказался в сложном положении: ведь именно с Хрущёвым болгары, прежде всего Живков, связывали отзывчивость Москвы на неоднократные обращения за помощью и надежду на реализацию идеи политического и экономического сближения Болгарии с СССР. Всего за несколько месяцев до отставки советского лидера, в феврале 1964 г., в Москве болгарская партийно-правительственная делегация в благоприятном, как считалось, для себя ключе обсуждала с Хрущёвым перспективы создания будущей конфедерации двух государств. Итоги визита, как и позиция советского руководителя, получили единодушное одобрение на пленуме ЦК БКП 26 февраля 1964 г.[388]. Но уже 19 октября очередной пленум рассматривал вопрос о том, как сообщить партии и народу о переменах в руководстве КПСС. Болгары не просто отставали от других европейских компартий, выступивших со специальными заявлениями, а явно испытывали растерянность. Предложенные отдельными участниками пленума объяснения отставки Хрущёва «по состоянию здоровья» («страшная жестокая болезнь — атеросклероз») и по причине преклонного возраста были отклонены как неубедительные. Акцент решено было сделать на нарушениях основных ленинских принципов руководства. Интересно, что в прениях в осторожной форме прозвучал упрек в адрес «советских товарищей», позволивших Хрущёву «надеть на себя культовскую рубашку» (Раденко Видинский), а также прямой намек на Живкова: «Все мы знали Хрущёва, а некоторые даже целовались с ним» (Марин Грашнов). Показательна молниеносная реакция Живкова: «Мы будем целоваться и с нынешними руководителями!»[389]. Понятна непроизнесенная концовка этой фразы — «если это будет необходимо для решения насущных политических и хозяйственных задач». В дальнейшем такой прагматичный подход Живкова подтвердился в полной мере.

Проявившиеся на пленуме отдельные попытки объяснить «случай» с Хрущёвым непреодоленным страхом, «насажденным в стране Сталиным и его кликой», вызвали недовольство Живкова. «Случай Хрущёва — не сталинский случай. Это разные вещи», — подчеркнул он, напомнив о репрессивной политике сталинского режима[390]. На наш взгляд, категоричность Живкова отчасти объясняется прозвучавшим на пленуме замечанием, что и в БКП еще не преодолен страх перед культом личности [Червенкова]. Вряд ли оно могло ласкать слух болгарского лидера.

В конечном счете, заявив о полном одобрении решений октябрьского пленума ЦК КПСС и твердом намерении БКП продолжать курс на дальнейшее сближение Болгарии и Советского Союза, болгарское руководство, тем не менее, единственное из всех компартий Восточной Европы, в заявлении об отставке Хрущёва не нашло ни одного доброго слова в адрес в одночасье ставшего опальным лидера[391]. Скорее всего, осторожные болгарские руководители ждали более определенного сигнала из советской столицы.

И, судя по всему, он был получен во время визита в Москву болгарской делегации в связи с празднованием очередной, 47-й, годовщины Октябрьской революции. Выступая перед руководителями болгарских СМИ 2 декабря 1964 г., Живков сообщил, что на встрече с Л.И. Брежневым члены делегации узнали кое-какие подробности в связи с отставкой Хрущёва. Говорилось, в частности, что в последний год своего руководства он стал неузнаваем, вносил «странные и противоречивые предложения» (например, ликвидировать АН СССР[392]), препятствовал устранению допущенных ошибок. Одно из прозвучавших в Москве объяснений отставки, кстати, было связано с ухудшением здоровья («сердце крепкое, но сильно нарушено мозговое кровообращение», вследствие чего не мог в нужной мере контролировать свое поведение). Припомнился, в связи с этим, и знаменитый ботинок, которым Хрущёв стучал по трибуне на XV сессии ООН. (Этот неприятный для престижа СССР эпизод Живков на встрече с журналистами охарактеризовал как малозначительный, поскольку «главное и существенное [состояло] в том, что [Хрущёв] правильно проводил эту (внешнеполитическую. — Т. В.) линию»)[393]. На вопрос болгар — почему до настоящего момента не говорится о заслугах товарища Хрущёва? — последовал откровенный ответ советских руководителей: говорить о заслугах нецелесообразно, прежде всего, по соображениям внутреннего характера — заслуги есть, а товаров в магазинах нет. Но болгар заверили, что на предстоящем партийном форуме — пленуме или съезде — предполагается сказать о заслугах Хрущёва, в первую очередь, о «большой смелости» в проведении внешнеполитического курса и «гибкости» действий в сложные моменты. Информируя журналистов, Живков упомянул и об отрицательном отношении к отставке Хрущёва китайского руководства, хотя оно считало его «самым опасным ревизионистом современности»[394].

Оценки, прозвучавшие в Москве, открыли перед Живковым возможность для более определенных заявлений «по Хрущёву». Он, в частности, подчеркнул заботу и внимание советского руководителя к болгарским делам: «Не было случая, когда на наши обращения товарищ Хрущёв ответил бы отказом…За 20 лет мы получили столько [кредитов], сколько сейчас получаем за пять. Иногда он сам предлагал нам помощь…За всё это мы должны быть благодарны!». Подтвердив прежние высокие оценки сотрудничества с СССР (напомню, что на XXI съезде КПСС (январь — февраль 1959 г.) Живков констатировал, что «во все поры нашего народного хозяйства и культуры проникают живительные соки братской советской помощи»[395]) и увязав их с именем Хрущёва, Живков не удержался и от проявления личных чувств: «Я находился под большим обаянием товарища Хрущёва, перенял многие его методы и стиль работы, они оказали на меня влияние. Товарищ Хрущёв — народный талант»[396].

С учетом темы нашего исследования крайне важно, что Живков большое внимание уделил таким ключевым вопросам, как экономика и реорганизация партийного и государственного аппарата. Он, в частности, в критическом плане отметил, что непростые вопросы взаимоотношений внутри «социалистического лагеря» Хрущёв рассчитывал решать «агитацией», а надо было действовать экономическими средствами. Живков явно подразумевал, что рост эффективности социалистической экономики явился бы лучшим агитатором. Важно, что он особо выделил трудности планирования: сославшись на болгарский опыт, отметил, что при его (планирования. — Т. В.) нынешней системе составить «максимально реальный план» крайне сложно. Вспомнил он и о размышлениях советских экономистов, поднявших в печати вопросы о «несостоятельности и недугах нынешней системы планирования». По словам Живкова, до понимания важности поставленных жизнью проблем Хрущёв, якобы, «не дошел», а экономистов попросту «удушили»[397]. Очевидно, что имелись в виду опубликованная в сентябре 1962 г. в Правде статья харьковского экономиста Е.Г. Либермана «План. Прибыль. Премия» и развернувшаяся в СССР экономическая дискуссия[398]. Вместе с тем Живков отметил, что в Советском Союзе всё же начался «эксперимент» на основе некоторых предложений экономистов, но «дело провалилось», поскольку осуществляли его не убежденные в своей правоте люди. Живков утверждал, что и он сам, и руководители ГДР и Чехословакии осознавали необходимость хозяйственных реформ: «…Видели, что так (управлять экономикой по-старому. — Т. В.) нельзя, — заявил он. — И у нас началась разработка новой системы и новых методов планирования и руководства экономикой. А Советский Союз, который был первым, остался на последнем месте»[399]. Это отставание Живков связал и с хрущёвским упором на «роль палки» в управлении экономикой, о чем советский лидер якобы неоднократно упоминал в беседах с болгарскими руководителями. «Не может палка быть нашим методом, — подчеркнул Живков. — ее можно использовать время от времени, но она не может быть нашим [постоянным] методом…»[400]. Показательно, что этот вопрос Живков связал с необходимостью творческого применения марксистско-ленинского учения, которое при всём его «великом» значении «не может дать ответ на все вопросы во все времена». При этом, решительно подчеркнув, что «никто не может монополизировать вопросы в области теории», Живков высказался против навешивания политических ярлыков, обвинений в ревизионизме и догматизме, за свободу дискуссий. Правда, свободу он фактически предложил ограничить: дискутировать «на основе марксистской эстетики», социалистического реализма и запрета на прямое следование буржуазной идеологии[401]. Тем не менее, данные пассажи выступления указывали на определенный оценочный крен болгарского лидера, который, на мой взгляд, можно трактовать и как реверанс в югославскую сторону.

На это, думается, указывали и рассуждения Живкова о тесной связи проблемы планирования с демократией. Задача, подчеркнул он, заключалась в обеспечении действительного участия людей в управлении экономикой и, следовательно, страной, что создаст условия для развития демократии снизу. В настоящее время, признал Живков, «наша демократия, говорю грубо, …есть в значительной степени демократия сверху. Она гарантирована мероприятиями сверху»[402].

К тому времени болгарскому эксперименту по организации новой системы планирования и руководства народным хозяйством шел уже второй год. На встрече с представителями СМИ Живков сообщил, что связанные с экспериментом вопросы в открытой печати «по некоторым соображениям» не обсуждались, но пообещал, что в наступающем году ему будет придан публичный характер и развернута дискуссия в печати[403]. Можно предположить, что причины такой закрытости объяснялись противостоянием в болгарском руководстве «рыночников» и «централистов»[404], вследствие чего следовало дождаться хотя бы первых результатов эксперимента. Но не менее важным было и отношение Москвы к хозяйственным реформам.

В советских высших эшелонах власти мнение о функционировании хозяйственного механизма в СССР не было единым. Вопрос ставился остро, но обще: нужно его реформировать или нет? Какой-либо внятной идейно-политической платформы преобразований у бывших соратников Хрущёва, включая и нового лидера Брежнева, не было. Вместе с тем критикуемый Живковым Хрущёв инициировал создание в начале 1962 г. Государственно-экономического совета при правительстве с целью разработки новых идей по совершенствованию хозяйственного механизма, а, следовательно, и социализма в целом. В августе 1964 г., то есть за два месяца до своей отставки, Хрущёв дал «добро» на экспериментальное испытание системы хозяйствования на основе идей Либермана (сохранение централизованного планирования лишь для немногих важнейших производств; ограничение его в остальных случаях несколькими главными показателями при одновременной передаче предприятиям реальных полномочий и права хозяйственной инициативы; оценка деятельности предприятий по их доходности; начисление премий в зависимости от прибыли, а не по выполнению плана; использование части прибыли для расширения и модернизации производства и культурно-бытовой сферы)[405]. В новой системе явно просматривались элементы югославской модели. Уже первые мероприятия в швейной отрасли — на московской фабрике «Большевичка» и горьковском производственном объединении «Маяк» дали положительные результаты: были перевыполнены планы производства, реализации продукции и прибыли. Но Живков об этом умолчал.

На указанной встрече болгарского лидера с руководством СМИ были затронуты вопросы партийно-государственного строительства, руководящих функций партии в народном хозяйстве, развития демократии снизу и пр. По некоторым из них Живков счел возможным дистанцироваться от советского опыта. Но сделал это аккуратно и с осторожностью. Осуществленное в СССР после отставки Хрущёва разделение партийной и государственной власти (Хрущёв совмещал посты первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров с марта 1958 г.) он отнес к категории «непринципиальных вопросов», решаемых в каждой стране по-своему. Действовавший аналогичный болгарский вариант — сосредоточение постов руководителя партии и государства в одних руках — Живков объяснил необходимостью ликвидировать «двоецентрие» (Политбюро ЦК БКП и Совет министров), якобы приведшее к возникновению фракционной группы в правительстве. Имелось в виду отразившее борьбу за власть устранение в 1962 г. Югова с поста главы кабинета министров из-за «грубых нарушений социалистической законности и антипартийной деятельности». Это правильное, по оценке Живкова, решение менять не следовало во избежание возможных упреков в копировании опыта СССР. Вместе с тем он упомянул о том, что и Ленин в свое время также сочетал две должности. Отметив, что ситуация может меняться, лукавый Живков заговорил и о собственных перспективах: «Что касается меня лично, в моих интересах освободиться от должности председателя Совета министров. Когда меня освободят, приглашу всех на банкет. Когда это будет, сказать не могу. Это дело Политбюро, дело ЦК партии»[406]. Но в принципиальном вопросе — о руководящей роли партии — своих прежних убеждений Живков не менял[407].

В апреле 1966 г. пленум ЦК БКП одобрил экономическую реформу, которая до того времени имела статус «эксперимента». Приоритетными «узлами» нового хозяйственного механизма становились укрепление экономических рычагов при ограничении административных методов руководства народным хозяйством, сокращение числа спущенных из центра плановых показателей, создание государственных хозяйственных объединений и обеспечение их финансовой независимости и пр. В партийно-государственном лексиконе утвердились новые термины: «хозрасчет», «материальные и моральные стимулы», «демократизация хозяйственной жизни», «устранение чрезмерного централизма» и пр. Предприятия получали самостоятельность в решении вопросов о продаже своей продукции, закупках оборудования, распоряжении основными средствами производства, но при условии, что прибыль от этих операций будет расходоваться на развитие производства, а не на потребление. Представляется, что можно говорить об определенных вкраплениях в болгарскую экономическую политику некоторых черт югославской модели, которая в 1950-е — первой половине 1960-х гг. характеризовалась сочетанием самоуправления на местном уровне и на уровне предприятий с централизованном планированием на более высоких уровнях[408].

Для Болгарии это было значительным шагом вперед, подтверждавшим, что страна стремилась идти в ногу с требованиями времени. Живков с гордостью отмечал интерес, проявленный к начинаниям болгар в Польше, Венгрии и ГДР, и даже считал болгарскую реформу «более продвинутой» нежели чехословацкая[409]. Однако на Западе оценки были достаточно сдержанными. Так, западногерманский католический еженедельник Die Tagespost («Ежедневная почта») в номере за 22 ноября 1966 г. охарактеризовал «новую систему» как «некоторое улучшение» планового централизованного хозяйства, как «стремление к большей гибкости». Но и только. В реальности, считали авторы, не сделано ни шага назад от тотального планирования, будет создана «контролируемая экономика»; Болгария далеко отстает от реформ в других восточноевропейских странах. Основной вывод еженедельника: «В Софии не собираются ограничить монополию партии на руководство и контроль ни в политике, ни в экономике»[410].

Советская сторона реформаторские усилия Софии восприняла с критическим вниманием. И причиной являлись вовсе не постоянные поездки болгарских специалистов в Великобританию, Францию, Бельгию, ФРГ для изучения организации и функционирования трестов[411], а опасения Хрущёва, что болгары вступят на путь «югославских ревизионистов». Вероятно, Москву настораживал тот факт, что югославский опыт, в частности рыночно-социалистическая реформа, начатая в 1965 г., не выпадала из поля зрения болгарских руководителей[412].

Этот интерес обусловливался еще и тем, что к середине 1960-х гг. результаты внедрения самоуправленческой модели в Югославии оказались значительными. Ставшая индустриально-аграрной балканская страна демонстрировала высокие темпы развития, уступая по динамике экономического роста лишь Японии. В 1957–1960 гг. ежегодные темпы роста в промышленности достигли 14,1 %, в сельском хозяйстве — 10,8 %. Таких темпов в своей истории Югославия больше не узнала. Реальные доходы работающего населения возросли на 9,1 %, причем югославские граждане получили право работать за границей, что снижало уровень безработицы в стране[413]. Словом, было чему завидовать.

Однако одновременно «югославский социализм» всё ощутимее испытывал воздействие центробежных сил, столкновение благих замыслов с реальной практикой. Оппозиция «самоуправление — план» оставалась главным препятствием на пути развития югославской модели социализма. Рыночная конкуренция порождала немалые трудности для предприятий: одни богатели, другие уступали в рыночном состязании, ощущая усиление неравенства. Предполагавшаяся подконтрольность управленческого аппарата коллективу быстро приобретала формальный характер. Критика отдельных сторон югославской рыночной модели развернулась на страницах философского неомарксистского журнала Praxis («Практика»), выходившего в Белграде и Загребе с 1 сентября 1964 г.[414]. Ставя задачу сформулировать установки «недогматического марксизма» в противовес советской «догматической» версии, основатели журнала считали, что преодолеть противоречие между самоуправлением и планом можно на пути демократизации планирования, а не его уничтожения, что в принятии решений на всех уровнях должны участвовать не только производители (рабочие), но и потребители (особенно в социальной сфере и, прежде всего, в медицине). Особое внимание аналитиков привлекали слои общества, условно именовавшиеся «красной буржуазией», — руководство формально самоуправлявшихся предприятий и банковский аппарат. В условиях рыночной системы они сосредоточивали в своих руках всё большую власть.

«Моментом истины» в отношении болгарского руководства к югославской модели, видимо, следует считать события весны — осени 1968 г. в Чехословакии. К тому времени на почве столкновения двух «национализмов» произошло резкое охлаждение между Болгарией и Югославией из-за македонского вопроса. Антиболгарская кампания в югославской части Македонии, претензии Скопие на Пиринский край, всплеск антиюгославских настроений в болгарских «верхах» определили отношение к опыту реформ в соседней стране и способствовали более тесному сближению Живкова с их непримиримым и принципиальным противником — восточногерманским лидером Вальтером Ульбрихтом. Последний занимал жесткие позиции и в отношении реформ в Венгрии. В начале марта 1968 г. на закрытом заседании партийного и хозяйственного актива в Лейпциге Ульбрихт заявил о том, что «СЕПГ не одобряет и югославский пример и не имеет намерения допустить югославский вариант либерализации.…»[415]. О югославском факторе упомянул на пленуме ЦК БКП 29 марта 1968 г. и Живков. Называя зачинщиков дестабилизации обстановки в Чехословакии (западные центры, сионизм), он подчеркнул: «…Это также дело югославского руководства, которое пытается через Румынию, Польшу и Чехословакию создать в нашей семье свое объединение. Нет необходимости применять сталинские методы прошлого, но мы должны действовать таким образом, чтобы навести порядок и в Чехословакии, и в Румынии, а затем и в Югославии»[416]. Именно с Ульбрихтом в личном письме в апреле 1968 г. поделился Живков своей тревогой в связи с развитием событий в Чехословакии[417].

«Пражская весна» подтвердила выбор болгарского лидера в пользу безоговорочной поддержки Советского Союза, намерение жить по советам Москвы, обеспечивая своей позицией модернизационный прорыв Болгарии. В этих условиях эволюционировала и болгарская реформа, в определенной мере заимствовавшая опыт Белграда и Праги. В одной из официальных бесед с «нормализатором» Густавом Гусаком Живков разъяснял замысел создания государственных хозяйственных объединений (ГХО) как двуединую попытку «централизовать» производство в конкретной отрасли и, вместе с тем, сделать объединения менее зависимыми от планирования из «центра». «Поначалу, — сообщил Живков, — отдельные предприятия, заводы, входившие в эти объединения, имели известную экономическую и юридическую самостоятельность. Сейчас мы полностью или почти полностью ликвидировали эту самостоятельность. ГХО является ныне основной хозяйственной единицей, имеющей экономическую и юридическую самостоятельность. Наш опыт показывает, что предоставление такой самостоятельности отдельным заводам и предприятиям, даже при условии централизованного планирования, которое было у нас всегда, наносит вред государству и общественной собственности, растранжириваются капитальные вложения, фонд заработной платы, не может последовательно осуществляться технический прогресс. Ранее мы создали 120 ГХО. Но путем концентрации производства укрупнили объединения, и сейчас в нашей экономике… действуют 66 ГХО»[418]. Сама по себе концентрация, однако, не решала проблему качества производимой продукции и, следовательно, ее конкурентоспособности на свободном рынке. Кроме того, в действие вступили внеэкономические факторы, прежде всего, боязнь руководителей соцстран столкнуться с политическими последствиями экономических реформ, как произошло во время «Пражской весны».

«Рыночные» тенденции в болгарской экономике вытеснялись, уступали место следованию «классике» — советской модели при расчетах на постоянную и масштабную помощь Москвы. В декабре 1968 г. была упразднена упомянутая выше комиссия по разработке новой системы планирования и руководства народным хозяйством, а ее глава Гриша Филипов стал первым заместителем председателя Государственного планового комитета и, как указывают болгарские авторы, наиболее активным оппонентом введения (частичного) рыночных цен[419]. Судьбу болгарской реформы решило стремление руководства сохранить привилегированное положение самого близкого и верного советского союзника.

Положение в Болгарии, однако, не во всём устраивало советскую сторону. Это отчетливо проявилось в записке «О некоторых моментах нынешнего внутриполитического и экономического положения Болгарии», подготовленной в марте 1969 г. министром иностранных дел А.А. Громыко и заведующим Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран К.В. Русаковым для ЦК КПСС[420]. Материалы советского посольства в Софии, составившие основу документа, вызвали у авторов записки «определенную озабоченность». В первую очередь, из-за крупных недостатков и даже «провалов» в руководстве народным хозяйством и, особенно, из-за сложившейся практики рассмотрения экономических вопросов в Политбюро ЦК БКП. Единогласное принятие решений, отмечалось в записке, отнюдь не свидетельствовало о единой точке зрения по обсуждавшимся вопросам. Новые проекты и предложения по вопросам внутреннего развития оформляются в виде записок Живкова в Политбюро и преподносятся как «новый творческий вклад», не требующий всестороннего и глубокого рассмотрения. Большинство новых проектов реформ и реорганизаций в сфере экономики готовится узкой группой лиц, сама «новая система» все время меняется, дополняется непроверенными на практике и подчас необоснованными положениями.

Выводы Громыко и Русакова вполне объективно отражали процесс оформления режима личной власти Живкова — руководителя партии и государства. Спустя два года он возглавит Государственный совет НРБ — высший постоянно действующий орган государственной власти, соединяющий принятие решений и их исполнение на основе принципа «единства государственной власти». Правда, несмотря на большой объем реальных функций болгарского лидера, ему, как отмечается в историографии, особенно импонировала роль руководителя национальной экономики[421].

1970-е годы ознаменовались в Болгарии чередой реформ, оценивающихся в историографии как «наиболее консервативные и застойные»[422]. Подход оставался прежним — пытаться решать назревшие проблемы, не устраняя породившие их причины, обусловленные системой. При дирижируемой экономике, регулируемом государством рынке и господстве идеологемы об абсолютной руководящей роли БКП в «государстве-партии» любые нововведения с элементами экономической либерализации оказывались полумерами. Стать адекватным ответом на вызовы времени они не могли.

В принятой на X съезде БКП (апрель 1971 г.) программе партии подчеркивалось всемирно-историческое значение советского опыта, универсальность общих закономерностей перехода к социализму, заложенных в советскую модель. Болгарские руководители исходили из прокламировавшейся готовности творчески прилагать эти закономерности к специфическим условиям своей страны, разрабатывать самобытные формы их проявлений, однако конкретного наполнения подобные констатации не имели. На практике в болгарских «верхах» априори довольствовались убеждением, что страна движется по правильному пути.

В мае 1971 г. всенародный референдум узаконил новую Конституцию НРБ, статьи которой отличала высокая степень идеологизации, а именно подчеркивание социалистического характера всех государственных, общественных, культурных институтов. Как социалистическая характеризовалась и экономическая система, основанная на общественной собственности на средства производства, исключающая эксплуатацию человека человеком и планомерно развивающаяся в направлении к коммунистической экономике[423]. По сравнению с «димитровской» конституцией 1947 г., новый Основной закон иначе определил формы собственности, включил не совсем ясное понятие «личной собственности» вместо частной и, помимо государственной (общенародной) и кооперативной, зафиксировал еще и «собственность общественных организаций»[424].

Конституция 1971 г., пишут Е. Калинова и И. Баева, отразила попытку «переформулировать» принципы созданной в период сталинизма системы в духе нового времени и в соответствии с новыми советскими установками. Введенное при Брежневе определение «развитое социалистическое общество» нацеливало на отсрочку обещанного Хрущёвым к 1980 г. «коммунизма» и вероятность длительного к нему перехода, не исключая проведение необходимых реформ[425].

Болгарское руководство построение «развитого социалистического общества» связало с очередной попыткой поставить на повестку дня вопрос о дальнейшем всестороннем развитии сотрудничества и сближения с Советским Союзом. На пленуме ЦК БКП (17–19 июля 1973 г.) Живков образно сформулировал задачу создать общий организм, «орошаемый единой кровеносной системой»: Болгария «должна иметь единый с Советским Союзом ритм, единые критерии [развития], объединять усилия и согласовывать действия в политической, экономической, идеологической и военной областях»[426].

Идея «16-й республики» сравнительно хорошо отражена в историографии[427], и нет необходимости останавливаться на ней подробнее. Заметим только, что ее обсуждение в болгарском высшем эшелоне не могло не затронуть югославских сюжетов. На пленуме ЦК БКП (3–4 октября 1973 г.) при рассмотрении балканской политики подчеркивалось, что «Болгария вынуждена сожительствовать и строить нормальные отношения с членами НАТО, с приверженцами “неприсоединившегося” и “самоуправленческого” социализма, с попавшими под влияние маоизма или своего собственного национализма», что, исходя из этого, следует действовать «наступательно, умно, гибко и тактично»[428]. Один из выступавших с гордостью отметил, что в Болгарии не было ни венгерских, ни чехословацких событий, ни польских, ни берлинских волнений, что удалось избежать «явлений, подобных румынским», и что «выкорчеваны попытки насадить югославскую модель социализма…»[429]. При этом «Болгария, достигшая высокой степени развития социализма, нашла классический (читай: советский. — ТВ.) путь решения принципиальных вопросов», в то время как Югославия «отклонилась от этого пути, вносит элементы ревизионизма в международное рабочее и социалистическое движение и в строительство социалистического общества» и, как «желанное наследство», взяла на вооружение националистическо-шовинистические тезисы сербской буржуазии середины XIX в. о гегемонии на Балканах. Прозвучавшие на пленуме признание сотрудничества с Советским Союзом «моделью отношений не только между двумя социалистическими странами, но и между великой державой и малой страной», как и прогноз, что именно София и Белград будут, главным образом, решать вопрос о будущем социализма на Балканах[430], отразили четкое понимание, что «соседям» и впредь предстоит идти разными путями. Критика белградских руководителей за «неправильные позиции» на годы вперед определилась как магистральное для болгарской стороны направление в двусторонних отношениях, окончательно определив судьбу югославской модели в Болгарии.

Глава III

ДЕСТАЛИНИЗАЦИЯ

И ВНЕДРЕНИЕ ЮГОСЛАВСКОГО ОПЫТА РАБОЧЕГО САМОУПРАВЛЕНИЯ В ПОЛЬШЕ

Концепция самоуправления была разработана югославским руководством в 1948–1952 гг. как альтернатива сталинизму. В 1988 г., оглядываясь назад, председатель президиума ЦК Союза коммунистов Югославии С. Шувар свел ее к следующим элементам: отмирание государства с момента прихода к власти пролетариата, отделение рабочей партии от государственного аппарата, развитие товарно-денежных отношений, «которые остаются в течение всего переходного периода от капитализма к коммунизму», контроль со стороны трудящихся за использованием прибавочного продукта и его правильным распределением (поначалу, правда, югославская теория и практика делали упор на прямом распределении прибавочного продукта самими производителями, а не на контроле)[431].

В 1953 г. самоуправление было закреплено в конституции как основа экономической и общественной жизни страны. Тогда же в представительские органы всех уровней была добавлена вторая палата, называвшаяся вечем производителей, а вместо правительств республик и федерации создавались исполнительные веча (в сущности, это была та же советская система, существовавшая до «сталинской» Конституции 1936 г., только с добавлением в представительские органы верхней палаты). Ранее, в 1950 г., управление предприятиями было передано трудовым коллективам, вместо директивного Госплана власть перешла к мерам экономического характера (выборочное инвестирование в зависимости от государственных предпочтений той или иной отрасли), а принудительные закупки с крестьянства отменены вовсе[432]. При этом югославская компартия (переименованная на VI съезде в 1952 г. в Союз коммунистов Югославии) продолжала удерживать полноту власти в своих руках, действуя не только через первичные парторганизации и коммунистов в местных органах власти, но также через Социалистический союз трудового народа Югославии (ССТНЮ), куда включили Союз молодежи, профсоюзы и другие общественные организации. Все прочие партии были при этом запрещены.

В 1956 г. югославский эксперимент привлек к себе внимание многих польских марксистов, искавших после разоблачения культа личности И.В. Сталина новые пути строительства социализма. Интерес к опыту балканской страны проявился практически сразу после доклада Н.С. Хрущёва на XX съезде КПСС, что говорило о внутренней готовности части партийного интеллигенции Польши к решительным переменам. Эта готовность проистекала из того, что именно польские коммунисты, как и народ в целом, были одной из главных жертв сталинских репрессий. «Польская операция» НКВД была самой массовой в череде национальных операций советской карательной системы[433], а польская Компартия оказалась единственной, распущенной целиком во время Большого террора. Поэтому немало сотрудников руководящих органов в ПНР либо прошли через сталинские лагеря, либо имели репрессированных в СССР соратников и друзей. В силу этого среди польских коммунистов было распространено горькое чувство несправедливости, допущенной Сталиным по отношению к ним. Характерно, что даже такой «обер-сталинист» как Б. Берут, возглавлявший страну в 1948–1956 гг., не стал затягивать дело с реабилитацией Компартии Польши после смерти Сталина и уже в декабре 1954 г. по поручению всего Политбюро обратился с соответствующим письмом к Н.С. Хрущёву. XX съезд КПСС в феврале 1956 г. снял все политические обвинения с КПП, о чем было сообщено как в «Правде», так и в «Трыбуне люду» — официальном органе Польской объединенной рабочей партии (ПОРП)[434].

Кроме КПСС только ПОРП из всех правящих партий стран соцлагеря отважилась публично обсуждать сталинизм[435]. Причем, эта критика прозвучала еще до того, как в Польше узнали о содержании знаменитого доклада Хрущёва. Уже 3–4 марта 1956 г. на собрании центрального партийного актива, состоявшемся в отсутствие больного Берута, целый ряд выступавших обрушились с разнообразными обвинениями в адрес членов Политбюро ЦК ПОРП, а глава варшавской парторганизации С. Сташевский, имевший за плечами 8-летнее заключение в лагере под Магаданом, заявил, что «бериевщина» явилась прямым следствием сталинских порядков, и призвал реабилитировать всех коммунистов. 10 марта без согласования с ЦК ПОРП «Трыбуна люду», руководимая одним из «молодых секретарей» В. Матвиным, опубликовала статью, озаглавленную точно так же, как и доклад Хрущёва на съезде: «О культе личности и его последствиях». Матвин за свою «самодеятельность» поплатился должностью, но это не помогло остановить лавину, тем более что 12 марта в Москве умер Берут, и в польском ЦК началась борьба за власть.

В борьбе этой стороны прибегали к аргументам как идеологического характера, споря о путях дальнейшего строительства социализма, так и к доводам более приземленным, выпячивая национальное происхождение своих оппонентов: один из претендентов на «наследство» Берута 3. Новак не уставал напоминать о еврейских корнях члена Политбюро Р. Замбровского, а позже, на VII пленуме ЦК в июле 1956 г., поставил вопрос о сокращении числа евреев на руководящих постах[436].

Тема была не нова. В сущности, она перекочевала в Народную Польшу из довоенных времен, когда в стране проживала крупнейшая в мире еврейская диаспора, на которую косо смотрели поляки, подозревая ее в равнодушии к судьбе Польши и изменнических настроениях, в частности, в поддержке финансируемой из Москвы Компартии (пресловутый штамп «жидо-коммуны»). Польские евреи постоянно жили как на вулкане, опасаясь то погромов, то экономических репрессий, то депортации за границу. Нацистская оккупация не только породила Холокост, но и спровоцировала волну расправ и доносительства со стороны поляков, что навсегда отпечаталось в сознании польских евреев, заставляя их подозревать в любом напоминании о национальности прелюдию к новым репрессиям.

Поэтому, когда после смерти Б. Берута часть членов ЦК попыталась в карьерных целях разыграть карту национального происхождения своих коллег, те мгновенно консолидировались. Произошел раскол правящей элиты на польскую часть (прозванную «натолинской» в честь района Варшавы, в одном из особняков которой происходили их встречи) и еврейскую (названную «пулавской» в честь улицы, где многие из них проживали). Ситуация для польских чиновников-евреев сложилась в высшей мере тревожная. Курс на антисемитскую чистку в партийно-государственном аппарате поддерживали не только широкие слои населения, особенно среди жаждавших повышения чиновников низшего звена, но и советская верхушка вкупе с отставным лидером польских коммунистов В. Гомулкой (как об этом свидетельствует его письмо Сталину, написанное в декабре 1948 г.)[437]. В этих условиях рабочие советы стали одной из разменных монет в политической борьбе, когда под видом споров о доктрине происходила схватка за карьерное будущее.

Тема создания рабочих советов начала обсуждаться в правящей элите уже в марте 1956 г., когда специально для членов ЦК была переведена с французского работа польского экономиста-эмигранта Ч. Бобровского о югославской системе самоуправления в промышленности (в 1957 г. Бобровский вернулся в страну и вошел в состав Экономического совета при правительстве). 13 апреля члены секретариата Центрального совета профсоюзов встретились с приехавшим в Польшу на съезд бывших узников концлагеря в Маутхаузене членом Центрального совета Конфедерации профсоюзов Югославии М. Виводой. А 24 апреля в Югославию с двухнедельным визитом отправилась делегация Товарищества польских журналистов (ТПЖ) во главе с членом президиума Главного правления этой организации с М. Раковским (будущим премьером и главой партии)[438]. Причем, перед отъездом делегацию принял в своей резиденции югославский посол.

Вообще тема Югославии была тогда в моде. Одна из центральных ежедневных газет «Жиче Варшавы» в каждом номере весной и летом публиковала новости о Югославии и маршале Тито. И именно журналист этого издания А. Хайнич опубликовал цикл статей о Югославии и тамошнем опыте рабочего самоуправления. Что интересно, этот опыт отнюдь не противопоставлялся советскому. Журналист, в частности, сослался на слова главы советской профсоюзной делегации, встреченной поляками в Югославии, что рабочие советы являются выражением демократического управления предприятиями[439].

Одновременно всплыла другая тема, имевшая косвенное отношение к Югославии. В апреле 1956 г. секция общественных исследований варшавского Клуба кривого колеса, где собиралась нонконформистская интеллигенция столицы, подготовила доклад «Как некоторые социал-демократические идеологи, их идейные вдохновители и союзники понимают социальную структуру Советского Союза и стран народной демократии». Секцию возглавлял бывший социалист Я. Стшелецкий (в 1948 г. Социалистическая партия Польши влилась в состав Польской рабочей партии, которая поменяла название на Польскую объединенную рабочую партию — ПОРП). Стшелецкий привлек к работе в секции несколько своих коллег-социологов, тоже имевших социалистическое прошлое либо вообще не состоявших ни в какой партии. Вместе они проанализировали взгляды идеологов Социалистического интернационала на социально-экономическую и политическую системы СССР. Взгляды эти удивительно напоминали тезисы получившей известность книги бывшего председателя Союзной народной скупщины Югославии и члена ЦК СКЮ до 1954 г. М. Джиласа «Новый класс». Разумеется, авторы доклада не могли быть знакомы с содержанием книги, т. к. она вышла лишь на следующий год (да и фамилия Джиласа в докладе не упоминается), но совпадение выводов наводит на мысли об общности источников. Авторы доклада указывали, что опирались на традицию, идущую от Каутского через австромарксизм вплоть до «новых левых» (Ж. Жореса, М. Адлера, О. Бауэра, Г. Ласки, Д. Коли, К.П. Шульца, Г. Вальтера, П. Серинга, Д. Бернхейма). Не забыли они отметить, что похожие взгляды начиная с 1918 г. развивали и польские социалисты (Э. Абрамовский, А. Герц, С. Чарновский, 3. Заремба, Ф. Гросс). Джилас своих источников не указывал, но со взглядами деятелей Социнтерна он тоже, вероятно, был знаком. В Югославии за свои взгляды автор «Нового класса» поплатился тюремным заключением. В Польше эта концепция (к слову, раскритикованная авторами доклада с социально-экономических позиций) не вышла за пределы клуба интеллигенции, но обратила на себя внимание Службы безопасности МВД, которая еще десять лет спустя, составляя досье на закрытый к тому времени клуб, подробно остановилась на положениях доклада, стремясь обосновать контрреволюционный характер этого документа[440].

В отличие от концепций социал-демократов, югославскую идею рабочих советов ждал в Польше успех. В мае парторганизация варшавского автомобильного завода в столичном районе Жерань провела совещание, решив обратиться в ЦК за санкцией на организацию первого рабочего совета.[441] Инициатива парторганизации возникла не случайно. Ее глава 25-летний Л. Гозьдзик поддерживал контакт с «пулавянами» через инструктора бюро секретариата ЦК С. Кузиньского, который в октябре 1956 г. стал вторым секретарем варшавского парткома и правой рукой одного из виднейших «пулавян» С. Сташевского. Кузиньский ввел Гозьдзика в круг молодых партийных журналистов, которые тогда активно критиковали сталинизм: Е. Брошкевича, С. Бродзского, А. Хайнича и др. Все они, включая Кузиньского, регулярно встречались на квартире бывшего члена КПП Т. Зелиньского. Благодаря таким связям и широкой рекламе в прессе имя Гозьдзика скоро узнали по всей столице. Упоминавшийся уже В. Матвин без обиняков заявил в октябре 1956 г. на заседании исполкома воеводской парторганизации в Гданьске, что это он и его товарищи по ЦК подняли политическое значение автозавода в Жерани[442].

Вообще рабочие выступления 1956 г. явились одним из важнейших факторов перемен. Лозунги забастовщиков 1956 г. были сугубо экономические и касались поднятия зарплат и снижения норм выработки. Но в той накаленной обстановке экономические требования легко могли перерасти в политические, что показал бунт в Познани 28–30 июня, где лозунги рабочих вагоностроительного завода «Хотим хлеба» и «Даешь повышение зарплаты!» на волне общественного негодования быстро сменились призывами «Долой коммунистов!» и «Даешь свободу!»[443]. Этот бунт разжег страсти в Польше, обострив заодно и внутрипартийную борьбу. Он стал одной из главных тем VII пленума ЦК, прошедшего 18–28 июля. Вопрос рабочего самоуправления там не обсуждался, говорилось лишь о тяжелом материальном положении трудящихся. Другими темами, вызвавшими широкий резонанс, были: снятие политических обвинений с Гомулки и… необходимость уменьшить число евреев на руководящих должностях. Именно этот пленум сделал очевидным для населения страны раскол ЦК на две фракции.

Могло создаться впечатление, что программу рабочего самоуправления продвигал только варшавский автомобильный завод, чья парторганизация публиковала немало материалов по этому вопросу на страницах заводского еженедельника «М–20 Варшава». Но это не так. Потеря доверия к профсоюзам, которые вместо защиты прав трудящихся занимались внедрением решений партии, была вообще отличительной чертой рабочих выступлений 1956 г. Во второй половине года на многих предприятиях профсоюзы совершенно впали в паралич, а инициатива перешла к стихийно возникавшим рабочим советам[444]. Лидером этого процесса и стал автозавод в Жерани. О влиянии этого предприятия и лично Гозьдзика говорит тот факт, что очищенный от обвинений Гомулка, вступая обратно в ПОРП, записался именно в парторганизацию автозавода в Жерани. В горячие дни VIII пленума ЦК (19–21 октября), когда Гомулка вновь возглавил партию, на варшавском автозаводе была образована рабочая милиция для защиты города от советских войск, двинувшихся было из Лигницы. Жеранский завод оказался одним из центров формирования единой системы обороны, поддерживая связь со студентами и варшавским парткомом[445]. После перелома Гозьдзик, уже в роли признанного политика, продолжил выступать с громкими речами. Например, 30 октября принял участие в пленарном заседании исполкома варшавской парторганизации и в длинной речи воздал хвалу С. Сташевскому, потребовав отправить в отставку 3. Новака и вообще решительнее избавляться от консерваторов (т. е. «натолинцев»). Кроме того, Гозьдзик беспокоился, как бы после победы демократических сил не произошла реакция и Гомулка не утратил связи с массами. Другие выступавшие тоже выражали такую тревогу и при этом, что интересно, больше восхваляли Гозьдзика, чем Гомулку[446].

Несколькими днями ранее смешанная делегация варшавского автозавода и редакции популярнейшей молодежной газеты «По просту» во главе с главным редактором издания Э. Лясотой и заместителем Гозьдзика М. Зузанкевичем по просьбе Гомулки приняла участие в пленуме воеводского комитета ПОРП в Гданьске. Там тоже звучала похвала в адрес жеранских рабочих, из-за чего присутствовавший на заседаниях член ЦК В. Матвин и решил напомнить о роли партийного руководства в «раскрутке» Гозьдзика и его товарищей (о чем говорилось ранее). В Гданьске по традиции также клеймили «натолинцев» (в частности, первого секретаря местной парторганизации Я. Труша, который тут же и был снят), а один из ораторов, рабочий верфи им. Парижской коммуны в Гдыне, даже провел параллель между их антисемитизмом и содержанием «Майн Кампф»[447]. В общем, ставка «пулавян» на варшавский автозавод целиком оправдала себя.

Всё это свидетельствует о громадном влиянии варшавского автомобильного в те дни. Еще в июне, когда Гомулка даже не был восстановлен в партии, редакция заводской газеты приглашала всех желающих принять участие в дискуссии о рабочем самоуправлении. С июля парторганизация начала налаживать связи с другими предприятиями столицы[448]. 16 июля нажеранском заводе была образована комиссия для перевода предприятия на хозрасчет, а 20 сентября был оглашен проект устава рабочего самоуправления: рабочий совет избирался всеми работниками и становился высшим органом власти на заводе, исполнительным органом объявлялся его президиум, избираемый на пленуме совета и утверждаемый министром машиностроения; пост директора также становился выборным, в случае его несогласия с советом спор выносился на обсуждение заводской парторганизации, которая наделялась правом объявлять досрочные выборы.

Таким образом, ключевая роль отводилась парторганизации. Против этого выступила редакция «По просту». Она справедливо опасалась возрождения бюрократизма и призывала вернуться к подлинной власти советов, причем, на всех уровнях вплоть до создания Рабочего сейма, а министерства преобразовать в техническо-экономические учреждения (т. е., в сущности, повторить югославскую схему). При этом «По просту» выступала и против парламентской демократии, т. к. та могла привести к НЭПу и даже капитализму. «Диктатура пролетариата не удержится, если не произойдет окончательный слом оставшихся звеньев системы власти», — заявлялось со страниц газеты в начале января 1957 г.[449]. В том же духе высказывалась и редакция официального органа Союза польской молодежи (аналог комсомола) «Штандар млодых». Их статьи, вышедшие после триумфального возвращения к власти В. Гомулки в октябре 1956 г. были переполнены призывами перейти ко второму этапу свершившейся «революции», т. е. к окончательному слому командно-административной системы (ровно на то же в свое время были направлены и югославские реформы, провозглашавшие целью борьбу с бюрократизмом). Однако Л. Гозьдзик, выступая 19 ноября на отчетно-выборной конференции заводской парторганизации, решительно высказался за сохранение руководящей роли партии и против «чрезмерного продвижения вперед» (дословно повторяя таким образом риторику Гомулки). Впрочем, одновременно он призвал окончательно очистить партию от «натолинцев» и строго соблюдать внутрипартийную демократию[450].

По совпадению именно в этот день Сейм утвердил новый устав о рабочих советах, в котором не было ни слова о парторганизации. Согласно уставу, в рабочие советы имели право избираться все сотрудники предприятия, но при условии, что на две трети он будет состоять из рабочих. В обязательном порядке членом президиума рабочего совета становился директор. Совет имел право регулировать работу предприятия в рамках принятого Госплана и распоряжаться заводскими фондами, однако, должен был при этом учитывать мнение профсоюза. В случае несогласия профсоюза с позицией рабочего совета решение принимало собрание всех работников предприятия. Рабочий совет располагал правом голоса в вопросе о назначении или снятии директора предприятия (окончательное решение оставалось за министром), а директор обязан был отчитываться перед рабочим советом в своих действиях и мог отменять его постановления в случае, если они противоречили законодательству либо Госплану[451]. В целом устав повторял югославский вариант, но имелись и отличия. Например, в Югославии директора выбирали рабочие на конкурсной основе, а утверждал президиум местного совета. Кроме того, в Югославии из-за упразднения министерств, руководивших промышленностью, их роль выполняли палаты тех или иных ветвей экономики, членов которых выбирали рабочие советы (однако правительство имело право вмешиваться в их работу)[452]. Кроме того, в Югославии на решения рабочего совета влияла парторганизация предприятия, чьей задачей было препятствовать росту заводского эгоизма и действовать в интересах Госплана. Зато устав, при всех отличиях, унаследовал негативные черты югославского самоуправления: во-первых, рабочие не могли эффективно влиять на работу предприятия, так как не обладали необходимыми знаниями (хотя в Югославии были запущены экономические курсы для членов рабочих советов), во-вторых, наличие сразу двух центров принятия решений (директора с инженерами и рабочего самоуправления) не могло не приводить к трениям, поскольку отсутствовало четкое распределение полномочий (вдобавок разнились цели: рабочие склонны были направлять средства на социальные нужды, а директор — на закупку материалов для предприятия), в-третьих, самостоятельность предприятия ограничивалась госбюджетом, из которого направлялись инвестиции (половину дохода югославские заводы и фабрики передавали в бюджет, вторая половина уходила на зарплаты рабочим, жилищное строительство, социальные нужды, профессиональное обучение, при этом уровень зарплат рабочие должны были согласовывать с профкомом и райсоветом)[453].

Интерес польских рабочих к самоуправлению быстро угас. Активистов самоуправления нейтрализовали, раздав им места в дирекции и тем вырвав из рабочей среды[454]. Реальная власть на предприятии сосредоточилась в руках директора, инженеров и парторганизации как структуры, отвечавшей за выполнение плана перед партийным руководством (о чем было прямо сказано в уставе ПОРП[455]).

Гомулка и его соратники, вернувшиеся к власти в октябре 1956 г., совершенно не были настроены повторять югославский эксперимент, который однозначно квалифицировали как ревизионизм. Оно и понятно: отстранение Гомулки произошло до того, как Тито начал внедрять концепцию самоуправления, а потому «новое-старое» руководство польской партии просто не имело возможности проникнуться ее идеями — пока шли югославские реформы, польские «правые уклонисты» (как их окрестила партийная пропаганда того времени) сидели в тюрьмах. Из всей партийной верхушки за перенос югославского опыта рабочего (и только рабочего!) самоуправления на польскую почву высказался на VIII пленуме лишь «пулавянин» Э. Шир, возглавлявший Государственную комиссию экономического планирования[456]. Гомулка же на IX пленуме в мае 1957 г. назвал идею сквозной системы рабочих советов «анархистской утопией» и высказался за то, чтобы «опеку» над рабочими советами взяли профсоюзы[457]. В отличие от югославской верхушки, объявившей (по крайней мере, на словах) войну бюрократизму и внедрившему элементы рыночной экономики, обновленное польское руководство увидело в разгуле народной стихии угрозу социализму и поспешило вернуть общественные и экономические процессы под партийный контроль.

Гозьдзика в январе 1957 г. всё же выдвинули делегатом в депутаты Сейма, но при формировании списка его имя оказалось в самом низу. Это практически лишало его шансов на победу, т. к. по существующему регламенту в состав парламента проходили лишь те, кто был в верхней части списка, если только их не вычеркивало достаточно большое число избирателей (а ПОРП строила свою предвыборную кампанию как раз на «голосовании без вычеркиваний», причем, Гозьдзик поддержал этот призыв). Такому шагу властей предшествовала критика неуместной «революционности» рабочих Жеранского завода со стороны ближайшего сотрудника Гомулки 3. Клишко, прозвучавшая в Гданьске 6 декабря 1956 г.[458] Главный партийный союзник Гозьдзика С. Сташевский в феврале 1957 г. был снят с поста первого секретаря варшавской парторганизации, получив взамен куда менее влиятельную должность директора Польского агентства печати (а летом 1958 г. потерял и ее). Второй секретарь варшавского парткома Кузиньский стал депутатом Сейма и в дальнейшем выстроил неплохую карьеру, увенчанную постами заведующего Экономическим отделом ЦК и председателя Главного статистического управления, но с Гозьдзиком их пути разошлись бесповоротно. На волне «наведения порядка» в СМИ в октябре 1957 г. со скандалом была закрыта газета «По просту», что сопровождалось столкновениями милиции со студентами.

Самого Гозьдзика 27 декабря 1957 г. варшавский партком лишил должности первого секретаря заводской парторганизации, использовав в качестве предлога попытку скрыть от милиции автомобильную аварию, в которую недавний вождь столичных рабочих попал несколькими днями раньше (он справедливо опасался, что власть использует эту аварию против него). 12 февраля 1958 г. на собрании парторганизации в присутствии Гомулки Гозьдзика также вывели из исполкома. 8 марта 1958 г. на заводской партконференции Гомулка в гневной речи обвинил Гозьдзика в политиканстве, а самой парторганизации поставил на вид то, что она занимается сплошной критикой и тем самым наносит удар по основам социалистического строя[459].

В декабре того же года Сейм принял новый устав о рабочих советах, значительно расширивший полномочия профсоюзов и включивший в число органов заводского самоуправления парторганизации. Отныне на каждом предприятии создавалась конференция рабочего самоуправления, в состав которой входили: рабочий совет, совет предприятия (т. е. профсоюз), партком и Главная техническая организация (т. е. инженеры). Директор более не являлся членом рабочего самоуправления, но обязан был присутствовать на его заседаниях и готовить все материалы, необходимые для его работы.

Другими словами, директор отныне превращался в этакого первого секретаря, направляющего деятельность рабочего самоуправления. Кроме того, рабочий совет (в лице его президиума) лишался права инициативы при назначении и снятии директора; теперь ему позволялось лишь выражать свое мнение относительно этого вопроса. Арбитрами в спорах между рабочим советом и дирекцией теперь должны были выступать: конференция рабочего самоуправления, представители соответствующего министерства совместно с правлением профсоюза, а также примирительная комиссия, действующая при министре или воеводском (городском) совете при участии Центрального совета профсоюзов. Нетрудно догадаться, что последнее слово при таком раскладе всегда оставалось за органами государственной власти, заинтересованными прежде всего в выполнении экономического плана, а не в соблюдении прав рабочих. Более того, процедурные вопросы, связанные с деятельностью рабочих советов, передавались теперь в ведение Центрального совета профсоюзов, чем еще туже затягивалась петля вокруг полномочий рабочих советов, ибо сами профсоюзы в апреле того же года на своем IV конгрессе подтвердили подчиненность партии. На крупных предприятиях предусматривалось создание цеховых рабочих советов, в руководство которых обязательно должны были входить представители цеховой парторганизации[460].

Таким образом, рабочее самоуправление быстро превратилось в профанацию, т. к. не создало механизма заинтересованности трудящихся этим самоуправлением, а затем и вовсе оказалось под колпаком правящей партии. Директор, действуя в сцепке с парторганизацией, мог давить на членов президиума рабочего совета, просто-напросто увольняя неудобного работника под каким-либо предлогом или снижая ему зарплаты и премии (и соответственно, повышая их тем, кто поддерживал его)[461].

В дальнейшем рабочее движение в Польше уже почти не обращалось к идеям самоуправления, хотя в среде оппозиции дискуссии о нем велись до конца 1970-х гг. Так, корифей социалистического движения Э. Липиньский, вступив в первую открытую оппозиционную организацию Комитет защиты рабочих в 1976 г., попытался на страницах самиздатовской прессы развить новую концепцию рабочего самоуправления с учетом ошибок 1956 г. В 1978 г. ему возразили сразу четыре экономиста, у которых взяли интервью подпольные газеты «Дрога» и «Опиния», издававшиеся другой оппозиционной структурой — Движением в защиту прав человека и гражданина (в отличие от Комитета, где собрались в основном социал-демократы, Движение выражало мнение деятелей патриотическо-националистической окраски). Экономисты эти доказывали, что идеи Липиньского утопичны, т. к. без слома строя и однопартийной системы нечего и думать о реальном рабочем самоуправлении[462].

Теперь магистральным путем борьбы за права трудящихся стало требование независимости профсоюзов. Впервые этот лозунг выдвинули щецинские забастовщики 18 декабря 1970 г. После рабочего восстания декабря 1970 г., свалившего Гомулку, Щецин стал ареной интересного эксперимента по реальному внедрению рабочей демократии. Мозгом этого эксперимента был молодой социолог Л. Адамчук, в то время работавший на щецинской верфи им. Барского. С его подачи забастовщики создали Рабочую комиссию, под чьим надзором прошли перевыборы всех общественных и политических организаций на верфи, причем, в новый состав профкома и рабочего совета не допустили представителей администрации и инженерно-технической интеллигенции, ибо они, по уверению Адамчука, в силу своего служебного положения не могли бороться за интересы рабочего класса. Однако щецинский опыт не распространился на всю страну, что позволило властям вскоре взять ситуацию под контроль. В октябре 1972 г. на VII конгрессе профсоюзы подтвердили свою подчиненность ПОРП[463]. Пришлось ждать «Солидарности», чтобы в стране возник первый независимый профсоюз (который, как мы знаем, едва не снес монополию партии на власть). Одним из немногих реальных достижений 1956 г. в Польше осталось сворачивание коллективизации (точно так же, как в Югославии), прекращение массовых репрессий и разрешение проводить в школах факультативные уроки Закона Божьего. Кроме того, в Сейме появилась маленькая католическая фракция, ориентированная на Ватикан, а отнюдь не на ПОРП. Так Польша стала «самым веселым бараком нашего лагеря», но места для подлинного рабочего самоуправления в нем не нашлось.

Глава IV

РЕЦЕПЦИИ ЮГОСЛАВСКОГО ОПЫТА ОРГАНИЗАЦИИ УПРАВЛЕНИЯ НАРОДНЫМ ХОЗЯЙСТВОМ ПРИ ПОДГОТОВКЕ И ПРОВЕДЕНИИ ЧЕХОСЛОВАЦКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ: ВЗГЛЯД ИЗ МОСКВЫ

Конец 1950-х — первая половина 1960-х годов стали временем экономических реформ в европейских социалистических странах. Главное внимание уделялось модернизации методов планирования и руководства экономикой, призванных повысить эффективность общественного производства. Так, с 1957 г. в Венгрии последовательно совершенствовались методы управления народным хозяйством. Начиная с 1963 г. руководство ГДР стало активно внедрять новую систему планирования и управления экономикой. Поиск оптимальной модели экономических отношений осуществлялся в Болгарии, где с весны 1963 г. содержание национальной хозяйственной реформы неоднократно обсуждалось на заседаниях ЦК БКП. В 1964 г. в ЧССР был опубликован проект перестройки руководства экономической системой. В том же году на IV съезде Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) было объявлено о подготовке мер по улучшению порядка и методов социалистического хозяйствования.

Суть всех этих реформ заключалась в переходе от сталинской к постсталинской экономической модели, от планово-директивных методов управления к методам, основанным на материальной заинтересованности и частичной экономической самостоятельности предприятий и объединений. В Москве внимательно следили за происходящими изменениями в экономическом пространстве соцстран, тем более что и в СССР в 1965 г. были запущены аналогичные реформы, получившие в историографии название «косыгинских». Советские руководители по-разному относились к происходящему в социалистических странах — где-то выступая в роли пассивного наблюдателя, а где-то активно вмешиваясь в происходившие реформы. Но в любом случае Кремль проявлял исключительную заинтересованность в развивавшихся событиях, оценивая происходящее с точки зрения советской экономики. В этом отношении показательна записка секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова от 24 ноября 1964 г., адресованная высшему политическому руководству СССР. В ней один из ведущих функционеров аппарата ЦК КПСС писал, что «было бы целесообразно поручить соответствующим отделам ЦК КПСС изучить опыт планирования и руководства промышленностью социалистических стран Европы, оценивая эффективность и компетентность хозяйственных процессов с точки зрения внутрисоветских процессов»[464].

В историографии чехословацким экономическим реформам, достаточно тесно связанным с событиями 1968 г., уделено большое внимание[465], в то же время влияние на подготовку и проведение преобразований в ЧССР «югославского опыта», а также значение «советского фактора» остаются малоизученными.

19 мая 1969 г. в Берлине состоялась беседа лидера ГДР В. Ульбрихта с секретарем ЦК КПСС П.Н. Демичевым. Как бы в шутку, испросив «разрешения» Демичева, курировавшего в ЦК КПСС вопросы идеологии и культуры, «пофилософствовать по некоторым идеологическим вопросам», Ульбрихт обратился к анализу событий, произошедших в Чехословакии в 1968 г. По мнению Первого секретаря ЦК СЕПГ, «Чехословацкий кризис — фокус всех имеющихся проблем»[466], а один из важнейших факторов, приведших к событиям “пражской весны”, — непродуманные экономические реформы. «Гусак сможет разбить правые силы, — утверждал Ульбрихт, — если он в первую очередь выдвинет конструктивные экономические концепции… а у нового руководства КПЧ, к сожалению, в настоящее время нет позитивной экономической программы, которая позволила бы вывести страну из нынешнего тяжелого состояния… Без продуманных политэкономических концепций кадровые изменения мало что дадут. Тов. Гусак высказывает правильные оценки, но за ними должны следовать и правильные дела»[467]. Очевидно, что под «правильными делами» Ульбрихт понимал немедленное сворачивание чехословацкой экономической реформы как необходимое условие для успешной «нормализации» в ЧССР. Весной 1969 г. подобная постановка вопроса находила полное понимание в ЦК КПСС, однако такое отношение к чехословацкой экономической реформе сформировалось далеко не сразу.

Как справедливо заметил 3. Млынарж, «политический успех Пражской весны был обусловлен именно тем, что движение общества “снизу” и движение в партии “сверху” встретились и в значительной степени объединились. А это было бы невозможно без многолетнего воздействия реформаторского коммунизма внутри правящих диктаторских структур. Коммунисты-реформаторы, действовавшие в коридорах власти, не могли, разумеется, ничего сделать без ведома партийного руководства во главе с Новотным. Когда о временах Новотного говорят, как о сплошном царстве мрачного сталинизма, в которое в январе 1968 года ворвался светлый луч дубчековской реформаторской политики, то истинная картина 60-х годов в Чехословакии значительно искажается. Некоторые черты режима Новотного в 1964–1967 годах в действительности были аналогичны либеральным проявлениям “кадаризации” 70-х годов»[468].

Импульсом движения к реформам, о котором говорит Млынарж, послужил экономический кризис в ЧССР начала 1960-х годов.

Вторая половина 50-х гг. XX в. с точки зрения социально-экономического развития была «золотым веком» чехословацкого социализма. В сравнении с соседними странами Чехословакия в результате Второй мировой войны претерпела значительно меньший урон, а ее экспортно ориентированная экономика компенсировала потерю западноевропейских рынков сбыта открывшимися рынками Советского Союза и стран социалистического лагеря, в ходе послевоенного восстановления народного хозяйства нуждавшихся в поставках промышленных товаров из ЧССР (только в период с 1955 по 1960 гг. товарооборот ЧСР с социалистическими странами вырос на 71 %). По данным аналитического обзора, подготовленного в ЦК КПСС, за период с 1956 г. по 1960 г. объем промышленного производства вырос на 66 %, к концу 1961 г. превысив довоенный уровень в 4 раза: производство товаров широкого потребления увеличилось на 42 %, продукции машиностроения — на 72 %, химической промышленности — на 83 %, выработка электроэнергии возросла на 58 %, что позволило Чехословакии стать одной из наиболее энергетически оснащенных стран Европы, обогнав в этом отношении такие страны, как Франция, Бельгия, Италия[469]. Национальный доход Чехословакии с 1955 по 1961 г. вырос на одну треть, личное потребление — на 20 %, среднемесячная номинальная заработная плата в 1961 г. по отношению к 1936 г. выросла более чем в три раза, а по сравнению с 1957 г. — на 11 %, фонд общественного потребления к 1961 г. достиг 10 % от национального дохода, расходы на социальное обеспечение в 1960 г. составили 12,5 млрд крон или 12 % расходной части бюджета[470]. По потреблению продовольственных и промышленных товаров ЧССР занимала одно из первых мест в Европе. В 1961 г. годовое потребление на душу населения составляло: мяса — около 60 кг, животных жиров — 15 кг, сахара — 38 кг.

Конференция КПЧ, проходившая 5–7 июля 1960 г., констатировала, что основные задачи переходного периода от капитализма к социализму успешно решены и в ЧСР построен социализм. Этот постулат был закреплен в новой конституции Чехословакии, принятой Национальным собранием 11 июля 1960 г.[471]. На вышеупомянутой партконференции были приняты директивы по третьему пятилетнему плану развития народного хозяйства ЧССР на 1961–1965 гг., который должен был стать «народнохозяйственным планом строительства развитого социалистического общества».

Однако этим грандиозным планам не суждено было сбыться: с началом 60-х гг. ситуация в экономике Чехословакии начала резко ухудшаться. Экономика ЧССР традиционно была ориентирована на экспорт: около 25 % национального дохода страны складывалось в результате поставок товаров на внешние рынки. Из важнейших видов сырья ЧССР в достаточной мере была обеспечена лишь углем, сырьевые товары в общем объеме импорта составляли по стоимости свыше 50 %. Поскольку сельское хозяйство страны было не в состоянии обеспечить ее потребности в продуктах питания, доля сельскохозяйственной продукции в импорте ЧССР составляла более 20 %. Чехословакия была крайне заинтересована в экспорте своей промышленной продукции, так как возможность ее выпуска значительно превышала емкость внутреннего рынка: ЧССР экспортировала 13 % всей промышленной продукции. Переориентация с традиционных для Чехословакии рынков сбыта на внешнеторговые отношения со странами социалистического лагеря привела к резкому росту дефицита внешнеторгового баланса, который к 1963 г. составлял 1700 млн валютных крон. Экстенсивные методы «сталинской экономики» обернулись износом и устареванием оборудования многих промышленных предприятий: к началу 60-х гг. 65 % энергетического оборудования имело средний возраст свыше 30 лет, возраст 38,6 % всего машинного парка был старше 15 лет, до половины основных и ⅔ вспомогательных работ в промышленности выполнялись с помощью ручного труда. Резко снизилась отдача капиталовложений: в промышленности ухудшение отдачи основных фондов происходило с 1961 г. (с 1198 крон до 1104 крон в 1963 г.); в строительстве в 1956–1959 гг. уровень использования основных фондов стоял на месте, а потом резко понизился (с 5079 крон в 1959 г. до 3036 крон в 1963 г.); в сельском хозяйстве процесс снижения отдачи основных фондов наблюдался с 1950 г., а с 1955 г. по 1963 г. производство продукции с 1000 крон основных фондов снизилось с 809 до 639 крон (за годы второй пятилетки увеличение валовой продукции сельского хозяйства составило только 11 % против 27 % по плану). В торговле и общественном питании этот процесс шел с 1955 г. (с 1752 крон до 1190 крон в 1963 г.)[472]. Этот фактор имел особенно негативное значение в силу того, что именно в этот период в ЧССР шел интенсивный процесс обновления основных фондов и внедрения современного оборудования: удельный вес машин и оборудования моложе 5 лет увеличился с 41,8 % в 1955 г. до 47,9 % в 1963 г., моложе 8 лет — с 58,9 до 66,4 %. Удельный вес машин и оборудования старше 10 лет уменьшился с 31 % в 1957 г. до 24,6 % в 1963 г. Таким образом, основная масса средств производства в промышленности оказалась относительно новой и не давала оснований к резкому падению фондоотдачи. Однако фонд накоплений в ЧССР с 1961 г. по 1963 г. в абсолютном размере понизился почти в два раза, а его удельный вес сократился до неполных 12 % (с учетом дополнительных резервов до 13,4 %). Столь низкий удельный вес накоплений для такой промышленно развитой страны, как Чехословакия, не мог обеспечить необходимый темп расширенного воспроизводства и являлся критическим (для сравнения: в Болгарии он составлял — 27,4 (1960 г.), в Румынии 23,6 (1961 г.), в Венгрии 27,7 (1962 г.)). Прирост основных фондов в ЧССР в 1963 г. сократился на 9,5 млрд крон.

Одной из серьезных причин кризисных явлений в чехословацкой экономике стали ошибки в капитальном строительстве: в 1962–1964 гг. планы по капиталовложениям были не выполнены на сумму в 36 млрд крон. Снижение капиталовложений в эти годы отрицательно сказалось как на самом строительстве, так и на других отраслях экономики.

Повышение материального уровня жизни населения, значительно обгонявшее рост производительности труда и обеспеченность товарами внутреннего рынка, сформировали, выражаясь языком современной экономики, «денежный навес». Разрыв между покупательной способностью населения и обеспеченностью товарами определялся примерно в 1,2 млрд крон. Чтобы снизить покупательную способность населения, в начале 1962 г. были повышены розничные цены на целую группу товаров, проведено снижение качества некоторых товаров без изменения на них цен, реализована так называемая «геллеровая операция», т. е. округление цен в сторону их повышения до 10 геллеров.

Помимо объективных факторов негативное воздействие на экономику ЧССР оказал ряд субъективных причин: в первую очередь обострение советско-китайских отношений. В 50-е гг. на чехословацких предприятиях было размещено значительное количество китайских заказов для модернизации промышленности КНР. После разрыва советско-китайских отношений эти заказы оказались невостребованными и неоплаченными. Из-за отказа КНР от своих обязательств по долгосрочным соглашениям с ЧССР объем торговли двух стран сократился с 1400 млн крон в 1959 г. до 192 млн крон в 1962 г., что вызвало дезорганизацию работы многих предприятий и сильно осложнило валютно-финансовое положение ЧССР.

Проходивший 4–8 декабря 1962 г. XII съезд КПЧ был вынужден скорректировать план в сторону его уменьшения и поручить ЦК КПЧ в течение 1963 г. выработать семилетний план на 1964–1970 гг. с учетом новых реалий, однако положение дел в экономике стремительно ухудшалось. В обстановке нарастающего кризиса представление о неизбежности перемен в равной степени овладело умами и чехословацких интеллектуалов, и партийных руководителей[473]. Потому не удивительно, что в 1963 г. на телефонный звонок директора Института экономики Чехословацкой академии наук О. Шика с просьбой о встрече Первый секретарь ЦК КПЧ А. Новотный отреагировал незамедлительно. Уже на следующий день Шик находился в рабочем кабинете главы государства на Пражском Граде. Между этими людьми была иерархическая пропасть, однако общее прошлое их объединяло — в период Второй мировой войны оба находились в заключении в концентрационном лагере Маутхаузен, а потому разговор сразу пошел о главном. «Как только мы заговорили о существующих экономических проблемах, волнениях среди населения, — вспоминал Шик, — напряженность сразу исчезла. Насколько я помню, беседа проходила так:

— Тонда, мы не можем допустить, чтобы экономика продолжала развиваться таким же образом. Сама она не станет лучше, а трудности увеличатся. Народ все более недоволен, так как должен, несмотря ни на что, стоять в очередях, а некоторые товары вообще исчезли.

— Ты прав, — отвечал Новотный, — но предприятия сами виноваты, это они не выполнили план, а люди не хотят об этом знать… В тот момент я понял, что он знает о тяжелой экономической ситуации, в которой мы находимся…

— Возможно. Мы должны лучше планировать. Но знаешь ли ты, что мы должны конкретно? Ведь ты прекрасно осведомлен, как плохо закончилась крупная реорганизация планирования. Ты тоже был в комиссии.

Ну вот, наконец он пришел в то состояние, которого я добивался. Он искал какой-нибудь выход.

— Я думаю, что у нас есть определенные возможности. Я занимаюсь этой проблемой со времени участия в комиссии и знаю, какими были предыдущие ошибки. На мой взгляд, мы должны открыто написать о наших просчетах при реорганизации производства и тем самым начать дискуссию наших специалистов — теоретиков и практиков. Так же, как это происходит в Советском Союзе.

И это была правда. Именно в этом для Новотного был какой-то выход…Открытая дискуссия — да еще по советскому примеру, — которая показала бы, что партийное руководство серьезно размышляет об улучшении планирования и управления, могла бы значительно укрепить его позиции.

— Хорошо, я с этим согласен. Почему же ты не напишешь нечто такое? Ты ведь экономист и член ЦК и мог бы так же, как профессор Либерман в Советском Союзе, начать подобную дискуссию»[474].

Уже через день статья О. Шика о необходимости экономических реформ в ЧССР была опубликована в органе ЦК КПЧ — газете «Руде право», и поэтому воспринята, как официальная партийная директива.

Ота Шик, человек амбициозный и самовлюбленный, приложил много усилий, чтобы накрепко связать чехословацкую экономическую реформу со своим именем. В действительности картина была много сложнее: выработкой предложений по реформированию системы занималось сразу несколько групп специалистов. Сторонники реформ в равной мере находились и в академических институтах, и в правительстве, и в Госплане ЧССР. По мнению чешского исследователя В. Пруха, большую роль в продвижении экономических реформ сыграл экономический отдел ЦК КПЧ, который в то время возглавлял Богумил Шимон[475]. Как показали работы М. Махачека, немалое значение в принятии решения о начале экономических преобразований имела позиция словацкой партийной элиты: надеясь усилить удельный вес Словакии в экономике страны за счет перераспределения полномочий между центром и регионом, словацкие политики поддерживали идею об изменении способов планирования и уменьшении количества плановых директив, «спускаемых» из Праги[476].

Тем не менее, личность Шика и его команда наложили серьезный отпечаток на разработку реформы. У группы ученых, работавших в Институте экономики, были обширные познания, время и возможности сконцентрироваться на теоретических аспектах и создании подробных, написанных хорошим литературным языком программ. Наконец, закалённые в академических диспутах, экономисты-интеллектуалы умели довести свои мысли до широких слоев общественности, в полной мере воспользовавшись представившимися им возможностями в ходе развернувшейся дискуссии по экономическим вопросам. Однако и сам О. Шик, и большинство его сотрудников не имели опыта работы на руководящих должностях в экономических правительственных структурах. У них просто не могло выработаться навыка практически мыслить и быстро принимать решения по узкоспециальным вопросам, вникать в повседневные детали функционирования народнохозяйственного комплекса, ежедневно решать практические задачи. Именно поэтому чехословацкая экономическая реформа с самого начала несла на себе отпечаток умозрительной теории, стройной в своей логической красоте, но оторванной от повседневных жизненных проблем.

Однако на излете 1963 г. сам факт публичного обсуждения назревших проблем в экономике стал серьезным шагом вперед. В Политическом письме Посольства СССР в ЧССР от 30 июля 1964 г. отмечалось: «Во второй половине прошлого (1963) года в печати началась широкая дискуссия о методах планирования и управления народным хозяйством в Чехословакии… В ходе дискуссии определились два основных направления. Одним из них, которого придерживается значительная группа экономистов, в том числе директор института экономики О. Шик, предлагается отказаться от существующего метода централизованного руководства деятельностью предприятий и создать условия для автоматического… действия закона стоимости и других категорий товарно-денежных отношений… Другая группа экономистов… исходит из целесообразности улучшения существующей системы централизованного руководства… Дискуссия, бесспорно, сыграла положительную роль в ЧССР… Президиум ЦК КПЧ рассмотрел предложения О. Шика и его сторонников и, признав положительное значение ряда моментов, отверг предложение о создании условий для стихийного действия закона стоимости и других категорий товарно-денежных отношений»[477]. Принципиально важно, что развернувшуюся в ЧССР дискуссию советские дипломаты оценивали в позитивном ключе. Доводя до руководства Советского Союза информацию о начавшемся процессе экономических реформ, советское посольство в Праге делало акцент на положительных моментах.

Для разработки проекта «усовершенствования управления народным хозяйством» — такое название на партийном языке получила экономическая реформа — при ЦК КПЧ в 1963 г. была создана комиссия по разработке экономической реформы во главе с членом Президиума ЦК КПЧ Драгомиром Кольдером[478].

Одновременно с этим, как бы в противовес развернувшейся дискуссии по экономическим вопросам, сентябрьский (1963 г.) Пленум ЦК КПЧ принял решение об усилении роли правительства ЧССР в составлении политико-экономических директив для народнохозяйственных планов. Правительству было «вменено в обязанность систематически контролировать разработку конкретных задач в решающих отраслях экономики и оперативно устранять недостатки»[479]. Указом Президиума Национального собрания ЧССР в 1963 г. была создана Государственная комиссия по капитальному строительству, отвечавшая за вопросы инвестиций, был учрежден Государственный комитет по вопросам цен с целью отслеживать вопросы ценообразования и контролировать цены. 13 ноября 1963 г. была создана Государственная комиссия по зарплате, задача которой состояла в приведении заработной платы в соответствие с уровнем производства. Наконец, законом от 6 марта 1963 г. создавалась единая система органов народного контроля. Таким образом, целый ряд мер, проведенных политическим руководством ЧССР в 1963 г., свидетельствовал, на первый взгляд, о стремлении не столько к реформированию системы, сколько к «закручиванию гаек».

В действительности, характерной особенностью процесса вызревания чехословацких реформ, предшествовавшего «Пражской весне», как раз и было создание сложного симбиоза реформаторского течения с дававшим консервативные установки политическим руководством, что создавало иллюзию разнонаправленности и вариативности происходивших в Чехословакии процессов[480].

Впервые на высшем партийном уровне о намечавшейся экономической реформе было заявлено в ходе прошедшего в январе 1964 г. Пленума ЦК КПЧ. На нем было принято постановление «О мероприятиях по развитию народного хозяйства и обеспечению жизненного уровня и о подготовке к предстоящим выборам в Национальное собрание и местные органы власти». Во исполнение решений Пленума Правительством ЧССР были повышены цены на ряд продовольственных товаров, введена дифференцированная система квартплаты, изменена (в сторону экономии государственных средств) система пенсионного обеспечения. Вместе с тем, чтобы смягчить эффект от повышения цен, была поднята зарплата высококвалифицированным рабочим. Таким образом, с помощью сугубо административных мер руководство ЧССР попыталось решить фундаментальную проблему экономики — так называемого «денежного навеса»: опережающего роста доходов населения по отношению к производству товаров потребления[481]. В то же время, выступая на Среднесловацкой областной партконференции 5 апреля 1964 г., А. Новотный назвал в качестве основной цели заявленной Пленумом разработки «новой системы управления» необходимость «обеспечить высокое качество и общественную полезность всего производства, существенно усилить руководящее влияние КПЧ на экономический и производственный процесс на всех ступенях и во всех областях»[482]. Комментируя позицию руководства КПЧ по отношению к реформам в этот период, О. Шик писал: «По вопросу о сущности реформы с самого начала велась бескомпромиссная борьба, так как руководимое Новотным Политбюро, препятствуя реальному введению рыночного механизма в практику, пыталось сохранить директивное планирование. Консервативные силы, не имея собственной концепции экономического развития общества, прикрывались фразами о “социалистическом принципе планирования”, а также о “руководящей роли партии”»[483]. Как показывают работы чешских историков, подлинная расстановка сил в высшем партийном руководстве КПЧ отличалась от той черно-белой картины, которую рисует Шик: значительное число членов и кандидатов в члены Президиума ЦК КПЧ (Д. Кольдер, И. Ленарт, А. Дубчек, и др.), хотя и не без оговорок, выступали за проведение преобразований в экономике ЧССР[484].

Политическая партия, которую в то время разыгрывал Первый секретарь Президиума КПЧ А. Новотный, по нашему мнению, была намного сложнее. Закаленный в аппаратной борьбе, опытный политик хорошо понимал, что для успеха начинаниям, с которыми он связал свое имя, необходимо заручиться поддержкой Москвы, а для этого «сигналы», поступающие из ЧССР в ЦК КПСС, должны были быть облечены в понятную и приемлемую для советского политического руководства форму.

С 27 августа по 5 сентября 1964 г. с визитом в ЧССР находился Н.С. Хрущёв. Как отмечалось в Политической записке советского посольства «О визите советской партийно-правительственной делегации во главе с тов. Н.С. Хрущёвым в Чехословацкую социалистическую республику», во время неофициальных бесед с советским лидером Новотный рассказал о намерении руководства ЧССР перестроить систему управления промышленностью и в то же время заверил Хрущёва в том, что «ЦК КПЧ не принял предложения сторонников югославских методов хозяйствования и разрабатывает систему управления, основанную на ленинском методе демократического централизма, с учетом особенностей и потребностей страны»[485]. Судя по всему, Первому секретарю ЦК КПЧ удалось заручиться поддержкой советского лидера: Хрущёв ничего не имел против «системы управления, основанной на ленинском методе демократического централизма». Впрочем, у советского лидера были и иные причины одобрить начинания «чехословацких товарищей»: в тот момент он напряженно размышлял о способах реформирования взаимоотношений социалистических стран в области экономики, и чехословацкие реформы до некоторой степени укладывались в его общую схему. Возвращаясь из Праги 5 сентября 1964 г., на борту самолета Ил–18, Хрущёв поделился своими мыслями по итогам визита в ЧССР с ближайшим окружением — А.А. Громыко, Г.Т. Шуйским, Л.М. Замятиным, Ф.М. Бурлацким. В переработанном виде озвученные тогда рассуждения советского лидера легли в основу его записки в Политбюро ЦК КПСС «О некоторых вопросах экономического сотрудничества с Чехословакией». Документ свидетельствует, что, помимо множества частных вопросов (привлечения капиталовложений ЧССР в разработку советских месторождений цветных металлов, необходимых для чехословацкой промышленности; кооперации в развитии производства полуфабрикатов из химического сырья; привлечения капиталов ЧССР и ГДР для строительства в Советском Союзе электростанций с тем, чтобы можно было на энергии, вырабатываемой этими станциями, производить хлор в качестве сырья для полихлорвинила и т. д.), визит в ЧССР заставил Хрущёва обратиться к принципиально важной для него теме — интеграции экономик социалистических стран в рамках СЭВ. «Будучи в Чехословакии, — пишет Хрущёв, — мы имели ряд бесед с тов. Новотным и другими чехословацкими руководителями… Эти беседы укрепили меня во мнении, что в нашем сотрудничестве с Чехословакией и другими социалистическими странами нет достаточно четкой и целеустремленной политики. Вопросы экономических связей Советского Союза со странами народной демократии выступают сейчас как важный фактор в деле укрепления единства и сплоченности мировой системы социализма. Между тем в практике экономического сотрудничества сложилось такое положение, когда наши плановые и хозяйственные органы в этом вопросе поддаются самотеку, не всегда критически относятся к предложениям тех или иных социалистических стран… Надо как следует заняться изучением этих вопросов с тем, чтобы разработать практические меры по осуществлению последовательного экономического сотрудничества с социалистическими странами»[486]. Политбюро ЦК КПСС не успело обсудить записку Хрущёва — Октябрьский (1964 г.) Пленум ЦК КПСС привел к смене руководства в Советском Союзе[487].

Однако перемены в Москве не помешали А. Новотному провести 5 января 1965 г. заседание Президиума ЦК КПЧ, утвердившего проект новой системы управления экономикой и вынесшего это решение на Пленум ЦК КПЧ. На состоявшемся 27–29 января 1965 г. Пленуме ЦК КПЧ было принято постановление «О главных направлениях в области планирования и руководства народным хозяйством». Реформу было решено проводить постепенно с 1965 по 1968 гг. В 1965 г. предстояло создать крупные объединения предприятий в виде трестов. Пленум подчеркнул, что основным и решающим моментом в новой системе будет являться централизованный план. В то же время предусматривалось использование таких рыночных категорий, как закон стоимости, товарно-денежные отношения, ценообразование. Пленум не утвердил новую систему планирования и руководства экономикой в окончательном виде, намечалась лишь общая ее схема. В то же время давался формальный старт экономической реформе, и было принято решение о проведении в 1965 г. эксперимента по переходу 120 предприятий на «новые принципы работы».

Одним из этих предприятий был системообразующий для чехословацкой промышленности металлургический комбинат «Нова Гуть» имени Клемента Готвальда (НГКГ) в Остраве. Эксперимент по переходу на новые принципы работы здесь начался одним из первых — в апреле 1963 г. Передовой опыт НГКГ ставился в пример другим в решениях ЦК КПЧ и выступлениях чехословацкого руководства[488]. На комбинате отказались от принципа материальной заинтересованности на основе количественных показателей и объема валовой продукции, отдав приоритет показателям прибыли. Были внедрены элементы непрямого управления: коллектив завода получил возможность распоряжаться долей прибыли, полученной комбинатом. Началась выплата тринадцатой зарплаты, источником которой стала экономия фонда заработной платы. Комбинат перестал получать плановое задание по выпуску кокса, чугуна, стали и проката. Вместо этого ему был дан план поставок этих материалов (план сбыта), в то время как большинство указанных материалов перерабатывалось на самом комбинате. Для комбината были отменены плановые задания по валовой и товарной продукции. НГКГ получил право устанавливать повышенные цены в случае введения дополнительных операций по повышению качества металла, его упаковке и т. д., также предприятие получило право устанавливать цены по договоренности с потребителями на все отходы, кроме металла (шлаки, огнеупорные материалы и т. д.). Кроме того, комбинат получил возможность устанавливать цены на второсортный материал в зависимости от спроса на него. По отношению к сверхплановой продукции комбинат был наделен правом устанавливать договорные цены в зависимости от спроса на рынке[489].

На комбинате был создан фонд премирования сотрудников, пропорциональный валовому доходу и прибыли. Валовый фонд исчислялся как совокупность заработной платы, социального страхования и прибыли. При этом прибыль представляла 60 % валового дохода. Вся организация работы комбината была направлена на стимулирование получения прибыли. Отчисления в бюджет составляли 4 % от остаточной стоимости основных фондов, эти выплаты производились из прибыли. Остаточная стоимость основных фондов исчислялась как инвестиционная стоимость за минусом списанной амортизации. После отчислений в бюджет от стоимости основных фондов и оплаты процентов за кредит под оборотные фонды комбинат часть прибыли отчислял государству. Она равнялась 20 % выплаченной заработной платы. Оставшаяся часть прибыли служила основой для обеспечения материальной заинтересованности и распределялась на три части: 50 % — отчисления в государственный бюджет, 40 % — в фонд премирования, 10 % — в фонд капиталовложений[490].

В дальнейшем планировалось полностью перевести НГКГ на товарно-денежные отношения путем ликвидации ранее существовавшей системы материально-технического обеспечения, прекращения планирования из центра конечной продукции комбината, перевода снабжения и сбыта на договорные отношения между поставщиком и потребителем, либерализацией ценообразования.

Безусловно, эксперимент на НГКГ носил весьма ограниченный характер. О. Шик иронизировал по этому поводу: «Бессмысленность эксперимента на предприятиях, которые должны были по-новому развернуть предпринимательскую деятельность, по существу, в старых экономических условиях (при старых ценах, монопольном предложении, рынке продавцов, зависимости от вышестоящих органов, министерств и т. п.), напоминало анекдотичную ситуацию, когда участвующие в эксперименте таксисты должны были ездить по левой стороне, а остальные, как прежде, по правой. Было ясно, что такие “эксперименты”, скорее, дискредитируют реформу и облегчат незаметный отход от ее принципов»[491]. Однако современный чешский исследователь Я. Рыхлик иначе оценивает проводившийся эксперимент на предприятиях, отмечая, что он оказал положительное воздействие на чехословацкое общество, стимулировав внимание широких общественных кругов к начавшейся экономической реформе[492]. Специалист по истории чехословацкой экономической реформы К. Кованда обращает внимание на то, что эксперимент имел двоякие последствия: с одной стороны, снижение налогового бремени способствовало обновлению основных фондов и модернизации производства, с другой, увеличившаяся заработная плата сотрудников вела к диспропорции в соотношении спроса и предложения в сфере товаров народного потребления, увеличивая и без того значительный дефицит[493].

Немаловажным для руководства КПЧ было одобрение эксперимента на НГКГ советским посольством, сотрудники которого полагали, что система материальной заинтересованности на комбинате «приносит и принесёт в дальнейшем значительные положительные результаты… в ней имеется много полезных элементов, которые бы полезно изучить нашим хозяйственным органам»[494]. Эти выводы были доведены до ЦК КПСС и способствовали положительной оценке политическим руководством СССР экономической стратегии Президиума ЦК КПЧ и ее Первого секретаря.

Осторожная тактика Новотного приносила свои плоды: несмотря на перемены в советском политическом руководстве, проводимая реформа не лишилась поддержки Москвы. Это стало очевидно во время встречи 9 мая 1965 г. чехословацкого руководства с советской партийно-правительственной делегацией, возглавлявшейся членом Президиума ЦК КПСС Н.В. Подгорным. Новотный уверял советских гостей в том, что промышленность ЧССР в первом квартале 1965 г. развивалась чрезвычайно успешно и прежде всего благодаря тому, что «начали внедряться отдельные элементы новой системы». «Мы решили не сразу проводить реформу управления народным хозяйством по всей стране, — подчеркнул Новотный, — пошли по пути создания опытных экспериментальных точек и сейчас уже можем сказать, что почти все предприятия, которые были отнесены к экспериментальным, дали хорошие результаты»[495]. Подгорный, в свою очередь, сообщил чехословацким партнерам, что «в Советском Союзе внимательно следят за перестройкой управления народным хозяйством в ЧССР. Мы хотим тщательно изучить чехословацкий опыт»[496]. В Записке в ЦК КПСС советское посольство в Праге констатировало, что «друзьями проведена большая работа по разработке принципов и положений новой системы управления, по проверке ее элементов на практике. Многие положения новой системы представляют определенный интерес, поэтому считали бы целесообразным направить в ЧССР опытных советских экономистов и хозяйственников для глубокого ее изучения»[497]. Судя по документам аппарата ЦК КПСС, в Москве в тот момент были согласны с положительной оценкой промежуточных итогов чехословацкой экономической реформы.

В стремлении заручиться поддержкой советского политического руководства Новотный умело использовал идеологические комплексы Кремля, разыгрывая в целях продвижения чехословацких экономических реформ «югославскую карту». Зная крайне настороженное отношение ЦК КПСС к социально-экономической системе СФРЮ, чехословацкий лидер всячески подчеркивал отличие проводимых в ЧССР преобразований от «югославского опыта», каждый раз убеждая советских партнеров в том, что сторонники «югославской экономической модели» получили решительный отпор Президиума ЦК КПЧ.

Так, в беседе 7 мая 1965 г., состоявшейся во время вышеупомянутого визита советской партийно-правительственной делегации в Прагу, Новотный заявил: «ЦК КПЧ пришлось вести борьбу с теми, кто хотел толкнуть нас по югославскому пути ведения народного хозяйства. Мы в общем неплохо представляем себе характер югославского хозяйства, мы не можем принять югославский путь. Мы совершенно ясно делаем упор на то, что правительство будет осуществлять централизованное руководство народным хозяйством»[498]. Подобную же точку зрения высказал 19 января 1965 г. в беседе с советским дипломатом секретарь ЦК КПЧ Д. Кольдер: «Одна часть работников, главным образом практиков, выступала против введения новой системы планирования и управления народным хозяйством, вносила предложения о некоторой модернизации существующей системы. Другая часть, это прежде всего ученые-экономисты, возглавляемые директором института экономики Академии наук тов. Шиком, выступала за более широкую децентрализацию в планировании и руководстве народным хозяйством. Если можно так сказать — толкала нас на “югославский путь” экономического развития… Многие из этих ученых-экономистов оторваны от жизни, слабо знают практические вопросы развития нашей экономики. Я бы сказал так, — заявил тов. Кольдер, — что некоторые товарищи, особенно из ученых-экономистов, просто сползали на авантюристические, ревизионистские позиции»[499]. Сходную мысль ранее, 5 сентября 1964 г., в беседе с послом СССР в ЧССР М.В. Зимяниным развивали член Президиума ЦК КПЧ, глава правительства ЧССР И. Ленарт и член Президиума ЦК КПЧ О. Шимунек. Обсуждая вопрос перестройки чехословацкой промышленности, они подчеркнули, что «гибкость управления не будет означать отказа от принципов социалистического хозяйствования, прежде всего от принципа демократического централизма». В записи беседы далее говорилось: «С этой точки зрения, тт. Ленарт и Шимунек отмечали противоречивость югославского опыта, который также исследуется чехословацкими экономистами и хозяйственниками. Они отмечали ценность некоторых элементов югославского опыта, но и одновременно неустойчивость югославской экономики, в результате чего товарные отношения приобретают в ней фактически неконтролируемый характер. Отмечается при этом непрерывный рост цен в Югославии, спекулятивные тенденции, в результате чего югославское руководство вынуждено принимать серьезные контрмеры»[500].

Исходя из вышесказанного, закономерно задаться вопросом, насколько в действительности чехословацкое руководство было знакомо с югославским опытом организации экономической жизни страны и в какой мере этот опыт использовался при подготовке и проведении реформы в ЧССР.

Старт чехословацких экономических реформ совпал с серьезным улучшением взаимоотношений ЧССР и СФРЮ. Как отмечалось в справке советского посольства в ЧССР от 31 октября 1964 г. «О состоянии чехословацко-югославских отношений в 1964 г.», «чехословацко-югославские отношения находятся в настоящее время в процессе непрерывного развития. Этот процесс начался по существу в 1963 году после длительного периода застоя»[501].

23 декабря 1963 г. заместитель министра иностранных дел ЧССР А. Грегор информировал советского дипломата В.Ф. Николаева о визите в Чехословакию государственного секретаря по иностранным делам СФРЮ К. Поповича: «В начале визита К. Попович держал себя настороженно и даже несколько формально. Впоследствии, когда он более подробно познакомился с нашей точкой зрения по важнейшим международным проблемам, а также по вопросам отношений ЧССР и СФРЮ, К. Попович стал откровенно теплее»[502]. Попович был принят Президентом ЧССР А. Новотным (которому передал приглашение Президента СФРЮ И.Б. Тито посетить Югославию), председателем правительства ЧССР И. Ленартом, у него состоялись предметные переговоры с заместителем председателя правительства ЧССР Ф. Крайчиром по вопросам созданной в ноябре 1963 г. двусторонней Комиссии по экономическому и научно-техническому сотрудничеству (первое заседание Комиссии состоялось в феврале 1964 г.). В ходе чехословацко-югославских переговоров 1963 г. был затронут очень широкий спектр международных проблем и вопросов двусторонних отношений. По словам чехословацких дипломатов, югославы остались «довольны развитием наших отношений в последнее время. К. Попович заявил, что в настоящее время процесс манифестаций и заявлений относительно улучшения отношений между нашими странами прошел. Сейчас надо практически развивать экономические, торговые и научно-технические связи»[503]. В подтверждение этих слов по результатам переговоров были достигнуты договоренности о заключении договоров о правовой помощи и о безвизовом въезде в Чехословакию и Югославию.

21–27 мая 1964 г. состоялся ответный визит в Югославию министра иностранных дел ЧССР В. Давида. Чехословацкий дипломат остался доволен результатами пребывания в СФРЮ: по его словам, поездка «удалась и принесёт пользу. Югославы придали визиту Давида серьезное значение, уделили ему внимание в печати, проявили хорошее отношение к гостю»[504]. Будучи на приеме у югославского лидера, Давид, помимо прочего, рассказывая о положении дел в чехословацкой экономике, отметил намерение руководства ЧССР регулировать жизненный уровень населения. В ответ Тито, полушутя, заметил, что «в СФРЮ рано еще говорить об ограничениях, поскольку нечего ограничивать»[505]. Однако дальше этого обсуждение экономических реформ в ЧССР и их взаимосвязи с экономической политикой югославского руководства дело не зашло.

21–26 сентября 1964 г. в Югославии с официальным визитом побывал А. Новотный. Для чехословацкой делегации была составлена обширная программа, предусматривавшая посещение Хорватии, Словении (во время поездки в Любляну чехословацкого лидера сопровождал Тито с супругой), поездки на предприятия (автозавод в Крагуеваце, агрокомбинат «Эмона» в Любляне и др.), наконец, переговоры двух лидеров на острове Бриони, в резиденции Тито. 21 сентября Тито дал обед в честь Новотного, а 22 сентября состоялся торжественный прием, на котором присутствовало фактически все югославское руководство. На торжественном обеде 21 сентября Тито прямо заявил, что Югославия готова заключать новые экономические соглашения в тех областях, где есть взаимные интересы. По информации советского посольства в Праге, «обе стороны с удовлетворением констатировали, что отношения между двумя странами развиваются успешно и что в последние годы были достигнуты весьма значительные результаты в расширении товарообмена и в других областях экономического, научно-технического и культурного сотрудничества»[506]. В завершение визита чехословацкой делегации в СФРЮ Тито вручил Новотному югославский орден Большой звезды, а Новотный наградил югославского президента орденом Белого Льва I степени с цепью.

Наконец, впервые с 1946 г., 2–8 июня 1965 г. Тито посетил с официальным визитом Прагу. Как отмечалось в справке советского посольства в ЧССР от 23 июня 1965 г., «взяв с 1963 г. курс на сближение с Югославией и встречая в этом отношении полное взаимопонимание и готовность югославской стороны, чехословацкие друзья добились к моменту приезда тов. И. Тито в ЧССР значительных успехов в области развития связей с СФРЮ по всем линиям»[507].

Действительно, в результате предпринятых усилий чехословацко-югославские отношения удалось вывести на качественно новый уровень. Значительно возрос в 1964 г. туристический обмен: в тот год в СФРЮ побывали 100 тыс. чехословацких туристов. Торговые связи между двумя странами за 1963–1964 гг., по сравнению с предыдущим периодом, увеличились на 85–90 % и составили в 1964 г.

1.1 млрд крон (в 1963 г. — 510 млн крон). При этом экспорт товаров из СФРЮ в ЧССР рос медленнее, чем импорт. В сентябре 1964 г. в Праге был подписан протокол о сотрудничестве между ЧССР и СФРЮ в 1965–1970 гг. в области телекоммуникации, радиотехники, полупроводников и вакуумной техники; был заключен контракт о кооперировании производства железнодорожных товарных вагонов, предусматривающий поставку в ЧССР в течение четырех лет 5 тыс. вагонов, и др.[508]. В ходе второго заседания чехословацко-югославской комиссии по экономическому и научно-техническому сотрудничеству 13–15 мая 1965 г. были достигнуты договоренности о налаживании кооперирования и специализации между двумя странами в таких отраслях, как черная и цветная металлургия, пивоваренная и сахарная промышленность. ЧССР дала согласие на предоставление СФРЮ кредита в размере 100 млн крон для развития цветной металлургии в форме поставки соответствующего оборудования. В свою очередь, Югославия, в счет погашения кредита, брала на себя обязательство поставить в ЧССР цветные металлы и изделия из них[509].

Визит Тито в Прагу стал своеобразным триумфом чехословацко-югославских отношений. По сообщению советского посольства, Тито в ЧССР была устроена «исключительно теплая и торжественная встреча с соблюдением существующего протокольного церемониала (исполнение гимнов, 21 залп из орудий, почетный эскорт реактивных истребителей)»[510]. Югославская делегация была размещена в Пражском Граде, за два дня до прилета гостей вся Прага была украшена чехословацкими и югославскими государственными флагами, приветственными транспарантами. В витринах магазинов, по пути следования югославского кортежа автомобилей, были выставлены портреты Тито. На встречу гостей на аэродроме собрались свыше трех тысяч человек, а на улицы Праги вышли более сорока тысяч человек, скандировавших лозунги в честь Тито и чехословацко-югославской дружбы. 2 июня Новотный устроил в Пражском Граде торжественный прием в честь Тито и его супруги, 3 июня — обед. Подобные же мероприятия состоялись и в Братиславе, которую также посетил югославский лидер.

Однако очевидное сближение СФРЮ и ЧССР отнюдь не свидетельствовало о полном единодушии во взаимоотношениях сторон. Несмотря на торжественность обстановки визита Тито в Чехословакию, существующие разногласия не укрылись от заинтересованного взгляда советских дипломатов, по утверждению которых «в выступлениях тт. Тито и Новотного на митинге в г. Пльзень сказались различия в подходах и оценке наиболее актуальных международных проблем. Так тов. Тито… воздержался… от упоминания США, как государства-агрессора… Обращает на себя внимание то, что в противоположность тов. Новотному, отметившему роль СССР в деле освобождения Чехословакии от фашистского гнета, тов. Тито ни разу не упомянул Советский Союз»[511]. Особенно острые разногласия возникли при подготовке раздела совместного коммюнике, затрагивавшего вопросы международного коммунистического движения. Югославская делегация попыталась сократить до минимума разработанный КПЧ проект этого раздела, при этом настаивая на полном исключении из него терминов «марксизм-ленинизм», «пролетарский интернационализм», ссылок на документы Московских совещаний коммунистических и рабочих партий. Тем самым Югославская сторона в очередной раз продемонстрировала свою независимую позицию в отношениях со странами народной демократии и наличие серьезных идеологических разногласий с «социалистическим лагерем».

Разница подходов была хорошо известна обеим сторонам и, несмотря на обоюдное стремление к улучшению взаимоотношений, приводила к систематическому возникновению различных «инцидентов». В беседе с советским дипломатом В.Ф. Николаевым 27 февраля 1964 г. советник посольства СФРЮ в Москве Р. Диздаревич признал, что в югославской печати «иногда появляются некоторые критические заметки о Чехословакии. Это вызывает у чехословацких товарищей раздражение»[512]. Не отставала и чехословацкая печать: накануне визита Новотного в Югославию во втором номере журнала «Материалы к истории КПЧ» за 1964 г. была опубликована статья «К некоторым проблемам взаимоотношений между компартиями», в которой многие положения программы СКЮ характеризовались как ревизионистские и националистические. По поводу этой статьи посол СФРЮ в ЧССР выразил 24 июня 1964 г. свой официальный протест. Каждый раз составление коммюнике по итогам чехословацко-югославских переговоров сопровождалось «баталиями» экспертов двух стран (о разногласиях при составлении коммюнике по итогам визита Тито в ЧССР сказано выше). Столь же не просто далось обсуждение проекта совместного коммюнике о результатах визита в СФРЮ министра иностранных дел ЧССР: югославская сторона отказалась включать в текст документа слова поддержки ГДР; К. Попович первоначально не хотел включать в коммюнике и тезис о поддержке предложений СССР, содержащихся в послании Н.С. Хрущёва главам государств от 31 декабря 1963 г.[513].

И в Праге, и в Белграде хорошо осознавали существование границы, выйти за пределы которой в развитии взаимоотношений двух стран было невозможно. Не случайно Новотный в неофициальных беседах с советскими дипломатами подчеркивал, что «со стороны югославского руководства ощущалось несколько прохладное и сдержанное отношение к представителям ЧССР»[514], которое он противопоставлял «подлинно братским и откровенным» беседам с лидерами стран «социалистического лагеря». Предметное обсуждение планов чехословацкой экономической реформы, координация усилий в попытках трансформировать командно-административную коммунистическую систему, безусловно, лежали за пределами той незримой идеологической границы, которая пролегала между Чехословакией и СФРЮ. Нельзя сказать, что тема организации управления экономикой была полностью табуирована в ходе контактов представителей ЧССР и Югославии: выше уже упоминался шутливый обмен мнениями по этому поводу, состоявшийся между В. Давидом и Тито. В ходе визита в Югославию Новотный ознакомился с системой самоуправления на нескольких югославских предприятиях. Наконец, 12 октября 1964 г. в «Руде право» была опубликована статья «Два варианта югославских агрокомбинатов», посвященная вопросам управления югославской экономикой. Однако дальше этих эпизодических фактов дело не пошло, так что говорить о систематическом изучении и анализе югославского опыта чехословацким руководством в ходе подготовки экономической реформы в ЧССР не представляется возможным.

При этом необходимо отметить, что чехословацкое политическое руководство крайне насторожено относилось к попыткам извне повлиять на характер чехословацкой экономической реформы: всякие предложения «об обмене опытом» и «консультациях» даже от союзников по «социалистическому лагерю» (за исключением СССР) отклонялись под благовидными предлогами. Весной 1965 г. ЦК СЕПГ направил в ЦК КПЧ письмо, в котором предлагал созвать в Берлине семинар представителей социалистических стран с постановкой докладов на тему об опыте перестройки руководства народным хозяйством в ГДР. В беседе с советским послом в ЧССР М.В. Зимяниным 12 апреля 1965 г. Новотный назвал инициативу ЦК СЕПГ «политической бестактностью немецких друзей, следствием непонимания ими обстановки в других социалистических странах». «Вопросы улучшения руководства экономикой обсуждаются сейчас всеми братскими партиями социалистических стран и решаются ими с учетом своих условий, — подчеркнул Новотный. — Никому не следует навязывать другим свой опыт»[515]. Чехословацкий руководитель в категорической форме заявил, что если ЦК СЕПГ организует подобный семинар, то чехословацкая сторона не примет в нем участие.

Умелые политические маневры в сочетании с постоянным подчеркиванием соответствия «национальной модели» чехословацкой экономической реформы «советскому опыту» позволили Новотному заручиться поддержкой ЦК КПСС.

Почувствовав поддержку советского руководства, чехословацкий лидер 16–17 декабря 1965 г. провел заседание Президиума ЦК КПЧ, на котором обсуждался вопрос «О состоянии работ по реализации принципов новой системы планирования народным хозяйством». Экономическую реформу было решено проводить в два этапа: с 1 января 1966 г. ввести новые принципы работы на всех промышленных, строительных, торговых предприятиях и в сфере обслуживания, а с 1967 г. распространить их на остальные сферы экономики. Суть изменений сводилась к следующему: основой оценки деятельности предприятий становилось не выполнение плановых показателей, а установленный процент отчислений в государственный бюджет. Вторым элементом новой экономической системы было предоставление больших прав в области управления хозрасчетным органам (предприятиям, отраслевым управлениям) и уменьшение директивных плановых показателей. Работа над системой ценообразования признавалась решающей для успеха всей реформы. Установление начального объема твердых, лимитированных и свободных цен на 1966 г. мыслилось как первый шаг на пути к свободному ценообразованию. В качестве основы новой системы выдвигалось сочетание экономических интересов производства и внешней торговли в целях существенного повышения эффективности участия ЧССР в международном разделении труда. С 1 января 1966 г. предполагалось ввести «особые административные мероприятия», которые должны были в переходный период регулировать пропорции заработной платы.

13 апреля 1966 г. Президиум ЦК КПЧ утвердил план экономической реформы, который был одобрен состоявшимся 20–21 апреля 1966 г. Пленумом ЦК КПЧ, принявшим Программу ускорения реализации новой системы управления. В документе подчеркивалось: «Найти выход из современных экономических трудностей невозможно при современном понимании народнохозяйственного плана… Традиционное понимание плана… не только не может помочь процессу консолидации, но и просто с ним несовместимо»[516]. В качестве альтернативы предлагалось значительное усиление действия законов рынка, стоимостных категорий и товарных отношений, которые определяют воздействие рынка на экономику. Предполагалось полностью отказаться от составления четвертого пятилетнего плана, как противоречащего принципам экономической реформы.

Как заявлялось в принятой апрельским (1966 г.) Пленумом ЦК КПЧ Программе ускорения реализации новой системы управления, «было бы наиболее целесообразным основное ядро новой системы управления ввести одновременным актом, осуществленным с 1.1.1967 г., а на дальнейших этапах она бы совершенствовалась лишь путем углубления влияния внутренней и внешней торговли, а также мирового рынка на производство»[517].

Намечался следующий комплекс мер: пересмотр системы цен с целью устранения дотационных механизмов и выравнивания различий в рентабельности предприятий; переход к более гибкому механизму ценообразования для достижения равновесия между спросом и предложением; усиление роли потребителя при опоре на механизм цен и использовании конкурентной среды. Предполагалось ввести единые отчисления предприятий в бюджет, за счет чего установить объективные критерии экономической эффективности и создать рыночный механизм давления на неэффективные производства. Капиталовложения должны были впредь осуществляться из средств предприятий, дабы усилить ответственность предприятий за их эффективность; в то же время планировалось устранение «потолка» в выплате зарплат, что было призвано стимулировать материальную заинтересованность трудовых коллективов. Наконец, важное значение отводилось использованию давления мирового и внутреннего рынка на производство (девизовые и ценовые надбавки во внешней торговле, изменяющийся налог с оборота) для повышения его рентабельности.

Программа ускорения реализации новой системы управления имела весьма радикальный характер. Ее квинтэссенцией стало положение, согласно которому «нормализация рыночных отношений в области поставок товаров на внутренний и внешний рынки и капиталовложений является той основой, которая по логике вещей будет распространять нормальные рыночные отношения и в другие области производства… Вся эта политика имеет целью повышение роли рынка в производстве, повышение роли потребителя в народном хозяйстве»[518]. Все разговоры об определяющем значении плана и системе управления, основанной на ленинском методе демократического централизма, были решительно отброшены в сторону.

Но несмотря на то, что основные положения Программы ускорения реализации новой системы управления были поддержаны XIII съездом КПЧ, проходившим с 31 мая по 4 июня 1966 г., в полной мере чехословацкая экономическая реформа не заработала ни в 1966 г., ни в 1967 г. Причина этого крылась уже не в политических маневрах Новотного и не в давлении со стороны «советских консерваторов», как об этом пишут некоторые современные чешские историки[519], а в принципиальных противоречиях самой концепции реформы.

Проблема заключалась в том, что в руководстве ЧССР вовсе не было единства по вопросу о дальнейших перспективах начатой реформы. Реформаторское крыло теоретиков-экономистов во главе с О. Шиком настаивало на усилении рыночных механизмов. Однако внутреннего рынка ЧССР было явно недостаточно для обеспечения нормального функционирования чехословацкой экономики[520]. К тому же структура народного хозяйства ЧССР традиционно была ориентирована на экспорт промышленных товаров и сильно зависела от импорта сырья и сельскохозяйственной продукции. Сложившуюся еще во времена Австро-Венгрии диспропорциональную структуру экспортно-ориентированной экономики изменить было практически невозможно, а это, в свою очередь, означало, что при развитии рыночных механизмов Чехословакия была бы полностью зависима от включенности в международную систему разделения труда. В реалиях блокового противостояния середины XX в. перед политическим руководством Чехословакии вставал выбор: либо ориентация на социалистическую систему разделения труда (СЭВ), либо попытки включиться в капиталистическую систему зарождавшейся глобализации. Шику и близким ему экономистам собственная страна виделась частью мировой глобальной экономики, СССР же отводилась «всего лишь» роль, хоть и значимого, но далеко не единственного партнера.

Иной точки зрения придерживались не только консерваторы (будущие «столпы нормализации», такие, как В. Биляк, И. Ленарт), но и центристы — экономисты-практики, группировавшиеся, в значительной мере, вокруг Госплана ЧССР (председатель — О. Черник) и экономического отдела ЦК КПЧ[521]. Позицию этой части политической элиты изложил 7 февраля 1966 г. заведующий Экономическим отделом ЦК КПЧ Богумил Шимон в беседе с первым секретарем посольства СССР в ЧССР Ф.М. Метельским: «При определении мер преодоления имеющихся трудностей ряд экономистов предлагали более широкий выход на капиталистический рынок с целью включения в международное капиталистическое разделение труда и преодоление на этой основе автократичности производства и нехватки многих видов сырья и продовольствия. ЦК КПЧ не может согласиться с этими предложениями прежде всего по политическим соображениям… С другой стороны, мы имеем неограниченный мировой социалистический рынок. Здесь у нас общие цели и идеология и неисчерпаемые источники развития. Правда, в СЭВе не все идет гладко. Многие вопросы экономического сотрудничества не решаются. Мы еще далеки от свободного движения товаров и рабочей силы на социалистическом рынке, чего уже добились в европейском экономическом сообществе»[522]. «Нас пугает и не удовлетворяет тот факт, — говорил Метельскому 27 апреля 1965 г. начальник отдела перспективной координации планов со странами СЭВ А. Сук, — что советские друзья не дают нам ответа о перспективах развития, и ваши пожелания мы улавливаем в общих чертах. Требования вашей стороны очень расплывчаты, непонятны, что затрудняет нашу работу»[523]. Характерно, что запись беседы с Суком Метельский дополнил следующей справкой: «На основании беседы можно полагать, что т. Сук выражал в некоторых случаях свое личное мнение, а в других случаях — точку зрения определенной группы работников Госплана ЧССР. Однако неоднократное упоминание о том, что эти вопросы обсуждались на коллегии Госплана и изложены в записке ЦК КПЧ, свидетельствуют о том, что друзья придают большое значение поднятым в беседе вопросам»[524].

Судя по всему, члены этой политической группы опасались, что слишком быстрое движение по пути экономических реформ приведет к нежелательным политическим изменениям, с одной стороны, и лишь усилит диспропорции в народном хозяйстве ЧССР, с другой. Улучшение ситуации они видели в дальнейшем развитии кооперации и разделении труда в рамках СЭВ и, конечно, в поставках из СССР. При этом не стеснялись прибегать к завуалированной форме шантажа: ЦК КПСС ставился перед дилеммой — либо советское руководство усилит помощь ЧССР, создаст полноценно функционирующую экономическую систему в рамках СЭВа, либо Прага будет вынуждена искать способы решения своих проблем, «интегрируясь в международное капиталистическое разделение труда», т. е. выходя из сферы влияния Москвы…[525]

Советская сторона хорошо понимала эту коллизию. «Проблема сближения экономики ЧССР с экономикой СССР, — информировало советское посольство ЦК КПСС, — возникла из жизненно важных для Чехословакии задач обеспечения народного хозяйства недостающим сырьем и продовольствием и необходимости снижения многономенклатурности производства на основе международного социалистического разделения труда. В то же время отдельные хозяйственные работники и экономисты ЧССР… пытаются пропагандировать решение этой задачи… более широким включением страны в международное капиталистическое разделение труда. Эти идеи протаскивались при обсуждении новой системы управления народным хозяйством»[526]. Показательно, что к схожему выводу о значительном влиянии возможности доступа на рынки стран «социалистического лагеря» на экономику ЧССР приходят и некоторые современные исследователи[527].

Для Хрущёва, увлеченного в начале 60-х годов идеей кооперации в рамках СЭВ, задачи, стоявшие перед всем «социалистическим лагерем», во многом превалировали над внутриполитическими вопросами, он считал, «что только глубокое кооперирование может помочь другим социалистическим странам выровнять развитие своей экономики и идти в ногу к новым высотам в развитии экономики, техники и науки как в целом всех социалистических стран, так и каждой отдельной страны, чтобы она была не ниже уровня других стран»[528]. Советский лидер был во многом готов пойти навстречу чехословацким партнерам, однако во второй половине 60-х годов, после отставки Хрущёва, настроения в Москве изменились. Это хорошо видно по состоявшимся 3–11 мая 1966 г. в ЧССР переговорам руководителей Госпланов двух стран — Н.К. Байбакова и О. Черника. Еще в 1965 г. СССР уведомил чехословацких партнеров, что с 1970 г. СССР прекращает закупку в ЧССР самолетов, также была высказана «рекомендация» прекратить производство в Чехословакии танков, а заявки на пополнение танкового парка чехословацкой армии направлять в СССР. При этом необходимо учитывать, что при существовавшей системе взаиморасчетов экспортный индекс военной техники составлял 85–90 %, в то время как товаров широкого потребления — 35–36 %. Это означало, что после 1970 г. ЧССР взамен получаемой военной техники из Советского Союза должна была бы поставить по товарам широкого потребления в 2,5 раза больше, а по машиностроению, при индексе — 50–52,3 в 1,8–1,9 раза. Таким образом, прекращение чехословацких поставок продукции авиационной и танковой промышленности вело к отрицательному сальдо в расчетах с СССР[529]. В ходе майских переговоров 1966 г. позиция СССР была подтверждена. Остро воспринималось в Чехословакии выдвинутое СССР требование о долевом участии в капитальном строительстве в сырьевых отраслях советской экономики. Госплан СССР настаивал на том, что после 1970 г. в каждом случае повышения объема поставок сырья из Советского Союза надо будет достигать это за счет дальнейших капитальных вложений. По подсчетам чехословацкой стороны, только для того, чтобы увеличить необходимые ЧССР поставки нефти на 5–6 млн тонн в течение 1970–1975 гг., Чехословакии потребовалось бы повысить инвестиции в советские сырьевые отрасли на 5–6 млрд крон., что являлось для ЧССР неподъёмной суммой[530]. Реагируя на сложившееся положение, курировавший экономические вопросы в руководстве КПЧ Д. Кольдер в беседе с советскими дипломатами прямо заявил, «что в ЦК КПСС не очень хорошо знают, в каком положении находится экономика Чехословакии и какие могут быть политические последствия, если вовремя не обратить внимание на создавшуюся обстановку». Из советского посольства в Праге сообщили, что «т. Кольдер высказал пожелание иметь встречу в отделе ЦК КПСС, которым руководит т. Андропов Ю.В., с теми товарищами, кто занимается проблемами СЭВ, с тем, чтобы обменяться мнениями именно по партийной линии»[531]. Однако несмотря на определенные уступки, позиция СССР по экономическим вопросам в целом не смягчалась, что ставило умеренных сторонников чехословацкой реформы в крайне сложное положение.

Надежда на скорое преодоление экономических трудностей ЧССР за счет интеграции в рамках СЭВ таяли на глазах, что, в свою очередь, усиливало позиции радикально настроенных сторонников реформ.

«Во всех своих статьях по экономическим вопросам, — вспоминал Шик, — я обращал внимание на существующие политические препятствия… Часто я формулировал это так, чтобы каждый мог понять, что “рыба гниет с головы”»[532]. Таким образом, вопросы экономической трансформации были увязаны с вопросами коренной политической реформы, что открыло путь к событиям «Пражской весны».

14 мая 1968 г., проведя первую с 1948 г. открытую пресс-конференцию, новое Правительство ЧССР обнародовало свой план реформ. Председатель правительства О. Черник сообщил о новых планах децентрализации экономики: фактически отменялось всяческое регулирование заработной платы и создавался Экономический совет при правительстве (его возглавил Л. Штроугал), который должен был разрабатывать концепции реформирования экономики ЧССР. При этом, справедливости ради, необходимо констатировать, что ни одно из начинаний «Пражской весны» в сфере экономических реформ так и не получило полноценного законодательного оформления и юридически прописанного механизма реализации[533]. Во многом это объясняется тем, что силы, которые принято причислять к реформаторским, хотя и объединялись в своем искреннем стремлении к переменам, однако, ни в коем случае не были едины в понимании конечных целей преобразований. Известный литератор А. Лим, определяя «Пражскую весну» как «растянутую во времени импровизацию», рассказывал, что реформаторы первоначально руководствовались простыми соображениями: улучшить ситуацию в стране, особенно в области экономики. «Но все больше и больше людей из других стран приезжало к нам, желая убедиться, знаем ли мы, что строим, и нам пришлось дать разумное объяснение возникшей неразберихе и обозначить происходящее как поиски новой “модели”. Так возник “социализм с человеческим лицом” — относительно поздно для “весны” и более в ответ на любопытство иностранных журналистов и политологов, стремящихся выявить “направления” и нацепить ярлык, чем на логику внутреннего развития»[534]. По меткому замечанию М.В. Латыша, «большинство из того, что составляло суть феномена Пражской весны, было результатом общественной самодеятельности, временно пропущенной коммунистическими властями»[535]. Как своеобразный «самозахват территории свободы» точно охарактеризовал этот процесс В. Гавел[536]. Ввод войск пяти стран-участниц Варшавского договора на территорию ЧССР 21 августа 1968 г. положил конец как «самозахвату территории свободы», так и возможности реализации чехословацкой экономической реформы.

Последняя попытка придать динамику процессу экономических преобразований была предпринята в конце декабря 1968 г., когда Экономическим советом при правительстве ЧССР, созданным по решению О. Черника еще в период «Пражской весны», был подготовлен законопроект «О социалистических предприятиях». 13–14 февраля 1969 г. документ был обсужден на совещании директоров и ведущих работников промышленности Чехии с участием представителей правительства ЧССР (всего в совещании участвовали около 1500 человек). Таким образом, законопроект стал достоянием широкой общественности. Законопроект был облечен в строгую юридическую форму и не содержал «политического введения». В пяти разделах и восьмидесяти параграфах документа ни разу не упоминалась КПЧ, был «опущен» вопрос о собственности. Говорилось лишь о том, что государство или местные органы учреждают предприятие, после чего оно существует автономно, и его ликвидация может быть осуществлена лишь с согласия «коллектива предприятия». Предприятия наделялись правом создавать новые (дочерние) предприятия, на которые государство уже не имело бы никаких прав. Высшим органом управления предприятием, согласно законопроекту, объявлялся совет, избираемый всеми работающими на предприятии при активном содействии профсоюзной организации. В зависимости от величины предприятия совет включал от 3 до 30 членов. В его состав могли входить представители государства, но при условии, что % совета избирались трудовым коллективом. По замыслу авторов законопроекта, совет должен был ежегодно отчитываться перед коллективом предприятия, осуществлял всю полноту власти на предприятии, нанимал по контракту директора сроком на 5–6 лет, ежеквартально заслушивал директора и давал ему директивы.

Законопроект «О социалистических предприятиях» получил поддержку VII съезда профсоюзов Чехословакии, проходившего 4–7 марта 1969 г., рекомендовавшего распространить практику выборов советов и на внешнеторговые предприятия и объединения (что не предусматривалось в законопроекте).

В законопроекте «О социалистических предприятиях» легко прочитывался югославский опыт функционирования «рабочих советов», причем в ЧССР советы наделялись значительно большими полномочиями. Эта тенденция была отмечена аппаратом ЦК КПСС, по мнению сотрудников которого истинный смыл законопроекта сводился к тому, чтобы «провести денационализацию всей промышленности ЧССР, превратить промышленные предприятия из всенародной, государственной собственности в групповую, коллективную собственность». Советские аппаратчики считали, что «совет предприятия, по замыслам чехословацких ревизионистов, несет на себе гораздо большую нагрузку, чем даже “рабочие советы” на предприятиях Югославии. Ведь последняя все еще остается полукрестьянской страной. Продукция крупных предприятий Югославии все еще составляет сравнительно небольшой удельный вес всей продукции народного хозяйства. В условиях Чехословакии, напротив, именно крупные промышленные предприятия являются основой ее экономики и политического строя»[537]. Согласно заключению IV Европейского отдела МИД СССР, «посредством этого закона антисоциалистические силы стремятся максимально ослабить влияние КПЧ на ход развития экономики и создать в лице технократов оппозицию центральным партийным и государственным органам»[538]. Исходя из этого, ЦК КПСС «рекомендовал чехословацким товарищам» не допустить введения в действие законопроекта «О социалистических предприятиях». 1 июля 1969 г. партийный официоз газета «Руде право» в коммюнике о заседании Президиума ЦК КПЧ сообщила о том, что Президиум «принял к сведению комплекс мер по стабилизации народного хозяйства, предлагаемых правительством на текущий год. Президиум занял также позицию в отношении дальнейших действий Правительства по определению содержания деятельности заводских советов и по экспериментальной проверке их деятельности». Советы сохранялись лишь на тех предприятиях, где они уже были созданы в порядке эксперимента, причем их функции ограничивались ролью совещательного органа при директоре предприятия (при назначении директора или его отстранении советы получали право высказывать лишь свои соображения вышестоящему органу).

В ходе начавшейся «нормализации» ситуации в ЧССР перед возглавившим в апреле 1969 г. ЦК КПЧ Г. Гусаком в качестве одной из главных встала задача свёртывания процесса экономического реформирования[539]. В «Информации об итогах развития народного хозяйства ЧССР в 1969 г.», составленной советским посольством в ЧССР 16 февраля 1970 г., ситуация рисовалась в самых мрачных тонах: «В результате широкого распространения правооппортунистических теорий, их поддержки со стороны определенных кругов в правительстве и партийных органах в I-ой половине 1969 г. продолжалось ослабление централизованной системы управления экономикой… Последствия такого положения прежде всего проявились в обострении ситуации на внутреннем рынке, в создании очагов инфляции, как в области капиталовложений, так и в сфере обращения»[540]. Сотрудники советского посольства в Праге, хорошо знавшие настроение, царившее в аппарате ЦК КПСС, сознательно «сгущали краски», изображая положение в экономике ЧССР исключительно в негативных тонах[541], тем самым, подготавливая основания для сворачивания чехословацкой экономической реформы. Те же цели преследовал аналитический доклад от 30 ноября 1970 г. «Некоторые вопросы социально-политического и экономического развития Чехословакии в 1969–1970 гг.», подготовленный Институтом экономики мировой системы социализма (ИЭМСС) АН СССР для ЦК КПСС. В докладе констатировалось, что результаты экономической реформы привели к удручающим последствиям: «Новому руководству партии досталось тяжелое наследие в виде небывало упавшей хозяйственной, производственной и трудовой дисциплины… Как видно из сообщений чехословацкой печати, казнокрадство, вымогательство, темные махинации… с наступлением “чехословацкой весны 1968 г.” расцвели пышным цветом. Это такое наследие, покончить с которым удастся не скоро»[542]. Особо отмечалось советскими экспертами то, что «правильное положение о необходимости приблизить производство к требованиям внешнего рынка на практике было извращено. Стало превозноситься регулирующее значение внешнего рынка (под которым фактически подразумевался капиталистический рынок), якобы благотворное влияние конкуренции»[543].

Наконец, в Записке КГБ при Совете министров СССР от 27 мая 1970 г. проведение чехословацкой экономической реформы уже напрямую увязывалось с деятельностью западных спецслужб: «Большинство крупных западных фирм создало для торговых отношений с социалистическими государствами так называемые восточные отделения, которые используются империалистическими разведывательными службами… Отделения устанавливают связи непосредственно с заводами-производителями в ЧССР и получают от них секретную экономическую и служебную информацию, которая используется как против интересов заводов-производителей, так и в целом против интересов чехословацкой экономики… Ряд международных организаций создает специальные группы для “изучения рынка и производства в социалистических государствах”. По нашим данным, деятельностью таких групп руководят сотрудники иностранных разведывательных органов… В целом ряде случаев была зафиксирована враждебная деятельность антисоциалистических и антисоветских сил в области экономики»[544]. Таким образом, формировалось и укоренялось представление о том, что чехословацкая экономическая реформа оказала исключительно негативное воздействие на экономику ЧССР и служит подрыву мировой системы социализма в целом.

Исходя из такой позиции советского руководства в условиях «нормализации», не удивительно, что с чехословацкой экономической реформой было быстро покончено. Первый серьезный шаг по ее сворачиванию был предпринят в ЧССР после майского (1969 г.) Пленума ЦК КПЧ. Показатели директив на 1969 г. (т. е. плана) в соответствии с утвержденными в 1968 г. (в период «Пражской весны») принципами экономической реформы для предприятий являлись чисто информационными. Теперь показателям директив придавался обязательный характер в форме «соглашения» между министерствами и генеральными дирекциями производственно-хозяйственных объединений (в которые входили предприятия). «Соглашения» начали заключаться со второй половины 1969 г. и касались наиболее принципиальных вопросов: увеличения производства продукции, поставок товаров на внутренний рынок и на экспорт, повышения производительности труда и гармонизации ее в соотношении с ростом заработной платы, регулирования цен, инвестиций. В свою очередь, «соглашения» доводились генеральной дирекцией до предприятий в качестве обязательных к исполнению задач. Подобную практику узаконил сентябрьский (1969 г.) Пленум ЦК КПЧ, на котором было принято решение о восстановлении централизованного планирования и повышении роли федеральных органов в управлении экономикой. Январский (1970 г.) Пленум ЦК КПЧ пошел дальше, постановив, что «действия ревизионистских, правых и антисоциалистических сил в 1968 г. и в начале 1969 г. нанесли серьезный урон чехословацкой экономике, углубили ее диспропорции и понизили ее эффективность». В качестве важного достижения было отмечено, что «стихийному развитию экономики был положен конец» и «удалось разработать народнохозяйственный план на 1970 г.»[545]. Таким образом, на высшем политическом уровне в ЧССР было заявлено о сворачивании основных принципов экономической реформы и возвращении к ключевому принципу социалистической экономики — планированию.

В приведенном выше докладе ИЭМСС АН СССР «Некоторые вопросы социально-политического и экономического развития Чехословакии в 1969–1970 гг.» указывалось, что в 1970 г. руководством ЧССР на руководителей предприятий «был оказан административный и партийный нажим»[546]. Были использованы две формы директивного планирования: во-первых, роспись утвержденных правительством обязательных заданий и лимитов по исполнителям. Во-вторых, протоколы, подписываемые отраслевыми органами республик с генеральными дирекциями производственно-хозяйственных объединений. Последние, в свою очередь, подписывали протоколы с подчиненными предприятиями и хозяйственными организациями. Наряду с этим с января 1970 г. были проведены важные изменения в системе налогообложения в промышленности, строительстве и внешней торговле, которые фактически означали серьезный отход от принципов хозяйственной реформы. Валовый доход как единый, недифференцированный объект налогообложения и основа экономической заинтересованности предприятия был заменен прибылью, причем прибыль изымалась у предприятия с помощью трех видов налогов: на прибыль, на заработную плату и на имущество (практически это означало введение налога на производственные фонды). Это дало возможность центральному руководству с помощью финансовых рычагов воздействовать практически на все аспекты производственно-хозяйственной деятельности предприятий. Наконец, в марте 1970 г. был опубликован проект нового организационного устройства промышленности, суть которого сводилась к значительному усилению «руководящих функций социалистического государства в экономике, прежде всего восстановления в полном объеме планирования народного хозяйства»[547].

Подверглось корректировке и распределение функций в области управления экономикой в рамках федеративного государства. 9 января 1970 г. заместитель председателя федерального правительства ЧССР К. Лацо проинформировал советского дипломата Н.А. Гончарова о том, что «большинство в трех правительствах [федеральном, чешском и словацком] склонно считать, что нельзя разрывать экономику страны на части»[548]. В результате управление отраслями легкой промышленности, производства продовольственных товаров, сельским хозяйством осталось в ведении национальных органов, а связь, транспорт, энергетика, топливная промышленность, военнопромышленный комплекс были постепенно отнесены к ведению федерального центра[549].

Начало «нормализации» в ЧССР четко обозначило ту границу в развитии политической демократизации социалистического общества, выйти за которую советское руководство не могло позволить. Отсюда неприятие брежневским аппаратом даже намека на то, что экономика должна расшатать узкие рамки планового хозяйства и привести к пересмотру основ политической системы. Однако это вовсе не означало, что в Москве отказывались видеть накопившиеся проблемы в экономиках стран народной демократии и блокировали любые попытки системного подхода к их разрешению. В этом отношении показательно то заинтересованное внимание, с которым в ЦК КПСС наблюдали за венгерской экономической реформой, пришедшейся как раз на 1968–1972 годы. В тот же период советское политическое руководство стремилось придать новый импульс развитию социалистического разделения труда в рамках СЭВ, что нашло отражение в принятии Комплексной программы социалистической экономической интеграции 1971 г.[550]. Однако подробное рассмотрение этих вопросов требует отдельного изучения и выходит за рамки настоящего исследования.

Глава V

АЛБАНСКОЕ РУКОВОДСТВО И ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА (1948–1961 гг.)

После окончания Второй мировой войны Югославия открыто предпочла стать союзником СССР, считавшегося «родиной коммунизма». В связи с этим вновь образованная Федеративная Народная Республика Югославия (ФНРЮ) под руководством Йосипа Броз Тито решила пойти по пути Советского Союза как во внешней, так и во внутренней политике. Даже конституция Югославии, принятая в начале 1946 г., была создана по образцу советской конституции 1936 г.

Страны восточного блока, находившиеся под влиянием СССР, искали пути взаимной координации. Заявив о себе как о «народных демократиях», они под лозунгом дружбы заключили на двусторонней основе договоры и соглашения между собой и с Советским Союзом. В 1947 г., объединившись на «антиимпериалистической основе», они создали Информбюро (Коминформ), которое должно было заменить распущенный в 1943 г. Коминтерн. Новый союз просуществовал недолго, поскольку часть государственных деятелей не хотела сотрудничать с Москвой в долгосрочной перспективе. Тито, хотя Югославия и считалась ведущей в Коминформе, его центром, такое положение не устраивало, поскольку амбиции югославского лидера касались не только Балкан, но были более широкими. На него влияли и некоторые обещания поддержки со стороны Запада.

Как известно, Югославия стала первой страной, отношения которой с СССР и странами восточного блока оказались разорванными. Однако это был лишь формальный разрыв, поскольку практически во внутренней и внешней политике Белграда практически ничего не изменилось. ФНРЮ осталась верной социализму, а КПЮ была единственной политической партией, которая действовала на протяжении всего периода правления Тито. Со своей стороны, страны восточного блока, кто более, кто менее активно, осудили Югославию и ее «поведение».

В первые послевоенные годы Албания, вступившая в новый этап своего развития, основанный на принципах интернационализма, находилась в исключительно тесных отношениях с ФНРЮ. Но впоследствии она оказалась одной из самых агрессивных стран по отношению к Югославии, к ее лидеру Тито и югославской модели построения социализма. Албанское руководство стремилось доказать свою приверженность восточному блоку, хотя будущее показало степень искренности этой политики.

Югославско-албанские отношения накануне «рокового» 1948 года

В первые послевоенные годы с возникновением главных субъектов — федеративной Югославии и Народной Республики Албания (НРА провозглашена 11 января 1946 г.) проблема политического и социально-экономического устройства в этих соседних балканских государствах вышла на первый план. Важное место занял также вопрос о многотысячном албанском населении, проживавшем в ФНРЮ. И на протяжении многих лет он оказывал существенное влияние на двусторонние отношения.

Победа антифашистских коалиций в обеих странах придала сотрудничеству сторон характер всестороннего политического взаимодействия, основанного на дипломатической, военной и экономической помощи со стороны Югославии. При поддержке югославского правительства 10 июля 1946 г. были заключены Договор о дружбе и взаимной помощи и торговое соглашение. Они послужили основой для подписания еще 27-ми договоров в области экономических связей и культурного сотрудничества.

Но с 1947 г. югославо-албанские отношения все чаще стали испытывать воздействие «старшего брата» — СССР. Это проявилось в растущем интересе Москвы к обстановке в албанском политическом руководстве, где значительное влияние имели «проюгославские кадры» (оргсекретарь ЦК КПА Кочи Дзодзе, глава политического руководства Албанской народной армии Кристо Темелько и др.)[551]. Национального лидера Энвера Ходжу тревожила такая ситуация, чреватая, по его мнению, угрозой его положению и руководящей роли в компартии. В апреле 1947 г. Москву посетила югославская делегация во главе с министром иностранных дел Эдвардом Карделем. Переговоры со Сталиным касались в основном Албании, албанцев в Югославии и югославо-албанских отношений. Сталин обратил внимание Карделя на выраженное ранее Ходжей недовольство слабой дисциплиной югославских политических советников, находившихся в то время в албанской армии. Для Карделя эти сведения были абсолютно новыми, поскольку албанцы не поднимали этот вопрос перед югославской стороной[552].

В эти месяцы Ходжа, опасаясь растущего влияния и давления Югославии, в значительной степени основанного на все возрастающей помощи Белграда, начал настойчиво искать себе опору в высшем партийном эшелоне, а также и среди советских представителей в Албании. Действия Ходжи, добивавшегося присылки советских инструкторов в албанскую армию, вызвали подозрения югославов. Обстановку накалил визит в мае 1947 г. в Москву члена ЦК КПА Нако Спиру, курировавшего в албанском руководстве вопросы экономики. Поскольку Белград не был заранее проинформирован об этом визите, возник серьёзный инцидент на дипломатическом уровне[553]. Югославский посол в Тиране выразил протест. Нежелание албанского руководства проконсультироваться в связи с визитом, по мнению югославской стороны, нарушало принципы пролетарского интернационализма.

В письме в ЦК КПА, датированном июнем 1947 г., ЦК КПЮ выразил недовольство невыполнением албанской стороной основных экономических соглашений. Тито обвинял ЦК КПА в отступлении от прежней линии партии и появлении новых тенденций в антиюгославском духе[554]. Возникший кризис в югославо-албанских отношениях еще больше углубился после визита Энвера Ходжи в СССР 1426 июля 1947 г., положившего начало «просоветской линии» в албанском руководстве. Однако в связи с просьбой албанцев направить в их армию советских инструкторов Сталин посоветовал обратиться к югославскому руководству. Это свидетельствовало о том, что Москва, несмотря на некоторые расхождения в позициях и действиях КПЮ и ВКП(б) по важнейшим внутриполитическим и внешнеполитическим проблемам, не спешила менять свою политику в отношении Югославии и, шире, Балкан. Поэтому на данном этапе Москва оставила за Белградом право давать рекомендации албанцам.

Уже в сентябре 1947 г. в ЦК В КП (б) наряду с материалами о создании Информбюро были подготовлены записки об ошибках в политике и деятельности КПЮ. Давая высокую оценку югославскому руководству за подготовку учредительного собрания Информбюро, советские партаппаратчики отмечали некоторые тревожные тенденции в югославской компартии. По мнению советской стороны, имела место переоценка югославами собственных достижений и стремление КПЮ утвердиться в качестве «руководящей партии на Балканах». Подчеркивалось также, что в области внешней политики КПЮ проявляет «национальную узость» и игнорирует интересы других стран и братских компартий[555].

Изменение отношения албанцев к Белграду и закулисные маневры с Москвой заставили югославское руководство обратить особое внимание на ситуацию в Албании и поведение ее лидеров. В отчете посольства Югославии в Тиране от 1 августа 1947 г. о развитии двусторонних отношений отмечались недружественное отношение и даже нетерпимость членов КПА к Югославии и особенно к югославским инструкторам и советникам в Албании. Многие албанские руководители смешанных албано-югославских экономических обществ обвиняли югославских инженеров и специалистов в саботаже, а рабочих в бездействии[556].

Параллельно с назревавшим поворотом в двусторонних отношениях, на рубеже 1947–1948 гг. возобновились переговоры о Балканской федерации. В конце декабря 1947 г. Сталин пригласил югославскую делегацию в Москву для обсуждения этого вопроса. В январе 1948 г. Сталин встретился в Москве с членом Политбюро ЦК КПЮ Милованом Джиласом, уделив особое внимание ситуации на Балканах, перспективе создания федерации и отношениям между Белградом и Тираной[557]. Сталин открыто заявил: «У нас нет особого интереса к Албании. Югославия может проглотить Албанию, когда захочет!»[558]. Двойственная советская политика, с одной стороны, стимулировала югославские претензии к Албании, а, с другой, была нацелена на усиление контактов с албанцами, чтобы нанести удар в тыл югославам из-за идеологических разногласий с Москвой. Это, несомненно, показывало, что Сталин все еще колебался относительно того, какую позицию занять по спорным вопросам между двумя соседними балканскими государствами. В Москве, безусловно, учитывали, что Югославия являлась важным фактором на Балканах и существенным элементом в балансе сил между Востоком и Западом[559].

Обдумывая замысел создания Балканской федерации, Сталин подготовил к началу февраля 1948 г. новую встречу[560], на сей раз трехстороннюю — СССР, Югославии и Болгарии. С советской стороны участвовали И.В. Сталин, В.М. Молотов, А.А. Жданов, Г.М. Маленков, М.А. Суслов, В.А. Зорин, с югославской — Э. Кардель, М. Джилас и Вл. Бакарич, а Болгарию представляли Г. Димитров, В. Коларов и Тр. Костов. На этой встрече Сталин резко критиковал Георгия Димитрова за обнародованную им идею Балкано-Дунайской конфедерации. Известно, что 18 января 1948 г. на пресс-конференции в Бухаресте Димитров поднял вопрос о создании такого объединения с участием Болгарии, Югославии, Румынии, Албании, Венгрии, Польши и Чехословакии. Планировалось включить в будущую конфедерацию и Грецию после возможной победы в стране левых сил, объединившихся вокруг ЭЛАС-ЭАМ (Фронта национального освобождения Греции и Народно-освободительной армии Греции).

Сталин резко осудил намерение Югославии разместить свои войска в Албании. Аргументируя свою позицию, советский лидер напомнил, что Албания не является членом ООН и не признана США и Великобританией. В такой ситуации любой ввод иностранных войск на албанскую территорию будет истолкован как нарушение принципа невмешательства в ее внутренние дела. Таким образом, Югославия будет объявлена агрессором, нарушившим суверенитет Албании. Учитывая продолжающуюся гражданскую войну в Греции, это может привести к «военной инициативе» Великобритании и США против Югославии, то есть к интервенции. Далее Сталин подчеркнул: «Югославия, видимо, боится, что мы отнимем у нее Албанию. Вам следует взять Албанию, но с умом. Не стоит медлить с объединением трех стран — Югославии, Болгарии и Албании. Но необходимо, чтобы народные (национальные) собрания приняли соответствующее решение и поручили своим правительствам начать переговоры об объединении. Лучше начать с политического объединения, а затем отправить войска в Албанию. Тогда она не станет объектом нападения»[561].

По мнению Сталина, объединение Албании и Югославии должно было последовать за югославо-болгарским. В этой связи Сталин напомнил, что «между болгарами и югославами имеется значительная этническая близость, как и общность жизненных укладов, что позволит сделать это объединение понятным каждому. Албанцы тоже выиграют при образовании федерации, поскольку будет создана единая Албания с почти удвоенным населением»[562]. В рамках этой федерации Сталин предвидел постепенное объединение Косово и Албании, что стало бы большой победой албанцев.

В указанное время в Албании и Югославии развивались сложные и противоречивые внутриполитические процессы. На VIII пленуме ЦК КПА (28 февраля — 8 марта 1948 г.) была осуждена направленная против Югославии «враждебная деятельность» члена ЦК Нако Спиру, покончившего жизнь самоубийством в ноябре 1947 г.[563]. Пленум отразил динамику развития отношений КПА с ВКП(б) и КПЮ. После пленума под все возрастающим влиянием ВКП(б) на албанское партийное руководство начался его негативный разворот антиюгославской направленности. В рядах КПА постепенно утверждается и получает превосходство просоветская группировка. В марте, апреле и мае 1948 г. велась и закулисная игра вокруг идеи балканской федерации, что еще больше подливало масла в огонь в отношения между Югославией и Албанией, с одной стороны, и между Югославией и СССР, с другой. В то же время на заседании Политбюро ЦК КПЮ 1 марта 1948 г. Тито настаивал на сохранении югославского влияния в Албании из-за ее геополитического положения и огромных инвестиций югославской стороны в албанскую экономику в послевоенный период[564].

По мере обострения конфликта между Москвой и Белградом КПЮ стала постепенно дистанцироваться от идеи федерации, как с Албанией, так и с Болгарией. В аналитическом материале от 19 марта 1948 г. «Об антимарксистских позициях руководства Коммунистической партии Югославии по вопросам внутренней и внешней политики», подготовленном секретарем ЦК ВКП(б) М.А. Сусловым, обосновывался радикальный поворот политики СССР в отношении Югославии. В этом документе руководители КПЮ обвинялись в недружественном отношении к СССР и ВКП(б), а также в амбициозном стремлении занять руководящее положение на Балканах и среди восточноевропейских народно-демократических стран. Были осуждены «бонапартистские тенденции» в политике ФНРЮ в регионе, а также игнорирование руководящей роли СССР в «социалистическом лагере».

С углублением кризиса советско-югославских отношений советское руководство решило интернационализировать проблему, вынеся ее на обсуждение в Информбюро. Со своей стороны, югославское руководство отвергло несправедливые обвинения и заявило о решимости оставаться «верным делу марксизма-ленинизма и социалистическим идеям». Партийные функционеры из высшего эшелона Сретен Жуйович и Андрия Хебранг были исключены из партии по обвинению в «попытке внутреннего переворота в КПЮ», что стало серьезным ударом по советскому влиянию в Югославии.

Окончательно убедившись в негативном развитии советско-югославских отношений, Э. Ходжа направил 23 мая 1948 г. очередное письмо в ЦК КПЮ. Впервые он открыто возложил ответственность за ухудшение албано-югославских отношений на руководство КПЮ, а не только на югославских представителей в Албании. Вместе с тем, албанский руководитель обнаружил недостаточное понимание проблемы, заявив, что «недоверие и непонимание между Югославией и Албанией угрожают единству нашего руководства, и это опасно»[565].

Таким образом, период широко разрекламированной послевоенной дружбы и сотрудничества двух соседних балканских стран завершился. Албанская сторона прямо обвинила свою балканскую соседку Югославию в возникших разногласиях в двусторонних отношениях. Ответное письмо из Белграда, отправленное в Тирану в конце мая 1948 г., было кратким и решительным. В нем говорилось, что последнее письмо ЦК КПА «не оставляет возможности для дискуссии» между сторонами[566]. Показательно, что письмо подписал Джилас, а не Тито, что указывало на намеренное снижение уровня контактов между Белградом и Тираной, инициированное югославским руководством. Перекладывание сторонами друг на друга вины за ухудшение двусторонних отношений положило конец тесной дружбе, начинавшейся с обещания, что территориальные споры и национальная нетерпимость между албанским и югославским народами останутся в прошлом. Доминирование пролетарской и коммунистической идеологии перед национальными интересами оказалось иллюзией.

1 июля 1948 г. МИД НРА направил две вербальные ноты в посольство ФНРЮ в Тиране. В первой содержалось требование, чтобы все югославские специалисты, советники и другие граждане, работающие в Албании, покинули страну в течение 48 часов. Во второй ноте сообщалось, что албанская сторона отказывается от всех соглашений, договоров и протоколов, кроме Договора о дружбе и взаимной помощи от 9 июля 1946 г.[567]. Правительство Албании выражало готовность развивать экономические отношения с народами Югославии, но при условии, что эти отношения будут основаны на равенстве, строгом уважении прав обоих народов и не будут посягать на независимость и суверенитет обеих стран[568]. Таким образом, в одночасье было разорвано существовавшее несколько лет дружественное политическое, культурное и экономическое сотрудничество сторон, что отрицательно сказалось на развитии Албании, особенно в экономической сфере[569].

1 июля 1948 г. на внеочередном пленуме ЦК КПА были приняты решения, непосредственно касавшиеся отношений с Югославией в новых условиях. ЦК КПА единогласно солидаризировался с резолюцией Информбюро «О положении в Коммунистической партии Югославии», призывая «здоровые силы» партии выступить против руководства. Это означало, что ЦК КПА вступил в открытое противостояние ЦК КПЮ, признав, что Белград намеревается превратить Албанию в свою колонию, уничтожить ее независимость[570].

Интересно отметить, что всего через несколько дней после оглашения бухарестской резолюции Информбюро от 28 июня 1948 г. албанское партийное руководство перешло к всесторонней антиюгославской пропаганде. При этом оно попыталось взять на себя роль главного критика КПЮ и первого союзника ВКП(б) в ее борьбе против югославских партии и государства. Этой кампанией руководство КПА положило конец опеке над ним со стороны КПЮ. Э. Ходжа уже гораздо увереннее начинает сводить счеты с внутренними «врагами» в партийном и государственном руководстве.

3 июля 1948 г. последовал ответ Югославии на вышеупомянутые вербальные ноты албанского правительства от 1 июля. Югославы заявили, что действия руководства Албании (отказ от всех двусторонних экономических договоров, соглашений и протоколов) противоречили основным принципам международного права по соблюдению международных обязательств и соглашений. Ответственность за последствия их денонсации Белград возложил на Тирану, поскольку действия албанской стороны полностью противоречили Договору о дружбе и взаимной помощи между двумя странами от 9 июля 1946 г.[571].

Резолюция Информбюро и последовавшие за ней усиление антиюгославской пропагандистской кампании и критики внешней, внутренней, национальной и экономической политики Белграда, равно как и разрыв почти всех экономических и культурных связей между двумя странами негативно отразились на положении албанского меньшинства в Югославии, реализации его прав и свобод и на непосредственных контактах с албанским государством.

Албанское руководство и «югославский путь к социализму»

Прозвучавшие по мере эскалации конфликта сталинские обвинения в идеологическом и политическом экспансионизме Югославии на Балканах, столкновение югославских и советских интересов в Албании явились для руководства Тираны и амбициозного Энвера Ходжи сигналом к усилению активной антиюгославской пропаганды. С этой целью на повестку дня был выдвинут вопрос о положении албанского меньшинства в соседней стране.

После принятия резолюции Информбюро «О положении в Коммунистической партии Югославии» ЦК КПА 29 июня 1948 г. опубликовал специальное коммюнике, полностью одобрившее принятый в Бухаресте документ и осудившее «предательский, антисоветский и антиалбанский путь» руководства Компартии Югославии[572]. 10 июля 1948 г., выступая в Тиране, Энвер Ходжа заявил о четкой ориентации Албании на Москву. «Как человек не может жить без сердца, так и наш народ не может жить без СССР», — подчеркнул албанский лидер[573].

После отлучения от Информбюро Югославия вплоть до смерти И.В. Сталина 5 марта 1953 г. переживала самый тяжелый период в своей послевоенной истории. Это касалось не только политического и экономического развития, но и внутренней и внешней безопасности страны. Албания, хотя и не являлась членом Информбюро, солидаризировалась с его позицией резкой критики югославских «верхов». Позднее, став «пятой колонной» Информбюро и особенно СССР, албанское партийное и государственное руководство попыталось извлечь из этого максимальные политические и экономические дивиденды.

«Полемическая война», начавшаяся между ФНРЮ и НРА, усилилась после того, как «ревизионистская Югославия» подверглась нападкам из-за политики «денационализации» албанского меньшинства[574]. Таким образом, проблема албанского населения в Югославии стала своеобразным «барометром» югославо-албанских отношений в целом.

Основные направления антиюгославской кампании были обозначены в упомянутой выше речи Ходжи 10 июля 1948 г. в Тиране. Выступая против югославских «ревизионистов», он поспешил рассчитаться и с внутренними «врагами» в албанском партийно-государственном руководстве[575]. В связи с этим для албанской стороны 1948 г. был отмечен постоянной борьбой на два фронта: против внешних «врагов» (приоритет «титоистов» был неоспорим) и против внутренних «врагов» в албанской политической элите.

На XI пленуме ЦК КПА, проходившем 13–24 сентября 1948 г. в Тиране, помимо осуждения национал-шовинистических и колониальных претензий «югославских ревизионистов» к Албании, была дана негативная оценка прежней практике заимствования югославского партийного опыта. Кочи Дзодзе обвинили «в безоговорочной поддержке политики Тито» и одновременное реабилитировали Нако Спиру, обвиненного ранее, как мы помним, в антиюгославских настроениях.

На пленуме, ставшем триумфом Энвера Ходжи, устранившего своего главного политического оппонента Дзодзе, было решено провести 8 ноября 1948 г. первый съезд КПА. Подготовка к съезду сопровождалась усиленной антиюгославской кампанией в албанской печати, которая, согласно официальной партийной установке, усмотрела причины всех экономических проблем Албании в действиях и политике Югославии[576].

На I съезде (8–22 ноября 1948 г.) КПА по предложению Сталина была переименована в Албанскую партию труда (АПТ). Был определен принципиальный политический курс, которому партия и все албанское общество должны были следовать в ближайшие пять лет: Албания окончательно разрывает отношения с ФНРЮ и ориентируется на получение защиты и помощи от СССР[577].

По мнению албанского исследователя Антона Логоречи, югославское доминирование в КПА в 1944–1948 гг. имело весьма травматичные последствия для Тираны. Денонсация договоров и иных соглашений с титовской Югославией привела Албанию к изоляции. Для ее преодоления албанские руководители ориентируются на установление прямых связей и союза с Москвой. В период «позднего сталинизма» (1949–1953 гг.) советская политика соответствовала национальным интересам Албании[578].

22 февраля 1949 г. Албания присоединилась к Совету экономической взаимопомощи, который месяцем ранее образовали СССР, Польша, Чехословакия, Венгрия и Румыния. Страна полностью превратилась в советского сателлита. Москва, стремясь уберечь Тирану от югославского контроля, стала проявлять больше интереса к Албании и по стратегическим соображениям. В политическом отношении время между II съездом АПТ (3–6 апреля 1952 г.) и смертью Сталина (5 марта 1953 г.) стало победным для сталинистов: в руководстве партией они одержали верх над «титоистами», позиции Энвера Ходжи и его сторонников в Албании укрепились[579].

Резолюция «Коммунистическая партия Югославии в руках убийц и шпионов», принятая на третьем совещании Информбюро 29 ноября 1949 г. в Будапеште, стала еще одним поводом для разжигания кампании против ФНРЮ[580]. Содержавшиеся в документе характеристики югославского руководства («агентура империализма и поджигатель войны») и режима («антикоммунистический, полицейский и фашистский») воспроизводились и в албанском партийно-государственном лексиконе. Нормой стали такие определения, как «палачи», «фашистская банда», «империалистические агенты», «заговорщики», «колонизаторы», «банда Тито», «Иуды» и т. д.[581].

В связи с враждебной кампанией против Югославии и крайне сложными условиями работы и жизни югославских дипломатических представителей в Тиране 4 июня 1950 г. югославское правительство приняло решение свернуть работу посольства и временно возложить его задачи на посольство ФНРЮ в Будапеште. 22 ноября 1950 г. последовал ответный шаг албанцев: прекратило свою деятельность дипломатическое представительство Албании в Белграде[582].

В те годы актуализировался вопрос нацменьшинств в югославско-албанских отношениях. Эта проблема становится важной частью общих обвинений югославов в «ревизионизме» со стороны Албании[583].

Энвер Ходжа призвал албанцев ФНРЮ вместе с другими «здоровыми силами» свергнуть югославское руководство[584].

В федеративной Югославии постепенно начала выстраиваться и утверждаться специфическая модель «самоуправленческого социализма». В национальном вопросе, однако, «югославский путь» основывался на прежнем лозунге «братства и единства югославских народов и национальностей».

Антиюгославские решения Информбюро 1948 и 1949 гг. являлись прочной основой пропагандистской кампании албанского руководства. В ней активно участвовали средства массовой информации. Всего за три года (1949–1952 гг.) в албанской прессе появилось множество антиюгославских материалов. Большая часть из них была напечатана в официозе АПТ газете «Зери и популлит» («Голос народа»). Не отставала и газета Демократического фронта Албании — «Башкими» («Единство»), в которой также постоянно публиковались статьи, «разоблачавшие» белградский режим. Осуждение «предательских и преступных действий клики Тито», многочисленных пограничных инцидентов, вину за которые албанские авторы однозначно возлагали на югославов, жестокого обращения с албанским населением являлись постоянным лейтмотивом публикаций[585]. Нападки на югославских «ревизионистов» с обвинениями в терроре и денационализации албанского населения в ФНРЮ не прекращались в последующие несколько лет[586].

Со смертью Сталина советская политика в отношении Югославии радикально изменилась. Уже 6 июня 1953 г. правительство СССР выступило с инициативой восстановления дипломатических отношений между двумя странами. Год спустя, в июне 1954 г., ЦК КПСС направил официальное письмо в ЦК СКЮ (новое название — Союз коммунистов Югославии — партия получила в 1952 г.) с предложением о полной нормализации отношений между двумя партиями, проведении встречи на высшем государственном и партийном уровне и прекращении взаимной враждебной пропаганды. Делегаты пленума ЦК СКЮ 26 ноября 1954 г. эту инициативу Москвы приветствовали, заявив, что ФНРЮ остается верной социалистической идее и практике, но будет реализовывать свою собственную модель «самоуправленческого социализма».

Курс нового советского лидера Н.С. Хрущёва на улучшение отношений с Югославией оказался не по вкусу албанскому руководству[587]. Оно настороженно отнеслось к выдвинутым советской стороной принципам мирного сосуществования и многообразия путей строительства социализма в отдельных странах.

А в Югославии, напротив, оживились надежды на изменение обстановки в восточноевропейском лагере. Улучшение отношений с соседями и особенно с Албанией имело большое значение для Белграда[588]. Первый шаг к восстановлению югославо-албанских отношений был сделан Югославией. По ее инициативе в декабре 1953 г. были подписаны два соглашения с Албанией: об урегулировании пограничных инцидентов и предотвращении новых; о восстановлении разрушенных и уничтоженных пограничных знаков и демаркации границы[589].

23 декабря 1953 г. правительство Югославии приняло предложение албанской стороны о восстановлении дипломатических отношений[590]. В первой половине 1954 г. прекратились нападки на Югославию в албанских СМИ, однако пограничные инциденты продолжались, несмотря на подписанные соглашения[591]. Также по инициативе албанской стороны во второй половине 1954 г. была возобновлена работа посольств двух стран в Белграде и Тиране. 17 сентября Предраг Айтич вручил верительные грамоты в качестве посла ФНРЮ в Тиране. В октябре 1954 г. министерство иностранных дел Югославии направило Айтичу указание провести встречу с премьер-министром Мехмедом Шеху и дать понять албанской стороне, что Белград намерен улучшить двусторонние отношения. В ходе беседы Шеху признал, что федеративная Югославия является «социалистическим государством», и заявил, что албанцы готовы забыть прошлое и смотреть в будущее[592].

Визит Н.С. Хрущёва и Н.А. Булганина в мае 1955 г. в Белград способствовал нормализации отношений Югославии с СССР и странами Восточной Европы. Подписанная 2 июня Белградская декларация зафиксировала принципы полного равенства сторон, невмешательства во внутренние дела, уважения национальной независимости и территориальной целостности. Было подчеркнуто также намерение положить конец дезинформации и пропаганде, препятствовавшим двустороннему сотрудничеству.

Публичное признание Хрущёвым в Белграде того факта, что «в отношении КПЮ и югославского руководства были допущены серьезные ошибки», стало едва ли не первой трещиной в теплых отношениях между Албанией и СССР, основанных на общей идеологии и взаимном уважении[593]. Однако процесс ослабления контактов развивался постепенно. Албания по-прежнему оставалась тесно связанной с Москвой и социалистическим блоком. В мае 1955 г. она стала одной из стран-основательниц Организации Варшавского договора (ОВД). До тех пор страна не входила в какую-либо военную союзническую систему. С созданием и присоединением к ОВД Албания могла чувствовать себя в большей безопасности[594].

В докладе на Третьем съезде Демократического фронта Албании в июне 1955 г. Энвер Ходжа приветствовал Белградскую декларацию, заявив, что «АПТ выступает за улучшение отношений между НРА и ФНРЮ при взаимном уважении суверенитета обеих стран»[595]. Албанский лидер фактически дал понять, что политика Тираны в отношении ФНРЮ будет коррелировать с политикой Москвы. Однако XX съезд КПСС в феврале 1956 г. существенным образом изменил ситуацию. Доклад Хрущёва о культе личности Сталина вызвал резкое несогласие руководителя АПТ. Осознавая, что процесс десталинизации может вызвать серьезные последствия для его единоличной власти, Энвер Ходжа отказался от «гармонизации» своей политики с политикой советского руководства[596].

Начало нормализации отношений между Югославией и странами «народной демократии» сопровождалось ещё одним важным шагом в коммунистическом движении: в апреле 1956 г. был распущено Информбюро. Одной из основных целей его роспуска было продолжение успешно начатого процесса нормализации отношений СССР и стран Восточной Европы с ФНРЮ. Напомним, что существование Информбюро (1948–1956 гг.) было связано с кризисом, возникшим в отношениях с Югославией. Кризис являлся сложным феноменом, комплексом следующих составляющих: военно-политический конфликт с угрозой применения военной силы (1949–1953 гг.); субрегиональный (балканский) конфликт в Юго-Восточной Европе; элемент противостояния двух полюсов в международных отношениях и в мире, т. е. между США и СССР; фактор формирования новых подходов социалистических стран к путям (моделям) строительства социалистического общества. Страны восточного блока оказались перед дилеммой: объединение путем советизации и подчинения единому центру или право на собственный выбор национального пути развития на основе равенства и взаимного уважения.

Весной 1956 г. албанские руководители столкнулись с серьезным давлением советской стороны по нескольким направлениям. Это давление было обусловлено решениями XX съезда КПСС, на котором Хрущёв пересмотрел некоторые проблемы теории и практики коммунизма и осудил политику культа личности как ошибочную[597]. Так, в период подготовки назначенного на май 1956 г. III съезда АПТ советское руководство пыталось влиять на албанское руководство с целью пересмотра им курса АПТ в соответствии с выводами XX съезда, а также изменения своего прежнего отношения к Югославии[598]. Советской стороне удалось добиться поддержки на III съезде АПТ внутренней и внешней политики СССР в соответствии с установками XX съезда, но реабилитировать казненного албанского функционера, «титоиста» Кочи Дзодзе албанское руководство отказалось[599].

События в Польше и Венгрии в 1956 г.

как симптом раскола коммунистического движения

После XX съезда КПСС и роспуска Информбюро попытки югославской и албанской сторон улучшить отношения были продолжены, но без особого успеха.

10 мая 1956 г. заместитель союзного министра иностранных дел ФНРЮ Добривое Видич принял посла Албании Карафили и имел с ним беседу[600]. Албанский дипломат подчеркнул, что процесс нормализации завершен, но необходимо добиваться дальнейшего прогресса в двусторонних отношениях[601]. Видич не согласился с утверждением посла. По оценке министра, двусторонние отношения все еще находятся в процессе нормализации, и основная причина их медленного развития заключается в отсутствии взаимного доверия. И если отношения ФНРЮ с СССР и другими социалистическими странами развиваются интенсивно и в позитивном ключе, то НРА отстает и находится на последнем месте[602]. Югославская сторона считала, что первостепенной задачей является решение политических вопросов, связанных с идеологическими разногласиями. Только пройдя этот обязательный этап, отметил Видич, «мы сможем перейти к развитию культурных, экономических и других связей»[603].

После подписания 20 июня 1956 г. в Москве Декларации об отношениях между Союзом Коммунистов Югославии и Коммунистической Партией Советского Союза, регламентировавшей принципы межгосударственных отношений, югославская и советская стороны оказались перед новым вызовом. События 1956 г. в Польше и Венгрии вызвали обострение отношений между СССР и Югославией, положили конец стараниям Албании нормализовать отношения с Белградом, а также колебаниям Энвера Ходжи в вопросе о признании «своих собственных ошибок»[604]. Вместе с тем предпринимались паллиативные попытки найти решение спорных вопросов, являвшихся основным препятствием на пути установления нормальных межгосударственных отношений. В качестве примера обратимся к доверительной беседе Энвера Ходжи и полномочного министра Югославии в Албании Арсо Милатовича, состоявшейся в начале августа 1956 г.[605]. Энвер Ходжа заявил: «Вы знаете, что мы открыто признали допущенные нами ошибки, но ФНРЮ не сделала этого по отношению к нам и по сей день. Мы готовы поставить крест на прошлом и забыть как предательство югославского ревизионизма по отношению к марксизму-ленинизму, так и его колониальные притязания и враждебную деятельность против АПТ и НРА». Милатович, со своей стороны, заявил, что ФНРЮ хочет полной нормализации отношений между двумя странами, а для этого «достаточно, чтобы албанские товарищи не считали нас империалистами и колонизаторами»[606].

Насколько искренними были желания албанцев, выяснилось в сентябре 1956 г., когда Энвер Ходжа открыто обвинил Югославию в разжигании и поддержке «контрреволюции» в Венгрии. Вскоре югославская сторона выразила поддержку венграм, что вызвало волну обвинений со стороны албанцев в ревизионизме, империализме и пр. 11 ноября 1956 г., через несколько дней после советского вторжения в Венгрию, Тито выступил на собрании партактива в хорватском городке Пула. В своей речи он осудил военную интервенцию и особенно резко реагировал на албанские обвинения. В отличие от других правящих коммунистических и рабочих партий, выступивших против венгерской «контрреволюции», руководство СКЮ охарактеризовало события в Венгрии как «народную революцию». По мнению югославов, события в Венгрии и советское вторжение явились зримым результатом застоя в процессе десталинизации в СССР и странах Восточной Европы.

В Тиране расценили речь Тито в Пуле как противоречащую принципам марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма[607]. Поддержав события в Венгрии, югославы в очередной раз настроили против себя албанское руководство. Это вызвало новую серию нападок и обвинений в адрес ФНРЮ, ее внутреннего развития и межгосударственных отношений[608]. События осени 1956 г. в Польше и Венгрии показали, что ФНРЮ и НРА с трудом могут найти общий язык по многим животрепещущим вопросам развития международного коммунистического движения, поскольку над ними довлели взаимные идеологические обвинения и сохраняющаяся конфронтация в оценках путей построения социализма. В связи с этим не удивительно, что на рубеже 1956–1957 гг. отношения между Албанией и Югославией вновь ухудшились[609]. С начала 1957 г. на различных национальных конференциях и партийных форумах албанские руководители продолжили пропаганду политики АПТ и нападки на СКЮ[610].

Это проявилось и на пленуме ЦК АПТ, совещания которого проходили 13–16 февраля 1957 г.[611]. В докладе о международном положении и задачах компартии Энвер Ходжа проанализировал события в Польше и Венгрии и подробно остановился на коренных проблемах международного коммунистического и рабочего движения. Албанский руководитель отметил, что разногласия с советским руководством носили идеологический характер и включали три основные проблемы: 1) АПТ находится в оппозиции политике десталинизации, так как она ослабила диктатуру пролетариата и авангардную роль партии; 2) учитывая это, Албания будет выступать против улучшения отношений с Югославией; 3) тактика, основанная на принципах мирного сосуществования и парламентского пути к социализму, отрицательно влияет на развитие «социалистического лагеря»[612].

Наряду с традиционными обвинениями белградского руководства в предательстве социализма, во враждебной пропаганде против Албании и т. д., Ходжа остановился на вопросе о положении албанского населения в Югославии. Он охарактеризовал его как тяжелое, поскольку югославское руководство проводило политику денационализации и стремилось превратить Косово в базу для шпионажа против Албании. По словам Ходжи, в отношении албанцев в Косово АПТ занимает правильную «марксистскую и интернационалистскую позицию», тогда как СКЮ стоит на «антимарксистских шовинистских позициях»[613].

Энвер Ходжа внимательно следил за развитием югославо-советских отношений после подписания Белградской декларации 1955 года. При этом он умело применял разнообразную тактику — от выражения готовности к нормализации отношений до возобновления кампании против ФНРЮ. В этой связи обращает на себя внимание его визит в Москву в апреле 1957 г. Будучи в советской столице, албанский лидер в беседе с югославским послом Велько Мичуновичем обсуждал готовность обеих стран к нормализации отношений. Под давлением Хрущёва Энвер Ходжа «согласился» работать в этом направлении, но при условии ослабления враждебной пропагандистской кампании со стороны Белграда[614].

В то же время Э. Ходжа продолжал политику борьбы с «диссидентами» в албанском руководстве, особенно после принятия решений Тиранской конференции[615] и III съезда АПТ в 1956 г. Устранение «антипартийных» элементов, стремящихся к тесному сближению с Югославией и СССР, сопровождалось репрессивными мерами. Конкретным примером тому явилось дело министра без портфеля генерал-майора Панайота Плаку, который под угрозой ареста в ночь с 15 на 16 мая 1957 г. пересек границу с Югославией[616]. Уже на следующий день Президиум Народного собрания НРА принял решение освободить Плаку от занимаемой должности, лишил его воинского звания и всех наград «за измену родине»[617].

Положение в руководстве АПТ Плаку обрисовал в письме Н.С. Хрущёву от 15 июня 1957 г.[618]. Подробно остановившись на албаноюгославских отношениях, Плаку подчеркнул, что албанская сторона действует не в интересах сближения, а, напротив, делает все возможное для ухудшения отношений. Плаку также считал, что из-за политики Э. Ходжи существует опасность застоя и даже ухудшения советско-албанских отношений. Генерал обращался к Хрущёву, чтобы спасти АПТ. «Я уверен, что это письмо будет способствовать нормализации положения в партии и в моей стране», — оптимистически заявлял Плаку[619].

«Предательство» Плаку усилило критику Югославии со стороны албанского руководства. В мае 1957 г. на встрече с послами стран Восточной Европы Э. Ходжа обвинил югославов в нежелании нормализовать отношения с Албанией, а также в том, что югославская дипломатическая миссия в Тиране своими деструктивными действиями способствует осложнению ситуации в стране[620].

В начале 1957 г. оформилась идея организации периодических совещаний представителей коммунистических и рабочих партий вместо распущенного Информбюро. Первое совещание состоялось в ноябре 1957 г. в Москве. В нем участвовала и делегация СКЮ, но от подписания итоговой Декларации югославы отказались. В ходе совещания делегаты Югославии и Албании попытались вывести проблемы двусторонних отношений на международную коммунистическую арену. Э. Ходжа от имени АПТ резко раскритиковал новое направление советской политики по улучшению отношений с Югославией, которое, по его мнению, привело к обострению идеологической борьбы[621]. В конечном счете после московской конференции вновь заметно возрастает недоверие между Тираной и Белградом[622].

В целом чаяния албанского руководства того времени были напрямую связаны с противодействием попыткам Хрущёва вернуть титовскую Югославию в «семью коммунистических государств». Объяснялась такая позиция албанцев страхом вернуться в прошлое, снова превратиться в субсателлита Югославии.

Именно поэтому программа СКЮ, принятая на VII съезде в апреле 1958 г., подверглась резкой критике и нападкам на пленуме ЦК АПТ, специально созванном 20 июня 1958 г. Энвер Ходжа посвятил свой доклад «антимарксистским и антисоветским позициям, проявившимся на VII съезде СКЮ и в программе партии», а также и продолжающейся постоянной борьбе по разоблачению, политически и теоретически, и ликвидации «современного ревизионизма». АПТ использовала кампанию критики программы СКЮ со стороны КПСС и других «братских коммунистических партий» как возможность остро атаковать отступничество СКЮ с марксистских позиций[623] и начать новый агрессивный антиюгославский поход, стартовавший в 1958 г. и продолженный в 1959 г.

Конкретным шагом в этом направлении стала предпринятая в начале лета 1958 г. попытка заложить основы антиюгославской коалиции в «социалистическом лагере». С этой целью Ходжа укрепляет связи с двумя наиболее критически настроенными по отношению к «югославскому ревизионизму» компартиями Восточной Европы — чехословацкой (КПЧ) и болгарской (БКП). Вместе с тем также весьма активно и враждебно проявило себя руководство Китайской коммунистической партии (КПК)[624]. И именно «югославский ревизионизм» стал в значительной степени фактором притяжения албанских и китайских коммунистов[625].

Противоречия между Москвой и Тираной, проявившиеся во время визита Н.С. Хрущёва в Албанию в мае 1959 г., не помешали советской стороне дать согласие на предоставление новых кредитов, необходимых для выполнения третьего 5-летнего плана. Однако указания Хрущёва относительно специализации Албании в соответствии с планами и целями интеграции в рамках СЭВ (Албании, как и Румынии, предлагалось сосредоточиться на производстве сельскохозяйственной продукции и добыче сырья) вызвали недовольство албанского руководства. Это явилось главной причиной, по которой албанские лидеры сочли визит Хрущёва и проявленное им расположение к «хозяевам» лишь политическим маневром[626].

Поэтому нет ничего удивительного, что уже в 1959 г. китайские и албанские коммунисты согласовали свои позиции по таким вопросам, как югославский ревизионизм, глобальная стратегия, сопротивление десталинизации. По ним обе стороны составили оппозицию Кремлю[627]. И тем не менее, КПСС и АПТ, а, следовательно, и СССР и Албания до середины 1960 г. поддерживают «тесные отношения, отмеченные духом дружбы».

Вместе с тем становилось все очевиднее, что в своей политике советское руководство скорее пожертвовало бы Албанией, нежели отказалось от улучшения отношений с Тито[628].

В начале 1960-х годов отношения между НРА и ФНРЮ по-прежнему оставались недружелюбными. Атаки албанского руководства на югославов базировались на идеологической несовместимости позиций сторон и на оценках положения и проблем албанского населения Югославии[629].

Подтверждением сказанного явилось второе международное совещание в Москве (10 ноября — 3 декабря 1960 г.), в котором приняли участие представители 81 коммунистической и рабочей партий. Но делегация СКЮ на совещание не приехала. К тому времени она была «разоблачена», поскольку приняла на VII съезде «антиленинскую ревизионистскую программу».

Итоговый документ совещания отразил попытки достичь компромисса существенно различавшихся позиций КПСС и КПК[630]. В своей речи Э. Ходжа открыто солидаризировался с позицией КПК и полностью отбросил выводы XX съезда КПСС. Он заявил, что действия советского руководства наносят вред коммунистическому движению, и назвал особо опасными примирение с Югославией и разоблачение культа личности Сталина[631].

Убедившись в тщетности своих усилий сориентировать АПТ в «верном направлении», советское руководство начало применять экономические санкции против Тираны. Забегая вперед, напомним, что дело дошло до официального разрыва дипломатических отношений 3 декабря 1961 г.[632].

В начале 1960-х годов призывы югославского правительства к албанской стороне встать на путь нормализации отношений, согласовывая свою политику с элементарными принципами миролюбия, прекратить идеологическую полемику и враждебную пропагандистскую кампанию не получили отклика[633].

На рубеже 1950-х — 1960-х годов негативную окраску приобрели все двусторонние связи и контакты НРА и ФНРЮ — государственные, экономические и культурные. Хотя обе стороны поддерживают формальные дипломатические отношения, торговый обмен между ними имеет ограниченный характер (примерно 1 млн долларов), отсутствуют культурные, технические, спортивные контакты, свойственные странам с нормальными дипотношениями, особенно соседним. Не существуют контакты и между различными общественными организациями[634]. Двусторонние отношения находятся в «точке замерзания», но время от времени албанская сторона проявляет ограниченную активность по отдельным вопросам, связанным с водным хозяйством, морским транспортом и пр.[635].

В ответ на кампанию против «югославского ревизионизма» в начале апреля 1961 г. Государственный секретариат по иностранным делам ФНРЮ распространил среди иностранных дипломатических представителей в Белграде «Белую книгу о враждебной политике правительства Народной Республики Албании по отношению к Федеративной Народной Республике Югославии». В неё были включены служебные и иные документы о югославо-албанских отношениях во время Второй мировой войны и в послевоенный период[636].

В начале 1960-х годов международное рабочее и коммунистическое движение осудило югославскую внешнеполитическую доктрину «активного и мирного совместного сосуществования» и «неучастия в блоках» (позднее — неприсоединения) как «ревизионистскую»[637]. Однако, в отличие от периода 1948–1953 гг., новая идеологическая кампания против Югославии не означала, что перед возможной перспективой достичь взаимопонимания «закрыты все двери». Кроме того, ФНРЮ постепенно утверждается как важный международный фактор: после нескольких лет встреч и переговоров между югославским руководством и заинтересованными в проведении независимой внешней политики странами в сентябре 1961 г. в Белграде состоялась учредительная конференция Движения неприсоединившихся государств.

Отношения между НРА и ФНРЮ в то время существенно не меняются. В конце 1961 г. в речах албанских руководителей Югославия характеризуется как главная и непосредственная опасность для Албании в политическом, идеологическом и национальном плане. Подчеркивается, что вместе с Грецией и Шестым американским флотом, дислоцировавшимся в Средиземном море, Югославия имеет целью уничтожить Албанию как государство. Антиюгославский курс остается основным пунктом албанской внешней политики. При этом кампания против ФНРЮ почти во всех случаях является поводом и стартовой площадкой для ожесточенных нападок и обвинений в ревизионизме, направленных теперь и против новых «врагов», а именно СССР и «социалистического лагеря»[638].

В начале января 1961 г. Тирана признала, что дальнейшие переговоры с Москвой лишены смысла. И на IV съезде АПТ в феврале с. г. был провозглашен поворот к Пекину, окончательно закрепивший основу албано-китайского союза[639]. Перед страной открылся новый путь. Совершив отход от СССР и других восточноевропейских социалистических стран, осудив югославский ревизионизм, Албания в начале 1960-х годов оказалась перед перспективой новой изоляции с неизбежными экономическими затруднениями.

Однако очень быстро руководство сумело оправиться от первоначального шока. В лице Китайской Народной Республики, руководимой Мао Цзедуном, коммунистическая Албания смогла найти нового покровителя. Общими для Тираны и Пекина были взгляды на мировое коммунистическое и рабочее движение, твердая защита сталинской политики и сопротивление «югославскому ревизионизму». Были заложены основы двустороннего союза, просуществовавшего почти 17 лет.

Первой крупной проблемой, с которой столкнулась Албания непосредственно после разрыва дипломатических отношений с СССР и «замораживания» контактов со странами восточного блока, явилось состояние албанской экономики в конце 1961 — начале 1962 г.[640]. И здесь на помощь пришел Китай. После углубления идеологических разногласий между КПК и КПСС целью пекинского руководства стало превращение Албании, разделявшей в то время позиции Китая в мировом коммунистическом движении, в столь необходимый Пекину «китайский рупор» в Европе[641]. Китайское руководство умело угадывает выигрышный подход к маленькой Албании — помощь слабой и изолированной албанской экономике.

* * *

Робкие тенденции к нормализации и некоторое оживление двусторонних албано-югославских отношений в начале — середине 1960-х годов не получили продолжения. Уже летом 1963 г напряжение между сторонами снова нарастает. Албанская сторона оперирует при этом пропагандистским тезисом о «югославском заговоре» против «албанской народной власти», а югославы обвиняют Тирану в националистических настроениях, территориальных претензиях к ФНРЮ и в непрекращающихся упреках в идеологическом «ревизионизме». Во всей антиюгославской кампании центральное место занимало осуждение самостоятельного «югославского пути к социализму», а также проблема Косово и Метохии, с помощью которой подпитывались националистическая напряженность и ирредентистские настроения. В рассмотренный период албанское руководство не упускало из виду и положение своих соплеменников в Югославии. Критика албанской стороны была и надолго оставалась персонифицированной: ее постоянным объектом был югославский лидер Иосип Броз Тито. Как известно, Тирана прекратила сотрудничество не только с Югославией, но и со всеми странами восточного блока и формально вышла из Организации Варшавского договора. Для оправдания этого шага албанское руководство использовало военную интервенцию в Чехословакию в 1968 г. Но вопреки этому сближение Албании с ФНРЮ, или позднее с СФРЮ, никогда не стало реальностью.

Глава VI

РОЛЬ ЮГОСЛАВСКОГО ФАКТОРА В РАЗВИТИИ ВЕНГРИИ (1953 — СЕРЕДИНА 1960–Х ГОДОВ)

Антиюгославская кампания, инициированная Сталиным и его окружением и проводившаяся в масштабе всего формирующегося советского блока, оказала сильное влияние на внешнюю и внутреннюю политику Венгрии конца 1940-х — начала 1950-х годов. Для того, чтобы завоевать доверие Сталина и тем самым сохранить личную власть внутри страны, венгерский партийный лидер Матяш Ракоши не видел иной альтернативы, кроме как последовательно придерживаться курса Советского Союза. Более того, именно Ракоши взял на себя наиболее активную роль в проведении антиюгославской кампании, руководимой Сталиным, сфабриковав в сентябре 1949 г. «дело Л. Райка» и подготовив нашумевший показательный судебный процесс антиюгославской направленности, который позже, после 1953 г., стал причиной особых трудностей в процессе восстановления нормальных отношений двух стран. Остроту ситуации могла разрядить только полная реабилитация главной жертвы процесса, Ласло Райка, но с ней медлили до весны 1956 г., поскольку пересмотр этого дела ставил под угрозу положение Ракоши, сыгравшего решающую личную роль в организации процесса[642]. Необходимость придерживаться новой, изменившейся линии советского блока в отношении Югославии и в то же время стремление к сохранению своей власти составили сложную дилемму для Ракоши, разрешение которой требовало от него больших усилий[643].

Всего через несколько месяцев после смерти в марте 1953 г. Сталина советское руководство, сочтя неэффективной прежнюю конфронтационную политику, сменило курс по отношению к Югославии, начав налаживать с ней двусторонние отношения[644]. Первый шаг со стороны СССР к нормализации был предпринят уже 6 июня 1953 г., когда министр иностранных дел В.М. Молотов принял временного поверенного в делах ФНРЮ Д. Джурича и передал просьбу советского правительства к руководству Югославии принять нового посла Советского Союза В.А. Валькова. В результате встречи была достигнута договоренность об обмене послами[645]. Первый визит новый советский посол нанес лидеру Югославии в его резиденции на острове Бриони 30 июля 1953 г., а югославский посол Д. Видич прибыл в Москву 22 сентября того же года[646]. Что касается И. Броза Тито, то он еще до обмена послами, 14 июня 1953 г., публично выразил готовность к диалогу с СССР[647]. Это выступление стало указанием югославской дипломатии к дальнейшим действиям на советском направлении. Но в то же время Тито следующим образом выразил свое недоверие к СССР: «Обмен послами не означает нормализации… Будет тяжело исправить все, что советские руководители нам причинили, и есть много того, что они к сегодняшнему дню не поправили, хотя могли[648]… после того, что они сделали с нами за последние четыре года, мы с трудом сможем в будущем верить им на сто процентов»[649].

К ноябрю 1954 г. с югославской стороны поднимается вопрос о проведении встречи на высшем уровне. Однако вопрос этот в течение долгих месяцев так и не был решен — новый лидер КПСС Н.С. Хрущёв, который надеялся на возвращение Югославии в советский лагерь, возлагал ответственность за любые неудачи на югославском направлении на В.М. Молотова, занимавшего более скептическую позицию[650]. Весной 1955 г. вопрос о встрече на высшем уровне был все-таки согласован[651]. Она должна была состояться на югославской территории: для Хрущёва было очевидно, что после всего произошедшего начиная с 1948 года Тито первым в Москву для примирения не поедет.

С 27 мая по 2 июня 1955 г. состоялся визит советской партийноправительственной делегации во главе с Хрущёвым в Белград. Его итогом стала Белградская декларация СССР и ФНРЮ. За этим последовал долго подготавливавшийся визит югославской делегации во главе с Тито в СССР 1–23 июня 1956 г. 20 июня 1956 г. по его итогам были подписаны две советско-югославские декларации — не только о межгосударственных, но и о межпартийных отношениях (т. е. об отношениях между КПСС и Союзом коммунистов Югославии), и это стало логическим завершением процесса нормализации[652]. Однако и после урегулирования советско-югославских отношений титовская Югославия не была готова вести полноценный диалог с Венгрией, пока там находился у власти совершенно неприемлемый для Белграда Ракоши — и это несмотря на то, что Венгрия была первой страной советского лагеря, которая подхватила инициативу СССР в деле нормализации дипломатических отношений с Югославией[653].

Венгерская сторона впервые проявила готовность к этому уже 10 августа 1953 г. В ходе переговоров по урегулированию пограничных инцидентов она просила главу югославской делегации Янеза Хочевара, возглавлявшего также миссию ФНРЮ в Будапеште, посодействовать в деле получения агремана Шандором Куримски в качестве венгерского посланника[654]. С югославской стороны тогда была проявлена ответная готовность к нормализации отношений с Венгрией. 4 ноября 1953 г. Тито, приняв Куримски, заверил его в том, что со стороны Югославии нет препятствий для достижения этой цели[655]. В свою очередь венгерский посланник позже от имени своего правительства официально подтвердил желание восстановить добрососедские отношения с Югославией[656]. Еще в сентябре 1953 г. Югославия также назначила своего нового посланника в Венгрию, им стал Далибор Солдатич, получивший агреман 10 октября 1953 г.[657]. Таким образом, первый шаг к нормализации дипломатических отношений между Югославией и Венгрией был сделан уже в 1953 г., причем обеими сторонами.

К началу 1954 г. в венгерских газетах и журналах почти перестали появляться антиюгославские статьи. Однако в октябре 1954 г. со стороны югославов был официально поднят вопрос: действительно ли венгерская сторона отказывается от проведения антиюгославской кампании в СМИ. Венгры поняли, что попытка уклониться от прямого ответа на этот вопрос может стать препятствием на пути поступательного улучшения отношений двух стран[658]. В результате 15 октября 1954 г. наиболее влиятельный заместитель министра иностранных дел Венгрии Э. Шик, приняв югославского посланника Д. Солдатича, сообщил ему, что венгерскими властями были приняты следующие меры в целях дальнейшей нормализации отношений между двумя странами:

1. Прекратить выпуск книг и брошюр антиюгославского характера;

2. Приостановить деятельность венгерской секции Союза югославских революционных эмигрантов[659];

3. Прекратить издание газеты эмигрантов Za Ijudsko zmago («За народную победу») (выходила на словенском языке);

4. Контролировать прессу и радиовещание с тем, чтобы они давали новости и статьи, соответствующие задачам нормализации двусторонних отношений;

5. Активнее развивать культурные и спортивные связи с Югославией.

По словам Э. Шика, он и министр иностранных дел Я. Болдоцки много занимались проработкой вышеуказанных решений, согласовывая их с партийным руководством. При этом он указал на сугубо доверительный характер поступившей от него информации[660].

Югославские меньшинства, живущие на территории Венгрии, с радостью восприняли нормализацию двусторонних отношений. Однако они выражали свои чувства крайне осторожно, так как в Венгрии, особенно в южных, приграничных с Югославией районах, антитовская кампания была особенно сильна. Поэтому венгерскому правительству пришлось объяснять жителям южной Венгрии, и не в последнюю очередь южнославянскому населению, что им следует принять во внимание изменение политической обстановки. В середине 1954 г.[661] член Политбюро Центрального Руководства (ЦР) Венгерской партии трудящихся (ВПТ) М. Фаркаш (кстати, сыгравший крайне неблаговидную роль в фабрикации «дела Райка») выступил с речью в Сегеде, городе на юге страны, известном своими шовинистическими традициями в отношении Югославии. Он заявил, что Венгрия приступила к нормализации югославско-венгерских отношений[662].

Таким образом, подготовка к нормализации югославско-венгерских отношений была начата с обеих сторон уже в 1953 г., а в течение 1954 г. создаются предпосылки для полного решения этой задачи. Со стороны Югославии были сделаны некоторые умеренно-дружеские жесты в адрес премьер-министра И. Надя, который не нес персональной ответственности за разрыв югославско-венгерских отношений в 1949 г. Однако к концу 1954 г. позиции Надя ослабели вследствие противодействия его реформаторскому курсу со стороны консервативно настроенной части партаппарата во главе с Ракоши, а весной 1955 г. он был удален со своего поста и позже исключен из партии. Можно предполагать, что это замедлило процесс улучшения двусторонних отношений.

Для Ракоши и его окружения восстановление нормальных отношений с Югославией означало отказ от той политической линии, которой Венгрия придерживалась с 1948 г., после советско-югославского конфликта и последующего разрыва отношений между Югославией и странами Коминформа. И совершенно очевидно, что важнейшим условием дальнейшего продвижения в деле развития отношений с Югославией должно было стать именно решение болезненного вопроса с реабилитацией Л. Райка[663]. Однако в этом случае, как уже было отмечено выше, оказывалось под угрозой положение Ракоши, учитывая его непосредственную роль в организации процесса. Понятно, что венгерский лидер не мог дистанцироваться от новой линии советского блока в отношении Югославии и в то же время прекрасно понимал, что пересмотр дела Райка подорвет его позиции в руководстве страной и партией. Поэтому он всячески препятствовал подготовке реабилитации.

В ходе переговоров между Тито и Хрущёвым во время визита югославского лидера в СССР в июне 1956 г. были затронуты и проблемы нормализации югославско-венгерских отношений. Тито прямо дал понять Хрущёву: пока у власти в Венгрии находится Ракоши, сближение двух стран невозможно[664]. Хотя весной 1956 г. после XX съезда КПСС под давлением немалой части партийного актива пришлось полностью реабилитировать Райка, у югославского маршала не было никакого желания встречаться с венгерским коммунистическим лидером, инициировавшим в свое время наиболее шумный судебный фарс, направленный на компрометацию КПЮ. Глава коммунистического режима соседней Румынии лидер Румынской рабочей партии Г. Георгиу-Деж, хотя и подключился в 1948–1949 гг. в полной мере к антиюгославской пропагандистской кампании, все же не проявлял в ней особой активности и не организовал своего «дела Л. Райка», а потому вызывал у Тито меньше антипатии, чем Ракоши. Неудивительно, что югославская делегация во главе с Тито, побывавшая в июне 1956 г. с длительным визитом в СССР, ехала в Москву, а через три недели возвращалась домой не через Венгрию, а через Румынию, т. е. не самым коротким путем, и только ради того, чтобы избежать встречи с Ракоши. Советские лидеры, все еще поддерживая Ракоши, не могли в то же время не понимать, что его пребывание у власти является тормозом желаемой Москвой полной нормализации югославско-венгерских отношений и их последующего поступательного развития. Было очевидно, что к дальнейшему сближению с Югославией Ракоши был явно не готов, неся громадный груз ответственности за прежние свои действия по эскалации конфликта, а с другой стороны, и в Белграде не проявляли совершенно никакого желания предпринимать встречные шаги.

Познаньские волнения в Польше в конце июня 1956 г. и происходившая в те же дни активизация внутрипартийной оппозиции в Венгрии (бурные дискуссии в будапештском дискуссионном молодежном клубе — Кружке Петёфи), хотя и вызвали серьезную озабоченность в Москве, в конце концов привели к подвижкам в позиции руководства КПСС в отношении к Ракоши, неспособность которого контролировать ситуацию в своей стране становилась все более очевидна.

В оживлении в Венгрии оппозиционных сил окружение Ракоши видело прежде всего «югославскую руку», а в более широком плане проявление некоей общей тенденции — речь шла о тех больших трудностях, которые создавало руководству В ПТ все более отчетливо проявлявшееся в международном коммунистическом движении правое течение, требовавшее ограничить влияние Москвы. В роли главного его форпоста выступала Югославия[665]. Второй по своему влиянию после Ракоши деятель ВПТ Э. Герё, посетив 6 июля посла СССР Ю.В. Андропова для того, чтобы поделиться с ним своими опасениями относительно ситуации в стране, говорил советскому дипломату о том, что венгерская оппозиция так нагло ведет себя именно потому, что получает постоянную моральную поддержку со стороны югославской прессы. Последняя недоброжелательно отзывается о внутренней политике ВПТ, особенно в связи с исключением ряда лиц из партии за резкие выступления в ходе июньской дискуссии о свободе печати в Кружке Петёфи[666]. Более того, Югославия, по словам Герё, имела в Венгрии разветвленную сеть агентуры: оппозиционно настроенные представители интеллигенции поддерживали постоянные связи с югославской миссией, систематически информируя дипломатов о происходящих внутриполитических событиях. Активисты Кружка Петёфи, участники его дискуссий также не скрывали своих симпатий к югославским концепциям социализма[667]. То же самое касалось и других активизировавшихся весной — в начале лета 1956 г. оппозиционеров[668].

В Москве воспринимали жалобы венгерских функционеров с пониманием. Познаньские волнения в Польше, как и широкий размах критических выступлений в Венгрии усилили раздражение по поводу позиции руководства СКЮ — сознательного и последовательного стремления пропагандировать преимущества югославской модели социализма и поощрять (в том числе при поддержке своей дипломатии) проюгославские устремления в обществах стран-сателлитов СССР. Тем более что на югославский опыт (часто ими идеализировавшийся) охотно ссылались активизировавшиеся оппоненты правящих режимов в странах Восточной Европы (отчасти также и сторонники далеко идущих реформ в СССР). Эта озабоченность нашла отражение в закрытом письме ЦК КПСС лидерам компартий стран «социалистического лагеря», а также Франции и Италии, от 13 июля 1956 г. В письме было акцентировано внимание на разногласиях с СКЮ, чье руководство во время июньской встречи на высшем уровне все-таки отказалось заявить о принадлежности Югославии к «социалистическому лагерю». Были подвергнуты критике претензии югославов на слишком большую независимость во взаимоотношениях с другими коммунистическими и рабочими партиями, расцененные руководством КПСС как стремление «обеспечить себе роль посредника, возможность, по сути, самостоятельно вести переговоры со всеми партиями, свободно лавировать и добиваться определенного лидерства»[669]. Из письма явствует, что уже в июле 1956 г. руководство КПСС видело опасность формирования в лице титовской Югославии некоего альтернативного идеологического центра в мировом коммунистическом движении, создающего реальную угрозу раскола в нем. Этому способствовала прежде всего сохранявшаяся независимая внешняя политика Югославии, последовательная в осуществлении линии на неприсоединение: встречаясь с деятелями стран «третьего мира», Тито неизменно выступал с критикой противостоящих друг другу военных блоков. В Кремле, однако, еще не потеряли терпения — вредный источник схизмы в мировом коммунистическом движении, возникший в 1948 г. вследствие сталинской нетерпимости, следовало полностью устранить, а кроме того, слишком велико было стратегическое значение Югославии. Ради закрепления позиций СССР на Балканах и в Средиземноморье стоило поработать. Попытки мягко «образумить» Тито были предприняты Хрущёвым в ходе их неформальных встреч на Адриатике и в Крыму в сентябре — начале октября 1956 г. ФНРЮ сравнили с солдатом, идущим «не в ногу» со всей ротой (т. е. содружеством стран, строящих социализм), просили воздержаться от проявления симпатий к оппозиционерам в странах Восточной Европы и предпринять сближение с теми странами, в отношениях с которыми сохранялась напряженность (с Венгрией, Болгарией, Албанией)[670].

Что касается ситуации в Венгрии, то миссия Югославии в стране, как и югославские журналисты, действительно стремилась к установлению тесных контактов со все более открыто заявлявшей о себе оппозицией внутри В ПТ. Не руководство партии, а внутрипартийная оппозиция воспринималась как потенциальный партнер СКЮ в межпартийных отношениях, а в случае своего прихода к власти как естественный союзник Югославии в отстаивании ею независимой от Москвы внешней политики[671]. Сообщения об активности югославских представителей содержатся во многих донесениях посольства СССР в Венгрии за лето 1956 г.[672]. При этом, не ограничиваясь контактами с интеллектуалами и реформаторами из партаппарата, с середины лета югославы все настойчивее пытались установить связи с венгерским рабочим классом. Посещая заводы, они пропагандировали преимущества югославской «системы самоуправления»[673]. Со стороны венгерской оппозиции, испытывавшей, как уже отмечалось, увлечение югославской моделью[674], наблюдалось встречное движение. В Югославии видели прежде всего пример социалистического государства, сумевшего в чрезвычайно трудных условиях отстоять свой суверенитет и получившего признание на международной арене, особенно в странах «третьего мира», своей независимой внешней политикой.

Влияние югославского фактора на внутриполитическую жизнь Венгрии, таким образом, возрастало. При этом не только Ракоши, но и те его соратники, которые уже начали подумывать о его возможном отстранении от власти в интересах спасения системы, довольно последовательно пытались через советское посольство настроить руководство СССР против Белграда. Речь идет о Э. Герё и И. Коваче, отчасти и о молодом премьер-министре А. Хегедюше, с которыми встречался и беседовал Андропов[675]. Вероятно, догадываясь об аналогичных шагах, предпринимавшихся Тито и его окружением в целях компрометации венгерского руководства в глазах Москвы, эти люди стремились перехватить инициативу там, где дело касалось формирования в их пользу мнения Кремля относительно причин, тормозивших развитие югославско-венгерских отношений. Эта задача была непростой, поскольку в свете решений XX съезда КПСС и сохранявшегося курса СССР на сближение с Югославией в Москве не могли не прислушиваться к позиции СКЮ. Даже такой противник далеко идущих системных реформ, как К.Е. Ворошилов, в конце июня в беседе с М. Ракоши призывал его к примирению с Белградом[676].

При всех оговорках и всей настороженности венгерских лидеров стратегия на примирение с Белградом оставалась для них в силе, тем более что об этом им постоянно напоминали из Москвы. Полная неспособность Ракоши проводить эту новую линию учитывалась теми, кому приходилось осторожно убеждать Москву в том, что прежняя ставка на этого политика затрудняет решение венгерских внутриполитических проблем. Так, премьер-министр А. Хегедюш в беседе с Ю. В. Андроповым 19 июня выражал сожаление, что даже в дни пребывания Тито в СССР Ракоши продолжает выискивать в сближении с Югославией только лишь негативные стороны[677]. Не только Хегедюш, но и другие члены венгерского руководства понимали, что в силу популярности среди многих политически активных граждан Венгрии югославского опыта последовательный курс на улучшение отношений с ФНРЮ и СКЮ может способствовать повышению влияния венгерского коммунистического руководства в собственной стране. После ожидавшегося в обозримом будущем ухода Ракоши его преемникам предстояло решить две непростые и трудно совместимые задачи — ликвидировать ненужную напряженность в отношениях с южной соседкой и в то же время, по возможности, нейтрализовать югославское воздействие на собственную оппозицию.

На пленуме Центрального руководства ВПТ, состоявшемся во второй половине июля 1956 г., Ракоши был освобожден от обязанностей первого секретаря партии. Его отставку санкционировал высокопоставленный эмиссар КПСС А.И. Микоян, проведший в середине июля неделю в Будапеште. На смену Ракоши пришел Герё, который предпринял ряд шагов в целях возобновления венгерско-югославского диалога на высоком уровне[678]. Однако в Белграде существовало недоверие и к Герё, входившему в ближайшее окружение Ракоши. В итоге руководство СССР, заинтересованное в полной нормализации и активизации отношений своих сателлитов (в том числе Венгрии) с Югославией, должно было взять на себя роль посредника. Э. Герё, проводивший в сентябре отпуск в СССР, 30 сентября неофициально встретился с И. Брозом Тито, также отдыхавшим в Крыму по приглашению Н.С. Хрущёва. На этой встрече они договорились о поездке венгерской партийно-правительственной делегации в Белград 15 октября. Еще до этого, 28 сентября, на пленуме ЦР ВПТ обсуждался вопрос о торжественном перезахоронении Ласло Райка — этого все активнее требовали снизу в условиях общественного подъема, охватившего Венгрию. Так, 17 сентября об этом много говорилось на съезде венгерских писателей, вызвавшем огромный общественный резонанс. 1 октября посланник ФНРЮ Д. Солдатич был принят членом политбюро ЦР ВПТ И. Ковачем. Он официально сообщил о согласии ЦК СКЮ с предложением ВПТ об организации встречи в Белграде. 6 октября в Будапеште на Керепешском кладбище состоялось торжественное перезахоронение казненных в октябре 1949 г. Л. Райка и еще двух коммунистических функционеров — Т. Сёни и А. Салаи. Пойдя на проведение этой акции, венгерские власти хотели создать более благоприятный фон для предстоящей поездки венгерской делегации на высшем уровне в Белград. Венгерская делегация во главе с Герё прибыла в Белград 15 октября, где по итогам прошедших встреч и переговоров 22 октября была подписана декларация, ознаменовавшая собой восстановление нормальных добрососедских отношений между двумя странами[679].

Когда на следующий день, 23 октября, ближе к вечеру, экспресс с венгерской партийно-правительственной делегацией прибыл в Будапешт, город уже вовсю бурлил, многотысячные демонстрации шли через Дунай, скандируя требования об уходе Советской Армии из Венгрии, возвращение И. Надя на пост премьер-министра, аресте М. Ракоши, проведении свободных выборов и т. д. Первоначальной целью демонстрации было выражение солидарности с польскими борцами за обновление социализма, подвергавшимися сильному прессингу из Москвы. Югославия воспринималась венгерской оппозицией как потенциальный союзник. «С Югославией и Польшей наша сила втрое больше», — выкрикивала толпа, за которой внимательно наблюдали и дипломаты титовской Югославии. В этот день венгерско-югославские отношения вступили в новый этап своего развития.

Рассчитывая на усиление в Венгрии позиций коммунистов, выступавших за более независимую линию в отношениях с Москвой, и воспринимая их как своих потенциальных внешнеполитических партнеров, команда Тито вместе с тем явно не хотела падения коммунистической власти в соседней, связанной с Югославией тесными историческими узами стране. После нескольких дней выжидания руководство СКЮ 29 октября в письме венгерским лидерам[680] солидаризировалось с курсом нового, пришедшего к власти на волне октябрьских событий правительства И. Надя на расширение национального суверенитета. Главную вину за создавшееся положение Белград возложил на прежнее венгерское руководство, своей политикой подорвавшее веру многих тысяч трудящихся в перспективы социализма (что нанесло урон интересам сил социализма во всем мире). Поддержав И. Надя в его решимости опереться на возникавшие в те дни снизу рабочие советы, Тито в то же время весьма скептически отнесся к идеям восстановления многопартийности в Венгрии и проведения свободных выборов, поскольку это могло открыть путь к утрате коммунистами власти. Он выражал также озабоченность в связи с угрозой анархии и возможными выступлениями крайне правых сил, причем по мере дальнейшего развития событий в соседней стране его обеспокоенность только усиливалась. К границе с Венгрией были подтянуты югославские войска[681].

Постановлением Президиума ЦК КПСС от 31 октября 1956 г. послу СССР в ФНРЮ Н.П. Фирюбину была направлена для передачи Тито телеграмма с предложением о срочной встрече[682], и предложение это было принято. В ночь со 2 на 3 ноября на острове Бриони в Адриатике Тито вместе со своими ближайшими соратниками Э. Карделем и А. Ранковичем принял Н.С. Хрущёва и Г.М. Маленкова. «На меня произвело впечатление, что они были очень встревожены», — так описывал впоследствии Хрущёв эту встречу, выступая на приеме при посещении Венгрии в апреле 1958 г. — «Тито сказал, что надо действовать: вы должны выступить своими вооруженными силами». Хрущёв снова выразил обеспокоенность резким сдвигом в Венгрии вправо и его возможными последствиями: «Мы сказали, что если фашисты захватят Венгрию, нам плохо будет, но вам хуже всех, потому что тогда разрезается социалистический лагерь и вы будете от нас отрезаны. Реакция, конечно, поднимет голову и внутри Югославии», тем более с учетом большого количества венгров, проживающих в Югославии в приграничных с ВНР районах. «Все говорили, что надо действовать. Когда я сказал, что им надо поспать, то Тито ответил, что они три ночи не спят, какой уж сон, давайте решим этот вопрос»[683].

По итогам многочасовой беседы Тито дал, как известно, принципиальное согласие на советскую военную акцию в целях приведения к власти в Венгрии более «надежного» правительства, способного сдержать резкий сдвиг в стране вправо (предложенная югославами кандидатура Я. Кадара в качестве главы такого правительства не вызвала возражений советской стороны[684]). Более того, Тито выразил готовность, связавшись через югославских дипломатов с Надем, склонить его подать в отставку, что облегчило бы реализацию советских планов по смене власти в Венгрии[685].

Между тем, дальнейшее развитие событий происходило совсем не по задуманному сценарию и довольно быстро внесло серьезный диссонанс в советско-югославские отношения. Все началось с того, что на рассвете 4 ноября, когда была предпринята решающая советская военная акция, Имре Надь, осудив ее перед всем миром в своем выступлении по радио, укрылся затем в здании югославского посольства. В Москве это восприняли как явное нарушение брионской договоренности. Ведь на Брионах, где Хрущёв и Маленков всю ночь напролет обсуждали с Тито, Карделем и Ранковичем пути решения «венгерского вопроса», речь шла о возможном содействии Белграда в нейтрализации неугодного Москве правительства. Лидеры Югославии, имевшие влияние на венгерских коммунистов-реформаторов из команды Надя, фактически, по согласованию с Кремлем, взялись за то, чтобы уговорить их добровольно самоустраниться, уступив место у руля другому правительству, способному железной рукой пресечь анархию и навести «порядок». Об укрытии же в югославском посольстве политиков, перед этим выступивших с антисоветскими заявлениями, стороны, разумеется, не договаривались.

Проходит неделя, и 11 ноября Тито на партактиве в хорватском городе Пуле решил сыграть на опережение, информировав общественность о некоторых подробностях советско-югославских встреч на высшем уровне. Он решил не дожидаться, когда весь мир узнает от лидеров КПСС о советско-югославской сделке, направленной на свержение действующего венгерского правительства (это нанесло бы слишком сильный удар по репутации Югославии как нейтрального, внеблокового государства). Между тем, несогласованная утечка информации была воспринята в Москве как грубое нарушение принятой в мировом коммунистическом движении этики межпартийных взаимоотношений. Но мало того, выступая в Пуле, Тито назвал венгерский кризис в определенной мере следствием политики СССР, ставившей в неравноправное положение партнеров по «социалистическому лагерю», что в свою очередь порождало антисоветские настроения в странах Восточной Европы. Ввод советских войск в Будапешт для подавления демонстрации 23 октября он назвал неоправданным, лишь подлившим масла в огонь стихийных выступлений.

Обозначившиеся резкие расхождения лидеров КПСС и СКЮ в оценке истоков венгерских событий не сгладил и тот факт, что Тито осудил Надя за уступки реакции и выразил готовность поддержать новое правительство Я. Кадара, сформированное в СССР и приведенное к власти в Венгрии силовыми методами. Белграду важно было не только отмежеваться от СССР в целях «сохранения лица» в глазах международного общественного мнения, но и каким-то образом обосновать свое согласие с интервенцией[686]. Если в Москве выступление Тито в Пуле было воспринято однозначно негативно, то для Кадара и его ближайшего окружения важнее критики югославским лидером советского руководства была выраженная им в Пуле готовность поддержать новое правительство Венгрии, отмежевавшись от Имре Надя.

Речь Тито не могла остаться без отклика официальной Москвы. «Правда» 19 ноября опубликовала обзор ее основных положений, а 23 ноября выступила с острой критической статьей[687]. В связи с венгерскими событиями Москва обвиняла Белград в нарушении договоренностей, в умышленном создании затруднений правительству Кадара, в неспособности отмежеваться от попыток реакции использовать югославский пример и опыт в интересах борьбы против социализма. Дискуссия, таким образом, уже в ноябре перекинулась в прессу. «Борба», отвечая 27 ноября «Правде», повторила, по сути, уже прозвучавший в Пуле титовский тезис о том, что сталинская политика гегемонии и неравноправия в отношениях между социалистическими странами, «империалистические тенденции» в политике СССР неминуемо должны были вызвать антисоветские настроения, что и произошло в Венгрии. При этом советская общественность долгое время оставалась в неведении относительно пребывания Имре Надя и большой группы лиц (в основном коммунистов-реформаторов и членов их семей) в югославском посольстве в Будапеште: «Правда» вскользь сообщила об этом только в 20-х числах ноября, когда после выхода из посольства все эти люди были задержаны советскими спецслужбами и депортированы 23 ноября в Румынию вопреки публичным возражениям югославской стороны, пытавшейся отмежеваться от этой акции[688].

Прошел почти месяц после речи Тито в Пуле, и 7 декабря один из самых влиятельных людей в руководстве ФНРЮ и СКЮ главный идеолог Э. Кардель, выступая в Союзной скупщине Югославии, назвал «революционную борьбу» в Венгрии «первым крупным примером насильственного сведения счетов с теми преградами для дальнейшего развития социализма, которые являются продуктом окрепшей бюрократической политической системы», вызывающей в обществе «бессознательное стихийное возмущение». Альтернативой этой системе Кардель считал противостоявшие кадаровской власти рабочие советы — выросшую на венгерской почве «единственную реальную социалистическую силу, которая, вероятно, очень скоро избавилась бы от чуждых антисоциалистических влияний, если бы взяла на себя главную ответственность за власть на предприятиях». Силовые действия СССР по свержению правительства Надя, по мнению Карделя, могли бы быть оправданы лишь в том случае, если бы привели к изменению политической системы, тормозящей социалистическое развитие, в противном же случае история, подчеркнул Кардель, осудит акт военного вмешательства. Дальнейшее присутствие в Венгрии советских войск югославская сторона в любом случае считала фактором, не благоприятствующим урегулированию конфликта.

Хотя Кардель в Скупщине (как и Тито месяцем ранее в Пуле), критикуя советскую политику, вместе с тем заявлял о признании Югославией правительства Кадара и о готовности сотрудничать с ним, тогдашний посол Югославии в СССР В. Мичунович позже вспоминал, что никогда не видел Хрущёва столь же взбешенным, как в ходе встречи 11 декабря 1956 г., когда ему передали информацию о программной речи Карделя, к тому же распространенной югославской делегацией в ООН[689]. Через считаные дни, на декабрьском пленуме ЦК КПСС, советский лидер дал волю эмоциям, критикуя Тито, болтающего «всякие глупости о новых путях какого-то югославского социализма», живущего, на самом деле, за счет подачек от американских империалистов за свое прислужничество перед ними[690]. Выступление Карделя в Скупщине надолго запомнилось и Кадару. В апреле 1964 г., беседуя с Хрущёвым в Будапеште, он заметил, что его до сих пор тошнит при одном только воспоминании о карделевском понимании венгерских рабочих советов 1956 г.[691].

Между КПСС и СКЮ развернулась полемика в закрытой переписке[692]. Критика в прессе была сдержанной[693]: в Москве ни в коей мере не хотели создавать видимости возвращения к ситуации 1948–1949 гг. В беседах с послом СССР Н.П. Фирюбиным югославские руководители, вовсе не желавшие отказываться от выгодного для страны экономического сотрудничества с Советским Союзом, а тем более вновь оказаться в положении изгоев в мировом коммунистическом движении, получали заверения в том, что возврат к прошлому невозможен: советская сторона, хотя и не собирается отступать от принципиальных идеологических позиций, приложит тем не менее все усилия для улучшения двусторонних отношений[694]. О необходимости придерживаться в полемике с «неверными утверждениями» югославов спокойного тона, не обостряя межгосударственных отношений и продолжая поддерживать определенный контакт по партийной линии, говорилось и в письмах лидерам компартий социалистических стран[695]. В Москве исходили из того, что «при нынешнем положении развитие советско-югославских отношений по государственной линии неизбежно должно сопровождаться принципиальной борьбой против концепций и взглядов югославского руководства как мелкобуржуазной, националистической идеологии», что необходимо всячески препятствовать попыткам югославов «навязать свой порочный путь странам народной демократии и отколоть их от Советского Союза». С другой стороны, следовало «поддерживать с Югославией нормальные отношения, не допуская превращения ее во враждебное социалистическому лагерю государство»[696]. Из «ревизионистских» концепций югославских руководителей, из отрицания ими деления мира на империалистическую и социалистическую мировые системы, по мнению советских внешнеполитических экспертов, логически вытекало стремление Югославии извлечь из противоречий между двумя лагерями максимальных политических и экономических выгод для себя, сохранив при проведении своей политики лавирования независимость от империалистического лагеря[697]. Это стремление предполагалось использовать не в ущерб СССР. Что же касается идей рабочих советов и рабочего самоуправления, то в одной из записок, подготовленных для ЦК КПСС, не без оснований отмечалось, что «идеи “непосредственной демократии” предназначаются югославами больше на экспорт, нежели для внутреннего потребления. У себя в стране югославы всемерно усиливают госаппарат», а иногда сами признают отрицательные последствия практического осуществления своих идей[698].

С югославской стороны проявлялись, однако, реальные опасения возвращения к ситуации 1948 г., когда динамика советско-югославского конфликта довольно быстро набрала обороты. Тито и его окружение, обвинявшиеся поначалу в ревизионизме и национализме, после процесса по делу Ласло Райка (сентябрь 1949 г.) были публично объявлены шпионами и убийцами, и в соответствии с этой установкой работал вплоть до самой смерти Сталина весь пропагандистский механизм стран «советского лагеря». Пригласив 27 января 1957 г. советского посла Фирюбина на охоту, Тито говорил о своей обеспокоенности состоянием двусторонних отношений. Югославский руководитель отметил, что много думает над тем, «каким образом поправить и развивать дальше добрые отношения между обеими партиями и нашими государствами»[699]. Обеспокоенность возросла после того, как 27 марта советский премьер Н.А. Булганин на митинге советско-венгерской дружбы по случаю приезда венгерской делегации во главе с Я. Кадаром в СССР публично заговорил о причастности югославов к идейной подготовке венгерской «контрреволюции». Это заявление нашло отражение на страницах «Правды» и могло быть истолковано во всем мире как начало новой массированной пропагандистской кампании антиюгославской направленности[700]. Эти ожидания, впрочем, не стали оправдываться, так, уже в апрельском коммюнике по итогам советско-албанских переговоров[701] подчеркивалась необходимость нормальных межгосударственных отношений и сотрудничества СССР и стран «народной демократии» с Югославией. Свидетельством продолжающегося развития межгосударственных связей (причем, в столь существенной сфере, как оборонное сотрудничество) явился продолжительный визит в СССР в мае — июне 1957 г. югославской военной делегации во главе с министром обороны ФНРЮ генералом И. Гошняком, находившимся в хороших отношениях с советским генералитетом. Стороны договорились об ответном визите в Югославию министра обороны СССР Г.К. Жукова, и эта поездка состоялась в октябре того же года, накануне отставки маршала.

17 мая 1957 г. Хрущёв принимал делегацию югославских журналистов[702]. Встреча прошла в относительно дружелюбной атмосфере, чему нисколько не противоречили склонность советского лидера к фанфаронству, его стремление пустить югославам пыль в глаза демонстрацией успехов СССР, показав им на многих примерах (зачастую демагогических) преимущества «правильной» советской системы над альтернативной югославской. К тому времени в Москве уже возобладала точка зрения о необходимости принятия дополнительных усилий в целях улучшения советско-югославских отношений. В повестку дня заседания Президиума ЦК КПСС от 31 мая 1957 г. был внесен пункт «О Югославии». Решено было «проявить инициативу по вопросу созыва совещания руководителей партий социалистических стран» с участием Югославии[703]. Был утвержден текст соответствующего письма для ЦК СКЮ[704]. 3 июня Фирюбина принял Тито, который заверил советского посла, что ЦК СКЮ будет со своей стороны укреплять и развивать советско-югославские отношения. Одновременно Тито заметил, что перед запланированным совещанием братских партий было бы целесообразно провести двустороннюю встречу делегаций КПСС и СКЮ для взаимного прояснения позиций[705]. Вместе с тем в Белграде знали от своих многочисленных будапештских осведомителей, в том числе высокопоставленных[706], о начавшейся в Венгрии подготовке судебного процесса по делу Имре Надя, против которого предполагалось выдвинуть обвинения в заговоре, направленном на свержение государственного строя (в апреле 1957 г. Надь был доставлен из Румынии в Венгрию и заключен в тюрьму). В Югославии опасались, что суд над Надем сыграет такую же роль в эскалации интернациональной антиюгославской кампании, какую сыграл в 1949 г. процесс по делу Ласло Райка. «Представители югославского посольства в Будапеште при каждой беседе с венгерскими товарищами пытаются подчеркнуть ненужность организации процесса над Имре Надем», — информировал 21 июня Москву из советского посольства в Будапеште В.А. Крючков[707]. Обозначившаяся в этих условиях склонность Белграда к далеко идущим уступкам не укрылась от Я. Кадара. 6 июня 1957 г. он сообщил новому советскому послу Е.И. Громову (сменившему в марте на этом посту Ю.В. Андропова), что югославы в последнее время предпринимают явные попытки улучшить отношения с СССР и его союзниками. Посол, следуя сохранявшейся линии центра на укрепление единства мирового коммунистического движения (а в это время уже была начата работа по подготовке первого после XX съезда КПСС широкого совещания компартий), в ответ заметил, что если эти попытки являются искренними, надо предпринять встречные шаги, не идя вместе с тем на идеологические компромиссы[708]. Зная о большом международном авторитете маршала Тито (в том числе и в формирующемся движении неприсоединения) и о все еще сохранявшейся популярности югославского опыта среди коммунистов-реформаторов всего мира, отлучать СКЮ от мирового коммунистического движения Москва считала нецелесообразным. Было понятно, что в условиях провозглашенного на XX съезде КПСС обновления коммунистической доктрины югославская схизма угрожала куда более масштабным расколом в лагере борцов за коммунизм, чем это можно было себе представить при жизни Сталина.

Показательна в этом плане позиция самого Хрущёва, предпринявшего начиная с 1954 г. немало личных усилий в целях приближения Югославии к советскому блоку. Признание тщетности проделанной большой работы было бы для него равнозначно полному провалу на одном из важнейших направлений внешней политики. 18 июня 1957 г., накануне предпринятой соратниками попытки его отстранения от власти, Хрущёв принимал венгерских лидеров Я. Кадара, Б. Биеку и Д. Немеша, прибывших для консультаций в связи с предстоявшей конференцией ВСРП. Хрущёв был вполне откровенен в своей скептической оценке особого югославского пути, зависимого от поставок американской пшеницы; не забыл он упомянуть и о «чёрной роли» югославов, «мутивших воду» в социалистических странах, что привело к особо тяжелым последствиям именно в Венгрии. Вместе с тем он выразил и определенный оптимизм в отношении готовности югославов извлечь уроки из венгерских событий и сделать важный и всеми ожидаемый шаг к сближению с братскими партиями. Венгерские события, говорил он, «привели к сознанию необходимости интернациональных связей между коммунистическими партиями и если прямо говорить, то югославы сыграли в этом отношении черную роль. Но сейчас мы с югославами хотим сближения и всё делаем для того, чтобы у нас конфликт раскола был ликвидирован. Но из песни слов не выбросить, то, что было в истории, выбросить нельзя. Югославы старались на этом подняться и показать якобы свой особый опыт, опыт югославского строительства социализма. Пока югославский путь держится на американской пшенице и на американских кредитах, этот путь очень ограничен, а для настоящей социалистической страны этот путь невозможен. Что это за социализм, укреплению которого содействуют [такие] империалистические страны, как США! Этот вопрос возникает и у малосознательного рабочего. Следовательно, тот путь, видимо, путь нереволюционный, не наш путь. Югославия, мы сейчас понимаем, социалистическая страна и всякие прочие отсюда выводы. Но там есть много людей, которые заблуждаются и не понимают действительного положения вещей и, хотя сами ссылаются на учение марксизма-ленинизма, но не понимают его и извращают. Югославы замутили воду в некоторых социалистических странах, и не только в Венгрии, но и в Польше, и в какой-то степени Болгарии, Румынии и других странах, в Чехословакии частично тоже имеется. Когда венгерские события разыгрались, когда фашисты пришли к власти, когда Имре Надь стал на контрреволюционный путь[709], тогда сразу пелена спала с глаз: что это за югославский путь, если под этим именем, если взять клуб Петёфи, на этом югославском опыте шла мобилизация и расшатывание устоев партии и разложение партии. Сейчас это вскрылось. И когда прошел процесс мобилизации сил и партия за партией, страна за страной выступили, все выступили против Югославии[710], так как увидели политику Югославии — политику раскола революционных сил, мы получили монолитность, мы получили сплоченность коммунистических партий и революционных сил. Разве это плохо? Это хорошо. И сейчас югославы поняли и делают вывод, и сейчас не кичатся своим особым путем, а хотят искать контакта и сближения. Я думаю, что если это учесть, то это полезно»[711].

Что касается позиции венгерского правительства в отношении титовской Югославии, то следует иметь в виду, что кадаровское руководство в самые первые годы своего существования не обладало какой-либо самостоятельностью, находясь в полной внешнеполитической зависимости от Москвы и консультируясь с ней фактически по любому вопросу внешней политики. Некоторое расширение поля маневров происходило очень медленно, по мере укрепления доверия в Москве к Кадару и его команде. Поэтому линия Будапешта на югославском направлении была, по сути, производной от линии Москвы. Вместе с тем нельзя забывать о степени внешнеполитической изоляции самого кадаровского режима, поначалу признанного только узким кругом стран-союзниц СССР и несколькими странами «третьего мира» и долгое время не получавшего признания более широкого мирового сообщества. Этому способствовал и отъезд в начале ноября 1956 г. в Вену на сессию Социнтерна ветерана венгерской социал-демократии Анны Кетли (перед этим вошедшей в коалиционное правительство Имре Надя). Кетли осталась на Западе и позиционировала себя там как министр незаконно свергнутого венгерского правительства, давала в этом качестве показания специальной комиссии ООН, созданной для изучения положения в Венгрии. «Венгерский вопрос» вплоть до объявления в 1963 г. в Венгрии всеобщей амнистии осужденным за участие в событиях осени 1956 г. входил в повестку дня сессий Генеральной Ассамблеи ООН, а режим Кадара был с самого начала лишен полномочий представлять страну в ООН. (Представительство Венгрии в ООН было полностью приостановлено, азатем восстановлено с ограничениями). В этих условиях для кадаровского правительства в его стремлении к выходу из внешнеполитической изоляции и расширению круга стран, признавших действующий режим, факт признания уже в ноябре 1956 г. новой венгерской власти внеблоковой титовской Югославией (довольно влиятельным игроком на международной арене) имел, как уже отмечалось выше, немалое значение. Установление с Белградом нормальных добрососедских отношений представлялось в Будапеште тем более важным, что речь шла о соседней стране, имевшей с Венгрией 400-километровую общую границу и связанной с ней традиционными историческими узами.

Активно участвуя в деятельности Генассамблеи и даже — в качестве непостоянного члена — Совета безопасности ООН, Югославия хотя и отклонялась от консолидированной линии стран ОВД, но дистанцировалась в не меньшей мере и от позиции западных стран, во многих случаях блокируясь с дружественной СССР Индией. Ее представители не раз высказывались за невмешательство Запада во внутренние венгерские дела и исключение венгерского вопроса из повестки дня ООН, и вместе с тем они голосовали за программы оказания Венгрии (а также венгерским беженцам) гуманитарной помощи.

Важнейшее место в повестке югославско-венгерских отношений в первой половине 1957 г. занимала проблема беженцев — после подавления революции страна столкнулась с массовым исходом. Хотя основное количество желавших покинуть Венгрию устремилось на Запад и самая большая нагрузка в приеме беженцев легла соответственно на Австрию (около 180 тыс. чел.), значительная нагрузка пришлась и на южную границу Венгрии — с Югославией (около 10 % беженцев, что составило примерно 20 тыс. чел.). Особенно велик был поток в сторону Югославии в январе 1957 г., поскольку Австрия к этому времени закрыла границу. Двусторонние переговоры по проблеме беженцев сопровождались трениями — отказы в выдаче венгерским властям беженцев, отдавших предпочтение не возвращению на родину, а миграции через Югославию на Запад, вносили дополнительную напряженность в венгерско-югославские отношения, однако по мере того, как поток беженцев иссякал, теряла значимость и сама проблема: ко второй половине 1957 г. она утратила актуальность[712].

Если же говорить о массовом общественном мнении в Венгрии, то двойственная, непоследовательная позиция Югославии[713], ее очевидное сотрудничество с Москвой в деле нейтрализации правительства Надя и признание правительства Кадара всего через неделю после решающей советской интервенции, когда это правительство не пользовалось никакой поддержкой в стране — всё это способствовало разочарованию в режиме Тито политически активных и реформаторски настроенных венгерских граждан и вело к довольно быстрой потере интереса к югославскому опыту. В этом плане не оказали влияния и попытки Карделя обосновать позитивное значение венгерских рабочих советов, их соответствие интересам венгерских трудящихся (речь Карделя в Скупщине большого отклика в Венгрии не вызвала)[714]. После исторического опыта, пережитого венграми осенью 1956 г., югославская однопартийная модель с довольно фиктивным рабочим самоуправлением смотрелась весьма тускло на фоне восстановленного в дни октября, пусть на короткий срок, коалиционного правления, а тем более на фоне венгерских экспериментов с реальным рабочим самоуправлением, претендовавшим на роль носителя альтернативы однопартийной системе и инструмента двоевластия. Имеющиеся источники, в том числе записи бесед советских дипломатов с венгерскими партийно-государственными работниками и представителями интеллигенции, свидетельствуют, таким образом, о все большем равнодушии к югославской модели и опыту в кругах, оппозиционных кадаровской власти, т. е., собственно говоря, среди тех, кто весной — летом 1956 г. выступал их активными апологетами. Ни в 1957 г., ни тем более позже югославский фактор уже не оказывал на внутриполитическую жизнь и общественные настроения в Венгрии влияния, хоть сколько-нибудь сопоставимого с тем, что наблюдалось в месяцы, предшествовавшие революции 1956 г.

Беседуя 18 июня 1957 г. с венгерскими лидерами, Хрущёв был не слишком далек от истины, заявив, что югославы «хотят искать контакта и сближения». Главной причиной тому были опасения международных последствий дела И. Надя. В те дни в Москве все еще находилась югославская военная делегация во главе с И. Гошняком, хорошо принятая. А провал через считаные дни антихрущёвского путча привел к удалению из партийного руководства В.М. Молотова (всегда скептически относившегося к перспективам советско-югославского сближения), что, вне всякого сомнения, благоприятно повлияло на готовность лидеров СКЮ активизировать контакты с КПСС в преддверии запланированного на ноябрь 1957 г. широкого совещания компартий, способного стать трибуной для донесения до мирового коммунистического движения его позиции по ключевым вопросам международной политики, не вступая при этом в конфронтацию с КПСС[715].

В июле 1957 г. в СССР по приглашению Хрущёва отдыхали и были им приняты наиболее влиятельные соратники Тито — Э. Кардель и А. Ранкович. Первая после брионских переговоров начала ноября 1956 г. встреча Хрущёва и Тито состоялась 1–2 августа 1957 г. на нейтральной территории — в Румынии. Был обсужден широкий круг проблем, предприняты небезуспешные попытки сблизить позиции по спорным вопросам (суть событий в Венгрии, проблема рабочих советов и т. д.), выражена решимость и дальше работать над устранением препятствий, затрудняющих развитие двусторонних отношений[716]. Понимая, что готовившийся в Венгрии суд над Имре Надем мог охладить решимость югославов к сближению с советским лагерем, причем в самый канун международного совещания компартий, Москва твёрдо заверила Белград в отсутствии намерений использовать дело Надя для раздувания антиюгославской пропагандистской кампании. Позднее советская сторона настояла на том, чтобы венгерское руководство не проводило судебный процесс до совещания компартий с участием югославов, перенеся его на более поздний срок, и в дальнейшем также не выпячивало антиюгославских обвинений (т. е. не акцентировало внимание на югославских связях и проюгославских симпатиях людей команды Надя)[717]. Режим Кадара, продолжавший находиться во внешнеполитической изоляции и подвергавшийся резкой критике за подавление оппозиции[718], был в еще меньшей мере, чем Москва, заинтересован в обострении отношений с признавшей с самого начала новое венгерское правительство командой Тито. В Будапеште не могли не учитывать, конечно, и то, что своим сопротивлением сталинскому диктату в 1948–1953 гг. югославские лидеры не только снискали немалое уважение на международной арене, но и приобрели влияние в мировом коммунистическом движении (что было особенно важно в преддверии широкого совещания компартий). А потому люди команды Кадара действительно не хотели выпячивать в обвинительном заключении югославские связи группы Надя. Однако на случай, если руководители Югославии выступят с протестом по поводу осуждения Имре Надя (вопреки данным еще в ноябре 1956 г. в ходе переговоров заверениям венгров не привлекать его к судебной ответственности[719]), наготове был собранный против них компромат[720].

Руководство СКЮ со своей стороны в принципе выразило готовность принять участие в планируемых совещаниях компартий (как узком, ограниченном компартиями социалистических стран, так и более широком) — приглашение придавало ему уверенности в том, что даже в случае проведения процесса по делу Имре Надя повторения ситуации 1948–1949 гг. не будет: до шумной антиюгославской кампании, а тем более до разрыва с советским лагерем дело не дойдет. Как бы то ни было, ознакомившись в октябре с проектом важнейшего итогового документа будущего совещания (Декларации компартий социалистических стран), югославские коммунисты его отвергли, увидев, что КПСС по-прежнему хочет диктовать зарубежным коммунистам свои правила игры и установки[721]. Деятелям СКЮ особенно не понравился в представленном Москвой проекте декларации тезис о борьбе с ревизионизмом. Небезосновательно спроецировав его на свою партию, Кардель в беседе с советскими эмиссарами заметил, что подписание СКЮ документа подобного содержания может создать впечатление, что югославские коммунисты, неоднократно обвинявшиеся в ревизионизме (не только при Сталине, но и позже, в том числе в связи с позицией, занятой в отношении венгерских событий), признают свои мнимые ошибки и готовы выступить с самокритикой. В действительности же они отнюдь не считают звучавшую критику справедливой и не собираются сдавать своих позиций. Вообще публикация декларации, указывающей на существование «социалистического лагеря», по мнению лидеров СКЮ, будет воспринята многими в мире как знак возрождения распущенного в апреле 1956 г. Коминформа (теперь уже с участием югославов), что неизбежно обострит разногласия в рядах коммунистов разных стран и вызовет негативную реакцию в мире. Кроме того, жесткость некоторых (главным образом, внесенных под китайским давлением) положений декларации (там, где дело касалось, в частности, критики американского империализма) была неприемлема для югославских деятелей уже в силу их большой заинтересованности в продолжении тесного экономического сотрудничества ФНРЮ с Западом.

Не желая связывать себя подписанием каких-либо жестких заявлений от имени всего блока стран, строящих социализм (это могло быть воспринято в мире как отказ Югославии от внеблоковой политики), югославы вместе с тем совсем не хотели снова оказаться в положении изгоев в коммунистическом движении. Они высказались за многообразие форм контактов между компартиями, проведение в ноябре широкого совещания компартий и дали принципиальное согласие приехать в Москву в дни празднования 40-летнего юбилея Октябрьской революции для участия не только в юбилейных торжествах, но и во встречах с представителями братских партий всего мира. В Москве Хрущёв пытался оказать давление на югославскую делегацию во главе с Карделем, желая заполучить ее подпись под Декларацией совещания компартий социалистических стран, но безуспешно. Не подписав Декларации, документа довольно жесткого в своей антиимпериалистической риторике, явившегося плодом компромисса между КПСС и КПК[722], югославы в то же время подписали другой программный документ мирового коммунистического движения — Манифест мира, опубликованный от имени представителей всех 68 приехавших на торжества в Москву и принявших участие в широком совещании компартий[723].

Таким образом, попытка Москвы заставить Белград играть по своим правилам снова закончилась полным фиаско: в отношениях КПСС и СКЮ в результате вновь возникает напряженность, и проведение суда над Имре Надем как якобы югославской креатурой могло бы быть использовано в случае, если бы в Кремле была избрана установка на эскалацию конфликта с СКЮ. В Москве, однако, предпочитали выжидать, пока еще не прибегая к массированной проработке югославов в прессе: слишком большие усилия были затрачены ради приобщения Югославии к блоковой политике Кремля и слишком велик был в это время внешнеполитический вес титовского режима и авторитет самого Тито в мировом общественном мнении, чтобы публичной критикой югославов приковывать внимание всего мира к новой неудаче советской политики на югославском направлении. Кроме того, в условиях назревающих советско-китайских разногласий, подспудной борьбы двух великих коммунистических держав за влияние особенно важно было блюсти хотя бы видимость единства коммунистического движения.

Что касается венгерского руководства, то в ноябре 1957 г., в дни совещания, Я. Кадар встретился с лидерами многих компартий и убедился, что идея суда над И. Надем в принципе находит их поддержку как действенная мера во устрашение «ревизионизма», совсем не обязательно именно югославского. Однако и после этого запланированный судебный процесс был еще раз перенесен (в феврале 1958 г.), причем вновь по инициативе Москвы, опасавшейся теперь уже не столько негативной реакции югославов, сколько того, что суд испортит впечатление от новой советской программы мер по разоружению, адресованной Западу, — она была представлена на сессии Верховного совета СССР в марте[724].

В начале апреля 1958 г. во время официального визита Хрущёва в Венгрию советский лидер, вполне удовлетворенный ходом консолидации кадаровского режима, отметил довольно хорошие отношения с Югославией. Вместе с тем он подчеркнул, что «замазывать принципиальные вопросы нельзя, потому что их [югославов] неучастие в Совещании и неподписание Декларации говорит о том, что мы стоим на разных позициях». Сейчас в наших отношениях, продолжал Хрущёв, снова «набегают некоторые тучки». Причиной, по словам Хрущёва, стал проект Программы СКЮ, который югославы хотят представить на своем партсъезде, открывающемся 22 апреля. «Мы почувствовали, — заявил советский руководитель, — что мы оказались в очень тяжелом положении»: в их программе имеются положения, направленные против Декларации, подписанной коммунистическими и рабочими партиями в Москве, то есть «они поднимают эти спорные вопросы как программные. И там другие вопросы имеются, с которыми мы не согласны»[725]. Соответственно «встал вопрос, как быть». «Если послать делегацию, она должна выступить», ибо «молчать неудобно», «а если будет выступать, но этих спорных вопросов не поднимет, так что — мы согласны с этим?». При выступлении, говорил далее Хрущёв, мы не можем «обойтись без критических замечаний. Приехать же в гости и критиковать хозяев — это неприлично». «Критикуется там Сталин, его период руководства, но там нет ни слова критики в адрес Соединенных Штатов Америки». Да, мы осудили Сталина, рассуждал Хрущев, но то был наш период истории, «и мы гордимся им, если снять эту накипь. А Соединенные Штаты Америки — это страна, которая добивается господства в мире и является мировым жандармом в борьбе против коммунистического движения». И тут «напрашивается не совсем хорошее сравнение: если хлеб дают американцы, то их тогда не надо трогать, а социалистические страны можно критиковать». Подчеркнув свое нежелание ссориться с Тито и СКЮ, стремление к дружеским отношениям и даже поддержанию связей по партийной линии (очевидно, дав тем самым венграм установку не педалировать на готовящемся процессе по делу Надя обвинений в югославский адрес), Хрущёв вместе с тем информировал венгров о том, что КПСС воздержится от посылки в Югославию своей делегации на съезд СКЮ, довольствовавшись присутствием на съезде советского посла в качестве наблюдателя[726]. Не направила своей делегации на съезд и ВСРП.

Принятие в апреле 1958 г. на VII съезде СКЮ новой программы партии, признанной в Москве ревизионистской, внесло коррективы в тактику КПСС на югославском направлении. Если до тех пор идеологические структуры КПСС воздерживались от развернутой критики идейных установок СКЮ, то теперь решено было дать принципиальные оценки документу, по ряду своих важнейших положений расходившемуся с линией КПСС, нашедшей выражение в ноябрьской Декларации компартий. В инициировании новой кампании критики югославского «ревизионизма» нельзя недооценивать роль китайского фактора. Зная о крайне негативном отношении лидеров китайской компартии к новой программе СКЮ[727], руководители СССР сделали свой выбор: они решили принести югославов в жертву видимому сохранению советско-китайской дружбы, куда более важного гаранта поддержания единства мирового коммунизма. С публикации в «Правде» 9 мая 1958 г. большой редакционной статьи с критикой программы СКЮ (статья называлась «В единстве и сплоченности марксистско-ленинских партий — залог дальнейших побед мировой социалистической системы») антиревизионистская кампания отчетливо выраженной антиюгославской направленности стала набирать силу. Она не ограничилась только советской прессой, велась в масштабах всего «социалистического лагеря» и создавала впечатление явной скоординированности[728]. Однако даже в условиях острой публичной критики сохранялись установка на дальнейшее поддержание нормальных отношений с Югославией, прежде всего по государственной линии, и действовало указание «не вести дело на разрыв с ней», что нашло отражение в материалах майского пленума ЦК КПСС 1958 г. и решениях Президиума ЦК КПСС, принятых в те же недели. Критика, отмечалось в процитированном выше установочном документе, «не должна вылиться в крикливую перепалку; не следует размениваться на мелочи, задевать национальные чувства югославов. Критика должна быть принципиальной, аргументированной и вестись в спокойном тоне, не впадая в крайности 1949–1953 гг.»[729]. В Кремле и на Старой площади, очевидно, все-таки извлекли некоторые уроки из прошлого, по пути сталинских агиткампаний принципиально решено было не идти, ведь это наносило бы только ущерб влиянию КПСС. Несправедливая и грубая критика не казалась многим в мире убедительной, а скорее приносила обратный эффект: она лишь способствовала росту авторитета югославских коммунистов как носителей некой антисталинской и якобы более демократической, но прежде всего больше отвечающей специфическим условиям отдельных стран альтернативы в мировом коммунистическом движении[730]. На майском пленуме ЦК КПСС 1958 г. Хрущёв, критикуя югославов, вместе с тем (как ранее в закрытом докладе о культе личности на XX съезде КПСС в феврале 1956 г.) говорил о нелепости и неубедительности обвинений в их адрес, звучавших при Сталине: как можно было, в самом деле, обвинять Тито и его окружение в сотрудничестве с нацистской Германией, когда весь мир знал, что уж они-то сражались с нацистами «как дай Бог каждому», вопрошал с трибуны советский лидер[731]. О какой-либо ревизии роли титовской Югославии в войне не было и речи. Вместе с тем Югославию решили проучить, прибегнув к методам экономического давления. Речь идет об одностороннем пересмотре планов экономического сотрудничества и новой отсрочке в предоставлении ранее обещанных Югославии советских кредитов.

Между тем в самый разгар международной кампании с критикой югославского ревизионизма вступала в решающую стадию подготовка в Венгрии судебного процесса по делу Имре Надя. 17 июня 1958 г. в газете «Правда», как и в прессе других стран, было опубликовано довольно пространное Сообщение министерства юстиции ВНР о состоявшемся судебном процессе по делу Надя «и его сообщников». На закрытом суде, проходившем в венгерской столице, в качестве главного обвиняемого выступал бывший премьер-министр страны, ветеран компартии Имре Надь, в октябре — ноябре 1956 г. не сумевший овладеть ситуацией в условиях глубокого внутриполитического кризиса и предотвратить сильный сдвиг вправо, реально угрожавший утратой коммунистами власти и переходом их в оппозицию[732]. Обнародованное обвинительное заключение вменяло ему в вину организацию заговора и развязывание контрреволюционного мятежа, направленного на свержение законного строя в ВНР. Приговор был зачитан 15 июня и уже на рассвете следующего дня приведен в исполнение, о чем в тот же день скупыми и оставляющими множество вопросов информационными сводками сообщили венгерская пресса и радио. Речь в данном случае шла не о полностью вымышленном, сфабрикованном деле (как это было в период больших московских процессов 1936–1938 гг. или в случае с «делом Райка» в Венгрии 1949 г.), а «всего лишь» о нарочитой попытке придать криминальную окраску действиям (пусть далеко не всегда оптимальным) облеченного властью политика, предпринятым в целях безотлагательного разрешения острого внутриполитического конфликта, охватившего страну. Тем не менее многие западные наблюдатели расценили суд по делу Надя как первый в советской сфере влияния и, как потом оказалось, в сущности последний громкий концепционный (т. е. искусственно сконструированный в соответствии с определенной схемой) судебный процесс, проведенный уже в иной политической атмосфере, после XX съезда КПСС и разоблачения на нем Сталина и его политической практики.

Весть о казни Имре Надя, в считаные часы разнесенная мировыми информагентствами, вызвала широкий международный резонанс и настоящий взрыв негодования (в том числе и в левых кругах) — слишком очевидной была надуманность обвинений, выдвинутых против бывшего венгерского премьера, главная «вина» которого, в сущности, заключалась в последовательном отстаивании курса на суверенитет своей страны и в чувствительности к голосу соотечественников, что вступило в тех условиях в слишком резкое противоречие с характером отношений внутри советского лагеря, сложившимся еще при Сталине и остававшимся в силе и после его смерти[733]. Суд над Имре Надем поставил в крайне неудобное положение западноевропейских коммунистов. Так, газета британской компартии «Дэйли Уоркер» выступила 19 июня 1958 г. с редакционной статьей, в которой фактически выражалось сожаление по поводу вынесения смертного приговора Надю и двум его соратникам. «Выступить со статьей другого содержания — означало бы совершить самоубийство английской компартии, а мы на это никогда и ни при каких условиях не пойдем», — откровенно заявил в те дни советскому дипломату председатель компартии Великобритании Гарри Поллит, напомнивший также, что поддержка (пусть даже не очень решительная) в ноябре 1956 г. советской военной акции в Венгрии обошлась компартии потерей 20 % членского состава[734]. Главным виновником расправы над бывшим премьер-министром Венгрии наблюдатели во всем мире априори называли Москву[735], причем эту точку зрения, как правило, разделяли и левые на Западе.

Опубликованное обвинительное заключение давало все основания задуматься над явной взаимосвязью между вынесенным смертным приговором по делу И. Надя и ранее звучавшими его обвинениями в ревизионизме. Причем, поскольку главной мишенью в ходе массированного майского антиревизионистского наступления в советской и восточноевропейской прессе выступала титовская Югославия, критика идеологии СКЮ и казнь Имре Надя логично выстраивались в сознании многих современников в один ряд как две составные части (пусть очень разные) единой кампании, направленной на утверждение «правильной», свободной от ревизионизма линии в мировом коммунистическом движении[736]. Понятно, что эта взаимосвязь между антиревизионистской критикой и делом Имре Надя особенно остро ощущалась в самой Югославии. Хотя в опубликованном заключении не содержалось прямых обвинений в пособничестве югославской стороны организаторам «контрреволюционного путча», МИД ФНРЮ в ноте протеста, адресованной венгерским властям, охарактеризовал вынесенный приговор как тяжелый удар по двусторонним отношениям ввиду грубого нарушения Венгрией обязательств, взятых ею на себя в ноябре 1956 г. в ходе переговоров об условиях выхода И. Надя и ряда его соратников из югославского посольства, а также в последующей переписке[737]. Эта нота в довольно жёсткой форме была отклонена венграми как новое вмешательство югославов во внутренние дела ВНР. Прежде всего в ней отрицались обвинения в связи с нарушением официальным Будапештом гарантий, данных на переговорах с Югославией в ноябре 1956 г., а также в письме Кадара правительству ФНРЮ от 21 ноября, обнародованном в те дни агентством ТАНЮГ[738]. Как отмечалось в ответной ноте, «Венгерское Революционное Рабоче-Крестьянское Правительство могло взять на себя обязательство только в том, что оно не привлечет Имре Надя и его сообщников к ответственности за ту деятельность, которая была ему известна в то время. Но это обязательство не могло относиться к таким преступным действиям, которые в то время не были известны Революционному Рабоче-Крестьянскому Правительству. Заговорщическая деятельность Имре Надя и его сообщников только постепенно прояснилась перед венгерскими органами правосудия. Вновь созданные в ходе консолидации органы юстиции могли лишь постепенно заняться выяснением подготовки контрреволюции»[739].

В ответную ноту, содержание которой было согласовано с Президиумом ЦК КПСС и МИД СССР[740], был включен большой ряд тенденциозно подобранных фактов, в общей сложности составлявших картину, дающую основания обвинять югославов в косвенной причастности к антигосударственному заговору (связи югославских дипломатов и журналистов с венгерскими оппозиционерами с весны 1956 г., предоставление «группе И. Надя» убежища в здании югославского посольства 4 ноября, речь Карделя в Скупщине с «враждебными выпадами» в адрес правительства Кадара, широкое распространение в Венгрии без разрешения властей венгероязычной газеты Нови-Сада, якобы в ложном свете изображавшей положение дел в стране). Причем югославские руководители, как отмечалось в ответной ноте, «настолько стремились увести из-под ответственности Имре Надя и его сообщников, что попытались получить от Революционного Рабоче-Крестьянского Правительства разрешение на переправку их в Югославию»[741].

Приговор судебного процесса был назван в ответной ноте «законным завершением расследования, начавшегося в январе 1957 года». Что касается предпринятой в югославской ноте попытки провести связь между делом Имре Надя и кампанией критики югославского ревизионизма, то, по оценкам официальной венгерской стороны, «если и есть какая-нибудь связь между затронутыми в деле фактами и сегодняшними спорами, то ее можно найти в том, что отдельные югославские деятели при поддержке Имре Надя и его сообщников в течение долгих лет руководствовались теми же намерениями, с которыми руководящая группа Югославии спровоцировала сегодняшние споры в целях подрыва единства социалистических стран». Не будучи в состоянии отрицать того факта, что официальный Белград среди первых признал правительство Кадара, в Будапеште, однако, были склонны поставить под сомнение утверждение югославской ноты о том, что «Югославия предприняла значительные бескорыстные усилия в интересах стабилизации положения в Венгрии»[742]. Там увидели противоречие между тем, как «руководители Правительства ФНРЮ рекламируют перед ВНР свое дружественное отношение к Революционному Рабоче-Крестьянскому Правительству», а в это же самое время официальные югославские лица «защищают и поддерживают лиц, опасных для государственного строя ВНР». Особенно «возмутительной и циничной» была названа попытка провести параллели с «делом Райка» 1949 г. и «использовать трагедию процесса Райка для прикрытия Имре Надя и его сообщников. В “деле Райка” к трагическим выводам вели предположения и представления, в случае же с Имре Надем и его сообщниками необходимость начала следствия обусловили не предположения, а известные миллионам и миллионам факты»[743]. В опровержение утверждений югославской ноты о том, что вызвавший возмущение приговор будапештского суда явился тяжелым ударом по отношениям двух стран, в ответной ноте было сказано, что ущерб этим отношениям, напротив, наносят «чрезвычайно тяжкие действия тех югославских официальных лиц, которые, злоупотребляя дипломатическими привилегиями, вмешивались во внутренние дела страны». В заключительной фразе ноты в духе тогдашней официальной советской линии указывалось на готовность ВНР вопреки всему поддерживать с Югославией нормальные межгосударственные отношения[744].

Состоявшийся в июне 1958 г. процесс по делу Имре Надя, завершившийся вынесением смертных приговоров, и сопутствовавший ему обмен жёсткими дипломатическими нотами, хотя и несколько осложнили венгерско-югославские отношения, всё же не стали непоправимым ударом и не возымели долгосрочных последствий. Процесс по делу И. Надя не стал и катализатором масштабного советско-югославского конфликта. Прежде всего потому, что такая задача, очевидно, в Москве не ставилась. По сути, ни одна из сторон не хотела педалировать конфликт. В Белграде, в частности, не считали целесообразным напоминать международной общественности о неблаговидной роли нейтральной Югославии, давшей советской стороне свое согласие на силовое разрешение «венгерского вопроса», в том числе, и на нейтрализацию правительства Имре Надя. И венгры, и югославы, заинтересованные в добрососедских отношениях, прилагали в дальнейшем усилия для того, чтобы, не теряя лица, преодолеть имевшиеся наслоения. И тем, и другим был памятен 1948 год, и никто не хотел возврата к временам милитаристского угара, пропагандистской истерии, не прекращавшихся пограничных инцидентов и сосредоточения на границе войск и техники, чреватого развязыванием настоящей, «горячей» войны. О деле Имре Надя при всей его унизительности для югославов старались не вспоминать без необходимости. При этом Венгрия, выстраивая свои отношения с Югославией, неизменно выступала как страна, входившая в военно-политический блок, и не предпринимала ни один серьезный шаг без оглядки на Москву.

Таким образом, и в последующие годы венгерско-югославские отношения продолжали находиться в тесной зависимости от советско-югославских. А критика в Москве идеологии и политической практики СКЮ в отличие от ситуации 1948–1949 гг. не делалась со временем ожесточеннее и даже шла на спад. Как отмечалось в подготовленном в апреле 1959 г. в аппарате ЦК КПСС обзоре «Ревизионистское извращение теории и практики марксизма-ленинизма», «нет необходимости уделять в нашей печати много внимания политике руководства Югославии. Больше того, повышенное внимание к Югославии отвечало бы интересам югославских руководителей, желающих, чтобы о их политике и идеологии много писали, чтобы их политика занимала все более видное место, что не отвечает ни удельному весу Югославии на международной арене, ни влиянию югославских руководителей в международном рабочем и коммунистическом движении»[745].

В ноябре 1960 г. КПСС согласилась на включение довольно резкого выпада против югославского «ревизионизма» в итоговый документ следующего большого совещания компартий[746]. Критика идейных установок СКЮ звучала в докладах Н.С. Хрущёва на XXI (январь — февраль 1959 г.) и XXII (октябрь 1961 г.) съездах КПСС, как и в некоторых выступлениях советских лидеров на съездах зарубежных компартий. Более того, без антиюгославского выпада не обошлась и новая Программа КПСС, принятая в 1961 г. Создается впечатление, что выступая снова и снова с осуждением идеологии СКЮ, в ЦК КПСС руководствовались прежде всего тактической целью: критику югославского «ревизионизма» в Москве пытались сделать своего рода общей платформой, опираясь на которую можно было предотвратить открытый конфликт между СССР и Китаем. Но эта тактика себя совершенно не оправдала. Принесение (довольно беспринципное) югославов «в жертву» мнимому сохранению единства с КПК оказалось абсолютно не эффективным: достигнутая на совещании 1960 г. компромиссная платформа смогла лишь на считаные месяцы отсрочить открытый конфликт между КПСС и КПК, соперничавшими в борьбе за гегемонию в мировом коммунистическом движении.

Напротив, публично заявленная Тито в мае 1962 г. готовность при всех разногласиях с КПСС однозначно поддержать ее в идеологических спорах с китайской компартией дала довольно мощный толчок новому подъему в советско-югославских отношениях. В декабре 1962 г. Тито впервые с осени 1956 г. посетил СССР. 10 февраля 1963 г. в открытой дискуссии с идеологами КПК «Правда» встала на сторону югославов: как отмечалось в большой программной статье, в СКЮ и ФНРЮ «происходят положительные процессы в сторону сближения с социалистическим содружеством, с мировым коммунистическим движением»[747]. Новая ситуация, сложившаяся в мировом коммунистическом движении к началу 1960-х, теперь однозначно заработала на советско-югославское сближение, и кризис в межгосударственных отношениях СССР и ФНРЮ к 1963 г. можно было считать вполне преодоленным. Сложнее обстояло дело с межпартийными отношениями КПСС и СКЮ, на которых не могли не сказываться включенные в действующие партийные документы антиюгославские эскапады.

11 июля 1963 г. Хрущёв, беседуя с Кадаром во время визита официальной венгерской делегации в СССР, делился планами поездки в Югославию (состоялась в конце августа — начале сентября). «Мы говорили и говорим югославам, что не можем согласиться с их программой. Пока эта программа остается в силе, мы ее не признаём и критикуем», — категорично заявил Хрущёв. Отметив далее, что несмотря на имеющиеся расхождения, двусторонние отношения налаживаются, он констатировал: «Когда-то Тито претендовал на гегемонию, а теперь он от нее отказался и хочет только сохранить ведущую роль среди нейтральных стран. Здесь можно договориться. Во всяком случае, югославы не ведут враждебной политики по отношению к социалистическим странам, и их влияние среди нейтралов для нас полезнее, чем влияние империалистических государств».

Таким образом, если претензии СКЮ на роль некоего альтернативного идеологического центра в коммунистическом движении принимались в Москве в штыки, то смена вектора их внешней политики в направлении стран «третьего мира» и движения неприсоединения, напротив, только приветствовалась. В борьбе за «третий мир» Югославия воспринималась как союзник или, по крайней мере, попутчик СССР и фактор ослабления западного влияния[748].

В начале июля 1963 г., принимая генерального секретаря ООН У Тана, чей приезд в Венгрию символизировал завершение почти семилетнего периода, в течение которого «венгерский вопрос» присутствовал в повестке дня ООН, Кадар отметил, что венгерско-югославские отношения больше уже не отягощены проблемой И. Надя: «Ни Югославия, ни Венгрия об этом деле не вспоминают и считают его закрытым, а значит нет необходимости и в том, чтобы его ворошила какая-либо третья сторона»[749]. Интересная деталь: если летом 1956 г., как сказано выше, Тито направлялся в Москву не через Венгрию, а окольным путем, через Румынию, лишь бы не встречаться с Ракоши, совсем иным был его маршрут во время первой после долгого перерыва, неофициальной поездки в СССР в конце 1962 г. Он ехал в Москву и возвращался домой через Венгрию и дважды встречался с Кадаром. В ходе бесед была достигнута договоренность о расширении экономических связей двух стран, реализованная затем на основе переговоров экономических делегаций.

Таким образом, к началу 1960-х годов уже была достаточно подготовленной почва для активизации диалога между Будапештом и Белградом на основе добрососедства, а явное улучшение в 1962–1963 гг. советско-югославских отношений лишь ускорило этот процесс. При этом, что показательно, инициатива в большей мере исходила от югославской стороны, гораздо более самостоятельной в осуществлении внешней политики, в то время как Венгрия делала каждый новый шаг (даже на югославском направлении своей политики) с оглядкой на Москву. В июле 1963 г. Кадар информировал Хрущёва о поступившем от Тито приглашении посетить Югославию в конце того же месяца. Он не принял этого приглашения до консультации с Москвой, Хрущёву же сказал, что со своей стороны считает поездку полезной. Она состоялась, но уже в сентябре 1963 г., после двухнедельного визита в Югославию самого Хрущёва. Опережать Москву в деле активизации диалога с Белградом Кадар не считал целесообразным, но и слишком отставать от нее тоже не хотел, ведь Югославия была ближайшим соседом. Экономические и культурные связи двух стран развивались все более поступательно, налаживались многосторонние контакты Будапешта с венгерской диаспорой Воеводины, чему югославские власти не препятствовали (в отличие от румынских властей, с большими опасениями воспринимавших любые планы расширения венгерского культурного влияния в Трансильвании).

Камнем преткновения в венгерско-югославских отношениях были не культурные связи (как в случае с венгерско-румынскими отношениями), а контакты по межпартийной линии. Исходя из буквы Декларации совещания компартий конца 1960 г., где не обошлось без упоминания югославского «ревизионизма», в Будапеште предпочитали выжидать, ничего не предпринимая вплоть до налаживания более полноценных межпартийных отношений между КПСС и СКЮ. Из Белграда побуждали к более активному диалогу двух партий: вопрос этот поднимался в ходе неофициального визита в конце января — начале февраля 1964 г. в Будапешт представительной делегации во главе с тогдашним вице-президентом ФНРЮ А. Ранковичем, в которую входили и другие члены руководства СКЮ.

Вопрос о целесообразности установления тесных межпартийных связей между ВСРП и СКЮ был затронут по инициативе Кадара в беседе с Хрущёвым во время пребывания советского лидера во главе делегации в конце марта — начале апреля 1964 г. По мнению Кадара, хотя программа СКЮ и содержала резкие выпады против СССР и стран ОВД, эта позиция по сути уже скорректирована и продолжает корректироваться на практике, что находит отражение во многих югославских заявлениях. Идеологические разногласия, однако, сохраняются: продолжая и далее корректировать свою политику и сближаться со странами ОВД, программы своей партии югославы не поменяют: «Они о ней умалчивают, как будто у них и нет программы. Это деликатный вопрос», а, кроме того, и сама внутренняя ситуация в Югославии (в том числе слабость парторганизаций) не позволяет им отказаться от принятой программы. Кадар донес до советского лидера позицию ЦК ВСРП, согласно которой идеологические вопросы, утратившие актуальность, «отложенные в сторону», не должны стать препятствием для налаживания сближения двух партий[750].

Это мнение в целом не противоречило позиции Хрущёва: «У нас хорошие отношения с югославами. На государственном уровне даже очень хорошие. Они приезжают с инициативами о расширении наших отношений, понимают, что для них это представляет больший интерес… Мы провели с Тито полезные и хорошие переговоры». А по возвращении из СССР Тито выступал с «хорошими, достойными речами». При всей многогранности советско-югославских связей особый оптимизм советскому лидеру внушало сотрудничество в военной области: «Они используют наше оружие, они купили у нас много оружия, а мы им его продаем. Они прекрасно понимают нынешнюю ситуацию, а покупка вооружений показывает, что они правильно понимают, на чьей стороне надо быть и против кого надо выступать, если до этого вдруг дойдет дело»[751]. Вообще, сложившийся «интересный опыт» общения с югославами показал Хрущёву, чего они хотят: «Они хотят развивать наши отношения по линии партий, но не говорят о своих ошибках. Хотят создать видимость, будто это мы к ним приближаемся, что мы должны ликвидировать ошибочную линию нашей политики, будто время их оправдало, и им не нужно ни от чего отказываться». В правоте такой позиции их пытается убедить и П. Тольятти, поддерживающий активные связи с СКЮ и любящий напоминать им об их «особом югославском пути» даже в тех случаях, когда сами югославы воздерживаются говорить о нем. Плохо влияют также румыны, всюду подающие югославов как пример для других и пытающиеся показать, что в социалистических странах нет единого отношения к программе СКЮ. Перед собственной партией югославы «пытаются изобразить дело так, будто это не они, а мы отказываемся от того суждения, которое имеем в их отношении». По мнению Хрущёва, «этот тактический вопрос обладает сейчас большим значением, нежели реальные противоречия»: «Мы хорошо переговорили с Тито и Ранковичем. Но убеждены, что они не поменяют программы. Это значило бы наказать себя». Но «из внутренней сути вещей вытекает, что никто не хочет себя наказывать. Зачем, например, Тито пороть себя на публике? Нам нельзя этого требовать, нельзя представить, что мы прижмем югославов и потребуем от них, чтобы они публично признали, что были неправы. Этого невозможно требовать от руководящей партии, так как [для нее] это значило бы признать свою глупость». Кроме того — и Хрущёв это прекрасно понимал — «требовать, чтобы они изменили программу, означало бы также вмешательство в их внутренние дела». Советский лидер был уверен, что «время решит эту проблему», поскольку дело движется в правильном направлении и на югославов можно позитивно влиять. Хрущёв считал необходимым подталкивать югославов на этот «правильный путь», считая, что только по мере их продвижения по этому пути могут сложиться полноценные партийные отношения[752].

Двухнедельная поездка Хрущёва в Югославию в августе — сентябре 1963 г. сформировала у него свое отношение к югославской модели, сводимое к лаконичной оценке: «Это какой-то замаранный социализм». Излагая в беседах с Кадаром свое отношение к югославским реалиям, советский руководитель критически отметил ряд фактов. Он обратил внимание на то, что югославская молодежь, работая на Западе, попадает в зависимость от подачек западных империалистов (в виде автомобилей и пр.), что многие граждане Югославии, по словам самого Тито, держат деньги в западных банках. Хрущёв признал, что «сразу нельзя все поменять. Над этим надо трудиться». Подчеркнул он, однако, такой, по его мнению, положительный момент, что в своей внешней политике югославы «держат себя в руках». Привел советский лидер и признание Тито: «Отдаляясь от Вас, мы приближаемся к Западу», заметив, что югославскому руководителю не нравится эта тенденция. Хрущёв был убежден, что нельзя предпринимать какие-либо шаги, которые провоцировали бы попадание югославов «в руки врага».

Хрущёв не скрывал от Кадара своего скептицизма по поводу югославского самоуправления: «Я бывал на предприятиях, там нет никакого самоуправления»; всё решают директора при очевидной слабости парткомов. Правда, идут поиски (через выборность директоров и т. д.) неких новых форм, «чтобы директор в какой-то степени зависел от трудящихся», отчитывался перед некими представительными органами трудящихся. Признавая целесообразность реформирования управления предприятиями таким образом, «чтобы руководство предприятием осуществлялось не в форме единоличной ответственности, а посредством консультирования с представителями рабочих», Хрущёв явно «посягнул» на приоритет югославов, вспомнив опыт Советской России в 1920-е годы, который мог бы быть применен и в новых условиях. Заимствование некоторых полезных черт «самоуправленческого» опыта он считал нежелательным еще и потому, что дало бы повод югославам ходить «с поднятым хвостом, потому что мы применяем их методы. Мы такого не допустим». Лучше вернуться к начальному периоду нашей собственной революции и продолжить на более высоком уровне собственные традиции организации производства, резюмировал советский лидер.

Что касается присутствия делегаций КПСС и ВСРП на очередном, VIII съезде СКЮ, запланированном на декабрь 1964 г., Хрущёв дал уклончивый ответ: «Обмен партийными делегациями еще не означает партийных отношений. Это всего лишь эпизодические встречи для обсуждения некоторых вопросов. Пока они не ликвидируют свои взгляды по спорным вопросам, у нас с ними не будет партийных отношений… Если бы мы поехали, то обязательно бы высказались по поводу того, что по многим вопросам наши мнения расходятся, что мы не можем забыть его [т. е. Тито. — А. С., К. К] речь в Пуле, потому что это была речь антилениниста… При этом мы видим, что они сделали большой шаг вперед, увеличив ведущую роль партии в руководстве государством и народным хозяйством, в области централизации руководства».

VIII съезд СКЮ состоялся через два месяца после отставки Хрущёва, в нем приняли участие делегации как КПСС, так и ВСРП, причем советская сторона избегала установок афишировать сохранявшиеся разногласия[753]. Съезду предшествовала пятидневная поездка Тито в Венгрию в середине сентября 1964 г. с официальным визитом[754], очень плодотворная, давшая толчок многосторонним связям и во многом ставшая вехой в развитии двусторонних отношений[755]. Ход событий подтверждал установку Кадара, нашедшую отражение и в его вышеупомянутых беседах с Хрущёвым в 1963–1964 гг.: ВСРП в принципе не против развития венгерско-югославских отношений и в межпартийном формате, но переход к нему должен быть органичным и плавным с учетом тех проблем, которые существовали между партиями на предшествующем этапе. В противном случае это может вызвать в венгерской партии и в народе непонимание и вопросы, на которые трудно дать ответы.

Записи бесед советских и венгерских лидеров в июле 1963 и марте — апреле 1964 г. показывают, что югославский вопрос ни в одной из своих ипостасей в это время не относился к числу наиболее животрепещущих ни для одной из сторон и ему уделялось куда меньше внимания, чем линии КПК на раскол коммунистического движения и даже особой позиции Румынии внутри ОВД и СЭВ. (Румынские дела вызывали в Будапеште не меньшую, а даже еще большую настороженность, чем в Москве, в силу того, что сопровождались подъемом румынского национализма, а это способствовало ухудшению положения большой венгерской диаспоры в Трансильвании).

Встреча Тито и Кадара в сентябре 1964 г. продемонстрировала ту степень близости, которую невозможно было себе представить 2–3 годами ранее. Кадар, знавший о немалом югославском влиянии на руководство Румынской рабочей партии, воспринимавшее Югославию как эталон социалистической страны, проводящей независимую внешнюю политику, по сути солидаризировался с просьбой к Тито Хрущёва. (В июне 1964 г. на встрече в Ленинграде Хрущёв просил Тито повлиять на румын, чтобы те пересмотрели свои позиции в вопросах взаимоотношений с СССР и заняли более четкую и критическую линию относительно политики КПК)[756]. Как явствует из записи беседы Кадара с послом СССР Г.А. Денисовым 19 сентября 1964 г., после завершения визита, югославский лидер с пониманием воспринял его слова «о проявлении националистических тенденций среди отдельных румынских товарищей», рассказал о своей уже состоявшейся беседе на эту тему с Г. Георгиу-Дежем, заметив также, что в общении с румынскими товарищами надо проявлять терпение и такт. «По словам Кадара, Тито осуждает неправильное поведение румынских товарищей, но предостерегает от торопливости в выводах»[757]. Что же касается влияния югославских представлений о социализме на настроения венгерской интеллигенции и рабочего класса, то оно в первой половине 1960-х гг. (по контрасту с 1956 годом!) уже мало волновало венгерское руководство. Ни в одном из выступлений Кадара в ходе встреч с Хрущёвым о таком влиянии не упоминалось, в отличие от влияния ультралевого, маоистского, которое венгерского лидера, судя по тем же выступлениям, реально заботило.

Ситуация если и менялась после отставки Хрущёва в октябре 1964 г., то только в том плане, что титовская Югославия воспринималась в Будапеште как всё менее проблемный сосед — особенно в сравнении с таким проблемным соседом, как Румыния. Отношения с Бухарестом были осложнены целым рядом факторов: широкое общественное мнение в Венгрии было очень недовольно ширящимися ограничениями в распространении венгерского языка в системе образования и административной практике Трансильвании[758], а кроме того официальный Будапешт, поддерживая линию Москвы на расширение и углубление экономической интеграции стран СЭВ, критически относился к планам Румынии затормозить этот процесс[759]. На фоне недовольства в Венгрии (не только интеллигенции, но во всё большей мере и кадаровской партократии) положением более чем полуторамиллионной венгерской диаспоры в Румынии в прессе ВНР с весны 1966 г. стали все чаще писать о благоприятных условиях развития культуры венгров Воеводины: власти титовской Югославии, рассматривая «своих» венгров как мост для сближения двух стран, не ставят препон на пути их культурных связей с Будапештом. Контраст с ситуацией в Румынии внимательный читатель мог наблюдать, что называется, невооруженным глазом.

Подводя итоги, следует констатировать: естественное для близких соседей стремление к достижению нормальных отношений и многостороннему сотрудничеству в середине 1950 гг., тем более сильное, что в 1949–1953 гг. отношения Венгрии и Югославии балансировали на грани перерастания в «горячую» войну, наталкивалось на многочисленные препятствия. Команда Ракоши, с конца 1940-х годов много сделавшая для разжигания антиюгославской истерии (причем в международном масштабе), никак не могла рассматриваться в Белграде как заслуживающий доверия партнер, и сама не проявляла готовности к сближению. Официальный Будапешт не без оснований воспринимал югославское влияние как фактор, подрывающий его власть, тем более в условиях, когда венгерские коммунисты-реформаторы на волне обновления, стимулированной XX съездом КПСС, поддерживали тесные связи с дипломатической миссией ФНРЮ и активно ссылались на югославские образцы и внешнеполитические концепции, противопоставляя югославский опыт советскому.

В начале ноября 1956 г. Тито и его окружение с несущественными оговорками поддержали силовое решение «венгерской проблемы», приведение к власти в Венгрии нового правительства во главе с Я. Кадаром, полностью контролируемого Москвой. Однако дальнейшее развитие событий, усиление советско-югославских разногласий в условиях венгерского кризиса затруднили сближение с Югославией кадаровского руководства, не обладавшего в первые годы своего функционирования какой-либо внешнеполитической самостоятельностью.

Непоследовательность режима Тито в его политике на венгерском направлении вела к немалому разочарованию реформаторски настроенных венгерских коммунистов в югославских доктринах и политической практике: увлечение ими, столь сильное летом — осенью 1956 г., почти сходит на нет. После опыта многопартийности и независимых рабочих советов «будапештской осени» титовский режим уже мало кем в Венгрии воспринимался как ориентир при проведении внутриполитических реформ. Тем не менее режим Тито, хотя и сразу признал правительство Кадара, ассоциировался у нового руководства Венгрии с теми политическими кругами, которые уже в первые недели консолидации режима были обвинены в идейной подготовке «контрреволюции». Всё-таки обоюдная заинтересованность в нормализации и стабилизации двусторонних отношений позволила в немалой мере снять существующие наслоения и ослабила влияние новых факторов, осложнявших диалог и нарушавших взаимное доверие. (Даже состоявшийся в июне 1958 г. судебный процесс по делу И. Надя, крайне негативно воспринятый югославской коммунистической элитой, не оказал долгосрочного воздействия на межгосударственные отношения ВНР и ФНРЮ).

Ослабление к началу 1960-х годов кампании критики югославского «ревизионизма» и улучшение советско-югославских отношений на фоне усиливавшегося китайского вызова, угрожавшего расколом мирового коммунистического движения, создали благоприятные условия для расширения венгерско-югославских контактов. Внешняя политика кадаровской Венгрии была во многом предопределена ее блоковой принадлежностью. Хотя постоянная оглядка Венгрии на Москву и оказывала определенное тормозящее воздействие, к началу 1960-х годов венгерско-югославские отношения полностью нормализуются на межгосударственном уровне, активизируются во многих областях. С 1964 г. отношения начинают развиваться и в межпартийном формате, чему долгое время препятствовали внеблоковый статус Югославии и сохранявшиеся идеологические различия. Удовлетворенность не только будапештских властей, но в целом и широкого общественного мнения политикой официального Белграда применительно к венгерскому национальному меньшинству в ФНРЮ снимала в случае с Югославией те трудности, которые стояли на пути поступательного развития Венгрией отношений с другой страной — не просто соседом, но и партнером по блоку, Румынией. Более того, на фоне недовольства венгерской элиты и общества национальной политикой в румынской Трансильвании титовская Югославия всё чаще выступала в качестве своего рода позитивного образца.

Когда во второй половине 1960-х годов в Венгрии началась подготовка экономической реформы, направленной на рационализацию хозяйственного механизма, югославский опыт организации производства изучался и принимался во внимание кругом экономистов, близких к власти, при проработке концепций реформ. Титовская Югославия продолжала восприниматься не только как южный сосед, традиционный партнер и государство с близкой общественной системой, но и как нейтральная страна и довольно сильный игрок на международной арене, тесные связи с которым расширяли поле внешнеполитических маневров. Кадаровская Венгрия, приступив в 1968 г. к осуществлению экономической реформы, была особенно в этом заинтересована.

В августе 1968 г. нейтральная Югославия, активно не поддержавшая интервенцию в Чехословакии, и член ОВД Венгрия, склонившаяся к участию в ней после больших колебаний, временно оказались по разные стороны в условиях масштабного международного кризиса. Однако взаимная заинтересованность в нормализации и стабилизации двусторонних отношений довольно быстро привела к их возвращению на прежний, докризисный уровень. Прагматизм достаточно легко взял верх над идеологическими разногласиями. Однако это уже предмет другого исследования.

Глава VII

ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА, ОТНОШЕНИЯ ВНУТРИ СОВЕТСКОГО БЛОКА И ФОРМИРОВАНИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ РУМЫНИИ (1956–1968)

XX съезд КПСС (14–25 февраля 1956 г.), секретный доклад Н.С. Хрущёва, вскрывший масштабные преступления сталинской эпохи, придали мощный импульс реформаторским силам в странах советского лагеря, ведь критика тех или иных сторон однопартийной системы, за которую прежде представители оппозиционно настроенной интеллигенции подвергались нещадным гонениям, вдруг получила неожиданную поддержку из самой Москвы. Движения с требованием коренной демократизации и десталинизации установленных в Восточной Европе коммунистических режимов достигли в это время наибольшего размаха, как известно, в Польше и Венгрии. Что касается Румынии, то критика прежней политической линии и персонально лидера партии Г. Георгиу-Дежа, прозвучавшая в апреле 1956 г. из уст двух членов политбюро Румынской рабочей партии (РРП), М. Константинеску и И. Кишинёвского, не была поддержана большей частью партийно-государственной элиты, опасавшейся за свое положение[760]. Не было речи о реабилитации и наиболее высокопоставленной жертвы режима (из числа коммунистов) видного деятеля румынской компартии Лукрециу Пэтрэшкану, казненного уже после смерти Сталина, в апреле 1954 г. Продолжал находиться в заключении и другой крупный деятель компартии — Василе Лука, в 1952 г. вместе с другими «коминтерновцами», Анной Паукер и Теохари Джорджеску, выведенный из руководства партии и страны вследствие никогда не прекращавшейся в высших эшелонах РРП внутрипартийной борьбы, а затем осужденный на основе сфабрикованных обвинений.

Едва начавшись, очень ограниченная и поверхностная десталинизация, всецело контролируемая центральной властью, была жестко пресечена с началом 23 октября 1956 г. мощнейшего восстания в соседней Венгрии. Наряду с XX съездом это было другое событие, крайне потрясшее румынскую коммунистическую элиту.

Венгерское восстание возымело в Румынии тем больший резонанс, что в западной части страны (в Трансильвании, Ванате, Кришане) проживала большая, порядка 1,7 млн человек, и очень консолидированная, обладавшая высоким уровнем этнического самосознания и значительной прослойкой национальной интеллигенции венгерская диаспора. Кроме того, историческая память двух соседних народов несла на себе тяжелый груз межнациональных распрей и конфликтов, многие из которых, относившиеся ко времени Первой, а особенно Второй мировой войн[761], оставили непосредственный глубокий след в сознании здравствующих поколений.

Установление в Венгрии и Румынии коммунистических режимов и принадлежность обеих стран к одному военно-политическому лагерю ускорили видимую нормализацию отягощенных грузом трансильванской проблемы двусторонних отношений, тем более что в Москве, имея полное представление о тлеющих углях застарелого национально-территориального спора, прилагали все усилия для смягчения потенциальных конфликтов. В 1952 г. именно советская сторона, заинтересованная в хороших отношениях между странами своей сферы влияния, предложила Бухаресту создать в Восточной Трансильвании венгерскую территориальную автономию. При этом были использованы советский опыт и конкретные образцы решения национального вопроса в СССР[762]. На территории автономии имелось больше возможностей для применения венгерского языка в публичной сфере и административном управлении, именно здесь была сосредоточена основная масса венгерских национально-культурных институций. 80 % чиновников здесь составляли этнические венгры, лояльные коммунистическому режиму. Создание Венгерской автономной области (ВАО) с центром в г. Тыргу-Муреш подавалось в пропаганде как решение проблемы нормализации взаимоотношений румын и венгров в Трансильвании «в духе ленинской национальной политики», однако в реальности этой проблемы не решило[763].

Ни о каком национальном самоопределении венгров в рамках этой автономии речи, разумеется, быть не могло. Более того, румынская коммунистическая элита использовала советскую инициативу в целях гомогенизации, румынизации других областей Трансильвании, вытеснения венгерской культуры из большинства трансильванских городов. За пределами автономии венгры последовательно отодвигались с любых административных позиций. К тому же вскоре после создания автономии, в 1953 г., был распущен венгерский народный союз Румынии, партия, которая выступала в 1945–1947 гг. союзником или, по меньшей мере, попутчиком коммунистов (заинтересованных и в голосах венгерского избирателя) в их политическом противоборстве с оппонентами и внесла свой вклад в установление в стране коммунистической диктатуры.

Общественный подъем, развернувшийся в Венгрии под влиянием XX съезда КПСС под лозунгами обновления социализма, сопровождался публичной постановкой в прессе многих ранее (со времен установления в стране коммунистической диктатуры) запретных вопросов, и в том числе вопроса о положении венгров в Трансильвании. Инициатива здесь принадлежала отнюдь не руководству партии, а его оппонентам из числа коммунистов-реформаторов, с каждым месяцем усиливавшим свое влияние, что вызвало особо острую реакцию официального Бухареста[764].

Статьи с критикой национальной политики румынского коммунистического режима, демонстрирующие оживление в Венгрии общественного интереса к положению соотечественников в соседних странах, вызывали столь большое раздражение коммунистического руководства Румынии не только из-за традиционного недоверия к официальному Будапешту, обусловленного вполне понятными историческими причинами, а прежде всего потому, что венгерское (также как, впрочем, и советское, и польское, и югославское) влияние в этот конкретный период связывалось прежде всего с более либеральными политическими веяниями. Румынские коммунистические лидеры, не склонные даже к самым ограниченным реформам, в одинаковой мере боялись как «заражения» собственной интеллигенции идеями либерализации социализма, так и активизации венгерского национального меньшинства (равно как, впрочем, и представителей титульной румынской нации) в борьбе за свои гражданские права. Стремясь оградить страну от ветра перемен из Венгрии, Г. Георгиу-Деж и его окружение стали все больше упирать в своей внутренней пропаганде на опасность для Румынии великомадьярского шовинизма.

Особенно решительно эта линия стала проводиться с началом венгерского восстания 23 октября, создавшего новую ситуацию и для соседней Румынии.

Самого Георгиу-Дежа этот мощнейший социальный взрыв застал в Югославии, куда он направился в целях полной нормализации отношений с И. Брозом Тито. В ходе поездки предстояло обсудить широкий круг проблем, включая вопросы более тесного экономического сотрудничества и, в частности, строительства общими усилиями на румыно-югославской границе при сужении Дуная в районе Железных ворот Джердапской ГЭС и связанной с ней системы речного судоходства[765].

Как сателлит СССР Румыния была активно вовлечена в антиюгославскую кампанию, развязанную Сталиным в 1948 г.[766]. В Бухаресте состоялось в июне 1948 г. второе совещание Коминформа, где была принята резолюция о положении в КПЮ, с которой и началась массированная антиюгославская кампания[767]. Сюда уже летом 1948 г. были переведены из Югославии структуры Коминформа и находились фактически до его роспуска весной 1956 г. Крайне напряженным вплоть до 1953 г. оставалось положение на югославско-румынской границе[768] (отдельные инциденты фиксировались и в 1954 г.), осуществлялись репрессии против сербского населения румынского Баната, которое массовым порядком было переселено в восточную часть Румынии, к северу от Дуная — в Бэрэганскую степь[769]. Правда, в Румынии не было проведено такого же громкого судебного процесса антиюгославской направленности, как в Венгрии, Болгарии и Албании, жертвами которых стали Л. Райк, Тр. Костов и К. Дзодзе. В силу этого отношение Тито к Дежу было хотя и очень сдержанным, но все же не настолько враждебным, как, к примеру, к венгерскому коммунистическому лидеру Матяшу Ракоши. Не случайно Тито постоянно давал Москве понять, что пока у власти в Венгрии находится этот инициатор и вдохновитель дела Райка, едва ли возможно примирение лидеров и правящих элит двух стран[770].

Отчасти поэтому, а еще и потому, что Румынии в отличие от Венгрии удалось достаточно быстро урегулировать проблемы взаиморасчетов в экономических отношениях с Югославией, прерванных после 1948 г., процесс возобновления румынско-югославского диалога протекал довольно плавно и без эксцессов[771]. Обсудить перспективы двусторонних отношений Тито и Деж могли уже в июне 1956 г., когда югославский лидер ехал с официальным государственным визитом в СССР, а затем возвращался обратно домой на поезде через Румынию, предпочтя именно такой, не самый короткий путь (ведь в отношениях с Венгрией у Югославии сохранялось куда больше проблем)[772]. Восприняв в 1955 г. начавшееся советско-югославское сближение с известной настороженностью, как угрозу своим позициям, Деж довольно быстро оценил преимущества полноценного восстановления отношений с соседней страной. Ведь результаты визита Тито в СССР на Западе и в самой Югославии сочли дипломатическим триумфом: нормализация отношений состоялась именно «на югославских условиях». Этот успех означал закрепление совершенно особого статуса ФНРЮ, делая югославский опыт крайне ценным и интересным для соседней Румынии.

В октябре 1956 г. Деж во главе румынской правительственной делегации прибыл в Белград с ответным визитом. На переговорах с Тито обсуждалось заключение румынско-югославских торгового соглашения и культурной конвенции. Но особенно важной выглядела затронутая секретарем иностранных дел ФНРЮ К. Поповичем проблема возвращения или компенсации имущества представителей югославских национальных меньшинств, к тому времени уже отпущенных с принудительных работ в Бэрэганской степи. Этот вопрос вызвал довольно резкую реакцию Дежа, поэтому Тито поспешил сгладить углы, подчеркнув, что Югославия ни в коем случае не желает вмешиваться во внутренние дела Румынии или оказывать на нее давление, и выразил убеждение, что все последствия прошлого вскоре будут преодолены[773].

Начало венгерского восстания застало членов румынской делегации в Белграде. Уже первоначальная реакция Дежа на вести, доходившие из Будапешта, была довольно симптоматична как один из первых знаков осторожных поисков более самостоятельной внешнеполитической линии. Придавая хорошим отношениям (и не в последнюю очередь экономическим связям) с Югославией большое значение, он предпочел по возможности не комкать заранее подготовленную программу визита и не прерывать визит, наблюдая еще в течение нескольких дней за происходящим в Венгрии из Белграда и инструктируя соратников по телефону Это отнюдь не означало недооценки угрозы событий в Венгрии для румынского коммунистического режима. Общенациональное восстание в соседней стране сразу было воспринято правящей элитой Румынии как крайне опасный сигнал, особенно с учетом венгерской национальной идентичности подавляющего большинства трансильванских венгров, а значит их потенциальной солидарности с восставшими соплеменниками. С первых же дней румынскими властями принимается широкий комплекс мер по нейтрализации влияний, идущих из соседней страны.

Дабы избежать серьезных волнений среди студенчества — одной из самых динамичных и политически активных социальных прослоек — приостанавливаются занятия в университетах. Поводом для этого послужили реально проявившиеся в университетской среде Бухареста и Клужа оппозиционные брожения, причем отнюдь не только среди этнических венгров. Власти усиливают пограничный контроль. В целях координации действий, направленных на подготовку должного отпора возможным антикоммунистическим выступлениям в самой Румынии[774], в конце октября создается особый чрезвычайный орган во главе с одним из влиятельных членов политбюро министром обороны генералом Э. Боднэрашем (его заместителем был будущий партийный лидер Н. Чаушеску, для которого активность в ходе венгерских событий стала немаловажной вехой в карьере). Войска были приведены в состояние повышенной боеготовности, взяты под охрану важнейшие объекты в крупных городах. Из преданных режиму коммунистов в ряде городов приступают к формированию «рабочих дружин». Усиливается пропагандистская кампания, организаторы которой использовали антивенгерские настроения немалой части населения, вызванные опасениями ирредентистских проявлений[775]. Многие из принятых мер имели превентивный характер в целях недопущения каких-либо оппозиционных акций.

Требования, касавшиеся прав венгерского национального меньшинства в Трансильвании, занимали более чем периферийное место в программных заявлениях тех или иных политических сил венгерской революции. Они выдвигались почти исключительно не в Будапеште, а в главном городе восточной Венгрии Дебрецене, расположенном в непосредственной близости от румынской границы. Призывы к ревизии существующих границ в дни венгерской революции, по известным нам данным, вообще не звучали, хотя впоследствии коммунистическая пропаганда умышленно пыталась приписать это наиболее последовательному и принципиальному оппоненту коммунистического режима в Венгрии католическому кардиналу И. Миндсенти[776]. В Румынии среди активистов подпольного венгерского национального движения, по некоторым данным, выдвигались, но крайне редко, лозунги независимой Трансильвании[777], а что касается требований о присоединении края к Венгрии, иногда фигурировавших в следственных и судебных делах, то они никогда не становились публичными и, скорее всего, являлись делом рук спецслужб. Отнюдь не венгерская ирредентистская угроза определяла суть протестных выступлений в Румынии под лозунгами реформ и десталинизации, хотя настороженность румын в этом плане реально существовала. В силу этого любого рода оппозиционные проявления в самой Румынии, имевшие место под влиянием венгерских событий, были в полной мере использованы властями для устрашения румынского общества опасностью великомадьярского национализма и ревизионизма. Иногда это приносило эффект, позволило, в частности, внеся определенный раскол в молодежную среду Клужа, утихомирить (прибегнув также и к превентивным арестам) студенческие брожения в главном городе Трансильвании, где в силу специфики исторической памяти острота противоречий между венграми и румынами ощущалась достаточно сильно[778]. По-иному обстояло дело в главном городе Баната Тимишоаре, самом интернациональном городе Румынии, где в силу исторических условий, напротив, сложилась давняя традиция бесконфликтного сожительства румын, немцев, сербов и венгров. В этом городе молодежные, прежде всего студенческие, выступления солидарности с восставшей Венгрией приобрели наиболее массовый характер, заставив власти прибегнуть к жесткому силовому подавлению[779]. Студентами Тимишоары среди прочих выдвигалось требование вывода советских войск из Румынии.

Исследования показывают, что, вопреки усилиям официальной пропаганды, солидарность с венгерской революцией демонстрировали не только трансильванские венгры, но в немалом количестве случаев и румыны, в том числе представители интеллигенции Бухареста и Клужа, подвергнутые за это нещадным репрессиям[780]. С другой стороны, преследование многих лиц, считавшихся политически неблагонадежными, вовсе не было связано с их откликом на события в соседней стране[781]. Венгерская революция и проявленная частью румынского общества солидарность с соседней страной были использованы лишь в качестве удобного повода для корректировки внутренней политики в сторону ее ужесточения, нейтрализации и блокирования любого рода реформаторских настроений. Интенсивность репрессий достигла своей кульминации в 1958 г. и первой половине 1959 г., когда в Румынии было арестовано более 15 тыс. человек. По некоторым данным, между октябрем 1956 г. и декабрем 1963 г. всего по политическим мотивам было взято под стражу 24 тыс. 472 чел. (им инкриминировались не только «предательство родины» и «попытка свержения народно-демократического строя», в том числе в месяцы венгерской революции, но и «нарушение общественного порядка», несанкционированное пересечение границы или причинение ущерба народному хозяйству)[782]. Выносились и смертные приговоры.

Едва ли не главный удар был нанесен по румынской интеллигенции, считавшейся властями наименее благонадежным в политическом отношении слоем. Следствием венгерской революции стали жесткие чистки в творческих союзах Румынии; немало деятелей культуры подверглись преследованиям по партийной, административной и судебной линии за реальную или мнимую поддержку венгерского восстания. Так, по некоторым данным, после июньского пленума ЦК РРП 1958 г., прошедшего под знаком идеологического наступления на ревизионистов, из Союза писателей, насчитывавшего 640 членов, было исключено 250 чел., из Союза художников, объединявшего 1547 членов, изгнали 936 чел. Сменились составы редколлегий ряда журналов[783].

С другой стороны, власти все-таки сочли необходимым пойти на некоторые уступки и популярные меры в целях умиротворения масс — уже в ноябре 1956 г. Великое Национальное собрание объявило, в частности, об отмене прежних социальных ограничений при участии в выборах органов власти. Предпринимаются также шаги по повышению уровня жизни населения.

Венгерские события, напугав румынское коммунистическое руководство, вместе с тем дали ему хороший повод, зарекомендовав себя надежным партнером Москвы, предложить свои услуги в деле урегулирования кризиса в соседней стране. Из мемуаров Н.С. Хрущёва известно, что в ходе секретной встречи в Бухаресте 2 ноября лидеры Румынии поставили вопрос о своей прямой военной помощи — возможном участии румынских войск в подавлении венгерской «контрреволюции»[784]. Москва отказалась от этого, вместе с тем всерьез воспользовавшись помощью Румынии в деле нейтрализации свергнутого правительства Имре Надя. Задержанные 22 ноября после выхода из югославского посольства, где они укрылись с началом решающей советской военной акции от 4 ноября, И. Надь и большая группа лиц из его окружения были депортированы в Румынию, в г. Снагов, где находились до весны 1957 г.[785] Из Румынии И. Надь был доставлен в будапештскую тюрьму под конвоем и началась подготовка судебного процесса, завершившегося вынесением в июне 1958 г. смертного приговора по надуманным обвинениям в попытках свержения государственного строя[786]. Следует также добавить, что во второй половине ноября 1956 г., две недели спустя после прибытия из Москвы Я. Кадара и его окружения, Деж приехал в Будапешт, где счел возможным и нужным высокомерно поучать новое венгерское руководство, полностью зависимое от советских эмиссаров и военной администрации[787].

Жестокие репрессии, предпринятые Г. Георгиу-Дежем и его командой против тех, кто так или иначе выразил симпатии венгерской революции, и политические преследования всех потенциальных оппонентов коммунистической власти были призваны не только запугать недовольных. Следовало укрепить доверие советских лидеров, убедить их в том, что положение в Румынии стабильно и что за эту страну они могут быть спокойны: в условиях прочной коммунистической диктатуры ничего подобного венгерским событиям осени 1956 г. здесь невозможно. А значит, ее руководство не нуждается в мелочной кремлевской опеке, на него можно положиться в принципиальных вопросах, а следовательно, допустить несколько большую самостоятельность в выработке курса в процессе строительства социализма в соответствии со специфическими румынскими условиями.

Эта тактика оправдала себя. Представляется, что желаемый имидж современной Румынии в глазах советской элиты удалось создать. Представление в Москве о Румынии как о стране, где компартия прочно удерживает власть, находит отражение в источниках конца 1950-х и в том числе в отчетах посещавших ее советских делегаций. Например, типичный «литературный генерал», секретарь Союза Писателей СССР, курировавший его Иностранную комиссию, Борис Полевой в своей записке по итогам трехнедельного пребывания в Румынии в августе — сентябре 1959 г., в том числе в дни, когда отмечалось 15-летие ее разрыва с нацистской Германией, отметил, что «Союз писателей Румынии находится в хороших руках, и партийное влияние является в нем преобладающим, хотя, разумеется, эта партийная линия и встречает некоторое скрытое сопротивление у отдельных интеллигентов»[788]. Вообще, многие его румынские собеседники, функционеры разного уровня, если и жаловались на что-то, то прежде всего на то, что советская печать мало пишет о Румынии. Так, в редакции главной партийной газеты Scînteia («Искра») Полевому говорили: в Румынии «немало серьезных людей, которые ежедневно прикладывают строчкомеры[789] к страницам советских газет и разочарованно докладывают о том, что опять Чехословакия, Польша и Венгрия освещены хорошо, а от Румынии отмахнулись коротенькой заметкой». «Может быть это происходит от того, что ваши товарищи спокойны за нас, знают, что руководство в крепких руках и у нас не могут произойти венгерские события?» — пошутил в разговоре с Полевым один журналист[790].

Если такой имидж Румынии в глазах советских эмиссаров и удалось в определенной мере сформировать, то за его созданием просматривалась определенная цель — не только, как уже отмечалось, убедить Москву предоставить Румынии чуть больше свобод как во внутренней, так и во внешней политике, но параллельно начать ограждать страну от представлявших реальную угрозу бесконтрольной власти Дежа и его команды либеральных веяний, усилившихся на волне XX съезда КПСС по всей Восточной Европе и особенно проявившихся в Польше и Венгрии. Напуганные событиями в соседней стране румынские лидеры в конечном итоге сумели воспользоваться ими в интересах укрепления своей власти. Из опасений, что либерализация социализма у некоторых соседей сможет вызвать цепную реакцию в Румынии, Георгиу-Деж и его команда с конца 1956 г. все более целенаправленно создавали механизмы противодействия не только венгерскому и польскому, но также и советскому влиянию — причем нередко под вывеской искоренения последствий культа личности[791]. Венгерские события стали, таким образом, фактором, ускорившим не только формирование более активной внешней политики Румынии, но и создание подобных механизмов. Все это делалось в интересах сохранения прочных властных позиций самого Дежа и доверенных ему лиц, предотвращения угрозы их смещения, как это произошло с лидерами целого ряда стран «народной демократии»[792]. Ведь венгерская революция наглядно показала обоснованность опасений того, что либеральные веяния внутри советского блока могут зайти настолько далеко, что под угрозой окажется сама коммунистическая диктатура[793]. Тем самым был дан второй вслед за XX съездом КПСС серьезный сигнал, заставивший официальный Бухарест начать выстраивать новую модель отношений с Москвой, ограничивающую влияние последней. Именно здесь были заложены корни той политики, которая продолжала набирать силу на последующем этапе развития, в 1960-е годы, и о которой речь впереди.

Кроме того, определенное влияние на румынское руководство в этом смысле оказывал и пример Югославии. Декларацию, подписанную по итогам своего визита в СССР в июне 1956 г., Тито пытался объявить новой основой для отношений между социалистическими странами (в частности, он говорил об этом на встрече с румынскими руководителями летом 1956 г., возвращаясь через Бухарест из СССР[794]), а Э. Кардель называл этот документ «подлинной Magna Carta для всех социалистических и других стран»[795]. Ссылаясь на эту декларацию, югославы делали акцент на принципы уважения суверенитета, равноправия, невмешательства во внутренние дела. Они подчеркивали многообразие форм строительства социализма и констатировали, что политика военных блоков усиливает международную напряженность. Стремление руководства ФНРЮ положить эти принципы в основу двусторонних советско-югославских отношений было неотделимо от его противодействия планам Москвы вовлечь Югославию в восточный блок. Тем самым оно способствовало укреплению роли ФНРЮ в системе международных отношений. А если бы какие-то страны советского блока последовали югославскому примеру, то это автоматически превращало их в союзников и младших партнеров Белграда.

Усилению уже с 1957 г. внешнеполитической активности Бухареста, в частности, на югославском и региональном (балканском) направлениях, дал толчок не столько документ, обнародованный по итогам июньских советско-югославских переговоров, сколько опубликованная в самый разгар венгерской революции, 31 октября 1956 г., Декларация Правительства СССР об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между СССР и другими социалистическими странами. Это программное заявление провозгласило, по крайней мере формально, принципы новых отношений между СССР и странами, находившимися в его сфере влияния. В ней с известной долей самокритики была оценена проводившаяся до XX съезда КПСС (февраль 1956 г.) советская политика в отношении социалистических государств, ущемлявшая принцип равноправия. Была выражена готовность отозвать советников, если их дальнейшее пребывание будет сочтено в самих странах нецелесообразным[796]. Было декларировано также стремление перестроить отношения с другими социалистическими странами на основе подлинного равноправия и, что самое, пожалуй, важное, рассмотреть вопрос о пребывании на территории некоторых стран советских войск: было, в частности, подчеркнуто, что они могут находиться только с согласия правительств соответствующих государств.

Быстрое разочарование Москвы в мирной тактике разрешения венгерского кризиса отнюдь не означало, впрочем, что советское руководство в дальнейшем предпочитало замалчивать этот документ, указывать на его неактуальность и несвоевременность. Такой установки не было, декларация оставалась в силе как программный документ советской политики и нашла отражение в коммюнике, принятых по итогам двусторонних встреч с лидерами социалистических стран, включая приезд в Москву румынской делегации во главе с премьер-министром К. Стойкой в конце ноября — начале декабря 1956 г. В те же самые дни руководство РРП, ссылаясь на октябрьскую Декларацию, выступило с инициативой проведения совещания компартий социалистических стран, на котором можно было бы обсудить насущные внешнеполитические вопросы в условиях осложнения международной обстановки вследствие венгерских событий и конфликта на Суэцком канале[797].

Предложение специально собраться и обсудить положение дел еще не означало отхода от советской линии (такая встреча действительно состоялась в начале января 1957 г. в Будапеште и была посвящена задачам консолидации положения в Венгрии). Однако уже в начале 1957 г. в Москве обратили внимание на первые проявления руководством РРП такого дистанцирования, причем когда дело касалось отнюдь не второстепенных вопросов мирового коммунистического движения и, в частности, на его нежелание отмежеваться от особого взгляда Союза коммунистов Югославии (СКЮ) на истоки венгерских событий[798]. Так, в партаппарате ЦК КПСС уже весной 1957 г. должны были принять к сведению, что руководство РРП по возможности устраняется от какой бы то ни было критики тех или иных внешнеполитических шагов югославских лидеров. Как отмечалось в относящемся к этому времени документе отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями, румыны стараются быть очень осторожны в своих заявлениях, касающихся Югославии и ее политики[799]. При этом содержалась ссылка на наблюдения болгарских и албанских представителей, проявлявших в силу неурегулированности отношений своих стран с титовской Югославией особое внимание к позиции Румынии именно на югославском направлении. Очевидно, что в Бухаресте, после неплохого старта, взятого в 1956 г., рассчитывали на дальнейшее поступательное развитие двусторонних отношений с Югославией, дорожили ими и не хотели жертвовать в угоду Москве этими отношениями, отказываясь тем самым от новых возможностей расширения экономического сотрудничества с ближайшим соседом и — в более широком плане — сужая поле самостоятельных внешнеполитических маневров для Румынии[800].

Особенно показательны в этой связи обозначившиеся уже с ноября 1956 г., т. е. со времени проявления самых первых симптомов нового витка ухудшения советско-югославских отношений, попытки румынского коммунистического руководства повлиять на их урегулирование. При всем вышеупомянутом стремлении лидеров Румынии подыграть Москве в деле нейтрализации «команды» Имре Надя (создавшем новый груз и для румыно-югославских отношений вследствие депортации «группы Надя» именно в PHP 22–23 ноября) такова была их сверхзадача в ходе контактов с представителями Югославии. Ведь в Бухаресте были явно не заинтересованы в ухудшении отношений между Белградом и Москвой, так как это угрожало перспективам югославско-румынского сотрудничества. Более того, румынская сторона попыталась выступить в роли прямого посредника в деле снятия напряженности между советским правительством, а также венгерским пока еще марионеточным правительством Я. Кадара, с одной стороны, и официальной Югославией, с другой, возникшей вследствие депортации группы И. Надя[801]. Посредничество Бухареста в некоторой мере повлияло на готовность Белграда пойти на компромисс с Москвой в «деле Имре Надя».

Эту посредническую миссию в деле налаживания советско-югославских отношений, ухудшившихся в результате венгерского кризиса, румынская сторона пыталась исполнять и позже. Так, первая после ноября 1956 г. встреча первых лиц СССР и ФНРЮ — Хрущёва и Тито — состоялась именно в Румынии 1–2 августа 1957 г.[802]. Стороны пришли к взаимному компромиссу. Советское руководство обещало повлиять на Я. Кадара и его команду, чтобы те не выпячивали обвинений против Югославии во время готовившегося судебного процесса по делу И. Надя. Югославская же сторона согласилась участвовать в запланированном на ноябрь 1957 г. совещании компартий социалистических стран. Однако в середине октября, ознакомившись с проектом Декларации совещания, югославы заранее отказались его подписать, убедившись в том, что Москва, как и раньше, продолжает диктовать мировому коммунистическому движению свои установки. Таким образом, румынское посредничество оказалось не в полной мере результативным[803]. Свой отказ югославы мотивировали нежеланием дополнительно осложнять диалог с Западом после того как ФРГ уже разорвала отношения с ФНРЮ на основании так называемой «доктрины Хальштейна», после установления Югославией дипломатических отношений с ГДР. Тем не менее представители СКЮ приехали в Москву, участвовали в юбилейных торжествах по случаю 40-летия октябрьской революции. Не приняв участие в совещании компартий социалистических стран и, соответственно, не подписав его декларации, они в то же время поставили подпись под Манифестом мира, принятом на широком совещании, в котором участвовали представители 68 компартий.

Георгиу-Деж, ссылаясь на болезнь, не поехал в Москву на большое совещание компартий, приуроченное к 40-летнему юбилею октябрьской революции в России. Румынскую делегацию возглавлял премьер-министр Киву Стойка. Можно предполагать, что Деж, информированный об отказе югославов подписать итоговую декларацию, ожидал (не без оснований), что на конференции начнется их острая проработка, и заранее хотел от нее дистанцироваться. Делегация СКЮ во главе с Э. Карделем действительно подвергалась в дни московских ноябрьских совещаний сильному давлению в целях заставить ее подписать декларацию компартий социалистических стран. Однако в целом в Москве в то время пока еще доминировала линия на удержание имевшихся противоречий в приемлемых рамках, сохранявшаяся до апреля 1958 г., когда была принята новая программа СКЮ, объявленная в СССР ревизионистской.

Участие румынской делегации в работе московских совещаний было омрачено трагическим событием — в результате жесткой посадки самолета в аэропорту Внуково погиб один из ее членов, министр иностранных дел Румынии Г. Преотяса, другие члены делегации отделались сильными ушибами. На московских совещаниях проявилась не только очень жесткая линия руководства китайской компартии в вопросах об отношениях между двумя лагерями и мирном сосуществовании, но и особая позиция компартий Югославии, Польши, Италии, отличавшаяся, напротив, большей в сравнении с линией КПСС компромиссностью в тех же вопросах[804]. Что касается румынской делегации на совещаниях, то она в своих выступлениях не только не отклонялась от линии Москвы, но даже не упустила случая напомнить о позитивной роли традиций Коминтерна и Коминформа в мировом коммунистическом движении, что очень резко контрастировало с теми оценками этих политических феноменов, которые восторжествуют в Румынии десятилетием позже.

Между тем, стремление позиционировать себя на большом совещании компартий в качестве надежного союзника КПСС и СССР, ценящего общее коминтерновское наследие, сочеталось с вполне обозначавшимися к осени 1957 г. попытками проведения более самостоятельной и активной политики, и прежде всего на балканском направлении. Определенный геополитический вакуум, образовавшийся вследствие стагнации Балканского пакта[805], сделал возможным выдвижение новых внешнеполитических инициатив. С одной из них, не противоречившей генеральной линии СССР, выступило в 1957 г. руководство Румынии, рассчитывая, что это не вызовет негативной реакции Советского Союза.

9 августа 1957 г. МИД Румынии направил в ЦК КПСС записку «К вопросу о создании коллективного регионального сотрудничества Балканских стран». В ней подчеркивалось, что своей мирной инициативой Румыния намерена оказать содействие советской внешней политике, что предложения, исходящие не от великой державы, а от одной из сравнительно небольших социалистических стран, могут возыметь даже больший пропагандистский резонанс[806]. После согласования с Москвой 10 сентября 1957 г. в газете Scînteia («Искра») было опубликовано заявление румынского правительства «Об установлении отношений многостороннего мирного сотрудничества между странами балканского региона», в те же дни распространенное в ООН среди делегаций, прибывших на открывшуюся в Нью-Йорке очередную, XII сессию Генассамблеи[807]. В заявлении предлагалось провести встречу руководителей шести балканских государств (Албании, Болгарии, Греции, Румынии, Турции и Югославии) и выступить на ней с совместной декларацией о защите мира, мирном сосуществовании и ненападении. Наряду с этим на встрече предлагалось обсудить и вопросы экономических и культурных связей между балканскими странами. В дальнейшем такие встречи предполагалось сделать периодическими и обсуждать на них проблемы, представляющие взаимный интерес, в том числе острые политические вопросы в целях поиска путей их мирного разрешения. По мнению румынской стороны, нахождение более широкой по охвату заинтересованных сторон формы балканского сотрудничества не только позволило бы «растворить» в ней Балканский пакт, поставило бы под вопрос целесообразность его существования, но и ослабило бы влияние НАТО в регионе. В конечном итоге, это способствовало бы преодолению еще сохранявшейся политической конфронтации на Балканах (в письме, адресованном ЦК КПСС, акцент делался на ликвидации очага напряженности у границ социалистического лагеря). При контактах с греческими и турецкими лидерами предполагалось сделать упор на перспективе взаимовыгодных экономических отношений и культурных связей[808]. Отмечалось также, что балканское региональное сотрудничество будет содействовать развитию аналогичных процессов в европейском масштабе и созданию системы общеевропейской безопасности. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что при всей декларируемой приверженности Бухареста внешнеполитической линии Москвы эта инициатива, у истоков которой стоял Г. Преотяса, предвосхитила позднейшую внешнеполитическую доктрину Румынии в той ее части, где делался акцент на внеблоковом сотрудничестве в Европе в интересах безопасности и разоружения[809].

Как явствует из упомянутой записки МИД Румынии в ЦК КПСС, в Бухаресте уделяли особое внимание подключению к своей инициативе Югославии, обладавшей совсем иным статусом и весом на международной арене, нежели советский сателлит — Румыния. По некоторым сведениям, румынское правительство даже обращалось к руководству ФНРЮ с предложением выступить с аналогичной инициативой от своего имени, но получило отказ[810]. Свое несколько прохладное отношение к румынским планам (при признании необходимости более активного экономического и культурного сотрудничества балканских стран) югославы мотивировали прежде всего неурегулированностью конфликта с Албанией. Руководители ФНРЮ считали нецелесообразным созыв общебалканской конференции лидеров государств региона до разрешения наиболее спорных вопросов в двусторонних отношениях между балканскими странами.

Складывается впечатление, что в 1957 г. югославское руководство чувствовало себя так, будто оно уже переросло этот локальный внутрибалканский уровень. После встречи Тито с президентом Египта Г.А. Насером и премьер-министром Индии Д. Неру на Бриони в 1956 г.[811] его амбиции и устремления были направлены уже на организацию более масштабного движения. Белград размышлял о перспективах развития сотрудничества миролюбивых стран по всему миру (прежде всего, учитывая процессы деколонизации, упор делался на азиатские и африканские государства), предпринимал попытки найти третий, внеблоковый путь в системе международных отношений и, тем самым, укрепить позицию Югославии в ООН и других международных организациях как страны-лидера широкого международного движения, выступающей от имени ⅔ человечества. Возможно, югославы предполагали, что интенсификация сотрудничества на Балканах со странами-участницами Варшавского договора (Албания, Болгария, Румыния) и НАТО (Греция, Турция) может негативно сказаться на намерении Белграда возглавить внеблоковое движение стран «третьего мира». К тому же недавний опыт сотрудничества Югославии с Грецией и Турцией в рамках Балканского пакта[812] не был прорывным в плане развития торговых или культурных связей между этими странами. Не удалось добиться и разрешения наиболее спорных вопросов в двусторонних отношениях, например, турецко-греческого конфликта вокруг Кипра.

Отказ делегации СКЮ подписать итоговую декларацию московского совещания хотя и осложнил советско-югославские отношения, но все же не привел к публичной критике Белграда со стороны Москвы. Такая критика была инициирована и развернулась позже, в мае 1958 г., после принятия в апреле на VI съезде СКЮ новой его программы, содержавшей ряд неприемлемых для КПСС положений. Прежде всего речь шла о противопоставлении внеблоковой политики Югославии политике обоих военно-политических блоков, что фактически ставило на одну доску США и СССР, ОВД и НАТО[813].

Новая антиюгославская кампания, конечно, не достигла остроты предыдущей, инициированной Сталиным в 1948 г. В мае 1958 г. установки руководства КПСС, определявшие границы критики СКЮ, были наиболее полно изложены в закрытом письме ЦК КПСС парторганизациям КПСС о советско-югославских отношениях: критика югославского ревизионизма в советской печати «не должна вылиться в крикливую перепалку; не следует размениваться на мелочи, задевать национальные чувства югославов. Критика должна быть принципиальной, аргументированной и вестись в спокойном тоне, не впадая в крайности 1949–1953 гг.»[814]. «Нам надо сделать все, что в наших силах, чтобы не отдать Югославию в империалистический лагерь. Путем воздействия на членов СКЮ, на югославский народ, своей терпеливой товарищеской критикой ошибок руководителей Югославии добиваться исправления их ошибок», — говорил Хрущёв с трибуны майского пленума ЦК КПСС 1958 г.[815]. Руководство румынской компартии, пока еще не желая отклоняться от общей линии восточного блока, подключилось к дежурной критике «ревизионизма» СКЮ, но участвовало в ней опять-таки довольно вяло[816]. Как бы то ни было, эта новая антиюгославская волна не могла не замедлить на несколько лет процесса сближения ФНРЮ и PHP, тем более что в окружении Георгиу-Дежа существовала реальная настороженность в отношении любых внешних веяний (включая югославские), которые могли быть внутри страны интерпретированы в либеральном и реформаторском духе[817].

Однако в те же недели, когда в масштабах всего советского лагеря была развязана новая антиюгославская кампания, произошло событие, которое стало предпосылкой более активной и независимой внешней политики Румынии с оглядкой на югославский пример и опыт: речь идет о выводе советских войск из страны.

Советские военные формирования находились в Румынии (как и в соседней Венгрии) на основании Парижского мирного договора 1947 г., согласно букве этого договора — для поддержания коммуникаций с советской оккупационной зоной в Австрии. С подписанием в мае 1955 г. четырехстороннего государственного договора, восстанавливавшего полный суверенитет Австрии, иностранные войска были из этой страны выведены и, таким образом, перестала действовать юридическая основа для дальнейшего пребывания советских воинских контингентов как в Венгрии, так и в Румынии. Как явствует из источников личного происхождения (широко известных мемуаров Н.С. Хрущёва, воспоминаний некоторых деятелей румынской компартии, в частности, Г. Апостола), уже летом 1955 г., после примирительной поездки Хрущёва в Белград, представители румынской компартии (а конкретно, влиятельный член политбюро ЦК РРП и министр обороны Э. Боднэраш) в ходе неформальных встреч с советскими руководителями осторожно прозондировали мнение официальной Москвы относительно возможного вывода советских войск из Румынии, однако им было указано на несвоевременность подобной инициативы[818]. По итогам поездки в СССР румынской делегации во главе с премьер-министром К. Стойкой вскоре после венгерской революции, 26 ноября — 3 декабря 1956 г., стороны зафиксировали в совместном коммюнике мнение о целесообразности дальнейшего нахождения советских войск в Румынии — напуганное событиями в соседней Венгрии румынское руководство совсем не было готово форсировать решение вопроса[819]. Вернуться к теме сделала возможным внешнеполитическая обстановка, сложившаяся к 1958 г. Причем желание официального Бухареста освободиться от присутствия советских войск на сей раз сопровождалось встречным стремлением Москвы разыграть румынскую карту в своей политике в области разоружения, увязав вопрос о присутствии советских войск в Румынии с некоторыми своими мирными инициативами.

В Кремле вопрос о возможном выводе советских войск из Румынии, согласно известным нам записям, впервые обсуждался на заседании Президиума ЦК КПСС 13 апреля 1957 г. При обсуждении указаний постпреду СССР в ООН В.А. Зорину Хрущёв предложил проявить инициативу относительно вывода части воинского контингента из Польши, Венгрии и Румынии, в случае если США согласятся сократить свой контингент в Германии[820]. Начиная с этого времени проблема вывода советских войск из Румынии становится неотъемлемой составной частью программы разоружения, адресованной Советским Союзом Западу и частично им осуществленной в 1957–1958 гг. 1 апреля 1958 г. на заседании Президиума ЦК был рассмотрен вопрос «О проведении переговоров с представителями Румынской Народной Республики по вопросам, связанным с временным пребыванием советских войск на территории PHP». Представленное на рассмотрение Президиума ЦК КПСС предложение Министерства обороны и МИД СССР исходило из нецелесообразности форсированного вывода войск из Румынии, однако в ходе обсуждения, главным образом, по инициативе Хрущёва, было решено пересмотреть вопрос[821].

17 апреля после соответствующих переговоров с представителями Румынии Президиум ЦК утвердил письмо ЦК КПСС в адрес ЦК РРП[822]. В нем отмечалось, что пребывание советских войск в Румынии уже не вызывается необходимостью ввиду некоторого ослабления международной напряженности и достаточной подготовленности румынских вооруженных сил для защиты своей страны[823].

При принятии решения учитывалось, что Румыния окружена только социалистическими странами, включая внеблоковую Югославию, которая не рассматривалась как потенциальный военный противник[824]. Принималось во внимание также то обстоятельство, что империалистические круги широко используют военное присутствие СССР в Румынии в целях антисоветской пропаганды[825]. Важно заметить, что вывод советских войск из Румынии был синхронизирован с принятием мер по усилению обороноспособности ее армии[826], а также с предоставлением румынскому правительству долгосрочного кредита на сумму в 40 млн рублей[827]. Вывод советских войск из Румынии явился акцией, призванной возыметь прежде всего политико-пропагандистский эффект. В Декларации Политического Консультативного Комитета (ПКК) стран-участниц Организации Варшавского договора (ОВД) от 24 мая 1958 г. он был подан как новое доказательство миролюбивой политики социалистических стран. Советские войска были выведены из Румынии в июне — июле 1958 г.

Прекращение советского военного присутствия в свою очередь стало, несомненно, важной отправной точкой формирования в последующие годы более самостоятельной внешнеполитической и внешнеэкономической линии Румынии[828]. Уже в ноябре 1958 г. на пленуме ЦК РРП выражалось недовольство взаимоотношениями в рамках СЭВ. Деж в своем выступлении высказался за предоставление социалистическим странам полной независимости в определении вектора развития национальных экономик. Согласно уже начавшей разрабатываться в структурах СЭВ концепции разделения труда между социалистическими странами, Румынии предлагалось ориентироваться прежде всего на сельское хозяйство и переработку нефти. Опасаясь превращения страны в аграрно-сырьевой придаток более развитых государств советского блока, ее руководство поручило группе экономистов во главе с А. Бырлэдяну разработать 15-летний стратегический план экономического развития Румынии на 1960–1975 гг. Он представлял собой фактическое перенесение на румынские реалии советской программы индустриализации[829]. Главный упор делался на индустриальное развитие, строительство новых предприятий химической, нефтеперерабатывающей и других отраслей промышленности, в том числе при техническом содействии СССР. Устремления румынского руководства к осуществлению индустриализации нашли отражение и в выступлении Георгиу-Дежа на совещании лидеров стран СЭВ и ОВД в мае 1958 г.

Румынские планы вызвали серьезные возражения в Москве, что проявилось в конце 1959 — начале 1960 гг. в ходе переговоров относительно приведения хозяйственных планов стран СЭВ в соответствие с только что принятым 7-летним планом развития экономики Советского Союза[830]. Румыны были раскритикованы за «излишне амбициозные и нереальные» замыслы, особенно в сфере тяжелой индустрии, включая машиностроение, однако не пересмотрели своей линии, вовсе не казавшейся им слишком уж амбициозной с точки зрения запланированных показателей. Причем 1960-й год оказался для страны довольно успешным: темпы экономического роста составили около 10 %.

Югославские аналитики уже в этот период отмечали возросшую активность румынской дипломатии — ею предпринимались попытки добиться улучшения отношений и расширить торговое и культурное сотрудничество с Западом, активизировать также связи со странами «третьего мира». Югославские эксперты при этом оговаривались, что речь не шла о самостоятельной внешней политике Румынии, слишком зависимой от СССР, однако факты говорили о том, что ее руководителям было приятно проявить себя на международное арене[831].

Предметом особой активности румынской внешней политики оставалось балканское направление, причем новые румынские предложения подчеркнуто были сделаны в развитие советских мирных инициатив. В конце мая 1959 г. Н.С. Хрущёв посетил Албанию, и по итогам его визита было сделано совместное советско-албанское заявление о превращении Балкан в зону мира[832]. Непосредственным откликом на нее явилось опубликованное 7 июня заявление румынского правительства с предложением заключить многосторонний договор о взаимопонимании и коллективной безопасности в балканском регионе в целях превращения Балкан в зону мира и добрососедства, свободную от ядерного оружия. Осенью этот документ так же, как вышеупомянутое сентябрьское заявление 1957 г., был представлен сессии Генассамблеи ООН.

Румынские инициативы, в немалой мере адресованные некоммунистическим странам региона — Греции и Турции[833], в реальности способствовали только активизации культурного сотрудничества между странами. Реакция Белграда опять-таки оказалась весьма сдержанной. К началу 1960-х годов магистральным направлением во внешней политике режима Тито становится участие в Движении неприсоединения, организационно оформившемся в сентябре 1961 г. на конференции, состоявшейся в Белграде[834]. В связи с этим югославские официальные лица неоднократно заявляли, что идея балканского сотрудничества не должна заслонять собой более широкомасштабные внешнеполитические задачи. Применительно к Балканам югославы опять-таки, как и двумя годами ранее, предлагали сосредоточиться на урегулировании двусторонних отношений[835].

Еще более существенным препятствием для воплощения на практике румынских балканских инициатив стала позиция советского руководства. Советский Союз продолжал и в дальнейшем выступать с предложениями о создании безъядерной зоны на Балканах, на Адриатике и в Причерноморье, что имело целью прежде всего не допустить размещения атомного оружия и ракет дальнего радиуса действия на территории балканских стран-членов НАТО (Греции и особенно Турции). Наиболее значительные инициативы такого рода были выдвинуты Н.С. Хрущёвым при посещении Румынии и Болгарии в мае — июне 1962 г. Так, 16 мая, выступая в болгарском городе Варна, советский лидер предложил превратить черноморские берега, на которых расположены стартовые площадки для ракет с ядерными зарядами, в «зону мира, дружбы и сотрудничества»[836]. В то же время Советский Союз не поддерживал идею балканского сотрудничества в формах, не предполагавших активного (и при этом направляющего) участия в нем советской стороны. Как и в случае с проектами создания Балканской федерации 1940-х гг.[837], советское руководство усматривало в ней угрозу возникновения неподконтрольного ему регионального блока, способного усилить центробежные тенденции внутри собственной сферы влияния. Не случайно румынские инициативы 1957 и 1959 гг. были крайне слабо отражены в советской печати.

Переход к более инициативной внешней политике в тех конкретных условиях не открывал никаких перспектив далеко идущей внутриполитической либерализации румынского коммунистического режима, что показали продолжавшиеся в те же годы репрессии против потенциальной оппозиции (по-прежнему из страха перед массовыми волнениями по примеру соседней Венгрии). Ужесточается и национальная политика в Трансильвании, в частности, в 1959 г. закрывается в качестве самостоятельного высшего учебного заведения венгерский университет в г. Клуже, главное в Румынии средоточие высокообразованной, а для официального Бухареста политически неблагонадежной, венгероязычной интеллигенции[838].

Вместе с тем, на рубеже 1950-х — 1960-х годов, после критики Москвой румынских планов индустриализации, руководители PHP начинают все заметнее демонстрировать свои особые позиции по целому ряду вопросов не только внешней, но и внутренней политики. Причем принятые меры в конечном итоге были направлены на постепенное ограничение советского влияния, которое все больше воспринималось как фактор, тормозящий реализацию собственной программы строительства социализма в соответствии со специфическими румынскими условиями. В декабре 1961 г. очередной пленум ЦК РРП, как бы в продолжение линии XXII съезда КПСС на углубление десталинизации, принял решение о переименовании тех улиц, промышленных предприятий и населенных пунктов, которые были названы не только в честь Сталина и деятелей КПСС, но и вообще были как-то связаны с русской историей. Они были заменены на названия из румынской истории[839]. В 1962 г. в школах было сокращено число уроков русского языка (через год, на волне более резкого ухудшения советско-румынских отношений, о чем речь пойдет ниже, их сделали факультативными). В армии и органах государственной безопасности начались чистки, их жертвами стали, прежде всего, сотрудники, имевшие связи с СССР и воспринимавшиеся в качестве советской агентуры. К лету 1963 г. окончательно ликвидируется институт советников из СССР при румынских спецслужбах[840]. Отзыв работавших на постоянной основе советских советников из экономических и прочих несиловых ведомств завершился к концу 1950-х годов.

Начиная с 1958 г. разногласия между Москвой и Бухарестом выходили на поверхность на сессиях СЭВ при обсуждении хрущевских планов оптимизации функционирования СЭВ. Особенно отчетливо они проявились 6–7 июня 1962 г., когда на совещании лидеров стран-участниц СЭВ Георгиу-Деж довольно резко выступил против любых готовящихся попыток под видом интеграции экономик стран СЭВ подчинить их неким надгосударственным механизмам управления и хозяйственного планирования[841]. Это дало повод для внеплановой недельной поездки в Румынию Хрущёва 18–25 июня 1962 г. во главе советской делегации. Как оценивает итоги этой поездки румынский дипломат и историк В. Буга, «импульсивность советского руководителя и его лишенные такта замечания в адрес экономической политики РРП вызвали негативную реакцию у румынского руководства, убедив его в необходимости продолжения собственной политики»[842].

Представители Румынии со все большей последовательностью выступали против разрабатывавшихся в рамках СЭВ проектов международного разделения труда и специализации производства, мало учитывавших, по их мнению, не только сложившуюся структуру экономики страны, ее многовекторный профиль, но прежде всего интересы ее индустриального развития. Болезненную реакцию румынской стороны вызывало и очевидное намерение партнеров по СЭВ превратить богатую природными ресурсами страну в аграрно-сырьевой придаток более развитых государств, поставщика полезных ископаемых и сельхозпродукции[843]. Острая критика советской линии в рамках СЭВ как усиливающей зависимость Румынии от экономически более развитых стран и создающей угрозу ее национальному суверенитету путем прямого вмешательства в экономическую политику страны через разного рода наднациональные структуры (совместные плановые органы, межгосударственные отраслевые объединения и т. д.) прозвучала на состоявшемся 5–8 марта 1963 г. пленуме ЦК РРП из уст премьер-министра И.Г. Маурера[844].

Несмотря на углублявшиеся разногласия по внешнеэкономическим вопросам[845], Румыния даже после очевидного их проявления в ходе вышеупомянутой встречи лидеров двух стран в июне 1962 г. все еще продолжала восприниматься Хрущёвым как вполне лояльный член социалистического содружества, и он не склонен был придавать разногласиям слишком большое значение. Это проявилось и в период подготовки ноябрьского пленума ЦК КПСС (1962 г.), на который был вынесен вопрос об оптимизации деятельности Госплана и, следовательно, о функционировании СЭВ. 5 ноября 1962 г. при обсуждении на Президиуме ЦК вопроса о создании совместных плановых органов социалистических стран Хрущёв говорил о том, что за годы, прошедшие после смерти Сталина, выросло доверие между социалистическими странами, страх исчез, и Георгиу-Деж, как и некоторые другие восточноевропейские лидеры, «нам безгранично верят»[846]. Представления советского лидера об общности экономических интересов между союзными странами были иллюзорными, и тем неожиданнее и сильнее оказались для него глубина обнаружившихся к началу 1960-х годов разногласий и последующее разочарование, вызвавшее острую реакцию. После мартовского 1963 г. пленума ЦК РРП, когда в Москве узнали о проведении по всей Румынии закрытых партсобраний, где речь шла о попытках СССР нажиться за счет Румынии, в Бухарест был срочно командирован секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов, курировавший отношения КПСС с компартиями социалистических стран. По итогам бесед с румынскими представителями он оценил разногласия двух элит по вопросам новых форм сотрудничества и кооперации в рамках СЭВ как «очень серьезные»[847]. Они касались прежде всего вопроса о создании наднациональных механизмов, способных оказывать давление на экономическое развитие той или иной страны. Эти расхождения не удалось преодолеть и в ходе двусторонних переговоров в Бухаресте в конце мая — начале июня (советскую делегацию возглавлял член Президиума ЦК КПСС первый секретарь ЦК компартии Украины Н.В. Подгорный). Приезду этой делегации предшествовало заседание Исполкома СЭВ в Варшаве 10–13 мая 1963 г., где румынская сторона в лице вице-премьера А. Бырлэдяну более жестко, нежели ранее, выступила против попыток заставить ее играть по правилам Москвы при выработке планов экономической интеграции. Речь зашла среди прочего о том, что попытки заставить Румынию отказаться от планов индустриализации угрожают ее национальной безопасности[848].

Достичь согласия на взаимоприемлемой основе не удалось ни в Варшаве, ни в Бухаресте. Как явствует из записи заседания Президиума от 7 июня 1963 г., советские лидеры не считали, что в основе проявившихся разногласий лежат глубокие противоречия. Ответственность за неудачу переговоров в Варшаве была возложена на главу советской делегации на сессии СЭВ зампреда Совмина СССР и постпреда СССР в СЭВ М.А. Лесечко, который якобы не проявил необходимой политической гибкости («не нужно было принимать резолюцию, не было бы расхождений с румынами»[849]). Хотя Деж в ходе контактов с советской стороной упорно продолжал акцентировать внимание на принципиальном несогласии Румынии с созданием наднациональных экономических органов, ситуацию не собирались драматизировать. Было отмечено, что варшавская сессия в целом прошла хорошо, вместе с тем был сделан важный вывод: «учесть на будущее — можем иметь отдельные разногласия по отдельным вопросам с отдельными странами»[850]. На следующем заседании Президиума ЦК КПСС, 10 июня, и было решено направить в Румынию делегацию во главе с самим Хрущёвым для того, чтобы «найти приемлемую форму сотрудничества по кооперированию»[851].

Неофициальная поездка Хрущёва в Бухарест 24–25 июня в целях прояснения румынской позиции и его встреча с Георгиу-Дежем закончились острым конфликтом и лишь обнажили существующие противоречия, зафиксировав проделанную румынским руководством всего за несколько лет эволюцию от следования в фарватере Москвы до конфликта с ней. Оскорбительные высказывания Хрущёва в адрес Дежа, свидетельствовавшие о неумении вести нормальный, уважительный диалог с лидерами «братских» партий, соратники позднее использовали против него как один из аргументов при «отставке» в октябре 1964 г. Речь шла о том, что подобный стиль общения с лидерами соцстран может привести к дистанцированию этих стран от СССР, а в конечном итоге к разброду в «социалистическом лагере»[852].

Конфликтная ситуация, возникшая между лидерами двух стран в июне 1963 г., не перечеркнула, однако, в Москве надежд на постепенное преодоление разногласий. С советской стороны были приложены усилия, направленные на улучшение взаимоотношений. 23 июля на Президиуме ЦК КПСС обсуждалась программа намеченного на 24–26 июля совещания первых секретарей компартий стран ОВД (оно обсуждало не только экономические вопросы, но также одобрило проект договора о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой, подписанного в Москве СССР, США и Великобританией в начале августа). Краткая запись обсуждения вопроса на заседании Президиума начинается словами «румын не дразнить»[853], что отразило установку на сглаживание конфликта. Те инициативы по реформированию механизмов СЭВ — созданию надгосударственных плановых органов и т. д., которые вызвали наиболее принципиальные возражения румынской стороны, не выдвигались в ходе совещания.

Состоявшаяся за две недели до этого, 10 июля, беседа Хрущёва с посетившим Москву с официальным визитом венгерским лидером Я. Кадаром показывает, что и сам советский лидер успел уже заметно «остыть» после конфликта и был настроен довольно оптимистически. Результаты поездки в Бухарест в целях прояснения позиций он оценил в целом положительно, заметив также, «что имеющиеся расхождения объясняются, по всей видимости, недоразумениями». «Я думаю, — продолжал Хрущёв, — что уходить из нашего лагеря, из Совета Экономической Взаимопомощи румынам невыгодно. Я прямо спросил Дежа, что он предлагает — разогнать СЭВ? Я сказал ему, что нам СЭВ дает меньше всех. Советский Союз является крупной страной, а в кооперировании экономики непосредственно заинтересованы прежде всего небольшие страны, которые в силу отсутствия важных источников сырья, узости своего внутреннего рынка не могут наладить современное рентабельное производство всех необходимых видов промышленной продукции». Он привел в пример производство тракторов: «В Советском Союзе используются примерно 20 видов тракторов, различающихся по мощности и другим данным. Такие же виды тракторов нужны Венгрии, Румынии и др. странам. Но если Советский Союз может наладить у себя крупносерийное производство всех этих 20 видов, то небольшой стране это явно не под силу, а кроме того, ей и не нужно такое количество тракторов. Значит, она должна договориться о поставке своих тракторов в другие страны взамен на какие-то другие виды промышленной продукции, а это и есть кооперация». «Вот и получается, что румыны затеяли то, что им самим невыгодно, что вся их игра в суверенитет является неразумной политикой, которая вредит их собственным интересам[854]. Создается впечатление, что они не совсем понимают, что такое кооперирование экономики между социалистическими странами. Я сказал румынским товарищам, что если они поссорятся с нами, то сами же от этого прогадают. Нет таких товаров, которые были бы у румынских товарищей и которых бы не было у нас. Мы себя во всяком случае обеспечим»[855]. Что же касается полноценного учета интересов каждой из стран, представленных в СЭВ, Хрущёв при этом сослался на прозвучавшее в свое время из уст представителей ГДР «предложение чтобы решения в СЭВе принимались большинством в две трети голосов. Румын это испугало. Но я им сказал, что мы сами против этого. Мы сами не допустим, чтобы вопросы, касающиеся экономического развития нашей страны, решались вопреки нашей воле. Так что здесь румынским друзьям нечего бояться. Мы не можем согласиться на принятие таких решений даже большинством в 9/10 голосов»[856]. Таким образом, разногласия в деятельности СЭВ в этот период были связаны не только с особой позицией Румынии.

Надо сказать, что и румынская сторона проявляла определенную заинтересованность в ослаблении возникшей напряженности. В силу этого она сделала жест доброй воли, предоставив в сентябре 1963 г. Советскому Союзу на выгодных условиях 400 тыс. тонн пшеницы (1963 год был неурожайным на значительной части территории СССР, показатели производства зерна были очень низкими)[857]. Оказав своевременную помощь, румыны сочли возможным использовать этот акт в пропагандистских целях, что сильно задело советскую сторону. Хрущёв вспомнил об этом в июне 1964 г., беседуя с Тито[858].

Хотя разногласия между двумя партиями стороны старались не афишировать, возврата к прежнему, доконфликтному состоянию не произошло. Уже осенью 1963 г. западные аналитики обращают внимание на все более систематические отклонения Румынии от консолидированной линии восточного блока на международных форумах[859], особую позицию РРП в мировом коммунистическом движении (в связи с обострившейся советско-китайской полемикой, о чем речь еще пойдет ниже), как и на симптомы ослабления внутри страны советского влияния[860]. В это же время правительство Румынии, формально не нарушавшее блоковой дисциплины ни во время Берлинского кризиса 1961 г., ни во время Карибского кризиса 1962 г., предпринимает неподконтрольные СССР внешнеполитические шаги, направленные на сближение с США. В частности, 4 октября 1963 г. в Нью-Йорке, в дни работы очередной сессии Генассамблеи ООН, министр иностранных дел PHP Корнелиу Мэнеску имел секретную встречу с госсекретарем США Дином Раском. Румынское правительство, говорил он, не было заранее информировано о планах размещения советских ракет на Кубе и соответственно не могло оказать никакого влияния на принятие этого решения. Поэтому Румыния, хотя и является союзником СССР, не может вместе с СССР нести ответственность за все последствия этого шага. Мэнеску от имени своего правительства призвал США в случае возникновения в будущем аналогичной ситуации, способной привести к войне, рассматривать Румынию как нейтральное государство, не направляя против нее военного удара[861]. Таким образом, в контактах с США один из союзников СССР в стремлении отвести от себя угрозу в будущем прямо дистанцировался от непродуманной советской внешнеполитической акции, подвергнутой позже, в октябре 1964 г., критике и в руководстве КПСС при отстранении Хрущёва от власти.

В начале 1960-х годов со всей отчетливостью выходят на поверхность и приводят к острой публичной полемике разногласия между двумя центрами силы в мировом коммунистическом движении — СССР и КНР — по принципиальным вопросам войны и мира, отношений с Западом, стратегии и тактики движения. В этих условиях, объективно расширявших поле для внешнеполитических маневров, всем компартиям мира, включая как СКЮ, представлявший внеблоковую Югославию, так и РРП, пришлось определить свою позицию.

Мнение руководства Югославии представляло тем большую значимость для Москвы, что Югославия, дистанцируясь от СССР, продолжала проводить активную внешнюю политику, выступив в 1961 г. одним из инициаторов Движения неприсоединения, начало которому формально было положено в сентябре 1961 г. на конференции, проведенной именно в Белграде. Последовательно выражавшееся нежелание Югославии вернуться в советский блок, нашедшее отражение и в программе СКЮ, принятой весной 1958 г., сохраняло почву для трений с Москвой, поскольку декларированная югославская модель «самоуправленческого социализма» по-прежнему зачастую воспринималась в мире как некая альтернатива советскому пути, а значит и как определенный вызов руководящей роли КПСС в международном коммунистическом движении и потенциальный источник раскола в нем. Стремясь к нейтрализации идеологического влияния Белграда на страны восточного блока, Москва начала довольно масштабную антиревизионистскую кампанию, что определяется рядом историков как второй по счету, хотя и несоизмеримо меньший по масштабам и значению, советско-югославский конфликт. Критика «югославского ревизионизма» со стороны Москвы была практически константой, постоянно существующим дезинтеграционным фактором между двумя странами на протяжении 1960-х годов. А «совпадение или близость» позиций сторон по основным международным вопросам — платформой для дальнейшего развития сотрудничества между ними. Даже если это «совпадение» на самом деле таковым не являлось — обеим сторонам на переговорах было удобно считать, что по международным вопросам их позиции почти идентичны. Эта установка приносила свои плоды. В начале 1960-х годов в Москве могли с удовлетворением констатировать, что по целому ряду принципиальных вопросов советской внешней политики (проблемы разоружения, германский вопрос) позиция Югославии мало отклонялась от линии СССР, а первые программные заявления Движения неприсоединения[862] дали повод руководству СССР воспринимать его как своего попутчика в борьбе с империализмом.

По мере углубления с начала 1960-х годов советско-китайских противоречий курс на улучшение отношений с Югославией имел для Москвы под собой все больше оснований в силу непримиримого к этому времени отношения Пекина к югославской «ревизионистской» политике. Имело значение, однако, и декларирование Белградом своей принципиальной позиции в связи с разногласиями между двумя крупными коммунистическими державами. 6 мая 1962 г. Тито, выступая в Сплите, однозначно заявил о том, что СКЮ, имея разногласия с КПСС, вместе с тем всецело поддерживает ее по основным пунктам, вызвавшим ее полемику с КПК — отношение к мирному сосуществованию государств с различным общественным строем, проблемы войны и мира, возможности предотвращения войны в современную эпоху. Это не могло не возыметь реакции — Тито дал все основания Москве воспринимать себя в качестве союзника в ее полемике с Пекином. Спустя 10 дней, находясь в Болгарии, Хрущёв в своей речи отметил, что сейчас у СССР сложились с Югославией «нормальные, более того, хорошие отношения»[863]. Если в ноябре 1960 г. представители КПСС, пойдя на компромисс ради сохранения единства движения, согласились под давлением КПК на включение антиюгославских положений в итоговую декларацию международного совещания компартий, то к концу 1962 г. ситуация меняется. Кампания критики югославского ревизионизма в советской прессе, к 1962 г. все более вялая, к концу этого года окончательно сходит на нет. Важную роль здесь сыграл декабрьский визит Тито в СССР. Выступая на сессии Верховного совета СССР, на которую был приглашен и его югославский гость, Хрущёв заявил: «Если исходить из объективных законов, из учения марксизма-ленинизма, то невозможно отрицать, что Югославия является социалистической страной»[864]. Записи заседаний Президиума ЦК КПСС отражают стремление лидеров КПСС, не отрицая существующих разногласий с руководством СКЮ, вместе с тем защитить югославскую сторону от китайских нападок[865]. 10 февраля 1963 г. в открытой дискуссии с идеологами КПК «Правда» отмечала, что в СКЮ и ФНРЮ «происходят положительные процессы в сторону сближения с социалистическим содружеством, с мировым коммунистическим движением».

Руководство РРП в условиях активизации в 1963 г. советско-китайской публичной полемики избрало позицию равноудаленности. При этом, желая увеличить собственный политический вес в мировом коммунистическом движении, Бухарест применил тактику балансирования, используя противоречия между Пекином и Москвой[866]. Это не ускользнуло от внимания Хрущёва, который, впрочем, поначалу еще не склонен был преувеличивать роль разногласий с РРП в свете углублявшегося советско-китайского раскола. 10 июля 1963 г., в канун публикации в «Правде» программного документа — Открытого письма ЦК КПСС партийным организациям, всем коммунистам Советского Союза, в котором была изложена позиция руководства КПСС в споре с китайскими руководителями[867], Хрущёв говорил венгерскому лидеру Я. Кадару: «Мы не придаем особого значения тому, что в вопросах разногласий с китайцами румынские товарищи иногда делали вид, что они не с нами, а против нас. Мы объясняем этот крен тем, что начался известный холодок во взаимоотношениях с Румынией, а дальнейшее уже вытекает из логики борьбы»[868]. В дальнейшем, однако, румынская позиция вызвала большую настороженность в Москве.

Поездка премьер-министра И.Г. Маурера в Пекин в марте 1964 г. была представлена Москве как попытка румынского посредничества в деле нормализации советско-китайских отношений, предпринятая по инициативе самого Бухареста под знаменем восстановления единства мирового коммунистического движения[869]. Румынская делегация ехала в Пекин через СССР, и на обратном пути поделилась с советскими лидерами своими впечатлениями от встреч с руководством КПК[870]. В Москве, однако, с подозрением смотрели на румынское посредничество в условиях крайнего обострения советско-китайского спора, видя в этом не просто желание уклониться от выражения принципиальной позиции, а попытку сидеть на двух стульях и даже склонность действовать по китайской указке. Такое представление усиливалось по мере того, как до советского руководства доходила информация о том, что в ходе румынско-китайских встреч поднимался бессарабский вопрос, по мнению обеих сторон, разрешенный несправедливо: для руководства КПК Бессарабия выступала дежурным примером того, что не только на Дальнем Востоке, но и в Европе Советский Союз обладает землями, на которые он имеет меньше прав, нежели соседние государства[871]. Сам этот крайне нежелательный для советских лидеров факт привлечения внимания к бессарабскому вопросу в ходе китайско-румынских встреч специально обсуждался и на Президиуме ЦК КПСС. Это произошло уже после следующей поездки делегации во главе с Маурером в Пекин, состоявшейся в первой половине осени 1964 г. в связи с 15-летием образования КНР[872].

Стремление Румынии занять равноудаленное положение в связи с советско-китайским спором требовало более четкого обоснования тех принципов, в соответствии с которыми руководство РРП предполагало позиционировать себя в мировом коммунистическом движении. 15–22 апреля 1964 г. состоялся расширенный пленум ЦК партии, на котором была принята Декларация РРП по вопросам международного рабочего и коммунистического движения. Программный документ, акцентировавший первостепенность национальных, а не интернациональных интересов, не просто уточнял внешнеполитические приоритеты Румынии, но и концептуально оформил ее претензии занять свою особую нишу в «социалистическом лагере»[873]. Если в контексте углублявшегося советско-китайского спора Декларация РРП прочитывалась как попытка занять нейтральную позицию, то в более широком плане она была воспринята (в частности, западными наблюдателями) как обоснование права на неподчинение блоковой дисциплине и давлению с позиций коммунистического глобализма, на отход от общей линии советского блока в случае ее противоречия национальным интересам и, соответственно, как одно из проявлений тенденции к усилению полицентризма в «социалистическом лагере» и мировом коммунистическом движении. В разделе Декларации, который касался принципов экономического сотрудничества, было выражено принципиальное несогласие с планами передать часть функций по управлению национальными экономиками в ведение надгосударственных органов. Тем самым в официальном документе был зафиксирован особый румынский подход к этим проблемам, отчетливо проявившийся уже в предшествующие годы как на сессиях и заседаниях СЭВ, так и в ходе советско-румынских переговоров. Одним из прямых следствий апрельской Декларации явилось принятое в 1964 г. РРП решение полностью прекратить прямые, т. е. минуя партийные органы, контакты между КГБ и Секуритате, а также румынской внешней разведкой. Это вызвало резкие возражения в Москве, однако румынская сторона осталась неколебимой. Это решение, по сути, лишало почвы советскую агентуру не только в силовых структурах PHP, но и в партийно-государственном аппарате[874].

Принятие РРП программного документа, ставшего концептуальной основой ее внешней политики (прежде всего в рамках мирового коммунистического движения), стало предметом обсуждения на Президиуме ЦК КПСС, проходившего, насколько можно судить по сохранившимся обрывочным записям, в довольно спокойной обстановке. 26 мая 1964 г., при подведении итогов поездки Н.С. Хрущёва в Египет был поднят вопрос о необходимости теоретической проработки вопроса о том, что разным странам «может быть придется пройти путь коммунистического национализма», и в этом контексте упомянута Румыния[875]. Можно предполагать, что в этот момент в Кремле довольно близко подошли к пониманию, что разногласия не случайны — в каждой из стран в силу конкретных условий на определенном этапе развития могут усилиться национально-специфические моменты при выборе методов, форм социалистического строительства, и с этим приходится считаться, по возможности, не идя на обострение[876]. Публично выраженная Тито в мае 1962 г. вышеупомянутая готовность вопреки всем разногласиям между СКЮ и КПСС поддержать КПСС в ее противостоянии КПК за лидерство в мировом коммунистическом движении явилась серьезным аргументом в пользу большей терпимости к национал-коммунистическим устремлениям, не несущим в себе угрозу краха коммунистических режимов в тех или иных странах и, что казалось не менее важным, перехода соответствующих стран под полный контроль Запада. Вместе с тем стремление осмыслить истоки возникших разногласий, разумеется, не делало менее актуальной задачу их преодоления. В те же дни, 28 мая 1964 г., на Президиуме ЦК КПСС было принято решение о новых мероприятиях, направленных на улучшение советско-румынских отношений.

Руководство СССР было также озабочено тем, чтобы в момент обострения советско-китайского спора его разногласия с Румынией не привлекали слишком большого внимания на Западе. Об этом свидетельствует, в частности, запись заседания Президиума ЦК КПСС от 4 июня 1964 г.[877]. А.Н. Косыгин (в то время пока еще первый зампред Совмина СССР) в конце мая ездил в Индию на похороны Дж. Неру, где встречался с премьер-министром Великобритании лордом А. Дугласом-Хьюмом. В ходе беседы не удалось обойти стороной вопросы советско-румынских отношений, что вызвало комментарии западных политических экспертов. Через несколько дней, на заседании Президиума ЦК КПСС, руководство СССР отреагировало на тенденциозное отражение в западной прессе этого «семейного спора» в «социалистическом лагере»[878].

Попытки найти объяснение возникшему явлению отнюдь не означали, впрочем, что румынская «схизма», отклонение от общей линии восточного блока, тем более по столь принципиальным вопросам, не заботило Хрущёва. Скорее, наоборот. Это показала его беседа 8 июня 1964 г. с Тито в Ленинграде, куда югославский лидер заехал по приглашению советского руководителя по пути из Финляндии. Как явствует из записи беседы, проблемы советско-румынских отношений заняли в ней центральное место[879].

При всем раздражении Хрущёва, вызванном как особой позицией румын, так и недооценкой ими, по его мнению, роли советского лидера в преодолении сталинского наследия, свертывании деятельности пагубных для экономики Румынии совместных советско-румынских обществ и других народнохозяйственных объектов и, напротив, в содействии наиболее выгодным проектам[880], он также пытался в беседе с Тито дать объяснение натянутым отношениям с Бухарестом в духе состоявшегося незадолго до этого обсуждения вопроса на Президиуме ЦК. По мнению Хрущёва, отнюдь не противоречившему реальности, в условиях разрядки международной напряженности неизменно происходит усиление центробежных тенденций внутри каждого из военно-политических блоков. Так, не только Румыния в составе ОВД, но и Франция в составе НАТО пытается «играть свою игру», упрямо гнуть во внешней политике свою линию, далеко не совпадающую с общей линией всего блока. Больше всего Хрущёва в этом плане беспокоила (особенно после разрыва с компартией Албании) перспектива дальнейшего прокитайского тренда еще одной, причем гораздо более крупной и граничащей с СССР восточноевропейской страны, что свидетельствовало бы об усилении китайских позиций в восточноевропейском «подбрюшье» советской империи за счет ослабления там советского влияния. Кроме того, в свете полученной им информации об обсуждении в ходе румынско-китайских встреч бессарабского вопроса его явно не могло не волновать (и он не скрывал этого от своего собеседника) подспудное оживление территориального спора СССР с соседней социалистической страной, а тем более обнаружившиеся вдруг претензии второй по своему реальному весу коммунистической державы — Китая на роль третейского судьи в этом нежелательном споре. Вообще Хрущёв явно лукавил, когда говорил Тито о том, что социалистическое содружество может обойтись без Румынии. На самом деле он прекрасно понимал, что румынский пример может оказаться заразительным и для других восточноевропейских элит, которые также будут претендовать на большую самостоятельность в отношениях с Москвой, и это усилит разброд в советском лагере и неприемлемый для КПСС полицентризм в мировом коммунистическом движении.

Очевидно, что Хрущёв стремился по максимуму использовать встречу с Тито не только для того, чтобы поделиться с ним своим беспокойством относительно внешней политики Румынии. Зная о том, что румынская коммунистическая элита видела в Югославии позитивный пример социалистической страны, в полной мере учитывающей собственные интересы при выработке внешнеполитического курса, он попросил лидера нейтрального государства повлиять на одного из союзников СССР в интересах укрепления советского блока, и в частности, предостеречь румын от слишком резкого дрейфа от СССР и советского блока в китайском направлении[881].

Тито, которого в Пекине считали главным ревизионистом, в свою очередь не только решительно отмел любые возможные упреки в поддержке Югославией особого курса РРП, но указал на нежелательность его проведения именно в том, что касалось сближения с руководством Китая, угрожающим делу мира и международной безопасности. Он обещал проявить откровенность в ходе ближайших встреч с румынскими лидерами, руководствуясь при этом соображениями о необходимости сохранения стабильности в советско-румынских отношениях в условиях сильного китайского вызова, угрожавшего позициям Югославии как в мировом коммунистическом движении, так и в Движении неприсоединения[882].

После своего краткосрочного июньского приезда в СССР Тито дважды встречался с Дежем. Первая встреча состоялась 22 июня близ румынского города Тимишоара, а вторая 7 сентября в районе Железных ворот на Дунае и была приурочена к началу строительства там гидроэнергетической и ирригационной системы. В какой мере Тито выполнил свое обещание повлиять на румынское руководство и предостеречь его от дальнейшего сближения с Китаем, нам известно только из косвенных источников[883].

Одной из основных тем на переговорах 22 июня стали советско-румынские отношения. Деж отклонил обвинения Хрущёва в том, что в Румынии развернулась антисоветская кампания, и что ее руководство требует возвращения Бессарабии и Северной Буковины. Он критически оценил присутствие в PHP агентов советской разведки. Важной проблемой румынский лидер назвал расхождения с другими социалистическими странами по проблеме экономической интеграции в рамках СЭВ, что, по его мнению, затрагивало вопрос национального суверенитета страны. Что касается отношений с Китаем, он указал, что в апрельской декларации (1964 г.) ясно говорится о несогласии Бухареста с Пекином по проблемам войны и мира, мирного сосуществования, а также и в отношении Югославии. Тито, пытаясь исполнять роль посредника между Румынией и Советским Союзом, ненавязчиво призвал своего собеседника к сдержанности. Он указал на ряд позиций Бухареста, которые осложняют отношения с СССР и могут привести к ухудшению положения PHP, а также негативно повлиять на развитие международного рабочего движения[884].

С.А. Дангулов, побывавший в Румынии чуть позже, во второй половине лета, следующим образом описывает свои неоднозначные впечатления: «Эта встреча вызвала живой интерес в разных кругах румынского общества. Одни утверждали, что миссия Тито… является миссией посредника между Румынией и Западом, при этом соответствующие шаги Тито стали тем более увереннее, что Румыния встала на югославский путь. Другие, наоборот, не отрицая того, что Тито выполняет роль посредника, утверждали, что это посредничество между Румынией и СССР». По наблюдению Дангулова, «улучшение отношений с Югославией, приветствовавшееся всем народом», вызывает теперь и настороженность у румынской общественности «по той простой причине, что оно совпало с ухудшением отношений с СССР. Трудно сказать, в какой мере эти подозрения основательны, но люди, не искушенные в политике, эти два явления связывают»[885]. Документальных подтверждений того, что Тито пытался выступать в роли посредника между Румынией и Западом, нами не найдено. Представляется, что его главной целью было все же сохранение стабильности в регионе и предотвращение дальнейшей радикализации позиций сторон. От Тито трудно было ожидать усилий, направленных на возвращение Румынии в положение послушного сателлита Москвы. Скорее, наоборот, в Белграде приветствовали ее стремление к самостоятельности, усматривая в этом влияние югославского опыта и возможность усиления международных позиций Бухареста.

Обращение Хрущёва к Тито с просьбой повлиять на румын было вполне естественным, поскольку именно к этому времени наметился определенный подъем в румынско-югославских отношениях[886], о чем знали в Москве. Стороны обменивались визитами, совместный проект строительства энергетического узла Джердап на Дунае стал для них не только прецедентом равноправного и взаимовыгодного сотрудничества, но и важнейшим фактором развития двусторонних экономических отношений[887]. Налаживалось экономическое и научно-техническое сотрудничество двух стран и в других сферах. Так, румынские специалисты оказывали техническое содействие в разведке и разработке нефтяных сооружений в югославской Воеводине[888].

Июньская встреча Хрущева и Тито в Ленинграде примерно совпала с новым нешуточным скандалом в советско-румынских отношениях, возникшим по незначительному поводу, но сильно раздутым румынской стороной прежде всего в пропагандистских целях. В научном издании МГУ была опубликована статья экономиста-географа Э.Б. Валева, в которой получил обоснование проект создания нижнедунайского экономического региона, куда вошли бы территории трех стран — Румынии, Болгарии и СССР. Целью предложенного проекта было более эффективное использование природных ресурсов низовья Дуная и создание на этой основе некоего территориально-производственного комплекса с учетом интересов всех трех стран[889]. Статья Валева, опубликованная в научном издании, рассчитанном на узкий круг специалистов, и преследовавшая сугубо научные цели, вызвала предельно резкую политическую реакцию в Бухаресте. В журнале Viață economică («Экономическая жизнь») 12 июня 1964 г. один из ведущих экономистов Румынии К. Муржеску расценил публикацию статьи как провокацию тех сил, которые стремились к нарушению суверенитета и ущемлению территориальной целостности Румынии путем создания неких наднациональных органов, пытающихся вмешиваться во внутренние дела страны вопреки румынским национальным интересам[890]. Интерпретация в статье Муржеску проекта Валева была некорректной и довольно демагогической. По собственному, более позднему, признанию Муржеску, полемизируя с советским ученым, он исходил не из научных, а прежде всего из патриотических побуждений, а главный пафос его выступления заключался в том, что нельзя позволять иностранным ученым при разработке своих далеких от реальности прожектов «перечеркивать своим карандашом карту нашей родины»[891].

Советская сторона с обеспокоенностью отреагировала на возникший скандал, поскольку в июле для обсуждения всех спорных вопросов двусторонних отношений в Москву должна была приехать румынская делегация во главе с премьер-министром И.Г. Маурером, куда входил и влиятельный член политбюро, многолетний министр обороны, а позже вице-премьер Э. Боднэраш. Для того, чтобы создать более благоприятную атмосферу предстоящей встречи, газета «Известия» в канун приезда делегации, 3 июля, не упоминая статью Валева, выступила с критикой некоторых абстрактно-схоластических концепций советских ученых, не учитывающих всего комплекса проблем, с которыми приходится сталкиваться при выработке планов экономической интеграции стран-членов СЭВ[892]. «План Валева» надолго отложился в памяти румынских лидеров, склонных то и дело припоминать его как пример советских попыток осуществления надгосударственных проектов без учета мнения своих партнеров по СЭВ[893].

Другой скандал, в свою очередь воспринятый как политическая провокация уже не в Бухаресте, а в Москве, был связан с публикацией в конце 1964 г. 20-тысячным тиражом под эгидой Румынской академии и под редакцией историка академика А. Оцети антологии «К. Маркс. Записки о румынах». В приведенных в этой публикации выдержках из наследия Маркса содержалась резкая критика экспансионистской политики царской России на Балканах, что напрямую подводило читателя к мысли о несправедливости присоединения Бессарабии к Российской империи в 1812 г. Хотя эта публикация и не привела к открытой полемике с советской стороны, поскольку совпала с предпринятыми после отставки Хрущёва попытками улучшить двусторонние отношения, она предвосхитила советско-румынские «войны исторической памяти», которые развернулись десятилетием позже, в 1970-е годы[894].

Вышеупомянутые июльские беседы делегаций двух стран, в ходе которых сторонами были высказаны многочисленные претензии друг другу и более четко обозначены по всем пунктам позиции, разделяющие руководства КПСС и РРП, не стали прорывом в развитии двусторонних отношений, оставив открытыми и нерешенными практически все спорные вопросы. 23 августа 1964 г. советская правительственно-партийная делегация во главе с членом Президиума ЦК КПСС председателем Президиума Верховного совета СССР A.I4. Микояном находилась в Бухаресте на торжествах по случаю 20-летия разрыва Румынии с нацистской Германией. Мэтр партийной дипломатии, имевший за плечами огромный опыт непростых переговоров и урегулирования спорных проблем в отношениях с партнерами по восточному блоку и мировому коммунистическому движению, Микоян избрал в ходе своего пребывания в Румынии предельно доброжелательную тактику в общении с ее лидерами. Как бы то ни было, вся программа празднеств была построена таким образом, чтобы минимизировать любые упоминания о роли Красной армии в освобождении Румынии от нацизма. По свидетельству С. Дангулова, находившегося в те недели в Румынии, атмосферу нагнетали и аппаратчики-пропагандисты, подчеркнуто демонстрируя пренебрежение советским опытом и отрицая позитивное значение советской помощи. Вопреки фактам всячески подчеркивалось, что превращение Румынии в индустриально развитое государство с самого начала осуществлялось только собственными силами, а если помощь со стороны СССР и других соцстран и предоставлялась, то отнюдь не на льготных условиях[895].

Неожиданная отставка Н.С. Хрущёва в октябре 1964 г. была воспринята румынской коммунистической элитой с определенным удовлетворением, которое, однако, не афишировалось. Румынские лидеры в контактах с представителями КПСС и советскими дипломатами давали понять, что речь идет о сугубо внутреннем деле КПСС, которое никак не может повлиять на линию РРП в отношениях с Москвой и — шире — в мировом коммунистическом движении[896]. В Югославии снятие Хрущёва вызвало беспокойство: там в условиях дефицита информации о событиях, произошедших на октябрьском пленуме ЦК КПСС, опасались, что новое советское руководство вернется к консервативному (неосталинистскому) курсу во внешней политике и может реанимировать (например, в качестве жеста, направленного на попытку примирения с Китаем) кампанию критики югославского «ревизионизма»[897]. Что касается реакции Кремля, то советские функционеры в это время были больше озабочены острой негативной публичной реакцией на смещение Хрущёва венгерского лидера Я. Кадара[898].

Обновленное руководство СССР очень скоро столкнулось с новыми проблемами в своих попытках согласовать общие позиции с румынской стороной. 19–20 января 1965 г. на заседании ПКК ОВД при обсуждении американских планов создания многосторонних ядерных сил НАТО, открывавших доступ ФРГ к ядерному оружию, румынская делегация во главе с Г. Георгиу-Дежем выступила с требованием корректировки текста коммюнике, исходя из своей концепции о необходимости гарантий для безопасности неядерных стран[899].

Особая позиция Румыния не позволила странам советского блока выступить с единой, консолидированной платформой по вопросу ядерного нераспространения в 1965 г. на XX сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Более того, Бухарест иначе, чем другие союзники СССР, отреагировал на испытание Китаем ядерного оружия в октябре 1964 г. и, соответственно, на вхождение КНР в «клуб» ядерных держав. Румынское руководство увидело в реализации китайской ядерной программы достижение «атомного равновесия» между социалистическим и капиталистическим миром. Тогда же, в январе 1965 г. на заседании ПКК в Варшаве Деж заявил: «При такой международной обстановке недавно произведенный Китайской Народной Республикой атомный взрыв является новым благоприятным для социалистического лагеря фактором в мировом соотношении сил и важным козырем, укрепляющим позицию отстаивания интересов социалистических государств в любых международных переговорах о запрещении применения атомного оружия и его уничтожения, о всеобщем и полном разоружении»[900].

Варшавское январское заседание стало последним международным форумом с участием Г. Георгиу-Дежа, в то время тяжело больного. 19 марта он скончался от рака легких. На его похоронах присутствовал А.И. Микоян, приложивший немало дипломатических усилий для того, чтобы одновременно с признанием больших заслуг Дежа перед РРП и мировым коммунистическим движением заверить его преемников в том, что с советской стороны будет сделано все возможное для того, чтобы советско-румынские отношения получили в будущем максимально полное развитие. Первым секретарем ЦК РРП был избран деятель более молодой генерации, 47-летний Н. Чаушеску.

После отставки Хрущёва и кончины Георгиу-Дежа советско-румынские отношения со сменой первых лиц обоих государств неизбежно должны были вступить в новый этап, однако открытым оставался вопрос о том, насколько успешно удастся урегулировать спорные вопросы и станет ли вообще стремление к их разрешению приоритетной задачей в политике обеих сторон. Обновленное, брежневское руководство СССР, преувеличивая роль субъективного фактора в ухудшении советско-румынских отношений, надеялось, что теперь удастся возобновить диалог «с чистого листа», убрать возникшие наслоения. Обнадежила в этом плане и линия, выдержанная зампредом Совмина PHP Э. Боднэрашем, главой румынской делегации на торжествах в мае 1965 г. в Москве в связи с 20-летием победы над нацистской Германией[901]. В ходе беседы с М.А. Сусловым и Ю.В. Андроповым Боднэраш, говоря об истоках советско-румынских трений, большой акцент делал на грубости Хрущёва и при этом всячески подчеркивал, что разногласия двух братских партий — не более чем «семейный спор», где нечего искать для себя западным политикам, которым никогда не удастся поссорить две страны, строящие социализм. Он отмежевался также от неправильных или спорных позиций китайской компартии по ряду принципиальных вопросов, призвав при этом своих советских собеседников к большей выдержке и терпению[902].

19–24 июля 1965 г. в Бухаресте состоялся IX съезд РРП. О том, сколь серьезное значение в Кремле придавалось в это время румынскому направлению во внешней политике, свидетельствует тот факт, что делегацию КПСС на съезде возглавил лично новый глава партии Л.И. Брежнев. В то время истоки конфликтов он в значительной степени сводил к неприемлемому поведению своего предшественника, к его неспособности выстраивать отношения с румынской стороной, действуя «мягкой силой» и убеждением и добиваясь именно таким путем нужных решений. Не случайны констатация Брежнева («Я знаю, что у вас есть много причин чувствовать себя оскорбленными»), как и выраженное им намерение «сделать все, чтобы постепенно ликвидировать то, что было накоплено и что омрачает наши отношения»[903]. Его собеседник подчеркнул встречное желание румынской стороны избавиться от всего, что мешает дружественным отношениям между двумя странами, попросив, в свою очередь, не раздражаться, «если мы будем говорить, когда мы не согласны с Вами»[904].

Однако надежда советского руководства на успешную «перезагрузку» отношений и возвращение к доконфликтной ситуации оказалась иллюзорной, поскольку в Москве недооценили глубину объективных противоречий между СССР и Румынией, не было принято во внимание естественное стремление не только элиты, но и — в более широком плане — румынского общества к расширению суверенитета страны. Так что списать все издержки на волюнтаризм и грубость Хрущёва не удалось, тем более что новый румынский лидер, довольно молодой и амбициозный Н. Чаушеску с самого начала в целях повышения своей популярности внутри страны (как и веса Румынии на международной арене) с еще большей последовательностью, чем предшественник, пытался проводить в отношениях с СССР независимую линию, ссылаясь на национальные интересы, как он их понимал.

В начале сентября 1965 г. Чаушеску был с помпой встречен в Москве во главе румынской партийно-правительственной делегации. Однако настроения советских лидеров заметно омрачились, когда в ходе официальных бесед советской стороне было предложено полностью вернуть социалистической Румынии золотые запасы королевской Румынии, удержанные большевиками после того, как та аннексировала в 1918 г. Бессарабию. Это вызвало в Кремле эффект разорвавшейся бомбы: Брежнев и его окружение не были в курсе проблемы. Срочно представленная информация вызвала у советских руководителей сильное возмущение, поскольку при обсуждении этого деликатного вопроса румынская сторона проигнорировала не только масштабную послевоенную помощь СССР по подъему экономики страны, но и доказанные факты разрушений, повального вывоза оборудования и промышленной продукции и мародерства, чинившиеся армией маршала Антонеску на оккупированных советских территориях в годы Второй мировой войны[905]. В свою очередь, на переговорах с советской стороны были высказаны претензии в связи с публикацией в Румынии исторических трудов, делающих акцент только на негативных сторонах в истории российско-румынских и советско-румынских отношений.

На сентябрьской встрече произошел обмен мнениями по самому широкому кругу вопросов. С советской стороны было заявлено, что отдельные нерешенные проблемы не должны создавать препятствий для нормального и всестороннего развития межгосударственных отношений (в том числе экономических, культурных и т. д. связей), их следует отложить для последующего совместного обсуждения и решения на основе предварительной глубокой проработки. Румынская сторона против этого не возражала. Как явствует из отчета Чаушеску на заседании политисполкома ЦК румынской компартии по возвращении на родину, он с удовлетворением воспринял итоги визита. Согласно его оценке, советские товарищи поняли, что нормальные отношения «могут развиваться только на основе равенства, а не подчинения»[906].

На международной арене Румыния с 1965 г. с еще большей последовательностью проводила свою особую линию, расходившуюся с генеральной линией ОВД, что проявилось на сессиях Генассамблеи ООН и заседаниях Комитета 18-ти по разоружению. По сути, в ней делался все больший упор на внеблоковые принципы сотрудничества, и прежде всего в Европе. В конкретном плане речь шла прежде всего о принятии мер по разоружению, способных гарантировать безопасность неядерным государствам. Для того, чтобы выработать общую позицию стран ОВД, советской стороне пришлось пойти на компромисс и выразить готовность включить в проект договора о нераспространении ядерного оружия статью о запрещении его применения против неядерных государств-участников договора[907]. Вопрос о нераспространении ядерного оружия румынская дипломатия всё более тесно увязывала с общими проблемами европейской безопасности, инициировав в декабре 1965 г. предложение «Мероприятия на региональном уровне с целью улучшения добрососедских отношений между европейскими государствами, имеющими различные социальные и политические системы». Оно было выдвинуто от имени девяти государств, как от относящихся к обоим блокам, так и от нейтральных. Выступая за активизацию внутриевропейского сотрудничества в условиях разделения Европы на военно-политические блоки, Румыния расширяла контакты на этом поле не только с малыми странами Западной и Северной Европы, но и с неприсоединившейся Югославией, всецело поддержавшей вышеупомянутую инициативу[908]. В середине 1960-х годов неуклонно расширяются экономические и торговые связи Румынии с западными странами, включая Францию и Западную Германию[909], предвосхитив принятие мер по установлению в начале 1967 г. дипломатических отношений с ФРГ, о чем речь пойдет ниже.

В условиях усиления многовекторности внешней политики предпринимается и корректировка военной доктрины страны[910]. На заседаниях ПКК и совещаниях армейского командного состава ОВД представители Румынии, ссылаясь на необходимость обеспечения равноправия и соблюдения национально-государственных интересов каждой из стран-членов блока, выступали против централизации механизмов принятия решений, за более активное приобщение генералитета стран-союзниц к разработке общих военно-стратегических планов блока и большую самостоятельность национальных армий, их подчинение только собственному командованию, а не надгосударственным органам[911]. Особенно последовательно румыны выступали против принятия Устава ПКК, определяющего круг его полномочий, и реорганизации на новых, более централизованных основах штабных структур объединенных войск ОВД. На совещании руководителей стран блока 4–6 июля 1966 г. в Бухаресте они фактически парализовали обсуждение вопроса об организационной реформе ОВД, решение которого было в результате отложено[912]. Можно предполагать, что румынским лидерам придавал дополнительную решимость для внутриблоковой фронды французский прецедент — решение генерала де Голля о выходе Франции из военной структуры НАТО, осуществленное именно в 1966 г.

В политической сфере румыны, как и прежде, ориентировались на пример Югославии. По многим международным вопросам (европейская безопасность; взаимоотношения с СССР и странами социалистического лагеря; сотрудничество с США и западноевропейскими государствами) их позиции к этому времени совпадали или были близки. Основным источником разногласий оставался по-прежнему вопрос об отношениях с Китаем — руководство румынской компартии и после 1964 г. в целях укрепления позиций страны на международной арене продолжало, используя прежнюю тактику, играть на противоречиях между СССР и КНР, дистанцируясь от участия на стороне КПСС в полемике с КПК. Внешнеполитические принципы, изложенные в апрельской Декларации 1964 г., оставались в силе, Бухарест стремился к достижению большей независимости от СССР, максимальному обеспечению невмешательства во внутренние дела СРР посредством надгосударственных структур СЭВ и ОВД и к равноправному сотрудничеству с Москвой. В силу этого румынская коммунистическая элита и после смены руководства, как в Москве, так и в Бухаресте, продолжала ориентироваться со все большей последовательностью на СФРЮ[913], которой удавалось лавировать между Западом и Востоком и играть на международной арене роль, заметно превосходившую ее достаточно скромный экономический и военный потенциал[914]. Проводя независимую внешнюю политику, Белграду удавалось развивать экономическое сотрудничество и получать кредиты от обеих сверхдержав[915]. При всей многовекторности внешней политики Югославии особый вес ей придавал статус одного из лидеров Движения неприсоединения.

Переняв некоторые элементы югославского внешнеполитического курса, румынский лидер Николае Чаушеску предпринял попытку закрепить за Румынией репутацию страны, поддерживающей нормальные дипломатические отношения со всеми государствами, вне зависимости от их политической ориентации и принадлежности к блокам, и развивающей многосторонние экономические связи. Тем самым он стремился добиться большей независимости во внешней политике, увеличить значимость своих дипломатических инициатив (как на региональном, балканском уровне, так и в сфере разоружения и европейской безопасности) и более эффективно с точки зрения национально-государственных интересов Румынии использовать выгоды международного политического и экономического сотрудничества[916]. В Югославии одобрительно относились к подобным планам. Выступление двух стран на международной арене с единых или близких позиций, особенно в отношениях с СССР, а затем и в вопросах европейской безопасности, повышало их возможности (особенно Румынии как члена ОВД) противостоять политическому давлению со стороны Москвы, которая после октября 1964 г. декларативно отмежевалась от некоторых методов Хрущёва, вызывавших раздражение восточноевропейских элит. Белград и Бухарест, однако, учитывали, что советское руководство по-прежнему считало своей важнейшей задачей укрепление единства советского блока и сохранение своего решающего влияния в международном коммунистическом движении перед лицом новых вызовов, прежде всего китайского.

Для руководства СФРЮ развитие сотрудничества с Румынией имело как чисто практическое, так и идеологическое значение, что проявилось именно к середине 1960-х годов. Следует иметь в виду, что, начиная с середины 1950-х годов, по мере «пробуждения» Азии, а затем и Африки, югославская дипломатия придавала всё большее значение отношениям со странами «третьего мира». В итоге ближайшими друзьями и партнерами по Движению неприсоединения становятся географически удаленные от Югославии Египет и, отчасти, Индия. Сотрудничеству с соседними странами уделялось значительно меньше внимания. Особенно это касалось социалистических государств, диалог с которыми постоянно осложняли то неурегулированные национально-территориальные споры (с Болгарией и Албанией), то положение национальных меньшинств, то венгерский кризис 1956 г., то подключение всех стран советского блока (включая Румынию) к новой кампании критики югославского «ревизионизма». Правда, в случае именно с Румынией Югославии довольно быстро удалось освободить двусторонние отношения от груза основных нерешенных проблем, что позитивно сказалось на развитии экономических связей.

Однако к середине 1960-х годов Движение неприсоединения вступило в полосу первого кризиса и уже не могло быть серьезной точкой опоры для югославской внешней политики, а смена в 1963–1964 гг. лиц, стоявших во главе сверхдержав, оставляла открытым вопрос о перспективах отношений с ними. Все это создало предпосылки для активизации европейского вектора в югославской внешней политике[917]. Изменения, происходившие в это время в Европе (некоторое ослабление напряженности в межблоковых отношениях, выход Франции из военной структуры НАТО и ее новая военная доктрина, попытки СРР проводить более независимый курс, растущая заинтересованность СФРЮ в развитии экономического, торгового сотрудничества с европейскими странами), предопределили обращение Югославии к более активной европейской политике. И здесь Белград и Бухарест являлись попутчиками, поскольку их принципиальные позиции по ряду вопросов совпадали. Так, обе стороны выступали за национальный суверенитет и взаимовыгодное сотрудничество всех государств, вне зависимости от их общественно-политического устройства, дистанцировались от блоковых подходов к вопросам европейской безопасности и осуждали навязывание сверхдержавами своей воли малым и средним странам. Еще одной причиной, по которой в Белграде все охотнее шли на расширение сотрудничества с Бухарестом, было стремление югославской элиты к распространению своих политико-идеологических концепций в других социалистических странах в интересах повышения международного престижа СФРЮ, реального превращения Югославии в один из центров мирового коммунистического движения. Так называемая югославская модель коммунистического строительства, нередко называемая «титоизмом»[918], декларировавшая во внутренней политике рабочее самоуправление, а во внешней неприсоединение к военно-политическим блокам и выдвижение на первый план национально-государственных интересов, стабильно вызывала большой интерес у всех реформаторов социализма, в том числе у деятелей венгерской революции 1956 г. или, позже, участников Пражской весны 1968 г. Еще в марте 1964 г. аналитики американского Государственного департамента предсказывали: «Практически все государства Восточной Европы почти наверняка будут стремиться расширить свою автономию […]. Они были свидетелями успеха югославского, албанского и китайского коммунистических режимов в проведении полностью независимого курса»[919]. Таким образом, на волне политики десталинизации и возникновения разных концепций строительства социализма Румыния к середине 1960-х годов дальше других стран-союзниц СССР по ОВД продвинулась по пути освобождения от советского влияния. В румынских лидерах Г. Георгиу-Деже и, особенно, в Н. Чаушеску югославы видели руководителей, ставящих во главу угла национальные приоритеты, а значит своих потенциальных союзников.

1966 год, отразив резкую дипломатическую активизацию СРР и неизменно высокую активность югославской внешней политики, изобиловал югославско-румынскими встречами на разном уровне, обменами делегаций[920]. Особую интенсивность приобрела в 1966–1967 гг. координация усилий двух стран в вопросах безопасности и сотрудничества в Европе[921]. Основная идея, объединявшая Белград и Бухарест, заключалась в том, что эффективное решение проблемы безопасности на континенте возможно только на внеблоковой основе в условиях активного диалога (на уровне министерств иностранных дел, общения парламентариев, общественных организаций и т. д.) между разными странами, как нейтральными, так и относящимися к одному из блоков. Внешнеполитическая активность Югославии и Румынии на общеевропейском направлении стала фактором, подталкивавшим советскую дипломатию к выработке новых предложений с учетом в том числе румынских инициатив. 4–6 июля 1966 г. на состоявшемся в Бухаресте совещании стран-участниц ОВД (именно на нем были заторможены предложения о структурной реорганизации ОВД) была принята Декларация об укреплении мира и безопасности в Европе (известная также как Бухарестская декларация)[922], позитивно воспринятая в Белграде. В Бухаресте же декларация была расценена как успех румынской внешней политики, поскольку некоторые предложения, озвучивавшиеся руководством страны в качестве приоритетных (в том числе о ликвидации военных баз на иностранных территориях и о безъядерных зонах), нашли теперь открытую поддержку и союзников по блоку.

Важной вехой в процессе сближения двух соседних стран стал визит Тито в Румынию 18–22 апреля 1966 г.[923]. В итоговом коммюнике, воспринятом в мире как первый шаг на пути формирования румынско-югославского союза — некоего нового фактора в мировом коммунистическом движении[924], стороны подчеркнули, что основой их сотрудничества является уважение независимости и суверенитета любого государства. Следующий (на сей раз неформальный) приезд Тито в Румынию состоялся в начале декабря 1966 г., лидеры двух стран встретились в Тимишоаре, главном городе румынского Ваната. В ходе бесед звучала критика советского руководства, до сих пор «злоупотребляющего своей силой в отношениях с соцстранами» и пытающегося навязывать разным странам единые шаблоны и формы без должного учета национальной специфики. Как отмечалось, настоящий суверенитет предполагает, что отношения Румынии и Югославии как с СССР, так и между собой, не должны зависеть от их отношений с третьими странами. Здесь имелся в виду не только Советский Союз. Для Тито было важно убедиться в том, что румынское руководство не ставит свои отношения с СФРЮ в зависимость от диалога с КНР, ведь в советско-китайском споре Бухарест продолжал занимать равноудаленную позицию и дистанцировался от критики китайской политики. В ходе встреч югославских и румынских лидеров проявлялись определенные разногласия в оценке курса КПК, по мнению югославского руководства, «компрометирующего дело социализма в глазах мировой общественности». Вместе с тем, опасаясь, что китайский фактор повлияет на ненужное осложнение отношений не только с Советским Союзом, но и с Югославией, румынские лидеры просили премьера Госсовета КНР Чжоу Эньлая при посещении Бухареста в 1966 г. избегать как антисоветской, так и антиюгославской риторики в своих публичных выступлениях. Вообще попытки руководства Китая заставить Румынию отказаться от занятой равноудаленной позиции в пользу сближения с Пекином не увенчались успехом.

В ходе встреч югославская и румынская стороны дистанцировались от идеи проведения совещания европейских компартий по вопросам безопасности в Европе, увидев в ней стремление Москвы использовать встречу в целях навязывания всем партиям единой платформы для диалога с Западом по всем вопросам европейской политики, включая германский. Даже в беседах с представителями партий, не склонных отклоняться от «генеральной» (т. е. выработанной Москвой) линии, Чаушеску не скрывал своего настороженного отношения к совещаниям компартий, видя в них попытку возродить старые, коминтерновско-коминформовские формы давления на компартии, препятствовавшие их нормальной деятельности в своих странах и по этой причине отброшенные: «Никто не может претендовать на роль центра» в коммунистическом движении[925]. Совещание компартий по вопросам европейской безопасности состоялось в апреле 1967 г. в Карловых Варах, однако ни Союз коммунистов Югославии, ни румынская компартия не приняли в нем участия.

Собственное видение Бухарестом национально-государственных интересов страны проявилось в политике на западногерманском направлении, находившейся в тесной увязке со стремлением к налаживанию более активных торгово-экономических связей с ФРГ, как и с другими западноевропейскими странами. Во время встреч Чаушеску и Тито в 1966 г. не была достигнута общая позиция в оценке политики ФРГ и перспектив сближения с нею. Так, в ходе бесед югославский лидер подвергал резкой критике реваншистские устремления ФРГ[926] и обвинял западногерманское правительство в финансировании югославских политэмигрантов, устраивавших провокации и диверсии против представителей СФРЮ[927]. Чаушеску уклонялся от столь резких оценок и поэтому критика политики ФРГ не нашла отражения в общем коммюнике по итогам апрельской встречи. В это время официальный Бухарест уже готовился к дипломатическому прорыву на западногерманском направлении[928], который осуществился в конце января 1967 г. Румыния первой из европейских социалистических стран, включая нейтральную Югославию, установила дипломатические отношения с ФРГ[929], и это было первым знаком начавшегося пересмотра официальным Бонном своей внешнеполитической доктрины. Напомним, что в соответствии с так называемой доктриной Хальштейна (декабрь 1955 г.) только за боннским правительством признавалось право выступать от имени Германии на международной арене и только Советскому Союзу было позволено поддерживать дипломатические отношения не только с ФРГ[930], но и с ГДР, чей режим воспринимался в Бонне в качестве оккупационного[931].

Весть об установлении Румынией в январе 1967 г. дипломатических отношений с ФРГ была получена советским руководством в дни пребывания Тито в СССР с неофициальным визитом. Решение Бухареста пойти на этот шаг, не советуясь с Москвой и вопреки общей линии советского лагеря не форсировать сближение с Бонном, пока там не возобладает «новая восточная политика» (т. е. пока там официально не признают если не ГДР, то по крайней мере восточные границы будущей единой Германии по Одеру и Нейсе), вызвала негативную реакцию Брежнева и его окружения[932]. С острой критикой решения Румынии выступил 3 февраля официоз СЕПГ газета Neues Deutschland («Новая Германия»), острой была реакция в Польше (польское руководство во главе с В. Гомулкой считало неприемлемыми уступки восточного блока ФРГ, пока еще не склонной официально признавать существующие польско-германские границы). В то же время в Венгрии, где рассчитывали на активизацию торгово-экономических связей с ФРГ, были недовольны скорее тем, что румыны своей поспешностью могли сорвать или сильно отсрочить уже готовившийся (во всяком случае программировавшийся) общий прорыв советского блока на западногерманском направлении. Тито в ходе беседы с советскими лидерами 30 января также выразил несогласие с позицией Румынии относительно установления дипломатических отношений с ФРГ[933], подчеркнув: «Мы считаем “мирное” выступление правительства Кизингера политическим маневром, направленным на то, чтобы разъединить социалистические страны». При этом он призвал не рубить с плеча и «посмотреть, куда идет Германия»[934]. Очевидно, что югославский лидер, не желая вступать в Брежневым в спор по германскому вопросу, вместе с тем вполне допускал смягчение прежней позиции СФРЮ с учетом возможных подвижек в «восточной политике» Бонна. Показательно, что белградская пресса высоко оценила подписанное между ФРГ и Румынией соглашение, назвав его «шагом, способствовавшим нормализации отношений в Европе» и констатировав, что западные немцы тем самым «пробили брешь в своей до недавнего времени неприкосновенной “доктрине Хальштейна”»[935]. Заинтересованность в расширении экономического сотрудничества с Западной Германией, куда на заработки уезжало все больше граждан СФРЮ[936], брала свое, и через год, в январе 1968 г., Белград пошел по пути Бухареста, восстановив межгосударственные отношения с Бонном.

Налаживание полноценных отношений с ФРГ не означало пересмотра прежней стратегии, сближавшей Румынию и Югославию на основе признания ими необходимости взаимодействия малых и средних государств с разным общественным устройством. Обе стороны, как отмечалось выше, сочли нецелесообразным свое участие в европейской конференции компартий, где, по их мнению, доминировала повестка, плохо совместимая с их представлениями о гарантиях европейской безопасности. Активное сотрудничество Бухареста и Белграда, по представлениям обеих сторон, позволяло им эффективнее влиять на общеевропейскую политику, обеспечивая собственные национально-государственные интересы.

Сближение и общность позиций Югославии и Румынии по вопросам взаимоотношений между социалистическими странами, сотрудничества с Западом и европейской безопасности не могли не вызывать обеспокоенности Кремля. Ведь речь шла об усилении полицентризма в мировом коммунистическом движении и создании некоей новой идеологической альтернативы КПСС, которая могла стать долговременной вследствие объективного стремления левых сил во многих странах мира ко все большей независимости от Москвы. Однако дальнейший ход событий, особенно в связи с Ближневосточным кризисом («Шестидневной войной») 1967 г., внес определенный раскол в единство двух партий-«еретиков».

Югославское руководство с первых дней конфликта заняло жесткую позицию. Уже 5 июня 1967 г. Тито выступил с заявлением, назвав Израиль «агрессором», «инструментом империалистической политики силы» и «единственным виновником войны в регионе», а также призвал ООН остановить насилие[937]. Таким образом, под огонь критики Белграда попали и Соединенные Штаты. Антиамериканская кампания в Югославии достигла такого размаха, что создавалось впечатление, что агрессию в отношении арабских государств совершили США, а не Израиль[938]. Такая резкая реакция объяснялась целым комплексом причин. Это и близкие отношения Белграда с арабскими странами, особенно с ОАР, ключевым союзником и партнером СФРЮ по Движению неприсоединения, и стремление защитить своих граждан, оказавшихся в эпицентре боевых действий (речь идет о югославском отряде в составе миротворческих сил ООН на Синайском полуострове, размещенном там после Суэцкого кризиса и насчитывавшем около 300 человек, а также о работниках строительных компаний в Египте). Существовали и более глобальные, стратегические задачи югославской внешней политики, связанные с преодолением сложной ситуации, в которой оказалась Югославия в середине 1960-х годов: необходимостью улучшения отношений с СССР и преодоления кризиса политики неприсоединения. Кроме того, следует принять во внимание, что расстановка сил и сферы влияния сверхдержав на Ближнем Востоке были определены не до конца. В СФРЮ опасались распространения противостояния на Средиземноморье и увеличения там американского военного присутствия[939].

В отличие от Югославии, в целом поддержавшей советские оценки «Шестидневной войны» и разорвавшей дипломатические отношения с Израилем[940], Румыния заняла особую, не однозначно проарабскую, а более компромиссную позицию: Бухарест отказался разорвать отношения с Израилем и дистанцировался от общей линии советского блока при обсуждении вопроса в ООН[941]. В силу разногласий по ближневосточному вопросу произошло временное охлаждение отношений двух сторон, в результате чего намечавшийся на осень 1967 г. визит Чаушеску в Югославию не состоялся.

Неформальная встреча лидеров двух государств и переговоры в перерывах между занятиями охотой состоялись 3–4 января 1968 г. в населенном пункте Билье близ г. Осиека (Хорватия). Резолюция Совета Безопасности ООН № 242 о ситуации на Ближнем Востоке, судя по всему, способствовала примирению позиции румын с другими социалистическими странами. В Бухаресте были согласны придерживаться ее пунктов. Чаушеску во время разговоров, посвященных ближневосточной проблематике, пытался выступать в роли посредника, «из первых рук» изложив югославам позицию Израиля и готовность его руководства «заплатить за мир», пойдя на серьезные уступки. Впрочем, он уклонился от ответа на вопрос, в чем будет конкретно выражаться эта «плата», отметив только, что израильская сторона стремится к переговорам. Также он намекнул, что израильтяне не будут предъявлять территориальных претензий, по крайней мере, значительных. При этом он указал, что в отношении Сектора Газа Израиль, отчасти, имеет право предъявить свои территориальные претензии[942]. Никакого реального продолжения все эти намеки и разговоры, судя по всему, не имели. Значительная часть переговоров была посвящена предстоящей в конце февраля — начале марта 1968 г. в Будапеште встрече представителей компартий, связанной с подготовкой нового большого совещания коммунистических и рабочих партий мира, состоявшегося в Москве в июне 1969 г. Югославская делегация туда приглашена не была. Оба руководителя согласились с тем, что на подобном совещании не может обсуждаться политика какой-то конкретной партии или страны. Очевидно, они опасались, что, помимо критики «левацкой» политической линии китайского руководства, осуждению могут подвергнуться и югославский (а также румынский) «уклон вправо». Чаушеску довольно долго рассуждал о целесообразности участия Румынии в будапештской встрече. В итоге он пришел к выводу, что ехать следует, чтобы добиваться отсрочки проведения большого совещания. Также он намекнул, что будет высказано требование пригласить на конференцию югославскую делегацию. На это югославы в один голос выразили сомнение в целесообразности своего участия: «Мы не можем согласиться с процедурой подготовки совещания, не можем согласиться с тем, что наперед говорится о создании некого международного органа сотрудничества, не можем согласиться с тем, что “Правда” упоминает о решениях 1957 и 1960 гг.», — заявил Тито[943].

Хотя Румыния, исходя из декларированной многовекторности своей внешней политики, и прилагала определенные усилия для поддержания контактов с арабским миром, ее мнимо-произральская (а на самом деле просто более компромиссная, возлагавшая часть ответственности за конфликт на арабские страны, поддержанные СССР) позиция вызывала острое недовольство в арабском мире. С этим связан инцидент, произошедший на консультативной встрече представителей компартий в Будапеште. Столкнувшись с острой критикой лидера сирийской компартии X. Багдаша, румынская делегация, которую возглавлял член политбюро П. Никулеску-Мизил, в знак протеста демонстративно покинула совещание.

Через несколько дней, 6–7 марта, в Софии, где обсуждался проект заявления ОВД по вопросу о нераспространении ядерного оружия, румынская делегация вновь заняла особую позицию, настаивая на внесении существенных поправок, приближающих проект к ее представлениям о необходимости выработки гарантий для неядерных государств, установления системы контроля, исключающей вмешательство во внутренние дела и т. д. Поскольку достичь консенсуса не удалось, итоговый документ встречи был опубликован от имени всех государств кроме Румынии без отсылки к ОВД и упоминания особой румынской позиции[944].

Нешуточный скандал разыгрался в конце марта 1968 г., когда при посещении Финляндии румынская делегация во главе с премьером И.Г. Маурером возложила венок на могилу маршала Маннергейма, памятуя о его заслугах на румынском фронте в бытность генералом российской царской армии в годы Первой мировой войны. В Москве восприняли этот независимый внешнеполитический жест крайне болезненно. Посол Румынии был вызван в МИД СССР, где первый заместитель министра В.В. Кузнецов официально выразил недоумение в связи с недружественным СССР актом[945].

С 27 мая по 1 июня Н. Чаушеску снова находился в Югославии, на сей раз с официальным визитом во главе партийно-государственной делегации. Первые два дня румынские гости пробыли в Белграде, а потом отправились на Бриони, где переговоры продолжились на вилле Тито. Речь на них шла и о будапештской консультативной встрече, и о беседе Тито с советскими лидерами во время его приезда в СССР 28–30 апреля 1968 г., но наибольшее внимание стороны уделили ситуации в Чехословакии и позиции СССР. Так, Чаушеску подчеркнул, что «в основе тех вопросов, которые сейчас поднимаются не только в Чехословакии, но и в Китае, и в других странах, лежат проблемы нахождения путей дальнейшего и более эффективного развития». Стороны согласились, что перемены в Чехословакии — исключительно внутреннее дело чехословаков, а Чаушеску даже пошел дальше, заметив, что позитивно оценивает происходящее там[946]. Стороны заняли близкие позиции в отношении процессов, происходивших в Чехословакии[947], но не в плане поддержки развернувшихся там экономических реформ и далеко идущей либерализации общественной жизни (это вызывало настороженность как в Белграде, так и в Бухаресте), а в расчете на проведение Чехословакией более независимой внешней политики и, соответственно, на приобретение в ее лице потенциального союзника в отстаивании общими усилиями национальных приоритетов вопреки московскому диктату. Это способствовало дальнейшему румынско-югославскому сближению.

Румынская точка зрения закономерно вытекала из апрельской Декларации 1964 г., ставившей во главу угла требования национального суверенитета. Лидеры румынской компартии, и в этом вопросе с самого начала отклонявшиеся от общей линии советского блока, не приглашались на созывавшиеся начиная с 23 марта 1968 г. (первое прошло в ГДР, в Дрездене) заседания руководителей европейских социалистических стран-участниц ОВД, на которых обсуждалось положение в Чехословакии. Таким образом, румыны были отстранены от обсуждения путей решения «чехословацкой проблемы», остро беспокоившей официальную Москву. Особые опасения вызывали возможная индоктринация как советской, так и восточноевропейской интеллигенции исходившими из Праги еретическими идеями отмены цензуры, плюрализации идейно-политической жизни, активизация снизу общественных движений, выражающих широкий спектр интересов и взглядов общества[948]. Сам факт изоляции «румынских товарищей», по сути, явился со стороны Москвы молчаливым признанием особого положения Румынии как ненадежного члена восточного блока, чье присутствие в нем в силу проводимой ею политики становилось все более формальным и отягощающим решение ключевых проблем.

О принятом 18 августа окончательном решении осуществить масштабную военную акцию в Чехословакии руководство Румынии было предупреждено за считанные часы до ее начала по весьма сомнительным, учитывая важность момента, каналам: в 3 часа ночи 21 августа курьер советского посольства привез пакет с информацией в здание ЦК. Реакция была молниеносной. Уже в 6.30 было созвано экстренное заседание Исполкома ЦК румынской компартии, за ним последовало более широкое совещание с участием членов ЦК, госсовета и правительства страны. В обнародованном от имени партии и правительства и опубликованном затем в прессе заявлении ввод войск в Чехословакию был назван «тяжким нарушением национального суверенитета братского свободного и независимого государства, принципов, на которых основываются взаимоотношения между социалистическими государствами, и норм международного права». Эта позиция была сразу доведена и до сведения советского посла А.В. Басова, приглашенного в здание ЦК. После полудня 21 августа (прошло не более 10 часов после того, как ввод армий ряда стран ОВД в Чехословакию стал реальностью) Чаушеску выступил с речью с балкона правительственного здания на многотысячном митинге в центре Бухареста. «Путь решения проблем, на который вступило руководство пяти стран, — заявил он, — это путь авантюр, и нет уверенности в том, что этого не может случиться с другими странами, прежде всего с Румынией»[949]. Партийный лидер выразил от имени руководства страны готовность принять все надлежащие меры для вооруженного отпора внешней интервенции в случае, если таковая будет предпринята против Румынии. Это был уникальный в истории страны момент единения народа и коммунистической власти. Достаточно сказать, что ряд интеллектуалов, никогда не скрывавших своих антикоммунистических убеждений, включая уроженца Бессарабии, впоследствии виднейшего диссидента Паула Гому, подали в тот день заявления о приеме в компартию. (Конфликт между властью и интеллигенцией при Чаушеску обозначился, а потом и до предела обострился позже, уже в 1970-е — 1980-е годы).

Поскольку вызванные на экстренное заседание руководители румынских спецслужб не исключали, что готовится нападение и на Румынию[950], уже 21 августа по линии министерства обороны издаются приказы о приведении войск в повышенную боеготовность[951]. Вскоре начинаются формирование отрядов национальной гвардии и возведение усиленными темпами оборонительных сооружений на местах пересечения советско-румынской границы автомобильными и железными дорогами[952]. Заявив на массовом митинге в центре столицы, а на следующий день и в печати, о готовности к вооруженному отпору интервенции, руководство Румынии рассчитывало на явную незаинтересованность Москвы в возникновении военного конфликта между странами-союзницами по ОВД. Если в ходе вторжения в Чехословакию войска от имени президента страны Л. Свободы и руководства министерства обороны получили приказы не оказывать сопротивления многократно превосходящей военной силе, то применительно к Румынии после выступления Чаушеску с призывом к народному сопротивлению избежать развития событий по более жесткому сценарию было едва ли возможно. Важно учитывать также, что «ненадежные» ставленники Москвы, получившие образование в советских военных академиях и сохранявшие связи с советским генералитетом, были в 1960-е годы полностью вытеснены из румынской военной элиты.

Более развернутое изложение официальной румынской позиции содержалось в принятой на следующий день, 22 августа, на чрезвычайной сессии Великого Национального собрания Декларации о базовых принципах румынской внешней политики. В ней было вновь осуждено попрание суверенитета социалистической Чехословакии, совершенное вопреки воле ее граждан, выражена готовность дать отпор любой агрессии. Одновременно была подчеркнута строгая приверженность Румынии не только делу европейской безопасности, но и своим обязательствам по Варшавскому договору, отмечена важность все более тесного экономического сотрудничества социалистических стран в рамках СЭВ. Реагируя на неоднократно звучавшую ранее из Москвы критику антисоветских устремлений в румынской внешней политике, официальный Бухарест в своей парламентской декларации от 22 августа не обошел стороной и темы советско-румынских отношений, высказавшись за их поступательное всестороннее развитие в интересах дружбы и взаимного доверия народов соседних государств. Вместе с тем в Декларации было особо сказано о том, что вопрос о пребывании на территории страны иностранных войск может быть решен исключительно на основании постановления парламента как высшего органа государственной власти. Тем самым было косвенно указано на правовую неприемлемость обоснования ввода войск в суверенную страну, содержавшегося в заявлении ТАСС от 21 августа 1968 г., согласно которому к СССР и другим союзным государствам обратился с просьбой «об оказании неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами», не какой-либо официальный властный орган, а лишь ряд «партийных и государственных деятелей ЧССР». (Новое альтернативное правительство по венгерскому сценарию 1956 г. так и не было в Чехословакии создано ввиду того, что сторонники интервенции не составляли большинство в руководстве партии и не смогли заручиться полной поддержкой президента Л. Свободы). Прибывший в Нью-Йорк для участия в работе чрезвычайной сессии ООН министр иностранных дел Румынии К. Мэнеску представил принятый парламентом документ в ООН[953]. Не желая сжигать мосты в отношениях с союзниками, румынская сторона в соответствии с полученными из Бухареста директивами уклонялась от резкой критики политики СССР и ОВД и не присоединилась к резолюциям, осуждавшим военное вмешательство в Чехословакии. Сверхзадачей всей риторики представителей Румынии в ООН было стремление обезопасить страну от аналогичной угрозы военного вторжения, при этом акцентировались международно-правовые критерии вступления армий других стран на территорию суверенного государства. Вместе с тем Мэнеску безвыездно находился в Нью-Йорке до начала сентября, пока в Бухаресте существовали определенные опасения военной интервенции в отношении Румынии.

23 августа Румыния отмечала свой национальный праздник — 24-ю годовщину разрыва с нацистской Германией и перехода в стан антигитлеровской коалиции. В свете только что состоявшейся интервенции в Чехословакии и отчетливо обозначившегося конфликта в отношениях Бухареста с Москвой и другими союзниками по ОВД западные страны по случаю национального праздника выразили поддержку независимой внешней политике Румынии. Один из супертяжеловесов европейской политики 78-летний генерал де Голль, который еще в мае 1968 г. (в недели массовых студенческих волнений в своей стране!) нашел время посетить Румынию, выразив солидарность с ее внешней политикой, 23 августа собственной персоной приехал на прием в румынское посольство в Париже приободрить в непростой момент представителей страны, известной как традиционный оплот французского культурного, а до некоторой степени и политического влияния на востоке Европы. Французский лидер, выведший свою страну в 1966 г. из военной структуры НАТО с сохранением ее членства в политических органах этого договора, считал аналогичную модель отношений применимой и для Румынии как члена ОВД, соответствующей ее (а опосредованно и французским) государственным интересам.

О безоговорочной поддержке принципиальной румынской позиции перед лицом великодержавного советского диктата было заявлено и в Пекине. Второй по влиянию человек китайского руководства Чжоу Эньлай, посетив 23 августа посольство Румынии, публично осудил интервенцию в Чехословакии как «варварскую агрессию» и «ничем не прикрытую измену марксизму-ленинизму» в пользу великодержавного шовинизма[954]. Более того, на случай военного конфликта с СССР румынам была обещана поставка китайского вооружения.

В момент интервенции несколько членов действующего правительства ЧССР, включая вице-премьера О. Шика, курировавшего экономические реформы, и министра иностранных дел И. Гаека, находились на отдыхе в Югославии, где заявили, что будут выполнять свои функции и «за пределами чехословацкой территории». Это вызвало серьезную озабоченность в Москве, где осознали, насколько серьезные проблемы для консолидации интервенционистских сил может создать перспектива формирования правительства в эмиграции с участием членов свергнутого законного правительства[955].

23 августа в сообщении ТАСС, опубликованном в центральных советских газетах, в связи с высказываниями Шика и Гаека было заявлено, что «все, кому дорого дело социализма в Чехословакии, отбросят прочь претензии обанкротившихся политиканов и тех, кто стоит за их спиной, выступать от имени ЧССР». Между тем, если И. Гаек уже 22 августа отбыл в Нью-Йорк для заявления протеста с трибуны чрезвычайной сессии Совбеза ООН, то О. Шик 23 августа посетил Бухарест, где принял участие в качестве легитимного представителя правительства ЧССР в официальном приеме по случаю национального праздника. Реальной целью его поездки стало стремление антиинтервенционистских сил в чехословацком руководстве прозондировать почву относительно готовности не только титовской Югославии, но и Румынии выступить на международной арене с последовательным осуждением незаконных действий, направленных на смену власти в Чехословакии. В связи с активностью ряда чехословацких политиков в социалистических странах, чьи руководства не приняли интервенции, в сообщении ТАСС, опубликованном в «Правде» 25 августа, обращалось внимание на то, что к развязанному вокруг Чехословакии «империалистическому хору» присоединились руководители Югославии и Румынии, которые оказывают активную помощь чехословацким антисоциалистическим силам. «Именно в Белграде и Бухаресте плетут свои интриги политические авантюристы из Праги, оказавшиеся в эти дни за пределами Чехословакии».

Пребывая все эти дни в ожидании возможного вторжения[956], 24 августа Чаушеску отбыл в Югославию, где в городе Вршац вблизи румынской границы состоялась его встреча с Тито. Публично не поддержав военной акции ОВД в отношении Чехословакии, опытнейший югославский лидер вместе с тем призвал Чаушеску к сдержанности. Стороны сошлись в том, что любого рода поддержка формирования чехословацкого правительства в эмиграции еще более осложнит отношения с Москвой, сделает их непредсказуемыми, а потому совершенно неприемлема. С другой стороны, Тито, несколько раз уйдя от ответа на прямой вопрос Боднэраша и Чаушеску о возможности оказания Югославией военной помощи Румынии в случае ее вооруженного конфликта с Москвой, дал понять, что этого не произойдет, поскольку это было бы равносильно вступлению в войну с СССР. Более того, Тито отметил: «Нельзя допустить, чтобы ваше тяжелое вооружение попало им в руки. Будет лучше, если вы его в таком случае передадите нам. Также важно, чтобы вы не сражались на нашей территории, чтобы не дать повода к нападению. С тяжелым вооружением вы не сможете подняться в горы. Было бы лучше в таких условиях передать его нам». И продолжил: «В критической ситуации лучшим выходом стала бы переброска этого оружия на югославскую сторону границы. Я думаю, вы не станете его сбрасывать в Дунай? Это оружие, если оно будет размещено на югославской территории, останется румынским». Слова югославского лидера можно трактовать как намек на то, что он прикажет разоружить румынские войска, если они вдруг отступят на югославскую территорию, что выглядело как предупреждение умудренного опытом мэтра менее искушенному политику[957].

Между тем, ни на один день не прекращались и контакты представителей румынского руководства с советской дипломатией, которым итоги встречи с Тито дали новый стимул. По возвращении из Югославии Чаушеску пригласил к себе советского посла А.В. Басова. Встреча состоялась 25 августа в 9 утра. В ходе беседы с румынской стороны было выражено недоумение в связи с сомнениями Москвы в способности опытных чехословацких коммунистов без внешнего военного вмешательства решать стоящие перед страной проблемы, равно как и в связи с недоверием к Румынии, никогда не ставившей под вопрос дружественные отношения с СССР и всегда сохранявшей верность своим союзническим обязательствам[958]. Принимая довольно миролюбиво и сдержанно настроенного Басова (такова, очевидно, была инструкция, полученная послом из Москвы), Чаушеску фактически дал ответ на датированное 24 августа письмо Политбюро ЦК КПСС в адрес Исполкома ЦК Румынской компартии, в котором «решительно отклонялось извращение принципиальной позиции Советского Союза и других социалистических стран» в связи с событиями в Чехословакии, осуждалась «нездоровая шумиха», поднятая в этой связи в Румынии. В письме также была выражена надежда на то, что в интересах недопущения «ухудшения советско-румынских отношений, ослабления дружбы социалистической Румынии с другими социалистическими странами» с румынской стороны «будут сделаны выводы, действительно отвечающие сложившейся обстановке», и что им будут соответствовать практически предпринимаемые румынским правительством шаги[959].

Определенные шаги официальным Бухарестом действительно были предприняты. Прежде всего к концу августа резко снизился градус в критике СССР в румынской прессе. Очевидно, сказалось не только стремление к восстановлению диалога с Москвой, проявившееся и в поддержании постоянных контактов с советским посольством, но и развитие событий вокруг Чехословакии. Поскольку планы приведения к власти в этой стране нового правительства провалились, организаторам интервенции пришлось выпускать на свободу задержанных в ночь на 21 августа и доставленных в Москву под конвоем А. Дубчека и ряд членов его команды и сажать их за стол переговоров. По итогам советско-чехословацких переговоров, состоявшихся 23–26 августа в Москве, было подписано и 28 августа стало достоянием всей мировой общественности коммюнике, свидетельствовавшее о готовности официальной чехословацкой стороны пойти на компромисс в вопросе о пребывании на территории страны иностранных войск и предпринять некоторые меры в соответствии с советскими представлениями о путях нормализации. 27 августа постоянное представительство ЧССР при ООН обратилось к председателю Совбеза ООН с просьбой исключить из повестки дня вопрос о положении в Чехословакии в связи с достижением советско-чехословацкого соглашения по ряду принципиальных вопросов.

Достижение предварительного советско-чехословацкого соглашения не сняло напряженность вокруг Румынии, ибо румынская и западная разведка продолжала и в конце августа получать данные о передвижениях войск стран-союзниц по ОВД вблизи румынской границы — политика силового давления в отношении ненадежного члена блока продолжалась[960]. Этот вопрос поднимался в ходе бесед посла СССР в США А.Ф. Добрынина с госсекретарем США Д. Раском[961], а 30 августа президент Л. Джонсон, выступая в рамках предвыборной кампании демократической партии в Сан-Антонио (Техас), открыто призвал Москву воздержаться от новых силовых действий в Восточной Европе, которые могут возыметь серьезные последствия для международных отношений. Ответом на это явилось официальное заверение Добрыниным 31 августа госдепартамента США в отсутствии советских намерений предпринять силовую акцию против Румынии[962].

В целом негативное отношение к августовской военной акции в западноевропейских коммунистических кругах (особенно в наиболее сильных и самостоятельных французской и итальянской компартиях)[963] активизировало усилия Бухареста с тем, чтобы завоевать более решительную поддержку своей позиции в рамках мирового коммунистического движения. Решению этой задачи было призвано служить предложение о созыве совещания представителей компартий европейских стран по вопросу о положении в Чехословакии. Оно не получило поддержки в Москве, где, согласно письму ЦК КПСС в Бухарест от 3 сентября, «верный путь решения проблем, связанных с борьбой против антисоциалистических сил в Чехословакии», виделся «в оказании широкой поддержки» действующей власти «в организации отпора антисоциалистическим, контрреволюционным силам». В том же письме было отвергнуто и поступившее 26 августа с румынской стороны предложение о двусторонней встрече на высшем уровне, ибо, как отмечалось, «ее проведение требует иной атмосферы, нежели та, которая создана в настоящее время недружественными акциями руководства РКП в отношении Советского Союза и других социалистических стран»[964]. Однако в течение последующих двух месяцев взаимными усилиями происходит некоторый спад напряженности в советско-румынских отношениях, остававшихся тем не менее очень сложными и в последующие десятилетия.

Для румынского лидера Н. Чаушеску августовский кризис 1968 г. стал хорошим поводом продемонстрировать Западу независимость перед Москвой, и он использовал полученные вследствие проведения самостоятельной политики дивиденды в интересах укрепления режима личной власти. Своим решительным поведением в те дни Чаушеску заработал немалый политический капитал (и внутри страны, и вовне), которым мог потом пользоваться два десятилетия. Достаточно сказать, что из уважения к независимой внешней политике Румынии в августе 1969 г. Бухарест посетил новый президент США Р. Никсон. Но, в конечном счете, тактика имела временный успех. Испытанное в августе 1968 г. чувство эйфории в условиях очень широкой поддержки народом того, что делала коммунистическая власть, вскружило, очевидно, голову крайне тщеславному Чаушеску, уверило его в собственной непогрешимости, усилило проявления волюнтаризма и самодурства, достигшие к концу 1980-х годов в его замыслах и действиях редких высот (особенно в экономической политике) и принесшие румынскому народу огромные проблемы. В конце концов, это помешало румынскому лидеру адекватно оценивать ситуацию в совершенно иной политической атмосфере — через 21 год, в декабре 1989 г.: Чаушеску до последнего своего часа верил, что народ, как и в августе 1968 г., не поддержит «внешних происков», направленных на подрыв румынского государства, склонного идти своим путем к социализму.

Говоря о внешней политике коммунистической Румынии в 1960-е годы, следует отметить, что она переняла некоторые черты, традиционные для румынской дипломатии предшествующих эпох[965]. Лавирование на международной арене между различными центрами силы, активное использование межгосударственных и межблоковых противоречий — всё это в полной мере проявилось в румынской внешней политике после объединения Дунайских княжеств в 1859 г., но особенно во взаимоотношениях между противостоявшими друг другу сторонами в условиях Первой мировой войны. Настоящим мэтром такой политики был Ионел Брэтиану (1864–1927)[966], а ее итогом во многом благодаря его усилиям стала реализация проекта Великой Румынии в 1918–1920 гг.

В 1960-е годы определяется основной вектор развития отношений Румынии с Советским Союзом — от точного следования в фарватере внешней политики Москвы к открытому конфликту с ней в августе 1968 г. Начиная с 1962–1963 гг. официальный Бухарест, недовольный своим положением в системе экономических и оборонных связей восточного блока, совершает попытку резко сместить свои внешнеполитические приоритеты, решительно выступив против курса на углубление экономической интеграции стран СЭВ, создание в рамках блока каких-либо надгосударственных структур. Одновременно Румынская рабочая партия дистанцируется от участия на стороне КПСС в развернувшейся советско-китайской полемике, заняв равноудаленную позицию. Новая линия нашла отражение в программном документе РРП — апрельской декларации 1964 г., сделавшей акцент на принципах национального суверенитета, равноправия, невмешательства во внутренние дела. Активизация уже начиная с 1957 г. балканской политики Румынии стала лишь первым шагом к более широкомасштабной внешнеполитической доктрине, наряду с отстаиванием в условиях давления Москвы национальных приоритетов в рамках советского блока предполагавшей расширение разносторонних связей с Западом, проведение более активной политики в «третьем мире» и, наконец, балансирование между двумя центрами силы в мировом коммунистическом движении — Москвой и Пекином. Таким образом, руководство Румынии воспользовалось расколом в коммунистическом движении в целях ослабления советского влияния и «утяжеления» веса своей страны на международной арене.

Политика, начатая в годы, когда во главе партии и страны стоял Г. Георгиу-Деж, была продолжена, причем с еще большей последовательностью, и при его преемнике Н. Чаушеску. Реализуя собственные представления о проведении внешней политики страны в соответствии с ее национально-государственными интересами, руководство Румынии настаивает на пересмотре характера отношений внутри ОВД, занимает особую, отличную от генеральной линии советского блока, позицию в вопросах нераспространения ядерного орудия, европейской безопасности, германском вопросе, в оценках причин «Шестидневной войны» на Ближнем Востоке и т. д. Особый курс Румынии наиболее отчетливо проявился в период чехословацкого кризиса 1968 г., когда ее лидер Н. Чаушеску под знаком защиты национальных ценностей открыто противопоставил себя ряду союзников по ОВД, предпринявших крупномасштабную силовую акцию в целях подавления Пражской весны.

В формировании особого курса румынской компартии играл немаловажную роль югославский фактор как во внешнеполитическом, так и в идеологическом плане. Югославия являла для Румынии пример социалистической страны, сумевшей в условиях холодной войны не только сохранить суверенитет и проводить независимый внешнеполитический курс, но и играть заметную роль на международной арене. Югославская модель социализма привлекала внимание румынской коммунистической элиты не своими внутриполитическими аспектами и экономической спецификой (в том числе попытками экономических реформ), а прежде всего внешнеполитической составляющей: последовательным выдвижением на первый план национально-государственных интересов, обеспечением невмешательства во внутренние дела, равноправного диалога с другими социалистическими странами, включая СССР, многовекторной внешней политикой, стремящейся, эффективно используя выгоды международного сотрудничества, поддерживать по возможности хорошие отношения со всеми государствами независимо от их политической ориентации и принадлежности к блокам. Следуя югославскому примеру и используя опыт Югославии, в Бухаресте последовательно выступали против создания или расширения функций надгосударственных органов в рамках СЭВ и ОВД, видя в них инструмент Москвы для навязывания своей воли, противились попыткам пристегнуть Румынию к проведению общей линии социалистических стран по тем или иным вопросам, если считали, что эта линия противоречит национально-государственным интересам, как они понимались румынским руководством.

При этом в случае с Румынией в отличие от внеблоковой Югославии продолжали сохранять свое действие лимитирующие факторы — принадлежность страны к советскому блоку, непосредственное соседство СССР и большая экономическая зависимость от своего восточного соседа. При всем совпадении внешнеполитических задач и понимания приоритета национальных интересов над абстрактными идеалами единства стран социализма и международного коммунистического движения Румынии приходилось проводить свой особый курс и выступать со схожих с Югославией позиций в более сложных условиях, путем преодоления тех сдержек, которые налагались блоковой дисциплиной и были обусловлены более сильным, чем в случае Югославии, давлением СССР.

Тем важнее была для Румынии поддержка Югославии на международной арене в целях достижения совместными усилиями общих целей, при этом сверхзадачей для обеих сторон являлось эффективное противодействие советской гегемонии в мировом коммунистическом движении. В свою очередь для нейтральной Югославии сотрудничество с Румынией было фактором, в определенной мере способствовавшим как ослаблению советского давления, так и активизации политики на европейском направлении.

При том, что к 1966 г. между странами складываются особые отношения, они не были совершенно безоблачными: наиболее существенные разногласия между ними проявились на китайском и ближневосточном направлениях во внешней политике двух режимов. Главной платформой для сближения было стремление противостоять общими усилиями внешнеполитическому давлению Москвы, и в августе 1968 г. Югославия и Румыния заняли близкие позиции неприятия силовой акции в отношении Чехословакии и поддерживали между собой очень тесные отношения.

Не только политический, но и идеологический характер происходившего сближения проявлялся в том, что Румыния, вдохновляясь югославскими концепциями, стала делать все больший и более принципиальный акцент на внеблоковом характере своей политики. Союз Югославии и Румынии в сфере политической тактики, координация их усилий на ряде направлений внешней политики стали одним из проявлений поисков «третьего пути», способствовавших размыванию жесткой биполярности и усилению полицентризма не только в международных отношениях, но и в рамках мирового коммунистического движения.

Став одним из многих факторов в системе международных отношений, румынско-югославский политико-идеологический союз вместе с тем не мог привести к изменению генеральной линии Москвы и ОВД, что хорошо показала августовская интервенция 1968 г. в Чехословакии, осуществленная вопреки жестким возражениям Югославии и Румынии. Осознавая свой реальный вес на международной арене, Белград и Бухарест абсолютно не были заинтересованы в эскалации конфликта с Москвой, что убедительно доказывают предпринятые ими после августа 1968 г. (и далеко не всегда согласованные между собой меры) по снижению напряженности в отношениях с Советским Союзом.

Глава VIII

«РЕВИЗИОНИЗМ КАК СУДЬБА». АЛБАНСКАЯ КРИТИКА ЮГОСЛАВСКОГО ПУТИ К СОЦИАЛИЗМУ (1956–1961)

Непосредственно по окончании войны, несмотря на ряд трудностей, недоразумений и взаимных конфликтов, Югославии и Албании удалось заложить прочные основы будущего политического, экономического и военного сотрудничества. Благодаря опыту и авторитету, Белграду удалось навязать свою политическую и экономическую модель Албании. Достигнутые договоренности способствовали взаимному сближению и явились важным шагом на пути к созданию федерации. О существовавших трудностях, связанных с нерешенностью территориальных и этнических вопросов, не говорилось из-за возможного обесценивания результатов сотрудничества, достигнутых по другим вопросам[967].

Именно в то время, когда межгосударственные и межпартийные контакты находились на пике развития, стали проявляться и первые симптомы разногласий, непонимания и противостояния. Однако поначалу, учитывая югославскую помощь Албании, возникавшие сложности сознательно обходились и игнорировались, а острые концептуальные, материальные и даже ментальные разногласия сознательно сводились к минимуму во имя построения общего будущего. Но постепенно политическое, экономическое и военное сотрудничество вступило в фазу, когда острые противоречия должны были выйти на поверхность, угрожая с трудом достигнутым позитивным результатам. Конфликт между Югославией, с одной стороны, и Советским Союзом и странами народной демократии, с другой, не мог не отразиться на отношениях между Югославией и Албанией. Югославско-албанский конфликт как составляющая часть конфликта между Югославией и странами советского блока являлся не только идеологическим конфликтом, затронувшим и другие сферы жизни, а был гораздо глубже и многослойнее. Это было обусловлено масштабами и разнообразием отношений между двумя государствами во время войны и в годы, последовавшие за ее окончанием. Югославская сторона способствовала созданию албанских государственных учреждений и организаций, деятельности Албанской коммунистической партии (с ноября 1948 г. — Албанской партии труда — АПТ), организовывала и оснащала албанские вооруженные силы, оказала огромную экономическую помощь, выходящую за пределы собственных возможностей, в частности, вложила крупные инвестиции в строительство албанской промышленности и объектов инфраструктуры. В югославских школах и университетах воспитывались и обучались албанские школьники и студенты, на заводах и предприятиях проходили профессиональную подготовку албанские рабочие. Однако размах югославского присутствия в Албании из-за многоуровневого характера и глубины проникновения не только несли в себе зародыш будущего конфликта, но и обеспечили его иное измерение, нежели в других странах народной демократии. Если к этому добавить особенности албанского политического менталитета того времени, воплотившиеся в твердой защите основных позиций сталинизма и постоянном настаивании на антиюгославской пропаганде, то станет очевиден ответ на вопрос, почему конфликт между Югославией и Албанией принял особо острый драматический характер, сопровождался грубыми взаимными обвинениями, растущей напряженностью вплоть до вооруженных провокаций.

Процесс нормализации отношений между Югославией и Албанией начался осенью 1953 г. с обсуждения возможности урегулирования пограничного разграничения и предотвращения инцидентов на границе. Важными вехами явились также восстановление регулярных дипломатических отношений и открытие дипломатических миссий в Белграде и Тиране в 1954 г. Хотя сам процесс был начат по инициативе албанской стороны, очевидно, что она рассчитывала на ограниченный масштаб нормализации, преимущественно в дипломатической сфере, без какого бы то ни было более глубокого и всестороннего развития взаимных отношений. Однако усилия СССР по полной нормализации отношений с Югославией, предпринятые в 1954–1955 гг., поставили албанское партийное руководство перед новым вызовом. Все советские восточноевропейские сателлиты, следуя политике СССР, стремились улучшить свои отношения с Белградом. Албанское руководство, как из-за специфики своего конфликта с Югославией, так и из-за нежелания забыть негативное прошлое и инициировать новые механизмы укрепления отношений, существенно отставало от темпов нормализации. Представители Албании на словах выступали за улучшение отношений с Югославией, но на практике отказывались обсуждать ряд спорных вопросов, отягощавших двусторонние отношения. Попытки советской стороны повлиять на Тирану, не увенчались успехом из-за сильного сопротивления албанцев.

Наступившие в Советском Союзе изменения, вызванные решениями XX съезда КПСС, и, в частности, намерение Москвы пересмотреть отношение к Югославии[968], явились ударом по политике албанского руководства на югославском направлении. Албания не смогла следовать общему курсу «социалистического лагеря» на нормализацию и не стремилась проводить необходимые внутренние реформы, затрагивавшие собственное правительство и партию. Более того, Тирана перешла к усилению кампании против Югославии, в ходе которой на югославское партийное и государственное руководство обрушилась лавина обвинений, что вызвало резкую критику со стороны Москвы. Серия политических потрясений в социалистическом мире в 1956 г. как реакция на решения XX съезда КПСС окончательно закрыла вопрос о нормализации двусторонних отношений. Следует отметить, что длительное время Тирана не поднимала вопрос об албанском населении Югославии, опасаясь, что это станет преградой для налаживания отношений с «соседкой». Лишь с началом новой фазы конфликта в конце 1956 г. албанские официальные лица по-новому поставили этот вопрос, придав ему масштаб проблемы, существенно влияющей на характер отношений между двумя государствами.

Активная антиюгославская пропаганда началась с серии переведенных на русский и французский языки выступлений албанских партийных функционеров, в которых они резко критиковали Югославию за ревизионизм, многолетнюю деятельность, направленную против интересов Албании и ее народа. Кроме того, албанское руководство распространяло публикацию текстов подобного содержания в столицах восточноевропейских стран, чтобы повлиять на отношения между ними и Югославией[969]. В албанских школах на уроках истории и теории марксизма Югославия рассматривалась как ревизионистская страна, Иосип Броз Тито сравнивался с Троцким, а Эдвард Кардель с Бухариным[970]. Активно звучала антиюгославская критика на региональном партийном уровне. Так, на партийных собраниях в Фиери подчеркивалось, что Югославия — агент Запада, ревизионистская страна, которая стремится к реабилитации «титовца» Кочи Дзодзе. В Шкодере были предприняты меры по ограничению передвижения, введен комендантский час, ужесточен и без того строгий режим на границе с Югославией, что объяснялось возможным ввозом в Албанию «ревизионистской литературы» из Югославии и усилением пропаганды[971].

Бурные события внутри социалистического мира во второй половине 1956 г. прервали процесс нормализации югославско-албанских отношений, который и прежде протекал крайне медленно. Белград осудил советскую интервенцию в Венгрию, наглядно продемонстрировав различие советских и югославских взглядов на отношения между социалистическими странами. В этих условиях албанское партийное руководство оставалось на сталинских позициях и не видело необходимости адаптироваться к новой ситуации. Более того, лидеры АПТ восприняли обострение югославско-советских отношений как сигнал для нового витка антиюгославской кампании. Были задействованы не только средства массовой информации (печатные издания, радио), но и контакты с дипломатическими представителями стран Восточной Европы. Цель кампании заключалась в том, чтобы представить Югославию как «агента империалистического Запада», управляемую коммунистической партией, которая действует с крайне ревизионистских, антимарксистских и антисоциалистических позиций и стремится разрушить изнутри социалистический блок во главе с Советским Союзом. Оскорбления, демагогические лозунги, риторические фразы, откровенная ложь, пропагандистские уловки сопутствовали кампании, при том, что ее тон был агрессивным, а характер примитивным. Советская сторона в основном поддерживала намерения Албании, однако методы, применявшиеся по ходу кампании, ее цели и лексика воспринимались в Москве критически. Советские партийные лидеры и дипломаты в контактах с албанскими представителями пытались этому препятствовать. Ухудшение отношений с Югославией албанское руководство пыталось компенсировать усилением сотрудничества с другими восточноевропейскими странами, из которых наиболее близкой оно считало Болгарию.

Выступление Йосипа Броз Тито в Пуле 11 ноября 1956 г. привлекло особое внимание партий, правительств и общественности стран восточного блока. В речи перед активом коммунистов Хорватии югославский руководитель изложил свои оценки внешнеполитического положения Югославии и международных отношений[972]. Большая часть выступления была посвящена ситуации в Венгрии. Тито подверг резкой критике советскую политику во время венгерских событий, подчеркнув, что венгерский кризис в определенной мере явился следствием советской политики, поскольку неравноправные отношения в «социалистическом лагере» не могли не вызвать антисоветских настроений. Использование советских войск для подавления демонстрации 23 октября он счел грубой ошибкой. Вместе с тем Тито выразил готовность поддержать новое правительство Я. Кадара, сформированное в СССР. Меньшая часть речи была посвящена ситуации на Ближнем Востоке, где в ноябре 1956 г. возник Суэцкий кризис. Вспыхнувшую арабо-израильскую войну Тито сравнил с более ранними колониальными агрессиями. Тито считал, что жертва агрессии Египет — маленькая, бедная, промышленно отсталая страна без прочной политической структуры — в будущем сможет усилиться и стать значимым политическим и экономическим фактором в регионе[973].

Реакция албанцев на выступление Тито в Пуле последовала быстро. 23 ноября 1956 г. на четвертой странице газеты Зери и популит («Голос народа») появилась редакционная статья «О недавнем выступлении Йосипа Броза»[974]. В самом начале редакционного комментария, который, очевидно, был написан лидерами АПТ, была дана общая оценка деятельности Тито. Политические взгляды генерального секретаря СКЮ, по мнению авторов, знаменовали его отход от марксизма-ленинизма, противоречили пролетарской солидарности, интернационализму и принципам международного рабочего движения. Особое внимание было уделено комментарию «венгерской» части выступления Тито. В статье опровергалось утверждение югославского лидера, что в стране произошло стихийное, вызванное объективными причинами восстание, и утверждалось, что имел место контрреволюционный переворот. «Когда маска врага была снята, — писали авторы, — стало ясно, чего хотят те, кто скрывался под демагогическими лозунгами об исправлении ошибок ради истинной демократии и подлинного национального суверенитета и благосостояния масс». Выступив в защиту политики Ракоши в Венгрии, авторы указали, что Тито подчеркнул грубые ошибки, допущенные венгерским руководителем, но не упомянул о действиях империалистов, реакционной эмиграции и остатков буржуазии. Резкой критике были подвергнуты приверженность Тито борьбе против культа личности и признание им раскола комдвижения на сталинистов и несталинистов, что албанцы считали попыткой посеять раздор внутри социалистического и международного рабочего движения. Советская интервенция получила в статье высокую оценку: СССР выполнял свою международную миссию, вторично освобождая венгерский народ, защищая мир во всем мире, потому что «империалисты хотели превратить Венгрию в очаг войны и агрессии». Югославию обвиняли в том, что она спровоцировала переворот в Венгрии и выступила против всех социалистических стран, заинтересованных в полной «ликвидации империалистической попытки» [реставрации], предоставив Имре Надю убежище в своем посольстве. Югославская пресса подверглась нападкам за разжигание контрреволюции в Венгрии (имелись в виду статьи о клубе «Петёфи», а также републикация статей венгерской прессы, содержавших открытые контрреволюционные призывы). Прозвучала также критика Белграда за преувеличение роли Югославии в международных отношениях.

Часть статьи была посвящена югославско-албанским отношениям. В антисталинистских заявлениях Тито авторы усмотрели нападки на руководство АПТ. В связи с этим заявлялось, что албанская партия, «защищающая свою страну, народ, свободу, марксистско-ленинский курс, дружбу с Советским Союзом», представляет собой главное препятствие югославским империалистическим намерениям в отношении Албании. Обвинения в грубом вмешательстве Белграда во внутреннюю жизнь Албании и в антимарксистском и шовинистическом отношении к АПТ венчал вывод о фактическом срыве югославами усилий албанской стороны по нормализации двусторонних отношений. Сама речь Тито в Пуле, как утверждали авторы статьи, представляла большую опасность, являясь призывом к нарушению внутреннего порядка в Албании и свержению ее правительства. В заключении подчеркивалась верность албанцев прежнему партийному курсу и объявлялось о готовности руководства не допустить повторения в стране венгерских событий[975]. Редакционная статья газеты Зери и популит ясно обозначила крах попыток нормализации двусторонних отношений и свидетельствовала о начале новой фазы конфликта между Югославией и Албанией.

Речь Тито обсуждалась и во время встречи премьер-министра Албании Мехмеда Шеху с поверенным в делах СССР в Тиране М.Я. Хошевым 26 ноября 1956 г.[976] Шеху резко критиковал позицию югославского руководителя, суммируя обвинения, которые можно было прочитать на страницах албанской прессы. Хошев в основном согласился с албанской стороной, но при этом возражал против предвзятого подхода и чрезмерно агрессивного тона критики Югославии в связи с венгерскими событиями. Дипломат дал понять собеседнику, что советская и албанская позиции в принципе совпадают, но Москва никоим образом не одобряет отношение албанцев к Югославии.

Речь Тито повлияла на настроения в дипломатическом корпусе в Тиране. Представитель Югославии в Тиране сообщил Белграду, что они были сложными и неоднозначными. Так, болгарский посол раскритиковал советскую интервенцию в Венгрии, но признал правильными оценки венгерского кризиса Москвой. Венгерский посол, крайне огорченный развитием событий, обратился к югославскому послу Арсо Милатовичу, намекнув на возможность предоставления ему убежища в Югославии, на что Милатович ответил утвердительно. Польский посол одобрил позицию Югославии, сообщив, что албанцы официально запретили своим бывшим студентам иметь какие-либо контакты с польским посольством, что албанка, работавшая переводчицей в их посольстве, подала в отставку под давлением властей, что сам он был полностью изолирован и что советский посол отказался от какого-либо диалога с ним[977].

Антиюгославская кампания в Албании не ограничилась публикацией в газете Зери и популит. Выступая 24 ноября 1956 г. на съезде албанской молодежной организации, член Политбюро ЦК АПТ Хюсни Капо вновь обвинил югославов в настойчивом, начиная с 1941 г., вмешательстве во внутренние дела Албании и сформулировал задачу албанского руководства — в своих дальнейших действиях следовать по пути Советского Союза[978]. Начали возрождаться старые дискуссии о характере отношений между двумя государствами. Припомнили и события военного времени: руководителя югославской военной миссии в Албании в 1944–1945 гг. Велимира Стойнича (в мае — октябре 1945 г. — посла Югославии в Албании) обвинили в попытках создать внутри албанской компартии фракционные группы в условиях, когда югославское руководство стремилось превратить Албанию в седьмую югославскую республику, отделить ее от Советского Союза и складывавшегося восточного блока. Другим югославским представителям в Албании инкриминировались продолжение деятельности Стойнича и оказание политического и экономического давления на Албанию[979]. Вновь возобновился интерес к личности Кочи Дзодзе, казненного в июне 1949 г. главы «югославского лобби» в руководстве албанской компартии. Тирана заявила, что любое упоминание Дзодзе югославами будет воспринято как новая попытка «соседей» вмешаться во внутренние дела страны[980]. Югославская экономическая помощь Албании, оказанная до 1948 г., оценивалась как незначительная, а двусторонние экономические соглашения и конвенции, являвшиеся ее основой, характеризовались как противоречившие всем международным нормам, регулирующим экономические отношения между суверенными государствами, и особенно представлениям о «дружбе и сотрудничестве» социалистических стран[981]. Что касается попытки нормализации взаимных отношений, то вина за их провал однозначно возлагалась на Белград, пытавшийся навязать свою политическую линию Албании.

Албанское руководство безжалостно подвергало нападкам Югославию в связи с венгерским кризисом. Так, 1 декабря 1956 г. Ходжа выступил с критикой югославской позиции, пытаясь представить ее как составную часть наступления мировой реакции на страны восточноевропейского блока и даже на антиколониальные движения, утверждая, что Югославия разрушала единство «социалистического лагеря», подрывала принципы марксизма-ленинизма и боролась за свержение руководства коммунистических партий в условиях наступления на достижения социалистического строя[982]. Несколько раз он декларативно подчеркнул необходимость верности пролетарскому интернационализму и международной солидарности трудящихся, а также консолидации их рядов перед лицом югославских обвинений[983]. Ходжа оценил события в Венгрии как согласованную акцию западных реакционеров и местных фракционеров, объединившихся вокруг клуба «Петёфи» и возглавляемых «бандитом Имре Надем», и выразил уверенность, что венгерские коммунисты распутают все узлы заговора[984]. Речи албанских партийных лидеров, в которых они резко критиковали Югославию за ревизионизм, многолетнюю работу против интересов Албании и ее народа, систематический подрыв международного рабочего движения и поддержку империализма, были переведены на русский и французский языки, распространялись в столицах восточноевропейских стран с целью повлиять на их отношения с Югославией[985].

Однако, несмотря на постоянные критические заявления албанской стороны и агрессивный тон антиюгославской пропаганды, член Политбюро ЦК АПТ Лири Белишова подчеркнула, что «маниакальные претензии» соседней страны не станут поводом для разрыва отношений с Белградом[986].

После возвращения Энвера Ходжи из Москвы в начале декабря 1956 г., где он останавливался на обратном пути из Китая, было созвано специальное заседание Политбюро АПТ, на котором албанский лидер довел до сведения соратников, что югославская теория различных путей к социализму является несостоятельной и ошибочной и заслуживает резкой критики[987]. Политбюро согласилось с этой оценкой, подчеркнув, что эта теория наносит вред всему социалистическому миру и является препятствием для дальнейшего развития политических и партийных связей между Югославией и Албанией. В этой связи Политбюро решительно осудило югославское вмешательство во внутренние дела Венгрии, приведшее к большим человеческим жертвам, разрушению венгерской экономики и попыткам дискредитировать советскую внешнюю политику[988]. Ходжа отметил, что в Москве его проинформировали о связях Югославии с Западом и подрывных действиях югославов против социализма. Решениями Политбюро Ходжа практически получил мандат на начало кампании против Югославии, что в полной мере выразилось в последующие дни. Позднее он утверждал в своих мемуарах, что сразу после советской интервенции в Венгрии в беседе с советским послом в Тиране резко критиковал советскую политику в отношении Югославии и осуждал Советский Союз за его терпимость[989]. Однако из-за ограниченности имеющихся источников мы пока не можем верифицировать это утверждение Ходжи. Югославская сторона по своим разведывательным каналам получила спорный документ о выступлении Ходжи на заседании Политбюро и полученной им в Москве поддержке проведения новой антиюгославской пропагандистской кампании. Тито сообщил об этом Н.С. Хрущёву в письме от 3 декабря 1956 г.[990]. Его обращение к Хрущёву было мотивировано не только заявлением Ходжи, но и отношением всего «социалистического лагеря» к Югославии в связи с позицией Тито в венгерском кризисе. Хрущёв ответил Тито только 10 января 1957 г., сообщив что Москва подвергла критике албанское партийное руководство из-за оспариваемого документа, подчеркнув, что это плохо влияет на развитие отношений между Югославией и Албанией[991]. Албанская сторона быстро отреагировала, отрицая существование такого документа, объявив его подделкой и происками «врагов социализма»[992]. Кроме того, Хрущёв отрицал, что во время пребывания Ходжи в Москве по пути в Китай советские партаппаратчики давали ему какие-либо указания, которые могли бы ухудшить отношения между Югославией и Албанией, а также между Югославией и Советским Союзом. Ходжа воспользовался случаем, чтобы обвинить югославскую сторону в ведении разведывательной работы в странах народной демократии с целью «подрыва социалистических достижений» и «в интересах западного империализма»[993]. В ответном письме Тито резко отреагировал на обвинения в работе югославской разведки на территории Албании, указав, что в Албании достаточно коммунистов, которые не согласны с политикой своего руководства и предоставляют югославам разного рода информацию. Тито подчеркнул также, что документ заслуживает доверия и что албанцам проще объявить его подделкой, чем взглянуть правде в глаза и взять ответственность на себя. Тито тактично дал понять Хрущёву, что югославская сторона знает об имеющихся в Москве югославских документах по многим важным вопросам. Переписка Тито и Хрущёва свидетельствовала не только о плохих отношениях между Югославией и Албанией, но и о серьезных проблемах между югославским и советским партийным руководством, которые грозили перерасти в новый конфликт с долгосрочными последствиями для двусторонних отношений.

Во время визита албанской делегации в Москву Хрущёв пытался повлиять на урегулирование конфликта между Югославией и Албанией. На приеме в Георгиевском зале Кремля 17 апреля 1957 г. он в присутствии журналистов и дипкорпуса пригласил посла Югославии в Москве Велько Мичуновича поговорить с Ходжой. Ходжа заявил послу, что будет содействовать развитию дружественных отношений с Югославией на основе принципов марксизма-ленинизма, и сразу же начал жаловаться на поведение югославского посланника в Тиране Арсо Милатовича, обвинив его в разведывательной работе в Тиране, поездках в запретные зоны и контактах с лицами, выступающими против режима Ходжи[994]. Мичунович решительно отверг обвинения Ходжи. Он заявил, что хорошо знает Милатовича и не допускает возможности каких-либо враждебных действий дипломата против Албании. Поскольку собеседники упорствовали в своих взглядах, было очевидно, что попытка Хрущёва примирить стороны не удалась[995]. Судя по воспоминаниям Энвера Ходжи, Хрущёв еще раньше планировал такую встречу, причем албанский руководитель выражал на то свое согласие[996].

В это время происходит внезапное сближение Албании с Китаем, объяснявшееся одинаковыми оценками событий в Венгрии и процессов десталинизации, а также последствиями реализации решений XX съезда КПСС. В начале 1957 г. Албанию посетила китайская делегация деятелей культуры, а вскоре в Пекин был направлен постоянный корреспондент албанского информационного агентства[997]. Посольство Югославии в Тиране внимательно следило за очередным поворотом во внешней политике Албании, считая, что поиск албанцами новых внешнеполитических партнеров может иметь серьезные последствия для их отношений с другими социалистическими странами, включая Югославию[998]. Китайские представители в Албании старались сдержанно вести пропаганду о Китае как об одной из важнейших социалистических стран, особенно подчеркивая важность борьбы с «ревизионистскими тенденциями югославского партийного руководства»[999]. С Пекином было заключено соглашение о почтово-телеграфном сообщении. Страну посетила делегация албанских профсоюзов, а в конце мая — начале июня 1957 г. парламентская делегация. Ее визит в Китай внимательно отслеживался в албанской прессе, а вернувшись домой, парламентарии выступили с лекциями о Китае. Югославские дипломаты отметили, что, находившиеся в Албании китайцы на каждом шагу пытались продемонстрировать свою независимость от СССР[1000]. Албанская пресса в основном освещала выступления и заявления китайских политиков об интернационализме, ревизионизме, революционной бдительности и диктатуре пролетариата[1001].

В конце 1957 — начале 1958 г. в Албании была развернута «антиревизионистская» кампания, явившаяся одной из форм ужесточения отношений с Югославией. Причиной стал отказ Югославии присоединиться к Декларации Совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран, состоявшегося 14–16 ноября 1957 г. в Москве. Целями кампании была борьба против ревизионизма, осуждение его проявлений, рассмотрение отношений между коммунистическими партиями, акцент на ведущей роли Советского Союза в международном коммунистическом движении и укреплении внутренней сплоченности коммунистических партий[1002]. Под огнем критики оказались позиции югославских коммунистов, упорно отвергавших тезис о ведущей роли Советского Союза в социалистическом мире, настаивавших на собственной независимости и праве самостоятельно принимать решения по проблемам внешней и внутренней политики.

В опубликованной серии теоретических статей рассматривались вопросы о югославском ревизионизме как главной угрозе международному рабочему движению, об идеологической основе и социальной базе ревизионистов, о необходимости борьбы с их антимарксистской и антиленинской деятельностью, а также о борьбе АПТ против «югославской ревизионистской интервенции в Албании». Усиление пропагандистской работы и революционной бдительности рассматривалось как форма борьбы с пагубным воздействием югославского влияния. «Разоблачение истинной роли югославских ревизионистов» — самого опасного врага албанского народа и его коммунистической партии после Второй мировой войны провозглашалось важной задачей[1003].

Нападки албанцев на Югославию продолжались и в последующем, несмотря на настойчивые требования Москвы прекратить резкую критику югославской модели социализма. На открытии очередной сессии парламента Ходжа в приветственной речи резко выступил против Югославии и ее внешней политики, призвав к борьбе с «предательской белградской руководящей группой», «американскими империалистами и ренегатским югославским руководством». Призывы были встречены депутатами с энтузиазмом и полным одобрением. Присутствовавший на открытии сессии посол Милатович в знак протеста покинул здание парламента[1004]. Албанские представители в Югославии при контактах с югославами старались акцентировать внимание на проблемах ревизионизма, национал-коммунизма и строительства социализма. Более того, они провоцировали дискуссии, подчеркивая, что югославы строят социализм «на американские доллары». В засекреченных рабочих материалах югославов о работе албанского посольства в Белграде указывалось также, что албанские дипломаты открыто занимались разведывательной деятельностью[1005].

Полученная в Тиране информация о предстоящем визите Н.С. Хрущёва в Албанию (состоялся в мае 1959 г.) стала причиной временного спада кампании против Югославии в албанских СМИ и выступлениях партийных функционеров. Но наряду с прославлением советской помощи Албании публиковались и привычные для читателя статьи о югославском ревизионизме. Вместе с тем в комментариях по поводу экономического развития Албании утверждалось, что экономический прогресс страны с помощью восточноевропейских союзников по сути является правильным ответом на «чудовищные клеветнические выпады западных империалистов и их прислужников — белградских ревизионистов». В течение нескольких месяцев в юмористических изданиях не появилось ни одной издевательской карикатуры в адрес Югославии[1006]. Причины приостановки кампании против Югославии были многочисленны и мотивированы Москвой. Прежде всего, следует учитывать долгосрочное влияние конференции в Женеве[1007], реакцию на ослабление советских позиций в «третьем мире», провал предыдущей антиюгославской кампании. Кроме того, безусловно, имело значение понимание, что продолжение конфликта приведет к постановке некоторых нежелательных для СССР вопросов, что Югославия являлась важным направлением советской политики на Балканах, занимала примирительную позицию по отношению к Москве и смогла укрепить свои позиции в Азии и Африке[1008]. Хрущёв вспоминал, что югославско-албанская дуэль на страницах прессы нанесла огромный ущерб всему социалистическому миру[1009]. По его словам, албанским руководителям заранее было заявлено, что советские представители не потерпят антиюгославских выпадов и выступлений на митингах, которые будут организованы в Албании во время визита. Хрущёв считал, что подобные проявления не только не будут способствовать сглаживанию конфликта с Югославией, но и существенно расширят его на политическом и идеологическом уровне. Именно поэтому албанцев заранее призвали к сдержанности. Просьба была услышана: албанское руководство не желало никоим образом обидеть посланцев страны, на которую они во всем равнялись и от самоотверженной экономической и военной помощи которой зависели[1010].

Вместе с тем в рамках подготовки к визиту проявились явные признаки упорства албанцев в сохранении старых пропагандистских методов. Так, отмечая заслуги югославов в освобождении Албании, албанская сторона не забыла подчеркнуть, что в 1948 г. (!) страну освободил Советский Союз[1011]. Албанские партийные и государственные лидеры отказались от каких-либо контактов с югославскими дипломатическими представителями в Албании[1012]. Хрущёв использовал визит в Албанию, чтобы выдвинуть тезис о создании безъядерной зоны на Балканах, что стало ответом на появление американских военных баз в Италии и Греции. Предложение советского руководителя вызвало сильную встречную реакцию Рима и Афин. Что касается отношений с Югославией, то Хрущёв и Ходжа совместно выступали за дружественные отношения между Югославией и Албанией на основе взаимного невмешательства сторон во внутренние дела, равенства и уважения суверенитета. При этом впервые за 15 месяцев албанцы обошлись без прямого осуждения югославской «ревизионистской политики». Однако многократное анонимное упоминание албанской стороной о «современном ревизионизме» свидетельствовало, что по-прежнему под этим определением понималась оценка югославского варианта построения социалистического общества. Сам Хрущёв вспоминал позднее об очень трудных дискуссиях с албанским руководством, касавшихся характеристики югославских реалий[1013]. Советская сторона категорически отвергала утверждения албанцев о том, что Югославия не являлась социалистической страной. Хрущёв настаивал на том, что югославы являются коммунистами, но их теоретические позиции отличаются[1014]. Советский лидер подчеркнул в мемуарах, что Москва пыталась разрядить конфликт и заставить албанцев следовать основным принципам советской политики в отношении Югославии[1015].

В декларации, опубликованной после окончания визита Хрущёва в Албанию, югославы утверждали, что эта страна в определенном смысле находится под прямым советским патронатом. Формулировка, что и Москва, и Тирана готовы развивать отношения с Югославией на основе взаимного уважения, равенства и невмешательства во внутренние дела, предназначалась исключительно албанской, а не советской стороне[1016]. Поразительно то, что в этой формулировке межгосударственные отношения были четко отделены от межпартийных. Югославская дипломатия надеялась, что отнесение проблемы югославско-албанских отношений исключительно к советской компетенции приведет к ослаблению напряженности в отношениях между Белградом и Тираной[1017]. Подчеркивание албанцами правильности выводов Московской конференции 1957 г. об опасности ревизионизма имело целью оправдать антиюгославскую кампанию в Албании в прошлом и оставить место для ее реализации в будущем[1018]. Однако югославские наблюдатели фиксировали некоторые изменения. Подчеркивалось, например, что под влиянием Московской декларации было достигнуто единство внутри «социалистического лагеря»: был получен сигнал к сворачиванию антиюгославской кампании, проходившей под видом борьбы с мнимым ревизионизмом. Предстояла переориентация на партийно-идеологическую борьбу, отказ от акцента на межгосударственные отношения, переход от грубых и вероломных к более разумным методам[1019]. Под советским влиянием политика Тираны постепенно менялась, хотя существенного пересмотра ранее намеченного курса в отношении «соседки» не произошло.

В конце мая 1959 г. Албанию посетила китайская военная делегация, которую встретили в стране достаточно прохладно. И хозяева, и гости отказались от публичных заявлений о югославском ревизионизме. Албанское руководство не спешило публично выразить свое несогласие с югославской моделью социализма и намерением Югославии проводить независимую внешнюю политику, отражавшую отход от советской модели[1020]. Следует отметить, что визит Хрущёва в мае 1959 г. привел к большим переменам в самой Албании. Прежний постоянный акцент на советскую модель и ее влияние по советской рекомендации сменился национальными мотивами[1021].

Двусторонние югославско-албанские отношения крайне негативно повлияли на отношения Белграда со странами восточного блока. В югославских политических кругах заявление лидера АПТ Э. Ходжи, содержавшее серьезные обвинения в адрес югославского государственного и партийного руководства[1022], о чем сообщила братиславская Pravda («Правда») 13 июня 1959 г., было воспринято весьма негативно. Югославы были озабочены тем, что «верхи» Чехословакии не только не дистанцировались от заявления Ходжи, а в какой-то мере поддержали его. Намерение Ходжи подчеркнуть изоляцию Югославии от других стран «социалистического лагеря» оправдалось. Признав Чехословакию одной из наиболее дружественных Албании стран, Ходжа указал, что успехи албанцев радуют всех друзей и вызывают беспокойство у албанских врагов[1023]. Названы были и главные враги Албании. Таковыми провозглашались «империалисты» и их верные слуги — югославские ревизионисты, и к ним албанский народ всегда будет относиться настороженно[1024]. Ходжа открыто дал понять как мировой общественности, так и югославскому руководству, что в ближайшем будущем какое-либо улучшение отношений с Югославией невозможно.

Только в течение июня 1959 г. информационная служба Государственного секретариата иностранных дел зафиксировала пять антиюгославских выступлений Ходжи. При этом он использовал уже устоявшиеся и привычные обвинения: лицемерная политика на Балканах, разрыв между заявлениями югославской стороны и его реальными действиями, намерение Белграда ликвидировать Албанию как свободное и независимое государство[1025]. Почти во всех публичных выступлениях Ходжи Югославия, по существу, ассоциировалась с империалистами, пытающимися подорвать коммунистическое движение и «социалистический лагерь»[1026]. Таким образом, Ходжа, сея ненависть к Югославии, ее руководству и коммунистической партии, пытался поднять идеологический конфликт до уровня межгосударственного и даже возвести его на пьедестал серьезного межнационального противостояния. Его обвинения, полные демагогии и политических пропагандистских лозунгов, таили угрозу спровоцировать лавину накопившейся межнациональной напряженности, эскалация которой могла грозным эхом отозваться на Балканах. Эмоциональные выступления албанского руководителя оказали большое влияние на настроения широких масс в стране и их мобилизацию под антиюгославскими лозунгами. Югославская сторона предприняла ответные шаги: заместитель руководителя Союзного исполнительного веча Александр Ранкович решительно выступил против жесткого языка албанской пропаганды, подчеркнув при этом постоянную приверженность югославского государства развитию добрососедских отношений с Албанией[1027].

Нападки албанской стороны на Югославию продолжались, их риторика, однако, несколько изменилась. В приветственной телеграмме XX съезду Коммунистической партии Нидерландов Ходжа объявил Югославию самым опасным врагом и разрушителем единства «социалистического лагеря», главной проблемой в социалистическом мире[1028]. Выступая на митинге в честь визита в Тирану делегации Французской компартии во главе с Морисом Торезом 12 августа 1960 г., Ходжа вновь охарактеризовал Югославию как главного врага восточного блока и носителя антисоциалистических тенденций, которые она постоянно демонстрирует, строя общество подчеркнуто несоциалистического характера[1029]. При этом Ходжа не поблагодарил, как обычно, Советский Союз и не упомянул его лидера Н.С. Хрущёва. Югославская дипломатия, еще недостаточно информированная о конфликте между Москвой и Тираной, усмотрела в этом влияние советской критики в связи с чрезмерным акцентом албанцами связей с СССР, что потребовало от них по-новому обращаться к массам[1030].

В ноябре 1960 г на совещании представителей 81 коммунистической партии в Москве Энвер Ходжа выступил с обширным докладом, в котором разъяснил позицию албанцев в вопросах о необходимости мирного сосуществования государств с различным социальным устройством, о различных формах пути к социализму, о критике культа личности и, конечно же, о югославском ревизионизме. Особенно жестко он охарактеризовал советско-албанские экономические отношения. Основные положения доклада вызвали недовольство большинства присутствовавших представителей компартий. В результате Энвер Ходжа и Мехмед Шеху покинули конференцию. Хюсни Капо, подписавший от АПТ заключительные консультативные документы, оставался до окончания совещания, но согласие албанской стороны с мнением большинства было чисто формальным[1031].

Уже в начале 1961 г. албанское руководство начало предпринимать некоторые дискриминационные меры против советских представителей в Тиране[1032]. Особенно обострился вопрос о военно-морской базе во Влёре (Валоне). На нескольких подводных лодках со смешанными экипажами проводились регулярные проверки советских моряков, часто сопровождавшиеся неприятными инцидентами. Советское руководство посчитало, что в результате действий албанской стороны на базе создалась «совершено нетерпимая обстановка», и база «фактически утратила боеспособность». 17 мая 1961 г. Президиум ЦК КПСС принял решение о выводе советских кораблей из Албании, и 4 июня они покинули албанские воды. С этого момента вектор отношений между Албанией и Советским Союзом резко изменился. Албания фактически вышла из Варшавского договора[1033]. В албанской пропаганде советский лидер Н.С. Хрущёв занял место ведущего ревизиониста, оттеснив, по оценкам Тираны, Тито. Мерилом при этом стали масштабы ревизионизма и враждебности к Албании и международному коммунистическому движению[1034]. Югославские дипломаты внимательно отслеживали напряженные отношения между Албанией и Советским Союзом и, опасаясь эскалации конфликта, тщательно анализировали всю появлявшуюся информацию. Особую тревогу вызвал инцидент при выводе советского флота из Албании[1035]. Имея за плечами тяжелый опыт проявлений с албанской стороны шовинизма, высокомерия и идеологической жесткости, а также периодического грубого поведения албанских руководителей, Югославия опасалась возможного распространения конфликтов, крупных потрясений внутри социалистического блока, дестабилизации и обострения межгосударственных отношений на Балканах[1036]. Хотя кампания против Югославии и ее партийных лидеров была значительно смягчена, она не прекратилась полностью. Албанские политики часто говорили о «заговоре Хрущёва-Тито» против социализма и Албании. Критика советской и югославской моделей социализма сопровождалась панегириками Китаю и его революционным достижениям[1037].

Югославская политика неприсоединения и дистанцирования от противоборствующих военных и политических блоков стала предметом особой критики со стороны албанского государственного и партийного руководства. Так, во время празднования 15-летия организации албанских женщин Мехмед Шеху воспользовался пребыванием на съезде делегаций женских обществ из Алжира, Сирии, Туниса, Ирака, Иордании и Ливана, чтобы раскритиковать политику Югославии по отношению к арабскому миру. 8 ноября 1958 г. в речи перед собравшимися он подчеркнул, что действия Югославии чреваты уничтожением не только коммунистического движения, но и всего «социалистического лагеря» и антиимпериалистического фронта стран, не входящих в существующие блоки. Заявление содержало намек не только на сближение Югославии с неприсоединившимися странами, но и на предстоящую поездку Тито в страны Азии.

Советская сторона, подчеркивая сходство Албании с арабским миром, пыталась помешать усилиям Белграда по объединению стран, не входящих в блоки, но особых успехов не добилась. В то же время албанская пресса обращала особое внимание на новости с Ближнего Востока и поступавшие комментарии текущих событиях в этом регионе[1038]. Но посол Югославии в Египте Йосип Джерджа считал, что албанцы пытаются делать ставку на некоторых политиков арабского мира, готовых пожертвовать постоянными обязательствами и политическими союзами ради достижения каких-то незначительных результатов. Исходя из такой оценки, он полагал, что действия албанцев не будут иметь долгосрочной перспективы[1039].

В то же время албанское руководство использовало прежний конфликт между Югославией и странами Коминформа, чтобы под видом борьбы с «ревизионистской и троцкистской» политикой югославов вновь поднять вопрос о статусе албанцев в Югославии и присоединении к Албании территорий, населенных преимущественно албанцами. Предполагалось, что в случае более серьезного конфликта между Югославией и Советским Союзом или возможного свержения режима Тито внутренними оппозиционными силами албанцы получат некоторые югославские территории в качестве награды за свою деятельность против Белграда. Для реализации такой идеи албанские руководители попытались заручиться поддержкой Советского Союза. Тем не менее, советская сторона адекватно оценила истинные намерения албанцев и попыталась перенаправить их настойчивые требования о срочном решении албанского вопроса в Югославии на «борьбу с югославским ревизионизмом». На словах поддерживая требования албанцев, Москва ограничивалась риторикой и пропагандистскими фразами. Рассматривая Албанию как важный фактор в борьбе против режима Тито, советская сторона не желала поддерживать территориальные требования Албании, чреватые перекройкой границ на Балканах и как следствие, постоянной дестабилизацией политической ситуации в регионе.

Албанское руководство пыталось инициировать албанский вопрос в Югославии с помощью широкого спектра различных мер. В разгар идеологической кампании против «югославского ревизионизма» осенью 1958 г. албанское правительство, используя конфликт между Югославией и восточным блоком как своего рода политическое прикрытие, вновь обострило вопрос о положении албанцев в Югославии, особенно в Косово и Метохии[1040]. В серии статей, опубликованных в албанской прессе в те дни, резко критиковалось отношение Югославии к национальному вопросу и, прежде всего, к албанцам в Косово и Метохии. Югославское правительство обвинялось в денационализации албанцев, а также в извращении их истории, культуры и традиций. В то же время албанские дипломаты развернули пропагандистскую работу среди югославских албанцев, разъясняя им суть югославской «ревизионистской» политики, национального коммунизма и особенностей строительства югославского социализма с американской «долларовой» помощью[1041]. Таким образом, критика югославской модели социализма приобрела албанское измерение через призму положения национальных меньшинств.

Идеологический конфликт между Югославией и странами восточного блока во главе с Советским Союзом, начавшийся в 1958 г. с идеологических дискуссий по поводу отношений между коммунистическими и рабочими партиями и роли Советского Союза в восточном блоке, имел серьезные последствия не только для межпартийных, но и для межгосударственных отношений. Властная монополия коммунистических партий, сосредоточение ими в своих руках всех рычагов государственной власти прорисовывали неизбежность конфликта между восточным блоком и Югославией. В таких условиях особую роль и особое значение приобретал югославско-албанский конфликт. Если принять во внимание, что, несмотря на прилагавшиеся усилия, отношения между двумя странами не были нормализованы и что процесс, начавшийся в конце 1953 г., неоднократно прерывался, то становится ясно, что идеологический спор, возникший в связи с Программой и Уставом Союза коммунистов Югославии, был лишь одной из причин реанимации конфликта между Тираной и Белградом, АПТ и СКЮ. Албанская кампания против Югославии была жесткой и жестокой. Она изобиловала яростными нападками, демагогическими стереотипами, примитивным лексиконом. Накал страстей рождал сильные эмоции, рассчитанные на то, чтобы спровоцировать и унизить Югославию, с одной стороны, и укрепить единство партии, сцементировать общество для движения по пути, проложенному албанской партией труда и ее бесспорным лидером Энвером Ходжой, с другой.

Хотя твердая позиция Албании в целом устраивала советское партийное руководство, оно все же считало, что албанцы преувеличивают свои обвинения в адрес Югославии, закрывая тем самым двери для будущего компромисса. Это вызвало определенные разногласия в советско-албанских контактах, постепенно вывело Албанию из советских объятий и незаметно подтолкнуло к столь же идеологически жесткому китайскому партийному руководству. По мере того, как кампания против Югославии постепенно затихала, напряженность между Албанией и Советским Союзом росла, грозя перерасти в острый и длительный конфликт. Что касается югославско-албанских отношений, то они оставались весьма сложными и неоднозначными. Постепенно развивались экономические связи, решались некоторые спорные вопросы межгосударственных отношений, что вселяло определенные надежды на возможность улучшения контактов в целом. Однако советское вмешательство в контакты с албанским партийным руководством привело лишь к временному сглаживанию конфликта, его краткосрочной консервации. Ни один вопрос, существенно отягощавший взаимоотношения, не приблизился к разрешению. И это явилось фундаментом будущей постоянной конфликтной ситуации между Югославией и Албанией.

Глава IX

В НОГУ ИЛИ ВРАЗНОБОЙ: ЮГОСЛАВИЯ И СТРАНЫ «РЕАЛЬНОГО СОЦИАЛИЗМА» в 1960-е — 1990-е годы[1042]

Для всех восточноевропейских стран, да и не только для них, 1960-е годы были временем самым насыщенным, бурным и интересным из всего послевоенного периода. Достаточно вспомнить такие разные явления, как освобождение от колониальной зависимости африканских стран, Карибский кризис, культурную революцию в Китае, зарождение движения хиппи и начало битломании, молодежные протестные выступления (в частности, во Франции), достижения в науке. Юрий Гагарин первым полетел в космос, а Нил Армстронг первым высадился на Луне. Этот ряд можно легко продолжить.

Кроме того, 1960-е годы для всех европейских социалистических стран были временем реформ или их попыток. В частности, именно тогда в СССР задумывалась так и не состоявшаяся реформа А.Н. Косыгина. В Чехословакии чуть позже случилась «Пражская весна» — самая известная попытка построения «социализма с человеческим лицом». Тогда же в Советском Союзе проявилось особое течение среди интеллигенции, представителей которого назвали «шестидесятниками». Они обличали недостатки власти, но еще не режима в целом. Появилась и такое протестное явление, как инакомыслящие (или диссиденты как их крайнее и организованное составляющее). К этому времени относится зарождение в СССР авторской или бардовской песни как своего рода отход от официоза.

Наиболее решительная попытка преодолеть присущие социалистической экономике пороки случилась и в Югославии. В 1964–1965 гг. в стране начали проводиться самые радикальные реформы за время всего югославского самоуправленческого эксперимента. Это был своего рода пик самоуправленческого развития страны. Одновременно расширились возможности для общественных дискуссий, увеличилась свобода самовыражения в литературе, живописи, философии. Именно тогда появились «черная волна» в литературе и кинематографе и «новые левые» в философии, группировавшихся вокруг журнала Praxis («Практика»). Причем философы еще отдавали предпочтение не многопартийности, а некой социалистической «непартийной демократии» через различные самоуправленческие организации[1043]. Появились и собственные диссиденты (М. Джилас, М. Михайлов и др.)[1044].

Кстати, к 1961 г. по словам югославских дипломатов, в рамках десталинизации наблюдается рост интереса к Югославии среди советской общественности, происходит изменение «тональности», в которой о ней говорилось и писалось, отмечается снижение идеологического давления СССР на Югославию, провозглашается курс на интенсивное сотрудничество и расширение контактов. Составной частью этих перемен было и известие, воспринятое в Белграде с особым вниманием, что московские власти больше не отрицают «социалистического характера Югославии»[1045]. Впрочем, во время первой встречи Л.И. Брежнева с Тито осенью 1962 г. социалистический характер Югославии советским представителем больше не отрицался, но и открыто не признавался. Не выдержав, Тито прямо спросил, «готовы» ли в СССР признать «социалистический характер» Югославии, и заявил, что его страна «твердо идет социалистическим путем». В своем последующем выступлении Брежнев все же сказал, что у него нет сомнений в том, что Югославия — социалистическая страна и что она строит социализм[1046]. В дальнейшем вопрос о социалистической сущности Югославии советской стороной уже не ставился под сомнение.

Безусловно, Югославия была частью социалистического мира. Но у нее были существенные особенности. «Титовская Югославия, — отмечает словенский публицист Миро Симчич, — была без сомнения одной из коммунистических держав, в которой отсутствовали демократия, политический плюрализм и парламентаризм… От классического коммунистического устройства она отличалась по самоуправлению, по системе непосредственной демократии. Ее устройство было противоположным и западноевропейским государствам, где от имени народа государством управляют представители различных партий, выбранных на свободных выборах»[1047]. Впрочем, и Советы в СССР изначально были органами не представительской, а скорее прямой митинговой демократии. В дальнейшем они служили ширмой для партийной власти и одновременно лицемерно противопоставлялись «буржуазному парламентаризму» и системе разделения властей.

Именно самоуправление (формально оно начиналось с управления фабриками рабочими советами) стало отличительной чертой югославского эксперимента после конфликта с СССР в 1948 г. На словах, в официальной пропаганде это было попыткой уйти от модели, реализуемой в других социалистических странах. Однако с югославским самоуправлением не все так просто.

Во-первых, сам поворот к самоуправлению был ситуативным. Его никогда бы не произошло, не будь конфликта со Сталиным в 1948 г. До этого югославские коммунисты были лучшими учениками в советской школе. А.С. Аникеев пишет, что «во многом начатые реформы носили декларативный характер, были рассчитаны на противопоставление новой “аутентичной” югославской концепции советской, как подчеркивалось, сталинской практике»[1048].

Во-вторых, демократический потенциал самоуправления изначально «противоречил истинной природе югославского авторитарного режима, монополии коммунистической “номенклатуры” на власть и сохранению общественной собственности в доминирующей части экономики»[1049]. Причем совсем не случайно «“антисталинистский социализм” определился в пользу “непосредственной демократии”. Большинство авторитарных и тоталитарных режимов, люто враждуя с демократией представительной, проявляют понятную склонность к демократии непосредственной, где возможности манипуляции массами гораздо шире. По этим причинам самоуправление неизбежно принимало псевдодемократические формы»[1050].

В реальной жизни югославский лидер И. Броз-Тито ничем не отличался от других коммунистических вождей и также опирался на всесильную тайную полицию и систему привилегий для «своих». Например, для высоких партийных и государственных работников в Югославии была создана сеть закрытых распределителей. В Белграде работал знаменитый «дипломатический магазин», обслуживавший членов ЦК компартии и правительства, а также иностранных дипломатов высококачественными товарами по низким ценам. Подобная система существовала во всех соцстранах, в СССР, в частности, это были закрытые распределители, а также сеть магазинов «Берёзка» в 1970–1980-е годы.

В-третьих, югославское толкование самого термина «самоуправление» было чрезмерно расширительным. В реальности никакого «социалистического самоуправления», непосредственной демократии снизу доверху и во всех сферах жизни не существовало. Один из немногих осмелившихся на критику режима С. Стоянчевич справедливо отмечал, что югославскую ситуацию «характеризует децентрализованный и отчасти либерализованный этатизм, в котором самоуправление ограничено рабочим местом и неполитическими вопросами»[1051]. По-видимому, иначе и быть не могло: опыт показывает, что реальное самоуправление возможно лишь на низшем и местном уровне. Впрочем, это ни в коем случае не отменяет огромной ценности того же местного самоуправления.

Наконец, в-четвертых, самоуправленческие реформы были ограничены во времени. Для югославских властей крайняя необходимость в них была в период острой фазы советско-югославского конфликта. После нормализации отношений в середине 1950-х годов нужда в самоуправлении заметно снизилась. По словам Милована Джиласа, «Тито принял новую идеологическую линию, которую ему предложили его интеллектуально более продвинутые товарищи, но после смерти Сталина он избавился от нее как от балласта и угрозы, направленной против его личной власти». Джилас вспоминал, что, когда Тито почувствовал «уменьшение нажима, он приостановил демократизацию, особенно в идейной области»[1052].

«Вместе с тем, — полагает А.С. Аникеев, — в 1960–1970-е годы самоуправленческая модель получила развитие, показала свою эффективность и вместе с другими факторами позволила Югославии войти в число стран с развитой экономикой и сравнительно либеральной общественной системой»[1053]. Однако развитие социалистической Югославии шло по синусоиде, с преобладанием то самоуправленческих, то этатистских авторитарных начал[1054]. И нам представляется, что «золотой век» самоуправления приходится на 1960-е годы, а в 1970-е, особенно со второй их половины, уже начинается сползание в застой.

Неслучайно американский исследователь Дж. Лэмпи в своей книге «Югославия как история» начинает главу «Ослабление титовской Югославии» с 1968 года. В целом же Лэмпи предлагает такую периодизацию: возникновение второй Югославии (1946–1953), подъем титовской Югославии (1954–1967), ослабление титовской Югославии (1968–1988), конец Югославии (1989–1991)[1055].

Приведенную периодизацию можно сравнить с периодизацией немецкой исследовательницы М.-Ж. Чалич: консолидация коммунистической власти (1943–1948), титовский социализм (1948–1964), реформы и соперничество (1964–1968), новый национализм (1967–1971), после «бума» (1971–1980), кризис социалистической модернизации (1980–1989), дезинтеграция и распад государства (1989–1991)[1056]. И здесь, как мы видим, 1970-е годы — это уже после «бума», это уже затухающее развитие.

Наконец, приведем мнение немецкого профессора X. Зундхауссена. «В семидесятых годах, — пишет он, — казалось, что Югославия со своей особенной экономикой и общественной моделью, связанной с культурно-политической либерализацией, нашла привлекательный “третий путь” между капитализмом и реальным социализмом».

Однако история успеха, замечает X. Зундхауссен, была уже с шестидесятых годов всё больше связана с кризисом, который общество сначала «с недоверием едва замечало или полностью отрицало. За блестящим внешним фасадом в строительстве социализма открывались уродливые трещины быстрого, расточительного, часто хаотического развития». Раздел своей книги, охватывающей период с 1965 до 1980 г., Зундхауссен назвал «Прощание с югославянством и конец “титовской эры”»[1057].

Конечно, на словах самоуправления продолжало функционировать до самого конца существования Югославии. Оно уже стало визитной карточкой режима, и полностью от него не отказывались. Но оно «со временем бюрократизировалось и становилось неэффективным»[1058]. В целом же появившееся как антипод этатизма самоуправление, по сути, стало лишь более мягкой разновидностью того же государственного социализма. Дерзнувшее провозгласить себя альтернативой «советскому социализму», самоуправление в действительности оказалось лишь его более гибкой и несколько улучшенной версией. Этого оказалось недостаточно для избавления от органических пороков данного общественного строя, отчего и прототипу и псевдоальтернативе была уготована общая участь[1059].

«Обе авторитарные системы, несмотря на некоторые различия, исповедовали близкие принципы и не могли надолго “расставаться” друг с другом во враждебном “империалистическом” мире»[1060]. Подчеркнем, и это очень важно: с 1960-х годов развитие Югославии, несмотря на все своеобразие, вновь шло синхронно с остальным социалистическим миром. Югославия с другими европейскими социалистическими странами развивалась по одним и тем же законам и закончила свою историю, как и они, застоем и крахом.

Напуганное «Пражской весной» советское руководство повело дело к сворачиванию любых преобразований у себя в стране. Ужесточились и иерархические отношения внутри социалистического содружества. Именно к этому времени относится так называемая «доктрина Брежнева» — ограничение суверенитета стран социалистического содружества. Хотя, конечно, такое ограничение существовало и раньше.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов свои кризисы стали возникать и в Югославии. Ее руководство пыталась разрешить их жестким подавлением всех несанкционированных выступлений и усилением цементирующей роли партии. Вместе с тем продолжилась политика децентрализации — переноса властных полномочий с уровня федерации на уровень республик. В частности, завершилась конституционная реформа, расширившая еще больше права республик и краев.

Тито с начала 1970-х годов подавил все модернизационные течения. Он «остановил движение, прекратил перемены и вернул творческие общественные, национальные, индивидуальные возможности к упрощенным формулам и отжившим идеалам своей молодости: партия, класс, марксизм, монолитность, индоктринация. И — а как же иначе? — к дальнейшему укреплению своей единоличной власти и обожествлению своей личной власти»[1061].

Еще при жизни Тито появилось понятие «титоизм» для обозначения теоретической основы того, что происходило в Югославии после 1948 г. В то же время теоретиком Тито не был, и титоизм остался скорее практикой, чем теорией. Хорватский исследователь старшего поколения Славко Голдштейн определял титоизм как понятие, под которым в мире обычно называют систему, «которая после послевоенного пятилетнего сталинского тоталитаризма реформирована в оригинальный югославский вариант смягченного коммунизма»[1062].

«Золотой век титоизма» или самоуправления к 1970-м годам в основном закончился. То, что титоизм — иллюзия в политическом смысле, стало ясно после репрессий и возврата к старым схемам. То, что это иллюзия в экономическом смысле стало ясно на рубеже 1970–1980-х годов[1063]. Наконец, в идеологическом смысле самоуправление превратилось в некий «фетиш», догму, которую нельзя было критиковать. Вернее, критика допускалась только в рамках так называемой самоуправленческой идеологии, все другие — считались враждебными. Импульсы прежних лет ослабли, а придать системе новое ускорение, найти новые резервы и возможности мешали идеологические шоры. Власть использовала старый подержанный идеологический багаж и все более оторванные от жизни схемы.

Повторим, что сползание к застою началось уже со второй половины 1970-х годов. В это время в Югославии уже полностью сформировался культ личности Тито. В 1974 г. по решению X съезда СКЮ и согласно статье 333 новой Конституции СФРЮ он стал пожизненным председателем и партии, и государства. Тито все более чувствовал себя непогрешимым правителем, проводя больше времени за охотой, чем за решением государственных и партийных дел. По мнению К. Николича, «фанфаронство» Тито проявлялось во многих вещах, но больше всего во дворцах и резиденциях, в которых он жил[1064]. Продолжались его официальные восхваления. В 1977 г. торжественно отмечалось 85-летие югославского лидера и 40-летие его прихода к руководству КПЮ. Этот год официальной пропагандой был объявлен «годом юбилея Тито». Незадолго перед смертью Йосипа Броза предложили наградить четвертым орденом Народного героя за то, что он удачно перенес операцию. Но это предложение не получило одобрения, поскольку Тито вскоре стало хуже[1065]. Характерно, что в те же годы в СССР существовал верхушечный культ «дорогого Леонида Ильича Брежнева».

Перед окончательным застоем в Югославии случился короткий период активной законодательной деятельности, связанный не столько с именем Тито, сколько с деятельностью Э. Карделя. Эти изменения были настолько значительными, что позволили известному загребскому политологу Д. Йовичу назвать последний период существования союзного государства «карделевской Югославией»[1066].

В целом Йович взамен устоявшегося в историографии деления истории общего государства югославян на первую межвоенную королевскую и вторую послевоенную социалистическую Югославию предлагает собственную схему. Она состоит из четырех периодов или «учредительных проектов», по два — на предвоенную и послевоенную Югославию: 1) проект народного единства; 2) проект договорного югославянства; 3) проект братства и единства (титовский проект) и 4) карделевский проект. Карделевской Югославии, по сути, и посвящена книга Д. Йовича об отмирающем югославском государстве, именно здесь видит он истоки будущего югославского кризиса. По его мнению, поворот к четвертой, карделевской, Югославии начался еще в 1966 г. с поражения Александра Ранковича (реалиста) и победы Эдварда Карделя (идеолога). Затем в 1967–1974 гг. произошла коренная конституционная реконструкция государства. С этого времени и начинается отсчет карделевской Югославии, просуществовавшей от принятия Конституции 1974 г. и до распада Союза коммунистов Югославии в январе 1990 г.[1067]

Помимо конституции 1974 г., которая переместила государственную власть с федерального на республиканский уровень, социальный эксперимент в Югославии был дополнен изобретением так называемых «организаций объединенного труда» и «делегатской системы». Было заявлено, что тем самым самоуправление выходит за рамки предприятий (которым ранее в теории отдавалось предпочтение) и образует новые общественные отношения на основе объединенного труда. Однако новые теоретические построения были крайне запутанными, схоластическими, ни к какой непосредственной демократии не вели, зато серьезно затрудняли оперативное принятие экономических решений. Достаточно сказать, что закон об объединенном труде насчитывал 671 статью. Чтобы заставить новую систему работать, было издано еще огромное количество правовых подзаконных актов. Несмотря на это, любой вопрос требовал многочисленных дополнительных согласований.

По поводу концепций «объединенного труда» и «делегатской системы» П.Е. Кандель не без основания пишет, что «все это формально выглядело как максимальная децентрализация процесса принятия решений и провозглашалось торжеством непосредственной демократии. В реальности же была создана громоздкая, преднамеренно усложненная система, ограничивающая самодостаточность предприятий и опутывающая их сетью добровольно-принудительных “общественных договоров и самоуправленческих соглашений”, при заключении которых ключевую роль играли органы власти и общественно-политические организации (читай партийные инстанции) … В этом и состояли подлинные цели нововведений: восстановить контроль политической бюрократии над хозяйственной, ставшей не в меру самостоятельной; создать систему многоступенчатых непрямых выборов с многочисленными фильтрами на всех ее этажах, позволявшую властям полностью гарантировать результат избирательного процесса»[1068].

Подобно Советам в СССР самоуправление продолжало играть роль ширмы для партийной власти. На словах, конечно, было иначе. Превалировали «пустые тирады о самостоятельном принятии решений трудящимися». На самом деле, «самоуправление на практике создало огромный бюрократический аппарат и препятствовало экономическому развитию, маскируя партийный контроль над всеми аспектами политической и экономической жизни»[1069].

По сути, нововведения Конституции 1974 г., ослабив союзный центр, вели к распаду федеративного государства, вводили элементы конфедерации, а крайне запутанный и экономически безжизненный закон об объединенном труде — к развалу югославской экономики[1070].

Э. Кардель как будто бы пытался что-то изменить, придать новый импульс развитию югославского общества. В частности, широкую известность получила его книга «Направление развития политической системы социалистического самоуправления», вышедшая в 1977 г. В работе вводилось новое понятие — «плюрализм интересов в социалистическом обществе». Однако трудно было всерьез говорить о каком-либо плюрализме в однопартийной и авторитарной политической системе. Речь скорее шла о недопущении реальной многопартийности, о замене ее различными суррогатами[1071]. В любом случае идеи, изложенные Карделем, не получили никакой практической реализации. Сам он вскоре заболел и умер в 1979 г. Через год, в 1980 г. умер Й. Броз-Тито, еще через два года, в 1982 г. — Л.И. Брежнев.

Конечно, при всем сходстве «реального социализма» и режима, сложившегося в Югославии, нельзя сказать, что югославские преобразования оказались совсем напрасными. «Повседневная частная жизнь среднего гражданина» в Югославии была «гораздо более сносной». «Большая автономия частной жизни, пока она не затрагивала политики, проявлялась в широких возможностях выезда за границу, в относительной свободе творчества, сравнительно либеральном цензурном режиме, свободе вероисповедания и менее репрессивном курсе по отношению к церкви, в фактической легализации забастовок». В то же время, совершенно справедливо отмечает П.Е. Кандель, «хотя все это в пропаганде и массовом сознании отождествлялось с “самоуправленческим социализмом”, собственно к самоуправлению имело лишь косвенное отношение»[1072].

Об этом же пишет словенский академик И. Пирьевец: «Хотя критика режима в любой форме была все еще запрещена, искусство и интеллектуальная жизнь уже не были подвержены предварительной цензуре как таковой, но продолжала существовать самоцензура, т. е. каждый нес ответственность за то, что писал. Еще важнее было то, что границы были открыты. Не только для людей, но и для идей»[1073].

Сербский историк Коста Николич также отмечает: «Специфичность югославской внутренней и внешней политики (непринадлежность Варшавскому договору и относительно большая степень личных свобод по сравнению с Восточной Европой) была следствием конфликта с Советским Союзом, после чего в Югославии утвердилась модифицированная модель социализма»[1074]. Югославы избежали лишений социализма советского типа. Работали мало, но жизненный стандарт рос. Парадоксально, но этот наименее репрессивный облик коммунизма закончился наиболее кровавым распадом[1075].

«Свой демократический социализм Югославия отстаивала с особым рвением и завидной последовательностью, — пишет Е.Ю. Гуськова. — Но и этот вариант так называемого демократического и национального социализма потерпел неудачу, причем практически одновременно с советским»[1076]. Все верно, только мы бы не стали называть югославский вариант «демократическим социализмом». Подобного варианта социализма нигде не существовало, а попытка его реализовать была раздавлена советскими танками в Праге в 1968 г.

Для нас важно, что большинство исследователей едины в одном: это — «смягченный», «модифицированный» вариант, модель с большей степенью личных свобод. Однако это не принципиально новая структура по сравнению со странами «реального социализма». «Это существенно не изменило тоталитарный характер режима, который в своих важнейших элементах… был идентичен или очень похож на другие коммунистические системы»[1077].

После смерти Тито его соратники выдвинули лозунг: «И после Тито — Тито», напоминавший советское заклинание «Ленин и теперь живее всех живых», сформулированное после кончины «вождя пролетариата». Но остановить время невозможно. В Югославии начались процессы, вновь в чем-то схожие с событиями в СССР и получившими в советском варианте название «перестройка»[1078]. И так же, как в СССР, параллельно с идеологическим послаблением стала резко ухудшаться экономическая ситуация.

В первой половине 1980-х годов в югославской публицистике, художественной и научной литературе поднялась волна критики существующего порядка. Критике подвергались уже не отдельные перегибы, а югославский самоуправленческий социализм в целом, признававшийся фактически разновидностью сталинизма. Стала появляться и критика самого Тито. Причем процесс демократизации захватил в основном Сербию, в то время как Хорватия, другая ведущая югославская республика, выглядела оплотом догматизма. Отдаленно это можно было сравнить с перестроечными процессами в РСФСР и советской Украине. Еще более отдаленно ситуация в Хорватии напоминала политику «нормализации» в Чехословакии после «Пражской весны».

Основой внешней политики Югославии было лавирование между двумя блоками и извлечение из этого внешних ресурсов для ускоренного развития экономики страны и поднятия уровня жизни населения. Фактически СФРЮ всегда жила не по средствам, активно осваивая дотации соперничающих блоков. Следствием этого был как более высокий уровень жизни по сравнению с другими соцстранами, так и тяжелейший социально-экономический кризис 1980-х годов, вызванный прекращением внешней подпитки югославской экономики.

Авторитет Югославии в мире поддерживался тем, что она пыталась выступать лидером стран третьего мира, организовав Движение неприсоединения[1079]. Разрушение биполярного мира делало эту организацию бессмысленной. Еще раньше всё более бессмысленной становилась доктрина самоуправления, которая десятилетиями привлекала западных интеллектуалов левой ориентации как важная «инновация в социализме»[1080]. Таким образом, рушились оба столпа югославской привлекательности для внешнего мира.

Любопытно, что в Советском Союзе даже после нормализации межгосударственных отношений с Югославией самоуправление по-прежнему трактовалось как анархо-синдикализм или ревизионизм. Однако в начале горбачевской перестройки, когда в Югославии самоуправление уже подвергалось критике, в СССР оно, напротив, на короткое время неожиданно стало улучшенным вариантом общественного развития, альтернативой административно-командной системы «реального социализма».

Экономический и политический кризисы, охватившие Югославию в 1980-е годы, отягощались событиями в Косово, где положение сербского населения неуклонно ухудшалось. С 1981 г. албанские сепаратисты начали инициировать в крае вооруженные беспорядки. Тогда же на сербской политической арене появился Слободан Милошевич — главное действующее лицо сербской истории 90-х годов XX в.[1081].

В то время, когда повсюду в Восточной Европе коммунизм доживал последние дни, старый режим в Сербии, оседлав во многом национальную волну, сумел еще раз утвердиться у власти. Фактически Милошевичу удалось свалить все грехи не на социалистическую утопию, пусть и в югославском более мягком варианте, а на систему, установленную введением Конституции 1974 г.[1082].

В конце 1988 г. Милошевич с помощью в значительной степени инспирированных акций протеста против местной бюрократии смог заменить руководство в Воеводине и Черногории на своих ставленников. Аналогичные попытки делались в Боснии и Герцеговине, но они провалились. Эти перевороты получили название «антибюрократических революций». Но, конечно, они не имели ничего общего с трансформационными революциями 1989 г. в Восточной Европе.

Направляемый Милошевичем националистический бум в Сербии подпитывался параллельным ростом национализма в западных республиках — Словении и Хорватии. Это накладывалось на быстрое ухудшение состояния югославской экономики. Премьер-министр страны известный экономист-практик из Хорватии А. Маркович предложил пакет мер по оздоровлению ситуации. Первые результаты реформы оказались на удивление успешными. Однако времени на продолжение начатого у Марковича уже не было.

Под давлением Запада, событий в Советском Союзе и других странах восточного блока, а также в результате своего собственного кризисного развития югославские власти разрешили, наконец, выборы на многопартийной основе. Они проходили с весны до конца 1990 г. и в четырех из шести югославских республиках (кроме Сербии и Черногории) сыграли роль трансформационных революций, поскольку покончили с правлением коммунистов.

В целом можно сказать, что и после первых многопартийных выборов, несмотря на все различия, югославские республики по-прежнему развивались однотипно и в общем русле с другими восточноевропейскими постсоциалистическими странами. Реформы проводились даже в Сербии, где коммунисты, ставшие социалистами, сохранили власть. В целом политика Милошевича в чем-то напоминала курс Горбачева на соединение половинчатых реформ с остатками социализма.

Не было ничего экстраординарного даже в череде гражданских войн на территории бывшей Югославии, которые сопровождали распад федерации. «Часто повторяют, — пишет М.В. Белов, — что государствам-наследникам Союза, во всяком случае России, удалось избежать судьбы бывшей Югославии… На самом деле это вовсе не так. На постсоветском пространстве тоже лилась кровь, а некоторые конфликты остаются неурегулированными до сих пор»[1083].

И действительно, на постсоветском пространстве, в том числе на его европейской части, войн было предостаточно — Нагорный Карабах, Южная Осетия, Абхазия, Приднестровье, наконец, две Чеченские войны уже на территории Российской Федерации. Можно сказать, что и события в Донбассе и Новоросссии — тоже последствия распада СССР.

Общим было и то, что вакуум, образовавшийся на востоке Европы после краха биполярного мира, стал постепенно заполняться НАТО и Евросоюзом. Вначале этот процесс распространился на Центральную Европу, затем — на Юго-Восточную, а потом и на бывшую советскую Прибалтику. Делаются попытки вовлечь в него Грузию и Украину.

Таким образом, на наш взгляд, югославский эксперимент не так уж сильно отличался от практики построения социализма в восточноевропейских странах. Общего было гораздо больше, чем особенного, и Югославия, несомненно, оставалась социалистической страной. Опять же мы не видим ничего эксклюзивного и в постсоциалистическом развитии югославских государств. Они, как и другие бывшие социалистические страны, решали и решают одни и те же задачи.

В заключение сошлемся на авторитетное мнение известного югослависта Л.Я. Гибианского. Он признается, что в свое время у него по поводу Югославии существовали «иллюзии, что есть некий другой социализм, настоящий». Но потом, уже начав всерьез заниматься Югославией, он «понял, что это абсолютная липа, что там аналогичный режим, с некоторыми отличиями, очень частичными, а то и вообще преимущественно внешними»[1084].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Возникновение в результате советско-югославского конфликта 1948 г. свободной от советского блока «ревизионистской» Югославии поставило перед Кремлем сложную задачу оградить от ее возможного влияния остальные страны «народной демократии». В новой ситуации Югославия, не отказываясь от коммунистического выбора, приступила к политическим и экономическим реформам, нормализовала отношения с США и их союзниками, получив от них политическую поддержку и серьезную материальную помощь. В Москве считали, что данные факты оказывали негативное воздействие на сателлитов, угрожали появлением центробежных тенденций и, в целом, блоковой стабильности.

Известные основания для подобных опасений имелись. В странах «социалистического лагеря», как и в Советском Союзе, начиная с конца 1950-х годов, проявилось внимание к модернизационным схемам, в которых просматривались и позитивы НЭПа, и элементы западных экономических теорий того времени. Для стран восточного блока югославский опыт, несомненно, обладал определенной притягательностью.

Предпринятый в монографии анализ влияния складывавшейся югославской модели социализма на страны «народной демократии» выявил наличие у их правящих элит определенной интенции к заимствованию отдельных элементов этой модели. Венгерская оппозиция накануне революции 1956 г. выражала свои симпатии проводимым в Югославии самоуправленческим реформам и политике неприсоединения. Польские события 1956 г. подстегнули события в Венгрии, и в октябре в Будапеште толпа скандировала: «С Югославией и Польшей наша сила втрое больше». Но в постреволюционный период тема реформ и следования югославскому примеру практически исчезает из общественной повестки. Во многом это объясняется тем, что двойственная позиция руководства Югославии в условиях венгерской антитоталитарной революции 1956 г. привела к глубокому разочарованию венгерского общества в югославской модели социализма. Либерализация кадаровского режима в 1960-е годы и переход во второй половине 1960-х к политике экономических реформ не зафиксировали слишком большого интереса в Венгрии к югославскому опыту. Вместе с тем кадаровская Венгрия все более интенсивно развивала (хотя и с оглядкой на Москву) разносторонние отношения с соседней титовской Югославией. Более того, начиная с середины 1960-х годов именно Югославия становится для венгерской коммунистической элиты и более широкого общественного мнения позитивным примером проведения национальной политики в полиэтничном государстве и, в частности, выстраивания отношений центра с венгерским национальным меньшинством Воеводины.

В 1956 г. усилился интерес к Югославии и ее политике и в Польше, но, как показано в монографии, практическое влияние югославских реформ на внутриполитическую ситуацию было незначительным, и лишь на нескольких предприятиях активисты пытались привлечь внимание «верхов» к югославскому опыту самоуправления, призывая к созданию рабочих советов.

Серьезно отнеслось к изучению югославской модели руководство Чехословакии. Планы реформирования социализма, придания ему человеческого измерения включали также новые оценки рыночных механизмов способов их адаптации к экономике страны. В соответствии с принятыми в 1966 г. на XIII съезде КПЧ «Принципами ускоренного внедрения новой системы руководства производством», зафиксировавшими курс на его либерализацию, новая чехословацкая хозяйственная система должна была включить некоторые югославские черты (самостоятельность предприятий в решении вопроса о разделении дохода на зарплату и инвестиции). А один из ведущих реформаторов Ота Шик именно на XIII съезде поднял вопрос о политической демократии в обществе.

Политическое руководство Болгарии, хотя и испытывало немалые трудности в отношениях с Югославией из-за спорного македонского вопроса, при всех послевоенных лидерах — Георгии Димитрове, Вылко Червенкове и Тодоре Живкове — неукоснительно разделяло позицию Москвы на югославском направлении. Проводимый до 1948 г. курс на максимальное сближение с Белградом кардинально меняется с началом советско-югославского конфликта, уступив место резкой критике югославского «ревизионизма». Только в начале 1960-х, после осторожных попыток введения в СССР «косыгинских» реформ, в Болгарии началась разработка моделей хозрасчетного типа, призванных преодолеть на практике накопившиеся деформации и диспропорции в экономике. Однако созданная с этой целью комиссия под руководством экономиста Гриши Филипова, считавшегося сторонником югославского опыта реформирования народного хозяйства и одновременно «болгарским Ото Шиком», была упразднена в декабре 1968 г. после событий в Чехословакии, а ее глава, заняв крупный пост в болгарском Госплане, стал даже противником частичного введения рыночных цен. «Дело» группы Николы Куфарджиева отразившее югославское влияние на сознание болгарской номенклатуры и ее стремление к определенной либерализации в экономике и политике, осталось, однако, единственным зримым проявлением болгар к нововведениям «соседей».

С появлением в конце 1950-х гг. в Китае альтернативной Москве ультрареволюционной стратегии и риторики в коммунистическом движении на некоторое время возникает амбивалентная тенденция, которая разделяет правящие элиты в странах «народной демократии» на тех, кто был готов следовать за Пекином и тех, кто, оставаясь верными Москве, рассчитывал в новых условиях получить возможность проводить, по югославскому примеру, политику баланса между двумя силами. В то же время резкая критика Китаем югославской модели оказывает на некоторое время определенное влияние на партийное руководство этих стран и ограничивает возможность его выбора в условиях постоянного контроля Москвы, не готовой поступиться авторитарной устойчивостью системы.

Политика Румынии оказывается в этой ситуации наиболее гибкой. Ориентируясь в качестве образца на югославскую политику неприсоединения, румынское руководство не порывало в то же время со своим главным патроном. Важной отправной точкой формирования последующей более самостоятельной внешнеполитической линии страны стал вывод советских войск из Румынии в 1958 г. В политической сфере румыны начинают ориентироваться на пример Югославии. По многим международным вопросам (европейская безопасность; взаимоотношения с СССР и странами социалистического лагеря; сотрудничество с США и западноевропейскими государствами) их позиции к этому времени совпадали с югославскими или были близки к ним. Основным источником разногласий оставался по-прежнему вопрос об отношениях с Китаем. Руководство румынской компартии и после 1964 г. в целях укрепления позиций страны на международной арене продолжало, используя прежнюю тактику, играть на противоречиях между СССР и КНР, дистанцируясь от участия на стороне КПСС в полемике с КПК. Румыния с 1965 г. с еще большей последовательностью проводила свою особую линию, расходившуюся с генеральной линией Варшавского договора, что проявилось в деятельности в ООН и на заседаниях Комитета 18-ти по разоружению. Она делала все больший упор на внеблоковые принципы сотрудничества, и прежде всего в Европе.

Албания, находившаяся в первые послевоенные годы под патронатом Югославии, после возникновения советско-югославского конфликта становится ее главным оппонентом на Балканах. Нормализация отношений СССР и других стран «народной демократии» с Югославией после 1953 г. не меняет позиции албанского руководства, которое вместе в Пекином обвиняет Белград, а затем и Москву в «ревизионизме», оценивая югославскую внутреннюю и внешнюю политику крайне отрицательно.

Как показало исследование, страны Восточной Европы, возглавляемые просоветскими коммунистическими партиями, подчиняясь непререкаемым инструкциям из Кремля и находясь под его постоянным контролем, как и в силу собственных марксистских представлений о характере общественных отношений при социализме, не могли свободно экспериментировать с новыми социо-экономическими идеями, как идущими с Запада, так и, тем более, из «ревизионистской» Югославии. В центре «предлагаемого» Москвой сценария построения социализма находилась советская модель с жестким государственным сквозным планированием в экономике, вплоть до каждого производителя и изделия, отказом от поиска рыночной альтернативы, с абсолютной привязкой во внешней политике к СССР. В первой половине 1960-х годов в попытках преодолеть кризисные явления в собственной экономике Москва позволяет и своим союзникам начать контролируемые эксперименты в этой области, которые, однако, вскоре завершаются. Главным требованием было сохранение партийного контроля, который, как считали в Москве, мог быть утрачен. Идея обязательного доминирования компартии, как единственно возможной и легитимной институции, объединяющей все общество, оставалась генеральной для «социалистического лагеря» вплоть до его распада.

В результате изучения восприятия югославской модели авторы выяснили, что в 1950-е годы приоритетными для национального руководства были политические вопросы, оценки которых повторяли сказанное в Москве и исключали какое-либо следование по пути югославских преобразований. Положение изменилось в 1960-е годы, в условиях падения экономического роста, вызвавшего реформаторскую волну в восточном блоке. Выход реформаторы видели в корректировке центральной плановой системы, в частности путем введения в нее рыночных элементов, как и предлагали югославы.

Югославская модель социализма оценивается сегодня неоднозначно. Одни исследователи считают её реализацию подлинной революцией. Югославия при этом характеризуется как «пионер “рыночного социализма”», а Тито как «реальный предшественник» Косыгина и Горбачёва в СССР, Кадара в Венгрии, Раковского в Польше, Клауса в Чехии и Дэн Сяопина в Китае. Другие усматривают сходство политики Тито и испанского лидера Франсиско Франко. Но это уже тема другого исследования.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ

ПЕРВОГО СЕКРЕТАРЯ ЦК БКП ТОДОРА ЖИВКОВА НА ПЛЕНУМЕ ЦК О ПРЕБЫВАНИИ ПАРЛАМЕНТСКОЙ И ПАРТИЙНОЙ ДЕЛЕГАЦИИ В ЮГОСЛАВИИ

София, 31 октября 1956 г.

На пленуме ЦК БКП, состоявшемся 31 октября 1956 г., была заслушана информация председателя Совета министров НРБ Антона Югова о событиях в Польше и Венгрии, а также информация первого секретаря ЦК БКП Тодора Живкова о посещении Югославии болгарской парламентской и партийной делегацией. Особое внимание было уделено беседам 6–7 октября 1956 г. между представителями ЦК БКП и ЦК СКЮ. Стенограмма бесед в ЦК СКЮ под грифом «сов. секретно» была предварительно разослана участникам пленума. Болгарский лидер охарактеризовал в выступлении особенности политической и экономической системы Югославии, построенной на общественном самоуправлении «в двух новых формах» — рабочие советы и коммуны; отметил основные черты экономического развития страны, акцентировав внимание на проблемах свободы рыночных отношений, конкуренции, прибыли, децентрализации; передал впечатления болгарской делегации о работе организаций СКЮ и пр. Избегая острой критики, Живков обратил внимание участников пленума на то, что югославские руководители в последнее время «корректируют некоторые свои установки», в частности констатируют вред чрезмерной децентрализации в руководстве экономикой, приводящей к искусственному раздуванию цен, укрытию продукции в ожидании более выгодной рыночной конъюнктуры, валютным спекуляциям, «некрасивой и нелояльной конкуренции между предприятиями в сфере импорта», признают известную поспешность призыва к «отмиранию СКЮ», необходимость усиления авангардной роли коммунистов и пр. Публикуются выдержки выступления Т. Живкова.

Товарищи!

Как вы знаете, наша делегация, посетившая Федеративную Народную Республику Югославию, была не только парламентской, но и партийной. В ее состав вошли и члены Центрального комитета нашей партии, которые вели беседы по партийной линии с представителями Центрального комитета Союза коммунистов Югославии[1085]. Наше пребывание в Югославии было недолгим. Мы не имели возможности основательно ознакомиться с экономикой Федеративной Народной Республики Югославии и ее государственным устройством.

Хочу кратко поделиться с вами впечатлениями, хотя и неполными, от нашего пребывания в Югославии.

Наша парламентская делегация провела в Югославии две недели. Мы побывали почти во всех югославских республиках — в Сербии, Македонии, Словении, Хорватии и в двух автономных областях — Воеводине и Косово и Метохии. Посетили ряд городов, многие предприятия, заводы и фабрики, научные и культурные учреждения, осмотрели исторические достопримечательности, музеи и памятники, которые свидетельствуют о социалистическом строительстве в Югославии или напоминают о героической борьбе югославских народов против фашистских оккупантов, за торжество новой жизни.

Во время нашего посещения Югославии мы провели много встреч и бесед в Союзной народной скупщине Федеративной Народной Республики Югославии, в республиканских скупщинах, в народных советах, с партийными, государственными, общественными и научными деятелями, с руководителями предприятий, заводов и фабрик, с представителями рабочих советов некоторых предприятий и пр. По ходу этих бесед мы ознакомились, хотя и не в полной мере, с некоторыми сторонами жизни югославских народов — с развитием югославского народного хозяйства, системой государственного и хозяйственного руководства, деятельностью Союзной и республиканских скупщин, задачами и работой рабочих советов предприятий, жизнью некоторых партийных организаций и пр.

Первое, что следует отметить, что во время всей нашей поездки — с момента, когда мы ступили на югославскую землю, и до отъезда в Болгарию — нашей делегации был оказан теплый товарищеский прием. Всюду, где нам довелось побывать, мы видели выражение симпатий и дружеских чувств югославских народов к болгарскому народу, желание и дальше развивать братские чувства и дружбу между нашими народами.

Мы убедились, что югославские народы под руководством Союза коммунистов Югославии строят в своей стране социализм.

Вопреки некоторому своеобразию и различиям в экономике и государственном устройстве Югославии, по сравнению с остальными социалистическими странами, Югославия действительно идет по социалистическому пути развития.

…Товарищи, из стенограммы вы знаете, что на встрече [в ЦК СКЮ] в Белграде, помимо прочего, мы затронули вопрос и о некоторых принципиальных различиях между нами и югославским руководством. Об этих различиях дискуссию мы не развили. Это было бы лишним во время первой встречи по партийной линии. В силу их важности хотим здесь изложить некоторые из них, хотя и в других случаях мы уже это делали.

Первое. Югославские руководители продолжают указывать на свой, «югославский» путь социалистического развития как на путь, который коренным образом и принципиально отличается от пути Советского Союза и других социалистических стран. На передний план они постоянно выпячивают тезис, что создают новые формы социалистического развития, создают «новый механизм социалистической демократии», ничего общего не имеющий с формами социалистического строительства в других странах; что они прокладывают человечеству новый путь к социализму; что югославские рабочие советы и коммуны представляют значительный вклад в развитие мирового социализма и т. п.

Недавно тов. Кардель вновь детально развил свое обоснование «югославского пути» к социализму в своей статье «Основные проблемы современной Югославии и югославско-американские отношения», опубликованной 2–3 месяца назад в американском журнале «Форин афферс»[1086]. В ней он подробно и широко рассматривает вопрос о новой югославской демократии, о децентрализации, о формах и органах так называемого общественного самоуправления в политической и общественной системе Югославии.

Но ни слова он не говорит о всемирно-историческом опыте строительства социализма в Советском Союзе, о построении социализма в Китае и странах народной демократии. Получается, что на нашей планете социализм строится едва ли не впервые и именно в Югославии. Тов. Кардель считает, что развитие и укрепление рабочих советов и коммун все сильнее ограничивает область государственного вмешательства и функции государства; государство теряет ряд функций, которые прежде придавали ему характер первостепенного политического фактора. Таким способом в отдельных сферах общественной жизни постепенно осуществляется курс на исчезновение государства. Получается, что тов. Кардель продолжает поддерживать и развивать свою теорию «отмирания» государства в Югославии в нынешних условиях перехода от капитализма к социализму.

Во время всего нашего пребывания в Югославии югославские товарищи не жалели ни времени, ни сил, чтобы убеждать нас в преимуществах их пути социалистического развития. Начало было положено выступлением тов. Моше Пьяде на приеме, который он дал в честь нашей парламентской делегации[1087]. Его речь была опубликована в нашей печати. Нам также и в некоторых других местах пытались читать лекции по этому вопросу. Поэтому мы решили дать публичный ответ на эти попытки, что и было сделано в моем приветственном слове в Загребе, а затем и в моем выступлении на пресс-конференции в Белграде. Мы исходили из марксистско-ленинского положения, согласно которому в переходный период от капитализма к социализму каждая страна вносит свои особенности и своеобразие в формы социалистического переустройства общества, что подтверждает опыт народных демократий, и эти особенности касаются лишь второстепенных вещей, так как основные закономерности социалистического развития являются общими, одинаковыми для всех стран, идущих по пути социализма.

Далее мы развили мысль, что все формы социалистического строительства развиваются, совершенствуются, проверяются на практике, и остаются лишь те, которые выдержат испытание жизнью.

Товарищи, нет ничего страшного в том, что отдельные коммунистические партии ищут новые формы социалистического строительства, которые наилучшим образом подходят их стране. Это вполне естественно.

Возьмем, к примеру, Китай, где в силу особенностей конкретных экономических и политических условий имеется много своеобразного в формах и методах строительства социализма. Китайские коммунисты, например, рассматривают этап государственного капитализма как одну из форм переходного периода для постепенного переустройства национализированной капиталистической промышленности в социалистическую; они применяют собственную тактику и методы при социалистическом переустройстве сельского хозяйства, проявляя гибкий и дифференцированный подход к кулакам и крупным землевладельцам в зависимости от их отношения к социалистическому преобразованию деревни. Однако из этого китайские товарищи не делают вывод, что они прокладывают свой, полностью новый и принципиально иной путь социалистического развития, отличающийся от пути Советского Союза и остальных социалистических стран. Наоборот, Восьмой съезд Китайской коммунистической партии[1088] единодушно подчеркнул верность китайских коммунистов марксизму-ленинизму и пролетарскому интернационализму, необходимость усваивать и творчески применять советский опыт социалистического строительства в соответствии с конкретными условиями Китая.

Товарищи, югославские товарищи поднимают много шума о своих рабочих советах, представляют их как новую, открытую ими форму руководства хозяйством. Верно ли это? Это неверно, товарищи.

Известно, что сразу после Великой Октябрьской революции на многих предприятиях Советского Союза[1089] было создано рабочее управление на предприятиях, фабриках и заводах. С этой целью рабочие организовывали «рабочие комитеты», «деловые советы» как высшие органы управления предприятиями. В зависимости от величины предприятия они насчитывали от 25 до 60 человек и назначали свой исполнительный орган — управление (управу) из 3–15 человек. Их задачи сводились к принятию мер по повышению производительности труда, охране имущества предприятия, определению заработной платы в соответствии с общими нормами и пр. Рабочий комитет мог получать кредиты для нужд предприятия. В начале своей деятельности рабочие комитеты сыграли положительную роль в Советском Союзе[1090].

Позднее эта система управления начала тормозить дальнейшее развитие национализированной промышленности. Возникли большие трудности в связи с разъединением и раздробленностью отдельных предприятий, со снабжением их топливом, обеспечением средствами производства, рабочей силой и др. С этой целью была произведена реорганизация всей системы управления промышленностью, при которой руководящим принципом стало единоначалие. На третьем всероссийском съезде совнархозов в 1920 г. Ленин резко выступил против господствовавшей в Высшем совете народного хозяйства коллегиальности, указав, что она вызывала большие затраты сил и не обеспечивала темпы и оперативность работы, которые требовала централизованная крупная промышленность. Девятый съезд КПСС[1091] дал отпор антипартийной группировке «демократического централизма», которая на деле выступала за неограниченную «коллегиальность», против единоначалия и ответственности. Съезд решил приблизить управление промышленностью к принципу единоначалия, установить полное и безусловное единоначалие в мастерских, цехах, заводоуправлениях, наметив ряд мероприятий для широкого участия рабочих в руководстве хозяйством[1092].

Сегодня международная реакция также на свой лад выдвигает на первый план вопрос «о новом пути социалистического преобразования общества», принципиально отличающемся от пути Советского Союза, широко рекламирует югославский путь развития. Разумеется, это не случайно, не из-за любви к социализму она ведет эту пропаганду югославского пути социалистического строительства.

<…>[1093].

Международная реакция пытается использовать «югославский опыт» как средство, оружие для ослабления единства социалистического лагеря, отрыва от него отдельных социалистических стран и их противопоставления Советскому Союзу.

На новый путь социалистического строительства, принципиально отличающийся от пути Советского Союза, на югославский опыт, к сожалению, делают ставку сегодня и некоторые националистические и оппортунистические элементы в братских коммунистических партиях некоторых народно-демократических стран. Я имею в виду события, которые происходят сегодня в Польше и Венгрии.

Второе. Югославские руководители и особенно тов. Кардель — должен вам сказать, что это стало уже теорией и в среднем звене их [партийных] кадров, — не отказались от своей теории, согласно которой повсюду в мире стихийно развивался социализм, что во всех странах, в том числе и в капиталистических, где больше, где меньше, где быстрее, где медленнее, возникали новые социалистические элементы, создавалось социалистическое общество.

<…>[1094].

Их [югославов. — Т. В.] газеты продолжают публиковать статьи, в которых предпринимаются попытки теоретически обосновать и доказать, что, например, в Соединенных Штатах Америки развитие означает не что иное, как путь к социализму, что капиталистическая экономическая система постепенно перерастает в социалистическую и пр. По мнению тов. Карделя, например, социализм с неодолимой силой и различными способами прокладывает себе дорогу в Скандинавских странах, которые эволюционным путем идут к социализму.

Нет необходимости подробно доказывать, что такие установки и теории полностью расходятся с марксизмом-ленинизмом. Основное положение марксистско-ленинской теории гласит, что, в отличие от капиталистических форм производства, вызревших и оформившихся при феодальном строе, социалистическая форма, основанная на общественной собственности на средства производства, не может возникнуть в недрах буржуазного общества, основанного на частной собственности.

Третье. Югославские руководители продолжают утверждать, что в мире имеются два «блока», умалчивая, что речь идет о двух лагерях, двух системах — социалистической и капиталистической. Так, например, по мнению тов. Карделя, более интенсивное внутреннее общественное развитие во всех странах способствует тому, что границы между мировыми политическими системами, соответственно, между блоками, не являются одновременно и границами между различными общественными системами[1095]. При таком подходе Югославия проводила и будет и впредь проводить политику активного нейтралитета по отношению к двум блокам. Эта позиция является исходной точкой в югославской внешней политике и служит аргументом для отказа Югославии открыто примкнуть к нашему социалистическому лагерю.

Четвертое. Нельзя не сказать несколько слов и об отношении Союза коммунистов Югославии к социалистическим и социал-демократическим партиям. Социалистический союз трудового народа Югославии[1096] и Союз коммунистов Югославии поддерживают очень широкие связи с социалистическими партиями в мире, развивают весьма оживленное и многостороннее сотрудничество с ними. Например, имеют постоянные связи с лейбористами в Англии, с Французской социалистической партией, с Бельгийской социалистической партией, с Норвежской рабочей партией, с Датской, Голландской, Германской, Австрийской социалистическими партиями, с социал-демократической партией Швейцарии, с социалистическими партиями Ближнего Востока, Азии и Латинской Америки. Югославские товарищи, по их собственному признанию, больше внимания уделяют связям с социал-демократическим партиями некоторых капиталистических стран, нежели связям с их коммунистическими, марксистско-ленинскими партиями. Пример тому — их отношение к социалистической и коммунистической партиям Бельгии. Кроме того, в югославской печати о социалистических партиях капиталистических стран пишут исключительно хорошо, в то время как коммунистическим партиям, особенно в социалистических странах, постоянно адресуют критические материалы.

Товарищи, по нашему мнению, все эти взгляды и теории, которые демонстрируют и поддерживают югославские товарищи, неверны и не являются марксистско-ленинскими. Более того, они противоречат марксистско-ленинской теории, о приверженности которой заявляет руководство СКЮ. Мы не ошибемся, если скажем, что эти и им подобные взгляды свидетельствуют об оппортунистической позиции югославских товарищей.

Независимо от того, что в наших взаимоотношениях с Югославией имеются расхождения по идеологическим вопросам и трудности, нет никаких оснований для пересмотра нашего курса на сближение с Югославией. Наоборот, мы должны энергично проводить этот курс, расширяя в дальнейшем наши связи по государственной линии, а сейчас, после установления контакта с Союзом коммунистов Югославии, и по партийной линии. Это диктуют интересы наших двух стран, идущих по пути социализма, интересы мира на Балканах.

Таковы, товарищи, вкратце, результаты пребывания нашей парламентской делегации в Югославии и проведенных бесед по партийной линии с представителями Центрального комитета Союза коммунистов Югославии[1097].

Централен държавен архив на Република България.

Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 144–145, 165–172. Оригинал.

(Перевод с боле. яз. и комм. Т.В. Волокитиной)

Приложение 2

ПИСЬМО ГРУППЫ Н. КУФАРДЖИЕВА В ЦК БКП С КРИТИКОЙ БОЛГАРСКОЙ МОДЕЛИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОЦИАЛИЗМА И ДИКТАТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ И ПАРТИЙНОЙ БЮРОКРАТИИ В СТРАНЕ

София, 1 июня 1960 г.

Документ известен как «Письмо семи». В группу во главе с секретарем ЦК болгарских профсоюзов Николой Куфарджиевым входили: журналисты и общественные деятели Веселин Дашин и Георги Милев, экономист, зав. кафедрой политэкономии Высшего института финансов и бухгалтерского учета в г. Свиштове Бенжамен Варон, хозяйственники и общественные деятели Христо Проданов и Иван Дионисиев, полковник запаса Илия Гатев. Все они в прошлом являлись активными участниками антифашистского движения, сражались в партизанских отрядах, заключались в тюрьмы за коммунистическую деятельность или были узниками концлагерей. В марте 1961 г. пленум ЦК БКП, осудив «антипартийную группу» Куфарджиева, исключил ее членов из партии. Вместе с семьями они были выселены из столицы. После возвращения в Софию Куфарджиев был назначен директором кинотеатра «Севастополь», а впоследствии руководил отделом государственного хозяйственного объединения «Булгарплод». Экономический «мозг» группы Бенжамен Варон, болгарский теоретик и философ, известен как автор ряда трудов по экономике переходного периода.

Членам ЦК БКП

К Вам обращается группа членов БКП — демократов, встревоженных путями развития социализма в нашей стране. С борьбой за социализм люди издавна связывают свои надежды и мечты об освобождении труда и человечества от экономического и политического угнетения и неуверенности в завтрашнем дне, за достойную и справедливую жизнь. Но так ли обстоят сейчас дела у нас?

Отношения собственности деформированы!

Национализация создала в промышленности собственность на средства производства, принадлежащую не трудящимся, а государству, и распоряжается которой фактически высшая бюрократия. Трудовые коллективы лишены реального участия в решении вопросов производства, инвестиций и распределения доходов в рамках предприятий. Рабочих экспроприировали и обманули. Кооперативные хозяйства в деревне быстро превращаются в своеобразные государственные организации со всеми недостатками, присущими государственным промышленным предприятиям. Крестьяне так же, как и рабочие, становятся объектом экспроприации. Ремесленные и потребительские кооперативы, вырождаются: из самостоятельных они также превращаются в государственные и подчинены ему.

В таких условиях высшая государственная и партийная бюрократия неизбежно становится фактически единственным и полновластным распорядителем всех средств производства, их реальным собственником. Тотальная государственная экспроприация требует и тотальных централизованных руководства и планирования с присущим им дисбалансом. Положение не способны изменить принудительные попытки передать часть управленческих функций в народном хозяйстве местным органам, предпринимаемые в последнее время. При такой модели бюрократического государственного социализма мотивация эффективного труда сильно падает. Остается голое и бессильное административное принуждение. Ожидаемые преимущества социализма в развитии производительных сил, достижении благоденствия народа не могут проявить себя и реализоваться. Оказавшись перед невозможностью использовать специфические социалистические факторы прогресса, партийное руководство сделало ставку на авантюризм, на якобы достижимый выход из тупика путем «скачка»[1098]. Тодор Живков сформулировал ничем не обоснованные сверхсложные задачи быстрого и многократного роста промышленного и сельскохозяйственного производства, обещая народу уже завтра достичь высокого уровня благосостояния. Ошибочное форсированное кооперирование в горных районах и предгорье вместо улучшения положения в сельском хозяйстве приведет к дальнейшему ухудшению. Двухлетний опыт уже подтвердил провал и «скачка», и ускоренного кооперирования в горных районах. Но Тодор Живков не отказывается от принятого курса, подтверждая тем самым, что поведет ЦК БКП путем опасных и безответственных авантюр, решая судьбу нашей нации и социализма. Деформации имеют место и в политической сфере. Под предлогом сохранения гражданского мира в Болгарии, недопущения в стране событий по примеру венгерских или польских Тодор Живков продолжает свою атаку на провозглашенную в апреле 1956 г. демократию в партии и обществе[1099], преследует и убирает с дороги всех своих потенциальных соперников, высказывающих иные идеи и взгляды на развитие Болгарии. Уже давно полностью блокированы тенденции, порожденные XX съездом КПСС, на практике прекращена борьба против культа личности и связанных с ним политической системой и нарушениями законности. В партии и стране возникает призрак реставрации, неконтролируемого диктата горстки людей, личной власти, призрак беззакония и покрываемых преступлений. Но мы должны помнить, что сегодня уже никакие внешние факторы не могут ни объяснить, ни оправдать новые деформации, новые беззакония, новые преступления. В стране и в партии назревают условия для необратимых деформаций и постоянных экономических трудностей. Накоплено достаточно доказательств, что социализм вырождается в свою карикатуру. Наше поколение может стать виновником погубленных надежд нашего народа и миллионов людей во всем мире, верящих, что социализм является гуманной и демократической альтернативой капитализму. Страх сковал нашу страну и партию. Доминируют двуличие и двойные стандарты в жизни общества. Деградирует и дегуманизируется мораль в отношениях между людьми. Ничто в истории не является фатально предопределенным, в том числе ни победа социализма, ни его крах. Что сделаем мы: станем ли гробовщиками величайшего идеала человечества или возьмем в свои руки заботу о его очищении и возрождении. И вы, и мы, все должны сделать свой выбор! Мы надеемся и верим, что в Центральном комитете хватит смелых и честных людей, которые поймут нашу тревогу и объединятся, чтобы вместе пойти по спасительному пути обновления, пока еще не все погублено. Критически обсудите деятельность таких функционеров, как Тодор Живков, В. Червенков, М. Григоров, Б. Велчев, Г. Цанков, и других виновников создавшегося тяжелого положения в стране и в партии. В Ваших усилиях Вас поддержат все достойные граждане Болгарии. Они составляют огромное большинство коммунистов и народа. Ваше бездействие сегодня превратится завтра в историческое предательство всего, что есть у вас, у нас и во что все мы верим.

София, 1 июня 1960 г.

Печат. по: Иванов Д. Противопоставянето.

Заговорите срещу Тодор Живков. 1956–1989.

София, 2017. С. 17–19.

(Перевод с боле. яз. и комм. Т.В. Волокитиной)

Приложение 3

ОТЧЕТ

О СЛУЖЕБНОЙ КОМАНДИРОВКЕ В ЮГОСЛАВИЮ МЛАДШЕГО НАУЧНОГО СОТРУДНИКА ИЭМСС АН СССР Л.В.ТЯГУНЕНКО

Не ранее 10 ноября 1964 г.

Тягуненко Людмила Владимировна (1927–2010) — советский и российский экономист, историк, политолог; кандидат экономических наук. После окончания в 1950 г. Исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова работала в Институте экономики АН СССР/Институте экономики мировой социалистической системы АН СССР/ Институте мировых экономических и политических исследований РАН. Последнее место работы — ведущий научный сотрудник Отделения международных экономических и политических исследований Института экономики РАН. В 1964 г. защитила диссертацию по теме «Социально-экономические проблемы развития сельского хозяйства в Социалистической Федеративной Республике Югославии». В период «оттепели» 1960-х годов участвовала в подготовке первой в Советском Союзе книги по экономике Югославии. Автор ряда монографий по экономике Югославии и Албании, большого числа научных статей, посвященных анализу югославской системы самоуправления. Как авторитетный специалист-эксперт по истории, социально-экономическому и политическому развитию Югославии регулярно привлекалась высшим советским руководством к аналитической работе, способствовавшей выстраиванию двусторонних отношений между СССР и Югославией.

С 3 сентября по 25 сентября в г. Белграде проходила VI сессия Международного университетского центра социальных наук, созванного Институтом международного сотрудничества при Белградском университете.

Этот институт имеет целью информировать иностранцев об экономических, правовых и политических теориях современной Югославии. Для этого институт ежегодно созывает конференции, на которые приглашаются молодые научные сотрудники, аспиранты и студенты из зарубежных стран.

Перед участниками сессии с докладами обычно выступают видные югославские ученые и практические работники.

Темой VI сессии этого центра, проходившей в сентябре в Белграде, было: «Югославский социализм в теории и практике».

На сессии были заслушаны следующие доклады:

1. Б. Евремовича, судьи федерального конституционного суда, «Конституционный суд в Югославии»;

2. М. Ступар, профессора Белградского университета, «Социальное обеспечение в Югославии»;

3. И. Джорджевича, профессора Белградского университета, «Некоторые факторы политической системы Югославии»;

4. Д. Стойчевича, профессора Белградского университета «Система образования и подготовка кадров в высшей школе Югославии»;

5. А. Вратуши, помощника секретаря Государственного исполнительного совета, «Югославские коммуны и их проблемы»;

6. В. Иовановича, профессора Белградского университета, «Юридическое положение предприятий в Югославии»;

7. М. Марковича, профессора Белградского университета, «Гуманизм Маркса и современная диалектика»;

8. И. Максимовича, профессора Белградского университета, «Маркс и югославская экономическая теория»;

9. М. Самарджия, профессора Белградского университета, «Проблемы распределения национального дохода в Югославии»;

10. Б. Шошкича, профессора Белградского университета, «Современные экономические доктрины — их развитие и проблемы: одна югославская точка зрения»;

11. Р. Лукича, профессора Белградского университета, «Человек и его права»;

12. В. Янковича, проректора Белградского университета, «Важнейшие факторы современных международных отношений»;

13. В. Благоевича, профессора Белградского университета, «Характеристика социального права»;

14. Проф. Бартоша, профессора Белградского университета, «Проблемы мирного сосуществования».

Доклады в среднем продолжались два часа. Обсуждение докладов в форме вопросов слушателей и ответов профессоров продолжалось два-три часа. После каждой лекции участникам сессии раздавались тексты докладов, отпечатанные на французском или английском языках.

На сессии присутствовали 78 делегатов, из них 35 человек — от социалистических стран, 24 человека — от развивающихся стран, 19 человек — от империалистических государств. Самая большая делегация — в количестве 16 человек — была из Чехословакии, четыре человека — из Венгрии, четыре — из Румынии, два — из Польши, один — из СССР. Из Болгарии, ГДР, Албании, а также из азиатских социалистических стран делегатов не было.

Кроме того, для делегатов были организованы посещения предприятий, государственных и научных учреждений, а также личные встречи с научными и государственными деятелями Югославии. В воскресные дни и после окончания семинара организовывались экскурсии в различные города Югославии.

Как официально было объявлено, основная цель сессии — ознакомление с достижениями социалистического строительства в Югославии и их философское, социальное и экономическое обоснование. Большинство лекций носило информационный характер. Целый ряд лекций был посвящен рассмотрению таких конкретных вопросов, как формы социального обеспечения в Югославии, деятельность верховного суда, подготовка кадров в высших учебных заведениях страны, деятельность коммунальной системы.

Основными идеями, которые проходили красной нитью через большинство докладов, были:

В области внутренней политики — пропаганда югославских методов самоуправления, системы рабочих советов.

В области внешней политики — пропаганда политики неприсоединения.

* * *

Известно, что с 1950 года в Югославии начала разрабатываться и вводиться новая экономическая система управления народным хозяйством и планирования. В самой общей форме эти методы характеризуются широкой децентрализацией управления экономикой и определяющей ролью закона стоимости в сфере производства — при наличии общественной собственности на средства производства.

Введением новых форм управления народным хозяйством ставились задачи борьбы с бюрократизмом, задачи сокращения управленческого аппарата, а также максимального вовлечения широких масс трудящихся в производственную деятельность по управлению.

В основу нового подхода к вопросам управления народным хозяйством и планирования в условиях новой экономической системы легло теоретическое положение о том, что социалистическое производство в течение всего периода перехода от капитализма к социализму является товарным производством. Сохранение товарного характера производства обусловливает необходимость умелого использования в отношениях между социалистическими предприятиями, выполняющими роль товаропроизводителей, таких стоимостных категорий, как себестоимость, рентабельность, хозрасчет.

Социалистические хозяйственные предприятия по новой системе стали пользоваться определенным минимумом самостоятельности в решении вопросов своей производственной и экономической деятельности.

Задачи общегосударственного планирования ограничивались установлением основных пропорций в развитии отраслей народного хозяйства на основе оценки итогов экономической деятельности за предыдущий год. В централизованном порядке не предусматривалось обязательных заданий предприятиям в отношении объема и ассортимента производства, себестоимости продукции, системы ее распределения, а также плановых цен на выпускаемую продукцию. Вопросы выпуска той или иной продукции и сбыта ее по складывающимся на рынке ценам предприятие может решать самостоятельно. Однако коллектив предприятия не является собственником средств производства.

Средства производства, полученные в управление данным коллективом, являются общенародной собственностью и не могут быть ни проданы, ни переданы другому предприятию. Таким образом, введение системы самоуправления в Югославии не означает перехода от общественной к частной системе самоуправления, как это пытаются изобразить некоторые западные теоретики. Система самоуправления — это одна из форм общественного управления народным хозяйством.

Введение системы самоуправления не означает и полной свободы хозяйственной деятельности предприятий. Все хозяйственные организации объединены в так называемые единые хозяйственные палаты, основанные в федерации, в республиках и в районах. Задача палаты — координировать, кооперировать и специализировать работу отдельных отраслей народного хозяйства, распределять дефицитное сырье, вмешиваться в политику цен и внешнеторговых операций предприятий. Решения палаты для всех членов обязательны. Все свои решения союзная хозяйственная скупщина проводит с согласия государственных органов. Государство через скупщины и народные комитеты контролирует работу палаты.

Своеобразная система управления народным хозяйством, по которой все заводы, рудники, сельскохозяйственные, политические, административные организации были переданы в управление рабочих советов, сложилась в Югославии в течение 1951–1954 гг.

В чем суть системы рабочих советов, каковы их права и обязанности? Согласно существующим положениям, рабочий совет избирается общим собранием коллектива промышленного, сельскохозяйственного, транспортного, торгового и других предприятий тайным голосованием сроком на два года. Число членов рабочего совета может быть от 15 [до] 120. Право избирать и быть избранным принадлежит каждому рабочему и служащему. Для исполнения текущих дел по управлению предприятием рабочий совет избирает из своего состава комитет управления — от 3 [до] 11 человек. В члены комитета управления автоматически входит и директор. Рабочий совет и подотчетный ему комитет управления разрабатывают и предлагают коллективу предприятия производственные планы, подводят итоги выполнения планов, решают вопросы в связи с покупкой и сбытом продукции, получением кредитов, принимают тарифно-квалификационный справочник, делят оставшуюся в распоряжении предприятия часть чистого дохода на фонд зарплаты и фонды предприятия, решают такие вопросы организации производства, как трудовая дисциплина, нормы выработки, повышение квалификации рабочих, вопросы приема и увольнения рабочих, принимают меры к увеличению выпуска продукции, расширению предприятия. Размеры зарплаты как всех рабочих и служащих, так и самого директора устанавливает рабочий совет.

В основе деятельности рабочего совета лежат принципы выборности, демократичности и гласности. О своей работе рабочий совет уведомляет весь коллектив предприятия. Все заседания рабочего совета и комитета управления открытые, и на них может присутствовать каждый член коллектива, который может на заседании изложить свое мнение и внести предложение. Если члены рабочего совета не оправдали доверия, коллектив предприятия может его переизбрать раньше срока.

Директор предприятия избирается на основе конкурса широкой общественностью. Право на участие в конкурсе имеет каждый гражданин, выполняющий условия конкурса. Заявки кандидатов рассматривает специальная комиссия, половину членов которой составляют представители рабочего совета предприятия, для которого выбирается директор, в то время как остальные члены — представители народного комитета района.

Директор, как специалист, организует процесс производства и непосредственно руководит деятельностью предприятия. В своей работе он руководствуется существующими постановлениями и законодательствами и указаниями рабочего совета и комитета управления. Директор имеет право приостановить решения комитета управления или рабочего совета, если считает, что они противоречат существующим постановлениям. Если рабочий совет не согласен с позицией директора, то он обращается в народный комитет коммуны. С другой стороны, рабочий совет имеет право критиковать директора, требовать его смещения. Решение о смещении директора выносит народный комитет коммуны.

Оплата работников предприятия производится из доходов за реализованную часть продукцию.

Величина фонда оплаты зависит:

1. От размера выручки за реализованную продукцию. Это значит, что предприятие само экономически заинтересовано производить только те изделия, которые имеют сбыт, приспосабливать структуру производства к требованиям рынка.

2. От экономии на материальных затратах.

3. От снижения цен на сырье и энергию; от роста цен на реализованную продукцию в зависимости от качества, технического уровня, т. к. здесь в пользу предприятия улучшается соотношение между выручкой и материальными затратами.

4. Фонд оплаты увеличивается с сокращением количества работников предприятия.

Югославские товарищи считают, что форма управления через рабочие советы полностью себя оправдала в условиях Югославии и дала положительные результаты, поскольку она способствует развязыванию инициативы трудящихся масс, привлечению их к непосредственному участию в коллективном управлении, являясь своеобразной школой социализма. На вопрос о том, почему в Югославии перешли к системе рабочих советов, они отвечают так: существующая до 1951 года система руководства страной обнаружила целый ряд недостатков: одностороннее внимание к количественным показателям при недостаточном внимании к вопросам технического прогресса, игнорирование ассортимента и качества продукции. В народном хозяйстве слабо использовались экономические рычаги, почти полностью отсутствовала связь между хозяйственным расчетом и личной материальной заинтересованностью. Кроме того, говорят югославские товарищи, рабочие были фактически отделены от средств производства. Последнее положение нуждается в пояснении. Согласно югославской концепции, отчуждение непосредственных производителей от средств производства, имеющее место при капитализме, продолжает существовать и при социализме в тех странах, где господствует государственная собственность. Государство рабочего класса, говорят они, играет роль определенного посредника между рабочими и средствами производства. И хотя общественное и экономическое положение рабочего класса решительно и революционно изменяется, однако не в такой степени, чтобы можно было сказать, что все виды и формы отчуждения непосредственных производителей от средств производства преодолены. Принцип единоначалия, считают югославы, несовместимы с общественно-политическим положением рабочих при социализме, особенно во второй, завершающейся, фазе его развития.

Система самоуправления, рабочие советы есть, по мнению югославских товарищей, та форма, которая преодолевает отчуждение производителей от средств производства. «Рабочие советы и коммуны, впитавшие в себя опыт Парижской коммуны и советов СССР, есть такая совершенно новая организация, которая обеспечивает всем производителям возможность на всех этапах процесса производства находиться в положении управляющих своей трудовой организацией».

В основе этого положения лежит существующая неправильная теоретическая предпосылка, бытующая в Югославии уже довольно продолжительное время, о том, что и в условиях социализма государство продолжает являться источником бюрократии и порождает ее, и что без общественного самоуправления не может быть общественной собственности.

Выражая уверенность в незыблемости системы самоуправления в Югославии, пропагандируя ее положительные стороны, югославские товарищи в то же время подчеркивали, что рабочие советы не неуязвимы в отношении ошибок и проблем: «Все ошибаются, — говорят они, — ошибаемся и мы. Мы не считаем, что наша система лучше систем, существующих в других социалистических странах. Наши решения не являются для нас ни окончательными, ни непогрешимыми. Многое из того, что 10 лет назад считалось и было хорошим, не соответствует нынешним условиям и возможностям. Поэтому уже отжившие формы мы заменяем новыми». И действительно, югославские товарищи постоянно критически анализируют, проверяют на практике те или иные формы, исправляют, стараются найти правильный, наиболее эффективный путь, соответствующий конкретным условиям. Об этом свидетельствуют публичные заявления о проблемах, трудностях и недостатках в повседневной практике, которые можно встретить в югославской периодической печати буквально каждый день.

Некоторые делегаты сессии весьма скептически подходили к возможности претворения в жизнь системы самоуправления, задавая такие вопросы: могут ли рабочие управлять предприятием, захотят ли они выделять из своих доходов необходимые средства для фонда накопления или, пользуясь правом самостоятельно распределять чистый доход на фонд потребления и фонд накопления, распределяют его между рабочими, обнаруживая тенденцию «проедать» доходы?

Официальный ответ был такой: в условиях рабочего самоуправления личные доходы рабочих зависят от результатов деятельности предприятия в целом и той экономической единицы, в которой работает тот или иной рабочий. Более высокий доход предприятия обеспечивает и более высокие личные доходы рабочих и наоборот. Поскольку размер дохода предприятия зависит от производительности труда, а последняя — от технической оснащенности предприятия, степени концентрации производства, уровня технологии и организации труда, то, следовательно, каждый рабочий заинтересован в постоянном отчислении чистого дохода предприятия на модернизацию и подъем производства. «Наш 15-летний опыт показал, — уверяли нас югославские товарищи, — что при правильной экономической политике каждый рабочий и в целом рабочий коллектив предприятия заинтересован в правильном распределении чистого дохода на нужды потребления и накопления, т. к. дальнейшие капиталовложения гарантируют рост жизненного уровня всего коллектива».

Подобное высказывание иногда становилось сомнительным для делегатов сессии, поскольку при беседах с практическими работниками во время экскурсий на предприятия обнаруживались серьезные противоречия по этому важному вопросу, связанному с рабочим самоуправлением. Часто при распределении чистого дохода у рабочих, говорили нам практические работники, имеется тенденция оставлять в фонде потребления больше средств, чем это возможно для нормального процесса расширенного воспроизводства. Поэтому, видимо, есть необходимость определять законом соотношение между фондами потребления и накопления.

Интерес делегатов к системе рабочих советов, к экономической политике Югославии был очень высок, особенно чехословацкой делегации. 16 представителей чешской делегации, большинство из которых были научными сотрудниками — экономисты или юристы, — неустанно изучали систему самоуправления Югославии, посещали плановые комиссии страны, коммуны города Белграда, научно-исследовательские институты экономического факультета. Многие из них остались для продолжения своей работы в Югославии и после завершения сессии. В беседах со мной чешские товарищи неоднократно высказывались, что существующая экономическая система в Чехословакии является тормозом для развития производительных сил страны, что методы хозяйствования не стимулируют технический прогресс, что эффективность этих методов недостаточна, что на одних моральных стимулах нельзя строить социализм, а материальное стимулирование предприятий и работников в Чехословакии очень слабо, в результате чего общественная производительность труда в стране падает.

Кроме того, чешские товарищи говорили о том, что Чехословакия взяла на себя целый ряд непосильных обязательств по предоставлению кредитов слаборазвитым странам, что в известной степени подорвало экономику страны.

Высказывались также сомнения[1100] по поводу того, что сотрудничество в рамках СЭВа не приносит для Чехословакии на данном этапе ожидаемых результатов. Чехословацкие товарищи считают, что иных резервов роста производительности труда, кроме изменения существующей экономической системы и введения новой, при которой бы более широко использовались стоимостные категории, более последовательно вводится хозрасчет и на этой основе повысилась бы материальная заинтересованность предприятий и их коллективов в мобилизации внутренних резервов производства, в увеличении не только объема продукции, но в улучшении ее качества и снижении себестоимости, нет.

Чешские товарищи внимательно изучали опыт Югославии, интересный тем, что более широкое, чем в других социалистических странах, использование стоимостных категорий в югославской системе показали как позитивные, так и негативные стороны этого использования.

Интересно отметить, что присутствующие в Белграде делегаты Чехословакии, Польши, на мой взгляд, не видят или не хотят видеть негативных сторон экономической системы Югославии, лишь односторонне воспринимая эту систему.

В этой связи симптоматична была моя беседа с директором Института экономики HP Сербии, доктором Костой Михайловичем, который должен был ехать в командировку в конце сентября в Чехословакию и Польшу. Тов. Михайлович — один из ведущих экономистов Югославии. В беседе со мной он выразил большое опасение, что чешские и польские экономисты могут перенять у югославов все их методы экономической политики, в том числе [учесть] и отрицательные, приведшие к излишней децентрализации, к распылению общественных средств, к частому забвению закона планомерного, пропорционального развития, к появлению диспропорций и т. п. Коста Михайлович по возвращении из Чехословакии и Польши говорил мне, что его предупреждения чешских и польских экономистов были, видимо, очень своевременны, что он выполнил свой долг — долг коммуниста, т. к. эти страны, по его мнению, находятся на пороге значительных изменений в своей экономической политике.

Из бесед с югославскими и чешскими товарищами можно сделать вывод, что одним из организаторов и проводником изменений в экономической политике Чехословакии является директор Института экономики Чехословацкой Академии наук, член ЦК КПЧ тов. Ота Шик. Год тому назад он был в Югославии, где в течение месяца изучал экономическую политику Югославии. Его особенно привлекала политика, направленная на более широкое использование стоимостных категорий, когда в центре внимания хозяйственных и партийных руководителей находится экономическая целесообразность, а вся производственная деятельность контролируется динаром. По словам югославских товарищей — Михайловича и Радмила Стояновича, — тов. Шик, будучи в Югославии, находился под влиянием югославских экономистов Бранко Хорвата и Рихарда Ланга.

По всей видимости, Ота Шик творчески подходит к югославскому опыту, так как в разработанной им системе все основные рычаги управления народным хозяйством будут находиться в руках центральных органов. Однако предприятиям будет предоставляться гораздо больше самостоятельности в вопросах планирования и капитального строительства.

Следует отметить, что такой человек, как Коста Михайлович, — это явление вполне естественное в сегодняшней Югославии. В современной Югославии наблюдается борьба двух тенденций — одна к децентрализации, другая — к централизации. Причем борьба этих двух тенденций не только не ослабла в последнее время, а резко усилилась. В столкновении этих двух тенденций — ключ к пониманию противоречивого развития экономики Югославии.

Во главе группы экономистов, стоящих за централизацию экономической системы, стоят Михайлович, Максимович, Давидович, Никола Чобелич, Гузина, Стоянович, Мацура — это, в основном, сербские экономисты.

Во главе группы экономистов, стоящих за дальнейшую децентрализацию экономики, стоят Ланг, Хорват, Стипетич, Байт, Бакарич — это, в основном, хорватские и словенские экономисты.

Приведу, коротко, основные позиции одной и другой группы.

Первая группа считает, что политика децентрализации, проводимая в последнее время в Югославии, зашла слишком далеко. Поэтому нужно вернуться на централизованное управление экономикой. Предприятие не может и не должно выдвигаться в экономической системе на первый план. Центральные органы должны иметь у себя в федерации основную массу инвестиционных средств, чтобы, исходя не из местных интересов, а из интересов общества в целом, направлять капитальные вложения в нужном направлении. Для подъема экономики страны необходимо укрепить систему планирования. Нельзя считать закон стоимости чуть ли не единственным регулятором производства, как это было до сих пор, а цену, кредит и налоги — такими экономическими инструментами, с помощью которых осуществляется план. Необходимо дать больше прав федерации перед всеми другими органами управления экономикой, дать возможность местным органам власти больше вмешиваться в политику предприятия. Ставится вопрос о необходимости изъятия у предприятия свободных средств для передачи в другие отрасли, в другие республики.

Вторая группа экономистов считает, что главная причина всех бед Югославии — в излишней централизации капиталовложений, в излишней централизации планирования. Децентрализованные инвестиции гораздо более эффективнее, чем централизованные. Ни один плановый орган не может выработать оптимальный вариант развития народного хозяйства.

Миялко Тодорович, член ЦК КПЮ, говорит по этому поводу: «Ни людям как отдельным личностям, ни обществу не нужно то, что они (работники центральных органов планирования) считают нужным, или то, что план считает необходимым, — в этом проявляется насилие и конфликты бюрократически центрального[1101] планирования». Что касается роли плана и места планирования в условиях товарности социалистического производства, то эта группа считает, что план должен возникать в условиях социализма как следствие изучения потребления.

В противоположность первой группе вторая группа считает, что необходимо укреплять материальное положение предприятий, передав в их ведение средства не только простого, но и расширенного воспроизводства.

Борьба этих двух тенденций очень остро ведется сейчас, накануне VIII съезда СКЮ[1102]. Многие югославские товарищи, прежде всего я имею в виду экономистов, высказывали мне сожаления, что некоторые явления в экономике страны вызывают опасения, несмотря на постоянный и значительный прирост промышленной и сельскохозяйственной продукции.

К таким явлениям относятся инфляционные тенденции, возникшие в последнее время в связи с ростом цен на сельскохозяйственную продукцию, что привело к цепной реакции роста цен на целый ряд промышленной продукции, на коммунальные услуги и т. д.

Серьезные недостатки обнаруживаются в практике капиталовложений хозяйственных организаций. Капитальное строительство часто осуществляется без учета его рентабельности и возможности обеспечить его сырьем, транспортными средствами, рабочей силой и т. д.

Большая разница в оплате труда на различных предприятиях и в разных республиках способствует росту текучести рабочей силы.

Слишком медленно идет процесс социалистического преобразования сельского хозяйства и т. д. и т. п.

Все эти, как и многие другие вопросы, должны быть решены на VIII съезде СКЮ, который, как ожидают югославские товарищи, должен внести больше стабильности в существующую экономическую политику.

Как среди экономистов, так и среди философов Югославии наблюдается в настоящее время дискуссионная борьба, появляются различные течения, что находит свое отражение на страницах югославской прессы, а во время сессии — в выступлении ведущего философа Югославии Михаила Марковича: «Путь осуществления непосредственной демократии идет через борьбу на два фронта — против либеральных и этатистских тенденций».

Первую группу представляют в основном загребские философы (см. книгу «Социализм и гуманизм», Загреб, изд. «Напред»).

Эти философы считают, что при социализме нет никаких, даже неантагонистических противоречий между обществом и человеком.

Свобода и демократия рассматривается абстрактно вне непосредственной свободы и демократии. Они не признают никакого планирования при социализме, отбрасывают роль техники. Среди философов этой группы существует мнение, что Союз коммунистов должен быть растворен в самоуправлении, что руководящая идейно-политическая роль партии не нужна. Критикуя недостаток демократических дискуссий в Союзе коммунистов, они говорят так: трудящийся человек в системе непосредственной демократии имеет больше прав, чем член Союза коммунистов в его организациях.

Другая группа — в основном белградские философы — абсолютизирует роль государства. Злоупотребляя цитатами классиков марксизма-ленинизма, они доказывают необходимость укрепления государственных мер контроля и регулирования экономики. Эти философы на первое место ставят проблемы развития индустриализации науки, отодвигая в сторону проблемы развития человека. Союз коммунистов рассматривается этой группой философов исключительно как партия, находящаяся вне системы непосредственной демократии, которая своим внешним политическим воздействием на эту систему и оперативным руководством осуществляет свою идейно-политическую руководящую роль.

Известно, что Союз коммунистов Югославии является ведущей политической силой страны. На IV пленуме ЦК СКЮ (июнь 1962 г.) И. Броз Тито и А. Ранкович в своих докладах уделяли особое внимание вопросу повышения руководящей роли Союза коммунистов Югославии во всех областях жизни страны. В направлении закрепления этого положения внесены изменения и дополнения в проект Устава СКЮ, который будет принят в окончательной редакции на VIII съезде СКЮ.

В проекте изменений и дополнений Устава СКЮ говорится: «Союз коммунистов Югославии есть организованная идейная и политическая сила рабочего класса и всех трудящихся Югославии. Опираясь на руководящую общественную роль рабочего класса и выражая его историческое стремление, СКЮ борется за интересы трудящихся, за развитие социализма и социалистических общественных отношений. Конечная цель СКЮ — построение коммунизма. СКЮ в своей деятельности руководствуется теорией научного социализма — марксизмом-ленинизмом, которая постоянно развивается и обогащается современной практикой и новыми достижениями науки. Союз коммунистов — единая организация, основанная на принципах демократического централизма»[1103].

Некоторые делегаты из капиталистических стран спрашивали на сессии: сохранится ли в будущем в Югославии, при развивающемся самоуправлении, руководящая роль Союза коммунистов? Ответ был такой: «Подобный вопрос свидетельствует о непонимании того, что Югославия — социалистическая страна. Союз коммунистов был, есть и будет руководящей силой нашего общества. Коммуны и рабочие советы помогают строительству социализма».

Интересно отметить, что многие делегаты из Франции, Италии, Голландии совершенно искренне не могли уяснить для себя, какая разница существует в системе планирования, в финансовой системе, в положении крестьянства в Югославии или, например, во Франции. Подобное непонимание оскорбляло и выводило из равновесия югославских товарищей.

На вопрос о том, пойдут ли другие социалистические страны по пути Югославии, ответ обычно был такой: «В настоящее время почти во всех социалистических странах, в том числе и в СССР, наблюдается тенденция к децентрализации управления народным хозяйством. Но каждая страна развивает свою политику и экономику в соответствии со своими специфическими условиями. Важно, что суть этих стран одна и та же, и поэтому нет необходимости, чтобы формы и методы этого строительства были одинаковы».

Сессия проходила в период, когда укреплялись связи Югославии со странами мировой социалистической системы.

Президент СФРЮ И. Броз Тито был с официальными визитами в Румынии и Венгрии[1104]. В Белград приезжал Антонин Новотный[1105]. Празднично отмечалось вступление в строй Джердапской гидростанции на границе между Румынией и Югославией. В день открытия гидростанции[1106] был прием в посольстве Румынской Народной Республики, куда были приглашены только югославские товарищи.

В это же время было объявлено о том, что Югославия будет участвовать в работе целого ряда комиссий СЭВа.

Следует отметить, что последнее сообщение с большой радостью было встречено югославской общественностью. Югославы говорили о том, что это создает реальную основу для многостороннего и полезного сотрудничества Югославии с членами СЭВ. Условием для широкого сотрудничества Югославии со странами-участниками СЭВ является то, что народное хозяйство Югославии и этих стран в основном взаимно дополняют друг друга, что Югославия и страны-участницы СЭВ имеют единую общественно-экономическую основу и общие принципы внешнеэкономической политики.

Вопросы внешней политики Югославии нашли отражение в докладах проф. Янковича и Бартоша. Докладчики подчеркивали, что мирное сосуществование и активное сотрудничество между государствами и народами, невзирая на различия в их общественных системах, является основой внешней политики Югославии.

Но в то же время докладчики указывали на различия в понимании термина сосуществования. Так, проф. Бартош говорил, что югославское понимание сосуществования отличается от его понимания во Франции, США или в Советском Союзе. Так, если США делят мир на свободный и несвободный и в связи с этим сотрудничают со «свободными» и не сотрудничают с «несвободными» странами, то югославы считают возможным сосуществовать со всеми странами, вне зависимости от их общественного устройства.

Советский Союз, по словам Бартоша, стремится к тождественности всех социалистических стран во внешней политике по отношению к капиталистическому миру. Для югославов же политика сосуществования — это не политическое понятие. Например, Китай проводит по отношению к Югославии враждебную политику. Однако это не значит, что югославы перестают считать Китай социалистической страной и прекращают с ней сосуществование.

Как и прежде, на VI сессии не признавалось деление мира на две социальные системы. Югославские профессора считают, что есть группа развитых и неразвитых стран, есть страны, входящие в блоки, и есть страны неприсоединившиеся.

Две трети человечества составляют неприсоединившиеся страны, разница между которыми в уровне развития и общественном строе невелика. Но общим, что объединяет их, — считают югославы, — есть стремление не присоединиться ни к какому блоку.

В настоящее время, на мой взгляд, все явственнее становится стремление Югославии стать во главе неприсоединившихся стран. Известно, что современный нейтрализм — очень сложное явление, получившее широкое распространение в последние 15–20 лет.

«Неприсоединившиеся» или страны, провозгласившие своей политикой «позитивный нейтрализм», объективно способствуют укреплению антиимпериалистических сил.

Именно на эту сторону нейтрализма мы все время обращали внимание, но упускали другую — фактическое объединение «неприсоединившихся» в самостоятельный блок и стремление противопоставить себя не только империалистическим, но и социалистическим странам. Поэтому формула «третий мир» в последнее время начинает приобретать роль идеологического оправдания обособления этой большой группы стран. Причем, степень объединения, как это показала Женевская конференция по торговле и развитию[1107] и Каирская конференция неприсоединившихся стран[1108], где Насер провозгласил лозунг: «неприсоединение — совесть человечества», начинает приобретать значительные размеры.

Лидеры этого «третьего мира», в том числе югославские дипломаты, все чаще и настойчивее начинают проявлять стремление выставить себя в качестве непререкаемого третейского судьи, свободного от субъективного мировосприятия лидеров, противостоящих друг другу на арене международной классовой борьбы в форме соревнования двух систем.

Безусловно, политика «неприсоединения» есть отражение основного характера нашей эпохи — движения человечества от капитализма к социализму. Общая тенденция развития — в экономике, социальных отношениях, политике, идеологии этих стран, через ряд промежуточных стремлений движения — в сторону социализма.

Участие Югославии в движении неприсоединившихся стран как социалистической страны, а также ее авторитет среди руководителей неприсоединившихся стран, усиливают антиимпериалистическую направленность движения неприсоединения. Изучению этого вопроса, на мой взгляд, следует уделить большее внимание.

* * *

На сессии не было явных антисоветских выступлений, но ряд профессоров Белградского университета настолько привыкли специализироваться на критике «сталинизма», что, видимо, не в состоянии перестроиться на другой лад.

Так, профессор Джоржевич, читая лекцию на тему «Некоторые факторы политической системы Югославии», доказывал, что 40 лет в мире преобладала концепция социализма, которая является грубым упрощением марксистской мысли, поскольку она имеет ярко выраженный этатистический[1109], бюрократический и административный характер. Сейчас эта концепция имеет место в Китае и в Албании, говорит проф. Джоржевич, во всех же других социалистических странах преобладает тенденция к демократизации политической системы.

Поскольку проф. Джоржевич — наиболее яркая фигура этой группы профессоров Белградского университета, рассмотрим подробнее его точку зрения. Каковы, по Джоржевичу, характерные положения этой «бюрократической, этатистической концепции»? Во-первых, национализация средств производства в форме государственной собственности; во-вторых, государственное управление экономикой посредством все обнимающих авторитетных актов, называемых планами, и при помощи государственного администрирования на всех уровнях; в-третьих, существование сильного политического аппарата; в-четвертых, существование однопартийной модели, в которой партия берет на себя роль вождя.

Так же, как и проф. Максимович, Шошкич, Самарджия и Маркович, Джоржевич рассматривает разрыв 1948 года Югославии с социалистическими странами как освобождение творческой мысли: «Югославская наука освободила себя от всякого подражания советскому, сталинскому опыту».

Проф. Максимович пытался доказать, что «югославская политэкономическая наука ближе духу Маркса, чем политэкономия любой другой социалистической страны».

На мои вопросы, как рассматривает тот или иной профессор развитие экономической мысли или философии после XX съезда партии, каково их впечатление о работах наших передовых ученых — Немчинова, Струмилина, Татовского, Либермана и т. д., ответы были обычно, примерно, в одном плане. Да, конечно, советская наука ушла далеко вперед за последние 10 лет. В СССР создается совершенно иной политический климат, мы многое слышали о достижениях вашей науки, но, к сожалению, мы плохо информированы о Советском Союзе, у нас очень мало советских книг и журналов. К великому сожалению, мы редко видим у себя советских ученых, и самим также редко удается бывать в Советском Союзе.

Итак, отсутствие взаимной информации — вот одна из основных причин частого недопонимания всего, что происходит в наших странах, разногласий и противоречий.

Некоторые югославские товарищи обращались ко мне с предложением настоятельно что-то предпринять, чтобы изменить существующее положение. Профессора Максимович, Мошкич и Маркович говорили мне, что с молодыми представителями советской философской и экономической науки у них начинают налаживаться научные контакты, что это их очень радует, но что пока еще контакты слабы. В связи с этим они выдвинули предложение об организации совместных дискуссий, изданий совместных сборников, книг по вопросам истмата и диамата, а также по проблемам переходного периода, по закономерностям строительства социализма и т. д. Они также просили меня передать нашим философам и экономистам, что с большой охотой поддержат любую инициативу и любое предложение наших ученых, направленное на укрепление контактов между нашими странами.

В качестве примера приводилось сотрудничество между польскими и югославскими учеными по изданию совместных сборников, организации дискуссий и т. д.

Следует отметить, что плохая осведомленность характерна, прежде всего, для преподавательского состава факультетов общественных наук — юридического, исторического, философского, в меньшей степени экономического. Насколько мне известно, практические, а также партийные работники Югославии чрезвычайно внимательно следят за всеми новинками нашей специальной литературы, выписывают массу журналов, газеты. Особенно велик интерес югославской молодежи к Советскому Союзу, хотя период с 1948 по 1955 годы, когда были прерваны отношения с Югославией, оставил, безусловно, свой отпечаток.

Югославские товарищи неоднократно высказывали сожаление, что студенты университетов в Югославии недостаточно серьезно изучают марксистско-ленинскую теорию, очень поверхностно и слабо знают марксистскую литературу. Высказывались сожаления о том, что воспитание югославской молодежи было запущено, и нынешнее поколение в известной степени носит на себе черты аполитичности.

В перерывах между заседаниями, после заседаний, в студенческом общежитии, где жили все делегаты сессии, кроме румынской делегации и делегации ОАР, во время посещения предприятий и поездок по стране, я имела много очень интересных бесед с представителями различных стран. Все они проявляли живой интерес к вопросам строительства социализма в СССР и других социалистических странах. Вопросы были самые разнообразные: планирование в Советском Союзе, социальное обеспечение, подготовка и использование кадров, темпы жилищного строительства, борьба с последствиями культа личности, постановка вопросов информации в СССР, положение члена партии и т. п.

Наиболее тесные контакты, естественно, были с делегатами из социалистических стран — Чехословакии, Югославии, Польши, Венгрии и Румынии. Правда, румынские делегаты держались обособленно. Кроме того, чешские делегаты сказали мне, что румыны распространяли румынскую литературу на русском языке, не нашедшую, якобы, отражения в печати других социалистических стран, в частности Декларацию Румынской рабочей партии (апрель 1964 г.) о новых принципах во взаимоотношениях между социалистическими странами, среди делегатов социалистических стран, о чем я довела до сведения советского посольства.

Все делегаты социалистических стран отмечали, что русский язык открывал для них все двери Югославии, что самые популярные люди в Югославии — это советские люди.

Интересны были также беседы со студентами из Чили, Бразилии, Индии и Эфиопии, которые присутствовали на сессии как делегаты своих стран, одновременно являясь студентами Белградского университета или стажерами Высшей школы общественных наук. Они уже, как правило, несколько лет живут в Югославии и хорошо знают специфику страны, и поэтому могут дать более или менее объективную оценку всего происходящего в Югославии.

С делегатом из Австралии несколько раз беседовала о развитии нашей экономической науки, которого специально интересовала дискуссия, поднятая проф. Либерманом о расширении применения стоимостных категорий^11.

С делегатом из Англии, лейбористом левого крыла, приехавшим изучать рабочие советы Югославии и возможность их применения в будущей социалистической Англии, беседовала о роли производственных совещаний на советских предприятиях, об участии рабочего класса СССР в управлении производством.

Делегата из Западной Германии интересовала постановка изучения произведений Маркса и Энгельса в высших учебных заведениях СССР. Он с огорчением отметил, что в Югославии недостаточно хорошо знают и изучают произведения классиков марксизма-ленинизма.[1110]

Французские студенты интересовались положением советского студенчества, их обеспечением, системой подготовки кадров.

Делегаты из Голландии интересовались методом обучения иностранных языков в школах и вузах.

Много беседовала с представителями арабских стран, особенно Алжира и ОАР. Они с благодарностью говорили о многосторонней помощи Советского Союза этим странам. Особенно восторженно отзывались о быстрых темпах строительства Асуанской плотины[1111], о высокой квалификации, дружелюбии советских специалистов. Они рассказывали о задачах, стоящих перед их народами, о проблеме арабского единства, выражали сожаление, что в Советском Союзе и в ряде других социалистических стран недооценивают значение религии на современном этапе развития арабских стран.

Следует отметить, что югославы очень внимательно и тактично относятся к национальным особенностям и религиозным чувствам студентов и специалистов, обучающихся в Югославии, уделяя внимание их бытовому устройству, питанию, распорядку дня и т. д. Известно, что в африканских странах велико влияние Югославии, и в каждой из них находится большое число югославских специалистов, которые одновременно изучают условия, традиции и быт этих народов. По-ви-димому, отлично налажена информация для югославских учреждений, имеющих связи с африканскими странами.

Кроме того, некоторых делегатов интересовали и практические вопросы. Так, колумбийские студенты из университета г. Богота обратились ко мне с просьбой, чтобы я оказала им содействие в приобретении оборудования для типографии, которая нужна университету для печатания учебников и распространения марксистской и другой пропагандистской литературы, о чем я сообщила в советское посольство в Югославии.

Многие делегаты говорили мне, что они хотели бы узнать побольше о Советском Союзе не из буржуазных источников, которыми они вынуждены пользоваться за неимением советской литературы на иностранных языках, не из семинаров, систематически проводимых в Лондоне, в Брюсселе, в Париже, Неаполе и Белграде, а непосредственно от советских ученых и специалистов, в одном из городов СССР, а также из советской литературы. Такие семинары, какие систематически организовываются в Белграде, по-видимому, не требуют больших материальных средств (делегаты были обеспечены трехразовым питанием и койками в общежитии, а также автобусом при посещении предприятий). Можно выразить сожаление, что от Советского Союза был лишь один делегат. Интерес к Советскому Союзу со стороны всех делегаций был огромный, и желательно было бы, чтобы на подобных семинарах были представители различных областей общественных наук — философии, политэкономии, истории и права.

Л. Тягуненко

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 55. Д. 64. Л. 76–104.

Подлинник.

Приложение 4

ОТЧЕТ

СТАРШЕГО НАУЧНОГО СОТРУДНИКА ИЭМСС АН СССР А.Н. БАРКОВСКОГО О НАУЧНОЙ КОМАНДИРОВКЕ В ЧЕХОСЛОВАКИЮ В МАЕ-ИЮНЕ 1968 Г

Не ранее 5 июня 1968 г.[1112]

Барковский Анатолий Николаевич (1938–2020), доктор экономических наук, профессор, действительный член Международной академии менеджмента. В 1960 г. по окончании кредитно-экономического факультета Московского финансового института работал в Сибирском отделении Забайкальского комплексного научно-исследовательского института АН СССР (г. Чита). С 1962 г. — сотрудник ИЭМСС АН СССР / ИМЭПИ РАН, в котором прошел путь от младшего научного сотрудника до заместителя директора. В 1966 г. А.Н. Барковский защитил кандидатскую, а в 1977 г. — докторскую диссертации. В 1991–2005 гг. — заведующий отделом, заместитель директора, директор Института (с 1998 г. Центра РАН) внешнеэкономических исследований РАН После слияния Центра и ИМЭПИ РАН с Институтом экономики РАН А.Н. Барковский возглавил Центр внешнеэкономических исследований ИЭ РАН, впоследствии переименованный в Центр института внешнеэкономической деятельности имени академика С. А. Ситаряна. А.Н. Барковский занимался преподавательской деятельностью, являлся профессором кафедры мировой экономики и международного менеджмента Финансового университета при Правительстве РФ. На протяжении 20 лет ученый сочетал научную деятельность с дипломатической работой: в 1971–1982 гг. был Первым секретарем и советником Посольства СССР в Польше, в 1982–1991 гг. — советником Представительства СССР в СЭВ.

В соответствии с планом научно-исследовательских работ Института мне была предоставлена научная командировка в Чехословакию сроком на три недели с 15 мая по 5 июня 1968 года.

Основными вопросами, подлежавшими изучению в период командировки были:

— консультации с учеными ЧССР о влиянии хозяйственной реформы Чехословакии на формы и методы координации планов;

— консультации с научными работниками ЧССР по поводу оценки эффективности механизма координации планов на современном этапе внешнеэкономических отношений стран-членов СЭВ;

— ознакомление со взглядами ученых ЧССР на методы согласования производственно-экономического сотрудничества стран СЭВ с третьими странами.

В процессе командировки мне пришлось столкнуться с определенными трудностями, связанными с политической ситуацией в Чехословакии. Ряд научных работников, встречи с которыми были предусмотрены программой, оказались заняты работой в различных комиссиях Правительства и ЦК КПЧ и не имели возможности уделить мне внимания для консультаций. Отдельные научные работники в ходе консультаций старались избежать обсуждения поставленных мною вопросов, подменяя их разъяснением политической ситуации в стране.

Тем не менее в целом командировку, на мой взгляд, следует считать результативной и отдать должное Институту экономики ЧСАН, организовавшему ряд полезных встреч и консультаций.

В ходе командировки мне была предоставлена возможность консультаций в Институте экономики ЧСАН (академик О. Шик, зам. председателя Правительства ЧССР, директор Института; доцент К. Коуба, зам. директора Института, председатель ассоциации экономистов Чехословакии, доценты Инглинг и Нахтигаль, к.э.н. Я. Шерегьева); в Институте народнохозяйственного планирования Госплана ЧССР (доцент И. Новозамски, зав. отделом, доцент В. Ланда, зав. сектором, д-р 3. Халупски, зав. сектором; доцент Херман); Высшая экономическая школа (профессор Горски, проректор; доцент Кипрова; доцент Мерварт); Высшая школа политических наук при ЦК КПЧ (доцент Д. Махова, доцент Ф. Силницки); Высшая экономическая школа в Братиславе (доцент Липтак, доцент Ферианц); Институт международной политики и экономики МИД ЧССР (доцент В. Котык).

Кроме того, я имел беседы с Секретарем комиссии Правительства ЧССР по внешнеэкономическим связям Ф. Странским, руководством внешнеторгового объединения «Шкода — экспорт», а также посетил автомобильный завод «Шкода» в Млада Болеславе.

Позиции экономистов ЧССР, выявившиеся в ходе консультаций, я излагаю не в порядке хронологии бесед, а по трем основным разделам отчета.

I. Современная экономическая ситуация в ЧССР по оценке экономистов Чехословакии

Необходимо сразу оговориться, что, по словам ведущих чехословацких экономистов, именно они, экономисты, в значительной мере способствовали нынешней политической ситуации в стране, т. е. демократизации общественной жизни, которая создает благоприятные условия для практического осуществления хозяйственной реформы. Как отмечал в своем выступлении на ассоциации экономистов академик О. Шик, «экономисты сыграли значительную роль в развитии событий. Мы живем в период дифференциации населения страны, изменения роли партии, поисков новых путей общественного развития, когда невозможен возврат к капитализму, но и невозможен возврат к антидемократическому политиканству небольших группировок… Я убежден, что демократизация снизу поведет к устранению сторонников догматического курса в пользу людей с большим политическим авторитетом, завоевавших доверие трудящихся».

По словам О. Шика, К. Коубы и ряда других экономистов ЧССР, силы, стоящие за демократизацию общественных настроений, гораздо сильнее, чем реакция и левацкие элементы. При этом отмечается, что действительно существуют скрытые силы, стоящие за возврат к капитализму, способствующие антикоммунистическим настроениям. Однако не следует переоценивать эти элементы, как это делают догматики и сектанты (имеются в виду сторонники курса А. Новотного), которые, искусственно противопоставляя рабочий класс интеллигенции, раздувают опасность этих скрытых сил. Экономисты в настоящее время имеют хорошую репутацию в чехословацком обществе, и поэтому они имеют возможность влиять на экономическую политику, на социально-экономическую реконструкцию в стране. Мы не хотим подменять политиков, отмечал К. Коуба, но мы должны дать критерии, ограничивающие выбор как целей, так и методов политики. По словам К. Коубы, «в течение многих лет ряд проблем игнорировался старым руководством, ссылаясь на международную обстановку и неразработанность теории. Поэтому необходимо заменить бюрократический социализм новой социалистической организацией, централизованное управление экономикой, ограничивающее ее эффективность, заменить экономикой рынка. Предприятия работают уже в новых условиях. Однако по старой директивной системе работает еще внешняя торговля, еще не осуществлен переход к рациональной системе цен. Таким образом, еще существует возможность воспроизводства старых экономических условий».

По мнению многих экономистов, новую систему нельзя вводить бюрократическими методами как краткосрочную кампанию. Экономическая политика должна быть разработана с учетом длительной перспективы, а инструменты, регулирующие рыночную экономику, — с учетом новых политических условий.

Одним из центральных вопросов новой системы является отделение государственной сферы управления от сферы деятельности предприятия как самостоятельного юридического лица. В связи с этим возникает проблема управляющих органов предприятия. По словам О. Шика и К. Коубы, государству должны противостоять ассоциации производителей, формирующиеся на базе интересов самих предприятий. Не может быть и речи о переводе современных предприятий в кооперативы, о децентрализации самого производства. Необходимо пропитать духом «менеджеризма», т. е. предпринимательства, все звенья хозяйственного руководства. Дирекция предприятия должна стать действительно предпринимательским органом, изучать конъюнктуру, разрабатывать текущую технико-экономическую политику, политику кадров и инвестиций, распределения доходов и финансовых отношений. На предприятии дирекции должен противостоять рабоче-экономический совет, морально-квалификационные качества которого имеют очень важное значение. Совет должен состоять из 10–13 членов (представители рабочих, служащих, технической интеллигенции, партийных и профсоюзных организаций завода), а также дополняться членами Совета — экспертами, не работающими на данном предприятии (представители отрасли, банка, НИИ), которые помогают увязывать интересы предприятия с общегосударственными экономическими интересами. В случаях разногласий между дирекцией и советом совет имеет право «вето» на решения дирекции, а при снижении эффективности производства может встать вопрос о доверии к дирекции.

Эти положения, хотя и высказываемые экономистами, занимающими официальные посты, еще не являются окончательно разработанными. Не случайно О. Шик апеллирует к самим работникам предприятий с пожеланием с их стороны инициативы в разработке положения о рабоче-крестьянских советах. При этом учитывается, что практическая реализация рекомендации должна давать простор для альтернатив в конкретных условиях. Говоря об отношениях между предприятиями, О. Шик и К Коуба считают, что нельзя создавать автоматической конкуренции предприятий, ее нужно регулировать экономическими рычагами — ценой, кредитом, инвестиционной политикой и т. д.

Важным звеном новой экономической системы является замена системы дотаций конкретными рычагами рыночной экономики (торговая политика, налоговая политика, политика доходов и т. д.). По словам К. Коубы, ежегодные дотации из государственного бюджета превышают 30 млрд крон, в том числе во внешнюю торговлю — 17 млрд, сельское хозяйство — 8 млрд, капитальные вложения — 10 млрд, внутреннюю торговлю — 3,7 млрд, транспорт — 2 млрд, жилой фонд — 2,4 млрд крон. Чрезмерные дотации консервируют отсталость ряда отраслей. В частности, это способствует снижению конкурентоспособности традиционных чехословацких товаров на внешних рынках.

В этих условиях, по словам многих чехословацких экономистов, решающими являются не темпы развития, а равновесие экономики и рационализация ее структуры. Особое место в беседах занимала критика так называемой «стальной концепции», как образно называется в ЧССР копирование отраслевой структуры Советского Союза. В своей основе эта критика не носит антисоветского характера, это скорее самокритика. Критикуется прежнее руководство страны за перенос без учета специфики и Чехословакии, и Советского Союза концепции развития полного комплекса отраслей тяжелой промышленности, в результате чего в стране чрезмерно развилось единичное и мелкосерийное производство, не отвечающее ни сырьевой базе, ни традиции промышленности ЧССР. Объем дотаций ряду предприятий тяжелой промышленности за последние годы превысил стоимость их капитального строительства. Ежегодное воспроизводство в отраслях, созданных на базе «стальной концепции», ложится тяжким бременем на экономику страны и снижает жизненный уровень трудящихся.

Очень важной является социальная сторона реформы. В стране имеется серьезное опасение, что реформа повлечет за собой дальнейшее снижение (хотя бы временно) жизненного уровня. Поэтому экономисты ЧССР считают своим долгом помочь в разработке активной социально-экономической политики.

В Институте экономики ЧСАН были проведены исследования по динамике реальной заработной платы ЧССР с 1954 по 1965 гг. в сравнении с Австрией и ФРГ. За этот период заработная плата в ФРГ возросла на 93 %, в Австрии — на 54 %, а в ЧССР только на 38 %.

По темпам роста валового национального продукта (в ценах 1948 г.) Чехословакия из числа 12 развитых европейских стран находится на третьем месте после ФРГ и Дании, и на последнем месте — по динамике личного потребления. В основе торможения жизненного уровня ЧССР — нерациональная структура издержек и высокая капиталоемкость производства.

Повышение жизненного уровня в условиях дефицита средств, по словам О. Шика, является дилеммой. Нужно стараться избежать инфляции, необходимы структурные изменения, в которых надо идти от рынка к плану, чтобы не воспроизводить нерациональную структуру производства. В то же время существует определенное давление со стороны некоторых слоев трудящихся, заработная плата которых относительно ниже, чем у тех же категорий в других социалистических странах.

Это подтвердил и главный экономист автозавода «Шкода» в Млада Болеславе, приведя соотношение между заработной платой рабочих, инженерно-технических работников и административного персонала как 1:1,3: 0,85, а по 13-ой заработной плате между рабочими и другими категориями как 4:1.

Рационализация структуры потребует определенных мер в области социальной помощи тем, кто будет страдать от структурных изменений. Однако высокая политическая активность населения страны позволяет предполагать, что в ближайшие год-два более сознательные слои населения будут терпеливо ожидать соответствующих мероприятий со стороны государства.

По мнению ряда экономистов, реформа не решает проблем в области сельского хозяйства. В руководстве сельским хозяйством по-прежнему господствуют директивные методы, натурализирующие отношения между производителем и потребителем. Продолжается политика дотаций в государственный сектор, при этом распыляются капитальные вложения. Трудно предполагать, что новая система в пищевой промышленности может быть внедрена, не затрагивая ее сырьевую базу — то есть сельскохозяйственное производство.

Важное место в современных дискуссиях чехословацких экономистов занимает проблема федерализации. Федерализация понимается, с одной стороны, как обновление в целом отношений двух наций, с другой стороны, как новая модель экономической политики. Как отмечал О. Шик, «ошибочно видеть только сепаратистские настроения словаков. Нужно дать возможность развития ресурсов Словакии. Мы готовы помочь словакам в формировании национального комплекса». Однако это оптимистическое настроение не разделяют многие другие экономисты, и прежде всего сподвижник Шика К. Коуба. Он считает, что гораздо проще может быть решен политический аспект федерализации путем создания национальных органов власти и государственного управления. Экономический аспект федерализации, несмотря на хорошо разработанные теоретические принципы (опубликованы в «Руде право» 18.V.68), является гораздо более сложным для осуществления. 80 % промышленного и 70 % сельскохозяйственного потенциала находятся в Чехии. Часть заводов была перемещена в Словакию только в связи с дефицитом трудовых ресурсов Чехии и Моравии, без заботы о комплексном развитии Словакии. Ряд словацких предприятий возник как филиалы чешских заводов, причем главным образом сырьевого направления, с низкой квалификацией работников.

Машиностроение имеет такие кооперационные связи, при которых финальная обработка изделий производится в Чехии. В результате уровень рентабельности словацких предприятий в 1,5–2 раза ниже, чем чешских. В подтверждение этого К. Коуба показал материалы последнего обследования 100 чешских и 100 словацких предприятий однородных отраслей и примерно равных по техническим показателям. Понятно, что в условиях экономической федерации завершение индустриализации Словакии за счет собственных накоплений затянется надолго. Система банковских конкурсов отдает предпочтение более сильным чешским предприятиям. Те, в свою очередь, будут вкладывать собственные средства в развитие сырьевых отраслей Словакии, еще более усугубляя разницу в экономическом уровне двух национальных рынков. Положение еще усугубляется недостатком кадров технической интеллигенции в Словакии. Словацкая интеллигенция реже занимает посты выше руководителя предприятия, не имеет большого опыта руководства отраслями.

В этой связи К. Коуба отмечал, что он, хотя и является членом Комиссии по экономической федерализации, рад, что такая федерализация проводится медленными темпами, и будучи сторонником югославской системы в целом, понимает, тем не менее, к чему ведет экономическая федерализация на практике.

II. Концепция внешнеэкономических связей Чехословакии

Современная концепция развития внешнеэкономических связей ЧССР определяется, с одной стороны, требованиями новой экономической системы, с другой стороны, — теми трудностями, которые в настоящее время испытывает хозяйство страны.

Важное место в дискуссиях чехословацких экономистов занимает вопрос о внешних факторах совершенствования структуры экономики ЧССР в целях повышения эффективности экспортного производства. В частности, доцент Д. Махова считает, что выход заключается в создании узкоспециализированных отраслей высокого класса. Это могут быть не только новые виды производства, но и традиционные отрасли, например, текстильная промышленность, которые могли бы способствовать Чехословакии в сужении товарной структуры экспорта при повышении его эффективности. При этом в качестве положительного момента приводится опыт довоенной Чехословакии, когда она при узкой товарной структуре имела обширную географическую структуру внешней торговли. Это создает возможность для выступления на рынках социалистических и капиталистических стран с одними и теми же товарами высокого качества.

В виде временной меры, которая способствовала бы повышению качества экспортной продукции, отдельные экономисты выдвигают переориентацию внешнеэкономических связей на запад. Так, зам. министра финансов ЧССР Лер, выступая на ассоциации экономистов, высказал предположение, что доля социалистических стран в экспорте ЧССР не должна превышать ⅓, а доля развитых капиталистических стран не должна быть ниже 50 %.

Однако, по мнению большинства экономистов, в настоящее время Чехословакия не обладает собственными ресурсами для рационализации структуры экспортного производства. Поэтому выход заключается в получении займа в золоте или обратимой валюте. По словам И. Новозамского, одна часть этого займа должна быть направлена на погашение краткосрочных и высокопроцентных кредитов западных фирм, главным образом за дефицитное сырье и капитальное оборудование, погашение которых в ином случае потребовало бы развития неэффективного антиимпорта. Это создаст возможности для завершения строительства наиболее эффективных экспортных предприятий, реконструкции путем замены устаревшего оборудования уже действующих предприятий, главным образом по производству химических волокон, при замораживании неэффективных капитальных вложений.

За счет основной части займа предполагается закупить у западных фирм серию заводов по производству продукции с высокой экспортной эффективностью. Продукция этих предприятий в первые годы будет направляться главным образом на экспорт в западные страны для создания резерва обратимой валюты в погашение займа. Следует отметить, что ряд экономистов ЧССР связывает получение займа с определенными социальными трудностями в стране. По их мнению, если без займа на рационализацию структуры производства потребуется 10–15 лет, то при наличии займа ее можно осуществить вдвое быстрее. Однако это ускорение может вызвать нежелательную реакцию со стороны рабочих закрываемых предприятий в связи со снижением их заработной платы в период переквалификации, перемещением в новые районы, трудностями трудоустройства. Несмотря на официальные заверения членов правительства ЧССР о том, что всем, кто будет затронут рационализацией структуры производства, это будет в той или иной степени компенсировано, высказывается сомнение в наличии достаточных внутренних источников для такой компенсации. Основным источником может быть опять-таки часть займа.

В усилении производственно-экономических связей с Западом большинство чехословацких экономистов видят большой резерв для развития экономики своей страны и возможность на базе этих связей более качественной помощи со стороны ЧССР менее развитым социалистическим странам. Однако в теоретическом отношении этот вопрос считается очень слабо разработанным. Так, В. Котык считает, что в документах совещания коммунистических и рабочих партий 1960 г. и Будапештской консультативной встречи [коммунистических и рабочих партий, февраль — март 1968 г.] недостаточно проанализировано развитие современного капитализма и его воздействие на мировую социалистическую систему. Он полагает, что при достигнутом странами СЭВ уровне экономического развития и хозяйственной консолидации в практическом осуществлении теории «политики мостов» содержится скорее идеологическая, чем экономическая опасность. При этом он ссылается на свои беседы с одним из творцов концепции «политики мостов» Бжезинским. В. Котык считает, что вокруг этой концепции должна быть развернута непосредственная дискуссия, которая бы создала условия для закалки марксистской мысли в прямом столкновении идей и дала бы толчок для разработки новых аргументов и контраргументов в спорах с экономистами и политиками Запада. Отдельные экономисты, тесно связанные с работой СЭВа (Ф. Странски, И. Новозамски), высказывали неудовлетворенность отсутствием концепции долгосрочного развития экономики СССР. В этих условиях, по их мнению, небольшим странам СЭВ очень трудно планировать свои внешнеэкономические связи на перспективу. По словам И. Новозамского, «СССР делает большую политику и не всегда объективно считается с интересами малых стран. Но порой это создает экономический и политический ущерб для самого Советского Союза. Так, в странах СЭВ уже всеми признано, что СССР не может оставаться, в основном, поставщиком сырья. Но в таком случае СССР должен стать образцом технического прогресса для других социалистических стран (как США для стран “Общего рынка”). Но, к сожалению, — отметил И. Новозамски, — в Советском Союзе существует большой разрыв между уровнем техники в военных отраслях и космических исследованиях, и в технике других отраслей и бытовых приборах. Этого нет в США, где все новейшее из военных отраслей переходит в гражданскую промышленность».

На расширение экономических отношений ЧССР с отдельными социалистическими странами определенное влияние оказывает и тождество инструментов экономической политики. Так, В. Котык отмечает, что именно с этим связано усиление контактов в области политики и экономики с Венгрией, и особенно с Югославией, хотя по структуре своего народнохозяйственного комплекса и уровню экономического развития Чехословакия ближе к ГДР. Весьма оригинально В. Котык трактует побудительные мотивы внедрения хозяйственной реформы в Румынии и начатую там кампанию «демократизации». Он считает, что для таких процессов внутренние условия в СРР еще не созрели, однако руководство этой страны таким образом пытается разрешить противоречие между проведением «либеральной» внешней политики и относительно «жесткого» внутриполитического курса.

III. Концепция координации планово-хозяйственной деятельности стран СЭВ

По мнению чехословацких экономистов, координация мероприятий в области хозяйственных реформ является залогом успешной координации народнохозяйственных планов стран СЭВ на период 1971–1975 гг. То, что это является официальной позицией, подтверждает и выступление заместителя министра народнохозяйственного планирования ЧССР на последнем заседании Бюро Исполкома СЭВ.

Вместе с тем отдельные экономисты достаточно хорошо представляют себе трудности, связанные с различиями в механизме реформ. Так, И. Новозамски считает, что только в Чехословакии и Венгрии реформы направлены на создание рыночного механизма. В других странах СЭВ «планистический» механизм в ходе реформы лишь дополняется соответствующей системой стимулов на всех ступенях интересов: личных, коллективно-групповых, отраслевых, общественно-государственных. В связи с этим, по мнению Новозамского, трудно ожидать, что большая часть стран СЭВ будет приспосабливаться к условиям Чехословакии и Венгрии. Поэтому он считает необходимым разработать в ЧССР специальный механизм по стимулированию связей со странами СЭВ и создать систему органов, которые бы явились промежуточным мостом по увязке интересов чехословацких предприятий в области экспортно-импортных и кооперационных связей с интересами отраслевых объединений и министерств других стран СЭВ.

Одним из примеров того, как в ЧССР, стараясь внедрить рыночный механизм, вынуждены в то же время приспосабливаться к интересам зарубежных партнеров, является опыт работы внешнеторгового объединения «Шкода-экспорт». Выделившись в 1966 г. из объединения «Техноэкспорт», новое объединение взяло себе название широко известного зарубежным торговым кругам концерна «Шкода», объединив при этом как часть бывших предприятий этого концерна, так и другие заводы в Праге, Пльзене, Брно и т. д., исходя из их производственной специализации. Сегодня «Шкода-экспорт» фактически является монопольным производителем и экспортером чехословацкого силового оборудования, тяжелых станков и прессов, поточных линий и комплектных предприятий (цементные, сахарные заводы).

Руководство объединения видит влияние рынка в следующем:

— производственные предприятия, входящие в объединение, принимают непосредственное участие в контактах с заграничными контрагентами по вопросам, касающимся технических параметров контрактов;

— экспортное объединение осуществляет экономическую часть связей с заграничными партнерами, выступая посредником при заключении контракта между чехословацким поставщиком и заграничным потребителем. «Шкода-экспорт» заключает один контракт с чехословацким заводом-поставщиком, другой с зарубежным потребителем. При этом контрактные цены на поставку зарубежному потребителю являются «коммерческой тайной» объединения от его предприятий. Предприятия получают валютную выручку за экспорт, исходя из цен того контракта, которое объединение заключило с ними. Разница между ценами «внешнего» и «внутреннего» контракта представляет собой прибыль экспортного объединения. За счет этой прибыли объединение финансирует капитальные вложения в развитие наиболее эффективных видов экспортной продукции своих предприятий;

— научно-технические исследования проводятся на каждом предприятии объединения, исследования рыночной конъюнктуры — непосредственно объединением и доводятся до предприятий; если обмен научно-технической информации предприятия с зарубежными партнерами проводят самостоятельно, то вся экономическая информация сосредоточивается в объединении.

Влияние плана на деятельность объединения «Шкода-экспорт» заключается в следующем:

— министерством внешней торговли устанавливается план реализации в суммарном объеме;

— в самом объединении применяется метод непрерывного планирования, при этом в связи со спецификой длительного цикла производства при выполнении заказов сроки плана объединения не совпадают со сроками государственного пятилетнего плана;

— в объединении разрабатывается перспективный план-прогноз до 1980 года, важной стороной которого являются таблицы качественных показателей плана в сравнении с мировым техническим уровнем, эти таблицы учитываются в перспективных планах предприятий. По словам руководителей объединения «Шкода-экспорт», влияние плановых начал на его деятельность является значительно большим, чем это обосновывается в теоретических работах чехословацких экономистов. Правда, руководители объединения относят это на счет специфики производства и экспорта своей продукции. Эта продукция представляет собой дорогостоящее капитальное оборудование, сроки ее исполнения составляют 3–5 лет, а заказчиками (в социалистических странах) являются не предприятия, а отрасли. Поэтому продукция фигурирует в народнохозяйственных планах в Чехословакии и страны-заказчика, и контроль за ее поставками осуществляется государством.

Что касается многостороннего сотрудничества, то большинство чехословацких экономистов высказывает неудовлетворенность деятельностью СЭВ. При этом Секретарь комиссии по внешнеэкономическим связям правительства ЧССР Ф. Странски считает, что в современных условиях деятельность органов СЭВ не может выйти за рамки ограниченной, хотя и полезной деятельности в области сводной информации об экономическом развитии стран, организации международных научных симпозиумов и конференций, разработки основных методологических и методических принципов сотрудничества.

Часть экономистов считает, что в рамках СЭВ, но не его органов необходимо создавать трех— и более— сторонние международные социалистические картели. Конкретизируя этот вопрос, доцент Херман (Институт нархозпланирования) высказал мнение, что такие организации в области импорта целесообразно создавать по тем товарам (главным образом, сырьевым), цены на которые могут спекулятивно возрастать в связи с концентрацией во времени спроса. Здесь много общего с движением фрахтовых ставок и деятельностью Бюро по координации фрахтования судов. В отношении экспортного производства создание таких организаций, по его мнению, ограничивается сахаром и цементом. В других отраслях, где в основе сбытовых функций картеля или концерна будет лежать производственная кооперация, более целесообразным является двух-трехстороннее сотрудничество, при котором объединения будут создаваться не столько по политическим мотивам, сколько исходя из конкретных интересов производства и реализации.

По мнению Ф. Странского, концерны — это полумера интеграции, попытка создать ее отдельные, не связанные между собой звенья. Основой интеграции должна стать открытая в рамках СЭВ национальная экономика каждой страны на базе обратимости их валют.

И. Новозамски высказал предположение, что у каждой из стран СЭВ имеется потребность координации своего народнохозяйственного плана с планом СССР, которая во много раз превышает даже сегодня, в условиях развитого сотрудничества европейских социалистических стран, потребность координации их планов между собой. Поэтому наиболее реальным является следующий механизм координации: каждая из стран СЭВ, координируя свой план с планом СССР, решает глобальные задачи своего перспективного народнохозяйственного развития. При этом Советский Союз, исходя из специфики своих отношений с той или иной страной, мог бы вырабатывать определенные взаимные преференции в нужных областях сотрудничества, не распространяя их на другие страны. При этом был приведен пример сотрудничества СССР и ЧССР в области нефти и газа. Более частные вопросы локального характера европейские социалистические страны должны решать между собой, не втягивая в них Советский Союз.

Координация экономической деятельности в отношении третьих стран, по мнению чехословацких экономистов, должна являться составной частью координационных мероприятий стран СЭВ. В этом направлении социалистическими странами были предприняты полезные шаги на двух прошедших конференциях по торговле и развитию. Однако на практике такая координация еще не имеет большого распространения. В частности, был приведен пример, когда СССР, не поставив предварительно в известность другие страны СЭВ, закупил в Канаде значительное количество зерна. В результате цены на пшеницу на мировом рынке достигли спекулятивного уровня и другим странам СЭВ пришлось закупать относительно небольшое количество зерна для своих нужд по этим ценам. В ряде случаев информация чехословацких внешнеторговых объединений о намечаемых закупках оборудования и лицензий, о продаже товаров обращается против них самих. Эта информация, в частности, преследует цель выявить возможности потребления в социалистических странах продукции, которая будет производиться на основе лицензий западных фирм. Однако отдельные страны СЭВ, по словам чехословацких экономистов, используют эту информацию с целью предложения более выгодных условий контрагентам внешнеторговых объединений ЧССР. В связи с этим возникает необходимость разработки основных принципов координации экономических действий в отношении третьих стран.

* * *

В беседах с чехословацкими экономистами ими неоднократно высказывались пожелания установления более тесных деловых контактов с ИЭМСС [АН СССР].

В частности, зам. директора Института международной политики и экономики МИД ЧССР В. Котык предложил организовать совместно с отделом международных отношений ИЭМСС рабочий симпозиум по современным проблемам политического сотрудничества социалистических стран. Зав. сектором социалистических стран Института народнохозяйственного планирования 3. Халупски высказал пожелание совместного написания монографий их сектора с отделом экономического сотрудничества ИЭМСС по топливно-сырьевой проблеме и проблеме рентных отношений в ценообразовании на мировом социалистическом рынке. Было высказано также пожелание о более регулярном обмене литературой и взаимном рецензировании научных трудов.

Архив РАН. Ф. 681. Оп. 3. Д. 622. Л. 6–25

Подлинник.

Документ выявлен и публикуется А.С. Стыкалиным при поддержке РНФ, проект № 20–78–10053 «Советско-чехословацкие научные коммуникации в 1948–1991 гг.: трансфер идей и социальные практики ученых»

СВЕДЕНИЯ Об АВТОРАХ

АНИКЕЕВ Анатолий Семёнович — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН

ВОЛОБУЕВ Вадим Вадимович — кандидат исторических наук, политолог; в 2004–2023 гг. — старший научный сотрудник Института славяноведения РАН; независимый исследователь

ВОЛОКИТИНА Татьяна Викторовна — доктор исторических наук, главный научный сотрудник, зав. отделом истории Восточной Европы после Второй мировой войны Института славяноведения РАН

ДЖАЛИЛОВ Тимур Агабаевич — кандидат исторических наук, зав. отделом изучения и подготовки к публикации архивных документов РГАНИ; старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН

ЖИВОТИЧ Александр — доктор исторических наук, профессор кафедры истории Югославии Философского факультета Белградского университета

КИМУРА Каори (KIMURA Kaori) — кандидат исторических наук, независимый исследователь Института венгерского языка и культуры (Институт Балашши)

НИКИФОРОВ Константин Владимирович — доктор исторических наук, директор Института славяноведения РАН

НОВОСЕЛЬЦЕВ Борис Сергеевич — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН

СТАМОВА Мариана Николова — доктор истории, доцент, Институт балканистики с Центром фракологии Болгарской академии наук

СТЫКАЛИН Александр Сергеевич — кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН

АННОТАЦИИ

Анатолий Семёнович АНИКЕЕВ

Югославская модель социализма

Рабочее самоуправление на начальном этапе

1950-е — 1960-е годы

В работе рассматривается процесс формирования югославской модели социализма, начавшийся после советско-югославского конфликта 1948 г. Югославское руководство, признав обвинения Кремля в ревизии марксизма абсолютно неприемлемыми, подвергло критике советский, сталинский опыт строительства социализма как отступление от истинного учения Маркса-Энгельса-Ленина. В ходе принципиальной переоценки эталонной советской модели югославское руководство приступило к теоретической разработке собственной концепции, основанной на «истинном марксизме». Первым практическим результатом стала законодательная передача управления фабриками и заводами в 1950 г. рабочим коллективам. Исследуются дальнейшее развитие самоуправленческой теории и практики, изменения в общественной и культурной сфере, переориентация внешней политики на движение неприсоединения.

Ключевые слова: Советско-югославский конфликт, ревизионизм, критика советского социализма, югославская концепция самоуправления, движение неприсоединения

Татьяна Викторовна ВОЛОКИТИНА

Болгария и югославская модель социализма

В исследовании предпринята попытка реконструировать процесс восприятия в Болгарии югославской модели социализма, выявить факторы, влиявшие на эволюцию ее оценок, дававшихся болгарским политическим руководством. В полемике стран «социалистического лагеря» с Югославией, развернувшейся в ходе советско-югославского конфликта, соседняя Болгария занимала особое место в связи с наличием спорного и болезненного для сторон македонского вопроса. На широком круге источников раскрыты намерения Софии постоянно координировать свои действия на югославском направлении с Москвой, видя в этом возможность успешной реализации собственных национально-государственных интересов. Под воздействием ситуативного фактора болгаро-югославские отношения развивались и эволюционировали, подчас в полярном проявлении, что, безусловно, влияло на оценки и восприятие югославской модели социализма в Болгарии.

Ключевые слова: Югославская модель социализма, динамика советско-югославских отношений, реакция Софии, ситуативный фактор

Вадим Вадимович ВОЛОБУЕВ

Десталинизация и внедрение югославского опыта рабочего самоуправления в Польше

Интерес к югославской самоуправленческой практике в Польше возникает после критики культа личности Сталина на XX съезде КПСС. Тема создания рабочих советов стала обсуждаться в правящей элите уже в марте 1956 г. Руководство польских профсоюзов встречается с югославскими профсоюзными деятелями, а в апреле в Югославию направляется делегация польских журналистов. Спустя месяц поднимается вопрос о создании рабочего совета на автозаводе в Жерани. Однако энтузиазм, связанный с проблемой их организации на других предприятиях, вскоре угасает после вмешательства партийного руководства, решившего элиминировать югославский опыт. В 1958 г. Сейм принял новый устав о рабочих советах, предполагавший включение в их состав профсоюзов, парторганизаций и инженерных служб. Рабочий совет в таком варианте терял свой первоначальный замысел, отводя главную роль директору предприятия и парторганизации и превращая рабочее самоуправление в профанацию. В дальнейшем идея самоуправления теряет актуальность в рабочем движении, уступив место проблеме независимых профсоюзов.

Ключевые слова: XX съезд КПСС, критика культа личности Сталина, югославский опыт самоуправления, рабочие советы, профсоюзы и компартия

Тимур Агабаевич ДЖАЛИЛОВ

Рецепции югославского опыта организации управления народным хозяйством

при подготовке и проведении чехословацкой экономической реформы:

взгляд из Москвы

В середине 1960-х годов в странах советского блока предпринимаются попытки перейти от сталинской экономической модели с присущими ей планово-директивными методами управления к новым методам, основанным на материальной заинтересованности и частичной экономической самостоятельности предприятий. В Чехословакии импульсом к обсуждению планов перестройки экономики стали возникшие в ней в первой половине 1960-х годов кризисные явления. В середине десятилетия правительство совместно с известными экономистами приступило к разработке экономических реформ, которые получили поддержку Москвы. На начальном этапе проведения реформ в 1965–1966 гг. чехословацкое руководство постоянно подчеркивало, что югославский опыт не оказывал влияния на их содержание. Однако уже весной 1968 г., когда реформы начались и появился законопроект о «социалистических предприятиях», советские аппаратчики, учитывая уровень промышленного развития Чехословакии, расценили его как еще более опасное и ревизионистское творчество, чем югославские «рабочие советы».

Ключевые слова: Чехословакия, 1960-е годы, экономические реформы, влияние югославского опыта, реакция Москвы

Мариана СТАМОВА

Албанское руководство и югославская модель социализма (1948–1961 гг.)

Албано-югославские отношения развивались поступательно до 1948 г. Югославия покровительствовала и плотно опекала Албанию, активно вмешивалась в партийную жизнь, государственную политику и экономику страны. Москва в условиях нарастания «холодной войны» внимательно следила за особыми отношениями двух стран, что использовалось албанскими руководителями в собственных интересах. Советско-югославский конфликт и обвинение югославского руководства в ревизионизме стало для Тираны стимулом и отправной точкой в освобождении от югославской доминации. В последующий период центральное место в антиюгославской кампании отводится осуждению «югославского пути к социализму», а также проблеме Косово и Метохии.

Ключевые слова: Югославия и Албания до 1948 г., югославская доминация в Албании, советско-югославский конфликт 1948 г., обвинения в ревизионизме, осуждение «югославского пути к социализму», проблема Косово и Метохии

Александр Сергеевич СТЫКАЛИН

Каоми КИМУРА

Роль югославского фактора в развитии Венгрии (1953 — середина 1960-х годов)

В условиях общественно-политического подъема 1956 г. венгерские коммунисты-реформаторы, стремясь к созданию более эффективной модели социализма, проявляли немалый интерес к югославскому опыту. Однако непоследовательность действий режима Тито во время драматических событий в Венгрии осени 1956 г. привела к разочарованию венгерского общества в югославских доктринах и политической практике. Вместе с тем новое руководство Венгрии во главе с Яношем Кадаром прилагало усилия для преодоления имевшихся в двусторонних венгерско-югославских отношениях наслоений, связанных как с «делом» Имре Надя, так и с поддержкой официальной югославской стороной венгерской внутрипартийной оппозиции. Ослабление к началу 1960-х годов кампании критики югославского «ревизионизма» и улучшение советско-югославских отношений на фоне усиливавшегося китайского вызова, угрожавшего расколом мирового коммунистического движения, создали благоприятные условия для расширения венгерско-югославских контактов по всем линиям.

Ключевые слова: Венгрия в 1956 г. и югославская модель, Тито, Имре Надь, Янош Кадар, внутрипартийная оппозиция, Венгрия и Югославия в 1960-е годы

Алекандр Сергеевич СТЫКАЛИН

Борис Сергеевич НОВОСЕЛЬЦЕВ

Югославская модель социализма, отношения внутри советского блока и формирование внешнеполитической концепции

Румынии (1956–1968 гг.)

С начала 1960-х годов руководство Румынии, не удовлетворенное положением страны в системе экономических и оборонных связей в рамках СЭВ и Организации Варшавского договора, все более дистанцируется от общей линии советского блока по ряду ключевых вопросов международных отношений. Оно не поддерживает курс на дальнейшее углубление экономической интеграции стран социализма, пытается занять равноудаленное положение в условиях активизировавшейся советско-китайской полемики. При этом внеблоковая Югославия являлась для румынских лидеров примером социалистической страны, умеющей отстаивать свои национально-государственные приоритеты в условиях жесткого внешнего давления. Между Румынией и Югославией складываются особые партнерские, пусть не всегда безоблачные отношения, основанные на общности интересов, что стало фактором, свидетельствовавшим о некотором размывании жесткой биполярности в европейской политике и усилении полицентризма в мировом коммунистическом движении.

Ключевые слова: Румыния и советский блок, начало дистанцирования, румынско-югославские отношения, внеблоковая Югославия как пример для румынского руководства, биполярность и полицентризм

Александр ЖИВОТИЧ

«Ревизионизм как судьба»

Албанская критика югославского пути к социализму (1956–1961 гг.)

В работе на архивных материалах исследуется проблема албано-югославских отношений в 1950–1960-е годы. После войны, вплоть до начавшегося в 1948 г. советско-югославского конфликта, связи обеих сторон были настолько тесными, что Югославия контролировала все сферы албанской жизни. Возникший конфликт открыл перед Тираной возможность избавиться от плотной опеки. Показано активное участие албанской стороны в пропагандистской кампании «социалистического лагеря» против югославского «ревизионизма», приведшее к разрыву практически всех контактов с Белградом. На этапе нормализации отношений СССР и стран советского блока с Югославией после смерти Сталина албанское руководство дистанцировалось от этого процесса, а после осуждения культа личности советского лидера на XX съезде КПСС окончательно закрыло для себя этот вопрос. Дальнейшее ухудшение отношений Албании с Москвой и сближение с Пекином обусловило усиление критических выступлений против Югославии. Объявив её центром ревизионизма в мире социализма, Тирана обвинила Белград в нарушении прав албанского населения в Косово. Объектом албанской критики становятся все составляющие югославской модели социализма, внутренняя и внешняя политика страны.

Ключевые слова: Албания и Югославия до 1948 г., югославская модель социализма, отношения Тираны с Москвой, критика югославского «ревизионизма», проблема албанцев в Косово

Константин Владимирович НИКИФОРОВ

В ногу или вразнобой:

Югославия и страны «реального социализма» в 1960-е — 1990-е годы

Обращение югославского руководства к самоуправленческой теории и практике после советско-югославского конфликта 1948 г. было вызвано стремлением противопоставить Москве собственную, «истинную» трактовку марксизма. Вместе с тем югославский проект в условиях существовавшего авторитарного режима не имел демократического содержания, а носил декларативный характер. Эволюция самоуправленческой практики в 1970–1980-е годы подтвердила этот вывод, что сближало ее с общественными процессами в других социалистических странах. Распад Югославии показал, что «демократический социализм» был лишь мягким вариантом системы, господствовавшей в СССР и Восточной Европе после войны.

Ключевые слова: Конфликт 1948 г., югославское самоуправление, «истинный марксизм», югославская модель и реальный социализм в советском блоке

ANNOTATIONS

Anatoly S. ANIKEEV

The Yugoslav Model of Socialism

Workers’ Self-Government at the Initial Stage

1950s–1960s

The work examines the formation of the Yugoslav model of socialism, which began after the Soviet-Yugoslav conflict of 1948. The Yugoslav leadership, having perceived the Kremlin’s accusations of revising Marxism as absolutely unacceptable, criticised the Soviet, already Stalinist experience of building socialism as a deviation from the true teachings of Marx-Engels-Lenin. It is considered how, during this critical re-evaluation, the theoretical development of one’s concept, based on “true Marxism”, began. The first practical result was the legislative transfer of factories and plants in 1950 under the management of workers’ collectives. The paper examines the subsequent evolution of selfgovernment theory and practice, changes in the social and cultural spheres, and the reorientation of foreign policy toward the non-aligned movement.

Keywords: Soviet-Yugoslav conflict, revisionism, criticism of soviet socialism, Yugoslav concept of self-government, non-aligned movement

Tatiana V. VOLOKITINA

Bulgaria and the Yugoslav Model of Socialism

The study attempts to reconstruct the process of perception of the Yugoslav model of socialism in Bulgaria to identify the factors that influenced the evolution of its assessments given by the Bulgarian political leadership. In the polemic of the countries of the “socialist camp” with Yugoslavia, which unfolded during the Soviet-Yugoslav conflict, neighbouring Bulgaria occupied a special place due to the controversial and painful Macedonian issue for the parties. Sofia’s intentions to constantly coordinate her actions in the Yugoslav direction with Moscow have been revealed in a wide range of sources, seeing in this an opportunity to successfully realise her own national and state interests. Under the influence of the situational factor, Bulgarian-Yugoslav relations developed and evolved, sometimes in a polar manifestation, which undoubtedly influenced the assessment and perception of the Yugoslav model of socialism in Bulgaria.

Keywords: The Yugoslav model of socialism, the dynamics of Soviet-Yugoslav relations, Sofia’s reaction, situational factor

Vadim V. VOLOBUEV

De-Stalinization and the Yugoslav Model of Workers’ Self-Government in Poland

Interest in the Yugoslav self-government practice in Poland arose after the criticism of the Stalin personality cult at the 20th Congress of the CPSU. Creating workers’ councils began to be discussed by the ruling elite as early as March 1956. The leadership of Polish trade unions met with Yugoslav trade unionists, and in April, a delegation of Polish journalists was sent to Yugoslavia. A month later, the issue of creating a workers’ council at the car factory in Zheran was raised. However, the enthusiasm associated with their organisation’s problem at other enterprises soon faded after the intervention of the party leadership, which decided to eliminate the Yugoslav experience. In 1958, the Sejm adopted a new charter for workers’ councils, which included a trade union, a party organisation, and engineering services. The workers’ council in such a configuration lost its original intent, turning workers’ self-government into a profanation. The main characters in this scheme were the director of the enterprise and the party organisation. Later, the idea of self-government lost relevance in the labour movement, and the problem of independent trade unions moved to the centre of attention.

Keywords: 20th Congress of the CPSU, criticism of Stalin’s personality cult, Yugoslav experience of self-government, workers’ councils, trade unions and the communist party

Timur A. DZHALILOV

Reception of the Yugoslav Experience

in National Economic Management During the Preparation and Implementation of the Czechoslovak Economic Reform:

A View from Moscow

In the mid–1960s, attempts were made in the countries of the Soviet bloc to move from the Stalinist economic model, from planned and directive management methods to new methods based on material incentives and partial economic independence of enterprises. In Czechoslovakia, the impetus for discussing plans for economic restructuring was the crisis phenomena that appeared in the first half of the 1960s. In the middle of the decade, the government and well-known economists began to develop economic reforms that received support from Moscow. At the initial stage of the reforms in 1965–1966, the Czechoslovak leadership constantly emphasised that the Yugoslav experience did not influence their content. However, already in the spring of 1968, when the reforms began and the draft law on “Socialist Enterprises” appeared, Soviet apparatchiks assessed it as an even more dangerous and revisionist creation than the Yugoslav “workers’ councils”, taking into account the industrial level of Czechoslovakia.

Keywords: Czechoslovakia, economic reforms of the 1960s, the influence of the Yugoslav experience, Moscow’s reaction

Mariana STAMOVA

The Albanian Leadership and the Yugoslav Model of Socialism

(1948–1961)

Albanian-Yugoslav relations were very close until 1948. Yugoslavia patronised Albania and actively interfered in the country’s party life, state policy and economy. In the context of the growing Cold War, Moscow closely monitored the special relations between the two countries, prompting the Albanian leadership to use this to its advantage. The conflict of 1948 and the accusation of revisionism against the Yugoslav leadership became the starting point for Tirana’s liberation from Yugoslav domination. In the subsequent period, the central place in the anti-Yugoslav campaign was occupied by condemnation of the "Yugoslav path to socialism" and the problems of Kosovo and Metohija.

Keywords: Yugoslavia and Albania before 1948, Yugoslav domination in Albania, conflict of 1948, accusations of revisionism, condemnation of the “Yugoslav path to socialism”, the problem of Kosovo and Metohija

Alexander S. STYKALIN

Kaomi KIMURA

The Role of the Yugoslav Factor in the Development of Hungary (1953 — mid–1960s)

In the context of the socio-political upsurge of 1956, Hungarian communist reformers, in their quest to create a more effective model of socialism, showed considerable interest in the contemporary Yugoslav experience. However, the inconsistency of the Tito regime in its attitude to the dramatic events in Hungary in the autumn of 1956 led to the disillusionment of Hungarian society in Yugoslav doctrines and political practices. On the other hand, the new Hungarian leadership headed by János Kádár made efforts to overcome the existing layers in the bilateral Hungarian-Yugoslav relations, connected both with the Imre Nagy affair and with the official Yugoslav support for the Hungarian intra-party opposition in 1956. The weakening of the campaign of criticism of Yugoslav “revisionism” by the early 1960s and the improvement of Soviet-Yugoslav relations against the backdrop of the growing Chinese challenge, which threatened to split the world communist movement, created favourable conditions for the expansion of Hungarian-Yugoslav contacts along all lines.

Keywords: Hungary in 1956 and the Yugoslav Model, Tito, Imre Nagy, János Kádár, intra-party opposition, Hungary and Yugoslavia in the 1960s

Alexander S. STYKALIN

Boris S. NOVOSELTSEV

The Yugoslav Model of Socialism,

Relations within the Soviet Bloc and the Formation of Romania’s Foreign Policy Concept (1956–1968)

Since the early 1960s, the Romanian leadership, dissatisfied with the country’s position in the system of economic and defence ties within the Council for Mutual Economic Assistance and the Warsaw Pact, has increasingly distanced itself from the general line of the Soviet bloc on several key issues in international relations. It does not support the course toward further deepening the economic integration of socialist countries and tries to take an equidistant position in the context of the intensified Soviet-Chinese polemics. At the same time, non-aligned Yugoslavia served as an example for Romanian leaders of a socialist country that could defend its national and state priorities in the context of severe external pressure. Between the neighbouring countries, Romania and Yugoslavia, a special partnership, although not always cloudless, is being formed based on common interests, which has become a factor that has indicated a certain erosion of the rigid bipolarity in European politics and the strengthening of polycentrism in the world communist movement.

Keywords: Romania and the Soviet bloc, the beginning of distancing, Romanian-Yugoslav relations, non-bloc Yugoslavia as an example, bipolarity and polycentrism

Alexander ZHIVOTICH

"Revisionism as Destiny"

Albanian Criticism of the Yugoslav Path to Socialism (1956–1961)

The work, using archival materials, examines the problem of Albanian-Yugoslav relations in the 1950s and 1960s. It shows how, after the war, Yugoslavia patronised all spheres of Albanian life until the Soviet-Yugoslav conflict of 1948. The conflict that arose opened up the opportunity for Tyrana to get rid of tight custody. After that, Tirana actively joined the USSR’s propaganda campaign against Yugoslav revisionism, breaking off almost all relations with Belgrade. Albania did not follow the Soviet bloc countries, which began to normalise relations with Yugoslavia after Stalin’s death, but with the condemnation of his cult at the 20th Congress of the CPSU, this issue was finally closed. In the subsequent period, parallel to the deterioration of relations with Moscow and rapprochement with Beijing, Yugoslavia becomes the centre of revisionism in the world of socialism in Albanian politics and propaganda. Tirana accuses Belgrade of violating the rights of the Albanian population in Kosovo. The object of Albanian criticism was all aspects of the Yugoslav model of socialism, as well as the country’s domestic and foreign policies.

Keywords: Albania and Yugoslavia before 1948, the Yugoslav model of socialism, relations with Moscow, revisionism, the problem of Albanians in Kosovo

Konstantin V. NIKIFOROV

In Step or Out of Step:

Yugoslavia and the Countries of "Real Socialism"

in the 1960S–1990S

The Yugoslav leadership’s turn to self-government theory and practice after the 1948 conflict was caused by the desire to oppose Moscow with its own “true” interpretation of Marxism. At the same time, the Yugoslav project under the existing authoritarian regime did not have democratic content but was declarative. The evolution of self-government practice in the 1970s–1980s confirmed this conclusion, which brought it closer to social processes in other socialist countries. The collapse of Yugoslavia showed that the so-called “democratic socialism” was only a soft version of the system that dominated in the USSR and Eastern Europe after the war.

Keywords: Conflict of 1948, Yugoslav self-government, “True Marxism”, the Yugoslav model and real socialism in the Soviet bloc

Издательские данные

Примечания

1

См: Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока. 1948–1953 гг. Очерки истории / отв. ред. А.С. Аникеев. М., 2017; Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М., 2020.

2

Подробнее о политике СССР в странах Восточной Европы в первые послевоенные годы см.: Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: в 2-х т. Документы / отв. ред. Т.В. Волокитина. Т. 1. 1944–1948 гг. М., 1999. С. 14–21.

3

Југословенско-совјетски односи. 1945–1956: Зборник докумената / приред. Љ. Димић, И.В. Бухаркин [и др.]. Београд, 2010. С. 255, 260–264.

4

Подробнее см.: Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока. 1948–1953 гг. Очерки истории. М.; СПб., 2017.

5

Канарская А.Н. Неизвестные документы о подготовке в СССР кадров для зарубежных компартий. 1940–1943 // Славяноведение. 2016. № 3. С. 110–112; она же. Война и Коминтерн: проблема подготовки национальных партийных кадров. 1939–1943 // Феномен мировых войн в истории XX века. Материалы Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.) / отв. ред. А.А. Богдашкин. Воронеж, 2017. С. 271–277; Коста Николић. Бољшевизација КПЈ 1919–1929. Историйке йоследице. Београд, 1999; Branislav Gligorijević. Kominterna— jugoslovensko i srpsko pitanje. Beograd, 1992.

6

Хлевнюк О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. М., 2010; Зубок В. Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева. М., 2011.

7

Подробнее см.: Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953. Документы: в 2-х т. / отв. ред. Т.В. Волокитина. Т. 1. 1944–1948. М., 1998.

8

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992. С. 155

9

Кардељ Е. О народној демократији у Југославији. Београд, 1949. С. 4–5.

10

Советский фактор в Восточной Европе… С. 135–138.

11

Джилас М. Указ. соч. С. 84. Примечательна с точки зрения ситуации, сложившейся в стране после 1948 г. реплика Сталина на слова Джиласа о том, что в Югославии, «в сущности, советская власть». «Нет, у вас не советская власть — у вас нечто среднее между Францией де Голля и Советским Союзом». Там же.

12

Подробнее о политике КПЮ в отношении оппозиции см.: Гулић М. Југословенска држава 1918–2006. Београд, 2023. С. 546–551.

13

Восточная Европа в документах российских архивов. 1944–1953 гг.: в 2-х тт. / отв. ред. Г.П. Мурашко. Том I. 1944–1948 гг. М.; Новосибирск, 1997. Док. 203. С. 598. Запись беседы посла СССР в Югославии А.И. Лаврентьева с И.Б. Тито 2 апреля 1947 г. Тито сказал послу, что намерен арестовать Д. Иовановича, что вскоре, 13 мая, и было сделано. В октябре того же года он был осужден на 9 лет заключения по обвинению в государственной измене.

14

О том, что советско-британская договоренность о разделе сфер влияния на Балканах получила в свое время резко отрицательную оценку югославского руководства, Тито сообщил Хрущёву во время визита советской делегации в ФНРЮ летом 1955 г. (Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том первый. 1946–1964. Документы / гл. ред. М. Милошевич, В.П. Тарасов, Н.Г. Томилина. М., 2014. С. 143).

15

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 82. Оп. 2. Д. 1343. Л. 131.

16

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1343. Л. 134, 139–140.

17

Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы / ред. Г.М. Адибеков, А. Ди Бьяджо, Л.Я. Гибианский, Ф. Гори, С. Понс / М., 1998. С. 460.

18

Волокитина Т.В., Мурашко Г.П., Носкова А.Ф. Москва и Восточная Европа. Власть и церковь в период общественных трансформаций 40–50-х годов XX века. Очерки истории. М., 2008. С. 139–140.

19

UK. The National Archives (TNA). Kew. Southern Europe. FO371/95489. P. 372–373.

20

Югославское руководство настойчиво пыталось убедить Тирану в этот период в необходимости объединения двух стран (Подробнее см.: Гибианский Л.Я. Проблемы международно-политического структурирования Восточной Европы в период формирования советского блока в 1940-е годы // Холодная война. Новые подходы, новые документы / ред. М.М. Наринский, И.В. Гайдук, М.Л. Коробочкин и др. М, 1995. С. 107–112).

21

Совещания Коминформа… С. 460.

22

Arhiv Jugoslavije (далее — AJ). Fond 507. СК SKJ. Zápisník Petog kongresa KPJ. I/V-K. 1/7. S. 42.

23

Kardelj Е. О narodnoj demokratiji u Jugoslaviji. Povodom novog Zakona o národním odborima. Beograd, 1949. S. 5.

24

KardeljE. О narodnoj demokratiji… S. 87.

25

Vukmanović-Tempo S. Revolucija koja teče. Memoari. Knjiga 2. Beograd, 1971. S. 140.

26

Petranović В. Istorija Jugoslavije. Knjiga 3. Beograd, 1988. S. 289–290.

27

Jugoslavija 1918/1988. Tematska zbirka dokumenata / prired. B. Petranovié i M. Zečevič. Beograd, 1988. S. 1019.

28

Kardelj Ed. Borba za priznanje i nezavisnost nove Jugoslavije. 1944–1957. Sećanja. Ljubljana; Beograd, 1980. S. 133.

29

Пирьевец Й. Тито и товарищи. М., 2019. С. 314–315. (Автор ссылается на работу Джиласа — Đilas М. Vlastkao strast// Start. 1989.21.01).

30

Kidrič В. Sabrana děla. Т. V. Beograd, 1985. S. 181.

31

Каменецкий В.М. Политическая система Югославии. М., 1991. С. 11. Вторая национализация охватила всю промышленность. К лету 1948 г. было национализировано 3100 предприятий — от рудников, электростанций, складов до санаториев, отелей, кинотеатров. Кидрич подчеркивал, что для ремесленников эта акция не представляла никакой опасности. «Мы констатируем рост этой отрасли», — говорил он назаседании Скупщины в конце апреля 1948 г. (Kidrič В. Т. IV. S. 171).

32

Modić L. Skica za studiju o revolucionarnoj borbi Borisa Kidriča // Boris Kidrič. Sabrana děla. T. I. Beograd, 1985. S. 64.

33

Kidrič В. Т. IV. S. 305.

34

Ibid. S. 306. Тема борьбы с бюрократизмом и партикуляризмом проходила красной нитью практически во всех статьях и выступлениях Кидрича конца 1940-х начала 1950-х годов (См., например: Kidrič В. T.V. S. 9, 11–13, 58–61; Т. VI. S. 212, 319–320, 323, 356, 359–362, 365–367).

35

Ibid. Т. VI. S. 146, 176–176, 177, 214.

36

Kidrič В. Т. IV. S. 177.

37

Ibid. S. 178.

38

Ibid. Т. IV. S. 180. Кидрич попытался дать развернутое описание экономических ошибок и заблуждений Хебранга и Жуйовича, которые могли нанести серьезный вред югославской экономике в первые послевоенные годы. По его словам, Хебранг предлагал в 1945 г. для восстановления хозяйства использовать значительные денежные средства, что, по мнению Кидрича, являлось «типично капиталистическим приемом», в результате которого страна «очутилась бы в глубокой инфляции». Вместо этого был выбран путь «трудовой мобилизации миллионов людей». Жуйович, в свою очередь, активно сопротивлялся введению налога на произведенную продукцию, что являлось, как указывал Кидрич, опробованной в финансовой практике СССР «социалистической формой денежной аккумуляции». Вместо этого он предлагал облагать налогом получаемую предприятием доходную часть, что, как считал Кидрич, сохранило бы в переходящей на социалистические принципы югославской экономике капиталистические формы, тормозя закрепление этих принципов. Обосновывая отрицательную характеристику этих деятелей, Кидрич назвал занимаемые ими позиции и «теории» откровенно «троцкистско-бухаринскими». В качестве примера такого «вредительства» Кидрич также приводил позицию Г.Л. Пятакова, который, работая в начале 1920-х годов в советском правительстве, распорядился неограниченно повышать цены на промышленную продукцию, что в итоге привело к сужению базы промышленности. Характерно, что Кидрич при этом ссылался на сталинскую работу «История ВКП(б). Краткий курс». Опасение совершить «грех» нечаянного заимствования капиталистического опыта на новом этапе строительства социализма, когда шел поиск своего, «социалистического», варианта рыночной экономики, стал своего рода навязчивой обсессией части югославского руководства, что ярко проявилось в споре Вукмановича-Темпо с Кидричем. Вукманович предлагал предоставлять предприятиям инвестиционные средства в виде кредитов, которые они могли бы возвращать из части полученного и оставшегося в их распоряжении дохода. Кидрич считал, что «это было бы возвратом к капитализму». После бессонных размышлений Кидрич отступил от своей позиции, признав необходимость разработать принцип кредитования инвестиций. Позже оба пересказали содержание своего спора Тито, который подтвердил, что это решение не было бы возвратом к капитализму, поскольку здесь речь идет о цене, которую «рабочий коллектив должен платить за использование общественных средств» (Vukmanović-Tempo S. Revolucijakojateče… S. 154).

39

Vukmanovic-Tempo S. Revolucijakojateče… S. 141.

40

Kidrič В. T. IV. S. 182–183.

41

Ibid. S. 183.

42

Kidrič В. Т. IV. S. 188.

43

Kidrič В. Т. VI. S. 320.

44

Ibid. S. 223, 228–231.

45

Ibid. Т. V. S. 224–225.

46

Ibid. S. 363.

47

Kidrič В. T.V. S. 363.

48

Ibid. Т. VI. S. 108.

49

Kidrič В. Т. V. S. 557–558.

50

Kardelj Е. О narodnoj demokratiji u Jugoslaviji… S. 24–26.

51

Kardelj Е. О narodnoj demokratiji Jugoslaviji… S. 9–12.

52

Ibid. S. 15.

53

Ibid. S. 51.

54

Ibid. S. 5.

55

Kidrič B. T.V. S. 602.

56

Ibid. S. 603.

57

Ibid. S. 605.

58

Ibid. S. 607.

59

Kidrič B. T.V. S. 606.

60

Ibid. S. 608.

61

Ibid.

62

Kidrič B. Т. VI. S. 106–107.

63

Ibid. S. 108.

64

В ноябре того же года лекция была опубликована под названием «Тезисы об экономике переходного периода в нашей стране» (Комунист. 1950. Бр. 4).

65

Kidrič В. Т. VI. S. 127.

66

Kidrič В. Т. VI. S. 128.

67

Kidrič В. Т. VI. S. 130.

68

Ibid. S. 131.

69

Ibidem.

70

Ibid. S. 131.

71

Ibidem.

72

Kidrič В. Т. VI. S. 133.

73

Ibid. S. 134.

74

Ibidem.

75

Kidrič В. Т. VI. S. 135.

76

Ibid. S. 136.

77

Ibidem.

78

Kidrič В. Т. VI. S. 137.

79

Ibid. S. 138.

80

Ibidem.

81

Ibid. S. 139.

82

Kidrič В. Т. VI. S. 139.

83

Рабочее самоуправление в Югославии. 1950–1970 гг. Белград, 1970. С. 22.

84

Там же. С. 23.

85

Petranović В. Istorija Jugoslavije… S. 292.

86

Jugoslavia 1918/1988. Tematska zbirka dokumenata… S. 1023. Документ назывался: «Основной закон об управлении государственными хозяйственными предприятиями и высшими хозяйственными объединениями со стороны рабочих коллективов». После принятия Закона в стране с августа по октябрь было основано 7136 рабочих советов, в которые входили 155 166 рабочих и служащих.

87

Ibid. S. 1024.

88

Ibid.

89

Bilanđić D. Hrvatska moderna povijest. Zagreb, 1999. S. 304.

90

Ibid. S. 305.

91

Tito J.B. Borba za socijalističku demokratiju. Zagreb, 1953. S. 9–10.

92

Kidrič В. T. VI. S. 141. Кидрич, помимо идей Маркса, мог заимствовать в своих теоретических построениях и некоторые положения экономической теории мутуализма Ж. Прудона, проповедующей принципы взаимовыгодных отношений между социальными группами. О мутуализме и других западных теориях, предшествовавших созданию самоуправленческой концепции, см. подробнее: Rudi Suрек. Participacija, radna kontrola, samoupravljanje. Zagreb, 1974.

93

Kidrič В. Т. VI. S. 142–143.

94

Ibid. S. 146.

95

Автомагистраль была проложена от австрийско-югославской до греческо-югославской границы и пересекала всю страну.

96

Kidrič В. Т VI. S. 177–178.

97

Ibid. S. 182.

98

АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 37. П. 153. Д. 40. Л. 82–83.

99

АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 37. П. 153. Д. 40. Л. 82–83. «Рабочая оппозиция» — группа, организовавшаяся в РКП(б) в конце 1919 — начале 1920 г. и выступавшая за передачу управления народным хозяйством профессиональным союзам. Во главе группы стояли А.Г. Шляпников, С.П. Медведев, А.М. Коллонтай, Ю.Х. Лутовинов.

100

Kidrič B. Т. VI. S. 212.

101

Ibid. S. 324.

102

Kidrič В. Т. VI. S. 324.

103

Ibid. S. 325.

104

Ibidem.

105

Ibid. S. 327.

106

Kidrič В. Т. VI. S. 325.

107

Ibid. S. 327.

108

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu. Krátká informacija sa puta u Bosnu i Hercegovinu. XI–1/54. L. 1.

109

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… L. 4.

110

Ibid. L. 2.

111

Ibid. L. 1.

112

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… L. 3.

113

Ibid. L. 6.

114

Ibid. L. 7.

115

Ibid. L. 8.

116

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… VIII–5. XI–1/77. L. 1–3.

117

Ibid. XI–1/37. L. 2.

118

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… XI–1/37. L. 3.

119

Ibid. L. 4–5.

120

Ibid. L. 5.

121

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… XI–1/37. L. 6–7.

122

Ibid. L. 7.

123

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… XI–1/37. L. 8.

124

Ibid. L. 9.

125

Ibid. XI–1/36. L. 5–7.

126

AJ. F. 507. СК SKJ. Komisija za privredu… XI–1/36. L. 8.

127

Stanic I. Što pokazuje praksa? Primjer funkcioniranja samoupravljanja u brodogradilištu Uljanik 1961. — 1968. Godine // Časopis za suvremenu povijest. Br. 3, 457 (2014). Автор цитирует работу И. Жупанова «После потопа» (Županov J. Poslije potopa. Zagreb, 1995. S. 14–17.)

128

Ibidem.

129

Bilandžić D. Radnicko samoupravljanje па raskršću // Naše teme. 15/1971. Br. 3. S. 448–451.

130

Gorupić D. Proizvodač i samoupravljanje u poduzeču // Naše teme. 10/1966. Br. 3. S. 551.

131

Džeba K. Proizvodač još nije upravljač // Naše teme, 10/1966. Br. 3. S. 564–567.

132

Bilandžić D. Problemi samoupravljanja danas // Naše teme, 12/1968. Br. 5. S. 716–718.

133

Idem. Radnicko samoupravljanje naraskršću… S. 448.

134

Vukmanović-Tempo S. Revolucija kojateče… S. 149.

135

Stanic I. Sto pokazuje praksa?.. S. 459–460.

136

Stanic I. Sto pokazuje praksa?.. S. 460.

137

Stanic I. Što pokazuje praksa?.. S. 464.

138

Ibid. S. 465–467.

139

Stanic I. Što pokazuje praksa?.. S. 472. Анализ функционирования такого рода самоуправленческих структур является отдельной темой.

140

Stanic I. Sto pokazuje praksa?.. S. 472.

141

Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije. Glavni procesí 1918–1985. Zagreb, 1985. S. 130.

142

Подробнее о ситуации в сельском хозяйстве в начале 1950-х годов см.: Югославия в XX веке. Очерки политической истории / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2011. С. 595–601; Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije… S. 210–215.

143

Д. Биланджич отмечал снижение интенсивности создания кооперативных задруг уже на рубеже 1949–1950 гг. (Bilandžić D. Historja Socijaličke Federativne Republike Jugoslavije… S. 131).

144

Kidrič В. T. VI. S. 253.

145

Ibid. S. 319, 347.

146

Рабочее самоуправление в Югославии… С. 29–31.

147

Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje. 1950–1974. Zagreb, 1975. S. 34.

148

Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje… S. 34.

149

Bilandzić D., Tonković S. Samoupravljanje… S. 34

150

Vukmanović-Tempo S. Revolucija kojatece… S. 159–160.

151

Jugoslavia 1918/1988. Tematska zbirka dokumenata… S. 1028–1029. Самоуправлению было посвящено три параграфа Закона.

152

Bilandzić D. Hrvatskamoderna povijest… S. 309.

153

Bilandzić D. Hrvatska moderna povijest… S. 310.

154

Ibidem.

155

Dobrivojević I. «Staro ne smije vise nikad da se vrati». Tito i privredna politika FNRJ 1945–1955 godine // Tito-viđenja i tumačenja. Zbornik radova. Beograd, 2011. S. 356; Miloradović G. Uzroci, posledice i smisao sukoba Josipa Broza Tita i Milovaná Đilasa na Trecem (vanrednom) plenumu CK SKJ 1954 godine // Tito— videnja… S. 210–211.

156

См. подробнее: Mijatov N. Milovan Đilas i evropski socijalisti 1950–1958. Beograd, 2019.

157

Miloradović G. Uzroci, posledice i smisao… S. 216.

158

Kardel Е. Samoupravljanje u Jugoslaviji 1950–1976. Beograd, 1977. S. 89, 105.

159

Стерчевич С., Радованович Д., Вучкович Ш., Златанович 3., Миякович С. Второй съезд самоуправления Югославии. Београд, 1972. С. 17–22.

160

Kardel Е. Samoupravljanje u Jugoslaviji… S. 119–121.

161

Selinić S. Pogledi Josipa Broza na neke probleme jugoslovenskog društva šezdesetih godina 20. veka // Tito-vifjenja i tumačenja. S. 332–333.

162

Selinić S. Pogledi Josipa Broza… S. 332–333.

Исследователь югославского самоуправления В. Унковски-Корица не без основания отмечал, что система распределения прибыли менялась в большей или меньшей степени каждый год. Шла «игра в прятки между федеральным правительством, местными властями, рабочими советами и сами рабочими, которые конкурировали за получение большей прибыли в процессе ее распределения» (Vladimir Unkovski-Korica. Workers, «Self-management in the Yugoslav road to socialism», market, mobilization and political conflict. 1948–1962. S. 168 (PhD диссертация, представленная к защите в Лондонской школе экономики в апреле 2011 г.)).

163

Югославия в XX веке… С. 708.

164

Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока… С. 56–57.

165

Drashkovich S. Tito, Moscow’s Trojan Horse. Chicago, 1957.

166

Бокун-Đuнић С. На судилишту агитпропа. Етатизм и књижевно наслеђе 1944–1952. Београд, 1997. С. 28; Janjetovié Z. Od «Internacionále» do komercijale: Popularna kultura u Jugoslaviji 1945–1991. Beograd, 2011. S. 22–23.

167

Bela knjiga–1984. Obračun sa «kulturnom kontrarevolucijom» u SFRJ. Beograd, 2010. S. 7.

168

JanjetovićZ. Od «Internationale» do komercijale… S. 45.

169

Kidrič В. T. VI. S. 325.

170

Ibid. S. 326.

171

Kidrič В. Т. VI. S. 326.

172

Ильина Г.Я. Годы, которые съела саранча // Деятели славянской культуры в неволе и о неволе. XX век / отв. ред. М.Г. Смольянинова. М., 2006. С. 248–259. Б. Пекич был осужден в свои 18 лет (родился в феврале 1930 г. в Подгорице) за создание оппозиционной молодежной социал-демократической организации. В 1953 г. помилован.

173

Petranović В. Istorija Jugoslavije 1918–1988. Treća knijga. Socijalistička Jugoslavija. 1945–1988. Beograd, 1988. S. 317.

174

BilandzićD. Hrvatskamoderna povijest… S. 318.

175

Ibid. S. 319. О выступлении M. Крлежи на съезде литераторов и его позиции в отношении реформирования культуры в стране см.: Dimić L. Agitpropkultura. Beograd, 1988. S. 256–257.

176

Гаталовић М. Дарована слобода. Партија и културау Србији. 1952–1958. Београд, 2010. С. 162.

177

Ibid. С. 170.

178

Југославија-СССР. Сусрети и разговори на највишем нивоу руководилаца Југославије и СССР. 1946–1964 / одг. приређ. Љ. Димић / Т. 1. Београд, 2014. С. 320–321.

179

Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел: Югославия, СССР и США в начальный период «холодной войны» (1945–1957). М., 2002. С. 276–294.

180

Там же.

181

AJ. F.507. СК SKJ. Ш/43. L. 35–36.

182

Ibid. IID/112–116, 169.

183

О югославских расчетах, связанных с участием в Балканском пакте см.: Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел… С. 236–244.

184

Аникеев А.С. У истоков движения неприсоединения: югославский фактор. 1953–1961 гг. // Балканы знакомые и незнакомые: события, личности, нарративы. XVIII–XXI вв. / отв. ред. Т.В. Волокитина. М., 2022. С. 141–197.

185

Đilas М. Vlast i pobuna. London, 1983. S. 249.

186

Аникеев А.С. Как Тито от Сталина ушел… С. 261–262.

187

Отечествен фронт, 9 септември 1944 г. (Подробный анализ программы ОФ от 9 сентября 1944 г. в отечественной историографии см.: Волокитина ТВ. Программа революции. У истоков народной демократии в Болгарии. 1944–1946 гг. М., 1990. С. 62–119).

188

Богданова Р. Българското общество и комунистическата идеология (1944–1947) // Историческо бъдеще. 1997. Брой 2. С. 176–177.

189

Подробнее см.: Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма. М, 1990. С. 13–14.

190

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 128. Д. 750. Л. 78–79; Централен държавен архив на Република България (далее — ЦДА). Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 3. Л. 194, 194об., 199, 204.

191

Югославия в XX веке. Очерки политической истории / отв. ред. К.В. Никифоров. М, 2011. С. 548.

192

Подробнее см.: Волокитина Т.В. «Холодная война» и социал-демократия в Восточной Европе. 1944–1948 гг. Очерки истории. М., 1998. С. 50–51.

193

Архив Президента Российской Федерации. Ф. 45. Оп. 1. Д. 355. Л. 21, 22, 23.

194

Подробнее см.: Иоффе Г. Подъем и падение большевизма // Наука и жизнь. 2005. № 7. Электронная версия: URL-https://www.nkj.ru/archive/articles/1345 (дата обращения 25.03.2024).

195

Джилас М. Беседы со Сталиным / пер. с англ. Л.А. Игоревского. М., 2022. С. 131.

196

Анализ концепции народной демократии на том этапе см.: Кандиларов Е. От «реален» към «демократичен» социализъм (Из зиг-загите на идейното и програмното развитие на БКП след Втората световна война) // Изследвания по история на социализма в България. 1944–1989. София, 2010. С. 76–83.

197

Батюк В., Евстафьев Д. Первые заморозки. Советско-американские отношения в 1945–1950 гг. М, 1995. С. 208.

198

Ди Бьяджо А. Создание Коминформа // Совещания Коминформа. 1947, 1948, 1949. Документы и материалы / ред. Г.М. Адибеков, А. Ди Бьяджо, Л.Я. Гибианский, Ф. Гори, С. Понс. М., 1998. С. 26.

199

Български конституции и конституционни проекти / съст. Веселин Методиев и Лъчезар Стоянов. София, 1990. С. 50–51.

200

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 6. А.е. 245. Л. 2.

201

Мичев Д. Македонският въпрос и българо-югославските отношения. 9 септември 1944–1949 г. София, 1994. С. 316.

202

РГАСПИ. Ф. 575. Оп. 1. Д. 41. Л. 9, 20–21, 22–23; Восточная Европа в документах российских архивов. 1944–1953 гг.: в 2-х томах / отв. ред. Г.П. Мурашко. Т. 1. 1944–1948. М, 1997. С. 706–708.

203

Совещания Коминформа. 1947, 1948,1949. Документы и материалы. М., 1998. С. 127, 276 (прим. 143), 322.

204

Там же. С. 323.

205

Подробнее см.: Гибианский Л.Я. От первого ко второму совещанию Коминформа// Совещания Коминформа… С. 351; Центрально-Восточная Европа во второй половине XX века: в 3-х томах. Т. I. Становление «реального социализма» (1945–1965) / отв. ред. И.И. Орлик. М, 2000. С. 477–478.

206

Совещания Коминформа… С. 316.

207

Совещания Коминформа… С. 86, 88, 89, 94–95.

208

Ди Бьяджо А. Создание Коминформа… С. 32.

209

Ди Бьяджо А. Создание Коминформа… С. 92.

210

Драганов Др. Съществувал ли е народнодемократичен модел на социализма? // Векове. 1989. № 4. С. 57.

211

Совещания Коминформа… С. 95.

212

Там же. С. 277 (прим. 144).

213

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 6. А.е. 365. Л. 2–4, 5, 6–12, 15–17.

214

Ди Бьяджо А. Создание Коминформа… С. 51.

215

См., например: Исусов М. Сталин и България. София, 1991. С. 142.

216

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 6. А.е. 365. Л. 4.

217

Там же. Оп. 5. А.е. 16. Л. 58, 60, 61.

218

Исусов М. Политическите партии в България. 1944–1948 г. София, 1978. С. 385.

219

Исусов М. Сталин и България… С. 143–144.

220

Цит. по: Лаврёнов С.Я., Попов И.М. Советский Союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003. С. 72.

221

Архив внешней политики Российской Федерации (далее — АВП РФ). Ф. 074. Оп. 36. П. 134. Д. 8. Л. 40.

222

Народна Република България: Президиум на Народното събрание. Материали по Конституцията на НРБ от 1947 г. [Архивные дела, хранящиеся в Библиотеке Народного собрания в Софии]. Т. 13. С. 217.

223

Исусов М. Сталин и България… С. 144.

224

Марчева И. Тодор Живков — пътят към властта. Политика и икономика в България. 1953–1964 г. София, 2000. С. 19, 20, 31.

225

Драганов Др. В сянката на сталинизма. Комунистическото движение след Втората световна война. София, 1990. С. 57; Dimitrov V. The Cominform and the Bulgarian communist party: Embarking of a new course [Материалы международного коллоквиума в г. Кортона (Италия). 23–24 сентября 1994 г.]. Р. 15.

226

Марчева И. Тодор Живков — пътят към властта… С. 31, 37.

227

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 6. А.е. 304. Л. 1.

228

БКП в резолюции и решения на конгресите, конференциите, пленумите и Политбюро на ЦК. Том IV (1944–1955 г.). София, 1955. С. 83.

229

Фичоров И. Съдбата на българските индустриалци. 1947–1951 // Минало. 1995. № 2. С. 80–81; Марчева И. Политиката за стопанска модернизация в България по време на Студената война. София, 2016. С. 68–69.

230

Цит. по: Исусов М. Комунистическата партия и революционният процес в България. 1944–1948. София, 1983. С. 275.

231

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 18. Л. 37–41.

232

Совещания Коминформа… С. 455–456.

233

Аникеев А.С. Разрыв с Москвой и зарождение югославской модели социализма // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2020. С 39.

234

Югославия в XX веке. Очерки политической истории… С. 575.

235

Мандель Э. Югославская экономическая теория (URL: https://scepsis.net/library_3865.html).

236

Данное определение было сформулировано Энгельсом в его произведениях «АнтиДюринг» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства» в контексте изучения перспектив отмирания государства, но авторство было «уступлено» им Марксу (URL: https://ru.qaz.wiki/wiki/Withering_away_of_the_state).

237

Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма… С. 25–26. Пользуясь этими определениями, югославские теоретики самоуправления, по всей вероятности, обращались к трудам французских и немецких социалистов и социал-демократов Луи Блана, Карла Родбертуса, Фердинанда Лассаля, посвященным «государственному социализму» как одной из теорий переходного периода к социализму через частные реформы, активное вмешательство государства в экономику и социальные отношения, огосударствление средств производства, но без изменения основ существующего строя (Государственный социализм — Statesocialism. URL: ru.wikichi.ru/wiki/State_socialism). В литературе отмечается также сходство югославских наработок с наследием российских эсеров-максималистов, чей лозунг «социализации» предполагал передачу промышленности и земли в руки «общественных самоуправлений», а основой бесклассового общества провозглашал «трудовое самоуправление» (Шрайбман М. Эсеры-максималисты. URL: partietat. blogpost.com/2015/02/blog-post_l 2.html).

238

В.Д. Кузнечевский ошибочно датирует встречу маем 1947 г. (Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма… С. 25). Уточнение произведено нами по Журналу посещений кабинета И.В. Сталина // На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953). Справочник. М, 2008. С. 473.

239

Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма… С. 25.

240

Там же. С. 22, 24.

241

Выписка из протокола собрания союзной Плановой комиссии от 3 июня 1950 г. Опубл, в: Шахин Ю. Зарождение «самоуправленческого социализма» в Югославии и его идеология // Альтернативы. Теоретический и общественно-политический журнал. 2015. № 3. С. 131.

242

V Конгрес КПЈ. Извештаји и реферати. Београд, 1948. С. 405–411, 467–468, 453–454.

243

Большевик. 1948. № 17 (сентябрь). С. 51.

244

Совещания Коминформа… С. 493. Тщательный анализ доклада предпринят в: Ангелов В. Хроника на едно национално предателство. Опитите за насилствено денационализиране на Пиринска Македония (1944–1949 г.). Благоевград, 1999. С. 263–265.

245

Исусов М. Сталин и България… С. 154–155.

246

Совещания Коминформа… С. 430.

247

Ди Бьяджо А. Сумерки Коминформа // Совещания Коминформа… С. 391.

248

Восточная Европа в документах российских архивов… С. 788, 792.

249

ЦДА. Ф.1Б. Оп. 5. А.е. 34. Л. 69.

250

Там же. А.е. 22. Л. 11.

251

Там же. Л. 51.

252

ЦДА. Ф.1Б. Оп. 5. А.е. 24. Л. 17–30.

253

ЦДА. Ф.1Б. Оп. 5. А.е. 24. Л. 67, 88, 90, 99, 101, 116, 119, 127, 129–132, 134, 148 и др.

254

Там же. Л. 173, 175.

255

Там же. Л. 167.

256

Там же. Оп. 6. А.е. 536. Л. 2.

257

V конгрес КП J… С. 148–149.

258

Архивите говорят. Т. 31. Македонският въпрос в българо-югославските отношения. (1944–1952). София, 2004. С. 358; АВП РФ. Ф. 074. Оп. 426. П. 219а. Д. 1. Л. 40.

259

Исусов М. Петият конгрес на Комунистическата партия в България — 1948 г. // Известия на Института по история на БКП. 1989. № 64. С. 27.

260

Богданова Р. Българското общество и комунистическата идеология (1944–1947) // Историческо бъдеще. 1997. Брой 2. С. 179.

261

Социализм между прошлым и будущим: История и современность. Современность и история (ред. — сост. В.П. Киселёв, И.М. Клямкин). М., 1989. С. 160; Исусов М. За характера на българо-съветските отношения след Втората световна война // България и Русия през XX век. Българо-руски научни дискусии. София, 2000. С. 236.

262

Марчева И. Съветският модел в българската икономика // България и Русия през XX век… С. 260.

263

Димитров Г. Политически отчет на ЦК на БРП(к) пред V конгрес на партията (19 декември 1948 г.). София, 1948. С. 70.

264

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 38. П. 151. Д. 3. Л. 52.

265

Там же. Л. 52, 48, 49.

266

Подробнее см.: Бухарин Н.И., Яжборовская И.С. Владислав Гомулка: на поворотах истории // Новая и Новейшая история. 2011. № 4. С. 153.

267

Dimitrov V. The Cominform and the Bulgarian communist party… P. 15.

268

Червенков В. За науката, изкуството и културата. София, 1953. С. 301–302.

269

РГАСПИ. Ф. 575. Оп. 1. Д. 84. Л. 143–146.

270

ЦДА. Ф.1Б. Оп. 5. А.е. 36. Л. 257–263.

271

Исусов М. Последната година на Трайчо Костов. София, 1990. С. 77.

272

Отечествен фронт, 30 ноември 1949 г.

273

Вторая общепартийная («генеральная») чистка была проведена в 1929–1930 гг. по решению XVI конференции ВКП(б) (апрель 1929 г.) и впервые руководилась лично Сталиным. Направленная против сторонников любой оппозиции и/или подозревавшихся в лояльности к ней чистка была распространена также на беспартийных служащих советских учреждений.

274

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 54. Л. 11–16.

275

Там же. А.е. 65. Л. 16.

276

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 65. Л. 25, 37.

277

Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма… С. 14.

278

Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции социализма… С. 26–29.

279

Там же. С. 27.

280

Читалиште (болт.: читалище) — болгарский социально-культурный феномен, возникший в период национального Возрождения: общественное учреждение культуры с учебно-просветительскими функциями, совмещающее библиотеку, театр, самодеятельные кружки. Первое читалиште основано в 1856 г. в г. Свиштове.

281

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 117, 125, 144.

282

Там же. А.е. 111. Л. 21.

283

Там же. А.е. 144. Л. 3, 30.

284

На сегодняшний день исследователи располагают неполными сведениями о совещании на основе, главным образом, воспоминаний участников. См., например: Cristescu С. Ianuarie 1951. Stalin decide înarmarea Romanei // Magazin istoric. 1995. №. 10. P. 15–23 (по записям в блокноте Э. Боднэраша); Romanian evidence on Moscow’s military meeting 9–12.01.1951 // Bulgaria in the Warsaw Pact. A CD ROM Documentary Volume. Sofia, 2000; Vremurile fierbinți ale războiului rece // Buletinul archivelor militare române. Bicurești, 1998. № 2–3. P. 71–76; Kaplan К. Dans les archives du Comité central: trente ans de secrets du Bloc soviétique. Paris, 1978; Kramer M. Stalin and Soviet military policy after World War II. (Thesis) // Международная конференция «История сталинизма: итоги и проблемы изучения». 5–7 декабря 2008 г. Секция 2. Международная политика Сталина. С. 1–3; Mastný V. Annex to Vojtech Mastný «Stalin as Cold War Lord» (Paper prepared for the Conference «Stalin and the Cold War». Yale University, 23–26 September 1999); Каплан К. Возвышение и падение Алексея Чепички // Вопросы истории. 1999. № 10. С. 85–86.

285

Цит. по: Збоев А.В. Укрепление болгарской армии в конце 1940-х — начале 1950-х гг. // Ярославский педагогический вестник. 2011. № 3. Том I (Гуманитарные науки). С. 104.

286

Подробнее см.: Егорова Н.И. Военно-политическая интеграция стран Запада и реакция СССР (1947–1953) // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива: Факты. События / отв. ред. Н.И. Егорова, А.О. Чубарьян. М., 2003. С. 197–202.

287

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 172. Л. 1–15.

288

Там же. А.е. 117. Л. 1–4; А.е. 144. Л. 1–7, 8, 27, 32, 33, 34, 35, 40; А.е. 145. Л. 1–2.

289

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 185. Л. 4–5.

290

Там же. Л. 28; Волокитина Т.В. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт. 1948–1956 гг. // Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока. 1948–1953 гг. Очерки истории / отв. ред. А.С. Аникеев. М., СПб. 2017. С. 168.

291

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 185. Л. 37.

292

Баев Й. Военно-политическите конфликти след Втората световна война и България. София, 1995. С. 127–128.

293

Васильева Н., Гаврилов В. Балканский тупик?.. Историческая судьба Югославии в XX веке. М., 2000. С. 258.

294

Подробнее см.: Волокитина Т.В. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 144–148.

295

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 104. Л. 6–7.

296

Материалы XIX съезда ВКП (б) — КПСС. Маленков Г.М. Отчетный доклад ЦК ВКП(б) XIX съезду партии (URL: stalinism.ru/dokumentyi/materialy-xix-sezda-vkp-b-kpss.html?start=5).

297

Югославия в XX веке. Очерки политической истории… С. 661.

298

Баева И. България от 50-те години през погледа на ЦРУ // Модерна история. Сборник исторически изследвания в чест на 65-годишнините на професор д-р Величко Георгиев и академик Илчо Димитров / съст. И. Баева. София, 1999. С. 346.

299

Цит. по: Рубин Н. Лаврентий Берия. Миф и реальность. М., Смоленск. 1998. С. 393. См. также: Серго Берия. Мой отец — Лаврентий Берия. М., 1994. С. 367.

300

Югославия в XX веке: Очерки политической истории… С. 661–662.

301

Подробнее историю «конфиденциального письма» см.: Едемский А.Б. От конфликта к нормализации. Советско-югославские отношения в 1953–1956 гг. М., 2008. С. 106–108, 146, 147.

302

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / сост.: В. Наумов, Ю. Сигалёв. М., 1999. С. 423, 246.

303

Баева И., Калинова Е. Следвоенното десетилетие на българската външна политика (1944–1955): Лекционен курс. София, 2003. С. 191.

304

Подробнее см.: Волокитина ТВ. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 176–179.

305

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 121. Л. 37–39; Калинова Е. Българо-югославските отношения 1953–1963 г. Между идеологията и прагматизма // Проблемът Изток — Запад. България и Балканите. Статии, документални материали, дискусия. София, 2006. С. 225.

306

Югославия в XX веке: Очерки политической истории… С. 663.

307

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 426. П. 219а. Д. 3. Л. 35.

308

Там же.

309

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 132. Л. 27.

310

Советско-югославские отношения. Из документов июльского пленума ЦК КПСС 1955 г. / публ. Афиани В.Ю., Едемский А.Б., Панина А.Л., Кишкина-Иваненко М.Ф. // Исторический архив. 1999. № 2. С. 6.

311

Основная материальная часть «службы» при ЦК БКП, занимавшейся спецоперациями против Югославии, была передана в МВД, в Хозяйственный отдел и Канцелярию ЦК БКП, в Болгарский Красный крест, а часть, включая оружие, боеприпасы, радиопередатчики, медикаменты и пр., оставлена «для повседневной работы» по другим направлениям (ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 198, 199).

312

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 196. Л. 1–2.

313

Там же. Оп. 5. А.е. 154. Л. 5–6.

314

Там же. Л. 7.

315

Там же. Л. 13.

316

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущёва // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 81–82.

317

Марчева И. Тодор Живков — пътят към властта. София, 2000. С. 37.

318

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 45. П. 202. Д. 6. Л. 162.

319

Петков Д. Българо-югославски политически отношения. Март 1953 — октомври 1956 година // Исторически преглед. 2008. № 1–2. С. 178.

320

Едемский А.Б. От конфликта к нормализации. Советско-югославские отношения в 1953–1956 гг… С. 473.

321

Двувластники — владельцы двувластных имуществ, в основном земельных участков, на сопредельных территориях Болгарии и Югославии в полосе глубиной до 10 км от пограничного рубежа, постоянно проживавшие в 10-километровой зоне по другую сторону границы. Болгарские земли в Югославии составляли 7676 га, а югославские в Болгарии — 2270 га. Заключенное 1 августа 1947 г. между Болгарией и Югославией соглашение о порядке обработки и использования таких земель нотой от 29 июня 1950 г. было денонсировано Софией.

322

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 426. П. 219а. Д. 3. Л. 27–28, 40–41.

323

Там же. Оп. 45. П. 203. Д. 15. Л. 1.

324

Kardelj Е. Borba za priznanje i nezavisnost nove Jugoslavije. 1944–1957. Ljubljana; Beograd, 1980. S. 131–132.

325

Цит. по: Таубман У. Хрущёв (Перевод с англ.). М., 2008. С. 377.

326

Волокитина Т.В. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 205.

327

Правда. 5 июня 1955 г.

328

Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 5. Оп. 28. Д. 230. Л. 155; Волокитина ТВ. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 206.

329

Текст выступления см.: Десталинизацията. Дилемата на едно противоречиво десетилетие. 1953–1964 / съст. Бойко Киряков, Галина Пиндикова, Мирослав Коев. София, 2013. С. 36–44; Волокитина Т.В. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 207–208.

330

Об итогах советско-югославских переговоров. Доклад Хрущёва Н.С. // Исторический архив. 1999. № 2. С. 21–47.

331

Подробнее см.: Волокитина Т.В. В лабиринте национальной политики. Советский фактор и проблема мусульманского населения в Болгарии (40-е — 60-е годы XX века) // Русия между Запада и Изтока. Политика и дипломация. Известия на Института за исторически изследвания. Том XXXIII. София, 2016. С. 353–357.

332

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 2: Постановления. 1954–1958. М., 2006. С. 57; Стыкалин А.С. Проблема эффективности функционирования Коминформа и мотивы его роспуска в контексте отношений СССР и стран советского блока с Югославией. 1949–1956 // Славяноведение. 2014. № 1. С. 14–15; Kardelj Е. Borba za priznanje i nezavisnost nove Jugoslavije… S. 131–132.

333

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5.A.e. 169.Л. 11,9.

334

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 169. Л. 7, 8, 10, 11, 14, 15.

335

Там же. Л. 14.

336

Марчева И. Тодор Живков — пътят към властта… С. 36.

337

Волокитина Т.В. Борьба за политическое лидерство в СССР и Болгарии. 1953–1956 годы (Исторические параллели) // 1956 год. Российско-болгарские научные дискуссии. М., 2008. С. 131–133; она же. На партийном Олимпе: положение в руководстве БКП в феврале — апреле 1956 г. Живков vs Червенков // Историки-слависты МГУ. Книга 12. Bulgarica, Slavica et Rossica. Научный сборник в честь заслуженного профессора Московского университета Людмилы Васильевны Гориной / отв. ред. О.А. Дубовик, П.Е. Лукин. СПб., 2019. С. 228–229.

338

ЦДА. Ф. 1 Б. Оп. 6. А.е. 2592. Л. 1.

339

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 47. П. 211. Д. 7. Л. 21–22; Волокитина ТВ. От конфронтации до нормализации. Болгария и советско-югославский конфликт… С. 212.

340

Подробнее см.: Новосельцев Б.С. От нормализации к конфликту: советско-югославские отношения весной — летом 1956 г. // Новое прошлое. The new past. 2017. № 1. С. 45–56.

341

Югославия в XX веке. Очерки политической истории… С. 670–671.

342

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 98, 99.

343

Фрагмент из выступления Т. Живкова на пленуме с информацией о пребывании делегации в Белграде и беседах с членами ЦК СКЮ см.: Приложение 1 к настоящей монографии.

344

Калинова Е. Българо-югославските отношения. 1953–1963… С. 234–235.

345

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 163, 165.

346

Там же. А.е. 235. Л. 17–73.

347

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 166.

348

Там же. Л. 144–161.

349

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 167–168.

350

Там же. Л. 168–169.

351

Второ Народно събрание. Шеста редовна сесия. 1956 г. Стенографски дневници. София, 1956. С. 57, 59.

352

Аначков М. Георги Димитров между Сталин и Тито // Везни. Год XXIV. Врой 2/2014. С. 109.

353

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 217. Л. 28, 29.

354

Подробнее см.: Гибианский Л.Я. Венгерская революция 1956 г. и искушение «антисталинского сталинизма»: руководство Югославии между стремлениями к подрыву блокового гегемонизма Кремля и к сохранению коммунистического господства в Восточной Европе // Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущёвской оттепели, международных и межблоковых отношений / отв. ред. А.С. Стыкалин. М.; СПб., 2018. С. 68–91.

355

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 47. П. 211. Д. 7. Л. 23.

356

Григорова Ж. Балканската политика на социалистическа България. 1944–1970. София, 1985. С. 266; Калинова Е. България и съветско-югославско «сближаване». 1953–1958 // Spoljna politika Jugoslávie. 1950–1961. Zbornik radova. Beograd, 2008. С. 130–131.

357

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 47. П. 211. Д. 7. Л. 7.

358

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 269. Л. 35, 36.

359

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 269. Л. 32.

360

Подробнее см.: Наследники Коминтерна. Международные совещания представителей коммунистических и рабочих партий в Москве (ноябрь 1957 г.). Документы / гл. ред. Н.Г. Томилина; сост. Л.А. Величанская, А.С. Стыкалин. М., 2013.

361

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 332.

362

Наследники Коминтерна… С. 51.

363

Подробнее см.: Емельянов Ю.В. Хрущёв. Смутьян в Кремле. М., 2005. С. 152–153.

364

1 мая 1960 г. в воздушном пространстве СССР, в районе г. Свердловска был сбит самолет-разведчик Локхид У–2, пилотируемый летчиком Пауэрсом.

365

Баев И. Другата студена война. Съветско-китайският конфликт и Източна Европа. София, 2012. С. 94–95.

366

ЦПА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 437. Л. 4–5.

367

Там же. Л. 55.

368

Полный текст «письма семи» см.: Приложение 2 к настоящей монографии.

369

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 64. А.е. 277. Л. 2, 3.

370

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 445. Л. 3, 7, 8, 12, 70, 76.

371

Там же. Л. 76.

372

Там же. Л. 69–87.

373

Там же. Л. 70.

374

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 52. П. 228. Д. 6. Л. 23, 29; П. 230. Д. 29. Л. 72.

375

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 445. Л. 46, 77.

376

Там же. А.е. 448. Л. 59, 63–64.

377

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 478. Л. 40.

378

Там же. Л. 171–178, 250–253.

379

Подробнее см.: Мигев В. Отражението в България на политиката на Китайската комунистическа партия за «Големия скок» (1958–1960) // Минало. 2012. № 1. С. 75–79; Волокитина Т.В. Советская модель в Болгарии как социалистический модернизационный проект (1950-е — 1960-е годы) // Балканы знакомые и незнакомые: события, личности, нарративы. XVIII–XXI вв. / отв. ред. Т.В. Волокитина. М, 2022. С. 480–481.

380

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 478. Л. 78, 80.

381

XXII съезд КПСС. Стенографический отчет. Т. III. М., 1962. С. 276.

382

Подробнее см.: Ворачек Э. У истоков «Пражской весны» 1968 г. Чешские интеллектуалы в дискуссии о реформах: Зденек Млынарж, Радован Рихта, Иржи Пеликан, Ота Шик и другие // 1968 год. «Пражская весна»: 50 лет спустя. Очерки истории / отв. ред. Т.В. Волокитина. М., 2021. С. 15–21.

383

Чакъров К. Втория етаж. София, 1990. С. 118.

384

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 60. П. 255. Д.15. Л. 19–26.

385

Марчева И. Към историята на икономическата реформа в средата на 60-те години на XX век в България // Исторически преглед. 2012. Врой 1–2. С. 169–170.

386

Подробнее см.: Рыхловский Б. В борьбе шестидесятых // 1968 год. «Пражская весна»… С. 269–273.

387

Баева И. Криза в Източния блок — балканските измерения на 60-те години на ХХ век // Проблемът Изток-Запад. България и Балканите… С. 211–212.

388

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 606.

389

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 627. Л. 10, 17, 20, 24, 25, 29, 32.

390

Там же. Л. 41.

391

Там же. Л. 47–49; Баева И. Криза в Източния блок — балканските измерения… С. 212.

392

Подробнее см.: Афиани В.Ю., Илизаров С.С. «…Мы разгоним к чертовой матери Академию Наук» — заявил 11 июля 1964 г. первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущёв // Вопросы истории естествознания и техники. 1999. № 1. С. 167–173. (Идея оказалась живучей: еще свежа память о скандальной ситуации 2013 г., когда Дума обсуждала предложение, рожденное в недрах Министерства образования и науки, руководимого Д.В. Ливановым, о фактической ликвидации РАН путем превращения академии в общественно-государственную организацию. К настоящему времени процесс завершен: Академия наук «реформирована, обезоружена, превращена в клуб ученых». Реформа РАН стала синонимом развала отечественной науки. Подробнее см.: Наталья Веденеева. Реформа или уничтожение: как изменилась РАН за годы собственной перестройки. URL: https://www.mk.ru/ science/2023/09/27–reforma-ili-unichtoshenie-kak-izmenilas-ran-za-gody-sobstvennoy-perestroyki.html?ysclid=lz42nheli984303690) (дата обращения: 27.07.2024).

393

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 7–8. В наши дни подлинность истории «с обувью» ставится под сомнение, а обошедшее весь мир фото Хрущёва на трибуне ООН с ботинком в руке некоторыми фотографами-профессионалами признано фальсификацией (Смирнов Д. Стучал ли Хрущёв ботинком по трибуне ООН. 12 октября 2020 г. — юбилей у одного из главных политических мифов XX века. URL: kp.ru/ daily/217193.5/4302189.) В целом вопрос остается дискуссионным. Так, например, общепринятую точку зрения разделяет авторитетный американский исследователь, автор фундаментальной монографии о Хрущёве Уильям Таубман (Таубман У. Хрущёв… С. 700).

394

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 11.

395

Внеочередной XXI съезд Коммунистической партии Советского Союза. 27 января — 5 февраля 1959 г. Стенографический отчет. Т. I. М., 1959. С. 325.

396

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 9, 33.

397

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 33.

398

Подробнее см.: Лисовицкий В.Н. Евсей Либерман — идеолог «косыгинской» хозяйственной реформы // Историко-экономические исследования. 2016. Т. 17. № 3. С. 433–452; Лазарева Л.Н. Экономическая дискуссия 1962–1964 годов: выработка идеологии «косыгинской» хозяйственной реформы // Там же. С. 453–466.

399

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 33, 34.

400

Там же. Л. 34.

401

Там же. Л. 31.

402

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 43.

403

Там же. Л. 42, 43.

404

Волокитина ТВ. Экономическое развитие Болгарии в 60-е годы XX в. глазами советских дипломатов (по документам Архива внешней политики Российской Федерации) // Славяне и Россия: проблемы государственности на Балканах (конец XVIII–XXI вв.) / отв. ред. С.И. Данченко. М., 2020. С. 365–366.

405

Шестаков В.А. Реформа А.Н. Косыгина и административно-командная система СССР // Москва и Восточная Европа. Непростые 60-е… Экономика, политика, культура. Сб. статей / отв. ред. Т.В. Волокитина. М., 2013. С. 25–26.

406

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 631. Л. 38–39.

407

Чакъров К. Вторият етаж. София, 1990. С. 118.

408

Самари К. Про югославскую модель. Левая альтернатива югославской модели реального социализма // Научный альманах «Варианты». Социально-гуманитарные исследования. № 1. М., 2009. С. 71–76.

409

Марчева И. Политиката за стопанска модернизация в България по време на Студената война… С. 233; Баева И. Тодор Живков. София, 2006. С. 75.

410

Цит. по: Калинова Е., Баева И. Българските преходи. 1939–2010. София, 2010. С. 152.

411

Это повторяло советскую практику. По предложению Хрущёва после выставки ЭКСПО–58 в Брюсселе советские специалисты и организаторы производства систематически выезжали на Запад для ознакомления с передовыми технологиями с целью их последующего внедрения в Советском Союзе. Эти поездки в аппарате ЦК получили название «брюссельских семинаров» (Аджубей А. Те десять лет. М, 1989. С. 42).

412

Волокитина Т.В. «Братская помощь» в болгарской интерпретации // 1968 год. «Пражская весна»… С. 128.

413

Югославия в XX веке. Очерки политической истории… С. 685; Путятин В.С. Югославская модель социализма. Особая модель общественно-политического развития, появившаяся в 50-е гг. XX в. (URL: http://w.histrf.ru/article/show/iugoslavskaia_modiel_sotsializma).

414

Позиция журнала по актуальным вопросам марксистской теории проанализирована в: Бондарев Н.В. «Праксис» и «Антипраксис»: идеи югославских неомарксистов в странах народной демократии / Доклад на конференции «Страны социалистического содружества: сотрудничество в тени Большого Брата (1950–1970-е годы)» (Москва, Институт славяноведения РАН, 5–6 марта 2024 г.).

415

Баева И. 1968 година — повратна за Източна Европа // 1968 — четрдесет година после. 1968 — fourty years later. Зборник радова. Београд, 2006. С. 36.

416

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 58. А.е. 3. Л. 56.

417

Волокитина Т.В. «Братская помощь» в болгарской интерпретации… С. 140–141.

418

Цит. по: Калинова Е., Баева И. Българските преходи… С. 154–155.

419

Там же. С. 154.

420

АВП РФ. Ф. 074. Оп. 60. П. 255. Д. 15. Л. 19–26.

421

Это подтверждает интервью Живкова с крупнейшим британским медиамагнатом Робертом Максвеллом в начале 1980-х годов. В ответ на комплиментарное заявление журналиста, что его собеседник — «прирожденный» общественный и государственный деятель, партийный руководитель и революционер, Живков энергично отреагировал: «…Я претендую только на то, чтобы меня считали бизнесменом» (Социализм и мир неделимы. Ответы Тодора Живкова на вопросы президента англо-американской издательской фирмы Пергамон пресс Роберта Максвелла. София, 1982).

422

Марчева И. Опитите за икономически реформи в България през втората половина на XX в. // 120 години изпълнителна власт в България. Научна конференция, София, 6–7 юли 1999 година. София, 1999. С. 294.

423

Български конституции и конституционни проекти… С. 59.

424

Там же.

425

Калинова Е., Баева И. Българските преходи… С. 164.

426

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 58. А.е. 81. Л. 26.

427

Например, см.: Зудинов Ю.Ф. «Реальный социализм» в болгарском варианте: от «сталинизма» к «живковизму» (Социально-политические аспекты) // Болгария в XX веке. Очерки политической истории / отв. ред. Е.Л. Валева. М., 2003. С. 404–405; Волокитина Т.В. Болгария — «16-ая республика СССР»: замыслы и действительность. 1960-е годы // Новая и Новейшая история. 2012. № 6. С. 36–51; Стоянов Л., Лефтеров Ж. Политиката на БКП за превръщане на България в съветска република (от идейни постулати към практически действия) (част I, II) // История и съвременност. Нов български университет. Годишник на департамент «История». Т. 1, 2. София, 2006, 2010; Баева И., Калинова И. 16-а република ли? Изследвания и документа за българо-съветските отношения след Втората световна война. София, 2017 и др.

428

ЦДА. Ф. 1Б. Оп. 58. А.е. 89. Л. 25.

429

Там же. Л. 86.

430

Там же. Л. 24, 188.

431

Кузнечевский В.Д. Эволюция югославской концепции самоуправления. М., 1990. С. 12–13.

432

— Власть — общество — реформы. Центральная и Юго-Восточная Европа. Вторая половина XX века / отв. ред. Э.Г. Задорожнюк. М., 2006. С. 358–361.

433

Верт Н. Введение // История сталинского Гулага. Т. 1. Массовые репрессии в СССР. М, 2004. С. 74.

434

Орехов А.М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005. С. 70.

435

Там же. С. 72.

436

Орехов А.М. Советский Союз и Польша… С. 73, 75–76, 142–144.

437

СССР — Польша. Механизмы подчинения. 1944–1949. Сборник документов / под ред. Г. Бордюгова, Г. Матвеева, А. Косеского, А. Панковского. М., 1995. С. 274–275. О том, насколько советские официальные лица и многие польские коммунисты поддерживали стремление ограничить число евреев в структурах власти Польши, см.: Волобуев В.В. «Сионисты» и партия. О роли антисемитизма в борьбе группировок внутри Польской объединенной рабочей партии // Волобуев В.В. Польша в советском блоке: от «оттепели» к краху режима. М, 2018. С. 26–33; Zaremba М. Komunizm, legitymacja, nacjonalizm. Nacjonalistyczna legitymacja władzy komunistycznej w Polsce. Warszawa, 2001. S. 229–240; Орехов A.M. Указ. соч. С. 142–144.

438

В делегацию, кроме Раковского, входили: Р. Юрысь («Трыбуна люду»), А. Хайнич («Жиче Варшавы»), К. Вигура-Кобылецка («Глос працы»), М. Кета («Газета краковска»), Ю. Конецкий («Глос велькопольский»), Б. Костаркевич (председатель щецинского отделения ТПЖ).

439

Chajnicz A. Trzy zasady // Życie Warszawy. 23.05.1956. S. 3.

440

Волобуев В.В. Западные социал-демократы об Октябрьской революции в России (Интерпретация польских социологов в 1956 г.) // Революционная Россия 1917 года и польский вопрос: новые источники, новые взгляды / отв. ред. М. Волос, А.М. Орехов. М., 2009. С. 312–318.

441

Friszke A. Opozycja polityczna w PRL. 1945–1980. Londýn, 1980. S. 73–74.

442

Kozłowski K. Lechosław Gozdzik (1931–2008). Jego aktywność spoleczna w FSO na Źeraniu oraz w Świnoujściu // Przegląd Zachodniopomorski. T. XXIV (LIII). Rok 2009. Zeszyt 3. S. 110–111.

443

Eisler J. Poznański Czerwiec 1956. Uwarunkowania — Przebieg — Konsekwencje. Poznań 2007. S. 37.

444

Tymiński M. PZPR i przęedsiebiorstwo. Nadzór partyjny nad zakladami przemyslowymi 1956–1970. Warszawa, 2001. S. 208.

445

Friszke A. Op. cit. S. 78.

446

Kozłowski К. Op. cit. S. 113–116.

447

Ibid. S. 116–117.

448

Friszke A. Op. cit. S. 74; Kozłowski К. Op. cit. S. 111.

449

Borowska M., Balcerzak J, Gilejko L. Rady czy system rad? // Po prostu. № 1.06.01.1957.

450

Волобуев В.В. Проблема рабочего самоуправления в общественно-политической системе ПНР и рабочие выступления в 1956–1980 гг. // Волобуев В.В. Польша в советском блоке… С. 143–144; Friszke A. Op. cit. S. 78–79, 85.

451

Устав рабочих советов от 19.11.1956 // Сайт Сейма Республики Польша. URL: http://isap.sejm.gov.pl/DetailsServlet?id=WDU19560530238 (дата обращения: 19.04.2021).

452

О kierowniczej roli Związku Komunistów Jugosławii w budownictwie socjalistycznym. Artykuł E. Kardelija w „Prawdzie” // Życie Warszawy. 5.06.1956. S. 2–3.

453

Кандель П.Е. Югославское самоуправление и основные направления внешней политики СФРЮ (1949–1979). М., 1979. С. 29–36; Hajnicz A. Kto I jak kieruje fabryką, // Życie Warszawy, 5–6.06.1956. S. 3, 7.

454

Bolesta-Kukulka К. Gra о władzę a gospodarka. Polska 1944–1991. Warszawa, 1992. S. 94.

455

Podstawowa organizacja partyjna. Jej rola i zadania. Warszawa, 1969. S. 88.

456

Tymiński M. Op. cit. S. 194.

457

Gomułka W. Wezlowe problémy polityki partii // Trybuna ludu. 16.05.1957.

458

Kozłowski К. Op. cit. S. 116–117.

459

Ibid. S. 118–125.

460

Устав рабочих советов от 20.12.58 // Сайт правовых актов Сейма Республики Польша. URL: http://isap.sejm.gov.pl/DetailsServlet7icHWDU19580770397 (проверено: 20.04.21); Mazurek М. Przechytrzyć zegar fabryczny. Nadzór instytucjonalny i nieformalna kontrola społeczna w zakładach im. Róży Luksemburg w Warszawie w latach 1956–1961 // Robotnicy przemyslowi w realiach PRL / pod red. G. Miernika i S. Piątkowskiego. Radom; Starachowice, 2005.

461

Tymiński M. Op. cit. S. 204.

462

Волобуев В.В. Правый фланг оппозиции в Польше (1956–1980) // Волобуев В.В. Польша в советском блоке… С. 235–236.

463

Волобуев В.В. Рабочее самоуправление… С. 152, 154.

464

Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 5. Оп. 49. Д. 639. Л. 7.

465

См. наир.: Латыш М.В. «Пражская весна» 1968 г. и реакция Кремля. М., 1998; Průcha V. Hospodářské a sociální dějiny Československa v letech 1918–1992 (2.díl). Praha, 2009; Suk J. Veřejné záchodky ze zlata: konflikt mezi komunistickým utopismem a ekonomickou racionalitou v předsrpnovém Československu. Praha, 2016; Macháček M. Gustáv Husák. V zajetí moci. Praha, 2017; Джалилов Т.А. Подход Брежнева к решению назревающего Чехословацкого кризиса: к вопросу о советской модели руководства странами социалистического лагеря // Magistra vitae. 2018. № 1; Kaplan К. Kořeny Československé reformy. 1968. Brno, 2009; Rychlík J. Československo v období socialismu 1945–1989. Praha, 2020; Kovanda K. Zápas o podnikové rady pracujících, 1968–1969. Praha, 2014 и др.

466

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 111. Д. 212. Л. 38.

467

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 111.Д. 212.Л. 37.

468

Млынарж 3. Мороз ударил из Кремля: Воспоминания одного из лидеров Пражской весны 1968 г. (пер. с чеш.). М., 1992. С. 68–69.

469

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 111.Д. 531.Л. 15.

470

Průcha V. Hospodářské a sociální dějiny Československa… S.78

471

11 июля 1960 г., с принятием новой Конституции, также было изменено название страны с Чехословацкой республики (ЧСР — ČSR) на Чехословацкую социалистическую республику (ЧССР — ČSSR).

472

Dějiny Komunistické strany Československa. S. IV. 1969–1993. Praha, 2020.

473

См. подробнее: Rychlík J. Československo v období socialismu… S. 69.

474

Шик О. Весеннее возрождение — иллюзии и действительность. М., 1991. С. 166–168.

В сентябре 1962 г. в «Правде» была опубликована статья харьковского профессора Е.Г. Либермана «План. Прибыль. Премия», в которой предлагалось пересмотреть механизм хозрасчета, оставляя предприятию прибыль. На основе публикации в СССР развернулась экономическая дискуссия (прим, редколлегии).

475

См.: Průcha V. Hospodářské a sociální dějiny Československa… S. 142.

476

См.: Macháček M. Gustáv Husák… S. 214.

477

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 670. Л. 245–246.

478

В состав комиссии вошли крупные чехословацкие ученые, в том числе О. Шик, который в 1964 г. стал ее руководителем.

479

Kaplan К. Kořeny Československé reformy. 1968. Brno, 2009.

480

Подробнее см.: Джалилов ТА. К вопросу о влиянии советского фактора на чехословацкие события 1964–1967 годов // Новая и новейшая история. 2012. № 6. С. 52–64.

481

Suk J. Veřejné záchodky ze zlata…

482

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 670. Л. 138.

483

Шик О. Весеннее возрождение… С. 175.

484

Macháček M. Gustav Husák…

485

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 670. Л. 292.

486

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 363. Л. 190.

487

Джалилов Т.А. СССР и страны «народной демократии» в поисках новых форм организации мировой системы социализма: от роспуска Коминформа к реформе СЭВ. 1953–1964 гг. // Мировая система социализма и глобальная экономика в середине 1950-х — середине 1970-х годов. М., 2020.

488

Подробно об этом см.: Kovanda К. Zápas о podnikové rady pracujících, 1968–1969. Praha, 2014; Rychlík J. Československo v období socialismu…

489

Cm.: Suk J. Veřejné záchodky ze zlata…

490

Kovanda К. Zápas о podnikové rady pracujících…

491

Шик О. Весеннее возрождение… С. 191.

492

Rychlík J. Československo v období socialismu…

493

См.: Kovanda К. Zápas о podnikové rady pracujících…

494

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 778. Л. 78.

495

Там же. Д. 774. Л. 112.

496

Там же. Л. 114.

497

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 774. Л. 194.

498

Там же. Л. 115.

499

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 775. Л. 26.

500

Там же. Д. 674. Л. 189.

501

Там же. Д. 675. Л. 292.

502

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 675. Л. 13.

503

Там же. Л. 19.

504

Там же. Л. 214.

505

Там же. Л. 217.

506

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 675. Л. 299.

507

Там же. Д. 774. Л. 139.

508

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 675. Л. 295.

509

Там же. Д. 774. Л. 140.

510

Там же. Л. 141.

511

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 774. Л. 144.

512

Там же. Д. 675. Л. 128.

513

Послание главам государств (правительств) содержало предложение о заключении международного соглашения (договора) об отказе от применения силы при решении спорных территориальных проблем и пограничных споров (прим, редколлегии).

514

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 675. Л. 297.

515

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 775. Л. 158.

516

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 58. Д. 224. Л. 15.

517

Там же. Л. 18.

518

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 58. Д. 224. Л. 20, 30.

519

Dějiny Komunistické strany Československa. Sv. IV…

520

Suk J. Veřejné záchodky ze zlata…

521

Подлинная палитра мнений чехословацких экономистов и политиков была намного более разнообразной, однако мы рисуем картину, каковой она представлялась советскому руководству, на основании материалов, поступавших в ЦК КПСС из ЧССР.

522

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 860. Л. 102–103.

523

Там же. Д. 917.Л. 227.

524

Там же. Л. 229.

525

Джалилов Т.А. Подход Брежнева к решению назревающего Чехословацкого кризиса…

526

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 774. Л. 208.

527

См. например: Průcha V. Hospodářské a sociální dějiny Československa…; Kovanda K. Zápas o podnikové rady pracujících…

528

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 457. Л. 46.

529

Rychlík J. Československo v období socialismu…

530

Suk J. Veřejné záchodky ze zlata…

531

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 49. Д. 778. Л. 196.

532

Шик О. Весеннее возрождение… С. 220.

533

Подробно об этом см.: Kaplan К. Kořeny Československé reformy…

534

Цит. по: Латыш М.В. «Пражская весна»… С. 81–82.

535

Латыш М.В. «Пражская весна»… С. 54.

536

Гавел В. Сила бессильных. Минск, 1991. С. 117.

537

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 61. Д. 382. Л. 50.

538

Там же. Л. 101.

539

Kaplan К. Kořeny Československé reformy…

540

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 354. Л. 1.

541

Анализ реального положения в экономике ЧССР рассматриваемого периода см.: Průcha V. Hospodářské a sociální dějiny Československa…

542

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 353. Л. 197–198.

543

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 353. Л. 202.

544

Там же. Л. 121–123.

545

Dějiny Komunistické strany Československa. Sv. IV…

546

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 353. Л. 204.

547

Rychlík J. Československo v období socialismu…

548

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 62. Д. 369. Л. 1.

549

Kovanda K. Zápas o podnikové rady pracujících…; Macháček M. Gustáv Husák…

550

Липкин М.А. Совет экономической взаимопомощи: исторический опыт глобального мироустройства (1949–1979). М., 2019. С. 101–123.

551

Pavlovic М. Albanija Između Tita i Staljina // Balkan Posle Drugog Svetskog Rata. Beograd, 1996. S. 308.

552

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи. Београд, 1995. С. 58; Дедијер В. Јосип Броз Тито (Прилози за биографије). Скопје, 1977. С. 571.

553

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 59.

554

Там же. С. 57.

555

Васильева Н., Гаврилов В. Балканский тупик: Историческая судьба Югославии в XX веке. М, 2000. С. 227.

556

Архив Југославије (далее — АЈ). Ф. 507, IX, 1/ I. А.е. 142. Л. 1–3.

557

Дедијер В. Јосип Броз Тито… С. 582.

558

Там же. С. 583; Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 64.

559

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 67.

560

Димитров Георги. Дневник (9 март 1933 — 6 февруари 1949). С., 1997. С. 596;

Дедијер В. Јосип Броз Тито… С. 584.

561

Васильева Н., Гаврилов В. Балканский тупик… С. 229–230, 232; Димитров Георги. Дневник… С. 599.

562

Pavlovic М. Albanijaizmeđu Tita i Staljina…S. 312; Димитров Георги. Дневник… С. 599.

563

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 149.

564

Pavlovic М. Albanijaizmeđu Tita i Staljina… S. 313.

565

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 80–81.

566

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 81.

567

Позднее, в ноте от 21 июля 1948 г. МИД НРА объяснил принятие этих крайних мер угрозой независимости НРА со стороны Югославии (Borozan Đ. Albanija u Kampanji Kominforma protiv Jugoslavije 1948–1950 // Jugoslovensko-Sovjetski sukob 1948. Beograd, 1999. S. 55–56).

568

AJ. Ф. 507, IX, 1/1. A.e. 195. Л. 3–4; Дипломатског Архива Савезно Министарство Иностране Послове (далее — ДА СМИП) — СР Југославије, Политићка Архива. Ф. бр. 1 (Албаније). Л. 350–351.

569

Jugoslovensko-Albanski odnosi (Prema Beloj Knjizi Vlade FNRJ о Neprijatelskoj Politiki Vlade NR Albanije Prema Jugoslaviji) // Jugoslovenski Pregled (Beograd), 1961. Br. 4. S. 23.

570

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 85; АЈ. Ф. 507, IX, 1/ I. А.е. 194.

571

АЈ. Ф. 507, IX, 1/ I. А.е. 195. Л. 23–25; ДА СМИП, Политићка Архива. Ф. бр. 1. Л. 812–813.

572

История Албанской партии труда (издание второе, на русск. яз.). Тирана, 1982. С. 263. (Прим. редколлегии).

573

Borozan Đ. Albanija u Kampanji Kominforma protiv Jugoslavije… S. 55.

574

Prifti P. Confrontation in Kosovo. The Albanian-Serb Struggle 1969–1999. Boulder, 1999. P. 37.

575

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 89.

576

Borozan Đ. Albanija u Kampanji Kominforma protiv Jugoslavije… S. 56.

577

Коматина M. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 91–92.

578

Logoreci A. Albania: The Anabaptists of the European Communism // Problems of Communism. May-June 1967. P. 22–28.

579

Pano N. The People’s Republic of Albania. Baltimore, 1968. P. 89–90.

580

Коматина M. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 93.

581

Jugoslovensko-Albanski odnosi… S. 24.

582

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 94.

583

Величков И. Националните малцинства и външната политика на СФРЮ. София, 1979. С. 54.

584

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 94.

585

Дипломатически архив на Министерството на външните работи (далее — ДА МВнР). Оп. 1a-п. А.е. 48. Л. 232.

586

ДА МВнР. Оп. 1a-п. Ае. 52. Л. 109–112. Вестник «Зери и популит» (март 1950 г.) — «Беспрецедентный террор против албанского меньшинства накануне “выборов” в Югославии»; там же. Оп. 4-п. А.е. 41. Л. 8–9, 180–181. Вестник «Зери и популит» (3 декабря 1951 г.) — «Население Косово и Метохии под террором Тито»; (27 ноября 1952 г.) — «Денационализация и истребление албанского населения в Косово, Метохии и Македонии».

587

Logoreci A. Albania… S. 22–28.

588

Pavlowitch St. Tito’s Yugoslavia in The Fifties: From Balkan Stalinism To World — Be World Leadership // Balkan Posle Drugog Svetskog Rata. Beograd, 1996. S. 134.

589

ДА МВнР. Оп. 5–n. A.e. 54. Л. 106; Коматина M. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 97.

590

ДА МВнР. Оп. 5-п. А.е. 54. Л. 106–107.

591

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 97.

592

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 98.

593

Polio St., Puto A. The History of Albania (From it’s origins to the present day). London, 1981. P. 269.

594

Jelavich B. The Communist Regimes (1950–1980) // History of the Balkans (XX centure). Cambridge, 1983. Vol. II. P. 381.

595

ДА МВнР. Оп. 7-п. А.е. 104. Л. 88.

596

Коматина M. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 99–100.

597

Polio St., Puto A. The History of Albania… P. 269.

598

Ibid. P. 270.

599

Pano N. The People’s Republic of Albania… P. 119–120.

600

AJ. Ф. 507, IX, 1/I. А.е. 237. Л. 1–3.

601

Там же. Л. 1.

602

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 103.

603

АЈ. Ф. 507, IX, 1/I. А.е. 273. Л. 1–2.

604

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 103–104.

605

ДА МВнР. Оп. 8-п. А.е. 63. Л. 66.

606

Там же. Л. 66–67.

607

Там же. А.е. 95. Л. 335–337. Вестник „Зери и популит“ (23 ноября 1956 г.) — «По поводу речи Тито».

608

AJ. Ф. 507, IX, 1/1. А.е. 285. Л. 3.

609

Skakun М. Balkan i Velike Sile. Smederevo, 1986. S. 186.

610

AJ. Ф. 507, IX, 1/1. A.e. 312. Л. 1–2.

611

Ibidem.

612

Pano N. Albania: The Last Bastion of Stalinism // East Central Europe (Yesterday, Today, Tomorrow). Stanford, 1982. P. 198.

613

ДА МВнР. Оп. 13–n. A.e. 57. Л. 2–3.

614

Коматина М. Енвер Хоџа и Југословенско-албански односи… С. 106.

615

Тиранская городская партийная конференция (апрель 1956 г.) характеризуется в официальной «Истории Албанской партии труда» как попытка осуществить «ревизионистский заговор», утвердить антимарксистскую платформу. Из-за пассивного поведения представителя ЦК Бекира Балуку на конференцию был вынужден прибыть Э. Ходжа, которому удалось переломить настроения делегатов (История Албанской партии труда (издание второе, на русск. яз.). Тирана, 1982. С. 332–333). (Прим, редколлегии).

616

Pijáku Р. Nasilje nad Albanskom Revolucijom. Beograd, 1984. S. 136.

617

ДА МВнР. Оп. 13-п. А.е. 57. Л. 16.

618

Pijáku Р. Nasilje nad Albanskom Revolucijom… S. 136–153.

619

Pijáku Р. Nasilje nad Albanskom Revolucijom… S. 150–153.

620

AJ. Ф. 507, IX, 1/1. A.e. 312. Л. 2.

621

Polio St., Puto A. The History of Albania… P. 270.

622

ДА МВнР. Оп. 14-п. A.e. 85. Л. 5.

623

Skendi St. Albania // Kertesz St. East Central Europe and the World: Developments in the Post-Stalin Era. Notre Dame (Ind.), 1962. P. 221.

624

Pano N. The People’s Republic of Albania… P. 129–130.

625

Skendi St. Albania… P. 222.

626

Polio St., Puto A. The History of Albania… P. 271.

627

Pano N. The People’s Republic of Albania… P. 134.

628

Logoreci A. Albania… S. 22–28.

629

ДА МВнР. Оп. 16. Ае. 146. Л. 78–84. Вестник „Зери и популит“ (3 октября 1959 г.) — «Верные последователи сербских королей в Косово».

630

Драганов Д. Комунистическото движение след Втората световна война (Курс лекции). София, 1990. С. 151.

631

Там же. С. 150.

632

Polio St., Puto A. The History of Albania… P. 272–273.

633

Jugoslovensko-Albanski odnosi… S. 26.

634

ДА МВнР. Оп. 10-п. А.е. 1378. Л. 4–5.

635

AJ. Ф. 507, IX, 1/1. А.е. 336. Л. 1–2.

636

ДА МВнР. Оп. 3 ш. А.е. 451. Л. 96; Jugoslovensko-Albanski odnosi… S. 21–26.

637

Лалков М. Югославия (1918–1992). Драматичният път на една държавна идея. София, 1999. С. 210.

638

Лалков М. Югославия (1918–1992)… С. 211.

639

Pano N. The People’s Republic of Albania… P. 142–143.

640

Jelavich B. The communist regimes (1950–1980)… P. 382.

641

Централен държавен архив на Република България. Ф. 259. Оп. 20. А.е. 192.

Л. 198.

642

См.: Кимура К. Стыкалин А.С. Венгерско-югославские отношения на рубеже 1940–1950-х гг.: от примирения недавних врагов к межгосударственному конфликту // Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока, 1946–1953 гг. Очерки истории / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2017. С. 214–269.

643

См. также: Кимура К «Дело Райка» в контексте венгерско-югославских отношений // Славяноведение. 2012. № 1. С. 3–15; Стыкалин А.С., Кимура К, Якименко О. Дело Райка 1949 г.: взгляд из Югославии // Уроки истории XX века. 2014. Электронный ресурс. URL: http://urokiistorii.ru/node/52183 (дата обращения: 14.08.2019).

644

О процесс нормализации двусторонних советско-югославских отношений подробнее см.: Едемский А.Б. От конфликта к нормализации. Советско-югославские отношения в 1953–1956 годах. М., 2008.

645

Югославия в XX веке: Очерки политической истории / отв. ред. К.В. Никифоров. М, 2011. С. 661–662.

646

Там же. С. 663.

647

Там же. С. 662.

648

Речь идет в том числе о деятельности группы югославских коминформовских политэмигрантов в СССР и странах «народной демократии». Югославские политэмигранты активно проводили антититовскую кампанию, которую направлял СССР. Их активность продолжалась до сентября 1954 г., когда Хрущёв отправил всем руководителям стран «народной демократии» указание о прекращении деятельности югославских политэмигрантов в их странах. Подробнее см.: Аникеев А.С. Югославская политэмиграция в советских планах свержения И.Б. Тито // Славяноведение. 2016. № 5. С. 31–42; Кимура К. Четыре совещания югославской политэмиграции в СССР и странах «народной демократии» и их роль в антититовской кампании в 1948–1954 гг. // Вместе в столетии конфликтов. Россия и Сербия в XX веке / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2016. С. 324–348.

649

Югославия в XX веке… С. 662.

650

Подробнее см.: Едемский А.Б. От конфликта к нормализации… С. 289–351.

651

Arhiv Jugoslavije (AJ). Kabinet Predsednika Republike (далее — KPR) 1–1/ 982.

L. 18. T. 9.

652

Едемский А.Б. От конфликта к нормализации… С. 572–573.

653

Diplomatski arhiv Ministarstva spoljnih poslova Republike Srbije. Politická arhiva (далее — DA MSP RS. PA). Poverljivo. 1955. Fascikla 36. Broj 16616.

654

AJ. F. 837 (KPR). I–3-а/ 72–1, Madarska; DA MSP RS. PA. pov. 1953. F. 51. Br. 412119 (s–4). Из литературы о положении на югославско-венгерской границе в 1949–1953 гг. см.: Хорняк А. Венгеро-югославская пограничная полоса в годы разрыва И.В. Сталина и И. Броза Тито // Россия и Венгрия на перекрестках европейской истории. Вып. II. Ставрополь, 2016. С. 209–222.

655

Kovačević К. Obnova Jugoslovensko-mađarskih odnosa 1953–1954 // Spoljna Politika Jugoslavije 1950–1961. Zbornik radova / Urednik. S. Selinić. Beograd, 2008. C. 177.

656

AJ. F. 837 (KPR). I–3–c, Mađarska.

657

KovačevićK. Obnavlanje Jugoslovensko-Mađarskih odnasa 1953–1954 // Spoljena Politika Jugoslavije 1950–1961 / odv. urednik Mr. S. Selinić. Beograd, 2008. С. 177.

658

Yugoslav-Hungarian relations 1953–1956. C. 141 // dr. Ljubodrag Dimie, Miladin Milosevic i dr. Velike sile i male drzave u Hladnom ratu 1945–1955. Slučaj Jugoslavije. Beograd, 2005. C. 140–158.

659

Примерно в это же время была приостановлена деятельность югославских эмигрантских организаций в Советском Союзе (См. Едемский А.Б. От конфликта к нормализации… 304, 306).

660

DA MSP RS. PA. pov. 1954. F. 51. Br. 414101 (s–7).

661

В документе точная дата не указана.

662

DA MSP RS. PA. pov. 1954. F. 51. Br. 414109 (s–3).

663

Тито уже в июле 1956 г. в одном из своих публичных выступлений потребовал от венгерского руководства внесения ясности в «дело Райка».

664

См. подробнее: Кимура К. К вопросу о влиянии югославского фактора в Венгрии. Нормализация югославско-венгерских отношений (июль — октябрь 1956 г.) // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2020. С. 121–140.

665

См.: Стыкалин А.С. Прерванная революция: Венгерский кризис 1956 года и политика Москвы. М., 2003. С. 69–70.

666

Надо иметь в виду, что издававшаяся в Нови-Саде для воеводинских венгров ежедневная газета на венгерском языке Magyar Szó («Венгерское слово»), излагавшая официальный югославский взгляд как на происходившее в Венгрии, так и на причины трудностей в югославско-венгерских отношениях, переправлялась в Венгрию по разным каналам, распространялась югославскими дипломатами и имела огромный спрос.

667

Dokumentumok: Andropov és Gero két beszélgetése 1956 júliusában / Ed. V. Szereda, I. Vida // Tekintet. Budapest, 1994. №. 3–4. 137–140. old.

668

Литературный критик Иштван Кирай в беседе с советским дипломатом В.А. Крючковым (будущим председателем КГБ) 12 июля заметил, что «идут разговоры о создании в Венгрии подлинно национальной коммунистической партии по примеру Союза коммунистов Югославии, в котором очень многие видят блестящий пример партии, смело отстаивающей национальные интересы своего народа. Эти люди на одну линию с Тито ставят И. Надя, которого, как и первого, считают подлинным выразителем чаяний народа» (Советский Союз и венгерский кризис 1956 г. Документы / ред. Е.Д. Орехова, В.Т. Середа, А.С. Стыкалин. М., 1998. С. 148–149). См. также: Кимура К., Стыкалин А.С. Югославский социализм: взгляд из Венгрии (1956 г.) // Славяне и Россия: проблемы государственности на Балканах (конец XVIII–XXI вв.) / отв. ред. С.И. Данченко. М., 2020. С. 390–409.

669

Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 3. Оп. 14. Д. 37. Л. 23. В информации ЦК КПСС, разосланной низовым парторганизациям КПСС для ознакомления, также отмечалось, что «у югославских товарищей есть еще иное, чем у нашей марксистско-ленинской партии, понимание некоторых важных принципиальных вопросов».

670

См.: «Есть один путь к социализму, но могут быть разные методы, разные формы». Записки Н.С. Хрущёва в Президиум ЦК КПСС по итогам встреч с И. Броз Тито // Источник. 2003. № 6. См. также: РГАНИ. Ф. 5. Оп. 28. Д. 403. Л. 2–18.

671

В посольстве СССР существовало мнение, что «среди работников югославской миссии в Будапеште имеются лица, не только сохранившие неприязнь к СССР, но пытающиеся предпринять действия, которые носят явно враждебный характер в отношении Советского Союза» и направлены на ограничение советского влияния (Архив внешней политики РФ (далее — АВП РФ). Ф. 077. Оп. 37. П. 191. Д. 39. Л. 75). Далее обращалось внимание на враждебные выпады некоторых югославских дипломатов в адрес действующего венгерского правительства: «Имеющиеся факты свидетельствуют о том, что многие работники югославской миссии в Будапеште настроены резко антивенгерски, тем самым по существу не отражая в своей деятельности официальной линии своего правительства»; ответственность за трудности, возникающие в ходе нормализации, они всецело возлагают на венгерскую сторону, которая длительное время не решалась открыто признать допущенные ошибки (Там же. Л. 77).

672

С конца июня, после дискуссии о печати в Кружке Петёфи выступления югославской прессы в поддержку венгерской оппозиции, против мер по борьбе с ней резко активизировались. В ответ на соответствующие упреки со стороны МИД Венгрии югославские дипломаты замечали, что оценки, фигурирующие в этих статьях, выражают мнение отдельных журналистов и не более того. Обо всем этом говорится в записке посольства СССР в Венгрии от 23 августа 1956 г. под красноречивым названием «О деятельности работников югославской миссии в Будапеште, мешающей нормализации венгеро-югославских отношений» (АВП РФ. Ф. 077. Оп. 37. П. 191. Д. 39. Л. 74–81).

673

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года… С. 211.

674

См.: Кимура К, Стыкалин А.С. Югославский социализм: взгляд из Венгрии (1956 г.)…

675

Советский Союз и венгерский кризис 1956 года… С. 143–147.

676

Приняв в Москве Ракоши, Ворошилов в записке в Президиум ЦК КПСС от 26 июня по итогам беседы заметил: что касается нормализации отношений с Югославией, то т. Ракоши, кажется, еще «не сбросил с себя груз прошлого», «у него еще много настороженности и неуверенности» (Советский Союз и венгерский кризис 1956 года… С. 97–99).

677

Там же. С. 89–92.

678

См. подробнее: Кимура К. К вопросу о влиянии югославского фактора в Венгрии. Нормализация югославско-венгерских отношений… С. 134–138.

679

Соглашение об урегулировании взаимных экономических претензий (в том числе в связи с приостановкой в 1949 г. выплаты Венгрией репараций) было подписано в конце мая 1956 г. после длительных и непростых переговоров. Уже в 1954–1955 гг. были освобождены и амнистированы находившиеся в венгерских тюрьмах югославские граждане, а также граждане Венгрии, осужденные за деятельность в пользу режима Тито.

680

Top secret. Magyar-jugoszláv kapcsolatok 1956. Dokumentumok. Bp., 1995. 141–142. old.

681

Министр обороны ФНРЮ И. Гошняк говорил советскому послу Н.П. Фирюбину в Белграде на приеме по случаю государственного праздника в конце ноября 1956 г. о том, что югославские войска уже находились в состоянии боеготовности вблизи границы, и если бы не наступательная операция Советской Армии, сами выступили бы против венгерской реакции (АВП РФ. Ф. 077. Оп. 37. П. 191. Д. 39. Л. 105). Обеспокоенность происходящим в Венгрии, где ситуация вышла из-под контроля коммунистического руководства, нашла отражение и в трактовках югославской прессы, в том числе в статьях на страницах газеты «Борба» известного сербского писателя Д. Чосича, командированного в Венгрию по инициативе самого Тито для ознакомления с положением дел и его освещения.

682

«В связи с создавшимся положением в Венгрии мы хотели бы иметь встречу с Вами инкогнито вечером первого ноября или утром второго ноября. Мы согласны прибыть для этой цели в Белград или другой пункт югославской или советской территории по Вашему выбору. Наша делегация прибудет в составе тт. Хрущёва и Маленкова. Ждем ответа через т. Фирюбина. Н. Хрущёв» (Постановление Президиума ЦК КПСС от 31 октября о проведении переговоров с Тито и соответствующую телеграмму в Белград см.: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 2. С. 475–476. См. также: Советский Союз и венгерский кризис 1956 г… С. 484).

683

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 475. Л. 61–74.

684

Таким образом, Янош Кадар, возглавивший в ноябре 1956 г. воссозданную венгерскую партию (ВСРП) и правительство, приведенное к власти при прямой советской военной помощи, был до известной степени югославской креатурой, с которой в Белграде связывали определенные политические надежды, на первых порах не оправдавшиеся.

685

Неаутентичная запись брионской встречи, подготовленная присутствовавшим на ней послом ФНРЮ в СССР В. Мичуновичем для публикации в его книге 1970-х годов «Московские годы, 1956–1958», была опубликована и в переводе на русский язык (Советский Союз и венгерский кризис 1956 г… С. 524–533; оригинал на хорватском яз.: Mićunović V. Moskovske godine. 1956/1958. Zagreb, 1977). Эта версия, подготовленная к публикации с учетом югославской политической конъюнктуры 1970-х годов, имеет целый ряд текстуальных отличий от памятной записки, созданной тем же Мичуновичем 6 ноября для руководства Югославии по свежим следам беседы (Опубл.: Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том 1. М., 2014. С. 269–277). Обстоятельный анализ хода и договоренностей брионской встречи на основе архивных первоисточников см.: Едемский А.Б. По следам секретных консультаций на Брионах 2–3 ноября 1956 г. // Славянский альманах. 2010. М., 2011. С. 462–488; он же. Был ли тайный сговор на Брионах накануне второй советской интервенции в Венгрии? (Советско-югославские консультации 2–3 ноября 1956 г.) // Славянство, растворенное в крови… В честь 80-летия со дня рождения В.К. Волкова (1930–2005). М., 2010. Из литературы по теме см. также: Гибианский Л.Я. Н.С. Хрущёв, И. Броз Тито и венгерский кризис 1956 года // Новая и Новейшая история. 1999. № 1.

686

Magyar-Jugoszláv kapcsolatok 1956. Dokumentumok. Bp., 1995. 204–210. old.

687

См. редакционную статью «Правды» от 23 ноября 1956 г. «За дальнейшее сплочение сил социализма на основе марксистско-ленинских принципов». Позднее, 4 апреля 1958 г., на приеме при посещении Венгрии Хрущёв следующим образом прокомментировал выступление Тито в Пуле: «Я думаю, что югославские товарищи в тот момент, который потряс социалистические страны, видимо, решили выступить и увлечь рабочий класс социалистических стран на так называемый югославский путь. Чем кончилось это, вы знаете» (РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 475. Л. 61–74).

688

См. подробнее: Стыкалин А. С. Советско-югославская полемика вокруг судьбы «группы И. Надя» и позиция румынского руководства (ноябрь — декабрь 1956 года) // Славяноведение, 2000. № 1. С. 70–81.

689

Mićunović V. Moskovske godine 1956/1958. Beograd, 1984. S. 204–208.

690

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 198. Л. 103–104.

691

Magyar Országos Levéltár (далее — MOL). XIX-J-l-jl945–64Szovjet26–at8d001421–8–64.

692

Письмо ЦК СКЮ в адрес ЦК КПСС от 3 декабря 1956 г. см.: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года… С. 730–737. Ответное письмо от 10 января 1957 г. см.: Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии… Т. 1. С. 703–711. Новое письмо ЦК СКЮ от 7 февраля 1957 г. (РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Д. 84) осталось без ответа.

693

Румянцев А. Социалистическая действительность и «теории» тов. Э. Карделя // Коммунист. 1956. № 18.

694

См. соответствующие документы в: Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии… Т. 1. В реальности, однако, политические осложнения не могли не сказаться на экономических связях, что проявилось в отсрочке предоставления Югославии выгодных кредитов и отказе от обещанной помощи в строительстве алюминиевого завода.

695

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 102. Уже в начале декабря 1956 г. письмо такого содержания было направлено чехословацкому лидеру А. Новотному.

696

Там же. Ф. 5. Оп. 28.Д. 405.Л. 104, 154.

697

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 28. Д. 405. Л. 94.

698

Там же. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 132. Второе лицо кадаровского правительства Ф. Мюнних, не только имевший некоторый опыт пребывания в Югославии в качестве посла, но и обладавший среди ракошистов репутацией проюгославского деятеля, встречаясь с советскими дипломатами, то и дело напоминал им о том же самом и примерно в тех же выражениях, когда разговор заходил о югославском пути к социализму (АВП РФ. Ф. 077. Оп. 38. П. 192. Д. 035. Л.ЗО).

699

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 173. Л. 35–36; Оп. 14. Д. 96. Л. 25–28.

700

Советский премьер выражал неудовольствие тем, что некоторые югославские деятели «считали возможным, закрывая глаза на разгул фашистского террора, свирепствовавший в Венгрии», «рассуждать о “революционном характере” этих событий и поддерживать Надя». Правда, в том же выступлении была заявлена готовность приложить с советской стороны все необходимые усилия для преодоления имеющихся расхождений с ФНРЮ. (См.: Правда. 1957. 28 марта.) Тем не менее посол ФНРЮ Мичунович в знак протеста воздержался от посещения кремлевского приема по случаю приезда венгерской делегации (MićunovićV. Tito kovete voltám. Moszkva 1956–1958. Bp, 1990. 214–217. old.).

701

Правда. 1957. 19 апреля.

702

H.C. Хрущёв о советско-югославских отношениях и роли прессы и журналистского сообщества в их налаживании (май 1957 г). Запись беседы Н.С. Хрущёва с делегацией югославских журналистов / Вступительная статья, публикация и примечания А.С. Стыкалина // Из истории Сербии и русско-сербских связей. 1812–1912–2012 / отв. ред. К.В. Никифоров. М, 2014. С. 419–468.

703

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. М., 2003. С. 256.

704

Там же. Т. 2. Постановления. 1954–1958. М., 2006. С. 673.

705

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 131. Л. 2–3, 37–41.

706

Всесилие югославской агентуры, своими сетями опутавшей всю Венгрию, — таково было общее место в жалобах советским дипломатам функционеров режима Ракоши, оставшихся не у дел после событий 1956 г., но при этом продолжавших поддерживать связи с советским посольством и пытавшихся формировать у советских дипломатов мнение о режиме Кадара как о «правоуклонистском», находившемся якобы под большим югославским влиянием.

707

АВП РФ. Ф. 077. Оп. 38. П. 192. Д. 036. Т. 2. Л. 193. Посольство ФНРЮ организовало прием для редакторов венгерских газет, на котором отвергло обвинения в связях с Надем, высказалось в поддержку Кадара. Документы свидетельствуют и о попытке югославов прибегнуть к посредничеству чехословацкой дипломатии в Будапеште, чтобы через руководство Чехословакии донести до Москвы мнение о нецелесообразности процесса по делу Надя (Там же. Л. 173–174).

708

АВП РФ. Ф. 077. Оп. 38. П. 192. Д. 035. Л. 54. Это находило понимание кадаровского руководства. Как свидетельствуют приведенные в этом деле материалы посольства СССР в Венгрии, среди венгерских партийно-государственных аппаратчиков в этот период существовала реальная обеспокоенность в связи с возможным советско-югославским разрывом, который считали крайне нежелательным в силу тех последствий, которые он мог повлечь за собой для Венгрии.

709

Хрущёв, очевидно, имел в виду поддержку премьер-министром Имре Надем многих требований восставших в конце октября 1956 г. и его обращение в начале ноября 1956 г. в ООН с призывом о помощи в защите венгерского суверенитета перед лицом советского военного вмешательства.

710

Речь идет о том, что югославские оценки истоков венгерских событий, выраженные, в частности, в речи Тито в Пуле и выступлении Карделя в Скупщине, не были поддержаны руководством других компартий.

711

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 1–8.

712

Подробнее см.: Стыкалин А. С. К истории решения одной международной гуманитарной проблемы. Венгерские беженцы и мировое сообщество. 1956–1957 // Миграция и эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы в XVIIIXX вв. / отв. ред. Т.А. Покивайлова. СПб., 2011. С. 273–322.

713

Речь идет о колебаниях Белграда между стремлением использовать кризис, возникший в советской сфере влияния, в интересах повышения международного престижа независимого югославского пути к социализму (и соответственно, режима Тито), а с другой стороны, опасениями полного краха коммунистической власти в соседней Венгрии (Гибианскии. Л.Я. Венгерская революция 1956 г. и искушение «антисталинского сталинизма»: руководство Югославии между стремлениями к подрыву блокового гегемонизма Кремля и к сохранению коммунистического господства в Восточной Европе // Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущевской оттепели, международных и межблоковых отношений / отв. ред. А.С. Стыкалин. М, 2018).

714

Из окружения Кадара к советским дипломатам поступала информация, что симпатии к Югославии начинают остывать в силу непоследовательности ее политики, хотя в Венгрии по-прежнему популярны идеи национального коммунизма и нейтралитета и очень сильны антисоветские настроения (АВП РФ. 077. Оп. 38. П. 192. Д. 035. Л. 185, 195). Что же касается поддерживавших связи с советским посольством «ультралевых», т. е. людей команды Ракоши, сталинистов, не включенных в команду Кадара и недовольных тем, что их оставили не у дел, то они были настроены настолько антиюгославски, что были склонны переносить свои упреки и на КПСС и видеть одну из главных причин переживаемых трудностей в советском курсе на сближение с Югославией, восторжествовавшем в 1955 г. Дело доходило до того, что Тито подозревали в том, что он специально задержал в октябре 1956 г. Герё в Югославии, чтобы не дать ему подготовиться к отпору «контрреволюции».

715

Совещание было призвано консолидировать мировое коммунистическое движение, перенесшее в 1956 г. два сильнейших потрясения — разоблачение Сталина и его политической практики на XX съезде КПСС (14–25 февраля 1956 г.) и подавление Советским Союзом в ноябре 1956 г. венгерского восстания, негативно воспринятое общественным мнением на Западе и повлекшее за собой массовый выход из компартий, отход от СССР многих прежних его симпатизантов, не в последнюю очередь из среды интеллигенции левого толка (См.: Международные совещания представителей коммунистических и рабочих партий в Москве (ноябрь 1957 г.). М, 2013).

716

Краткое информационное сообщение о встрече было опубликовано 4 августа 1957 г. в «Правде». Как рассказывал Хрущёв в апреле 1958 г. на приеме в Венгрии о содержании этой встречи, советская делегация выразила несогласие с югославской политикой в венгерском вопросе. Заверив югославов в незаинтересованности в конфронтации, он заметил в то же время, что «ни одно их выступление против социалистического лагеря мы не оставим без внимания. Вот какое положение» (РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 475. Л. 61–74; Едемский А.Б. О фиксации договоренностей советско-югославской встречи в Румынии 1–2 августа 1957 г. // Международные отношения в XX веке. Сборник научных статей. Вып. 5 / под ред. проф. В.Т. Юнгблюда. Киров, 2016. С. 228–249).

717

См. соответствующую записку зав. новым, созданным в 1957 г. отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран Ю.В. Андропова от 29 августа (РГАНИ. Ф. 89. Оп. 45. Док. 75. Л. 1–2). Как отмечалось в ней, «проведение суда над Надем перед предстоящим совещанием представителей коммунистических и рабочих партий, включая СКЮ, может отрицательно повлиять на позицию югославских товарищей в смысле их участия в указанном совещании». Вообще было сочтено нецелесообразным будоражить перед совещанием мировое общественное мнение, учитывая также, что в руководствах ряда компартий (польской, отчасти итальянской) существовала особая позиция в вопросе о целесообразности проведения суда над И. Надем.

718

Как раз в сентябре 1957 г. при открытии новой сессии Генассамблеи ООН ее вниманию был представлен обширный доклад созданной в начале января 1957 г. специальной комиссии ООН по Венгрии, возымевший большой международный резонанс.

719

См. подробно: Стыкалин А. С. Советско-югославская полемика вокруг судьбы «группы И. Надя» и позиция румынского руководства (ноябрь — декабрь 1956 года).

720

Документы свидетельствуют о готовности венгров прибегнуть при необходимости к весьма жёсткой обвинительной риторике. В информационной записке за подписью Я. Кадара, переданной в Москву в связи с началом подготовки судебного процесса по делу Надя, указывалось на существование в его деле «югославского следа»: «Югославы задолго до октября 1956 года готовили насильственное свержение венгерского правительства и руководства партии. Доказано, что югославы руководили группой И. Надя и направляли ее деятельность, используя методы нелегальной подпольной работы по организации антиправительственного заговора. Югославы только тогда прекратили свои попытки привести группу Надя к власти, когда они увидели, что их подрывная работа развязала контрреволюцию, дальнейшее развитие которой угрожало им самим» (АВП РФ. Ф. 059. Оп. 38. П. 16. Д. 68. Л. 23–28). Тем не менее в обвинительном заключении предполагалось обойти вопрос о югославском участии в венгерских событиях, в то же время информировав руководство ФНРЮ отдельным письмом о югославских аспектах дела. (См. также: Мусатов В.Л. Второе «освобождение» Восточной Европы. М., 2016. С. 269–270).

721

См.: Стыкалин А.С. Секретная миссия Ю.В. Андропова и Б.Н. Пономарёва в Белград в октябре 1957 г. (к истории подготовки большого московского совещания компартий) // Славянский альманах. 2015. № 3–4. М., 2015.

722

Дабы не мозолить в Москве глаза коммунистам других стран, Э. Кар дель и В. Влахович отправились в эти дни в Ясную Поляну почтить память Л.Н. Толстого.

723

Подробнее см.: Стыкалим А.С. Большие московские совещания компартий в ноябре 1957 г. и Союз коммунистов Югославии // Из истории Сербии и русско-сербских связей. 1812–1912–2012 / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2014. С. 265–311.

724

См.: Стыкалин А.С. «Дело Имре Надя» в контексте советско-югославских и венгерско-югославских отношений 1950-х годов // Славяне и Россия в системе международных отношений / отв. ред. С.И. Данченко. М., 2017. С. 275–295.

725

Анализ полученного в ЦК КПСС проекта программы СКЮ, давший основания считать ее ревизионистской, содержится в информационном письме для братских партий в связи с VII съездом СКЮ, утвержденном 5 апреля на заседании Президиума ЦК КПСС, а также в подготовленном для партактива кратком обзоре «О проекте программы СКЮ» (разослано в соответствии с постановлением Президиума ЦК КПСС от 8 апреля). (См.: Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том первый. 1946–1964. Приложение. С. 743–745, 747–761. См. там же советско-югославскую переписку в связи с принятием новой программы СКЮ. С. 740–742, 759–761, 762–768.) Особенно раздражал официальную Москву внешнеполитический раздел программы, где с позиций внеблоковой политики подвергались критике и фактически ставились на одну доску противостоящие друг другу военные блоки, возглавляемые СССР и США.

726

Посла Н.П. Фирюбина в Белграде к этому времени сменил И.К. Замчевский. Прецедент для советской стороны имелся: делегация СКЮ не приехала на XX съезд КПСС, и посол ФНРЮ Д. Видич присутствовал на нем в качестве наблюдателя.

727

С программной статьи «Женьминь жибао» «Современный ревизионизм должен быть осужден!», перепечатанной 6 мая 1958 г. в «Правде», и началась кампания критики югославского ревизионизма в масштабе всего мирового коммунистического движения.

728

Важнейшие установочные статьи из органов прессы социалистических стран перепечатывались и в «Правде». Кроме вышеупомянутой статьи из «Женьминь жибао» 8 мая «Правда» перепечатала статью из органа КПЧ «Руде право» под названием «Взгляды, несовместимые с марксизмом-ленинизмом». За ней последовали перепечатки статей из коммунистической прессы других стран восточного блока, включая Венгрию. От критики установок СКЮ не воздержались и идеологи ПОРП, на ноябрьских совещаниях в Москве по многим пунктам занявшие особую позицию, перекликавшуюся с линией СКЮ (См.: Стыкалин А.С. Закулисами юбилейных торжеств (Московские совещания компартий в ноябре 1957 г. и участие в них польской делегации) // Российско-польский исторический альманах. Вып. III. Ставрополь-Волгоград-Москва, 2008. С. 62–99). О кампании критики югославского ревизионизма, проходившей в рамках всего советского блока, см. подробнее: Селиванов И.Н. На новом витке борьбы против югославского «ревизионизма». Реакция партийной печати социалистических стран Восточной Европы на решения VII съезда Союза коммунистов Югославии (1958 г.) // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона… С. 161–187.

729

Закрытое письмо ЦК КПСС партийным организациям о советско-югославских отношениях (май 1958 г.) РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 207. Л. 75; Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии… Т. 1. С. 776. См. также: Стыкалин А.С. «Наша критика не должна вылиться в крикливую перепалку». Почему разоблачение югославского «ревизионизма» в советской прессе конца 1950-х годов не достигло остроты сталинских пропагандистских кампаний // Славяне и Россия. Славянские и балканские народы в периодической печати. К 90-летию со дня рождения А.А. Улуняна (отв. ред. С.И. Данченко). М., 2014. С. 361–381.

730

В записи заседания Президиума ЦК КПСС от 24 апреля 1958 г. нашли отражение следующие установки КПСС, относящиеся к критике новой программы СКЮ: «критика настоящая, тон товарищеский, лиц не затрагивать» (Президиум ЦК КПСС. Т. 1. М., 2003. С. 306).

731

РГАНИ. Ф. 2. Оп.1. Д. 318. Л. 31–36.

732

О деятельности Имре Надя в условиях венгерской революции 1956 г. и о последующей подготовке судебного процесса по его делу см.: Райнер Янош М. Имре Надь, премьер-министр венгерской революции 1956 года. Политическая биография. М., 2003.

733

В официально обнародованном заявлении специального комитета ООН, занимавшегося изучением венгерского вопроса, было выражено сожаление и возмущение в связи с трагическим событием, когда «люди, символизирующие надежду нации на свободу от иностранного господства, были тайно умерщвлены при обстоятельствах, требующих разоблачения, в нарушении торжественного обещания, что им не будет нанесен никакой ущерб, и вопреки суждению и мнению ООН» (АВП РФ. Фонд международных организаций. Оп. 4. П. 60. Д. 23. Л. 21–23).

734

Запись беседы с Г. Поллитом от 21 июля 1958 г. опубл, в: Компартия Великобритании и венгерский кризис 1956 года. Документы из фондов ЦХСД / Публикацию подготовили Е.Д. Орехова и В.Т. Середа // Исторический архив. 1995. № 1. С. 46.

735

Только опубликованные в начале 2000-х годов документы Президиума ЦК КПСС позволяют до некоторой степени откорректировать эти представления, высветив реальную роль Яноша Кадара, в феврале 1958 г. так и не воспользовавшегося предоставившейся возможностью провести процесс без вынесения смертных приговоров. (См., например: Стыкалин А.С. Образ Имре Надя в 50-летней ретроспективе: мифы и реальность // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2007. № 6; он же. Несколько штрихов к портрету Имре Надя // Вопросы истории. 2008. № 2).

736

Это замечали и внимательные советские наблюдатели, которые могли черпать информацию о происходившем только из советской прессы. Профессор исторического факультета МГУ, известный специалист по истории России XIX в. С.С. Дмитриев записал 25 июня 1958 г. в своем дневнике: «Казнить людей за политические взгляды присуще любому недемократическому правлению: Ивану IV Грозному, Сталину, испанским королям прошлого. Присуще и современному советскому правлению. Скажут: такова природа диктатуры пролетариата; в казнях выражается сила диктатуры. Но сила ли выражается в том, что против идей применяют пушки, против критиков расстрелы? “Ревизионистов”, конечно, можно переловить, засадить в лагеря, расстрелять, облить помоями. Но взгляды их, идеология “ревизионизма” будут такими приемами побеждены?» Нет, отвечает на самим собой поставленный вопрос Дмитриев, они лишь перестанут на какое-то время внешне обнаруживаться и только (Отечественная история. 2000. № 4. С. 153).

737

Magyar-jugoszláv kapcsolatok, 1956–1959. Dokumentumok. Bp., 1997. 383–386. old.

738

Magyar-jugoszláv kapcsolatok, 1956. Dokumentumok. Bp., 1995. 274–275. old. Обещание не привлекать И. Надя к судебной ответственности было дано Кадаром не только в закрытой переписке с правительством ФНРЮ, но и в публичных заявлениях, найдя отражение в венгерской прессе: Népszabadság. 1956. 27.11.

739

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 400. Л. 54–63. К подобного рода аргументам Кадар и его окружение прибегали и в дальнейшем, когда возникал вопрос о нарушении венгерской стороной договоренности с Югославией в деле И. Надя. Так, в начале июля 1963 г. впервые посетивший Будапешт генеральный секретарь ООН У Тан спросил Кадара, действительно ли венгерское правительство давало югославскому правительству гарантии относительно того, что И. Надь не будет предан суду. Кадар ответил на это, что были сделаны лишь «общие заявления по данному вопросу», однако позднее стали известны новые факты, и это заставило пересмотреть позицию венгерского правительства, «Имре Надь был предан суду не за свои политические взгляды, а за тяжкие уголовные преступления» (Цит. по информации Кадара, озвученной в беседе с Хрущёвым 11 июля 1963 г.: РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 35–63).

740

См. записку первого заместителя министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецова в ЦК КПСС от 10 июля 1958 г. по поводу ответной ноты Венгрии на ноту югославов относительно приговора по делу И. Надя и его сообщников (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 400. Л. 51–52). Президиум ЦК КПСС поручил послу СССР посоветовать «венгерским друзьям», чтобы более отчетливо была подчеркнута «прямая связь ноты югославского правительства с той клеветнической кампанией, которую ведут сейчас определенные империалистические круги западных стран, в первую очередь США, против Венгерской Народной Республики и других социалистических стран, пытаясь подорвать единство социалистического лагеря, парализовать силы международного рабочего движения, отвлечь внимание мировой общественности от подготовки очередной империалистической авантюры на Арабском Востоке» и т. д. (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 224. Л. 20).

741

Здесь и далее ответная нота цит. по: РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 400. Л. 54–63. Ответная нота Белграда особенно возмущала официальный Будапешт (как проявление неискренности югославов) в свете того факта, что 27 марта 1958 г. на первой (неформальной) встрече с Кадаром, состоявшейся близ границы, югославский лидер был очень критичен к И. Надю, открывшему дорогу «контрреволюции», и решение вопроса о его судьбе называл внутренним венгерским делом (Szovjet diplomáciai jelentések Magyarországról a Hruscsov-korszakban / A kotet osszeálk, a bev. tanulmányt és ajegyzeteket írta Baráth M. Budapest, 2012. 112. old.).

742

Нельзя забывать в этой связи и об оказанной экономической помощи, кредите в 2 млн долларов США, предоставленном правительством ФНРЮ венгерскому правительству в 1957 г., как и подписанном в августе того же года соглашении о строительстве линии электропередачи между Югославией и Венгрией.

743

Режимом Кадара были в 1957–1958 гг. предприняты большие пропагандистские усилия с тем, чтобы создать определенный образ венгерской «контрреволюции» в глазах мировой общественности и заставить ее принять с пониманием репрессивные меры против «контрреволюционеров». Решению этой задачи служила так называемая «Белая книга», вышедшая в 4 томах на нескольких языках (на русском яз. см.: Контрреволюционные силы в венгерских октябрьских событиях. Ч. 1–4. М.; Будапешт, 1956–1957). Другое издание (Контрреволюционный заговор Имре Надя и его сообщники. Будапешт, 1958) было предпринято в целях обоснования обвинительного заключения по делу И. Надя. Метод подготовки этих изданий основывался на селективном подходе к фактам — отбиралось лишь то, что могло работать на концепцию контрреволюции. Значительное место в «Белой книге» занимали подборки материала о зверствах «контрреволюционеров» (линчеваниях сотрудников госбезопасности и т. д.), причем все это сопровождалось яркими фотоиллюстрациями. Иногда включались непроверенные, а то и заведомо ложные сведения, в соответствии со своим предназначением работавшие на формирование мифа об угрозе установления в Венгрии фашистского режима вслучае невмешательства советских войск. Масштабы террора против коммунистов и сотрудников госбезопасности в этих публикациях несколько преувеличивались, но еще больше преувеличивались активность западных спецслужб, их роль в подготовке «контрреволюционного заговора».

744

Правительство ВНР «подчеркивает, что и в дальнейшем будет руководствоваться намерением поддерживать с Югославией связи как по экономической, так и по культурной линиям, более того, развивать их независимо от политических и экономических расхождений, на основе принципов уважения взаимных интересов и невмешательства во внутренние дела друг друга. От дальнейшего поведения ФНРЮ зависит, в какой мере Правительство ВНР может осуществить это намерение» (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 12. Д. 400. Л. 54–63). За месяц до этого, в мае 1958 г., в ходе первой своей встречи с польским лидером В. Гомулкой, Кадар также заверял собеседника в готовности поддерживать нормальные отношения с югославами, но только без каких-либо уступок идеологического характера (Szovjet diplomáciai jelentések Magyarországról a Hruscsov-korszakban. 106. old.).

745

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 33. Д. 99. Л. 90.

746

Правда. 1960. 6 декабря.

747

За марксистско-ленинское единство коммунистического движения, за сплочение стран социализма // Правда. 1963. 10.02. С. 2. Позднее, весной 1964 г., в беседе с венгерскими лидерами во время посещения Будапешта Хрущёв так прокомментировал ситуацию: «Когда китайцы подвергали югославов резкой критике, мы встали на защиту югославов. Было и так очевидно, что, говоря о югославах, они, по сути, критикуют нас. Они нас провоцировали» (См.: MOL. Х1Х-Ј–1–Ј1945–64Szovjet26–at8d001421–8–64).

748

Запись беседы Н.С. Хрущёва и Я. Кадара от 11 июля 1963 г. см.: РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 35–63. Состоявшаяся в сентябре 1961 г. в Белграде конференция неприсоединившихся стран положила начало движению неприсоединения как весомому фактору международных отношений. О всё большей переориентации внешней политики Югославии на «третий мир» в начале 1960-х годов см.: Новосельцев Б.С. Внешняя политика Югославии (1961–1968 годы). М., 2015.

749

11 июля 1963 г. эту оценку Кадар повторил в беседе с Хрущёвым (РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 35–63).

750

Здесь и далее см.: См.: MOL. XIX-J-l-jl945–64Szovjet26–at8d001421–8–64.

751

Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Венгрии. 1957–1964. Сборник документов / отв. ред. А.В. Юрасов, предисл. и прим. А.С. Стыкалина. М., 2023. С. 814–817.

752

Принимая в феврале 1964 г. югославскую делегацию во главе с Райковичем, Кадар был весьма откровенен, заявив своим собеседникам, что программа СКЮ служит препятствием для прорыва в межпартийных отношениях. Надежды на улучшение ситуации он связывал с новым съездом СКЮ, от которого венгры ждали некоторых концептуальных подвижек (см.: Szovjet diplomáciai jelentések Magyarországról a Hruscsov-korszakban. 405. old.).

753

Советскую делегацию возглавлял не член, а кандидат в члены Президиума ЦК КПСС П.Н. Демичев. Подоплека такого уровня представительности была очевидной: соглашаясь развивать с СКЮ межпартийные связи, Москва в то же время демонстративно давала Белграду понять, что не преувеличивает «веса» СКЮ в мировом коммунистическом движении.

754

Для югославов, уверенных в своей правоте там, где дело касалось истоков разногласий с официальным Будапештом, с точки зрения их представлений о национально-государственных приоритетах было принципиально важно то, что официальный визит Кадара в ФНРЮ предшествовал поездке Тито в ВНР, иными словами, то, что не он пошел к Кадару «на поклон».

755

По сути, в ходе поездки не был решен лишь один вопрос, инициированный югославской стороной — «мотором» в деле осуществления прорыва в двусторонних отношениях, а именно вопрос о безвизовом въезде в каждую из стран граждан другой страны. Вопрос отложили на перспективу. Венгры ссылались на непроработанность его с точки зрения экономических последствий, хотя не меньшую роль играло и нежелание Будапешта делать слишком далеко идущие шаги без предварительного согласования с Москвой. Даже на самом пике подъема венгерско-югославских отношений команда Кадара в отношениях с Белградом продолжала позиционировать себя как член советского блока, принимающий во внимание интересы союзников.

756

Стыкалин А.С. Хрущёв и Тито: долгий разговор о Румынии (Ленинград, июнь 1964 г.) // Studia Universitas Moldaviae — Științe Umanistice. № 10 (110). Chișinău, 2017. P. 243–259.

757

Российский государственный архив социально-политической истории. Ф. 495. Оп. 255. Д. 63. Л. 98.

758

См.: Стыкалин А.С. Груз трансильванской проблемы в венгеро-румынских отношениях 1950–1960-х годов в контексте международного кризиса 1968 г. // 1968 год. «Пражская весна»: 50 лет спустя. Очерки истории / отв. ред. Т.В. Волокитина. М.; СПб., 2021. С. 167–199.

759

Критика внешнеэкономической концепции Румынии была общим местом в беседах советских дипломатов с венгерскими функционерами уже в 1963–1964 гг., когда Румыния стала отчетливо дистанцироваться от планов интеграции стран СЭВ (См. подробнее: Szovjet diplomáciai jelentések Magyarországról a Hruscsov-korszakban).

760

Подробнее см.: Гладышева А.С. XX съезд КПСС в оценках румынской политической элиты // Studia Historiae Bulgariae et Europae Orientalis. К юбилею T.B. Волокитиной. М., 2018. С. 338–354.

761

Исламов Т.М., Покивайлова Т.А. Восточная Европа в силовом поле великих держав. Трансильванский вопрос. 1940–1946. М., 2008; Стыкалин А.С. Территориальный спор двух дунайских государств и советско-германское противостояние в регионе. К истории раздела Трансильвании в августе 1940 г. // «Завтра может быть уже поздно…» Вестник МГИМО-Университета. Спецвыпуск к 70-летию начала Второй мировой войны. М., 2009. С. 291–298.

762

Боттони С. Создание Венгерской автономной области в Румынии (1952 г.): предпосылки и последствия // Национальные меньшинства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: исторический опыт и современное положение / отв. ред. Е.П. Серапионова. М., 2014. С. 206–230.

763

Подробнее см.: Стыкалин А.С. Венгерское национальное меньшинство в Трансильвании как фактор отношений Венгрии и Румынии в 1950-е — 1980-е годы. Наследие прошлого и реальные проблемы эпохи социализма // Национальные меньшинства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 231–256.

764

Подробнее см.: Стыкалин А.С. Венгерский кризис 1956 года и начало формирования румынской национальной модели коммунизма // Новая и Новейшая история. 2019. № 3. С. 89–103.

765

Румыния выступила с соответствующей инициативой на совещании лидеров соцстран в Москве в январе 1956 г. (Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 2: Постановления / под ред. А.А. Фурсенко. М., 2006. С. 188–190), и тогда же возник вопрос о подключении к проекту Югославии. 3 февраля 1956 г. Президиум ЦК КПСС принял постановление «Об обмене электроэнергией между странами-участницами СЭВ и использовании гидроресурсов Дуная», в соответствии с которым была учреждена постоянная комиссия СЭВ, занявшаяся проработкой конкретных планов (Подробнее см.: Новосельцев Б.С. Югославия, Румыния и строительство Джердапской ГЭС (середина 1950-х — начало 1960-х годов) // История, язык, культура Центральной и Юго-Восточной Европы в национальном и региональном контексте. К 60-летию К.В. Никифорова / отв. ред. О.В. Хаванова. М., 2016. С. 265–284).

766

Гладышева А. С. Советско-югославский конфликт и Румыния: вовлечение в полемику // Москва и Восточная Европа. Советско-югославский конфликт и страны советского блока, 1946–1953 гг. Очерки истории / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2017; Arhiv Jugoslavije. Kabinet Predsednika Republike (далее — AJ. KPR). F. 837. I–2/7–2. Put Josipa Broza Tita u Rumuniju. 23–27.06.1956. Informativno-politički mater ij al / Rumunija.

767

См. Совещания Коминформа, 1947, 1948,1949. Документы и материалы. М., 1998 (авторы вступительных статей и комментариев Г.М. Адибеков, Л.Я. Гибианский, А. Ди Бьяджо, С. Понс).

768

На границе постоянно происходили вооруженные стычки и военные провокации, а листовки и брошюры пропагандистского содержания сбрасывались на территорию Югославии с самолетов и судов (См., например: Central Intelligence Agency. Freedom of Information Act. Electronic Reading Room. Introduction of Cominform Propaganda into Yugoslavia via Danube, Begej and Tamis rivers. 14.12.1951. Режим доступа: https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/CIA-RDP82-00457R009500470011-8. pdf (дата обращения: 17.03.2021)). Пограничные инциденты имели место и в 1954 г.

769

Гладышева А.С. Векторы румынской политики в отношении национальных меньшинств, 1945–1989 гг. // Национальные меньшинства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 198.

770

Кимура К. К вопросу о влиянии югославского фактора в Венгрии. Нормализация югославско-венгерских отношений (июль — октябрь 1956 г.) // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е гг.). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2020. С. 121–140.

771

Standu С. From Amity to Enmity and Back. Romania and Yugoslavia from 1948 to 1956 // lorga Institute. Historical Yearbook. Vol. V. București, 2008. P. 113–126.

772

О контактах Тито и Дежа в это время см.: Croitor М., Borșa S. Triunghiul suspiciunii: Gheorghiu-Dej, Hrușciov și Tito (1954–1964). Vol. I. Cluj-Napoca, 2014. P. 48–50.

773

AJ. KPR. I–3–a/97–4. Rumunija. Poseta delegacije vlade NR Rumunije načelu s Georgi Georgiu Dežom. Zabeleške o jugoslovensko-rumunskim razgovorima, vodenjim na Brionima i Belom dvoru. 22.X.1956.

774

В предшествующие годы не прекращались акции сопротивления коммунистическому режиму разрозненных отрядов вооруженной оппозиции, особенно в горах Трансильвании. В них активно участвовало крестьянство, недовольное коллективизацией.

775

Подробный анализ ситуации в Румынии конца октября 1956 г. и принятых властями мер по нейтрализации оппозиционных настроений см.: Гладышева А.С. Венгерская революция 1956 г. и некоторые аспекты внутренней политики коммунистического режима в Румынии // Гуманитарные и юридические исследования. Ставрополь, 2017. № 4. С. 8–14.

776

Стыкалин А.С. «Старый национализм приходится пересматривать везде…» Кардинал Миндсенти о месте Венгрии в Средней Европе и будущем российско-венгерских отношений (ноябрь 1956 г.) // Государство и церковь в СССР и странах Восточной Европы в период политических кризисов второй половины XX века / отв. ред. Г.П. Мурашко, А.И. Филимонова. М.; СПб., 2014. С. 263–293.

777

Aniszi К. 1956 — Erdély // Kapu, 1997, 10 sz., 90–91. old.

778

Подробнее см.: 1956 explozia. Percepții române, iugoslave și sovietice asupra evenimentelor din Polonia și Ungaria / ed. C.M. Lungu, M. Retegan. București, 1996; Sebők А.Р. Kolozsvári perek. Bp., 2001; Boca I. 1956 — un an de ruptură. Romania între internaționalismul proletar și stalinismul antisovietic. București, 2001; Anii 1954–1960. Fluxurile și refluxurile stalinismului. Simpozion de la Sighetul Marmației 2–4 iulie 2000 / ed. Romulus Rusan. București, 2000; Magyar-roman kapcsolatok, 1956–1958. Dokumentumok / szerk. Lipcsey I. Bp., 2004.

779

Этим событиям посвящена книга: Sitariu M. Oaza de libertate. Timișoara, 30 octombrie 1956. Iași, 2004.

780

Cm.: Bottoni St. Kényszerból stratégia: a roman államhatalom válaszlépései a Magyar forradalomra (1956–1958) // 1956 okai, jelentósége és kovetkezményei. Szerk. Pál L. és Romsics I. Bp., 2006. 157–195. old. Репрессиям в Венгерской автономной области посвящена книга: Pál-Antal S. Aldozatok — 1956. A forradalmát kovetó megtorlások a Magyar Autonom Tartományában. Marosvásárhely (Tîrgu-Mureș), 2006.

781

Так, в марте 1958 г. был арестован 78-летний (!) русский эмигрант, в молодости морской офицер, а позже журналист и литератор Николай Васильевич Саблин, участник русско-японской войны 1904–1905 гг., проведший некоторое время в японском плену. Н.В. Саблин (родной брат виднейшего деятеля русской эмиграции в Англии Е.В. Саблина) бежал в Румынию в 1920 г., был редактором эмигрантских газет, арестован органами СМЕРШ в конце 1944 г. и 10 лет провел в советских лагерях, получив возможность выехать в Румынию в 1955 г. Поводом для ареста послужило написание им в 1955–1957 гг. мемуаров о последнем периоде своей жизни, некоторые главы которых были переданы на Запад и нашли отклик во французской прессе. К настоящему времени имеется только румынское издание на языке оригинала (т. е. на русском языке): Саблин Николай. Путешествие по Эльдорадо. Десять лет в советских лагерях / ред. В. Гузун, М. Ботнарь. Клуж-Напока, 2016. Н.В. Саблин, в сентябре 1958 г., несмотря на преклонный возраст, приговоренный к 20 (!) годам тюремного заключения и восьми годам ссылки, умер в румынской тюрьме в 1962 г.

782

Боттони С. 1956 год в Румынии // Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущёвской оттепели, международных и межблоковых отношений / отв. ред. А.С. Стыкалин. М., 2018. С. 160.

783

См. справку о мероприятиях РРП (1959 г.) «по устранению серьезных недостатков в деятельности творческих союзов в Румынии и по ликвидации чуждой идеологии» (Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 5. Оп. 36. Д. 94. Л. 43–47).

784

Это находит подтверждение и в записи беседы Н.С. Хрущёва и Г.М. Маленкова с югославскими лидерами И. Брозом Тито, Э. Карделем и А. Ранковичем на о. Бриони в ночь со 2 на 3 ноября 1956 г. (Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы / ред. — сост. Е.Д. Орехова, В.Т. Середа, А.С. Стыкалин. М., 1998. С. 526).

785

Стыкалин А.С. Советско-югославская полемика вокруг судьбы «группы И. Надя» и позиция румынского руководства (ноябрь — декабрь 1956 года) // Славяноведение. 2000. № 1. С. 70–81. Более поздняя англоязычная версия: Stykalin A. Soviet — Yugoslav Relations and the Case of Imre Nagy // Cold War History, Vol. 5. № 1. February 2005. P. 3–22. London, A Frank Cass Journal; însemnări de la Snagov: corespondență, rapoarte, convorbiri / ed. Ileana loanid. Jași, 2004; A Snagovi Foglyok. Nagy Imre és társai Romániában. Iratok / Ósszeállította, ajegyzeteket és abevezetó tanulmányt írta Baráth M. Es Sipos L. Bp., 2006; Nagy Imre. Snagovi Jegyzetek. Gondolatok, emlékezések. 1956–1957 / Felelós szerk. Vida I. Bp., 2006.

786

Райнер M. Янош. Имре Надь, премьер-министр венгерской революции 1956 года. Политическая биография. М., 2006. Глава 12.

787

Документы о непосредственном участии румынской стороны в нейтрализации правительства Имре Надя в контексте советско-югославских и румынско-югославских отношений опубл, в: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. Раздел IV.

788

Российский государственный архив литературы и искусства (далее — РГАЛИ). Ф. 631. Оп. 26. Д. 2423. Л. 2.

789

Так в тексте. Правильно: строкомер.

790

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2423. Л. 4.

791

Cătănuș D. The Romanian Communists under the Impact of Destalinization, 1956–1961 // Totalitarian Archives. București, 2002. № 1–2. P. 174–191.

792

Tismăneanu V. Stalinism pentru eternitate. O istorie politică a comunismului românesc. Iași, 2005, p. 184. Показательно, что летом 1957 г., воспользовавшись решениями июньского пленума ЦК КПСС, удалившего из руководства партии оппонентов Н.С. Хрущёва, Георгиу-Деж добился смещения со всех высоких постов своих оппонентов Э. Константинеску и И. Кишинёвского, выступивших весной 1956 г. с его критикой, очевидно, с прицелом на смену лидера партии.

793

Г. Георгиу-Деж, пишет в этой связи крупнейший румынский историк академик Фл. Константиниу, был, в сущности, сторонником советской модели социализма, не помышлял о ее реформировании. «Все, чего желало румынское руководство, было стремление достичь определенной автономии в рамках “социалистического лагеря”, призванной ограничить вмешательство московского “Большого Брата”, и особенно помешать ему осуществить смену политического руководства» (Constantiniu F. О istorie sinceră a poporului român. București, 2008. P. 478).

794

AJ. KPR. I–2/7–2. Put Josipa Broza Tita u Rumuniju. 23–27.06.1956. Zabeleške o razgovorima u Bukureštu, vođenim prili komposete Predsednika Republike / Josipa Broza Tita / Rumunije. 23–26.VI.1956.

795

Kardelj E. Borba za priznanje i nezavisnost nove Jugoslavije 1944–1957. Ljubljana, Beograd, 1980. S. 146.

796

Первые советники из СССР, прикрепленные к румынским ведомствам, были отозваны уже весной 1957 г.

797

Это предложение было изложено Дежем 27 ноября в телефонном разговоре с председателем Совета министров СССР Н.А. Булганиным (Записка Булганина в Президиум ЦК КПСС от 27 ноября 1956 г. опубл, в: Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы… С. 700–701).

798

Эту особую позицию, возлагавшую часть ответственности на СССР, Тито изложил в своем выступлении на партактиве в Пуле 11 ноября 1956 г., а второе лицо в СКЮ, Э. Кардель развил в начале декабря в своей речи в Союзной Скупщине ФНРЮ, причем текст его речи был распространен югославской делегацией в ООН. Двойственной позиции Югославии в условиях венгерской революции 1956 г. посвящена большая литература. Из работ последних лет см.: Гибианский Л.Я. Венгерская революция 1956 г. и искушение «антисталинского сталинизма»: руководство Югославии между стремлениями к подрыву блокового гегемонизма Кремля и к сохранению коммунистического господства в Восточной Европе // Венгерский кризис 1956 г. в контексте хрущёвской оттепели, международных и межблоковых отношений… С. 62–91.

799

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 28. Д. 478. Л. 125.; AJ. KPR. I–3–a/97–ll. Poseta prvog sekretara RRP I predsednika NR Rumunije Georgi Georgiu Dež-a. 22–30.XI.1963. Kratak pregled bilaterální hodnosa SKJ-RRP (1956–1963).

800

Из новейших работ по истории румынско-югославских отношений в 1950-е годы см.: Standu Cezar. From Amity to Enmity and Back. Romania and Yugoslavia from 1948 to 1956 // Historical Yearbook. Vol. V. București, 2008. P. 113–126. В советско-югославской переписке конца 1956 — начала 1957 г. РРП не упоминалась представителями СКЮ среди компартий, с которыми у СКЮ существовали серьезные проблемы во взаимоотношениях.

801

Стыкалин А.С. Советско-югославская полемика вокруг судьбы «группы И. Надя» и позиция румынского руководства… С. 70–81.

802

Едемский А.Б. О фиксации договоренностей советско-югославской встречи в Румынии 1–2 августа 1957 г. // Международные отношения в XX веке. Сборник научных статей. Вып. 5 / под ред. проф. В.Т. Юнгблюда. Киров, 2016. С. 228–249.

803

Стыкалин А.С. Большие московские совещания компартий в ноябре 1957 г. и Союз коммунистов Югославии // Из истории Сербии и русско-сербских связей. 1812–1912–2012 / отв. ред. К.В. Никифоров. М, 2014. С. 265–311.

804

Стыкалин А.С. Руководство КПСС в поисках новых механизмов влияния на мировое коммунистическое движение. От Коминформбюро к первому большому московскому совещанию компартий (весна 1956 г. — осень 1957 г.) // Международные совещания представителей коммунистических и рабочих партий в Москве (ноябрь 1957 г.). Серия: Наследники Коминтерна. Документы и материалы встреч и совещаний представителей коммунистических и рабочих партий. М., 2013. С. 5–51.

805

Справка посольства СССР в ФНРЮ «Балканский пакт» (июнь 1960) // КПСС и формирование советской политики на Балканах в 1950-х — первой половине 1960-х годов (Сборник документов). Салоники, 2003. С. 365–386.

806

Там же. С. 136–140.

807

Совпадение румынской инициативы с открытием сессии Генассамблеи ООН можно, на наш взгляд, объяснить и стремлением отвлечь внимание мировой общественности от вовлеченности Румынии в венгерские события осени 1956 г., поскольку венгерский вопрос на сессии активно осуждался.

808

Стыкалин А. С. Проекты регионального сотрудничества черноморских и балканских государств и позиция СССР (1950-е — начало 1960-х годов) // Studia Balcanica. К юбилею Р.П. Гришиной / отв. ред. А.Л. Шемякин. М., 2010. С. 323–338.

809

Гладышева А.С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия (1955–1968) // Славяноведение. 2018. № 5. С. 63–64; Новосельцев Б.С. Позиция Югославии и Румынии по вопросу европейских безопасности и сотрудничества (1966–1967 гг.) // Вынужденное соседство — добровольное приспособление в дипломатических и межнациональных отношениях в Центральной и Юго-Восточной Европе XVIII–XXI вв. / отв. ред. О.В. Хаванова. М.; СПб, 2017. С. 347–363.

810

Стыкалин А.С. Проекты регионального сотрудничества черноморских и балканских государств и позиция СССР… С. 335.

811

Bogetić D. Nova strategija spoljne politike Jugoslavije 1956–1961. Beograd, 2006. S. 159–160.

812

См. подробнее сборник статей: Međunarodni nauční skup “Balkanski pakt 1953/ 1954”. Beograd, 9 i 10 novembar 2005. Zbornik radova. Beograd, 2008.

813

Селиванов И.Н. На новом витке борьбы против югославского «ревизионизма». Реакция партийной печати социалистических стран Восточной Европы на решения VII съезда Союза коммунистов Югославии (1958 г.) // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона… С. 161–187.

814

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 207. Л. 75.

815

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 318. Л. 35. Показательно, что в Москве считали неконструктивной критику СКЮ со стороны Албанской партии труда, звучавшую в ходе антиревизионистской кампании 1958–1959 гг. и восходившую к разоблачительной риторике конца 1940-х — начала 1950-х годов. В донесении посольства СССР в Албании, подготовленном не позднее 20 октября 1959 г., отмечалось: «Высказывания албанских друзей о югославских руководителях вряд ли помогают идейному разоблачению ревизионизма. Они в большинстве своем являются бездоказательными и используются югославами для обвинения албанских друзей и, в частности, т. Энвера Ходжи в раздувании холодной войны» (КПСС и формирование советской политики на Балканах… С. 279–280).

816

Редакционная статья газеты «Scînteia» на эту тему была перепечатана «Правдой» 25 мая, как перепечатывались и статьи из газет других социалистических стран.

817

Croitor М., Borșa S. Triunghiul suspiciunii… Р. 75–85.

818

Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. Воспоминания в 4-х книгах. М., 1999. Т. 2. С. 274; Verona Sergiu. Military occupation and diplomacy. Soviet troops in Romania. 1944–1958. Durham and London, Duke University Press, 1992. P. 65–86; Constantiniu Fl. O istorie sinceră a poporului roman. București, 1998. P. 482–483.

819

Весной 1957 г. в Бухаресте было подписано двустороннее соглашение, юридически закрепившее пребывание советских войск в Румынии на временной основе. Аналогичное соглашение было примерно тогда же подписано Советским Союзом и с Венгрией и оказалось, в отличие от советско-румынского, действительно долгосрочным.

820

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Том 1. Черновые протокольные записи заседаний. Стенограммы / гл. ред. А.А. Фурсенко. М., 2003. С. 249.

821

Там же. С. 304.

822

Президиум ЦК КПСС. Том 2. Постановления. 1954–1958. М., 2006. С. 783.

823

См. об этом также: Стыкалин А.С. Проблемы советско-румынских отношений и формирования румынской модели социализма в материалах Президиума ЦК КПСС (1953–1964) // Славянство, растворенное в крови… В честь 80-летия со дня рождения Владимира Константиновича Волкова (1930–2005). Сборник статей / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2010. С. 371–392.

824

Эта оценка сохранялась и в дальнейшем. На заседании Президиума ЦК КПСС 8 января 1962 г. при обсуждении остро стоявшего германского вопроса было замечено, исходя из соотношения сил в Европе, что Югославия не представляет собой реальной военной угрозы для Болгарии, а тем более (!) для Румынии (Президиум ЦК КПСС. 1954–1964… Т. 1. С. 541).

825

См. письмо ЦК КПСС, адресованное ЦК РРП // Там же. Т. 2. С. 1018–1019.

826

См., например, постановление ЦК КПСС о поставке самолетов в Румынию и передаче ей в аренду боевых кораблей (январь 1958 г.) (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 183. Л. 6, 18–19, 103).

827

Вопрос был принципиально решен на заседании Президиума ЦК КПСС 3 января 1958 г. (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 14. Д. 175. Л. 7, 28).

828

Гладышева А.С. Формирование «особого курса» Румынии в социалистическом лагере (середина 1950-х — начало 1960-х гг.) // Гуманитарные и юридические исследования. Ставрополь, 2014. № 2. С. 30.

829

Там же. С. 31.

830

Гладышева А. С. Советские планы экономической интеграции в рамках СЭВ и позиция румынского руководства (середина 1950-х — середина 1960-х гг.) // Электронный научно-образовательный журнал (ЭНОЖ) История, 2016. Т. 6. Вып. 11 (44).

831

См. подробнее: Новосельцев Б.С. Югославия, Румыния и строительство Джердапской ГЭС… С. 270–271; AJ. KPR. I–3–a/97–4. Rumunija. Posetadelegacije vlade NR Rumunije načelu Georgi Georgiu Dežom. Potsetnik za razgovore sa rumunskom delegacijom.

832

Правда. 1959. 1 июня. 25 июня советское правительство выступило с новым заявлением о превращении Балкан и Адриатики в зону, свободную от атомного и ракетного оружия.

833

См. подробнее: Стыкалин А.С. Проекты регионального сотрудничества черноморских и балканских государств и позиция СССР… С. 335–338; Гладышева А.С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия… С. 63–64.

834

См. Богетић Д., Димић Љ. Београдска конференција несврстаних земальа 1–6. септембар 1961. Прилог историји трећег света. Београд, 2013; Новосельцев Б.С. Подготовка Белградской конференции неприсоединившихся стран 1961 г. // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2013. № 6. С. 64–75; Движение неприсоединения в документах и материалах (Изд. 2-е, исправл. и дополн.). М., 1979. С. 50–62.

835

В марте 1960 г. руководство ФНРЮ отклонило сделанное в развитие румынских инициатив предложение председателя Совета министров Болгарии А. Югова о проведении совещания министров иностранных дел балканских стран (КПСС и формирование советской политики на Балканах… С. 294). В конце 1962 г. югославская сторона не поддержала инициативу греческого комитета балканского сотрудничества о созыве регионального совещания представителей общественности по проблемам превращения Балкан в зону мира.

836

Правда. 1962. 17 мая. Совместное заявление двух сторон по итогам советско-болгарских переговоров на высшем уровне см.: Правда. 1962. 21 мая.

837

Гибианский Л.Я. Проекты федерации на Балканах в годы Второй мировой войны и в начале холодной войны // Балканы в европейских политических проектах XIX–XXI вв. Сборник статей / отв. ред. Р.П. Гришина. М., 2014. С. 293–330.

838

Стыкалин А.С. Венгерское национальное меньшинство в Трансильвании как фактор отношений Венгрии и Румынии в 1950-е — 1980-е годы… С. 238.

839

Исключение было сделано только для русских деятелей, оставивших большой непосредственный и позитивный след в румынской истории, таких, как, прежде всего, граф П.Д. Киселёв, глава российской администрации в Дунайских княжествах после Адрианопольского мира 1829 г., по сути даровавший румынам первую в их истории конституцию — Органический регламент. Шоссе Киселёва и поныне остается одной из важных магистралей Бухареста.

840

Вопрос этот поднимался Георгиу-Дежем во время встречи с Хрущёвым в 1962 г. (Покивайлова ТА. От Г. Георгиу-Дежа к Н. Чаушеску. Румыно-советские отношения: смена вех // Москва и Восточная Европа. Непростые 60-е… Экономика, политика, культура. Сборник статей / отв. ред. Т.В. Волокитина. М., 2013. С. 179). Подробнее о свертывании системы советских советников в странах Восточной Европы см.: Барат М. К вопросу о ликвидации советской системы советников в странах Восточной Европы // (Studia historiae Bulgariae et Europae Orientalis…C. 254–266).

841

Cătănus D. Divergențile româno-sovietice din C.A.E.R. și consecințele lor asupra politicii externe a României 1962–1963,1 // Arhivele totalitarismului. București, 2005. № 1–2. P. 68–69; Țăranu L. România în Consiliul de Ajutor Economic Reciproc 1949–1965. București, 2007. C. 160.

842

Буга В. Румыно-советские отношения в 1960-е годы // Studia historiae Bulgariae et Europae Orientalis… C. 356.

843

См. подробнее: Гладышева А. С. Советские планы экономической интеграции в рамках СЭВ и позиция румынского руководства…

844

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 24–25.

845

Anton, Mioara. Ieșirea din cerc. Politica externă a regimului Gheorghiu-Dej. București, 2007. P. 118–141.

846

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. T.l. M, 2003. С. 645.

847

Буга В. Румыно-советские отношения в 1960-е годы… С. 357–358.

848

Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма». Оборонная политика Албании, Болгарии, Румынии и Югославии (середина 1950-х гг. — 1980 г.). М., 2013. С. 88.

849

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 719.

850

Там же.

851

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 732.

852

Как говорил М.А. Суслов на пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 г., «линию нашей партии в международных вопросах мы считаем правильной. Но не надо закрывать глаза на то, что у т. Хрущёва бывали выступления, когда он совсем некстати становился в позу этакого наставника, он весьма любил поучать руководителей братских стран в тех случаях, когда этого совершенно не требовалось». В качестве примера Суслов привел покоробивший собеседников Хрущёва менторский тон, избранный им при посещении сельхозкооперативов в Румынии в июне 1962 г.: «Например, едет за границу и поучает там, как сеять кукурузу, как получать высокие урожаи сельскохозяйственных культур. Зачем это делать? И это делалось там, где урожаи часто значительно выше, чем у нас. Это же обижает товарищей. Такая бестактность была допущена почти публично, например, в отношении румынских товарищей. Это же не может не обижать руководителей братских партий. Это — люди опытные и закаленные, они не нуждаются в таких неуместных советах» (Как снимали Н.С. Хрущёва. Материалы пленума ЦК КПСС. Октябрь 1964 г. // Исторический архив, М., 1993. № 1. С. 13). См. также запись заседания Президиума ЦК КПСС от 13 октября 1964 г., на котором Хрущёву припомнили конфликт в ходе июньской поездки в Бухарест в 1963 г.: «Зачем вам нужно Дежу говорить обидные слова?» (Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 865).

853

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 734.

854

Ср. с высказыванием Н.С. Хрущёва, сделанным через несколько лет, уже после отставки, при диктовке мемуаров: из стран СЭВ «только Румыния очень ревностно относилась к своей экономической независимости, боялась любой кооперации, даже той, которая ей коммерчески выгодна» (Хрущёв Н.С. Время. Люди. Власть. Т. 2. С. 245). Описаниям сложных отношений с Румынией и ее руководством посвящена в мемуарах глава «Румынский сосед» (Там же. С. 297–315).

855

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 23–26.

856

Там же. Л. 24. Следует иметь в виду, что на сессии СЭВ в Софии в декабре 1959 г. румынская делегация хотя и подвергалась давлению (впервые на подобного рода форуме), именно по ее настоянию было принято постановление о необязательности выполнения тех или иных решений сессий СЭВ странами, не заинтересованными в претворении этого решения в жизнь.

857

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 737.

858

Стыкалин А.С. Хрущёв и Тито: долгий разговор о Румынии (Ленинград, июнь 1964 г.) // Studia Universitas Moldaviae — Științe Umanistice. № 10 (110). Chișinău, 2017. P. 250.

859

Так, например, в 1963 г. Румыния в развитие собственных инициатив создания безъядерной зоны на Балканах поддержала в ООН предложение ряда латиноамериканских стран о превращении Латинской Америки в безъядерную зону. Это противоречило позиции Кубы и стран-членов ОВД (Подробнее см.: Гладышева А.С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия (1955–1968)…).

860

Brown J.F. Rumania Steps Out of Line // Survey. A journal of Soviet and East European Studies. № 49. October 1963. P. 19–34.

861

Garthoff R.L. When and Why Romania distanced itself from the Warsaw Pact // Cold War International History Project Bulletin. Woodrow Wilson International Center for Scholars, Washington. Issue 5. Spring 1995. P. 111. Позже, в 1965–1966 гг., румынские делегации на заседаниях Политического Консультативного Комитета (ПКК) ОВД неоднократно ставили перед СССР вопрос о реальном приобщении союзников по ОВД к выработке любых планов и принятию любых решений, связанных с использованием стратегического оружия (Kramer М. The «lessons» of the Cuban Missile Crisis for Warsaw Pact Nuclear Operations // Cold War International History Project Bulletin… P. 113; Preda D. Foreign Policy of the USand Romania. New Evidences, 1963–1969 (Documents) // Totalitarian Archives. Bucharest, 2002. № 1–2. P. 251–276).

862

Движение неприсоединения в документах и материалах. Изд. 2-е, исправл. и дополн. М., 1979. С. 52–61.

863

Правда. 1962. 17 мая.

864

Там же. 13 декабря.

865

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 664, 695–696, 700.

866

См.: Croitor М. Gheorghe Gheorghiu-Dej and the Beginning of the Sino-Roma-nian Rapprochement (1963–1964) // Transylvanian Review. Cluj-Napoca, 2012. № 3. P. 135–154.

867

Правда. 1963. 14 июля.

868

РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 555. Л. 32.

869

См.: Croitor М. From Moscow to Beijing: Romania and the Mediation of the Sino-Soviet Split // Transylvanian Review. Cluj-Napoca, 2012. № 3. Supplement. P. 449–459.

870

Cătănuș Dan. între Bejing și Moscova. Romania și conflictual soviet-chinez. Vol. I. 1957–1965. București, 2004. P. 311–328; Idem. Tot mai departe de Moscova… Politica externă a României în contextual conflictului sovieto-chinez, 1956–1965. București, 2011. P. 330–332.

871

Как известно, междуречье Днестра и Прута, большая часть которого принадлежала Молдавскому княжеству, вошло в состав Российской империи по итогам русско-турецкой войны 1806–1812 гг. в соответствии с Бухарестским мирным договором 1812 г. В скором времени эта земля лишилась автономии: была образована Бессарабская губерния с центром в Кишинёве. В 1918 г. аннексирована Румынией, в 1940 г. присоединена к СССР в соответствии с советско-германскими договоренностями о разделе сфер влияния. По итогам Второй мировой войны — вновь в составе СССР (двух союзных республик: Молдавской ССР и Украинской ССР).

872

25 сентября 1964 г. Президиум ЦК КПСС обсуждал информацию, поступившую из Пекина, о том, что румынская делегация во главе с И.Г. Маурером, прибывшая в Китай на торжества по случаю 15-летия КНР, в беседе с министром иностранных дел КНР Чен И затронула вопрос о несправедливости присоединения к СССР ряда румынских территорий. Президиум ЦК принял решение проверить достоверность полученной информации (Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. М, 2004. С. 859).

873

Покивайлова Т.А. От Г. Георгиу-Дежа к Н. Чаушеску. Румыно-советские отношения: смена вех… С. 181–182; Baňu F., Țăranu L. Aprilie 1964, «Primăvara de la București». Cum s-a adoptat «Declarația de independență» a României? București, 2004; În umbra Kremlinului: Gheorghe Gheorghiu-Dej și geneza Declarației din Aprilie 1964 / ed. M. Croitor. Cluj-Napoca, 2012.

874

Барат M. К вопросу о ликвидации советской системы советников в странах Восточной Европы… С. 263.

875

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 825.

876

Проблема эта и в дальнейшем считалась актуальной. Через несколько месяцев, 14 октября 1964 г., на пленуме ЦК КПСС при отстранении Н.С. Хрущёва эту тему развивал М.А. Суслов: «Отношения между некоторыми социалистическими странами складываются сложнее, чем были до сих пор», и это объясняется не только раскольнической деятельностью руководства компартии Китая. «В данный момент есть элементы роста национализма в некоторых социалистических странах. В этих условиях следует проводить очень терпеливую, выдержанную, гибкую политику, направленную на то, чтобы укреплять наши связи, дружбу с руководством братских партий, с народами этих стран» (Как снимали Н.С. Хрущёва… С. 13).

877

Президиум ЦК КПСС. 1954–1958. Т. 1. С. 825–827.

878

Президиум ЦК КПСС. 1954–1958. Т. 1. С. 827.

879

Стыкалин А.С. Хрущёв и Тито: долгий разговор о Румынии… С. 249–257.

880

Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг.: В 2 т. Т. 1: 1946–1964. М, 2014. С. 493 и др.

881

Анализ настроений в румынских интеллектуальных кругах летом 1964 г. в связи с советско-китайским расколом и попытками сближения руководства РРП с Китаем дал в своей записке по итогам трехнедельной поездки в Румынию С.А. Дангулов, писатель, зам. главного редактора журнала «Иностранная литература», а в прошлом военный переводчик с румынского языка и дипломат, бывший сотрудник СКК в Румынии, а затем советского посольства. Его записка легла на стол М.А. Суслова в сентябре 1964 г. Дангулов пишет: «Все, с кем я говорил в Румынии, особенно интеллигенция, подчеркивали, что им глубоко враждебна линия китайского руководства по вопросам [мирного] сосуществования, по вопросам войны и мира». С другой стороны, по его наблюдению, некоторые интеллигенты, признавая свое несогласие с Китаем по главным пунктам его разногласий с СССР, вместе с тем эмоционально находятся на стороне Китая. По оценке Дангулова, «в нынешний острый момент советско-румынских отношений Румыния из тактических соображений ищет поддержки Китая, при этом ведет себя достаточно осторожно». Ведь однозначно встать на сторону Китая означает осложнить отношения с Западом, тогда как «заявить о своем несогласии с Китаем — значит отказаться от известных возможностей тактической игры». (См.: Стыкалин А.С. Что думали румыны об СССР в 1964 г. (Свидетельствует советский дипломат) //В поисках новых путей. Власть и общество в СССР и странах Восточной Европы в 50-е — 60-е гг. XX в. / отв. ред. Н.М. Куренная. М., 2011. С. 396–397). Таким образом, если для румынской партийной элиты стремление разыгрывать китайскую карту было проявлением внешнеполитической тактики балансирования, то для интеллигенции симпатии к Китаю носили более эмоциональный характер, будучи вполне объяснимой реакцией на прежнее засилье советского опыта.

882

Госсекретарь ФНРЮ по иностранным делам Югославии Коча Попович в своей записке по итогам советско-югославской встречи пришел к следующему выводу: «испытав своего рода головокружение от новоявленной свободы в отношениях со старшим партнером — Москвой, румыны несколько перебарщивают в своей фронде, делая это в ущерб долгосрочным интересам как собственным, так и своих соседей» (имелась в виду не в последнюю очередь постановка застарелых территориальных проблем, а конкретно — бессарабского вопроса). (Стыкалин А.С. Хрущёв и Тито: долгий разговор о Румынии… С. 248).

883

Так, например, 19 сентября 1964 г. венгерский лидер Я. Кадар информировал посла СССР Г.А. Денисова о своих контактах с Тито. Югославский лидер рассказал Кадару в том числе и о своей встрече с Дежем 7 сентября. По словам Тито, он пытался повлиять на румын. Деж отрицал наличие в Румынии антисоветской пропаганды и выразил свое желание встретиться с Хрущёвым и обменяться мнениями. Кадар в разговоре с Тито охарактеризовал взгляды «некоторых румынских товарищей» по вопросам взаимоотношений Румынии с Советским Союзом, методов борьбы против китайского догматизма и т. д. как «неправильные», свидетельствующие о проявлении националистических тенденций, из-за чего в последнее время стали возникать определенные трения и в румынско-венгерских отношениях. Тито, не возражая, заметил, что в беседах с румынами надо проявлять терпение и такт. Как отмечалось в посольском донесении, «по словам Кадара, Тито осуждает неправильное поведение румынских товарищей, но предостерегает от торопливости в выводах» (Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 495. Оп. 255. Д. 63. Л. 98).

884

AJ. KPR.I–2/19. Put J.B. Tita u Rumuniju. Razgovor Tito — Dež, jula 1964… u Temišvaru.

885

Стыками A.C. Что думали румыны об СССР в 1964 г… С. 397.

886

Croitor М., Borsa S. Triunghiul suspiciunii… Р. 198–226.

887

Подробнее см.: Новосельцев Б.С. Югославия, Румыния и строительство Джердапской ГЭС… С. 265–284.

888

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 58. Д. 285. Л. 76.

889

Валев Э.Б. Проблемы экономического развития придунайских районов Румынии, Болгарии и СССР // Вестник Московского университета. Серия V. География. 1964. № 2.

890

Подробно о скандале, вызванном публикацией статьи Э.Б. Валева, см.: Покивайлова Т.А. От Г. Георгиу-Дежа к Н. Чаушеску. Румыно-советские отношения: смена вех… С. 185–192.

891

Там же. С. 189–190.

892

Богомолов О. Глубже разрабатывать проблемы сотрудничества стран социализма // Известия. 3 июля 1964 г.

893

Новосельцев Б.С. Два визита И. Броза Тито в Румынию в 1966 г. // Славянский мир в третьем тысячелетии. Этнические, конфессиональные, социокультурные компоненты идентичности народов Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы / отв. ред. Е.С. Узенёва. М., 2017. С. 287.

894

Стыкалин А.С. Полемика советского посла и румынского функционера (март 1980 года) об освещении прошлого двусторонних отношений // Славяноведение. 2017. № 1. С. 12–30.

895

Стыкалин А.С. Что думали румыны об СССР в 1964 г… С. 387–398.

896

Cătănuș D. Primele reacții ale regimului de la București la schimbarea lui Hrușciov // Revista istorică, 2000. № 3–4. P. 183–194.

897

Подробнее см., например: Новосельцев Б.С. Внешняя политика Югославии (1961–1968 гг.). М, 2015. С. 130–131.

898

Барат М. Отклики в Венгрии на снятие Н.С. Хрущёва // Москва и Восточная Европа. Непростые 60-е… С. 296–311.

899

Гладышева А.С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия (1955–1968)… С. 66–67.

900

Гладышева А. С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия (1955–1968)… С. 66–67.

901

Приглашение в Москву именно Боднэраша во главе румынской делегации было связано с его непосредственной ролью в осуществлении в августе 1944 г. путча по свержению диктатора Антонеску.

902

lorga Lucica. «Prietenia noastră este veșnică și indestructibilă». Stenograma sovietică a discuției lui Emil Bodnăraș la Moscova, 10 mai 1965 // Arhivele Totalitarismului. 2019. № 1–2. P. 239–254. ’

903

Буга В. Румыно-советские отношения в 1960-е годы… С. 363–364.

904

Там же. С. 364.

905

В румынской историографии версию сентябрьской встречи 1965 г. см.: Anton М. The First Brezhnev-Ceaușescu Confrontation. Moscow, September, 1965 // Totalitarian Archives. București, 2002. № 1–2. P. 277–286. О возникновении проблемы золота в советско-румынских отношениях 1960-х годов см.: Покивайлова Т.А. Судьба «румынского золота» в России. 1916–2020 гг. Очерки истории. М., 2021. С. 213–228.

906

Буга В. Румыно-советские отношения в 1960-е годы… С. 365.

907

Гладышева А. С. Позиция Румынии по вопросу нераспространения ядерного оружия (1955–1968)… С. 68.

908

Новосельцев Б.С. Позиция Югославии и Румынии по вопросу безопасности и сотрудничества в Европе (в 1966 — начале 1967 гг.) // Вынужденное соседство — добровольное приспособление в дипломатических и межнациональных отношениях… С. 347–363.

909

В 1963 г. ФРГ и Румыния подписали соглашение об обмене торговыми представительствами, которым были приданы и консульские функции. К этому же времени относятся первые попытки зондажа по установлению между странами дипломатических отношений. Исследовавшая эти сюжеты А.С. Гладышева утверждает, что активизация связей с западными странами не означала стремления отказаться от экономического сотрудничества с СССР и социалистическими государствами, если в нем виделась выгода для Румынии, однако в Бухаресте предпочитали сотрудничать на двусторонней, а не на многосторонней основе. В ряде случаев Румыния сделала выбор в пользу осуществления важных для нее экономических проектов не с советскими, а с западными партнерами. Так, например, французская фирма «Renault» произвела вложения в румынскую автомобильную промышленность, выпуск легковых автомобилей «Dacia» (Гладышева А.С. Эволюция внешнеэкономических ориентиров Румынии в свете проведения «особого» курса (середина — вторая половина 1960-х гг.) // ЭНОЖ История, 2017. Т. 7. Вып. 10 (54))

910

Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма». Оборонная политика Албании, Болгарии, Румынии и Югославии (середина 50-х гг. — 1980 г.). М., 2013. С. 144–151.

911

Гладышева А.С. Румыния в Организации Варшавского договора: от внутриблоковой солидарности к усилению центробежных начал в оборонной политике (1955–1965) // Славянский альманах. 2014. М., 2015. С. 221–234; Opriș Р. România în organizația tratatalui de la Varșovia (1955–1991). București, 2008. См. также сборник документов: România în Organizația Tratatului de la Varșovia, 1954–1968 / ed. G. Preda, P. Opriș. Voi. I–II. București, 2008–2009. О постепенном нарастании противоречий между СССР и Румынией в структурах ОВД см.: Грибков А.И. Судьба Варшавского договора. Воспоминания, документы, факты. М., 1998. С. 74–80.

912

Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма»… С. 148–166.

913

Свое новое название, Социалистическая федеративная республика Югославия, страна получила с принятием новой конституции в 1963 г.

914

См.: Центрально-Восточная Европа во второй половине XX века, в 3 т. / отв. ред. А.Д. Некипелов. Т. 1. Становление «реального социализма» (1945–1965). М., 2002; Шахин Ю.В. Югославия на пути модернизации. 1947–1961 гг. М., 2008; Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма»; Dimitrijević В. Jugoslavia i NATO 1951–1958. Skica intenzivnih vojnih odnosa // Spoljna politika Jugoslavije 1950–1961. Zbornik radova. Beograd, 2008; Radić A. Vežba Avala. Jugoslovenska odbrana od Varšavskog pakta 1968. godine // Istorija XX veka. № 2. 2006.

915

Так, например, в 1966 г. Югославия достигла с СССР договоренности о предоставлении кредита в размере 160 млн долларов на развитие в СФРЮ черной и цветной металлургии (Diplomatski arhiv Saveznog ministarstva spljnih poslova republike Srbije (DASMSP RS). 1967. Jugoslavia, f–70. 41261. Izveštaj državnog sekretarijata za inostrane poslové o međunarodnoj situaciji i aktivnosti Jugoslaije u 1966. godini). А от США в том же году СФРЮ получила несколько кредитов общей суммой в 78 млн долларов (АВП РФ. Ф. 0144. Оп. 53. П. 214. Д. 23. Л. 24).

916

По некоторым данным, в течение 1966 г. Чаушеску совершил 15 заграничных поездок.

917

Новосельцев Б.С. Кризис в политике неприсоединения и активизация Югославии на европейской арене в середине 1960-х годов // Славяноведение. 2013. № 4. С. 40–48.

918

Сам Тито утверждал, что никакого «титоизма», как идеологического направления, не существует: «Мы не привнесли ничего нового в науку марксизма-ленинизма […]. Если бы “титоизм” стал направлением, мы были бы ревизионистами и отказались от марксизма» (Dedijer V. Novi přiloží za biografiju Josipa Broza Tita. III. Beograd, 1984. S. 610).

919

Foreign Relations of the United States. 1964–1968. Volume XVII. Eastern Europe. Document 2. Special Report by the Central Intelligence Agency. 27.03.1964. Режим доступа: URL: https://history.state.gov/historicaldocuments/frusl964-68vl7/d2 (дата обращения: 21.04.2024).

920

См., например: Новосельцев Б.С. Два визита Й. Броза Тито в Румынию в 1966 г. // Славянский мир в третьем тысячелетии. Этнические, конфессиональные, социокультурные компоненты идентичности народов Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы / отв. ред. Е.С. Узенёва. М., 2017. С. 282–293.

921

Подробнее см.: Новосельцев Б.С. Позиция Югославии и Румынии по вопросу безопасности и сотрудничества в Европе (1966 — начало 1967 гг.)… С. 347–363.

922

Правда. 1966. 8 июля. В этом документе социалистические страны выразили готовность развивать «торговые, экономические и иные связи и контакты между европейскими государствами на основе принципов мирного сосуществования». Были высказаны предложения об одновременном самороспуске НАТО и ОВД, о ликвидации иностранных военных баз на территории суверенных государств, создании в Европе безъядерных зон и запрещении доступа ФРГ к ядерному оружию. Германский вопрос предполагалось решить, исходя из признания факта существования двух германских государств. В Декларации содержалось также предложение о созыве общеевропейского совещания по вопросам безопасности и сотрудничества.

923

Prietenul de la Belgrad. întâlnirile Ceaușescu — Tito (1966–1970). Documente / ed. Cezar Stanciu. Târgoviște, 2014.

924

См., например: Central Intelligence Agency. Freedom of Information Act. Electronic Reading Room. (Далее — CIA. FOIA.). Weekly Summary Special Report Yugoslav-Romanian Relations: An Alliance of Convenience. 22.10.1971. Режим доступа: https://www.cia.gov/readingroom/docs/CIA-RDP79-00927A009200010003-9.pdf (дата обращения: 23.03.2021).

925

РГАНИ. Ф.5. Оп. 59. Д. 309. Л. 221–223.

926

AJ. KPR. 1–2/28. Put J.B. Tita u Rumuniju. 18–22.04.1966. Zabeleške o razgovoru predsednika Tita, Nikolae Caušesku i njihovih saradnika u Bukureštu. 19.04.1966.

927

Так, например, в 1962 г. было совершено нападение на здание торговой миссии Югославии в Бад-Годесберге. Жертвой нападения стал сотрудник миссии М. Попович. В 1964 г. в Мюнхене был убит югославский консул Кларич, а в 1965 г. в Штутгарте — сотрудник консульства С. Милованович.

928

Весной 1966 г. Бухарест посетил министр экономики ФРГ К Шмюкер, который, сославшись на активизацию торговых связей Западной Германии с Румынией и Югославией, высказался за установление с ними дипломатических отношений с учетом проведения ими независимой внешней политики (Подробнее см.: Гладышева А.С. Германский вопрос на заседаниях ПКК и позиция Румынии (1956–1967) // Вынужденное соседство — добровольное приспособление в дипломатических и межнациональных отношениях… С. 329–346).

929

Anton М. Stabilire a relațiilor diplomatice româno-vest-germane, 31 ianuarie 1967 // Arhivele totalitarismului. 2008. № 1–2. P. 171–183.

930

Дипломатические отношения ФРГ с СССР были установлены с приездом канцлера К. Аденауэра в Москву в сентябре 1955 г.

931

Югославия стала «жертвой» реализации «доктрины Хальштейна» в октябре 1957 г.: ФРГ разорвала с ней дипотношения после установления Белградом отношений с ГДР.

932

Важно подчеркнуть, что, выступая за более интенсивный диалог с ФРГ и расширение экономических связей с ней, официальный Бухарест не отклонялся от общей линии советского блока по самым принципиальным аспектам германского вопроса — признание послевоенной границы по Одеру и Нейсе и факта существования двух германских государств. Разделялась им и советская концепция урегулирования проблемы Западного Берлина.

933

РГАНИ. Ф. 80. Оп. 1. Д. 927. Л. 7.; Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг. Том второй. 1964–1980. М., 2017. С. 168–169.

934

Там же.

935

Borba. 1967. 17. mart.

936

Подробнее см: Ivanović V. Brantova istočna politika i jugoslovenska ekonomska emigracija u SR Nemačkoj // 1968 — četerdeset godina posle. Zbornik radova. Beograd. 2008; Idem. Jugoslavija i SR Nemačka 1967–1973. Izmedu ideologije i pragmatizma. Beograd, 2009; Idem. Geburtstag pišeš normalno. Jugoslovenski gastarbajteri u SR Nemačkoj i Austriji 1965–1973. Beograd, 2012.

937

AJ. KPR. I–5–c. Izjava predsednika Republike povodom izraelske agresije.

938

Bogetić D. Arapsko-izraelski rat 1967. godine i jugoslovensko-američki odnosi // Istorija XX veka. 2008. № 1. S. 103.

939

Новосельцев Б.С. Югославия и Ближневосточный кризис 1967 г. // Славяне и Россия: Проблемы войны и мира на Балканах XVIII–XIX вв. К 100-летию со дня рождения академика Ю.А. Писарева. М., 2017. С. 471–488.

940

Приняв участие вместе со странами советского блока в срочно созванном московском совещании по ближневосточным вопросам, делегация СФРЮ подписала итоговую Декларацию в отличие от румынской делегации, также участвовавшей в Совещании (Правда. 1967. 10 июня).

941

Anton М. Miza unei dizidente. Relațiile româno-sovietice și criza din Orientul Mijlociu. Iunie 1967 // Revista Istorica. București, 2007. № 3–4. P. 277–286.

942

AJ. KPR. I–3–a/97–20. Poseta generalnog sekretara СК КР Rumunije Nikolae Caušeskua. 03–04.01.1968. Stenografske beleške sa razgovora vodjenih na Belju izmedju Predsednika SFRJ i Predsednika SKJ Josipa Broza Tita i generalnog sekretara Rumunské KP i predsednika Državnog saveta Socijalističke Republike Rumunije Nikolae Čaušeskua. 03.01.1968.

943

AJ. KPR. I–3–a/97–20. Nastavak razgovora 04.01.1968. Речь идет об итоговых документах московских совещаний компартий, под которыми не стояли подписи представителей СКЮ, и более того, в декларации 1960 г. содержалась критика «югославского ревизионизма».

944

Гладышева А.С. Позиция Румынии по вопросу о нераспространении ядерного оружия (1955–1968)… С. 170; Буга В. Румыно-советские отношения в 1960-е годы… С. 366–367.

945

Udroiu N. Scandal româno-sovietic al mormânt mareșalului. Режим доступа: https://www.historia.ro/sectiune/general/articol/scandal-romano-sovietic-la-mormantul-maresalului (дата обращения 18.04. 2024).

946

AJ. KPR. I–3–a/97–21. Poseta partijsko-državne delegacije SR Rumunije na čelu sa Nikolae Caušeskuom. 27.05–01.06.1968. Razgovori su nastavljeni na Brionima u vili Brionka. 31.05.1968.

947

Стыкалин А.С. Пражская весна 1968 г. и разногласия в социалистическом лагере // Славянский мир в третьем тысячелетии. Т. 15. № 1–2. М., 2020. С. 89–107.

948

Стыкалин А.С. Августовская интервенция 1968 г. в Чехословакии и позиция Румынии // Новое прошлое. Ростов-на-Дону, 2018. № 4. С. 78–95.

949

Цит. по: Покивайлова ТА. В августе 68-го… Реакция румынского руководства на события в Чехословакии // 1968 год. «Пражская весна». Историческая ретроспектива / отв. ред. Г.П. Мурашко. М., 2010. С. 299.

950

21 august 1968. Apoteoza lui Ceașuscu / coord. L. Betea. Iași, 2009. P. 96–103.

951

Istoria Comunismului din România. Vol. II. Documente Nicolae Ceausescu (1965–1971). Iași, 2012. P. 434–435. ’

952

См.: Стыкалин А.С. «Наши пограничники наблюдают развернутые работы по созданию оборонительных сооружений…» О положении на советско-румынской границе в конце августа 1968 г. // Славяне и Россия: проблемы войны и мира на Балканах. XVIII–XXI вв. / отв. ред. С.И. Данченко. М., 2017. С. 489–508.

953

Важно иметь в виду, что Мэнеску был председателем предыдущей, XXII Генассамблеи ООН, начавшей свою работу в сентябре 1967 г. Он был первым в этом качестве представителем социалистической страны, и его избрание для выполнения такой функции (даже вопреки обструкции делегатов некоторых арабских стран, недовольных позицией Румынии, занятой в связи с «Шестидневной войной») явилось несомненным успехом румынской дипломатии и знаком признания мировым сообществом веса Румынии на международной арене. Причем полномочия Мэнеску оставались действующими вплоть до избрания 23 сентября 1968 г. председателя следующей, XXIII сессии ООН.

954

Кулик Б.Т. Советско-китайский раскол: причины и последствия. М., 2000. С. 447.

955

В свое время, после подавления венгерской революции 1956 г., член правительства Имре Надя социал-демократка Анна Кетли, выехавшая в Вену за 2–3 дня до решающей интервенции для участия в сессии Социнтерна, позиционировала себя на Западе как член незаконно свергнутого правительства, что в течение нескольких лет создавало трудности для международного признания правительства Я. Кадара.

956

Улунян Ар. А. 1968 год. Бухарест в ожидании советского вторжения (Дипломатия и оборона) // Москваи Восточная Европа. Непростые 60-е… С. 355–376.

957

Румынскую запись беседы см.: Istoria Comunismului din România. Vol. II. Documente. P. 435–450; югославскую запись беседы см.: AJ. KPR. I–3–a/97–22. Poseta Predsednika državnog saveta NRR i generalnog sekretara KPR Nikolae Caušeskua. Za-beleška o razgovorima Tito-Caušesku. 24.08.1968.

958

Istoria Comunismului din România. Vol. II. Documente… P. 451–457.

959

Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. М., 2010. С. 221–223.

960

Mitrache S. Romania and the Soviet Intervention against the Prague Spring. A NATO Assessment // Arhivele Totalitarismului. București, 2015. № 3–4. P. 255–278.

961

Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно: посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.). М, 1997. С. 172–176.

962

Cătănuș D. Romania — Another Czechoslovakia? The Prospect of a Soviet Invasion and the Question of Foreign Support, 1968 // Arhivele Totalitarismului. București, 2011. № 3–4. P. 173–184. В своих позднейших мемуарах Добрынин признает факт силового давления в отношении Румынии: «В Москве действительно были сильно раздражены поведением Чаушеску и даже пошли на демонстративное передвижение советских войск недалеко от границ с Румынией. Однако всерьез вопрос о вторжении в Румынию в Москве не стоял, ибо стабильность коммунистического режима там не вызывала беспокойства» (Добрынин А.Ф. Сугубо доверительно… С. 175).

963

Мурашко Г.П., Джалилов Т.А. «Пражская весна» и позиция западноевропейских компартий // Вопросы истории. 2008. № 11. С. 1–23.

964

Gheorghiu S. New Information on Romanian-Soviet Relations during the Czechoslovak crisis (24 august — 3 September 1968) // Historical Yearbook. Vol. VI. Bucharest, 2009. P. 127–128.

965

Васильев А.В. Влияние исторических традиций на формирование внешней политики Румынии. Дисс… к.и.н. М., 2001.

966

Виноградов В.Н. Румынский сфинкс Ионел Братиану // До и после Версаля. Политические лидеры и идея национального государства в Центральной и Юго-Восточной Европе / отв. ред. А.Л. Шемякин. М., 2009. С. 196–220.

967

О югославско-албанских отношениях после Второй мировой войны см.: А. Животић. Југославија, Албанија и велике силе. 1945–1961. Београд, 2011; он же. «Балканский фронт» холодной войны: СССР и югославско-албанские отношения. 1945–1968 гг. М, 2022.

968

Подробнее об этом этапе нормализации отношений с Югославией см.: Едемский А.Б. От конфликта к нормализации. Советско-юголавские отношения в 1953–1956 годах. М., 2008; Калинова Е., Баева И. Следвоенното десетилетие на българската външна политика (1944–1955). София, 2003; Pelikán J. Jugoslávije a východní blok. 1953–1958. Praha, 2001; Borozan Đ. Posrednik míra izmedu gvozdenih zavesa (Razgovori Tito — Hruščov u Moskvi 1956) // Vojnoistorijski glasnik 1997. № 1. S. 93–114; № 2–3. S. 133–153; Tripković Đ. Uspon i rad jugoslovensko — sovjetskih odnosa 1956. Godine // Istorija XX veka. 1998. № 2. S. 129–141; он же. XX конгрес Комунистичке партије Совјетског Савеза и југословенско-совјетски односи // Архив. 2000. № 2. С. 200–212; Димић Љ. Јосип Броз Тито и Никита Сергејевич Хрушчов — Разговори у Београду. 27.мај — 2. јун 1955 // Историјски гласник. 1997. № 1–2. С. 55–66.

969

AJ. 837–КПР, I–5–C/1420. Белешка о материјалу који растура амбасада Албаније У Букурешту.

970

Там же. I–5–C/1401. Преглед поште посланствау Тирани.

971

Там же. I–5–C/1313. Преглед поште посланства у Тирани.

972

Речь Тито была полностью опубликована на первых полосах газеты Борба («Борьба») 16 ноября 1956 г.

973

Tito J.B. Govori i članci. Kn. XI (l.II. 1956–28.XII. 1957). Zagreb, 1959. S. 227–250.

974

AJ. 837–КПР, I–5–C/1292. Чланак «У вези говора који je у последење време одржао Јосип Броз».

975

AJ. 837–КПР, I–5–C/1292. Чланак «У вези говора који je у последење време одржао Јосип Броз».

976

Российский государственный архив новейшей истории (далее — РГАНИ). Ф. 5. Оп. 128. Д. 477. Л. 20–24.

977

AJ. 837–КПР, I–5–C/1207. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 28. новембра 1956.

978

Там же. I–5–C/1393. Изводи из говора Хи сии Капа, секретара Албанске партије рада.

979

Там же. I–5–C/1392. Изводи из чланка «Одбацујемо мешање југословенског руководства у наша унутрашња питања и његове антимарксистичке тезе».

980

Там же.

981

AJ. 837–КПР, I–5–C/1392. Изводи из чланка «Одбацујемо мешање југословенског руководства у наша унутрашња питања и његове антимарксистичке тезе».

982

ДАСМИП, ПА–1956. Строго поверљиво. Ф. I. Албанија, 1006. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 1. децембра 1956.

983

Там же.

984

Там же.

985

АЈ. 837–КПР, I–5–C/1420. Белешка о материјалу који растура амбасада Албаније у Букурешту.

986

ДАСМИП. ПА–1957. Албанија. Ф. 1, 4843. Преглед поште посланствау Тирани.

987

Постановление Президиума ЦК КПСС о направлении руководителям коммунистических и рабочих партий материалов о взаимоотношениях КПСС и СКЮ // Советский Союз и венгерский кризис 1956 г. Документы / отв. ред. Т.М. Исламов, И. Вида. М, 1998 С. 730–738.

988

Там же.

989

Hoxha Е. The Khrushchevites. Memoires. Tirana, 1980. P. 102.

990

AJ. 507/IX-KMOB ЦКСКЈ, СССР, 119/1–83. Писмо Јосипа Броза Тита Никиты Хрушчову од 3. децембра 1956.

991

Там же. 119/1–92. Писмо Никите Хрушчова Јосипу Брозу Титу од 10. јануара 1957.

992

Там же.

993

Там же.

994

Mićunović V. Moskovske godine (1956–1958). Zagreb, 1977. S. 136–138.

995

Ibidem.

996

Hoxha E. The Khrushchevites… P. 192.

997

ДАСМИП. ПА–1957. Албанија. Ф. 1, 4538. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 7. јануара 1957.

998

Там же.

999

Там же. Ф. 1, 47215. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у.

1000

ДАСМИ. ПА–1957. Албанија. Ф. 1, 414414. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 27. јуна 1957.

1001

Там же.

1002

Там же. ПА–1958. Албанија. Ф. 1, 41440. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 21. јануара 1958.

1003

ДАСМИ. ПА–1958. Албанија. Ф. 1, 419767. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 19. августа 1958.

1004

Там же. Ф. 1, 414937. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 21. априла 1958.

1005

Там же. Ф. I, 421107. Строго поверљиво. Албанија. Неки подаци о албанском посланству у Београду.

1006

Там же. ПА–1959. Албанија. Ф. 1, 431552. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 22. маја 1959.

1007

Имеется в виду состоявшаяся 18 июля 1955 г. в Женеве встреча «большой четверки» (президента США Д. Эйзенхауэра, премьер-министра Великобритании А. Идена, председателя Совета министров СССР Н.А. Булганина, премьер-министра Франции Э. Фора). Во встрече участвовал также Н.С. Хрущёв как фактический лидер СССР. В ходе дискуссий участники, помимо прочего, обсудили проблемы укрепления глобальной безопасности, вызвав в мире оптимистические надежды на возможность преодоления негативов в международных отношениях времен холодной войны (прим, редколлегии).

1008

AJ. 507/IX-KMOB ЦК CKJ. Албанија. 1/II –220. Информација о посети Н.С. Хрушчова Албанији.

1009

Хрущёв Н.С. Воспоминания. М., 2007. С. 317.

1010

Там же.

1011

ДАСМИП. ПА–1959. Албанија. Ф. 1, 414265. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 23. маја 1959.

1012

ДАСМИП. ПА–1959. Албанија. Ф. 1, 412800. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 9. маја 1959.

1013

Там же. Албанија. Ф. 1, 414982. Осврт на досадашње резултате Хрушчовљеве посете Албанији.

1014

Хрущёв Н.С. Воспоминания. С. 318.

1015

Там же.

1016

ДАСМИП, ПА–1959. Албанија. Ф. 1, 412302. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 3. Јуна 1959.

1017

ДАСМИП, ПА–1959. Албанија. Ф. 1, 412302. Телеграм посланствау Тирани ДСИП-у од 3. Јуна 1959.

1018

Там же.

1019

Там же.

1020

Там же. Ф. 1, 414864. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 28. маја 1959.

1021

Там же. Ф. 1, 431550. Телеграм посланства у Тирани ДСИП-у од 12. децембра 1959.

1022

Bogetić D. Nova strategija spoljne politike Jugoslavije 1956–1961. Beograd, 2006. S. 229.

1023

Ibid.

1024

Борба, 17. јун 1959.

1025

BogetićD. Nova strategija spoljne politike Jugoslavije… S. 230.

1026

AJ. 507/IX-KMOB ЦК CKJ. СССР, 119/IV–135. Информације о најновијој фази кампање (17.6–1.7.1959)

1027

Из говора Потпредседника Савезног извршног већа ФНР Југославије Александра Ранковића на Збору у Крижевцима // Борба. 6. јул 1959.

1028

АЈ. 507/IX-KMOB ЦК СКЈ. Албанија. 1/1–337. Напад Енвера Хоџе на Југославију.

1029

ДАСМИП. ПА–1960. Албанија. Ф. 1, 421439. Телеграм посланствау Тиранн ДСИП-у од 12. августа 1960.

1030

Там же.

1031

Арш Г.Л. Краткая история Албании. С древнейших времен до наших дней. М., 1992. С. 426.

1032

Подробнее о советско-албанском конфликте см.: Г.Л. Арш. Краткая история Албании…; Vykoukal J, Litera В., Tejchman М. Východ, vznik, vývoj a pozpad sovětského bloku 1944–1989. Praha, 2000; Бартл П. Албанци. Од средњег века до данас. Београд, 2001; Кремптон Р. Балкан после Другог светског рата. Београд, 2003; Хрущёв Н.С. Воспоминания. М., 2007; Баев И. Военнополитическите конфликти след Втората световна война и Бьлгария. София, 1995; Быстрова Н.Е. СССР и формирование военно-блокового противостояния в Европе (1945–1955 гг.). М., 2005; Prifti Р. Socialist Albania since 1944: Domestic and Foreign Developments. Cambridge, 1978.

1033

Lalaj A. Shqipěria ně Paktin e Varshavěs (1955–1968) // Studíme historike. 2004. №. 1–2. S. 191–208.

1034

ДАСМИП. ПА–1961. Албанија. Ф. 1, 428728. Белешка о ситуацији у Албанији.

1035

Решение советской стороны о ликвидации базы во Влёре было весьма остро воспринято албанской стороной. Пытаясь не допустить ухода советских кораблей, подводных лодок и вспомогательных плавсредств, албанцы попытались блокировать базу, используя советское вооружение (минные заграждения, береговую артиллерию и пр.). Москва была вынуждена оставить часть судов ВМФ, в том числе четыре подводные лодки из 12-ти, в распоряжении албанцев. Впоследствии лодки обслуживались китайскими специалистами и оставались в составе албанского военно-морского флота еще в течение трех десятилетий (Улунян Ар. А. Балканский «щит социализма». Оборонная политика Албании, Болгарии, Румынии и Югославии (середина 50-х гг. — 1980 гг.) М., 2013. С. 79 (прим. редколлегии)).

1036

Milatović A. Pet diplomatskih misija. I. Rim-Sofia-Tirana. Sećania ambasadora SFRJ. Zagreb, 1985. S. 240.

1037

AMZV, TO-T. Yugoslavie, IV–4, k. 4, 024035. Извештај амбасадора у Тирани МИП-у Чехословачке од 24. марта 1962.

1038

ДАСМИП, ПА–1958. Албанија. Ф. 1, 427384. Преглед писања албанске штампе.

1039

Там же. Албанија. Ф. 1, 427348. Телеграм амбасаде у Каиру ДСИП-у од 16. новембра1958.

1040

Стамова М. Албанският вьпрос на Балканите (1945–1981). София, 2005. С. 85.

1041

Milatović A. Pet diplomatskih misija… S. 240.

1042

Автор уже обращался к этой теме. См., в частности: Никифоров К.В. «Особый путь» социалистической Югославии // Никифоров К.В. От Сербии до Сербии. В поисках модернизации. Конец XIX — начало XXI в. М., 2021. С. 107–126.

1043

Николић К. Србијау Титовој Југославији (1941–1980). Београд, 2011. С. 263.

1044

Подробнее см.: Цветковић С. Портреты дисидената. Београд, 2007; см. также: Cvetković S. Između srpa i čekića 3. Oblící otpora komunističom režimu u Srbiji 1944–1991. Beograd, 2013.

1045

Димич Л. Иосип Броз Тито и Леонид Ильич Брежнев (Три политических начала) // Встречи и переговоры на высшем уровне руководителей СССР и Югославии в 1946–1980 гг.: в 2 т. / гл. ред. М. Милошевич, В.П. Тарасов, Н.Г. Томилина. Т. 2: 1964–1980. М., 2017. С. 32.

1046

Димич Л. Иосип Броз Тито и Леонид Ильич Брежнев… С. 34–36.

1047

Simčič М. Tito bez maske. Beograd, 2008. S. 390–391.

1048

Аникеев A.C. Разрыв с Москвой и зарождение югославской модели социализма // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона (1950–1970-е годы). Формирование, особенности, современные оценки / отв. ред. А.С. Аникеев. М.; СПб., 2020. С. 59.

1049

Кандель П. Югославский «Вавилон» // Мировая экономика и международные отношения. 2011. № 10. С. 103.

1050

Кандель П. Югославский «Вавилон» // Мировая экономика и международные отношения. 2011. № 10. С. 103.

1051

Stojanović S. Sadašnja jugoslovenska kriza i neophodnost političkih reformi // Sociološki pregled. 1986. G. 20. Br. 1/2. S. 83.

1052

Джилас М. Тито, мой друг и мой враг. Paris, 1980. С. 181; см. также: Пиръевец И. Тито и товарищи. М.; СПб., 2019. С. 327.

1053

Аникеев А.С. Разрыв с Москвой и зарождение югославской модели социализма… С. 59.

1054

См.: Кандель П.Е. Югославское самоуправление и основные направления внешней политики СФРЮ (1949–1979). М., 1979.

1055

Lempi Dž.R. Jugoslavia kao istorija. Bila dvaput jedna zemlja. Beograd, 2004. S. 265.

1056

Чалић М.-Ж. Историја Југославије у 20. веку. Београд, 2013. С. 6–7, 324.

1057

Зундхаусен Х. Историја Србије од 19. До 21. века. Београд, 2008. С. 392, 398.

1058

Goldstein I. Hrvatska 1918–2008. Zagreb, 2008. S. 469.

1059

Кандель П.Е. Югославский «Вавилон»… С. 103.

1060

Аникеев А.С. Предисловие // Встречи и переговоры на высшем уровне… С. 7.

1061

Джилас М. Тито, мой друг и мой враг… С. 210; Пирьевец Й. Тито и товарищи… С. 529–530.

1062

Goldstein I., Goldstein S. Tito. Novi Sad, 2018. S. 576.

1063

Ibid. S. 577–578.

1064

Николић К. Србијау Титовој Југославији… С. 374.

1065

См.: Пирьевец Й. Тито и товарищи… С. 583.

1066

См.: Jović D. Jugoslavia. Država koja je odumrla. Uspon, kriza i pad Kardeljeve Jugoslavije (1974–1990). Zagreb, 2003.

1067

Jović D. Jugoslavia… S. 106–107, 135–138.

1068

Кандель П. Югославский «Вавилон»… С. 104.

1069

Батаковић Д.Т., Протић М.Ст., Самарџић Н., Фотић А. Новаисторија српског народа. Београд, 2002. С. 350.

1070

Об объединенном труде подробнее см., например: Пирьевец Й. Тито и товарищи… С. 535–538.

1071

Подробнее см.: Никифоров К.В. Проблема многопартийности в Сербии (вторая половина XX — начало XXI века) // Полвека служения кафедре славян. К 80-летию профессора Геннадия Филипповича Матвеева. М., 2023. С. 281–292.

1072

Кандель П. Югославский «Вавилон»… С. 103.

1073

Пирьевец Й. Тито и товарищи… С. 604.

1074

Николић К. Једна изгубљена историја — Србијау 20 веку. Београд, 2016. С. 174.

1075

Павловић Ст. К. Србија: историја иза имена. Београд, 2004. С. 273.

1076

Гуськова Е.Ю. Реформы послевоенной политической системы Югославии: за или против социализма? // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона… С. 95.

1077

Николић К. Једнаизгубљенаисторија… С. 174.

1078

О «разительном сходстве» югославских явлений с аналогичными процессами в СССР пишет Г.Н. Энгельгардт (см.: Энгельгардт Г.Н. «Детитоизация» в Югославии. Донесения советского посольства в Белграде о кампании критики деятельности и наследия И. Броз Тито в 1990 г. // Москва и Восточная Европа. Национальные модели социализма в странах региона… С. 244.) См. подробнее: Никифоров К.В. Сербская «перестройка» (1980–1987 гг.) // Югославян волшебные портреты. К юбилею доцента Людмилы Васильевны Кузьмичёвой. М., 2024. С. 384–393. См. также: Селинић С. Србија 1980–1986. Политичка историја од Тита до Милошевића. Београд, 2021.

1079

См., например: Bogetić D. Nova strategija spoljne politike Jugoslavije 1956–1961. Beograd, 2006; Новосельцев Б.С. Внешняя политика Югославии (1961–1968 годы). М, 2015.

1080

Батаковић Д.Т., Протић М.Ст., Самарџић Н, Фотић А. Нова историја српског народа. С. 350.

1081

К. Николич пишет, что культ Тито в Сербии просуществовал до 1987 г., до момента установления всей полноты власти Слободана Милошевича (Nikolić К. «I posle Tita — Tito». Održavanje i rušenje Titovog kulta u Srbiji 1980–1990 // Tito — videnja i tumačenja. Beograd, 2011. S. 763).

1082

Павловић Cm.K. Србија: историјаизаимена… С. 236.

1083

Белов М.В. Русские и сербы во взаимных представлениях // Человек на Балканах. Памяти А.Л. Шемякина (1960–2018). М.; СПб., 2020. С. 418.

1084

Интервью с Л.Я. Гибианским. 17 сентября 2020 г. Москва, Тверской бульвар // Славянский мир в третьем тысячелетии. 2021. Т. 16. № 1–2. С. 202.

1085

С болгарской стороны в беседах участвовали: первый секретарь ЦК БКП Тодор Живков, член Политбюро ЦК БКП Георгий Чанков, члены ЦК БКП Рубен Аврамов, Димо Дичев. Югославскую сторону представляли: члены Исполнительного комитета ЦК СКЮ Александр Ранкович, Моше Пьяде, члены ЦК СКЮ Миалко Тодорович, Углеша Данилович, член Центральной ревизионной комиссии ЦК СКЮ Добривое Видич.

1086

Имеется в виду публикация: Edvard Kardelj. Evolution in Jugoslavia // Foreign affairs. Vol. 34. № 4. July 1956. P. 580–602.

1087

Член Исполнительного комитета ЦК СКЮ Моше Пьяде (1890–1957) являлся председателем Союзной народной скупщины Югославии (парламента) в 1954–1957 гг.

1088

Имелась в виду I-я сессия Восьмого съезда (15–27 сентября 1956 г.), рассмотревшая показатели второго пятилетнего плана развития народного хозяйства и изменения в Уставе КПК. На съезде была подчеркнута важность вопроса строительства правящей партии, необходимость сохранения принципов демократического централизма и коллективного руководства в противовес культу личности. Был поставлен вопрос о повышении уровня демократии внутри партии и в народе, об усилении связей партии и народа, утвержден курс развития социализма в стране и партийного строительства в новых исторических условиях.

1089

Так в тексте. Правильно: Советской России.

1090

То же.

1091

Так в тексте. Правильно: РКП(б).

1092

IX съезд РКП(б) (март — апрель 1920 г.) подчеркнул в резолюции: «Основной задачей при организации управления является создание компетентного, твердого, энергичного руководства, идет ли речь об отдельном предприятии, или целой отрасли промышленности» (КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1898–1954. Изд. 8-е. Т. 2. М., 1970. С. 156).

1093

Следует реплика Д. Ганева: «Если тебя хвалит враг, значит есть в тебе что-то гнилое».

1094

Следует реплика М. Стоянова: «Возможно, и в Америке».

1095

Документы свидетельствуют, что это положение являлось и в дальнейшем основой проводимого Белградом курса в отношении «социалистического лагеря». Например, в письме ЦК СКЮ низовым организациям партии от 7 декабря 1957 г. подчеркивалось, что «социализм сегодня концентрируется не в государственных границах социалистических стран, а значительно шире, являя собой единый процесс движения общества к новым социалистическим общественным отношениям» (Цит. по: Югославия в XX веке. Очерки политической истории /отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2011. С. 675).

1096

Социалистический союз трудового народа Югославии (ССТНЮ) образован на основе Народно-освободительного фронта (НОФ), действовавшего в 1941–1945 гг. как массовая организация антифашистских сил. В феврале 1953 г. НОФ переименован в ССТНЮ. Рассматривался в стране как всенародный парламент, институт «непартийного плюрализма», согласования различных точек зрения, как основа системы политической демократии в Югославии. Призванный заменить многопартийную систему, ССТНЮ смог на начальном этапе сыграть определенную роль в решении этой задачи, хотя полностью нейтрализовать диссидентское движение в стране, предотвратить сепаратистское националистическое движение в Косове и Метохии, сохранить единство Югославии не удалось. ССТНЮ просуществовал до 1990 г. (Подробнее см.: Гуськова Е.Ю. ССТНЮ как форма преодоления оппозиционного движения // Инакомыслие в условиях «реального социализма». Поиски новой государственности. Конец 60-х — 80-е гг. XX в. / отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2014. С. 562–577).

1097

После выступления Т. Живкова пленум без обсуждения единодушно принял следующее решение:

«ЦК БКП заслушал и обсудил доклад товарища Тодора Живкова о результатах переговоров между представителями ЦК БКП и представителями ЦК Союза коммунистов Югославии, проходивших 6–7 октября 1956 года в Белграде во время пребывания болгарской парламентской делегации в Югославии.

Пленум ЦК БКП полностью одобряет работу, проведенную делегацией ЦК БКП, намеченные во время встречи с делегацией Центрального комитета Союза коммунистов Югославии мероприятия по дальнейшему развитию отношений и сотрудничества между БКП и Союзом коммунистов Югославии» (Централен държавен архив на Република България. Ф. 1Б. Оп. 5. А.е. 233. Л. 173).

1098

Идея скачкообразного развития была сформулирована Т. Живковым на расширенном пленуме ЦК БКП 11 ноября 1958 г. в докладе «Народное движение за выполнение пятилетнего народнохозяйственного плана в сокращенные сроки и наши задачи». Претендуя на вклад в теорию построения социализма, Живков указывал: «Ошибочно представление, что наше движение к коммунизму будет происходить только постепенно, по пути эволюции… Объективная закономерность делает скачки в развитии социалистического общества столь же необходимыми и неизбежными, как и постепенное количественное накопление и переход. Поэтому страх, который испытывают некоторые товарищи перед скачками, неоснователен. Как марксисты мы не должны бояться и тормозить скачкообразное движение общества вперед, а готовить материальные и субъективные условия для скачков и обеспечивать правильное и последовательное руководство их осуществлением. Разумеется, мы не сторонники любых скачков, так как имеются и скачки-авантюры, скачки в неизвестность, которые не подготовлены предшествующим развитием общества, его экономикой и культурой… Мы боремся за осуществление таких скачков, для которых созрели необходимые объективные и субъективные условия, которые стали необходимостью для нашего движения вперед. Именно так обстоит дело в настоящий момент. Сейчас мы, Партия и государство, стоим перед необходимостью прервать ход постепенного, медленного, с оглядкой на возможности, развития и совершить большой скачок, скачок, при котором каждый год по своим результатам будет равняться нескольким годам спокойного, постепенного развития… Работать новыми ускоренными темпами, скачками — значит быстро приближать конечную цель нашей партии» (Централен държавен архив на Република България. Ф. 1 Б. Оп. 5. А.е. 356. Л. 4, 5, 7).

1099

Речь идет о состоявшемся в апреле 1956 г. пленуме ЦК БКП, на котором по примеру XX съезда КПСС были осуждены культ личности В. Червенкова, репрессии, нарушения законности и пр. Провозглашенная на пленуме так называемая «апрельская линия» предполагала «восстановление ленинских норм» партийной и общественной жизни, развитие демократии и т. п., однако быстро проявила себя как пропагандистская декларация, фикция, а борьба с отклонениями от указанных «норм» вылилась в последовательное устранение с политической сцены реальных или потенциальных соперников Живкова. Начинает формироваться режим личной власти, получивший название «живковизм».

1100

Так в тексте. Следует читать: мнения.

1101

Так в тексте. Следует читать: централизованного.

1102

Съезд состоялся 7–13 ноября 1964 г. в Белграде.

1103

Комунист. 27.VIII. 1964.

1104

И. Броз Тито посетил Румынию 22 июня 1964 г., встретившись близ Тимишоары с румынским лидером Г. Георгиу-Дежем. 7 сентября руководители Югославии и Румынии встречались вновь, на этот раз в районе Железных ворот на Дунае, где прошла торжественная церемония по случаю начала строительства гидроэнергетической и ирригационной системы «Джердап». Подробнее о содержании бесед см. в настоящем издании главу А.С. Стыкалина и Б.С. Новосельцева «Югославская модель социализма, отношения внутри советского блока и формирование внешнеполитической концепции Румынии (1956–1968)». Официальный визит Тито в Венгрию состоялся в середине сентября 1964 г.

1105

Первый секретарь ЦК КПЧ А. Новотный посетил Белград в сентябре 1964 г.

1106

На самом деле в 1964 г. было только начато строительство электростанции. Торжественное открытие первой очереди Джердапской ГЭС состоялось 16 мая 1972 г. с участием лидеров двух стран — И. Броза Тито и Н. Чаушеску.

1107

Начала работу в 1964 г. в качестве органа Генеральной Ассамблеи ООН.

1108

Состоялась 5–10 октября 1964 г.

1109

Так в тексте. Здесь и далее следует читать: этатистский.

1110

Начало дискуссии положила опубликованная 9 сентября 1962 г. в «Правде» статья экономиста из Харькова профессора Е.Г. Либермана «План. Прибыль. Премия», в которой предлагалось пересмотреть механизм хозрасчета, оставляя предприятию прибыль.

1111

Строительство Асуанского гидроузла в Египте было начато в январе 1960 г. и велось при финансовом и техническом содействии СССР. 15 мая 1964 г. Н.С. Хрущёв присутствовал на церемонии перекрытия Нила на Асуанской плотине. Торжественное открытие и ввод в эксплуатацию Асуанского гидроэнергетического комплекса состоялись в январе 1971 г. На церемонию была приглашена советская делегация во главе с председателем Президиума Верховного совета СССР Н.В. Подгорным.

1112

Датируется по содержанию документа.

Content

Москва и Восточная Европа
Югославская модель социализма и страны советского блока
1950-е — 1960-е годы

ВВЕДЕНИЕ

Глава I ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА РАБОЧЕЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ НА НАЧАЛЬНОМ ЭТАПЕ. 1950-е — 1960-е годы

Глава II БОЛГАРИЯ И ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА

Глава III ДЕСТАЛИНИЗАЦИЯ И ВНЕДРЕНИЕ ЮГОСЛАВСКОГО ОПЫТА РАБОЧЕГО САМОУПРАВЛЕНИЯ В ПОЛЬШЕ

Глава IV РЕЦЕПЦИИ ЮГОСЛАВСКОГО ОПЫТА ОРГАНИЗАЦИИ УПРАВЛЕНИЯ НАРОДНЫМ ХОЗЯЙСТВОМ ПРИ ПОДГОТОВКЕ И ПРОВЕДЕНИИ ЧЕХОСЛОВАЦКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ: ВЗГЛЯД ИЗ МОСКВЫ

Глава V АЛБАНСКОЕ РУКОВОДСТВО И ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА (1948–1961 гг.)

Глава VI РОЛЬ ЮГОСЛАВСКОГО ФАКТОРА В РАЗВИТИИ ВЕНГРИИ (1953 — СЕРЕДИНА 1960–Х ГОДОВ)

Глава VII ЮГОСЛАВСКАЯ МОДЕЛЬ СОЦИАЛИЗМА, ОТНОШЕНИЯ ВНУТРИ СОВЕТСКОГО БЛОКА И ФОРМИРОВАНИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ РУМЫНИИ (1956–1968)

Глава VIII «РЕВИЗИОНИЗМ КАК СУДЬБА». АЛБАНСКАЯ КРИТИКА ЮГОСЛАВСКОГО ПУТИ К СОЦИАЛИЗМУ (1956–1961)

Глава IX В НОГУ ИЛИ ВРАЗНОБОЙ: ЮГОСЛАВИЯ И СТРАНЫ «РЕАЛЬНОГО СОЦИАЛИЗМА» в 1960-е — 1990-е годы

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1 ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ ПЕРВОГО СЕКРЕТАРЯ ЦК БКП ТОДОРА ЖИВКОВА НА ПЛЕНУМЕ ЦК О ПРЕБЫВАНИИ ПАРЛАМЕНТСКОЙ И ПАРТИЙНОЙ ДЕЛЕГАЦИИ В ЮГОСЛАВИИ

Приложение 2 ПИСЬМО ГРУППЫ Н. КУФАРДЖИЕВА В ЦК БКП С КРИТИКОЙ БОЛГАРСКОЙ МОДЕЛИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СОЦИАЛИЗМА И ДИКТАТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ И ПАРТИЙНОЙ БЮРОКРАТИИ В СТРАНЕ

Приложение 3 ОТЧЕТ О СЛУЖЕБНОЙ КОМАНДИРОВКЕ В ЮГОСЛАВИЮ МЛАДШЕГО НАУЧНОГО СОТРУДНИКА ИЭМСС АН СССР Л.В.ТЯГУНЕНКО

Приложение 4 ОТЧЕТ СТАРШЕГО НАУЧНОГО СОТРУДНИКА ИЭМСС АН СССР А.Н. БАРКОВСКОГО О НАУЧНОЙ КОМАНДИРОВКЕ В ЧЕХОСЛОВАКИЮ В МАЕ-ИЮНЕ 1968 Г

СВЕДЕНИЯ Об АВТОРАХ

АННОТАЦИИ

Анатолий Семёнович АНИКЕЕВ Югославская модель социализма Рабочее самоуправление на начальном этапе 1950-е — 1960-е годы

Татьяна Викторовна ВОЛОКИТИНА Болгария и югославская модель социализма

Вадим Вадимович ВОЛОБУЕВ Десталинизация и внедрение югославского опыта рабочего самоуправления в Польше

Тимур Агабаевич ДЖАЛИЛОВ Рецепции югославского опыта организации управления народным хозяйством при подготовке и проведении чехословацкой экономической реформы: взгляд из Москвы

Мариана СТАМОВА Албанское руководство и югославская модель социализма (1948–1961 гг.)

Александр Сергеевич СТЫКАЛИН Каоми КИМУРА Роль югославского фактора в развитии Венгрии (1953 — середина 1960-х годов)

Алекандр Сергеевич СТЫКАЛИН Борис Сергеевич НОВОСЕЛЬЦЕВ Югославская модель социализма, отношения внутри советского блока и формирование внешнеполитической концепции Румынии (1956–1968 гг.)

Александр ЖИВОТИЧ «Ревизионизм как судьба» Албанская критика югославского пути к социализму (1956–1961 гг.)

Константин Владимирович НИКИФОРОВ В ногу или вразнобой: Югославия и страны «реального социализма» в 1960-е — 1990-е годы

ANNOTATIONS

Anatoly S. ANIKEEV The Yugoslav Model of Socialism Workers’ Self-Government at the Initial Stage 1950s–1960s

Tatiana V. VOLOKITINA Bulgaria and the Yugoslav Model of Socialism

Vadim V. VOLOBUEV De-Stalinization and the Yugoslav Model of Workers’ Self-Government in Poland

Timur A. DZHALILOV Reception of the Yugoslav Experience in National Economic Management During the Preparation and Implementation of the Czechoslovak Economic Reform: A View from Moscow

Mariana STAMOVA The Albanian Leadership and the Yugoslav Model of Socialism (1948–1961)

Alexander S. STYKALIN Kaomi KIMURA The Role of the Yugoslav Factor in the Development of Hungary (1953 — mid–1960s)

Alexander S. STYKALIN Boris S. NOVOSELTSEV The Yugoslav Model of Socialism, Relations within the Soviet Bloc and the Formation of Romania’s Foreign Policy Concept (1956–1968)

Alexander ZHIVOTICH "Revisionism as Destiny" Albanian Criticism of the Yugoslav Path to Socialism (1956–1961)

Konstantin V. NIKIFOROV In Step or Out of Step: Yugoslavia and the Countries of "Real Socialism" in the 1960S–1990S

Издательские данные

Примечания