Ковчег-Питер

© В. Шамшурин, А. Смерчек, С. Прудников, А. Клочков, А. Бузулукский, 2020

© ИД «Городец», 2020

Вадим Шамшурин. Переотражение

Повесть в рассказах

Часть I. Весеннее обострение

1

Меня разбудил резкий стеклянный звук. Кто-то кидал камушки. Второй этаж. Сторона солнечная. Жмурясь от яркого солнца, я выглянул в окно. Внизу стоял Андрюха.

Я прошлепал до двери своей комнаты, отдернул щеколду, выглянул в коридор. Все вроде было спокойно. Бабуль не спала, это однозначно, но и на кухне ее не было. Быть может, пребывая в похмельных снах, я не услышал, как она ушла. К примеру, на базар. Я заглянул в ее комнату. Ее не было и там. Так и есть.

Андрюха прошагал в мою комнату, не разуваясь. Меня всегда приводила в ужас эта его привычка. У него в доме не принято снимать уличную обувь, порой даже когда ложишься спать. Впрочем, почему бы нет. Если людям так удобно.

Андрюха бухнулся в кресло. Мартовское солнце уперлось ему в затылок. Он молча смотрел, как я собираю диван и запихиваю постельное белье. Потом подбираю повсюду вещи, которые вчера раскидал в пьяном угаре.

Помню, стараясь не шуметь, пробрался в свою комнату мимо дозоров бабушки, которая не спала, несмотря на поздний час, и, если бы не ее любимый сериал, она бы не прозевала меня и устроила мне полуторачасовую проповедь. Но я задвинул засов – и опаньки! – бурчи под дверью не бурчи, я в домике!

– Ох и крепко я вчера напился! – блаженно закатил я глаза.

Андрей дернул плечами, но ничего не сказал.

Я, впрочем, продолжать и не стал, меня больше беспокоило, где мой второй носок.

– Чай будешь? – спросил Андрея, обнаружив носок у себя на ноге.

Он скривился. Скрестил руки и сидел так довольно долго, потом наконец произнес:

– Буду.

Мы с Андрюхой друзья с детского сада, к тому же живем в одном дворе. Андрюха немного того, двинутый. Хоть и не пристало такое говорить о собственном друге, но что есть, то есть. У него мать и отец – алкоголики. Вот и причина.

Когда я прихожу к Андрюхе в гости, он редко приглашает меня войти, обычно треплемся на лестнице. Трепаться у него на лестнице – в этом есть своя романтика, раньше целой дворовой компанией собирались, допоздна ржали и плевали на стены. Одно из развлечений – измазать один конец спички в мокром от слюны мелу и поджечь, затем швырнуть к потолку, почти всегда спичка цепляется мокрым мелом за потолочную пыль и догорает на потолке, оставляя после себя черный каплевидный след. Весь потолок на лестничной площадке в таких узорах.

Андрюха тихий, не прекословит, его родителям по фигу, соседям страшно, а нам весело. Хотя насчет соседей это я зря. Тут наблюдается определенная неоднородность, некоторые и правда настолько робки, что и носу не кажут, но другие – только успевай улепетывать. К примеру, неврастеничка из тринадцатой – то нас водой из таза окатит, то полицию вызовет, то с двустволкой вылетит в ночнушке и тапках. В общем, бывало ржачно.

Андрюха ест уже третий бутерброд – это я не к тому, что считаю, сколько он у меня ест, а к тому, что он постоянно голоден. Я обычно утром вообще ничего не ем: люблю чай сладкий с лимоном, и сегодня сижу прихлебываю, а он за меня лопает. В этом есть свои плюсы: бабуль решит, что порубал все я – ей радость, а мне – спокойствие. Она за меня постоянно переживает страшно. По сути, она мне за мать. Мама умерла, когда я был еще совсем маленьким. Но я ее помню, помню, как она водила меня в детский сад. Это было осенью, под ногами расползались гнилые листья. Я вертел пальцами кольца на маминых пальцах. Было темно, холодно и тоскливо.

Отец же постоянно в морях и океанах, и получается, что бабуль мне и за отца. Что не всегда здорово.

Андрюха дожевал третий бутер, потянулся к четвертому, но тут же отдернул руку. Я как бы невзначай пододвинул ему тарелку.

– Так ты пойдешь сегодня в школу?

– Нет.

– А я иду. Контрольная по математике.

– Уг у.

В этом весь он. Лишнего слова из него не вытянешь. Порой он похож на испуганного дикого зверька.

Я уже проспал первый урок. Вчера хоть и напился, но голова не болела, впрочем, как обычно. Бухали мы у Эдвина на кухне. Вершиной нашего опьянения был тот момент, когда мы забрались на стол и решили выпить за милых дам. Милые дамы, впрочем, тоже уже были невменяемы. Шарили под столом руками, расстегивали ширинки. И вот стоим мы на столе, ширинки расстегнуты, и в этот самый момент возвращаются домой родители.

Я в пять минут собрал рюкзак, накидав туда ручек и тетрадей. Андрюха тем временем завладел какой-то книжицей из книжного шкафа, в котором в тщательно подобранной цветовой гамме стояли полные собрания не читанных никем произведений. Луч солнца сверкнул на золотом тиснении. Разумеется, это был Достоевский. На вопросительный взгляд я равнодушно кивнул:

– Конечно, бери.

Мы вышли из подъезда. Ударило солнце. Пожали друг другу руки и разошлись. Я в школу. Андрюха незнамо куда, но наверняка уж не домой, а ходить-слоняться по старому городу.

Он идет, опустив голову, погрузившись в себя, в руке черная книга.

Солнце распирает небо.

Путь в школу имеет две здравые траектории. Если использовать в качестве сравнения шахматные фигуры, то одна траектория – ход конем: шагаешь по Манто, доходишь до перекрестка с Дауканто, поворачиваешь направо, и уже видно красное типовое строение школы. Вторая средняя имени М. Кое-кого (Горького). Другая траектория – ход ферзем: по дворам наискосок, мимо немецких домиков, двух-трехэтажных, из труб которых испаряются локально отопительные дрова. По дворам гуляют курицы. В детстве именно здесь меня ловили хулиганы и не раз отбирали кровный рубль. Фильм про ниндзя в видеосалоне теперь посмотрит кто-то другой.

Второй путь более короткий – выигрываешь минуты три, но обычно все равно опаздываешь, так как выходишь из дома экстремально поздно, может спасти только чудо, но чудеса случаются крайне редко: в этом их главное качество.

Но можно обойтись и без чудес – завернуть по обыкновению в курилку.

Курилка – за зданием детской библиотеки.

Спокойно стоят, курят выпускники – последняя школьная весна. Мы дядьки – никого круче на всем белом свете – мы щуримся весеннему солнцу, жизнь наполнена и прекрасна. В сторонке стоят испуганные и наглые семиклассники – от асфальта метр с бумбончиком, а уже в поисках крутости: экономят на завтраках, покупают первую пачку Red&White, а потом бледнеют, кашляют и от третьей затяжки блюют.

Я пробегаю мимо. Я и так опаздываю. Покурю на большой перемене вместо школьных котлет с отвратными макаронами. Двери школы на перемены закрывают. Поэтому часто курим в туалете в малышовском крыле. Учительницы начальных классов почти что наши ровесницы. Стоят с нами, судорожно затягиваются – только так и можно успокоить нервы от этих маленьких засранцев: «Коля из второго “А” меня опять послал!»

Я спешу на историю. В классе появилась новенькая. Она будоражит мое воображение. Ночами я не могу заснуть – думаю о ней.

Так исторически сложилось, что я был влюблен почти в каждую девчонку нашего класса.

Я был влюблен в Аню, сидел с ней за одной партой во втором классе и, пока ей не прописали очки, терпел от нее постоянные: «Что-что там написано? А там? А третий пример?» Мне это нравилось, но я ворчал, чтоб не быть уличенным в дружбе с девчонками.

Я был влюблен в Машу: ходил к ней домой вышивать слоников крестиком.

Я был влюблен в Олю: сидел с ней на английском и все у нее списывал.

С Мариной мы гуляли по коридорам школы, взявшись за руки.

Карина – Ирина – Катерина – … кому-то я носил портфели, кого-то целовал в парадной, у кого-то учился расстегивать лифчики, у кого-то – снимать трусики зубами.

Моим влюбленностям несть числа. Но постоянство утомляет. Так порой хочется изменить. Как только я увидел новенькую, я понял, что нельзя упустить эту возможность.

Каштанка. Волосы до плеч, чуть вьются. Глаза зеленые. Хлоп-хлоп ресницами. Скромница. Красотка. Впрочем, пора начинать мою историю.

Ее зовут Дануте, она приехала из Вильнюса.

2

В Клайпеде полно каштанов. Их листья взрывают огромные липкие почки, появляются бледно-зеленые кулачки, темно-коричневая шелуха летит вниз, падает на прошлогодний опад. Написал про Дануте «каштанка», и вспомнилось, как мы с Витюхой, набрав каштанов, сидели на остановке, рядом с кинотеатром «Жемайтия», и бросали их на проезжую часть. Давали им имена ненавистных одноклассников и учителей. Был Барвен – директор школы. Был Куликов – толстый и весь какой-то засаленный, грязноволосый, потеющий. Был Давыдов с его бабушкой. Мы взрывали его пеналы новогодними бомбочками и воровали бутерброды из портфеля, а его бабушка таскала нас за уши. Каштаны прыгали по дороге, скорее-скорее, лишь бы успеть на другую сторону. Но везет крайне редко, и вот, застыв от ужаса, смотришь, как мчится на тебя автомобильное колесо, сдавленно вскрикиваешь, а потом понять не можешь, почему это ты такой плоский. А мы с Витюхой ржем и даем новые имена.

Такие вот воспоминания вызывала у меня Дануте.

– Да ну тебя, Дануте!

– Да ну тебя, мой милый Дим!

Точно.

В советские времена было модно отдавать детей в русские школы. Но не только по причине интеграции, ассимиляции или еще какой -ции, часто мама или папа были просто русскими по национальности или, наоборот – литовцами, и поэтому существовало всего два возможных варианта: отдать ребенка в русскую школу или в литовскую. Вот, к примеру, Витюху отдали сначала в литовский детский сад, потом в русскую школу. Не думаю, что от этого он что-то там выиграл или потерял. Хотя, может быть, сейчас было бы лучше, если бы он учился в литовской школе. Но нет, это все ерунда, теорема недоказуема. На самом деле не знаю, почему я заговорил о Витюхе, а не о Дане. У нее, в общем, похожий случай, поэтому она со мной сейчас и рядышком. Это я к вопросу об ее литовском имени. Но она не совсем литовка. Мама у нее русская. И так как воспитывает ее только мать, то вопрос о национальности снимается. Для меня он вообще не злободневен. Мне, да и многим, все равно, на каком языке ты разговариваешь. Все дело в понимании.

Ерунда это все. Только старики и политики по этому вопросу и загоняются. Уж если говорить о национализме, в основном эта штука обсасывается только ими. А как по мне, если не нравится тебе человек – русский, литовец или еще там кто, – бей в лицо или плюй в глаз.

Тем более что разница стирается. Русские школы превращают в литовские. Так школа Максима Горького превращается в Gorkio mokykla. И Иван Иванов превращается в Йонаса Ивановаса. Зачастую болезненно.

Помню, как веселили нас костры и танки на улицах. Но что-то меня все тянет на воспоминания, словно какого пенсионера, а до пенсии мне еще расти и расти. Мне шестнадцать, весна на улице, 1997 год. Сижу на уроке литовского, ловлю и прячу Данутины взгляды. Пытаюсь ее рисовать – это получается несравненно хуже, чем мертвецы и монстры. По пятницам кружок рисования у Эмиля Игоревича. Сам он любитель рисовать натюрморты, немецкие домики – те самые, с дымными трубами. Но он не противится моему пристрастию к изображению кровавых сцен – плати только денежку. Но я, наверное, к нему не совсем справедлив, быть может, он считает, что из меня что-нибудь да получится. Его кружок кроме меня посещают первоклассники и дети завучихи.

В кабинете литовского столы расставлены не в три ряда, а буквой «П», поэтому наблюдать за Даной и оставаться незамеченным сложно и не нужно. Мы до сих пор и словом не обмолвились. А свой интерес к ней стоит проявлять более явно.

Дана сосредоточенно склоняет множественные числа страдательного залога. Солнечный луч падает на ее руку, делая ее по-зимнему еще более бледной, видны голубые венки. Рисовать руки – самое сложное. И хотя по всем правилам нужно сначала набросать фигуру полностью, затем начать уточнять детали, но никогда я не придерживаюсь этого правила: всегда сначала рисую глаза, остальное – потом. При этом остальное с ними вяжется крайне редко: комкаю, запихиваю между партами. Пробую рисовать ее грудь. Опять же – очень похоже на глаза.

– Dima, ką jus darote? – Дима, что вы делаете?

– Nieko, Irena Jonovna. – Ничего, Ирена Йоновна.

– Kodėl gi nerašote? – Почему не пишете?

– Rašau. – Пишу.

Говорить по-литовски мне тяжело. Все время теряюсь, и язык не слушается. Краснею, заикаюсь, подмышки льют ручейки пота. Да впрочем не только по-литовски, но и по-английски, и в большинстве случаев по-русски. По-грузински проще. Знаю пару слов и одно ругательство: «Гамарджоба, генецвали, мадлопт, захрума – захрузма!»

Моя бабуль родом из Тбилиси. Говорит по-русски с легким акцентом. Одно время она пыталась научить меня грузинскому, но оставила все попытки, когда три дня подряд я ходил за ней и, копируя манеру кавказцев импульсивно жестикулировать, говорил:

– Вах, бабюшка, умэю гаварит я по-хрузинскы, как ти понят нэ можишь, вай ме!

Приезжали родственники из Грузии, привозили злого сиамского кота и моего троюродного дядю, который пропадал ночами по злачным местам Клайпеды и постоянно лечился от всяких венерических болезней. Приезжали тетя Вера и дедушка Рема – бабушкин старший брат, от чего мой «грузинский» становился только лучше. Они приезжали каждое лето до тех пор, пока не закрыли границы. Я боялся сиамского кота и мучил своего троюродного дядю, заставляя его по утрам, как только откроет похмельные глаза, рисовать или срисовывать с фотографий афиш заграничных фильмов разные черепа и ужасы. Когда в Грузии началась война, он ушел добровольцем, и его контузило разорвавшимся рядом снарядом, первое время он совсем не мог разговаривать, а сейчас говорит, но страшно за-за-заикается.

Теперь только и возможно, что звонить им изредка. Дорого.

Впрочем, во мне от грузинских кровей совсем чуть. Если моему отцу от всяких уродов еще достается по причине темной кожи (черножопости), то я давно что-то не получал.

К примеру, идет мой отец пьяный, во внутреннем кармане бутылка водки, обязательно поймают и отметелят. Клайпеда город темный, к тому же портовый, и как следствие – бандитский. Полно наркоманов, пьяниц и насмотревшихся фильмов про крутящих ногами супергероев и мечтающих быть на них похожими. Город полон мечтателей.

Взять, к примеру, Андрюхину семью. Мечтатели. Отец и мать бухают, мечтая о том, чтобы времена былого благоденствия вернулись. А сам Андрюха мечтает превратить весь мир в иллюзию, где можно было бы взять однажды и перевернуть страницу или начать читать заново, перечеркивая или переписывая непонравившиеся места. Чем такие мечты кончатся?

А я мечтаю целовать Дану в живот и во всякие другие места. И если меня сейчас вызовут к доске, то я не смогу подняться из-за парты вследствие того, что джинсы уж слишком обтягивающие.

Звенит звонок, собираешь рюкзак и странной походкой вслед за Даной покидаешь класс. Джинсы вскоре уже не так жмут, но волнение не проходит, а только усиливается. Я словно болен. Мир лихорадит и плавится. Куришь в туалете, но лучше не становится. Тошнит, словно семиклассника, но, может, это запоздавшее похмелье. Вряд ли, скорее – прелесть полового созревания и внезапно нахлынувшая на город весна. Кривишься. Решаешь на следующий день надеть джинсы попросторнее.

После школы плетешься за ней, как бездомная голодная псина. Не следишь и не преследуешь, просто хочется, ой как хочется, сократить это расстояние и быть близко-близко. Идешь и вспоминаешь, как мог бы потерять девственность. Пьяно, грязно. Прошлым летом на даче у Эдвина в теплой ночи на мокрой от росы траве, сползая по склону в реку с пьяной Катей, необъятно толстой и хрипло смеющейся твоему судорожному дыханию и незнанию, куда что вставляется, спящей по пьяни с кем ни попадя: после меня еще человека три на очереди, в волнении разгораются угольки сигарет, курят «Приму».

Но, быть может, всего этого не было. Надеешься, что это все только приснилось, сны в последнее время совершенно неотличимы от реальности, и постоянно путаешь одно с другим. И правда, какая разница. Перед Даной стыдно, поэтому не приближаешься. Недостоин, слаб, грязен – себя мучаешь, чуть не плачешь от отчаяния, готов повеситься. Вешаешься. Висишь под ее окном, при ее взгляде во двор приветливо машешь рукой. Теплый ветер тебя слегка покачивает. Знаешь, что скоро начнешь пованивать и от мух уже нельзя будет спрятаться. Поэтому становится жалко себя. Не сразу замечаешь, что уже вплотную подошел к Дане, она остановилась и смотрит своими большими зелеными глазами.

Я делаю вид, что даже не узнал ее, что просто иду по своим делам. Вхожу в совершенно незнакомый подъезд. Сижу минут десять в темном, сыром и кислом от мочи подъезде. Словно мартовский кот, метящий территорию, не в силах терпеть, ссу кому-то на коврик. Становится легче.

3

Сегодня опять солнечно. Просыпаться легче. Несмотря на ранний час, во дворе уже не так холодно. Надеваю легкую курточку.

Вообще-то в Клайпеде очень гнилой климат. Имею в виду, кроме чрезмерной изменчивости погоды, еще и постоянное присутствие туманов и дождей.

С литовского название города переводится «след Клая». Согласно легенде, давным-давно жили на земле два брата, одного из которых звали Клай. Однажды Клай ушел на охоту и не вернулся, и тогда его брат отправился искать брата, долго шел он по его следам и зашел в болото. Долго шел он по болоту, пока не нашел последний, очень отчетливый след своего брата, после которого не было ничего, только топь, и понял брат, что нет больше брата, и заплакал. Наполнился след Клая слезами брата, и, уважая его горе, земля сохранила этот след на долгие столетия в предупреждение забредшему в болото путнику. На этом месте и возник впоследствии город Клайпеда.

Вчера весь вечер маялся. На улице было слякотно. Идти никуда не хотелось. Читать – нет. Рисовать своих монстров – нет. Лежать на диване – нет. Смотрел «Санта-Барбару» вместе с бабуль, переводил ей с литовского, удивлялся себе – все понимаю, но сказать ничего не могу. Как собака.

Бывает, все надоедает, чувствуешь полное отвращение к жизни, понимаешь отчетливо свою никчемность. Зачем ты нужен такой? Только знаешь, что все было бы по-другому, если бы хоть раз уже прикоснулся к женщине и ощутил под своими руками ее кожу, узнал, как это, чувствовать жар чужого голого тела. Думаешь вовсе не о Дане. Женщина – становится чем-то обезличенным, безымянным и чуть ли не бестелесным, ослепляющим своим свечением. Мужчины любят глазами, чем же любят юноши? Быть может, мечтами?

В моих мечтах женщина старше меня на лет десять. Она совершенно голая гуляет по квартире, бабуль ее не видит – поглощена сериалами – одним за другим со времен «Рабыни Изауры». Голая женщина бесстыдно виляет бедрами, и грудь ее колышется от плавных движений. Она совершенно бесшумна, беззвучен смех, блестят в электрическом свете ровные белые зубы, темнота вечера рисует ее отражение в оконном стекле. Окно запотевает, стекло как будто изъедено холодными каплями.

Я беру ее за руку, запираюсь в своей комнате и… но и этого не хочется.

Хандра. Весенняя апатия. Не хватает витаминов. Дергаю зубами заусеницы, собираю ртом с пальца кровь. Ем.

Жаль, что у меня нет собаки. Звали бы ее, допустим, Мара. Пошел бы в парк при Доме офицеров. Ходил бы по битому кирпичу дорожек, закидывал голову, считал звезды. Их было бы видно, ой как отчетливо их было бы, ой как много. Стоп. Если бы не было так пасмурно. Быть может, встретил бы возвращающегося в общежитие пьяного Альгиса, был бы избит до потери сознания, валялся бы до тех пор, пока на меня не наткнулись Адомас, Нерька и Арнестас. Они подняли бы меня, отряхнули, поинтересовались, нет ли у меня денег. Я сказал бы: «Есть, в носке заначка – вытаскивайте», вместе бы мы пошли в ларек и купили пива, а потом сели на мокрую скамейку под дикой яблоней и разговаривали о жизни и мергинос (что значит – девушках), не мучая себя: «как это сказать по-литовски…», а без всяких словарей, понимая друг друга с полуслова. Что запросто.

Тогда получалось бы, что я и понимающая, и говорящая собака.

Жаль, что у меня нет собаки.

Вчера весь вечер я так промаялся. Не мог заснуть. На хрена все эти дневниковые записи.

Я сидел на уроке английского и плавился. Маленький кабинет в шесть парт был затоплен солнцем, за окном таяли последние грязные ледяные кочки, пуская воду по быстро просыхающему асфальту. Училка Людмила Ивановна, коротенькая старушенция советской закалки, опять диктовала нам песню. Песня была про долгий путь к сердцу Мери. Мы уже изучили тучу песен и, по-видимому, должны в будущем при встрече с каким-нибудь иностранцем на его вопросы отвечать какой-нибудь песней.

– What time is it?

– It’s long-long way to Tipperary, it’s long way to go!

Примерно так.

Андрей по-прежнему в школу не ходит. Все из-за этой же Людмилы Ивановны. Однажды она попросила его задержаться после урока.

– Андрей, я узнала про твоих родителей. Это очень грустно. Бедный мой мальчик. Тебе живется несладко…

Андрей опустил голову и покраснел. Забилась нервно вена на его шее.

– Я обсудила создавшееся положение с моей подругой, а она со своей дочкой. Мы решили купить тебе одежду. Она здесь в пакете. Пиджак, брюки. Тебе должно подойти. Примерь, пожалуйста.

Он поднял глаза. В глазах была то ли боль, то ли ненависть. Не сказав ни слова, отпихнув пакет с одеждой, он вышел вон.

Я догнал его, взял под локоть, он дернулся и рванул по коридору, в ярости задевая плечами попадающихся навстречу парней. Он почти бежал, не реагируя на их возмущенные оклики.

Я вижу на улицах города бомжей и пьяниц, их не становится ни больше, ни меньше, но лица их меняются. Порой мне все это странно до отвращения. От сладковатого запаха разложения их жизни хочется зажать нос. Проходишь мимо, бросаешь монетку, от этой вот своей милости становится не по себе. Наваливается усталость, идешь, на ходу засыпаешь, видишь, как проступает отчетливый сон:

…собака лижет пьяное лицо. Во вспухших веках и мутных глазах наблюдается движение. Вместе со спиртным запахом растекается улыбка. Пьяная женщина что-то бормочет, и если это слова, то они обращены к собаке и в них что-то от перебродившей нежности. Собака извивается, виляет в радости – бьется хвост. Прыгают в шерсти блохи. В комнате полумрак.

В городе вечер.

Зажигаются лампы на улицах. Пьяный мужчина нетвердо бредет в тени деревьев, пряча в кулаке какие-то деньги. В тридцать лет все было иначе: пить вино, щупать телок за толстые ляжки, теперь даже и не вспомнить – так дрожат пальцы и колотится сердце.

Он переходит улицу, ныряет в подворотню. Совсем темно, только пропечатаны светом окна четвертого этажа. Мигают звезды – россыпью. Скрипит и бьется ржавая пружина. Он поднимается выше: у бабы Риммы дешевый самогон.

На обратном пути его избивают молодчики, смеются и крутят ногами, как на шарнирах, вскрикивая по-модному «кий-я!» – по-китайски.

Его лицо-тело в ранах и ссадинах.

В комнате полумрак. Рядом что-то лепечет пьяная женщина. Тянет тонкие руки, ищет хабарики. Бегут-разбегаются по столу тараканы.

Над пьяной женщиной, пьяным мужчиной, тараканами – стоит бледный юноша. В отвращении морщится. Зовут его Павлик, Дед Мороз ему родственник. В отвращении смотрит, как целуются собака и пьяная женщина. Внутри ненависть.

Пьяный мужчина протягивает кулак, там – смятая купюра. Юноша кивает, разворачивает, разворачивается. Уходит.

И уже не возвращается.

Сидит в кофейне, тратит смятую, щиплет за жирные ляжки студенток. Жалеет себя…

…просыпаешься. Облегченно вздыхаешь – сон – всего лишь сон.

Но на хрен такие сны!

Как мало сюжета в этих моих последних днях. Сны, мечты, пространные размышления. А не напиться ли мне сегодня?

– Айвар, что сегодня делаешь вечером?

– А что, где-нибудь кто пьет?

– Есть предложение.

Подходят Димка Носко, Саня Жеболаев – у каждого в ушах кнопки наушников: слушают жесткие басы Metallica. Наушники из ушей выпрыгивают:

– Ага, и мы не против! Куда идем?

В своем малиновом пиджаке подплывает Вадька Гусев:

– Весну нужно отпраздновать.

Тут же Эдвин:

– Не, ребята, не ко мне! У меня все двери досками заколочены, на коврике спит старушка с ружьем.

Выныривают из объятий Вовки Гусятина Вика и Шишка:

– Мальчишки, мы с вами!

Олег Луканов крутит ключами от новой машины, подаренной папой:

– Вы все не поместитесь, так можно было бы сгонять в Палангу.

– На хрен Палангу! Давайте на море!

– Холодно!

– Или в городской парк.

– Поехали!

Звенит звонок на последний урок. Все дружно проходят мимо кабинета музыки. Спускаемся в фойе первого этажа, выламываем входные двери, на мгновение ослепляет солнце, от свежего воздуха в головах уже хмельно. Прогуливаем всем классом. Дана должна быть где-то тут. И правда, поворачиваю голову, она как раз краешком глаза поймала мое движение и тоже смотрит на меня. Я не будь дураком улыбаюсь, но загораживает ее пингвин нашего класса – Ермолаев, существо из параллельного мира, – и мне не поймать ее ответную улыбку. А чертов Ермол плавно шагает себе и в свой пушистый ус не дует. Хлопает пушистыми ресницами, женственно и призрачно так улыбается.

Мы пошли в Iki, затоварились. Размеры алкогольного отдела впечатляли: в этом первом в городе супермаркете, казалось, можно заблудиться. Поговаривали, что и правда были случаи. Сэкономив по три цента с бутылки, мы тормознули автобус, запрыгали в руках ученические, исчезли в ладони кондукторши кругляшки монет. До городского парка три остановки – и там уж можно не бояться полиции, на манер западной следящей за моральным обликом молодого поколения. Хреново следящей. Но мы-то что, мы клей не нюхаем. Впрочем, Вадька и Эдвин пробовали. Судя по рассказам, в этом что-то есть. Быть может, это тот самый пунктик в списке того, что следует в жизни испытать, требующий, по крайней мере, галочки.

Я пробираюсь к Дане. В моем брюхе плещется уже целая бутылка пива, в руке вторая, я весел, энергичен и самоуверен. Все бредут толпой по парковым дорожкам, солнце клонится к горизонту, спотыкаясь лучами о гипотенузы сосен (сумма квадратов катетов и так далее). Воздух тяжел и пахнет шишками. Густеет вместе с падающим солнцем холод.

Она говорит о чем-то с Наташкой Стефанович, которая чем-то похожа на Софию Ротару, впрочем, наверное, натянутой кожей лица и волосами, собранными в конский хвост.

– Привет, девчонки, – говорю я.

Наташка едва удостаивает взглядом:

– Уже виделись…

Но мне на нее в данный момент наплевать.

– Дануте, как тебе наш класс?

– Хороший класс, дружный!

– Да, наш класс дружный! – ухмыляюсь.

Стефанович на меня косится, мол, что этому кобелю тут надо.

– Я Дима, – не отрываясь, наглый, смотрю прямо в глаза Дане.

– Я знаю, – отвечает она; мне кажется, на ее щеках легкий румянец.

И я, счастливый, убегаю.

Ко мне пробирается Батизад. Наглый, хулиганистого вида, весь в цепях и серьгах. Он уже порядком выпивший. Глаза его зло горят, на губах в самых уголках белая пена:

– Слышь, чмо! Оставь ее в покое…

– Чего? – я тоже пьяный и возбужденный. – Ты будешь мне указывать?!

– Я тебя, тварь, предупредил!

Победа, как видится, за мной. Свободный и счастливый готов выпить с каждым. Напиваюсь пьяным.

Нахожу себя наутро дома. В руке зажата бумажка с каким-то телефоном. Питая надежду, звоню:

– Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Дануте.

– Привет, Димка, – отвечают, – Какая на хрен я тебе Дануте, я Арина, мы познакомились в баре. Помнишь?

– Нет!

Вешаю трубку. Карманы пусты. Голова тоже.

4

Стучусь к Андрюхе. Звонок не работает. Барабаню ногой со всей силы, пробивая до дыр тупым массивным ботинком фанерную дверь. Заглядываю в дыру – темно, все без движения. Вдруг дверь дергается и открывается, вижу настороженный глаз.

– Тебе чего?

– Андрей дома?

– А, Андрей, – дверь раскрывается шире, появляется вспухшее, болезненно серое лицо. – Зайди.

Я протискиваюсь внутрь, по-прежнему темно, еще темнее, когда закрывается за мной дверь. Я знаю, ничего теперь не стоит огреть меня кочергой, выскрести из карманов деньги, снять куртку, ботинки, джинсы, для верности всадить мне в сердце нож, а потом, пропив мои деньги, продав мои вещи, срезать с моего тела мясо и стоять на углу у аптеки и предлагать его прохожим под видом только что освежеванной свиньи. Вот идет бабуль, она останавливается и покупает, варит из меня суп, ждет, когда я вернусь из школы. Я поем и, быть может, попрошу добавки.

Но ничего такого не случается, открывается еще одна дверь, я попадаю в прихожую, чуть не наступаю в собачье дерьмо, которое лежит прямо на пороге, собака тут же, прыгает и радуется, и для полной картины от радости мочится.

Тусклый свет добирается с кухни. А это болезненное существо, по всей видимости, женщина, сгорбившись, кутаясь в грязный халат, медленно выходит на свет. Меня поражают ее белые в содранных болячках руки, поражает ее худоба. Я, обалдевший, все так же стою без движения, только у ног извивается лохматая грязная собака. Я, честно, такого не ожидал.

– Извините, Андрей дома?

Но никто мне не отвечает.

В квартире гробовая тишина, я иду по коридору, вижу перед собой дверь, еще две двери по каждую руку. Мне кажется, что дверь в Андрюхину комнату слева, я приоткрываю ее. Вижу кровать, на ней в груде грязного тряпья спит человек, прямо в одежде, только ширинка расстегнута и видно отсутствие нижнего белья, в воздухе стоит тяжелый запах перегара. Я распахиваю дверь шире, передо мной окно, перед ним еще одна кровать, и, хотя на ней такой же грудой лежит всякое тряпье – видны скомканные серые простыни, – на ней нет никого. Больше в комнате нет ничего, на стене виден след стоявшего здесь шкафа, в углу навалены платья и пальто, какие-то советские книги. Человек на кровати ворочается и открывает глаза, смотрит на меня невидящим взглядом, кожа лица отчетливо желтая.

– Андрей здесь? – спрашиваю.

Но лицо искривляется, глаза в мучении закрываются. Мне не отвечают. Я прикрываю дверь.

Я стучусь в дверь напротив, толкаю плечом, передо мною маленькая комнатка. В окне небо, деревья с кисточками первой листвы. Все остальное в комнате погружено в полумрак и покрыто ровным слоем пыли: стол, телевизор, сервант с застывшим в нем тусклым хрусталем и ровными корешками книг. Крашенные темной краской доски пола со следами босых ног, обрывающиеся посредине комнаты. Я смотрю вверх – люстры нет, только черный крюк. Но и здесь никого нет.

Иду на кухню. Там сидит маленькая измученная похмельем женщина, болезненно курит, сутулится, смотрит на меня в раздражении:

– Принес?

– Что принес?

– Не юродствуй, доставай скорее и наливай…

– Но у меня нет ничего.

– Тогда иди скорее и принеси, а то я сейчас сдохну!

– Мне только нужен Андрей.

– Андрей?.. Его нет… Его больше нет…

– В смысле?

– Ты принес? Наконец! Доставай скорее и налей мне, я очень прошу, не мучай меня, налей!

Боже, все это просто неправдоподобно, я пячусь к выходу, меня охватывает ужас, панический страх, я разворачиваюсь и чуть ли не бегом устремляюсь к выходу.

На лестнице встречаю его, Андрея.

– Ну слава богу! Ты живой!

– А почему я должен быть мертвым?

– Я только что был у тебя, твоя мать сказала, что тебя больше нет!

– Меня нет, я для них больше не существую, есть только это…

Он достает бутылку водки, ухмыляется.

– Ты что, ходишь им за водкой?

– Да.

Он отпихивает меня, поднимается по лестнице.

Я слышу тихое:

– Чем скорее они сдохнут, тем лучше…

Я иду, меня пробирает озноб. Ветер продувает навылет мою легкую курточку, небо заволакивает облаками, начинается снег. Крупные пушистые снежинки. Мир становится сумрачным, холодным и пустым.

Мне становится страшно и одиноко. Нет меня во всем городе, город пуст, все умерли и похоронены, все собаки и кошки сдохли, а птицы попадали с неба мертвыми, и я точно знаю, что умру сейчас и я – в следующее мгновение, и этому никак не помешать, но больше пугает не смерть, а именно одиночество. С твоей смертью пустота не заполнится ни печалью, ни доброй памятью. Вот это ужасно.

– Привет, Димка! – из снежной пелены появляется Дана, мне тепло улыбается. Я теряюсь и застываю посреди тротуара, на меня налетает прохожий, бурчит: «Асилас».

Дана тоже в легкой курточке. Тепла улыбок не хватает, плечи ее подрагивают.

– Зима вернулась.

– Да, – отвечаю. Потом, спохватившись: – Слушай! Идем в кафе?

– Идем! А куда, я здесь ничего не знаю…

– Ну как же! Тут совсем рядом!

Тащу ее в кафе «Сваля», что на левой стороне Манто, при пересечении с Мажвидо-аллеей, веду мимо столиков, приставленных к стойке бара. Кафе похоже на вагон-ресторан – такое же вытянутое, и так же покачивает, когда разворачиваешь поезд на обратный путь домой. Но не пить мы сюда сегодня пришли. Нет-нет, не неси, официант, улыбаясь и подмигивая, пиво со специальным раскрепощающим порошком! Неси сегодня кофе! Два кофе! И не дергай ты так похабно своим правым глазом, пойми, это же Дана, моя милая Дана!

– Как тебе здесь?

– Классно, но уж больно накурено!

– Хочешь, уйдем!

– Нет-нет, давай просто попьем кофе.

Несут кофе, ставят нам на столик. Рассеянно киваю – весь в опасениях сморозить или сделать что-то не так.

– Дима, ты так вчера напился. Меня целовал.

– Правда?! – ужасаюсь.

– Шутка! – смеется. – Ты правда ничего не помнишь?

– Нет. Я вел себя ужасно?

– Предлагал нам пожениться.

– А ты?

– Я, конечно же, была согласна.

– А потом?..

– А потом ты с Айварами, с Большим и Маленьким, куда-то срулил.

Так вот почему так ухмыляется этот официант. Мы бухали именно тут. Именно тут я и подцепил какую-то кралю, помню, тискал ей сиськи и целовал взасос. А Айвары вдвоем напротив хлестали рюмку за рюмкой и меня провожали в дальний путь. Я вспомнил, что это было что-то вроде мальчишника.

Справка. У нас в классе есть два Айвара. Один очень высокий – играет в баскетбол и говорит по-русски с едва заметным стальным акцентом. Другой – коренастый, жмет у себя в подвале штангу и курит траву с Тимкой из соседней парадной. Носит широкие штаны и слушает Ice Cube. Большой Айвар предпочитает пиво и литовскую попсню. Что Большой, что Маленький – они мои дружбаны. Как уже стало понятно, частенько все вместе, и с Витюхой тоже, напиваемся вдрабадан! Витюха смешно чихает и чем-то похож на индейца из книжек Фенимора Купера. Книжки я не читал, но видел картинки – вылитый Витюха! Пьем частенько и у Витюхи на квартире, режемся на Sega – в «Мортал Комбат», смотрим порнуху и фильмы с Джимом Керри и веселыми ниггерами. Все это удивляет и радует. Маленький Айвар шарит в математике. Витюха много прогуливает из-за того, что много спит. Но только Большой Айвар и может вытащить меня из дома, когда у меня хандра. Конец справки. Продолжаем разговор…

Кто-то кидает камушки в окно. Наверное, Андрюха, но я лежу на своей кровати и даже не думаю выглядывать в окно. Мне он стал неприятен. Так нельзя. Я ничего не понимаю. Но мне плевать. У меня есть Дана. Думая о ней, я улыбаюсь.

Раздается звон разбитого стекла, в комнату влетает массивный булыжник.

– Ты что, охренел?! – подлетаю я к окну. Смотрю во двор. Там никого нет, только ветер тащит по земле лист газеты. Испуганно поджав хвост, пробегает мимо собака, шмыгает под арку.

Небо серое. Неприветливое. Бабуль храпит за стеной. В комнате быстро становится холодно. Меня пробирает дрожь.

Вздрагиваю от телефонного звонка.

– Алло!

– Алло! Алло! Сын!

– Папа?!

– Слышишь меня? Как вы там?

– Хорошо папа! Все хорошо! Как ты? Мы очень скучаем!

– У меня все отлично! Мы сейчас у берегов Аргентины! Скоро уже поплывем домой!

– Папа, как погода? Хотя плевать… Сейчас позову бабушку!

– Сын, как ты? Как учеба? Я не слышу тебя! Как бабушка? Дима! Я не слышу…

Связь обрывается. Слушаю, сжав судорожно трубку, короткие гудки. Жду. Жду чуда! Так хочется опять слушать отца, его взволнованный и радостный голос. Я понимаю, что невероятно по нему скучаю, по щекам текут слезы. Я не замечаю, я пытаюсь между коротких гудков поймать его голос.

– Папа, я так по тебе скучаю…

Комната усыпана осколками. Телефонная трубка захлебнулась гудками. Бабуль спит. Я сползаю на пол, и у меня начинается истерика. Слезы душат меня.

– Я так по вам скучаю…

Мне было шесть, когда умерла мама. Я ничего не понимал. Совсем ничего. Мне только сказали:

– Мама улетела на небо.

Но не настолько я был мал.

– Мама умерла?

– Да.

Вокруг меня были одни незнакомые люди, они меня гладили по голове и повторяли:

– Бедный мальчик…

– Почему мама умерла? – допытывался я.

– Она болела и умерла.

– Почему врачи ее не вылечили? – не успокаивался я.

Я не плакал. Был серьезен, сосредоточен, требователен к ответам.

А они все повторяли:

– Бедный мальчик.

Я смотрел на маму. Она, закрыв глаза, лежала неестественно вытянувшись, была ненастоящей. Я еще сомневался, но, когда мне сказали поцеловать ее в лоб перед тем, как ее начнут засыпать землей, под губами я почувствовал что-то очень холодное и твердое. Как лед. Я заплакал. Заплакал от ужаса.

Они шептали вокруг все одно и то же:

– Бедный… бедный…

А я точно знал, что меня обманули. Что это не может быть моей мамой. И я очень боялся того, что закапывали. Я обхватил ноги отца, вжался в них и дрожал. И требовал:

– Я хочу к маме! Пустите маму ко мне.

Мне казалось, что ее не пускают все эти люди. Я рыдал от ненависти к ним.

Смотрите, вот фотография. Я сижу рядом с мамой. В руках у меня шариковая ручка, я рисую самолеты со звездами на крыльях, но теперь отвлекся и смотрю в объектив. Улыбаюсь. Улыбается мама. Наши улыбки очень похожи, овал лица, глаза мамины, нос папин. Мама чистит картошку и бросает ее в кастрюлю с водой, картошка, падая, брызгается, капли взрывают мои самолеты. За нашими спинами, посмотрите, видны старые часы с кукушкой, часть окна, занавески, тюль с крупными изображениями ромашек. Мама в домашнем халате. Я в оранжевой пижаме. Фотография черно-белая.

Еще есть аудиопленка.

– Мама, я хочу риса.

– Больше ты ничего не хочешь?

– Мама, я хочу риса!

– Расскажи лучше стишок.

– Какой стишок! Какой еще стишок! Я усе скагал.

– Не балуйся! Вот на елку пойдешь – что ты будешь рассказывать Деду Морозу?

– Вырастала елка!!!

– И все?

– Все!

– Ну и подарка не получишь! Вот в прошлый раз только благодаря мне ты получил котика!

– У меня уже был такой котик, не надо мне два таких котика…

– Ы-ы! Поплачь…

– Ты! Поплачь!

– А если Лена придет, что ты ей скажешь?

– Лена, покажи калена!.. Писать хочу!

– Давай, пописай в баночку.

(журчащий звук)

– А-а-а… – блаженный вздох.

– А теперь покакай, – смех.

– Риса хочу!

Приходит Большой Айвар, чуть ли не силой вытаскивает меня на улицу, спасает от накатившей тупой меланхолии. Идем к Маленькому Айвару. Берем с собой его собаку. Зовут ее Герда, порода «колли», добрая и неповоротливая. Идем в парк Мажвидаса, материмся, пошлим, разглядываем идущие впереди задницы. У меня выпытывают подробности моего соития с Даной, я бессовестно вру, со смехом имитирую, как она вскрикивает в экстазе, а самому мерзко и печально. По-прежнему пасмурно.

5

Последняя фишка – спать по два часа в сутки. Ночью либо рисую, либо читаю. Собственно, не важно, чем ты занимаешься, главное, ради чего ты себя мучаешь, – это тишина в квартире, в городе. Человеческое существование невероятно захламлено звуками. Только ночью словно снимаешь с себя грязные одежды, слоняешься голый из комнаты в комнату, разглядывая себя в черно-белые зеркала. Ты возбужден и беззвучен, расправляет крылья черная уродливая летучая мышь. Перелетает с места на место. Пытаешься поймать ее взглядом, но видишь только краешком глаза. Запираешься в ванной. Долго смотришь на себя в зеркало, глаза в глаза – ни намека на сон. Маешься.

Просыпаюсь с рассветом. Смотрю, сидя на кухне, как светлеет воздух и ползут длинные тени. Небо сильное, краски еще не разбавлены дневной суетой, солнце испаряется. Метла печального дворника скребет асфальт. Завариваешь кофе, пьешь медленно, не спеша. Поднимается бабуль, звуков все больше и больше, звенят кастрюли, бьются и пищат водопроводные трубы, дом просыпается. На лестничной площадке уже слышны перебирающие ступени шаги – шуршат подошвы.

На первый урок все равно опаздываешь. Это как курить – вредная привычка, от которой так просто не отделаться. Математичка ставит в журнал всем опоздавшим нолики. Берешь мел и, вместо того чтобы решать примеры с производными и интегралами, ставишь крестики, но вот ответный нолик – опять никто не победил. Ладонью все размазываешь. Еще пытаешься доказать теорему, но это невозможно, так как язык не слушается, и слово «перпендикулярно» – превращается в «перпендир». Все ржут. Тебе вяжет язык. Хочется подойти к окну, распахнуть его и покурить. Математичка издевается. Поднимает одного за другим – ищет решения.

Саня Желобаев, сморозив полный бред, возмущенно вскакивает:

– А я что сказал?

Математичка бесится. Лепит двоечку.

После математики химия. Кабинет, по каким-то там правилам, проветривается, все стоят у подоконника, смотрят на собачьи игрища. Как видно из титров, кобель прилип, письку не вытащить, сей факт крайне интересен юным натуралистам. Все улюлюкают и лыбятся. Химичка обнимает классный журнал, тихо, но настойчиво зовет в класс. Никто не реагирует. Все повернуты к ней спиной, делают вид, что это в порядке вещей. Химичка тихо бесится. Предложение свое повторяет. Результат все тот же. Минут через пятнадцать, когда уже и коту понятно, что урок сорван, у химички истерика, и по коридору слышны гулкие шаги Барвена, измученный кобель падает, сучка дергается: жучка за внучку – вытянули репку.

– Ого-го! – всеобщее одобрительное. Барвен багровеет и что-то орет. Химичка в обмороке, а в классном журнале «перпендир» тридцати двух двоек.

Дальше биология. Полученные знания идут в дело, скрещиваете кроликов белых с черными – получаете зайчат фиолетовых. Красивыми зелено-прозрачными становятся листья комнатных растений в лучах солнца. Играешь ресницами, расщепляя солнечный свет по спектру. У биологички блузка облегающая, джинсы подчеркивающие – все парни отказываются выходить к доске. Не спасают даже просторные джинсы.

Физика – кабинет темный, сумрачно и холодно. Рядом в полной темноте ползают странные твари, кожа их теплая, бьется вместе с кровью внутри жизнь, они проскальзывают в каких-то миллиметрах от меня, я чувствую лишь движение воздуха. Нестерпимо хочется дотронуться до них, поймать, и вместе с тем при одной лишь мысли появляется панический страх.

– Дмитрий Андреев! Не спать!

Никто и не спит, я только сижу, закрыв глаза, а рядом, в миллиметрах от меня – одноклассницы. А у училки торчат соски, точно!

На пятом уроке поем еврейскую песенку, выстроившись каждый у своей парты, «Авени шалом алейхем, авени шалом алейхем, шалом, шалом, шалом алейхем», на радость учителю по русскому и литературе Анатолию Соломоновичу. У него гноятся глаза, и непослушные еврейские кудри торчат во все стороны, учебник литературы замещен Библией, как же иначе, нет иной Книги.

В свое время я ходил к нему на факультативные занятия по субботам. Вместо правил русского языка мы учили псалмы. Однажды к нам на урок пришли баптисты, и я, как наиболее способный ученик, должен был задать вопрос. Я не растерялся и, поднявшись со стула, в искренней озабоченности спросил:

– Вы ведь не станете отрицать, что инопланетяне существуют? – было преддверием моего вопроса.

Мне закивали немного недоуменно.

– И Бог создал нас и их по образу и подобию Своему?

Мне опять кивнули.

– Тогда объясните, почему мы так не похожи?!

Баптисты так и не нашли, что мне ответить, но подарили книжку Кристины Рой. Мой вопрос был признан лучшим.

Шестым уроком у нас физра. Бежим по вытаявшим собачьим следам два километра на время. Проклинаю все: и себя, и прокуренные легкие. Отхаркиваю слизь с прожилками темной крови. Я прихожу третьим, но на финише поскальзываюсь и падаю в грязь.

Я заскочил домой, только чтобы бросить сумку с тетрадями. Затем тут же помчался к Дане. Так было заранее оговорено.

– Куда пойдем?

– Давай просто погуляем…

Гуляем.

– Дима, расскажи мне что-нибудь…

– Что?

– Что-нибудь…

– Сказку?

– Быть может, и сказку…

– Как дед насрал в коляску?

– Дурак!

Я смеюсь, но все равно начинаю рассказывать. Про свое детство. Про то, как проснулся от солнца. Очень давно, много лет назад. Проснулся лишь по одной причине, мне хотелось проснуться… Может быть, меня разбудила своим мурлыканием кошка, та самая кошка, с мордочкой мартышки и кривым хвостом, что совсем недавно котенком лакала молоко под моей ладонью, приседая от ласки. А теперь щурится от солнца, разрывающего грезы и сны на светлые кусочки дня. Я маленький мальчик. Меня зовут Дима. Здравствуй, день.

На лице моей бабушки не счесть морщин. Не счесть лет прожитых. Шлепаю босиком из спальни наперегонки с кошкой на запах готовящегося завтрака.

– Бабуль, с добрым утром! – хватаю за руку, теплую, мягкую, целую подставленную щеку. Бурлит, грохочет крышкой кастрюлька, стреляет масло на сковороде. В окне в зеленых липах прыгают с ветки на ветку и щебечут воробьи. Гуляют по подоконнику голуби.

Вдруг становится грустно. Я забираюсь с ногами на стул и смотрю с мольбой.

– Чего ты, Дима?

Губы дрожат, шмыгаю носом.

Бабушка ставит передо мною чай. Размешивает сахар, и ложка звенит словно маленький колокольчик. Окна выходят на площадь. В утренних лучах она пустынна и спокойна. Лишь подобно китам фыркают неповоротливые «икарусы», распахивая двери на остановке, впуская внутрь сонных и растрепанных пассажиров.

В спальне в поисках носка заглядываю под кровать. Выискивая шорты, смотрю под стулом. Майка на зеркале. Кепка на цветке. Гляжу в окно. Птицы в небе. Канализационные люки и крыши гаражей внизу. Дикие котята играют с тенями и своими хвостами. Я с тоской смотрю на все это. А солнце все выше, и мысли светлее. Внизу под окнами ждет меня мама.

– Дана, как хочется не взрослеть, быть этим маленьким мальчиком.

– Да, в детстве я любила лазать по деревьям и драться с пацанами, мои коленки всегда были изодраны, локти тоже. Помню, как всегда хотелось содрать застывшую корку с раны, сдирала, пила свою кровь. Или наемся зеленых яблок и потом неделями…

– Я не совсем об этом…

– А о чем?

– Я о том, как чувствовалась тогда жизнь. Я о том, как хотелось просыпаться утром, и о том, как не хотелось засыпать. Как каждый день был, что ли, совершенно законченным, весь в себе. Каждое утро просыпался в новом удивительном и теплом мире…

– Мы всегда приписываем детству многое, чего не было.

Мы целуемся. Но при этом мне не отделаться от ощущения, что одновременно меня накрывает светом того самого дня из моего детства, когда я сбежал по лестнице, вылетел из подъезда и обнял маму. Реальное воспоминание или мои фантазии? Не знаю, но иногда мне кажется, что Дана похожа – впрочем, едва заметно – на мою маму. Возможно, я по данному пункту двинутый.

Я вжимаюсь в Дану. Нащупываю ее грудь и прямо через одежду впиваюсь в нее зубами. Чувствую вкус молока. Орущий до посинения ребенок во мне замолкает. По венам тепло. В груди счастье.

– Мама, я люблю тебя!

– Что?!

– Дана, я люблю тебя!

Я точно двинутый. Точно что-то там по Фрейду!

Я как-то странно гулял с Даной. Все больше по каким-то подворотням. Прогуливаться с ней на Манто мне было тягостно. Все норовил выдернуть из ее руки свою руку. Мне кажется, что я не хотел, чтобы нас видели вместе. Почему, я сам не знаю.

Когда уже темнело, провожал ее до подъезда, и там мы целовались. Жевались. Сладостно. Теряя ощущения времени и пространства. Когда приходил в себя, я был уже почти у собственного дома. Веют сквозняки, моя ширинка неизменно расстегнута.

Нет, я уверен, что я был счастливым ребенком. Мне помнится, несмотря ни на что, чувство нежности, теперь превратившееся в уксусную кислоту: пью маленькими глотками – морщусь вначале, потом выворачивает наизнанку.

Фотография: мама и папа молодые, целуются на балконе, на линии горизонта, прически у них странные, советские, но у отца уже видна пусть маленькая, но проплешина, мама закрыла глаза, фотограф, быть может, тоже выпивший, смеется и улюлюкает, а им на все посрать.

Разглядывая свои голые ноги в 2:34 ночи, я поражаюсь, насколько мы с отцом все же похожи.

Ноги кривые, тонкие, волосатые. Такие ноги любят женщины. Мать смеялась нам вдогонку, находя сходство в наших походках и в том, как не заправлены сзади рубашки.

Отец, часто отправляясь по рюмочным, не противясь моему присутствию рядом, говорил, быть может, чересчур громко, чтоб девушкам, идущим впереди, обязательно что-нибудь да слышалось:

– Как тебе эти ножки, сын?

– Ничего! – отвечал я, довольный.

– А по-моему, немного угловаты.

Его оценки смягчались на обратном пути. Раскрасневшийся жизнерадостный отец цеплял женщин, что за тридцать, говорил:

– Привет. Как дела, милая?

Они отвечали:

– Замечательно, милый, – улыбались и отыскивали для меня конфеты.

Я спрашивал:

– Ты знаешь их?

– Нет, – отвечал и, довольный, шел дальше.

Мы дарили маме макароны и по-партизански переглядывались.

После, взрослея, с друзьями и в одиночестве, я улыбался девушкам, говорил в юной нетрезвости:

– Как дела, милая?

Не отвечали. Шли, виляя незрелыми бедрами на костлявых ногах. Сказочно.

А на других фотографиях утро. Мать курит. На моей спине спит сиамская кошка. Отца нет. Он просто за кадром. Он фотографирует. Да-да, вот его тень, падающая от солнечного света в спину, тень на моей кровати, прикасающаяся к вылезшей из-под одеяла голой пятке.

Отец должен вернуться через две недели. Жду. Жду жвачек и сникерсов. Перебираю фотографии. Наверное, скучаю.

6

Так совпало, что в пятницу класс решил провести «Огонек». Это не собрание пионеров и не обсуждение того или иного комсомольца. «Огонек» – это когда весь класс собирается и с позволения школьных властей, закрывающих на это глаза, и под присмотром классухи дружно напивается. А затем танцы-шманцы и долгие разговоры с толчком в обнимку, что поделать, организм еще молодой и неприученный.

В нашем классе тридцать два человека, после всех вычетов – ну там ботаны и кривые девицы – на «жибурелис» (это если по-литовски) является человек двадцать пять. Накрывается стол: пироги и пряники, груши, яблоки, бананы – для острых девичьих зубчиков. А под стол, по всем правилам, батарея бутылок: пиво, винцо, водочка – все, как полагается. Но в последнее время пиво закупаем канистрами, поэтому пить пиво теперь целый ритуал – ведь скучно просто из стаканчика или бутылки – нужно прямо из канистры, глотая по семь-восемь глотков темного крепкого балтийского. Кстати, нет пива вкуснее литовского и девушек красивее прибалтийских. В этом все мы патриоты. Я притаскиваю из дома магнитофон, он у меня хоть и старенький, но фирменный, не то что там всякие китайские подделки Panasonix и Shanrp, чистой воды Sony! Врубаем на самую мощь басы, чтоб дрожали стекла. Все вытаскивают свои кассеты. И начинается битва вкусов и предпочтений. Металл соседствует с рэпом, Буланова с Виктором Цоем, «Мальчишник» с Кобзоном, в общем, все пляшут и морщатся попеременно. Морщатся вначале и от музыки, и от алкоголя, затем только от музыки, после вовсе не морщатся, отплясывают на столах.

Есть один фантик, так он, как упьется, начинает кривить лицо и дрыгать руками и ногами, как Майкл Джексон. Ладно, в классе, но он умудрялся локтями крутить на площадках, где весь город собирается, выглядит все это – обхохочешься, но его при этом хлопаешь по плечу, предвещаешь великое будущее, он скромненько опускает глаза, а сам изнутри сияет. Выключаем свет в классе, смотрим, как его кожа в темноте серебрится, фосфоресцирует.

Естественно, я держался рядом с Даной. Подливал ей вина, сам не отставал – запивал водку пивом. То и дело в класс заглядывала классная Ирена Йоновна. Делая вид, что мы совсем не пьяные, мы предлагали ей лимонад с печеньем. Она играла по правилам, пила лимонад не морщась, закусывала колбасой.

Через некоторое время все чаще выключался свет, заиграли медляки. Я утаскивал в темноту Дану, с каждым па (топтание на месте с ноги на ногу) прижимался все ближе, вскоре чувствовал каждый изгиб ее тела: грудь, живот, бедра. Мы были порядочно выпившие, начали целоваться. Меня не стало. Я куда-то провалился. В чувство меня привел прямой удар в нос.

Я теряю равновесие. Падаю. Кто-то визжит в темноте. Включается свет.

Батизад стоит надо мной.

– Тварь, я тебя предупреждал. Держись от нее подальше.

– Пошел в жопу, урод!

Удар ногой в голову. Вспышка – по воздуху очень медленно летят кровавые пузыри. Падают на пол – лопаются.

Меня поднимают. Батизада скручивают, и под дружное улюлюканье все вместе идем по пустым и темным коридорам школы, спускаемся по лестнице, выбиваем дверь, выходим на футбольное поле. Как и были, в тонких потных рубашечках, под мокрый снег.

Батизад скалится:

– Тебе не жить, урод!

Я сплевываю кровь. Мне ни хрена не больно, и страха нет. Под боком Айвары: Большой и Маленький – если что, его запинают. На остальное – мне посрать.

Батизад крупнее меня, видны бугры бицепсов. Максимум, на что я могу рассчитывать, успеть разбить ему глаз, если не мешкать и бить сразу.

Поэтому не размышляю, как только меня отпускают, лечу, словно мотылек на свет – прямиком на его нахальную ухмылку. Распрямляю зажатую в кулак руку и бью.

Глаз вылетает у него из глазницы и падает в талое собачье говно. Что-то вспыхивает. Батизад начинает искриться, из него летят пружины, в три секунды он разваливается на части. Кто-то подходит к нему, трогает ногой:

– Ребзя, это киборг!

Тут же я получаю ответный удар под дых. Не время фантазиям. От моего удара Батизад только дернулся и еще больше оскалился.

– Ну что щенок, хочешь драки! Ее получишь!

Дальше неинтересно…

Когда меня привели в чувство, я, постанывая, поднимаясь из лужи, весь грязный, только и нашел что сказать:

– Чуваки, надо бухнуть.

В тот вечер мы пьянствовали в каком-то подъезде с Витюхой и Айварами, а потом еще поиграли в баскетбол.

А Дана? Наверное, домой ушла, не помню…

На следующий день ужасно болела голова, нос был заклеен пластырем, под глазами фонари. За окном солнце. Его лучи грели лицо.

Я лежал и рассматривал трещину на потолке. Какой все это будет иметь смысл, если, к примеру, эта трещинка вдруг зазмеится, разрастаясь, и толстый пласт штукатурки обрушится на меня и погребет под собой, поднимая клубы пыли и белил…

От таких мыслей я сполз с кровати, переполз на кресло, но не удержался и вновь поднял голову, увидел, как меняет свое направление змейка трещины, тянется ко мне. Поморщившись, выполз из моей комнаты, дополз до ванной. И только сполоснув лицо, немного пришел в себя. Похмельный психоз.

Я поднял взгляд. Отшатнулся, но потом все же узнал себя в зеркале. Присмотрелся. Все не так и плохо. Изначально думалось, будет хуже. Да, нос вспух, пластырь – не знаю, кто его налепил – уже отклеивался. Нос был однозначно сломан: о том, чтобы дотронуться до него, не могло быть и речи. Я стал еще больше похож на обезьяну – черты, заложенные в меня самой природой, получили неожиданное усиление. Фонарь под левым глазом светил интенсивным фиолетовым светом. Можно будет затушить каким-нибудь бабушкиным кремом. На лбу шишка. По всему телу синяки. Черт, он меня славно отметелил!

В остальном я был прекрасен. Раны только добавляли мужественности.

– Не достоин ты бандита, если морда не подбита, – заглянула в ванную бабуль. – Дима, что с тобой происходит?!

– А что такое? – удивился я.

– Ты был таким хорошим мальчиком, а сейчас пьешь, дерешься, скоро в дом еще и заразу какую принесешь!

– Какую такую заразу?

– СПИД!

– Бабуль, меньше смотри свой телевизор!

– Я передачу видела!

Бесполезно. Завелась. Нужно скорее из дома сваливать. Это надолго. Часами теперь будет промывать мозги.

Но бабуль вдруг замолчала и в тишине ушла на кухню. Поставила чайник. Налила мне крепкого чаю и со вздохом сказала:

– Звонил отец. Он через три дня приезжает.

Я застыл. По телу пробежала толпа радостных мурашек. Сердце екнуло.

Наконец-то! Супер! Батя возвращается. На восторгах я чмокнул бабуль в щеку.

Нет, конечно, я знал, что он вот-вот должен приехать. И ждал этого момента с нетерпением, но в последнее время из-за этих всех влюбленностей и волнений все прочно вылетело из головы.

Тут я подумал о Дане. «Стоп! А куда вчера делась Дана?!»

Звоню ей.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – голос Даны.

– Позовите, пожалуйста…

– Ее нет!

– Нет…

– Нет!

– Извините…

Полный бред. Вешаю трубку. Ничего не понимаю. Набираю номер еще раз. Поднимает трубку опять она:

– Алло!

Говорю:

– Привет.

Отвечает:

– Привет.

Продолжая ничего не понимать, спрашиваю:

– Как дела?

Отвечает:

– Хорошо.

Спрашиваю:

– Почему тебя дома нет?

Отвечает:

– Гуляю.

– Где?

Молчит.

Я понимаю, что весь этот разговор звучит крайне глупо, но делаю попытку придать ему хоть какой-то смысл:

– Давай погуляем вместе.

Молчит.

Молчу.

– Давай…

Она живет на Спортининку – параллельной Манто улице, берущей свое начало от футбольного поля клайпедского клуба «Жальгирис». Через пятнадцать секунд я с букетом цветов под ее окнами. Угадываю окно. Жду. Весь такой красивый, вот только то здесь, то там – пластырь. Памятник герою. У моего подножия крошат клювами асфальт воробьи. Ползают дурные от весны мухи – совсем скоро жужжать и блестеть зеленым брюхом, а пока разрешено немного поползать. А я без движения, как монумент!

Но вот слышно, как кто-то стучит каблучками по ступенькам, слух обострен как-то странно, слышно только это, остальное приглушено-призрачно. Памятник покрывается трещинами. Рушится.

Распахнулась дверь подъезда, выбежала какая-то малолетка с собакой. Собака тут же прилипла задницей к газону.

Даны все нет.

Когда воробьи и мухи растаскали все обломки, от меня остался только жалкий юноша, которого плющило от похмелья и страха, что она не придет.

Паром медленно полз по Данге мимо пришвартованных к высокой каменной набережной катеров и слепых заборов рыбпорта. Из-за заборов были видны громадины портовых кранов – как неотъемлемая часть горизонта портовых городов, они чем-то похожи на аистов. С выходом в длинный узкий клюв Куршского залива стали видны и корабли: большие и маленькие рыболовные суда, танкеры, военные крейсера: что-то – иностранное, что-то – ржавое и неприглядное, оставшееся в наследство от советских времен. В воздухе ловлю своим теперь увеличенным носом морскую соль, запах рыбы, дым переработанного топлива. Глаза хватают чаек. Одного батона едва ли хватит для их прожорливых криков. Особое удовольствие с криком: «Смотри – моя поймала!» – швырять мякоть, как можно выше, насаживая тем самым прямо на глупый клюв. На губах все та же соль, облизываю их сухую поверхность, хочу поцеловать бледную шею глупой чайки.

Мы стоим у правого борта. Рядом, не прикасаясь. Даже не разговаривая.

– Да черт! Объясни наконец, что случилось?!

– Ты вел себя вчера ужасно…

И опять молчим.

– Дануте…

– Что?

– Да ну тебя!

Некоторое время – три раза бьется волна о борт – размышляет, но наконец улыбается.

Куршская коса – это «удивительный природный комплекс». А еще сосны, песчаные дюны, шум волн, рвущий одежду ветер, в несколько секунд тебя наполняет все это, и ты не в силах продохнуть, да вот трещит под ногой шишка, и ты возвращаешься в тело. Но на протяжении всего времени, что ты тут, трепещут в благоговении крылышки носа, ты боишься слово произнести, чтоб только не нарушить незримо царящее здесь спокойствие, прячешься за пригорками, только чтоб не смазать своим присутствием взрывающуюся здесь красоту.

Впрочем, не для этого я сегодня здесь.

Мы сошли на берег. Купили сладкой кукурузы и гренок. Ушли на это все оставшиеся после вчерашнего сабантуя деньги, но кто в этом сознается. По тропинке здоровья (метров сорок по лесу мимо турникетов и проворачивающихся под ногами бревен) мы отправились к морю. В лесу еще не сошел снег, но солнце грело, на пляже было холодно от пронизывающего холодного ветра. Ветер гнал волны.

– Мне холодно.

Это знак.

Мы спрятались в дюнах. Лишившись силы ветра, солнце грело плечи. Прикосновения становились все более настойчивыми. Задергались пальцы в застежках лифчика.

– Стой. Не надо…

Но кто, скажите, на это клюнет?

Ко мне в ладони прыгнула ее грудь.

В следующий момент я получил коленом в пах.

Странно. Не было этого раньше. Был стеснителен. При одном прикосновении покрывался красными пятнами, стыдливо опускал ресницы, длинные, как у мамы. Потом началось. Проснулся интерес к теме. Нашел у отца журнальчик с совершенно голыми людьми. У мужчин вместо писек между ног поднимались подосиновики. Потащил журнал Валерке, он на пять лет старше! Валерка ничего объяснять не стал, сделал кучу фотографий, стал всем продавать. Я же получил по ушам от отца, когда зачем-то во всем признался.

И теперь опять собачья дилемма. Все понимаю, но сделать ничего не могу.

И каждый из моих товарищей ее решает, как может.

К примеру, Мишка, Лешка, Сашка – скинулись, пошли к проститутке. У них там чего-то не заладилось, что-то не получилось, хотя, казалось бы, что там может не получиться? Отмалчиваются, все отрицают.

Женька, тоже одноклассник, потащил толстую Катю на дачу, но она ни в какую, подавай ей резинку!

– Стирку, что ли?

Заржала хрипло.

Потом до него дошло. Запасся до конца жизни, сидит, ждет. Курит. Она опаздывает. Он курит. Выкурил от волнения пачку. В итоге, когда она все же пришла, он был настолько расслаблен, что ни уговоры, ни действия не возымели результата.

Все, конечно, здорово, но где тут любовь? Где смысл? Я хотел для себя иного.

– Все в задницу!

Она не звонила. Я из упрямства сидел в полной темноте, не зажигая свет, ждал. Не дождался. Решил лечь спать. Не мог заснуть. В итоге не выдержал, сломался.

Позвонил. Ночь. Услышав ее сонный голос, я вне себя от счастья.

– Алло…

– Привет, это я…

– Чего тебе надо?

– Я хочу сказать, что люблю тебя.

– Придурок.

И правда. Вешаю трубку.

7

Сегодня. Он должен был приехать сегодня.

Я сидел и вспоминал, как ждал маленьким мальчиком его возвращения, боялся его усов и радовался подаркам. Как у каких-то проходных мы с матерью ждали, мечась от одного человека к другому, с одним вопросом:

– Когда их выпустят?

А я:

– Мама, где же папа?

Над головой нависали жирафы портовых кранов, черное небо и слепящий свет белых прожекторов.

Прижимаясь к нему изо всех сил, повисаю на шее, смеюсь, мне радостно и щекотно от колючей щетины.

– Папа, ты привез жвачки?

– Хоть жопой жуй, сынок.

Я свалил с третьего урока. Все по правилам, отпросился у классухи, мол, приезжает отец, надо встречать. Поехали вместе с бабуль в аэропорт в Палангу.

Если уменьшить масштаб до высоты птичьего полета, Клайпеда и Паланга покажутся грязной пеной на кромке большой лужи. Высота полета чайки по имени Джонатан Ливингстон.

Но не в этом суть.

Расстояние между городами небольшое. Легко добраться до Паланги автостопом. Пару раз так ездили. Разбивались на пары. Однажды ехал так с Нерингой, подружкой товарища, который был в другой паре. Так почему-то получилось. Она ни бе ни ме по-русски, я – ни бе ни ме по-литовски. Но все равно сладили. И поцелуй я ей все же влепил. Стояли под дождем, и не одна сволочь не останавливалась.

Бабуль, пользуясь случаем, сидела у меня на ушах. Я проклял все на свете, хотел выйти из автобуса и добираться своим ходом. Но мы уже опаздывали, самолет вот-вот должен был приземлиться. Еще я поел в школьной столовке сосисок и меня мутило. Не слушал бабуль совершенно. В себя вслушивался: доеду – не доеду, сблюю – не сблюю. Не доехал.

– Тебе плохо? – озадаченно прервала свой монолог бабушка. Я размазал куски сосисок ботинком и ответил:

– Мне хорошо.

В результате произошло чудо, она замолчала.

Смотрел в окно на аккуратные домики и поля. Над ними кружили черные птицы.

Самолет задержали на два часа. Я нервничал. Я никогда в жизни не летал. Боялся. К тому же, что говорить, если меня даже в автобусе укачивало. А в детстве еще хотел стать космонавтом…

Наконец объявили прибытие.

Скоро появился и он. Весь увешен сумками. Темнолицый, с сияющими глазами, отыскивающими нас в толпе, усатый и живой.

Заметив нас, замахал руками и, отпихивая всех, расталкивая сумками, не обращая внимания на возмущенные какие-то там возгласы, устремился к нам. Я ринулся к нему. И был уже готов обнять его, как он обогнул меня, оставил за своей спиной.

Он обнял бабуль и спросил:

– А где сын?

– Так вот же он, – ткнула в меня пальцем.

Он обернулся и недоуменно посмотрел на меня:

– Как это?..

Наконец узнал.

– Оба-на! Во как вымахал! Я ведь помню тебя на голову ниже, без этого пушка под носом, да, кстати, что у тебя с носом?

Тут включила громкость бабуль:

– Он ведет себя ужасно. Пьет! Курит! Ночами где-то пропадает.

На что отец засмеялся и сказал:

– Мой сын!

Дома первым делом отец сбрил усы и заставил побриться меня.

У отца традиция: уходя в море отпускать усы, на берегу бриться до синевы кожи.

– Всякая растительность на лице неприятна барышням при поцелуях, запомни, сын!

Дальше он поел и лег спать. Мне же дал пятьдесят долларов и сказал, чтобы к вечеру они были истрачены. Нет проблем!

Отец приехал. Супер!

Хоть яйца еще болели, первым делом я позвонил Дануте. Память влюбленного коротка, но в ответ только длинные телефонные гудки и бесконечное ожидание. Вот сейчас, да, в следующее мгновение, я услышу ее голос. Боже! Нет на свете ничего лучше! Конец мучениям, пусть будет все как и прежде.

Вдруг:

– Урод, что ты мне названиваешь?

Съел. Глаза заслезились, виляющий от радости хвост – поджал, заскулил, зажав в руке доллары США, вышел во двор…

Вспомнил, что у меня есть дружбан, он живет здесь рядышком. Неплохо было бы к нему зайти. Хоть он и не пьет, так хоть выслушает. Андрюха, человек с печальными глазами, только ты сможешь меня теперь спасти!

По лестнице и лестничным площадкам были разбросаны цветы и еловые ветки. Пахло тягуче, то ли Новым годом, то ли похоронами. Я поднялся на третий этаж, начал барабанить ногой в дверь. Без скрипа дверь открылась. В воздухе в призрачной темноте я увидел бледное изможденное лицо.

– Привет, Андрюха! У меня батя приехал, денег дал! Идем бухать.

Я потащил его по лестнице вниз, в притворном воодушевлении, скрывая вселенское свое горе. Скоро вывалю его на тебя, Андрюха, ты уж извини…

Я, не давая ему сказать слова, говорил и говорил, рассказывая о том, как приехал отец, как мы его встречали, как он меня не узнал, как…

– Смотри… Не, дай руку! Чувствуешь, как гладко! Да, да! Я побрился!

Мы шли по Манто. Было тепло и влажно. В воздухе парило, очертания ближайших предметов становились расплывчатыми. Далеких – четче. Фонари цвели электрическими лучистыми одуванчиками. Мы завалились в «Пингвин»!

Кафе «Пингвин»: при советской власти здесь только и можно было, что поклевать ванильного мороженного из алюминиевых вазочек, при новых же реалиях – пиво, водка, абсент, стриптизерши на барной стойке, плюс весь комплекс всевозможных развлечений, только бабки плати.

Сели за столик в глубине зала. Было шумно и накурено. Официантку было не дозваться, а я, чувствуя невероятную уверенность от присутствия зеленой банкноты в кошельке, все вскакивал и вопил:

– Девушка! Мать-перемать! Нам водки!

На мое удивление, Андрей сам наполнил себе рюмку и, не глядя на меня, по-прежнему опустив взгляд вниз, выпил.

– Во! Это я понимаю! – завопил я. Невероятно обрадовавшись, что Андрюха забухал.

Быстренько наполнил вновь рюмки и чокнулся с Андрюхой, пристально наблюдая за его движениями. Опять в точности повторилось все то же самое. Он, даже не поморщившись, выпил еще один стопарь.

Я закурил, очень довольный происходящим. Он, словно в точности повторяя каждое мое движение, взял сигарету и закурил. Закашлялся, при этом наконец поднял взгляд, виновато улыбнулся…

– Ну как ты? Пришел в себя?

Он кивнул. Лицо его просветлело. Кожа заблестела от проступившего пьяного пота. Я разлил по стопкам еще. Он опять выпил.

Мы славно набухались в «Пигвинасе». Чуть не зацепили каких-то мергалок. Ногастые, сиськастые. На лицо – лошади. То, что надо! Но моих пятидесяти долларов не хватило бы даже на один-единственный поцелуй.

Шли домой с Андрюхой, обнявшись, я то пел песни, то грузил Андрюху рассказами о Дане.

– Понимаешь, Андрюха, бабы – они есть бабы. Ну что им в жизни нужно? Ясно дело, лифчики и помадки. Другое дело – настоящая мужская дружба! Андрюха, ты мой лучший друг. Я люблю тебя больше всех!

Я крепко обнял его.

Тут произошло нечто незапланированное: Андрюха тоже обнял меня и начал меня целовать, судорожно и нежно прикасаясь губами к моим губам. Я не сразу врубился, что происходит. Слезы потекли по его щекам.

Я отпихнул его. Вмиг протрезвев.

– Ты что, совсем?!

Он дернулся. Весь сжался. Взгляд его опять упал на асфальт. Все так же молча он развернулся и побрел по направлению к своему подъезду. Я ошарашенно смотрел ему вслед, на его сгорбленную спину.

На следующее утро я узнал, что еловые ветки на лестничных пролетах в подъезде были не случайны. В тот день хоронили Андрюхиного отца. Он умер в сорок шесть лет, хрен знает, от чего.

Я все больше и больше запутывался. Что происходит с этим миром? Почему так странно ведут себя люди. Андрюха голубит в день похорон отца. Лучше бы как-то по-другому сублимировал. Стихи бы писал, что ли. Дана посылает меня раз за разом как по телефону, так и в школе, трется о руку Батизада, словно кошка, а он криво издевательски лыбится. Отец вернулся, но только и знает, что совать мне деньги, а сам где-то шляется и кутит, меня вообще не замечает.

– Да пошли вы все в жопу! Уроды!

Весна бродила во мне, лишая покоя, рассудка и сна. У меня началось помешательство. Зеленый свет сочился по венам. И я не мог себе позволить напялить на себя узкие джинсы.

Ходил в одиночестве, пялился на задницы и думал об этом весеннем уродстве, всеми называемом обострением.

Но знал, что рано или поздно это все закончится.

8

Я закатил истерику прямо на перемене. Я вцепился ей в руку и не отпускал. Я рыдал. Молил ее вернуться. Она кривила лицо. Брезгливо отнимала руку. Вовремя подоспел Батизад, впечатал мне кулак в лицо и пару раз пнул. Рассек мне кожу на подбородке. Айваров – Большого и Маленького – отпустили с уроков, они возили меня в больницу, накладывать швы. Ржали надо мной. А я был неразговорчив, но уже пришел в себя.

Естественно, после больнички мы нажрались в «Мелодии».

Я вернулся в тот день домой часов в одиннадцать. Протрезвевший, хмурый, измученный мыслями о Дане. Отец опять устроил дома глобальную попойку. Веселье было в самом разгаре. Отцовские дружбаны с женами и любовницами сотрясали сервант своими танцами под Аллу Пугачеву.

– Сын, иди сюда!

Я подошел к отцу, он тут же подгреб меня к себе.

– Таня, знакомься – мой сын.

– Привет! – Таня показала свои зубы, которые влажно сверкнули в электрическом свете, и, пьяно горя щеками, нырнула в потный клубок танцующих.

– Как тебе? – подмигнул мне отец.

Я лишь нахмурился и, высвободившись из-под его руки, ушел в свою комнату. Задвинул щеколду… Не мог заснуть от шума за стеной. Мне было некуда спрятаться. Грудная клетка ныла от тоски. Я смотрел в потолок на отсветы проезжающих по двору машин. Стало невыносимо. Все порывался встать, одеться и уйти слоняться по улицам. Но я лежал и пытался не думать ни о чем. Хотелось женщину.

Когда умерла мама, почти сразу в доме стали появляться разные женщины. Они дарили мне заводных обезьянок. Обезьянки играли на скрипках и ударяли в жестяные блюдца. Я садился на пол и заводил всех подаренных мне обезьянок. Их было много. Незнакомая тетя гладила меня по голове, я не реагировал, сидел хмурый и замкнутый. Знал точно, что и эта не задержится надолго. Они все пропадали, когда отец уходил в море.

Я рос. Однажды пришло знание, что женщины не просто так. Разрезая им животы, из них достают маленьких детей. Аисты тут ни при чем.

Я просыпался от странных звуков. Слышал, как кто-то, мучаясь, стонет. Отчетливо представлял вспоротые животы. Как окровавленными руками во внутренностях ковыряется мой отец, выискивая себе новых детей.

Однажды, желая прекратить это, я взял молоток и проломил головы всем подаренным мне обезьянкам.

Я открыл глаза. Мутное раннее утро наполняло небо отчетливым светом. Я прислушался, пытаясь понять, что меня разбудило. Было слышно, как похрапывает за стеной бабуль. В неосознанном беспокойстве я поднялся и, стараясь не шуметь, подошел к порогу своей комнаты и выглянул в коридор.

Дверь в комнату отца была приоткрыта.

Таня лежала на кровати совершенно голая. Она спала, но во сне происходило что-то, от чего ее тело горело в сладостной неге. Ее рука была зажата между ног. Отца не было. Я не в силах оторвать взгляд смотрел на ее грудь, живот, бедра. Волны жара накатывали на меня, меня покачивало, и все плыло перед глазами. Мне было страшно, мне было стыдно, я знал, что стоит ей открыть глаза, она увидит всего лишь жалкое костлявое подобие мужчины. Но вместе с тем мне было уже все равно. Мною владело желание. Чистое, животное, честное. Я подошел вплотную к кровати и стащил с себя трусы. Стоял и молча ждал. Таня, казалось, не просыпаясь, едва приоткрыв глаза, взяла мою руку и притянула к себе. Я будто провалился в раскаленную пропасть. Жарче самого знойного лета. Но вместо того, чтобы почувствовать восторг, что я наконец теряю девственность и становлюсь настоящим мужчиной, я боролся с готовым вырваться из груди обиженным криком новорожденного.

Часть II. Рассказы Андрея

Тики-тик

– Алиса, я заберу тебя поздно, – женщина нажала на кнопку первого этажа, и лифт пополз вниз. Девочка кивнула. Лифт, не доехав, остановился на седьмом этаже, и в него зашел еще не проснувшийся мужчина с коричневой собакой, невнятно поздоровался и словно заснул, женщине самой пришлось вновь нажимать на кнопку. Собака тянулась к Алисе своим носом. Было каждый раз немножко страшно, когда лифт, начиная движение вниз, как будто падал.

– Тики-тики-тики-тик, – Алиса слушала, как где-то стучит странный механизм.

Алиса рассматривала круглые носки своих новых туфель, которые мама принесла вечером. Мама, надевая вначале одну туфельку, потом вторую, хвалила их и радовалась, а Алиса тоже радовалась, но только не туфлям, а тому, как мама щекотно прикасается своими руками к ее ногам. Впрочем, туфли ей тоже нравились, она словно смотрела на них мамиными глазами.

Собака вывела своего хозяина из лифта. Мама уже нервничала от всех этих секундных промедлений, мужчина все не мог открыть дверь с магнитным замком, а нужно лишь сильнее надавить на кнопку, собака скреблась в нетерпении о стальной косяк, мама закипала и уже собиралась обрушиться на этого вялого, словно заблудившегося в тумане, человека, но дверь отрылась. Спрыгивая с одной ступеньки крыльца на другую, Алиса повторяла звук, который продолжал звучать где-то рядом:

– Тики-тики-тики-тик…

Мама торопилась, она шла быстрым шагом, и Алисе приходилось чуть ли не бежать следом. Небо блестело темнотой, но Алиса видела, как почти незаметно в черноту тонкой струйкой, как молоко в чашку маминого кофе, вливается утро. Небо совсем скоро посереет, обступит слабеющие фонари и погасит в один момент все разом.

Идти до садика недалеко, выйти из прямоугольного двора, пройти вдоль проезда мимо многоэтажки, дворник в этот момент выкатывает пластиковые контейнеры, под закрытыми крышками которых набирают силу вонючие и страшные существа. А дворник толкает их к поребрику, словно овец на выпас.

Алиса, не выпуская мамину руку, уже по ней скучала. Мама торопилась, мама думала о чем-то своем, а Алиса хотела разреветься от невыносимого отчаяния, что опять на весь этот бесконечный день она останется одна, и мамы не будет рядом, долго, очень долго. Но она знала, что плакать ни в коем случае нельзя, что мама начнет ругаться, трясти ее за плечи и говорить, чтобы она пришла в себя, она ведь не хочет, чтобы мама опоздала на работу. Алиса не хотела.

На асфальте блестели дождевые черви. Вначале Алиса думала, что это только трещинки, но они медленно ползли по тротуару. Алиса забыла обо всем. Она не понимала: они были противные и беззащитные, она боялась даже на них просто смотреть, но и не смотреть не могла, чтобы на них не наступить. Им будет больно, они начнут извиваться, и еще они пристанут к ее новым туфлям.

– Иди нормально, – одернула Алису мама. Словно вспыхнула, накалилась до красна. Сжала ее руку. Не понимая и не желая разбираться в причинах. Но Алиса не баловалась, она не могла себя вести по-другому. А мамины туфли давили червей.

В группе еще никого не было. Они, как обычно, пришли первыми. Мама стала переодевать Алису, но потом бросила.

– Я побегу, Алиса. Ты справишься сама?

Алиса кивнула, а внутри набухал горький ком, отчего все вокруг стало расплываться. Руки не слушались. Пальцы слабо боролись с пуговицами. Алиса снова погружалась в одинокий и пустой мир. Дверцы шкафчиков плотно закрыты. Там томились оставленные другими детьми игрушки. Но и игрушки оставались всего лишь раскрашенной пластмассой. Все быстро остывало, а мама ушла ведь только что. Но пережить это как-то надо. Алиса выдохнула.

В группе застыли столы и маленькие стулья. Они пугали своей неподвижностью, своим порядком. Чтобы как-то сдвинуть воздух, которым и дышать уже было невозможно, Алиса ногой поддела ножку ближайшего стула, и он с грохотом упал на спинку. Устанавливая уже свой порядок, Алиса подняла его и придвинула на место, но все уже сразу стало по-иному. Как от костяшки домино, все вокруг осыпалось. Зашевелилось. Возникло чувство присутствия еще кого-то здесь. Это могла быть воспитательница. Она, скорее всего, велела идти и мыть руки. Но это могли быть и другие дети. Они разбредались по группе и сонно копошились по углам, настраивая день под свои собственные нужды.

Тики-тики-тики-тик.

В тарелке дымилась манка, в самом центре которой заточили немного варенья. Глупость – это смешать манку с вареньем, окрасив манку в чернильный цвет. Манка от этого не переставала быть сама собой. Становясь от этого лишь сладкой и еще более отвратительной. Алиса не собиралась заниматься такими глупостями. Алисе вновь предстояло спасти варенье. Ложка двигалась по кругу, закручивая спираль, манка впитывалась в зубы и нёбо. Алису то и дело передергивало, заветное варенье становилось все ближе. Но, когда, казалось бы, ложка подобралась совсем близко к варенью, как райскому острову, стало вдруг уже слишком поздно. Манка переполнила Алису, словно котелок из сказки – горшочек, вари, – и с ревом будто бы горная река сорвалась потоком на пол. К Алисе тут же подступили тени. Они стали укорять Алису в чем-то и обещать ей наказание, они неодобрительно цокали языками, они показывали на Алису пальцами и говорили: «Алиса, что тут натворила, гадина». Все это было в мутном тумане, что-то прикасалось к Алисе, сжимало плечо и трясло, но Алиса не могла понять, что это. Не видела.

Тики-тики-тики-тик.

Алиса стояла у окна. На стекле капли соединялись с каплями, росли и устремлялись вниз. Пустой двор придавило низким небом. Блестели жестяные горки, по поручням качелей бежали струйки воды. Туфли быстро промокли, занемели пальцы на ногах, и холод пробрался внутрь, ближе к сердцу. Маму можно ждать здесь. Думать о маме. И верить в чудо. Что вдруг окажется так: калитка вдалеке скрипнет, и к Алисе, улыбаясь и радуясь собственному сюрпризу, быстрым и легким шагом, не в силах унять нетерпение, почти побежит мама. Обнимет. Возьмет на руки и понесет, что-то спрашивая, пусть что-то пустое и неважное. Тепло и радостно.

Стекло морщилось. Заиграла музыка. Что-то толкнуло Алису. Развернуло. Поставило в пару. Кто-то играл на пианино. Послушные ритму колени подлетали кверху, голова закружилась от мелькающих по кругу вещей, мебели, окон. Рот открывался и закрывался, из него вылетали слова, которые Алиса не понимала, но которые выстраивались и сливались с другими словами, метались под потолком и наполняли музыкальную комнату. Алиса не могла понять, что это и зачем с нею это происходит. Но нужно быть послушной. Подчиняться всему этому заученному. Танцевать, не разбирая музыки, двигать руками и ногами, повторять раз за разом, так, как вчера, так, как завтра. Такие правила этого места. А правила нужно просто выучить. И научиться жить по правилам.

Тики-тики-тики-тик.

Алиса лежала в кровати, между простыней и одеялом, которые не давали ей согреться. Они словно забирали все ее тепло. Она свернулась, поджав колени к груди, обхватив себя руками. По стене бежала трещина. Она смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Трещина вначале была совсем тонкая, но скоро стала расширяться и ветвиться, лопалась краска, и осыпалась штукатурка, из-под которой, перебирая быстро множеством своих ног, разбегались мокрицы, но ноги их путались между собой, мокрицы спотыкались и падали, и трещина настигала их и засасывала в себя. Алиса боялась мокриц, но совсем скоро стены затряслись, и кровать начала соскальзывать в трещину. А Алиса не могла пошевелиться, в ней не осталось больше тепла, вместо него внутри тлел только прозрачный лед. По коже расходились ледяные узоры, между пальцами нарастали ледяные иглы. Алиса протянула руку и заморозила трещину. Не надо больше бояться. Все забирает с собою холод. Сердце больше не бьется. Слезы уже не текут. Они отрываются от ресниц и поднимаются вверх. И они уже снег.

– Ты спишь? – Алиса услышала шепот с соседней кровати.

– Нет, – прошептала в ответ.

– И я нет.

Кто-то дотянулся до ее одеяла и что-то положил на него. Алиса по-прежнему не могла пошевелиться, но почувствовала, что это быстро разогревает воздух, и уже скоро и одеяло словно июльское пекло.

– Что это? – спросила тихо Алиса.

– Это тебе, – ответил кто-то, – конфета. Шоколадная.

Алиса осторожно повернулась. Задребезжала под тонким матрасом сетка. Алиса замерла. Кто-то на соседней кровати тоже застыл. Но тщетно. В спальню ворвался шар ярости, словно только этого и ждал, сорвал одеяла, зашипел. Быстро всем спать! Быстро! Спать! Спать!

Вокруг только лед.

Тики-тики-тики-тик.

Группа постепенно пустела. Детей забирали одного за другим. За окном темнело, в свете уличных фонарей дождь висел в воздухе водной пылью, только с края, как с носа размякшего пьяницы, время от времени капала, вспыхивая, вода. Алиса рисовала, сидя за столом, подбирая карандаши ярких цветов, желтый цвет, зеленый, красный, синий только что сломался. Алиса рисовала странный дом, он стоял в лесу, в окружении высоких сосен, темных внизу и разгорающихся ярко оранжевым выше. Солнечные лучи обрушивались на зеленые высокие кроны и, словно вода через решето, устремлялись дальше. Солнце скатывалось с красной жестяной крыши и зависало на водостоке. На окне сидела кошка. А в воздухе летали огромные комары. В доме кто-то жил. Алиса не знала кто. Но ей казалось, что это тот, кто приносит и дарит конфеты.

– А здесь еще песочница, а здесь стрижи, – подсказал кто-то, тыкнув пальцем, – здесь и здесь.

И Алиса старательно рисовала. Алиса слышала, как они вскрикивают высоко в небе.

– Мне пора, за мной пришли, – кто-то пожал ее руку и побежал, повис на длинной шее, восторженно стал сыпать разными вопросами в чьи-то большие уши.

– Ты придешь завтра? – крикнула вдогонку Алиса.

Еще один карандаш сломался. Цвета на рисунке поблекли. Дом в лесу поглотила тень.

Тики-тики-тики-тик.

Алиса в оцепенении сидела и ждала, глядя, как сквозь ее отражение на стекле застывает в темноте день. Этот день был одним из бесконечной череды дней. Он длился тысячу лет. Алиса росла. Медленно прокручивалось большое зубчатое колесо. Многоэтажки торчали его зубьями. Оно крутилось по линии горизонта. К нему крепилось колесико гораздо меньшего размера. Но именно оно приводило его в движение. Тики-тики-тики-тик. Алиса приложила ладонь к груди. Тики-тики-тики-тик. Да, здесь.

Воспитательница ходила туда-сюда и нетерпеливо двигала стулья и столы. Сгребала игрушки. То и дело, посматривая на часы, в раздражении бурча что-то себе под нос. Алиса смотрела на двор детского сада, ей казалось, что вот-вот на дорожке появится фигура ее мамы. Она помашет Алисе рукой, показывая, чтобы она бежала одеваться. Алиса сорвется с места, кинется к своему шкафчику, конечно же, наденет колготки шиворот-навыворот. Мама, смеясь и уже никуда не торопясь, станет переодевать ее, касаясь холодными с улицы руками ее ступней. Они попрощаются с уставшей и вялой воспитательницей и пойдут домой. Алиса будет забегать вперед и становиться на канализационные люки, а мама будет отгадывать, какая там буква, выдумывая из головы уж совершенно что-то невероятное. У подъезда они встретят соседа с коричневой собакой. Он будет уже спать. И опять придется ждать, пока он справится с магнитным ключом, они будут перешептываться, стараясь не шуметь, чтобы его нечаянно не разбудить. Собака лизнет Алисе руку. Алиса погладит ее по гладкой голове. Нос будет черным и мокрым, как этот вечер. Они зайдут в лифт. И день сомкнется сам на себе.

Тики-тики-тики-тик.

Аллергия на кошек

– Ты же говорил, что у тебя нет кошек, – она возмущенно вскинула нос, ее голову потянуло назад, и она чихнула.

Я, понимая, что все рушится, изображал на лице недоумение, но этот гаденыш вылез и оглушительно урчал мне в ухо.

– Это не кошка, это кот, – попытался оправдаться я.

– Да какая разница, – она пятилась к двери, – сейчас мне все лицо раздует, передавит горло, и я сдохну здесь.

– Мне очень жаль.

Мне и правда было жаль. Вика мне нравилась. Мы уже несколько раз вместе возвращались со школы. И сегодня я пригласил ее в гости. Она жила в соседнем дворе. Слушала меня и смеялась моим шуткам. И мне даже вдруг показалось, что она примет все мои странности, и мы сможем быть вместе. Но на это я только горько хмыкнул. Я знал, что этому не бывать. Никогда.

Вика ушла, но я все стоял в прихожей и в оцепенении смотрел на закрытую дверь.

Марцелас мурчал все настойчивее. Этот негодяй опять хотел есть. Понуро я поплелся на кухню и достал из холодильника кошачьи консервы. Родители уже давно смирились. Покупали их исправно. Но мне это дорогого стоило.

Марцелас стал меня покусывать. Я все пытался его хоть как-то урезонить. Но слова не помогали. Все это было бесполезно. Если он хочет есть, то меня вконец измучает, но своего добьется.

Я поставил на стол его тарелку. Открыл банку и вывалил все ее содержимое. Это было желе с говядиной и печенью. Сам я печенку терпеть не мог. Меня всего даже от одного запаха выворачивало. Но Марцелас ее обожал.

Кота уже трясло от нетерпения.

Тоскливо вздохнув, думая о Вике, я сел за стол и начал с урчанием есть.

Родители водили меня от одного специалиста к другому. Воспринимали меня по-разному. Кто-то прописывал мне таблетки, кто-то советовал лечить меня током. Другие рекомендовали, пока я совсем не слетел с катушек, пристроить меня в больницу. Родители упрямились или же не могли выбрать из множества вариантов наиболее для них приемлемый.

Это могло бы продолжаться вечно, но попалась одна усталая врачиха. Взяв меня за подбородок, она попросила открыть рот и заглянула внутрь:

– Кот там?

Я утвердительно замычал.

– Большой? – спросила с сомнением и в следующее мгновение хмуро продолжила: – Хм. А да, вижу.

Потом она долго разговаривала с родителями, а я сидел в коридоре снаружи, играя с котом. Родители вышли от нее измученные, но успокоенные. И взглянули на меня со слабой надеждой.

Накормив кота, я вернулся в коридор за портфелем. Без настроения потащил его в комнату. Сел за стол и вытащил математику. Но Марцеласу было все не успокоиться, он то игрался со стеркой, то ловил кончик карандаша. Не в силах бороться с ним, я смотрел в окно на двор. Там, казалось, никого не было. Каменная скучная коробка. Асфальт. Канализационные люки. И что-то неясное в дальнем углу. Саня Сапог. Так и есть. Нос перебит, от этого и кличка. Жестокий и дикий переросток. Опять ловит голубей. Ставит пустой ящик из овощного ларька на палку, тянет от нее веревку. Только вот незадача, голубей в этом дворе уже нет. Всех перебил.

Сапога замечает Марцелас. Он смотрит на него пристально. Я чувствую, как нервно подрагивает его хвост. Быть может, он даже ничего и не помнит. Слишком он был мал тогда. Хотя я так не думаю. Будь Сапог размером с мышь, судьба бы его была предрешена, но даже и так, я слышал, что кошки во сне крадут дыхание, и люди уже не просыпаются никогда.

Мне было пять лет. Я боялся Сапога. Он чувствовал это. Огромный, вездесущий. Он мог вдруг появиться из-под земли, ударить кулаком под дых и, завороженно усмехаясь, смотреть, как я корчусь. Двор был наполнен постоянной угрозой. От него было не убежать и не спрятаться. Как только он появлялся, я застывал, не в силах пошевелиться, и уже словно со стороны наблюдал за тем, что должно было произойти дальше.

Иногда он выглядел дружелюбным. Он мог шутливо ударить кулаком по плечу, и пусть все так же больно, но все-таки терпимо. Тогда он показывал что-нибудь необычное. Это мог быть старинный рубль или черная монета с немецким крестом, иногда это была волосатая гусеница или плоская батарейка с лампочкой, загоравшейся, стоило только соединить контакты…

В тот раз это был котенок.

– Хочешь? – ласково улыбаясь, спросил он.

Я кивнул. И внутри весь сжался. Я готов был броситься к нему и умолять, ползать у него в ногах, лишь бы он не сделал этого. Но я знал, что ничего на него не подействует…

– Держи, – он взмахнул рукой и со всей силы швырнул его на асфальт.

Я опустился на колени и осторожно прикоснулся к переломанному телу, из которого с последними судорогами уходила жизнь. Я видел себя и маленького котенка, которого я взял на руки, прижал к груди и там спрятал. Поднявшись с земли, я посмотрел на Сапога и понял, что мне больше не страшно. Мир изменился. Я смотрел на него пристально. И от этого взгляда он почувствовал себя странно, он замахнулся на меня рукой, но, не добившись от меня привычной реакции, с неловким смешком почесал затылок. А потом, развернувшись, пошел прочь, не понимая, почему ему не по себе рядом со мною.

Быть может, я и не смог бы убить его тогда.

Котенок внутри затих. Я понес его домой. Не говоря ни слова, я прошел на кухню. Достал молоко из холодильника, поставил блюдце на пол.

Удивленные родители вскочили со своих мест.

– Что ты делаешь? – вскрикнула мама.

– Я кормлю котенка.

Я, стоя на корточках, лакал молоко из блюдца.

Сделав математику, я решил почитать. Но все не мог никак сосредоточиться. Сколько ни думал, все не мог понять, что со мною происходит. Было тревожно, что-то, словно подвешенная на нитке бумажка, не давало мне покоя. И вдруг я вскочил от вспыхнувшей в голове мысли:

– Аллергия!

Аллергия Вики – доказательство реальности Марцеласа.

Теперь мама и папа поверят мне. Я радостно начал плясать по комнате. Кот проснулся и недовольно поднял голову. А я подхватил его, стал вертеть, пока он не вырвался и не убежал от меня куда-то вглубь.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Я, очнувшись от собственной радости и недоумевая, кто это может быть, пошел открывать, не забыв при этом навесить цепочку.

За дверью стояла Вика.

– Я выпила дома лекарство от аллергии. Ну что, показывай своего кота.

Беспамятство

Я стоял и уже не знал, зачем проделал весь этот путь. Пожухлая трава пробивалась через позеленевший мелкий гравий. В некоторых местах была видна ломкая от времени черная целлофановая пленка. Я взялся за длинные сухие стебли, потянул на себя, но тут же бросил, заметив, что рвется пленка, рассыпается гравий от разросшихся корней. У надгробия лежали потемневшие пластмассовые цветы. Кто их положил, для меня было загадкой, но во мне шевельнулась надежда, что кто-то все же ухаживает за могилой. Я стоял в ожидании, вслушиваясь в собственные ощущения, ждал, когда меня заполнит печаль или, еще лучше, горе. Но ничего, кроме холода и скуки, я не чувствовал.

Я приехал в родной город на автобусе ранним утром. Выехал с вечера в ночь, промаялся двенадцать часов в таком поначалу удобном и мягком кресле. В окне ничего особо было не разобрать, темнота и черные силуэты спящих деревень и пригородов. Фонари с желтыми головами, редкие встречные автобусы и автомобили. Я иногда проваливался в хрупкий сон, ко мне подступали тени, но колесо попадало в очередную яму, и, вздрогнув, я возвращался к скучному ожиданию. Все больше мне казалось, что это какая-то лишенная всякого смысла блажь, что не нужно было поддаваться этому.

Я протянул руку и притронулся к выбитым на камне буквам. Подушечками пальцев почувствовал тонкий склизкий слой плесени и мокрой грязи. Вытер руку о джинсы и, развернувшись, пошел в сторону ворот к автобусной остановке.

От кладбища до города ходил только один автобус. Номер семнадцать. Я помнил это. Но сейчас не был уверен, что за это время все осталось как раньше. Спустившись по мощеной булыжной мостовой, мимо продавщиц искусственных цветов, я вышел к прямоугольному зданию администрации.

Я заплачу им. Они все сделают. Приведут могилу в порядок. Будут смотреть за нею. И мне не нужно будет ездить. Отличное решение.

Я дернул дверь, заперто. Я в недоумении посмотрел на табличку с часами работы. Она была из отшлифованного черного мрамора и походила больше на надгробие. Сегодня был выходной.

От холода меня начало потряхивать. Я стоял на остановке, но автобуса все не было. Высокое серое небо. Застывшие черные сети деревьев с неподвижными воронами на ветках. Хрустальный ледяной мир. Я дрожал, дул на руки, но казалось, изо рта вырывается такое же холодное дыхание, как и воздух.

Только через сорок минут приехал автобус. Никто из него не вышел. Я забрался внутрь. Но автобус выключил мотор и стоял, замерзая. Все больше раздражаясь, но сдерживая себя, я сидел у печки и ждал, когда мотор вновь заработает и мы поедем хоть куда-нибудь. Как будто бы кладбище не отпускало меня, не получив положенной ему дани. Но я убеждал себя, что все это глупости.

Я подошел к водительской кабине, чтобы узнать, когда мы поедем. Вздрогнул, увидев мертвого человека на сиденье. Он привалился к двери, рот на сером неподвижном лице был приоткрыт, застывшие руки лежали на руле. Чтобы убедиться, что это не мираж, я протянул к нему руку, коснулся плеча. Он глубоко вздохнул, чуть уронил голову на грудь и проснулся.

Добравшись до города, я вышел на остановке рядом с тем местом, где жил раньше. Все было знакомым, и все было иным. Над зданием, в котором был кинотеатр, теперь светилась вывеска, что это ресторан. Времени было уже около трех часов дня. Получалось, что со вчерашнего дня я ничего не ел. Странно, поняв это, я только тогда почувствовал сильный голод. Недолго думая я стал подниматься по широким ступеням, ведущим ко входу. Толкнув стеклянную дверь, я оказался в большом холле, в котором были расставлены столы. Тихо играла музыка. Ни один человек не сидел ни за одним столом. Я отодвинул стул и опустился на сиденье, обитое красным бархатом, и стал ждать. Никто не появлялся. В этом городе явно не хватало людей. Их почти не было на улицах. Редкие машины проезжали по широким улицам. Я призрак в призрачном городе. Но, блин, очень хочется есть.

– Эй, – крикнул я, – есть тут кто-нибудь?

Мой голос подхватило эхо. Я вздрогнул, когда совсем рядом за правым плечом услышал вежливое покашливание. Официант, чуть склонившись, в ожидании застыл с блокнотом в руках, готовый принять заказ.

– Вы уже выбрали? – спросил он.

– Нет, – преодолевая раздражение, ответил я, – у меня нет меню.

– Вам нужно меню? – уточнил он, уже что-то записывая.

– Нет! – вскинулся я.

Он молчал, а я пытался успокоиться. Что я, правда, так бешусь? Видимо, от голода. Скорее надо поесть. Но что?

– У вас есть цеппелины? – вдруг спросил я.

– Цеппелины? – снова переспросил официант и что-то записал в блокнот.

– Да, – чему-то обрадовавшись, подтвердил я, – две порции.

– Вы уверены?

Мне начало надоедать играть в эту игру, и я ничего на это не ответил. Но он стоял и ждал.

– И водки, – велел я, – триста грамм.

Он одобрительно кивнул и снова записал в блокнот.

Мама делала цеппелины. Я помогал ей тереть сырую картошку. От неверного движения по терке вместо картофелины проходили костяшки верхних фаланг большого и указательного пальцев, картошка пропитывалась каплей крови. Сырая тертая картошка выжималась через марлю, смешивалась с вареной картошкой. Из фарша с мелко порезанным луком делались шарики, которые ладонями закатывались в картофельное тесто.

Водку принесли раньше, и я не стал дожидаться остального. Налил и выпил. Обожгло горло, и приятная теплая волна прокатилась под черепом. Сознание смазалось и одновременно стало светлее. Я снова окинул зал ресторана обновленным взглядом. Кое-где за столиками сидели люди. Они негромко общались, вплетая свои голоса в монотонный гул и позвякивания вилок и ножей. За соседним столиком сидели две девушки, и одна из них то и дело бросала на меня взгляд и словно не мне улыбалась.

Силы и уверенность переполняли меня. Я откинулся на спинку стула и пристально смотрел на то, как она смеется, как поправляет пальцами челку, как блестят ее зубы. Она знала, что я смотрю на нее, и поэтому она обыгрывала свой облик как перед объективом камеры.

Я знал, что будет дальше. Совсем скоро я подойду к ее столику. Ее подруга будет казаться вначале недовольной, но я, очень скоро перейдя на «ты», удачно пошучу первый, второй раз. Они будут звонко смеяться, незаметно для меня переглядываясь между собой, общаясь только им известной системой знаков. Я буду настойчив и легок, постепенно концентрируя все свое внимание только на ней, мы будем все ближе друг к другу. Телефон у подруги зазвонит, и, к общему сожалению, ей придется скорейшем образом покинуть нас. Мы останемся вдвоем. Выйдем из ресторана вместе. Не соображая совершенно, где мы и кто мы, что будет завтра и что было вчера, мы перешагнем порог гостиничного номера и уже на пороге станем снимать все то, что так мешает нам соединиться в одно целое.

Я выпил еще рюмку. Мне стало так хорошо. Покачиваясь, я подошел к их столику и, упав на свободный стул, под недоуменными их взглядами выпалил:

– Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Я засмеялся, очень довольный собой, но, увидев, что они так и не врубились, продолжая широко и радостно улыбаться, попытался объяснить.

– Я приехал к родителям. Проведать их. Вам понятно?

И, продолжая похохатывать, я вернулся за свой столик и еще выпил рюмку.

Время ускорилось. Гул голосов то становился громче, то его уносило куда-то в сторону, будто бы ветром. Я подсаживался к разным столикам, мне хотелось быть ближе к людям, говорить им приятные вещи, обнимать их, угощать выпивкой.

Либо я вышел подышать, либо меня осторожно вышвырнули, но, когда я обернулся, ресторана за спиной уже не было, будто я оказался на полустанке и мой поезд ушел.

Я брел по улице, всматриваясь в фонари, пытаясь разобрать, где я. Ко мне подступал холод, но из меня с ревом вырывался жар, из распахнутой рубашки било тепло, растапливая застывшие холодные улицы.

Дома кренились ко мне. Я останавливался и пристально всматривался в них.

Здесь, мне казалось, был мой детский сад. Вдоль корпусов младших и средних групп тянулись паровозы, на которых можно было добраться каждый раз в другую страну. Я попытался влезть в вагон, но он оказался какой-то будкой. Не было и каруселей, которые заваливались на одну сторону, и поэтому приходилось поджимать ноги, как только карусель шла вниз. Я поискал железные выгнутые дугой качели, на которых устраивались гонки… Ничего этого не оказалось. Голый и пустой двор. Темные окна покинутых повзрослевшими детьми зданий.

Но как-то надо было пробираться дальше.

Каменные фигуры подступили ко мне. Они заполнили улицы этого пустого города. Я шел от фигуры до фигуры. Каменные истуканы. Дети. Старики. Мужчины. Женщины. Среди деревьев, дорожек, аллей. Людские головы вырастали прямо из-под земли. Огромные каменные глаза. Я тянул к ним руку и чувствовал, как холод неподвижных зрачков проникает через пальцы в меня. Всего моего пламени не хватало, чтобы вдохнуть хоть немного тепла в эти неподвижные и мертвые изваяния. И, как обессилев, я катился дальше, все быстрее и быстрее, будто бы был круглым камнем, заброшенным кем-то на вершину горы и там не сумевший удержать равновесие.

Я сидел на поребрике у клумбы у нас во дворе, с большим усилием поднимая голову на светящиеся окна квартиры, в которой мы жили раньше. Мне хватало сознания, чтобы не начать кидать мелкие камушки, как делали друзья, чтобы не звать меня в гулкой каменной коробке двора. Мне было холодно. Каждую клетку моего тела колотило дрожью, которую я не в силах был унять. Я делал попытки подняться, но валился назад, падал, с недоумением понимая, что руки и ноги так просто меня уже не слушаются, разбредаются в стороны, бормоча свою бессмыслицу.

– Хорошая собачка, – я подзывал к себе настороженного пса, который вышел откуда-то. Я фокусировался на его морде, но ничего не получалось, пока я не закрыл один глаз. Я уговаривал его подойти ближе, но он все время отбегал, стоило мне шевельнуться.

– Чарлик, Чарлик, – я вспомнил его имя. Он умер от старости, когда мне было шесть или семь лет. Старый неповоротливый пес с длинным сизым языком. Обросший длинной свалявшейся шерстью. Мягкий, теплый.

Я обхватил его за шею и сидел так, рыдая и согреваясь.

Побег

От кофе к нёбу пристал вкус гладкой пластмассы. Иногда, вот так, вдруг постигаешь суть вещей. Меня не должно здесь быть, в очередной раз подумал я. Говорят, что помидоры кричат, когда их режут на части, вот и сейчас припудренная пышка отползала от меня, но слишком медленно, я протянул руку и съел ее. Будет изжога, такова расплата.

Губы слипались, и из разговора только мычание было отчетливым. Я смотрел, как Ольга говорит, и меня чуть покачивало, словно я на ботике в открытом море, совершенно один. Мы живем вместе три года, и уже довольно давно я вижу яркие и отчетливые сны. Сегодня мне снились биороботы, они повторяли каждое мое движение, я словно управлял ими, и их становилось все больше и больше. У нас нет детей, и никогда не будет, мои сперматозоиды едва шевелятся. Все чаще я думаю о том, что я невольно перенимаю у них это. Мы купили собаку. Домашние животные – это атрибут одиночества. Чтобы дома не наступать все время в лужи мочи, я гуляю с собакой и утром, и вечером. У меня в карманах полиэтиленовые мешки. В моей бороде появился седой волос, я выдергиваю его, но он ведь все равно растет где-то там внутри, и я чувствую себя слабым и постаревшим. А я скучаю по своим детям. Какие они? Иногда я вглядываюсь в чужих, застываю, прищурившись, пытаюсь вспомнить и узнать. Но мамашки спешно уводят их, и скоро и мне приходится уносить ноги. Напрасно. Я бы покупал им игрушки, катал на кликушках, читал бы сказки на ночь. Они вырастут, и уже будет кому гулять с собакой вместо меня. Но день сменяет день, ничего не меняя, только унося куда-то частичку меня. Я становлюсь все более и более разбавленным. Прозрачным и незаметным. Мне нравится думать об этом, это как жалеть себя, представляя собственные похороны. Я думаю об этом, а Ольга говорит. По заведенной традиции, спроси меня о чем-нибудь, и я очнусь, переспрошу, что? Мир полон метаморфоз, вот и здесь, в пышечной, вместо санитарных запретов пятнистая кошка; дети, поставив на паузу игры в планшете, садятся на корточки и гладят ее кончиками пальцев, словно прикасаются к гладкому экрану, и при нажатии кошка увеличится в размерах или расчленится на куски. Поменять бы голову на неразрезанный помидор. Я не нравлюсь себе. Моя борода растет от безволия. Какая это мука каждое утро лепить из всего этого что-то для других приемлемое. Скорее всего у меня депрессия, я разучился позитивно мыслить, хотя меня и учили этому. Казалось бы, это как ездить на велосипеде. Но нет. Поэтому мне себя любить не за что, только уживаться. Словно ко мне подселили нечистоплотного соседа. Который еще к тому же сжирает всю мою еду из холодильника. У Ольги заканчивается терпение. Я же вижу. Несмотря на то, что зрение мое куда-то все падает и лица становятся отчетливыми только за несколько шагов. Я вижу, что одуванчики уже отцвели и на газонах торчат мертвые бесцветные антенны. Они только похожи на антенны. И даже нет и намека на внеземную цивилизацию. Но может быть, там мои вертикально закопанные биороботы. Стоит только мне подать сигнал, и мы захватим этот мир и будем тут бесчинствовать и властвовать. Они только этого и ждут. И своим ожиданием уже они управляют мною, а не я ими.

– Олег, – говорит Ольга, – ты слышишь меня?

– Да, да, – говорю я.

– Я беременна, – повторяет Ольга.

– Да, да… – продолжаю внимательно кивать я.

– Не от тебя, ты слышишь меня?

Я киваю. Киваю. И криво ухмыляюсь мыслям о том, что и этой пышке от меня не уползти. А кошка разлетается на куски.

Тело

Наступая на раскаленный солнцем песок, люди, уходившие с пляжа, подпрыгивали и негромко вскрикивали. Мальчик выбежал из воды и, дрожа, лег на живот. Капли блестели на его бледном теле.

– Надень кепку, – повторила женщина, но мальчик не реагировал, посматривая на проходящих по кромке воды торговцев. Мокрые волосы быстро высыхали и застывали, просоленные морской водой. Мир едва был виден в белесом слепящем воздухе. Продавали пончики, солнечные очки и разные безделушки. Женщина подозвала торговца и стала вместе с дочкой выбирать веревочный браслет ей на ножку. Мальчик перевернулся на спину и молча смотрел, как сестра мучается от необходимости выбора.

Я внимательно наблюдал. Мальчик повернул голову в мою сторону, но, до конца не понимая причину своей легкой тревоги, лишь скользнул по мне взглядом. Вновь перевернулся на живот, стал, скучая, набирать в кулак песок и сыпать его пылящей струйкой.

Женщина взяла дочку на руки и, словно не чувствуя раскаленного песка, пошла к воде. Глядя на ее бедра, прямую спину и расправленные плечи, то, с какой легкостью она несет трехлетнюю девочку, я завидовал и тосковал. Это было красиво. Отчетливо на фоне голубого небесного свода и тонкой линии моря. На ноге девочки, как уже что-то неотъемлемое, болтался явно великоватый ей цветной браслет.

Они приходили на пляж на одно и то же место. Дети строили песчаные замки у самой воды, забегали в воду, и иногда волны сбивали маленькую девочку с ног, она в испуге выбегала на берег и кашляла, нахлебавшись воды. Девочка постоянно капризничала. Мальчик был молчалив и флегматичен. Женщина спокойна и казалась равнодушной к происходящему вокруг.

Зарываясь пальцами в песок, выуживаю оттуда, словно леденцы, гладкие камни, считаю их по-гречески: «Эно, виа, триа, тесера, пенда, секста…» Цифру семь все не найти, но вот и она – «эпта», потом одна за другой: «Окто, эниа, зека». А дальше уже и не знаю, как это будет по-гречески.

«Дэ мило элиника», – повторяю словно заклинание, слова записаны на уже потрепанном листе бумаги. Память никуда не годится. Казалось бы, уже знаю слово, но роюсь в карманах шортов, а его все не найти. Солнце заполняет слова. Мысли лениво ворочаются. Наползают тени воспоминаний, но они призрачны и не имеют ни силы, ни отклика. Ветер приносит обрывки разговоров и детские крики. Воздух, тепло, песок рассеивают меня, но вместе с тем наполняют медленной и густой силой, которая еще никак не проявляет себя, только копится, словно заряд в батарейке.

Иногда пальцы находят оранжево-бурые камни. Так когда-то земля вернула себе огромные валуны, из которых строились крепостные стены, где со щитами и короткими мечами стояли на башнях под палящим солнцем дозорные. Они всматривались в горизонт, на дремлющей водной глади ловили дымчатые силуэты торговых кораблей и рыболовных суденышек. Но все это поглотило и перемололо время.

Здесь, где время имеет иное исчисление, минуты и века – одного порядка, уже не кажется странным то, что изменения, какими бы они ни были медленными, не ускользают от твоего внимания. Поэтому я замечаю все то, что происходит во мне. Выброшенная на берег медуза под солнцем испаряется до ломкой пленки, а я, напротив, обретаю тело, которого совсем недавно словно и не было. Так белая кожа, слабые мышцы, выпирающие кости жадно вбирают в себя материю и свет, чтобы напитаться и ожить.

Но все-таки во мне больше от медузы, чем от кого другого.

Когда спадает жара и небо начинает темнеть, улицы поселка пустынны, но наполнены звуками голосов, которые гулко доносятся с балконов: греки ужинают и потягивают рицину, перекидываясь с балкона на балкон приветствиями: «ясус» и «калиспера».

Я снова вижу эту женщину (глаза мои закрыты), она идет по улице, держа за руку девочку, мальчик кружится вокруг них на велосипеде. Велосипед простоял всю осень и зиму во дворе под открытым небом, поэтому спицы и цепь бурые от ржавчины, а камеры быстро спускают воздух, приходится подкачивать каждый день. Перед перекрестками мальчик останавливается и ждет, когда его догонят мама с сестрой. Бейсболка его надета козырьком назад. Девочка в белом платье, отчего в сумраке кожа ее кажется раскаленной, – она все так же хнычет. Они идут на центральную площадь поселка, там уже развернулся вечерний базар с фруктами и овощами, к ужину нужно купить свежих помидоров и огурцов, немного черешни, но детям, конечно, интереснее аттракционы: надувные башни, машинки, батуты. Ветер прикасается к русым волосам женщины, на носу шелушится кожа. Земля у батута вытоптана, вокруг сухая выжженная трава. Дети визжат и толкаются. Взрослые сидят напротив на пластмассовых стульях или в открытых кафе поблизости. Поселок, застывающий в зной, оживает только для того, чтобы громче были слышны разговоры и воздух полнился запахами таверн. На электронном табло, установленном у дороги, что ближе к побережью, температура воздуха сменяется таким же застывшим временем.

Женщина несет тяжелые пакеты, ручки которых впиваются в ладони, она время от времени останавливается и растирает пальцы. Воздух быстро остывает, и становится холодно. Но апартаменты уже близко.

Дети скидывают сандалии. Пихаясь и ссорясь друг с другом, они хватают каждый свои игрушки, но играют вместе на пороге балкона. Женщина моет черешню и ставит тарелку перед ними прямо на пол. Берет одну ягоду сама. Брызгает, губы становятся темными от сока. Ягода очень сладкая. Но дети равнодушны. Мальчик раздражителен, покрикивает на сестру. В темнеющем небе видны первые звезды и двигаются вдалеке огоньки заходящего на посадку самолета.

Женщина жарит овощи, чистит рыбу; мясо быстро белеет, и тонкая шкура прилипает, остается на сковороде. Стол накрывает на балконе, ставит большие керамические тарелки, разливает по стаканам апельсиновый сок. Дети ковыряют вилками в жареных стручках гороха, отворачиваются от рыбы, но женщина настойчиво кормит сначала мальчика, потом девочку. Только после этого садится за стол сама. Дети скоро затихают. Она входит с балкона в комнату, укладывает их на матрасы. Гасит свет, долго сидит в темноте, укрывшись пледом, пьет вино.

Утром по поселку разносятся крики продавцов из автофургонов, они бубнят голосами, усиленными и искривленными мегафонами: «карпузи», «керасья», «псари»… Фургоны едут по параллельным улицам, и сквозь сон слышишь, как они все ближе и ближе, а когда проезжают под окнами, становятся оглушительными. Но, подобно отливу, вскоре они удаляются, становятся едва различимыми, а потом и вовсе сливаются со снами. Дети проснулись, негромко переговариваются между собой. Занавеска надувается и опадает. Выше козырька балкона голубое греческое небо. Женщина и спит, и уже не спит. Сознание сползает в полудрему и вновь выныривает.

Дальше по улице пекарня. Мальчик упрашивает мать, и она отпускает его одного за свежими булками. Он торопится, но, словно осторожный зверек, останавливается у перекрестков и смотрит по сторонам. Как он объясняет, что именно ему нужно, для женщины – загадка, но большой и ленивый грек укладывает ему в пакет свежий хлеб, говорит что-то по-гречески, спрашивает. Мальчик кивает или пожимает плечами. Почти всегда мальчик в довесок получает пончик, обильно посыпанный сахаром. Прибегает радостный обратно. Женщина режет пончик на две части. Девочка сразу же жадно съедает свою долю, капризничает и просит еще. Цикады в воздухе трещат все сильнее.

Поселок окружают посадки оливковых деревьев, стройными рядами, словно вьющиеся волосы гордой красавицы в белой тунике. Женщина и дети выходят на окраину. В мутной воде канала, уходящего от берега моря куда-то вглубь земли, плавают большие рыбы. Они вдруг выпрыгивают из воды или же выгибают над поверхностью спины. Дети кидают с мостка мелкие камушки, отчего рыбы, не понимая обмана, устремляются за ними. Дети радуются.

Но вдруг мальчик теряет интерес и, что-то вспомнив, рассеянным взглядом смотрит перед собой. Начинает тихо повторять: «Эно, виа, триа, тесера…»

Женщина вздрагивает и недоуменно смотрит на ребенка.

Мальчик замечает меня и внимательно рассматривает. Я стою рядом и смотрю, как девочка швыряет камни, целясь в рыб.

Я остаюсь на месте, а женщина уводит детей, чувствуя инстинктивное беспокойство. Я с тоской смотрю им вслед. Есть вещи невозможные.

Солнце клонится к горизонту. Волны, взбивая пену, охватывают лодыжку, но это прикосновение едва заметно. Вода теплая.

Дети бегут за отступающей волной, но она их вновь обманывает и сбивает с ног, одежда вся мокрая. Они вскакивают и бегут дальше вдоль берега.

– Нет, – говорит женщина в трубку. – Я еще не сделала того, о чем он просил. Я знаю, что осталось два дня. Я помню. Да.

Терпеливо, но с раздражением, которое едва удается скрыть, она говорит по телефону со своей матерью. Но вдруг не выдерживает и кричит в трубку:

– Хватит мучить меня! Я все сделаю!

Я вижу в ее руках маленькую урну. Проводит ладонью по ее шершавой поверхности. Амфора легкая.

Подбегает мальчик.

– Там папа, – говорит он, обращаясь ко мне.

Маленькие рыбки подплывают к моим ногам и пощипывают кожу. Дно при входе в воду каменистое (идешь и приседаешь), но стоит пройти еще немного, и под ногами песок бугристый, как кошачье нёбо. Я ложусь в воду, тело становится легким, и на губах соль. Я закрываю глаза, волны одна за другой, проходя сквозь меня, чуть приподнимают мои руки и ноги.

Как объяснить? Говорят, что почти всегда боль остается в ампутированной ноге или руке. Фантомная боль, кажется, так. И пусть даже не боль. Ты все равно чувствуешь тот орган, которого нет, покалывание в пальцах, прикосновение, присутствие. Так, наверное, и у меня.

Потому что меня больше нет.

Когда я выбираюсь на берег, одеваюсь, чувствую, как к мокрому телу липнет песок. Ночь безлунная, и поэтому вода черная. Только вдалеке видны огни кафе и слышны возбужденные голоса, играет ритмичная музыка. Я с трудом иду по песку, в ноги ударяют круглые камни, но скоро выбираюсь на асфальт и бреду по темным улицам. Кошки горящими глазами смотрят мне вслед.

Дети заснули на полу. Я укладываю их на матрасы. Накрываю легкими одеялами. Девочка во сне лепечет что-то кому-то, вдруг обнимает меня, прижимается. Щека колючая, и ей щекотно. Женщина спит на балконе, на щеке у нее – засохший соленый след. Я целую ее, и от моего прикосновения лишь на мгновение прерывается ее дыхание.

Женщина проводит ладонью по простыне, открывает вдруг глаза и видит, что в кровати полно песка. На другой половине.

Мальчик забирается к ней на кровать. Смотрит на нее серьезно.

– Сегодня ночью приходил папа. Он сказал, что уже пора.

Ветер. Тело мое – пыль.

Жизнь

Мы спим. Лето. И ночи белые. Серые стены комнаты светлеют. Воздух густеет, и в него проникает цвет, словно кто-то опустил акварельную кисточку в стакан с чистой водой. Проникает в небо, в близкий лес, в сучковатую вагонку потолка. Вот-вот придет кошка и начнет проситься наружу. Она замурчит, запустит когти в волосы. Но мы спим. У нас разные сны, но мы соприкасаемся голыми телами. Сбитое одеяло вплетено в нас, без него холодно, под ним жарко. Тихо. Птицы не умолкают, за стенами дома их слышно, но они часть нашей тишины.

– Что это? Что это?

– Телефон!

– Какой телефон?!

– Твой, твой телефон.

– Алло?! Алло, Вероника Петровна, что случилось?

– Надя, Надя, я… ах… я… ах…

Надя в оцепенении держит телефон в руке. Я уже знаю, что происходит. И я знаю, что все это необратимо. Сгущающаяся чернота ползет из динамиков. Она обхватывает нас. Заполняет комнату.

– Звони в неотложку!

Садоводство пустое. Середина недели. Никого нет. Только мы и через три дома Вероника Петровна. Надя быстро одевается и бежит на первый этаж. Там к холодильнику магнитом прикреплен лист с номерами телефонов. Выбегает из дома. Я иду следом. Ради Нади. То, что будет происходить, это тяжело и страшно. Во мне, как отсеки в подводной лодке, задраиваются один за другим эмоции и чувства, а я сам ухожу на дно. Бесстрастно я смотрю на небо. Не знаю, успеет ли приехать скорая помощь. Или даже если приедет – покачает головой сонный одуревший от второй или третьей смены фельдшер, скажет, что смысла никакого нет, ни одна больница не возьмет, все-таки возраст, и столько бумаг потом заполнять, лучше не мучить человека и дать спокойно…

Преодолевая внутреннее сопротивление, я иду по дороге вдоль садоводства. Мне хочется развернуться и уйти в сторону, дальше в лес, чтобы не слышать судорожные вскрики, проталкивающие воздух через наполненные жидкостью легкие…

– Вероника Петровна, не беспокойтесь, я уже вызываю скорую…

– Я не хочу… ох… не хочу… дай… дай…

– Спокойно, вы должны успокоиться.

Я стою под окнами и не хочу входить в дом. Надя звонит, диктует адрес садоводства, повторяет несколько раз.

Я ежусь. Надя пробегает мимо меня, как сквозь меня. Но меня, и правда, словно нет. Я беспомощен и покорен. Мой удел только напряженно ждать, сжимаясь внутри, сворачиваясь все больше и больше в уходящую вглубь спираль, в страхе бросая взгляд в дыры своей памяти, где ко мне подступают мои призраки. Я видел, как умирают люди. Иногда я был совсем рядом, сотрясаем волнами судорог, от которых под действием огромной, нечеловеческой силы от тела отрывалась душа. И эту силу я чувствую здесь, она накатывает волнами, густеет, тянет все настойчивее.

Соседка продолжает вскрикивать. В этом звуке боль, плачь и усталость, но и странный ритм, как удары сердца, и так этим усилием, в этом выдохе, человек держится за выскальзывающую из ладоней тонкую, но еще крепкую нить.

– Вероника Петровна, – я стою боком к дверному проему, смущаюсь, словно знаю, что внутри неодеты, – я здесь, а Надя встречает скорую, потерпите, неотложка уже близко.

– Дима, ох, ох, Дима, заберите, ох, к себе, ох, Рыжика, ох, заберите, ох, к себе…

– Вероника Петровна, – твердо, но странно громко, отвечаю я, – все будет хорошо! Я буду на улице. Я на улице.

Я выбегаю на крыльцо в досаде на себя. Зачем я себя так веду? Что за цирк я устраиваю?

Тяжелый оранжевый свет затапливает ели, и чем больше света, тем легче и чище он становится. Птичий гомон отчетлив и плотен. Но издалека слышится лязг и скрип. Раскачиваясь с одного бока на другой, надсадно взвизгивая рессорами, перекатываясь с корня на корень, к воротам подъезжает ржавая и уставшая машина скорой помощи. Надя спешит следом, запыхавшись, но, чуть отдышавшись, снова бежит, показывая дорогу.

Молодой врач вылезает из кабины, с припухшими от сна веками и бледным лицом, в измятой синей форме, молча проходит мимо меня и заходит в дом. Я все жду скорого его возвращения, но слышен только неразборчивый за стенками голос, он что-то спрашивает, слышно, как начинает пищать электрокардиограф. Соседка не кричит, а только с трудом что-то говорит. Врач возвращается к машине. У открытых дверей стоит водитель и курит. Вид у него отстраненный, но он помогает вытащить баллон с кислородом из салона.

– Пустой, – убежденно говорит он.

– Нет, – отвечает врач, – этого хватит.

Слышно, как врач произносит слово Выборг, что нужно ехать туда в больницу. Вероника Петровна, выдыхая по одному слову, говорит, что никуда не поедет, что очень устала. Надя уговаривает, убеждает врача, что нужно везти не в Выборг, а в Сестрорецк. Здесь же совсем близко. Не сто, как в Выборг, а от силы десять километров. И он не противится, и начинает звонить в Сестрорецк. И неожиданно там говорят, что готовы принять. Вероника Петровна набирает телефон сына, говорит ему, что она поедет в больницу только ради него. Он что-то отвечает ей, он спросонья не может понять, что происходит.

– Сейчас вы поможете, – говорит водитель мне.

Раскрывает задние створки, выдергивает изнутри металлические носилки, из-под которых раскрываются подставки с колесиками, водитель катит носилки через калитку, ко входу в дом, сдергивает сверху синюю брезентовую ткань.

Соседка в смущении и безропотно позволяет подложить под себя эту ткань, мы хватаемся за ручки, переставляя ногами и топая, несем ее из комнаты на крыльцо, укладываем ее на каталку.

Водитель говорит мне, как взяться, чтобы закатить носилки в машину, но я бестолково берусь все-таки не там. Он резко вталкивает носилки в машину, я вскрикиваю от боли в защемленном пальце, и проступает кровь.

Вероника Петровна беспокойно окликает меня, спрашивая, что случилось, будто все это из-за нее. Я посасываю палец, а мысль одна – это чтобы не забыть.

Мы едем следом за машиной скорой помощи. И я вижу, как казавшаяся необратимой близкая смерть разваливается, растворяется, уходит. Под натиском воли, действия, счастливого случая. Надя сделала все, что нужно было сделать. Не растрачивая время на сомнения и оцепенение, не поддалась безысходности, а выстроила дорогу прочь из этой неизбежности.

В Сестрорецке, когда Веру Петровну везут по двору к приемному покою, она все беспокоится о моей руке.

Не мешкая, через полчаса ее оперируют. Делают аортокоронарное шунтирование. Сердце болит, но уже работает.

Мы возвращаемся домой. Уставшая и спокойная, Надежда, добравшись до кровати, почти сразу засыпает. Я лежу рядом и смотрю на нее. А вокруг мир, который удалось спасти. Дышит обычный день. Стучит сердце.

Последняя зима

Я сидел на кухне и слушал радио. Постановку Гоголя. За окном темнота. В окне не разобрать ничего, только мое отражение в свете настольной лампы. Приемник был вытянутый и желтый. Я крутил колесико, настраивая волну. Гоголь потрескивал, как полено в камине. В квартире было холодно. Я притащил из комнаты одеяло и закутался в него. Бабушка спала, охая и вздыхая во сне. На ней сидела кошка. То ли грела, то ли грелась.

Мы постепенно обживались. Квартира была маленькой, к тому же захламленной вещами, которые мы перевезли из старой квартиры. Так на кухне оказался мой письменный стол, он стоял вдоль стены рядом с холодильником. Я должен был делать уроки. Но дело не двигалось. Мне было тоскливо.

Наша старая квартира была в центре города, окна выходили на центральную площадь. А эта квартира в низком блочном доме с холодными стенами и темным прямоугольным двором. Пустынным, чужим и тревожным. Мне ничего не нужно было в этом дворе, я всегда стремительно его пересекал, торопясь на остановку автобуса по дороге в школу. Под ногами хрустели одноразовые шприцы.

Хотелось есть. Я взял кусок хлеба и, посыпав его солью, отщипнул мякиш. Поставил чайник на плиту. Смотрел на голубую корону пламени. На кухне раковины не было. Прошлые хозяева сняли ее и забрали с собой вместе со смесителем, трубы забили деревяшками. Воду в чайник нужно было набирать в ванной. Вода была не такой, как я привык, с каким-то кислым запахом. Чая не было. Я налил в кружку кипяток и так грелся.

После Гоголя стали говорить о новой колонии на Луне. Я раскрыл учебник по физике. Но мне было неинтересно. Полистал английский. Тоже нет. Стал читать. Заснул за столом.

Мы жили с бабушкой. Поначалу родители оставляли меня у нее время от времени. Потом уже к ним я ходил, как в гости. Им было не до меня. Скорее, меня просто заслоняло что-то. Я был, но не на переднем плане, а где-то на краю видимости, и это их устраивало. Они не хотели казаться хорошими родителями. Все было по-честному. Они ничего были мне не должны. И мне тоже не мешали жить. Стоило мне попросить денег, они никогда не отказывали, даже одалживали, если у них не было. Я быстро научился этим пользоваться. Только вот иногда мне казалось… Это могло длиться даже несколько дней кряду: я даже переезжал к ним – мама чистила картошку, жарила котлеты, отец закидывал ноги на стол, рассказывал мне, за кого болеть, а за кого не стоит в новом футбольном сезоне… Я почти сразу верил, что все наконец-то налаживается… Но я приходил из школы и уже с порога видел, что они опять задвинули меня на задворки. И хотя они с горящими от болезненной радости глазами смотрели на меня и даже разговаривали со мной, но взгляд проходил сквозь и слова возвращали только пустоту. В этот момент во мне проносилась выжигающая внутренности волна. Раз за разом. Снова и снова. Чистая гладкая поверхность скорчилась и потемнела.

После школы я поехал в консульство.

Я добивался разрешения с четырнадцати лет. В то время со мной были терпеливы. Мне сказали, что мой возраст еще не позволяет сменить гражданство. Решение можно принимать только в шестнадцать лет. Что сейчас мне проще оформить обычный паспорт, а уже в шестнадцать отказаться от одного гражданства и получить другое.

В шестнадцать я так и сделал, и, когда прошел в консульство с документами на руках, на меня посмотрели как на сумасшедшего. Кто мне так сказал сделать?

Отказавшись от гражданства, я завис в воздухе, стал юридически невесомым. Но каждый месяц я настойчиво записывался на прием к консулу. И у меня даже мысли не было, что может не получиться. Я знал точно, этой весной мы с бабушкой уедем. Словно это уже произошло.

В очереди томилось несколько человек, судя по документам в руках, стоявших за обычными туристическими визами. Я прислушивался к их разговорам, будто через их плечо заглядывая туда, по ту сторону мира, куда так стремился.

– Юноша, вас ожидают, сюда, – я не сразу даже сообразил, что это говорят мне.

Передо мною стояла девушка, высокая, в черных туфлях, в белой рубашке, с открытой шеей и стянутыми в конский хвост блестящими гладкими светлыми волосами. Она терпеливо молчала, ожидая, когда я наконец соображу, что к чему.

«Что-то новенькое», – подумал я.

И точно, я стал замечать, что, хотя, на первый взгляд, все оставалось как и прежде, но люди, которые находились в консульстве, стали другими, но не в смысле, что новыми, незнакомыми, а вели себя иначе. Были сосредоточены и молчаливы. Обычно меня чуть ли не по плечу хлопали, как племянничка, который заскочил к любимой тетушке.

Переступив порог кабинета консула, я понял, что не так.

Этого человека я видел впервые. Значит, он, быть может, совершенно по-другому отнесется ко мне и решит мою проблему. Словно что-то внутри взорвалось. Я в отчаянии осознал, что опять попался. Во мне вновь проснулась надежда.

Надежда – самое ужасное, что есть в моей жизни. Она превращает течение дней в судорожные толчки. Меня бросает из одной крайности в другую. Меня то переполняют энергия и счастье, чувство того, что мир смотрит на меня и видит, то, наоборот – разочарование, апатия и опустошенность. Иного не дано. По пять раз на дню. Такими рывками я и двигаюсь вперед.

Человек испуганно и неуверенно смотрел на меня. Кто этот ребенок? Что ему надо? А я судорожно пытался вытащить из портфеля папку с моими документами.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Добрый день, вы присаживайтесь.

Когда мы оба немного успокоились, я стал рассказывать, а он перекладывал листочки из моей папки.

– Мы хотим уехать вместе с бабушкой, уже все готово, осталось только оформить гражданство. В этом году я заканчиваю здесь школу. Летом хочу поступить уже там в колледж…

– А родители?

– Вот их согласие.

– Мне нужна справка о том, что у вас нет гражданства.

– Но вот вид на жительство…

– Но это не значит, что у вас нет гражданства. У вас может быть вид на жительство и гражданство.

Я не стал спорить. Я знал, что таких, на первый взгляд, абсурдных требований в системе очень много. Я был к ним готов.

– И, если я принесу вам справку, вы дадите мне гражданство?

– Да, основание у нас есть, но следует соблюсти все формальности.

Он хмурился. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Я же не хотел давать ему время. Я сгребал со стола свои документы. Я ликовал. Всего лишь простая справка. В ОВИРе я быстро ее получу. А дальше только вопрос времени. И все сбудется!

Я вылетел из консульства и помчался домой.

В нашей старой квартире еще никто не жил. Пустые запыленные окна. Серая мутная внутренность. Трещина по балкону. Я, задрав голову, стоял и смотрел. Я видел, как на этом балконе словно снова сидит моя бабушка в платочке и плаще. Ей было сложно выходить на улицу – третий этаж, пустой асфальтированный двор. Она садилась на стул, который вытаскивала из комнаты, и загорала, подставляя белое лицо вечернему низкому солнцу. Сторона была теневая, но около пяти солнце выкатывалось из-за угла центральной улицы на площадь. Я помахал рукой бабушке, но сразу одумался, когда от меня кто-то шарахнулся. Воспоминание развеялось.

На все нужны деньги. Именно поэтому мы были вынуждены продать квартиру. Эти деньги требовались на переезд. Чтобы купить уже там что-нибудь на первое время. А уже после переезда продать все, что останется, и разрубить все концы, сжечь все мосты, все корабли. Чтобы не было никаких путей обратно. Во мне бушевала молодая кровь. Земля, на которой я родился, отталкивала меня, глаза заволакивали грезы о других пространствах, меня тянули другие горизонты. Со мной было все более или менее понятно. Но бабушка… И хотя я над этим особо не задумывался, воспринимал как данность, но она не то что просто не мешала мне, доверчиво следуя моему юношескому сумасбродству, но вместе со мной хотела того же. Уехать.

Сорок лет назад она приехала сюда за дедом на занятые победителями территории, в послевоенный разбомбленный город, с двумя детьми. Дети выросли, город отстроился. Жизнь прошла. Тело постарело и стало чужим. Эти ноги, измученные водянкой, слоновьи ноги, эти груди, висящие лепешками до пупка, этот живот в складках, сползающий, тянущий к земле. Во рту только два обломанных стертых зуба. Редкие волосы – не прекрасно седые, а желтые, остающиеся в гребешке при каждом прикосновении, хоть не расчесывайся. Этот мир помутневший, эта чужая земля. Бабушка хотела домой. И бабушка не собиралась умирать. Она, как и я, видела себя под другим небом.

Автобус выбирался из старого города, минуя пустыри и новостройки, повернул в мой новый район. Мешок. Пузырь. Пересекая невидимую мембрану, я ее отчетливо чувствовал. Мрачнели небеса, прижимались к земле и засасывали в себя черноту дома, тени то ли людей, то ли диких собак мелькали на краю видимого. Душу сжимало от безнадежности. Что, если ничего не получится? Мы не сможем отсюда вырваться, нас задавит эта атмосфера, нас растащат по своим углам эти тени…

Мигнули и стали разгораться фонари. Мир по-прежнему видел меня и посылал знаки.

Бабушка смотрела сериал. Я подогрел куриный суп и сделал ей чай. Покормил кошку вареной путассу, смешанной с размоченным куском батона. В двух словах передал мой разговор с консулом.

– Дело осталось за малым.

Но бабушку сейчас волновало другое. Попросила меня перевести, о чем говорят герои сериала. Телевизор упрямо выдавал только местную речь. Это было возмездием. И еще одним напоминанием. Это мне быстро надоело. Я засобирался обратно в центр. Позвонил Айвару, договорились сходить к Тане.

Обратный путь в центр, как водится, был короче.

Я знал, что это пустая трата времени, но все равно решил заскочить к родителям, нырнул в их подъезд и, открыв своим ключом дверь, зашел к ним в дом. Они спали. Тяжелые шторы были плотно задернуты, словно здесь бразильские ослепительные сертаны, а не сумрачный край мира. Я сел в кресло и немного подождал. Включил телевизор. Сделал громче. Они не шевелились. Только шумно сопели. Воздух набирался в их грудные клетки и вырывался через слипшиеся сухие губы. Я встал, нашел их вещи и поискал в карманах деньги. Ничего не нашел. Не выключая телевизор, вышел.

Айвар взял собаку, и мы пошли прогуляться.

Айвар уже сделал все уроки, я же вовсе не собирался. Конкретные повседневные вещи, из которых в дальнейшем складывается большое и хорошее, не находили во мне отклика. Это большое и хорошее должно было прийти однажды в один миг, его можно достигнуть, в него можно перешагнуть. Айвар был не таким. Его жизнь составляли простые вещи и действия. Они были ему интересны. Учеба ставила конкретные цели, впереди ждала мореходка, при этом береговая специальность – в этом не было романтики, но и черствости тоже не было. Ощущение другой гармонии. Наверное. Ведь можно слушать, как число трансформируется из формулы в формулу, как слово меняет шкуру, подобно удаву. Айвару нравились математика и иностранные языки. И он был терпелив к моему нетерпению.

– Ты слышал, что на Луне формируют новую колонию?

– Да, – закивал Айвар, – Тысяча двести человек на третьем уровне. На глубине восемьсот шестьдесят три метра обнаружена система пещер.

Мы зашли во двор к Тане. Она спустилась к нам, постояла на крыльце. Мы с Айваром посоревновались в остроумии, но она с нами все равно не пошла, только хохотала. Таня была полновата, это было связано с болезнью сердца, но полнота ее не портила, у нее были красивые карие глаза и улыбчивые губы, которые я однажды попробовал поцеловать, однако моя попытка не увенчалась успехом. Мне было легко с Таней: я становился легче, острее, спина моя распрямлялась, плечи становились шире, взгляд горел и появлялась уверенность в себе. Такого не было у меня с другими девчонками.

Мы побрели дальше. Темнота вокруг была влажной и густой. Снега все не было. Только в конце ноября с неба скользили в один из вечеров белые хлопья, которые не могла остановить поверхность земли, и они, не останавливаясь, проходили сквозь, как призраки через стены старинного замка. Но это обычная зима здесь.

Собака Айвара была похожа на растолстевшую лису, она бежала рядом без особого энтузиазма, только потому что мы все равно не дали бы ей разлечься на тротуаре, – эти прогулки были больше интересны нам, а не ей.

Я рассказал про консула, Айвар согласился, что консул что-то проморгал и сразу не разобрался, но упускать возможность нельзя: не затягивать, достать справку – и дело в шляпе. Сомнений в правильном ходе событий не возникало, и легкое чувство сохранялось.

Я вернулся домой около одиннадцати. Бабушка проснулась. Я помог ей пописать в горшок. Набрал в бутылку горячей воды и положил в ноги, старому сердцу не хватало сил на большой круг кровообращения, руки и ноги были ледяные. Спасала только кошка. Из невидимых трещин в стене дуло.

Я поехал в ОВИР за справкой через два дня, согласно часам приема. Правила были все те же. Множество справок, согласий и разрешений, переводов, запросов, заявлений, фотографий. Это было похоже на игру. Я делал ход, мне отвечали, я попадал на горячие зоны и скатывался на несколько ступенек назад. Я пропускал ход, попадая на предпраздничный день или же на изменившийся график приема, я мчался от кабинета к кабинету, протискиваясь в последнюю перед обедом минуту, или в оцепенении ждал у закрытых дверей. А в конце – сомнительный выигрыш, я перестал быть гражданином, стал лицом без гражданства, гражданином мира, как те собаки на Северном полюсе.

Пустяковая справка обещала новые мыканья.

– Я не могу вам дать справку о том, что у вас нет гражданства, у нас нет такой формы.

Я бледнею, умоляю, кричу, плачу. Меня отпихивают, мое место занимает другой проситель. Но это мы все проходили, я вновь протискиваюсь в кабинет, я делаю вид, что взял себя в руки.

– Но я могу дать вам справку о том, что вы отказались от гражданства тогда-то и тогда-то.

Я ликую, я шепчу слова благодарности, мои руки тянутся к благодетельнице, я готов пасть к ее ногам и целовать краешек ее дорогих джинсов.

Вдоволь наигравшись в цирк, я выхожу на улицу и озадаченно смотрю на справку.

– Надеюсь, это то, что нужно.

Напрасно.

Я слушаю радио. Передают лунные новости. На окне красные жалюзи, оставшиеся здесь от прошлого жильца. Они придают кухне современный вид. В моем понимании. Ведь ничего подобного в нашем доме никогда не было. Старые, но не антикварные вещи. Хлипкие и поблекшие, вобравшие в себя слабость времени, а не его терпкий густой запах. Эта слабость перебралась сюда. В этом нагромождении вещей теряется всякое усилие. Это не починить и не выбросить. Оно занимает место – и не только пространство. Если уже есть стол, не купишь еще один. Если есть шкаф, то другой уже некуда поставить. Вот и здесь – вакансий нет. Все места заняты. И надо быть другим человеком, не таким, как я, чтобы начинать что-то менять. Я только и могу, что тосковать о неназванном, теребить призраки застывших человеческих стремлений. Пришла кошка. Потерлась и помяукала. Ласковая, добрая, родная.

– Согласно этой справке у вас уже было гражданство.

– Да, было.

– Тогда ничего не получится. Вариант был только в том случае, если у вас с рождения не было бы никакого. Но вы приняли гражданство другой страны, вы потеряли свой статус.

– Но что мне теперь делать?

– У вас очень интересная нетипичная ситуация, для которой еще не разработаны четкие правила и процедуры. Все очень запутано. И запутано на ровном месте… Вы сами во всем виноваты.

– Я понимаю, но что мне теперь делать.

– Ничего. А там видно будет.

В моей смерти прошу никого не винить. У разбившегося черепа разрастается густая кровавая лужа. Я шагал, шагал, шагал. Пока холодный ветер не выдул, пусть и частично, мое черное отчаяние. Я никогда не гулял по своему новому району. С удивлением вышел на широкий проспект за дальними домами, пошел вдоль него. По левую руку высились портовые краны, пахло рыбой, солью, мазутом и железом. И так же неожиданно я вышел к паромной переправе. Подошел к воде. У набережной были пришвартованы катера и лодки, по бокам висели черные старые покрышки. Город отступил назад. В стороны и ввысь раскинулись небо и вода. Я хотел поплакать. Но ничего не получилось.

Ночь сплеталась из пугливых снов и беспокойных вздохов бабушки. Я накапал ей валокордин. По потолку пробегали прямоугольники отраженного с улицы света. Нагромождения вещей на местах их временных пристанищ причудливыми черными очертаниями то обступали, то, словно волны, откатывали.

На следующий день в школу я не поехал. Вышел на улицу. Пересек двор, направляясь к переправе.

– Эй, братиша, подкинешь немного деньжат?

Так и есть, они самые. Серые, болезненные, источающие свой сладковатый густой запах, натянутые до обрыва, опасные. Со мной особо разговаривать никто не стал. Я был чужаком, по ошибке забредшим туда, куда совершенно не следовало. Я нарушил незримую границу. Когда меня били, я с удивлением ощущал облегчение. Страха больше не было. Только яркие вспышки перед глазами, когда чья-нибудь нога с лету футболила мою голову. Гол. И я потерял сознание. Я очнулся от холода, лежа на земле, на полусгнившей траве под забором. В некотором удалении кто-то стоял и ждал, когда я очнусь. Я пошевелился, постанывая от всплесков боли, перевернулся на бок. Я был без куртки и без ботинок. Один глаз не открывался, и я видел все как на плоском экране в кинотеатре. Звук был соответствующий.

– Ты дурак, – сказала Алла.

Алла училась в нашей школе, но потом ее перевели или исключили. Говорили, что она стала героинщицей. Лицо ее было как скорбная маска, и губы словно не шевелились.

– Они хотели тебя убить, ты им не нравишься.

Я молчал. Странное кино.

– Но я сказала, что тебя знаю. Этого будет недостаточно. Они в следующий раз не остановятся.

Она стояла все там же и не подходила ближе. Грязная земля. Ржавая сетка-рабица. Низкое небо. Черно-белый мир.

Но маятник настроения на то и маятник – если он не сломан, то не остается на месте. И уже на следующий день, глядя на расступившееся небо, на облака в свете низкого холодного солнца, я наполнялся уверенностью, что все образуется, что все идет по плану, и этот план подписан не мною, в этом моя судьба, и поезд уже не остановить. Мы с бабушкой заварили чай из ее запасов, и она даже дала мне деньги, чтобы я сходил в магазин и купил сникерс. Поделив его на две равные части, мы пили чай вприкуску и размышляли, как это будет. Мы приедем в начале лета, большой город встретит нас шумной и равнодушной толпой, снимем квартирку поближе к моему колледжу, чтобы я спокойно сдавал экзамены. Здешняя квартира будет искать своего покупателя, и с этим тоже проблем быть не должно, несколько месяцев можно и подождать. После моего поступления мы купим квартиру, я устроюсь на подработку, будем жить скромно, но с единицей в уме, ведь я молодой, я все смогу, ведь там – это не здесь. Там…

Ночью я ворочался, то засыпая, то просыпаясь от бабушкиных вздохов. Они становились все чаще, они вплетались в мою дрему.

Я услышал только, как бабушка сгоняет кошку и садится на кровати.

– Мне плохо, – выдыхает она.

– Бабуля, спи, – бормочу я.

И после этого абсолютная тишина. Я с облегчением проваливаюсь в глубокий сон. Просыпаюсь утром. Бабушка мертва.

На похоронах только я и родители. Мама плачет не переставая. Отец плохо себя чувствует. Я бросаю ком сырой глины в могилу, дальше могильщики быстро закапывают. Холодно. Моросит дождь. Мама сгорблена. Похожа на старушку. Мы едем в автобусе с кладбища вместе. Почти не разговариваем. Но мне хорошо рядом с ними, как давно не было. Словно мы опять одно целое. Доехав до центра, мы выходим из автобуса, идем некоторое время в одну сторону. Они держатся друг за друга и идут чуть поодаль от меня. Проводив их до парадной, я прощаюсь с ними, отчего им словно становится легче. Я не застаю дома Айвара, иду к дому Тани. Мы стоим на крыльце. Таня хохочет над моими шутками, и я остроумен отчаянно, как никогда до этого. От смеха она не может дышать. Мне страшно возвращаться домой. Я предлагаю остаться с ней до утра. Она не может отдышаться, продолжает хохотать.

Прижав кошку к себе, я чувствую, как бьется ее сердце. Я выхожу из квартиры. Спускаюсь вниз. Во двор. Воняет от стоящих неподалеку мусорных контейнеров. Кошка испуганно мяучит. Я не пытаюсь успокоить ее. Я не пытаюсь найти оправдание себе. Я захожу за угол дома, идет дождь, она дрожит. Я отдираю ее когти от себя и опускаю на землю у окна в подвал. Она не перестает звать и жаловаться. Она старая. Она не проживет на улице и двух недель. Но, быть может, кто-нибудь будет более милосердным, чем я. Из забавы или жалости сделает то, что был должен сделать я. Я спешу прочь, не оглядываясь.

– Гражданство?

– У меня нет гражданства.

– Родственники?

– Здесь разрешение родителей.

Я готов к этим вопросам. На все вопросы у меня есть справки, я, предвосхищая, все раскладываю на стойке.

– Вы понимаете, что уже не сможете вернуться обратно?

– Да.

– Подпись здесь, здесь и здесь.

Я расписываюсь и прохожу. Все на удивление просто. Меня просят раздеться. Моют и стригут. Выдают свободный комбинезон. Везут на автобусе. Из автобуса я вижу окна нашей старой квартиры. Через полчаса мы в аэропорту. Через два часа уже на месте. Двигатели разогреваются. Вокруг меня люди в таких же комбинезонах. Разных возрастов, поодиночке и группками. Ко мне подходит серьезный мальчик и внимательно смотрит на меня снизу вверх.

– Ты тоже летишь на Луну?

Я киваю.

Мальчик показывает мне ладонь:

– Хочешь, можешь взять меня за руку.

Анна Смерчек. Дважды два

Антон вышел из вагона на станции «Дубки» и немного постоял на платформе, делая вид, что наслаждается открывшимся пейзажем. Было, и правда, хорошо. Особенно после душной тряской электрички, пропахшей мокрой пылью и чужими вещами. Здесь, за городом, повсюду был щедро разлит душистый летний воздух, раскинут необъятный простор неба с большими неспешными, почти неподвижными облаками, расстелен луг и лес, зеленые, уже чуть прикрытые вечерними тенями. Антон набрал полные легкие дачного воздуха, выдохнул и оглядел платформу. Приехавших было немного: вот тетка везет хозяйственную тележку, мама ведет за руку маленького мальчишечку, пенсионер сердито хромает, артритно опираясь на палку. Больше никого. Все спешат к спуску с платформы, никто не смотрит на него, никто за ним не идет. Неужели? Антон тряхнул головой, перехватил поудобнее торт – килограмм обещанного удовольствия – и букет – модный веник в шуршащем пластиковом кружеве – и тоже двинулся к спуску с платформы.

Дорогу спрашивать не понадобилось: от бетонных ступенек мимо колючих низких кустиков, а потом через маленький островок леса к дачному поселку вела только одна утоптанная песчаная дорожка. А когда, обогнав артритного пенсионера, Антон подошел к садоводству, то сразу и увидел улицу Зеленую. Еще раз оглянулся – сзади никого, никто за ним не шел, даже пенсионер уже куда-то свернул.

Антон пошагал по дачной улочке, где за заборами зрели яблоки и цвели ромашки, все глубже погружаясь в свежесть августовского теплого вечера и чувствуя, как и внутри у него робким цветком начинает распускаться радость. Еще полчаса назад на том самом месте, откуда она сейчас поднималась, где-то в животе, был только тугостянутый зеленый комок тревоги, но тут, в семидесяти километрах от города со всеми его заморочками, этот комок начал раскрываться, как бутон, выпуская по всему организму Антона трепетание недоверчивой радости и надежды, что все обойдется, что все будет хорошо. Хотя бы на какое-то время.

Нашел нужный дом: деревянный, одноэтажный с мезонином, выкрашенный неяркой зеленой красочкой, окруженный неубедительными грядками и клумбами, прикрытый со стороны дороги яблонями. Почему-то представлялось, что участок будет более ухоженным, но сейчас это было неважно. Там, на застекленной веранде, горел свет – а значит, она была дома.

Лидия Павловна

Яблоки с тихим стуком падают в траву. Август – последний месяц. Самый честный из последних. Май – обманщик, уже в цвету, в зелени, смеется над робким апрелем, вовсю изменяет весне. Февраль – забывчивый, недальновидный, так и живущий по зимним законам, сквозь метели не прозревающий скорой мартовской расправы, которая даже последних чисел на календаре ему не оставит. Ноябрь – отчаявшийся, махнувший рукой на свою осеннюю красоту, растерявший золотые листья, заранее сдавшийся зиме. И только август помнит, кто он, встречает с радостью и проживает с чувством каждый отпущенный ему день, воплощает свое предназначение.

Я хотела бы быть августом. Зрелым, преисполненным чувства прожитой яркой жизни, гордой от воплощенных мечтаний, спокойно осознающей неизбежность того, что все имеет свой срок. Но я не такая. Созревшие плоды просвещения – разве я видела их? Мои выпускники – где они? Оторвались от ветки, как зрелые яблоки, раскатились по траве, кто с гнильцой, кто брызжет ядом, но большинство живут буднями: кухни, тазики с вареньями, закатанные банки с компотом.

Каждый год, когда заканчивается август, начинаются девять месяцев моих трудов, ежедневные достижения и провалы, радости и горести, согласно учебному плану. Год за годом на этой привычной карусели. По кругу. Только лица мелькают и звучат их детские голоса:

– Лидия Павловна!

Показалось, что от калитки кто-то позвал. Только ведь я никого не жду. Пока прислушивалась, уже зашуршали шаги по дорожке к крыльцу. Пошла к дверям, открыла и сразу узнала его. Сразу поняла, кто это, и через минуту уже вспомнила имя.

– Скворцов? Антон!

– Лидия Пална! – сияет, что твой самовар на солнце. В одной руке – букет, в другой – торт. Словно на день рождения собрался или на свадьбу. Откуда он здесь? Антон Скворцов. Предпоследняя парта у окна. Мальчишечка. Как удивился, что я его сразу узнала. Ну а как же, Антон? Конечно, я помню. Я помню тебя еще в пятнах зеленки после ветрянки. Мы тогда из-за тебя на карантин сели и в театр не поехали. А в седьмом классе ты волосы покрасил, пришел с красными прядями. В учительской Зинаида Степановна сделала мне выговор: как же я так распустила подростков. На выпускном ты вдруг встал и сам, а не по чьей-нибудь просьбе, прочитал стихотворение о школе, так что я прослезилась. И сейчас я могу различить те детские черты на твоем взрослом лице. Уверенным стал, разочарование пролегло складками в уголках губ. Лоб упрямый, каким и был. Руки, плечи сильные – возмужал. Но осталась прежняя подвижность, порывистость, огонек в карих глазах. Конечно, я тебя узнала.

Антон

Она услышала, наверное, как я шел от калитки, или увидела из окна. Еще даже не постучал, а она уже открыла дверь.

– Здравствуйте, Лидия Пална! – бодро, искренне.

Блин, она вообще не меняется. Та же стрижка: светленькие пряди закрывают уши, а сзади над воротником топорщатся, как перышки. Те же полные руки, обдуманные движения. Я ее всегда узнавал почему-то не по чертам лица, а по движениям. Была у нее какая-то своя, особенная манера поднимать руку с куском мела, доставать из сумки стопку тетрадей, вставать, садиться, как будто у нее внутри играет музыка – всегда одна и та же мелодия – и она под нее двигается. Нам эту мелодию не слышно, поэтому движения иногда кажутся надуманными, как будто отрепетированными перед зеркалом. Из-за такой манеры двигаться ее легко было передразнивать тогда, в школе. Одета в какую-то легкую кофту в нелепых цветочках и длинную юбку. Кажется, я никогда не видел ее в брюках. Наверное, стесняется того, что полновата. Да, она совершенно такая же, и главное, смотрит так же, тем же взглядом: внимательным, шершавым. И сразу узнала – вот уж не ожидал. На минуту, может, растерялась от удивления, но потом сразу сказала: Антон.

Прошли в комнату. Круглый стол застелен скатертью, вокруг деревянные стулья, у стены диван, покрытый вязаным пледом, со стопкой книг в углу, на стене бормочет что-то допотопная коробочка радиоточки.

Класснуха. Сколько лет мы с вами не виделись! Восемь? Хотя нет, меньше, еще были встречи выпускников пару раз, и к ней заходили. В наш триста пятый окнами на тополя. Я вижу: сейчас она разволновалась, смотрит удивленно. Ладно, главное, обороты не сбавлять. Пусть поверит в души прекрасные порывы.

Лидия Павловна

Пригласила его пройти в комнату: на веранде становится прохладно, да и комары. Уже справилась с удивлением, а то сначала, кажется, даже давление подскочило.

– Ты один приехал?

– Ой, Лидия Пална, не поверите, случайно, буквально проездом. Ничего? Не помешал?

– Ну что ты, Антон. Молодец, что заехал! Я очень рада тебя видеть. Взрослый, красивый какой стал! Садись, садись к столу!

Стала убирать со скатерти свои записи, книги, очечник. Еще надо его букет пристроить куда-то.

– Антон, тебе рост позволяет, достань, будь добр, вон ту вазу со шкафа!

Он снял сверху хрустального пыльного монстра. Насколько здесь, на даче, показался неуместен букет этих ненастоящих, городских цветов, их хвастливая пышность, нарочитая яркость. И торт слишком большой, вычурный, чуть ли не пластиковый. В этой комнате, на этой скатерти хорошо бы смотрелся домашний пирог – ароматный, еще горячий, чуть просевший с одной стороны, но все равно желанный. Для этих его городских ярких подарков моя дачная обстановка – слишком простенький фон.

– Сейчас чайник закипит. Знаешь, у меня в этом году очень хорошее клубничное варенье получилось. Да ты присаживайся к столу, не стой!

Сели к столу, немного потолкавшись у шкафа с посудой. Я доставала чашки, блюдца, сахарницу – один из тех сервизов, которые на день учителя неизменно преподносил очередной родительский комитет. Золотые ободочки, размазанные по фаянсу цветы – неувядающие букеты, неживые, подаренные навечно.

Он и я – мы оба чуть смущены, но знаем, что эту встречу можно разыграть по ролям. Ты – мой бывший ученик. Я – твоя бывшая классная руководительница. В программе вечера: воспоминания.

С тебя еще обязательный отчет о достижениях. С меня еще, может быть, сетования на новых, пришедших следом, учеников, которые, конечно же, меньше читают и ничем не интересуются. С тебя еще, наверное, сплетни о том, как живут теперь бывшие одноклассники: получают должности, женятся, разводятся и заводят детей.

– Как у вас тут спокойно, – Антон откидывается на спинку стула. За окном чуть вздыхают старые яблони, уже опускаются сумерки: прозрачные, синеватые, все равно еще теплые. Тишина, только собака лениво гавкает у кого-то во дворе.

– Так вы тут совсем одна?

– Да, дочка с внуком уже уехали. А я, ты знаешь, не спешу в город. Я люблю август.

Антон смотрит на свою чашку, потом обводит глазами стол. Ломтики лимона на блюдце, заварочный чайник с коричневым потеком на носу – у него от чая вечный насморк, отчаянный насморк. Вазочка с темным вязким вареньем и ложечкой – положить ягоду на блюдце и позвякать о краешек. Мои привычные вещи, старые, повседневные, для него совсем чужие и, может, даже неприятные. Нотка молодой надменности есть в его взгляде, он думает, вероятно, даже прямо в эту минуту, что его жизнь будет ярче, богаче. Он еще в том возрасте, когда так и надо думать, чтобы проскочить с разлету те годы, когда все устаканится и станет понятно, что жизнь будет как у всех. Блюдце с отбитым краешком. Немного, чуть заметно, я уже не обращаю внимания по привычке, только сейчас вот опять увидела этот скол, и сделалось неприятно, опять какая-то неловкость зашевелилась в разговоре.

– Ты так и не сказал, каким ветром тебя занесло к нам, Антон?

– Ехал по трассе, и сломалась машина. Смотрю по карте: совсем недалеко Дубки. И как-то вспомнилось, что тут у вас дача. Дай, думаю, заеду.

– А что с машиной? Что-то серьезное?

– Да совсем там все плохо. На эвакуаторе ее увезли. А я растяпа такой, представляете, даже телефон там оставил.

– Тебе надо позвонить? Можно с моего.

– Да нет, не надо. Это я так, вспомнил просто. Непривычно без мобильного.

– Ты знаешь, тут до станции совсем близко, буквально пять-семь минут пешком. Так что ты не переживай, доберешься до города без проблем. У меня есть расписание электричек.

Положила перед ним листок и спохватилась:

– Я как будто тебя выгоняю! Безобразие просто! Давай-ка лучше еще чайку налью. Положи себе варенья и рассказывай. Ты так и не сказал, где теперь работаешь. Я помню, ты мечтал о своем бизнесе. Все шутил, что в детстве не накатался на каруселях и теперь откроешь свой парк аттракционов.

Махнул рукой, скривил губы то ли в улыбке, то ли в гримасе разочарования.

– Ой, Лидь Пална, ерунда все это. Батуты, карусели – это так, сезонный заработок. Хотя, знаете, у меня ведь был еще контактный зоопарк. Ну, слышали, наверное, просто квартира и там всякие хомяки, свинки морские. Еще игуана была и пара енотов. Сначала прикольно казалось, но потом отказался от этой идеи. Неприбыльно, на самом деле, да и зверюшек жалко, когда их так тискают. Они ведь живые, а с ними – как с игрушками: роняют на пол, тянут за уши, за лапы. Вы когда-нибудь видели хомяка с переломанными лапками? Вот именно, неприятное зрелище.

– И чем же ты теперь занимаешься? Какая-нибудь новая забавная идея?

– А вы, Лидия Пална, по-прежнему считаете, что Антон Скворцов способен только забавляться? Глупости всякие придумывать?

Засмеялся одними губами.

– А знаете, я вообще-то теперь в банке работаю. Да! И у меня такая должность, что открываются очень хорошие карьерные перспективы. Серьезная должность, между прочим. Да, да, несмотря на вашу твердую тройку по математике.

– Молодец, Антон, молодец. Знаешь, ты, пожалуй, меня удивил. Мне всегда казалось, что ты выберешь какую-нибудь творческую профессию. Или что-то совсем необычное. Аттракционы, зоопарки – это как-то больше подходит к твоему непоседливому характеру, чем банк.

– Ну, можете считать, что я наигрался. Решил остепениться.

– Но не женился пока?

– Нет. Я, знаете, решил к браку тоже серьезно подойти. Сначала встану на ноги, а потом уже и…

Вздохнул, стал смотреть в окно.

– Ты молодец, Антон!

Что это я все хвалю его, как маленького? Как будто ему нужно мое поощрение, одобрение. Посмотрела на него через стол – знакомые, забавно повзрослевшие черты, – потом все-таки сказала то, что казалось мне важным:

– Ты только обязательно оставь в душе немного места для того веселого фантазера, каким был раньше. Помнишь историю про пингвина? Ты ведь нас целую неделю за нос водил: уверял, что он у тебя в ванной живет. Будто бы тебе его отец из командировки привез. Но показывать его пока якобы никому нельзя, потому что он на карантине.

– Вы смеетесь теперь, Лидия Пална, а со мной весь класс потом две недели не разговаривал.

Воспоминания послушно цепляются одно за другое, слово за слово, точно зубчики маленьких шестеренок поворачивают потихоньку механизм, двигают вперед разговор. У него, кажется, нет на руке часов, и телефона, как он сказал, тоже нет с собой – о времени не думает. Поэтому мне пришлось, в конце концов, сказать:

– Антон, мы с тобой так замечательно посидели, так хорошо поговорили, но ты знаешь, там уже скоро последняя электричка до города.

– Уже? – встрепенулся. – А который час?

Брать яблоки или варенье отказался – куда? у родителей дача, свое девать некуда! – взял мою ладонь в свои, горячие, большие молодые руки, потряс на прощание, помахал из-за калитки и пошагал в сторону станции.

Антон

Поднялся на платформу и сразу увидел желтый луч приближающейся электрички, ползущий по рельсам, постепенно вспарывающий темно-синий непроглядный августовский вечер. Кроме меня, так поздно ехать в город собиралась только одна юная парочка. Эти двое стояли под фонарем, трогательно держась за руки, у девушки – букет садовых цветов, у парня – рюкзак, набитый яблоками. И я – пустой, руки в карманах. Хоть бы закурить, чтобы без дела не стоять, так ведь не курю.

Электричка подгромыхала, открыла двери, постояла, посветила в вечер пустым вагоном. Почему-то казалось, что машинист сейчас выглянет. Спросит: «Ну что, садишься? Это последняя электричка. Больше не будет сегодня в сторону города». И глаза у него будут добрые и непременно голубые, очень яркие на испачканном угольной пылью широком лице. Потом паровоз даст гудок и тронется дальше, а там в полях уже засада: бандиты в шляпах, с кольтами, верхом на лошадях. Скачут, улюлюкают, из окон с испугом глядят пассажиры, те самые парень и девушка, и он уже, конечно, готовится стать героем и защищать ее. Но никакой машинист не выглянул: не бывает в электричках испачканных углем машинистов, да и бандитов нет в полях. Бандиты все в городе, сидят на хороших должностях. Безразличный механический женский голос сказал: «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…»

А я так и стоял на платформе, руки в карманы. Электричка тронулась, покатила, набирая скорость, из проплывающего мимо окна на меня глядела какая-то припозднившаяся тетка-пассажирка. Думала, наверное, что я провожал девушку. Девушка в город поехала, а я остался. Тоненькая, нежная, юная, как та, что только что села в вагон. Поэтому и уехала от меня в город, что с таким не надо связываться, неприятностей не оберешься. Так, наверное, она думала, эта тетка, глядя мельком на меня через вагонное стекло. Люди чаще плохо думают о других. Не знаю почему. Могла ведь и иначе обо мне думать. Если видела, что я стоял на платформе с самого начала один, то могла бы предположить, что я встречал здесь того, кто должен был приехать с другого конца этой железнодорожной ветки. Кого-нибудь, кто приехал бы и осветил мою жизнь, как поезд, идущий через вечерний пейзаж. Электричка бы уехала, а свет остался и шел бы теперь от этого замечательного долгожданного человека. Мы бы обнялись и пошагали вместе к спуску с платформы, оживленно болтая и уже не замечая ничего вокруг. Но никто не приехал, и я стоял на платформе один, уже немного подмерзая, руки в карманах. Постоял, потом пошел обратно.

Свет у нее еще горел, я постучал, и она открыла. Теперь в халате вместо той, прежней блеклой одежды.

– Антон?

– Лидия Пална! Вы представляете себе, я опоздал! Подбежал, а электричка только хвостом махнула. Невезенье какое-то просто!

– Как же так? Должен был успеть! – растерялась совсем, расстроилась.

– Лидия Пална, ну я теперь буду проситься у вас переночевать! – главное, бодро, жизнерадостно так, не сбавляя темпа. – Да вы не переживайте, мне вообще ничего не надо. Вон у вас диван есть, так я там лягу. Я вас не стесню.

– Ну, заходи, заходи, – совсем растерянная. А чего такого? Понимаю, смущалась бы оставаться одна на даче с мужчиной, если бы сама была молоденькая, а так-то чего уж. Да и места в доме, судя по всему, полно.

– Лидия Пална, вы только не суетитесь. Вы представьте себе, что меня вообще тут нет. Вот я сейчас лягу на диван, и все, просто забудьте про меня. Представьте себе, что это не я даже. Представьте себе, что это кот на диване лежит. Хотите, помяукаю? Мяу!

– Ну, хватит паясничать. Вот возьми постельное белье и постели себе по-человечески. Может, чаю еще?

– Нет, спасибо, хватит мне чаю. У вас удобства во дворе – не набегаешься.

Постояла, посмотрела вопросительно. А я лег, прямо как был, в джинсах, в рубашке, накрылся с головой ее пледом и говорю:

– Мяу!

– Ложись по-человечески, – говорит. Свет погасила и вышла.

Лидия Павловна

Проснулась от какого-то стука. Сначала подумала, что соседи. Соседи – люди со странными биоритмами. Кажется, они шумят только утром, пока я еще не встала, и вечером, когда уже легла. Хотя нет, если днем прилечь на полчасика, они именно в эти полчасика тоже непременно будут шуметь. Потом хлопнула дверь моего сарая, и стало понятно, что это не соседи.

Во дворе возле забора копошился Антон. Полуголый, с белыми незагорелыми городскими плечами, только в джинсах, в руках топор.

– Антон! Доброе утро! Ты что же так рано встал?

– А, доброе утро, Лидия Пална! Я что, вас разбудил? А я-то думал, вы, деревенские, рано встаете!

– Да какие же мы деревенские? Мы – дачники. А дачникам можно допоздна спать.

– А я вот решил забор вам подправить. Смотрите, с этой стороны скоро совсем завалится! У вас молотка кстати нет? А гвоздей? Еще бы пару досок, и можно было бы починить как следует.

– Не знаю, в сарайчике посмотри.

– Там нету. Может, у кого из соседей спросить?

– Ну, можно спросить у Миши. Вон там, в доме напротив. У него хозяйство серьезное. Но только еще рано, он, наверное, спит. Пойдем пока позавтракаем.

Сварила овсяной каши. Это, конечно, не то, что нужно на завтрак молодому парню, ему бы яичницу и бутербродов с колбасой. Но, как назло, у меня ничего нет. От своего вчерашнего торта отказался. Дала ему варенья, стал повеселее. Сидит, поливает кашу клубничными узорами. Я старше его ровно в два раза, он чуть младше моей дочери, на два или на три года. Мальчишечка. Что же ты задумал? Глаз от тарелки не поднимает, прячет лицо за чашкой с чаем.

– Может, тебе позвонить кому-нибудь нужно? Предупредить. На работе не хватятся тебя?

– Да у меня типа отпуск.

– А девушка любимая?

Вздохнул, посмотрел, хмурясь, на мой телефон. Скорее всего, думает сейчас о том, какая старая модель. Уже и забыл, наверное, как с таким обращаться. Но потом взял его, вышел на крыльцо и стоял там молча. Конспиратор. Я потом посмотрела: последний звонок – это мой вчерашний разговор с дочкой. Думал, не замечу. А еще этот торт с букетом. Таких в нашем сельмаге не купишь.

Дети всегда недооценивают учителя. А учитель не всегда говорит детям о том, что видел или узнал. Иногда прощает. Иногда не хочет конфликта. Иногда дает возможность самим разобраться в ситуации. Смотрю на Антона и думаю, что он мог бы быть моим сыном. Пытаюсь представить себе, как бы это было. Наверное, я бы говорила ему какие-то другие слова, другим голосом, иначе держала бы себя сейчас. Нет, я для него учительница, классная руководительница и никак не могу почувствовать себя иначе.

Смотрю в окно и хочу быть августом. Теплым и безмятежным. Август осознает свое предназначение. Плоды созрели, и садовник больше не нужен. Садовник может ехать в отпуск к морю. Я так любила эти отпуска! Могла часами сидеть на берегу, ничего не делая, только слушая, как набегает волна и отступает, шуршит мелкими камешками. Вся эта суета – только кромка прибоя. Линия соприкосновения с землей. Если бы море могло чувствовать, ему было бы неприятно от этого соприкосновения, как и мне бывает неприятно от столкновения с грубостью, несправедливостью или, вот как сейчас – с ложью. Полоса Прибоя: камни, стекло битое, окурки, обертки. Хорошо, что это только тонкая линия. А я там, дальше, глубже. Как море. Я хочу уйти в открытое море, подальше от берега, подальше от этой проклятой полосы прибоя. От ненужных мне сейчас посторонних. Уйти и не биться больше с ними, не биться об них, не стараться вбить что-то в их головы, не пытаться выбить у них правду.

Что у тебя случилось, Антон? Что ты задумал?

Антон

Сидел там перед ней и думал: она мне, наверное, в матери годится. Сколько ей? Шестьдесят? Да нет, меньше, лет пятьдесят пять, наверное. Или пятьдесят. Учителя – они вообще, как правило, люди без возраста. Их и самих, должно быть, клинит на этой теме. Вот Лидия – она взяла нас в пятом классе, когда нам, получается, было по двенадцать лет. И в девятом классе выпустила, когда было уже по шестнадцать. И после нас ей дали новый класс, и там всем снова было по двенадцать. И опять ломающиеся голоса, сальные волосы, прыщи, драки, потом первая любовь у кого-нибудь, сигареты за школой, вся эта фигня по новому кругу. Мы жили дальше, а она как будто вернулась в прошлое. Помню, я тогда в пятом классе очень удивился, когда узнал, что у нее есть дочка года на три старше меня. Так странно показалось, что она, наша Лидия Пална, может быть где-то вне школы, что у нее есть какой-то муж, для которого она, скажем, просто Лидочка, и что есть какая-то девчонка, которая зовет ее мамой, а не по имени и отчеству. Мне было легче вообразить, что Лидия Пална, стоя перед плитой, показывает указкой на кастрюлю и говорит: «Вот это суп, запомните», чем представить, как она этот суп варит, кидает в кастрюлю порезанную картошку или там капусту какую-нибудь. И теперь я сидел напротив нее за столом, ел ее вязкую теплую овсянку и думал, что она – класснуха. Никакая она не хозяйка этого дома, суетящаяся у плиты в переднике и с поварешкой. Никакая она не дачница, стоящая попой кверху среди грядок. Никакая она не душевная тетечка, знавшая меня маленьким, которая всплакнет, когда ребята из города до меня доберутся. Она – класснуха. И все, что она сделает, когда они до меня доберутся – так это объяснит, какие я допустил ошибки. И, может, еще расскажет ребятам из города, что поступать так, как они, нехорошо и безнравственно.

Починил ей забор и сразу ушел: сказал, что обещался помочь соседу Мише, у которого брал молоток. Правда, обещал. Ему там надо было какие-то доски перекидать с одного места на другое. Мужичонка-то небольшой, щупленький, немолодой уже, но очень деловитый.

Лидия Павловна

Ушел и пропал на весь день. Я уже начала подумывать, что он мог уехать в город, так и не попрощавшись. На электричке или на попутке. Стала поглядывать на телефон: может, вот сейчас позвонит и скажет: все в порядке, Лидия Павловна, я дома, спасибо за гостеприимство. Странно он появился: ни сумки, ни телефона, но с тортом и букетом. Приехал без звонка и так же без предупреждения пропал.

Но вечером, часов в восемь – уже начало темнеть, и уютными маячками засветились окна соседних дач – протопали шаги на дорожке к дому. Потом зашуршало на крыльце, но никто не постучал. Выглянула из-за занавески. Темная фигура сидит на ступеньках. Вышла.

– Здравствуй, Антон.

– И вам здрасьте. Уже вроде виделись утром.

– Так ты не уехал?

– Как видите.

Помолчали.

– Зайдешь в дом? Прохладно уже.

Начал вставать и стало понятно, что он нетрезв. В руках какой-то пакет.

– Что это у тебя?

– Это? А это еда нормальная. Вы же тут сидите у себя на огороде, у вас тут и картошечка, и огурчики. А едите какую-то овсянку. И ту варить не умеете.

– Иди в дом.

Я всегда старалась избегать конфликтов, мне никогда не нравилось ругать учеников. Когда что-то случалось, я чувствовала себя виноватой даже больше, чем они. Не знаю почему. Дочка сказала: эмпатия. Да, наверное, потому что я старше, взрослее, я проживала уже все это, это пройденный материал. А им кажется, что они первые во вселенной, с кем происходят эти неудачи и несуразицы. Каждый раз вместе с ними я проживаю все это еще раз, снова прохожу через разочарование и отчаяние, когда очередной их подвиг на поверку оказывается не более чем дурацкой выходкой. И когда подвиг – пусть маленький – наконец совершен, и совершен ради одного единственного человека в классе, а этот единственно важный человек подвига даже не заметил. И когда отвернулся тот, кого считал лучшим другом. Все эти неизменно срабатывающие законы подлости – в школе они почему-то особенно заметны. Я знаю много законов, по которым будет развиваться дальше жизнь. Один из самых безжалостных – закон временных мер и бесконечных компромиссов, которые шаг за шагом уводят все дальше от той светлой и широкой дороги, которой когда-то мечталось идти. Если бы сразу кто-то показал, где будет конечный пункт этого движения, скорее всего и не поверил бы, и ни за что бы не согласился там оказаться. А так, постепенно, шаг за шагом и приходишь к этим будням, в эту двухкомнатную квартиру со старыми обоями, к будильнику, трамваю и овсяной каше по утрам.

Антон

Других идей нет. Так и просижу всю жизнь в деревне. Наймусь сторожем куда-нибудь на лесопильню. Стану жить в заброшенном доме, по осени ходить за грибами и ягодами, научусь гнать самогон. Буду слушать радио и заведу кур.

Сидел и думал о том, чем кормят кур. Я реально не знаю, что они жрут. Наверное, зерно какое-то. Тут вышла Лидия. Думала, наверное, что я уже в город свалил. Так ты, говорит, значит, не уехал.

Опять сели за стол. Притащила из холодильника торт, который я ей привез. На вкус такая гадость – как сладкий жирный пластик. Интересно, куры стали бы такое жрать?

– Слушайте, – говорю, – Лидь Пална, а у вас покрепче этого вашего чая ничего нет?

Но она, конечно, не повелась.

– Тебе, – говорит, – Антон, на сегодня, кажется, уже достаточно.

Она, наверное, и не пьет ничего крепче кофе. По праздникам разве что позволяет себе бокал шампанского. Как вообще живут такие люди, у которых нет праздников, у которых вся одежда скучно-приличная, дни одинаково будничные, мысли спокойно-правильные? Сидит напротив, смотрит своим шершавым взглядом. Кофточка под самое горло застегнута на все пуговицы. Класснуха.

– Ты сейчас ложись спать, а утром поезжай домой, Антон. Может, тебе деньги нужны? Я дам, только ты скажи, сколько тебе нужно.

– Вы что это, меня выгоняете? Да ладно, вы же наша Лидия Пална, наша класснуха! Вы не можете меня вот так взять и выгнать!

– Класснуха? Так вот как вы меня называли!

– Нет. Мы вас не так называли.

– Не так? А как тогда?

– Нет, не скажу. Не могу.

– Что-нибудь очень обидное?

– Да нет, в рамках приличия. Зачем вам теперь-то?

– Просто интересно. Ладно, ложись спать.

Лидия Павловна

Я сплю очень чутко, особенно ближе к утру. Когда он встал там, в соседней комнате, посмотрела на часы, было без пятнадцати пять. За окном, за занавеской, еще темно. Снаружи совсем тихо, и от этого хорошо слышно все, что происходит в доме. Антон возился в гостиной, чем-то пошуршал, походил, поскрипел половицами. Пол ужасно скрипит в комнате, но так руки и не дойдут, наверное, тут ремонт делать, только если зять возьмется. Это столько хлопот и столько денег надо. Да уже и не хочется ничего менять. Никакой радости с этой дачей, одни заботы.

Антон проскрипел на веранду, загремел там посудой. Что он там возится? Потом стукнула дверь. Все, уехал. Как раз на первую электричку успел.

Антон

Сначала я подумал: зачем в такую рань? Не видно ж ничего! Но пока собрался, уже начало рассветать, на небе проявились светлые облака, вроде не дождевые, а просто пасмурные. Вся трава была мокрая, но Миша дал резиновые сапоги, куртку, кепку. Все немного большое. Он сказал – это его брата. Сели в машину – старую уже понизу ржавую «девятку» – и поехали. Мишина жена тоже поехала с нами.

Отъехали совсем немного, километров двадцать, может быть. Вышли на промозглую обочину, взяли корзины. Я за грибами уже, наверное, лет сто не ходил. Когда на летних каникулах приезжал к бабке с дедом в деревню, то в лес выбирались часто, а потом, после школы, как-то не до того стало.

Разошлись. Здесь лес был уже не лиственный, как возле садоводства. Это был настоящий сосновый бор. Все пространство вокруг исполосовано снизу вверх прямыми красноватыми стволами, такими ровными, словно кто-то прочертил их по линейке. Как на уроке геометрии у Лидии Палны. Под ногами мягко пружинил мох, птички какие-то перелетали с ветки на ветку и заполошно свиристели: наверное, сигналили своим о вторжении людей.

У бабки с дедом в деревне лес был похожий, и грибов там было полно, так что меня еще с детства научили хорошо в них разбираться. Дед признавал только белые, мог снизойти еще до груздей. Ну а как же – такая закуска! А бабушка мела все, что попадалось ей под ноги: и грибы, и ягоды, и травки всякие. С собой в город давала мне банки с вареньем и солеными грибами, холщовые мешочки с сухими травами. Зверобой – от всех болезней, земляничный лист – от простуды, душица – от кашля. Но в городской квартире грибы из банки становились уже совсем не такими. Вкуснее всего есть их было, конечно же, сразу, в тот день, что собирали. Поджаренными в сметане на большой чугунной сковороде, с картошкой со своего огорода. Я выуживал вилкой из тарелки кусок гриба, горячий, лохматый, ароматный и спрашивал:

– Это кто?

Бабушка всегда знала и отвечала:

– Подберезовик. Сыроежка. Красненький.

Столько лет прошло уже, но почему-то сейчас вдруг подумал: а откуда она знала? Поди там разберись, когда все они порезаны и перемешаны с луком и сметаной. Может, просто так говорила, наугад, чтоб только отстал и пошел скорее на улицу гонять мяч с местными мальчишками? Стало обидно: неужели обманывала? Но тут заметил во мху ярко-желтое пятно, как будто солнечный зайчик, обработанный фотошопом, – лисичка. А рядом еще. Ну вот, пошло дело. Надо будет теперь где-то сметаны достать.

Лидия Павловна

На веранде под бумажной салфеткой меня ждал завтрак: два обжаренных в яйце куска хлеба и творог с россыпью черники. Знак благодарности? Прощание? Просьба извинить? Смешной мальчишка. Уже, должно быть, добрался до города.

Какое сегодня число? Представила себе дом с заколоченными на зиму окнами. Стало до смешного жаль его, словно это было живое существо. Жалко, конечно, не этот старый домик, жаль уезжать, расставаться с августовскими спокойными вечерами. А ведь первые годы я не любила здесь бывать. Но муж настаивал, повторял без конца эту банальщину: построить дом, посадить дерево, вырастить сына. Старая формула, в которой все теперь нужно поделить на два. Не настоящий дом – а летний дачный домик. Не могучий дуб – а пара яблонек. Не сын, а дочка. Почему в жизни никогда не получается так, как задумываешь? Почему все приходится делить и вычитать? А умножаются и прибавляются только болезни и разочарования. Может, у них получится лучше, у моих подрастающих, взрослеющих учеников? Вот у Антона, может быть.

А ведь и правда: раньше я не любила ездить сюда. А потом привыкла и привязалась уже к этим невысоким узловатым яблонькам, лесу, стоящему там, дальше, за поселком, к тишине по вечерам. И все-таки надо будет как-нибудь сломать эту привычку и вырваться к морю хоть на недельку. Море – это счастье. Не на пляже, конечно, среди лежащих на песке тел, суетливых мамочек, вечно жующих что-то детей и отцов, разглядывающих из-под козырьков чужих оголившихся женщин. Хорошо, что пляж – это только тонкая полоса вдоль воды. А счастье – оно там, дальше, глубже. Огромный, не зависящий ни от кого поди надводный мир, широкий, ничем не стесненный. Почему-то подумала, что выйти на пенсию – это будет, как уйти в открытое море, подальше от берега, подальше от всех и от всего. И август будет длиться без конца.

Антон

Нашел огромный белый – крепкий, на толстенной ноге, шляпка в две мои ладони, темная густо-коричневая, аромат – зашибись! Миша заревновал, сказал: это гриб старый, плохой уже. А я ножом провел по шляпке – внутри идеально гладкая белая грибная мякоть и ни червоточинки.

Грибов набрали по полной корзине. Подберезовики на длинных тонких ногах, крепкие подосиновики, золотые россыпи кудрявых лисичек, белых тоже много, но самый-самый – у меня. Присели на упавший ствол, пили чай из термоса, перекусили бутербродами и вареными яйцами. Мишина жена стала что-то расспрашивать про город. Только зачем? Куда она торопится? Скоро все равно закончится лето, закроете вы здесь ваши садовые домики, заколотите досками окна, чтобы бомжи не влезли, и покатите на этой раздолбайке в свою хрущевку. Будете ходить на работу пять дней в неделю, а по вечерам телевизор смотреть и ругаться. Пылесосить, в магазин ходить, с соседями на лестнице здороваться.

Интересно, а можно наняться сюда лесником? Всю жизнь прожил бы в этой красотище! Ходить по мягким мхам, дышать теплым сосновым духом, есть из горсти бруснику, приносить домой тяжелые корзины грибов, собирать и сушить под потолком лесные травы. Можно научиться охотиться. Если я стану лесником, мне обязательно должны выдать ружье. Научусь стрелять. Но охотиться буду только на птиц. Потому что настоящего зверя, зайца какого-нибудь, наверняка жалко убивать – он мохнатый, глаза блестящие, понятливые. У меня тоже глаза понятливые. Но меня, наверное, не жалко будет убивать.

Лидия Павловна

Только вышла с лейкой к клумбе, той, где у меня флоксы, как увидела, что со стороны поселка к калитке подходит Антон. Он тоже меня заметил, замахал рукой. Шагает довольный, в руках корзина, а сам в резиновых сапогах, в какой-то кепке. У меня, кажется, даже давление подскочило.

– Лидь Пална! Это я! Смотрите, сколько мы грибов набрали! Я вам сейчас покажу, какой я белый нашел.

– Антон? Так ты не уехал?

– Вы меня вчера уже спрашивали. Нет, не уехал пока что. Смотрите, какой гриб! Царь грибов! У вас сметана есть, Лидь Пална?

– Какая сметана, Антон?

– Ну, какая-нибудь сметана. Свежая желательно. Чтобы грибы приготовить. Хорошо бы вы еще картошечки сварили. Давайте так: вы чистите картошку, а я – грибы. Только когда будете картошку варить, вы обязательно бросьте в воду пару долек чеснока. И можно еще лаврушечки немного. Для аромата.

– Антон, подожди…

Но он не делал пауз, не давал слова вставить. Отгораживался от меня этой веселой болтовней, нагородил ее много, надеясь отсидеться там, как за забором. Протопал в чужих резиновых сапогах по участку, решил, что чистить грибы лучше всего на веранде, застелил стол газетами, чтобы не пачкать клеенку, потребовал кастрюлю, таз, ножик. Стал показывать свои трофеи, заставлял понюхать грибные шляпки, оценить размер, удивиться количеству.

Я больше не возражала, уступая его напору, послушно склонялась над крепкими, вынутыми из мха грибами, втягивала их вкусный острый запах, стряхивала за порог ненароком принесенных в корзинке лесных паучков, вспоминала рецепты.

– Уж разрешите, Лидь Пална, сегодня я приготовлю. Самое простое блюдо – а значит, самое вкусное. Какой смысл изощряться с едой, которая и так хорошая? Поджарим картошечки деревенской, добавим лучку, укропчика. У вас укроп тут растет? Вот и хорошо. А грибы потушим в сметане. Доставайте-доставайте сковородку, нет, вон ту, побольше. Где у вас соль?

Пока скворчали на плите грибы, Антон вымылся, переоделся в свою городскую одежду. Стал как будто меньше, проступила усталость. Он заметил это сам. Достал откуда-то, из вчерашнего принесенного пакета, бутылку водки.

– Откуда это? Зачем?

– Это, Лидь Пална, исключительно в гастрономических целях. Я же не самогон вам предлагаю. Это к грибочкам. Вот увидите, как хорошо пойдет. А вы случайно огурчики не солите?

Пошла за огурцами. Вернулась с шалью на плечах и банкой соленых огурцов. Хотела быть строгой, но над столом витали такие вкусные запахи, что устоять было невозможно, и я улыбнулась тому, как хорошо было в комнате. На столе ароматным дымком исходила сковорода, в тарелках парила картошка, аппетитно пушилась зелень, из радиоточки мурлыкала какая-то старая песенка. За окном было уже почти темно и на соседском домике засветили фонарь, там тоже все было сейчас обжитым и уютным, кто-то переговаривался, лаяла собака.

– Антон, а где букет? Тот, который ты мне подарил?

– А он вам нравился?

– Честно? Не очень.

– Вот и хорошо. Я его выкинул. Знаете, когда покупал, казалось, что это то, что надо. А приехал сюда и понял, что это туфта. У вас тут цветы лучше.

Побежал на веранду, принес керамический кувшин с астрами, которые я сегодня срезала. Налил в стопки водку, и я снова не возражала. Впрочем, выпили совсем немного.

– Ну что, Антон, теперь ты мне наконец все расскажешь.

Я не спрашивала и не просила, а просто говорила ему, что он должен сейчас сделать.

Антон

– Знаете, Лидь Пална, я вам наврал тогда про банк. Хотя, если быть точным, то не совсем наврал. В тот день я работал как раз в банке. В одном очень крутом крупном банке, который я вам даже называть не буду. Знаете, как говорится, меньше знаешь… Так вот, а у меня свой бизнес, вы все правильно помните. Маленький, но свой. Вы, наверное, когда узнаете, чем конкретно я занимаюсь, скажете, что это несерьезно. Но вы с этой сферой совсем не знакомы, а у нас, между прочим, все по-настоящему: тоже конкуренция, бухгалтерия, борьба за клиентуру. Приходится крутиться по-взрослому, так что вы не думайте. После аттракционов и после того, как я держал контактный зоопарк – я ведь вам рассказывал про енотов и игуану? – так вот, после этого я понял одну вещь. Знаете, чего хочется всем людям: и детям, и взрослым? По сути, все мы – и маленькие, и подросшие – хотим одного. Знаете чего? Удивляться! Люди хотят впечатлений, эмоций. Вот на чем можно заработать.

– Торговать эмоциями?

– Ну, типа того. У меня магазинчик есть в городе, на Садовой, называется «Подари праздник», ну и интернет-магазин тоже. «Организация самых невероятных впечатлений по самому высшему разряду». Не слышали? Вот видите, недостаточно широко работает моя рекламная компания. Что вы так брови подняли? Не очень удачно звучит? Да, согласен. Давно хотел нового пиарщика нанять, да теперь уже, наверное, все равно. Ладно, суть моего бизнеса в том, что у нас можно заказать подарок-впечатление: прыжок с парашютом, плавание в бассейне с дельфином, свидание на крыше, катание на лошадях – верхом или в карете. В карете дороже. Заказ букетов, фейерверки, голуби на свадьбу, ну и, конечно, всякая мишура: свечи, шары, карнавальные костюмы. А в банке на самом деле работает Сергей Минченко. Помните его? Он к нам перешел только в восьмом классе. Мы с ним тогда сразу и подружились. Так вот Серега теперь заместитель начальника в банковском отделе кадров. Он-то мне и подогнал хороший заказ: организовать в их отделении корпоративную вечеринку по поводу какой-то даты. Да, по случаю юбилея открытия этого их филиала. Поставить букеты в банкетном зале и в кабинетах руководства, развесить шары на фасаде, подарить памятные сувениры всем сотрудникам, накрыть небольшой фуршет, перед тем как руководство отправится гулять уже серьезно, в ресторане. Что они будут делать в ресторане, меня не касалось, там уже другие люди работали. Я вас не буду, Лидия Пална, подробностями утомлять, но я готовил этот праздник месяца три. А потом буквально за пять минут произошло такое, что мне пока в городе лучше не показываться. Давайте я по порядку все расскажу, хорошо? Ну вот представьте себе отделение банка. В холле музыканты играют что-то легкое. Сотрудников одарили сувенирами, все в благостном легком подпитии. Кругом красота: коридоры и лестницы увиты лентами и увешаны шарами – все в их корпоративной цветовой гамме. Настроение праздничное, расслабленное. У них-то понятно почему, но и у меня тоже, потому что все, что по договору было прописано, мы уже выполнили, и я уже всех своих помощников отпустил. И вот все окей, все довольны. Я даже бокал шампанского выпил, раз от меня больше ничего не требовалось по работе. Тут подходит ко мне мой Серега и говорит:

– Слушай, Антоха, мы в кабинет генерального только один букет поставили? А можно ведь еще чего-нибудь быстренько туда добавить? Я-то думал, он сразу в ресторан поедет. А мне сейчас позвонили и сказали, что он сначала сюда припрется. Так что я пойду его у дверей встречать, а ты пока метнись на второй этаж, придумай там что-нибудь еще, ладушки?

И сует мне ключи от двери. Я прикинул, что можно еще один из букетов, которые были выставлены в коридоре второго этажа, перетащить в этот генеральный кабинет. Поднялся, открыл дверь. Кабинет у их директора оказался очень большой и неимоверно крутой. Стиль хай-тек – знаете? Ну, это когда все такое гладкое и ничего лишнего, и цвет только белый и серый. Металл и пластик, как на космическом корабле. Тоскливо, но очень дорого. Вы будете смеяться, но я даже выключатель на стене не нашел. Не знаю, там все так круто выглядело, может, надо было просто в ладоши хлопнуть, чтобы свет зажегся. Но, во всяком случае, даже без света было ясно, что лучше бы в праздничный вечер цветов тут стояло побольше. Поэтому я занес из коридора букет, а потом подумал, что надо бы принести еще один. Захожу со вторым букетом в этот неимоверно крутой полутемный кабинет, а меня вдруг кто-то спрашивает:

– Это для меня цветы?

Пока я ходил за этим последним букетом, в кабинет вошла девушка. Дверь-то оставалась открытой. Она вошла и села в кресло для посетителей. И сидит в полутьме, тоже, может, не знает, как тут свет включить. Я поставил букет, расправил его и говорю:

– Идемте, мне надо дверь закрыть.

А она волосами в сумерках встряхнула:

– Нет, я лучше тут останусь.

И включила настольную лампу. Тогда я увидел, что девушка тоже была не простая, а под стать кабинету. Огромные глаза, волосы темные, гладкие, как шелк, стройная, в вечернем платье каком-то невозможном с открытыми плечами, туфли на высоких каблуках. Одним словом, не девушка, а рекламный ролик. Сидит в кресле нога на ногу, и улыбается мне.

– Так это не для меня цветы?

А я говорю:

– Если вы не руководите этим отделением банка, то должен вас огорчить: цветы, действительно, не для вас.

Она сделала вид, что расстроилась и просит:

– Ну все равно, вы хоть поставьте их поближе. Вот сюда, на стол.

Хотела показать, куда надо переставить букет, стала поднимать руку, и тут у нее что-то случилось. Сначала ни она, ни я не поняли. Потом она посмотрела и говорит:

– Ой, у меня, кажется, браслет за платье зацепился.

И видно, что теперь она уже не притворяется, а по-настоящему расстроена. Вскочила, пытается одной рукой что-то сделать, раскраснелась, только что не плачет, и кричит мне:

– Ну что ты стоишь, не видишь, что ли? Иди, помоги мне! Что я буду делать, если платье сейчас порву? Мне надо в ресторан ехать, а там гости и журналисты!

И что я должен был делать? Конечно, подошел, присел перед ней посмотреть, что там случилось. А у нее, действительно, замочек браслета зацепился за ткань платья. Браслет золотой в виде цепочки с какими-то подвесками, а платье длинное, шуршащее, даже непонятно какого цвета, темное, с переливами и с высоким разрезом сбоку. Вы, Лидь Пална, уже не моя классная, так что я могу вам сказать. Я ведь взрослый мужчина, глаза сами собой скользнули в этот разрез, непроизвольно. Я смутился, глянул на нее. А она все поняла, но не рассердилась. Наоборот, рассмеялась и юбку немного распахнула, так что даже стало видно, что она в чулках. И как-то само собой получилось, что я поднял руку и провел по ее ножке. И вот я смотрю на нее, а она на меня, сверху вниз. Глаза блестят, ресницы огромные, губы приоткрыла, шелковые волосы рассыпались по плечам, и вся она словно светится, а пахнет так, что хочется только вдыхать и никогда не выдыхать.

– Так что? – спрашивает и смеется. – Ты сделаешь что-нибудь с этим браслетом или так и будешь на меня смотреть?

Я отвел глаза от ее лица, подергал осторожно за ткань и за металл и говорю:

– Надо замок на браслете разжать, но тогда вы его надеть сегодня больше не сможете.

– Хорошо, – говорит, – действуй. Мне главное, чтобы платье было в порядке. Оно знаешь, сколько стоило? Тебе столько за год, наверное, не заработать. Так что смотри, осторожнее там. А с браслетом делай что хочешь.

– Но браслет-то тоже, наверное, дорогой, золотой ведь. Что, если сломаю? – спрашиваю. И так получилось, что руку все еще держу на ее ножке, не нагло, а так, чуть касаюсь немного ниже колена, как будто придерживаю ее, чтобы она не упала. А она отвечает:

– Я же сказала тебе: делай что хочешь!

И вдруг я чувствую, что что-то изменилось, она как-то окаменела вся. И понимаю, что сзади кто-то стоит. Обернулся, смотрю: в дверях появился молодой мужчина, высокий, худой, рыжий и смотрит на нас. И тогда девушка рассмеялась, но как-то не очень искренне и говорит:

– Да, дурацкое положение.

Тут я понимаю, что стою перед ней на коленях, носом чуть ли не под распахнутую юбку и держу ее за ногу. А последнее, что она мне сказала и что этот мужчина мог услышать, было «делай что хочешь». И тогда девушка мне говорит:

– Ну, теперь ты можешь идти. Ты хотя бы попытался. Думаю, теперь Виктор мне поможет.

Я, конечно, быстренько руку убрал и поднялся. А этот мужчина, который, значит, Виктор, подошел к нам, смотрит мне прямо в глаза и спрашивает:

– А вы, собственно, кто?

А я прикинул, что Виктор вполне мог бы потянуть на хозяина этого кабинета. Что-то такое от него исходило, что становилось понятно: он-то знает, как в таких помещениях свет включается и где тут что должно стоять и лежать. Тут у меня хватило ума сказать:

– Я – А нтон Скворцов. Организация самых невероятных впечатлений по самому высшему разряду.

А рыжий так задумчиво переспрашивает:

– Организация невероятных впечатлений? Это вы сейчас что имеете в виду?

Я только потом уже понял, как это в тот момент прозвучало, и что он мне в эту минуту должен был дать кулаком в лицо, тем более что он уже потихоньку начинал заводиться и снова спросил:

– По высшему разряду? Это каким же видом спорта ты тут занимаешься, спортсмен-разрядник?

Но тут вмешалась девушка и говорит:

– Витюша, давай отпустим молодого человека.

А он ей:

– Уже переживаешь за него?

Тогда она ему сказала:

– Витюш, давай не будем при обслуге выяснять отношения. Он – никто, цветы принес просто. Я понимаю, как мы выглядели со стороны, но ты сейчас сам поймешь, что произошло. Посмотри, что у меня случилось!

Дальше я уже не слушал, развернулся и ушел. Чтобы им при обслуге не выяснять отношения. Да, разозлился. Но не из-за девушки, точнее, не из-за того, что у нее есть кто-то другой, понятно ведь, что такие девушки сами по себе не бывают. Разозлился я потому, что понял: она с самого начала смеялась надо мной, для нее я не человек, а так, мальчик подай-принеси. Так что я просто развернулся и ушел из этого их крутого кабинета, а на лестнице меня уже дожидался Серега.

– Ну как, отнес генеральному букет?

– Отнес, – отвечаю. – Даже два.

– А он тебя не видел? – спрашивает Серега и меленько так подрагивает. И смотрит так настороженно, как будто спрашивает, не попался ли я на глаза дракону в их подземелье с сокровищами.

– А ваш генеральный как выглядит? – спрашиваю. – Высокий такой, худой, рыжий, и звать Виктор?

Серега еще мельче затрясся, губы облизывает и шепчет:

– Виктор Николаевич. Он не любит, когда ему обслуживающий персонал на глаза попадается. Мы уже трех уборщиц из-за этого уволили.

Тут уж я по-настоящему разозлился и говорю:

– А где ты, Серега, здесь видишь обслуживающий персонал? Я такой же бизнесмен, как этот твой рыжий Виктор Николаевич. Почти такой же, только без богатенького папочки. Потому что если он в таком возрасте уже у вас генеральным директором посажен, то каждому понятно, что это не его заслуги в банковском бизнесе, а удачная родословная. И, если хочешь знать, я не просто ему на глаза попался. Там у него в кабинете девушка была, которая его «Витюшей» называет, то есть явно не прислуга. Так вот, у нас там с этой барышней, знаешь, неожиданно такая пикантная ситуация сложилась, что я, как джентльмен, тебе даже и не должен был бы об этом говорить.

Развернулся и хотел уйти, а Серега меня догнал, схватил за рукав и шепчет:

– Ты вот что, Антоха, поезжай лучше сейчас домой. Он ведь не знает, кто ты. Мало ли кто из гостей зашел или из официантов с банкета. Ты, главное, здесь больше не светись, чтобы неприятностей не было. Тем более, что это у него там его невеста. Ты потом набери меня, расскажи, что там у вас произошло. А сейчас давай руки в ноги и от греха подальше. И от камер наблюдения тоже лучше подальше держись.

А сам стоит на лестнице, увитой их корпоративными ленточками, и весь трясется от страха. Тьфу, думаю, мне бы вот ни за какие деньги не нужна была работа, на которой вот так прогибаться надо.

– Так и что же было дальше, Антон? Этот банкир начал тебя как-то преследовать, угрожать?

– Вечером мне позвонил Серега. И все стало еще хуже. Оказалось, что этот Виктор, их гендиректор, заезжал в банк за каким-то важным документом и уехал злой, потому что документа не нашел. И вроде так получалось, что я мало того, что приставал к его невесте, так еще мог и украсть этот документ. Серега стал просить, чтобы я никому не рассказывал, что это он дал мне ключи от того кабинета и уговаривал из города уехать на время. Понарассказывал всякого про этих банкиров. Самое главное, что нужно знать про Виктора Парщикова, их генерального директора, это то, что его отец – один из совладельцев этого банка и хозяин еще много чего другого. Он в девяностые годы под себя чуть не пол нашего города подмял. Говорят, никого не щадил, кто у него вставал на пути. Вот теперь и наследный принц Витюша спокойно увольняет сотрудников целыми отделами, носит часы стоимостью с этот ваш летний домик, а последний свой день рождения отметил со скандалом в загородной резиденции русских царей – и нисколько его не смутило, что это вообще-то музей. Сергей рассказывал, что когда Витюшин папаша устал работать в банке и посадил на свое место сына, то все поначалу путались и называли Виктора Николаевича именем отца – Николаем Витальевичем или как-то так. Витюша обозлился и запер их в банке на целую ночь. Весь коллектив. И сказал: сидите, учите, как меня зовут. Вот такой это человек. И тут появляюсь я, Антон Скворцов, хватаю за ногу его невесту и заглядываю ей под юбку. И после этого еще какой-то важный документ пропадает из его кабинета. Я вас понимаю, Лидь Пална, вы сейчас так смотрите на меня скептически. Я ведь тоже сначала ко всему этому не очень серьезно отнесся. Но на следующее утро мне из магазина позвонила Верочка, продавщица, и сказала, что нам ночью витрину разбили и ограбили. А сигнализация почему-то не сработала. И я понял: все, началось.

Лидия Павловна

Какой же он еще мальчишка! Сколько ему сейчас? Получается, двадцать пять или двадцать шесть. Что-то надуманное есть в этой истории. Или просто мне сложно воспринимать Антона всерьез, потому что он так и остается для меня двенадцатилетним мальчиком в пятнах зеленки, самозабвенно врущим про пингвина, живущего у него в ванной. А сейчас он просто боится возвращаться домой, потому что соседские мальчишки могут побить из-за какой-нибудь очередной его выдумки.

Наутро Антон снова начал бегать по дому, по участку, словно боялся остановиться, сделать паузу, задуматься над тем, что происходит. Нашел муку, объявил, что не подпустит меня к плите, и принялся жарить блинчики. Не могу понять, приятна мне эта его так называемая забота или она меня раздражает. Он балансирует на грани бесцеремонности.

– Антон, я хотела поговорить с тобой по поводу этой истории, которую ты мне вчера рассказал. О том, что произошло в банке.

– Лидь Пална, а вы кофе не пьете?

– Редко. Если хочешь, возьми, вон там в буфете есть растворимый. Так мы можем поговорить?

– Можно я эту чашку возьму?

– Бери.

– Если бы у вас был молотый кофе, я бы сварил вам сейчас. Знаете, как я варю? С корицей и гвоздикой. Это такой аромат! И можно еще пару горошинок перца добавить…

– Антон!

– Ну хорошо. Ладно. Слушаю вас.

– Спасибо. Мне кажется, ты немного преувеличил опасность, которая тебе грозит. Этот банкир – что он может тебе сделать? Ты не его подчиненный, и он не вправе тебя уволить. С этой девушкой ты пробыл наедине минут пять. Я не умаляю твоих достоинств, но за такое короткое время ты вряд ли успел бы ее соблазнить. И если в банке есть камеры наблюдения – ты, кажется, упоминал об этом, – легко будет доказать, что никаких документов ты не брал.

– Как у вас все просто получается, Лидь Пална! По-вашему, все должно быть правильно – так, как в математике. Вот два человека, один и еще один, и вот получается два. И не надо разбираться, мучиться, выучил один раз, что дважды два – четыре, и это всегда так и будет. А с людьми… сложно. Слушайте, как у вас хватало только терпения на нас тогда, в школе? Мы же еще мелкие были, с детьми еще сложнее, наверное. Да и со взрослыми не легче. Так, значит, вы мне не верите?

Брови сдвинул, смотрит исподлобья. Узнаю тебя, Антон Скворцов из шестого «Б», предпоследняя парта у окна.

– Я верю тебе. Но скажи: что ты будешь делать дальше?

– Что я буду делать дальше? – Действует по моей науке. Я всегда говорю им: у доски не молчите. Можно повторить вопрос учителя и за это время обдумать ответ. А если вы молчите, я могу подумать, что вы ничего не знаете. Впрочем, сейчас, когда он повторяет мой вопрос, я вижу: он не знает ответа.

– Да, что ты предпримешь сегодня? Позавчера ты чинил забор, вчера поехал за грибами. Что сегодня? Отправишься на рыбалку?

Смеется:

– Хорошая идея!

– Хорошая. А потом будешь варить уху. Знаешь, что ты делаешь? Ты просто убегаешь таким образом от своих проблем. Прячешь голову в песок.

– Вы считаете, что я убегаю от проблем? Это когда я чиню ваш забор или жарю блины? Нет, Лидь Пална. Это просто другой сюжет. Это я, пока у меня минутка выдалась, решаю ваши проблемы.

– Ты решаешь мои проблемы? Интересно. За то, что забор починил, конечно, тебе спасибо большое. Его действительно надо было поправить. Но с завтраком я бы могла и сама справиться.

– У вас, Лидия Пална, проблема не с забором и не с завтраком. У вас проблема с праздником.

– Каким праздником?

– С праздником, про который вы забыли!

– Я забыла?

– Да, Лидия Пална, вы забыли, что в жизни должен быть праздник. А у вас одни будни. Пресная тепленькая овсянка, неяркие кофточки и немаркие зелененькие стены.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к твоей истории, Антон. Ты проводишь время в моем доме, хотя я тебя и не приглашала, и теперь берешься осуждать то, как я живу.

Захотелось встать и уйти. Наглый мальчишка. В конце концов, я у себя дома.

– Вы еще скажите что-нибудь типа «вот доживешь до моих лет».

– Не дерзи мне.

Помолчали.

– Хорошо! – хлопнул ладонями по коленям, поднялся. – Пойдемте!

– Куда?

– Да здесь недалеко, на участке.

Я уже готова ждать от него любых сюрпризов. Кажется, опять у меня растет давление. Пошла за ним на крыльцо.

– Лидия Пална, скажите, какие у вас тут любимые цветы?

Обводит рукой мои клумбы. Торчащие вдоль стены стрелы гиацинтов? Нет, я совсем не люблю их, но соседка дала семена и все время спрашивала, взошли ли. Плети настурций с поздними рыжими цветками или простодушные пестрые флоксы? Так они всегда тут у меня растут. Еще что-то прошлогоднее, многолетнее вдоль забора, я даже не помню названий, так и говорю «беленькие», «желтенькие». Мои любимые? Я всегда любила георгины: тяжелые сложные благородно-бордовые соцветия. Они казались мне королями среди простенькой ромашковой челяди.

– Так что? Какие здесь ваши любимые?

– Я люблю георгины.

– Георгины? Это которые?

– В этом году я их не сажала.

– Вот видите! Поэтому вы меня и не можете понять. Если бы здесь росли ваши любимые георгины, которые вы сами посадили, поливали, ухаживали за ними, и вам бы позвонили и сказали, что их камнями закидал какой-нибудь местный хулиган, на которого управы нет, как бы вы себя чувствовали? Вот и представьте, каково мне было узнать, что этот холеный индюк приказал разгромить мой магазин. Знаете, сколько труда я в него вложил!

Помолчал, глядя на мои лохматые, с осенними залысинами клумбы.

– Вы не можете меня понять. И я вас тоже не могу понять. Зачем вам этот участок, если вы не выращиваете здесь свои любимые цветы?

Антон

Она сказала, что я убегаю от проблем, прячу голову в песок. Блин, она, конечно, права. А почему спрятаться – это не выход?

После завтрака я ушел в лес. Один. Лег на мох и стал смотреть вверх. Мягкий, чуть влажный мох, совсем не холодный, приятно пружинил под спиной. Я бы спрятался в нем. Вон бегают тут какие-то букашки, паучок натягивает тоненькую серебристую ниточку от травинки к березовому стволу, суетится. Им всем тут места хватает. Почему я не могу остаться здесь, вписаться в эту понятную простую жизнь? Рано ложиться, утром завтракать на веранде, слушая, как поют птицы, идти в лес за грибами или на охоту или кормить этих самых кур. Вместо денег пользоваться вот такими золотыми березовыми листочками. Чтобы никакого телика и интернета, а все новости узнавать от соседской бабки-сплетницы. Готовить какую-нибудь простую еду, что-нибудь, что сам вырастил на огороде, поливал, вскапывал. Пить липовый чай. Ложиться спать на закате. Читать книгу перед сном.

Высоко над качающимися вершинами берез и сосен по небу чертил прямую линию крошечный самолетик. Он летел в город. Туда, где шумными стаями носятся по дорогам автомобили, бликуют в свете фар витрины, мелькают рекламы, все движется, кричит, трезвонит. Всего много, все быстро.

Из меня деревенский житель как из слепого дизайнер. Ложусь в два ночи, встаю в двенадцать, телевизор мелькает десятком каналов, мобильник разрывается. Туда подскочить, там договорчик подмахнуть, пересечься с тем и с этим, вечером – в гости или еще куда. Какие, на фиг, куры.

Знаю я, что не смогу здесь остаться, головой – в мох, глазами – в небо. Но думать об этом было приятно. Пусть и не по-настоящему.

Замерз лежать, встал. Прошел еще немного по раскатанной лесной грунтовке. Заскучал и вернулся в дом.

Лидия сидит за столом, читает. Сняла очки, посмотрела на меня. Сейчас спросит:

– Скворцов, а где твоя тетрадь? Ты сделал домашнее задание?

Я, Лидия Пална, не понял, не знаю, как выполнить это задание, не справляюсь я. Вот в шестом классе меня побил Колька Васенин с пятого этажа. Вывалял в пыли, губу разбил, рубашку порвал. Из-за чего он на меня попер, я сейчас уже и не помню. Вот глупо как: помню, как щекотно кровь текла тонкой струйкой по подбородку, как я надеялся, что шрам потом останется и я буду с этим шрамом на губе круто выглядеть. И эту серую пыль на дороге за домом я тоже помню – такую унизительную, мелкую, въевшуюся страхом и оскорблением. Все казалось, что она так никогда и не смоется с кожи, не вытряхнется до конца из одежды. Я эту пыльную серую дорогу потом полгода обходил. С Колькой я тогда не справился – он меня был старше на полгода и выше на голову. И я пошел в секцию самообороны. Помните, Лидия Пална, у нас прямо в школе была такая, физрук вел. Так вот, и через полгода я Кольку уже не боялся и мог теперь запросто пройти по той самой дороге за домом и по этой серой пыли, попирая его своими кроссовками без всякого стыда и страха. Так я справился с этой ситуацией. А что мне делать сейчас, я не знаю. Этот Витюша из банка – он по жизни в другой весовой категории. И нет такой секции, нет такого учителя, который бы меня научил приемам против такого парня, как Витюша. С его немереным баблом и влиятельным папашей он купит все и всех, он может творить что угодно, и ничего ему за это не будет.

– Антон, я хочу тебе сказать, что ты сейчас не прав.

– В чем не прав? В том, что переживаю за свой бизнес?

– В том, что сидишь у меня на участке и делаешь вид, что переживаешь. Ты был в магазине, после того, что случилось?

– Нет, не был.

– А как же люди, которые у тебя работают? Ты все на них бросил?

Правильная Лидия Павловна со спокойным голосом и сложенными на столе руками. И возразить-то нечего.

– Слушайте, Лидия Пална, а вы в город в ближайшее время не собирались?

– В конце недели хотела съездить. А что?

– Ну, я подумал, вы могли бы ведь зайти в мой магазинчик и посмотреть, что там и как. Может, искал меня кто-нибудь, спрашивал обо мне.

– Мне кажется, ты сам должен заниматься своими проблемами. Я уверена, что тебе ничего не угрожает.

– Ну Лидь Пална, откуда вы знаете? Вы всю жизнь в школе проработали. У вас все дважды два – четыре. Но в жизни так не складывается! В жизни каких только дважды два не бывает! Мы же с вами не знаем, может, Витюша из банка – ревнивый псих и будет мстить до последней капли моей крови или до последней копейки в моем кошельке. И, может, документ, который пропал из его кабинета, это какой-нибудь многомиллионный контракт, и меня уже ищет не только Витюша, но и японская якудза или другая какая-нибудь заграничная мафия. А вы мне отказываете в такой ерунде – просто съездить в город и узнать, что там слышно. Ну Лидь Пална!

Лидия Павловна

Сочувствие. Да, именно так. Я знаю, каково ему сейчас. Уж я-то знаю, каково это – вкладывать все свои силы в то, что потом потеряешь. Двадцать восемь или тридцать человек в классе: лиц, имен, характеров, успехов и проблем. Умножить на пять лет классного руководства. Умножить на еще пять таких классов. Прибавить всех остальных, для которых я не классный руководитель, но учительница математики, алгебры, геометрии. Их непроверенные тетради, потерянные шапки, синяки, оторванные пуговицы, недовольные родители, поездки в театр, классные часы, субботники и дискотеки в актовом зале. В них вкладываешь свои силы, знания, труд. А потом они уходят. Может, потому я и не хочу сажать георгины. Поливать, пропалывать, удобрять, чтобы потом прощаться с ними и на следующий год начинать все сначала. Легче проститься с тем, во что не вкладывал душу.

Но в твои двадцать пять, Антон, ты не должен еще так думать. Ты так и не думаешь. Я знаю, каково тебе и почему ты не хочешь видеть разбитую витрину своего магазина. Обида, страх, беспомощная злость – вот что ты сейчас чувствуешь.

– Антон, почему ты приехал именно ко мне?

– Ну, вообще-то, я подумал, что здесь меня никто искать не будет.

– Про машину, значит, наврал?

– Ну да.

– А я это сразу поняла. Такой торт и букет в нашем магазинчике не купишь. Получалось, ты с самого начала планировал ко мне приехать.

– Вы простите меня за этот торт. И особенно за букет.

– Ну что ты, Антон. Почему ты просишь прощения?

– Торт – это ладно еще, не с пустыми же руками было ехать. А букет я сначала не собирался покупать. А потом увидел камеру видеонаблюдения над магазином. Подумал, что на вокзале их еще больше будет. И что Витюша может проследить, куда я поехал. Я ведь просто на электричке к вам приехал. И тогда я специально купил большой букет, загородиться им от всех на вокзале, чтобы меня на записи с камер было не узнать. А мобильный телефон дома оставил, чтобы не отследили. Ну вот что вы смеетесь, Лидь Пална?

– Ты, наверное, кино про шпионов любишь смотреть, да, Антоша?

– Люблю. Не обязательно про шпионов, я разное кино люблю. Со мной моя девушка из-за этого даже ссорилась. Она говорила: почему ты все время на экран смотришь? А я удивлялся: а куда же еще, там же интересно. А она говорила: ну ты же со мной пришел, я, значит, неинтересная? Обижалась.

– Как ее зовут?

– Ксения. Но мы больше не вместе. Оказалось, что это я для нее неинтересен. С этими моими походами в кино и пиццей на дом. Ей хотелось ужинать в ресторане и проводить уикенды в Париже.

– Ну ничего, Антон, ты еще молод. В твоей жизни все еще будет. И любовь, и деньги, и путешествия. Скажи, а откуда ты узнал мой адрес?

– Серега дал. Тот, который в банке работает. Так что не смейтесь, у них там такие базы данных есть, в которых обо всех все известно. Он мне дал ваш адрес в городе и этот, в садоводстве. И сказал, чтобы я на время к вам уехал. У вас-то меня никто искать не стал бы.

Вот и кто их разберет? Что это: мальчишки играют в шпионов, в индейцев и бандитов. А может, уже и не мальчишки, а умные и взрослые мужчины, трезво оценивающие ситуацию в обществе, где горстка людей, в свое время получивших доступ к большим деньгам, живет теперь в убеждении, что им позволено все, по принципу: кто богаче, тот и прав. Мои мальчики столкнулись сейчас с миром этих людей. Я этот мир могу видеть только по телевизору: люди, живущие во вселенной, вращающейся вокруг больших капиталов, не водят своих детей в нашу муниципальную школу. Я могу судить о том, по каким законам живет современное общество только по телесериалам, которые, впрочем, давно уже не смотрю. Как это страшно, если мои мальчики сейчас правы. Только на чем замешана их обида? На стремлении к социальной справедливости или, может, просто на зависти? Они боятся или даже ненавидят этих людей в дорогих машинах, во влиятельных креслах, с баснословными часами на запястьях, но, если бы у них был шанс, если бы нашелся богатый дядюшка и оплатил им такую жизнь, какими бы они стали тогда, мои мальчики? Вот Антон, например? Я, наверное, так и не разобралась в нем до конца.

Антон

Сосед Миша позвал помочь ему с крышей. Все равно делать нечего, не сидеть же с Лидией на участке. Ей кажется, что вся эта история – ерунда. Хотелось бы и мне в это верить. У Лидии все просто, все правильно. А если кто-то поступает плохо – двойка, строгая запись в дневнике. В крайнем случае, можно вызвать в школу родителей. Было бы прикольно отправить класснуху к Витюшиному папаше. Представляю себе: она приходит к нему в приемную. Такая обычная Лидия Пална, в каком-нибудь светлом пиджаке или трикотажной кофте, с прямой спиной, с сумкой своей, со своим учительским лицом. А там сидит секретарша: ноги от ушей, коготочки крашеные, юбочка крошечная.

– Вы по какому делу?

И смотрит так свысока. Но Лидию Палну так просто не возьмешь. Понятно, что в секретаршином мире такие, как Лидия, не котируются. Но дело в том, что в мире Лидии Палны такие, как эта секретарша, тоже ничего, кроме осуждения, не вызывают. Поэтому класснуха тоже смотрит свысока и отвечает строго так:

– Я по личном делу.

И ее впускают в кабинет. Но сначала охранник заглядывает в сумку: нет ли там оружия или взрывчатки. А там стопка непроверенных тетрадей, пара пустых пакетов для продуктов – потом ведь еще надо в магазин, – косметичка и старенький кнопочный мобильник. Охранник презрительно машет рукой.

И вот Лидия Пална входит в кабинет. А кабинет у Витюшиного папаши еще больше, чем у Витюши. За окнами вид на весь город, а от дверей к окну тянется длиннющий стол для совещаний. И в самом конце этого стола сидит Витюшин папаша, как там его, а, да, Николай. Стол такой длинный, что Николая этого не разглядеть, тем более что сидит он спиной к свету. Видно только, что это очень величественный человек в пиджаке. Ну а кабинет, конечно, на пять звезд. Даже в том случае, если кабинетам звезды не присваивают. Там стоит все самое дорогое, даже самая простенькая пепельница – и та единственный экземпляр древнего вулканического стекла, оформленный самым модным дизайнером и омытый по правилам феншуя слезами пяти тайских уборщиц. Николай сидит в дальнем конце длиннющего стола, даже не думает подняться с кресла и спрашивает оттуда голосом влиятельного и очень занятого человека:

– Вы по какому делу ко мне?

А Лидия Пална начинает идти в его сторону вдоль стола и говорить. Стол длинный, поэтому она говорит долго. И само собой вежливо.

– Здравствуйте, Николай Витальевич, – говорит она. – Меня зовут Лидия Павловна, и я пришла, чтобы побеседовать с вами о поведении вашего сына Виктора. Он мальчик одаренный, с живым непосредственным умом. И пока это всего лишь детские шалости. Но ему нужно разъяснить, что одно дело – игра. И совсем другое, когда речь заходит о принятии серьезных решений и о том, что он втягивает в эти шалости других ребят. Мне бы хотелось, чтобы вы побеседовали с ним и о том, что такое деньги и как с ними обращаться. Постарайтесь прививать ему чувство ответственности за свои слова и поступки. Мне кажется, вам надо попробовать построить общение так, чтобы он почаще советовался с вами.

Она говорит что-то в этом роде. Во всяком случае, когда в шестом классе она вызвала в школу моих родителей, то сказала им что-то похожее. Я тогда собирал со всего класса деньги на приобретение воздушного шара, чтобы на каникулах всем вместе полететь в путешествие. Потому что – ну, я, правда, тогда так думал, – если летишь на шаре, можно спокойно перелетать из страны в страну, не соблюдая никаких границ между государствами, и не нужно ни паспортов, ни билетов. Я тогда мечтал стать профессиональным путешественником, а когда мне сказали, что такой профессии нет, то решил, что, когда вырасту, открою свою турфирму. И вот первая моя бизнес-идея была как раз по поводу путешествия на воздушном шаре.

Тем временем Лидия Павловна уже преодолела длину огромного офисного стола и подошла к Николаю. И тут он встал, прижал руки к груди и говорит:

– Лидия Павловна! Неужели это вы? Вы меня не узнаете?

А она, конечно, тут, с близкого расстояния, его сразу узнала:

– Коля из пятого «А» с первой парты!

Вблизи окажется, что этот Николай не такой уж мощный и влиятельный, это просто пиджак ему немного великоват. Тут они, может, даже обнимутся, и Николай скажет с чувством:

– Лидия Павловна! Вы – самый главный человек в моей жизни. Если бы не ваши уроки математики, никогда бы я не стал таким крупным банкиром.

И они отправятся в ресторан, отпраздновать встречу. Охранника и секретаршу быстренько уволят за то, что они не оказали должного уважения любимой учительнице генеральнейшего. Ну и с Виктором, конечно, вопрос тоже сразу решится. Его влиятельный отец строго скажет ему, что, мол, сам виноват. Нечего свою девушку без присмотра оставлять, не говоря уже о том, что если важные документы сам потерял, то сам и отвечай, а не сваливай все на какого-то Скворцова. И вообще Николай окажется классным мужиком, пожертвует нашей школе много денег на ремонт, кабинет математики оформят так, что весь город сбежится смотреть. Ну и Лидию тут же, конечно, выберут учителем года. Собираясь на торжественную церемонию, она пойдет в магазин, чтобы купить новую юбку и кофту. А в этом магазине как раз будут проходить съемки одного из таких женских телешоу, в которых у человека всю старую одежду отбирают, а потом взамен покупают все новое – такое, что очень к лицу. И тут же, конечно, найдется для Лидии новый муж. Ну а что, у людей и в таком возрасте тоже очень еще может быть семейное счастье. Я попробовал представить, какой муж мог бы быть у Лидии, но ничего не придумал.

Блин, от этой дачной жизни совсем уже крыша едет, такая ерунда в голову лезет!

Ну а с Мишиной крышей, в смысле с крышей его дома, мы провозились довольно долго, но все починили. Мишина жена была очень довольна, позвала обедать и не возражала, когда он достал свою самогонку. Забористое пойло он гонит, надо сказать!

Лидия Павловна

Антон вернулся уже после девяти, причем был заметно пьян. Отвратительная ситуация. Я пошла за лекарством – давление подскочило так, что начало подташнивать. Он увязался следом в мою комнату, плюхнулся на стул у двери.

– Лидь Пална! Вот почему вы не хотите мне помочь? Давайте узнаем, где живет самый главный банкир – этот Витюшин отец, и вы поедете прямо к нему. С моим отцом вы же не боялись говорить. Вот и с этим отцом поговорите. И все уладите. Вас-то он послушает.

– Антон, ну что ты такое опять выдумал! Какой еще главный банкир?

– Самый главный. Он тоже наверняка уже в возрасте. Вдруг вы ему понравитесь, и он на вас женится? Только вы оденьтесь сначала поярче как-нибудь. Ну и губы там подкрасьте. Вы же женщина, вы должны знать, как это делается.

– Антон, остановись. Иди умойся и ложись спать.

– Вы сейчас, может, отказываетесь от самого яркого впечатления в своей жизни! Вот вы всегда так. Не, Лидь Пална, ну чо вы такая скучная? Вот вы спрашивали, как мы вас называли, когда вы были нашей класснухой. Сказать?

– Ну скажи.

– Мы называли вас Мидией. Мидия Павловна. Вы знаете, что такое мидия? Это ракушка такая. Две такие створочки, как ладошки. А в серединке там что-то живое. Но как только к этой ракушке кто-нибудь приближается, она сразу створочки хлоп! – и закрывает. И сидит как в домике. Вот и вы такая. Чуть что сразу закрываетесь и делаете вид, что внутри нет ничего живого.

– Антон, встань и выйди. Иди ляг. Тебе надо проспаться.

– А знаете, Лидь Пална, если вы все время такая закрытая, то, может, у вас уже и нету там ничего живого внутри, за этими створочками? Умерло все, задохнулось.

Наглый мальчишка. С какой стати я должна выслушивать эту пьяную философию?

– Антон, я оставлю на столе деньги. И завтра утром либо ты уедешь домой, либо я уеду. Ты меня просто вынудил!

– Деньги мне ваши не нужны. Вы что, думаете, у меня денег нет? – кажется, разозлился. Поднялся нетвердо на ноги.

– Не думал, что вы такая!

Антон

Утром проснулся поздно, голова болела. Спасибо тебе, Миша. Хотя, конечно, я сам виноват. Лидия обиженно ходила из своей комнаты на веранду и обратно. Вставать не хотелось, и я натянул плед на голову.

– Антон, ты поедешь сегодня домой?

– Лидь Пална, да вы забудьте просто, что я здесь. Мы же договаривались с вами, если я буду мешать, то вы просто представляйте себе, что это кот на диване.

– Антон, я еще раз серьезно тебя спрашиваю: ты поедешь домой?

– Мяу!

Она постояла немного, потом снова стала решительно скрипеть полом туда-сюда и шуршать какими-то своими вещами. Потом опять остановилась надо мной и сказала:

– Антон, на столе ключи от дома и деньги на электричку. Я записала тебе номер моего мобильного. Надеюсь, когда сегодня вечером я вернусь, дом окажется закрыт, а ты будешь уже в городе. И я уверена, Антон, что все у тебя будет в порядке.

И пошла к двери. Я сел, стянул с головы плед.

– Лидь Пална, вы ведь зайдете в мой магазинчик, правда? Садовая, 28, «Подари праздник». А продавщиц зовут Вера – это молоденькая, а та, что постарше – Светлана. Только не говорите им, что я у вас.

Но она только сказал на ходу:

– До свидания.

И вышла.

Лидия Павловна

За окном электрички мелькают привычные, ничем не примечательные зеленые просторы, перемежаются изредка стеной леса, подступившего к железнодорожному полотну. Классический перестук колес.

Раньше приезжали на дачу на мужниной машине. За рулем – всегда только он. И от этого было чувство беспомощности, вечной зависимости. А потом, когда его житейская программа была выполнена: дом выстроен, деревья на участке посажены, а дочь уже ходила в старшие классы – он решил повторить этот обязательный, по его мнению, круг еще раз. С другой семьей. Разменяли квартиру, но дачу он оставил нам с дочкой. Ему нужен был новый полигон для воплощения мечты о строительстве дома и посадке дерева.

Коллеги жалели меня, а я тогда чувствовала сначала только обиду, обиду обманутой женщины. А потом иногда бывали моменты, когда втайне от себя, исподволь я позволяла себе ощутить облегчение от того, что теперь я больше ничего не должна ему. Жизнь не развалилась, не перевернулась. Она катила по рельсам, привычно отстукивая минуту за минутой, день за днем. Дни, полные детских голосов – дочка, ученики, школа. Домашние обязанности – теперь вдруг их сделалось меньше, и они перестали быть таким гнетущим ежедневным «надо». В жизни появились новые мелочи: визиты электриков и сантехников, которые умели то, что раньше делал муж, передачи по телевизору, которые ему не нравились, электрички вот с этим их колесным перестуком.

Я неожиданно полюбила эти поездки и этот звук – в нем есть что-то доброе, надежное, успокаивающее. Судьба выстукивает телеграмму: тутук-тутук. Обещание на будущее. Движение вперед – размеренное, по заранее проложенным рельсам, по расписанию, с ожидаемыми остановками. Мне нравится безличность этих поездок. Там, где-то впереди, сидит машинист, для которого я всего лишь еще одна пассажирка: вошла в вагон на очередной станции и выйду на конечной. Также, наверное, смотрит на меня с неба Бог.

Антон

Она ушла, и я встал, прошелся по дому, по участку. Блин, все бы здесь переделал. Выкрасил бы стены ярко, от калитки проложил бы зигзагом дорожку, натаскал бы из леса камней, за домиком бы пруд выкопал. Что же у нее все такое скучное! Как будто она сама себе надоела, как будто сквозняком каким-то все выдувает. Походил по участку. Очень хотелось что-то сделать. Она же могла мне говорить все эти пять лет: «Перепиши все заново!» или «Выйди из класса и зайди нормально!» Я бы тоже ей хотел что-нибудь такое сказать. Мидия Павловна, закройте глаза, а потом проснитесь нормально! Войдите радостно в новый день. Съешьте что-нибудь вкусное. Только обязательно с красивой тарелки. Наденьте что-нибудь нарядное. Оглядитесь, полюбите этот свой домик. Сделайте так, чтобы вам было тут хорошо.

Домик-то довольно уютный, просто потертый, много каких-то сломанных инвалидных вещей. Понятно, что все эти чашки с надбитыми краешками, стулья с потертыми сиденьями, тряпочки какие-то сосланы сюда доживать, после того как их служба в городской квартире была окончена, но все равно.

Подмел пол. Позавтракал. Помыл посуду. Потом придумал, что сделаю. У них есть здесь на соседней улице магазинчик на два зала. В одном – продукты, в другом – хозтовары. Кажется, я видел там банки с краской. Отлично! Если обновить рамы на окнах, дом сразу станет выглядеть лучше. Говорят ведь, что окна – это глаза дома. Недаром же девушки всегда глаза красят. Смайлик.

Лидия Павловна

Теперь за окном проплывали уже не зеленые поля, а какие-то постройки. Бесприютные приметы человеческой городской жизни: склады, стопки бетонных плит, авторемонтные мастерские, пыльные полоски дорог.

И я почувствовала, как внутри меня закрываются какие-то створки, только что распахнутые широко, чтобы впустить перестук колес, зелень за окном, спокойные отрешенные лица пассажиров. Мидия Павловна. Ракушка. Вчера мне было неприятно узнать об этой кличке. А сейчас я вдруг почувствовала, что дети были правы. Я – мидия. Я хочу отгородиться от грубого, чужого, злого, некрасивого. Я хочу закрыться и остаться там с моими книгами, любимыми передачами, хорошими фильмами и песнями, с немногими дорогими мне людьми. Мне достаточно стало мира внутри двух створок моей жизни. Одна створка – утро, вторая – вечер. Одна – начало моей жизни, вторая – ее окончание. От и до.

Потом замелькал город, довольно неприглядный здесь, вдоль железнодорожного полотна, но уже обжитой, с мелькающими человеческими фигурками.

Электричка, снизив скорость, подъезжала к вокзалу медленно, словно никак не могла выбрать, у какой платформы остановиться. Из-под колес веером расходились пути. Что-то резко выкрикивал в трубку мобильного телефона ремонтник в ярком оранжевом жилете, словно предупреждал подъезжающих о чем-то, предостерегал. Пассажиры засобирались, потянулись к дверям, на лицах проступало будничное выражение: у кого-то усталое, у кого-то раздраженное. За окном поплыла платформа и какие-то люди на ней. И я вдруг засуетилась, выныривая из своей задумчивости. Благостное настроение слетело, и вдруг кольнуло в груди неприятное чувство. Глядя на этих людей вокруг, их озабоченные, далеко не счастливые лица, их раздражение и спешку, я впервые допустила мысль, что история Антона может пойти по жесткому сценарию.

Антон

Купил банку краски – хорошо, что у них тут можно картой оплачивать. Цивилизация. Думал, очистить рамы будет сложно, но старая краска – особенно со стороны улицы – сама осыпалась сухими омертвелыми чешуйками. Хорошая была идея с покраской, своевременная. Застелил все старыми газетами – блин! У нее их так много, как будто сто лет не выбрасывала. Зачем она их копит? Надеется что-то понять про человечество? Начал красить. Мимо прошла сначала Мишина жена, посмотрела поверх забора. Через десять минут нарисовался Миша, повис на калитке, хрустя яблоком.

– Припахала тебя Лидия? – спрашивает.

– Да ладно, – говорю. – Почему бы не помочь? Ей самой тяжеловато это все уже.

– Ага, – говорит Миша. – У ней вообще-то дочка есть и муж ейный.

– Ну, – говорю, – это не ко мне вопросы. Сейчас здесь я есть.

– Понятно, – говорит Миша. – А у тебя кисточка неправильная. Тут плоская нужна. А у тебя вон круглая.

– Ну, неси свою плоскую, – говорю. – Посмотрим.

Миша принес свои кисти и стал тоже красить, чтобы показать мне, как делать правильно. А я сел и стал есть яблоко. А потом начал смеяться. Миша говорит:

– У тебя что, смех без причины?

А я говорю:

– Слушай, Миша, мы с тобой сейчас прямо как Том Сойер и Гекльберри Финн.

Миша почему-то обиделся, бросил кисточку и сказал:

– Ты мне на эти американские штучки не намекай. А то я тебе сейчас устрою Том и Джерри.

И ушел. А я стал красить остальные рамы – одну за другой.

Было странно работать в тишине. Я сделал погромче радиоточку. Удивительно, что у кого-то связь с миром все еще через такое вот радио и через газеты, а не через интернет. Там была передача, посвященная какой-то гипертонической болезни – я не вслушивался, думал, они быстро свернут эту занудень, ждал, когда включат какую-нибудь музыку. Ведущая как будто спрашивала, а гость студии, врач, а может, и не врач, а просто актер, как будто отвечал. Иногда в студию звонили пенсионеры и спрашивали что-нибудь, и тогда врач каждый раз говорил им, что они должны записаться к специалисту на прием и диктовал номер. Это была явно рекламная постановка, так гладко они все говорили, как будто читали по бумажке. Но делали при этом вид, что разговаривают по-настоящему. Хотя настоящие врачи тоже иногда так делают: притворяются, что лечат, а на самом деле просто возятся с бумажками. Мне стало наконец противно, и я повернул колесико – выключил звук.

Осталось только шур-шур – это я вожу кисточкой по деревянной раме, стараясь не заляпать стекло. Вшшш-вшшш-вшшш – это под ветром шуршат ветки деревьев. Чивирк – прилетает на яблоню какая-то хлопотливая птичка. Гулко стукаясь о землю, падают в траву яблоки. Вдалеке гудит поезд. Кто-то проходит по улице за дощатым забором и зовет Масю. Интересно, кто это Мася? Девочка маленькая? Или кошка?

Работал часов до пяти и к этому времени успел подновить все рамы, кроме тех, что были на веранде. Там отдельная работа, да и краски почти не осталось. Собрал и вынес все газеты, весь мусор. Потом поставил вариться картошку. А потом опять пришел Миша и принес копченого леща.

– Ты это, не подумай чего, – говорит. – Я тут плутанул слегка, когда ты мне про Тома Сойера стал говорить. Это я че-то не то вспомнил. Жена смеялась очень. Это же из детской книжки, да? Они там еще забор красили.

– Конечно! – смеюсь. – А ты что подумал?

– Ну знаешь, у американцев-то там, если два мужика вместе собираются, всякое можно теперь подумать. Мы тут недавно начали кино одно такое смотреть про этих вот ихних Томов, так переплевались.

– Не, Миш, я не по этой части.

– Ну, давай тогда выпьем, – говорит Миша и достает из кармана бутылку со своим пойлом.

– Ой, не знаю даже. Вчера что-то перебрали, – говорю. Но Миша смотрит так, что я понимаю: надо все-таки укрепить его во мнении, что я человек традиционных вкусов, и говорю:

– Ну ладно. Под леща-то сам бог велел.

Мы немного посидели с Мишей, выпили и закусили, потом пришла его сердитая жена и увела его.

Лидия Павловна

Дачное тепло в городе превращается в гнетущую липкую духоту. Вокзальная суета утомляет с первых нот. Кто-то говорит, что в школе вечный шум и крик. Но разве можно сравнивать звук детских голосов, их почти домашнюю возню в привычных им школьных коридорах с вокзальной текучкой, нервным поглядыванием на часы, торопливыми встречами и расставаниями. Вокзал – самое бесприютное место на свете, чужое для всех. И каждый приезжающий чувствует это, все торопятся покинуть этот предбанник города. Торопятся грубо, какой-то с сумками чуть не сбил меня с ног. «Мамаша!» И что-то еще площадное, похабное бормочет, проталкивается к дверям, как будто в здании заложена бомба, а в сумках у него запакована вся его семья, которую он стремится во что бы то ни стало спасти.

Остановка автобуса на другой стороне проспекта. Пыль. Выхлопные газы. Обертки от мороженого, семечковая шелуха. Одежда сразу становится грязной, кожа – потной. И вокруг перед светофором толпа таких же потных, пыльных, раздраженных. Через проспект быстро, опять толкаясь.

Вдруг визг тормозов. Вздрогнула, оглянулась: это резко встал, так что даже развернулся слегка и одним колесом застыл на зебре, автомобиль. Перед ним парнишка лет шестнадцати, рукой показывает на знак перехода. Слава богу, кажется, никто не пострадал. Из машины высунулся мужчина в пиджаке, что-то начал кричать. Ругается так грубо, век бы не слышала. Выкрикнул что-то напоследок, резко взял с места. Взвизгнули шины, так что я опять вздрогнула. И почему-то снова стала думать про Антона. Что, если он прав? Может, все-таки съездить в его магазинчик, узнать, как там дела? Сейчас ведь так и говорят «наехать на кого-то», в смысле обидеть. Люди на дорогих машинах могут наехать на тех, кто пешком. Люди в креслах начальников могут наехать на тех, кто ждет в приемных. Просто по праву сильного, богатого, успешного. Да разве когда-то было иначе? А когда это касается наших близких, когда это происходит рядом, то становится нестерпимо тяжело от беспомощной злости и обиды. Я чувствую эту тяжесть в груди почти физически. Так отвратительно, что темнеет в глазах и тошнит. Какая невыносимая духота!

Антон

Я остался один на веранде. Вечер был тихий и очень теплый, то ли от выпитого самогона, то ли просто стояла такая погода. Солнце садилось и распускало по поселку длинные золотисто-красные лучи, иногда ветром чуть шевелило ветки яблонь, и тогда в траву и в цветы с глухим стуком падали яблоки. Вдалеке, похожие на больших ленивых великанов, покачивали кронами высокие деревья, которые росли где-то дальше, может, на краю поселка. Иногда по улице неторопливо проходили дачники. Издалека, с других участков, долетали звуки чужой жизни: вот кто-то говорит, дверь хлопает, лает собака, звонит телефон. Сколько я уже здесь? Время остановилось. Теперь так будет всегда: эти яблоки в траве, чьи-то шаги по улице, теплый свет, воздух.

А Лидии пора бы уже вернуться. Она, конечно, за сердце схватится, когда опять меня увидит на крыльце.

– Как? – скажет, – Антон! Ты так и не уехал?

Вот тут-то я ей и скажу:

– А ну-ка, Лидия Павловна, выйдите за калитку и зайдите нормально. С усталой улыбкой, с продуктовой сумкой в руках, в которой что-нибудь вкусное лежит, чего в вашем магазинчике не продается. А потом обведите глазами свой домик и всплесните руками (ну, сумку-то я к тому времени у вас уже возьму):

– Что это, Антон? Неужели это ты сделал? Как же хорошо ты придумал, а у меня все руки не доходили рамы подновить. А я еще хотела тебя выгнать! Ты уж прости меня!

– Ну что вы, что вы, – скажу я. – Рад был помочь. Мне это было несложно.

А потом мы пойдем в комнату, сядем пить чай, и она расскажет, что побывала у меня в магазине, поговорила с девушками, и они сказали, что никто обо мне не расспрашивал. Но чтобы я совсем не волновался, она еще и в банк позвонила. Попросила соединить с генеральным. И вот ведь чудо – ей пошли на встречу. И Витюша, хотя и говорил с ней сухо, но убедил, что совершенно доверяет своей невесте, и вообще, он человек широких взглядов и совсем не обижается, если кто-то его невесту чуть-чуть деликатно потрогает и полюбуется на ее красоту. А потерянный документ нашелся еще тогда, прямо тем вечером и нашелся.

– Вот видишь, Антон, – скажет Лидия Павловна, – я все-таки была права. Ничего страшного не случилось, а витрина разбитая – это просто недоразумение. Во всем виноват паникер Сережа.

А я отвечу:

– Как же прекрасно, что все так хорошо закончилось!

На столе лежало расписание электричек. Оставалось всего три поезда из города. Может, тут еще автобус какой-нибудь ходит? Что-то Лидия возвращаться не торопится.

Пришла электричка, по улице протопал народ с тележками и рюкзаками, растекся по своим участкам. Я послонялся по дому, попробовал читать.

Еще электричка. Постоял у калитки, поглядел на приехавших дачников.

Последнюю электричку из города встречал на платформе. Было уже темно и прохладно. Давно погасло золотисто-красное солнце, оставив только отпечаток в памяти: августовский вечер, яблоки в траве, далекий разговор и кроны ленивых деревьев. Лидия не приехала. Может, решила переночевать в городе? Ну, мало ли, немолодая все-таки женщина, устала, приедет утром.

Ночью

Проснулся ночью. Посреди бескрайней, безграничной темноты и тишины. Дачный поселок, напившись крепкого августовского воздуха и лесных запахов, наработавшись в огороде, спал, как бревно – ни всхрапнет, ни шелохнется. В городе так может быть, только если вы уже умерли. В городе всегда машина мимо проезжает по улице, шумит и лучами фар проводит по потолку, обязательно что-то где-то дребезжит, гудит, светит, всегда что-то роняют или двигают соседи. Город спит очень беспокойно, ворочается во сне, вздрагивает, вскрикивает. Мой сосед, который живет этажом выше, иногда рано утром чихает – громко, с разгоном и эхом, которое катится по коридору, а потом обратно. Я этого соседа никогда в лицо не видел, зато слышу его, когда он чихает или когда ругается. Отдельные слова не разобрать, слышно только: «бу-бу-бу… деньги!.. бу-бу-бу… деньги!» Его жена тоненько возражает, а потом каждый раз достает пылесос и шумно с завываниями пылесосит. А потом надевает свои стучащие тапки. Если ходит и стучит – значит, они поссорились.

Хоть бы сейчас кто-нибудь постучал, залаяла бы собака какая-нибудь, петух прокукарекал. В темноте было видно только, что на стене вырисовывался чуть более светлый прямоугольник окна. Представилось, что сейчас на этом светлом фоне появится силуэт человека, бандита с пистолетом в руке, и он станет неслышно двигаться в мою сторону. Да, это было самое страшное, что в этой темноте вокруг сейчас могло происходить что-то неслышное.

И еще я вдруг почему-то очень хорошо представил себе, даже почувствовал, что так и сгину в этом поселке. Так же, как Лидия сгинула в городе. Что-то неправильное я сделал, как будто местами с ней поменялся. Она должна быть здесь, в этом домике, сейчас, спать на своей кровати. Это ее темнота и ее тишина, и, может, она даже чувствует себя в них уютно и безопасно. А я должен быть в городе.

Утром

Утром все, что думалось ночью, развеялось – так всегда бывает. Поэтому первое правило в любой ситуации – это дотянуть до утра. А там, глядишь, все само собой как-то разрулится, и страхи отложатся до другой, когда-то в будущем возможной ночи, когда будешь снова вот так же лежать без сна.

Хотя вот эта мысль, что мы с Лидией вроде как поменялись местами, все-таки не давала мне покоя и на утро. Я подумал, что вдруг она пошла в мой «Праздник», стала там расспрашивать о том, кто разбил витрину, и попалась на глаза каким-нибудь Витюшиным помощникам. Они ее схватили и привели к своему боссу. Но она ему, конечно, ничего про меня не сказала.

Вполне ведь может быть, что все эти дни Витюша меня искал, строил планы кровавой мести, опросил весь коллектив банка на предмет того, где обретается Антон Скворцов, устроитель незабываемых впечатлений. В голову лезет вся эта ерунда из девяностых. У каждого в детстве был какой-то страх: кто-то боялся привидений, кто-то маньяков, Ксюха говорила, что боялась старуху. Не какую-нибудь конкретную, а просто собирательный образ старухи. Я ее спрашивал: как же ты тогда по улицам вообще ходила, от каждой бабки, что ли, убегала? А она отвечала мне: в том-то и дело, что в детстве по улицам ходили бабки, или, еще лучше – бабушки. А старуха – это была совершенно особого рода старая женщина, и единственное, что Ксюха о ней знала – это то, что она очень страшная. А я в детстве боялся бандитов во всем их злобном разнообразии: начиная от тех, что в кино скакали в шляпах на конях вслед катящему по прерии поезду, груженному золотом, и заканчивая теми, что стояли у входа на наш городской рынок, покачивая в ладонях ножички и лениво оглядывая прохожих. Очень пугали байки про одетых в малиновые пиджаки и увешанных золотыми цепями братков, которые пытали людей горячими утюгами. Я даже выходил из комнаты, когда мама бралась гладить – очень уж разыгрывалась недобрая фантазия при виде утюга. Утешало только, что этих братков, по крайней мере, сразу можно будет распознать по внешнему виду и успеть убежать. Когда подрос, стал лучше разбираться в классификации бандитов, отделять мелочь от реально плавающих в водах нашего городка акул. Блин, наверное, до сих пор боюсь бандитов.

Серега, насколько я помню, в детстве больше всего боялся зубного врача. Так что его сломать будет легко. Ведь даже если он сразу не раскололся и никому не сказал, откуда я взялся, то на камерах наблюдения, распиханных по всем банковским коридорам, прекрасно видно, как мы с ним жмем друг другу руки, разговариваем и похлопываем один другого по плечу. И как он передает мне ключи от Витюшиного хай-тековского кабинета. Станут копать – а мы с ним еще и одноклассники. Отведут Серегу в отдельное помещение, без окон, с зеркалом во всю стену, через которое за допросом будет наблюдать сам генеральный, и грозный начальник охраны скажет:

– Ну что, – и глянет в личное дело, – Минченко Сергей Алексеевич, такого-то года рождения, проживающий по такому-то адресу, а ну-ка рассказывай нам все, что знаешь. А то не видать тебе в нашем банке места заместителя начальника отдела кадров. Да и в других банках тебе тоже ничего не видать. И мы вообще еще подумаем и взвесим, останешься ли ты еще в этом городе. Могут ли жить и работать среди нас такие люди, которые дают ключи от кабинета генерального директора банка таким неблагонадежным личностям, как Антон Скворцов. Вдруг он там все наши коммерческие секреты узнал и слил конкурентам. Он, может, только затем весь этот так называемый корпоративный праздник и мутил.

И бьет кулаком Серегу по зубам. Серега, конечно, сразу сломается. Так и вижу, как он сидит перед начальником охраны на полу, распустив сопли и опустив глаза – не от стыда, что сдаст сейчас одноклассника и друга, а потому, что будет смотреть, как у него на ладони лежит выбитый зуб. Зубов будет жалко, и страшно идти потом к стоматологу, и Серега расскажет про дачу Лидии Палны. Потому что сам же мне этот адрес и дал. Я почему-то был уверен, что Серега меня отстаивать не будет, партизан из него никакой. Помню, как-то в школе мы отобрали шарф у одной девчонки, у Маринки Смирновой. Сначала мы долго бегали с ним по двору: Серега держал шарф за один конец, а я – за другой, а Маринка бегала за нами и кричала:

– Отдайте, дураки, отдайте!

А потом мы этот шарф закинули на дерево, и он очень смешно обмотался там вокруг одной ветки и вокруг ствола. Тогда Маринка пошла и нажаловалась Мидии. Та нас, конечно, вызвала и говорит: зачем вы девочку обидели? И Серега сразу сдулся и сказал, что попросит прощения. А я молчал и смотрел в окно, как ветер шевелит кисточки на краях Маринкиного шарфа – это дерево стояло прямо под окнами нашего класса. Мидия спросила меня:

– А ты, Скворцов, не хочешь у Марины попросить прощения?

И я сказал, что нет. Потому что она – жадная и ведет себя некрасиво. Нам столько рассказывали в школе, что надо любить и беречь природу. А сейчас, когда уже совсем скоро придут холода, Маринка пожалела шарф для дерева. И вообще, сказал я, мы хотели взять шефство над этими тополями – ухаживать, заботиться о них. Летом мы насобирали бы для них червяков, чтобы они рыхлили вокруг землю. Весной принесли бы котов, чтобы они прогоняли птиц, которые строят тут свои гнезда. Потому что деревьям наверняка тяжело держать эти гнезда на своих ветках, и еще они, может, устают от постоянного птичьего крика. А зимой надо утеплить наши деревья, чтобы им не было холодно.

Мидия Пална сначала долго смотрела на меня своим учительским шершавым взглядом, потом вздохнула и сказала:

– Я все никак не могу разобраться в тебе, Антон. Вот сейчас ты все это искренне говоришь или просто увиливаешь от наказания?

– Почему от наказания? – удивился я. А она спросила:

– У тебя какая оценка по биологии?

Потом физрук принес лестницу, отмотал шарф от дерева и обозвал нас малолетними преступниками. А Мидия еще нажаловалась биологине, и та провела в нашем классе дополнительный урок и рассказала, как живут деревья. Мне, например, было интересно, но остальные ребята обиделись, потому что им пришлось сидеть в школе на сорок пять минут дольше. Так что у меня потом и с одноклассниками были проблемы, а вот чтобы Серега меня тогда поддерживал, я что-то не помню. Он как-то ненавязчиво сделал меня крайним в этой истории с шарфом. И я уже тогда стал сомневаться, могу ли я считать его после этого своим настоящим другом, или он для меня просто так, товарищ и одноклассник, но не больше.

Все это мне вспомнилось к тому, что Серега меня, конечно, сразу сдаст и пойдет просить прощения у Витюши, как когда-то давно просил прощения у Маринки Смирновой. И тогда генеральный отдаст приказ своим прислужникам взять меня живым, или даже лучше мертвым, чтобы другим было неповадно трогать его невесту и красть многомиллионные контракты. Ну и все, десяток загорелых парней в камуфляже, с закатанными рукавами на красивых бицепсах, рассядутся по джипам – запыленным, с открытым верхом – и, размахивая в воздухе автоматами, покатят в Дубки. Наведут шухера на местных, так что бабки еще много лет потом будут рассказывать о стрельбе в поселке. Выволокут меня во двор да и шлепнут из пистолета Макарова. А домик обольют бензином со всех сторон из тяжелых таких канистр и подожгут. Тут сосед Миша не выдержит, выскочит за околицу и закричит:

– Да что же вы, изверги, делаете? Тут же учительница живет!

А суровый камуфляжный мужик с красивым шрамом на губе отведет сильной рукой в сторону его гражданскую щуплую фигуру и скажет:

– Не кипиши, местный житель. Вот проживаешь ты тут по соседству, и невдомек тебе, что мы злостный наркопритон сейчас накрыли. И никакая она не учительница. Она все эти годы в школе малолеткам наркоту толкала. Да и этот субъект тоже не заслуживает твоего доверия. Он – вообще иностранный агент, пособник американской разведки, и никакой он не Антон, он – Антуан. Ты ведь его с самого начала заподозрил. А сигнал подать куда надо не догадался. Да еще и грибные места здешние ему показал. Эх ты! Да ладно, иди уже с богом. Живи дальше своей скучной жизнью обывателя.

Запрыгнет в свой джип и стремительно уедет. Дачникам только и видно будет, как пыль летит из-под колес да над полями стелется черный дым от сгоревшего домика.

Миша придет домой и наваляет жене:

– Дура ты, баба, я же вот сразу почуял, что неладно что-то с этим городским. А ты: он из детской книжки, он из детской книжки. Видали мы такие книжки!

А Мишина жена заплачет и потом все равно сходит в церковь, и поставит свечку за Лидию Палну и за Антуана. Женское-то сердце не обманешь.

– Антоха! Ты чо там? – я вздрогнул. Это Миша стоял за забором. Смотрел на меня странно, как будто уже подозревал во мне американского шпиона Антуана. Черт. Я даже забыл, что я там придумал про Лидию Палну. С ней-то что было?

– А Лидия-то где? Все в городе? – спрашивает Миша, как будто это не я американский шпион, а он, и умеет даже читать мои мысли.

– Да, она что-то так и не приехала, – говорю, и вдруг решаю: – Слушай, Миш, я тоже, наверное, уеду сегодня. Можно я ключи от ее дома вам оставлю?

– Да ты их просто на крыльце спрячь, – Миша махнул рукой. – Там вон сбоку доска отходит. Видишь? Она ключи часто туда кладет.

– И что, все знают?

– Ну, соседи знают некоторые. А что? Что там у нее брать-то?

Днем

На двенадцатичасовой электричке Лидия не вернулась, и я окончательно решил поехать в город. Странное было чувство, что совсем не надо собирать никаких вещей. Вот ведь пробыл здесь три дня, а ничего у меня нет, только в кармане джинсов ключи от городской квартиры, несколько скомканных купюр и кредитка. И нет чувства, что чего-то не хватает. Хотя нет, вчера пришлось постирать носки и трусы. А так, в остальном, получается, ни в чем больше и не нуждался. Только в чистых трусах и в музыке еще, пожалуй.

Музыка – странная штука. В руки не возьмешь, а у всех она есть. В любом телефоне теперь – хоть с утра до вечера. Часами и бесплатно. И всем хочется. Хотя нет, не всегда бесплатно, если вживую – это иногда бывает за очень большие деньги. В детстве смешно было: сунешь наушники в уши, и все начинают двигаться под твою мелодию – пешеходы шагают в ритм, деревья ветками машут в такт. Если музыка – веселая, то и всем вокруг весело, если грустная – все грустят. Чувствуешь себя волшебником.

В доме я все прибрал, помыл посуду за собой, выкинул остатки дурацкого торта. Проверил все окна, закрыл дверь и засунул ключ под покривившуюся доску на крыльце. Крыльцо бы тоже неплохо починить, но тут новые доски нужны и инструмент.

Зашел попрощаться с Мишей и с его женой. Еле отговорился от подарков: яблок, соленых огурцов и самогона, обещал заехать как-нибудь еще и пошел на станцию.

На дневной электричке народу было мало, и я вдруг подумал, что эти дни на даче были для меня, получается, небольшим отпуском. Странно, но чувствовал я себя действительно отдохнувшим, несмотря на все напряги. Расслабился, даже не знаю, какой сегодня день недели.

Но теперь деревни с меня уже хватит. Электричка катила в город, и я возвращался в свою нормальную жизнь из какого-то вдруг нахлынувшего детства, где снова был деревянный дом, грибы, лес и даже учительница. Я ехал и взрослел, и мне теперь казалось, что вся история с генеральным Витюшей могла оказаться полной ерундой, потому что на фиг я ему сдался, если подумать. Только непонятно было, кто тогда разбил витрину и куда делась Лидия Пална. Я пошарил по карманам, нашел номер ее мобильного, который она мне записала, и ее городской адрес, который дал мне Серега. Вообще, странная это была идея: поехать к Лидии. Серега меня тогда спросил:

– Ты же можешь у девчонки какой-нибудь зависнуть? Ну, пока все тут не утихнет?

А я сказал: нет. Он удивился:

– Как нет? А Ксюха?

– А у Ксюхи своя жизнь. Без меня, – ответил я.

И тогда он дал мне эти два адреса, городской и дачный, и сказал:

– Ну съезди к Мидии. Она тебя всегда любила, так что войдет в твое положение. А ты ей там картошку вскопаешь.

– Почему картошку? – не понял я тогда, а Серега засмеялся и спел:

– «Антошка! Антошка! Пойдем копать картошку!» Ты что, забыл, мы ведь тебя этой песенкой часто доставали в школе. У-у, как ты заводился на этого «Антошку»!

Посмеялись, и я поехал. А теперь наша Мидия куда-то пропала. Может, едет сейчас на встречной электричке, разминемся мы с ней, промчимся, прогромыхаем колесами мимо, совсем рядом друг с другом, но только в разные стороны, и даже знать не будем об этом. С тех пор, как я школу закончил, мы с ней так и живем, с нашей класснухой: я двигаю вперед, а она – назад, в очередной пятый класс. В те же задания, в те же проблемы и праздники, в те же словечки и шуточки. На самом деле мы с ней уже давно разминулись по жизни, и странно, что вот опять встретились.

Надо будет все-таки дозвониться до нее обязательно. Она трубку возьмет и скажет:

– Антон, ты молодец, что позвонил. Я ведь с самого начала говорила, что все у тебя будет хорошо.

А что, если вдруг трубку поднимет не она, а ответит мужской нехороший голос:

– Твоя классная руководительница у нас, Антон Скворцов! И если ты не появишься в кабинете у Витюши ровно через два часа, мы будем вырывать по одной странице из ее любимого учебника по алгебре!

И в трубке будет слышно еще, как Мидия всхлипывает.

Думая обо всей этой ерунде, я даже задремал и проснулся, уже когда электричка останавливалась на вокзале и пассажиры столпились в проходе у дверей вагона. За то время, что я спал, в голове как-то само собой обозначилось решение съездить сначала в магазин, посмотреть, как там дела, расспросить девушек, а потом уже определиться с тем, что делать дальше.

В городе сразу стало остро не хватать мобильника и машины. Я даже не знаю, как на общественном транспорте добраться до моего «Праздника».

Прямо напротив магазинчика было кафе, я вошел, сел у окна, заказал кофе и стал смотреть на «Подари праздник» поверх пластиковых круассанов, разложенных на подоконнике. Между мной и магазином двигался поток машин, бликующих на солнце лобовыми стеклами, подмигивающих фарами, толкающихся пыльными боками. Все они ехали мимо, равнодушные одинаковые металлические коробки на колесах, и нигде, конечно, не стоял припаркованный черный подозрительный автомобиль. Посетители кафешки тоже сменялись быстро, никто не сидел в углу, не поглядывал на меня из-под полей низко надвинутой шпионской шляпы, не прятал глаза за темными стеклами очков. Я расплатился, перешел улицу и толкнул стеклянную дверь. Нервно задергалась приклеенная к стеклу пластиковая физиономия клоуна, высунувшего яркий язык. Тренькнул колокольчик над косяком, Верочка за прилавком подняла голову.

– Антон! Ну наконец-то вы приехали! – обрадовалась, бросилась из-за прилавка ко мне. – Мы вам звонили-звонили, а вы недоступны!

– Да, Верунчик, такой уж я недоступный! – подколол, не сдержался. Девочка Верочка считает, что влюблена в меня. Смотрит большими глазами из-за стекол очков, поправляет светленькую косичку и краснеет. В сентябре у нее начнется учеба, первый курс, и она останется работать у меня только по выходным, а по будням наверняка будет влюблена в какого-нибудь сокурсника, о существовании которого пока даже не догадывается. Но я-то старше и уже могу предположить его появление.

– Так, и где следы разрушений? Показывай, рассказывай!

Следов погрома не видно. В витрине новое стекло, чистое, на старом у меня рекламная надпись была. В торговом зале относительный порядок: вешалка с карнавальными костюмами, тут же кучей громоздятся головные уборы: цилиндры, котелки, кокошники, дальше – перья, уши, маски, парики. Зеркало во всю стену целое, не разбитое, и в нем отражается прилавок с пестрыми стаканчиками, картонными колпачками, наборами именинных свечей, стенды с открытками и гроздья воздушных шаров.

– Ой, Антон, а я так переволновалась, – переступает с ноги на ногу, как маленькая лошадка, нервно расправляет складки желтенькой юбочки. – Вы же знаете, тут такое было! Прихожу утром, на асфальте осколки, а в витрине – дыра. Внутри темно и что-то там шевелится. Я давай сразу вам звонить. А вы мне говорите: «Я все понял». Я спрашиваю: «Что мне делать?» А вы такой: «Я сейчас». Я ждала-ждала, наверное, полчаса, а вы так и не приехали. И на телефон больше не отвечали. Я тогда Светлане позвонила, она мне сказала вызвать полицию. А я полицию никогда еще в жизни не вызывала. И так волновалась, что даже адрес наш забыла. И все боялась, что тот, кто там внутри сидит и колышется, он выскочит и набросится на меня. А потом приехал этот капитан.

– Какой еще капитан?

– Ну, капитан Волков. Из полиции. И с ним еще двое таких молчаливых полицейских, которые потом уехали. А капитан остался, и мы с ним составляли протокол.

– Протокол, говоришь, составляли? Теперь это у нас так называется?

– Ну что вы, Антон, ну! – снова покраснела. В мире не так много людей, которые умеют вот так по-настоящему краснеть, от шеи к щекам и до слез в глазах. За одно это можно было девочку Верочку взять на работу. Не потому, что ей сложно будет мне врать, хотя и это тоже хорошо, но и просто для того, чтобы иногда любоваться на это чудное явление природы так, как другие люди любуются закатом или рассветом.

– Так что, капитан-то твой, надеюсь, не испугался того, кто сидел внутри?

– Ну, в общем-то, нет.

– Так и кто это был?

– Ну, в общем, оказалось, что там никого не было. Это просто сквозняк был. А в темноте, знаете, так похоже было, как будто это кто-то живой. А на самом деле никого не было. Мне потом капитан сказал весь товар проверить. Светлана тоже приехала, и мы все проверили. Не хватало только того, что было как раз на витрине: трех карнавальных костюмов, большого набора посуды для пикника и свечей, помните, вы сами сказали их туда положить, те красивые, дорогие. И еще они открыли клетку со свадебными голубями. И голуби улетели, но потом вернулись. Вы же знаете, они всегда возвращаются.

– А стекло кто вставил?

– Илларионов. Потому что капитан Волков, он тоже стал вам звонить, а потом сказал, что раз вас нет, то надо звонить собственнику помещения. Этому вашему Илларионову. Илларионов приехал и очень ругался, и тоже вам звонил, и сказал, чтобы мы в следующем месяце искали себе новое помещение, и обзывал вас «клоуном». Потом прислал мастеров и сказал, что все равно за стекло вы будете платить.

– Слушай, Верочка, а вчера кто работал, ты или Светлана?

– Вчера? Я.

– А про меня никто не спрашивал?

– Да вы не думайте, Илларионов вас не прогонит. Вы же знаете, он всегда так, сначала покричит, а потом…

– Да нет, я не про него. Не приходила вчера сюда женщина – немолодая, довольно полная, волосы светлые, не длинные, до плеч, в пиджачке светлом?

– А она что, тоже из полиции?

– Нет.

– Из страховой?

– Вера, соберись. Ты можешь просто мне сказать: кто-то похожий был вчера тут?

– Ой, Антон, я даже не знаю. Вроде нет. Я даже не помню. Я так переволновалась. И тогда, и сейчас. Мы ведь не знали, куда вы пропали. Уже стали думать, может, с вами случилось что-то. И мы тогда непонятно зачем тут просто так работаем. Без вас и без зарплаты. Я и капитану Волкову говорила, что он должен вас найти. А теперь вы лучше сами ему позвоните.

Верочка побежала к прилавку, стуча желтыми балетками, словно там у нее были маленькие копытца. Этакий лучик солнца – вся желтенькая, маленькая и мелькает туда-сюда.

– Вот, я должна вам отдать копию протокола осмотра места происшествия. А тут листок – видите? – это телефон капитана Волкова. Он сказал, чтобы вы ему обязательно позвонили.

Я сложил листки вчетверо, убрал в карман. Посмотрел, что в кассе. Не густо.

– Вера, у тебя в школе какой любимый урок был?

– Перемена. А что?

– Ничего. Работай. Завтра с утра еще зайду. И не волнуйся больше так. В жизни еще и не такие дважды два случаются.

Потом я поехал домой. Ехал в автобусе и теперь не мог понять, почему я так переживал из-за этой витрины. Это все Серега меня накрутил. А сейчас надо было, конечно, в первую очередь позвонить Илларионову. Без мобильного как без рук. Удивительно, как я у Мидии на даче несколько дней без него провел.

Машина моя стояла во дворе, целая и невредимая, на ней спала кошка.

В лифте поднимался вместе с каким-то мужиком. Мужик смотрел на зеленую стенку лифта, а я – на него, и думал: как это странно, что с соседом Лидии Палны я уже даже за грибами ездил, и крышу ему чинил, и самогон пил, а тут я своих соседей совсем не знаю. Мелькают какие-то лица в подъезде, что мне их разглядывать. Я узнаю их только по собакам, потому что, если сталкиваюсь в дверях или в лифте с человеком, который идет выгуливать собаку, я рассматриваю, конечно, собаку, а не человека. Собаки как-то разнообразнее, чем люди, и реагируют спокойно, когда ты их разглядываешь. На человека, даже на собственного соседа, так смотреть не станешь. А потом, встречая на улице знакомую собачью морду, понимаю: это соседи, и здороваюсь. Однажды в лифте я ехал с девушкой, которая держала на руках лопоухую голую кошку, совсем без шерсти. Я спросил:

– Можно ее потрогать?

Девушка сказала: да, и начала рассказывать про эту породу. Голая кошачья кожа была очень теплой, бархатной. Я погладил ее, двери лифта открылись, и я вышел, а девушка все продолжала быстро-быстро говорить мне об этой своей кошке, хотя я уже стоял в коридоре. Двери лифта закрылись, и я подумал, что надо было мне, наверное, с этой девушкой познакомиться, она показалась мне очень одинокой. Может, у нее, как у кошки, тоже была теплая и бархатная кожа. Эту девушку я больше никогда не видел. Ситуации в лифте – они все-таки особенные, тут надо быстро соображать и ничего не откладывать на потом.

Мужик, который ехал теперь со мной в лифте, был без собаки и тем более без кошки и вполне мог оказаться Витюшиным приспешником, но не оказался, потому что вышел на два этажа ниже моей квартиры. Так что никаких быстрых реакций, кроме как поздороваться, от меня не потребовалось.

Поворачивая ключ в дверях, я представил себе мельком, что моя ипотечная однушка вся перевернута вверх дном. И капитан Волков, которого я, конечно, сразу вызову, спросит серьезно и озабоченно:

– Что они так старательно искали у вас, Антон? Что может быть такого в вашей жизни, что привлекло бы внимание человека такого уровня, как Виктор Парщиков – хозяина банков, и прочая, и прочая? Что у вас есть, кроме бизнеса в кредит и квартиры в ипотеку?

– Ха! – скажу я капитану полиции. – У меня есть праздник! Я дарю людям радость жизни, и деньги здесь совершенно ни при чем!

Капитан – немолодой, с седыми усами и добрыми морщинками вокруг глаз – сразу проникнется, покивает и тепло пожмет мне руку на прощание.

Да нет, конечно, все в квартире оставалось так, как и было. Даже грязная тарелка в мойке, даже соскользнувшее на пол полотенце в ванной. Мобильный еле держался на одном проценте зарядки и показывал кучу непринятых. Я дал ему подкормиться несколько минут, сварил пока себе кофе, вытащил из холодильника кусок сыра и стал смотреть, кто мне звонил. Раз сто позвонили Верочка и Светлана. Светлана написала еще три сообщения: «Антон, в магазине выбита витрина. Вызываем полицию. Ждем вас», потом «Не волнуйтесь, украдено по мелочи только из витрины. У вас все в порядке?» и последнее «Антон, позвоните срочно Илларионову». Илларионов тоже позвонил раза четыре. Еще два звонка с незнакомого номера. Я достал бумаги, которые дала мне Верочка, сравнил – да, это был номер капитана Волкова. Пару раз позвонил Серега.

Потом я поговорил по телефону с родителями. Послушал про соседей, огурцы и папину язву. Рассказал, что у меня все хорошо.

Потом достал из кармана бумажку, на которой Мидия написала мне свой телефон, и набрал номер. Почему-то волновался. Длинные гудки. Подождал немного, допил кофе, снова позвонил, и опять никакого ответа. Блин, почему я у Миши номер телефона не взял, сейчас бы набрал его, и он сказал бы мне: да, видел, что Лидия приехала, вон она копается на клумбах своих. И все, я мог бы спокойно заниматься своими делами. Позвонил бы этому капитану, узнал бы, что и как. Илларионову бы позвонил, послушал бы, как он орет. Он, вообще, нормальный мужик, но заводится с пол-оборота. Но как-то мне было не до всех этих звонков, пока я не поговорил с Мидией.

И тут я вспомнил, что у меня есть еще ее городской адрес. И решил, что поеду. Не знаю, может, просто хотелось сесть за руль. Спустился во двор. Кошка с машины уже ушла, оставив на капоте маленькие противные следы грязных лапок, и я подумал, что ее могли спугнуть Витюшины приспешники. Они увидели, что я вернулся, и установили под днищем машины взрывное устройство. И как только я поверну ключ в замке зажигания, раздастся взрыв. Кузов машины разорвет на металлические ошметки, в небо поднимется облако огня и дыма. В окна повысовываются любопытные лица, завоют сиренами испуганные автомобили. Я все это так себе представил, что, когда поворачивал ключ зажигания, реально трусил. Ну, не то чтобы трусил, но мандражировал. Все, конечно, обошлось, и я разозлился на себя. Ну не дурак ли?

Лидия Павловна жила в хрущевской пятиэтажке недалеко от нашей школы. Я поднялся на второй этаж, долго звонил в дверь. Потом опять набрал ее номер. Длинные гудки. Опять зачем-то позвонил в дверь, хотя было понятно, что в квартире никого нет. По лестнице мимо шла какая-то тетка, несла пакет с помидорами.

– Там нет никого, – сказала она мне.

– Я вижу, – говорю.

– А вы точно к Скороходовой? Не перепутали квартиру?

– Не перепутал, я к Лидии Павловне.

– Я почему спрашиваю: она ведь все лето на даче.

– Да, я знаю, но вчера она приехала в город. И мы должны были встретиться, – сказал я, глядя на красные помидоры в ее пакете.

– Не было ее вчера, – убежденно сказала тетка с тревожно-красными помидорами. – Она, когда с дачи приезжает, обязательно ко мне заходит. Всегда. Я, пока Лидии дома нет, беру ее почту. А она, когда приезжает, сразу за ней заходит.

– А может, в этот раз просто забыла и не зашла, – возразил я.

– Нет, она бы зашла, – сказала тетка и пошла по лестнице наверх.

Я снова набрал номер Лидии Палны, и на этот раз телефон оказался выключен.

Вечером

Я припарковался напротив входа на противоположной стороне улицы, вышел из машины и стоял теперь, разглядывая здание банка. Бетонная коробка, увешанная рекламой их собственных услуг, лицами улыбающихся девушек в белых рубашечках с бланками в руках. Добрые надежные лица – такая ясноглазая не обманет. Ни одна из улыбающихся девушек не была похожа на невесту Витюши.

Я стоял и обдумывал, как расспросить Серегу так, чтобы он рассказал мне спокойно, без истерик и домыслов, все, что случилось после того, как я уехал, и тут заметил, что за стеклянными дверями банка началась какая-то движуха: кто-то пробежал, потом вышли два амбала и остановились, придерживая двери. А потом я увидел, как через банковский зал по блестящему полу мимо стеклянных стоек идет к выходу Витюша. Даже глазам своим не поверил. Это точно был он: я хоть и видел их генерального в тот вечер всего пару минут, но внешность у него такая, что не спутаешь. Слишком высокий, худощавый, рыжий, холеный, сегодня в спортивном клетчатом пиджаке и узких брюках. Но главная прелесть Витюши была в другом: от него даже на другую сторону улицы, даже туда, где я стоял, добивало запахом денег. Реального бабла: зеленых долларов, пестреньких евро, ну, может, с ноткой красненьких отечественных пятихаток, мельче которых, он, думаю, и в руках-то никогда не держал. Остановился у дверей, что-то втирает какому-то мужику в спортивной куртке.

Глупо, но я, наверное, немного испугался. Или растерялся. Все эти дни думал об их генеральном, представлял себе, что он, может быть, ищет меня, хочет избить или разорить. И вдруг вот он – стоит себе на противоположной стороне улицы, подходи да спрашивай: а вы меня случайно не искали, Виктор как-там-вас по богатому батюшке? Так вот он я, стою перед вами, никуда не прячусь. Давайте поговорим про вашу невесту и про потерянные документы. Только вы и я, и не надо втягивать в эту историю ни вашего сотрудника Сергея Минченко, ни уж тем более нашу школьную учительницу. Уж она-то тут совсем ни при чем.

А к банковским дверям уже подкатывает крутая тачка, стоимостью с десяток садовых участочков моей Лидь Палны. И Витюша сейчас должен сесть в нее и уехать.

И тогда я резко, чтобы не передумать, рванул на другую сторону улицы.

Витюшин амбал моментально принял меня и положил мордой в асфальт. Он действовал как натасканная собака, которая если видит, что человек делает быстрое движение в сторону хозяина, то сразу хватает. Это произошло так неожиданно, что мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, почему у меня перед глазами вдруг появился асфальт и почему не получается пошевелить руками. Но потом, почти сразу, я все-таки вывернул голову вбок, чтобы видеть хоть что-то, и закричал:

– Эй вы! Виктор как там вас по отчеству! Парщиков! Это я, Антон Скворцов!

Амбал сильнее прижал меня к асфальту, и какое-то время вокруг было тихо. Потом я из этого скрученного положения увидел, что ко мне подошли дорогие замшевые ботинки, такие чистые, как стоят только на витринах в обувных магазинах. Кто-то наверху этих ботинок спросил:

– Это откуда?

– Подскочил сзади, Виктор Николаич, – сказал надо мной амбал так спокойно, как будто говорил о пролетевшей мимо бабочке, которую он прикрыл сачком. У него даже дыхание не сбилось, а я пыхтел, как раненый бегемот, во всяком случае, не тише. И пополам с этим пыхтением я снова крикнул:

– Это я, Антон Скворцов.

– Антон Скворцов, – также спокойно повторил амбал, и я подумал, что он, наверное, пожал плечами. А может, наоборот, многозначительно поднял брови. Типа: тот самый Скворцов. И сейчас Витюша сделает ему глазами знак, амбал накинет мне на голову темный мешок и потащит на задний двор банка. Заставит встать на колени, приставит ко лбу пистолет и скажет: «Любого, кто лапает невесту моего начальника, ждет неминуемая смерть!» И спустит курок. Голова мотнется назад, и я стану медленно заваливаться набок. И когда я наконец упаду, он пнет мое бездыханное тело, и оно скатится в канаву, к другим несчастным, попавшимся на удочку этой Витюшиной русалки. Я зажмурился, а Витюша спросил:

– Что там у него?

Хватка амбала ослабла, он быстро и очень умело прохлопал меня по бокам и по спине, сказал:

– Чисто.

И тогда Витюша сказал просто:

– Ну ладно, отпусти его. Люди уже смотрят. Нехорошо.

Хватка совсем ослабла, и та же сильная лапа помогла мне подняться на ноги. Теперь я стоял прямо перед Парщиковым, который был меня выше чуть не на голову.

– Антон Скворцов, – повторил Витюша, глядя не то чтобы на меня, а скорее так, просто в мою сторону. – Вы являетесь клиентом нашего банка? У вас какие-то претензии к этому отделению?

– Нет, – сказал я, переводя дыхание и отряхиваясь. – Я здесь из-за Лидь Палны. То есть из-за Лидии Павловны Скороходовой.

Про Серегу я решил пока ничего не говорить, может, они еще и не добрались до него.

– Мы рассматриваем жалобы только непосредственно от самих клиентов банка. Или от уполномоченных юристов. Вы юрист?

– Нет.

– Тогда до свидания, Антон Скворцов, – сказал тем же ровным голосом Витюша, глядя теперь уже совсем мимо меня, и взялся за распахнутую перед ним дверцу машины.

Интересно, куда он собрался? Я даже не могу представить себе, где проводят время такие золотые мальчики. Лежат в бассейнах с голубой водой и держат в руках бокал ледяного мартини? Задумчиво смотрят вдаль с борта своей яхты? Сидя за огромным письменным столом в кабинете с окнами на небоскребы, подписывают многомиллионные контракты, которые подносит, вежливо склонившись, длинноногая секретарша? Скучают в глубоком кожаном кресле посреди дорогого бутика, с крошечной чашечкой эксклюзивного эспрессо, пока невеста примеряет очередное платье, на которое таким, как я, и за год не заработать?

– Стойте! – крикнул я, увидев, как Витюша занес уже ногу в нечеловечески чистом ботинке, чтобы сесть в машину и поехать к этой его яхте, бассейну, контрактам и бутикам. – Подождите! Это касается вашей невесты!

Витюша остановился и посмотрел на этот раз не мимо, а прямо мне в лицо. После этого он перевел взгляд на своих амбалов, заколебался на мгновение, потом распорядился:

– Посадите его в машину, мы поговорим по дороге.

Он сел в автомобиль, а меня посадили рядом с ним на заднее сиденье с другой стороны. А два амбала сели впереди.

Машина мягко тронулась с места, и Витюша, глядя прямо перед собой, сказал:

– Я вас слушаю.

А я снова спросил:

– Где Лидия Павловна Скороходова?

Витюша коротко глянул на меня:

– Кто это?

– Моя классная руководительница.

Витюша снова посмотрел на меня, двинул рыжими бровями и спросил:

– Вы сумасшедший?

– А вы что, меня не помните?

– Я не должен помнить каждого психа, который приходит в мой банк, – скучающим голосом объяснил Витюша, протянул руку и положил на плечо сидящего впереди амбала. И тогда я сказал:

– Помните корпоратив в вашем банке несколько дней назад? Ваша невеста чуть не порвала платье.

Витюша убрал руку с плеча амбала, помолчал минуту, потом снова повернулся ко мне и на этот раз в его глазах засветилась наконец-то хоть какая-то жизнь.

– А, так вот вы кто. Я ведь сразу подумал, что лицо знакомое.

– Слушайте, Виктор, я хотел вам сказать, что там в кабинете ничего такого не было, – выпалил я.

– Чего «такого»? – поморщился Витюша. – Что «такого» могло произойти за те пять минут, что я задержался на первом этаже? Что ты там себе придумал, как там тебя, Антон Дроздов? Юлия бы никогда не стала с … ничего личного, я имею в виду только твой социальный статус.

– Моя фамилия Скворцов, а не Дроздов. И вы это прекрасно уже запомнили. И я, между прочим, был организатором этого вашего праздника. Это я подогнал вам все эти сувениры и шарики с ленточками в вашей корпоративной цветовой гамме.

– Вот как. И что, вам не оплатили ваши услуги?

– Оплатили.

– Тогда я не понимаю, какие у вас ко мне вопросы.

– Я ищу свою учительницу.

– Я здесь при чем? Вы хотите, чтобы я сделал благотворительный взнос? Так обратитесь в отдел связей с общественностью.

– Слушайте, Парщиков, прекратите притворяться! Из-за того, что вы увидели меня слишком близко к вашей невесте, вы сначала устроили разгром в моем магазине, а потом похитили мою учительницу!

– Вы все-таки сумасшедший!

– Нет! Вот протокол хулиганского нападения!

Я вытащил бумаги капитана Волкова и пожалел, что раньше не сунул их ему под нос, раз он такой деловой. Витюша, действительно, документами сразу заинтересовался, взял их и стал читать. А пока он читал, я смотрел на него и думал, что он, в общем-то, ненамного старше меня. Витюша дочитал, сложил бумаги и вернул мне. Потом заговорил:

– То есть, по-вашему, я, Виктор Парщиков, глава финансового холдинга «Меркурий Инвест», в ночь, когда отмечали юбилей основания одного из наших филиалов, ушел из ресторана, оставив своих гостей: видных бизнесменов, политиков и журналистов, – чтобы разбить витрину магазина подарков. Затем похитил костюмы Микки-Мауса, Арлекина и кого там еще… а, да, Мальвины. Прихватил набор одноразовой посуды и свечи – видимо, коллекционный фарфор ресторана «Олимп», где проходило наше мероприятие, меня не устроил. Затем я выпустил свадебных голубей и скрылся в неизвестном направлении. И все это потому, что вы встали на колени перед моей невестой, пытаясь помочь ей с этим дурацким браслетом, из-за которого она чуть вечер мне не сорвала?

Витюша смотрел на меня, а я – на него. Спины амбалов впереди были безмолвны.

– Ну ладно, не сам вы, конечно, – начал я сдавать позиции. – Ясное дело, наняли кого-нибудь.

– Предположим. А причем здесь ваша учительница?

И тут я понял, что уже не очень знаю, как это объяснить и спросил:

– Вот у вас в школе была любимая учительница? Ее как звали?

– Я учился в закрытом учебном заведении в Англии, и имена моих преподавателей для вас – это совершенно излишняя информация, – ответил Витюша, кажется, уже устав от этого разговора. Он снова положил руку на плечо сидящего впереди амбала и велел:

– Игорь, останови здесь.

Машина остановилась, и Витюша сказал, не глядя на меня:

– До свидания, Антон Скворцов.

Я ждал, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал и даже уже не замечал, что я все еще сижу рядом. Тогда я открыл дверь и вылез из машины. Она тут же стартанула дальше по улице. А я остался стоять, пытаясь сориентироваться, где они меня высадили.

Лидия Павловна

Я даже не поняла, как это случилось. Запомнила почему-то только потолок машины, в которой меня везли. Наверное, должна была испугаться. Потом спросила у широкоплечего:

– Когда вы меня отпустите домой?

Получилось совсем по-детски. Он ответил:

– Это и от вас будет зависеть.

Потом мне что-то вкололи, и я заснула. Когда открыла глаза, вокруг было темно.

Телефон разрядился. Наручных часов тоже нет – на дачу никогда их не надеваю, оставляю в городской квартире. Сколько сейчас времени? Часа два или три ночи? Под дверью светлая щель – там горят лампы. Как хочется сейчас быть дома.

Я – мидия. Как хорошо, что можно быть мидией. Я не в этих чужих стенах, не в этой темноте. Я в своей ракушке. Створки надежно закрыты.

От слабости и чувства собственной беспомощности вдруг вспомнила детство. Там была такая же светлая щель под дверью моей утопающей в темноте комнаты. Каждый вечер я цеплялась за нее глазами, всматривалась в тени, проплывающие там иногда, вслушивалась в приглушенные звуки. За дверью еще пили чай, позвякивая ложечками, делали какие-то мелкие домашние дела, обсуждали взрослую жизнь. А я, маленькая, лежала посреди бескрайней темноты и умирала от страха. Вокруг простирался невидимый мир, из которого на меня каждую ночь смотрели глаза огромного чудовища. Мама говорила:

– Ну посмотри, Лидочка. Видишь, это просто чемодан стоит на шкафу, и застежки поблескивают. Что же тут страшного? Хочешь, мы его застежками к стене развернем? Ты только пойми: когда я выключаю свет, в комнате ничего не меняется, все остается по-прежнему.

Но я знала, что когда мамы в комнате не было, то не работали и ее правила. Может, я сама была в этом виновата. Я же первая и нарушала ее нехитрые повседневные законы. Это ведь я позволяла себе грызть сушки или печенье в комнате, крошить на пол, пробегать в уличных ботинках по ковру за оставленной на столе тетрадкой, забывала поливать цветы. А уж если дочь хозяйки дома так делала, то чего было ждать от ночных чудовищ. Так что и они, эти чудовища, которые по ночам таились в темноте, притворялись безобидными домашними вещами только до тех пор, пока мама была рядом, а когда она выходила за дверь, они выползали наружу и окружали меня со всех сторон.

Антон

До моей машины, оставшейся стоять напротив банка, пришлось добираться на автобусе. Я смотрел в окно на ползущие мимо дома, людей, деревья, ограды и ни о чем не думал. Потом вдруг обнаружил, что до сих пор держу в руке протокол капитана Волкова. И решил ему позвонить. Капитан сказал, что я должен приехать к ним в отделение и лучше прямо сейчас. Судя по голосу, он был без усов и без добрых морщинок вокруг глаз. Кстати, и молодым бравым симпатягой, который мог бы очаровать Верочку, он тоже не был. Капитану Волкову я дал бы лет сорок. Лицо у него было уставшим и довольно равнодушным. Ну, в общем-то, понятно: разбитую витрину магазина подарков сложно назвать преступлением века, медаль ему за эту рутину вряд ли дадут. Капитан сказал мне сесть к столу, а сам все время ходил по кабинету и что-то делал: складывал в сейф документы, переставлял папки на полке, двигал стулья, что-то поднимал с пола. Как заведенный. Я должен был подписать какие-то бумаги по поводу витрины.

– Вы их поймаете? – спросил я зачем-то. Наверное, потому что слышал, как такой вопрос задают в фильмах, когда разговаривают с полицейскими. Волков дежурно покивал и скучающим голосом ответил:

– Сделаем все возможное.

Он подчеркнуто вежлив и совершенно безразличен. Мне кажется, он и взглянул-то на меня только один раз – когда я вошел. Ему скучно. О разбитой витрине ему даже лень будет дома рассказывать жене – на пальце у него старомодное широкое обручальное кольцо. Жене тоже скучно с ним. Когда замуж выходила, думала, что он будет возвращаться домой со службы, весь пропитанный отвагой и запахом опасности, ужинать обязательно со стопкой суровой мужской водки, а потом садиться рядом с ней на диван и рассказывать о погонях, перестрелках, расследованиях – так интересно, что в кино можно не ходить и спокойно потратить сэкономленные деньги на что-нибудь другое. Скажем, на хороший мощный пылесос. Чтобы, после того как они поругаются о том, что он маловато приносит домой денег, она могла бы включить этот пылесос и с грохотом провезти его по всей квартире. А потом надеть изящные домашние тапочки на каблучке и ходить в них перед мужем, чтобы он не забывал, что женился на женщине не только хозяйственной, но еще и красивой. Мне тоже было скучно с капитаном Волковым. Я был в отделении полиции первый раз в жизни, как ни странно, и не думал, что это будет так буднично.

– У вас остались ко мне какие-то вопросы? – спросил Волков, отвернувшись к окну. Теперь он взял помятую пластиковую бутылку и принялся поливать цветы. У них весь подоконник был заставлен горшками с совершенно одинаковыми растениями. Я посмотрел на эту бутылку и вспомнил, что читал когда-то рассказ о том, как двух парней привели в участок, незаконно обвинив в каком-то преступлении, и начали избивать их пластиковыми бутылками, наполненными водой. Это было очень больно, а синяков на теле не оставалось. Мне захотелось спросить Волкова, бил ли он когда-нибудь так подозреваемых. Вот этой самой бутылкой, из которой он сейчас поливает цветы. Тут бы уж он наверняка на меня посмотрел. Я представил себе, каким был бы его взгляд, и раздумал спрашивать про бутылку.

– Скажите, – заговорил я со спиной капитана, завод у которого все не кончался. – А если бы я хотел заявить о пропаже человека, это тоже к вам?

Капитан поставил бутылку и повернулся ко мне.

– Вы хотите заявить о том, что кто-то пропал?

– Да! Пропала Лидия Павловна Скороходова. Вчера уехала со своего дачного участка на станции Дубки на утренней электричке. А в свою городскую квартиру не приходила. Телефон выключен.

– Это ваша родственница? Какого года рождения? – стал спрашивать Волков, но я так и не понял, заинтересовался ли капитан моим случаем, потому что теперь он сел к компьютеру и за монитором его лицо было мне не видно.

– Я не знаю, какого года рождения. Она моя учительница. В смысле была, когда я в школе учился.

– С ее родственниками связывались? – к оротко бросил из-за монитора капитан.

– Нет. Я знаю, что у нее есть дочь. И муж дочери. И еще у них есть ребенок, внук Лидии Павловны.

Капитан вздохнул и сказал:

– Ну, вот смотрите. Я проверил сейчас по оперативной базе: за вчерашний и сегодняшний день ДТП с наездами не было. Точнее, было одно, но там бомжиха. Если ваша учительница не опухла от пьянства и не была одета в шубу, босоножки и тренировочные штаны, то явно не она.

– Не она, – как можно скорее согласился я.

– Ну, еще драка с гастарбайтерами в автобусе. Но серьезно пострадавших там не было. Что тут еще… Семейная разборка. Проверим, кого разыскивают. Нет, никаких похожих обращений я не вижу. Если хотите, можете, конечно, написать заявление, но как правило, все-таки начинают беспокоиться родственники. Свяжитесь с ее дочерью, может, там что-то известно.

Говорил, а сам опять ходил по кабинету, включил электрический чайник, взял с полки книгу, передвинул опять стул.

– Ну я тогда пойду? – спросил я.

– Когда будут новости по вашей витрине, мы с вами свяжемся, – пообещал Волков. Я вышел и пожелал ему мысленно, чтобы в нашем городе свершилось наконец какое-нибудь стоящее, настоящее, леденящее душу преступление, которое поручили бы раскрыть ему. Появился бы, например, какой-нибудь маньяк, убивающих молодых девушек совершенно особенным способом. Но потом спохватился и решил, что лучше не надо нам тут леденящих душу преступлений.

На улице тем временем уже почти стемнело, и я вдруг понял, что очень устал. Вспомнил, как утром еще сидел на крыльце домика в Дубках, и мне показалось, что это было не утром, а в детстве. А еще я вдруг подумал, что давно ничего не ел, и в животе открылась зияющая черная дыра. Я понял, что если сейчас в нее что-нибудь не закинуть, то она поглотит меня целиком. Зашел в первое же кафе, которое увидел. Хотелось заказать что-нибудь такое, что могло бы спасти мне жизнь, и я попросил принести борща. Его подали в керамическом горшочке с ложкой белоснежной сметаны, россыпью зелени и куском ржаного хлеба. Я ел и думал, что никакой кредит и ипотека, никакой Витюша – «владелец заводов, газет, пароходов» – не отнимет у меня этого праздника – съесть тарелку ароматного, обжигающего борща, красного, как жажда жизни. Ксюха говорила, что мне надо носить красную рубаху, потому что красный цвет отражает мою сущность. Она тогда еще училась в университете, как раз на последнем курсе, и, когда мы были у кого-нибудь в гостях, любила щегольнуть своим интеллектом, вспомнить что-нибудь, что слышала в тот день на лекции, поговорить о витальности, акционизме или каких-нибудь других -измах. Называла меня то гедонистом, то эпикурейцем. А дома за милую душу наворачивала сайру прямо из консервной банки и обзывала меня нищебродом. Зачем я сейчас о ней вспомнил?

Дома я еще раз позвонил Лидии Палне. Но ее телефон так и оставался выключенным.

Утром

Раннее утро, еще только светает. Пять часов, ни машин, ни пешеходов пока нет, только туман белой дымкой стелется над асфальтом. Перед зданием выстроились все полицейские, которые служат в этом отделении. Они стоят, поеживаясь от промозглой утренней сырости, позевывая и поглядывая на часы. И вот наконец звук приближающегося мотора. Все замирают, стоят навытяжку и напряженно вслушиваются. Из предрассветных сумерек выезжает черная бронированная машина. Сначала из нее выходят два автоматчика и только потом – полковник с кейсом в руках. Устанавливает кейс на специально подготовленный столик, вытаскивает магнитную карточку, которая висит у него на шее на толстой серебряной цепочке, вставляет ее в специальную щель в кейсе, потом набирает секретный код, и кейс открывается. Полковник достает из кейса ключ – большой, крупнее его ладони, матово блестящий от ежедневных прикосновений. И вот полковник идет вдоль строя и заводит каждого полицейского. Прикладывает ключ к груди и трижды поворачивает. Из вялых тряпичных кукол полицейские превращаются в подтянутых и смекалистых борцов с преступностью. Заряда хватит до следующего утра. Из-за угла за пробуждением заводных полицейских наблюдают два бандита. Все преступники города рассказывают легенды об этом ключе, мечтают испытать его действие на себе и в то же время боятся этого. Если выкрасть ключ, полицейские станут бессильными и сонными, начнут отращивать животы и брать взятки. И тогда уже преступники будут по вечерам выстраиваться где-нибудь неровными шеренгами, чтобы самый главный авторитет приезжал и заводил каждого бандита этим ключом. И все ночи напролет они будут творить черт-те что по всему городу – пока завод не кончится. Правда, некоторые старые опытные бандиты не верят в то, что ментовский ключ может подойти к преступной душе, и считают, что заведенный этим ключом уголовник может умереть на месте.

И приснится же такое! Это все после разговора с капитаном Волковым.

Прямо после завтрака я позвонил Илларионову. Он чем-то подавился даже, когда меня услышал, и сказал:

– Слушай, ты, карась мелкий, сколько ты еще мне нервы будешь трепать? Ты хочешь от меня телефонным звонком отделаться? Значит, так, чтобы через час был здесь и отрапортовал по форме. Понял? Без этих твоих выкрутасов.

Я все время жду, что он скажет еще «Кар-рамба!» или что-то другое в пиратском духе. Когда я впервые увидел его, крупного, с большими руками, хромого на правую ногу, в широких джинсах, я сразу решил, что в молодости он работал пиратом. А не по моде просторная штанина скрывает деревянный протез. Обувь, правда, он носил обыкновенную – иногда ботинки, иногда кроссовки, но мысль, что он ходит на деревянной ноге, мне очень нравилась. К тому же скоро выяснилось, что он, и правда, плавал в молодости на торговом судне. За это «плавал» мне не раз от него крепко доставалось.

– Это говно плавает, а моряк по морю ходит! – втолковывал он мне.

Вообще, Илларионов любит ругаться, делает это с удовольствием и, как правило, не обидно. Я скоро понял, что на самом деле он и не ругается, а просто в силу характера или привычки думает и разговаривает грубостями. Правда, с дамами он умеет поменять тон.

Илларионов сидел на бульваре, недалеко от своего офиса – маленькой комнатки на первом этаже. Он считался хозяином агентства недвижимости, но я никогда не видел его за работой, кажется, он занимался только тем, что сдавал в аренду пару принадлежащих ему коммерческих помещений. Он сидел на скамейке, выставив вперед свою больную ногу так, как будто хотел поставить подножку идущим мимо пешеходам. Ветер болтал ветки дерева, под которым стояла скамейка, тени от листьев и солнечные пятна беспорядочно двигались по лицу Илларионова, и из-за этого я никак не мог понять: хмурится он или ухмыляется. Когда я подошел поближе, стало видно, что он сидит просто так, без особых эмоций на лице. Рядом с ним на скамейке лежала газета, он убрал ее и сказал:

– Садись, в ногах правды нет. Как и в газетах.

– Так, может, это правда у вас застряла там, в правой ноге? – спросил я. Раз уж Илларионов не стал сразу орать, значит, можно было и пошутить.

– Дошутишься, карась мелкий, – ответил он, но не зло, и тоже спросил:

– По поводу правды. Давай-ка расскажи мне, что случилось с моей витриной. Это случайность или нет? Если у тебя разборки с кем-то и у меня начнут тут стекла бить каждую неделю, то ты лучше съезжай от меня к чертовой матери.

Пришлось объяснять. Долгую историю Илларионов бы слушать не стал, и я решил уложить мои отношения с Витюшей в пару предложений. Тем более что вся эта история, как выяснилось, и была-то в большой степени пустой выдумкой. Теперь и самому-то было скучно рассказывать.

– Там ситуация такая: я сначала тоже решил, что это мне один человек мстит. Но потом я поговорил с этим человеком, и оказалось, что это не он. Выходит, случайность, хулиганство. Просто странно по времени сложилось – одно к одному.

– Чтобы я еще что-то понял из того, что ты сказал, – пожелал себе Илларионов, поглаживая свою негнущуюся ногу. Наверное, она у него болела. Хотя если это деревянный протез, то как он может болеть? Илларионов подумал и спросил:

– Так, значит, была все-таки у тебя какая-то заморочка? И было за что на тебя наехать? Что хоть за человек, на которого ты подумал? Я его знаю?

– Может, и знаете, – сказал я и понял, что мне даже немного приятно рассказать, с кем у меня вышло это недоразумение. Витюша – должно быть, известная в городе личность, богатая, крупная рыба, а не какой-нибудь карась мелкий. Правда, я тут же вспомнил, что эта крупная рыба меня за настоящего соперника все-таки не посчитала, и стало обидно. Но я все-таки рассказал: – Это банкир один, Виктор Парщиков.

Илларионов весь напружинился от деловитого беспокойства, даже забыл про свою ногу и спросил:

– Это который же? Николая Парщикова сын, что ли?

– Он самый, – говорю. – Виктор Николаевич.

Илларионов сложил лоб складками:

– Семейка известная. Ну ты и клоун. Это ты у него в банке, что ли, кредит взял? И что, сильно задолжал? Да нет, Антон, что-то ты мне ерунду какую-то втираешь. Где ты, а где Парщиковы! Такие люди витрины бить не будут. Они бы тебя сразу в асфальт закатали. А может, и меня вместе с тобой. Папаша-то известный был деятель на заре отечественной демократии. Первый настоящий «мерседес», который я в нашем городе увидел, это был его.

– Кредит у меня очень удачно в другом банке, – сказал я. – И там я пока почти даже в сроки укладываюсь. Ну, в основном. А с этим Виктором у меня вообще не из-за денег. Это личное. Из-за его невесты.

– Да ладно! – не поверил Илларионов и по-новому оглядел меня. – И что ты сделал?

– Ну так, потрогал ее немного, за ножку подержал. Нет, правда, больше ничего не было. Но ситуация была такая, что Виктор мог бы подумать, что могло что-то и быть. Точнее говоря, это я подумал, что он мог так подумать. Но потом мы с ним поговорили, и оказалось, что он этой ситуации не придал значения, вроде как даже не заметил ничего.

– Парщиков младший? Не придал значения тому, что ты его невесту лапал? Это как? – не понял Илларионов.

– Ну вот представьте себе музей, в котором выставлено что-нибудь красивое. Вам в музее никогда не хочется потрогать то, что там выставлено? Нет? А мне вот всегда ужасно хочется. А в тот день я оказался в кабинете у Виктора – ну почти как в музее. И там была красивая девушка. Я к ней подошел и погладил ее. А тут как раз вошел этот Виктор, и выясняется, что он директор этого музея, а девушка – это как будто там экспонат, который руками трогать нельзя. Знаете, даже песня есть такая, в которой девушка поет, что она – главный экспонат?

– Нет, не знаю, – ответил Илларионов. – Так и ты решил, что он тебе из-за девушки витрину разбил?

– Ну, я тогда подумал, что это только начало. Сначала – витрину, а потом, может, и лицо. И я решил тогда пойти к этому Виктору и объяснить, что я в его музее ничего красть не собирался и вообще оказался там просто по работе.

– Что, прямо сам к нему пошел? Ну ты даешь! Так, а Виктор что сказал?

– А он так и сказал, что сразу понял, что я здесь только прислуга.

– Скот высокомерный. Увести бы у него эту девку, – сказал Илларионов. Но потом спохватился: – Не вздумай только, Антоха! Надеюсь, у тебя мозгов хватит все это дело просто на тормозах спустить.

– Вот и мой знакомый, который в этом банке работает, мне так посоветовал, – кивнул я.

– Так, значит, ты все эти дни от Парщикова младшего прятался? – уточнил Илларионов. – Ну тогда ладно еще. А то я думал, ты меня решил на деньги кинуть. И девчонок своих, Свету и эту, как ее, маленькую, Веру. Ты, конечно, тот еще карась! Бросил все на них и свалил куда-то. Верка-то ладно, но Света ведь одна сына растит, без мужика. Ей-то каково было бы вот так с бухты-барахты работу потерять?

Илларионов вздохнул, а я удивился, откуда это он все про мою Свету знает? Ну, не в том самом смысле мою, а в смысле мою продавщицу. Света – хорошая, не такая, чтобы обижать ее случайными отношениями. А Илларионов все не унимался:

– У нас знаешь, как на флоте говорили? Моряк девчонку не обидит! Некрасиво получилось с твоей стороны. Ты бы им хоть премию выписал, за то, что они сами тут все без тебя разгребали и вообще на работу выходили. Особенно Светлане.

– Вот как только кредит выплачу, так сразу и начну всем подряд премии выписывать, – пообещал я.

– Ну хоть символически по тысяче рублей, – поморщился на мою жадность Илларионов. – Чтобы они поняли, что ты оценил их верность твоему делу. Вот люди теперь пошли! Раньше коллектив – это сила была! Как команда на судне. Один другого всегда поддерживал, приходил на помощь. А теперь, я так понимаю, у вас каждый за себя. Уткнулись в свои гаджеты, и все равно, что там впереди по курсу.

– Ну так вот вы и вливайтесь в наш маленький коллектив! – бодро предложил я. – Для начала скиньте мне арендную плату. Немного, процентов хотя бы на десять. Наймите, как собственник помещения, уборщицу. Чтобы за ваши деньги намывала ваши же квадратные метры. А то чего мои девчонки-то бесплатно убирают?

– Ну нет, – Илларионов замотал головой и сразу вспомнил про свою больную ногу. – Зря я, что ли, капитализм в этой стране строил? Думаешь, нам легко было? Ты тогда еще в детском садике в штанишки писал, когда я тут демократию поднимал и за право частной собственности боролся.

– А я думал, вы тогда на корабле плавали, – сказал я.

– Сколько учить тебя! – завелся Илларионов. – По морю ходят. А плавает – говно. Запомни уже!

Лидия Павловна

Снова темно, и я лежу без сна. Голова кружится, и я представляю себя на корабле. Он отчаливает от берега и плывет в открытое море. Что мне хотелось бы взять с собой, запомнить, сохранить? Перебираю воспоминания, одно за другим. Ярких событий так мало, в голову приходит все что-то незначительное.

Почему-то вспомнила, как стояли с дочкой перед зеркалом. Она уже взрослая, у нее уже малыш. И я вдруг увидела себя рядом с ней. Она – цветущая, молодая, в смело подчеркивающей фигуру одежде. И я. Когда пролетели все эти годы? И как быстро! Неужели все уже позади?

– Какая ты выросла красивая, только посмотри на себя! – сказала я тогда, а она засмеялась:

– А как же «хватит вертеться перед зеркалом, лучше садись за уроки!»? Ты же всегда говорила, что самое важное – это хорошо учиться, а потом посвятить себя делу всей жизни. И жить в ладу со своей совестью. И помнить о своих обязанностях. А, мам?

– А теперь говорю: вертись перед зеркалом, пока хочется, – сказала я ей тогда. – Мне вот уже совсем не хочется.

Мне ничего не хочется. В мае я выпустила свой девятый «Б», и с этого года у меня будет новый пятый класс: другие ребята, незнакомые лица, которых мне предстоит полюбить, вырастить и отпустить в свободное плавание по волнам жизни. Мне кажется, я не справлюсь, сейчас я чувствую такую слабость и беспомощность, что не хватает сил даже пожалеть о том, что все сложилось именно так.

Почему я не осталась сидеть на веранде, смотреть на свои надоевшие цветы и на яблоки в траве. Перечитывать какую-нибудь книгу, все равно какую, ведь все они забываются. Зачем только я поехала в город?

Антон

Я набрал номер Лидии Палны. Длинные гудки. То есть она его все-таки включила. Почему тогда не отвечает? Или это кто-то другой его включил? Волков сказал, что она может быть у дочери. А что, мало ли. Может, ее внучка заболела, и потребовалась помощь. Или у нее не внучка, а внук? Неважно. И тут я подумал, что телефон дочки может быть у Сереги Минченко. Уж если у них в отделе кадров такие крутые базы данных, что он знает все адреса Лидии, то и на дочь, наверное, сможет накопать информацию. И я набрал Серегу:

– Ну что, рассказывай, как дела на банковском фронте.

– По-разному, – таинственно сказал Серега. А я рассказал:

– Слушай, а я ведь вчера видел этого вашего Витюшу.

– Какого? Виктора Николаевича?

– Да, – сказал я. – Хотел зайти к тебе и столкнулся на входе в ваш банк с твоим Виктором Николаичем. Он меня сразу узнал.

– Да? А про меня не спрашивал? В смысле про то, кто тебя в его кабинет пустил?

– Ну а как же, спрашивал, конечно.

– А ты?

– А почему я должен был молчать?

– И что?

– Сказал, что премию тебе выпишет. Одну тысячу рублей.

– Сколько?

– Тыщу. Что, мало? Так ты ведь раньше думал, что он тебя за это вообще уволит. Что ты суетишься-то так? Твой Виктор Николаич сказал, что праздник был проведен по высшему разряду, как и обещала реклама. Благодарил.

– А про то, что в кабинете было, не вспоминал?

– Вспоминал. И снова благодарил, что я пришел на помощь его невесте. Сказал, что ей я понравился. Не как мужчина, а как специалист в своей области. Оценила девушка ленточки и шарики. Так что Витюша просил даже накидать ему идей по поводу их предстоящей свадьбы. Если что-то понравится, то будем сотрудничать.

– Да? – удивился Серега. – А у нас тут говорили, что он будет свадьбу во Франции праздновать, где-то Лазурном берегу.

– Ну и? – обиделся я. – Ты что, думаешь, я не потяну европейский уровень? Тут, знаешь, Серега, все зависит от бюджета и от пожеланий заказчика. Я давно чувствовал, что пора выходить на серьезную клиентуру. А тут такой шанс.

– Ну, я рад за тебя, – сказал Серега немного недоверчиво.

– Правда, вот про документ, который тогда потерялся, он мне ничего не сказал, – напомнил я как бы между прочим.

– Какой документ? А, это ты про те договоры! Да нет, там на следующее утро все нашлось, все эти бумаги у зама в сейфе спокойно лежали. Нормально все, – сказал Серега, а я подумал про него словечком Илларионова: «Ну ты и карась! Заварил всю эту кашу, а теперь как бы не при делах уже».

– Слушай, так а ты к Мидии-то ездил в Дубки? – спросил Серега.

– Ездил.

– И как она там?

– Да я тебе по этому поводу и звоню, – ответил я. – Слушай, а ты можешь мне по своим волшебным базам пробить телефон ее дочери? А то тут такое дело… Я ее потерял, в смысле Мидию. Она с дачи уехала, а в городской квартире ее нет. Трубку не берет. Наверное, к дочке поехала. А я хотел позвонить, поблагодарить еще раз за беспокойство, за гостеприимство, ну, сам понимаешь.

– М-м, – сказал Серега. – Тут такое дело. Этот адрес нарыла вообще-то моя жена. Лерка в риелторской конторе работает. Они там крутят что-то с этими дачными участками. Там ведь сейчас в этих садоводствах, сам знаешь, сплошные пенсионеры. Молодым эти шесть соток с деревянными хибарами даром не сдались. И Леркина контора выкупает у пенсионеров участки. На юго-западное направление от города как раз большой спрос. В Дубках, кстати, всегда земля была дорогая – там места считаются хорошие, красивые и экологически чистые. Я как-то случайно обмолвился, что у нашей класснухи там дача, ну и Лера на меня насела: съезди, поговори, посмотри, что там да как. Кстати, как там у Мидии: дом нормальный или развалюха совсем? Не заговаривала она, что дачная жизнь ее достала?

Я слушал Серегу, и где-то в груди мне становилось нехорошо. Даже хуже, чем когда я стоял на пороге у Лидии Палны с дурацким букетом и тортом.

– То есть схема такая: вы выкупаете за копейки у пенсионеров участок, а потом продаете за реальные деньги? – спросил я в трубку.

– Ну, если два-три соседних участка соединить, то почему бы и не продать потом по нормальной цене. Это называется «делать бизнес», братан! – засмеялся Серега.

– Это называется «кинуть на бабки», – ответил я и уточнил: – Так вот зачем ты меня к Мидии отправил? И что, если бы она мне сказала, что хочет дом продать, ты и ее бы кинул? Торговался бы с ней, сбивал бы цену?

– Ну, не я, а Лерка, – ответил Серега.

– Мидию? Нашу класснуху кинул бы на бабки? – снова спросил я. Точнее, уже не спросил, а просто так сказал и нажал отбой. Как будто это что-то теперь меняло. Мне было так противно, как будто я измазался в том самом говне, которое, по словам Илларионова, все время вокруг плавает, да так и ходил весь день по городу. А понял, как от меня воняет, только сейчас. Я и так-то не был героем, когда свалился Мидии на голову без предупреждения, а потом просто взял и остался у нее жить. И так-то ситуация была не слишком красивая. А теперь, выходит, я еще не просто там жил, я разнюхивал, нельзя ли ее дом с участком подешевле у нее выкупить. Я посидел немного, сжимая телефон в руках, потом снова набрал Серегу.

– Слушай, я хочу, чтобы ты сейчас узнал мне телефон дочки Мидии. Дело серьезное: она пропала.

– А чего ты трубку-то бросаешь? Ну ладно, я спрошу у Лерки. Только давай завтра, ладно? Мне сейчас не до этого.

– А вы с ней лучше побыстрее соображайте там, – сказал я. – А то я теперь буду думать, что это твои риелторы что-нибудь сделали с Мидией, понял? У меня, кстати, в полиции знакомый есть, полковник Волков. Он мне давно рассказывал, что они материал собирают на банду черных риелторов, которая в нашем городе орудует. Может, это про агентство твоей Лерки речь шла?

– Так вот ты у своего полковника и попросил бы узнать этот телефон, – огрызнулся Серега. – Или, что, боишься? Может, это ты сам старушку там, на даче, стукнул по башке и закопал где-нибудь в огороде. Отомстил за школьные обиды и двойки по математике.

– Пошел ты! – сказал я и снова разъединился. Вот козел!

Лидия Павловна

Совершенно ничего не хочу и не чувствую. Ни страха, ни боли. Широкоплечий принес какие-то документы.

– Это согласие. Вы должны подписать. Сейчас так делается, – пустился в объяснения, а я только сказала:

– Да, давайте ручку, я все подпишу.

Он внимателен, а я даже не смогла запомнить его имя. Осыпал меня кучей согласных, в памяти остались только буквы «в».

Зачем-то думала потом долго: разве мягкость, уступчивость – это плохие качества? Сейчас я виню себя в том, что всегда уступала: мужу, которому оказалась потом не нужна, дочке, которая живет теперь своей жизнью. Зачем-то пошла навстречу своему ученику, этому фантазеру и разгильдяю Скворцову. Это уже не деликатность, а откровенная глупость: уехать из собственного дома в надежде, что, когда вернешься, незваный гость уже исчезнет оттуда. Уступала, отступала, и вот оказалось, что сделала последний шажок, уперлась спиной в стену. И что дальше? Что теперь со мной будет?

Такая слабость, что нет сил серьезно ответить себе на эти вопросы. А может, все уже и было? Была семья и ребенок, была работа, которой я отдавала всю себя, были, в конце концов, эти дачные летние дни и когда-то давно прогулки по морскому берегу. Разве это было плохо? Разве мне этого мало?

Антон

Полдня я промаялся, потом еще раз съездил на квартиру к Лидии Палне. Звонил в дверь – никого. Тогда решил, что смотаюсь в Дубки. Только на этот раз никаких электричек. Над детской сказочкой про ревнивого банкира теперь можно только посмеяться. Особенно если есть все шансы оказаться в ужастике с черными риелторами.

По дороге заехал в «Подари праздник». Вытряхнул кассу, оставил девушкам зарплату, остальное забрал. Это была смена Светланы. Я ходил без остановки по торговому залу, как капитан Волков по своему кабинету, смотрел, что у нас и как, а она наблюдала за мной из-за прилавка, подперев рукой щеку.

– Антон, если ты будешь закрывать магазин… – заговорила она, опустив глаза. – Я имею в виду, если мы насовсем закроемся, ты ведь нас предупредишь заранее, правда? Ты же понимаешь, что нам с Верой тогда надо будет что-то другое подыскать.

– Свет, я не собираюсь закрываться!

Не знаю, откуда у нее в голове такие мысли. Наверное, из-за разбитой витрины. Подумав про витринное стекло, я вспомнил Илларионова, что-то там про настоящего моряка, и спросил Светлану про сына. Она улыбнулась и показала мне на телефоне фото белобрысого мальчишки лет двух или трех, сидящего на ковре среди разбросанных игрушек. А я сказал, что это некрасиво с ее стороны не пользоваться услугами нашей фирмы для организации его дней рождения.

– Сапожник без сапог, – засмеялась она.

– Тем более что для детей сотрудников скидка большая. Девяносто девять процентов. А один процент отработаешь – будешь сама шарики надувать, – сказал я. – Ну что ты смеешься?

– Нас сотрудников тут всего-то трое, это считая тебя, – покачала головой. – А ребенок вообще только у меня одной есть.

– Вот я и говорю, уж как-нибудь сообразим на троих. Я оденусь клоуном, Верочка – Мальвиной какой-нибудь, ты торт испечешь.

– Не надо, Антон. У меня Никитка клоунов боится. Прямо до слез. И сладкого ему много нельзя, он аллергик. А костюм Мальвины украли. Ты забыл?

– Вот так, блин, захочешь человеку приятное сделать, – рассердился я, но не по-настоящему, конечно, а так, в шутку. – Ведь сами себе не даем жить с удовольствием! Сами у себя радость отнимаем!

Светлана только вздохнула и перебрала еще раз в ладонях купюры выплаченной только что зарплаты.

– Ну не знаю, – сказал я. – Вы тогда с Верочкой хоть по тысяче возьмите себе еще. Типа за беспокойство. Раз уж тут все так вышло.

Светлана улыбнулась, пожала плечами, потом просто молча кивнула. А я зачем-то представил себе, что она в один прекрасный день выйдет замуж за Илларионова. Вон он как за нее переживает, и о ребенке уже узнал. А что? Какими петлями только жизнь иногда не заплетается. Может быть и такое дважды два. Я представил себе их вместе и почувствовал, что даже немного ревную.

На выезде из города я залил полный бак, выставил на навигаторе Дубки. За окном потянулись луга и леса, пышно-зеленые, такие яркие, сочные, такие настоящие, что их хотелось потрогать. Протянуть руку, провести по ним ладонью, сжать в кулаке. Облака тоже хотелось трогать или прыгать по ним, как умели делать зверюшки из детского мультика. Я даже немного снизил скорость, чтобы растянуть этот пролетающий за окном вид на подольше. Иногда проезжал через небольшие деревеньки или садоводства. К обочине были выставлены ведра с яблоками, яркие большие тыквы, на перевернутых ящиках лежали грибы, кочаны капусты, пучки зелени, банки соленых огурцов – все на продажу. Во всех направлениях целеустремленно катили машины. У меня вертелась глупая мысль: куда они все едут? Днем, в будний день. Ну вот ладно я, я-то по срочному и неожиданному делу, но эти все – куда? Правда, чем дальше от города, тем машин становилось меньше.

До Дубков я доехал чуть дольше, чем за час. Машину, съехав на обочину, припарковал, получается, с другой стороны дачного поселка – там, где проходила трасса. Да, здесь, и правда, за высокими металлическими заборами стояли добротные каменные коттеджи. Кто-то уже подсуетился, скупил два-три соседних участка и отстроил себе имение. Может, даже Леркино агентство поспособствовало. Интересно, как там у них, за этими заборами, жизнь протекает? Чинно и благородно, как в русской классике? Если гости приезжают, то их встречает дворецкий. Потом пьют чай из чашек коллекционного фарфора, жгут свечи. Танцуют под живую музыку. И вот еще интересно: если какую-нибудь Натаху с шести соток с туалетом во дворе переселить в усадьбу со всеми удобствами, каменными ступеньками на крыльце и красивым видом из высоких окон, превратится она в этакую трепетную Наташу Ростову или так Натахой из садоводства и останется?

Я свернул и пошел по улице в сторону железнодорожной станции. Дом Мидии с этого ракурса показался странно незнакомым, а свежевыкрашенные окна на выгоревших зеленых стенах летнего домика смотрелись чем-то чужим, нелепо и наспех приляпанным. Как чересчур яркий макияж на лице старой женщины. Я шел по дорожке и понимал, что дом – пустой. И от этого внутри у меня тоже становилось пусто.

Сосед Миша был дома: из открытой двери сарая летели щепки и матерные словечки. Он обрадовался, когда увидел меня, но я сказал, что тут проездом. Спросил про Мидию. Она не появлялась. Я оставил Мише номер своего мобильного, велел позвонить, если она приедет. Он тоже дал мне свой номер, потом предложил выпить, но, когда узнал, что я за рулем, только сокрушенно вздохнул. Побежал в дом, принес две банки каких-то солений и бутылку самогона, сказал, что хочет отблагодарить за помощь с починкой крыши. Я не стал отказываться на этот раз – какая разница, брошу в багажник. Уже попрощались, но тут я вспомнил и сказал:

– Слушай, Миш, а ты ведь свою эту дачу не собирался продавать?

– С чего бы вдруг? – удивился он.

– Вот и правильно. И вообще, тебе так, для справки: у вас в Дубках земля очень дорогая, так что, если кому будут предлагать, вы узнайте все сначала хорошенько.

Миша остался стоять с той стороны забора с озабоченным лицом, а я пошел назад к машине. Глупость, конечно, тратить время, бензин и нервы, ехать сюда, чтобы за три минуты все узнать и покатить обратно. Но не за грибами ведь идти.

Ехал домой в город и думал, что если с Лидией Палной что-то случилось, то в этом обвинят меня. Волков вызовет на допрос и будет равнодушным голосом спрашивать, за что я убил свою учительницу. А я буду сидеть в его кабинете и смотреть, как на подоконнике стоит пластиковая бутылка с водой, и ждать, когда он станет меня этой бутылкой избивать.

– С какой целью такого-то числа вы приехали на дачу к гражданке Скороходовой? – будет спрашивать капитан полиции. – Почему она уехала в город, а вы остались в ее доме? Кто может подтвердить, что вы никуда с участка не отлучались в тот день, когда было совершено преступление?

Тут я обрадуюсь и скажу:

– Сосед Миша! Мы с ним красили окна в домике Лидии Палны в тот день. Он может подтвердить мое алиби!

– Окна, говоришь, красили? Теперь это у нас так называется? – поднимет бровь капитан Волков. На этот раз он будет смотреть прямо на меня, не отводя ни на минуту проницательного полицейского взгляда. Это на посетителей он не смотрит: экономит наблюдательность, не хочет распыляться, попусту растрачивать интуицию сыщика. А на подозреваемых смотрит пристально. – Сосед Миша как раз между часом и четырьмя часами дня отлучался. Он, кстати, утверждает, что вы делали неприличные намеки в стиле пропаганды нездоровых отношений. Упоминали героев из какой-то американской книжки, правда, не припомнил, из какой конкретно. Интересная, значит, жизнь в тюрьме тебя ожидает, уж там-то быстро разберутся, кто ты такой есть на самом деле.

Волков покрутит в руках мой паспорт и скажет задумчиво, все так же пытливо глядя мне в лицо:

– А кто ты такой на самом деле? Уж не отправить ли мне запрос в Интерпол? Может, ты и не Антон никакой, а Антуан? Иностранный агент?

И тут я уже не выдержу и стану кричать:

– Да вы что, Волков! Какой на фиг Антуан? Вы, наверное, фильмов шпионских пересмотрели! Я же свой! Антон Скворцов! Ну, Антоха с предпоследней парты у окна. И к Лидии Павловне я поехал, чтобы картошку ей вскопать. Помните, песенка еще такая есть: «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку!» А потом мне Лидия Павловна так и сказала: «Антошка, готовь к обеду ложку!» Это тоже как в песенке, нашей, отечественной. И я остался. Мы варили картошку, и я ей еще сказал: «Вы обязательно добавьте зубчик чеснока и лаврушечки». Вот вы, Волков, когда картошку варите, кидаете чеснок в воду? Нет? А надо кидать. Для аромата.

– Картошку, говоришь, варили? – не поверит Волков. И понятно, что не поверит: тут такое дело наклевывается, что можно и майора получить в случае удачного расследования. – А может, ты хотел выпытать у работника образования, как бы нашему подрастающему поколению голову забить всякой ерундой, может, даже вербовал ее в ваши ряды? Но она, конечно, отказала тебе, и тогда ты ее того, ножичком по горлу и в колодец.

– Почему в колодец? – удивлюсь я. – Вы же труп в огороде нашли? Как раз там, где я картошку копал.

И тут Волков схватит с подоконника пластиковую бутылку с водой и станет меня бить. Без синяков – так, как умеют полицейские. Он будет думать, что я убил свою учительницу и ненавидеть меня за это всей своей человеческой душой. А я буду лежать на холодном грязном полу, загораживаясь от его умелых ударов локтями, и молчать. Хотя и мог бы рассказать Волкову, что на самом деле это черные риелторы убили учительницу, чтобы завладеть экологически чистой землей к юго-западу от города. И это не первое убийство, конечно. Просто каждый раз они обставляют все как несчастный случай. Вот совсем недавно они подстроили наезд на старуху-пьяницу. Она вовсе не была бомжихой, она жила в Дубках на окраине поселка и потихоньку спивалась на местном самогоне. Черные риелторы позвонили ей и вызвали в город – наврали, будто она выиграла в лотерею. Она на радостях надела первое, что под руку попалось: тренировочные штаны, шубу, босоножки – и приехала. Тут они и сбили ее машиной, скрывшейся потом в неизвестном направлении. А участок себе присвоили по поддельным документам. Я все это мог бы рассказать капитану Волкову, но сначала мне нужно было поговорить с Серегой. Он должен убедить свою жену Леру, чтобы она сама пошла в полицию, рассказала там обо всех этих махинациях и остановила беспредел. А я одноклассника и его жену закладывать не могу. Хотя когда-то он и сделал меня крайним в истории с Маринкиным шарфом и после этого перестал быть моим настоящим другом. А потом нагородил этой ерунды с Парщиковым и уговорил меня уехать из города к Мидии. А если бы я не послушал его и не уехал, то всей этой истории вообще бы не было.

Я сделал музыку в машине погромче, чтобы заглушить все эти дурацкие мысли. Мимо летели бесконечные зеленые поля, со стадами облаков над ними, деревеньки. Часто мелькали заброшенные постройки. Я заметил далеко в поле пару пасущихся черно-белых коров. Странно, откуда берется столько молока на полках супермаркетов, если коров на пастбищах почти не осталось. Помню, когда меня возили к бабке с дедом, там вокруг деревни паслись целые стада таких же черно-белых, медлительных и ленивых животных.

Потом я увидел впереди вышагивающую по обочине огромными шагами странную фигуру: здоровенную бабищу в длинном черном платье. Когда подъехал ближе, разобрал, что это была вовсе не бабища, а священник в рясе, из-под которой смешно мелькали подошвы белой спортивной обуви. В руках он держал картонную коробку, и, когда я был уже близко, он остановился, бухнул коробку в придорожную пыль и поднял руку. Я подумал, что не остановить машину, если голосует священник, будет неправильно. И потом любопытно: как он оказался на дороге.

Батюшка был совсем не старый еще человек, с аккуратной темной бородкой и звучным голосом:

– Мне тут близко, пара километров до Романовки. Это прямо по шоссе. Довезешь?

– Садитесь, – говорю.

Он загрузился на переднее сиденье, коробку пристроил на коленях и сразу заполнил собой весь автомобиль: своим крупным телом, длинным подолом рясы, голосом, запахом яблок и того, чем обычно пахнет в церкви, наверное, ладаном.

– Что это вы пешком идете? Да еще с грузом? – спросил я и кивнул на коробку у него на коленях. Мне было на самом деле любопытно: я вот так запросто никогда, наверное, и не разговаривал с батюшками. Он ответил охотно:

– Да вот ездил в Осьмушкино навестить одну нашу прихожанку, Марию Осиповну. Туда-то меня с утра еще один односельчанин отвез на своей машине, ему и самому надо было, у него там тесть. И вот мне уже обратно пора, смотрю – а они там уже предались возлияниям. А мне на литургию надо успеть домой. Никого не нашел, кому бы по дороге, да вот и пошел пешком. Понадеялся, что Господь не оставит, и вот видишь, сразу и нашелся мне помощник.

Он поглядел на меня с удовольствием. Говорил он как-то хорошо, по-доброму и все время кивал, как будто одобрял все происходящее вокруг.

– Вы прямо как участковый доктор: навещаете больных, – похвалил я, чтобы сказать ему что-нибудь приятное. Но батюшка почему-то, наоборот, немного скис, посмотрел на меня косо, вздохнул и сказал:

– С Марией Осиповной – тут моя вина. Я ее недавно кадилом зашиб немного. Взмахнул так хорошо, а она то ли вперед подалась, то ли поклониться хотела, ну и… Вот теперь поехал проведать, как она там. Но вроде все, слава Богу, ничего. И обиды не держит на меня. Вот даже дала с собой огурцов и яблок. Хотите, я и вам дам.

– Нет, мне не надо. Вы лучше скажите, что мне делать, я вот думаю, что тоже мог обидеть одну женщину, – почему-то мне казалось, что если передо мной священник, то у него наготове уже будет какой-нибудь совет или, еще лучше, правильное решение. Сидя рядом с ним, я вдруг понял, что это именно то, чего мне так сейчас не хватает: гарантированно правильного решения проблемы. Чтобы наверняка. Чтобы потом совестью не мучиться и не удивляться, каким же я был дураком и как это меня угораздило.

– Я ее не то чтобы обидел, но во всяком случае причинил неудобства, – рассказал я батюшке. – Она рассердилась на меня, уехала с дачи, а в городе так и не появилась. Я хочу извиниться и все такое, а найти ее не могу. Она, может быть, к дочери поехала, а как эту дочь найти, я не знаю. Даже фамилию дочери не знаю, потому что она замуж вышла и наверняка сменила фамилию. Зачем вообще женщины меняют фамилии? Как будто следы заметают из-за всего того, что натворили до свадьбы.

– Жены повинуются своим мужьям, потому что муж есть глава жены, – объяснил священник и спросил зачем-то: – А ты женат ли?

– Нет, – ответил я и почувствовал раздражение, что разговор вильнул в какую-то другую сторону. Батюшка должен был все-таки понять, что у меня реально есть проблема, посерьезнее женитьбы. Времени-то у нас с ним на разговор было, судя по всему, не так уж и много. Далеко ли тут до этой его Романовки, может, километров пять всего, раз он пешком туда отправился. Я даже немного сбросил скорость, чтобы успеть услышать какой-нибудь его совет. Но батюшка был очень озабочен моим семейным положением:

– Отчего же не женат? Ведь наверняка есть у тебя любимая девушка?

– Девушка меня бросила, потому что я нищеброд, – ответил я довольно резко. Если бы я не знал, что это священник, я бы, наверное, просто соврал ему, что, мол, да, все у меня отлично, а свадьба, вот верите, буквально в следующем месяце. И все по высшему разряду, на Лазурном берегу Франции. Но священника почему-то мне было стыдно обманывать, и я уточнил на всякий случай:

– Знаете, что такое нищеброд? Это когда денег мало.

Батюшку моя история нисколько не смутила, он пожал плечами, надул щеки и опять покивал головой. Потом сказал:

– Отцы-пустынники говорили, что быть богатым и иметь много денег – это не одно и то же. Тот, кто стремится заработать больше и не доволен своей жизнью, беднее того, кто радуется тому, что имеет.

– Ну, предположим, – согласился я. Какой смысл спорить сейчас с его древними авторитетами, тем более что по большому счету я и сам считал так, как эти его отцы-пустырники или как их там. Я даже подумал, что на этом можно было бы построить новую рекламную кампанию моего магазина, только вот батюшке об этом говорить, наверное, не стоило. – Слушайте, я вообще-то про свою учительницу хотел спросить. Вот что мне теперь делать? Вдруг с ней из-за меня что-нибудь случилось? Слушайте, вот знаете, я еще боюсь, что если с ней, и правда, что-то случилось, то могут подумать на меня.

– Ну, может, как-нибудь с Божьей помощью и образуется, – сказал батюшка и кивнул на маячащий впереди указатель и съезд с трассы: – А вот и Романовка.

Я молчал. Если честно, мне было обидно, что он так ничего толкового мне и не сказал. Высадил его возле небольшой каменной церквушки с колоколенкой и одним выкрашенным в небесный синий цвет куполом. За оградой уютно пестрели садовые цветы, у ворот сидел большой кот и намывал морду лапой.

– Может, зайдешь? Я попрошу, чтобы тебя сестры в трапезной накормили, – предложил священник.

– Да нет, спасибо, я тороплюсь, – ответил я.

– Ну, если что, ты заезжай. Спросишь отца Николая, это я и есть. Желаю тебе мира душевного. Храни тебя Бог! – сказал батюшка. И, вылезая из машины, все-таки оставил на сиденье несколько больших розовых яблок. Я вернулся на трассу и по дороге до города думал, почему он сказал мне «если что, ты заезжай». Может, он решил, что я, действительно, сделал что-нибудь со своей учительницей и скоро захочу покаяться и отправиться в тюрьму, так что мне понадобится священник?

Когда приехал домой, на душе было противно, и я сразу завалился спать.

Мне приснился дом в Дубках, деревянный дачный домик с пожухлыми зелеными стенами и ярко покрашенными рамами, а потом из него вышла Мидия Пална. Во сне я увидел ее такой, какой она никогда на самом деле не была. Ей все еще было лет пятьдесят, но она почему-то ярко накрасила глаза, так что веки блестели, а ресницы стали черными и густо загибались кверху. Губы она тоже намазала влажно-красной помадой и поминутно смеялась, неприятно открывая зубы. Прическа почему-то осталась прежняя, а одежда, наоборот, изменилась. На ней было что-то такое, чего никогда не надевают женщины, которые работают в школах или поликлиниках. Что-то блестящее, игривое, что хочется рассматривать. И на юбке сбоку был высокий разрез – совсем как у Витюшиной невесты. Но это была Мидия, моя класснуха, и от мысли, что я могу посмотреть ей в этот разрез, мне стало страшно. И я стал думать, что, наверное, она собралась на встречу с генеральнейшим банкиром или с главнейшим риелтором. Наверное, решила, что сможет найти себе богатого мужа. А что, все женщины хотят выйти замуж за богатого. Если бы я не был нищебродом, Ксюха, наверное, не сказала бы, что теперь в ее жизни меня больше нет. Дурацкий сон все продолжался, и мне хотелось, чтобы Мидия что-то сказала ему – этому самому генеральному банкиру, к которому она сейчас собралась – что-то важное, о чем я давно думаю, но сам ему сказать не могу. Меня он не послушает. Тут нужен человек со стороны. Я-то ведь давно уже играю по его правилам, я вроде как в его команде. Если я приду к нему, он скажет только:

– А! Дроздов! Или как там тебя? Скворцов! Не обижайся, ничего личного. Под сколько там процентов мы тебе дали кредит? А ипотеку сколько лет тебе еще выплачивать за твой скворечник со всеми удобствами? Ну понятно. Ну так ты иди и выплачивай. У тебя что, много времени свободного? Закрой дверь с той стороны.

И что я ему объясню? А вот Мидия смогла бы. Но не теперь, конечно, когда она вырядилась как стареющая звезда эстрады. Она могла бы что-то объяснить генеральному банкиру, да и всем остальным тоже, только если бы пришла в их кабинеты в своей трикотажной кофте с пуговицами, в этих ее простых удобных туфлях, с сумкой, полной непроверенных тетрадей. Непререкаемой женщиной с большим учительским стажем, справкой из флюорографии и успешно проведенным на той неделе субботником. Она бы строго осмотрела банкиров, рассевшихся за длинным столом, и сказала бы:

– Если вы все здесь знаете, как надо жить, то давайте кто-нибудь сейчас просто выйдет к доске и расскажет нам. Ну что же вы, господа банкиры? Просто лес рук! Раз никто не хочет отвечать, сейчас я начну вызывать по списку в журнале.

Она смотрела бы на них своим шершавым упрямым взглядом, и они прятали бы глаза, ковыряли бы пальцем столешницу дорогущего стола. А тут еще я. Я уже просыпался, а Мидия кричала мне:

– Вернись на место! Звонок звенит для учителя.

Ну уж нет! Звонок будильника звенит для меня. Не для учителя.

Каждый, кого мы встречаем – немного учитель. Пью кофе и думаю об этой восточной мудрости. Мне бы немного мудрости, хоть восточной, хоть какой-нибудь. Если я когда-нибудь еще увижу Мидию, я обязательно спрошу ее, как она живет, по каким правилам. Почему не сажает свои любимые георгины, например. Откуда берет силы, чтобы каждый раз возвращаться, как на машине времени, в очередной пятый класс и снова по кругу объяснять и переживать одно и то же. Счастлива ли она или несчастна? И еще я думаю, что Ксюха была права, старухи могут быть реально страшными в этой их мудрости, которую они уже знают, но отказываются ею пользоваться.

Лидия Павловна

Вошел широкоплечий, и я вдруг подумала, что он может сказать мне о том, что я должна умереть. Сейчас, скоро. Что я уже не вернусь домой, что все кончится. Через слабость, через всю покорность этой свалившейся на меня ситуации я вдруг остро ощутила сожаление, и оно затопило, заполнило меня всю. Мне столько надо еще сделать! И главное: я так люблю все это: этот август, это небо за окном, синее или пусть даже в дождевых облаках. Дочку. Внука. Даже свои руки, лежащие поверх одеяла. Неужели в моей жизни так и не будет ничего нового, яркого? Почему каждое лето этот дом, этот забор, компот из яблок, флоксы эти с их одинаковым из года в год запахом под окном? Так сильно стало жалко всего так и не увиденного и не сделанного. Почему, зачем каждое лето на этой даче? Ведь я когда-то так не любила ее, казалось, что нельзя тратить время, сидя на одном месте, надо ездить, узнавать этот мир. Так раздражали эти знакомые дорожки, приевшийся путь до магазина и обратно, одни и те же надоевшие, неизбежные соседства, бесконечные нескончаемые огородные хлопоты. Как эта нелюбимая, навязанная дачная жизнь прилепилась ко мне, обернулась традицией, без которой немыслимо уже планировать отпуск, лето? Это ведь все только моя лень, душевная лень и безволие.

И я стала спрашивать широкоплечего, спотыкаясь через все эти его буквы «в». Он слушает, кивает и говорит:

– Все будет хорошо, Лидия Павловна, только обещайте, что будете меня слушаться.

Да, я буду. Только сделайте так, чтобы я поскорее вышла отсюда. Я очень хочу снова видеть дочку и внука, я хочу еще раз поехать на море. Я ведь так любила бывать у моря. Забавно, что дети назвали меня мидией, ракушкой, морской жительницей. Какое это было бы счастье снова оказаться на берегу. Утром рано, на рассвете, идти по безлюдному пляжу, по песку, чтобы с тихим шорохом набегали на босые ступни прохладные спокойные волны. Воздух еще свежий до прозрачной звонкости. Море шуршит, размеренно дышит, отмеряет бегом волн время, спокойно наблюдает со своих просторов за жизнью на берегах. Потом с другой стороны, со стороны городка, к кромке прибоя набегает другая, человеческая волна, воздух наполняется криками и запахами шашлыка, пива, кукурузы. Вечером эта волна схлынет, оставив на песке прочитанные газеты, повернутые к небу разгаданными кроссвордами, пустые пластиковые стаканы, которые дети уже успели превратить в ведерки для песка, пакеты, наполненные очистками и объедками. И снова здесь станет спокойно и безлюдно. Уставший песок медленно остывает, сглаживаются следы человеческого присутствия. Если провести рукой по воде, под пальцами начинают искриться огоньки. Мне это мерцание всегда казалось намеком на какую-то божественную тайну, обещание вечной жизни. Если я умру… Да нет, почему «если», это ведь неизбежно случится когда-то со мной. Когда я умру, то пусть хоть часть меня останется, пусть я стану мидией, ракушкой или хотя бы вот такими огоньками, которые загораются, только если их коснуться рукой.

Антон

Телефон верещал так, что я услышал его даже через лупящие по лицу струи душа. Это звонил Волков, и меня прошиб озноб: сейчас скажет, что это я убил учительницу и они уже откопали ее труп в огороде. А священник, отец Николай, подтвердил, что я во всем сознался. Я хотел не отвечать на звонок, но капитан Волков даже звонить умел по-полицейски требовательно.

– Вы сможете сейчас подъехать к нам в отделение? – спросил он.

– А что? Зачем?

– По поводу витрины. Мы задержали троих, похоже, это ваши вещи у них. Надо опознать, оформить все. Ну, если захотите. Короче, будем разговаривать.

– О чем? Зачем разговаривать, если вы их нашли?

– Ну как? – удивился Волков. – Будете вы на них в суд подавать или нет? Короче говоря, подъезжайте.

– А учительницу вы не нашли?

– Какую учительницу?

– Ну, помните, я вам говорил. Она пропала.

– Так вы ведь не писали заявление. Или я что-то путаю?

– Нет, не путаете, я ничего не писал.

– Скворцов, у вас там все в порядке?

– Да, а что?

– Что-то голосом странным разговариваете.

– Да нет, это у меня просто телефон такой глючный, – сказал я. – Сейчас подъеду.

Когда я приехал в отделение и прошел в кабинет, там, кроме Волкова, обнаружился еще какой-то старлей, который сидел за столом и печатал что-то на компьютере, не поднимая головы. Мне предложили стул, я сел и стал смотреть на капитана, пытаясь угадать, подозревает ли он меня в убийстве учительницы, которого на самом деле, я надеюсь, не было. Не стоило ему вообще напоминать о ней. Но Волков на меня даже не смотрел, он вызвал дежурного и велел привести задержанных.

Пока мы ждали, когда их приведут, я попробовал подготовиться к этой встрече. Вообще, кажется, это было как-то неправильно, меня совсем не должны были с ними знакомить. Что если это будут настоящие бандиты? Трое мужчин с прожженными каторжной жизнью лицами, хмурых, сжимающих в жилистых, забитых татуировками руках грязные картузы. Казалось бы, зачем им грабить такой магазин? Но я мог себе спокойно представить, как они воспользовались украденным: в цветные одноразовые стаканчики они наливали чистый спирт, а карнавальные костюмы набили соломой и стреляли по ним из наганов как по мишеням. Это я, кажется, махнул от волнения куда-то в двадцатые годы. Нет, скорее всего, это будут спортивные ребята в тренировочных штанах, с обритыми головами, толстыми цепями на шеях, обязательно с парой темных прорех во рту на месте выбитых зубов. Карнавальные костюмы они отдали в детдом, в котором когда-то сами росли, а в одноразовых стаканчиках мешали водку с пивом и распивали этот ерш, сидя на краю песочницы на детской площадке. Ладно, лишь бы это не были кавказцы в широкоплечих кожаных куртках, которые потом обязательно начнут мстить. Все эти мысли пронеслись в моей голове очень быстро и не совсем взаправду. Просто надо было себя чем-то занять, пока задержанных вели к нам. Но если честно, я был немного рад, что, кроме Волкова, в кабинете был теперь еще этот безмолвный старлей.

Наконец открылась дверь и дежурный доложил, что привел задержанных. Волков почему-то усмехнулся и сказал:

– Давай!

Моих преступников было, действительно, трое. Они оказались совсем юными: два парня и девушка. Девчонка вошла первой. Почему-то это меня удивило. Обычная вежливость – ladies first – показалась здесь, в полицейском участке, неуместной и жестокой. Ей же страшно, а они ее вперед вытолкнули. Глупо в такой ситуации обращать внимание на подобные мелочи, но я, когда волнуюсь, почему-то часто спотыкаюсь обо что-нибудь незначительное. А я почему-то волновался. Наверное, потому что впервые был на таком мероприятии в полицейском участке.

Было видно, что девчонка недавно плакала: под глазами темные пятна поплывшей косметики. В руках сжимает синий парик Мальвины, поверх узких джинсиков напялена карнавальная юбочка. У одного из парней на голове уши Микки-Мауса, а на плечах его красная в белый горох куртка. Другой парень одет Арлекином.

– Присаживайтесь, – сказал им Волков и стал прохаживаться по кабинету. Повернулся спиной к задержанным и вдруг сделал для меня, так, чтобы они не видели, юмористически-жалостливое лицо, мол, дети, что с ними делать. В тот момент я вдруг подумал, что Волков – неплохой, в принципе, мужик. А он тем временем развернулся к молодым преступникам и заговорил:

– Ну что, господа. И дама. Сейчас будем решать, что с вами делать дальше. Вы совершили уголовно наказуемое преступление. Я проверил ваши документы – всем вам уже по восемнадцать, совершеннолетние. Значит, и отвечать будете по всей строгости закона.

Девчонка всхлипнула. А капитан обратился ко мне:

– Вы узнаете эти вещи? Это то, что было похищено из вашего магазина?

Волков махнул рукой, и я увидел, что на столе в другом конце кабинета лежали еще другие части карнавальных костюмов и смятая одноразовая посуда с яркими праздничными картинками.

– Да, вроде, это все мой товар, – кивнул я. Волков снова потихоньку сделал для меня устало-смеющееся лицо: вот дают! А детям сказал:

– Ну вот, ограбление магазина. Совершено группой лиц. Будем выяснять, присутствовал ли предварительный сговор. Владелец магазина поможет нам сейчас установить сумму похищенного.

– Да ладно, – сказал Микки-Маус. – Сколько там это барахло стоит! Давайте мы вам заплатим, и вы нас отпустите.

– Не барахло, а качественные костюмы, – возразил я, потому что костюмы были, действительно, хорошие. – Давай еще стоимость витринного стекла посчитаем. И простой в работе магазина. И моральный ущерб мне и двум моим продавщицам. Тебе столько и за год будет не заработать.

– Мы студенты, – сказал зачем-то Арлекин.

– Если я вас сейчас отпущу, – предположил Волков, чуть кивнув мне, – то кто вас тогда научит уважать чужую собственность? Сегодня карнавальный костюм и одноразовая посуда. А завтра что? Обнесете частную квартиру? Или супермаркет разгромите?

Оба парня почему-то уставились на девушку, а она очень низко опустила голову. Волков посмотрел на них, потом на меня и спросил:

– Вы часом не знакомы? Может, личные счеты сводили?

Задержанные помотали головами, я честно сказал:

– Первый раз всех их вижу.

– Почему именно эту витрину вы разбили? Почему именно этот магазин? – спросил Волков, прохаживаясь от двери к окну. Троица молчала, потом Микки-Маус сказал:

– Просто.

– Что просто? – вдруг крикнул капитан, останавливаясь напротив и глядя сверху вниз на его черные круглые уши. Девушка дрогнула плечами, а я вспомнил о пластиковой бутылке. – Просто вот так шли и решили: а давайте разобьем витрину, да? И ничего в этот момент в голове не просвистело. Нормальное такое решение. Костюмчики понравились. А знаете, как мы их задержали? – спросил он уже меня, резко развернувшись и глядя теперь мне в лицо так строго, что мне тоже стало не по себе. – Они надели эти костюмы и устроили пикник в сквере, прямо здесь, в одном из дворов, недалеко. С пивком и чипсами. То есть до них, видимо, даже не дошло, что они совершили преступление. Вот такая у нас теперь молодежь пошла, в голове совсем пусто. Мимо шел участковый, подошел посмотреть, в честь чего такая веселуха. Увидел костюмы, ну и вспомнил про ограбление магазина. Забавное ограбление, такие вещи редко крадут. Мы, кстати, сразу подумали, что это малолетки. Но на малолетку вы не пойдете, – это он снова повернулся к карнавальной троице. – Вы будете сидеть в нормальной, взрослой тюрьме, потому как всем вам уже по восемнадцать.

Девчонка вытирала заплаканное лицо париком, парни поглядывали на меня и на Волкова: Микки-Маус злобно, а Арлекин испуганно.

– Ну что, у вас есть к ним вопросы? – спросил меня Волков.

– Как вы сделали, чтобы сигнализация не сработала? – спросил я.

Троица растерянно переглядывалась, пожимая плечами: они не знали. Волков вызвал дежурного и велел увести задержанных.

Потом, наконец, перестал ходить туда-сюда по кабинету, опустился на стул и спросил меня прямо:

– Ну что, будете писать на них заявление?

И я, конечно, ответил:

– Нет.

Капитан улыбнулся строгой полицейской улыбкой, в которой сквозила справедливость, и я еще раз подумал, что мужик он неплохой. Может, даже никогда никого и не бил пластиковой бутылкой, а держит ее на подоконнике и правда только для того, чтобы поливать эти свои одинаковые растения. Старлей выдал мне лист бумаги, и я под его диктовку написал, что не имею претензий или что-то в этом роде. Когда я дописал, он сказал:

– Кстати, сигнализация у вас в магазине не сработала, потому что вы уже три месяца за нее не платите. Она просто отключена.

– Блин, – сказал я. – Совсем забыл.

– А сейчас идите, посидите в коридоре, – распорядился Волков, который уже опять включил свое безразличие. – Там приехал отец одного из этих арлекинов и брат Мальвины. Я потом вам дам возможность с ними поговорить. Мой совет: потребуйте у них в частном порядке возместить ваши убытки. И пусть напишут расписку. Но сначала я с ними побеседую.

Я вышел в коридор. Там прямо напротив кабинета сидели двое мужчин. Один – постарше, незнакомый. А второй – Серега. Я так удивился, что встал в дверях столбом.

– Знакомы? – спросил Волков, окинув нас профессионально проницательным взглядом.

– Антоха, я не знаю, как она до такого додумалась! – быстро заговорил Серега, подскочив ко мне. – Ты не думай, я тебе все оплачу, только ты забери заявление. Это ведь сестра моя. Слушай, я не знаю, как это могло случиться! Наверняка эти парни ее втянули. Надо разобраться еще, может, ее вообще там не было!

Он говорил и говорил, пока Волков не увел его в кабинет. А я сел на стул в коридоре и стал ждать. Внутри у меня было пусто. Я знал, что сейчас могу думать только о плохом, и поэтому старался ни о чем не думать. Через какое-то время из кабинета Волкова вышел Серега. Потом дежурный полицейский привел Мальвину. Она все так же держала в руках голубой парик, а когда подошла, не глядя отдала его мне.

– Слушай, Антоха, – сказал Сергей. – Ну мы же свои люди. Ты молоток вообще, что заявление не стал писать. Надька, ты скажи спасибо ему вообще, что он вас, тупых идиотов, простил.

Надька посмотрела на меня и пожала плечами.

– Антоха, ну поехали к нам сейчас, – продолжал говорить Сергей. – Поехали, посидим, как нормальные люди. Перетрем это, решим, сколько я тебе должен. Ты не думай, я заплачу.

– Ну поехали, – сказал я. Правда, мне больше хотелось услышать, что скажет Надя, чем получить Серегины деньги. Почему-то мне казалось, что она должна сказать мне что-то важное. Ну хотя бы объяснить, зачем они это сделали.

И мы поехали к Сереге.

В гостях

У Сергея с Лерой была трешка в новом доме. Кажется, они тоже платили ипотеку. Лера вышла навстречу, встревоженная, высокая, в чем-то черном и строгом, словно, отправляя мужа в отделение полиции, собиралась овдоветь. Сердито зыркнула на Надю, натянуто улыбнулась мне, вопросительно зашептала что-то Сереге.

– Да успокойся, нормально все, нормально, – сказал он. – Я все уладил.

– Сколько? – спросила она. Серега замотал головой, а она еще раз спросила: – Я просто хочу знать, во сколько это тебе обошлось.

– Пока ни во сколько, – ответил я за Серегу, который уже прошел на кухню. Ответил и подумал: а откуда я знаю. Ему ведь наверняка пришлось Волкову что-то заплатить. Я тоже прошел на кухню и сел к столу напротив Сереги, а Лера встала в дверях и сложила руки на груди, как будто караулила, чтобы мы не разбежались. От чая все отказались.

Надя забилась в угол у окна, за которым был виден город с натыканными тут и там высотками. Я смотрел на нее и пытался разглядеть в этой взрослой девушке ту мелкую плаксивую куклу, наряженную всегда во что-то розовое, которую я иногда видел, если заходил к Сереге в гости, когда мы еще учились с ним в одном классе. Но когда я приходил в те годы к нему в гости, Надю мы всегда выгоняли из комнаты, чтобы не мешала, так что я едва помнил, что у него вообще есть сестра.

– Ну? – спросил ее Серега. Надя опустила голову так низко, что лица не было видно. Наверное, она снова плакала.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь? – начал выговаривать ей Серега. – Что у тебя в голове-то? Совсем пусто? Ты о чем вообще думала? Хорошо хоть догадалась матери не звонить. Ты представляешь, что будет, если она узнает? А о нас с Лерой ты подумала, когда это делала? Идиотка! Тупая идиотка!

Надя подняла голову, и я увидел, что она не плачет. Она посмотрела на Серегу очень серьезными, злыми глазами, вдруг ткнула в меня пальцем и закричала:

– И вот он тоже тупой идиот, да? У тебя все тупые идиоты! Разве ты не так кричал, когда пришел после этого своего долбаного корпоратива? Ты кричал, что твой одноклассник Скворцов – тупой идиот. Что он стал лапать невесту вашего гендиректора прямо у него в кабинете. И еще какие-то документы как раз пропали! И теперь головы полетят. И начальника охраны уволят. И того, кто этого Скворцова пустил в кабинет, тоже уволят. А это как раз ты ему ключи и дал, и это на камере наблюдения будет видно. Ты бегал тут по всем комнатам и кричал, что вот так сделаешь людям добро, а они тебя в ответ с дерьмом смешают. Ты его нищебродом и клоуном называл и кричал, что уроешь его. Забыл уже? Забыл?

– Замолчи, – сказал Серега, вскочил со стула, и мне показалось, что он сейчас ударит сестру. Но он только подошел к холодильнику и достал бутылку водки.

– Ну ясно, – сказала от двери Лера, развернулась и ушла. Прошелестела по коридору, потом хлопнула дверью комнаты.

– И ты решила типа мне отомстить за брата? – спросил я Надю. Она тяжело дышала и смотрела на меня растерянно.

– Не то чтобы. Они тут с Леркой ругались, а мне как раз ребята позвонили, ну и мы пошли гулять. Просто болтались, пива попили немного. А потом шли мимо этого вашего «Подари праздник». Серега говорил, что такой бизнес может быть только у тупого идиота, вот я и запомнила. И стала ребятам рассказывать, что из-за этого клоуна, в смысле из-за вас, мой брат теперь работу потеряет. Артем, ну тот, который Микки-Маус, сказал, что это так оставлять нельзя. И кинул в стекло бутылку из-под пива. А Костик очень смеялся и предложил забрать костюмы. А я взяла набор праздничной посуды. Я вам заплачу за него, вы не думайте. А еще мы голубей выпустили, потому что жалко было, что они в клетке сидят.

Серега налил нам с ним водку. Много, чуть не по целому стакану.

– Ладно, – сказал он. – Антоха, давай выпьем. Сгоряча чего не наговоришь. А эта дурочка уши развесила. Ты сам посуди, что бы я делал, если бы Парщиков меня с работы выкинул? У меня квартира в ипотеку, машина в кредит, Лерка ребенка хочет. Надька вон тоже все время клянчит то деньги, то подарки. Ну психанул я тогда. Ты же не в обиде на меня? С кем не бывает!

Мы выпили не чокаясь, как будто хоронили кого-то. Серега снова потянулся к бутылке и налил, а я сказал:

– Надя, ты иди умойся. У тебя лицо все грязное. Да и вообще, ты после полицейского отделения. Мало ли кто у них сидел раньше там, где они вас держали.

Надя брезгливо повела плечами, посмотрела на меня еще какое-то время, как будто хотела что-то сказать. Может, извиниться хотела. Но потом молча встала и вышла.

– Слушай, ты молодец, что заявление не стал писать, – заговорил снова Серега. – Ты не думай, Надька у меня попляшет еще, засранка, я ей устрою! А еще я не хочу, чтобы ты думал, что я зря тогда распсиховался. Ты не знаешь просто, на что наш генеральный способен. Вызовет кого-нибудь в кабинет и так орет, что человек потом выползает в слезах и в соплях. Многие сами увольняются даже. А если он увольняет, то по полной программе, то есть потом в банковской сфере уже нигде не пристроишься, и все, пиши письма, суши сухари, иди сидеть на кассе в супермаркете.

– И ты, значит, терпишь? – уточнил я.

– Конечно, – удивился он вопросу.

– Вот пока вы все терпите, он на вас и орет. А вы глотаете. Дружно, всем коллективом. И улыбаетесь.

– А ты такой смелый, да? – покачал головой Серега. – Смелый и независимый. Со своим бизнесом. Продаешь красивые бумажные стаканчики по три копейки. И где ты будешь через год? Опять игуану себе купишь или енота? И будешь ходить с ними по дворам, как папа Карло?

– Ну, я хотя бы не деревянный, и меня за ниточки никто не дергает, – ответил я как можно спокойнее, потому что был сейчас все-таки в гостях и разговаривал с человеком, которого когда-то, пусть и очень давно, считал своим другом. Сейчас мне очень хотелось его ударить по лицу. Но то ли потому, что я был у него дома, то ли из-за той школьной дружбы, я понимал, что в полную силу бить его мне будет жалко. А бить вполсилы я не хотел.

– Это тебе только так кажется, что тебя никто за ниточки не дергает, – затряс головой Серега и потянулся к водке. – А поднимет банк проценты по твоему кредиту, и задергаешься ты на этой веревочке, как последний клоун. Ты думаешь, ты смелый и независимый? А мне сегодня как раз на записи с камеры наблюдения показали, как Игорек, телохранитель нашего генерального, уложил тебя поперек дороги, а потом к Парщикову в машину упаковал. Я тебе хотел сразу звонить, да завертелся что-то, а тут еще с Надюхой эта история. Не до тебя уже было. Ты чего к нему полез-то тогда?

– Поговорить.

– И что, поговорил?

Я молчал. А Серега еще хлебнул, плеснул нам по новой и сказал:

– Давай лучше выпьем, Антоха. Что тебе до нашего генерального? Мы для него говно, а не люди, понимаешь?

Я встал, выпил залпом всю водку, что опять налил мне Сергей, отдышался и сказал:

– Нет, я этого не понимаю. И не буду понимать. Потому что я не говно.

И пошел к дверям. В коридоре топталась Надя в длинном пушистом халате, наверное, подслушивала, о чем мы говорили. Пока я влезал в кроссовки, она сказала:

– Антон, слушайте, вы простите нас с ребятами, ладно? Мы вам заплатим за то, что тогда взяли. Вы вообще-то нормальный. Совсем не тупой идиот, как Сережка говорит.

Я хотел что-то ей ответить, но в голове было совсем пусто, как будто я и правда превратился в этого их тупого идиота. И я просто кивнул ей и вышел за дверь.

Лидия Павловна

Я никогда не умела закрутить жизнь вокруг себя, уложить события ровными правильными кругами, окружить себя нужными людьми, полезными вещами, яркими моментами. Стоило отложить немного денег на ремонт кухни, как ломалось что-то в мужниной машине, а он был без нее как без рук. Стоило запланировать на весенних каникулах поездку, о которой давно мечталось, как заболевала дочка, и все срывалось, а к следующим каникулам почему-то о поездке уже никто и не вспоминал. Мне никогда не хватало смелости изменить прическу. В примерочной я пугалась своего отражения в одежде, которая делала меня другой, не такой, как обычно. А сейчас я лежала на этой чужой неудобной кровати и думала: неужели я так боялась этих по большому счету беззлобных, но просто бесцеремонных сплетен в учительской, детских хихиканий и перешептываний. Ведь иногда я мечтала пройти по улице так, чтобы почувствовать на себе мужские взгляды. Хотела поехать куда-нибудь и отдохнуть по-настоящему, без прополки грядок и полива цветов. Почему я всегда себе отказывала? Не хотела показаться смешной. Почему-то вспомнила про Антона. Вот уж кто никогда не боялся дурачиться. Интересно, как он там? Наверняка вся эта его история про ревнивого банкира наполовину выдумана им самим. Надеюсь, дом он закрыл, когда уезжал. Или так и сидит там у меня на участке?

Антон

Я приехал к зданию банка на такси. Вошел со служебного входа: сказал, что иду к Сергею Минченко в отдел кадров. Странно, но пропустили. По дороге цапнул какой-то их рекламный проспект – на столе в коридоре лежала целая пачка. Поднялся на второй этаж, представляя себе, что если бы я был киллером, то вложил бы сейчас в эту рекламную брошюру пистолет. Он бы лег тяжело в ладонь, и холод металла чувствовался бы даже через глянцевую обложку. Перед кабинетом Виктора сидела секретарша, которой во время корпоратива здесь не было. Поэтому я был не очень готов к встрече с ней. Зачем ему еще секретарша, если у него есть красивая невеста, подумал я. Секретарша была тоже ничего: со светлыми длинными волосами, в белой блузке, какие носили все в этом банке. Она смотрела на меня молча, но довольно приветливо. Я тоже улыбнулся ей и сказал:

– Я к Виктору Николаичу. По поводу нашего филиала в Дубках.

Девушка подняла брови и спросила:

– Как вас представить?

– Скворцов, – ответил я честно, стараясь не дышать водочным запахом в ее сторону и говорить четко и спокойно. А вообще меня, конечно, слегка вело и покачивало, а от всего, что происходило, становилось одновременно весело и противно. Но со стороны это, видимо, было не очень заметно, потому что секретарша нажала какую-то кнопочку на телефоне перед собой и рассказала в трубку о том, что я пришел. Потом посмотрела на меня и спросила:

– Вы сказали в Дубках? Виктор Николаевич говорит, у нас там нет филиала.

– Именно об этом я и хотел побеседовать с Виктором Николаевичем, – кивнул я. Девушка недоверчиво посмотрела на рекламную брошюрку в моих руках, как будто догадалась, что если бы я был киллером, то в ней был бы спрятан пистолет. И поскольку пистолета не было, она наконец сказала:

– Ну проходите.

Ну я и прошел. Витюша сидел за столом, но, когда увидел меня, сразу встал и взялся за телефонную трубку.

– Куда ты звонишь? Положи трубку! – крикнул я, но не очень громко, чтобы девушка за дверью не услышала. – Ты хоть раз поговори сам с человеком без своих амбалов и без папаши.

– Ну конечно! Снова ты! – прошипел Витюша, трубку из руки не выпустил, но и набирать номер пока не стал. – Антон Скворцов. Незабываемые впечатления. О чем нам еще разговаривать? Что мы еще не выяснили? Или у вас новое деловое предложение ко мне, продавец воздушных шариков?

– Ну мне хотя бы живется весело, – сказал я, бросил на какую-то тумбу их рекламный проспект, сложил из пальцев пистолет и понарошку застрелили из него Парщикова младшего. – Я вот могу спокойно без двух амбалов по улице ходить, а ты не можешь.

– Что тебе надо? – снова спросил Витюша, передернув плечами под идеально сидящим темно-синим пиджаком, как будто мой воображаемый выстрел попал в него, и сел в свое кресло.

Я подошел к столу и тоже сел напротив, в кресло для посетителей.

– Слышь, Витюша, почему тебе насрать на всех? – спросил я. – Почему ты считаешь, что ты лучше меня? Просто потому что у тебя много папиных денег? Почему ты считаешь, что твоя невеста не может тебе изменить со мной? Только потому, что у тебя банк, а у меня – маленький бизнес в кредит? Ты проведи логическую цепочку, и тебе самому станет обидно, что она с тобой, получается, только из-за твоих денег. А знаешь, что по этому поводу говорили религиозные мудрецы? Они говорили, что на самом-то деле ты беднее меня! Потому что я просто живу и радуюсь. И дарю праздник другим. Ну хорошо, не бесплатно дарю, но могу организовать. А ты, вообще, почему ты можешь запихать меня в свою машину и выкинуть посреди города, где тебе это на ум взбредет?

Витюша перегнулся всем своим длинным телом через стол, посмотрел мне прямо в глаза и спросил тихо, но очень увесисто и нецензурно:

– Ты че… приперся сюда, Антон Скворцов? Ты ниче… не попутал? Ты понимашь, че я с тобой ща сделать могу?

И да, блин, мне стало страшно. Через все алкогольные градусы в животе стянулся холодный зеленый комок. И я понял, что если не избавлюсь от него сейчас, то буду ходить так всю жизнь. И я сказал:

– Не хило тебя в Англии обучили по-нашему выражаться. Хочешь знать, почему я пришел? Потому что я не говно. Говно – плавает, а я хожу. Вот я и пришел тебе сказать, что со мной так нельзя обращаться. Если бы ты тогда мне в морду дал, когда я твоей невесте под юбку полез, у меня бы к тебе вопросов не было. Если бы ты тогда спросил, где мне удобно из твоей машины выйти и вообще, хочу ли я в нее садиться, то я бы тоже сейчас здесь не сидел. Так что я пришел тебе сказать, что ты, Витя, – говно. И пожелать тебе большого плавания.

Пока я говорил, Виктор нажал на телефоне какую-то кнопочку и бросил в трубку:

– Вызови охрану сюда.

Так что, как только я пожелал ему большого плавания, в кабинет очень быстро вошел здоровый мужик. Может, тот, который тогда у входа в банк меня уложил мордой в асфальт, а может, и другой.

– Выкини его отсюда, – велел Витюша, кивнув в мою сторону. – И если еще раз его здесь увижу, начальника охраны уволю на хрен.

Я приготовился сопротивляться, но Витюшин амбал, видимо, хорошо натренировался уже выковыривать из этого кресла посетителей, так что я очень быстро оказался у выхода из кабинета, а потом в коридоре. Там стояла немного испуганная секретарша, прижимая к груди какую-то яркую папочку. В их корпоративной цветовой гамме. Амбал потащил меня полусогнутого, с выкрученной рукой по лестнице вниз. По дороге мы встретили еще двух или трех человек, и я крикнул им:

– Говно ваш банк! И генеральный ваш – полное говно!

Амбал за это треснул меня по спине. Охранник открыл дверь, и они вытолкали меня на улицу. Кто-то из них ударил кулаком мне под дых, так что я согнулся пополам. Они стояли и смотрели. Ждали, когда я опять смогу дышать. Потом тот, который вытащил меня из кабинета, сказал:

– Если придешь сюда еще раз, мы тебя вообще по асфальту размажем. Понял?

– Понял, – сказал я.

– Тогда пошел вон, – сказал он и сплюнул.

– Сам пошел, – ответил я. Он ударил меня в лицо. А я ударил его куда придется, но тут подскочил второй и влепил мне ногой по ребрам, так что я снова отлетел и оказался на земле. Сзади закричала какая-то женщина:

– Что вы делаете? Прекратите сейчас же! Я полицию вызову!

– Пошли, – бросил охранник, они оба развернулись и не спеша прошагали в двери банка. А эта женщина, которая кричала, подошла ко мне и сказала:

– Какой ужас! Может, вызвать полицию?

– Не надо.

– Тогда, может, скорую?

Я помотал головой и стал подниматься. Она бросилась помогать, но потом как-то сразу передумала и шагнула в сторону. Я понял: почувствовала, что от меня пахнет водкой. Сунула мне в руку платок и ушла, оглядываясь. А я потащился к автобусной остановке.

Потом

На улице стало уже совсем темно, и это было даже к лучшему. Не хотелось, чтобы мою побитую рожу сейчас кто-нибудь видел. На остановке никого не было, я сел на скамейку, а потом лег на нее спиной. Все три стеклянные стенки были оклеены рекламами, прямо у меня перед глазами какая-то турфирма демонстрировала счастливую парочку на пляже. Они стояли, обнявшись, и смотрели на раскинувшийся слева направо позади морского простора горизонт, обещавший незабываемый отдых. Девушка была загорелая и очень стройная, с волосами, завязанными в высокий хвост, и почему-то я подумал, что это та самая девчонка, что несколько дней назад уезжала на последней электричке со станции Дубки. Она приехала тогда домой с тем своим парнем, у которого на плечах был рюкзак с яблоками, уставшая, раздраженная и закатила ему скандал, что ей надоело проводить все выходные на грядках. Стояла перед зеркалом, смотрела на него в отражении и спрашивала: неужели в моей жизни так и не будет ничего нового, яркого, а только этот старый скрипучий диван, картошка на сковородке, компот из яблок, флоксы эти вонючие? Он молчал. И она ушла от него. Села, вот как я сейчас, на остановке автобуса, закрыла лицо ладошками и плакала, дергала худенькими плечиками. А мимо на своей машине проезжал вот этот мужик, который сейчас на пляже обнимает ее за талию. Остановился, конечно, стал утешать, довез до дома – и ничего такого, не приставал, настоящим рыцарем оказался, рыцарем без кредита и ипотеки. И вот они уже вместе отдыхают на каком-то заграничном ярко отфотошопленном берегу. Я лежал спиной на холодной металлической скамейке и думал, что деньги вообще позволяют отфотошопить жизнь. Все неудачное, что попало в кадр, можно стереть и на этом месте подрисовать новое, дорогое и красивое, как в рекламе. Можно заретушировать все свои недостатки, наложить на каждый день финансовый фильтр, добавить яркости и блеска.

Скамейка под спиной согрелась, я закрыл глаза и почувствовал, что водочное покачивание меня отпускает, и начинает разливаться боль от ударов Витюшиных сторожевых псов: слева по скуле и справа по ребрам. Мне нравилась эта боль, если бы ее не было, я бы, наверное, начал уже даже сомневаться в том, что смог вот так запросто заявиться в Витюшин кабинет и все ему высказать прямо в лицо. Представил себе, как он стоит сейчас перед окном в своем генеральном кабинете, смотрит вдаль на огоньки в окнах домов, и душа его полнится тоской и одиночеством. Впервые он задумался, что девушка живет с ним только ради его денег, и затосковал по простому человеческому теплу. Где-то там, за одним из этих окошек, на которые он смотрит, живет молодая пара. Вот они сидят на кухне за столом, глядят друг на друга, на плите скворчит картошка на сковородке, в глиняном кувшине на столе лохматятся пестрые флоксы, на подоконнике разложены яблоки. Они приехали с дачи, устали, но теперь улыбаются друг другу, потому что собираются жить долго и счастливо, и дело здесь, конечно, совсем не в деньгах. Витюша смотрит на них, в глазах у него удивление, и вдруг всю его грудь под дорогим модным пиджаком начинает заливать острое сожаление – он никогда не сможет быть так просто и безоглядно счастлив. Но тут я вспомнил, что моя счастливая пара только что рассорилась, и девочка ушла, хлопнув дверью, а парень почему-то не пошел за ней, а только стоял в прихожей и спрашивал:

– Ксюха? Ксюш? Ну неужели так важно, сколько у нас сейчас денег? Сейчас их, допустим, нет, а потом будут. А еще потом, может, снова не будет их или, наоборот, станет так много, что не будем даже знать, куда их девать. Разве в этом дело? Разве нам не было просто хорошо с тобой вдвоем?

Я поднялся и сел на скамейке. Это оказалось неожиданно больно. Порылся в карманах. Телефон, кредитка, немного наличных, ключи от квартиры и от машины – она осталась припаркованной возле полицейского участка. Я тогда, в том удивлении, даже не подумал про нее, просто поехал с Серегой и Надей. А теперь вспомнил, что там в багажнике лежит бутылка самогона, которую дал мне Миша, и стало очень обидно, что она – там, а я – здесь. Потому что здесь она была бы сейчас очень кстати. Водка, которую я выпил у Сереги, уже почти вся выветрилась, и что-то нехорошее стало подкрадываться ко мне со стороны темной улицы и освещенных окнами домов и даже со стороны ярких реклам, которыми были оклеены стенки остановки. Я прикинул свои шансы: ехать сейчас к отделению полиции не было смысла: за руль все равно нельзя, да и светить побитой рожей там не стоило. Больше всего хотелось сейчас поговорить с кем-нибудь. Взгляд снова упал на пляжную рекламу, и я подумал, что можно было бы, конечно, позвонить Ксюхе. И рассказать обо всем, что случилось. Чтобы она сама, без каких-то объяснений все поняла и, может, даже пожалела о возможности бескорыстного искреннего счастья, не замешанного на карьерах и финансах. И, может, даже захотела вернуться. Но на эти грабли я наступать не стал: это сейчас мне только кажется, что я уже совсем трезвый, а завтра утром опять может оказаться, что это совсем не так, и выяснится, что я снова целый час ездил ей по ушам с какой-то невозможной ахинеей.

Глядя на рекламное море, я вдруг подумал, что можно было бы позвонить Илларионову, напроситься к нему в гости или в офис, прийти с бутылкой крепкого мужского напитка и просидеть вдвоем допоздна, слушая его просоленные моряцкие истины, уже давно сформулированные и проверенные поколениями. Мозги бы от выпитого затуманились и вместе с тем прояснились бы. Илларионов всегда был так уверен в своей правоте, что я иногда завидовал ему. Главное, что до этой правоты ему даже не пришлось доходить своим умом. Он просто сплавал пару раз на корабле, узнал там все эти истины и убедился на опыте, что они работают. Встал, как поезд на рельсы, и пошел. Или поплыл? Нет, моряки ходят, не плавают. А я? Ну, я же не моряк. У меня полная, черт бы ее побрал, свобода действий. Могу плавать, а могу ходить. Могу, например, пойти в банк к Витюше, чтобы мне дали в морду, могу вылететь оттуда и полететь как фанера над Парижем. Над Парижем, где под звуки аккордеона в уличном кафе за столиком теперь сидит Ксюха с каким-нибудь Антуаном, который, в отличие от меня, смог подарить ей этот незабываемый французский уикенд. Каштаны шумят у них над головами, на маленьком круглом столике перед ними чашки с выпитым уже давно кофе, раскрошенные круассаны и бокалы с вином. Они держатся за руки и смотрят друг на друга, голубки. А потом поедут кататься на лошадях или, нет, лучше в карете, потому что в карете дороже. Тут я чуть не упал со скамейки, потому что оказалось, что уже задремал. Что это меня так развезло-то?

Илларионову я все-таки решил не звонить, потому что если он увидит мою побитую рожу, то сразу поймет, что Парщиков младший все-таки мне мстит, и скажет, чтобы я искал новое помещение для моего «Праздника». Потому что разбитая витрина ему намного дороже моей разбитой морды. В конце концов я решил совсем никому не звонить, вызвал такси, купил в супермаркете возле дома бутылку водки, но пить ее толком даже не смог. Не захотел.

Лидия Павловна

Пробуждение легкой волной вынесло, выплеснуло меня в утро. Как будто за ночь ушло, растворилось что-то гнетущее и давящее. Голова лежит на низкой подушке, и, когда я смотрю так, голубое одеяло, которым я укрыта, кажется морем. А я, как ракушка, лежу на морском берегу и радуюсь жизни. Широкоплечий так и говорит каждый раз:

– Лежите, отдыхайте.

И я лежу, выплеснутая неожиданной волной на это берег, и чувствую какую-то удивительную безмятежность.

Мне ничего не надо делать и ни о чем не надо думать и беспокоиться. Мне приносят еду. Никуда не надо идти, жизнь сама как-то справляется, идет, движется без меня там, за окнами. Я слышу ее движение: сюда доносятся чьи-то голоса, гул транспорта, шум ветра. И кажется, что надо просто плыть, доверяясь этому течению, раствориться в этих волнах, и тогда все само собой сложится хорошо.

Антон

Проснулся и в первую же секунду обрадовался, что не стал вчера напиваться. Голова была более или менее ясная. А потом я вдохнул поглубже и почувствовал, что по ребрам мне вчера заехали крепко, даже крепче, чем надо было в профилактических целях. Я же, в конце концов, ничего такого не делал, только поговорить приходил. Вот уж, действительно, тупой идиот. Боже мой, и чего же меня понесло-то на подвиги? Что я, в прошлый раз, что ли, с Парщиковым не наговорился? Нет, ну надо же было такое учудить!

Я лежал и чувствовал, что мне было реально больно, и подумал даже, что они вчера, видимо, сломали мне ребро. Интересно, если глубоко вдохнуть, это сломанное ребро может, наверное, проткнуть мне легкое. И тогда я умру. Блин. В двадцать шесть лет умирать, да еще так непочетно, от удара берцем по ребрам, как-то не входило в мои планы. Стараясь дышать только носом и не пропускать особенно воздух в глубину себя, я потихоньку сел. Блин, это было больно. И под майкой расплывался здоровый синяк. Охранники, в отличие от полицейских, синяки ставить не боятся. Я добрел до ванны, держась за стенку, как раненый солдат. Лицо слева тоже выглядело вполне определенным образом, и я постарался запомнить, что, разговаривая с людьми, надо будет поворачиваться к ним в профиль другой стороной.

Тут зазвонил телефон, и я вздрогнул так, как будто жил до этого на необитаемом острове. Блинский блин, что со мной делается! Звонила Светлана, она сразу начала что-то объяснять мне про то, что заканчиваются свечи для именинных тортов и надо срочно их добавить в заказ, потому что если это сделать сегодня, то поставщик еще успеет нам все пересчитать и прибавит к тому, что мы на прошлой неделе заказали, но еще не оплатили.

– Антон, ты хоть сделаешь сейчас то, что я говорю? – спросила она, выговорившись и почуяв неладное. Это я уже не раз замечал, что у Светланы интуиция срабатывала на всякий непорядок безошибочно. Нелегко будет ее пацаненку, когда он вырастет.

– Не знаю, – честно ответил я.

Она помолчала в трубку и спросила:

– У тебя там все в порядке?

И я опять честно ей ответил:

– Кажется, нет.

– А что случилось? – спросила она.

– У меня, кажется, ребро сломано, – пожаловался я и понял, что это было очень приятно: кому-то рассказать, что у меня случилось. Хорошо все-таки, что она позвонила.

– Антон! – сказала Светлана. – Так тебе же в больницу надо!

– Да?

– Ну конечно! Ты что! Это же не шутки все-таки! А что случилось-то?

– Да так. Наехали на меня. Можно сказать, в аварию попал.

– В аварию? Ой, бедный, – сказала Светлана с таким искренним сочувствием, что мне снова стало приятно от того, что кому-то небезразличны мои ребра. Потом она стала подробно говорить, что мне надо обратиться в больницу и, главное, не забыть взять туда с собой паспорт и полис медицинского страхования. И уговаривать, чтобы я потом ей обязательно позвонил и все рассказал, что скажут врачи.

– Все, у меня покупатель. А ты прямо сейчас вызывай скорую! – велела она мне и разъединилась.

В скорую я звонить не стал, подумал, что не настолько мне плохо, чтобы ради меня целая бригада сюда выезжала. Вызвал такси.

За окном замелькал знакомый город: большой и равнодушный. Таксист все посматривал в зеркало заднего вида, как будто никогда не видел раньше побитых людей. А может, подозревал, что я какой-нибудь бандит и могу даже в таком состоянии на него наброситься и ограбить. Ну почему люди всегда плохо думают о других?

В больнице я сначала долго не знал, к кому обратиться. Потом меня попросили посидеть и подождать. По длинному больничному коридору туда и сюда ходили люди: врачи и больные. Здесь тоже шла какая-то жизнь, полная переживаний и чужой боли. Больше всего мне хотелось бы и вовсе не касаться этой жизни, а просто уехать домой. Но тут как раз мне сказали подняться на лифте на третий этаж и там пройти в кабинет номер такой-то. Я зашел в лифт, выкрашенный такой же зеленой краской, как в нашем доме, и от этого мне стало даже немного уютно, хотя вообще-то больницы я никогда не любил.

– Подождите! – крикнул мне кто-то из коридора, я придержал одной рукой сползающиеся двери, а другой – себя за бок, потому что стоять было довольно больно. В лифт вошел доктор в зеленом, как лифт, медицинском халате и тоже стал придерживать дверь, потому что по коридору в нашу сторону семенила медсестра и даже махала рукой, чтобы мы дождались и ее. Я смотрел на зеленый халат доктора и думал, что это неправильно: халат все-таки должен быть белым. Хотя на этого врача, может, просто не нашлось обычного белого халата: фигура у него была нестандартная. Сам доктор был роста совсем небольшого, но плечи у него были раскачаны просто офигительно. Я, наверное, таких широкоплечих людей никогда не видел. Тем временем к нам в лифт забежала медсестра, двери закрылись, и мы поехали наверх. Медсестра стала перебирать прямо перед носом у врача какие-то бумаги и говорить быстро-быстро, наверное, чтобы успеть все сказать, пока не остановится лифт:

– Так что, Владимир Всеволодович, мы Скороходову выписываем? Там уже вроде все купировали, можно отправлять домой. Тем более что она все время просит, чтобы выписали поскорее.

– Ну, давайте я еще посмотрю, – сказал доктор, забрал бумаги и стал их просматривать с серьезным видом. А я подумал:

«Надо же, Скороходова. Прямо как Лидия Павловна».

И когда двери лифта открылись, я тоже вышел, хотя мне надо было подняться этажом выше, и пошел за этим широкоплечим доктором. Это, похоже, была как раз такая ситуация в лифте, когда надо было быстро принять решение. Доктор очень уверенно протопал по коридору, открыл дверь одной из палат и вошел. И я вошел следом за ним.

В палате стояло несколько кроватей, и на всех лежали или сидели какие-то женщины в халатах. А на кровати у окна, спустив ноги в резиновых шлепках на пол, сидела наша Лидия Павловна. Наша Мидия.

Лидия Павловна

Вслед за доктором в палату вошел Антон. Это было так неожиданно, и я даже испугалась, что сейчас снова поднимется давление, и врач скажет, что мне нельзя домой, и придется еще задержаться здесь. Хотя, конечно, в том, что Антон узнал, в какую больницу я попала, и решил навестить, не было ничего необычного – простой жест вежливости, особенно после того, как он провел несколько дней у меня на даче. Он подошел ближе, и я увидела, что скула у него разбита и под глазом синяк.

– Здравствуй, Антон! А что у тебя с лицом? Боже мой, что с тобой случилось?

– Лидия Пална! – и снова он почему-то сияет, как самовар на солнце. Сделал такое движение, будто даже хотел меня обнять, но сдержался, потом поморщился, потирая бок.

– Да что с тобой произошло, Антон?

Но тут уже вмешался Владимир Всеволодович:

– Молодой человек, вы что хотели? Вы к Лидии Павловне? Подождите пока за дверью.

– Слушайте, – заговорил Антон, неуклюже стараясь поворачиваться к собеседнику правой, неразбитой стороной лица. – Я да, я к Лидии Павловне. Вы не подумайте, Лидия Пална, я вас все эти дни искал. И вот я вас наконец нашел, но сейчас мне надо на рентген, потому что если у меня ребро сломано, то оно может мне, наверное, легкое проткнуть. И тогда я, наверное, прямо тут и умру.

Владимир Всеволодович нахмурился, поднял Антону футболку, и я увидела, что у него на боку расплывается большой синяк.

– Антон! Кто это с тобой сделал? Это та история, о которой ты мне говорил? Это что, те люди сделали?

– Ну что вы, Лидь Пална, – отмахнулся, морщась от прикосновений врача. – Это я вчера вечером в аварию попал. Сам виноват, полез куда не надо было.

– Не думаю, что ребро сломано, – покачал головой Владимир Всеволодович. – Но вы все-таки пройдите на рентген. Вам уже дали направление?

Но Антон, вместо того чтобы пойти к двери, обошел доктора и снова заговорил со мной:

– Лидь Пална, мне вас о стольком спросить надо. Я же вас все эти дни искал. Вы знаете, вы были правы, вся эта история с банкиром – это все Сергей выдумал. Не было там никаких проблем. Получается, зря я вас побеспокоил. Лидь Пална, вы меня простите, но я вам в Дубках окна покрасил. Получилось не очень хорошо, но я могу исправить, если вам совсем не понравится. А вам еще Миша привет передавал, и жена его. А ключ я положил под порогом, как он мне сказал, это ничего? А почему вы все это время на телефон не отвечали?

– У Лидии Павловны был гипертонический криз, – доктор ответил кратко, и было видно, что он сдерживает раздражение. У него всегда мало времени, и это, конечно, понятно. – Теперь все уже позади. И если вы, Лидия Павловна, обещаете и дома меня слушаться и соблюдать все рекомендации, я вас завтра выпишу. А вы, молодой человек, идите на рентген.

Антон стоял, переминаясь с ноги на ногу, глядя на меня, как будто ждал разрешения. Сейчас в его чертах так сильно проступал тот удивленный и растерянный после очередной выходки Антон Скворцов с предпоследней парты, что я встала, положила руку ему на плечо, как делала когда-то, еще когда он был моим учеником, и повела его к двери.

– Так вы что, все это время были в больнице? – спросил он.

– Да, меня скорая забрала прямо с вокзала, когда я в тот день с дачи уехала. Резкий скачок давления. Гипертония. Такое бывает.

– А теперь у вас все хорошо уже?

– Ну, ты же слышал, что доктор сказал? Теперь тебе надо о себе позаботиться.

И я подтолкнула его к двери. Он послушно вышел.

Антон

После всех этих врачей я вернулся в палату Лидии Палны. Она сидела на своей кровати так, как будто собиралась тут остаться навсегда.

– И что вы киснете? – спросил я и сел с ней рядом поверх одеяла.

– А как ты? Тебя разве не оставляют здесь? С такими травмами?

– Да ладно, какие там травмы, пара ушибов. Ничего же не сломано. Хотите, я завтра тоже приду и отвезу вас домой?

– Нет, спасибо, Антон, за мной дочка приедет.

Помолчали.

– Так ты расскажешь мне правду о том, что с тобой случилось?

Она повернулась и стала смотреть на меня своим учительским взглядом. Интересно, их в педагогическом вузе специально учат так смотреть, тренируют с ними там этот взгляд, что ли? Проводит глазами по тебе и, как наждачной бумагой, снимает все, что было наврано.

– Так, значит, это все-таки продолжение той истории? И что теперь ты будешь делать?

– Да все то же.

– Так, значит, твой бизнес не пострадал?

– Это не бизнес, это дело моей жизни. Да, Лидия Пална, праздники – это очень серьезно. Может, даже серьезнее и нужнее, чем, например, банковское дело. У нас сейчас, правда, время такое, что деньги важнее всего. Но это, может быть, не навсегда.

Она улыбнулась, как маленькому ребенку, который рассказывает, что его игрушки оживают по ночам.

– А разве вы не учили нас, что нужно посвятить себя какому-то делу. Уважать себя и других. Быть честным человеком. Бла-бла-бла.

Мидия посмотрела на меня снова и сказала вдруг:

– Антон, ты прости меня. Я не хотела тебя обидеть, конечно же.

И тогда я ответил:

– И вы простите, Лидия Пална, за все. И за то, что мы называли вас мидией. Вы – мидия, потому что вы хрупкая и закрываетесь от того, что может вас ранить. А ранить может многое, я же понимаю.

Помолчали как-то неловко.

– Так, значит, вас завтра выпишут?

– Да, но я останусь еще на больничном.

– Поедете к себе в Дубки?

Она вздохнула, пошаркала резиновыми тапочками по больничному линолеуму.

– Я не так уж привязана к этому домику. Знаешь, я пока тут лежала, подумывала, что, может быть, лучше даже продать дачу. У тебя случайно кто-нибудь из друзей недвижимостью не занимается?

Я набрал полные легкие воздуха и почувствовал, как это больно. Не только из-за синяка. Потом ответил:

– Нет. Нет у меня таких друзей.

– А знаешь, Антон, я ведь очень любила когда-то поездки к морю. Они были для меня тем самым праздником, о котором ты говоришь. Праздником с большой буквы. Но потом эта дача каждый год… Пришлось отказаться от этих поездок.

– Ну, если с вашей гипертонией не вредно плавать, то надо поехать, конечно!

Лидия Пална вдруг опустила голову, улыбнулась и призналась:

– Ты знаешь, Антон, а я ведь плавать-то толком и не умею. Но мне очень нравилось просто гулять по берегу, любоваться видами, дышать морским воздухом.

– Вы не умеете плавать? – я решил сначала, что она шутит. – Это как так? Вы же Мидия! Вы должны себя очень уверенно в воде чувствовать!

– Ну вот, представляешь себе, а я совсем не плаваю, – покачала головой, смутилась совсем не по-учительски. Я ее такой никогда не видел: вдруг никакой строгости, никакой шершавости. Она сидела рядом со мной в этом своем халатике, светлые волосы перышками топорщились над смявшимся воротником, руки лежали на коленях, безропотно, раскрытыми ладонями кверху. Неужели это она, наша класснуха, наша непогрешимая Мидия? Я не сдержался и начал беззвучно смеяться. Не над ней, а над тем, как мы сидели рядом на этой больничной койке, через восемь лет после выпускного, после всей ее алгебры с геометрией и классных часов, на которых она рассказывала нам, как надо правильно жить.

– Что, правда? Совсем не умеете плавать?

Лидия Пална обиженно поджала губы. Потом вздохнула и наконец тоже улыбнулась. А я не мог остановиться и начал смеяться в голос, держась за бок, потому что смеяться было больно. Лидия отвернулась, замахала на меня рукой, но ее тоже уже накрыло. Мы сидели рядом и хохотали, сначала стараясь сдерживаться, но потом уже во весь голос, утирая слезы. Соседки по палате смотрели на нас, кто с удивлением, кто с недовольством, а мы все смеялись, смеялись как сумасшедшие.

Сергей Прудников. Здравствуй, папа

Записки современного тридцатилетнего

1

За стеной плачет ребенок. Год-полтора от роду. Со стороны ванной. Мальчик.

Первый раз заревел неделю назад. Ночь, и вдруг этот душераздирающий крик, точнее – вой. Испугался чего-то? Страшно? Я долго не засыпал, прислушивался: что там? в порядке все?

Мальчик стал плакать каждую ночь. Сначала всхлипывал, а потом ревел – неутешно, долго. Всякий раз за стеной слышались взволнованные голоса родителей, особенно отца.

Вчера я зашел в ванную перед сном, громко харкнул, больной. И снова услышал знакомое хныканье. Малыш испугался меня: я рычал как волк. Ты спишь, нервное впечатлительное создание, а тут в ночи это ужасающее кряхтение. Волк? Бабай? Или Мойдодыр какой-нибудь? Кто докажет крохе, что это всего лишь припозднившийся сосед за стеной прочищает горло.

Когда мы жили в деревянном доме на Таштыге, папа меня пугал Мойдодыром. «Вот придет, если не будешь мыться!» – говорил он. И однажды накликал – Мойдодыр пришел.

Я стоял вечером на кухне у раковины, нажимал обреченно на кнопку умывальника. Папа снова с сожалением припомнил Мойдодыра. И вдруг на улице мимо окна пробежал кто-то – темный, в капюшоне, страшное лицо спрятано! И словно к нам в сени заскочил. Но дверь входную не отворил, затаился, ждет…

Сейчас я понимаю, что это был обычный взрослый человек – бежал мимо, нацепил капюшон от холода. А я принял его за Мойдодыра во плоти. Сказали придет – пришел. Весь вечер боялся: рядом он, в темных сенях. И плакал долго, укладываясь перед сном.

Или когда в благоустроенный дом в Кызыле въехали – третий этаж, двухкомнатная квартира, долго ломал голову – а что внизу, под нами? Соседей я еще не видел, о планировке многоквартирного дома представления не имел. И пришел к выводу, что там тигр. Огромная клетка, а в ней тигр. Даже два! Мама как раз из деревни от бабушки два больших красных пледа с тиграми привезла.

А ведь пять лет мужику было. А тут полтора. И вполне осязаемый рык волка.

2

Откуда эта болезнь вообще? Почему каждую осень, весну, зиму и даже лето настигает эта напасть? Причем крепкий парень вроде бы. Зарядку делаю. В бассейн хожу. Не курю. Бегаю в парке. Пресс, турник. Свежевыжатый сок. Чего не хватает? Солнечного света? или любви?

Хотя сейчас все ясно. Болезненная поездка к родителям в деревню, а потом в Кызыл. Благо, до Петербурга дотянул. Только переступил порог дома – упал как подкошенный.

Вчера в поликлинику выбрался – продлить больничный. В поликлинику эту, под окном, всегда с букетом чувств иду. Всегда это предвкушение мимолетного приятного общения. Как с врачами – преимущественно дамами, так и с пациентами – стариками да старушками. Давно заметил – тянет меня к ним, пожилым. Одна простота чего стоит, сегодня она дороже всего.

Сидишь на железной скамейке в очереди к врачу и хочется повернуться к соседке – пожилой женщине, и пошутить или сказать чего-нибудь незатейливое, освободившись от дежурного выражения лица. И она улыбнется сразу, потому что готова к этой улыбке. Потому что неиссякаемый запас теплоты переполняет ее, повидавшую жизнь.

Ищу теплоту. Не хватает – холодно. После расставания с Верой совсем замерз.

3

Большое внимание уделяю чистоте. Кому-то кажется – даже слишком большое.

Так и говорят: «Ты помешался на своей чистоте». Или: «В кого ты такой чистюля?» Или: «О, классно, спасибо, у нас самих руки все не доходили». Или же: «Не трожь здесь ничего!»

«Слишком большое» – это в представлении некоторых не терпеть шапки пыли на рабочем столе. Это тщательно мыть пол в комнатах раз в неделю. Это приехать к бабушке в Белоруссию и вытряхнуть тяжелые от песка половики и выгрести сор из-под кроватей. Чистая квартира для меня – все равно что вычищенные зубы или вымытая голова, никаких крайностей.

Поражаюсь, как мало чистоты в окружающих жилищах, как все они похожи друг на друга своей запущенностью. А чего стоит моя газетная редакция с завалами-гнездами вокруг каждого рабочего места: у кого гнездо больше? Или предыдущая редакция, где, не выдержав как-то, с утра до вечера скоблил я пол, стены, окна, шкафы нашего кабинета, выносил накопившиеся за двадцать лет кипы сгнивших газет, подарки читателей, битые кружки, рваные сапоги, ломаные вентиляторы.

И подобным образом, с вариациями – везде. Грязь, пыльные кресла, диваны, подушки, шкафы, жирные клеенки, жирные плиты, антресоли, табуретки, календари прошлого. Тучи лишних вещей. Коллекции старьевщиков. Ходишь из дома в дом, будто по тайному невидимому переходу перебираешься из одного чулана в другой. И видишь, что этот патологический беспорядок не такой невинный, как кажется. Несобранность, расфокусированность, движение по течению, опущенные руки, равнодушие, болезни – все тряпки одного пыльного узла.

Трепещу перед захватом человека тленом. С радостью выбрасываю из своей квартиры ненужные вещи – громоздятся на полках, балконе, в гардеробной, как фазаны на жердочках, жирные, размножаются, скапливаются. Временами, правда, выходят перегибы – избавился от старого доброго пуховика. Рассудил – куда надену? Для города есть новая одежа, для командировок тоже. А когда месяц назад сталось ехать к родителям, глядь – а одеть в дальнюю дорогу нечего: старый теплый бушлат-пуховичок на свалке. Пришлось облачаться в совсем не полевого вида аляску, да к тому же холодную – проветрился насквозь ледяными сибирскими ветрами, оттого, может, и слег.

4

Шугаюсь соседей. Не хочу пересекаться с ними. Тороплюсь в квартиру или из – связка ключей в руке, шаги быстрые.

На пять квартир моего этажа нашего нового дома – две семьи и я. Обе семьи – молодые. Обе тихие и вежливые. Входят, выходят, вызывают лифт, запирают общую дверь тамбура.

Впрочем, случаются и казусы.

Один раз соседи из квартиры № 1 оставили пахучий мусорный пакет перед своей дверью. Возвращаясь вечером домой, я застыл у пакета.

Дверь открыла девушка-мотылек.

– Это вы?.. – слова от возмущения выпихивались со свистом.

– Мы, – уронил побледневший мотылек, – сейчас вынесем. – В ее прихожей среди зеркал стояли свежие цветы.

Через пятнадцать минут она примчалась ко мне – извиняться.

– Вы так смотрели!.. Это мы нечаянно. Вообще мы очень чистоплотные. Не подумайте.

По ней видно было, что она аккуратистка – спору нет.

– Возьмите, пожалуйста, это вам маленький чешский подарок, мы недавно приехали из Праги… – она вложила в мою ладонь красочный шоколадный орех.

Я поблагодарил и закрыл дверь – вид у меня временами и вправду бывает зловещий.

В квартире № 2 живут двое с ребенком – тем самым мальчуганом из-за стенки. Оба – приезжие. Это чувствуется по тихому житью-бытью, отстраненности и погруженности в себя. Он – простой белобрысый паренек, ниже ее ростом, по виду – настырный. Она – высокая небрежная брюнетка. Гостей не водят, только вдвоем. Втроем теперь.

Каждый день в районе полудня она выходит с малышом гулять в парк. В это время я стараюсь не выходить из квартиры, чтобы не пересечься. Она также старательно избегает меня. Самое неловкое – встретиться во время пробежки в парке: и она, и я не знаем, куда сунуть взгляд. В итоге делаем вид, что не заметили друг друга, или стыдливо сворачиваем на разные тропинки.

Скованность и напряжение возникли между нами с первой же встречи. Ехали в лифте, не проронили ни слова – с тех пор так и пошло. «Здравствуйте», – вылетает каждый раз вопреки. Ни имен друг друга не знаем, ни кто откуда. Вот сегодня опять ехали с этим пареньком в лифте. Молча ехали, потерявши голос, отсчитывая двадцать один злосчастный этаж, ругая себя за идиотическую замороженность.

В этом виноват только я – ребята ни при чем. Тех – двое, этих – трое. Я – один. После Веры никого не было. Два года! Эти не застали ее. Те застали, но уже не помнят.

Окруженный парами и любовью, я сторонюсь себя на людях. Странное, наверное, зрелище: приходит один, выходит один, выносит мусор один, идет с пакетом еды один. Высокий, спортивный. Ни разу с девушкой.

Однажды ехал в лифте с горшочком алоэ – соседи № 2 старались смотреть в стену. Другой раз – с новым стулом.

Да, они видели меня с людьми. С мамой – она прилетала в гости. С грузчиком – он привез мешок картошки, вместе ворочали до двери: поддавшись на зазывное объявление о «свежей картошечке с доставкой на дом», я заказал сдуру целый мешок – 33 килограмма, половина оказалась порченой.

Мне хочется сказать что-то о себе соседям № 2. Развеять миф о нелюдимости.

Например, поинтересоваться наконец: «Мальчишка… А как зовут?» И сказать обязательно: «И у меня пацан. Нет, живет не здесь». И поставить аккуратную точку.

Одно время хотел было добавить: «Развелся». Но потом понял, что наличие ребенка, а значит, возможно, и жены добавит веса и пространства для фантазии моей позиции.

Пока не сказал, пока глотаю воздух. Скажу. Тогда и ходить, и бегать, и жить будет легче. Не вечно же прислушиваться, выходя. Или делать паузу в пять минут, когда снаружи хлопнула дверь тамбура, а ты опаздываешь. Или ругать лифт, когда он вдруг задерживается с неприличным опозданием. Потому не судите меня слишком строго, соседи. Живи я не один, я давно и с радостью бы познакомился с вами и явно перекидывался бы беззаботным словом, без каменных и зверских морд уж точно. И шумел бы в тамбуре – такой нрав. И кричал бы у лифта: «Что купить, ты говоришь, два лимона?» И выходил бы на общий балкон – посмотреть на город с высоты двадцать первого этажа, полюбоваться небом, встретить рассвет, ради которого просыпался рано утром, как только переехал, когда были вместе с Верой.

А так – затравленно вхожу-выхожу. Сам на себя уже гляжу с подозрением – человек в футляре. Тяжелый, боязливый, мутный. Почему один? Так не бывает.

Все бывает. С теми, кто с Верой пересекся, – все бывает. С теми, кто пересекся со мной, – тоже бывает все.

5

Несколько маленьких радостей у меня есть в ночи.

Одна – ночные полоски света на потолке. Они появляются и расходятся пучками. Заглянули к тебе в гости, побежали-побежали вместе с неопознанными летающими объектами вовне. И исчезли – ночные солнечные зайцы.

Это из детства гости. То немногое, что пришло из детства, продравшись сквозь года и города. Мы в Кызыле на третьем этаже жили. Машина ночью проехала, и у тебя по стенам и потолку полоски света в разные стороны, из-за штор. По-домашнему так, приятно, словно по голове тебя ласково погладили.

В Петербурге когда впервые увидел – не поверил. Не было никогда, и вдруг – на тебе! Откуда? Внизу торговый центр, машин нет. По крыше только если? Катаются, светят фарами: «Приказано передать привет!»

Или компания за окном прошумела – смех, гомон, женские пьяненькие крики. Накатилось, как волна, и смолкло. Только эхо в ушах осталось. Как в том же Кызыле двадцатилетней давности, когда на улице – люди с празднеств, погуляли, хохочут. Или в курортном городке каком благоухающей ночью под окнами пансионата.

В Петербурге эти компании – редкость. Как те полоски света на потолке. Услышу перед сном – на локте привстану. Идут внизу, шумят, радуются. Если песню затянут – совсем праздник. Сам радуюсь за них всегда.

Или поднимешься ночью в бессонной полудреме, к пластиковому окну подойдешь, ручку повернешь, раскроешь его, широкое, и носом острый воздух вбираешь. Свежо так сразу, сладко. Ни пылинки, ни камня, ни кристаллика мегаполиса. Только аромат простора, земли и почему-то сена. Вдыхаешь, надышаться не можешь. Будто в далекой деревне детства очутился. Воды попил. Ночью на крыльцо вышел. На звезды рассыпанные посмотрел…

Правда, после недавней поездки в родные края не очень тянет к окну. Нотки тревоги появились в этом ночном петербургском воздухе. Нотки растерянности.

6

Для меня важно было пройти пешком этот путь.

Дорога от поворота на трассе до деревни, где ждал отец.

«Позвони, как подъезжать будешь, – я встречу», – написал он, когда я ехал на автобусе из Красноярска.

Не стал звонить. Мне важно было ногами пройти эти два километра, ощутить их, поцеловать эту землю, по которой шлепал я каждое лето многие годы, приезжая в детстве на каникулы из Кызыла. Спроси меня – что твое счастье? Вот эти два километра и назову, когда поутру, солнце не вышло, сквозь туман торопишься от своротка к бабушке и дедушке, пьяный от забытых деревенских запахов, обгоняешь маму – последний рывок!

Десять лет я не был в Успенке.

Десять лет назад ушла из жизни бабушка, перед нею – дед. Десять лет мы сдавали дом в бесплатную аренду – лишь бы кто-то был. Продать его было жалко, как всегда, в таких случаях теплилась необъяснимая надежда, что дом этот пригодится еще когда-то, что мы приедем сюда еще, соберемся все вместе.

Сначала сдавали молодой семье – своим, деревенским. Потом узбекам – торговцам на рынке в соседнем райцентре. Последние несколько лет – армянам. Два года назад квартиранты-армяне купили избу на другом конце деревни и выехали, забрав из нашей все, что можно было забрать, от старенькой, но работающей еще бабушкиной газовой плиты до железной скобы у порога для очистки обуви от грязи.

Отец, приехавший принимать дом, неделю вывозил мусор из сада – под черемухой последние жильцы устроили выгребную яму. Тогда же решил привести дом в божеский вид, восстановить: «Будет мне дача».

Какая может быть дача в 700 километрах от Кызыла, в аварийном доме – не уточнил. Но добавил, что со временем из Тувы они все равно уедут – жизни русскому человеку в республике нет. Обоснуются в соседнем Красноярске. Вот там-то – до деревни 120 километров – дачка и пригодится, не в городе же в четырех стенах сидеть. О том, что 120 – тоже не ближний свет, что купить деревенский дом можно и под Красноярском, ближе, – слышать не хотел. «Есть у нас Успенка, и есть. Зачем еще что-то?»

Со стороны, на расстоянии, довод отца мне казался логичным. Взялся – значит, надо. Значит, справится. И мы радовались – я и мама – тихой радостью праздных людей, издали наблюдающих за трудным, большим делом взвалившего на себя ответственность человека. Особенно радовалась мать – в этом доме она родилась и выросла (отец – из Белоруссии). Правда, сама в процессе восстановления никакого участия не принимала. Просто констатировала очередной раз, не скрывая восторга и удивления: «Папа опять в деревню собирается. Вроде как баню строить хочет!»

Дом обрел своего хозяина, думал я. Стал нужным. Никто ведь из нас понятия не имел – что с ним делать? Дядя Витя – старший брат матери – твердил одно: «Продавайте. Зачем мучиться, зачем это старье?» В нежданной инициативе отца все нашли освобождение от свербящей занозы и успокоились.

Отец исправно ездил в деревню два года подряд, весной и осенью, отдавая ремонту отпуск и майские праздники. Один, совершая титанический переход через Восточные Саяны на «Ниве», – машину отец водил всего шестой год, ездил осторожно, медленно. «Ни отдыха, ни лечения», – крякал он, удивляясь самому себе. Перевозил из кызыльской квартиры в деревенскую избу ненужные вещи. Строил большие планы: что отремонтировать сейчас, что в следующий раз, что прикупить, где подстроить. Я ожидал увидеть в Успенке подлаженный дом, аккуратный участок, обитель здравого смысла, перспективы.

Я шел пешком, чутко внимая запахам – сначала сырой земли, пашни, потом зерна, навоза, печного дыма. Здороваясь с деревней. Удивляясь свету в окошках – живут еще люди. Звездному морю – в Петербурге звезд мало. Шел, скользя по ледяной дороге, прислушиваясь к себе: сейчас пекарня, потом лесопилка, вот гараж, вон поляна! Задыхаясь от восторга, как ранним утром в детстве. Ожидая, как и когда-то, встречи – теперь с отцом.

Ставни были заперты – горело лишь боковое оконце кухни. Я отметил разбросанный в разные стороны забор палисадника – некогда белоснежный и весенний. Стукнул ногой в мокрую калитку, вдохнул всегда неизменный, волнующий запах двора. Услышал мелодию радиоприемника за горящим окном. Отец был внутри – ждал моего звонка.

Я ткнулся в сени – заперты. Принялся барабанить в стекло, как всегда барабанили раньше приезжавшие по ночам или утрам мама, папа, дядя Витя: «Отворяйте, свои!»

Раздались шаги и торопливое отцовское:

– Серега, ты что ли?

– Я!

– А чего не звонил, я жду, – обнялись мы.

И тут же радость встречи смазалась: под глазом у отца сиял фингал, широкий и разбрызганный, как клякса.

Мне сразу стало неуютно, заныло внутри. Надавали ему местные, что ли, – молчаливому, непонятному чужаку?

– Что это?

– Ай, – он отмахнулся. – Щепки рубил в первый день, печку растапливал. Одна отлетела. Хорошо, хоть не в глаз!

Я огляделся, сел на стул. Отец давно зазывал меня. Нынешней весной я уже было собрался, но решили – лучше осенью, сделаем побольше, а пока пусть один, пока пусть расчистит площадки.

В первый день своего отпуска я прилетел в Красноярск и без задержек, на первом же автобусе приехал сюда, в деревню. Приехал надолго: сколько надо – столько надо, хоть на весь месяц! Работать приехал, вкалывать. Помогать отцу делать его – и наше важное дело.

7

На улице, в магазине, в парке – стараюсь не смотреть на детей. Тем более – нельзя ведь. Взглянул, впился глазами – а у мам и пап лица свинцом налились. Я улыбаюсь, а родители негодуют. Нельзя в наше время взрослым дядям маленьких детей разглядывать. Поэтому я каждый раз всем видом показать стараюсь: «И у меня такой же. Мальчуган!..»

Вчера ему два года исполнилось. Два года его не видел.

Она выкладывает его фотографии в соцсетях регулярно. Некоторые мои знакомые пишут: «Опять выложила. Такой хорошенький!»

Я никогда не смотрю. Потому что нельзя. Потому что больно. Да и как можно следить за взрослением своего сына по фотоснимкам? Я его помню тем, месячным. Другого не знаю.

Я так и сказал ей тогда: «Это ненормально, если отец в стороне и только навещает. Он должен участвовать, видеть сына каждый день! Первое слово, первый шаг…»

Без толку. Она нашла свои причины, чтобы закончить со всем этим. Когда меня спрашивают, почему разошлись, мне нечего ответить. Она вспомнила все обиды, отталкивая, отдавшись ребенку. Я не нашел сил понять, смириться. Обычные дела… Да и не важно – почему! Важнее – сумели ли сохранить, разорвав.

Мы делились тогда друг с другом – кем может вырасти этот человечек, который еще там, в животе? Спортсменом – надо отдать пораньше в секцию, я буду водить, следить. Или музыкантом – с музыкальной школой нельзя затягивать, один-то инструмент должен освоить. А вдруг станет геологом, как его кызыльские бабушка и дед. Все от нас, от родителей, зависит, что дадим, то и вырастет.

Перед отъездом сейчас к родителям я написал ей, что хотел бы приехать. Долго собирался с духом – полгода. Боялся: а вдруг, как и в предыдущий раз, – месяц ждешь, второй, полгода, а потом…

«Насчет ребенка вопрос решенный!» – отрезала она.

И сразу захлестнуло, пошел ко дну камнем.

«Что ты имеешь в виду?» – выбил на клавиатуре трясущимися пальцами.

«Ты говорил, что ребенок без семьи тебе не нужен. Не беспокой нас больше!»

И много и муторно целый день потом – наскоки и оправдания. Как и полгода назад, год, и два года назад. Сразу из строя выходишь. И долго поднимаешься потом. И не оглядываешься назад, не предпринимаешь ничего. Следующие шесть месяцев…

Относительное спокойствие дарит время. И работа над собой. Воспитание сдержанности, взращивание холодности – любая горячность как подножка. Когда вытряхиваешь из головы все, и привет приходит разве только из сна или от малыша-соседа из-за стены. А в остальное время не помнишь. Ни слова, ни мысли. Ни имени.

А что касается фотографий – есть одна: он на руках у меня, утро. Я заспанный. А у него взгляд такой ясный, осмысленный, как у взрослого, глядит в камеру выжидательно – а самому месяц всего.

Если бы не попросил ее: «Щелкни», – ничего бы не было. Только воспоминание, как взял на руки при выписке из роддома в пуховом коконе – круглое личико, глазки-щелки ресничками подрагивают. И спокоен, как будто не шум кругом, а покой. «Со мной спокойно», – подумал тогда.

И еще одно – сразу по приезде из роддома в ее квартиру, только распеленали. Я сбоку стоял – весь в темном, высокий. Петербургская бабушка на руках держала. А он повернулся вдруг и на меня посмотрел – снизу вверх, на папу своего, резко. Глянул, как будто проверил – какой он, папа? И сказал: «Здравствуй, папа». И еще кое-что сказал, между нами. Четко сказал, я сразу все услышал. Он сказал, что меня не бросит, не уйдет никогда. И попросил, чтобы и я его никогда не бросал тоже. Я понял все, кивнул. И он обратно повернулся спокойно.

Не было бы того странного взгляда – не было, быть может, и нитки этой, соединяющего сосуда.

Но у меня только тот взгляд и был, единственный. После он сразу к ней ушел. Сказал мне все, что нужно, и ушел к матери. Я тогда ему как помеха стал – лишнее беспокойство. И ей тоже.

Эпизод: он на постели, красненький, головенка на подушке для младенцев голубенькой (как влитой), ее за руку своими пальчиками держит – она руку протянула. Оба спят – утро или ночь. Это их ниточка уже была, их сообщающиеся сосуды. Оба светились будто.

8

– Задача у нас – углярник с тобой построить. Забор новый поставить. Туалет бы тоже неплохо, но можем не успеть. Надо определиться, какой забор: из штакетника или из металлических листов? Я даже каменный думал – очень красиво. А из металлического листа сейчас все ставят – быстро, практично. Ну, утром в райцентре посмотрим, решим. Беда вот – доски плесенью пошли, куб целый. Я их весной в большой комнате в штабель уложил, приехал – все в пленке! В принципе, ошкурить рубанком как следует, и пойдут. Да, фундамент от бани еще желательно разобрать, я на следующий год весной новый залью. Мусор и камни от фундамента на свалку нужно вывезти – свалка на новом месте сейчас, за прудом. В общем, работы – валом!

Я осмотрел дом. Странное дело: ощущение, что здесь не жил никто после бабушки и дедушки последние десять лет. Никакого чужого духа, никаких следов, кроме разве что новой обвисшей люстры да куска линолеума в кухне на полу. Те же незабитые гвозди в оконных рамах, та же облупившаяся краска. Те же самые крючки-вешалки, выключатели, розетки, двери, койки, шифоньер. Та же облезлая раковина – под ней ведро с бурой водой. Та же пленка над умывальником – выцветшая от сырости и старости. Печка русская та же, с теми же облупившимися пятнами – кажется, заглянешь на нее, а там газеты прошлого века лежат. А еще зола, копоть, известь, плесень.

– Как они жили здесь, семейные, все эти годы? – Я оглядывал стены, окна, пол.

И как живет здесь отец? Да тут ремонта на год непрерывной работы. И не одному!

Он сидел посреди кухни, взъерошенный, вспотелый, пятидесятипятилетний, с разбрызганным сизым подтеком на лице, пил чай. Рядом, у ног – два ведра с мелким песком-углем.

– Стал чистить пятно под старым углярником, а там – метр уголька, – блестел глазами отец. – Сыпучего, но тоже хлеб! Так машину бы пришлось покупать – три тонны, а куда нам столько? А тут уголек этот – повезло…

Я прошелся по комнатам, в которых когда-то жили бабушка, дедушка, мы – приезжие внуки. В большом зале лежал тот самый загнивший куб леса – дверь в зал следовало крепко закрывать, чтобы не шел холод и не летела плесень. Тут же стоял диван, который отец привез на «Ниве» из Кызыла: «Разобрал на составные части, умудрился в машину запихать! Зачем выбрасывать? Пригодится в деревне», – хвастал он. Диван был черный от времени, пропитанный кызыльской еще сажей и деревенской уже плесенью и безнадегой. Дедова комната была завалена тряпками, целлофанами, картоном, ветошью, кусками стекловаты.

В детской, где отец оборудовал место для ночлега, располагались раздвижное кресло и койка. В шифоньере стояли «ненужные» книги, которые он также привез из Кызыла: «Надо разгружать понемногу шкафы дома, а то девать некуда, все забито, а здесь их, по крайней мере, никто не украдет – книги сейчас не тащат».

Я осмотрел корешки – осыпанные пылью школьные учебники, хрестоматии для 5–7 классов, истрепанная детская литература. Книги, которые никто уже никогда не откроет.

– Кто их читать здесь будет, ты чего? – смотрел я во все глаза на отца. – Зачем тащить сюда, за семьсот километров то, что больше никогда не понадобится?

– Мне понадобится. Я читать буду!

– Пап, ты никогда читать книги уже не будешь. У тебя полки непрочитанной литературы дома. Ты каждый день смотришь по несколько часов телевизор – ты о чем?

– Не говори ерунды!

Во дворе я нашел туалет, ушедший в землю, – пол внутри накренился. Дедовы постройки – свинарник, дровяник, гараж для мотоцикла, курятник – тоже осели, где-то завалились. Забора к соседям – Терентьевым – не было совсем: только несколько новых железных ног, которые отец вбил как основу для будущего штакетника, – два участка слились в одно целое.

Кутаясь первой успенской ночью в душную подушку, лежалые простыни, колючие одеяла, тулупы сверху – печка протапливала холодную избу слабо, я успокаивал себя, что это только первое впечатление. Неминуемый контраст после Петербурга. Пол, по которому отец ходит в уличной обуви, я вычищу. Одеяла, подушки вытряхну. Наведу порядок.

* * *

Мы приступили к работе, и меня не покидало ощущение, что мы смеемся друг над другом или друг друга обманываем.

В самом начале двухтысячных, когда дед был уже совсем плох, отец, приехав в деревню, решил поставить тестю и теще новую баньку. Пиломатериалы тогда за каждым поворотом еще не продавали, приходилось покупать в сельсовете нужное число стволов в лесу, заказывать тягач, пилить деревья на выделенном участке и тащить их в деревню на двор. Что-то было в его тогдашнем решении с банькой, как и теперь, самоотверженное, жертвенное даже, но в то же время не поддающееся здравому смыслу.

Он позвал меня, как и сейчас, на подмогу – я учился в Красноярске. Оплатил, почти безденежный, лес, тягач. И в назначенный час мы отправились на подошедшем гусеничном трелевочнике за пруд, добывать древесину для бани. Пилить нам отчего-то разрешили только осину – негодную для строительства. Отчего-то отец согласился: «Осина тоже пойдет, если с умом подходить». Полдня вместе с нервным, нездешним трактористом – он очень спешил, матерился и подгонял нас: «Да на хрен вам больше, поехали уже!» – валили нужные стволы. После собрали их вместе, связали тросом в пук и, вымотанные донельзя, поволокли добычу к дому.

Бревна выскользнули из петли на первом же взгорке – мы заметили потерю не сразу, пришлось поворачивать, собирать заново. И рассыпались впоследствии при каждом подъеме на возвышенность, а то и просто посреди дороги. Тракторист шипел, тер лицо, плевался, визжал, превратившись в размазню: «Бросай все на хрен! Дальше не повезу!» Пару раз мы обронили бревна посреди деревни. С горем пополам дотянули их до ворот, вывалили вдоль забора, отпустили горемыку-водителя. А через день разъехались по домам сами: я в Красноярск, отец в Кызыл. Бревна остались.

Баньку строить впоследствии все было недосуг. Точнее, не очень понятно – зачем? для кого? Старая, завалившаяся баня еще служила. Дедушки, измученного болезнями, не стало в то же лето. Бабушку сразил инсульт.

Бревна лежали вдоль забора у всех на виду, сырели, портились, чего-то ждали.

Скоро в доме появились первые квартиранты. Потом вторые. А третьи недолго думая пустили бревнышки на дрова. Решили вопрос. И правильно сделали.

В планах отца и сейчас была банька.

– А зачем дом без бани?

Некоторое время я отмалчивался, размышлял. Я – в Петербурге. Сами родители в Туве: только на дорогу из Кызыла до деревни требуются сутки. Да, бросать дом жалко – все-таки семейное гнездо. Тут могилы бабушки, деда. Продать, бросить – не по-человечески как-то. Навести порядок и действительно приезжать в будущем? Но сколько раз ты приедешь из того же Петербурга? Хорошо, если раз за всю жизнь. А ведь нужно следить за всем этим добром, не то растащат. Терентьевы говорят, что устали гонять непрошеных гостей, от ребятишек до бичей. Да и сами видим – ставня одна взломана, залезают. Какая уж тут баня, какой долгострой – отцу бы на курорт съездить, отдохнуть, подлечиться, на море куда-нибудь, а не вкалывать за троих в опустевшем старом доме!

– И гараж нужен, – размышлял он. – Дичку вырубим – зачем она? Там гараж и поставим.

– Пап, какой гараж? Для кого? Кто сюда ездить будет?

– Ты с внуками!

– Да я вот один раз вырвался за четыре года!

– Не пудри мне мозги. Иди доски строгай, – отмахивался он.

Деревня, несмотря на общий упадок, крепилась еще, потихоньку жила. Пока мы возились у всех на виду, мимо туда и обратно ездили, наблюдая за нами, непрерывные уазики, волги, жигули, иномарки всех мастей, джипы, грузовики. При том, что обитаемых домов в деревне-то было немного – на той стороне несколько десятков да на этой.

Многие из прежних соседей еще соседили. Через прозрачный забор – тетя Ира Терентьева и двое из семерых ее детей – 43-летний Пашка и 35-летняя Ленка, бессемейные. Через дорогу – Рамазанов, бывший учитель, вместе с женой: оба сына давно уехали в Красноярск и возвращаться не собирались. За поляной – старик Воронин, ровесник и друг деда: во время войны подростками они вместе начинали комбайнерами.

Прибавилось в деревне и новых обитателей – армян. «На одной улице семь домов подряд выкупили, – цедили сквозь зубы местные. – И продолжают-продолжают ехать. Прикатил один – понравилось, обосновался. Теперь остальных за собой тянет. В школу сейчас зайди – половина черненькие! В соседней Малиновке глава сельсовета запретил их прописывать. А наш – пожалуйста, только на лапу дай!»

Впрочем, брошенных изб в Успенке становилось все больше. Да и многие жилые выглядели как пустые: сырой повалившийся забор, изба скособоченная. Пульса у деревни не увидеть, не нащупать было, будто темный погреб – вот что угнетало больше всего. Строительство, наладка дома, новая жизнь никак не вязались со старым, ветхим, отжившим свое, мертвым. Что это еще за движение вспять, примочки на больном теле? Тут или серьезно, основательно, или никак – такими вещами не играют! Задорный стук наших молотков казался неуместным, вызывающим в этой угрюмой тишине.

«Строятся, жить будут, – думали, верно, люди. – С чего бы это?»

– Переезжаете? – спросила меня тетя Ира, когда мы встретились на общем огороде.

– Да нет, так, ремонтируем.

– А для чего ремонтируетесь-то?

– Ну, чтобы порядок был.

– Надолго вы?

– Да через неделю уже уезжаем.

– Ой! А обратно когда?

– Папа в мае собирается приехать.

– В мае аж! – ухнула она.

И мы разошлись, оба в неловкости за странный разговор и невнятные намерения.

Новый быт входил в нашу деревенскую жизнь по крупицам. Один раз мы привезли из райцентровского магазина ведро. Другой – кочергу. В третий – тяжелую чугунную плиту с конфорками на кухонную печь: старая растрескалась по углам, чадила. Как-то я ухватился за переносную белую раковину с блестящим умывальником: «Давай возьмем, сил нет видеть старый рукомойник. Всю эту убогость. Новое нужно, свежее!» Раковина стоила дороже, чем можно. Отец успокоил: «Купим еще, все купим…»

Новую плиту на печь устанавливали в четыре руки. Приподняли старую, вековую, поставили на ребро, обнажили жерло горящей печки. Отец заглянул внутрь и замер, разглядывая шаткие штырьки колосников, кирпичные неровные стенки, огонь…

Дальнейшее я видел затяжным кадром. Никто не убедит меня, что плитка была неживая. Она встала со своего места и начала падать. Падала она лениво и обреченно. Отец с любопытством глядел в печь. Крикнуть я не успел, хотя мог попробовать. Момент удара был столь же оглушителен, как и нелеп. Отец, не ожидавший нападения с тыла, схватился за голову и завыл, упав на пол. Плита провалилась в печь. Я ушел в комнату, чтобы скрыть свои рыдания – от смеха. Деревня, дом, дрова, печка – все потешалось над нами. Или же гнало прочь, намекая на напраслину таких усилий. Фингал отца в самый первый день, тяжелый тук чугуном по темени – все эти случайные выпады были не случайны. Все должно быть разумно, осмысленно, без брошенных у забора осиновых бревен – иначе природа начинает шпынять, давать затрещины!

На мою долю тоже пришлось. Ежедневно я остругивал гнилой лес, выкорчевывал трухлявые столбы забора, выламывал куски фундамента на месте исчезнувшей бани, подсоблял отцу то в том, то в этом. Сжимая отвыкшими от физического труда, приспособленными к клавиатуре пальцами топор, лопату, рубанок, я ощущал прибытие силы. Руки увеличились раза в полтора, ожилились, закаменели в запястьях – я с уважением смотрел на свои руки.

Ко второй неделе работы кончики пальцев онемели. То ли от резкого хвата – после получаса махания лопатой кисть сгибалась костяной клешней, то ли от кувалды – металлические ноги для забора мы забивали кувалдой, столбцы входили в глинистую почву неохотно, туго. Не обнаружив пальцев, я решил, что пройдет, выправится. Но не прошло через неделю. Не прошло до самого Кызыла. И до Петербурга! До сих пор не чувствую…

Свободного времени не было ни минуты. Проснулись утром – отец раньше, я позже. Попили чаю. Облачились в свои костюмы – драные сапоги, кофты, куртки, шапки. И на свет. Перерыв только на обед короткий, не раздеваясь. Важно до темноты поспеть: в пять смеркается. Если в райцентр выезд – вообще считанные часы на работу: пока соберемся, пока вернемся, пока возьмемся.

С деревенскими не здоровались. Работаешь – идут мимо, не станешь ведь отвлекаться каждый раз и говорить незнакомому: «Здравствуйте!» Кивали иногда – самим неловко, что такие нелюдимцы. Бывало, улыбались ни с того ни с сего вдруг – лучисто и широко всеми зубами, особенно отец. А так – глазами в сторону. Два строителя-отшельника. Это мне ситуацию в моем петербургском доме напомнило, где я таким же молчуном-камнем живу…

Как ни старался я, а уюта в избе не прибавлялось. И не становилось чисто. Пол я мыл после завтрака и после ужина с упорством Сизифа. С утра становилось свежо, пригодно для жизни. К обеду печка набивалась золой под завязку: подсыпать уголь-песок приходилось непрерывно. Один совок раскаленного шлака в ведро, другой – в кухне туман; стол, продукты, посуда засыпаны пеплом, одежду впору вытряхивать, но нет смысла – всегда такая. С потолка при хлопке двери отваливается кусок штукатурки. В мышеловке под ногами путается очередная раздавленная тушка. Ни клочка здорового уюта!

Как-то в этой атмосфере мы заболели животами. Началось с резей. А потом пропал аппетит. Три дня ничего не ели, только пили минералку. Висело вынесенное в сени на холод в пакете сало, сыр, сметана, масло, ждала своего заиндевелая молочная лапша.

«Неплохо устроились, – оставалось только шутить. – Вкалываешь с утра до вечера. А есть не надо!»

Каждое утро я кипятил воду и мыл голову. Через день по вечерам мылся в тазике целиком. Стирал – на веревке всегда сушилось чистое. Отец не мылся, не стирал грязные вещи, не снимал на ночь трико, которые поддевал под рабочие штаны. С утра поднимался, вечером ложился. «Не узнаю тебя! – хватался я за голову. – Что произошло с вами за эти четыре года?»

В один день мы поехали на свалку – отвозить мешки с мусором.

– По дороге в лесу поваленные березы есть, – сказал отец, – я весной там бревнышек напилил. Дело противозаконное, поймают – штраф! Но надо заехать – запасти дров на следующую весну.

Березовые рощи были главным богатством этих мест. Прохладные, нежные, лебединые – они росли и посреди деревни, и вокруг. Смотришь из окна дома – поляна, а за ней березки – глаз не оторвать! Не деревья, а девушки…

На обратном пути мы свернули на развилке и углубились в рощу.

Чем дальше от дороги, тем чаще встречались пеньки, а скоро вообще открылось вырезанное начисто поле – только засохшие венки-ветви под первым снежком.

– Подонки какие-то пилят, – поморщился отец.

Мы нашли две сваленные уже березы.

– Быстро нужно! Не хватало еще опозориться на всю деревню.

Отец завел бензопилу. Полетели стружки. Я начал утаскивать увесистые чурки в багажник.

Ближе к концу пилу заклинило – зажало в древесине цепь. Отец засуетился: в нервных случаях он всегда слегка терялся.

Цепь заело намертво – ни туда, ни сюда! Отец вспотел, стал меньше ростом. Я помогал нехотя, цедил: «Лучше бы и не брались». Мне было стыдно за нашу суетливость, неловко за отца. Он прикрикивал: «Делай!»

Когда нервы обоих были на исходе, вспомнили про домкрат. Поставили под ствол, подкрутили, подняли. Вынули цепь легко. Допилили остаток, загрузились…

Возле пруда я попросил отца остановиться:

– Дойду пешком.

– Поехали! – попросил он.

– Нет, пойду с прудом поздороваюсь, – мне хотелось пройтись вдоль пруда. А может, сыграла роль злость на отца из-за заклинившей пилы и всей этой убогой стройки.

Он затормозил, высадил меня, не скрывая досады. Покатил дальше, нагруженный – один.

Я посмотрел вслед косолапой «Ниве». Для него важно было сейчас быть не одному. С сыном. Плечом к плечу. Вместе проще, веселее. Вместе справимся, сын!

А ведь он один был тут последние два года. Один просыпался. Один пилил, стругал, копошился – робкий, молчаливый – на виду у всей деревни. Один ужинал, ложился спать, подбрасывал дров, замерзший, в печку. Один пилил эти березки в вырубленной роще, таскал в машину, может, и застрявший нож бензопилы вот так же выкручивал. Тяжко. Тоскливо…

И в следующий раз будет один. А тут: «Останови, пешком дойду!» Обидно. А я не приеду больше.

9

По имени не зову его. Просто – ребенок.

Да и где звать, кого? Некого.

«Называй его в разговоре с ней по имени – Ваня», – сказала мне мама.

Нет, не буду. Вернее, не могу. Когда ему был месяц – он был еще «малыш». А Ваней стал позже, без меня.

Да и от злости в переписке с Верой называю его – «ребенок», подчеркиваю отстраненность и обезличенность. Пусть знает, каково это – быть без сына.

Хотя злость тут ни при чем. Назвать по имени – значит сделать шаг к нему навстречу. Прижать к себе. Расколоть тот панцирь, благодаря которому ты можешь ходить, спать, работать. А для чего обнимать – если в руках пустота?

Я его Витей назвать хотел. Нравится это имя.

Дядя Витя тому виновник – всеобщий наш любимец. Даже если в разговоре упоминаем – улыбаемся сразу. Витя – значит лучистый, добрый, родной.

Когда в Успенку летом съезжались, мы – ребятишки – крутились вокруг него, не отходили. А в Туву к нам так и не наведался ни разу. Хотя чего тут ехать – меньше суток! Погружен в семью: дом, дети, теперь внуки. Я каждый раз напоминаю: «Мама очень ждет вас». «Сестренка, – вздыхает он. – Надо, конечно, собраться…» Домосед. А мог бы приезжать, как вот папа в Белоруссию, к своим – раз в год. Дарить тепло и радость. На всех хватит.

– Никакого Вити! – сказала она.

– Что? – не понял я.

– Тем более я уже знаю имя.

Про Витю я сказал ей накануне родов. Она сначала молчала долго, а потом уклончиво ответила, что ребенок сам назовет свое имя. Она имела в виду внешность.

– Какое знаешь?

– Шурик.

Я сразу сказал, что никакого Шурика быть не может, хотя бы потому что все Саши – мои антиподы. Не ладим. Терпеть не могу Саш! Даже с кызыльским другом детства все время рвано. Да и Саша, или как ты там говоришь, Шурик – слишком стандартно. Ни за что!

И она снова закрыла тему.

– Ну как сына назвали? – спрашивали меня в редакции через день.

– Думаем, – мычал я.

– Вторую неделю? – справедливо удивлялись коллеги.

На третью неделю они начали проводить конкурс имен для моего неназванного сына. На четвертую – смотреть косо.

Я бы сам стал смотреть косо – клиника! Как и все наши отношения: красноречивый пример.

– Родители просят назвать Вовочкой, – сказала Вера, по отчеству Владимировна.

– Отец должен называть сына! – твердил я.

– И что, потом ты уйдешь, а мне всю жизнь одной с этим Витей жить? – с какой-то стати говорила она, имея в виду и наши неувязки, и, вероятно, свое семейное прошлое: неудавшийся брак, дочка, предыдущего мужа она выгнала сама.

И приводила другие доводы:

– Витька, Витек – это как из подворотни. Еще Толян скажи! Не будет этих имен.

– А Цой?!

– Еще не хватало такой судьбы. Замолчи!..

Решилось просто. Выбрали нейтральное, которое не заденет никого. Ваня. Иван Сергеевич. Ванечка. Стало легче – гора с плеч.

Когда пошли в ЗАГС регистрировать, я еще помнил про Витю. Сейчас зайдем в кабинет и: три, два, один…

– Вам надо сходить заплатить пошлину – тысяча рублей, в Сбербанк, – сказала мне женщина в кабинете. – Это рядом. А ваша супруга пока заполнит все документы.

Хорошо. Вдруг бы не сдержался.

– Напиши – Витя, – попросил я, уходя.

Она усмехнулась.

– Как? – прошептал я, вернувшись.

– Иван.

Иван так Иван.

К новому имени привыкнуть надо. Никого, и вдруг – Иван. Первый месяц она не называла его по имени – примеривалась. Как я звал? Не помню. Ничего не помню.

10

В деревню все-таки не зря приехал. Отцу помог – это невозможно много. К дедушке и бабушке на могилку наведался. К живительным родникам детства прикоснулся: первые шаги в ночь приезда – только они чего стоят.

Хотел еще на пруд на рыбалку сходить. Отцу даже из Петербурга наказал: «Обязательно возьми удочки!» Он взял.

Мы с дедушкой часто рыбачить ходили. С вечера червей в огороде накопаем, снасти проверим. Главное, с утра пораньше выйти – часов в шесть.

У нас была с ним пара мест своих – подальше к болоту, у затонов. На уху улова всегда хватало. Знай закидывай да успевай вытаскивать. Карась, если повезет – крупный. Мешочек натягаем, руки кровью от комариных укусов вместе с чешуей и слизью обмараем, утомимся крючком согнувшись сидеть. И – домой! А там ждут.

Мне немного нужно было сейчас. Вот так же накопать червей с вечера, так же спозаранку подняться. Пройтись по пустой примороженной улице мимо знакомых домов. Заглянуть в перелесок березовый. Место найти удобное, наживить, забросить.

Здравствуй, дедушка. Долго меня не было, знаю. А ты как тут? Есть рыбешка, не зря мы? Он – кхе, кхе, внучек – и голову мою к своей груди. В кепке пропотелой, сапогах кирзовых, черной промасленной телогрейке. Я ему про Петербург, про квартиру новую, про работу, про отца и маму. Про ребенка тоже – в общих чертах. Замолчим потом и долго на воду глядеть будем, на луг в инее на той стороне, воздух дышать…

И потом мешочек домой папе. От меня. И деда.

Не сходил, протянул – морозы ударили! Даже полыньи не оставили – сплошное стекло.

Я прошелся после пилки берез до тех мест, где мы с дедушкой сиживали. До болота пробрался – желтые задубенелые лапы-листья на запорошенных кочках. Удивился малости размеров болота, малости самого пруда, близости до соседнего берега. Или пруд скукожился, или я стал таким большим?

Остальные дорогие сердцу места тоже до последнего посетить медлил. Поляна – вот она, через дорогу. С левого края – Рамазановых дом. Рядом – трансформаторная будка. Справа – белоснежный клуб, как храм, только без куполов. В центре за поляной – роща. Руку всего протяни, шаг за дорогу сделай!

Но не выходишь со своего участка, не здороваешься. А если идешь в магазин, то стороной, по шоссе, не заступая на скатерть поляны.

«Привет!» не годится тут. Нужно, освободившись от суеты, выйти в самый центр поляны, на вид всей деревне, и стоять долго, не шевелясь. А лучше присесть – голова закружиться может. Вот ты, трехлетний, бежишь по траве поляны в сторону большого березового леса. Вот вы с дочками соседки тети Иры копаетесь тут же в куче песка, привезенного Рамазановым специально для вас – детей. Или прячетесь во время грозы от молнии и дождя под деревянными грибами. Или, сидя на скамейке, семьей – бабушка, дедушка, братья, сестры – провожаете солнце…

Поляна – это такой твой центр, ось, вокруг которой крутится твоя планета Земля!

А я смотрю на нее – две недели работы, и не подхожу, не здороваюсь…

За клубом – изгородь из длинных жердин, за изгородью – картошка, за картошкой – избы. У клуба березняк, в нем растет самая сочная боярка. И прячется клубничная лужайка. И высокий муравейник, в который можно положить намоченную слюной веточку, а потом облизать ее, кисло-сладкую.

В клубе – редкое кино и мультики. В клубе – библиотека, в которую я хожу все лето, а иногда заглядывают мама и дядя Витя, когда приезжают. За клубом – долгая каменная лестница с перилами, по которой хочется бежать и которая ведет в другую деревню, за гору, главное – знать, где отыскать исчезнувшие ступеньки.

Напротив входа в клуб, у деревянной афиши – калитка в сад. Огромный сад огорожен таким же тонким заборчиком, что и ваш домашний палисадник. В саду можно провести целый день, и не надоест – исследуя его бесконечные укромные уголки, прячась от мира…

За день до отъезда я отряхнулся и пошел. Три шага от ворот, и – поляна. Медленно, с остановками, сквозь. Березы оголились и укрылись белым – все те же молодые долгожительницы. Ходишь кругами, путаешь следы, наворачиваешь крест-накрест.

Клуб – впервые с серыми стенами и синими подтеками на облупившейся штукатурке. Осколок каменной лестницы с перилами. Холмик уснувшего муравейника – и он тут!

Сад. А забора почему-то нет.

Местные, деревенские, идущие через сад, через поляну, по шоссе, смотрят из-под шапок на никуда не спешащего, никуда не идущего высокого человека, заглядывающего в заборные просветы, бродящего бесцельно меж деревьями, поворачивающего обратно, замирающего, бормочущего что-то себе под нос, говорящего с самим собой, – и он непонятен им и неприятен. Особенно, если он – один из тех двоих отдельных – из дома, где стучит молоток.

Не хочу возвращаться туда, где стучит молоток. Некуда возвращаться.

11

Две недели вкалывали с утра до вечера. А сделали мало. Поразительно мало.

Поставили забор из металлических листов вместо разбросанного сгнившего палисадника. Часть старых штакетин пустили на топку, часть – серых от времени, но крепких – сложили аккуратно штабелем в сарае. «Пригодятся еще», – сказал отец.

Тяжелые чугунные ноги забора залили в земле цементом. На одну раствора не хватило – оставили до следующего раза так, голую.

«Залезут – не залезут?» – пробовали низкий, по грудь, лист. А, чего гадать! Хоть низкий, хоть высокий, если надо – залезут.

Сбили и поставили углярник – коробку из дерева, четыре на четыре. Досками обшили. Крышу толем старым, рваным, но вечным, обтянули. Шифер дедушкин, ломанный по краям, из сада приволокли – наверх уложили, внахлест.

Больше отец трудился, основную лямку тянул. Я на подхвате, без охоты – особенно после пальцев. «Ну, чего стоишь, шустрей!» – прикрикивал он в самых последних случаях, хотя можно было и покрепче. Молча работали, без разговоров, без шуток. Я не видел толку от наших усилий. Невеселая стройка, как ни духарись.

Углярник тоже получился не до конца – на одну сторону досок не хватило, вместо двери – проем. А так – ничего себе постройка. Основательная.

– Ну-ка пройдись, – мерил внутри углярника высоту отец. – Ну, нормально – два метра! Главное, чтобы не пригибаться. Чтобы удобно.

Я уже не оспаривал, не выступал. Пусть два. Пусть не пригибаться.

В последнюю ночь оставалось последнее – утеплить водопровод.

– Большое дело, – допивал отец чай за столом, собираясь с силами.

Утеплить – значит отключить воду на зиму, перекрыть течение по трубам.

Отец отворил подпол в кухне, скрылся внутри. Вытолкал шланг наружу.

И мы поехали:

– Давай!

Я вытаскивал из дальней дедушкой комнаты целлофан, тряпки, одеяла, плиты стекловаты, старую оленью шкуру – отец привез из Тувы. Запихивал, комкая, в яму подполья, и он, откашливаясь, долго шуршал ими внизу, укладывая слоями в нужной последовательности, отзываясь утробно снова:

– Давай!

Я было подумал: узнать надо – что да как там правильно укладывать, куда? А вдруг и мне придется? Нужно же по весне убирать, а на зиму снова собирать, если оставляешь дом.

И в этот момент казалось – да, придется. Неважно – из Тувы ли ехать, из Петербурга. Таким зависимым в этот момент от ямы был отец, и я вместе с ним. Копошись в сырости и темноте, укладывай слоями шкуру и стекловату. И эта яма, как воронка, как ушедшее мертвое, поглощала в себя, затягивала, как трясина, и не давала поднять голову…

Наутро перед выездом я взял лопату, обошел сад, огород, пашню и набрал с собой успенской земли. Выковыривал ее, жирную и твердую, складывал в общий куль – отовсюду крупная горсть.

Все три места – самые дорогие. Сад – под окошком, бережно истоптан, черемуха, дичка, вид на поляну. Огород – корешок нас. И пашня, где садили картошку-кормилицу, пололи, окучивали, потом копали все вместе два дня, руки в черном.

Земля подмороженная уже, холодная, обжигающая. А подождешь, прислушаешься – горячая.

Первую свою землю я набрал в Кызыле, сразу за нашей окраиной, в степи. Следующую в Белоруссии – в глубоком, как пропасть, овраге под окнами бабушкиного дома. Лежат два пакетика на полке в Петербурге – перепутанные, не ясно – что где? Только приглядеться если, различить можно. Та, что светлее, с кореньями, песком и камешками – тувинская. С засохшей травой, трухой, древесными кусочками – белорусская.

Теперь и деревенская вот, успенская. Комковатая, тяжелая, черная. Дорогая.

12

Ехали шестнадцать часов.

Ну и взвалил ты на себя ношу, батя.

Все детство я мечтал поехать с отцом куда-то на своей машине. Плечом к плечу. Не было в детстве своей машины.

Пришло время. Знаю – и он этого ждал. Отец и сын, двое в связке. Но не вышло ничего – как и стройка. Два человека по отдельности. Один на дорогу глядит, другой – в сторону. Не поделиться, не посмеяться, не порадоваться.

Ехали молча. Или под музыку. Отец записал на флешку сборник бардовских песен.

– Засыпаю от монотонной дороги, – посетовал он.

Еще бы – семьсот километров.

Барды были сплошь современные, половина – явно петербургские. В их словах звучали столь невыносимые мне нотки городских мечтателей и неудачников, потерявшихся или вечно ищущих себя до преклонных лет. В жизни не бывавших в этом самом, допустим, Восточном Саяне, что при пустынной трассе проплывает мимо. Смотрящие на мир из окна петербургской квартиры или коммуналки. Воспринимающие окно это как истину в последней инстанции. Не приветливые и не добрые, несмотря на сладкоголосье и елейность текстов. В их песнях не было ни преодоления, ни вызова, ни романтики, ни злости – а имели место неудачный или удачный брак, старые двери, старые углы, старые воротники, плохая погода, универмаг напротив, дерзкое – «А все-таки!..» Все то, от чего я шарахаюсь там, в Петербурге. То, что накрыло меня и отца полинялой оленьей шкурой в сыром подвале здесь, в сибирской деревне.

Отец ехал и подпевал знакомым словам.

Живя уже в Петербурге, я с ностальгией в сердце однажды включил песню Городницкого «Снег, снег» и отшатнулся.

В детстве, когда я путешествовал с отцом по тувинским горам с геологической партией, она была созвучна мне – «Снег над палаткой кружится…»

И вдруг выяснилось, что снег может кружиться и «за окошком», и «над Петроградской твоей стороной». Сразу стало тоскливо. Настоящий живой снег может кружиться только над палаткой, тайгой, но никак не над сумрачным холодным городом…

В этих самых Саянских горах я работал когда-то одну осень. Сразу после окончания университета, когда было неясно – куда идти, где находить себя.

Устроился в Красноярскую геологическую партию рабочим. Деньги обещали скромные, но на большие и не рассчитывал – хотелось просто пристроить себя куда-то, с чего-то начать. Тем более всю жизнь я проездил в Туве с отцом-геологом в статусе пацана, отпрыска, а здесь – попытка проявить себя самостоятельно. Ну и горы, конечно.

Наш лагерь располагался на окраине деревеньки Жайма. Окраина вдавалась клином в тайгу и была покинута людьми – жизнь теплилась только на железнодорожной станции.

Я, четверка ребят-рабочих, молодой геолог Леха, водитель Андреич жили в ничьей избе на самом оконечнике некогда людного массива. Комната с нарами, кухня с печкой. Рядом, на выходе – банька с полком. Начальник наш – Олег Михайлович – обитал выше, в сторону станции – квартировал у местного мужика Николая: необходим был приличный дом, где можно держать документацию, деньги, спутниковый телефон. Да и субординацию следовало соблюдать, и отдельное место для работы требовалось. Также у Николая имелся телевизор, пусть и одноканальный, – для отслеживания обстановки в мире.

Работа была в радость. Андреич отвозил нас с утра на точку выброски, где мы тремя парами – я с Лехой – отправлялись по маршрутам брать пробы. Бурелом, камни-курумники, реки – все одно, прешь насквозь, берешь через каждые пятьдесят метров лопату грунта. Туман облаками кучится внизу. Ниточка поезда проползает в распадке. Брусника, моховые шапки, лужицы в следах от сапог, гирлянды кедровых шишек. Обедали там же, в маршрутах – сухой паек, чай на костре. Возвращались к вечеру, с рюкзаками, груженными землей, в шлихе которой лаборанты будут определять содержание золота, а инженеры высчитывать – стоит ли разрабатывать месторождение «Жайма» или следует бросить силы на другое, более богатое?

В обязанности Андреича входила готовка ужина, возвращавшего в нас, утонувших в покое, веселье. По своему желанию Андреич топил баньку – и потому банька была через день. Покой и веселье – вот два состояния, которыми мы жили два этих осенних месяца.

Несмотря на покинутость нашего угла деревни, люди здесь все-таки жили. Ночами среди шапок кедрачей и крыш пустых строений вились два-три печных дымка и мерцали одиночные огоньки в тусклых окошках. Я удивлялся – кто там? Днем на этом отшибе мы никогда никого не встречали, дома казались мертвыми.

Николай – сам такой же последний обитатель – разъяснил, что ниже к ручью остался один мужичок, и на пригорке – женщина. Выходит – трое их. И на станции – с сотню. А когда-то было три тысячи!

Почему не выходили, не знакомились те, невидимые, я не знаю. Может, стеснялись нас – приехавших из большого Красноярска, веселых и громких. Или самих себя – одиноких обитателей неприметных избенок среди пустоши. Не хозяева они уже этой стороны, земли, леса – так, доживальщики…

Сам Николай был рад свалившейся на него жизни. Но и смущен, что задевала она его лишь краем. А своей жизни у Николая не было.

Темный, черный даже, костистый, как сухое дерево, в этой деревне он родился, и в ней же, судя по всему, собирался дожить оставшиеся лета.

«Полста пять мне уж», – говорил он и рассказывал, что в советские годы работал водителем на грузовике – ходил в дальние рейсы из райцентра в Хакасию и Туву через перевалы. Дороги тогда были другие. Кафе, столовок на трассе не имелось. Машин проходящих – единицы, зимой – тем более. Каждый маршрут – испытание!

«Вот», – вытаскивал он из-под клеенки на кухонке пожелтевшую газетную вырезку.

Над текстом краткой зарисовки значилось – «Покоряющий горы». В качестве иллюстрации прилагался рисованный тушью портрет героического дальнобоя Николая – взгляд тот же, с прищуром, прядь волос развевается на ветру, за спиной – силуэты пиков.

Усмехался: «Были времена».

И доставал вторую святыню – черно-белую фотокарточку, где он с компанией товарищей запечатлен рядом с Высоцким. Тридцать лет назад в соседнем Выезжем Логе снимали фильм «Хозяин тайги», и жаймовские мужики, собравшись с духом, поехали как-то на мотоциклах посмотреть на знаменитого артиста, познакомиться – настоящие хозяева тайги!

Газетная вырезка и фотография – вот и все, что было у Николая.

Жена ушла от него давно. Пожаловали однажды в Жайму проповедники-евангелисты и перетянули женушку к себе в общину. Мужа нового ей нашли, снялись с места и покочевали дальше по сибирским весям – и она с ними, как с родными, и с дочкой – единственным ребенком. С тех пор не видел – ни жены, ни дочери. Где, что? Ни весточки за все эти годы…

Как-то мы справляли день рождения водителя Андреича – собрались за столом нашей избенки, пришел Николай с гармошкой. Выпили вина. Николай, путая кнопки (давно не играл), растянул меха, загорланил родное про шоферов, про «старенький ЗИС». Мы – праздник, гармонь – приплясывали в такт с криками по дряхлому полу.

За новым стаканом, расчувствовавшись, Николай рассказал про некую свою подругу из Красноярска – мужнюю женщину, которая, однако, его всегда любила и любит сейчас.

– Я ей только скажу: жду, – она бросит все, приедет, – говорил он, привычно перешевеливая бровями и глядя в сторону. – Хотела ко мне переехать, упрашивала. Но я был против. Чего ей тут делать?

Рассказывал Николай трезво, убежденно.

– Давно не виделись? – уточнили мы.

– Годов семь, я еще в лесхозе работал. Но она помнит меня. Знаю точно – помнит. Говорю: только позвоню – приедет! У меня и телефон ее есть.

Мы встрепенулись – может это тростинка? Может, вытянет она его из болота неблагополучия, одиночества, вдохнет новую жизнь? Есть ведь у него телефон, если не врет.

Подогрелись еще. Сбегали к Олегу Михайловичу – он к тому времени уже ушел в хату Николая. Растолковали – так, мол, и так, надо помочь человеку, попробовать хотя бы, спутниковый телефон нужен!

Начальник воспринял идею без энтузиазма – отмахнулся. Тем более звонки через спутник были чрезвычайно дорогие – все на его карман ложилось. Но сам хмельной, не выдержал в конце концов настойчивых уговоров: ладно, была не была, да и кто его знает, этого Николая! Вынул из закромов трубку, пошел обратно, глядеть, чем закончится роковой разговор.

Николай сидел за столом, как на троне, – герой вечера. Ему преподнесли телефон.

Он долго вертел его в руках, отнекивался, ходил курить, ходил за записной книжкой.

Наконец при помощи Олега Михайловича набрал заветные цифры – на часах был первый час ночи. Застыл у трубки.

– Гудки, – сообщил.

Потом отдернул телефон от уха, прикрыл ладонью динамик, чуть не уронил:

– Мужик взял!

Мы сбросили набор.

Взял ли трубку мужик-муж и тот ли номер набрал он – неизвестно. Звонить он больше не стал. И говорить на эту тему тоже. Сгреб инструмент под мышку и – потемневший больше обычного – ушел к себе.

Работы Николай не имел – в нынешнем году как раз закапала пенсия. Три летних месяца и теперь вот – осень – платил ему за аренду комнаты Олег Михайлович.

В последний раз трудовую лямку он тянул лет пять назад – работал охранником в лесхозе. У него и униформа осталась с кепкой. Он как-то надел ее – строгое хаки – и пришел к нам в избу в гости. Мы даже испугались, не поняли сразу – что за важная птица? А когда признали – по-настоящему стало не по себе: от несуразности и пустоты вида заглянувшего гостя.

А так – не работал. Шевелил пальцами больших рук и отмахивался – «Не спрашивайте об этом». Мы и не спрашивали: туго было с работой в Жайме. Разве только снова в лесхоз охранником.

Питался он скудно – пшенка, картошка, больше – чай.

Пару раз при мне Николай подходил к Лехе:

– Пару луковичек и баночку консервы какой – сайры, там, – говорил он, хмурясь и глядя в сторону.

Леха приносил ему луковицы, сайру. И ругался неизменно – здоровый лоб, а ни хрена не делает, консервов ему!

Я не знал, как относиться к ситуации. С одной стороны – чего клянчить, не инвалид же. С другой – жалко человека, куда тут, в этой глухомани…

Приближались холода, а Николай никуда не спешил. Нужно было дров наготовить на зиму. Можно было ягод, грибов насобирать, шишек наколотить, рябчиков тех же пойти пострелять. Но в первую очередь дров – погибнет ведь! Николай не двигался.

Хмурился, смотрел телевизор с утра до вечера. Иногда уходил на станцию. Иногда к соседу, жившему в одной из жилых изб на нашей окраине.

Как-то я бродил в дождливый день среди покинутых домов, заглядывал в пустые дворы, находя на завалинке или в сенях среди сена и травы то серп, то старый глиняный горшок.

Из одной такой избы выскочил Николай.

– Ты меня ищешь, что ли?

– Нет, – удивился я.

– А я думал, вы меня потеряли! А я тут, у товарища!

Никогда не теряли мы Николая. Хотелось бы даже потерять, раз так…

Временами он терял себя сам. Запивал – один или с кем-то из невидимых приятелей – и не просыхал по две недели. Вчера еще подчеркнуто благопристойный, теперь он забывал – кто он, для чего? Метался по хате, потный, растопыренный, похожий на черного мокрого птенца. Мочился под себя в постель без всякого зазрения. Бродил босиком по снегу в майке и тулупе по нашей пустой окраине. Пропадал куда-то на день-два. Наружу его вытянуть было невозможно. Выбирался сам. И после пробудки еще неделю или две, истерзанный, стыдливый, входил в прежнюю, такую же бессмысленную колею, которой он так отчаянно бежал.

На время очередного, самого сильного его беспамятства пришелся наш отъезд из Жаймы. Лежал глубокий снег, крепчали морозы, рабочий сезон подошел к концу.

Мы собирали хозяйство и с боязнью поглядывали в сторону Николая – он валялся в промоченной насквозь койке и не имел сил ни очнуться, ни подняться.

Тревожило – как он будет один тут? Неиспользованные свои дрова мы перетащили к нему под навес. Олег Михайлович оставил в кухне ящик, который набил крупами и тушенкой. Хватит на первое время. А потом? Как будет выживать, чем печку топить? Впереди четыре самых тяжелых месяца…

Попрощаться толком не удалось. Растолкали кое-как. Сообразив, что к чему, Николай встал на постели, заплакал, полез целоваться.

Деньги за аренду – вдвое или втрое больше оговоренного (увидели в руках начальника сумму) Олег Михайлович засунул под клеенку на столе, туда, где лежали фотокарточка и газетная вырезка. Мы с Лехой, покидая этот дом, ругались на Николая – «Зачем много платить? Зачем жалеть такого?!»

Больше я его не видел.

Но много думал о нем – как он перетерпел ту зиму? а как жил дальше? а как живет сейчас?

Помню, еще во время работы мы рассуждали с Лехой – а неплохо бы приехать сюда на новогодние каникулы, например. На несколько деньков! Покататься на лыжах, побродить по горам, попариться в баньке, насладиться покоем. К тому же Николаю заглянуть: «Ну как ты тут, старый бармалей?»

– Приедем еще погостить! – говорили мы воодушевленно Николаю.

– Приезжайте, почему не приехать, – отвечал он, перешевеливая бровями, размышляя, должно быть, что знакомый городской – это всегда помощь, особенно зимой.

Не приехали. Но Жайма не отпускала.

Уже в Петербурге я не раз прикидывал – как все-таки попасть? На несколько часов только. Узнать, как Николай: он меня беспокоил больше всего. Посмотреть наш дом, баньку. В конце концов, та осенняя экспедиция, полная здорового труда, стала важнейшей стартовой дорожкой в моей дальнейшей самостоятельной жизни. В Красноярск я вернулся полный сил, нашедший новых близких людей, имеющий за спиной воспоминание, которое согреет в любой безвременной ситуации, и уверенный в себе – я могу, я способен входить во взрослую жизнь.

И вот мы несемся с отцом на машине по Восточному Саяну.

– Тут Жайма твоя скоро, – сказал он.

Я не знал трассы, не ведал приближения Жаймы.

– Да ну?

– Километров шестьдесят.

– Давай заедем!

– Можно, – пожал плечами он.

Более всего в истории Николая меня волновал вопрос выбора. Был ли у него выбор или нет?

Одно дело, когда рядом есть близкий кто-то. И даже пусть не рядом, но – есть. И даже нет никого, но есть какая-то надежда, которая греет. По себе знаю – одному без надежды не вытянуть. Всегда должно впереди что-то брезжить.

Другое дело – к огда тебе «полста пять» и ты не понимаешь – для чего проживать завтрашний день. Для чего просыпаться утром, умывать лицо, готовить обед. Для кого, если будущего – нет. И не будет уже никогда, точка!

А что есть? Деревня, которая мертва. Соседи – спятившая старуха и Пашка-погодок, которого, по словам того, вот-вот заберут к себе в Курагино родственники: видеть его уже нет сил.

Работы никакой. Да и не держится он на этих работах после ухода жены – срывается. Последний раз устроился в лесхоз, запил. На первый раз простили. А на второй выгнали, не заплатив. Только форма осталась – не вернул без денег. Работать охоты нет – силы не те. И для кого? Жить и работать нужно для кого-то!

В шкафу у Николая две полки книг. Под столом – гармонь, накрытая скатертью. К книгам он не притрагивался со времен жены. К гармошке – с тех пор, как гулял в тот год с геологами на дне рождения (порадовал их, чего уж там). Не притрагивался – самому себе, что ли, играть?

Для чего готовить дрова? Для кого собирать ягоду, если она в горло не лезет зимним вечером, когда от тоски воешь, а единственный твой друг – телевизор с одним каналом, в котором плещется чужая непостижимая жизнь – опостылел хуже тишины! Для чего переживать эту зиму? Чтобы встретить следующую? Одному всегда, ни для кого, ни для чего? Как быть? Куда деться? Кто поможет, люди?!

Николай воет тихо, как ребенок, прячет голову в подушку, валится, огромный, ничком на койку…

Мы свернули с отцом с трассы на повороте с указателем – «Жайма, 8 км».

Встречи с Николаем я опасался. Это издали, из Петербурга – «Здравствуйте! Как вы тут?» А сейчас что – найти его хату, постучать? Не вспомнит – мало ли каких пацанов тут за эти годы перебывало.

Вдоль снежной колеи вилась горная речка. Я вглядывался за окно, пытаясь найти знакомое.

Открылся разрытый распадок – техника, рабочие вагончики.

– Золото моют, – кивнул отец.

– Значит, нашли мы золото?

– Конечно. Промышленным способом моют. Промприбор стоит, видишь.

Мы покрутились в поисках нужного въезда в деревню. Я помнил – дороги было две: одна – на станцию, другая – к нам, на окраину.

Пересекли железнодорожные пути, нашли нужную колею и выехали к широкому косогору.

– Вот! – заорал я. – Нашли!

Отец сбавил ход.

– Здесь остановимся?

– Едь вперед, там дорога наверх есть.

Я глядел неотрывно на косогор. В центре его золотели деревом свежие строения – избы, гаражи, блестели металлом цистерны, желтели трактора, бульдозеры – компактный лагерь золотодобытчиков. Справа и слева темнели натыканные кривые домики. Я выискал наш – вот он, на самом краю. И баня рядом!

Отец остановил машину под пригорком. Наверху лаяли собаки.

– Скоро буду, – я побежал.

Еще издали я увидел, что дом наш завален – не выдержал десяти годов.

Загребая снег, я вышел к нему, как к родному. И банька тоже – без окон и дверей, ну надо же!

Остановился, оглядывая порушенное. А еще минуту назад вы были у меня перед глазами целехонькие…

В избе провалился потолок – внутрь не зайти, только до порога. Я втиснулся бочком: ломаный кирпич, камень, сор, снег. В окна без ставней сунулся – ни нар, ни стола – щелястые бревна с паклей, да и только…

Окинул пейзаж, замер. Припомнил былое. Вздохнул полной грудью. Жаймушка.

Глянул на дорожку – путь к Николаю. Идти, не идти? Потоптался несмело и пошел огородами в его сторону. Остановился поодаль: дом Николая стоял темный, с распахнутыми настежь ставнями – одной стороной он слегка завалился на бок, как растянутая вкривь гармонь. Неухоженный дом. Или нежилой?

Еще минута – и все останется в прошлом. Николай, жилище его, две комнаты, телевизор. Все исчезнет!

А может, там он, у себя? Крепится. Новые соседи – легче.

Я не стал подниматься выше. Не стал проверять – там он или нет. Махнул рукой, отвернулся от темного дома и, злясь на самого себя, пошел вниз. К отцу.

13

Квартиру купили родители. Я даже толком не воспринимаю ее как свою – общая, наша.

Накопили на первоначальный взнос, а потом оформили ипотечный кредит. Новый дом, высотка. Не в центре, но и не на окраине.

Меня особо радует, что не в старом фонде. Хочется свежести и воздуха, а не вечной видимой печати прошлого. Тем более я пожил в центре. Невский проспект, чистая комната, приличные соседи.

Я не думал, что в обозримом будущем смогу жить в своем. Слишком долго снимал, свыкся. Сначала в Красноярске – общага, секционки, квартиры. Потом в Петербурге – коммуналки. Обживался на каждом месте и неизменно находил плюсы такой передвижной жизни: новые люди, постоянное окружение, в себя не уйдешь, не замкнешься, тонус опять же, стимул бежать вперед, стремиться к чему-то большему.

Родители только не уставали вздыхать, приезжая в гости и ютясь в очередном боксе, иногда на полу – на Невском кровати у меня не было. Тем более – мужчина, семьей обзаводиться пора.

Сейчас уже по другому поводу вздыхают. Особенно папа.

Мама видела ребенка, приезжала к Вере два раза. Оба раза посидела, поговорила, попереживала, что все так получилось, и уехала. Чужой человек.

А я места себе не находил, пока ждал. Вернулась – «Ну что?!» А сказать нечего. Оба раза на лице – досада и непонимание.

«Какой? Бойкий, шустрый, много смеется. На тебя похож… А еще внимательный и серьезный. На меня глядел долго, изучал. Что за непонятная тетя?..»

Мы с Верой вместе были, когда я в квартиру переехал. Она мне на новоселье туалетный набор подарила. Там кусочек мыла желтый был, с фантастическим запахом. Почти как в окно ночью в Петербурге выглянуть и вдохнуть полной грудью. Или в Кызыле на балкон перед сном выйти в разгар лета – дурманящий запах степных трав.

Пока тот кусочек мыла цел был – медовый месяц продолжался. Медовый месяц отношений. И новизны ощущений в долгожданной квартире. Я специально тем мылом пользовался редко – только лицо слегка, для запаха.

Потом все исчезло. Кроме того желтого кусочка. Я крохотный обмылок оставил и сохранил. Чтобы помнить, как бывает. Как должно быть.

14

После возвращения из Кызыла я поймал себя на мысли, что не чувствую себя в своем петербургском доме как дома. Он принадлежит мне, но я не принадлежу ему. Он подобен домашнему животному – щенку, который любит меня, своего хозяина, а я, погруженный в заботы, не замечаю его в упор. Он ходит по пятам, заглядывает в глаза, а для меня он – пустое место.

Дело, конечно, не в заботах. Дело в постоянной боевой готовности. Я не могу погрузиться в квартиру, как в удобный диван, не могу успокоиться, не могу расслабиться. Я смотрю в раскрытую дверь, в окно и чего-то жду. Если огляжусь по сторонам, значит, приму ее, без сомнения, уютную. Приму как факт, как свершившееся. Смирюсь со сложившимся положением. А значит – сдамся. Растворюсь в квартире. Стены без семьи – лишь место обитания, место ночлега, но не очаг! И потому я бегу этих стен. И в то же время хочу, очень хочу, как в детстве, ощутить наконец тепло родного лона.

Все строго функционально в моем доме, эстетизм сведен к минимуму. Белая широкая стена комнаты, на которой ничего нет. Она создает иллюзию пространства. Она олицетворяет тишину и покой. По правде говоря, у меня просто не доходят руки, чтобы уложить стену в тонкий пробковый лист, и украсить его географическими картами, репродукциями художников, фотографиями. А может, намеренно не доходят.

Над огромным рабочим столом – разветвленная полка. На самом верху – сухой цветок от Веры. Она пришла ко мне однажды с этим цветком, подаренным ей на работе к празднику, – роза в декоративном ложе из шерстяных нитей. И поставила в вазу: «Пусть постоит, не хочется через весь город к себе везти». С тех пор и остался, высох до желтых стружек, не выбрасываю.

На подоконнике – музыкальный центр. Он из коммуналки с Невского. Хозяйка сказала: «Забирай, если нужно». Забрал. Хотя включаю редко. Нужен повод – почти праздничный. Как Новый год с Верой, когда первый и единственный раз станцевали вместе: «От тебя до меня – лишь окно с погасшим светом…» Или приезд мамы, когда, чтобы сгладить тишину, я включаю на музыкальном центре радио. А так – тишина в моем доме царствует. Подруга белой чистой стены. Без дела музыкальный центр стоит. Ждет праздничного повода. И я с ним.

Диван удивительно компактен и в то же время просторен. Он затянут в элегантный шелковый чехол – ни намека на пыльный плюш. Покупали вместе с отцом и его сестрой, тетей Наташей: они приехали из Белоруссии смотреть квартиру – отец в очередной раз летал в гости к матери, к родным. Мы выбрали в магазине понравившийся диван, заплатили отцовские деньги и вместе затащили его на наш 21-й этаж – грузовой лифт еще не работал.

В тот же день приехала Вера – знакомиться, мне не терпелось показать им свою красавицу! Первый случай, когда я накрыл стол в комнате – вожделенная семейная идиллия, почти тот самый очаг.

Вера просидела весь вечер прямая и молчаливая. Отец и тетя Наташа были разговорчивы и снисходительны. За спиной у моей подруги маячили неудавшийся брак и наши 5 лет разницы не в ее пользу. «Вот, Серега, тебе подарок от бабушки», – папа вытащил из сумки штору: на моем окне висела простыня. Для шторы требовалось сделать петли, и они вместе с тетей Наташей вручили нитку и иголку Вере – пусть сделает помощница. Взрослая Вера давно не считала себя ни чьей помощницей и ни чьей невесткой, но петельки, сдержавшись, сделала. До сих пор висит на них у меня бабушкина штора.

На новом диване мы спали два года – во время ее приездов. Теперь два года я сплю один. После нее ни одной девушки не было в моей квартире, не говоря уже о диване. А отец тогда сразу сказал: «Не занимайся ерундой, ничего у вас не получится». Я и без него понимал – сплошные искры. Оттого и сомневался до последнего. А когда ребенок родился – слово было уже за ней. Поздно хватился.

Широкий книжный стеллаж во всю стену в прихожей – тома разложены аккуратно и тематически рассортированы. Несколько книг привез сейчас от родителей – лежали на последнем издыхании. «Сказки народов СССР» – хочется ознакомиться внимательно, применительно к многочисленным беспокойным соседям. Книги тувинских авторов, на которые прежде взгляд не падал, – «Слово арата» Солчака Тока, «Настигающий птицу» Кенин-Лопсана; может, чуточку понятнее теперь станет характер этого народа, с которым в одном городе, на одной земле жил я так долго и с которым рядом жить продолжают мои родители – хочется дружбы, хочется говорить на одном языке, слишком долго мы остаемся чужими.

В гардеробной – зеркальный шкаф до самого потолка. Зеркало – неотъемлемый атрибут квартиры, с ним разнообразней, останавливаешься, глядишь в себя. Процедура не всегда приятная: когда один – всклокоченный, сосредоточенный или рассредоточенный, обязательно – вопрошающий. Редко – веселый. Сам с собой же не будешь веселиться.

На одной из полок – старые дневники, которые я также привез сейчас из Кызыла – школьной и университетской поры. Боюсь открывать – столько в них ломаных линий. И почта – пухлая стопка писем от кызыльских друзей тех же студенческих лет – Сашки, Скобелева, в которые я заглянул сразу после возвращения и ужаснулся. Ужаснулся той пропасти, что нас разделяет: те ребята оказались мне незнакомы. Точнее, прочно забыты! Всю ночь, приехав, читал. А с утра отложил, как снаряды, на полку, подальше, до поры до времени, больной окончательно. Я оказался не готов к этой горячности, к этой открытости, к этому взаимному вниманию.

На верхней полке – мой рюкзак, моя палатка, мой спальник. Остальные комплектующие – на балконе. Двухместная лодка. Два спасательных жилета. Коробка со снастями и рыбацкими принадлежностями. Наступит тепло – наступит их час. Рыбак из меня никакой, но сколько раз они вытягивали меня наружу…

15

В Кызыл мы прибыли с отцом после полуночи.

Все прежние приезды в родной город я воспринимал как безусловный сакральный акт, по степени волнения сравнимый разве что с детскими приездами на летние каникулы в Успенку.

Каждый раз это был мучительно долгий и тяжелый переход через горные тувинские перевалы на старом чадящем «Икарусе». Скрашивал его только победный финал – въезд на решающую вершину, откуда открывался утопающий в дымке город. Четыре года назад я с неизменным трепетом сжимал в руках замызганные подлокотники автобуса и сдерживал закипающие слезы.

Сейчас – я отметил это сразу – волнения не было. Не было восторга. Не было ничего. Звездочки города в котловине под ногами. Мост через Енисей. Знакомые пустые улицы. Последний перекресток. Пятиэтажка с ожидающим огоньком на третьем этаже…

Причиной тому, возможно, была усталость. Но и во время прибытия на «Икарусе» ты выжат, как губка.

Я открыл багажник, закинул на спину рюкзак, взял коробку с вещами, в другую руку пакет, подождал отца, набрал домофон, сказал: «Мы» – поднялся на третий этаж, не обращая внимания на стены, как будто видел их только вчера. Положил вещи на пол квартиры, обнялся с мамой, пошел за новой партией…

Единственное, чего хотелось мне всю дорогу и до того – каждый день пребывания в деревне, – добраться до душа, до чистой постели, до уютного дома, очага. Ночью все воспринималось расплывчато. Картина открылась только утром.

Отец и мать давно жили одни. Я приезжал редко. Оба – геологи, люди дорог, они не слишком заботились о быте, особенно мать – дом всегда был полон рюкзаков, спальников, завален камнями-образцами и всем подряд. В последние годы дорог становилось все меньше, но были еще. С другого конца страны я радовался за родителей – не сидят на месте, шевелятся, двигаются, иначе туго бы пришлось одним в пустой квартире в этом злополучном Кызыле. Иногда у матери прорывалось отчаянное: «Ехать нам отсюда пора! Кому мы тут нужны! Для чего сидим, корпим? Для кого?!» – но я не придавал этим словам значения.

Приехав в родительский дом сейчас, я увидел, что, несмотря на все мои петербургские иллюзии, мать опустила руки. Растерян был и отец, стремящийся бездумно заполнить пустоту каким-то большим делом – той же неподъемной и бессмысленной стройкой в Успенке.

В свободные дни мать бродила бесцельно по дому и находила себя лишь на кровати у телевизора, который смотрела лежа с утра до глубокой ночи, поднимаясь только по надобности или для скорой, почти бессмысленной готовки еды.

В квартире царили беспорядок и уныние, из которых я только что вырвался в Успенке. Дом был сплошь заметен сором и пылью, завален тряпками, грязной посудой, старыми банками, гнилыми овощами, неиспользуемой бытовой техникой. Свободного места не имелось нигде: каждый шкаф, каждая полость были забиты так, будто в них старались втиснуть последнее. На кухне хозяйничали исчезнувшие вроде бы во всей стране тараканы. Вокруг набитого, как вывернутое чрево, мусорного ведра мать к нашему приезду нарисовала ядовитым мелком жирный круг, стены были также исчерчены беспорядочными белыми полосами. Неубиваемые тараканы, однако, шмыгали, нисколько нас не стесняясь, – среди кастрюль и продуктов на столе, под ногами, даже в спальне и в папином кабинете.

По полу следовало ходить только обутым – липко, грязно. Унитаз был расколот и непрерывно тек, стульчак отсутствовал. В ванной шелестела по углам паутина. Два дня я сидел в оцепенении, глядя подавленно на окружающее, не зная, за что взяться, – хотя бы разложить по местам вещи, не говоря уже о чистоте, казалось немыслимым! Родители происходящего не замечали.

Я начал с зала, в котором спал. Заглянув под диван, нашел там спрятанные три пары материнских сапог и две сумки, в которых лежали засохший хлеб, заколки, деньги, камни, семена, газеты, рваные панамы, пыльные штаны. И дальше по нарастающей – утрамбованные по шкафам залежи виниловых пластинок, пленочных диафильмов, видеокассет, почерневшие от времени рулоны ткани, которые мать покупала еще в моем школьном детстве, вязанки истлевшей пряжи, старые фетровые шляпы, старые босоножки, старые сервизы, письма, семейные фотографии, рассованные как попало – между книг, в папках вперемешку с черновиками рабочих проектов прошлого века. В одной такой папке лежал фотоальбом, в который я год назад уложил снимок своего ребенка (мы с ним вдвоем) и другие, из командировок, – долго и бережно отбирал, распечатывал, вручал матери в Петербурге как драгоценный подарок: увидев сейчас альбом, мать не вспомнила его.

Под кухонным гарнитуром и в каждом из ящичков я собрал урожай из пустых пластиковых молочных бутылок – о тец использовал их для хранения круп в полевых условиях. У него имелись нужные пять-шесть бутылочек, но и он сам, и она продолжали набивать ими кухню, не отдавая себе отчет, что делают, зачем, просто скапливая, сохраняя, – я набрал два стодвадцатилитровых мусорных мешка этих бутылок, высыпанные, они заняли весь пол в кухне плотным слоем!

Розетка для тарелок была полна посудой – некуда было втиснуть блюдце: ощущение, что здесь жило не два человека, а двадцать два. В прихожей под трюмо лежали нетронутые три одинаковых набора для чистки обуви – кремы, щетки, их покупали, не замечая предыдущих. Дом был полон бумажками – сотни клочков, на которых мать спешно записывала телефоны, адреса, имена, фамилии, номера карт – записывала и тут же бросала в поток квартиры, не находя никогда. Материнских сумок с камнями, семенами, землей, палками, носками, комкаными деньгами, кроссовками – я нашел еще несколько, закинутых подальше, в самую щель, чтобы не найти больше, не разобрать. Не остановиться, наконец, не оглянуться вокруг и посмотреть на себя…

На балконе лежал мумифицированный еж – труп его нашла мать летом в степи и принесла домой. В темнушке висели истлевшие куртки и дубленки, которые никто уже никогда не наденет. В коридоре громоздились шкафы, шкафчики и столики, которые родители приобретали, чтобы вмещать все наступающий хлам. Через коридор простиралась бельевая нить, на которой сушились вещи, а когда не сушились – висели сухие: пробираться по тусклому от вещей коридору приходилось, как в дремучем лесу, пригибаясь, жмурясь, раздвигая ветви руками.

«Обязательно обучу родителей ортопедической гимнастике», – ставил я себе задачу, собираясь в Петербурге в дальнюю дорогу. Теперь понимал, что ни о какой гимнастике не может быть и речи. Дело и в забитой, заставленной большой квартире, где все было впритык, где не было ни единого свободного места, куда можно лечь на пол на спину, не задевая руками и ногами теснящуюся мебель. И в безнадежной апатии матери и отца: если нет сил оторвать себя от кровати, от телевизора, о какой зарядке может идти речь!

– Мне нужен маленький рабочий столик, мне не на чем работать, – сообщила отцу мать.

– Есть же большой свободный стол в зале, – возразил отец.

– Он постоянно завален!

В другой раз мать, будучи на рынке, позвонила отцу и сказала, что хочет купить соковыжималку.

– Зачем, у нас же есть? – спросил он.

У нас была соковыжималка, но она, согласно инструкции, почему-то не отжимала апельсины и второй год стояла нераспакованная, в целлофане.

– Эта отжимает апельсины.

– Ни за что! – зашептал я отцу.

– Не надо, – неуверенно сказал он.

Я был напуган.

Позже, вернувшись в Петербург, я узнал, что увиденное мною в родном доме – болезнь. Скопидомство. Состояние, когда человек, желая заполнить внутреннюю лакуну, забивает свой дом всем подряд, не отдавая себе отчет – нужно ли это ему, какую пользу может принести. Заваливает все и вся вокруг в беспорядке барахлом, к которому потом не притрагивается, переставляя только изредка с места на место, тем самым создавая иллюзию некоей полноты, некоего смысла своего бытия. Тараканы, грязь, сор, пыль, расколотый унитаз, два вечно включенных телевизора как отвлечение от внутреннего и окружающего отчаяния – лишь сопутствующие.

Болезнью страдали оба. Кабинет отца никак не походил на кабинет и ничем не отличался от остальных комнат.

– Нужен этот коврик? – указывал я ему на серый кусок шерсти, набитый песком.

– Да, хочу в Успенку в следующий раз отвезти.

Грязную тряпку – за семьсот километров?

На кухне из груды столовых приборов и пластиковых крышек я выудил несколько насадок от старого миксера. Им лет двадцать назад мы взбивали желе для торта «Птичье молоко».

– Нужны? – спрашивал я отца.

– Конечно.

– Зачем?!

– Отвезу в деревню. Буду делать торты.

И миксер, и коврик в этот же день я выбросил.

В сохранении существующего порядка вещей каждый находил какое-то успокаивающее оправдание, не имеющее никакого отношения к реальности.

– Это нужно? – вытаскивал я из темнушки фанерку, которая, сколько себя помню, всегда лежала без дела в самом дальнем углу.

– Не трожь, это геологический планшет, сейчас таких не достанешь нигде! – кричала мать.

– Зачем он? Для чего его хранить?!

Она подумала и улыбнулась сама себе:

– Поеду в Успенку, буду в школе преподавать геологию. А этот планшет как раритет, отдам в школьный музей.

Каждый день я выносил на улицу мешки с тряпками, видеокассетами, пластинками, драными туфлями, носками, тарелками, кружками, крышками, древними сковородками с запекшимся жиром, склянками, железками, пакетами с целебными травами, давно превратившимися в труху, коробками, газетами, бумагами. Каждый день в несколько заходов я заполнял один, а иногда и полтора мусорных контейнера, избавляясь от самого ветхого, убогого, но вещей было столь много, что казалось, процесс не движется.

С матерью после моего приезда мы давно не разговаривали, а если и перебрасывались словом, то на повышенных тонах, не способные докричаться друг до друга.

– Вот гад, урод! – шипела она, воспринимая происходящее как вторжение в ее личное пространство, как трагедию. – Уймись, прекрати!

– Это что? А это?! Вы что, обалдели здесь совсем, что ли! – кричал я, заглядывая под очередной отодвинутый холодильник или опорожняя этот самый холодильник от пакетов вспухших продуктов.

Просыпаясь, с раннего утра, я снова и снова принимался за свое дело, стремясь как горячим скребком вычистить всю заразу, которой, как лишаем, была покрыта квартира. А ведь был еще заваленный до потолка вещами и мебелью гараж. Были две кладовки отца на работе, также полные. Была дача с ее сарайчиком с хламом. А теперь еще и дом в Успенке, куда он принялся перевозить ненужное…

Шкафы и полки в доме были забиты книгами. Книги эти никто не открывал. Родители тратили время на телевизор – там всегда шло что-то важное и интересное, особенно после подключения кабельных каналов.

Книги стояли забытые, в пленке сажи, нечищеные. Из них сыпались старые документы, дорожные билеты, дорогие письма. Я складировал их вместе – приветы из прошлого, – делился с отцом: «Смотри, что нашел!» Он равнодушно кивал и отворачивался.

Книг выкинул много, совсем ненужных, совсем нечитанных – несколько больших тяжелых пакетов. Бродяги-бомжи каждый раз потрошили их и раскладывали книги вокруг мусорных баков – авось кто-то возьмет! Я выходил снова, собирал книги с земли, и заталкивал поглубже обратно. Больше всего я боялся, что эти книги, или эти старые пластинки, или эту чугунную сковороду обнаружит рядом с контейнером отец или мать – будто семейные фотографии, разбросанные под ногами на виду у всех. И поэтому выходил на улицу по несколько раз в день, заметал следы.

Выходы к контейнерам были столь же болезненны, как и копошение в бездонной яме квартиры. По улицам в Кызыле следовало ходить, втянув плечи и спрятав глаза, смотреть открыто и прямо, расправить плечи не было никакой возможности, настолько чужим и неуместным ты – русский человек – ощущал себя на тувинской земле. Даже если это всего лишь поход за угол к контейнерам.

Может быть, внутренняя расстроенность родителей – это торжество паралича были отражением безрадостной и расстроенной окружающей жизни? Может быть. И тем печальней было видеть, что родители не справляются с внешним натиском. И тем сильнее хотелось навести хотя бы какое-то подобие стройности и порядка на том клочке, где они могли чувствовать себя спокойно и в безопасности. Важно не дать сожрать себя, важно сохраниться.

В последние дни отпуска мы разломали с отцом текущий унитаз, купили и установили новый. Уволокли на улицу аварийный бесполезный холодильник. Приобрели стеллаж для кастрюль и сковородок на кухню: до этого они громоздились в беспорядке там, где вздумается, не давая прохода. После потравки, хочется верить, отступили тараканы…

Полностью вымыть пол в квартире, избавившись от разъедающего смертоносного налета, мне удалось только в самый последний день, когда во всех комнатах был наведен относительный порядок. В этот же день я впервые после приезда смог пройтись босиком по полу, не боясь испачкать ног, впервые облегченно вздохнул.

Вечером отец отвез меня в аэропорт. Первый раз в жизни я не желал скорого возвращения в родительский дом.

16

Меня всегда разрывало в Кызыле между друзьями и родителями.

Сижу дома, а надо к ребятам – хоть сейчас беги. Общаемся с друзьями, веселимся, гудим – волнуют родители, будто бросил я их, и сидят они там в квартире вдвоем, как дети, чуждые любого веселья, смотрят ТВ или собираются на дачу. Без никого, одни. Будь рядом хоть кто-то – не так терзался бы…

Из всех своих друзей в этот раз я встретился только со Скобелевым. Не трое и не десять нас было, как когда-то. А двое, впервые.

Скобелев снимал квартиру, жил один. Жена и сын – в соседнем Абакане.

Два года назад сгорела от онкологии тетя Марина – его мама. Год назад не стало дяди Валеры – отца.

«Собраться бы сейчас вместе, как в детстве, лучшими друзьями – я, ты, Сашка, и просто посидеть», – написал он мне в день ее похорон – он плакал.

Батя умер у него на руках – выпил лишнего, захрипел. Вскрылась язва.

– Он все время сидел в квартире, куда деть себя, не знал, чем заняться, – говорил мне друг. – Летом золотарем работал, но в последний год его не взяли. Осенью, по весне – ладно, рыбалка. А зимой бухал. Мне бы ему какое дело найти! А все – некогда, некогда, – мучился он.

Никого из старых корешков у дяди Валеры не оставалось, родни тоже.

Скобелев привык в последние годы тянуть на себе всех своих: родителей, сестру, жену, сына. Крутился, вертелся, что-то продавал, перепродавал, ремонтировал. Оттого и не переезжал в Абакан: здесь все связи, его знал весь город. А вот отца проморгал. Да и не было у него ответа – куда человека в такой ситуации пристроить? Тем более и сам выпить любил, вместе с тем же батей – исчезнуть из поля зрения на неделю-другую.

От квартиры после смерти отца и матери хотел избавиться – давили пустые стены. Да и сестре требовалось покупать жилье: она мыкалась по съемному в том же Абакане, уехав из Кызыла, не найдя дома работы по специальности – химик-лаборант.

В это же время к Скобелеву подоспели кредиторы. Он взял у знакомого товар на реализацию, затянул по своему обыкновению с выплатой. Знакомый, не желая дожидаться, перепродал долг местным бандитам – такие дела в ходу в Туве. И спустя месяц с безмятежным, только-только вышедшим из очередного запоя Скобелевым связались другие люди: за прошедший срок сумма долга подпрыгнула ровно втрое.

– Самое паршивое, что не осталось никого, позвать некого, – сокрушался он. – Сашка – бич бичом, соплей перешибешь. Степку? Они вызвали меня на стрелу, я позвал Степку. А он, сам знаешь, тоже бухает – худой как скелет. Приехали. Их четверо было, лет по 20–25. Пехота! Степку сразу нахлобучили. Меня не трогали – разговаривали только. Пушку, твари, вытащили. Я стою, думаю – я же тебя, черт поганый, с пушкой твоей с первого удара вырублю. Русский если бьет – уже не встанешь. Ну, второго за ним, третьего – справлюсь. А дальше че? Скажут старшим. И завалят тебя у подъезда следующей ночью. Бегать же от них не будешь вечно или в другой город переезжать. Рядом с ногой выстрелили, уроды, – пугнули. Я стоял как стоял: «И че?» В общем, проглотил, ничего не ответил. Понимаешь, вот это самое обидное, что ничего не ответил…

Скобелев слыл в городе за бойца. И таким и был: серьезный человек. Но тянуть с долгом не стал, пусть и с процентами – такие правила. Это подстегнуло процесс продажи квартиры. С кредиторами расплатился. Сестре купил студию в новостройке в Абакане. Себе снял однокомнатную в Кызыле, и еще гараж, где складировал контрафактный алкоголь, на нелегальную продажу которого перешел в последнее время.

Я заикался, будучи еще в Петербурге:

– На фига алкоголь? У тебя же у самого из-за него батя…

Он обрывал:

– Думал об этом тоже! Но подумал – и выбросил из головы. Особого выбора нет, не вижу вариантов.

Из Петербурга я писал ему жизнеутверждающие сообщения на телефон. Вроде – «Собрался на рыбалку на озеро», или «Снова начал бегать в парке и тягать гирю», или «Сегодня – театр, завтра – концерт!»

Этими словами из своего большого города мне хотелось подбодрить друга, одарить пылом новизны. Показать, что жизнь состоит из разных цветов, и вот – все они на ладони, нужно только захотеть. Например – чего стоит купить билеты на самолет и сгонять впервые с сыном в Петербург (деньги у него водились). Я знал, что Скобелев идет по одной колее, не сворачивая в сторону, я стремился показать ему, что есть и другие дорожки.

Отсюда, из Кызыла, я увидел, что слова мои были пошлы и неуместны. Как патетическое воззвание, отправленное на фронт в разгар военных действий. Не до разных цветов было в Кызыле. По крайней мере, Скобелеву.

Мы сидели с ним вечер за вечером за бутылкой «контрафактного» коньяка под тусклой лампой его кухни и впервые никуда не бежали, не подталкивали друг друга, не провоцировали, впервые веселились через силу. И впервые в жизни он не наведался ко мне в гости, не поздоровался с родителями. И я впервые его не позвал. И не позвали они.

Что-то с хрустом переломилось в Туве в последнее время. Люди балансировали на краю, пытаясь сохранить равновесие, одной ногой стоя на тверди, другой мотая в бездне.

Кто-то, не удерживаясь, проваливался.

Мне почему-то казалось, что, какие бы ни были волны, такие, как Сашка, всегда будут стоять. Вот он – высокий, элегантный, с кудрявой шевелюрой, идет небрежной походкой по Кызылу, и тувинские девушки и пацаны смотрят на него, нездешнего, с удивлением и восхищением. В разные годы он проявлял себя в разных амплуа. Поэта-гитариста. Подающего надежды юриста. Преподавателя в университете.

Когда я приезжал в студенческие годы из Красноярска, первым делом я заходил к нему – автобус прибывал в Кызыл в пять утра и остановку делал аккурат возле Сашкиного дома. Какие-то 15 лет назад подобные ночные визиты были обычным делом. На полке в комнате Сашки лежали стопочкой мои письма.

Почему Сашка опустился? Я пенял на Скобелева – его влияние: пили всегда вместе, но крепкий Скобелев умел выкарабкиваться наружу, а Сашка – нет, и не сумел. Скобелев винил самого Сашку – несамостоятельного и малодушного, как показала жизнь. А также его маму – добрая и отзывчивая, она чересчур пеклась о Сашечке: чуть что – он к ней, а она выручать. Сам Сашка ни с того ни с сего во всех своих бедах обвинил отца, якобы тот, уйдя из семьи много лет назад, лишил его – сына – опоры, и эта трагедия с тех пор изъедала его изнутри, он, отец, во всем виноват!

– Да и делать, честно говоря, больше в Кызыле нечего, Серега, – говорил мне Скобелев. – Забава тут только одна – водка.

Так или иначе, друг наш остался без работы, потом снова без работы. Его то и дело видели среди бела дня в самых разных концах города – оборванного, шатающегося, сшибающего копейки на бутылочку, если повезет – спирта, если нет – боярышника. Гражданская жена родила ему сына, и временами счастливого папашу заставали на улице пьяного в обнимку с закутанным в одеяло малышом.

«Сашка ночью на такси с маленьким сыном заезжал, – с тревогой сообщала мне мать по телефону. – Денег срочно занимал…»

Тогда же он начал воровать, вряд ли отдавая себе отчет, что творит. Воровал у родных, у друзей, у того же Скобелева.

«Бухаем втроем вместе с моим батей, вдруг Саша исчезает, а вместе с ним пропадают деньги и телефон».

В это же время он стал бегать. Срывался, невменяемый, с места и бегал по городу, ночью, в поисках чего-то. Или спасаясь от чего-то…

В последние полгода с его номера мне в Петербург (и не только мне) приходили эсэмэски: «Срочно перезвоните – с Сашей беда» или «Саша умер».

А потом однажды позвонил Скобелев и сказал, что Сашу посадили.

– За что? – я не был удивлен.

– За непредумышленное убийство.

И, хмыкая, добавил:

– Только с нашим Сашей такое могло произойти.

Пьяный Сашка в ту ночь познакомился на улице с веселой девушкой, которая сама же предложила ему выпить. Недолго думая, он привез девчонку к себе – у Сашки была однушка, с женой они давно жили раздельно, сын обитал на два дома.

За поцелуями выяснилось, что пылкая красотка – мужик! В парике и накрашенный. И в Туве такое бывает.

– У него возле дивана всегда молоток лежал, – рассказывал мне Скобелев. – Он им вечно ножку дивана подбивал – она все время отваливалась. И, как на зло, этот молоток там под рукой оказался. В общем, все кровью залил… Сам и скорую вызвал, и полиции сдался. Сразу протрезвел.

Сашке дали восемь лет.

Собирается опротестовывать, но, как юрист, признается – шансов мало.

Говорит, что быстро адаптировался в тюрьме, обвыкся.

– Еще бы, – высказывался по этому поводу Скобелев. – Делать ничего не надо. Лежи да ешь! Да передачки от мамы принимай.

В последний раз я виделся с ним лет пять назад: приезжал из Петербурга.

Мы пришли тогда к Сашке со Скобелевым. В квартире воняло спиртом. Сашка голый, в одних семейных трусах сидел на табуретке с разбитой головой. Жена – с ама с расквашенным носом – обмазывала ему зеленкой голову и делала перевязку.

– А-а, – подвывал он, не обращая на нас внимания.

Скобелев только посмеивался.

– Полюбуйся на эту парочку, – хехекал он, раскупоривая бутылку. – Расскажи, Саша, нам о своих подвигах!

Голову Сашке раскроила накануне в пьяном угаре жена. Он в ответ разбил ей нос.

Ушел я почти сразу – я не узнавал старого друга, разговор не клеился. А ему, страдающему от ушибов и похмелья, он, кажется, и не больно был нужен.

В следующий свой приезд в Кызыл я намеренно не встретился с ним, не позвонил, не имел желания: Сашка где-то пил. До лучших времен – думал я тогда. И сейчас так думаю. Семь с половиной ему осталось.

17

Я когда смотрел на этих собак в Кызыле, мне почему-то казалось, что они – чужие. Даже ненастоящие.

Подходит к тебе собака, а ты отворачиваешься. Ты ведь уедешь, и все эти собаки – исчезнут. Они местные, а ты уже нет. Они к тебе не имеют никакого отношения. Как-нибудь устроится. Не стоит переживать.

Мы собрались с родителями на дачу забрать лопаты и вилы, закрыть на зиму тряпками кусты вишни – и мама положила в сумку куриных костей и кусков хлеба, в том числе плесневелого – где она его взяла?

– Это зачем? – не понял я.

– Собакам.

– Каким еще собакам?

Собаки были маленькие и худые, как щенки. Они прятались в бревнах и дрожали от холода. Они рыскали по округе в поисках съестного, а заметив людей – ждали подачки.

Увидев нас, они подняли испуганные уши и завиляли несмело хвостами.

Мама вынула засохший хлеб и отдала им несколько кусков. Кости и еще несколько сухарей она перекинула через соседний забор, где – подойдя ближе – я различил писк: там ощенилась бездомная сука.

Последние несколько кусков положила обратно в сумку.

– Отдай все, – попросил я.

– Там дальше еще есть, – кивнула она в сторону соседней улицы, но потом забыла отдать, привезла обратно.

Мне теперь стыдно и больно, что я закрывал глаза и отворачивался.

Поможет ли ей тот кусочек, задавал я себе вопрос. Только раздразнит аппетит. Их слишком много. Они обречены, я ничем не могу помочь. Теперь я понимаю, что эти собаки имели отношение только ко мне.

Скобелев рассказал, что за сутки он как-то сбил сразу двух бездомных собак.

– Еду со стороны Каа-Хема, ночь, темно, вдруг какая-то тень мелькнула – бах! Я аж руль вывернул, чуть на обочину не вылетел, думаю – что за демон? А это собака. Здоровая! Бампер мне, на хрен, помяла. Ладно, еду дальше по городу, сворачиваю у «Детского мира» на светофоре, глаза, знаешь, уже не видят, спать охота. И опять – бам! Та маленькая была, только кверху лапами полетела. Ни хрена, думаю, никогда собак не сбивал, а тут сразу две!

Отец тоже рассказал. Прошлой зимой он сбил на «Ниве» собаку на подъезде к своему институту.

– Она перебегала, я не успел затормозить – под колеса бросилась…

Собака еще дышала. Он завернул ее, окровавленную, в тряпку, положил в багажник и привез на работу.

– Думал – выживет. Мы перевязали ее, положили в подвале в отдельный закуток. Хотели выходить. Но умерла в тот же вечер…

У нас долго была своя собака. Лайка. Пятнадцать лет прожила – умерла в позапрошлом. Приехал к родителям, а никто не встречает. Пусто. А родители, наверное, привыкли.

А до этого были кошки. Всегда.

После того, как я уехал из дома, после того, как умерла наша собака, родители больше никого не заводили. Может быть, и не заведут уже никогда. В Кызыле, по крайней мере.

Я было сказал им как-то:

– Заведите кого-нибудь.

Но осторожно сказал.

Завести кого-то – это значит иметь маневр. Это выходить перед сном на балкон и наслаждаться душистым степным воздухом. Это прогуливаться без опаски вечерами по городским улицам. Это общаться с близкими. Это, быть может, жить большой семьей…

У родителей нет этого маневра. Они живут в городе, где люди не гуляют вечерами по улицам. У них нет родных рядом. Они все время на взводе, пусть и лежат на диване перед телевизором. Они знают, что покоя нет. Они не могут позволить себе завести кошку или собаку.

18

Когда не остановился, не замедлил бег и не сделал что-то важное и обязательное, пусть это даже тот кусок хлеба для бездомной собаки, всегда потом переживаешь: для чего спешил, куда? Что – нашел или потерял в итоге?

Это в Петербурге было. Вечер уже. Я зашел в здание Сенного рынка и в людных дверях столкнулся с дедушкой в выцветшей зеленой спецовке.

– Слушай, купи! – перехватил он меня и протянул деревянные лопатки для переворачивания продуктов на сковороде.

Я замешкался – зачем мне какие-то лопатки?

– Сам делал, – добавил он, указывая на незатейливые деревяшки. – Одна – двадцать, три – пятьдесят.

Я достал мелочь.

– Давайте одну.

– Ну возьми три, – попросил он. – Хорошие, пригодятся!

Я протянул ему два медяка:

– Одну.

И поспешил дальше. Действительно, зачем мне три?

Позже я вспоминал этого дедушку, его «ну возьми…», и испытывал чувство страшной неловкости. Хотел было даже поехать, поискать его на Сенном. Убыло бы от меня, если бы заплатил пятьдесят?

А потом встретил его нечаянно. Спустя года два, у метро, рядом со своим Удельным парком.

Он был в той же зеленой спецовке. Снова с лопатками.

– Здравствуйте, – улыбнулся я ему, как доброму знакомому. – А я вас знаю!

– Откуда?

– А я у вас эти самые лопатки покупал на Сенном рынке.

– Да, может быть, – хмыкнул он.

– Сколько? – к ивнул я на знакомые лопатки: той, купленной, я до сих пор переворачивал продукты на сковороде.

Он назвал прежнюю цену – она не изменилась.

– Давайте три, – я протянул ему сотню.

Дедушка начал рыться в карманах в поисках сдачи.

– Не надо.

– Нет, лишнего не беру, – и он вручил мне три лопатки и пятидесятирублевку.

И добавил, конечно:

– Сам делал.

Правда, это исключение: потерял – встретил…

Снова Петербург. Недавно. Накануне поездки в Туву.

Выходя из редакции, пересекая двор на Петроградской стороне, увидел мальчишку лет семи. Рядом на земле лежала женщина.

«Вставай, мама!» – плакал мальчик, силясь поднять ее на ноги. Женщина не реагировала. Куртка расстегнута, сумка брошена.

Я пробежал было мимо. Но остановился, вернулся.

– Что случилось? – подошел к мальчишке.

Он дрожал – худой, бледный, не мог сказать ни слова.

– Далеко живете?

– Вот здесь, – он указал на соседнюю парадную.

– Я подниму. А ты возьми вещи.

Он трясущимися руками собрал куртку, сумку, телефон.

Мы повели ее к подъезду – мальчишка бережно поддерживал мать сбоку.

– Кто это? – неожиданно убрала с лица мокрую челку женщина.

– Дядя, – пролепетал сын.

В подъезде выяснилось, что она вполне в себе. И может крепко держаться на ногах.

– Мы сами тут, – прохрипела она и освободилась от моих объятий.

Идя к метро, я долго не мог успокоиться: жуткая картина, я отвык от таких сцен, их не часто встретишь сегодня. И думал, что если говорить о настоящей помощи – то я должен был дать пацаненку номер своего телефона: «Я работаю тут, за углом. У меня у самого сын… Если что случится – звони!»

19

Поездка в Успенку и Кызыл стала катастрофой. Крушением мира.

Туда ехал за умиротворением, за силами. Оттуда возвращался контуженный.

Старый, родной, ненаглядный мир исчез, обрушился. А нового нет.

Важно не копошиться в старом, не рыться в золе, не складывать шалаш из гнилых досок – ничего не исправишь, ничего не построишь. Но нового нет…

Почему я не видел этих трупных пятен четыре года назад? Их не было? Нужен был срок, чтобы отлепиться, суметь посмотреть со стороны? Или необходимы были собственные коренные изменения, которые перетряхивают тебя изнутри, как та же несложившаяся семья?

Последней точкой стала наша поездка с отцом на Таштыг. Я знаю – он организовал ее специально для меня: внеплановый визит. Не сказал об этом, дабы добавить поездке веса, необходимости. Обозначил повод – экологический мониторинг. Позвал коллег из института – таких же бывших геологов, как и он, последних из оставшихся. Которые сильны еще тем, что держатся вместе, что способны – молодые душой – собраться вот так и выехать в поле на несколько дней, способны двигаться.

Нужна ли была та страшная в своей откровенной бессмысленности поездка на Таштыг, думаю я теперь? Да. Если крушение, то полное. Не надо цепляться за последнюю соломинку. Поехал и увидел – ничего больше нет, ничего.

На Таштыге я вырос. С двух до шести лет. С переездами в Кызыл, Успенку и обратно. Четыре года родители – молодые инженеры-геологи – участвовали в экспедиции по разведке запасов олова и свинца на реке Таштыг. В горах стояли буровые. В речной долине располагался наш рабочий лагерь: три десятка домов, включая столовую, пекарню, баню, клуб с кино, где по вечерам крутили ленточные фильмы.

У нашей семьи был собственный домишко. Сразу за окном его ревел живописный и бурный, прыгающий по огромным валунам Таштыг. От свинца и олова вода в реке была красной.

Когда я задаю себе вопрос – где моя родина? – я теряюсь.

В родном степном тувинском городе? Или в сибирской деревне в Красноярском крае? Или на базе геологов на горном Таштыге?

А ведь есть еще Белоруссия, куда к бабушке ездили мы несколько раз через всю страну и вспоминали с упоением эти визиты многие годы. А потом студенческий Красноярск. А теперь Петербург…

Родина там, откуда вышел. Из города своего. Из деревни. Из экспедиционного лагеря на Таштыге. Та земля, которая всегда рядом со мной. Где бы я ни был.

– Можем на Таштыг съездить, – предложил осторожно отец.

– Давай, – безразлично сказал я.

Я был равнодушен и холоден уже. Родная деревня забрала из меня тепло. Родной город забрал тепло. Остался Таштыг – последний клочок. Но я ничего уже не ждал.

– Посмотришь, какой поселок там забабахали! – блеснул глазами он.

Несколько лет назад разведанное геологами месторождение Таштыг выкупила в аренду российско-китайская фирма – запасы руд были богатые. Построила приличную дорогу через горы. Возвела на месте большой жилой поселок, провела коммуникации, пригнала технику, наняла рабочих – в том числе из Китая, но большую часть местных, из Тувы. Институт, где работал отец, контролировал на выработке экологическую обстановку.

В конце 80-х дорога на Таштыг занимала до двенадцати часов. 50 километров от Кызыла по асфальту, 100 по грязевой колее, еще 100 – по рекам и пересеченной местности. В детстве это казалось нормальным. Тем более не давали унывать люди рядом – водители, геологи, буровики. И атмосфера большой семьи. И общего дела. И маячок, мигающий вдали – поселок, река, свой домишко, столовая, клуб. Отец, который ждет, если едешь с матерью. Или мать, если едешь с отцом. И обратный путь, и снова кто-то из ожидающих родителей. И степной, сухой и душистый город. И уже друзья – Скобелев, Сашка, пришедшие оттуда, из геологического начала…

После строительства русско-китайской фирмой дороги путь на Таштыг сократился до шести часов. Мы решили: утром выезд, там ночевка. Если захотим – останемся еще на одну ночь.

Я тихо радовался, конечно. Возможность сменить душную обстановку кызыльской квартиры, вытряхнуть себя. Оказаться рядом с людьми, с которыми когда-то, четверть века назад, ездил этими же маршрутами. Увидеть долину красной реки, на которой вырос. Знакомую тайгу, каменные скалы. Быть может, подняться с отцом на одну из тех гор, на которых стояли буровые…

Таштыг я не узнал. Даже не нашел красную речку, пусть и скрытую льдом.

Широкие полигоны, выработки, извилистые дороги. Потеснившаяся природа.

Обычный конвейер.

– Русло реки изменили, – объяснил мне отец.

В долине располагался городок из типовых рабочих общежитий – на 200 человек каждое. Ни следа прежнего быта, куда когда-то работники приезжали с детьми, где жили одной большой семьей, где по вечерам ходили в клуб смотреть пленочные киноленты, а по выходным в баню.

Наш поселок был когда-то где-то среди…

– Где он был? – спросил я.

– Туда, дальше, в сторону карьера.

– А буровые?

– На той вершине. И на следующей.

– Да, помню.

– А помнишь, мы спускались с тобой пешком с буровой вечером и по льду шли? И я тебя на санках катил. Это здесь было, на этом месте.

Помню, папа.

– От поселка что-то осталось? наш дом? какие-то постройки? Увидеть бы.

– Нет, конечно. Все снесли.

Нас заселили в блок № 5, в котором царила столь опостылевшая мне уже замызганность и неприютность. Нам выделили машину – объехать территорию, взять пробы с карьера, с фабрики, с канализационного стока.

Перед сном мы взялись вспоминать былое – четверо в одинокой комнате. Но не шли воспоминания, не ложились они на настоящее. Взялись играть старые геологические песни – отец захватил с собой гитару, – но и песни не шли.

Убыли на следующий день. Такие же измызганные, как комната блока № 5, будто поскользнулись на кромке бескрайнего канализационного стока рядом с карьером и упали в грязную лужу.

Горы, тайга, тропы остались нехожеными. Да и какие могут быть горы!

Мне было обидно. Не за себя, а за них троих – чужих, неловких, непрошеных. На которых на этом новом Таштыге в глаза и вслед смотрели с усмешкой и непониманием. И я тоже смотрел с непониманием – неуместный энтузиазм, пустые телодвижения. Не к месту мы тут!..

– Рад, что на Таштыге побывал? – спросил меня отец перед самым отъездом в Петербург – раньше не решался.

– Хорошо, что съездили, – кивнул я.

20

Той весной меня держала на плаву работа. А когда наступило лето – природа. Работа и природа – ничего другого не было. И никого. Не впускал! Там жили двое. Вера. И ребенок, которого не знал.

На выходные я выбирался на озеро Кавголовское, в прямой близости от Петербурга. Собирал продукты на выезд – обязательно картошку для запекания в костре. Наведывался с железной лопаткой в парк, где бегаю, – копал червей: на озере они не водились. С утра заваривал в термосе чай с чабрецом. Взваливал на спину огромный рюкзак лодки, ехал на вокзал, занимал место в электричке, облокачивался о стекло, глядя кругом на пары, семьи, компании, погружался в дрему, дожидался своей станции…

Прибывая на озеро утром или днем, не спеша раскатывал резиновое полотно лодки на траве. Надувал его. Устанавливал между бортами деревянный стол-стул. Делал якорь – находил крупный камень и укладывал его в сетку на борту. Заходил босыми ногами в воду, вытягивая лодку за собой, переваливался внутрь и налегал на весла.

Греб до тех пор, пока не причаливал к одному из соседних берегов или не врезался в тростниковые заросли – рыбное место. Вставал на якорь – медленно опускал на дно нить с камнем. Доставал удочку, долго и неумело возился со снастями, закидывал лесу. И погружался в ожидание, умиротворяющее, но и изматывающее – я желал добычи, но или совсем возвращался пустой, или с пятком окуней или красноперок: рыбы в Кавголовском водилось мало. В каждом плаванье, неловкий, я обязательно терял блесну, крючок, поплавок. Но не обращал внимания. Удочки, рыба были приложением. Главным был сам выезд, смена привычной обстановки, забытье!

Если прибывал на озеро вечером, то старался, не мешкая, выйти на воду, достигнуть противоположного берега, найти место для ночлега, насобирать дров – до темноты. Один раз сошел с электрички, когда солнце как раз закатывалось за кромку леса. Отчалил в сумерках, под любопытные взгляды редких отдыхающих, и поплыл по диагонали, не останавливаясь, час гребли – одинокий ночной путник, точка на воде. Место для причала искал уже наощупь, с фонарем на носу, пробиваясь сквозь прибрежные заросли.

На месте разбивал палатку, разводил костер, кипятил воду для чая и лапши – окунал лицо в дым, стараясь пропахнуть насквозь. Прислушиваясь к звукам леса, принюхиваясь к запахам озера, вспоминал Таштыг, Успенку, Жайму. Вспоминал деда, отца. И говорил с сыном – каждый раз. Объясняя все свои действия – вот валежник собираем, вот закладываем в золу картошку, вот бросаем в кипящий котелок горсть черного чая вперемешку с чабрецом – на природе лучше пить чай с травами. Много рассказывал про отца – настоящего таежника-геолога…

В один день я снова приехал на озеро к ночи. Погрузился, погреб. На средине ссушил весла, разделся догола. Отвязал сетку якоря, убрал в сторону, примотал себя крепко за ногу к носовой веревке. И – взглянув в черноту за бортом – ухнул с головой в бездну. Вынырнул и пошел по привычной диагонали, натягивая трос. Плыл брассом, ощущая тягу на ноге, оглядываясь через каждые двадцать гребков – судно двигалось следом рывками. Освежиться хотелось после горячего дня. И двигаться нужно – поздно, темнеет. Другого способа не имел, чтобы разом путь преодолеть, окунуться, лодку не оставить. Другого способа не имел, чтобы с отчаянием справиться.

21

Ночью приснился сон.

Я приехал к Вере. А у нее праздник.

Вошел в квартиру, стою на пороге – никто не встречает. Но и не гонит.

Мимо проносится петербургская бабушка с тортом на подносе.

– Свечи, свечи не забудьте! – кричит она.

Празднество в зале. Из комнаты бьет свет, режет глаза. Внутри волнуются и шумят гости. В центре зала Вера – тонкая, счастливая, с распущенными волосами, в красном нарядном платье.

– С днем рождения! – кричат кому-то дружно гости.

Вижу только Веру. Меня не видит никто: я – пустое место.

Хлопает бутылка шампанского, звенят бокалы.

– А теперь подарки! – объявляет бабушка.

– Подарки! – подхватывают гости.

Беру со стола фужер. Жду. А еще радуюсь: все сейчас будет. Сейчас мы встретимся с ней глазами. Я готов принять ее, впустить, обнять, укутаться в волосы!

– Каравай, каравай! – заводит она в центре круга. – Кого хочешь выбирай!

Вокруг одобрительно хлопают в ладоши.

– Мама! – кричит Вера. – Маму выбираешь?

Я оставляю бокал, вклиниваюсь в круг, пробиваюсь в центр.

Гости водят хоровод дальше.

– Бабушку!

Гости сливаются в единый пестрый поток, мешают, толкаются.

– Дедушку!

– Соню!

– Валю!

– Папу, – говорю я.

Меня никто не слышит.

Расталкиваю людей, врываюсь внутрь.

Вера в круге одна.

На полу торт с двумя оплывающими свечами. На торте жирным красным кремом выведено – «Ваня».

Ваня, я забыл, когда произносил его имя вслух.

– Где Ваня? – спрашиваю я ее, гостей, но меня не видят или не хотят видеть.

Я выбираюсь наружу, иду по комнатам. Их много. Темные, долгие.

– Ваня! – кричу я.

И останавливаюсь как вкопанный.

Он смотрит на меня из угла. Незнакомый мальчик.

Сидит на полу – малыш в костюмчике. Галстук. Белые манжеты. Волосы аккуратно зачесаны набок.

Сын? Я его представлял другим. Точнее – совсем не представлял. Я знаю только того – месячного, которого держал на руках. А тут – большой. Два года…

– Ты Ваня? – присаживаюсь рядом.

Он смотрит внимательно. Глаза Верины – большие и распахнутые.

– Ваня?

– Ва-ня, – выговаривает он тихо по слогам.

– А тебе… сколько лет? – спрашиваю глупое.

Он растопыривает пальцы и пожимает плечами.

– Два года, – улыбаюсь. – Два! Сегодня исполнилось.

– Два. Сегодня, – повторяет он.

– А я – папа, – говорю шепотом.

Он вздрагивает.

– Слышал? Тебе про меня рассказывали?

Он утыкается глазами в пол.

Твой… Помнишь: «Здравствуй, папа!»?

Он говорит, глядя в сторону:

– Здравствуй…

Распахивается дверь. Врываются шум, крики.

– Вот он! – кричит Вера и подхватывает ребенка на руки.

Шум стихает… Оглядываюсь – вокруг улица, сумерки.

Навстречу катит машина – за рулем женщина.

Посреди дороги лужа, совсем небольшая, но глубокая, черная. Машина едет прямо на лужу, опрокидывается и, накренясь, медленно уходит под воду.

В салоне паника – женщина пытается открыть окно, судорожно вертит ручку стеклоподъемника. Рядом с ней в темноте копошится еще кто-то.

Как же так? – удивляюсь. Ведь можно выбраться, легко выбраться, нужно лишь отворить окошко, невозможно погибнуть так просто и глупо.

Я машу руками – «Крутите, крутите!»

Женщина смотрит на меня, кричит что-то, долбит кулаками в стекло. И сдается.

Машина погружается глубже, женщина остается сидеть на месте, в той же позе, бессильно дергая ручку.

Только в последний момент я, оцепеневший, преодолеваю притяжение, делаю рывок и иду к ним на помощь. Трачу, безумец, драгоценные секунды на то, чтобы застегнуть куртку, спрятать во внутренний карман телефон. Почему вообще стоял?!

Поздно! Лужа поглощает лицо женщины, стекло, крышу и того, кто рядом. Из-под воды идут пузыри…

Я бросаюсь за машиной в омут… И просыпаюсь.

Включаю свет. На часах – четыре утра.

За стеной, со стороны ванной, рыдает неутешно мальчишка.

Долгое время сижу на диване, перебирая подробности странного и страшного сна. Чувствую запах Веры. Чувствую недавнюю близость ее рядом.

22

Если бы я не поехал в Кызыл – так бы и пребывал в иллюзиях. Так и думал бы, что родители – вечно молодые, идут вперед. Так и верил бы, наивный, что есть дорогие сердцу места, куда я всегда могу прийти, которые ни за что не тронет время.

Для чего мне это знание, свалившее с ног? Лежащая неподвижно мать. Отец с растерянными глазами. Деревенский дом, ушедший под землю, истлевший до размеров ледяного подвала. Отчий дом, превратившийся в воронку с могильным духом. Молчащий Скобелев, сидящий под желтой лампой. Невидимый Сашка, к которому я больше никогда не зайду рано утром. Собаки, которые шли за тобой до самого твоего подъезда, которые скулили под бревнами. Горячие письма, которые чего-то ждут, которые можно только сжечь – иначе они будут нещадно лупить тебя по барабанным перепонкам.

Вчера позвонил отец.

– Ну как ты там?

– Болею.

– До сих пор?

– Уже лучше… Скобелева не видели?

– Мы его вообще не видим.

– Пап, там, в Жайме, куда мы с тобой заезжали, в деревенском доме живет мужик – Николай. Если поедешь в Успенку еще – может, заедешь, спросишь, посмотришь – жив он?

– Чего?

– Заедь.

– С наступающим тебя…

Мы не созванивались со Скобелевым после приезда – тяжело, не хочется. Мы не разговариваем с матерью – мы устали друг от друга. Я не пишу Вере – я боюсь.

Что произошло? Отчего все разорвалось. Отчего все поодиночке? Что-то осталось?! Я не понимаю.

23

Сегодня у меня день рождения.

На цифры не обращаю внимания, обращаю внимание на праздник. А он есть. Всегда. Даже сегодня.

Приближение его чувствую с ночи – как двенадцать пробьет. И хочешь не хочешь, в каком бы ни был настроении, что бы ни волновало, вдруг все заботы – как крошки со стола в сторону, и начинаю вибрировать.

Ошеломительное чувство. Рождается где-то внутри, само, независимо от меня. И ночь, потом утро, и день – цветешь и ходишь улыбчивый и ослепительно свободный.

Мне хочется внимания в этот день, поздравлений, комплиментов. И я настаиваю каждый раз на своем праве на праздник. Говорю громко: «Да, у меня день рождения!» Не прячу его и не прячусь от него. Хожу и упиваюсь свалившейся радостью. Пьянею от аромата заваренного утром чая, от вкуса приготовленного завтрака, от воздуха, брызнувшего в лицо при выходе на улицу.

Каждый день должен быть таков, как этот. Каждый! Может быть, этот день всего лишь напоминание о том, каково должно быть естественное течение?

Откуда эта легкость и открытость, это чувство полноценности, эта эйфория? Возможно, дело в ожидании чуда? Да. Хотя исполнение его в этот день совсем не обязательно. Сам день уже как чудо. Или дело в карт-бланше? Тот случай, когда ты не зависишь от обстоятельств, имеешь право на хорошее настроение, на благосклонность близких, на собственную походку.

Сегодня лежу дома – лечусь. Мне звонили петербургские друзья, и я рассказывал им про свое восхитительно чувство праздника.

– Это, наверное, из детства, – говорили они. – У вас, наверное, в семье было принято садиться за большим столом. Ты долго ждал этого…

Нет, все было как у всех – без особых торжеств. Иногда не весело. Иногда с горечью и обидой – не все друзья пришли, не то подарили, не ощутил достаточного внимания…

Чувство это возникло уже в зрелом возрасте, само по себе. Вырвалось как родник из-под снега и зазвенело…

Это было, когда я жил несколько месяцев в Туве, сразу после окончания университета. У отца был день рождения – юбилей.

Мы купили с мамой ему подарок – теннисные ракетки. Тем летом в подвале его института поставили теннисный стол – стол имелся, а новых ракеток не было.

Вечером они оба вернулись из института с празднества. Выпившие. И злые друг на друга, особенно мама.

Отец сразу забился в раздвижное кресло в своем кабинете, обвязав голову полотенцем – он редко пил, а выпив – сразу болел.

Мама ходила по квартире раздраженная и ругала его за то, что держался в стороне от нее, что наговорил лишнего, что проявлял повышенное внимание по отношению к…

Послушав мать, я встал на ее сторону и тоже несколько раз язвительно поинтересовался:

– Пап, а чего это ты так?

Отец валялся в кресле, мучился головой и молчал. Он всегда молчал. Праздник не удался.

Мы наворачивали круги вокруг него, накручивали обвинения. Мне было обидно за мать – я знал отца. Хотя оба всегда хороши.

Теннисные ракетки лежали в шкафу неподаренные. Никакого подарка, раз так.

Раздался телефонный звонок.

– Алло, – подбежала мама. – Ой, здравствуйте! Да, вот только с работы пришли. Папа, иди сюда быстро!

Звонила бабушка из Белоруссии.

– Алло, – он отозвался в трубку.

Именно в тот вечер я отчего-то дошел до той простой мысли, что человек имеет право на свой праздник. На полноценный, а не общипанный. И еще подумал, что не всегда мы готовы подарить человеку этот праздник. А он ждет его. А у нас к человеку претензии.

В тот вечер я впервые увидел в нем не отца, не взрослого, который мне что-то должен. А того, кому что-то должен я. И который жаждет этого праздника, как ребенок. Лежит и ждет. И вспомнил, что мы никогда не принимали отца за настоящего именинника. С него всегда был спрос.

Я знал, что я бы обиделся, поступи со мной так – обделив вниманием, наградив упреками, – раскричался бы, чего-нибудь разбил. Обиделась бы мама – замкнулась бы, заплакала. Отец перемолчит.

– Папа, – позвал я строго в темноте.

Он поднял голову.

– У нас подарок тебе.

– Подарок, что ли? – он поднялся с кресла.

– Зажмурься, свет включу.

Две новые оранжевые теннисные ракетки в пластиковой упаковке и набор ярких шариков к ним.

– Вот, от нас с мамой.

Отец держал подарок в руках, разглядывал со всех сторон, читал надпись на этикетке.

– Спасибо, – заулыбался он, обнял и поцеловал меня.

24

Я почему-то хорошо запомнил этот день. Сотни других не запомнил, а вот этот – странно – отложился в памяти в подробностях.

Мы спускаемся с отцом в лагерь с вершины, где стоит буровая. Мне года три-четыре. Идем пешком.

Дорога вьется ленточкой – иначе машине не заехать и не спуститься, особенно зимой.

В руках у отца детские санки. Идти долго, темнеет, и он предлагает катиться на санках.

– Скоротаем время!

Садимся вместе, отец отталкивается ногой, и мы летим с места по наклонной – дорога ледяная, скользкая. Ветер свистит в ушах. Дух захватывает. А еще боязно – слишком быстро!

Снизу, навстречу нам, слышен гул газующей техники. Я беспокоюсь – как бы не въехать прямо под колеса грузовиков – из-за поворота нас не заметишь!

Отец не обращает внимания на близкий гул, отталкивается ногой, и все больше-больше набирает скорость.

– Папа! – кричу я.

Ветер свистит в ушах, он не слышит.

Машины зловеще рычат совсем рядом.

– Папа, пошли пешком!

Он тормозит, только когда из сумерек вырастают железные морды. Отступаем на обочину в снег. Он кивает шоферам. Нам машут в ответ.

Внизу выходим в долину Таштыга. Река во льду, но где-то видны прогалины – весна наступает.

Отец сажает меня, уставшего, на санки и везет по замороженной реке в сторону геологического поселка. Я вижу перед собой только его ноги в ватных штанах и унты.

В одном месте он проваливается в воду, не глубоко – по щиколотку. Тут же проваливается снова, оборачивается: «Ты в порядке?». Но не замедляет ход.

Я беспокоюсь за отца: я-то в санках, а он – ногами в реку! Он молча идет дальше, уходя местами в воду вновь, таща меня за собой: по-другому не проехать, по берегам – валуны, сугробы.

В доме нас ждет мама. Отец долго сушит унты на печке, шерстяные носки, мою шубенку, валенки…

Думая теперь про отца, я понимаю, что не все пропало, не все истлело, нет. Что-то сохранилось, не разорвалось. Что-то важное осталось цело.

Вспоминаю его: «Хочешь на Таштыг съездить?»

И его придуманный повод для меня, для взрослого сына.

Только в Петербурге я благодарю его за поездку. За заботу, за внимание. Хорошо, что поехали. Спасибо, папа.

25

Сегодня утром собрался в магазин. Перед выходом, шнуруя обувь, за дверью услышал соседей № 2 – они переговаривались и гремели коляской.

Я замер, большой, в шапке и шарфе, посреди прихожей – в зеркале тот же вопрошающий взгляд.

Но знал уже, что сделаю. Независимо от следующего шага.

Щелкнул ключами в скважине, отворил осторожно дверь. Они не ожидали, они сами замерли.

Вытиснулся из квартиры.

– Здравствуйте! – обратился первый, приветливо.

Девушка улыбнулась:

– Здравствуйте.

И парень за ней.

Малыш что-то пискнул в коляске.

– Я тут, ничего? – неловко, осторожно, пробираясь через них: до этого всегда молчал.

– Да, все хорошо.

Прошагал к двери тамбура, отворил.

– Не закрывать?

– Нет, не закрывайте.

Я нажал кнопку лифта.

Атмосфера была разряженной. Разбегаться даже не в охотку – ну, где вы, ребята?

Вышел сосед – мы встретились взглядами.

– Меня Сережа зовут, кстати, – я протянул руку.

– Артем, – он пожал, опешивший и сбросивший груз сразу. – Да, а то не знакомы даже…

Мы потоптались.

– Мальчишка? – спросил я долгожданное.

– Мужик! – расплылся он.

– Ага, – кивнул я, понимающе.

И пробубнил:

– У меня, вот, тоже… мальчик.

Но Артем не услышал: появилась жена, он обернулся к ней, перехватил коляску.

– Не мешает, не сильно кричит? – спросил Артем.

И его, и ее, верно, волновало – не тревожат ли они соседей: у каждого свое важное.

– Не особенно, – успокоил я.

– А то он у нас крикун такой.

Открылся лифт – один из двух, тесный – не вместить коляску.

– Ну, – я пожал плечами.

– Да, а мы тот… – они тоже пожали плечами, остались дожидаться просторного грузового.

Ехал вниз и звенел внутри. И смотрел в зеркало лифта, улыбаясь себе, смеясь. Ни о чем не вопрошая.

В этот же день, вечером, встретил их снова, на улице, шли с коляской – прогулка перед сном. Я в парк отправился: болезнь отступала, сила возвращалась, двигаться хотелось, только не сидеть. Кивнули друг другу легко.

Никогда прежде не встречал их за день два раза.

Александр Клочков. Однажды взятый курс

1

– Ай да погодка, Сергей Витальевич! – сказал боцман и шумно, слегка закидывая назад голову, вдохнул. – Товарищ капитан-лейтенант… – обратился он еще раз, увидев, что тот не реагирует.

– Что?

– Я говорю: погода отличная.

– Да, да… – ответил Стеклов, отвлеченный от своих мыслей, и посмотрел в сторону выхода из бухты.

Утро было действительно замечательное: ровная, как зеркало, гладь воды и чистое небо, растянувшееся голубым ситцем, сулили хороший день. Даже восходящее солнце начинало ощутимо пригревать. Такая погода для Севера большая редкость – тем более, весной.

Капитан-лейтенант Стеклов Сергей Витальевич, командир штурманской боевой части подводного крейсера, в это погожее утро, будучи дежурным по кораблю, ожидал командира. Он медленно шагал по носовой надстройке, рассеянно поглядывая то на боцмана, старательно красившего киповую планку черной, лоснящейся на солнце краской, то на бестолковую суету чаек на берегу у края воды.

Наконец, заметив на причальной зоне быстро приближающийся знакомый силуэт, он крикнул вахтенному на пирсе:

– Пегов, хватит ворон считать! И заправься – командир идет.

Вскоре на пирсе показался командир лодки, как всегда энергично отмахивающий руками при ходьбе. Он ступил на трап, Стеклов скомандовал:

– Смирно! Товарищ командир, во время моего дежурства происшествий не случилось…

– Вольно! – перебил тот. – Все нормально?

– Так точно.

– Угу… – он бросил взгляд в сторону боцмана. – Ну, пойдем корпус осмотрим.

«От лишних ушей уводит, – подумал Стеклов. – Похоже, началось…»

Они прошли к носовой оконечности лодки, и командир, привычно и аккуратно переступив до зеркального блеска отполированный комингс спасательного люка, сказал:

– Меня сейчас командир дивизии подвозил. Тебя в штаб вызывает. Хочет с «героем» лично познакомиться. Так что после подъема флага сдай дежурство Астафьеву и шагай в штаб. Да, заварил ты кашу, парень…

Еще четыре дня назад экипаж находился в море на отработке задач боевой подготовки. Старшим в походе был начальник штаба эскадры, контр-адмирал Сомов, человек с властным характером и непредсказуемым поведением – смесь гремучая. Он был невысок, коренаст, имел рыжеватые волосы, всегда торчавшие ежиком. Адмирал немного картавил, и, когда он переходил на крик, – а бывало это довольно часто, – речь его звучала забавно.

Отношение подводников к нему было соответствующее: как к психически нездоровому человеку, от которого в любой момент можно было ожидать чего угодно. Среди старших офицеров и командования, конечно, из солидарности к чести мундира, вида никто не подавал, мол, начальников не выбирают; но, когда у Сомова в очередной раз случался приступ ярости, и у них на лицах читалось выражение смиренное, понимающе-сочувственное. Поэтому все старательно избегали прямых встреч с контр-адмиралом, исключая вероятность попасть в зону его внимания.

Перед возвращением в базу экипажу предстояло отработать завершающий элемент – отрыв от слежения корабельной поисково-ударной группы. И в самый неподходящий момент, как это всегда бывает, без малого за три часа до начала выполнения боевого упражнения, вышел из строя навигационный комплекс. Нельзя сказать, что для Стеклова это стало большой неожиданностью: корабль был уже «заслуженный», матчасть частенько шалила. Еще на этапе подготовки к выходу в море навигационный комплекс давал о себе знать не с лучшей стороны. Учитывая возможные неисправности, личный состав в море работал с ним в максимально щадящем режиме. Но никак нельзя предугадать всего.

Сначала возникшую неисправность постарались устранить, не докладывая о ней начальству.

– Нет, Сергей Витальевич, в базе надо разбираться, по полной, с заводскими специалистами, – сказал Стеклову старший мичман Востриков, один из самых опытных его техников, когда тот спустился в гиропост, сдав вахту.

Сергей сам погрузился в чтение разложенной повсюду документации и развернутых схем. На все его вопросы Востриков отвечал короткими неободряющими репликами: «Пробовали…», «Делал…», «Проверял…». Вскоре Стеклову стало ясно, что как бы ему не хотелось, а доложить о неисправности придется.

Командирскую вахту в центральном посту нес старший помощник. Командиру корабля Сомов разрешил немного отдохнуть, подменив его перед выполнением упражнения, которое было запланировано на ночное время, и он убыл к себе в салон. Сам же адмирал сидел в центральном посту в командирском кресле, с закрытыми глазами, сложив руки на груди – обстановка позволяла уйти в транс. Мерно гудела работающая аппаратура и механизмы, время от времени из динамиков внутренней связи звучали короткие команды или чьи-то доклады – шел обычный рабочий процесс.

– Борис Григорьевич, – обратился Стеклов к старпому, войдя в центральный пост. Тот ответил вопросительным кивком – Навигационный комплекс вышел из строя, – сказал Стеклов негромко, но Сомов тут же открыл глаза и уставил требовательный взгляд в подбородок Стеклова.

– Что?!

– Навигационный комплекс вышел из строя, товарищ адмирал.

– Причина?

Стеклов объяснил причину, но адмирала понесло с места в карьер:

– Вы хотите сказать, что отработка элемента сорвана?!

– Разбираемся, товарищ адмирал. Просто это может несколько отсрочить начало выполнения упражнения.

Адмирал встал с кресла и, говоря по слогам, начал методично, в такт своим словам стучать Стеклову по лбу указательным пальцем, будто хотел напрямую затолкать свою речь ему в голову:

– Соберите в кучу остатки своих мозгов и почините комплекс! Иначе… – дальше последовал поток оскорблений и Стеклова, и всей его боевой части в целом, сдобренный крепким словом.

После нескольких таких тычков Сергей отвел руку адмирала и, возможно, сделал это более резко, чем следовало: со стороны это вполне могло показаться ударом. На эту дерзость Сомов ответил пощечиной, и Стеклов, поддавшись порыву возмущения, толкнул его в грудь так, что адмирал снова оказался в кресле, на котором царственно восседал несколько минут назад. Выпучив глаза от распиравшего его гнева, адмирал подскочил, занося сжатый кулак, но, не успев донести его до лица своего обидчика, получил короткий, хлесткий удар в правую скулу. Потеряв равновесие, Сомов неуклюже завалился на левое колено, а потом присел на палубу, словно бы располагаясь к пикнику.

Все случилось стремительно. Стеклова будто током ударило, когда он сообразил, что он только что сделал. И осознание это на несколько секунд парализовало его.

Сомов медленно встал и, дыша как разъяренный бык, прошипел в наступившей тишине:

– Ладно, щенок!..

И неизвестно, что последовало бы за этой угрозой, потому что в центральный пост, на ходу застегивая куртку, вбежал командир: какой-то расторопный подводник уже сообщил ему о случившемся. Сомов быстро вышел из центрального поста, а командир завел Стеклова в штурманскую рубку и в течение нескольких минут кричал на него так, как будто выступал перед огромным строем.

До конца похода адмирал почти не выходил из салона. Пищу принимал там же. Только перед заходом в базу поднялся на мостик и стоял на нем с командиром до самой швартовки, а после – сразу же сошел на пирс, даже не пожав ему руку.

Жизнь Стеклова разделилась на до и после. С момента возвращения корабля из похода его не покидало ощущение нависшего над ним карающего меча. Несмотря на то, что в базе о случившемся никто особенно не распространялся, уже через несколько дней он почувствовал, что уровень внимания к его скромной персоне явно возрос. Некоторые из его соратников смотрели на него как на известного артиста: слегка удивленно и восторженно; но большая часть, все же – как на приговоренного к казни, которой было не избежать. Он и сам понимал, что возникшее затишье – затишье перед самой настоящей бурей. И вот – лед тронулся…

…После подъема флага Алексей Астафьев, командир электронавигационной группы боевой части Стеклова, приняв дежурство, прибаутками проводил своего понурого начальника с лодки.

Сергей вышел на пирс и не спеша направился в штаб. Пирсы уже опустели, только верхние вахтенные одиноко маячили у трапов. Казалось, база дремлет. Но это была лишь видимость – в чреве грозных, неприступных черных лодок уже вовсю кипел рабочий день.

Изредка прозрачную весеннюю тишину нарушал звук далеких металлических ударов, звонких и резких.

Воображение начинало рисовать Стеклову сцены предстоящей беседы с командиром дивизии, который, в общем-то, редко бывал по-настоящему зол, и в основном по делу, – но в гневе его боялись. Случай же, виновником которого стал Стеклов, был явлением, выходящим из ряда вон, и Сергей готовился к худшему.

Командир дивизии проводил утренний доклад с офицерами штаба. Стеклову пришлось некоторое время ожидать в коридоре, изучая безучастным взглядом настенные плакаты. Не без улыбки он нашел свою фотографию на стенде «Ими гордится дивизия».

Вскоре его окликнул дежурный по штабу, пригласил пройти в кабинет комдива. Сергей одернул китель, на секунду задержался перед дверью, почувствовав себя восходящим на эшафот, и, постучав, приоткрыл ее.

– Разрешите?

– Да. Войдите.

– Товарищ командир дивизии, капитан-лейтенант Стеклов по вашему приказанию прибыл.

Командир дивизии, могучего сложения человек, обладающий таким же могучим, спокойным голосом и невозмутимым каменным лицом с крупными грубыми чертами, несколько секунд поверх очков смотрел на Стеклова, как бы припоминая. Весь вид его выражал непоколебимую уверенность. В дивизии его заслуженно уважали.

– Что скажете в свое оправдание? – спросил он, сообразив наконец, кто предстал перед ним.

Стеклов молчал.

– Молчите… Я уже кое-какие справки о вас навел, служебную карточку полистал. Удивлен, честно говоря. Что ж, выходит: в тихом омуте черти водятся? – продолжил он после некоторой паузы. – Контр-адмирал Сомов грозится, что жизни вам не даст, но, зная его, считаю, что можно попробовать извиниться. Может смилостивиться… Только придется постараться, очень постараться. Покаяться!

– Товарищ командир дивизии, по-моему, извиняться за то, что тебя оскорбляют – странно… – осторожно заметил Сергей.

– Скажите пожалуйста! Какие мы гордые! А бить старших офицеров не странно?! – комдив вдруг перешел на крик. – Вы, что, уважаемый, совсем страх потеряли?! Или почувствовали себя незаменимым? – Он вскочил со стула и стал нервно ходить взад-вперед. Стеклов ощутил, как кровь тяжелыми толчками начала пульсировать в висках. Больше всего сейчас он хотел провалиться сквозь пол.

– Я пытался объяснить…

– Мне подробности не интересны! – перебил комдив. – Я спрашиваю: кто дал вам право распускать руки?!

Повисла тягостная тишина.

– Я вообще с вами разговариваю только благодаря вашему командиру, – сказал комдив уже чуть спокойнее. – Уж очень он о вас лестного мнения. Только благодаря ему и тому, что официальной огласки случившемуся никто не давал, я принимаю нейтральную сторону. Не хотите – не извиняйтесь. Вам служить… А вообще – сдержанней надо быть, товарищ капитан-лейтенант, иначе тяжело придется в жизни. Так что думайте. Свободны.

– Есть.

Стеклов вышел, притворил за собой дверь. На него с любопытством смотрели несколько человек, находившихся в коридоре: они слышали крик командира дивизии, а теперь «жертва» предстала перед ними. Сергей снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб и направился к выходу.

После разговора с командиром дивизии обратный путь оказался гораздо быстрее. За невеселыми размышлениями Сергей как-то вдруг заметил, что уже вернулся к своему пирсу.

В конце пирса Астафьев как раз разоружал сменившегося верхнего вахтенного.

– Алексей Петрович, пойдем командиру доложим. Я свободен уже, – крикнул ему Сергей.

– Живой? – ухмыляясь, спросил Алексей.

– Как видишь.

После того как Стеклов снова принял дежурство и доложил командиру, тот задержал его и расспросил о состоявшемся с командиром дивизии разговоре.

– Извиняться, я так понимаю, ты не собираешься?

– Нет. Не хочу унижаться. Тем более, когда заведомо известно, что толку от этого не будет.

Командир задумался, несколько раз провел рукой по своим жестким с проседью волосам и наконец произнес любимое:

– Угу… На носу проверка на готовность к очередному выходу в море и, уверяю, для тебя она закончится плачевно. Ведь сам знаешь, как это делается: сначала опрос с пристрастием до тех пор, пока не засыпешься; не по специальности, конечно, а так – в общем, до нужного результата. Потом какую-нибудь проверочку по части защиты государственной тайны и секретного делопроизводства в боевой части организуют – и дело в шляпе, как говорится. Останется только все оформить красиво – и под зад коленом. А про заслуги твои и не вспомнят. И что делать думаешь?

– Служить, а там видно будет.

– Что будет видно, я тебе только что обрисовал, – сказал командир, повышая голос, и замолчал на некоторое время. – Слушай-ка, – сказал он вдруг оживленно, – как вовремя я вспомнил: у меня дружок есть, начальник факультета в твоем училище. Три года как назначился. Недавно созванивались, так он между делом обмолвился, что ему заместитель по учебной работе нужен толковый. Если что, предписание быстро сообразит. Что скажешь?

– Даже не знаю… Какой-то совсем уж крутой поворот.

– Крутой поворот будет, когда ты «за бортом» окажешься. Думаешь, я рад с тобой расстаться, что ли?! Только нужно реально на вещи смотреть: когда адмирал за тебя возьмется – поздно будет. Ты, Сергей Витальевич, оцени ситуацию, подумай, хорошенько подумай! Но с ответом не затягивай: в твоих же интересах быстрее процесс начать, если решишь. Сам знаешь, как работает наша бюрократическая машина.

Стеклов вышел из каюты командира. Настроение было испорчено.

Время настало обеденное, но есть ему не хотелось напрочь, и он решил в эти свои законные полчаса, до подмены помощника дежурного, прилечь в каюте и попытаться обдумать все то, что случилось за короткое, но такое богатое на впечатления утро.

Не прошло и десяти минут после того, как он лег и прикрыл глаза, собирая воедино мысли, как дверь резко открылась, и в каюту ввалился Юра Берсенев, командир гидроакустической группы. Следом за ним показалась богатырская фигура командира дивизиона живучести, капитан-лейтенанта Леонида Сотникова.

Все трое были одного года выпуска, и практически с первых лет службы завязалась их тесная дружба. Правда, Сергей попал в компанию Сотникова и Берсенева немного позже: после выпуска из училища его служба началась на надводном корабле. Прослужив на нем без малого год, ему удалось добиться перевода в экипаж подводной лодки, где он и познакомился со своими товарищами.

В то время Сотников, будучи холостым, радушно приютил Сергея у себя, пока тот не получил свою стандартную военную жилую площадь, от которой так и веяло временным проживанием, и во всем чувствовалось, что жившие здесь до его заселения люди в придание ей уюта особенно сил не вкладывали.

Леонид вообще был, что называется, рубаха-парень: отзывчивый, добродушный, с открытой улыбкой и всегда в ровном настроении. И доброта его так резко не вязалась с богатырской внешностью.

Ну а с Берсеневым Сергей познакомился в один из вечеров, когда тот вместе с женой Татьяной, вчерашней выпускницей педагогического института, пришел в гости к Сотникову.

Друзья уже узнали, что Стеклова для личной беседы вызывал командир дивизии.

– Лежим, значит! – констатировал Берсенев, взглянув на хмурое лицо Стеклова, и продекламировал:

Недуг, которого причину

давно бы отыскать пора,

подобный английскому сплину,

короче…

Тут он сделал паузу и вопросительно посмотрел на Сотникова, ожидая от него завершения четверостишья.

– Не знаю! Чего зенки вылупил?!

– …русская хандра. Двоечник. Это же классика!

– Что, Серега, все так плохо? – спросил Леонид.

– Да уж, хорошего мало… – Сергей рассказал товарищам о своей беседе с комдивом и командиром, заключил: – С одной стороны – почти стопроцентная вероятность вылететь со службы, останься я здесь; с другой – возможность смыться в училище заместителем начальника факультета по учебной работе и завершить «славную» морскую карьеру.

– Прямо не знаю, что посоветовать… – Берсенев театрально оперся лбом на кулак, – наверное, первый вариант.

– Слушай, иди ты знаешь куда со своими ухмылками, – сказал Сотников, – видишь, человеку и без тебя тошно.

– Ну а чего, в самом деле? – всполошился Юрий. – Ежу ведь понятно: служить ему не дадут, а значит – надо пользоваться возможностью уйти без потерь. Помнится, когда я выпускался, мой начальник факультета, уговаривая меня остаться командиром роты, утверждал, что и в училище можно карьеру сделать. Как знать, вдруг у Сергея Витальевича так выстрелит, что мы еще к нему на поклон пойдем, чтоб своих детей пристроить куда-нибудь. И вообще, дорогие друзья, скажу я вам: к жизни нужно проще относиться, соотнося свои желания с теми обстоятельствами, которые она предлагает. Так что, по-моему, печалиться не о чем.

– Ты знаешь, Серег, возможно, Юрка и прав. Чего судьбу испытывать?

– Конечно, прав, – вставил Берсенев, – дядя Юра всегда прав. Дядя Юра плохого не посоветует.

«Дежурному по кораблю прибыть в центральный пост!» – прозвучало по громкой связи, и Сергей быстро вскочил на ноги, бросил на ходу:

– Ладно. Будет день – будет пища. Поглядим…

* * *

Долго думать Стеклову не пришлось. Командир как в воду глядел: спустя несколько дней проверка на готовность к выходу в море недвусмысленно показала, что корабль к выходу в море не готов по вине штурманской боевой части. В связи с этим было дано указание: для подстраховки Стеклова на предстоящий выход в море, а также для оказания ему посильной помощи в подготовке боевой части к выходу в море прикомандировать штурмана из другого экипажа. Это была явная попытка унизить Стеклова в глазах сослуживцев и, конечно, в большей степени, в его собственных. Такое решение до крайности возмутило Сергея. И, когда о нем объявили на разборе проверки в центральном посту, он не выдержал:

– Разрешите вопрос? – спросил он, обращаясь к руководителю проверки. Присутствующие оживились: почувствовали – назревает что-то интересное; взоры устремились на него, а флагманский штурман начал тихонько толкать его в спину: мол, не лезь в бутылку.

– Слушаю.

Стеклов быстрым шагом прошел в штурманскую рубку, вернулся оттуда, держа в руке вымпел «Лучший штурман Северного флота», врученный ему главным штурманом флота, и, тряхнув им, спросил:

– А это как же?! Просто украшение?

– Да нет, это весьма достойный переходящий приз, – ответил тот, растягивая слова, – но, видимо, у вас он задержался…

Невероятных усилий стоило Сергею не нагрубить в ответ, и желваки остервенело загуляли на его щеках. Он встретился взглядом с командиром, в живописной мимике которого прочел: «Не вздумай что-нибудь сказать!»

После того как офицеры штаба убыли с лодки, командир вошел в штурманскую рубку. Стеклов сидел, облокотившись на автопрокладчик, сосредоточенно и бесцельно вращая на карте циркуль.

– Ну что? Еще сомневаешься? – спросил командир.

– Какие уж теперь сомнения.

– Подумал над моим предложением?

– Согласен, – сказал Стеклов равнодушно.

Командир, как и обещал, довольно быстро уладил вопрос со своим другом, начальником факультета. Как только из училища пришли документы о подтверждении вакансии на должность заместителя начальника факультета по учебной работе и соответствии кандидатуры Стеклова на нее, лично предупредил в штабе дивизии всех, кто был причастен к кадровому делообороту, о необходимом содействии – его авторитет имел влияние в штабе.

Уже через несколько дней Стеклов сдал дела новому командиру боевой части, назначенному вместо него, засидевшемуся уже в должности командира электронавигационной группы Виктору Серову, а сам начал долгий путь по бюрократической лестнице, рассчитываясь с тыловыми службами.

Через неделю ему оставалось только сдать служебную квартиру. До убытия в славный город Санкт-Петербург оставались считанные дни.

На исходе нервного дня, завершающего хождения по различным инстанциям, собрав вещи, Сергей устало опустился в кресло, окинул взглядом комнату, прикидывая в уме, не забыл ли чего. «Ладно, в конце концов, главное – документы и деньги, остальное можно купить», – решил он.

В дверь позвонили. Сергей открыл, и в квартиру с шумом вошли его друзья, держа в руках пакеты с провизией.

– Обстановочка прямо-таки вокзальная, – весело сказал Юрий, глядя на приготовленные к отъезду сумки и осиротелый вид квартиры. – Не закрывай, скоро Вадик Зенцов подойдет, он сменяется, – крикнул он Сергею в прихожую. Зенцов являлся начальником Юрия, командиром радиотехнической боевой части.

Леонид с Антоном Сентябрёвым, командиром боевой части связи, начали накрывать на стол, гремели посудой. Астафьев откупорил бутылку с коньяком.

– Вот это я понимаю: организация! – сказал Берсенев одобрительно, войдя на кухню, закинул руку Сергею на плечо и слегка подтолкнул, как бы говоря: «Не вешай нос! Прорвемся!»

Со всем своим балагурством Юрий всегда точно угадывал настроение Стеклова и без слов его понимал. Иногда Сергею даже казалось, что Берсенев, когда-то давно надев эту маску скомороха, просто забыл вовремя ее снять, и она стала привычкой, а под ней не человек – живой нерв… И, чтобы его не бередить, Юра решил играть в эту игру. Как-то наедине он высказал эту мысль Берсеневу; Юрий промолчал, улыбаясь, но Сергей уловил во взгляде на секунду вспыхнувший, злой, задорный, как перед дракой, огонек.

Наконец все было готово, и друзья уселись за стол.

– Ну, погладим дорожку! – сказал Алексей, поднимая стакан.

Коньяк горячо и вязко разлился по нутру. Только сейчас Сергей вспомнил, что с самого утра ничего не ел, и желудок его, ощутив пищу, заурчал.

Скоро к компании присоединился и Зенцов.

– Ну и дежурство выдалось, язви его в корень, – сказал он, присаживаясь к столу, – голова гудит как колокол. – Голодный возбужденный взгляд его жадно ощупал стол, и, выпив услужливо поднесенную Алексеем «штрафную», Вадим спросил: – Что, Серега, готов отчаливать?

– Да как-то не верится, если честно. Как будто не со мной это все…

– Сомову по фейсу тоже как будто не ты отвесил? – спросил, улыбаясь, Астафьев.

– А вообще, скажу я вам, это нужно было видеть, как Серега его приземлил, – сказал Леонид. – Просто классика бокса. А тот сидит на палубе такой беззащитный, ртом воздух хватает – ну натурально рыба. Очень необычно видеть начальство в таком неловком положении.

– Да уж, много бы я отдал, чтобы это увидеть воочию, – засмеялся Сентябрёв.

– А самое забавное, – продолжил Леонид, – все, кто был в центральном посту, сразу в свои приборы-мониторы уткнулись, приросли прямо, как будто в жизни ничего интереснее не видели. И тишина гробовая… только механизмы гудят. Умора! Итак, – сказал Сотников с нарастающей силой в голосе, подражая начальникам, возглавляющим парады, – товарищ Стеклов! За исполнение самого сокровенного желания каждого подводника, от всего подводного братства Северного флота объявляю вам благодарность! И низкий поклон от себя лично, – добавил он, улыбаясь.

Компания разразилась хохотом, и через несколько секунд в стену застучал сосед.

– Тише, кони! – урезонил друзей Сергей. – А то скоро этот соседушка с участковым сюда прибежит, он поскандалить любит. Ну и балабон же ты, Сотников.

– Балабон не балабон, а говорю как есть, – ответил тот, пытаясь соорудить бутерброд сразу со всеми закусками, что были на столе, – и предлагаю поднять бокалы.

– А знаете ли вы, товарищи офицеры, что означает слово «адмирал»? – спросил Берсенев, когда стаканы вернулись на стол. – Вижу по вашим озадаченным лицам, что нет. А означает оно, в переводе с арабского, буквально следующее – «владыка морей»! – сказал он, подняв кверху указательный палец, и продолжил с расстановкой, как прокурор во время судебного процесса: – И что же мы имеем? Наш достопочтенный Сергей Витальевич, хорошим таким хуком слева, прямо по физиономии приложил не кого-нибудь, а самого владыку морей! Зря веселитесь. Я, между прочим, к серьезному вопросу подвожу: вот если бы были разрешены дуэли, как в старые добрые времена, – тогда бы такие полководцы, как Сомов, прежде чем что-то ляпнуть, хорошенько думали бы.

– Я тебя умоляю… – поморщился Сентябрёв, – во-первых, у них в такие воспитательные моменты разум, по-моему, отключается; а во-вторых, ну что хорошего в том, чтобы человека ранить или убить, не дай бог? Из-за пустяка, по большому счету. А так, по морде съездил, пар спустил, и все целы остались.

– Ага, только один пар спустил, а другой как паровоз будет, до тех пор пока первого не изживет из зоны досягаемости. Не все таких благородных принципов придерживаются, как вы, Антоша, – сказал Берсенев назидательно.

– Мужики, не обижайтесь, но больше всего я буду скучать по Берсеневу, – сказал, улыбаясь, Сергей. – Ей-богу, такие мысли, какие посещают его беспокойную голову, мало у кого встретишь. Устроил тут дискуссию. Всмотритесь в него пристальней – вот именно такие, как он, революции устраивают.

Затронутая тема вызвала бурное обсуждение и шутки, и после очередной волны смеха в дверь позвонили. Друзья осеклись, виновато-весело переглянувшись.

– Ну, точно дядя Миша пожаловал, – сказал Стеклов, вставая, чтобы открыть дверь.

Дядей Мишей звали скандального соседа, о котором предупреждал Сергей. Был он тоже подводник, мичман, вышедший на пенсию во времена, которые уже быльем поросли, но так и остался доживать свой век здесь, на Севере. В сущности, он был не злой старик, но, как большинство людей его поколения, не мог смириться с падением нравов современного общества. Он был из тех, кто свои фразы в разговоре начинает со слов «В наше время…»

Но вместо дяди Миши взору офицеров предстали жены Берсенева и Зенцова.

– Мы тоже хотим поучаствовать в прощальном вечере, – сказала Татьяна.

– Сереж, это тебе от нас, – Ольга поставила на стол пирог.

– Спасибо, девочки. Присаживайтесь пока, а я за стульями смотаюсь к соседям. Лёнь, поухаживай.

– Есть! – Леонид и Юрий встали, уступая места. – Девушки, из напитков, к сожалению, только коньяк. Извините, не предполагали.

Вскоре с двумя стульями вернулся Стеклов.

– Ну, женсовет, вам слово, – сказал Берсенев, обнимая жену.

– Сереж, ты, главное, не расстраивайся. Я знаю, у тебя все будет хорошо, – сказала Татьяна. – И ты верь. Не зря говорится: нет худа без добра. Нас не забывай, звони. Удачи тебе.

– Спасибо, Танюш. Даже если захочу – не забуду уже.

– А сильно соскучишься – в гости приезжай.

– Ну, теперь, как говорится, лучше вы к нам. – Друзья со смехом звонко ударили стаканами.

Татьяна начала резать пирог. Сергей встал, поставил на плиту чайник. Юрий взял гитару, одиноко стоявшую в углу, и начал что-то наигрывать, потом ударил по струнам:

– Споемте, друзья! Не будем печалиться!

Через несколько часов компания начала расходиться. Задержались только Леонид и Берсенев с Татьяной. Сергей добавил Тане чаю, и она, увидев прихватку, связанную его бывшей женой, спросила:

– Как же у вас с Янкой теперь?

Стеклов как будто не слышал.

– А ответом вам, сударыня, будет сия композиция, – сказал Берсенев и затянул:

Ну, быстрей несите, кони!

Обгоните-ка тоску.

Мы найдем себе другую

раскрасавицу жену…

– Вообще-то я не вас спрашивала, сударь.

Взглянув на Татьяну, Сергей сказал:

– Никак, Тань. У нее своя жизнь, у меня своя. Так бывает. Зла друг на друга не держим. Уходить надо тоже вовремя. Ну, была бы она сейчас здесь, а потом всю жизнь проклинала бы меня, что я ей судьбу сломал, молодость украл или еще что-нибудь в этом духе. А я никого неволить не хочу. Не только ее, а вообще, любого, кто со мной связан. Никого и ни в чем.

– Знаешь, я себя все равно почему-то виноватой чувствую: все-таки я вас свела, если откровенно говорить.

– Брось. Ты свела – жизнь развела. Ты же не ясновидящая! Кто знал, что так выйдет?

Все молчали.

– Ты ночевать-то где будешь? – спросила Татьяна.

– Здесь. Где ж еще?

– Ну еще чего! В пустой квартире, на сумках, как беженец. Пойдем к нам.

– Ничего страшного, я не принц. К тому же, будешь ты сейчас среди ночи стелить мне, детей будить.

– А пойдем ко мне, Серега, вспомним молодость, – сказал Леонид. – Светка все равно к родителям уехала пока. Ну чего ты, в самом деле, будешь здесь куковать. Тань, убирайте со стола – выдвигаемся!

И не слушая возражения Стеклова, Леонид встал, прошел в комнату и вернулся оттуда уже с сумками.

После недолгого сопротивления Сергей сдался.

* * *

Когда Стеклов проснулся, Леонида уже не было. Сергей умылся, не спеша позавтракал и пошел сдавать свою бывшую жилплощадь: ему на утро было назначено время контрольного осмотра квартиры.

Ровно в половине десятого он встретился с суровой, вида классной дамы института благородных девиц, женщиной. Сергей остался стоять в прихожей, пока она осматривала квартиру. Через несколько минут она вышла к нему, забрала ключи и выдала бланк о сдаче квартиры.

С делами было покончено. Больше его ничто не держало в этом краю.

До отъезда еще оставалось порядочно времени: поезд был вечерний, и Сергей решил зайти на корабль, попрощаться с командиром и сослуживцами.

С самого утра было пасмурно, а теперь еще и легкий туман спустился. Не разглядев в белой завесе приближающегося человека, вахтенный у трапа настороженно крикнул в это молоко:

– Стой! Кто идет?!

– Свои, Анисимов, – у знал его по голосу Сергей, – капитан-лейтенант Стеклов.

– Здравия желаю, Сергей Витальевич, – улыбнулся тот, когда он подошел.

– Здорово. Как дела?

– Лучше всех.

– Молодец. Командир на борту?

– Да. Злой чего-то, правда.

– Понятно… – Стеклов легко взбежал на трап, привычным движением отдал воинское приветствие на флаг и исчез в рубочной двери.

Первым делом решил зайти к командиру. Он постучал в дверь командирской каюты.

– Да, – донесся слегка раздраженный голос.

– Разрешите?

– А, это ты. Проходи, проходи. С чем пожаловал?

– Попрощаться зашел и спасибо сказать за участие.

– Ладно, будет. Это все мелочи. – Они несколько секунд смотрели друг на друга. – Ну, Сергей Витальевич, – сказал командир, протягивая ему руку, – и тебе спасибо за службу. Жаль, конечно, что так вышло. Большие надежды у меня на тебя были… Даст бог, и там все сложится, только ты уж больше старших офицеров не бей, потерпи хотя бы первое время.

Стеклов залился краской.

– А вы своему другу рассказали о случившемся?

– Нет. Посчитаешь нужным – сам расскажешь. Ну, бывай, – и командир еще раз крепко пожал руку Сергея.

– Товарищ командир, отпустите сегодня Берсенева с Сотниковым пораньше вечером: они меня на вокзал проводят.

– Вот уж святая троица, – усмехнулся командир. – Ладно, отпущу.

– Спасибо.

Перед уходом Стеклов зашел в штурманскую рубку. Там был один лишь сменивший его Серов.

– Что, Виктор, вникаешь? – спросил Сергей, увидев разложенную документацию и карты.

– Потихоньку. Привет.

– Здорово.

– А ты чего?

– Да так, со своими попрощаться зашел, – сказал Сергей, взял гарнитуру внутренней связи и вызвал гиропост.

– Есть! – ответил на том конце старший мичман Востриков.

– Максим Леонидович, приветствую! Узнал?

– Да, Сергей Витальевич. Здравия желаю.

– Леонидович, собери боевую часть, я сейчас подойду.

– Есть.

В гиропосту Стеклов по привычке, взглядом быстро проверил людей. Все были в сборе и выжидающе смотрели на него.

– Что ж, товарищи, закончилась наша совместная служба, – сказал Стеклов. – Всех благодарю… Удачи вам в дальнейшем и всего хорошего. – Он помолчал, потом улыбнулся: – Ну, и меня не поминайте лихом.

Много добрых слов было сказано и ему. Сергей видел: его подчиненным действительно жаль, что он их покидает. Даже те несколько человек, которых ему приходилось, иногда в жесткой форме, наставлять на путь истинный, с чувством пожали ему руку.

Сергей вышел на пирс, сошел на берег и обернулся, внимательно посмотрел на лодку, нахохлившиеся, словно воробьи в ненастную погоду, сопки. Прислушался к себе в напрасном ожидании каких-то чувств: радости или грусти, воодушевления или подавленности, злобы или обиды, наконец. Он не знал, каких именно, но думал, что в такие моменты чувства обязательно обостряются. Нет, в происходящее никак не верилось, а потому и сердце билось совершенно ровно.

Погода стала портиться, накрапывал дождь. Сергей направился домой, ждать Леонида – ехать собирались на его машине.

В квартире он аккуратно снял мокрый плащ, прошел на кухню и поставил чайник. До отъезда было четыре с лишним часа. Так странно и непривычно было ему в последние дни бродить без дела, как неприкаянному, наблюдая, как другие с озабоченными лицами спешат либо на службу, либо со службы. Он вообще не мог долго проводить время, ничем не занимаясь. Вот и сейчас, один в квартире, он уже начинал маяться от безделья. Время стало тягучим.

Сергей начал было читать книгу, но уже через пять минут чтения поймал себя на мысли, что читает совершенно бездумно и не помнит даже того, что прочитал на предыдущей странице. Отложив книгу, он откинулся на диван и прикрыл глаза.

Наконец щелкнул замок входной двери. Сергея очень обрадовал этот живой звук.

– Ну что, Серега, готов выезжать? – крикнул из прихожей Сотников.

– Готов, готов…

– Сейчас, я только переоденусь и выдвигаемся, – сказал Леонид. – Сваргань пока мне парочку бутербродов – голодный как собака. Опять вместо обеда продукты грузили – у нас же другого времени не знают.

От подъезда к машине уже пришлось бежать: дождь припустил сильнее. Заехали за Берсеневым. Юрий с Татьяной стояли у подъезда под козырьком.

Сергей попрощался с Татьяной, и друзья направились на вокзал. Почти всю дорогу молчали: каждый думал о чем-то своем, глядя в окно на низкое серое небо, монотонно изливавшее воду.

Когда пришли на перрон, состав уже был подан. Сергей занес в купе вещи и вернулся.

– Что-то никого в купе пока нет.

– Будешь один ехать, как уважаемый человек, – сказал Берсенев.

Сергей молчал, смотрел на лица друзей.

– Черт возьми! Вроде расстаемся, и понимаешь, что надолго – а сказать нечего. Что за ерунда такая?! – возмущенно нарушил молчание Леонид. Но все продолжали молчать.

– К деду с бабулей поедешь? – спросил Юрий Сергея.

– Надо бы. Полтора года уже не был. Посмотрю, как на новом месте со временем и делами будет… – ответил Сергей.

Стеклов вырос без родителей, вернее – не помнил их. Они погибли в автокатастрофе на серпантине одной из дорог Северного Кавказа – оба одержимы были скалолазанием; они и познакомились в Приэльбрусье, находясь в туристическом походе, еще студентами из разных институтов и кругов общения, но горы свели их вместе.

Сергею не было и двух лет, когда случилась трагедия, и знаком с родителями он был только по фотографиям. Особенно нравилась ему та, на которой они были изображены вдвоем на заснеженном и залитом солнцем склоне, молодые, смеющиеся, красивые.

Воспитание его взяли на себя родители отца: Иван Семенович – фронтовик, а в мирной жизни – заслуженный агроном, и его жена, Анна Петровна. Естественно, Сергей воспринимал их как родителей, любил и старался быть заботливым. Все отпуски во время учебы в училище он всегда проводил у них. Да и вообще как малую родину воспринимал маленький уютный городок, в котором они жили, затерявшийся среди множества таких же городов российской средней полосы.

– Рассказал про свои приключения? – снова спросил Берсенев.

– Без подробностей. Сказал, что в Питер переводят.

– Да, жаль, конечно, что так вышло все. Не судьба нам, видимо, твою родину посетить, сколько ни собирались.

– Ну почему же не судьба? У вас отпуск скоро. Я, надеюсь, тоже смогу отпроситься – так что все в силе, по-моему.

– Отправляемся-а! – казенным голосом крикнула проводница. – Пассажиры, проходите в вагон.

– Ладно, дру́ги, – сказал Стеклов, взглянув на товарищей, – как говорится: долгие проводы – лишние слезы.

Сергей крепко обнялся с друзьями, вскочил на подножку и прошел в купе. Через несколько минут вагон качнуло, и поезд стал медленно, плавно набирать ход; силуэты Сотникова и Берсенева с каждой секундой становились все меньше и меньше, пока наконец совсем не исчезли из виду.

Тоскливо сделалось на душе у Стеклова. Какое-то время он сидел, отстраненно глядя в окно. Пассажиры-соседи так и не появились. Сергей прилег, и под мерный стук колес веки его начали наливаться свинцовой тяжестью. Скоро его одолел глубокий сон, как будто вся усталость прошедших дней, весь груз недавних крутых событий разом навалились на него.

Проснувшись утром, Сергей увидел, очевидно, ночью подсевших попутчиков: благовидного седого старичка и мальчика лет восьми-девяти.

– Крепок сон молодецкий, – сказал старичок, улыбаясь, – даже не пошевелились, когда мы вошли. Ну, будем знакомиться, товарищ подводник. Сергей Николаевич, – он протянул руку, – а это мой внук, Алексей.

– Сергей, – пожал руку Стеклов и сонно потер глаза.

– О, тезка, значит! – весело констатировал дед.

– А как вы узнали, что я подводник?

– Ну это не мудрено: вы полночи во сне все погружались да всплывали, и командовали кем-то.

– Хоть не ругался? – спросил Сергей, зная, что во сне мог и завернуть что-нибудь этакое, хотя в повседневной жизни всегда старался воздерживаться от употребления бранных слов, считая это крайней необходимостью и уместным в очень конкретных случаях.

– Нет-нет, – засмеялся пожилой попутчик.

– Ну слава богу.

– Мы как раз завтракать собрались, так что умывайтесь и присоединяйтесь к нам, отведаете фирменных пирожков моей супруги.

– Спасибо, с удовольствием. Тогда с меня чай, – сказал Сергей, взял полотенце, зубную щетку и вышел из купе.

Пейзаж за окном имел уже совсем не северный вид: рослые деревья с густыми кронами проносились мимо, от зелени пестрило в глазах. Иногда поезд вырывался из застенков леса на просторы равнин с раболепно кланяющейся ветру высокой травой. Хмурые молчаливые сопки остались далеко позади, в памяти.

В купе Сергей вернулся с тремя стаканами чая, аккуратно лавируя, чтобы не расплескать его от покачиваний.

– Знаете, Сережа, по моему наблюдению, каждый третий мужчина на Кольской земле так или иначе связан с флотом: он либо служил, либо служит, либо работает на предприятиях и заводах для его обеспечения, – сказал Сергей Николаевич за завтраком.

– А вы?

– И я. Имел честь отслужить срочную на торпедных катерах Северного флота. Повоевал. Три раза искупался во время бомбежек, а вот, слава богу, даже не ранило ни разу. Ну а потом, после учебы, – кораблестроителем на завод. Теперь на пенсии. А вы в отпуск? – спросил он, сделав несколько глотков чая, забавно вытягивая губы трубочкой.

– Вроде того… – Сергею не хотелось вновь вспоминать неприятную историю недавних дней. – А вы куда путь держите?

– Да вот, молодого человека родителям возвращаю, да сам погощу немного. У Алеши каникулы, так он приезжал к нам Север посмотреть. Я ему на завод экскурсию устроил, на рыбалку свозил, даже самую настоящую морскую один раз мой товарищ для нас организовал.

– Понравилось тебе на Севере, Леша? – спросил Сергей.

– Очень.

– Тоже, наверное, кораблестроителем хочешь стать?

– Вообще-то подводником, но мама отговаривает.

Мужчины засмеялись.

– Это известная песня, – сказал Сергей.

– Вы на атомной лодке служите или на дизельной?

– На атомной, – ответил Стеклов, а про себя подумал: «Служил…» И мысль эта неприятно кольнула его.

– А правда, что они могут месяц-два под водой быть?

– Правда.

– И вы были?

– Был. Почти три месяца.

В глазах мальчика вспыхнул неподдельный интерес и восхищение. Сергей не смог сдержать улыбку: вспомнил, как и он когда-то вот так загорелся мечтой о службе на флоте, грезил формой и великими морскими подвигами.

Почти всю оставшуюся часть пути мальчик то и дело расспрашивал Стеклова про службу. И Сергей вдруг выявил для себя, что вопросы взрослых людей, касаемые службы на подводной лодке, практически не отличались от вопросов детских: для людей непосвященных их служба казалась чем-то сродни космической отрасли; и, в принципе, это было не так ошибочно.

Он вспомнил, как когда-то в походе, в кают-компании во время ужина, офицеры в шутку составляли рейтинг самых часто задаваемых подводникам вопросов – от наивных: как подводная лодка может плыть под водой без окон? Откуда берут питьевую воду? Что едят? Как дышат?.. – до совсем фантастических: правда ли, что при погружении подводной лодки из ушей идет кровь или можно потерять сознание? Что почти все подводники-атомоходчики лысые?..

* * *

Поезд прибывал ближе к полудню, и, когда он уже едва катил вдоль перрона, Сергей увидел идущего к вагону Витьку Белкина, друга детства, земляка, ныне живущего в Петербурге, успешного и довольно известного в определенных кругах юриста.

О своем приезде Сергей сообщил Виктору по телефону накануне, вкратце объяснив свое положение, и попросил первое время пожить у него. Виктор практически ничего не понял из сбивчивого рассказа Стеклова, но с большой радостью пригласил его к себе. И сейчас, близоруко всматриваясь в окна вагона, он наконец заметил Стеклова, расплылся в улыбке и махал ему рукой. Сергей тоже махнул в ответ и сделал знак, что идет к выходу. Попрощавшись с соседями, он взял сумки и вышел из купе.

На перроне друзья обнялись, потом несколько секунд, улыбаясь, смотрели друг на друга.

– А ты молодец, выглядишь представительно, – сказал Сергей, смеясь, и поправил платок в нагрудном кармане пиджака своего друга. – Но не обязательно было встречать меня при полном параде.

– Не льсти себе, мне сейчас просто встреча важная предстоит.

Белкин приехал на машине. Он взял одну из сумок Сергея, и друзья направились к выходу в город.

– Ты когда в училище поедешь? – спросил Белкин по дороге.

– Завтра уже. Пока доедем, пока разберу сумки, приму душ – дело к концу рабочего дня будет.

– Ну тогда держи ключи. Я заходить не буду: опоздать боюсь. Третий этаж, сорок вторая квартира. Располагайся, поешь что найдешь. Не обессудь, живу по-холостяцки, поэтому в меню, в основном, макароны и яичница. Да я, если честно, дома редко ем – все на работе больше. В общем, освобожусь – позвоню, скажу куда подъехать. Поужинаем.

Вечером в ресторане Сергей рассказал Виктору о своих приключениях подробнее.

– Ну ты, брат, даешь! – сказал Белкин, улыбнувшись. – Оно, конечно, понятно: гордость взыграла. А я всегда говорил тебе, что бокс твой ни к чему хорошему не приведет. Защищаться, Сереженька, надо уметь не только кулаками, но и умом – не в каменном веке ведь живем.

– Надо же, какой ты законопослушный стал. Помнится, до института ты у нас первый заводила по части уличных драк был.

В детстве Белкин действительно любил подраться и умел. Для него это было своеобразным развлечением, в котором больше всего ему нравилось то, что из-за очков и интеллигентного щуплого вида практически никто не воспринимал его как соперника, на деле оказывавшимся весьма изобретательным и несгибаемым. Он с особым удовольствием наблюдал, как уже спустя первые секунды драки менялось выражение лица его противника, в глазах читались растерянность, а иногда откровенный страх.

– Положение обязывает, – сказал Виктор в ответ.

– Вот как образование меняет людей, – у смехнулся Стеклов, глядя на своего друга, в котором ничего уже не выдавало бывшего сорванца и драчуна, кроме, пожалуй, немного увеличенных, сбитых в молодости костяшек на кулаках. – Кстати, один мой сослуживец утверждает, что было бы неплохо дуэли вернуть. Это уже не каменный век. Посовременнее будет. Как считаешь?

– Все равно – дикость!

– Ну ладно, сдаюсь, – улыбнулся Сергей. – У тебя-то как жизнь?

– Грех жаловаться. Вот недавно стал личным помощником нашего директора по юридическим вопросам. Теперь почти на все его сделки-совещания с ним катаюсь. Бывает, днями из аэропортов не вылезаю.

– На родине давно был?

– Месяца три назад. Ездил мать проведать. Хотел ее сюда перевезти – она ни в какую. К Ивану Семеновичу с Анной Петровной, кстати, тоже заходил. Ничего, вроде живы-здоровы.

– Спасибо. Я вот тоже собираюсь к ним наведаться, только здесь теперь немного разберусь с делами.

– Женился? – спросил Виктор, пытаясь воткнуть вилку в постоянно выскальзывающую из-под нее горошину.

– Уже и развелся.

– О как! Скоро ты.

– Не сложилось. А ты чего тянешь? Подыскал бы себе уже какую-нибудь бизнес-леди.

– Да я и подыскал, только не бизнес-леди. Маринку Савостьянову помнишь?

– Это с соседней улицы, что ли?

– Она самая.

– Помню, помню… как она тебя черенком огрела на летней практике в садоводстве, когда ты в нее помидором бросил, – засмеялся Сергей.

– Зря хохочешь. Как знать, может быть, это было первое неосознанное проявление симпатии.

– Как же вы встретились?

– Совершенно случайно, в метро. Она, оказывается, тоже в Питере училась, в медицинском. Окончила с красным дипломом – ей сразу после выпуска предложили место в одной из наших лучших кардиологических клиник.

– Надо же, молодец!

– Она вообще умница. И, главное, без всяких этих заморочек про красивую жизнь. В следующем году решили пожениться, поэтому, считай, что получил официальное приглашение.

– Спасибо. Рад за тебя, дружище.

– Я и сам рад, Серега.

* * *

Утром Стеклов проснулся рано, приготовил форму, позавтракал и поехал в училище представляться своему новому начальнику.

Предъявив дежурному по контрольно-пропускному пункту предписание, он прошел на территорию училища и пошел на факультет немного окружным путем: хотел посмотреть, как и что изменилось в училище после его выпуска. Впервые за столько лет он снова оказался в его стенах – все недосуг было.

По распорядку дня у курсантов уже начались занятия, поэтому аллеи и плац были пусты. Только иногда мелькал какой-нибудь курсант с повязкой дежурного на рукаве.

Сергей пришел на факультет, постучал в кабинет начальника:

– Разрешите?

– Да, да, войдите.

– Капитан-лейтенант Стеклов.

– А-а-а, проходите, присаживайтесь, – сказал начальник факультета, пожимая Стеклову руку. – Сергей Витальевич, если не ошибаюсь?

– Так точно.

– Кречетов Степан Аркадьевич, – представился начфак. – Илья Николаевич мне вас очень рекомендовал.

– Что ж, постараюсь оправдать оказанное доверие.

– Где расположились?

– У друга пока что.

– Я дам указание, через некоторое время получите комнату в общежитии.

– Спасибо.

– Ну а пока ступайте в отделение кадров, займитесь своим оформлением и необходимыми документами. Я думаю, день-два вам на это хватит. А потом уже представлю вас перед факультетом и введу в курс дела. Если будут вопросы, обращайтесь.

Через два дня на общем построении факультета Кречетов представил Стеклова перед строем:

– Товарищи офицеры и курсанты, представляю вам своего заместителя по учебной работе. Капитан-лейтенант Стеклов Сергей Витальевич. Прибыл с Северного флота. Проходил службу в должности командира штурманской боевой части атомного подводного крейсера. Прошу любить и жаловать.

Сергей буквально телом ощутил скользящие по нему многочисленные изучающие взгляды.

– Становитесь в строй, Сергей Витальевич, – сказал ему тихо начальник факультета после некоторой паузы.

Стеклов встал на правом фланге рядом с возглавлявшим строй капитаном третьего ранга.

– Сухоткин Игорь Станиславович, – представился тот. – Заместитель начальника факультета по воспитательной работе.

Сергей кивнул в ответ. Внешность Сухоткина очень соответствовала его фамилии. Он был высокий, худощавый и слегка сутулый. Форма на нем сидела мешковато – вроде подогнана по размеру, а все равно как на вешалке. И уголок погона немного отходил. Сергею это сразу бросилось в глаза, так как к форме он всегда относился очень педантично. Но он не решился указать на это своему новому сослуживцу – все-таки они даже не знакомы еще толком – тем более, как он давно заметил, носители подобного рода огрехов в форме, как правило, прекрасно о них знают, но почему-то не считают нужным уделять этому внимание. «…Морскую форму любит, уважает. Опрятен. Общевоинскими Уставами в повседневной деятельности руководствуется…», – вспомнил, мысленно улыбнувшись, Стеклов выдержку из «положительной» характеристики на военнослужащего. На флоте вообще два стандарта характеристик – положительная и отрицательная. Пограничных не существует. Никогда их не составляют так, что вот здесь Иванов Иван Иванович – молодец, а вот здесь – не очень. Он либо молодец, либо негодяй последний. А как иначе? Полумерам в Военно-морском флоте не место.

Распустив строй курсантов, Кречетов подозвал офицеров и по очереди представил их Стеклову.

– Вот, Сергей Витальевич, наши командиры рот, они же начальники курсов: 1-го – капитан-лейтенант Забиякин Олег Александрович; 3-го – капитан-лейтенант Строкин Владимир Николаевич; 4-го – капитан-лейтенант Болдырев Алексей Александрович; 5-го – старший лейтенант Кобзарев Михаил Викторович. Ну, а второй курс в данный момент на корабельной практике в Кронштадте. Там командиром роты старший лейтенант Краснов Борис Евгеньевич.

Стеклов по очереди пожал офицерам руки. Кобзарева он знал еще со времени своей учебы – оба входили в сборную института по плаванию. Михаил был младше Сергея на три года. Он тоже сразу узнал Стеклова и приветливо ему улыбнулся.

На фоне остальных офицеров резко выделялся Болдырев – в первую очередь, крепким сложением: даже под формой видна была его мощная мускулатура; но все же главной отличительной чертой был холодный, с прищуром, взгляд зеленых глаз, слегка высокомерный, оценивающий.

– Что ж, официальную часть можно считать завершенной, – произнес Кречетов, – ближе познакомитесь в процессе служебной деятельности. Товарищи офицеры, если нет вопросов – не задерживаю.

Офицеры разошлись по своим делам, задержался только Кобзарев.

– Какими судьбами? – спросил он Сергея.

– Да так, с начальством не поладил. Потом расскажу как-нибудь… А ты?

– Служил во Владивостоке на противолодочном корабле. Списали с плавсостава по здоровью, на берегу места не нашлось. А здесь старые спортивные связи помогли.

– Ясно. Доволен?

– Здесь служба, сам понимаешь, совсем другая: бирочки, плакатики, казарменная дисциплина и строевая. Зато личного времени теперь непривычно много – это тебе не на корабле без выходных и проходных месяцами сидеть, – потом добавил, улыбаясь: – Мне поначалу даже непривычно как-то было: домой уходишь, и какое-то чувство вины появляется, как будто непозволительно рано ты это делаешь.

– Приобретенный рефлекс, – улыбнулся Стеклов. – А остальные офицеры тоже корабельные?

– Нет. Только я да Строкин. Он, кстати, тоже где-то на Севере служил и тоже подводник. Забиякин с Красновым после выпуска в училище остались, а Болдырев, говорят, до этого где-то в штабе служил и то ли с секретными документами напортачил чего-то, то ли с оружием – история темная, в общем – здесь «спрятался».

К офицерам подошел Сухоткин, протягивая Стеклову ключ.

– Вот, Сергей Витальевич, это от вашего кабинета. Рассыльному команду дадите, чтоб убрался там: кабинет уже давно не открывали.

– Спасибо.

– Ладно, Сергей Витальевич, пойду я – бирочки ждут, – усмехнулся Кобзарев, – потом пообщаемся.

Кабинет Стеклова оказался небольшим, но светлым. Окно выходило на плац. На столе и шкафах с какой-то старинной документацией лежал толстый слой пыли, которая от падающего в окно солнечного света выделялась еще резче. Стеклов пальцем нарисовал на столе змейку, обвел взглядом кабинет и, прикинув, что нужно сделать, позвал рассыльного, чтобы распорядиться насчет уборки; а сам тем временем решил сходить на выпускающую кафедру, познакомиться с ее начальником.

* * *

Стеклов быстро вник в суть своих дел и обязанностей. Со свойственным ему энтузиазмом окунулся в работу и однажды даже поймал себя на мысли, что некий интерес в ней тоже присутствует. А работы хватало с лихвой. Из-за долгой вакансии на должности дела были изрядно запущены, иногда приходилось задерживаться на рабочем месте.

Заново разрабатывалась рабочая документация факультета, проверялась имеемая. Кроме того, нужно было вникнуть в организацию учебного процесса, дисциплину в курсантских ротах, ближе познакомиться с офицерами. Должность заместителя начальника факультета по учебной работе, в понимании Стеклова, была сродни должности старшего помощника командира на корабле, поэтому скучать не приходилось.

Жаркий, душный июль осадил город. Улицы и дома раскалялись к середине дня. Над дорогами, загруженными автомобилями, висело чадное марево. Кабинет Стеклова был на солнечной стороне. Кондиционер в кабинете отсутствовал. От открытого окна толку не было. Наоборот даже, приходилось занавешивать шторы, спасаясь от солнца.

Чтобы не одуреть от жары, Сергей иногда выходил из кабинета и выборочно посещал занятие какой-либо роты, лично наблюдая за процессом обучения. Позже, обобщив увиденное, он вывел ряд своих требований к командирам рот, старшинам рот и классов.

С курсантами он держался свободно, но строго и, в общем, был для них досягаем, тем более что курсанты, особенно старших курсов, тянулись к нему, интересуясь им как подводником самым что ни на есть настоящим. Он чувствовал это.

К тому времени уже вернулась с практики рота 2-го курса. Стеклов познакомился и с ее командиром, старшим лейтенантом Красновым.

Был он среднего роста, немного нескладный. На лице его, независимо от темы разговора, постоянно присутствовала какая-то блуждающая улыбка. Глаза тоже неспокойные, бегающие. От этого у Сергея сложилось впечатление, что Краснов постоянно что-то скрывает или не договаривает. «Скользкая личность», – даже подумал он однажды, хотя за правило имел никогда не давать преждевременных оценок людям.

В целом же отношения с офицерами складывались нормально. Его прошлое подводника придавало ему весомость в общении не только с курсантами, но и с ними, и с преподавателями на факультете. Начальник факультета тоже ему благоволил, видя, что с заместителем он не прогадал. Так, мало по малу, и на новом месте жизнь Стеклова вошла в колею.

Вскоре у курсантов началась летняя сессия, по окончании которой начальник факультета обещал отправить Стеклова в отпуск на две-три недели в счет немалого количества суток отпуска, скопившихся за время его службы на Севере.

Однажды утром Кречетов, встретив Сергея в коридоре, сказал:

– Сергей Витальевич, после занятий загляните на гуманитарную кафедру. Мне вчера на второй курс жаловался профессор Зуйко – это старый заслуженный преподаватель, профессор, во время войны уже юнгой служил. Сами понимаете, таких людей обходить вниманием нельзя, а у меня времени категорически нет сегодня.

– Хорошо, Степан Аркадьевич, разберусь, в чем дело.

Во второй половине дня Стеклов отправился на гуманитарную кафедру. Едва он отворил дверь в преподавательскую, как девушка, которая что-то писала за столом спиной к нему, спросила не оборачиваясь:

– Куда ты пропала?

Не услышав ответа, она обернулась, и от этого ее темно-каштановые волосы густым потоком перетекли на правое плечо. Увидев Стеклова, девушка удивленно вскинув брови, улыбнулась.

– Ой! Здравствуйте, а вам кого?

– Здравствуйте, я к Валентину Александровичу Зуйко, – сказал Сергей и, как загипнотизированный, уперся взглядом в ее глаза. Девушка смущенно поправила волосы.

– Он вышел куда-то, присаживайтесь, подождите.

Он присел на стул, а девушка продолжила писать. Очень скоро в коридоре послышался женский смех, мужской голос и звук приближающихся шагов. Открылась дверь, и в кабинет вошла улыбающаяся, слегка полная, но очень миловидная девушка, а следом за ней пожилой мужчина. Сергей встал. Девушка остановилась перед Стекловым и спросила, глядя лукаво:

– Вы ко мне?

– Нет, – ответил Стеклов, улыбнувшись.

– Уверены?.. – продолжала комедию барышня.

– Аня, отстань от человека! – прервала ее сидевшая за столом девушка. – Где тебя носит? Чай холодный уже!

– Каюсь, каюсь, – ответила ее подруга, вскинув руки. – Вот, Валентина Александровича встретила на обратном пути, и мы небольшой моцион по коридорам совершили, мило беседуя.

– Валентин Александрович, я заместитель начальника штурманского факультета по учебной работе, – представился Сергей. – Степан Аркадьевич просил меня к вам зайти, так как лично не может – важное совещание наверху. Передавал свои извинения.

– Ясно, ясно, – сказал профессор. – Да вы присаживайтесь. Как вас звать-величать, товарищ капитан-лейтенант?

– Сергей Витальевич. Так что случилось, Валентин Александрович?

– Второй курс ваш, понимаете, совсем философию за науку не считает – спят вповалку на лекциях! И это, когда я рассказываю о трудах таких корифеев, как Кант, Ницше… – трудах тех великих умов, на которых зиждется вся философия! А ведь в следующем семестре экзамен. И жалеть я никого не буду!.. – угрожающе взмахнул указательным пальцем профессор и дальше развил такую тираду, что Стеклову невольно на ум пришло сравнение Зуйко с его бывшим соседом по квартире на Севере, дядей Мишей. Поэтому Сергей практически с первых слов понял, как нужно общаться с этим уважаемым ученым мужем – молча слушать.

Правда, слушал его возмущенную речь Стеклов не очень внимательно: за его спиной слышался разговор вполголоса и сдержанный смех девушек. Сергея с неимоверной силой тянуло обернуться, чтобы еще раз встретить этот притягательный взгляд, и в предвкушении он подумал, что сделает это, когда будет прощаться, так как сейчас отвернуться от Зуйко он не мог, хотя бы из приличия. Он сосредоточенно смотрел на профессора, а мысли его витали в трех метрах от него.

Но девушки вышли до того, как он закончил беседовать с Зуйко.

Попрощавшись с профессором, Стеклов направился в роту Краснова. Приняв доклад встретившего его дежурного по роте, он приказал ему построить курсантов. На звук команды и доклада дежурного по роте из своего кабинета вышел Краснов, прикрыв за собой дверь.

– Что случилось, Сергей Витальевич? – спросил он, подходя.

– Сейчас узнаете.

Стеклов произнес короткую, но емкую воспитательную речь об уважении к возрасту, тем более к ветеранам, пригрозив, что следующего курсанта, получившего замечание на занятиях профессора Зуйко, будет воспринимать как своего личного врага.

Закончив, Сергей вместе с Красновым направился в его кабинет. Открыв дверь, он увидел сидящего там Болдырева. В кабинете было сильно накурено. В течение дня Болдырев и Стеклов не виделись, и Сергей, поздоровавшись, протянул ему руку. Болдырев, не вставая, пожал ее.

Сергей коротко указал Краснову на то, чтобы он чаще лично контролировал организацию занятий в своей роте, и, уходя, сказал:

– И прекращайте курить в помещениях роты. Наказываем курсантов, курящих в гальюнах, а у вас самих можно топор вешать.

Когда Стеклов ушел, Болдырев сказал:

– И откуда он такой правильный нарисовался? Все ему надо.

– Должность такая, – вдавливая в пепельницу окурок, произнес Краснов.

– Карась, а корчит тут начальника из себя, – презрительно бросил Болдырев.

– Уж если по-честному – это мы для него караси. И ты, несмотря на возраст, – добавил он со своей масляной улыбкой. – В отличие от нас, он корабельный.

– И что? Кланяться ему теперь?

Краснов промолчал.

Вернувшись вечером домой, Сергей увидел на столе оставленную для него Виктором записку: «На неделю улетел во Францию. Если понадобятся деньги – в тумбочке под телевизором конверт, дежурные наличные».

Сергей поужинал, вспомнил, что уже давно не созванивался с друзьями: замотался. Он позвонил Берсеневу. Телефон Юрия был недоступен, значит – на лодке, что было не удивительно: такова корабельная служба – от восхода и до упора. Сотников же почему-то не отвечал.

Уже лежа в кровати и почти засыпая под метроном настенных часов, Стеклов опять вспомнил девушку с кафедры гуманитарных наук. Но черты лица, которые рисовала память, были расплывчаты, неясны; он, скорее, ощущал ее образ – какую-то приятную, почти осязаемую теплоту и хрупкость.

Сейчас, наедине с собой, он пытался понять, что именно так привлекло его в ней. Совершенно точно она не была представителем той широкоформатной кричащей красоты, которую ежедневно так упорно насаждают людям со всех сторон: с экранов телевизоров, с обложек журналов, с рекламных плакатов… Все в ней было спокойно и естественно. «Наверное, именно это называют женственностью…» – подумал он, уже проваливаясь в сон.

Через два дня, спускаясь по лестнице учебного корпуса, Стеклов вновь встретил ее. Девушка поднималась ему навстречу, на один лестничный пролет ниже, держа в руках стопки перевязанных веревками книг. Сергей задержался, почувствовал, как сердце его забилось чаще, и вот, девушка, смотря на ступеньки, почти поравнялась с ним.

– Здравствуйте, – сказал Стеклов.

– Здравствуйте, – улыбнулась она.

– Давайте помогу. – Он взял книги из ее рук. – Социологию преподаете? – взглянул Сергей на книги.

– Нет, культурологию. А книги коллега попросила занести. Вы ее уже видели, кстати.

– Ясно. Кстати, в прошлый раз я забыл представиться – Сергей… Витальевич, – добавил он, замешкавшись на секунду.

Девушка улыбнулась.

– Катерина Андреевна. Можно – Катя, в неофициальной обстановке. Вы у нас недавно?

– В качестве офицера – да. А вообще, сам выпускник нашего училища. А вы уже давно здесь работаете?

– Третий год.

У входа в преподавательскую Стеклов, пожелав Катерине хорошего дня, направился было в сторону факультета, но она окликнула его, улыбаясь:

– Сергей Витальевич! Книги-то отдайте.

– Ах, да, – улыбнулся он в ответ и, уходя, мысленно покорил себя: «Рановато в облаках витать начал».

Через четыре дня Стеклов получил отпуск, так и не встретив больше за это время Катерину, хотя намеренно чаще проходил мимо гуманитарной кафедры, не решаясь зайти без повода, чтобы не быть уличенным в истинной причине.

2

Жизнь в экипаже шла своим чередом. Подводники находились в предвкушении долгожданного отпуска, который в кои-то веки выпадал на лето, пускай всего лишь на небольшую часть августа, но все же – лета. А там, как знать, может, и сентябрь погодой побалует.

Моряки планомерно готовились к сдаче корабля другому экипажу. Некоторые, в том числе и Сотников, уже отправили свои семьи на «большую землю», чтобы они побольше застали тепла.

Несколько последних рабочих дней прошли очень спокойно, без ставших привычными уже внезапных вводных и авралов. Берсенев с Сотниковым возвращались домой со службы раньше обычного. Шли не спеша, наслаждаясь погодой. Ярко светило полярное солнце, было немного душно. Друзья строили планы на отпуск. Особенно Леонид, заядлый рыбак.

– Я уже прямо дождаться не могу, как мы к Сереге завалимся и всей нашей честной компанией на рыбалку двинем, – мечтательно произнес Леонид. – Вот здорово будет! Серега рассказывал, у них там пруды замечательные. Вот что для тебя рыбалка?

– Известно что: поймал рыбу, сварил уху и наслаждайся прекрасным вечером, – буркнул Берсенев.

– Эх ты! Поймал-сварил-наслаждайся. Рыбалка – это процесс, требующий терпения. Целая наука! Чем рыбу подкормить? Разобраться, какая наживка более подходящая в данный момент? Чем ловить лучше?.. В общем – перехитрить рыбку нужно.

– Перехитрить рыбу… – задумчиво повторил Берсенев, – звучит не очень заманчиво. Надо бы теперь хорошенько подумать насчет рыбалки: вдруг не поймаю… Не хочется глупее рыбы оказаться. Хотя, знаешь, глядя на некоторых наших военных, думается, что их уровень интеллекта только и позволяет с рыбой в хитрости тягаться.

– Да ну тебя, – отмахнулся Леонид как от назойливой мухи.

У подъезда Леонида, дом которого располагался ближе к базе, попрощались.

– Утром по-штатному… – сказал напоследок Юрий, имея в виду время встречи.

Берсенев проснулся задолго до будильника. Лежал с открытыми глазами, прислушивался – за окном шелестел дождь. «Эк зарядил, – подумал Юрий, – будь он неладен. Опять на службу идти мокрым». С недавнего времени контр-адмирал Сомов запретил военнослужащим гарнизона, следуя в военной форме одежды, пользоваться зонтами, мол, нарушение формы одежды и, вообще, вид мещанский.

Юрий встал, отключил будильник, чтобы не разбудить Татьяну, и пошел на кухню ставить чайник. Умылся, заварил чай покрепче, и вдруг в дверь протяжно позвонили, потом еще раз. Берсенев в три шага подскочил к двери, рывком открыл ее – на пороге стоял матрос, с которого на пол тонкими струйками стекала вода.

– Ну чего трезвонишь, герой-североморец? – спросил Юрий раздраженно.

– Дык…

– Дык, мык, – передразнил он матроса, – что стряслось?

– Объявлена учебная полная боевая готовность, время – 5:00, – сообщил матрос, потом добавил доверительно: – Проверяющие какие-то московские приехали. Поговаривают, в море выйдем, возможно.

– Ладно, дуй дальше. Астафьева и Воронцова я сам оповещу, они в моем подъезде живут.

– Есть, – козырнул матрос и побежал вниз по лестнице.

– Что случилось? Кто это был? – Татьяна вышла из комнаты, кутаясь в халат, сонно щурясь.

– Добрый вестник. Танюш, собери сумку поскорее, возможно уйдем на несколько дней, – ответил Берсенев и пошел к Астафьеву и Воронцову.

Спустя некоторое время, наскоро попрощавшись с Татьяной, Юрий вышел из дома. Детей будить не стал. Подумал, им не привыкать встречать утро без него.

На выходе из подъезда он задержался: прямо перед ступеньками образовалась огромная лужа, которую было не обойти. Юрий хмуро посмотрел на ненастное небо, которое еще вчера вечером совершенно не предвещало дождя, надвинул на лоб поглубже фуражку и на носках, прямо через лужу, вышел под дождь, кляня про себя непогоду, бесконечные проверки и начальника гарнизона, из-за которого приходилось мокнуть.

Уже издалека он увидел клубы сизого дыма дизелей, работавших на его корабле, и маленькие фигуры людей в броских для глаза оранжевых касках и спасательных жилетах швартовщиков. Они суетливо сновали по пирсу и корпусу лодки: корабль готовился к экстренному отходу от пирса.

Спустившись в лодку, Берсенев на мгновение задержался у трапа, заглянул в центральный пост: по давно заведенной между ним, Сотниковым и Зенцовым шуточной традиции, с Сотниковым он обменивался воинским приветствием на французский манер (двумя пальцами), а с Зенцовым – аристократичным кивком головы. Но вместо Сотникова Юрий увидел на его месте командира дивизиона живучести из другого экипажа, и Вадиму Берсенев кивнул не аристократично, а удивленно-вопросительно.

В центральном жизнь кипела. Два незнакомых Юрию офицера находились здесь же. Не то чтобы он был знаком со всеми офицерами базы, но за время службы хочешь не хочешь лица местных примелькаются, запомнятся. Этих же, с записными книжками в руках, он видел впервые. Один из них сидел рядом со старпомом, второй – справа от командира. Они проверяли какие-то документы, разложенные по всему командирскому столу.

Зенцов вышел к Юрию и сказал, быстро пожав ему руку:

– Проверь, вся ли наша боевая часть в сборе? Мне не отлучиться сейчас.

– Хорошо. А где Лёнька?

– В автономку уходит вместо Барчикова, его сегодня ночью с аппендицитом сняли с борта.

– Вот вам, бабушка, и Юрьев день, – протянул Берсенев вполголоса.

– Чего?

– Да так… Плакали наши грандиозные планы на отпуск.

– Теперь еще неизвестно, будет ли он вообще в ближайшее время.

Юрий быстро переоделся, проверил людей и, доложив Зенцову о результатах, ушел в рубку гидроакустика. Его гидроакустическая группа уже собралась там в полном составе. Люди строили догадки, чего ждать от проверки.

Вскоре из динамиков громкоговорящей связи прозвучала команда механика: «По местам стоять! Корабль к бою, походу, погружению приготовить!» Началась работа. Юрий дал указания техникам, а сам, улучив момент, спустился на палубу ниже, к связистам. Он хотел позвонить на борт, где находился теперь Леонид, и узнать, остались ли какие-то неотложные дела, которые он мог бы сделать, чтобы у друга в море об этом голова не болела. Ведь все случилось как снег на голову, и, возможно, даже семья Леонида не знает, что отпуск его теперь откладывается на неопределенный срок.

Сентябрёв сам открыл дверь рубки.

– Антон, позвони на 340-ой борт, спроси Сотникова к телефону, а то из центрального поста не с руки звонить: там проверяющие.

– А что Лёнька там забыл?

– В море с ними идет.

Сентябрёв удивленно вскинул брови.

– Ладно. Подожди, я быстро. – Дверь в рубку захлопнулась – посторонним входить внутрь запрещено, и Юрий остался стоять перед дверью.

Не прошло и минуты, как Антон снова вышел.

– У них телефон уже отключен от берега.

– Ясно.

Юрий, выйдя на корпус лодки во время осмотра выдвижных устройств, все же решил позвонить на всякий случай Светлане, предупредить ее о том, что Леонид уходит в море надолго.

Через несколько часов корабль уже находился в море. Исходя из разрозненных слухов и версий, Юрий понял, что главной целью объявленной в базе учебной тревоги была необходимость прикрытия корабля, уходящего на боевую службу, на котором теперь находился и Леонид, чтобы дезориентировать недремлющую разведку вероятного врага.

Положение дел было следующим: корабль вышел в море на три-четыре дня, в течение которых, помимо участия в общем развертывании, надлежало произвести торпедную стрельбу на зачет проверяющих; после этого обеспечить отработку зачетных элементов другого корабля. И, вероятнее всего, дальнейший отпуск будет зависеть от результатов проверки.

Берсенев снова вспомнил о Леониде, которому отпуск теперь не грозил совершенно точно, об их совместных планах, и настроение его немного испортилось.

Позже, вечером, в кают-компании офицеры, естественно, обсуждали имеющиеся перспективы на ближайшее будущее, не особо жалуя в своем разговоре проверяющих офицеров.

Войдя в кают-компанию, Юрий застал беседу в разгаре, но вступать в нее не хотелось. Он молча прошел в дальний угол зоны отдыха и сел в кресло.

– Павлины! – сказал раздраженно Астафьев, имея в виду проверяющих. – Ходят, носы задрав.

– Это ничего, – подхватил Иван Сологуб, командир турбинного отсека, – обидно другое: как показывает практика, такие товарищи, до того как спрыгнуть в штаб, в своих экипажах особой одаренностью в военном деле не блещут – это мягко выражаясь. Зато теперь нас служить учат. – И добавил: – Вот поспорить готов, поменяй меня с ними местами – любого из них засыплю на опросе по знанию устройства корабля и живучести!

– Хорошо хоть Стеклова теперь нет. А то с его воспаленной гордостью и представлением о справедливости проверку мы бы никогда не прошли, – вставил старший лейтенант Стрельцов, инженер дивизиона движения.

Многие офицеры недолюбливали Стрельцова за подхалимство, которое начальство зачастую, напротив, воспринимало на свой счет даже любезно: отец Стрельцова занимал высокую должность в Главном штабе в Москве. Сын же, по сути, просто отбывал необходимый временной стаж на подводной лодке, прекрасно понимая, что надолго он на ней не задержится и в скором времени продолжит свою славную карьеру под боком у отца. По этой же причине он до сих пор не был допущен к дежурству по кораблю и едва ли не демонстративно не проявлял к получению допуска никакого стремления, чем особенно раздражал «старых» офицеров, в том числе и Берсенева, придерживавшихся других взглядов в этих вопросах.

По давно сложившейся традиции, вновь прибывшие офицеры, которые получали допуск к дежурству в течение двух месяцев, всегда пользовались уважением среди сослуживцев. Уложиться в этот срок было совсем непросто: в первую очередь, офицер должен сдать зачеты на допуск к самостоятельному исполнению своих должностных обязанностей. Попутно различные служебные дела и наряды сразу же с головой накрывали молодых офицеров, и среди этого всего нужно было найти время для изучения устройства корабля. И делалось это, как правило, в неслужебное, личное время. Стрельцов же уже второй год ходил в звании старшего лейтенанта, а значит, в сумме – шел четвертый год его службы на лодке.

Остро́та Стрельцова среди офицеров успеха не поимела, зато для Берсенева, отстраненно листавшего подшивку каких-то столетних газет, слух которого из общего говора выхватил упомянутую фамилию Стеклова и последовавшие смешки, мозаика не очень радостного дня сложилась. Он отложил газеты, встал и, подойдя к Стрельцову, глухо спросил:

– Что ты сказал?

Стрельцов растерянно моргал под тяжелым взглядом Берсенева.

– Юра, Юра, ты чего? – подскочил к ним Зенцов, заметив, как навострились матросы-вестовые в предвкушении зрелища. – Успокойся!

Уставившись на Стрельцова, Берсенев произнес:

– Товарищ старший лейтенант, я очень сомневаюсь, что ваш служебный авторитет позволяет вам говорить что-либо о старших офицерах, тем более в их отсутствие. И если вы забыли, напомню: офицеры, не сдавшие зачеты по знанию устройства корабля, могут находиться в кают-компании только для приема пищи, и очередь ваша для этого – номер последняя.

Стрельцов моргал, шумно дыша носом, но не решаясь сказать что-либо в ответ, видимо, воинственный безапелляционный вид Берсенева не внушал ему уверенности.

– Смирно! – послышалось из глубины отсека. Через несколько секунд в кают-компанию вошел командир, а следом за ним проверяющие офицеры.

– Приятного аппетита, – на ходу пожелал командир присутствующим и занял свое место во главе центрального стола. Офицеры тоже расселись на свои места, и кают-компания наполнилась звоном столовых приборов.

Следующим утром, накануне зачетной торпедной стрельбы, командир вошел в рубку гидроакустика. Вахту нес Берсенев.

– Товарищ командир, обстановка: справа 30, по пеленгу 75 – транспорт; слева 27, по пеленгу 18 – рыболовное судно. В остальном гидроакустический горизонт чист, – доложил Юрий.

– Есть, – ответил командир, посмотрев на монитор. – Ну что, Юрий Алексеевич, готов условного врага обнаруживать?

– Конечно, товарищ командир!

– Давай-давай, не подведи. Сам знаешь, здесь каждая секунда дорога. – Помолчал немного, со стороны глядя на Берсенева. – У тебя все нормально?

– В каком смысле?

– Вид у тебя непривычно серьезный что-то. На сослуживцев, говорят, бросаешься…

Юрий коротко взглянул на командира и вновь устремил взгляд в монитор.

– Ну, чего зыркаешь? – усмехнулся командир. – А ты как думал? Я командир – мне положено знать обо всем, что на корабле происходит. И вообще, да будет тебе известно, для слухов даже прочный корпус подводной лодки не преграда, – сказал командир, выходя из рубки.

Задачи, поставленные перед экипажем, были успешно выполнены. Зачет за проведение торпедной стрельбы получен, и через четверо суток корабль вернулся в базу. Еще через два дня, после проведения разбора проверки и утверждения положительной оценки, экипаж продолжил передачу корабля своей смене.

Долгожданный отпуск снова замаячил на горизонте.

3

Уже полтора года Стеклов не посещал свою родину. Много ли, мало ли?.. Но, тем не менее, последний час своего пути он простоял в коридоре вагона, у окна, жадно рассматривая знакомые с детства пейзажи.

Вот вдалеке серебром блеснул пруд – большое водохранилище, созданное еще во времена основания ныне не существующего колхоза. На этом пруду с утра до вечера летними днями он пропадал с друзьями. Вот – с другой стороны города уже виден единственный, невысокий теперь, стертый временем, но когда-то довольно высокий холм, который в детстве они упорно называли «горой», еще ни разу в жизни не видав настоящих гор.

Сергей вдруг вспомнил, как, будучи мальчишкой, любил подниматься на этот холм и оттуда смотреть на город, который с высоты напоминал макет, с маленькими, точно игрушечными, автомобилями на тонких линиях дорог. И как по нему скользили темные пятна теней облаков. Вид этот завораживал, и время замирало.

Однажды он взял с собой девочку Юлю из параллельного класса – было им лет по десять, – но с условием не оглядываться, пока не придут. На полпути она начала капризничать, говорить, что устала, что испортит свои любимые босоножки о камни; но с каким восторгом она смотрела потом на открывшийся перед ними город! А Сергей на нее.

Ветер играл ее светлыми волосами, которые в лучах солнца переливались золотом. А когда он начинал дуть особенно рьяно, они хватались за руки, пытаясь устоять на месте и опираясь на ветер как на невидимую стену, но все равно скоро теряли равновесие, и Юля начинала звонко смеяться. Потом они отыскивали свои дома, школу, церковь, парк…

О память! Зачем так безжалостно бередишь душу? Юля… Где она теперь? Какая? Может, стала высокомерной красавицей, а может, примерной женой и хозяйкой. Наверное, второе. По крайней мере, ему так хотелось.

В мутных занимающихся сумерках поезд начал снижать ход, подъезжая к станции. Ничего не изменилось за полтора года: те же трещины на штукатурке здания вокзала и в асфальте – даже прибавилось их, пожалуй.

На станции вышло всего три человека. Сойдя на перрон, Сергей осмотрелся и увидел идущего к нему с другой стороны перрона Ивана Семеновича, которого он сразу же узнал по походке – не по возрасту энергичной, со слегка поданным вперед корпусом. Сергей двинулся ему навстречу.

– Здравствуй, внучок, – улыбнулся Иван Семенович.

– Здорова, дедунь.

Они крепко обнялись, расцеловались. Потом дед немного отстранил от себя внука, радостно разглядывая его лицо, хлопнул по плечу.

– Пойдем, что ли!

На старых дедовских «Жигулях» – «шестерке», которые, несмотря на время, были как новые – дед очень скрупулезно ухаживал за автомобилем – они двинулись к дому.

Странное ощущение испытывал Стеклов дорогой, когда они въехали в городок: все вокруг было ему знакомо и вместе с тем ново. Почему-то казалось, что мелькавшие дома, улицы стали меньше, теснее.

Подъезжая к дому, они увидели стоявшую у ворот Анну Петровну.

– Ждет не дождется соколика, – усмехнулся дед. И Анна Петровна, конечно, не сдержалась, встречая внука – расплакалась.

Войдя во двор, Сергей едва не был сбит с ног: Амур – старый верный пес, который давно уже считался полноценным членом семьи, со всего маху прыгнул ему на грудь, не находя себе места от радости. «Узнал, старик!» – Сергей ласково потрепал пса.

Забросив сумку в дом, Стеклов сразу же отправился в баню, которую Иван Семенович предусмотрительно растопил перед отъездом, и, смыв двухдневный осадок душного поезда, ощутил себя легким и чистым, как кучевое облако.

К ужину дед принес из погреба бутылку «без всяких там химий» вина, которое он ежегодно сам заготавливал из своего же винограда.

– Натюрлих, – сказал он, разлив вино по стаканам, и гулко поставил на стол запотевшую бутылку. – Ну, как говорится, с прибытием, внучек! – торжественно произнес Иван Семенович и, звонко ударившись своим стаканом со стаканами Сергея и Анны Петровны, чинно сделал несколько глотков, довольно крякнул и закусил вино ломтиком дымящейся картошки.

– Бабуль, ты сама-то поешь, – улыбнулся Сергей, заметив, что Анна Петровна уже минут десять как не меняла позы, подперев руками подбородок и наблюдая, как внук ест.

Дед рассказывал о последних городских новостях и событиях. Сидели за столом долго, смакуя долгожданный момент встречи, и, только когда Анна Петровна вышла, чтобы отнести на кухню грязную посуду, Иван Семенович спросил:

– Ну, рассказывай: каким тебя ветром в Ленинград занесло? Знаю – ведь не сам пожелал.

Сергей рассказал деду про свои приключения, замолчал, задумчиво постукивая пальцами по стакану.

– Даже не знаю, что сказать… – произнес Иван Семенович. – Сказать, что поступил неправильно, не могу: сам ведь учил всегда поступать по совести.

– Ладно. Чего уж теперь говорить. Дело прошлое.

– Тут другое, внучек: страшно, когда такие люди, как этот ваш адмирал, до власти доходят… Были и на моей памяти похожие воеводы. Только на войне-то оно, знаешь, совсем другими мерками меряется… Есть у них одна общая черта: для них люди – это расходный материал, вроде неодушевленного предмета, разновидность военного инструмента. Ну да бог им всем судья… – Иван Семенович еще отпил вина. – Россия на добрых людях держится. Живут эти люди по стране, как горох по полу рассыпанные. А когда понадобится – все в единый кулак соберутся. Так и в войну было. И учителя, и агрономы, и слесари, и кто угодно – все плечом к плечу на смерть шли. Были и в наше время трусы, конечно. Но их единицы. Ничто, по сравнению с народом.

Спать отправились поздно. Лежа в кровати, Стеклов блаженно внимал всем напоминающим детство звукам и запахам, проникавшим в комнату сквозь открытое окно. Наконец, после раскаленного дня, повеяло долгожданной ночной прохладой. Где-то вдали надрывно мычала корова. Под окном запели цикады. Сергей уже начал проваливаться в сон, как вдруг что-то мягко упало ему на живот. Испуганно смахнув с себя непонятный предмет на пол, в свете луны он рассмотрел темный силуэт кошки.

– Мурка, черт тебя возьми! Напугала. – Кошка настороженно смотрела на него, не меняя позы. – Ну, иди ко мне, старушка, иди. Кис-кис… – он поскреб пальцами по одеялу. Кошка снова недоверчиво подошла к кровати, подумав несколько секунд, бесшумно и мягко запрыгнула на нее, замурчала, завлекая в сон своей колыбельной песней и гостя.

Утром Сергей, едва открыв глаза, почувствовал густой сладкий аромат блинов.

– Доброе утро, бабуль. Побаловать меня решила? – спросил он, войдя в кухню.

– А как же? Садись, пока горячие…

– Сейчас. Только умоюсь. Дед опять в полях, что ли?

– Где ж еще? Все ему, старому, не сидится. Точно шило в известном месте, прости господи.

Иван Семенович, несмотря на пенсионный возраст, все равно днями пропадал в бывшем колхозе, где теперь базировались фермеры-частники, передавал свои знания молодым специалистам или просто общался с рабочим народом. Дома ему очень скоро становилось скучно, как только он переделывал необходимую домашнюю работу. От природы его натура требовала деятельности.

– Чего ругаешься, дорогая? – Дед стоял в дверях, улыбаясь. – Ну не могу я по-другому. Привычка. Я эту землю как себя чувствую, – продолжал он из ванной, моя руки и перекрикивая шум воды. – Нужно мне с ней общение. Неужели лучше было бы, если б я целыми днями на печи валялся?

Никакой печи не было. Это Иван Семенович так фигурально выражался.

Незадолго до отъезда Стеклова в отпуск ему позвонил Берсенев, сказал, что заедет к нему, уточнял адрес. И теперь Сергей готовился к давно обещанной друзьям рыбалке. После завтрака они с дедом проверяли рыболовные снасти, латали бредень.

Через несколько дней отпуска Стеклов почувствовал, что вновь вошел в привычный с детства ритм жизни. Невидимые токи родных мест немо и не спрашивая делали свое дело: настроение его стало приподнятым, тело дышало силой. Он выглядел бодро, смуглая его кожа быстро поддалась загару. Дед даже сказал как-то супруге, довольно указывая на внука, рубившего дрова: «Ишь, расцвел. И никаких санаториев не надо».

Сергей постепенно проведал старых знакомых. Первым делом – маму Виктора.

Из его друзей, одноклассников почти никого в городе не осталось: с работой здесь было туго. И, как водится, в погоне за длинным рублем молодежь уезжала в города покрупнее.

Однажды за ужином, недели через две после приезда Сергея, Иван Семенович объявил:

– Не буду скрывать, что вдвойне рад твоему приезду, внучек.

Сергей вопросительно посмотрел на него, ухмыляющегося.

– Вовремя ты приехал, как раз на картошку, – пояснил дед, имея в виду, что пришло время копать картофель на отведенном ему для этого за городом, как и всем бывшим колхозникам, участке поля. – Завтра и приступим.

Участок этот был весьма внушительных размеров – а в детстве вообще казался Сергею огромным – и урожай выходил немалый. Несколько прошлых лет Ивану Семеновичу приходилось тяжело: справлялся один. Теперь же, с внуком, дело пойдет быстрее и легче.

Утром, в день работы, встали пораньше, чтобы до жары успеть сделать большую часть ее. Наскоро позавтракали, погрузили в машину инструмент и выехали.

Сергея по дороге снова склонило в сон. Очнулся, почувствовав, что машина остановилась. Иван Семенович же, напротив, был как всегда энергичен, сразу же вышел из машины, начал вынимать лопаты, ведра, мешки… как будто опоздать боялся.

Солнце, только-только начинавшее свое путешествие по небосклону, еще не грело. Даже легкий пар шел от дыхания. Сергей поежился, застегнул под горло олимпийку, огляделся по сторонам. Какая-то неестественная тишина стояла вокруг; или, наоборот, самая что ни на есть естественная.

– Ну-с, начнем, помолясь! – бодро сказал Иван Семенович и первым отправился в начало участка, захватив лопату.

Остро отточенные жала лопат легко, с мелодичным коротким скрежетом врезались в землю, через секунду выворачивая на белый свет аккуратные, крупные землисто-влажные клубни. Анна Петровна шла следом за мужчинами, собирая картофель в ведра.

Скоро Сергей ушел далеко вперед. Он вдруг с удивлением отметил, что работа, которую он так не любил в детстве, теперь доставляла ему большое удовольствие. Он полностью погрузился в процесс, словно на сеансе медитации, только иногда машинально смахивал со лба струйки пота. В мыслях царила благостная тишина. Хорошо работалось Стеклову сейчас, хорошо дышалось. Да что уж там – хорошо жилось! И черт с ними, с этими Сомовыми и прочими! Правильно дед говорит: бог им всем судья. А главное, что жить хорошо, товарищи!

Сергея отвлек окрик деда. Он махал ему рукой. Когда Сергей подошел, Иван Семенович протянул ему бутылку с ледяной водой, которую взяли с собой из дому, предварительно остудив в морозилке.

– Не на шутку ты разошелся, я гляжу, – усмехнулся дед.

Сергей сделал несколько жадных глотков, зубы заломило от холода.

– Ты рубаху-то накинь лучше. А то к вечеру как рак вареный будешь, – предупредил внука Иван Семенович, глянув на небо: солнце, медленно карабкающееся вверх, уже начинало припекать. – Ни облака, – констатировал Иван Семенович, – к обеду будет жарить как в аду.

В полдень сделали перерыв, скрываясь от солнцепека под небольшим растянутым тентом. Анна Петровна хотела было собрать обед, но мужчины отказались: жара разморила. Они решили на час-полтора вздремнуть в тени. Анна Петровна завязывала мешки с картофелем.

Проснувшись, Сергей с Иваном Семеновичем напились воды и снова двинулись к оставленным ими лопатам, одиноко торчащим из земли.

Со сна мышцы отекли и ныли, но уже через несколько минут заработали с прежней ловкостью. Сергей по опыту знал: настоящая боль от долгой физической работы приходит к мышцам только на следующий день.

Ближе к вечеру дело было кончено. Оставалось только дождаться грузовик, который Иван Семенович попросил у фермеров, погрузить на него мешки с собранным урожаем и отвезти его домой.

Наконец и это было сделано. Картофель большими кучами лежал под навесом возле сарая, сушился. Анна Петровна ушла готовить ужин, а Сергей с Иваном Семеновичем, сидя на ступеньках, чистили и точили лопаты – приводили в исходное состояние, как говорил Иван Семенович.

Амур крутился рядом, увлеченно наблюдая за людьми и, видимо, считая все это какой-то игрой, норовил прихватить зубами руку Стеклова.

– Добрый вечер в вашу хату! – донеслось от ворот. Амур сорвался с места, озлобленно залаял. Огненный шар заходящего солнца не позволял рассмотреть стоящего человека. Стеклов приложил ко лбу руку, собрав пальцы козырьком, и увидел Берсенева. – Видно, богатым буду? – расплывался в улыбке Юрий.

– Юрка! – радостно крикнул Сергей, вставая. – Ты чего не предупредил, черт? – спросил он на ходу.

– Сюрприз, Цезарь.

Сергей успокоил Амура, открыл калитку. Друзья обнялись. Стеклов взял из рук Берсенева сумку, слегка подтолкнул его в спину, приглашая во двор.

– Вот, деда, знакомься: тот самый знаменитый Юрий Берсенев. Человек, с которым не бывает скучно. Но есть подозрение, что в прошлой жизни он был белым офицером.

– Наслышан, – сказал, улыбаясь, Иван Семенович и протянул руку.

– Надеюсь, о хорошем наслышаны, – сказал Юрий, отвечая на рукопожатие.

– Ты как добирался от вокзала? – спросил Сергей. – Автобусы ведь два раза в день ходят, в лучшем случае.

– Ничего. Добрые люди помогли – попутку поймал. Ну, а здесь немного пешком прогулялся. Язык, как говорится, до Киева доведет.

– Ну твой-то и подальше довести способен.

– Не исключено.

– Почему один приехал? Сотников где?

– В отличие от нас с тобой, он исполняет служебный долг. Как завещал адмирал Макаров: «Моряк в море – дома, на берегу – в гостях».

– Ну понесло, – рассмеялся Сергей. – А если серьезно?

– Серьезно. Его в другой экипаж переназначили, и с отпуском он пролетел, но передавал тебе свои горячие медвежьи объятия.

С прибытием Берсенева в доме сразу стало шумно. Он с первых минут знакомства сумел расположить к себе Анну Петровну. Уже спустя полчаса она называла его не иначе как Юрочка. И Юрочка был очень доволен: Анна Петровна буквально со всех сторон обставила гостя закусками и сковороду со шкворчащим мясом придвинула к нему же. Он с восторгом нахваливал еду, радуя хозяйку хорошим аппетитом.

После ужина Сергей вручил другу полотенце, и они вышли на улицу.

– Душ летний, – пояснил по пути Сергей. – А на днях, после рыбалки, баньку сообразим. Если б ты предупредил, я бы, конечно, приготовился…

– Ничего страшного. Успеется.

– Давай-ка я первый ополоснусь по-быстрому да постель тебе приготовлю, пока ты мыться будешь. Потом и поговорим, расскажешь, что у вас нового.

– Не возражаю. – Юрий присел на скамейку под яблоней, подозвал залегшего неподалеку Амура, недобро на него покосившегося.

– Так-то лучше, брат, – сказал он псу и ласково потрепал его по холке, когда тот приблизился. – Я тебе друг, понял? – Амур смотрел настороженно. – Ну точно тебе говорю: друг. – И пес, словно убедившись в этом, несколько раз весело махнул хвостом в ответ. Из душа доносилось плескание и фырканье Стеклова. Он вернулся быстро.

– Следующий! – сказал заведующий, – бросил он весело, энергично вытирая полотенцем голову, будто полировал. – Уже и пса умудрился задобрить!

– Нам делить нечего.

Скоро и Юрий с мокрыми, взлохмаченными волосами вернулся в дом.

– Ну и вода, скажу я тебе, – сообщил он Сергею вполголоса, чтобы не беспокоить Ивана Семеновича с Анной Петровной, в темноте пробираясь к своей постели. – Кипяток!

В ответ послышалось только мерное дыхание уморившегося за день друга.

– Вот и поговорили, – прошептал Юрий, укладываясь.

На следующий день, сразу после обеда, едва миновал пик жары, друзья, загрузив все необходимое в «шестерку» Ивана Семеновича, выехали к пруду, на рыбалку. Приехав, решили расположиться на дальнем берегу. Разбили палатку, подготовили место для будущего костра. Покончив с первоочередными делами, забросили удочки.

Вдалеке поле пахал трактор, едва различимый в облаке пыли. Иногда слабо доносился его натужный рев в застоявшемся раскаленном воздухе. Высоко в чистом небе кружил сокол. Вода в пруду играла бликами, слепила. Поплавки мертво зависли. Ни ветерка.

– Ну, как у тебя на новом месте? – спросил Юрий.

– Начало неплохое, как видишь, даже в отпуск отправили, – ответил Сергей, улыбнувшись. – Все хорошо вроде бы: начальник факультета – мужик нормальный, с офицерами пока особенно близко не познакомился, знаю только, что из них на кораблях служили двое. А с одним еще по курсантским годам знаком.

– Насчет начальника факультета можно было не сомневаться: это ж командира нашего корешок лучший. А командир, как известно, самых честных правил.

– У вас как?

– Все без изменений, в принципе. Вашего подвига, мой дорогой друг, пока никто не повторил, – сказал Берсенев, сосредоточенно нанизывая на крючок червя и высунув по-детски язык, – но мы стремимся. Он для нас вечный ориентир. Так что – влачим скучные, однообразные дни…

Юрий снова забросил в воду удочку, сел.

– А женщины там у вас присутствуют? – спросил он после некоторой паузы.

– Присутствуют. Правда, почтенного возраста, в основном. Но есть и молодые, преподаватели на гуманитарной кафедре, например. Одна такая, знаешь ли, интересная… вроде бы ничего особенного, но посмотришь – и вдруг ловишь себя на мысли, что смотришь уже дольше, чем допускают нормы приличия. В общем, обаяние какое-то природное, что ли…

– Ну, судя по твоей мечтательной физиономии, совсем ничего особенного в ней нет, – засмеялся Берсенев.

Поплавки все так же стояли на месте.

– С таким клевом мы голодными останемся, – сказал Юрий, глядя на поплавок, покусывая сорванную травинку и тут же сплевывая. – Говорил, давай в магазине пару рыбин купим, на всякий случай с собой возьмем.

– Да кто ж с собой на рыбалку рыбу берет, – засмеялся Сергей. – Это же примета: чтобы улов не сглазить, нельзя рыбу ни в каком виде с собой брать, даже консервы. Не переживай, голодным не будешь: в крайнем случае, картошку, что для ухи брали, запечем. Огурцы, помидоры есть, хлеб тоже.

– Огурцы с помидорами я и дома могу поесть.

– Жарковато для рыбы сейчас просто. Прохладнее станет – пойдет, я думаю. – Сергей подбросил еще прикормки в воду.

Он оказался прав: спустя час рыба начала кормиться и поплавки ожили.

– Пошла родимая, – радовался Берсенев, снимая с крючка очередного лоснящегося, килограмма на полтора, сазана. Несколько внушительных размеров рыбин сорвались рядом с берегом, быстро зарываясь в воду, напоследок сверкнув чешуей. За одной из них Берсенев даже в воду прыгнул, но в руках его осталась только чешуя. Глаза Юрия азартно блестели. Он долго потом сокрушался, что, собираясь, они забыли взять подсак.

Сергей, оставив друга, ушел заниматься ухой, развел костер, начал чистить рыбу.

Когда солнце неспешно почти уже закатилось за одинокий холм, светя за ним багряным прощальным светом, как рампа на театральных подмостках, вдали показалось облако пыли. Через некоторое время друзья различили приближающийся мотоцикл.

– Дед проведать решил, не иначе… – всматриваясь вдаль, сказал Стеклов.

Действительно, вскоре стал виден Иван Семенович, лихо виляющий рулем на ухабах.

– Здорово, хлопцы! – весело крикнул он, подъехав, и заглушил двигатель. – А я думаю: дай-ка съезжу, гляну, как они там устроились, и прикорма еще подвезу, – сказал он и лукаво подмигнул. При этом в сумке, которую он доставал из люльки, недвусмысленно звякнуло. – Ну, хвалитесь – чего наловили? – спросил дед и начал вытаскивать из воды садок, затем встряхнул его, деловито рассматривая содержимое на весу. Улов был неплохой, и старик удовлетворенно причмокнул.

– Присаживайся с нами, деда, мы как раз ужинать собрались. Ушица доходит уже, – сказал Сергей.

– Ну что ж, эт можно. Это мы с превеликим удовольствием, – ответил Иван Семенович, опуская садок в воду и тут же ополаскивая руки.

– Ты у кого мотоцикл угнал?

– У Серафимыча по-соседски позаимствовал ненадолго.

Меж тем сумерки сгущались, едва заметно, но неотвратимо.

Со всех сторон, далеко и близко, запели сверчки; где-то в камышах, как оголтелые, раскричались лягушки, и кваканье их, иногда сливаясь в единый звук, становилось похоже на голос какого-то сказочного человека, который приказывал: «Спа-а-а-а-ть! Спа-а-а-а-ть!» Ночь. Где-то в темнеющей вышине гулял невидимый ветер, и, как будто напоминая о своем существовании, он время от времени короткими порывами наклонял камыши и беспокоил костер, который, переждав очередное его дуновение, недовольно фыркал, снова выравнивая свое пламя и выстреливая фейерверком искр.

Наконец ароматная дымящаяся уха была разлита по тарелкам и мужчины приступили к еде.

Дед ел размеренно. Сначала дул на ложку с ухой, потом отправлял ее содержимое в рот маленькими глотками и довольно кряхтел; молодые ели быстро, обжигаясь, молча – проголодались за день.

– Хорошо, черт возьми! – от вина Берсенев разомлел. – Всегда в такие минуты думаю: как мало нужно человеку для счастья…

– Это ты про уху или про компанию? – спросил старик, улыбаясь.

– Это я про все вместе, Иван Семеныч. Да и вообще…

Сергей встал из-за самодельного их стола, отошел немного в сторону и блаженно растянулся на покрывале.

– Хорошо. Это верно. Ты, Юра, приезжай к нам осенью как-нибудь. Я тебя на охоту выведу…

– Спасибо, Иван Семеныч, только не люблю я охоту. Мне животных жалко. Да и не честно это все как-то, не на равных: пойди, попробуй с голыми руками на зверя… ладно, нож еще допускаю. А так – убийство, еще и ради развлечения. А охотнички нынешние?! На некоторых посмотришь – так их хоть в горячую точку отправляй с такой амуницией.

– Есть грех, конечно, правильно говоришь, – сказал Иван Семенович. – Был у меня сослуживец, сибиряк, так он рассказывал: у них даже в разговоре вместо «охотиться» употребляют слово «добывать» – по мере потребности, значит. Там вообще с природой общение особенное, уважительное, что ли…

– Вот и я о том же. Но это уже от человека зависит – от воспитания.

– Воспитание… – задумчиво повторил дед. – Я вам, сынки, так скажу: в этом ларце, – он слегка постучал себя пальцем по лбу, – спрятана целая вселенная, единственная в своем роде; и что в ней творится, именно творится, никому другому познать не дано; потому и сказано: чужая душа – потемки. Именно эта вселенная – причина и всех бед, и всех радостей человека, потому как любое действие начинается с мысли. Вот живет человек, никому зла не делает и не желает, обид не таит – и жизнь у него ровная и спокойная, как пруд этот; а другой, как блоха на собаке, скачет – сам чертыхается и другим спокойно жить не дает. И близким мы называем только того человека, у которого мысли вращаются в одном направлении с нашими.

– Так ведь человек иногда и сгоряча что-нибудь сделать может, а только потом подумает, – возразил Берсенев.

– Э-э, нет! Тут вот какой фокус: это все старые обиды, злобы, слабости, сомнения друг к другу, как маленькие капли ртути, тянутся, а потом – вылезают одновременно, в определенный момент. А все потому, что у человека когда-то духу не хватило на корню с ними разобраться. И злиться можно, и сомнения у всех бывают – коли так природой задумано, значит, должно быть. Только копить не надо. Так и выходит: наворотят делов, а потом прыг за ширмочку «сгоряча» и думают, что с них взятки гладки. Так-то, друг любезный.

– Внучок-то ваш тоже погорячился не вовремя, – беззлобно сострил Юрий.

– А я его и не оправдываю. И с ним – то же самое… – старик подтолкнул палкой обратно в костер вывалившуюся из него головешку. – На самом деле, сгоряча – это уже давно созревшее намерение, только сдерживаемое до поры. Вы подумайте над моими словами как-нибудь на досуге.

– Глубоко копаете, дядь Вань. Как психолог прямо, – улыбнулся Берсенев. И улыбка его в отблесках костра приняла вид какой-то фантастический, даже зловещий.

– С мое поживете – тоже психологами станете. И философами заодно.

– Только не бережете вы нас совсем: нельзя же такие вещи говорить людям, находящимся под воздействием алкоголя. О высоком размышлять начнешь – и мозги набекрень съедут.

– Они у тебя, Берсенев, и так набекрень, – подал голос из темноты Сергей, – так что не сдерживай себя, размышляй.

Дед негромко засмеялся, покашлял и сказал:

– Ладно, сынки, поеду. А то благоверная скоро тревогу бить начнет: ночь уж…

Тишину ночи разрезал треск заведенного мотоцикла. Сергей проводил глазами удаляющийся свет фары и снова лег, закинув руки за голову, стал смотреть на крупные, яркие, как лампочки, августовские звезды. Мысли ворочались лениво и не принимали никакого определенного направления.

– А все-таки классный мужик твой дед, – послышался голос Берсенева. – Настоящий…

– Его поколение такое время застало, что ненастоящие долго не держались.

– Извечный вопрос: что на что влияет – человек на эпоху или эпоха на человека? – философски протянул Юрий. – Спать здесь будем или в палатку пойдем?

– В палатку, а то нас комары съедят – их возле пруда тучи. Юр, только костер залей: сухостой кругом.

– Есть, сэр! – ответил Юрий, гремя посудой.

Когда перебрались в палатку, Берсенев спросил:

– Слушай, а ты родителей совсем не помнишь?

– Так… отрывками. В основном, конечно, дед с бабулей воспитывали.

– Иван Семенович, наверное, суровый воспитатель был? – ухмыльнулся Берсенев.

– Я бы сказал – строгий. Знаешь, у меня в детстве такой случай был: лето, полдень – жара невыносимая. Мы с пацанами в тени большого дерева играли в «ножички» – каждый по очереди в землю нож бросает и территорию свою по направлению лезвия отчерчивает. И был у одного парня ножик красивый очень, необычный, ручной работы – деда его трофей военный. Ну, поиграли, решили по домам идти, и тут я заметил, что парнишка тот нож свой забыл. Я забрал. Когда домой пришел, дед сидел во дворе, то ли снасти перебирал, то ли еще что – не помню. В общем, стал я рядом крутиться да ножичком этим играть. «Что это у тебя там, внучек?» – «Да вот, ножик нашел…» Короче говоря, наплел я там что-то в таком роде, только дед, конечно, сразу понял, что к чему, и сказал: «Тогда пойди и положи этот нож там, где ты его нашел, а лучше верни хозяину». И посмотрел пристально, пронзительно так, что я это на всю жизнь запомнил.

Сергей замолчал, и Юрий тоже притих.

– Не бил ни разу, кстати. Даже не кричал, – продолжил Сергей. – А вот сосед у нас был, дядя Витя, так тот своего сына частенько лупил. Однажды, помню, начал он ему подзатыльники прямо на улице отвешивать, уж не знаю за что. Дед увидел, подозвал его и говорит: «Ты что ж это творишь?! Совсем из ума выжил?» – «Я сына воспитываю! Или мне у вас совета спросить надо?» – «Дурак ты, Витя. Ничего ты в нем, кроме ненависти, так не воспитаешь. А вырастет – уедет от вас к чертовой матери и знать не захочет родителя такого». Ничего, конечно, не изменилось после этого разговора. А сын этого воспитателя, действительно, как срочную служить ушел, в Крыму где-то, так и не возвращался, даже в отпуск не приезжал. Остался там. Говорили, в порту работать устроился. Матери только деньги высылает, да она к нему ездила несколько раз. Такие дела…Ты что? Спишь, что ли?

– Да нет. Задумался просто. Получается, правду говорят: «Через мягкое место твердый характер не выработаешь».

– Получается, так. Ладно, спокойной ночи.

– И тебе.

Утром встали рано – на рыбий жор. Выйдя из палатки, зябко поежились. Вода в пруду слегка парила. Вокруг царила глубокая тишина. На противоположной стороне пруда, в зарослях камыша, одноного застыли две цапли, вглядываясь в воду.

– Благодать, едрить-колотить! – восторженно воскликнул Юрий и до хруста потянулся. – Пойду, костер разведу, чай соображу, – он протяжно зевнул и направился к кострищу, оставляя темные следы на росистой траве.

Позавтракав, друзья снова отправились с удочками к воде. Теперь клева ждать не приходилось, только и успевай удочку забрасывать.

К полудню стало жарко. Рыба снова залегла. Но улов и без того получился отличным, и друзья стали сворачивать снасти, собираться в обратный путь.

– Рыбы – хоть торговлю начинай! – приподнял мешок Берсенев.

– Ничего, соседей угостим.

Вечером, после ужина и обещанной Берсеневу бани, друзья присели на скамейку во дворе, наслаждаясь вечерней прохладой.

– Тебе когда на службу? – спросил Сергей.

– Через десять дней. Теперь за своим семейством съезжу – они у Татьяниных родителей – и на Север.

– Тане привет передавай.

– Хорошо. – Юрий немного помолчал и произнес мечтательно: – Нам бы все-таки как-нибудь с Лёнькой втроем собраться, а? Он уже уверен был, что мы с ним сюда вместе вырвемся. Все уши мне прожужжал рыбалкой.

– Будем надеяться, в другой раз получится.

Утром Стеклов отвез Юрия на вокзал. А через три дня уехал и сам.

4

С возвращением курсантов из летнего отпуска притихшее, притаившееся училище вновь ожило. Жизнь снова закипела в его многочисленных коридорах, кабинетах, казармах.

С началом учебного года для контроля выполнения распорядка дня и дисциплины в училище был объявлен десятидневный организационный период. Выполнение элементов распорядка дня строго контролировалось специально назначенными офицерами.

Чтобы исключить замечания на факультете, Кречетов назначил неофициальные дежурства своим заместителям, наказав им личный повышенный контроль в ротах, присутствие на всех построениях факультета и внезапные проверки хода занятий. Им надлежало прибывать на службу еще до утреннего подъема курсантов, а убывать после отбоя.

На третий день организационного периода, во время занятий курсантов, Стеклов осматривал казарму факультета. Завершал свой обход он помещением роты Болдырева. Дверь в кабинет командира роты была открыта, и тот вышел, услышав, что дежурный по роте кому-то рапортует. Они вместе со Стекловым обошли помещения роты и после этого вошли в его кабинет.

– Алексей Александрович, по содержанию помещений замечаний нет. Доклад сегодня будет проведен раньше, в связи с убытием Степана Аркадьевича… – Стеклов задержал взгляд на шкафу, в котором за стеклянной дверцей лежали военные артефакты: немецкий противогаз, советский штык-нож и перстень. Очевидно, от долгого пребывания в земле предметы были изрядно побиты коррозией.

Сергей взял перстень и внимательно рассмотрел изображение. Парящий орел, в когтях – свастика. Болдырев сел в кресло, достал из лежащей на столе пачки сигарету, но, подумав секунду, закуривать не стал, вспомнил слова Стеклова.

– Интересная вещица… Если не ошибаюсь, такие перстни имели право носить исключительно асы Люфтваффе?

– Верно, – скупо обронил Болдырев.

– Откуда, если не секрет?

– Друг подарил. Увлекается. В Ленобласти этого добра много.

– Согласен, – Стеклов положил перстень на место и вышел.

От казармы Сергей направился в свой кабинет. Стоял прекрасный сентябрьский день; солнце грело еще по-летнему, только листва на деревьях кое-где уже была испачкана желтизной.

Обогнув здание казармы, Сергей вышел на главную аллею. Метрах в сорока навстречу ему шли Анна и Катерина. Девушки громко, заливисто смеялись.

– Здравия желаем! – весело сказала Анна, когда они поравнялись со Стекловым.

– Здравствуйте, – улыбнулся Сергей.

– Привет, – сказала Катерина, щурясь от солнца, светившего ей в лицо, и прикрываясь рукой.

– Что еще за «привет»? Что за фамильярность, Катерина Андреевна? – взглянула на нее Анна. – Товарищ капитан-лейтенант, а вам не говорили, что вы неприлично загорелы?

– Это рабочий загар: в огороде у деда. Так что, если желаете иметь такой же – милости просим, – усмехнулся Сергей.

– Спасибо, увольте. Я сельхоздеятельность органически не перевариваю. Ладно, Катя, идем, а то опоздаем. Всего хорошего, товарищ капитан-лейтенант, – сказала Аня, потянув за руку подругу в сторону выхода из училища.

– И вам.

– Сереж, заходи к нам на чай как-нибудь, – сказала Катерина, оборачиваясь.

– Спасибо. Обязательно.

– Так-так. Я чего-то не знаю? – услышал Стеклов удаляющийся голос Анны.

– Ты о чем? – спросила Катерина.

– Об этом самом: Сережа… на чай…

– Отстань…

Стеклов проводил девушек взглядом и, развернувшись, увидел в окне казармы силуэт Болдырева. На таком расстоянии он не различал его лица, но чувствовал, что тот тоже смотрит на него.

У кабинета Сергея ждал Кобзарев.

– Зачем понадобился, Миша? – спросил Стеклов, открывая дверь и приглашая его войти. – Присаживайся, – он указал ему на стул у стола.

– Надо назначить время контрольного смотра роты по приведению к присяге.

Михаил, выпустив свой пятый курс, теперь возглавил роту нового набора. Через несколько дней должна была состояться присяга.

– Назначь любое удобное тебе, – сказал Сергей, сосредоточенно разбирая какие-то бумаги в ящике стола. – Как дела вообще? Справляешься? – спросил он, выпрямившись.

– Справляюсь. Не тяжела наука, – усмехнулся в ответ Михаил.

– Ну не скажи. Сам ведь знаешь: далеко не всех командиров добрым словом поминают как подчиненные, так и начальники.

– Это да, – согласился Михаил. – Ты сказал, и я вспомнил вдруг: мой командир боевой части на корабле все время пытался со всеми дружбу вести. Знаешь, ходит так, в глаза заглядывает. Перед начальством плохим боялся показаться, поэтому не перечил никогда, а подчиненных вроде как уговаривал подчиняться. Обидно мне за него было: не раз был свидетелем, как за глаза его высмеивали.

– В том-то и задача: чтоб и требовательным быть, и уважение при этом не потерять. А ты говоришь…

Разговор нарушил вошедший Степан Аркадьевич. Офицеры встали.

– Сидите, сидите, – коротко махнул он рукой. – Михаил Викторович, ты-то мне и нужен. Тебе фамилия Демидов о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Это заместитель главного прокурора города. Знаешь, что у тебя в роте есть курсант с такой же фамилией?

– Знаю.

– Понимаешь, к чему я веду?

– Видимо, к наличию родственных связей.

– Причем самых тесных. Это его сын. А несколько минут назад я имел удовольствие общаться по телефону с его женой, интересовалась о жизни сына. Так что ты предупреди там старшин своих, чтобы они палку в воспитательном процессе первого курса не перегибали, а то несдобровать нам будет, если какие-нибудь жалобы до такого человека дойдут.

– У меня в роте с этим строго, Степан Аркадьевич.

– Надеюсь. Сергей Витальевич, а тебе привет от командира твоего: созванивались утром.

– Спасибо.

Михаил вышел.

– Ну как, Сергей Витальевич, освоился? – спросил Кречетов, медленно обведя взглядом кабинет.

– Так точно.

– Как с офицерами? Общий язык нашел?

– Нашел, вроде бы.

– Слушай, я тут с командиром твоим поговорил, а потом задумался: как тебя сюда занесло? Толковый офицер, молодой, перспективный…

Стеклов молчал.

– Не хочешь – не говори, дело твое, конечно. Мне интересно просто. Поссорился с кем-то?

– Да, с начальником штаба эскадры…

– Ого! Что ж, бывает… Ладно, углубляться не буду. Хоть начальник и всегда прав, но, думается, у тебя свои причины были.

Когда Степан Аркадьевич вышел, Сергей решил сходить в отдел кадров и узнать насчет обещанной ему комнаты в общежитии. Там его не обрадовали: до сих пор не было свободных комнат. Белкин, конечно, на улицу не выгонял, но не хотелось злоупотреблять гостеприимством друга. Успокаивало то, что сейчас Виктор был в очередной командировке. Но, придя вечером домой, Сергей решил, что, если в ближайшие две недели вопрос с общежитием не решится, он снимет квартиру, хоть и не совсем по карману это будет.

Спустя несколько дней Стеклов решил воспользоваться приглашением Катерины и в обеденный перерыв, взяв с собой коробку конфет, пошел на кафедру гуманитарных наук. И был весьма удивлен, когда в преподавательской увидел сидящего за столом с кружкой чая Болдырева, в компании девушек, профессора Зуйко и еще двух преподавателей, мужчины и женщины.

Стеклов, от неожиданности замешкавшись, встал в дверях. Болдырев тоже выглядел слегка ошарашено. Он прервал фразу на полуслове и, скользнув по Стеклову взглядом, на секунду задержал его на коробке конфет.

– О! Сергей Витальевич! – приветливо воскликнул Зуйко. – Милости просим к столу.

– Спасибо, Валентин Александрович. Я ненадолго, – он положил конфеты на стол. – Решил зайти поздороваться.

– Ясно, – кивнул профессор.

– Курсанты наши больше вам не докучают?

– Нет-нет, – улыбнулся Зуйко.

– Вот и славно.

Анна встала, чтобы налить чай Сергею. Повисла немая пауза.

– Алексей Александрович, и чем же закончилась эта история? – спросил профессор.

– Какая?

– Ну вы же только что рассказывали, как вы с товарищем заплутали зимой в тайге…

– Ах да… заплутали…

Сергей смотрел в стол прямо перед собой.

– Вы извините. Я пойду. Еще дела ждут, – сказал он через несколько минут, поднимаясь. Чай его был практически не тронут. Катерина взглянула на Стеклова непонимающе. – Всего хорошего. – Он быстро вышел, досадуя по поводу этой нелепой встречи с Болдыревым в преподавательской. «Еще подумает, что я дамским угодником заделался! Хотя, пусть думает, что хочет, лишь бы не трепал лишнего», – решил он. Но Болдырев и не трепал, он и сам не мог решить окончательно, что бы все это значило.

Вечером Стеклов задержался на рабочем месте. Постучав, в кабинет заглянул Строкин, заступивший дежурным по казармам.

– Вы здесь, – объявил он сам себе. – А я мимо проходил по плацу, смотрю – свет в окне. Думал, забыли погасить.

– Уже собираюсь уходить.

Они вместе вышли из учебного корпуса.

– Кобзарев говорил, вы тоже на Севере служили, на лодке? – спросил Стеклов.

– Было дело.

– Где именно?

– В Видяево. Ракетчик по специальности.

– Почему уехали?

– Жена ультиматум поставила: или уезжаем с Севера, или – развод.

– Ясно.

Плотный, невысокий Строкин, со своей неспешной, монотонной речью почему-то напоминал Стеклову простого рабочего человека, умеющего по-хозяйски организовать дело и жизнь. Казалось, переодень его в промасленный комбинезон, посади на комбайн – он с таким же задумчивым спокойным взглядом сделает и эту работу. В общем, он производил на Стеклова положительное впечатление. Ему всегда были симпатичны люди, которые не разбрасывались словами и не создавали суеты в действиях. «Рядом с ним хоть гранату взорви – он и глазом не моргнет», – улыбнулся он мысленно.

– Что ж, спокойного дежурства, – Стеклов протянул руку.

– Счастливо.

Подходя к подъезду дома, Стеклов увидел припаркованный неподалеку автомобиль Виктора, поэтому, войдя в квартиру, он с порога крикнул:

– С прибытием!

– Здорово! – отозвался с кухни Белкин.

– Ого! Пышно вы возвращение празднуете, – сказал Сергей, застав Виктора сидящим за столом, заставленным разными закусками.

– Так ведь не только возвращение, еще и отвальную заодно.

– Опять?! Ты же только вернулся.

– Вернулся, да ненадолго. Послезавтра улетаю во Францию на год, а может и больше. Поэтому торжественный вечер сегодня. Потом времени уже не будет, дел по горло, а нужно как-то за один день все успеть подбить. Давай мой руки и садись уже. Оголодал, пока тебя дождался. Где пропадаешь? В передовики выйти хочешь, что ли?

За ужином Сергей рассказал Виктору, что побывал у деда с бабушкой, навестил его маму. Рассказал все, что удалось узнать об их общих знакомых.

– Ты жилплощадь получил? – спросил Белкин.

– Нет еще. Задерживают. Говорят, затянулся перевод к новому месту службы того, кто должен мне комнату в общежитии освободить.

– Вот и хорошо. Поживешь у меня пока что. Заодно за квартирой присмотришь.

– Что ж, спасибо.

– Было бы за что. Да, кстати, машину я тоже на тебя переоформил. Пользуйся. Продать все равно не успею. Чего ей простаивать без дела.

– Вить, да неудобно как-то…

– Неудобно спать на потолке! – оборвал его Белкин.

– И не жалко тебе свой «БМВ»?

– Жалко. Но тебе доверяю. Только в аэропорт меня отвезешь. Думаю, будешь свободен: у меня рейс поздний.

– Ох, Витя! Приучишь ты меня к красивой жизни, – усмехнулся Сергей.

– Ничего-ничего.

– Подожди. А как же Наташка? Свадьба? – спохватился Стеклов.

– Наташка чуть позже ко мне приедет. Ей там я уже тоже работу нашел. Думаю, запись в трудовой книжке о том, что она работала в заграничной клинике, лишней не будет в дальнейшем. Ну а свадьба переносится, видимо.

Через день Виктор улетел, а Стеклов уже следующим утром начал «красивую» жизнь с поездки в училище на его автомобиле.

Сергея очень развеселило удивленное лицо Кобзарева, который увидев его, выходящего из «БМВ», слегка остолбенел.

– Откуда лошадка?

– Богатый дядя наследство оставил. Нравится?

– Хороша, нечего сказать. Можно посидеть?

– На службу опоздать не боишься? – засмеялся Сергей, открывая машину.

– Да-а, – наконец восторженно протянул Михаил, выходя из машины, закончив осмотр. – Вот – это аппарат, я понимаю!

– Ладно, Миша, не завидуй.

Пока Михаил и Стеклов обсуждали «БМВ», на противоположной стороне улицы припарковался автомобиль Болдырева. Вместе с ним из машины вышла Катерина.

Они подошли к офицерам, поздоровались. Веселость Сергея улетучилась, но он старался не подать виду, поспешил отвести взгляд от Катерины. Ему вдруг снова стало неловко за ту встречу с Болдыревым в преподавательской, он как будто со стороны увидел себя стоящего в дверях с коробкой конфет. «Наивный дурак! – подумал он о себе. – Видимо, не так я ее вежливость истолковал…»

– Вот, Алексей Александрович, видал, какая красавица! – продолжал восторгаться Кобзарев, указывая на машину.

– Твоя, что ли? – спросил тот недоверчиво.

– Если бы. Сергей Витальевич шикует.

Болдырев коротко взглянул на Стеклова и, повернувшись к Катерине, сказал:

– Ну, пойдемте, Катерина Андреевна. – Катерина кивнула в ответ, и они направились к КПП училища.

– Пора и нам. А то действительно опоздаем, – сказал Михаил.

На факультете Сергей заглянул в открытую дверь кабинета Сухоткина, который прибыл на службу раньше, к подъему курсантов – была его очередь дежурить.

– Доброе утро, Игорь Станиславович.

– Доброе утро.

– Все спокойно?

– Да. Только рота Болдырева на грани фола на зарядку вышла, едва не опоздали. Чуть замечание от дежурного по училищу не схлопотали, хорошо я вовремя подоспел.

– Понятно.

– Все-таки не зря нас с тобой Степан Аркадьевич подрядил дежурить.

– Что нам день грядущий готовит?

– Да ничего особенного. Из важных мероприятий сегодня только стрельбы у первого курса, на полигоне. Сергей Витальевич, мне сегодня пораньше нужно со службы убыть. Вечером сможешь за меня остаться?

– Смогу.

На утреннем докладе у начальника факультета Сухоткин объявил о негласном замечании роте Болдырева, который, услышав это, зло заиграл желваками. Кречетов всем поставил на вид случившееся, начиная горячиться. После дальнейших общих наставлений он немного успокоился и отпустил офицеров. Начался рабочий день.

И Катерина была в этот день непривычно рассеяна. Во время занятий несколько раз перескакивала с одной мысли на другую, вызывая недоуменные взгляды курсантов; в перерывах сидела задумчивая. Даже Анна в один момент, смеясь, спросила ее:

– О ком мечтаешь, девица? – и щеки Катерины зардели, она отвернулась, потому что думала она об утренней встрече со Стекловым. Ей неприятна была мысль, что за последнее время у него вполне могло сложиться впечатление, будто бы Болдырев – ее ухажер. Иногда он подвозил ее на работу, замечая в очереди на автобусной остановке, которая была расположена ему по пути. Он поначалу довольно открыто оказывал ей знаки внимания, но она всем видом дала понять, что воспринимает их только как дружески-вежливые жесты. Конечно, Стеклов не был человеком, перед которым она должна была бы отчитываться, но почему-то не хотелось, чтобы он мог додумать в ее адрес то, чего не было на самом деле.

Во время вечерней поверки, обходя роты, Стеклов задержался у Строкина, который по окончании поверки в его роте гостеприимно предложил ему выпить чаю. Побеседовали на разные темы, вспоминали службу на лодках. Снова Сергей уходил с приятным впечатлением.

Напоследок он все же решил зайти в роту Болдырева, которую из-за чаепития не посетил. В ротах уже был произведен отбой. Дежурный по роте встретил его полагающимся докладом.

– Командир роты на месте? – спросил Сергей.

– Так точно.

Сергей направился к его кабинету, и едва он протянул руку к двери, как с внутренней стороны в нее с грохотом влетело что-то массивное. Стеклов от неожиданности отпрянул от двери и, через секунду спохватившись, открыл ее.

Внутри кабинета стоял курсант, старшина роты. Он руками держался за живот, щеки его пылали, как это бывает от жгучих пощечин. Напротив него – раскрасневшийся, с раздувающимися ноздрями Болдырев, по всему не ожидавший вторжения Стеклова. В голове его мелькнуло две мысли: почему он не слышал команды «Смирно»; и следом же вторая, отвечающая первой – по Уставу, после отбоя команду не подают.

– Что здесь происходит? – тихо спросил Стеклов, глядя на перекошенное болью лицо курсанта. – Идите спать! – сказал он ему. – И закройте дверь.

Болдырев смотрел на Стеклова, молчал.

– Вы что, Алексей Александрович, забыли, в каком учреждении вы служите? – глухо спросил Стеклов, когда дверь за ним закрылась.

– Нет. Не забыл. А что вас так смутило? Это всего лишь профилактика опозданий на утреннюю физическую зарядку. Рыба ведь с головы гниет. Вот и воспитываю. И заметьте, соблюдая Устав: не в присутствии подчиненных, – усмехнулся Болдырев. Он понимал, что в отсутствие свидетелей рукоприкладства с его стороны никто не сможет привлечь его к ответственности. – Весьма эффективный метод воспитания. Вы так не считаете?

Стеклов проигнорировал издевательский тон.

– Если рыба гниет с головы – то начать вам следовало бы с себя.

Болдырев хотел было ответить, даже губы разлепил уже, но Стеклов не дал ему начать фразу, опередив:

– Товарищ капитан-лейтенант, я ответственно заявляю, что, если еще раз повторится что-нибудь подобное, вы ответите по всей строгости. Я лично приложу к этому все усилия.

На том разговор был окончен.

* * *

Через десять дней организационный период в училище был завершен, подводились его итоги, а жизнь курсантов потекла налаженным порядком дальше. Небезосновательно Сергей думал, что теперь, когда курсантов снова направили в рабочее русло, стряхнув с них сладкую негу недавнего отпуска, можно было немного расслабиться. Но следующим же утром, во время занятий, в кабинет к нему прибыл курсант роты Краснова, теперь уже третьего курса.

– Товарищ капитан-лейтенант, вас просит явиться на занятие преподаватель тактики.

Выяснилось: два курсанта отсутствовали на занятии и при этом не были отмечены в журнале – то есть отсутствовали незаконно. Старшина роты пытался что-то объяснить преподавателю, но тот разошелся чуть ли не до истерики, считая, что из него хотят сделать дурака.

С немалым трудом Стеклову все же удалось добиться мировой от преподавателя, пообещав, что он лично во всем разберется и виновные будут строго наказаны: не хотелось получить замечание на факультет, едва завершив организационный период, тем более замечание по его части – учебной. Он приказал старшине класса после занятий прибыть к нему для разбирательства. И позже старшина объяснил, что курсантов с занятий забрал Болдырев.

– Что-то я не пойму, при чем здесь капитан-лейтенант Болдырев? – спросил Стеклов. – Он ведь не командир вашей роты.

– Эти курсанты в его отряде… ну, поисковики…

– В каком еще отряде? Какие поисковики?! – Стеклов окончательно запутался.

– Ну те, что солдат ищут, погибших в Великую Отечественную. Он прямо перед занятием их забрал, сказал, что начальник факультета разрешил. А журнал уже в преподавательской был, поэтому отметить их отсутствие не было возможности.

– Ладно… – растерянно произнес Стеклов. – Идите.

Отпустив старшину, он направился к начальнику факультета, чтобы во всем разобраться.

Оказалось, Болдырев действительно возглавлял поисковый отряд и периодически привлекал в него нескольких курсантов. Разрешение на это было документально оформлено на уровне начальника училища, с которым данный вопрос обсудили представители администрации города.

– Правда, – добавил Кречетов, – начальник училища особо и не препятствовал этому, когда документы подписывал. Сказал, что ради такого святого дела можно иногда и занятия пропустить, но в отряд велел зачислить только хорошо успевающих курсантов.

Стеклов вдруг вспомнил увиденные в кабинете Болдырева атрибуты минувшей войны и озадаченно мотнул головой.

В конце месяца Кречетов собрал офицеров для проведения итогового совещания.

– Товарищи офицеры, выражаю вам свою благодарность: наш факультет по итогам организационного периода занял первое место в училище. На факультете же лучшей признаю роту капитан-лейтенанта Болдырева. Всем равняться на Алексея Александровича! – При этих словах Стеклов, дотоле рисовавший незамысловатые узоры в своем блокноте, поднял глаза на Болдырева, и тот ответил ему взглядом насмешливо-сытым, мол, ну и кто из нас был прав? Сергей снова вперил взгляд в блокнот.

– Товарищи, – продолжал Степан Аркадьевич, – подготовьте приказы о поощрении тех курсантов, которые, по вашему мнению, этого достойны. И, конечно, спуску никому не давать. Начало учебного года положено достойное, продолжать в том же духе. – Степан Аркадьевич закрыл блокнот, шумно прихлопнул его ладонью. – И теперь вторая приятная новость: в связи с надвигающейся на меня круглой датой, то бишь юбилеем, приглашаю вас на торжество по этому поводу. Послезавтра в 19:00, ресторан «Русская тройка». Говорю заранее, чтобы ничего не планировали. Всем быть. Вопросы? – обвел он взглядом офицеров. – Вопросов нет. Все свободны.

В назначенный день Стеклов прямо из училища вместе с Кобзаревым поехал в ресторан на машине Михаила.

– Слушай, я тут недавно узнал, что Болдырев, оказывается, в поисковом отряде числится. Еще и курсантов привлекает, – сказал Сергей. – Надо же, никогда бы не подумал.

– Знаю я. Признаться, тоже был удивлен. Не похож он на человека, которого интересуют еще чьи-то судьбы, кроме своей, – тем более мертвых, – ответил Михаил, глядя в боковое зеркало, намереваясь обогнать длинный автобус. И, закончив маневр, добавил: – Но, надо сказать, в военной истории он хорошо подкован: я как-то был свидетелем его полемики с одним из преподавателей истории. Все с цифрами, датами – аргументированно, в общем…

На подъезде к ресторану попали в пробку, едва не опоздали. На входе их встретил бородатый, с копной светло-русых волос здоровяк в национальном русском одеянии. Михаил усмехнулся, оглядываясь по сторонам:

– Забавное местечко Степан Аркадьевич выбрал.

В холле было пусто. Очевидно, гости уже были в сборе. Друзья отдали верхнюю одежду встретившему их детине и направились в зал.

Обстановка вокруг так и сквозила каким-то дореволюционным купеческим размахом. Звучала живая музыка. Невысокая стройная певица в облегающем тело, закрытом кроваво-красном платье красивым голосом выводила мотивы танго.

Гостей Степан Аркадьевич пригласил много. Помимо родственников, друзей и офицеров факультета, здесь присутствовали и другие офицеры училища, старые товарищи Кречетова. Валентина Александровича Зуйко тоже вниманием не обделили. Кречетов усадил его на почетное место рядом с собой.

Сергей обежал глазами присутствующих: преподаватели кафедры гуманитарных наук тоже находились здесь в полном составе. Он задержал взгляд на Катерине, опять чувствуя поднимающееся в груди радостное возбуждение, и она, словно ощутив этот взгляд, повернулась к нему, улыбнулась и легким кивком головы указала ему на соседнее место справа от себя. По левую руку от нее сидела Анна, напротив них – командиры рот.

– Между прочим, Сергей Витальевич, мне Катерина Андреевна на это место сесть не разрешила, – сказал Краснов тоном шутливо-обидчивым, когда Стеклов сел.

– Просто изначально здесь Валентин Александрович должен был сидеть, – сказала Катерина, улыбнувшись и слегка краснея смущенно, – а Степан Аркадьевич ему другое место определил.

– Не знаю, не знаю… – протянул Краснов.

– Вы бы, Борис, лучше не болтали, а за дамами поухаживали, предложили бы напитки, например, тогда, может, и вас в следующий раз пригласят рядом присесть, – вступилась за подругу Анна.

Теперь уже Краснов залился краской под смех офицеров, которые, как по команде, протянули руки к бутылкам с шампанским и вином, желая услужить девушкам.

– Злая ты на язык, Анна, – попытался реабилитироваться Краснов, – потому и не замужем до сих пор. Смотри, а то всех мужиков так распугаешь.

– Настоящий мужик не испугается, – парировала Анна, и Стеклов улыбнулся, мысленно соглашаясь с Красновым, что язык у Анны действительно острый.

Через несколько минут торжество началось. Степан Аркадьевич сиял. Видно было, что он «развязал» еще до ресторана.

Большую радость доставил ему подарок, поднесенный офицерами. Зная его увлечение охотой, недолго думая, решили подарить вскладчину хорошее ружье, отделанное причудливым орнаментом.

В течение всего вечера Кречетову звонили с поздравлениями. Он, то и дело извиняясь, отходил от стола в дальний угол зала, чтобы поговорить, – там было тише.

Гости, скромные в начале вечера, вскоре вошли в раж. Было много танцев, а затем настал черед и песен. Музыканты ресторана потрудились на славу и, наверное, надолго запомнили этот день рождения.

Во время праздника Стеклов несколько раз замечал, что Болдырев часто смотрит в его сторону. Наконец тот, улучив момент, когда рядом с Сергеем никого не было – большинство гостей танцевали, – подошел к нему, наклонился, чтобы не перекрикивать музыку, и сказал:

– Сергей Витальевич, разговор есть. Выйдем, покурим.

– Вообще-то я не курю… но, если так срочно, выйдем.

Не привлекая внимания, они вышли в холл. Болдырев шел впереди. На улице вечер сразу же захватил их в свои холодные объятия. Стеклов непроизвольно поежился, пожалел, что вышел в одной рубашке и, чтобы сберечь тепло, скрестил руки на груди.

Они зашли за угол здания. Их слабо освещал неверный свет, падающий из окон дома напротив. Болдырев молча закурил; Стеклов привалился плечом к стене, в ожидании смотрел на него.

– Что, думаешь, раз у Кречетова под боком – так все позволено, можно на чужое позариться? – наконец медленно произнес Болдырев.

– Не понял, – слегка опешил Стеклов, – по-моему, на «ты» мы еще не переходили. – И что это, «чужое»?

– Ты в «ваше благородие» с другими играй, – сказал Болдырев, глубоко затягиваясь, и огонек сигареты выхватил из сумерек его лицо, тяжелый пристальный взгляд.

– Алексей Александрович, вы перепили? – с улыбкой спросил Сергей, но глаза смотрели жестко.

– Отвали от Катерины! Она со мной!

– Ах, вот оно что… Что-то она мне об этом ничего не говорила, – продолжал улыбаться Стеклов. – В любом случае, она взрослая девочка и сама решит, с кем ей быть. Так что, пожалуй, от вашего предложения откажусь.

Болдырев зло швырнул в сторону окурок, и он, ударившись в стену, рассыпался искрами; желваки на лице Болдырева заиграли, он почти вплотную подошел к Стеклову. Сергей, хоть и был хорошо физически развит, по сравнению с Болдыревым выглядел юношей: почти на голову ниже и далеко не так внушительно.

– Надоел ты мне, умник! Я ведь и по-другому сказать могу… – негромко произнес Болдырев, вынув руки из карманов.

– Так не тяни, – сказал Стеклов, выпрямляясь.

Они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Вдруг правая рука Болдырева мощно взметнулась, но Сергей коротким нырком ушел от удара, и кулак ревнивца с глухим плотным звуком впечатался в стену. Болдырев сразу же согнулся пополам, прижимая к груди ушибленную руку, и зарычал как раненый зверь.

– Поздравляю с переломом, – констатировал Стеклов.

– Да пошел ты! – процедил Болдырев сквозь стон.

– Что ж… ответ я озвучил. Разговор окончен. – Стеклов развернулся и пошел обратно в зал.

Когда он снова сел за стол, Катерина спросила его:

– Ты что, с улицы? От тебя холодом веет.

– Да, выходил освежиться и заодно другу позвонил.

Болдырев в этот вечер на застолье больше не появился, впрочем, никто не придал его отсутствию большого значения.

Ближе к полуночи празднование юбилея подошло к концу. Гости начали расходиться. Тот же колоритный бородач выдавал одежду. Анна предложила Катерине вызвать такси.

– Я пешком прогуляюсь, мне недалеко.

– Ну как знаешь.

– Можно я тебя провожу? – спросил Сергей Катерину, помогая ей надеть пальто.

– Конечно, – ответила она, сопровождаемая ехидным взглядом подруги.

Они шли пустыми переулками, намеренно свернув в их тишину от снующих, несмотря на поздний час, машин. Местами в стылую темноту вгрызался свет ночных фонарей, и почему-то не хотелось попадать в их желтые пятна. Хотелось быть незаметными, просто наблюдать тайну ночи.

В сонной тишине улицы шаги звучали, казалось, чересчур громко. Сергею на мгновение представилось, что они тайком забрались в чужой дом и крадутся по комнатам, рискуя ежесекундно быть застигнутыми разбуженными хозяевами. И Катерина, как будто чувствуя то же, была молчалива, задумчива. Разговор выходил рваный, и Стеклов мысленно ругал себя за свою внезапно возникшую скованность в самый, казалось бы, благоприятный для общения момент. Откуда-то из дальних подворотен донеслись крики и звон разбитых бутылок, и снова все смолкло.

Вскоре они вышли к набережной канала. Катерина остановилась у ограждения, опершись на перила, стала смотреть в черную, как нефть, воду. Сергей встал рядом, касаясь ее плечом. Он ясно почувствовал тонкий запах волос Катерины, такой мимолетный, такой волнующий… Она зябко повела плечами, приподняла воротник пальто. Сергею вдруг нестерпимо захотелось обнять ее.

– Я дико извиняюсь, молодые люди, – послышалось сзади над самым ухом. От неожиданности Катерина вскрикнула, отскочила в сторону. Глядя на них по-собачьи доверчивыми глазами, в растянутом едва ли не до колен грязном свитере и таких же грязных штанах, стоял какой-то городской бродяга. От него за версту несло перегаром. – Простите за наглость: у вас сигаретки не будет?

– Извини, друг, не курим, – рассмеялся Сергей и, глядя на его босые ноги, подумал: «Так вот почему не было слышно, как он подошел. И как только не мерзнет?!»

Бродяга, растопырив ладони в миролюбивом жесте, кивнул и шатко побрел дальше.

– Господи, напугал! – возмущенно выдохнула Катерина.

– Зато вежливый какой, – улыбался Сергей. – Не зря Петербург – культурная столица.

Едва зародившаяся магия близости была безнадежно утрачена.

Они пошли дальше, и скоро, неожиданно для Стеклова, который уже не наблюдал часов, остановились.

– Вот мы и пришли, – сказала Катерина.

– Уже? – зачем-то переспросил Стеклов.

– Да. Это мой дом. Спасибо.

Стеклов молчал.

– Что ж, до завтра.

– До завтра, – ответил он и, когда Катерина, достав из сумочки ключи, вновь посмотрела на него, намеренно спокойно, давая ей возможность осмыслить происходящее, шагнул к ней и слегка нервно поцеловал.

Она не отстранилась.

* * *

В ноябре роте Болдырева предстоял учебный поход сроком на три недели, с заходом в Голландию. Но из-за смены планов по последующей постановке учебного корабля в док после похода сроки учебной практики сместились. Стеклов узнал об этом в учебном отделе училища, когда сверял расписание занятий на предстоящий месяц. Он сразу же хотел сообщить об этом Степану Аркадьевичу, но Болдырева встретил по дороге на факультет раньше – он пересекал плац ему навстречу.

– Алексей Александрович, сроки корабельной практики вашей роты смещаются, начало на две недели раньше. То есть в начале второй декады октября. Нужно в ближайшее время переработать план на учебный поход и заново его утвердить. Сделайте это к завтрашнему утру. Кроме того, придется в очень сжатые сроки подготовить роту к убытию на практику, учтите. Подумайте, что необходимо сделать в первую очередь.

Сообщение о переносе дат не оставило Болдырева равнодушным. Стеклов заметил это. Лицо Болдырева приняло озадаченное, недовольное выражение.

Ускоренная подготовка к убытию четвертого курса была начата безотлагательно. Степан Аркадьевич был не рад этому обстоятельству. Очень он не любил внезапных вводных и теперь в сердцах ругал вечную ахиллесову пяту Военно-морского флота – планирование боевой подготовки. Он, как офицер, прослуживший на действующих кораблях от лейтенанта до капитана первого ранга, командира корабля, – на собственном опыте познал, что планируемое в девяноста процентах случаев не делалось в обозначенные изначально сроки, будь то отпуск экипажа, выход в море или возвращение корабля из похода. Не говоря уже о том, что даже малые мероприятия в течение дня без конца тасовались. Часто это было похоже на глупую игру.

– Даже в училище от этого спасу нет! – посетовал как-то Кречетов на этот счет Сергею, и тот попытался немного успокоить его шуткой:

– Ничего, Степан Аркадьевич, курсантам это даже на пользу будет: пусть смолоду познают нюансы службы на флоте, чтоб на кораблях они для них новостью не были.

Болдырев в эти дни был заметно озлобленным. Стеклов списывал это на недавний инцидент, о котором знали только они вдвоем. После вечера в ресторане Болдырев ходил с загипсованной рукой. На расспросы начальника факультета он отвечал что-то невнятное про неудачное падение. Разговоры между ним и Сергеем теперь происходили только в случае крайней необходимости и сводились исключительно к деловому общению, фразы строились официально и сухо.

Будь они на лодке, Стеклов опасался бы такого человека – там можно было бы придумать массу вариантов, чтобы сделать кому-либо подлость. Но здесь он не придавал их отношениям, сложившимся таким образом, большого значения. Просто имел в виду.

За день до убытия курсантов на практику Стеклов пришел в расположение роты Болдырева, чтобы провести строевой смотр курсантов. Очередной раз Степан Аркадьевич, экономя свое время, доверился Сергею.

Строевой смотр был обязательным мероприятием, гарантом соответствия курсантов высокому званию русского моряка. Хотя, конечно, внешний вид составляет в нем лишь малую часть по сравнению с известным во всем мире с давних времен прославленным духом русских моряков, которому форма была как оправа для драгоценного камня. Но встречают по одежке… Поэтому Степан Аркадьевич наказал своему заместителю: «Смотри, Сергей Витальевич, чтобы все как с иголочки были. Чтоб не опозорили нас за границей».

– Командир роты на месте? – спросил Сергей дежурного по роте.

– Никак нет. Убыл в строевую часть, приказал строить роту для смотра в 15:00.

Сергей взглянул на свои часы – до назначенного времени оставалось десять минут.

– Или прикажете объявлять построение, товарищ капитан-лейтенант?

– Не нужно. Действуйте, как было определено командиром роты, – ответил Стеклов, заметив в приоткрытую дверь бытовой комнаты нескольких курсантов, которые еще доглаживали форму, стоя без брюк перед гладильными столами.

В ожидании построения Стеклов прошелся по помещению роты, по привычке оглядывая все начальническим глазом. Вошел в комнату для хранения вещевого имущества и, когда он находился во второй ее половине, отделенной фанерной стеной, услышал, как в комнату вошел еще кто-то. Раздались голоса – один из них явно принадлежал Болдыреву, второй – незнакомый. Болдырев с первых же секунд разговора был агрессивен.

– Какого черта ты вообще сюда приперся?! – негодовал он, сдерживая голос.

– А ты думаешь, если адрес сменил и на звонки не отвечаешь – спрятался, что ли? – спросил насмешливо незнакомый голос. – Я ведь и новый твой адрес пробью. Просто недосуг было. Вот и приехал сюда. Здесь-то тебя точно застать можно. Или ты мне не рад?

– Как ты в училище прошел?

– Ну это вообще не проблема. Ты не переживай: все официально, по пропуску.

Сергей замер. Не сообразив выйти из своего случайного укрытия сразу, он теперь корил себя за то, что оказался в этом дурацком положении, вынужденный подслушивать, как шкодливый мальчишка.

– Так что скажешь? – спросил голос.

– Я уже все сказал!

Болдырев явно нервничал, а его собеседник, напротив, говорил медленно, надменно, словно Алексей зависел от него.

– Меня не устраивает то, что ты сказал, Леша. Ты сейчас свалишь, а дела опять мне разгребать. Так не пойдет. Когда вы возвращаетесь?

– В ноябре.

– Вот видишь. Сезон закончится, начнутся заморозки, а за тобой еще прошлый долг.

– Я ведь сказал тебе, Лях, отдам все, что с крайнего выхода принесли: три ППШ, две медали «За отвагу» и четыре ордена Славы.

– Да не нужны мне ППШ твои! Не хотят люди с оружием связываться! И медали можешь другим толкать. Документы нужны! Подлинные документы! Карты, секретные приказы, оперативная переписка… Мне, между прочим, нашептали, что вы на ДОТ вышли. И даже сейф в нем нетронутый обнаружили. Что же ты про это ничего не рассказываешь? Нехорошо, Леша, нехорошо… Мы ведь партнеры, – незнакомец коротко хохотнул. – Что в сейфе-то было?

– Ничего интересного. Наградные листы, медали и партбилеты истлевшие уже.

– А планшет командирский? – снова усмехнулся незнакомец.

– Пустой…

– Ай-яй-яй, Леша, Леша! – недоверчиво процедил собеседник. – Ладно. Некогда мне с тобой в допросы играть. – Веселье в его голосе вдруг исчезло, интонации стали жесткими. – Сроки я обозначил. Имей в виду: следующий разговор не будет таким дружелюбным. Ты меня перед серьезными людьми подставляешь. И, будь так любезен, отвечай на звонки.

Вдруг телефон Стеклова напомнил о себе звуком принятого сообщения. Сергей вынул телефон из кармана: Берсенев, которому он пытался дозвониться еще день тому назад, появился в сети. На звук сразу же заглянул Болдырев и, увидев Стеклова, замер, уставившись на него. Следом за ним появился и незнакомец – седовласый, худощавый мужчина с блеклыми голубоватыми глазами, одетый в хороший костюм и по-старомодному длинное серое пальто.

– Здравствуйте, – медленно произнес он, внимательно глядя на Стеклова, и тот кивнул в ответ.

– Рота к смотру готова? – спросил Стеклов Болдырева как ни в чем не бывало.

– Готова… – ответил тот растерянно.

Стеклов оставил собеседников наедине. Когда Болдырев вышел в первое отделение комнаты, Лях окликнул его, оставшись на месте, задумчиво постукивая по хлипкой стене костяшками кулака, словно искал тайник:

– Леша!

– Что?

– Скажи-ка что-нибудь.

– Что сказать? – недовольно буркнул Болдырев.

– Да уж ничего… – Лях убедился, что Стеклову был слышен весь разговор, и тоже вышел.

Сергей, механически осматривая курсантов, прокручивал в голове не нарочно подслушанный разговор. Определенно, он стал свидетелем каких-то темных дел Болдырева и не мог решить, как ему следует теперь поступить: продолжать делать вид, что ничего не было; или же сообщить об услышанном, куда следует. Правда, это «куда следует» он тоже не мог для себя точно определить: милиция или ФСБ? А может, для начала вообще стоило бы со Степаном Аркадьевичем поговорить? Так он, с его кавалерийским характером, сразу начнет горячку пороть. Нет, надо подумать…

После смотра курсантов Стеклов, не задерживаясь, ушел, а Болдырев закрылся в своем кабинете и, закурив, задумался, поставив на стол свое крепкое, как свая, предплечье здоровой левой руки, оперся на кулак подбородком.

Дела его были нерадостны. Все липло одно к другому. Он задолжал крупную сумму денег не самым милым людям, которую ему выделили для оснащения его отряда, покупки нового оборудования и транспорта. С каждым месяцем рос процент «кредита».

Он был уверен, что найденные в последующем артефакты с лихвой окупят себя и помогут ему погасить долг. Те многие дневные и ночные часы, которые он уделил подробному изучению истории боев в противостоянии советских войск немецким захватчикам, проходивших в Ленинградской области, вселили в него эту уверенность. Но на месте, после долгой, упорной, тяжелой работы, были найдены только останки тел солдат и несколько автоматов с наградами. А теперь, когда отряд вышел на ДОТ и удача, казалось, улыбнулась ему, приходилось срочно прервать работу из-за сместившегося учебного морского похода. Сокровища найденного ДОТа сулили много интересного. Того, чем Болдырев не собирался делиться ни с кем. В голове его уже давно зрел план, как отделаться от навязчивых и ненавистных дольщиков, которые снимали сливки с его трудов. Болдырев опасался, что до его находки могут добраться люди Ляха. Он нутром чувствовал, что находка была стоящая, и ни за что не собирался уступать свой куш кому-либо, считая, что только он многолетним трудом заслужил право на него.

Помимо курсантов, в его отряде был человек, с которым он работал уже много лет, а познакомился совершенно случайно. Звали его Григорием. Болдырев даже не знал, настоящее ли имя у этого серого и молчаливого мужчины лет тридцати пяти. Да оно было и кстати: в их деле меньше знаешь – лучше спишь.

Личные данные Болдырева Григорию тоже не требовались: во всем сугубо профессиональный интерес. Был он человеком гражданским и с давних пор так же, как и Болдырев, работал сам на себя, одиночкой, пока случай не свел их в лесу, подобно двум бирюкам, выслеживающим одну жертву – они оба вышли на один и тот же объект. И, когда выяснилось, что за ними никого нет, результаты трудов своих решили поделить по-честному.

С той поры они работали вместе. Болдырев, благодаря своей эрудиции по части военной истории, как-то сразу стал негласным лидером их тандема – но только благодаря эрудиции, потому как в остальном: жесткости, замкнутости и расчете – напарник ему не уступал. И теперь Болдырев намеревался возложить на него миссию по завершению разработки найденного ими ДОТа. Оставалось лишь детально разработать план.

Из курсантов в отряд входили двое из роты Строкина, трое – из роты Краснова. И теперь он видел единственный выход, как закончить работу в его отсутствие: их силами.

Курсантов он привлекал по двум причинам: первая – чтобы придать делу патриотический окрас и отвести от себя всякие подозрения; вторая – курсанты были бесплатной рабочей силой, а наемные копатели в последнее время наглели и сильно заламывали цены, особенно если работы затягивались дольше оговоренных ранее сроков. К тому же, наемные копатели – лишние глаза и уши.

Этим же вечером Болдырев собрал у себя в кабинете работавших с ним курсантов и проникновенно начал втолковывать им, что на них ложится большая ответственность, что они обязательно должны закончить начатое ими дело до наступления холодов без него, под руководством его помощника, Григория. Болдырев особенно акцентировал внимание на том, чтобы они ни в коем случае не вздумали сообщать кому-либо обо всем, что будет найдено в ДОТе. «Не болтайте лишнего. Вернусь – сам разберусь, что к чему. «“Черные” копатели – опасный народ, – стращал их Болдырев, – если прознают – вмиг все приберут, еще и вас покалечат, если застанут. У них ничего святого нет! Ваше дело – собрать все в указанном месте. Ну а с найденными останками тел действуйте, как обычно – через комендатуру».

Курсанты внимательно слушали наставления, искренне считая свое дело правым и совершенно не подозревая, что уже давно сами невольно являются «черными» копателями.

На следующий день Болдырев подготовил необходимые для курсантов документы, обеспечив им возможность отсутствия на занятиях, а вечером встретился с Григорием. Он подробно рассказал ему о предстоящем деле, в этот раз, однако, не скрывая, что игра может быть опасной. Назвал место, в которое им следует свозить все найденные предметы – для этого на другом конце города у него имелся гараж с потайной ямой – и передал напарнику ключи от него.

Теперь, когда насущные дела его были более или менее улажены, он мог отправляться в учебный поход со своей ротой, в остальном положившись на улыбнувшуюся ему, наконец, долгожданную скупую удачу.

Стеклову же размышления об услышанном разговоре не давали покоя: зная о чьих-то грязных делах, он и себя всегда чувствовал соучастником. Тем более что Болдырев, по его мнению, совершал величайшее кощунство, зарабатывая на святой памяти павших воинов. Не говоря уже о том, что сам при этом носил погоны. Так Сергей пришел к заключению, что молчать более он не сможет, но решил все-таки для начала посоветоваться с Белкиным.

Спустя несколько дней он позвонил ему, придя вечером домой, в раздумьях совершенно забыв о разнице во времени.

– Я смотрю, скучать у вас в училище не приходится, – сказал Виктор сонно, выслушав Стеклова. – У тебя, Серега, редкий талант находить приключения, похоже.

– Слушай, мне не до шуток, если честно.

– Понимаю, понимаю: честь мундира, совесть и т. д… Ты не думай, – начал Белкин уже серьезнее, – я ведь тебя полностью поддерживаю. Подлец он и негодяй, этот твой командир отряда, да только ничего ты ему не сделаешь.

– То есть как это, ничего? Я ведь могу заявление написать…

– Можешь. Только грош ему цена будет. Потому что два свидетеля, как минимум, нужны. А так – это просто клевета получается, что, кстати, тоже наказуемо. Он возьмет да и скажет: не поладил ты с ним, например, вот и выдумываешь небылицы разные про него. Это первое. Ну а второе – то, что все это вообще сложно доказуемо. Сам посуди: что «черные» копатели, что «белые», по сути, одним и тем же занимаются. Так что граница очень тонкая. Я бы такое дело в один прием развалил. Мой тебе совет: успокойся и не ввязывайся.

– Да как же не ввязываться?!

– Очень просто. Время расставит все на свои места.

Стеклов задумался, молчал.

– Не печалься, Серега. Как дела твои, вообще?

– Все хорошо.

– Как моя ласточка? Бегает?

– Бегает. Слушай, Витя, я тут подумал: давай я ее у тебя куплю. Неудобно как-то, честное слово.

– Не понял, ты там разбогател, что ли? – рассмеялся Белкин.

– Нет. Ну в рассрочку, например.

– Ладно, Серега, решим. Пользуйся и не переживай. Считай, что она твоя.

Не обрадовал Стеклова разговор с Виктором, спать он ложился все с теми же тяжелыми мыслями.

5

Три дня кряду стояла замечательная погода, как будто осень на прощание решила еще раз порадовать горожан солнцем.

Рабочая неделя была окончена. Катерина в пятницу вечером уехала в Пушкин, к родителям. Воскресенье они с Сергеем решили провести вместе, там же.

Промаявшись в ожидании всю нестерпимо долгую субботу, Сергей утром воскресенья тщательно побрился, оделся, несколько раз критически осмотрел свое отражение в зеркале и, оставшись вполне довольным, в отличном настроении вышел на улицу.

Дворник неспешно сметал с тротуара опавшую листву, на детской площадке резвилась немногочисленная детвора. Людей на улице было мало: видимо, трудовой народ отсыпался перед предстоящей рабочей неделей.

Сергей завел вымытый накануне, призывно сияющий в лучах утреннего солнца автомобиль Виктора, обошел его, осматривая. Он с удовольствием вдохнул запах прогоревшего бензина, резко ощутимый в свежести утра, сел, наконец, в автомобиль и тронулся в путь.

Встретиться с Катериной они договорились у входа в парк. Сергей встречал ее с букетом из листьев, больших, огненных. Улыбаясь, он протянул их ей:

– Извини, но цветов здесь поблизости почему-то не продают.

Катерина улыбнулась, приняв букет, поцеловала Стеклова в щеку, взяла его под руку, и они вошли в парк.

Внутри было людно. То тут, то там по аллеям и тропинкам ходили группы туристов. Они напоминали маленькие стада овец, суетливо перемещающиеся за своим пастухом-экскурсоводом, держащим в руках какой-нибудь ориентир – табличку или зонт, поднятый над головами.

На одной из аллей к Сергею подошли туристы, мужчина и женщина, по-видимому, китайцы. Они наперебой пытались что-то объяснить на своем родном языке, оживленно жестикулируя.

– Отстали, – догадалась Катерина, и они со Стекловым попытались им помочь, используя свои не очень большие познания в английском. Но те совершенно ничего не понимали. Вскоре туристы несолоно хлебавши отошли от них.

– Надо будет китайский для расширения кругозора подучить, – сказал Стеклов, глядя им вслед.

Аллея шла под небольшой уклон и упиралась в живописный пруд. Сергей предложил покататься на лодке. От услуг лодочника отказались. Сергей помог сесть Катерине и взялся за весла.

Плавно выведя лодку на середину пруда, Стеклов перестал грести. Лодка продолжала тихо скользить. Катерина ладонью вела по воде. Деревья, охваченные осенним пламенем, чинно наблюдали за ними с берегов.

Оглядевшись по сторонам, Сергей сказал:

– Бог ты мой, какой красивый день! Какая красивая ты!

Катерина улыбнулась, поднесла к лицу подаренный им импровизированный букет и глубоко вдохнула.

– Запах осени? – спросил Сергей.

– Горький… прелый… немного сырой… но удивительно приятный.

– Что-то в этом роде говорил Экзюпери: многие вещи именно вместе создают гармонию, а по отдельности зачастую бывают отвратительны, – сказал Сергей. – С цветами все, конечно, проще было бы, – добавил он.

– Знаешь, тебе со мной в этом смысле повезло, – сказала Катерина, и Стеклов посмотрел на нее вопросительно. – Для меня цветы не так важны, – пояснила она.

– А что же важно? – Сергей, облокотившись на колено, подпер подбородок кулаком. Смотрел на Катерину, улыбаясь.

– Взгляд…

– Какой еще взгляд?

– Такой… как у тебя сейчас, – она посмотрела на него, и Стеклов даже растерялся немного. – Понимаешь, можно тысячу цветов подарить, а в глазах – пустота. Вот что я имею в виду…

Сергей наклонился и поцеловал Катерину. Потом снова взялся за весла, начал тихо грести. Катерина смотрела на него из-за букета, но он видел по ее глазам, по собравшимся в их уголках лучикам, что она улыбается.

– Чего ты? – спросил Стеклов.

– Но все, что я сказала, не значит, что мне не нужно дарить цветов.

– Ой лиса! – рассмеялся он в ответ.

Давно забытое, сладкое чувство окрыленности не покидало Сергея весь день. То чувство, которое бывает бесконечным только в детстве, когда жизнь наполнена необъяснимой радостью, когда человеку еще неведомы ее трудности и развилки дорог.

Наивные мечты и глупые мысли беспрестанно шли на ум, и впервые ему, человеку практичному, не хотелось отмахнуться от них, как он обычно привык делать это. Глядя на Катерину, смеющуюся, полную жизни, он ощущал, как в нем пробуждается первобытная древняя сила, та сила, наполняясь которой, во все времена мужчины чувствовали себя на земле полубогами: неимоверно сильными, удачливыми и несгибаемыми. Та сила, что невидимой нитью, несмотря на расстояния, соединяет мужчину и женщину, где бы они ни находились. Сергей удивлялся и радовался способности вновь испытать это чувство, думая, что расставание с Яной навсегда загрубило его.

Погуляв в парке довольно долго, они снова вышли в город, продолжая идти без определенного направления, и вскоре дорога вывела их к небольшому уютному кафе, расположенному почти во дворах. Летняя веранда еще не была убрана. За одним из столиков две девушки пили кофе, о чем-то тихо беседуя.

– Ты не устала? – взглянул на Катерину Сергей. – Давай присядем, перекусим.

– Не устала, только ногу натерла немного.

Они тоже расположились на веранде. Спустя несколько минут официант вынес их заказ, ловко расставил на столе тарелки с закусками и кофе.

Солнце медленно клонилось к закату, уже касалось крыш дальних домов. Деревья и дома отбрасывали длинные тени. Становилось прохладнее.

Стеклов всей душой не хотел, чтобы этот день заканчивался, не хотел расставаться с Катериной.

– Давай вернемся в Питер вместе. Так быстро пролетело время, что я уже скучаю по тебе.

Катерина улыбнулась.

– Давай. Только мне к родителям еще заехать нужно. А то я пропала на целый день. Подождешь?

– Подожду, – радостно отозвался Сергей.

Они вернулись в Петербург уже в густых сумерках. У дома Катерины Сергей заглушил двигатель, вышел из машины вместе с ней. Взяв ее за руки и вглядываясь в ее скрытое темнотой лицо, на котором только иногда еле уловимо поблескивали глаза, сказал:

– Катюша, если б ты знала, как мне не хочется сейчас прощаться с тобой.

Катерина молчала, не выпуская рук Сергея, и вдруг, будто решившись, слегка повлекла его за собой.

Глубокой ночью разгулялся ветер. Он злыми порывами иногда напирал на окно. Сергей прислушивался к его завываниям, глядя в темный потолок, по которому время от времени проплывали косые лучи света фар выезжавших из двора машин. Катерина кротко спала на его груди. Она дышала совершенно беззвучно, и он ощущал ее ровное и безмятежное дыхание.

Мысли, бессвязные и радостные, неспешно плыли вперемешку с мечтами. Сердце, казалось, стучит невыносимо громко, и он боялся разбудить его стуком Катерину. Он мысленно заставлял сердце стучать тише.

Ощущение счастья распирало Стеклова. Оно до боли саднило в груди, наполняя все его существо чувством невыразимой благодарности мирозданью за свалившуюся на него радость. «Чудно, – думал он блаженно, – ведь не первая же любовь, в конце концов, и я – не мальчишка, который женщин не знал. Почему же сейчас не возникает никаких сомнений? Как будто кто-то за руку меня привел и только словами не сказал: “Не ищи больше…” Что там дед про вселенную говорил?..» – силился он вспомнить их разговор на рыбалке, улыбаясь в темноте.

– Почему ты не спишь? – спросила Катерина, не поднимая головы. – Не молчи. Я чувствую – ты не спишь.

Сергей молча погладил ее по волосам, досадуя, что все-таки разбудил ее стуком своего сердца. Да как же тут заснешь, милая, когда счастье, понимаешь, счастье!

– Давай будем вместе… – тихо произнес он.

– Мы вместе.

– Ты не поняла: всегда вместе…

Катерина крепче прижалась к нему.

6

Несколько дней подряд Сергею приходилось задерживаться на службе допоздна. Степан Аркадьевич убыл в командировку, и Стеклов его замещал. Работы прибавилось. Уйму времени отнимали долгие совещания командования училища, на которых он теперь вынужден был присутствовать. В течение этих дней Сергей даже с Катериной виделся урывками.

Однажды днем в его кабинет вошел Сухоткин. Выглядел он очень растерянно.

– Сергей Витальевич, ЧП! – выдавил он.

– Что стряслось?

– Курсанту Агееву из роты Строкина оторвало два пальца на левой руке.

– Что за чертовщина?!

– Он из поискового отряда…

– Опять этот поисковый отряд! Где Строкин?!

– Поехал в госпиталь. Я сказал, чтобы он по возвращении сразу же доложил обстоятельства случившегося.

Через некоторое время в кабинет его прибыл уже сам Строкин, как всегда молчаливый, сосредоточенный.

– Присаживайся, Владимир Николаевич. Рассказывай, – встретил его Стеклов.

– У меня только общие сведения. Мне с Агеевым недолго удалось поговорить: его в операционную увезли. – Строкин замолчал, что-то обдумывая.

– Ну не тяни! – не выдержал Стеклов.

– В общем, нашли они на раскопках своих автомат немецкий, хорошо сохранившийся, и патроны к нему. Ну и решили на досуге в деле его опробовать, по мишени самодельной пострелять. Мальчишеский интерес взыграл. Агеев первым стрелял. На автомате дуло разорвало, а ему вот пальцы покалечило…

– Мальчишеский интерес, говоришь, – протянул задумчиво Стеклов. – Будет нам скоро такой интерес… Как там Агеев, кстати?

– Нормально, если можно так сказать. Врачи обещают, что один палец восстановят: его не так сильно взрывом травмировало.

– Понятно. Ну, будь готов, теперь по допросам затаскают. Так что обдумай, что говорить будешь.

Строкин вышел, а Стеклов вдруг снова вспомнил о случайно подслушанном разговоре Болдырева с таинственным незнакомцем. В суматохе повседневных дел он как-то забыл о нем, и теперь мучительные размышления с новой силой навалились на него. Как ни крути, а причина всех злоключений – Болдырев. Именно он втянул курсантов в эту темную историю.

Дело приняло серьезный оборот. Спустя уже несколько дней после начала следствия полицией к работе подключилась ФСБ.

Строкин два раза был вызван на допрос, но больше всего, конечно, в этом учреждении желали побеседовать с Болдыревым. И буквально с пирса, по возвращении курсантов из учебного похода, он был вызван к следователю.

Огорошенный услышанными новостями, Болдырев все же сумел держать себя хладнокровно и отвечал на вопросы довольно обдуманно. Отпуская его, следователь предупредил, что он будет вызван еще неоднократно и покидать город ему запрещено.

Вернувшись домой, Болдырев, не раздеваясь, сел в кресло, попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Размышления его прервал звонок. Увидев определившийся номер, он невольно поморщился, как от зубной боли, но ответил.

– Здравствуй, Леша, – прошелестел Лях. – С возвращением.

«Вот же сволочь вездесущая», – в сердцах подумал Болдырев, но поздоровался в ответ.

– Что, прижали тебя?

Болдырев молчал.

– Ты не удивляйся, у меня ведь везде свои люди есть. Знаю, что тебя щупать начали.

– Нет, не прижали.

– Кстати, забыл спросить при последней нашей встрече: кто тот офицерик, который нас слушал? – Болдырев понял, что речь идет о Стеклове.

– Один из моих начальников.

– А зовут его как?

– Стеклов Сергей Витальевич.

По возникшему молчанию в трубке Болдырев Верно угадал направление мыслей Ляха и настороженно, но настойчиво сказал:

– Он для нас не опасен…

– Это я сам решу.

– Точно тебе говорю.

– Ты думаешь, я о тебе переживаю? Нет. О себе.

– Лях, не трогай его! – повысил голос Болдырев, но трубка ответила короткими гудками.

Болдырева отнюдь не волновала судьба Стеклова. Но, при всей своей жестокости и холодности, он всегда опасался черных сторон того дела, которым занимался в своей невидимой для большинства жизни. Была черта, которую он никогда не решался перейти, считая, что после этого уже ничто не будет отличать его от тех людей, с которыми ему приходилось иметь дело. Людей, которых он, откровенно говоря, презирал, но уже который год не мог выйти из-под их влияния, проклиная эту зависимость.

* * *

Еще до начала рабочего дня к главному КПП училища подошел средних лет мужчина, неброско одетый. Когда в училище потянулись первые прибывающие преподаватели, служащие и офицеры, он подошел к курсанту, дежурному по КПП.

– Мне необходимо встретиться с капитан-лейтенантом Стекловым. Он еще не прибыл?

– Нет.

– Вот и хорошо. Укажете мне его? Мы еще не знакомы с ним.

– Укажу. Да вот и он, собственно говоря, – курсант направил палец на выходящего из машины Стеклова.

– Спасибо.

Мужчина двинулся в сторону Сергея, но подходить к нему не стал и, ничего не сказав, прошел мимо, на секунду задержавшись перед автомобилем. Весь день он прождал в автомобиле у дома напротив, а вечером проводил машину Стеклова до дома.

Следующим утром он пришел в кафе, где его ждал Лях в компании двух молодых людей крепкого сложения, один из которых был заметно мал ростом, но, словно для компенсации, – очень широк в плечах.

– Узнал? – спросил Лях вошедшего, после того как он присел к ним за столик.

– Узнал. Такую задачу мог и помоложе кто-нибудь выполнить, – недовольно ответил он.

– Ладно, не ворчи, – миролюбиво сказал Лях. – В тебе я уверен. Рассказывай.

– Темно-синий «БМВ», номер А384МТ. Вот адрес, – он положил на стол блокнотный лист.

– Запомнил? – обратился Лях к тому из двоих парней, который был выше ростом. Тот молча утвердительно кивнул в ответ. – Будьте на телефоне. В ближайшее время определюсь и разъясню, что и когда нужно будет сделать. Пока свободны. – Лях смял лист с адресом и бросил его в пепельницу.

7

Степан Аркадьевич вернулся из командировки. Дни Стеклова стали свободнее. Вечером, закончив с делами пораньше, когда он уже собирался уходить домой, ему позвонил Сотников.

– Привет, дружище! – прокричал радостно в трубку Леонид.

– Здорово, брат!

– Спешу сообщить, что я тоже в городе-герое: выбил, наконец, законный отпуск.

– Поздравляю! Когда увидимся?

– Завтра. У меня вечером ужин с родственниками. Я в Питер один приехал: Светлана с сыном у ее родителей гостят. Они только через несколько дней приедут. Так что у меня рейд по родственникам.

Следующим вечером они встретились. Сергей, после объятий и приветствия, сказал:

– Лёнь, я тут подумал: раз ты один приехал, оставайся у меня сегодня. Сейчас в магазине купим все, что нужно, и посидим, поговорим, спешить не будем.

– Можно. А ты что, уже и квартирой обзавелся?

– Не только квартирой, но и машиной, – рассмеялся в ответ Сергей. – Пойдем, по дороге расскажу.

– Как же тебя вместо отпуска в море пойти угораздило? – спросил Сергей, когда они уже сидели за столом.

– Фарт, – улыбнулся Леонид. – Начальник электромеханической службы лично даже не приказал, а попросил, можно сказать, понимал ведь: обидно с отпуском пролететь. Сказал, что очень мне доверяет, знает, что мой опыт позволит и без совместной подготовки с экипажем выполнить поставленные задачи. Ну, это он, я думаю, для красного словца добавил, опять же, чтоб не так обидно было.

– И как? Выполнил поставленные задачи?

– А куда деваться? Выполнил, конечно. Только не люблю я с чужими экипажами в море ходить, если честно: людей толком не знаешь, как матчасть себя ведет, тоже… Но ничего, слава богу.

– Как там Юра поживает?

– Что ему будет? У него всегда все хорошо, – ухмыльнулся Леонид. – Он от поездки к тебе на родину под таким впечатлением вернулся, что мне вдвойне завидно стало. Ну, думаю, если уж Берсенев рыбалку оценил – значит, дело стоящее. И вообще, сказал, что твои дед с бабулей замечательные люди.

Сергей улыбнулся.

– Ничего, Лёнь, и с тобой там побываем.

Разговаривали долго, и Леонид, взглянув на часы, удивленно воскликнул:

– Ого! Засиделись мы.

– Тебе не все равно? – усмехнулся Стеклов. – Ты же в отпуске. Спи себе, хоть до обеда.

– Оно так, только мне завтра бабушку в Сестрорецк надо везти, в санаторий. Эх, не вовремя Светка машину забрала, – подосадовал Сотников. – Не поедешь же с ней на маршрутках-электричках. Тяжело это для нее уже. Придется на такси покататься.

– Какие проблемы? Возьми машину Витьки.

– Что ты! Как же можно машину незнакомого человека брать. Думаю, ему вряд ли бы такое понравилось.

– Да она моя, практически. Просто с отложенным платежом, – улыбнулся Сергей. Тем более Витька ее полностью на меня переоформил. Так что бери, мне все равно только до училища добраться завтра нужно, так что без надобности.

– Ну спасибо, Серега, выручил.

Ранним утром, чтобы миновать пробки, Леонид выехал в другой конец города, к дому своей бабушки. Но оказалось, что ранняя их поездка в Сестрорецк большой роли не сыграла: устройство бабушки в санаторий все равно заняло времени гораздо больше, чем предполагал Леонид. Не обошлось без вечной бюрократии, помноженной на долгие ожидания перед кабинетами заведующих и ведающих, то и дело убегавших по своим делам. Почти полдня было потрачено на окончательное решение всех вопросов.

Леонид решил, что спешить уже все равно ни к чему, и задержался еще, погуляв с бабушкой, осматривая местные пейзажи.

Только поздним вечером он вернулся к дому Белкина, припарковал машину и направился к подъезду.

Ему вдруг показалось, что кто-то находится рядом. Он обернулся, всмотрелся пристальнее в темноту, но никого не увидел и продолжил идти. Неожиданно, в нескольких шагах перед ним, словно выросший из темноты, возник человек, быстро шагавший ему навстречу. Леонид мимолетно ощутил непонятное чувство тревоги, внутренне сгруппировался. Но, как только человек приблизился к нему на расстояние вытянутой руки, он почувствовал два быстрых удара в спину справа, пронзительно-болезненных, отозвавшихся во всем теле: сзади стоял еще один, невысокого роста человек, с невидимым в темноте лицом. В руке его матово блеснул нож.

– Ах, ты… – пролепетал Леонид еле слышно, хотя думал, что крикнул, и рванулся в его сторону. Но внезапно ноги подломились под ним, он начал падать, ухватив в падении рукой первого и увлекая его за собой. Тот повалился на Леонида сверху, но уже через две секунды резко рванулся и встал на ноги. Леонид тоже попытался встать и не смог, вновь безвольно рухнул на землю.

– Добавить? – спросил тот, что с ножом, своего напарника.

– Не надо. И так кончится, – ответил он, поглядев, как Леонид безрезультатно силится встать на четвереньки.

Боли больше не было, только неимоверная слабость вдруг разом навалилась на него, и тело отказывалось подчиняться.

Противники его отступили в темноту, из которой так внезапно появились. Леонид навзничь лежал на земле, глядя в черное небо. Последнее, что запечатлело его ослабевающее сознание – далекий собачий лай и частые причитания на совершенно незнакомом ему гортанном наречии.

Стеклов, не дождавшись Леонида, уснул. Но в четвертом часу утра его разбудил телефонный звонок. Звонил Сотников.

– Алло, – сонно буркнул Сергей.

– С вами говорит старший лейтенант полиции Некрасов.

– Слушаю, – сон Стеклова мгновенно улетучился.

– Кем вы приходитесь Сотникову Леониду Леонидовичу?

– Друг.

– Ваш номер последний из списка набранных, поэтому, чтобы не терять время, позвонил вам. Сообщите родным: Леонид Леонидович в тяжелом состоянии находится в больнице по адресу… – Стеклов, как в дурмане, выслушал полицейского. Разум отказывался верить сказанному.

Телефона родителей Сотникова у Стеклова не было, поэтому позвонил Светлане, постарался как можно мягче сообщить ей о случившемся и сразу же поехал по указанному адресу.

В больничном коридоре он встретился с полицейским, который, по-видимому, ему звонил. Немногим позже приехали родители Леонида. Наконец из операционной вышел хирург и, глядя на них глазами в красных прожилках, сказал:

– Пострадавший без сознания. Большая кровопотеря. Состояние тяжелое, стабильное. Ему нанесено два ножевых ранения: одно, менее опасное, пришлось на косые мышцы правой части спины; второе, повлекшее тяжелые последствия, – в область печени, также со стороны спины. Мы сделали все, что зависело от нас в данной ситуации. Теперь главное, чтобы не начались какие-либо осложнения. – Уходя, добавил: – Одно могу сказать точно: он еще жив благодаря человеку, который вызвал скорую, – он глазами указал на дворника. – В таких случаях решающее значение имеют секунды: умирают, как правило, от потери крови. Держитесь. Надеюсь, все обойдется – парень крепкий. – Хирург быстро зашагал по коридору.

Мать Леонида, уткнувшись в грудь бледного, как мел, мужа, сотрясалась в беззвучных рыданиях.

К утреннему построению факультета Стеклов опоздал. Коротко объяснил причину опоздания Кречетову, зашел в свой кабинет и бессильно присел на край софы. В голове царила пустота. Кому и зачем понадобилось нападать на Леонида? Этого он никак не мог взять в толк. Случившееся казалось ему бредом, ночным кошмаром. Думалось, что вот-вот кто-то тронет его за плечо и скажет: «Все. Это была дурацкая шутка, сон…»

Через некоторое время, словно очнувшись, Сергей подумал, что нужно позвонить Берсеневу и сообщить ему о несчастье.

Телефон Юрия снова был вне сети, поэтому Сергей позвонил его супруге, Татьяне. Поговорив с ней, он встал, подошел к окну – несколько курсантов подметали плац, аллеи мрачно ощетинились нагими деревьями, моросил мелкий осенний дождь.

Кто-то постучал. Он обернулся – в дверях стояла Катерина. Увидев его с нездоровым блеском глаза на сером лице, она сразу поняла, что произошло что-то страшное.

– Привет, – она притворила дверь.

– Привет, – тихо ответил Стеклов, продолжая смотреть в окно.

– Случилось что-то нехорошее? – спросила Катерина, сбоку глядя на него. Сергей промолчал, коротко утвердительно кивнув.

– Друг с большой буквы, – он вдруг вспомнил, что Берсенев иногда в шутку называл Леонида большим человеком с большой буквы «Ч», – на волосок от смерти.

Катерина прижалась к нему, обняла.

– Но все же еще жив. Все будет хорошо, – сказала она. Сергей лишь глубоко вздохнул.

Весь день для него прошел как в тумане, и, едва добравшись домой, он сразу же лег в постель и почти мгновенно провалился в сон: нервы были измотаны.

* * *

Берсенев прилетел на следующий день. Вечером, когда Сергей освободился, они вместе поехали в больницу. По дороге Стеклов рассказал известные ему подробности случившегося. Всю дорогу Юрий молчал. Лишь один раз сдавленным шепотом, глядя в окно, выдавил: «Твари!»

В палате Леонида находились его родители и Светлана с красными, опухшими от слез глазами.

Сергей с Юрием тихо поздоровались с ними, обнялись со Светланой, представились родителям. Мама Леонида слабо улыбнулась, сказала, что уже знакома с ребятами по рассказам Леонида.

Родители выглядели очень усталыми, разбитыми. Отец рассказал, что никакими силами не может заставить жену покинуть палату и хотя бы что-нибудь поесть.

После недолгого разговора Берсеневу удалось убедить ее съездить домой.

– Нельзя падать духом! – сказал он. – Разве хорошо будет, когда Лёнька очнется и увидит вас таких? Отдохните хоть немного и поешьте обязательно. А мы с Сергеем до вашего возвращения побудем здесь и отлучаться не будем ни на секунду. Обещаю.

Она на удивление покорно поддалась его строгому внушению и медленно встала со стула. Отец Леонида благодарно кивнул Юрию.

– Света, и тебе бы отдохнуть не мешало, – обратился к ней Юрий тем же тоном. – Нечего тут поминки устраивать! Иди, мы с Серегой с него глаз не спустим.

Светлана тоже вышла вслед за родителями Леонида.

Друзья присели в потертые продавленные кресла у дальней стены палаты. Их разделял столик, на котором стоял графин с водой и стакан. Они молчали. В царившей тишине Сергею на миг показалось, что он вот-вот услышит, как падают капли в капельнице Леонида.

– Вот и разберись в этой жизни: где справедливость… – задумчиво произнес Берсенев, глядя на Леонида. – Именно в такие моменты, когда на весах самое дорогое, люди и начинают по-настоящему верить в Бога. – Он снова замолчал и продолжил после долгой паузы: – А вот дед мой неверующим был, говорил, что религия для дураков, слабаков и трусов. Воевал, кстати, тоже, выжил, а вот – атеист до мозга костей. Говорил, такого там насмотрелся, что Бог должен был бы нашу планету за те грехи несколько раз уничтожить. Вот так: на войну уходил верующим – вернулся неверующим. Хотя, по всему, наоборот бы должно быть.

– А ты верующий?

– Верующий. Только по-своему. Меня как-то в детстве ко всем этим ритуалам церковным не приучили, вот я и верю без посредников, как умею. И молюсь, как умею – просто разговариваю, когда припечет. Это у меня с детства, наверное, осталось. Для себя ничего не прошу: слишком это нагло, по-моему. Да и чего ради, спрашивается, мне Бог что-то должен? Прошу, чтоб все у тех, кто мне дорог, хорошо было, чтобы их поберег…

В очередной раз Сергей подумал, что Юрий далеко не такой легкомысленный человек, каким его видит большинство их знакомых.

Друзья всю ночь провели в палате, дремля все в тех же креслах.

Ранним, еще сумеречным утром Сергей проснулся оттого, что у него нестерпимо затекли ноги. Встал, стараясь не шуметь, размялся и вышел из палаты. Мельком взглянув на часы, отметил, что через три часа ему уже нужно быть в училище.

Тело ныло от долгого сидения, но спать уже не хотелось. Сергей зашел в туалет, умылся холодной водой и решил выйти освежиться на улицу.

Он задержался на крыльце, встал, дыша во всю грудь. Серое рассветное небо угрюмо нависло над домами.

– Серега! – услышал он голос Берсенева, поднял голову и увидел его высунувшуюся в окно голову, а сзади него медсестру, которая, ругаясь, за одежду тянула Берсенева назад в помещение. – Очнулся! – Окно тут же шумно закрылось, медсестра стала зло задвигать щеколды, как в немом кино продолжая ругаться на Берсенева.

Сергей стремглав бросился вверх по лестнице. Юрий стоял у палаты, возмущался, что ему не разрешают войти.

– Доктор, – настойчиво доказывал он, – да вы поймите: он, как только нас увидит, – в два раза быстрее на поправку пойдет.

– Молодой человек, я вам объясняю, ему категорически нельзя сейчас волноваться. Дайте стабилизироваться его улучшению. А если вы будете продолжать меня доставать – я вообще запрещу вам пропуск в отделение. – Это остудило пыл Юрия, он молча присел на коридорную скамью.

Друзья решили вернуться позже, позвонили Светлане, чтобы сообщить радостную весть.

Сергей поехал в училище, Берсенев к нему, вернее, к Белкину, домой.

В коридоре факультета Сергей встретился с Кобзаревым.

– Сергей Витальевич, тут, пока тебя не было, такое произошло…

– Так-так… то-то я и думаю: какое-то нездоровое оживление в войсках. – Он, еще проходя КПП, заметил группу людей в строгих гражданских костюмах, стоящую в стороне. Они что-то записывали в блокноты. – Ну, валяй!

– Если коротко – Болдырева арестовали.

– Как это?!

– Какая-то история с его поисковым отрядом… И это еще не все, – продолжил Михаил, – Краснову, похоже, тоже достанется: Болдырев ведь частенько его курсантов с собой подряжал, не бесплатно для Краснова, как выяснилось. Курсанты-то еще зеленые, свято верили в благородную миссию. А свой четвертый курс он брать с собой побаивался, я думаю: эти могли бы уже и догадаться, что к чему.

Стеклов зашел к начальнику факультета. Тот метался по кабинету, как лев в клетке.

– Слышал уже?

– Слышал.

– Позор, какой позор! – сокрушался Степан Аркадьевич, – на лучшем факультете. Услужили, мать их! На старости лет еще на допросы ходить, оправдываться! Ты чего светишься, не вижу повода для радости?

– Друг на поправку пошел, – ответил Сергей. Кречетов понимающе кивнул.

Выйдя из кабинета Степана Аркадьевича, Сергей хотел разыскать Катерину, чтобы и ей рассказать о своей радости, но у нее уже шло занятие с курсантами.

Он на несколько секунд задержался перед дверью аудитории, слушая ее приглушенный голос с непривычными «учительскими» интонациями, улыбнулся этому своему наблюдению и, поколебавшись секунду, все-таки приоткрыл дверь. Катерина оборвала речь и оглянулась. Сергей, не входя в аудиторию, из глубины дверного проема, сказал, почти прошептал ей: «Все хорошо!» – и улыбнулся. Катерина поняла его и, улыбнувшись в ответ, кивнула.

Весь день Сергей был в радостном возбуждении и даже не заметил, как быстро пролетело время. Вечером они с Юрием вновь приехали в больницу. В отделении стоял густой запах вареной капусты, иногда доносился звон ложек.

– Ужин, похоже, – сказал Юрий, оглядывая пустой коридор. – Даже на вахте никого нет. Безобразие, – добавил он беззлобно.

Вскоре в коридоре появился уже знакомый им хирург. Берсенев демонстративно отвернулся, когда они встретились взглядом. Врач улыбнулся этому по-отечески, сам подошел к ним.

– Состояние вашего друга в норме. Сейчас дежурный врач закончит осмотр, и можете ненадолго заглянуть к нему.

– Спасибо, – ответили друзья хором и направились в сторону палаты.

– Я же сказал: когда врач закончит, – повторил хирург настойчивее.

Спустя несколько минут врач вышел из палаты Сотникова, а следом за ним – молоденькая сестричка, державшая в руках небольшой лоток с окровавленными бинтами. Она уже хотела было преградить путь Стеклову и Берсеневу, протягивая руку, но из глубины коридора донесся голос хирурга:

– Наденька, я разрешил.

Они вошли в палату, встали рядом с койкой и замерли в смятении: Леонид лежал на спине, не шевелясь, очень бледный. Было неясно: в сознании он или нет.

Наконец Сотников скривил бескровные губы в страдальческой улыбке и, глядя на растерянные лица друзей, слабым голосом спросил:

– Что, не лучший способ собраться вместе я выбрал?

Анатолий Бузулукский. Пальчиков

1. Настоящее горе

Андрею Алексеевичу Пальчикову казалось, что за пятьдесят лет жизни он ни разу не испытал настоящего горя. Пальчиков понимал, что настоящее горе, скорее всего, уже давно наполняло его душу, но он не воспринимал его как невыносимое, всеохватное, настоящее. Он вынужден был считать себя странным, черствым, недобрым, нехорошим, потому что никогда не был убитым горем. Смерть бабушки, родителей, тети, брата, двух друзей он встречал с растерянностью, без обреченности. В нем не вспыхивало геройство вконец обездоленного человека. В нем не держалась скорбь. Он был сентиментален для окружающих и холоден для самого себя.

Он боялся, что это настоящее горе придет от детей или будет связано с ними. Теперь, узнав от сына, что у матери (бывшей жены Пальчикова Кати) подозревают рак, Пальчиков понял, что вот оно, это горе, здесь. Что случится оно уже в этом году, этой осенью. Что оно уже случилось. Пальчиков думал, что оно не кончится, что оно поглотит все рядом и уничтожит его, что это как раз и есть начало конца. Он знал, что дальше время предстанет в обрывках и любовь будет напрасной, растущей, смехотворной, как фантомная боль.

А вдруг, мелькнуло в сознании, беда жены еще не самое страшное. Нет, самое страшное. Будто вынырнув из пронзительной темени, Пальчиков почувствовал, что именно это, с женой, – самое страшное, а не то, что произойдет с ним впоследствии.

Он хотел понять, что теперь думают не о матери, а о нем, его, их дети – дочь Лена и сын Никита. Оба были взрослые (дочь – двадцатисемилетняя, сын – двадцатипятилетний) и могли теперь быть не только эмоциональными и деликатными, прагматичными и снисходительными, но и беспристрастными, чистыми, мудрыми.

Пальчиков сказал сыну, а затем дочери то, что всегда в таких случаях говорят: что нельзя верить нашей медицине, по крайней мере – первичному заключению, что необходимо идти на обследование в другую клинику, и, возможно, не в одну, что нужна информация из разных источников, что российские врачи любят преувеличивать или недооценивать, что у них не бывает золотой середины, а именно золотая середина и есть профессионализм, что многие эскулапы живут страшными диагнозами. Пальчиков вспомнил, что как раз недавно смотрел телепередачу, в которой рассказывалось, как наши онкологи едва не залечили бедную женщину. Они убеждали ее лечь под нож, потому что без хирургического вмешательства она, дескать, не протянет и двух месяцев. Пациентка не согласилась на операцию в России, продала квартиру и отправилась на лечение в Израиль. Израильские медики сообщили ей, что никакого рака у нее нет и никогда не было. Пальчиков также сказал сыну и дочери, что, если потребуется, он свою квартиру, где теперь обитает, продаст для матери. Справедливости ради Пальчиков уточнил, что и у нас в стране остались хорошие специалисты, но на поверхности – плохие, и именно они правят бал.

Пальчиков знал, что сын Никита испытывал сейчас настоящее горе. Он жил с матерью и теперь боялся на нее взглянуть – и по-старому, и по-новому. Пальчиков представлял жену, как прежде, остроумной и наблюдательной. Она, вероятно, говорила сыну: «Не шарахайся от меня, я не страшная еще. Помоги мне до остановки сумки донести, я – на дачу». Телефон у сына был отключен три дня. Пальчиков понимал, что сын три дня лежал в своей комнате плашмя, в сумраке, с опущенными жалюзи, в духоте, в наушниках с электронной музыкой. Пальчикову казалось, что первое горе Никита пережил, когда отец с матерью развелись. Но тогда сын был подростком, и горе было открытым, и горе было не таким.

Пальчиков собрался поехать к сыну, но сообразил, что сын дверь не откроет, хоть и расслышит звонок. Пальчиков знал, что сын научится отводить глаза от отца. И мать произнесет: «На меня не смотрит – понятно. А на отца чего не смотришь? Телефон почему не берешь?» – «Беру я, мама, смотрю я», – с детскими слезами взглянет на мать сын. Отец помнил эти сыновьи слезы – не требовательные, не умоляющие, а призывные, окликающие. Катя говорила мужу, когда маленький Никита плакал: «Не ругай его, он не врет. Он не умеет врать».

Пальчиков понимал, о чем думал сын: что, если бы стоял выбор, то пусть бы рак нашли у отца, а не у матери.

Пальчиков знал, что дочь Лена так не думала. Хоть мать ей и была ближе, дочь не знала, кто ей дороже. Когда разводились, дочь сочувствовала матери больше, а Никита меньше винил отца. Пальчикову казалось, что дочь никогда ничего не выбирает, не отбраковывает. Ему казалось, что он плохо знал дочь, хуже, чем сына. Дочь была похожа на отца. Ее беспокойство можно было принять за оторопь. Ее радость он принимал за досаду. Он сам был такой, как дочь – педантичный, но рассеянный, памятливый, но не внимательный, торопливый, но не решительный. Нет, кажется, дочь не была торопливой, вспоминал Пальчиков. Дочь была как мать. Ее тревога была мужественная, житейская, разумная. А сын становился похожим на отца.

«Что теперь творится в душе Кати?» – мучился Пальчиков. Она будет шутить, рыдать, задыхаться не одну ночь. Это он может покориться судьбе мгновенно, без суда повиниться, без видимой причины посыпать голову пеплом. Поэтому он не любит сочувствия к своей персоне, а Кате трудно без утешений, она надеется на них, хоть и привыкла обходиться без постороннего тепла. Он знал, что Катя теперь обращается за поддержкой к своему прошлому: к тяжелым родам, к женским болячкам, ко всем своим прежним недугам. Через некоторое время она будет говорить: «Что поделаешь? Вот такая я: то понос, то золотуха!»

Пальчиков понимал, что не может ей теперь позвонить, не может ничего сказать через детей. Она, конечно, не допускает мысли, что он не испугался ее диагноза, вдруг остался равнодушен – бессознательно, инстинктивно, на краткий миг. Она знала, что он не такой человек. Но если он теперь позвонит, она будет считать его глупым, поглупевшим. Кроме того, она опять взмолится после разговора с ним: почему я, добропорядочная женщина, а не он, хороший, но беспутный? Нет, она даже не взмолится.

Позвони он, ей станет тошно. Она будет с ним хихикать, прибедняться, толковать о детях. Нет, она даже и о детях не будет. Ее голос, кажется, станет совершенно ровным, доброжелательным и милостивым. Ее знание, думал Пальчиков, теперь недоступно его уму, выше его. Пальчиков не знал, что она подумает.

2. Одиночество

Пальчиков начал разговаривать в одиночестве. Кто-то заметил, что, если ты разговариваешь сам с собой – это не диагноз, это даже полезно, а вот если ты начинаешь разговаривать не с собой, а с мухой – вот это уже нечто.

Пальчиков спрашивал: что такое одиночество? И отвечал: одиночество (не творческое, не профессиональное, не интеллигентское) наступает при отсутствии любимого человека. Когда любимого человека нет не только рядом, когда его нет вообще, и вдали тоже. Когда становится понятно, что его не будет вовсе.

Пальчиков спрашивал: наше одиночество, современного человека, какое-то другое? И отвечал: нет, такое же, но более уничижительное по отношению к человеку – тому, в кого оно вошло.

Пальчиков думал: были ли одиноки его мать, отец, дед Василий, баба Саня, старший брат? Нет, не были точно. Может быть, в отце что-то зарождалось и сквозило – тоскливое, устойчивое, отстраненное, чужое. Отец, даже когда напивался, становился не ближе, а дальше. Но отец боялся культивировать одиночество, он так и не расстался с матерью, он винился, и мать его прощала. Она знала, что без нее отец пропадет – не образно, умрет как человек, вернее, как пес шелудивый.

Андрей Алексеевич Пальчиков знал, что он от одиночества не погибнет. Будет изнывать до глубокой старости (если таковую Бог даст), а затем, превратившись в развалину, кажется, и об одиночестве забудет, и о своей участи.

Пальчиков думал, что, напротив, грянувшее одиночество его спасло. Был бы не одинок, продолжал бы беспечно пить и нашел бы, в конце концов, смерть под забором. А так, помимо одиночества, ему не на что, не на кого больше опереться. Всегда в голове опасение: плохо тебе станет, а ты один, поэтому живи так, чтобы не было тебе плохо, не дури, держи себя в форме. Не быть не одиноким ты уже не сможешь, не в твоих это силах – быть не одиноким.

Одиночество вечерами становилось живым, самовластным.

Книги перестали восхищать. Мешать удрученности могут только новые книги, новые авторы. Классиков Пальчиков перечитывал в час по чайной ложке. Классики не годились для вечеров, для бессонных ночей. Классику он читал в выходные дни и в отпуске. Новых авторов не было – равных Чехову, Томасу Манну, Тютчеву. Современники были бессильные, претенциозные, не было в них ни писательской рефлексии, ни благородной нравственности, ни духовной пронзительности в слове. В книгах по истории, философии, психологии отсутствовала сообщительность. Только от новинок художественной литературы (только незнакомой и сдержанной) у человека просыпается интерес к обычной жизни, к текущим дням. Новое должно доноситься единым порывом – новая книга, новый фильм, новая мелодия. Новое – не слышанное, не читанное, не виденное, равное слышанному, прочитанному, известному. Но таких новинок Пальчиков не встречал уже лет двадцать. Сначала хорошие авторы перевелись у англичан, французов, немцев, теперь они перевелись и в России. Пальчикову нравились прежние дискуссии. Например: может ли плохой человек быть хорошим писателем? Все чаще стали отвечать, что может. И принялись таких писателей, якобы могущих писать хорошо, вне зависимости от того, хорошими они были людьми или плохими, поднимать на щит. А ведь хорошая литература – это как раз и есть хороший человек.

Музыку по вечерам Пальчиков тоже не слушал. И телевизор не включал. Музыка казалась ему куда более повседневной, чем тишина. У тишины – свои альты. Пальчиков нуждался не в крепком сне, а в радости, согласии, отклике. Тишина порой охватывала его мерным покоем. Музыка всегда была близкой, но посторонней. Музыку Пальчиков слушал по утрам – то Малера, то Рахманинова, то Лемешева, то Галину Ковалеву. Когда Пальчиков что-либо делал по дому, он ловил радио с джазом. Джаз умел нестись безначально и бесконечно. Пальчиков знал, что джаз – пристрастие либералов, Пальчиков же себя причислял к консерваторам. Он думал, что либералы и консерваторы отличаются друг от друга не меньше, чем женщины от мужчин. Но джаз, если не увязывать его с либералами, не резал слух, наоборот, звучал безобидно и рассудительно, был эдаким легким в общении господином.

Фильмы перед сном иногда выручали Пальчикова. Кино было самым предметным продолжением реальности – с диалогами, характерами, жестами, телами. Кино могло заполнить гулкую комнату голосами и смехом, чужой мебелью, морем, картежниками. Правда, фильмы были так похожи друг на друга, что воображались в итоге одним нескончаемым сериалом, существованием – таким же очевидным, как и у него, у Пальчикова.

Пальчиков помнил, как он любил поначалу социальные сети, как торопился к ним. Теперь все, что происходило в соцсетях, напоминало до мелочей знакомое и изжитое прошлое. «Фейсбуком» Пальчиков перестал интересоваться, в «Твиттере» не писали, а скакали, в «ЖЖ» самовлюбленно потягивались. Он посещал «ВКонтакте». Привык без разбору заходить на страницы случайных людей, рассматривать их фотографии, слушать их записи, смотреть их видео. Ему не хватало лишь рубрики «Запахи». С запахами нужда в другой, стереоскопической жизни могла бы отпасть. Затем потребовалась бы ссылка-рубрика «Ощущения». Он пересмотрел тысячи лиц, у него скопились закладки сайтов совершенно незнакомых ему людей из разных мест, к которым он заходил регулярно, как в квартиры, следил за изменениями их карьеры, семейного положения, умственного роста, политических взглядов. Были люди среди его закладок, которые уже умерли, по сути, на его глазах, словно на его руках. Были люди, которые подозревали, что кто-то к ним наведывается, как призрак. Другие пользователи кричали со стены: «Я знаю, вы шляетесь здесь, у меня. Ау! Признавайтесь! Откликнитесь, кто вы?» Многие горделиво помалкивали, ставили очередное лощеное фото на аватарку – для зависти и от сглазу. Пальчиков разглядывал своих старых приятелей – однокурсников, коллег, бывших соседей. Он просмотрел всех своих однофамильцев – Пальчиковых. Их было немного. Может быть, некоторые из них были его дальними родственниками. Пальчиковы из социальных сетей были себе на уме, не тихони и не фрондеры, шутливые мещане, внимательные провинциалы. У одного из Пальчиковых в статусе была выведена целая отповедь: «Пальчиков – это вам не пальцем сделанный!»

Иногда Пальчикова в социальной сети душили слезы. Вот он увидел сообщение, что умер некий Алексей (добродушный, лохматый бородач, который был младше Пальчикова на пять лет), что панихида по нему пройдет завтра. На стене – лесенка соболезнований: «Как жалко! Какой был хороший человек! Эх, Лешка, Лешка! Как же так?! Ведь он в этом году не баловался ни наркотой, ни алкоголем». Кто-то писал, что без героина и водки в этом мире не прожить, что без них хорошему человеку тяжко. Кто-то добавлял: «Зато без них все понятнее». Пальчиков видел, что у покойника была собака, две кошки и двое детей – мальчишек с веселыми, нежными глазами. Пальчиков понял, что Алексей женился поздно, после затяжной рокерской молодости. Следов жены Алексея на странице не было.

Пальчиков скукожился, заплакал. Одному плакать хорошо. Ему стало горько, что об этом, похожем на него, Пальчикова, Алексее он узнал из интернета. Там же, «ВКонтакте», он обнаружил, что скончался его школьный друг Руслан, по которому каждый день на его странице убивалась его вдова.

Пальчиков пошел к иконке в книжном шкафу. Ему важно было теперь помолиться о жене. Он не верил, что молитва получится. И вдруг он почувствовал, что молитва получилась, когда он сказал: «Даруй Кате здоровье. Меня накажи. Из-за меня она с этим раком».

Пальчикову показалось, что тревоги не стало. Но он испугался, когда услышал свой голос: «Меня накажи». Затрепетал, потому что знал, что именно так и будет. И пусть так будет, – вдруг обрадовался Пальчиков. – Это будет правильно. И Катя будет знать, что это справедливо. Ему следует первому уйти.

Пальчиков вспомнил слова одного священника: человек умирает тогда, когда все сделал для своего спасения или когда становится ясно, что он так ничего и не сделает, чтобы спастись, что, живя дальше, он будет становиться лишь хуже.

Пальчиков с надеждой произнес: «Ведь Катя не все еще сделала».

Пальчиков лег радостным: «Засыпать надо не одиноким. Вот как я сейчас».

3. Исповедь

Однажды Пальчиков был на исповеди. Казалось, это с ним случилось во второй раз. Первого раза Пальчиков не помнил. Первый раз мог произойти, когда Пальчиков учился в начальных классах. Пальчиков помнил, что пришел с бабушкой Саней в церковь на службу. Помнил, что долго и прилежно стоял рядом с бабушкой, помнил, что его причастили, помнил, что свет в церкви был каким-то зимним, потрескивающим. Теперь Пальчиков предполагал, что, возможно, бабушка подводила его и к аналою, к священнику, к которому подходили люди по одному. Ему казалось, что бабушка учила его, что сказать батюшке, мол, скажи: иногда не слушаюсь, балую. Ему казалось, что священник ни о чем его и не спросил, а лишь улыбнулся и накрыл его голову епитрахилью. Вот это Пальчиков точно помнил – теплый, хлебный, сдобный сумрак под прохладной материей. Быть может, этот уютный сумрак был сумраком первой, мнимой, ненужной, детской исповеди.

Приятель, близкий к религии, посоветовал Пальчикову (с его кризисом, угрызениями, стыдливостью, шатким неверием, скепсисом к церковному домострою) идти на исповедь в подворье Оптиной пустыни. Приятель сказал: «Там – монахи и иеромонахи, люди сосредоточенные, по-особому проницательные, шире, чем белое духовенство, понимающие человека, если и строгие, то по-монашески, примирительно. В них нет педагогической принципиальности, общественной презрительности, им весь мир нипочем. Они к чужим грехам милосерднее. Поведай обо всех своих грехах, даже самых отвратительных».

Пальчиков шел пешком по набережной. Накануне он знал, что день будет серым, промозглым, что станет накрапывать дождик и временами налетать ветер. Так оно и было. Он шел по грязной обочине дороги, потому что тротуар ремонтировали, укладывали плитку. С Невы дул порывистый, мокрый ветер. Плитку укладывали таджики, они сидели низко к земле. Пальчиков был невыспавшимся и обреченным. Ночью Пальчиков часто просыпался. Последний сон был крепким при хмурой утренней заре. Во сне разыгралась какая-то неприятная производственная сценка. Пальчикова не ставили ни во что. Когда он истерично закричал подчиненному, что уволит его, тот спокойно ответил: «Не получится». Пальчиков не понимал, зачем ему был нужен такой неправдоподобный сон. Ему было странно, что он шел в церковь, куда в любое мгновение может перехотеть идти, и никто его там не спохватится, а чувствовал себя так, словно идет к назначенному сроку по повестке то ли в налоговую инспекцию, то ли, как призывник, в военкомат.

Собор при подворье издали выглядел скалистым, суровым, закрытым, секретным. Но тяжелые двери его были старыми, захватанными и свободно открывались. На входе Пальчиков столкнулся с каким-то долговязым мужчиной, своим ровесником, по которому было видно, что он не священнослужитель и даже не староста, что он мирской, гражданский, но не последний в этом храме человек. Этому человеку почему-то не понравилось, что сюда явился Пальчиков. Выражение лица у этого человека было таким, какое бывает у какого-либо тревожного сотрудника, когда он видит только что принятого на работу новичка, который, дескать, начнет его подсиживать. У человека этого была выровненная, элегантная щетина. Пальчиков решил тоже отпускать бородку, коли уж он начал ходить в церковь.

На литургии людей было немного. Пели и читали негромко, без торжественности. Разодетых буржуазных прихожан не было. Сначала Пальчиков распахнулся. Но увидел мех своей дубленки, увидел бордовый галстук и, несмотря на то, что в высоком и просторном храме было жарко, словно натоплено, застегнулся на все пуговицы опять. На Пальчикова никто внимания не обращал. Только коренастый, прямой, как акробат, монашек, который зачем-то стремительно сновал меж колонн, умея не касаться никого взлетающей рясой, пару раз всматривался в Пальчикова, как всматриваются официанты в шальных клиентов. У монашка-спортсмена лицо было открытым и словно врожденно смелым, дерзким, как у подростка-хулигана, но спокойные глаза быстро становились мягкими.

Пальчиков нашел себе место под огромным куполом, алтарь выглядел отдаленным, неприступным, монохромным, каким-то готическим. Пальчикову казалось, что в этом соборе, где настоятельная чинность не бросалась в глаза, он тоже участвует в некой работе, что ему дали какое-то дело, и он его делает – он стоит, сутулый, взопревший, с красным, самоедским лицом, крестится, просит, забывает, волнуется, надеется.

В очереди к покаянию топтались не только пожилые женщины и несколько жизнедеятельных студентов-неофитов, но и непривычный народ. Стояли две девицы в куцых платках. Одна привела другую и что-то шептала ей и разъяснительно озиралась по сторонам. Стоял парень-наркоман с землистыми скулами, острыми зрачками, знобкий, на подламывающихся ногах, в промокших, грязных кедах. Пальчиков грустно улыбнулся: очередь к аналою была как на полотне какого-нибудь передвижника. Вдруг встал к исповеди монашек. Он утихомирился, прекратил играть сильными плечами, замер лицом. Пальчиков размышлял: в чем хотел признаться монашек? Пальчикову казалось, что монашек встал к исповеди инстинктивно, буднично, что он каждый день исповедовался. Про себя Пальчиков думал: а ты чего приперся? Струсил? Где твои сверстники, где здесь зрелые мужики? Он видел, что на исповеди все кажутся словно не в своей тарелке, даже этот, как заведенный, кающийся монашек.

Пальчиков попал к батюшке молодому, тридцатилетнему, длинному, в очках, с суховатым лицом закоренелого технаря, компьютерщика, админа. Борода у молодого батюшки была старая, простая, не густая, сквозистая, монашеская.

Пальчиков подошел к аналою, стал повествовать о себе. Он сказал, что был тем-то и тем-то, а мог бы стать другим, что, наверное, был талантлив, перспективен. Он думал, что таинство исповеди – это исповедь пройденного пути. Батюшка разглядел его последнюю, мятую, презренную, осознаваемую вальяжность. Пальчиков услышал от батюшки: «Кхе, кхе». Батюшка сказал: в чем хотите покаяться. Пальчиков продолжал с тем же артистизмом: «Покаяться? Во всей своей жизни». Батюшка опять покхекал. Пальчикову нравилось, что молодой священник кхекал по-стариковски, по-старинному, милостиво. Батюшка не улыбался. Пальчиков думал, что хорошие монахи не улыбаются направо и налево. Пальчиков начал перечислять все свои грехи. Он сказал о блуде, об изменах жене (теперь уже бывшей), о пьянстве, о гордости (ведь об этом принято говорить в первую очередь). В конце Пальчиков почему-то назвал раздражительность. Он вымолвил: «Я даже не знаю, простит ли мне Господь». Пальчиков видел, что пару раз батюшка, слушая исповедующегося, будто покачал головой. Кажется, батюшке понравилось, что Пальчиков произнес не Бог, а Господь. Господь звучит тише, обыденней. Батюшке стало понятно, что мужчина не столько притворяется, сколько мучается, что он искренне не ведает, простит ли ему Господь, что он не обманывает, но прибедняется по привычке плутовато. Батюшка надеялся, что этот мужчина-грешник не только Бога, но и его, батюшку, не обманет. Надеялся, но знал, что все равно обманет вскорости, но, вероятно, не обманет в конце. Священник кхекхекнул, наклонил голову Пальчикова к кресту, накрыл Пальчикова и прочитал разрешительную молитву с сочувствием в голосе, с придыханием.

Когда Пальчиков выпрямился, батюшка, ставший радостным, легким, словно не у Пальчикова, а у него камень с плеч свалился, изрек: «А от раздражения есть такое средство. Если чувствуете, что сейчас сорветесь и начнете ругаться, досчитайте до четырех. Помогает». Батюшка простодушно улыбнулся.

Пальчиков покинул церковь. Он забыл, что нужно причаститься, но не стал возвращаться. Ничего, говорил он себе, главное – покаялся, главное – простили.

Воздух потеплел, сквозь тучи лучилось солнце. Пальчиков думал: почему до четырех надо считать? Понятно, что не «Господи, помилуй» произносить, но почему до четырех считать, именно до четырех, а не до трех, например? Он думал, что этот прием батюшка почерпнул, видимо, еще учась в семинарии, – уж очень это все выглядело как-то по-детски.

Пальчиков вспомнил, что под епитрахилью теперь, в этот раз, ему было темно, но казалось, что он был открыт всем ветрам, что стоит на берегу вечернего моря и вдыхает его.

Пальчиков распахнул дубленку, шел, размышлял: церкви навязывают социальную функцию и обвиняют ее же в этой социальной функции. А церковь – молодец, и батюшка – молодец, гнет свою линию, без социальности, без гражданственности, гнет и сердечно кхекхекает.

4. Сын

Сын Никита, уже двадцатипятилетний, еще не работал. Вначале он пытался учиться, объявлял, что его не захватывает, и бросал.

Пальчиков видел, что неприкаянность сына была следствием смутного времени в их семье. Период юношеской социализации Никиты совпал с бракоразводной порой, растянувшейся на годы: даже став чужими, Пальчиков с Катей продолжали обитать под одной крышей, медлили с расторжением брака, не сразу Пальчиков и после официального развода переехал в другую квартиру. Пограничное состояние длилось десяток лет. Катя говорила, что пятнадцать. Сын стал замкнутым, неорганизованным, сиротливым, уповающим на случай и самотек. Словно Никита надеялся в законсервированном виде пережить эту долгую размолвку родителей, не меняясь сам и не меняя ничего вокруг себя. Словно уснуть и спать до того момента, когда отец и мать опять будут вместе. Вот почему Никита так любит валяться в кровати – подолгу, вымученно, фатально, – думал Пальчиков. Пальчиков твердил сыну: «Ты как будто не можешь проститься со своим счастливым детством. А в это время мимо прошла твоя юность и уже мимо проносится молодость». – «Да, – улыбался сын. – Мне было хорошо в детстве». – «Но уже и молодость на исходе», – кричал отец. «Я понимаю», – соглашался сын. «Странно, – думал Пальчиков, – дочь – ответственный, взрослый человек. У меня у самого был такой же раздрай между отцом и матерью, но я окончил университет, начал зарабатывать. Наоборот, я хотел быстрее стать самостоятельным – от этого бесконечного дискомфорта в семье. Может быть, у меня не было такого счастливого детства, какое было у моего сына, вообще никакого счастливого детства у меня не было».

Пальчиков видел, что свою нелюдимость Никита начал эксплуатировать, прикрывать ею элементарную лень, безделье, элементарное иждивенчество. «Неужели Никита стал подлым, неужели он не считает зазорным сидеть на шее у отца? Неужели он стал полагать, что отец настолько провинился перед ним, что теперь обязан жертвовать собой? Провинился, потому что никогда не занимался воспитанием сына, ничему его не учил, никогда не готовил с ним уроки, никогда не ходил с детьми ни в театр, ни в зоопарк, ни на футбол. Мол, пусть теперь кормит меня, пусть нянчится теперь со мной, если не делал этого раньше, как другие отцы, пусть пожинает теперь то, что посеял, вернее, чего так и не посеял. Я, мол, такой непутевый потому, что у меня отец такой непутевый, что у меня отец никакой. Я, мол, такой дикарь потому, что отец заботился не о моем будущем, а о своем настоящем. Неужели Никита так может думать? Вероятно, он так думает иногда – сгоряча и когда ему так выгодно думать. Но он гонит эти мысли, он вспоминает о лучшем, о счастливом. Я вижу, сын все-таки хороший человек», – размышлял Пальчиков.

Пальчиков считал, что у него с женой был негласный договор: я обеспечиваю семью, ты воспитываешь детей. Пальчикову казалось, что так и было поначалу. Но к совершеннолетию детей вышло, что дочь Лена – вполне приспособленный к жизни человек, а сын Никита – нет. Жена стала упрекать: я воспитала дочь женщиной, а ты сына мужчиной – нет. Пальчиков хотел возражать: но я же не делил, я обеспечивал и дочь, и сына, и тебя. Он знал, что ответит жена: сыну, чтобы вырасти мужчиной, одной матери мало. Разве ты этого не знал и не знаешь? Пальчиков знал, что, когда начались неурядицы, Катя опустила руки, что могла, делала – сквозь апатию, глухое страдание, внутреннюю усталость. Дочь вместе с матерью набиралась терпеливого опыта, сын жаждал согласия, семейных праздников, феерического примирения. Пальчиков думал, что теперь дочь больше понимает отца, чем Никита.

Иногда Пальчиков звонил жене: «Никита не наркоман?» – «Нет», – говорила жена. «Тогда что с ним происходит? Это какое-то заболевание: человек ничего не делает восемь лет». – «У него даже девушки нет», – отзывалась жена.

Сын остался жить с матерью. Пальчиков ежемесячно продолжал давать ему деньги на питание, словно платил алименты, покупал одежду, летом ездил с ним отдыхать в Египет, Турцию – приобщал к людям. Он говорил Никите: «Тебя все устраивает». – «Нет, – сопротивлялся Никита. – Не устраивает». – «Тогда в чем дело? Почему ты не хочешь работать?» – «Я хочу работать». – «Почему опять не поехал на собеседование?» – «Я себя плохо чувствовал. У меня болела голова». Пальчиков вспоминал слова жены: «Никита не умеет врать». Быть может, – думал Пальчиков, – Никита, действительно, болен? Сына признали негодным к службе в армии. Три года он уклонялся от призыва. Отец думал, что именно в эти три года Никита намертво отгородился от общества – своими выжиданиями, опрокинутым распорядком дня, своим личным томительным хронометражем, угрюмой праздностью, скрытыми пристрастиями, извечными грезами, растерянностью, щепетильностью, самолюбием, обидой. Пальчиков помнил, что не меньше Никиты боялся, что того заберут в армию. Пальчиков молился, чтобы не забрали. Он думал, что Никита там не выживет: либо он что-то сделает, либо с ним что-то сделают. У Никиты обнаружили гипертензию. И каким-то чудесным образом Никита получил военный билет. Пальчиков думал, что именно чудесным образом. Никита на это морщился, давая понять, что у него действительно гипертензия, что он не симулирует, что действительно часто бывают головные боли, действительно надоела депрессия и мука видеть яркий свет. Никита понимал: отец не верит, что у молодого сына могут быть такие проблемы со здоровьем. Пальчиков убеждал сына: надо поменять образ жизни, начать трудиться, общаться, планировать и достигать. «Повышенное давление лечится физкультурой, свежим воздухом, любимой работой, востребованностью и увлеченностью, – настаивал отец. – У меня тоже повышенное давление. У нас оно с тобой врожденное».

Сын вбил себе в голову, что он музыкант, что он сочинитель электронных треков. Отец слушал его музыку, чтобы хвалить, воодушевлять, поддерживать. Некоторые вещи сына отцу казались слаженными. Ему нравилось, что сын упорствует в своем увлечении, что новые композиции звучат чище. Они были минорными, барабанов в них было мало, преобладали духовые, клавишные. Отец придумывал мелодиям сына названия, которые сын принимал. Сыну льстило, как отец анализировал его сочинения – с памятливостью, верной критикой, призывами добиться страстного звучания. Отец однажды дал диск с записями сына знакомому композитору, тот утешил, видимо, не слушая: «Миленько, но, разумеется, ученичество». Так всегда говорят профессионалы. Сын сказал, что это были ранние записи, написанные в девятнадцатилетнем возрасте, что они – ужасны, грязны, глупы. Отец порадовался, что композитор их не слушал. Новые записи отец композитору не показывал. Отец советовал Никите предлагать свои треки различным музыкальным компаниям, продюсерским центрам. Никита, кажется, неохотно и тщетно посылал, выкладывал записи на специализированных сайтах. Отца успокаивало, что сын уже теперь не гнушался безответностью, непризнанностью. «Я никогда не брошу музыку», – говорил Никита, как будто отец сомневался в долгосрочности его хобби, как будто думал, что Никитина музыка – это лазейка, самооправдание. Никита, казалось, приготовился довольствоваться тем, что у него будет один-единственный слушатель – например, отец. Отца-слушателя Никите теперь было достаточно. От Никиты было не скрыть, что ничего особенного пока отец в нем не видел. Отец оправдывался: «Я вообще ни в ком теперь ничего особенного не вижу». – «Жаль, что вы меня не отдали в музыкальную школу, – улыбался Никита. – Хотя я вряд ли бы там стал учиться». Пальчиков говорил Никите: «Ты вот о чем должен думать: если меня не будет, как ты будешь жить? Мать тебя не прокормит». – «Я знаю», – со слезами досадовал Никита. В детстве в подобных случаях Никита праведно сердился: «Не говори так, папа». – «Что ты сегодня делал?» – спрашивал отец. «Я писал музыку», – говорил Никита. «Не сияние?» – допытывался отец. Речь шла о симуляции творческого процесса в фильме «Сияние». Этот фильм был любимым у Пальчикова и сына. «Ну, папа, не сияние». Мне кажется, думал Пальчиков, я тоже живу с задержками. А в сыне эта отсроченность возведена в квадрат. «Никита, ну не Илья же ты Муромец, чтобы на печи лежать до тридцати трех лет, томиться, вызревать? Для каких таких подвигов?»

Теперь Пальчиков боялся наседать на сына, по сути, загонять его в угол – взрослого, инфантильного, вконец обескураженного человека. Пальчиков не только себе, но и сыну твердил: «Я тебя не брошу, я тебя буду поддерживать, пока у меня есть силы – кормить, одевать. Но ты действуй. Делай что-нибудь ежедневно. Не надо многих начинаний, не надо рывков, одно дело в день. Ищи работу, ходи на собеседования, пиши музыку, смотри познавательные фильмы, читай Чехова. Все это есть дело». Пусть он лучше живет за мой счет худо-бедно, чем вдруг пропадет по-дурацки, – смирялся Пальчиков. – Есть ход жизни, подчинимся ему, подчинимся невольным встречам, непредумышленным знакомствам, сильным чувствам. Пусть полюбит, пусть обманется, начнет грешить, вновь полюбит.

Отец с сыном никогда не говорили о взаимоотношении полов. Пальчиков считал такое общение натужным, чересчур фрейдистским. Пальчиков мучился, что его сын, вероятно, девственник, но никогда не интересовался у сына его сексуальным опытом. Пальчикову казалось, что людям, принадлежащим к разным поколениям, о таких вещах беседовать неприлично. О таких вещах говорят сверстники на одном для них языке. Никита, казалось Пальчикову, был благодарен отцу за тактичность, но иногда надеялся на полную доверительность.

В Турции же во время морской прогулки на корабле сын разговорился с юной блондинкой. Она была миниатюрная, крепкая, с невинной миловидностью. Сын подошел к отцу, радостный и даже развязный, и сообщил, что обменялся с блондинкой телефонами. «Она из Пскова, – сказал Никита. – А Псков далеко от нас?» – «Никита, ты совершенно не знаешь географию». – «Причем здесь география?» – огрызнулся сын. Отец скривился. «А что, ведь она красивая», – продолжал Никита. Отец промолчал. Сын отошел от отца, поднялся на палубу. Никиту обидела надменность отца. Никита, вероятно, догадался, о чем думал отец: о том, что Никита со своим дикарством и даже неотесанностью теперь не пара этой рафинированной блондинке, что ей, в конце концов, теперь, может быть, в большей мере интересен культурный отец, нежели его неуклюжий сын.

Пальчикову стало стыдно, потому что на людях он начал испытывать неловкость за своего сына. Отец должен гордиться сыном, между тем он его стесняется. Позволительно сыну перед друзьями сторониться бедного родителя, но никак не наоборот. «Так нельзя любить сына, – мучился Пальчиков. – Так вообще нельзя любить. Это не любовь. Это предательство. Ты раздражителен с ним, ты брезглив, ты высокомерен. Тебе неприятно видеть, что сын стал полнеть, что он не умеет одеваться, что у него резкий голос. Но ведь это ты виноват. Не он, а ты. Он твоя вина. Но он не вина. Он хороший человек, у него твердый, горестный взгляд».

5. Сыпь

Никита по телефону сказал отцу, что не поедет этим летом с ним к морю.

– Ты не хочешь в Грецию? – удивился Пальчиков.

– Я очень хочу в Грецию. Но я не могу. У меня проблемы.

– Какие?

– У меня сыпь. На груди, на плечах.

– Какая сыпь?

– Ну, прыщики, красненькие. Они появились год назад, несколько штук. А теперь их все больше и больше.

– Они чешутся, зудят?

– Нет, просто некрасиво.

– Почему ты вчера не сказал, не показал, когда был у меня?

– Не знаю.

Вчера Никита разрыдался. Он бормотал и вскрикивал: «У меня ничего не получается… Двадцать пять лет… И ты на меня все время раздражаешься». Пальчиков обнял Никиту. Видеть слезы взрослого сына нестерпимее слез ребенка. Пальчикову было странно обнимать большие плечи зрелого плачущего человека. Никита был крупнее отца. Пальчиков увидел вблизи, что сын краснеет такими же разливами, какими раньше покрывался сам Пальчиков, подростком, юношей – от обиды, несправедливости. Он увидел, что у сына такая же мягковатая, как и у него, шея, такой же овальный профиль, такой же плавный наклон спины.

Вчера они говорили о том, как рождается душа. Отец сказал, что все души рождаются добрыми. Сын возразил: все души рождаются одинаково никакими, не злыми и не добрыми, а пустыми. И только среда и обстоятельства делают из души то, чем она становится. Нет, говорил отец, душа не tabula rasa. Душа появляется на свет с талантом, с божьей искрой и отличительной чертой. Люди сразу рождаются либо смелыми, либо опасливыми. Жизнь может превратить смельчака в героя или бандита. «У меня свое мировоззрение», – заметил сын. А старший Пальчиков почему-то вспыхнул.

Пальчиков подозревал: не из-за сыпи ли сын такой домосед, такой недотрога, не из-за этой ли сыпи у сына нет любимой девушки? А может быть, из-за девушки и сыпь? Может быть, это что-то венерическое? Может быть, сын не такой уж и девственник? – невольно обрадовался отец.

А вдруг это сифилис? – испугался Пальчиков. Он стал лазать по интернету, рассматривать отвратительные фотографии с сифилитиками. Пальчиков вспоминал свои тревоги десятилетней давности: тогда у него высыпали розеолы. Он спал с проститутками и мог заразиться. Но тогда обошлось, сыпь прошла сама собой. Он вспомнил, что не сама собой, а от мази. Мазь, кажется, называлась «Тридерм». Он прочитал, что сифилис бессимптомно способен пребывать в человеческом организме долгие годы, что сифилис может передаваться не только через интимную близость, но и через контакты в быту. Пальчиков начал мучиться, не мог ли он (если в нем была и сохранялась «дурная болезнь») инфицировать ею сына, например, в отеле, когда они могли пользоваться одной бритвой или перепутать зубные щетки?

Отец не сдержался и спросил у Никиты напрямую:

– Не сифилитическая ли это сыпь?

– Вряд ли, – спокойно ответил сын.

Отец продолжал:

– Действительно, откуда может быть сифилис? Должны быть основания. Он передается половым путем. Ведь таких оснований не было, – неохотно допытывался отец. – Не было ведь?

– Нет, конечно, – усмехнулся сын после какой-то нарочитой паузы.

– И твердого шанкра у тебя не было. Ты бы его заметил. Ты ведь читал в интернете о первичных признаках сифилиса, об этом твердом чертовом шанкре.

– Читал, – улыбался Никита. – Нет, у меня не было ничего.

Пальчиков купил в аптеке мазь «Тридерм», привез сыну, посмотрел на его оголенную грудь, утешил сына:

– Ну, какая это сыпь! Ее и не видно почти. Это совсем не то, совсем не сифилис. Это аллергическое. Скорее – нервное. От твоих тревог, от этой вечной твоей тревожности. Я думаю, мазь поможет. Если нет, надо – к дерматологу.

Вечером Пальчиков звонил сыну. Никита сказал:

– А не от крестика ли у меня эта сыпь? Я помню, что она появилась в то время, когда я начал носить крестик, который ты мне подарил.

– Нет, – сопротивлялся отец. – Все-таки это серебряный крестик.

– Я намазался мазью и на всякий случай крестик пока снял.

– Не думаю, что это крестик виноват, – говорил отец с огорчением. – Ты хотя бы носи пока крестик в кармане.

– Я положил его в портмоне.

– Я, правда, тоже не ношу свой серебряный крест, ношу деревянный на шнурке. Когда я стал надевать серебряный на серебряной цепочке, у меня сильно начал пачкаться воротник рубашки. Быть может, наши кресты не из чистого серебра, а с какой-нибудь примесью сделаны, – искал оправдания старший Пальчиков.

Сыну он не стал сообщать, что, дескать, серебро, как он прочел на одном из сайтов, способно сигнализировать человеку, пачкая его одежду и кожу, о серьезном недуге. С серебром неясно, – думал Пальчиков, – противоречиво: у меня одно, у сына другое. А может быть, и не в серебре дело, тем более – не в крестике.

– Что мама говорит? – поинтересовался отец.

– Не подходи, говорит, ко мне. Своих болячек хватает, – ответил Никита.

Пальчиков попрощался с сыном до завтра, но через несколько минут перезвонил. Пальчиков старался говорить стойким, контрастным голосом:

– Вы, пожалуйста, Никита, с матерью не думайте про меня, что это я тебя заразил, что это от меня твоя сыпь. Крестик этот до тебя я не носил. Вспомни, этот крестик мы покупали вместе, ты сам его выбрал. И ничем другим я тебя заразить тоже не мог.

– Ну что ты, папа! – взмолился Никита. – Ни я, ни мама о тебе так не думаем. И вообще, я уверен, крестик здесь ни при чем. И ты, конечно, ни при чем. У меня и мысли такой не было. И у мамы. Мне кажется, мазь уже начала помогать.

– Дай бог! – сказал Пальчиков.

– Да, дай бог! – впервые так сказал Никита.

Пальчиков вспомнил, как лет десять назад Катя ставила почти уже бывшему мужу после его запоя капельницу и укололась шприцем. Она тогда произнесла: «У тебя, надеюсь, нет СПИДа. А то я после тебя укололась». Жена всегда высказывала свои испуги с шутливой, мужественной тональностью.

Пальчиков думал, что если мазь поможет, то Никита с матерью поневоле будут грешить и на крестик: мол, сыпь прошла не только от воздействия мази, но и, кто знает, потому еще, что крестик сняли – серебряный или мнимо серебряный.

Пальчиков почему-то верил, что «Тридерм» поможет, и для Пальчикова теперь самым важным было, чтобы кожа сына очистилась, чтобы сын почувствовал себя привлекательным, уверенным, любимым. Но при этом Пальчикову закрадывалась мысль, что ради крестика, ради его оправдания, было бы правильным, чтобы мазь не помогла, чтобы крестик, который теперь был снят, отлучен, остался бы невиновным в злосчастной сыпи сына. А сыпь, какой бы серьезной она ни была, мы вылечим другими средствами, другими мазями, – не сомневался Пальчиков.

Пальчиков думал, что сын на всякий пожарный долгое время будет опасаться носить нагрудный крест. Пальчикову было обидно за Никитин крестик. Не может это быть крест. А если и крест – то тоже с пользой, с целесообразностью, с дальним прицелом.

На следующий день радостный Никита оповестил отца, что пупырышки побледнели, что их стало меньше.

6. Дочь

Дочь позвонила, когда Пальчиков заснул. Пальчикова пугали имена детей на дисплее телефона в неурочное время. Несколько секунд он слушал напористую мелодию и смотрел на высветившийся контакт словно с предгибельной истомой.

Дочь Лена звонила сама редко – только по житейской необходимости. Обычно раз в неделю делал это отец. Когда не дозванивался, обязательная Лена вскоре перезванивала, спрашивала с виноватой ласковостью: «Ты звонил? Я укладывала Сережку. Сережка засыпал». Пальчикову казалось, что неотступной материнской заботливостью Лена, понимая, что эта заботливость явно чрезмерная, обезоруживала тревогу мужа Олега, который боялся недодать сыну умиления, безопасности, развития.

– Папа, – сказала дочь, – у мамы пока все нормально. Злокачественная опухоль не подтвердилась.

– Господи! А что?

– Что-то есть, но не страшное.

– Главное – не злокачественное.

– Да, главное – не злокачественное, – подтвердила дочь.

– Господи, у матери, наверно, камень с плеч свалился.

– Да, она очень радостная.

– Еще бы. Слава богу!

– Да.

– А у вас как? Как поживаете? Как Сережка?

– Завтра пойдем в поликлинику делать манту.

– О, бедненький. Плакать будет.

– Нет. Он у врачей не плачет. Он потом закатывает нам истерику.

– Деликатный мальчик.

– Да уж.

– Спасибо, Лена, что ты мне позвонила о матери.

– Ты же волновался тоже.

Закончив разговор, Пальчиков вскочил с кровати, включил свет и, глядя издалека на полку, где стояли иконки, как-то невольно широко, шире самой груди, перекрестился:

– Спасибо тебе, Господи!

Вспомнил:

– Спасибо тебе, Богородица наша!

Ему понравилось, что он добавил «наша».

Пальчиков знал, что дети снисходительно относились к его изменившейся речи – к его частым «Слава богу» и «Господи».

Почему-то Пальчиков представлял теперь не Катю, а дочь. Лена была похожа на мать твердой, ироничной женственностью, но он видел в дочери и себя (свое лицо, свои волосы), и свою мать – ее минутную, беспричинную, кроткую скорбность.

Пальчиков не знал, помнит ли дочь себя двухлетней. Ему очень хотелось, чтобы Лена не помнила себя двухлетней. Например, сам Пальчиков помнил себя лишь трехлетним, никак не раньше. Но он знает людей, которые помнят себя чуть ли не грудничками.

Пальчиков помнил тот день (Лена была крохотная, ей было два с небольшим годика), когда он кричал на нее как на взрослую, он тряс ее тельце, он требовал, чтобы она прекратила рыдать. Лена стояла в потемках у шкафа и в голос, захлебываясь, плакала непонятно почему. Может быть, она ревновала своих родителей к Никите, ее братику, может быть, она думала, что ее меньше, чем этого младшего ребенка, любят. Пальчикову помогала кричать на маленькую Лену Катя. Неизвестно, чем в тот день и в те дни были раздражены супруги, вероятно, они мечтали выспаться, вероятно, они устали жить вместе с Катиной матерью, тещей Пальчикова, вероятно, Лена своим плачем мешала заснуть новорожденному Никите. На Ленин плач прибежала теща с сожителем. «Вы что издеваетесь над девочкой, изверги, – начала выговаривать теща. – Убирайтесь отсюда, из моей квартиры вместе со своим Никиткой. Живите отдельно. А Леночка будет жить со мной. Я ее воспитаю. Вы все равно не умеете воспитывать. Вы ее не любите». Лена зарыдала громче, глубже, с очистительными всхлипами. «Пойдем ко мне, девочка», – потянулась теща к Лене, но Лена отпрянула и уткнулась к матери в ноги. Здесь она затихла, замерла.

Пальчиков хотел, чтобы дочь помнила свои первые полгода. Тогда он был с ней, он ее купал, он с ней гулял, она засыпала на его руках. Она стала близкой душой, любимым комочком. Потом Пальчикова забрали в армию, и вернулся он из армии к двухлетней, тещиной, похолодевшей к нему Лене. Он думал, что теща говорила при маленькой Лене про него плохо, но дочь и самостоятельно могла разлюбить отца. Быть может, она догадывалась, что любовь и отцовское чувство – это не одно и то же.

Лишь однажды Лена, уже подросшая, школьница, забралась к отцу на спину, и он побежал с ней по высокому берегу реки. Лена, счастливая, хохотала. Никитка семенил рядом и не знал, то ли ему радоваться от отца с сестрой, то ли хныкать. Восторженная мама Катя издалека, от костра, махала семейству обеими руками. Лена, держась за отца, смеялась крикливо, непринужденно, как бабушка, как теща. Больше так безудержно дочь никогда не надрывала животик. Пальчикову его давний азартный бег с дочерью по июльскому обрыву напоминал кинематографическую картинку, киношное лирическое отступление ради прилипчивого саундтрека.

Лена выросла ироничной девушкой. Она понимала отцовский юмор, как его понимала и Катя. Теперь дочь смеялась неслышно, терпеливо, даже с неким высокомерием, приправленным смутной обидчивостью.

Иногда Лена отзывалась о бабушке-теще с недоверием, брезгливо. Тогда Пальчиков говорил: «Бабушка у нас, конечно, еще та, но теперь ты не права. Если кого бабушка и любит, то только тебя, Лена. Тебя она действительно любит и всегда любила». Лена конфузливо пожимала плечами, шмыгала носом, терла его, словно нивелируя довольство на лице. Она, вероятно, понимала, что, если бы папа ее не любил, он бы не говорил так о любви бабушки к ней. Лена знала, что не только бабушка ее любит, но и мама, но и отец любит, начинает любить заново, по-новому.

Теперь Пальчиков хотел предостеречь и себя, и детей – не почивать на лаврах. Страшный диагноз у матери не подтвердился, но нельзя торжествовать, нельзя праздновать. Нельзя вовсе не из суеверия – нельзя из-за признательности холодному, презирающему восторги и проклятья ходу жизни, его закономерным превратностям, его внезапному сочувствию, трогательному благорасположению к нам.

Накануне Пальчиков видел сон, в котором жена сошлась с Мельником, давним и полузабытым приятелем Пальчикова. Кате никогда не нравился Мельник, ей претила его необязательность, за которую он извинялся усмешками. Во сне жена ходила с Мельником в торговый центр покупать тому летний костюм. В финале Пальчиков уходил из квартиры, тушил везде свет. В дальней комнате света не было. Пальчиков пошел на выход. Он понимал, что в дальней комнате могли таиться жена и дочь. Пальчиков закрыл за собой входную дверь на все замки. У него было ощущение, что он уходит навсегда, а у запертых жены и дочери ключей от дома не осталось. Почему-то этот сон говорил Пальчикову не о его силе, а о силе жены.

Все равно Пальчиков боялся, что Катя могла возвестить о неподтвержденном диагнозе, лишь щадя детей. Заодно щадя и его. Только Катя разговаривала с врачами. Только она одна знала о своих недугах правду. Катя была таинственной, строгой, самокритичной, некокетливой женщиной, которой нравилась машинальность, текучесть, неизбывность. Катя могла нас обмануть, – думал Пальчиков. – Это может быть ненужной святой ложью.

7. Профессор Маратов

С профессором Маратовым говорили не столько о Тютчеве, сколько о литературоведении. Профессор Маратов наконец высказался раздраженно. Раздражение у интеллигентных людей выглядит особенным – словно обдуманным, окончательным, вызванным смертельной усталостью не от конкретного собеседника, а от самого вида неумелых, внеконтекстных собеседников. «Вы меня извините, – отводил глаза профессор Маратов от Пальчикова, – но это уже не смешно. Это не неправда, это дилетантизм. Как вы не поймете этого, Андрей Алексеевич? Вы ведь лучше меня это должны знать, вы современнее меня».

Профессор Маратов говорил, что в науке, в частности, в литературоведении, надо идти не от творца и не от его шедевров, а от последних исследований об этом авторе. Исследователь должен встать в хвост очереди, а не в начало. Он должен плясать от печки, а не от пламени в ней. Исследование не может начинаться с чистого листа. Исследователь – продолжатель, а не родоначальник. Отталкивайтесь не от Тютчева, а от последних работ о нем. Поймите, никто из серьезных ученых этого не делает ради пиетета к коллегам. Это делается ради объективной истины, с позиций современного знания, ради выдержанности научного стиля, который, по сути, и есть профессионализм. Новое в старом нужно открывать в деталях. Ибо что можно в классике открыть в целом?.. Пальчикову казалось, что на языке у профессора Маратова вертелось: «И вообще, кому нужен Тютчев? Пожалуй, мне да вам иногда. Живым людям нужны современники. По-настоящему интересны только современники. Живым нужны живые, пусть плохонькие, но свои, живые. Не Тютчев, а современный тютчевовед. Все остальное – сочувствие, благородство, томительность».

Пальчиков не мог понять доктора филологических наук Маратова, когда тот объявлял, что суть поэзии меняется, что теперь он признает фактом поэзии и Шевчука, и Гребенщикова, весь наш рок, а не только метафористов, не только Цветаеву с Пастернаком. Маратов даже восклицал: «У нас в городе нет памятника Цою. Я не о надгробном камне говорю. А я бы поставил памятник Цою, поэту Цою. Это нужно не мне, это нужно моим студентам. Они же пишут на стенах: Цой жив. Не Заболоцкий жив, не Давид Самойлов, а Цой. Вы скажете, это вульгарно. Но только это жизнь».

Пальчиков понимал, что ни Шевчука, ни Гребенщикова, ни Цоя профессор Маратов, конечно же, никакими поэтами не считал. Революционером, народником, позитивистом он стал на миг, одолев долгий тяжелый недуг, боясь, что мировая культура отнимет у него последние дни, молодые лица. Пальчикову казалось, что прежним эстетом Маратов не станет, не вернется на круги своя, словно намеренно поглупеет, даже лекции о своем любимом некогда Набокове будет приправлять натурфилософским скепсисом, а для души, для остроты в ней советовать читать Сашу Черного.

Пальчиков познакомился с профессором Маратовым в доме общих знакомых, поведал ему, что любит Тютчева и хочет написать о Тютчеве нечто вроде эссе. Благожелательный Маратов тогда Пальчикова обнадежил: «Я не сомневаюсь, у вас получится любопытно». Пальчиков думал, что раздосадовал Маратова, когда уточнил, что если уж что-либо писать, то не любопытно, а с жизненной необходимостью. Раздосадовал, ибо с жизненной необходимостью должны писать специалисты, а не любители.

С жизненной необходимостью у Пальчикова не получалось. Он хотел сказать о пронзительной связи в поэзии, о том, что живой Пушкин успел застать, прочесть зрелого Тютчева, что эта связь закономерна, что Пушкин должен был узнать Тютчева, а Тютчев быть узнан Пушкиным, что на таких встречах держится поэзия, такими встречами продолжается мир. Такие встречи можно называть мистическими, но они происходят как по расписанию, неукоснительно.

Пальчиков хотел сказать о другой связи в поэзии Тютчева – о связи недоумения и ясности. Пальчиков думал, что требовательному и счастливому Тютчеву мир открывался так, как Фоме неверующему открывался Христос. «Как опрокинутое небо, // Под нами море трепетало». Поэтому в единой жизни, жизни-шаре возникал оправданный возглас: «Ангел мой, где б души ни витали, // Ангел мой, ты видишь ли меня?» Тютчев был в недоумении от жизни, в недоумении от любви. Он любил со всей своей жаждой и не понимал, за что его любят. Сторонился днем, винился ночью. После кончины Денисьевой его любовь к ней стала прозрачной, без житейских оговорок, без противодействия, без необходимости ответа. Смертная память наполнилась любовью. Недоумение кричало: «О Господи!.. и это пережить…» В недоумении была сила, недоумение было сильнее себя. И ничего другого не надо человеку – лишь недоумение. От недоумения белый свет становится ясным и вечным. «Могу дышать, но жить уж не могу».

О Тютчеве Пальчикову теперь писать не требовалось. Не требовалось думать о самоосуществлении, задаваться вопросом: куда плыть? в какую сторону жить? Теоретически Пальчиков знал, куда жить. Но ему скучно еще было так жить – молить об усталости, о скудости телесных сил. Пусть наступит произвольно – ни любви, ни творчества, ни пороков, ни святости. Мир хорош своей ясной, недоуменной улыбкой:

Ущерб, изнеможенье – и на всем

Та кроткая улыбка увяданья,

Что в существе разумном мы зовем

Божественной стыдливостью страданья.

Надо кому-то и так жить, – думал Пальчиков о себе. – Видите ли: зачем такой человек живет на земле?

Он думал, что Маратов мог бы написать интересную книгу (и о Саше Черном, и о Набокове), но для этого ему надо остаться одному – без его жены, строгой и заботливой, вдали от детей, без публичных лекций, без телевизионной, мягкой, профессорской, респектабельной популярности. Ему, Пальчикову, не поможет написать интересную книгу и одиночество. А вот профессору Маратову, доброму человеку, думал Пальчиков, одиночество и сиротливость помогли бы. Пальчикову не нравились книги современных философов, культурологов. Ему казалось, что даже тогда, когда в этих книгах было много религиозного, в них не было главного, связанного с религиозным.

«Тебе не написать о Тютчеве. Тебе ни о чем не написать. В тебе нет их ученого языка. Нет дискурса, – смеялся Пальчиков. – Писать можно только дискурсом. Я смеюсь, а этот дискурс позволяет выговориться. Для книги именно это и нужно – выговориться. А у тебя ком в горле».

8. Отче наш

С утра Пальчиков произносил вслух «Отче наш».

Перед тем как начать молиться, Пальчиков проверял, есть ли на нем крест, словно молитва без креста может получиться ветреной, как холостой выстрел. Если оказывалось, что крест с вечера по какой-либо причине был снят, Пальчиков перед молитвой не вешал его на шею, а зажимал в левый кулак и прислонял этот заполненный нательным крестом кулак к своей груди и так крестился. Дело в том, что перед душем, помолившись, Пальчиков в любом случае снимал крест, чтобы тот не мешал мыться, а после молитвы с крестом в кулаке этого лишнего движения делать было не надо. Пальчиков успокаивал себя, что молитва с крестом в кулаке ему кажется по-особенному физически крепкой, хоть и неуклюжей, но неуклюжей не от лености, а от намеренного неудобства.

Пальчиков понимал, что его отношение к молитве все еще наивно. Он полагал, что духовная целомудренность такая же, что и телесная. Он не позволял себе осеняться крестным знамением, будучи голышом, и даже в трусах он старался не стоять перед иконами, а надевал халат или, когда халата не оказывалось рядом, запахивался в одеяло. Обвязавшись как-то покрывалом, Пальчиков вдруг всмотрелся в иконку Андрея Юродивого и увидел, что у того ребристая фигура тоже замотана в кусок ткани, напоминающей тогу, в толстых изумрудных складках, с золотистой подбойкой.

Молился Пальчиков на ряд разномастных (на полке в книжном шкафу), каких-то сувенирных иконок, где были Спас Вседержитель, на которого больше всего и озирался Пальчиков, две Богородицы, одна из которых, конечно, «Неупиваемая Чаша», Николай-угодник, Андрей Юродивый и целитель Пантелеймон, юный, большеглазый, с тенью на щеке. Он держал ложечку, на дне которой колыхалась лечебная капля.

Хотя «Отче наш», главным образом, обращен к Отцу, молился Пальчиков, получается, больше Сыну. Про Отца Пальчиков думал, что Тот никогда его не простит, а Сын, может быть, и простит. При этом Пальчиков понимал, что просить чего-то существенного, денег, например, или удачи, надо только у Отца. Сын материальными вещами старается не ведать, Сын – все больше, как теперь говорят, по гуманитарной части. Если у Сына и нужно чего просить, то только прощения.

Нравилось Пальчикову чеканить «Да святится имя Твое», как будто включать иллюминацию. Пальчиков даже оборачивался к окну, к нагромождению стен и крыш, как будто надеялся увидеть поверх них эти вспыхнувшие электричеством литеры. Обычно незаметно Пальчиков проговаривал «Да приидет царствие Твое», словно оставляя про запас, для обдумывания, напирая больше не на «царствие», а на «Твое», на это старинное «е», а не модное «ё» на конце. Неловко всегда Пальчикову было выдыхать «Да будет воля Твоя».

Как ни заставлял себя Пальчиков думать только о сегодняшнем хлебе насущном, когда он доходил до «Хлеба нашего насущного», грезил он в этот момент все равно о повышении зарплаты, премии по итогам года и поездке в Крым летом.

Что касается баланса между «долгами нашими» и «должником нашим» (понимаемыми не как грехи вообще, а в прямом значении), у него, как полагал Пальчиков, такой баланс не складывался всю жизнь. Иногда Пальчикову казалось, что ему должны были больше, чем он, иногда казалось наоборот, что он всем задолжал, а ему никто ничего не должен. Иногда, молясь, Пальчиков считал себя должником бывшего своего начальника Мирошниченко, то ли еще живого старика, то ли уже покойного, который в начале девяностых помог ему, молодому специалисту, оформить от фирмы эту квартирку (в ней теперь Пальчиков обитал) и которому он лет десять назад не дал взаймы пятьсот долларов. Пальчикову казалось, что эти пятьсот долларов Мирошниченко просит из старческой фронды, как запоздалую награду за «все хорошее», просит, как у неблагодарного человека, не надеясь на отзывчивость, может быть, ожидая эту неотзывчивость. Пальчиков уже решился дать эти пятьсот долларов, но Мирошниченко не перезвонил, а Пальчиков не стал настаивать. Пальчиков тогда еще легко отрезал воспоминания. Зато он дал взаймы четыре тысячи долларов некому Авдееву, бывшему прокурору. Именно Мирошниченко познакомил Пальчикова с Авдеевым. Этот, несмотря на расписку, денег не вернул и уже не вернет, как бы слезно он поначалу ни убеждал Пальчикова в обратном. Пальчикову даже мнилось, что Мирошниченко подсунул ему Авдеева из вредности.

На словах «И не введи нас во искушение» Пальчиков по привычке думал не обо всех возможных искушениях, а только о традиционных, сексуальных. Пальчиков думал, что вороватого разврата в его жизни было все же немного, и женщин было хоть и не одна, но немного, может быть, даже и недостаточно для его жизни было у него женщин. Пальчиков помнил, что поначалу следующее место «Избави нас от лукавого» он произносил без «нас». Когда же услышал, как другие люди произносят с «нас», и узнал, что именно так и должно быть, обрадовался, зная, что молиться надо и за себя, и за других, что не один слаб перед этим самым лукавым, а со всеми вместе.

Пальчиков поглядывал на Андрея Юродивого и вспоминал, что эту иконку купил по ошибке. Просил Андрея Первозванного, а продавщица в церковной лавке то ли не расслышала, то ли как-то невольно продала ему другого Андрея, Юродивого. Дома он заметил подмену и даже расстроился, потому что хотел молиться Первозванному, а не Юродивому. Но теперь привык к нему, к Юродивому.

Пальчиков думал, что никак не может научиться молиться о близком обобщенно, что не столько молится, сколько пытается хоть как-то упорядочить свою разрозненную повседневность.

«Какая-то нелепая у меня молитва и трусливая! – думал Пальчиков. – Я чересчур зависим от людей, от их внимания и невнимания, от их свободы, чинности, ума, красоты, смелости».

Как-то Пальчикову пришла мысль, что если Бога, несмотря ни на что, нет, то ему, Пальчикову, это будет, вероятно, не так страшно и не так обидно, как это будет невыносимо страшно и невыносимо обидно для какого-нибудь по-настоящему верующего человека. Вот умирает этот по-настоящему верующий человек, и оказывается, что Бога нет. Что же будет в тот миг с этим по-настоящему верующим человеком? А с Андреем Юродивым, а с Достоевским, а с Паскалем, а с Аверинцевым? Ладно, я, – думал Пальчиков, – но они, но их мука! Разве допустимо, чтобы хороший человек опять обманулся, а прокурор Авдеев опять вышел сухим из воды, похохатывая: «Надо было быть атеистом»?

Иногда Пальчиков после молитвы играл в странную, приятную и отвратительную игру в ванной перед зеркалом. Он, как заведенный, воображал на своем лице, будто перемолившись, очертания креста. Словно настоящего, деревянного. Ниспадающий желоб рассекал низ лба, сливался с ошкуренной спинкой носа, прорисовывался снова бороздкой рассохшегося водостока над верхней губой, вырезал на подбородке продольную выемку, как вырезают из картофелины глазок. Так появлялась секущая, осевая вертикаль. На нее ложились три исковерканные возрастом поперечины – спил бровей, перекладина глаз, наклонная подпорка-рот в зазубринах. Пальчиков видел, как правый угол его рта стремился быть более высоким, чем левый, опущенный для скепсиса, с мелко пузырящейся известью.

9. Воспоминание: жених

Пальчиков знал, что Катя ждала другого жениха, а встретила его. Катю отговаривали: Андрюша – мимолетно перспективен, гневлив и угодлив, гиблая партия, из депрессивной глубинки, из непонятной семьи.

За неделю до свадьбы, как это бывает в человеческом мире, Анд рюша Пальчиков пропал. Его не убили, он не заболел, его видели пьяненьким. Катю утешали: у мальчика – затяжной мальчишник с хрупкой удалью.

Школьная Катина подруга Жанка ликовала: «Андрюша правильно сделал, что струсил. Я его предупредила, чтобы он забыл о тебе, он тебе не пара, пусть держится от тебя подальше, пусть катится к себе в Урюпинск, пока руки-ноги целы. Он на тебе из-за прописки женится».

Жанка была толстобокой, безгрудой, гладкоголовой, судила с вкрадчивым холодом, как подобает очевидной лесбиянке-мужику. Только не из-за нее пропал Андрюша, – это Катя знала.

Мать Кати Нина Васильевна, настороженная к Андрюше, успокаивала дочь: «Объявится жених, в загс не опоздает».

Андрюша не нравился матери не только как чуждый мужской тип (якобы интеллигентик, якобы ранимый, якобы с задатками), а как молодой плут, который с удовольствием превратится в безвольного, неорганизованного, страдающего, но властолюбивого супруга-иждивенца.

Нину Васильевну угнетало не то, что его подарок будущей теще на день рождения, пластмассовая игрушка, выглядел трогательно дешевым, а то, что Андрюша этого не заметил. По мнению тещи, подарку совсем не обязательно быть дорогим, но самим желанием делать дорогие подарки муж ее дочери отличаться должен.

Мать Кати считала себя современной городской женщиной, понимала, что дочь нужно не только любить, но и уважать, щадить ее права и выбор. В этом случае, догадывалась Нина Васильевна, постаревшая мать вправе будет ожидать от дочери не только приличествующей благодарности, но и жалости.

Матери оставалось уповать на очевидную черту в Катином женихе – на его неразвитую, смутную, честную, кокетливую, обидчивую хитрость. Катина мать надеялась, что эта хитрость, как инстинкт, станет вполне прагматичной, будет самозащитой для Андрюши и оборонительным средством для его семьи, его Кати.

Нина Васильевна видела его взгляд подобострастно хитрым, а хотела бы видеть благосклонно хитрым – расчетливым, терпеливым, вразумляющим, обаятельным, хищным. Для победного взгляда глаза у жениха были подходящими – чистыми, молчаливыми. Нине Васильевне не нравилось, что взирал он на нее иногда примирительно – с усталой кичливостью, с жалким высокомерием. «Вы подумайте, какое дерьмо! Ему уже меня трудно выносить! – заключала будущая теща. – Мужиком он будет слабым, изворотливым, хмурым». Она замечала, как улыбчиво кривился Андрюша от ее любимой позы – примоститься на боковом валике дивана в распахнутом халате с голыми коленями. Жанка, та, наоборот, восхищалась: какие у вас красивые ноги, как вы женственно восседаете. «Эх, Жанка, – думала Нина Васильевна, – хороший ты мужик, жаль, что не мужчина».

Катя, вероятно, воображала, как по-дурацки Жанка в последнем, душещипательном разговоре с Андрюшей, требуя от него забыть о бракосочетании, нажимала на Андрюшин провинциализм, плебейскую корысть, на мезальянс. Жанка любила прямоту. Если бы Жанка обвинила Андрюшу в том, что у него отсутствует подлинное чувство к Кате, Андрюша бы не вернулся, надорвался, зачах. А так, с уязвленным самолюбием, – думала тогда Катя, – он вернется к ней, не опоздает на свадьбу – влюбленный, любящий, незапятнанный.

«Он даже на меня не разозлился, – говорила Жанка. – Он не может поставить на место женщину. Не потому что она женщина, а потому что он никого не может поставить на место».

Кате казалось, что Андрюшу не коробил флирт лесбиянки с его невестой. Андрюша знал, что переиграет ее одноклассников и одноклассниц, какими бы напористыми, ленинградскими, правдолюбивыми они ни были.

Разговор у Андрюши с Жанкой состоялся на морозе, среди ночи, на ходу. Жанка произносила заклятья в спину Андрюши отчетливым, ледяным шепотом. Андрюша думал, что и жар у Жанки, наверное, был вкрадчивым.

Андрюша вспоминал, что уже при первой встрече, при знакомстве, они с Катей смотрели друг на друга одинаково виновато: он – с будущей виной, она – словно с прошлой. Кто знает, быть может, в финале все поменяется: она будет смотреть с будущей, он – с прошлой.

Катя признавалась, что ей нравились костистые плечи Андрюши, детская испарина, безразличный ум, ситуативные остроты, первенство на факультете, другая, старомодная, без секса, с книгами, богемность, длинные пальцы, неслышное дыхание, тонкий, горестный нос. Катя была похожа на Андрюшу – худобой, матовыми скулами, стеснительной походкой, смешливостью, доверчивостью, напрасной трепетностью.

Он думал, что она так и не поняла, был ли он до нее девственником. Для нее оставалось загадкой, была ли его интимная неторопливость, сдержанность, отсутствие горячности и при этом стыдливость проявлением целомудрия, или психофизическим своеобычием, или признаком эротической искушенности. В любом случае в постели с ним она чувствовала себя малоопытной, не знающей, чего пожелать. Поначалу Андрюша не любил целоваться. Она говорила ему, что тоже не любит целоваться. Она думала, что именно девственники не любят целоваться. На улице, на публике он не только стеснялся целоваться, но даже любезничать стеснялся, злился, отстранялся. Она помнила, как однажды за городом они повалились в сугроб, искрящийся от солнца, пахнущий чистотой, и здесь, в снегу, он впервые начал жадно целоваться – без смеха, без комплиментов, без улыбок. С того дня он очень любил целоваться, и она любила целоваться.

Пальчиков вспоминал, что первый послесвадебный год был радостным, долгим, теплым, словно вечным. Следующие десять лет были двойственными, щемящими, с перепадами – от нечаянного счастья до неминуемого несчастья. Родились дети. Андрюша к научным изысканиям охладел, диссертацию бросил на полуслове, подался в коммерческую фирму. Катя рукоплескала. Первое время, как в рулетку новичкам, ему везло, он начал зарабатывать, швыряться деньгами, гордиться дружками-компаньонами, привыкать к алкоголю. Он начал изменять ей. Ее отчаяние походило на растерянность. Он же считал, что своим растерянным видом она прощает его, смиряется с его распущенностью. Он не разглядел ее мучительную обиду. Андрюша опоздал – Катя наполнилась презрением. Он привык быть насмешливо виноватым и раздраженно лживым. Для нее это была пора утомительного терпения.

Во второе десятилетие Пальчиков выглядел виновато молчащим, будто безвинным. Катя начала ему изменять. Ему не к кому было от нее уходить. Дети росли наблюдательными и деликатными: любили маму, жалели отца, боялись бабушки. В эти годы Катя начала тосковать по молодости, молодиться, прощаться с молодостью, бояться последней надежды.

После разъезда у каждого было скорбное, спокойное, комфортное понимание, что жизнь прошла. Катя перестала думать о невосполнимости и безвозвратности, о бесконечной беде, о роковой ошибке. Пальчиков ходил с виной, с любовью-расплатой. Катя о нем шутила: «Вина хороша, она ему к лицу».

10. Загубленная жизнь

Пальчиков думал о Кате: как она может простить, если память ужасает?! И, видя, что не сможет простить его, досадует на собственную черствость. Простить не добротой, не мудростью, не пониманием – так она уже простила. А вот простить всем смыслом существования, словно судьбой, любовью, не сможет.

Катя всех могла простить. Но вот простить бывшего мужа было выше ее сил. Она и Пальчикова будет просить, чтобы он простил ее за это. Он простит, а она будет молчать.

Если бы у нее была вторая молодость, равная первой (не вторая жизнь, а вторая молодость), разве тогда она бы не простила Андрея?! Конечно же, простила – с благодарностью, как несправедливого учителя. Он загубил ее молодость – всю, от двадцати до тридцати пяти лет. Он все это время находился бок о бок с ней и губил ее – вежливо, без рукоприкладства, отчужденно, ненамеренно, беспричинно. «Нет-нет, – говорила Катя, – ты заботлив, ответствен, чувствителен. Ты мучился мной, ты тосковал по мне, как ребенок. Я доверилась тебе. А ты ничего не сделал в ответ. Ты даже не полюбил меня. Я взывала к тебе: скажи, что любишь меня. А ты шутил, что не любишь это слово «люблю» из-за улюлюканья. Я не знаю, догадывался ты или нет, что обманываешь меня. И когда я очнулась, у меня и позади, и впереди была одна загубленная жизнь. Ты ничего не можешь сказать, ты не в состоянии даже оправдываться. Ты улыбаешься, ты полагаешь, что не бывает такого, чтобы и позади, и впереди была одна загубленная жизнь».

Именно Андрей поправил Катю: «Не загубленная жизнь, а загубленная молодость». «О, да, – осенило Катю, – загубленная молодость».

Если бы Катя чувствовала себя виноватой, она бы простила Андрея. Но она не могла найти своей вины, потому что ее не могло быть. Вслух она признавалась: «Я виновата. Я была дурой. Я изо дня в день ждала. Я верила». Подруги поддерживали ее: «Ты рождена для семейного счастья». Она твердила: «Семейного счастья не бывает, если семейного счастья не было в молодости».

Вновь Пальчиков с Катей встретились на крестинах внука. И Катя, и Андрей Алексеевич были удивлены (на их лицах удивление было одинаковым – горделивым, с надеждой), насколько уравновешенным, выдержанным, ясным был их младенец-внук. Другие дети во время обряда крещения в церкви плакали, беспокоились, тряслись в руках священника, внук терпел и поглядывал по сторонам.

Катя перешептывалась с Андреем: «Как малыш похож на Николая Иваныча, особенно носиком, ноздрями! Вылитый Николай Иваныч!» (Николай Иваныч был сватом, отцом Олега-зятя). «Да, – согласился Андрей Алексеевич, – не наша линия». – «У маленьких все меняется», – сказала Катя. – «Да, кардинально». – «А взгляд иногда бывает твой, насупленный. Вот как теперь», – засмеялась Катя. «Не дай бог», – сказал Пальчиков. «Нет, когда насупленный, то неплохо», – сказала Катя.

В сердцах она предполагала, что Андрей всегда был готов идти по головам, но не шел ни по чьим головам, ни через кого не переступал. А через нее, выходило, переступил. Через нее одну. Он считал, что другие, чужие, его не вправе прощать, а Катя простит. Получилось наоборот. Он думал, что теперь будет всегда так, путаница с глагольными формами: она прощает, но не простит.

«Теперь внук у нас христианин», – сказал Андрей Алексеевич и, прощаясь, от суеты, шума, лихорадки дотронулся до руки Кати. От ветра и ее, и его пальцы были холодны. Его кожа была твердой, ее обветренной. Кате показалось, что это прикосновение выражало не только приветливость, но и последнюю просьбу. Больше у него сил не будет.

Катя, вероятно, думала о его вечерах. Он, видимо, надеялся на эстетское общение, на флирт, на интимную теплоту. Он был одинок. Он становился девственным от одиночества. Только он мог говорить, вспоминала Катя, что некоторых людей, в особенности незнакомых, хочется целовать бесконечно. Он забыл, как это быть любимым. И ему теперь странно видеть, преимущественно вечерами, в какой простодушной зависимости друг от друга находятся любящие люди. Она помнила, как он высказывался: «Зато несчастная любовь делает лицо человека замечательным – иссушенным, кротким, детским, обманутым».

В конце обряда крещения батюшка, рослый, как бывший десантник, и строгий, дал каждому из собравшихся приложиться к кресту. Только Андрею Алексеевичу не дал – случайно, в запарке, от усталости. Андрей Алексеевич стоял последним в полукруге и еще отступил на полшага назад, поэтому священник его невольно проигнорировал. Андрею Алексеевичу было удивительно это, потому что священник успел все-таки окинуть взглядом Андрея Алексеевича и успел, кажется, сообразить, что лишил Андрея Алексеевича креста.

Пальчиков видел, что никто в церкви казуса с ним и крестом не заметил. Пальчиков думал, что, если бы это заметила Катя, ей было бы неприятно, как и ему, и она бы подумала, как и он, что этот курьез симптоматичен. Вот и батюшка-десантник, могла бы догадаться Катя, не на твоей, Андрей, стороне.

11. Пораженческий сон

Пальчиков хотел теперь себе маленькую кровать, диванчик. Нынешняя постель казалась ему большой, будто чужой. Он думал о противоречии: днем ему не хватало габаритов его комнаты, ночью, чтобы крепче спать, комнату хотелось сузить. Комната среди ночи виделась открытой, сырой, сквозистой, не знавшей ни музыки, ни добрых гостей.

Пальчиков во сне порой видел своего начальника Иргизова. Последний раз тот выглядел не столько вальяжным и пьяненьким, сколько вероломным и беспокойным, как будто был уже не в фаворе, а в опале, не бессменным боссом, а кандидатом на вылет.

Как Пальчиков оказался с Иргизовым за одним столом в ресторане в каком-то арабском курортном отеле, понять было невозможно. Наяву начаться все могло с корпоративного банкета. Иргизов любил закатывать рауты в разных местах, с избранными и зваными, с эклектичными тостами, полными сердечных ужимок и торжественной правды, отрепетированных фривольностей и плебейских ляпсусов, панегириков фирме и плохо запрещенных Иргизовым славословий в свой адрес. Если и бывал Пальчиков иногда на таких мероприятиях, то сидел на задворках, ел только то, что умел есть, пил, боясь захмелеть, жаждал, чтобы забыли про него, маленького менеджера, не предложили вдруг высказаться, оставили в покое – нелюбопытным, неконтактным, немедоточивым.

Пальчиков привык испытывать к Иргизову священный трепет. В той или иной вариации такой же трепет вызывал Иргизов и у других своих приближенных подчиненных. Странно, думал Пальчиков, что Иргизов любил этот доморощенный священный трепет, зная, что любить такое несовременно. Иргизову, однако, нравилось, чтобы этот трепет проявлялся не откровенно, а завуалированно. Кто-то умел это делать непринужденно, Пальчиков же терялся. Он завидовал госпоже Вишняк, которая перед Иргизовым свой священный трепет нивелировала ухоженной усталостью. Он завидовал пожилому Грачу, который свой священный трепет выворачивал наизнанку, безобразничал по-стариковски, двигался мелкими шажками, вслух просил босса разрешить ему, Грачу, хоть на старости лет побыть самим собой. Он завидовал братьям Дубовым Петру и Максиму, у которых были одинаковые, какие-то перекрученные, улиткообразные, с безволосыми, шероховатыми ноздрями, носы – начальника эти носы забавляли, он утихомиривался, гогоча, глядя на эти носы.

Пальчикову мерещилось, что вначале в ресторане было много народу. Примостился за столом даже сомнамбулический телохранитель Иргизова, то и дело на террасу вваливался верзила-пес Иргизова, бесцеремонный не от простодушной наглости, а от неги. Вид из ресторана, пока не стемнело, был словно видом не на блеклое Мертвое море, а на сочное Черное, сочинское.

Наконец впотьмах они остались одни – Пальчиков, Иргизов, его новая молодая жена Ольга и официанты. У Иргизова глаза теперь были хорошие, но режущие. Одет он был теперь простаком – обладатель сотни костюмов. Он бросал руки на стол с легким стуком. Ольга отличалась сумеречной, юной улыбчивостью. В темноте ее теплая сухая ляжка приближалась к коленке Пальчикова. Так невозмутимо, колебался Пальчиков, не заманивают на любовные свидания, так безразлично никуда не заманивают, даже на заклание. Ольга продолжала боготворить дуэт ножа и вилки: видимо, она даже воздух при дыхании готова была придерживать и отрезать крохотными порциями. С ее впалыми щеками она, тем не менее, умела придавать лицу такое выражение, как будто у нее был полный рот воды. Волосы у Ольги были монгольскими, прямыми, черными, беспощадно промытыми, будто стерилизованными, жестяными, как грива жеребенка. Пальчиков любил такие волосы и вообще помнил одну незнакомую азиатку с ангельски чистым, но плотным лицом, низенькую, но кровь с молоком. Он помнил, что почему-то хотел, чтобы эта сильная азиатская девушка от него забеременела. Он знал, что всегда будет чужд ей и всегда будет чужда ему ее родня. Зато ребенок будет общим любимцем, чудесным метисом.

Бровь у пьяного Иргизова красовалась изящно приподнятой, точно ее поддерживал незримый монокль. Иногда монокль падал, и у каждого глаза образовывалось по вееру морщин. Иргизов шутил с арабами-официантами: «Мало того, что вы не русские, так еще и русофобы». Пальчиков думал, что Иргизов давно утомлен своим служебным положением – генерального директора, но не собственника, всевластного, но не правомочного хозяина. Моя свобода – мое одиночество, приосанивался Пальчиков, а у Иргизова нет одиночества.

Вдруг обслуживать иргизовскую компанию принялась официантка русского происхождения, правда, уже разучившаяся понимать русских. Пальчиков видел, что этой официанткой была его покойная мать, еще не замужняя, еще не рожавшая, еще стыдливая, но уже не свободная девушка. Пальчиков думал, что он тоже выглядит жалким на людях, несвободным, заискивающим, как мать. Но мать могла смотреть с сочувственным презрением, когда Пальчиков несправедливо принимал не ее сторону, а отца. Мать любила с опасливым вызовом покусывать стебелек. Теперь на извечно конопатом лице матери осталось так мало веснушек, что их можно было посчитать буквально по пальцам: одна, две, три, четыре, пять; нет, пятая, кажется, уже была не веснушка, а нечто другое, какое-то новое родимое пятно.

Мать-официантка откупорила бутылку, разлила вино по бокалам. Иргизов же сказал ей: «Вы ошиблись. Мы не заказывали вино». Он взирал без ухмылки и без раздражения. Мать застыла растерянной. Было заметно, что внутренне она начала паниковать. Она работала первые дни, она боялась, что не так что-то могла понять, она знала, что теперь за это вино, возможно, принесенное ею по ошибке, заплатить должна будет она. Вино, похоже, было баснословно дорогое. Она смотрела на Иргизова с девическим ужасом. Жалобно она стала смотреть на Пальчикова. Иргизов произнес: «Не смотри на него так, это бесполезно. У него нет денег, он не может платить». У матери-официантки были плачущими молодые уголки губ. Пальчиков чувствовал, что ему нужно было сделать трудный, трогательный шаг. Но куда? Он не мог. Он слышал последние слова Иргизова издалека: «А что мы? Мы тоже люди, только выглядим богами».

Пальчиков вослед пропавшим спутникам твердил: «О, как я жду такую встречу! Ведь в моей жизни не было важной встречи».

Пальчиков шел по остывшей, чистой, ночной пыли. Улочки были старые, неизвестные, мусульманские, освещенные луной. Ему мнилось, что во мраке вдоль дувалов на корточках сидят худые субъекты и наблюдают за ним. Он забрел на глухую, нетуристическую территорию и казался отважным. Он думал, что здешние могут пустить его на органы. Он думал, что некоторые органы у него еще годились для пересадки. Он помнил, что всегда любил жертвенность, – любил как культуру, как человеческие отношения, как красоту. Мать считала, что со временем ее женская жертвенность в нем, в сыне, может стать по-мужски развитой, не слезливой, не страдальческой, твердой, благородной.

В конце сна в расцвеченном мареве он прятался от матери. Он был с блестящими, ироничными, перспективными друзьями. Они были высокомерно деликатными. Он смотрелся как равный им. Он стеснялся матери, ее простодушного голоса, провинциального выговора, бедной одежды, нескрываемой гордости за сына. Она семенила за сыном и вскрикивала: «Сынок, сынок, Андрюша, погоди. Я не успеваю за тобой. Ты вон какой у меня длинноногий». Друзья спрашивали, весело удивляясь: «Это твоя мать?» Он молчал, пританцовывал, не отвечал – не говорить же было им, что это его мать. Он вскочил к кому-то в машину и умчался, оторвался от матери. Он не знал, что теперь будет с ним. Он думал, что мать любила его ответственно, но не безоговорочно. Он стал одиноким, но и одиноким надо жить достойно.

Ему снилась чья-то улыбчивость. Он ломал голову: чья? матери или иргизовской Ольги? Какая-то непривычная для молодости, умиротворенная улыбчивость. Знакомый улыбчивый взгляд.

Он интересовался напоследок у неторопливых бандитов, у шантрапы, неизвестно у кого: «Вы меня убьете?» Они чистосердечно смеялись, не хохотали – смеялись.

12. Заявление

На этот раз, чтобы прервать дурную бесконечность, Пальчиков заявление набрал на компьютере. Прежние заявления (после очередного нервного срыва) он подавал написанными от руки. Ему не хватало терпения столь свободолюбивый текст печатать – Пальчиков строчил по бумаге размашисто: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Примерно раз в полгода на протяжении десятка лет, что он работал в фирме Иргизова, Пальчиков выстреливал подобными психопатическими бумагами. Заявления эти казались заведомо мнимыми, но писались Пальчиковым честно, отчаянно, безоглядно. Возможно, именно из-за того, что в них чувствовалась решимость мягкого человека, этим заявлениям не давали ход. Пальчикова успокаивали, отговаривали, хвалили – и замша Иргизова Хмелева, и главный кадровик, и сам гендиректор Иргизов. Никто не называл пальчиковские заявления шантажом, только некоторые завистники-коллеги. Если в этих писульках и было что-то театральное, недостойное, то лишь наивный самообман их слабохарактерного автора. Недоброжелатели удивлялись не демаршам Пальчикова, а реакции генерального. Они не понимали, почему Иргизов миндальничал с Пальчиковым, зачем держал его, что ценил в нем. Иргизов, который увольнял пачками, который не любил разговоры о справедливости, который на дух не переносил амикошонство, который оппонирование со стороны подчиненного считал дерзостью, а обиду на начальство – хамством, – этот педантично властный Иргизов в случае с Пальчиковым шел против своих правил, он заигрался с Пальчиковым. Недоброжелатели шептались: видимо, расставание с Пальчиковым готовится как особенно беспощадное, особенно необъективное: сколько написал заявлений – столько всего и отгребет. Вытурят с позором, дадут под зад коленом – причем в прямом смысле, на видеокамеру запишут, в ютуб выложат. Генеральный, мол, не прощает: когда сразу бьет, когда копит и бьет. Считали, что генеральный порой нуждался в исключении из правил. Вероятно, и Пальчиков ему пригождался для этого – чтобы сказали: смотрите, я могу думать не только о работе, не только о прибыли, но и о человеке. Я могу ради человека пренебрегать порядком. Я могу ради человека уступать.

Сослуживец заметил Пальчикову: «Ты один такой, кто разбрасывается заявлениями налево и направо». «Это некрасиво. Что за моду взяли?!» – стала говорить Пальчикову Хмелева. Первые три пальчиковских заявления ей нравились. В них виделся маневр. Дальше был перебор, карикатура.

Пальчиков думал, что всегда хотел уволиться от Иргизова, каждый день. Уволиться в никуда, в свободу на краю с бездной. Кроме того, Пальчикову было важно опередить Иргизова, уйти самому, а не быть вышвырнутым – после десятка напрасных заявлений, мелких побед. Пальчиков чувствовал, что не угадает, не успеет, что Иргизов его унизит, Иргизов знает, когда побеждать. В лучшем случае, думал Пальчиков, генеральный подпишет ему заявление тогда, когда ему, Пальчикову, это будет меньше всего нужно.

Пальчикову стало казаться, что его отдел Иргизов хочет закрыть. Дела в фирме шли со скрипом. Иргизов мужественно капризничал. Он любил быть капризным. Сначала Иргизов был капризным, потому что бизнес рос, – тогда Иргизов был капризно величавым, величаво недовольным. Теперь Иргизов был капризным от спада, кризиса, экономии. Теперь Иргизов был судорожно недовольным.

На вчерашнем совещании Иргизов заявил, что ему надоели тупые менеджеры Пальчикова, что одного из них, Писемского, надо уволить безотлагательно. Иргизов не уточнил, за что. Он сказал, что тупость видна без уточнений.

Пальчиков покинул совещание в приподнятом настроении. Он знал, что напишет заявление. И чтобы его решение казалось обдуманным и выстраданным, а заявление последним и окончательным, он подаст его не сейчас, а завтра утром, после бессонной ночи.

Пальчиков ничего не сказал Писемскому. Но Писемский все понял. Глаза у него стали жалкими. Писемский увидел, что Пальчиков был взвинчен, и эта взвинченность начальника представлялась Писемскому единственной надеждой. Он думал, что, если Пальчиков подаст заявление, а генеральный его опять не подпишет, Пальчиков тем самым спасет не только себя, но и его, менеджера Писемского, потому что уволиться Пальчиков пожелает как бы из-за него, из-за своего подчиненного. Писемский думал и по-другому, что заявление Пальчикова на этот раз будет жертвенным, он думал, что генеральный это поймет и воспользуется жертвенностью в своих интересах: Пальчикову заявление подмахнет, а его, Писемского, оставит и, может быть, повысит. Это будет принятая и смешная жертва. После чего Пальчиков обидится не на генерального, а на него, Писемского. Пальчиков будет жаждать от Писемского ответного благородства, и, если не дождется, если Писемский не решится уволиться вслед за Пальчиковым, Пальчиков в конечном счете обрадуется этому больше, чем если бы Писемский пошел по его стопам.

Пальчиков думал, если генеральный попросит его остаться, как всегда, но при этом не согласится оставлять Писемского, Пальчиков будет настаивать на своем увольнении.

Пальчиков чувствовал, что генеральному не терпится получить от него очередное заявление: генеральный любил игриво задумываться: подписывать или опять отложить, продолжить ломать комедию или финита ля комедия?

Спустя пару часов после того, как заявление было передано Хмелевой («Я так и знала», – вздохнула она), Пальчиков позвонил в кадры. Он просил не откладывать заявление в долгий ящик, дать ему ход сегодня же. Главный кадровик сказала, что генеральный уже оповещен, и добавила (не брезгливо, не отчужденно, педагогически): «Андрей Алексеевич, зачем вы себя так ведете?» Пальчиков вспомнил, как смотрела на него Хмелева – без жалости, без презрения, без недоумения, с абсолютным пониманием Пальчикова, что он прав и не прав, что он так же, как и все мы, безысходен. Ей не нравилась в Пальчикове мелочь – его нетерпеливость и связанная с этой нетерпеливостью черствость. Хмелевой не нравилось, что Пальчиков не борется со своей черствостью, что не видит жизненные обстоятельства других людей, ее, Хмелевой, тревоги, противоречия генерального. Хмелева думала, что и ей пора уходить, и директору пора диверсифицировать риски.

Пальчиков обновил свои резюме на рекрутинговых сайтах, добавил фотографию, на которой он получился улыбчивым, моложавым, интеллигентно респектабельным. Он думал, что откликов может и не быть – б удет пугать его солидность, возраст, опыт, знания, якобы априори требующие особой уважительности. Кому это надо? Мальчикам-директорам? Пальчиков думал, что в России теперь нет кадровой политики, что при назначении на крупные должности, в какие-нибудь госкорпорации, по-прежнему руководствуются кумовством. В кадровой политике, размышлял Пальчиков, должны действовать принципы. И основополагающими должны стать не деловая хватка и не административный запал, а вещи якобы эфемерные – убеждения и доброта, скромность и твердость. Не говорите, что они неопределимы. Они хорошо видны в человеке. Пальчиков замечал, что кадровые службы теперь заполнялись по остаточному принципу, что кадровиками работали буквоеды и новоиспеченные психологи-девушки. Он думал, что если и пригласят откуда-либо на собеседование, то из каких-нибудь страховых шарашек, от мошенников или от едва зарегистрировавшихся или, наоборот, дышащих на ладан конторок.

Пальчиков прикинул, на какой срок ему хватит сбережений. Он посчитал, что целый год сможет прожить равномерно, с терпением, без излишеств.

Не успел он так умиротворенно подумать, как позвонила дочь и попросила выручить: им с мужем не хватает на новый автомобиль. Дочь обращалась за помощью редко. Пальчиков не мог даже припомнить, была ли у дочери ранее такая счастливая надежда на отца, какая теперь ему послышалась в ее голосе. Он ответил, что поможет. Стало ясно, что не год, а полгода ему отводится на поиск работы. Он знал, что увольнение от Иргизова близко, не за горами – не сегодня, так через месяц, через два. Недовольство Иргизова без кровопускания не проходит.

В конце рабочего дня кадровик сообщила Пальчикову, что Писемского генеральный решил не увольнять, лишь уменьшил зарплату на четверть. Если Писемский не согласен – до свидания, если не возражает – пусть старается, директор пояснил, что за рвение в любой момент готов поднять зарплату до прежнего уровня. «Разве такое когда-нибудь было?» – усмехнулся Пальчиков. «Было», – обидчиво ответила кадровик. О заявлении самого Пальчикова она не произнесла ни слова.

Писемский, выслушав Пальчикова, сказал, что до конца месяца дотянет на унизительном окладе и будет уходить. Пальчиков попросил Писемского не стесняться направлять к нему, к Пальчикову, за положительными рекомендациями потенциальных работодателей Писемского. «Я тоже буду уходить, – сказал Пальчиков. – Сегодня вам понизил зарплату, завтра – мне». Пальчиков думал, что глаза у Писемского умные, грустные, оскорбленные. Он думал, что Писемский в свою очередь видит его глаза усталыми и бессильными.

Генеральный вызвал Пальчикова. В кабинете сидела и замша. Говорили о новом стратегическом заказчике. О заявлении Пальчикова генеральный не обмолвился. Замша вдруг воскликнула, что гордится Пальчиковым. Генеральный засмеялся. Он произнес: «Если даже все подразделения закроем и всех сократим, Пальчиков пусть сидит. У вашего Пальчикова дурной характер, злится на меня». Генеральный опять засмеялся.

13. Слабый Андрюша

Еще два десятка лет назад Пальчиков понял, что он слабый. Он помнил тот вечер стыда и какого-то примирения с собственной идентичностью, со своей неизменяемой слабостью.

Андрюша Пальчиков избегал этих людей, но иногда поддавать с ними любил – с Митрохиным и Брагинским. Жили они с Андрюшей по соседству и работали на одном предприятии: Андрюша в офисе, а Митрохин с Брагинским – мелкими хозяйственниками. Оба были старше Андрюши лет на двадцать, у обоих дело шло к полтиннику. Ему с ними было интересно выпивать, потому что пьяненькими они становились лучше, нежели были трезвыми. Ему казалось, что и он пьяненьким был лучше – умиленным, благодарным, безыскусным, виноватым. Трезвым Пальчиков еще старался выглядеть приспособленным к жизни, неприступным, бдительным, в подпитии его доверчивость и слабость брали верх.

Ему казалось, что пьяненькими они и внешне были лучше: Митрохин снимал очки, лицо его делалось вялым и большеносым, Брагинский зализывал волосы назад (на работе он ходил с волосами набок). Перед выпивкой оба Андрюшиных старших приятеля смотрелись как после бани – чистыми, спокойными и веселыми. Они были пьющими, но не алкашами. Брагинский не был даже пьющим, он любил не выпивать, а беседовать. Его жена иногда приходила смотреть на него – не столько на пьющего, сколько на говорящего. Она знала, что лишнего он не выпьет, а вот сказать может. Обычно выпивали у Митрохина в выходные дни. Тот обитал холостяком. Его любовница жила ниже этажом. К мужским пирушкам он ее не допускал. Митрохин любил уикэнды – ритуал, традицию, компанию, периодичность застолий. Он любил, чтобы к водке были домашние закуски – маринады, соленья, зелень. Пения за столом он не любил. Он любил оставлять гостей ночевать. Если же не оставались, провожал их долго, до квартиры, до остановки, по ночному воздуху, с громкими возгласами. Андрюша недоумевал: как Митрохин видит пьяненький без очков, а если видит, зачем трезвый носит очки?

Митрохин любил говорить о прошлом, Брагинский – о настоящем. Митрохин любил говорить о своем прошлом, Брагинский – о настоящем общественном. Андрюша конфузился и прыскал со смеху. Его смешили не анекдоты Митрохина и не филиппики Брагинского, ему казались смешными нос Митрохина и брови Брагинского. Нос Митрохина был особенно большим без очков, сиротливым и тоскующим, как собака. Андрюша думал, что Митрохин боится дотрагиваться до своего носа, потому что тот может упасть или съехать набок от прикосновения. Нос Митрохина словно предупреждал, что он хоть и внушительный с виду, но совсем не нужный и скоро начнет червиветь от жизни и алкоголя. Брови Брагинского были седеющими, кучерявыми и всклокоченными. Они старили Брагинского. Но было понятно, что Брагинский никогда не пройдется по ним ножницами. Брагинскому его брови виделись красивыми, гневными, правильными, отцовскими.

Митрохин говорил о бандитах, о бандитском бригадире, которому он однажды завязал галстук, потому что бригадиру нужно было ехать в мэрию, значит – в галстуке, а галстуков ни один бандит в то время завязывать не мог. Брагинский говорил, что он, Брагинский, вслед за своим сыном уехал бы из такой страны, если бы не был бывшим подводником. А как бывший подводник, он уехать не в силах, он прикован не к мировому океану, не к воде, а к земле, к стране. «Не уедешь ты никуда», – отмахивался Митрохин. «Почему?» – обижался Брагинский. «Тебе и здесь хорошо», – напоминал Митрохин.

Андрюше нравилось, что, выпивая, они говорили о политике, но о женщинах молчали.

За полночь явился Гриня. Этот начал трепаться о женщинах. Гриня – это шофер Григорьев. Гриня не нравился Пальчикову. Ему казалось, что у Грининого лица существовало только одно выражение – размягченной, завистливой, подростковой обиженности. Гриня был костлявым, каким-то перекрученным, в широких, развевающихся джинсах, в которых ноги словно отсутствовали. Гриню раздражало, что молодой Андрюша весь рабочий день сидел в конторе, в креслице, с телефончиком. Чаще всего у Грини что-нибудь ломалось, когда по производственной необходимости именно к нему, как к водителю, обращался Андрюша. Жена Грини была полнотелая, приветливая, работала уборщицей. Два Грининых сына-школьника белесостью напоминали отца, стеснительностью – мать.

Выпивая, пошатываясь, Гриня подначивал Андрюшу. Андрюша искренне недоумевал, озирался. Тогда язвительная ласковость Грини сменилась (от Андрюшиной растерянности) зэковскими, слюнявыми, вкрадчивыми намеками, тихими, пренебрежительными насмешками. Андрюша думал, что в любом сообществе обиды можно забывать, только в уголовном мире надо помнить. Сначала Гриня улыбчиво говорил Андрюше: какая у тебя жена красавица! Затем он начал говорить: какая она горделивая красотка! Затем говорил: какие у нее формы! Затем сказал: так бы и облапил ее! Он смеялся – маленькими глазами, сухими щечками.

Андрюша понимал, что Гриня для того и пошатывался, чтобы Андрюша увидел в нем хилого человека, но смелого провокатора, чтобы Андрюша ударил его, чтобы решился справиться с ним. Но Андрюша Пальчиков был в замешательстве. Ему хотелось не ударить, а расплакаться тяжелыми, как удары, слезами. Он знал, что удар у него сильный, но нанести его он не мог. Он думал, что когда будет бить, то бить будет как во сне, что удары будут выходить ватными, призрачными. Он знал, для того чтобы бить, нужна не сила и не навык, а безразличие и пароксизм.

Андрюша видел, что Митрохин с Брагинским не испытывали неловкости от Грининой дерзости и его, Андрюши, нерешительности, немужского поведения. С конфликтами, фрондерством, самолюбием, человеческой слабостью они сталкивались каждый день. Митрохин рассказывал новый анекдот, резал помидор большим ножом в толстых красных пальцах. Брагинский скучно улыбался, смотрел на Андрюшу, Брагинскому было интересно наблюдать за противостоянием людей. Андрюше казалось, что Брагинский поддерживал его слабость, что для Андрюши это правильнее, чем пускать в ход кулаки, что сила Андрюши будет хуже его слабости. Андрюша думал, что Брагинский будет улыбаться лишь до некоторой черты, а затем вспыхнет, займет сторону Андрюши. Наконец Митрохин произнес: «Хватит, Гриня!»

Андрюша не помнил, как исчез Гриня. Брагинского тоже не стало. Может быть, Андрюша уснул, когда они уходили.

Митрохин провожал Андрюшу домой, на параллельную улицу. Андрюшино сознание было контрастным, униженным, ясным, неумолчным. Они шли по холодной, но сухой дороге. Кажется, и Митрохин любил ночной мартовский морозец. Андрюша не всхлипывал, но икал и вздыхал. Вздыхал, чтобы победить икоту. Митрохин не сочувствовал и не разговаривал, а только напевал себе под нос. Он был опять без очков, но ни разу не оступился в темноте. Быть может, Митрохин теперь думал, что Андрюша признателен ему.

Андрюша думал о ревности интеллигентика. Он знал, что не все интеллигенты – слабаки. Он понимал, что назвать себя интеллигентиком (не интеллигентом, а интеллигентиком) – значит найти последнее прикрытие для своей постыдной слабости.

Он понимал, что драться с Гриней было бессмысленно: физически он, Пальчиков, был сильнее Грини, но Гриня был хитрее. Не страшно быть битым, не страшна боль, не страшен позор – страшна бесполезность поражения и горделивость победы. Если бы я набил морду Грини, то стал бы таким, как Митрохин и Брагинский, думал Пальчиков. Поражение лучше победы, оппортунизм лучше поражения. Не драться, но убить. Но как убить? Лишь – в состоянии аффекта, помутнения рассудка. Без аффекта у меня не будет зла на Гриню. Защищать надо не честь, а жену, Катю. Тогда будет аффект. Что же, мне теперь не жить, если я такой? Если у меня нет чувства достоинства. Я не люблю доблесть. Я не люблю угрозы, которые можно вытерпеть. Я люблю то, что вытерпеть нельзя. Что же, мне теперь не жить? Что же, мне теперь не любить жену?

У Кати была преданность хорошего, сильного человека. Ее улыбку можно было понять по-разному. Разные люди, разные мужчины по-разному ее понимали. Она улыбалась сердечно, догадливо, мечтательно. Мужчины замечали ее мечтательность. Пальчиков знал, что его жена совсем не мечтательна, что мечтательной она лишь мерещится, что ее мечтательность – от ее красоты, неторопливой походки, высокой шеи.

Пальчиков знал, что и жена обнимет его своей верностью. «Андрюша, – скажет она. – Ты не слабый, ты сильный. Странно, что они видят тебя слабым, что не видят сильным». Пальчиков думал, что у жены были глаза как глаза его собственной души.

Пальчикову нравилось, что его жена не умела кокетничать. Это ее неумение только раззадоривало мужчин.

Пальчиков вспомнил, что ревновал жену к своему прошлому начальнику. Тот однажды увидел Катю и, разговаривая с ней, стал неприятно прятать глаза и поднял их нетерпеливо только тогда, когда Катя повернулась к нему спиной. Этот пальчиковский начальник потом не смотрел и Пальчикову в глаза и старался давать ему указания через подчиненных.

Пальчиков тогда боялся, что его ревность со временем станет болезненной, гласной, банальной, дурацкой. Ему казалось странным, что некоторых людей он мог ревновать к жене, а других нет.

Ему казалось, что даже грубые мужики бывают деликатными. Вот Митрохин деликатен, и Брагинский деликатен. А, например, коллега Романов, вопреки своей робости, не деликатен.

Пальчиков не хотел ни тайной, ни открытой ненависти. Пальчиков думал, пусть они будут зубоскалами, аферистами, невеждами, коррупционерами, пусть они презирают его, пусть третируют его, но не мучают его Катю.

14. Дочка плачет

Когда Пальчиков звонил дочери, та разговаривала с ним сдержанно, как в прошлом, как маленькая, послушная, боязливая. Она видела, что отец не заслуживает дистанции, что он стал податливым, безрадостным, не приголубленным. Видела, но прежней робости преодолеть не могла. Отца она поняла, она понимала, что он хороший человек, хороший отец. Поэтому недоумения больше не было, а робость осталась.

Отец звонил раз в неделю – спросить, как они живут, как растет внук Сережка, передавал привет зятю Олегу. Лена думала, что отец звонил бы и чаще, если бы не стеснялся докучать, если бы знал, о чем говорить. Лене было бы лестно, если бы отец звонил каждый день. Но она не хотела испытывать неловкость, потому что тоже не знала, о чем говорить. Ей было приятно, что отец подобрал тактичный ритм для общения. Она думала, что отец теперь нуждался в благосклонности, в безобидной фамильярности родной души, взрослой дочери. Когда отец за что-нибудь благодарил, Лена отвечала, как школьница: «Пожалуйста». Она не могла еще сказать: «Ну что ты, папа! О чем разговор?!» Она надеялась, что отец понимает, что это «Пожалуйста» произносит не чужая вежливая девушка, а его конфузливая дочь, еще не заматеревшая, не лишенная скованности в речи.

Пальчиков сказал Лене, что вчера в метро поскользнулся и ногой угодил между дверями вагона и платформой. Когда выкарабкивался, поезд стоял, машинист видел, что пассажир пытается влезть в вагон на руках. Вагон был в начале состава, был бы ближе к хвосту, машинист не смог бы различить застрявшего человека, закрыл бы двери и тронулся вместе с зажатым бедолагой и размозжил бы его при въезде в тоннель. Так полушутливо сказал отец, и Лена воскликнула: «Как же так, папа?» Отец сказал: «Бывает. Хорошо, машинист ждал, а помочь – никто не помог».

Они попрощались, Лена положила трубку и заплакала. Она давно не плакала, но теперь ей казалось, что она будет плакать ежедневно. Будет плакать, когда маленький Сережка будет спать в своей кроватке, а муж будет на работе. Она боялась, что со временем начнет плакать громко и часто, что от этого шума привыкнет просыпаться ребенок и тоже плакать в ответ, что плачущей ее будет заставать муж Олег.

Происшествие с отцом невольно напомнило Лене то, что случилось на ее глазах в метро несколько лет назад – до рождения Сережки, до замужества, до окончания университета, до того, как отец стал таким жалким.

В метро оступилась девушка и упала между вагонами. Кажется, именно после этой трагедии пространство между вагонами стали заделывать, прикрывать. Та девушка вышла из прибывшего поезда, она была вся в черном, с черной сумкой, сначала она сделала несколько шагов к выходу с платформы, потом девушку качнуло, она отшатнулась к стоящему составу, прошла несколько сомнамбулических шагов вдоль него, у нее подкосились ноги, и девушка в черном мягко свалилась на рельсы между вагонами. Поезд стоял еще восемь секунд и поехал. Про эти восемь секунд трубил интернет на другой день. Писали о двух молоденьких пассажирках-подружках (их зафиксировала видеокамера), которые находились в тот момент рядом с девушкой в черном, но не отреагировали. Интернет осуждал: эти подружки видели весь путь девушки по платформе, видели, как она упала вниз, но не закричали, не стали махать руками, не привлекли внимание ни других пассажиров, ни работников метро, ни машиниста, не вцепились в двери, чтобы их придержать. Уже когда девушка была на рельсах, подружки три секунды стояли замертво, затем отпрянули от поезда, словно боялись, что и их затянет под него. Они отошли от поезда, вернулись, когда поезд тронулся, а когда поезд исчез совсем, одна из подружек подошла к краю платформы и вперила взгляд вниз. После этого подружки (без какой бы то ни было мученической жестикуляции) развернулись и покинули платформу. Официальные органы заявили, что виновата сама погибшая, что, возможно, это был суицид. Молоденьких пассажирок интернет клеймил как безнравственных дур. Говорили о бесчувственности, твердокожести, инфантилизме, любострастном цинизме современной молодежи. Следствие сообщало, что по закону странных подружек невозможно привлечь к ответственности, ибо самостоятельно они никак не могли помочь девушке в черном и лично не причинили ей вреда. Интернет клеймил: могли успеть спасти, но повели себя как идиотки.

Блогеры писали, что девушка в черном всегда была склонна жить безрадостно, что есть прослойка врожденных самоубийц, что девушка увлекалась эзотерикой, любила несчастную любовь, писала стихи на своей страничке в соцсети о любимом человеке, но все знали, что такого человека у нее нет.

В тот день дочь Пальчикова ехала в одном вагоне с девушкой в черном. На злополучной станции девушка в черном вышла, а Лена осталась в вагоне – ей нужно было выходить на следующей остановке. Девушка в черном всю дорогу прикрывала свое лицо длинными каштановыми прядями, сквозь которые сочилась дальновидная улыбка.

Лена не видела, как девушка в черном упала под вагон. Лена узнала об этом на следующий день из интернета. Лена стала думать, что не только поезд, но и она, Лена, находясь в этом поезде, проехала по девушке в черном, раздавила ее. Лене казалось, что она помнила то содрогание, которое испытало ее тело, когда колеса внизу разорвали девушку в черном. Лена думала о тех двух подружках на платформе, что им теперь легче, нежели ей, потому что они стояли поодаль, а она ехала по девушке в черном. Лена думала, что те подружки стояли в оцепенении с мыслью, что все образуется, что все само пройдет, потому что не может не пройти, что поезд не тронется, не поедет по девушке в черном. Лена думала, что если бы и она была на платформе, то также ничего бы не смогла предпринять, закричать, что одеревенела бы, что только бы взмолилась. Лена помнила, что отец раньше порой раздражался, когда она была медлительной, когда не была расторопной. «Хорошо, что ты не мальчик, – говорил отец. – Был бы мальчик, не мог бы играть в хоккей. В хоккее важна быстрота реакции».

Муж начал спрашивать Лену, почему у нее последнее время глаза на мокром месте. «Не тревожься, Олег. Мне хорошо с тобой, я счастлива, я тебя люблю. Я лишь боюсь за вас – за тебя и за нашего Сережку. Я сильно боюсь». Олег мучился, что жена доведет себя до ипохондрии, до безумия.

Лена плакала украдкой, закапывала глаза перед приходом мужа, смотрела по интернету комедийные номера, но муж все равно видел тень от ее плача.

На улице стало жарко. Лена говорила Олегу: «Вчера еще один маленький ребенок выпал из окна девятого этажа, двухлетний мальчик, разбился, погиб». Лена плакала свободно, не прячась. Она не говорила Олегу, что про выпавшего из окна ребенка ей сообщил отец. Олег шел проверять стеклопакеты, отвинчивать ручки – Сережка уже тянулся ко всему. Жили они на восьмом этаже. Сережка рос непоседой. Дедушка Пальчиков радовался ему: «Будет хоккеистом».

15. Женщины

Помимо жены, Пальчиков вспоминал Дарью. Дарья уехала в Германию, чтобы выйти замуж. Дарья любила кричать. Пальчиков думал, что тридцатилетние приучены к этому Голливудом. Женщины во время секса всегда кричали, но современные тридцатилетние, из которых Пальчиков, правда, близко знал только Дарью, кричали по-другому, современно, с нетерпением.

Ему казалось, что физиологически кричать им было совсем не обязательно, но психологически – они не могли не кричать. Он понимал, что никогда не узнает доподлинно, от чего в действительности кричат женщины. Его мысли на сей счет были домыслами. Ему нравилось не знать тайны интимного поведения, инстинкта, подсознания, тайны тела другого человека.

Современная молодая женщина, размышлял Пальчиков, стремится выжимать из секса все. Секс для нее важен не только как удовольствие, но и как успех. Секс ей нужен вместе с успехом. Кому нужен секс вместо успеха, отнюдь не современная женщина. Современная женщина должна кричать не только от оргазма, она должна кричать на протяжении всего полового акта. Она должна быть неслышной лишь до полового акта, а после замереть надолго, с отчуждением, по-мужски. Для крика современной женщине мачо не требуется. Предполагается, что мачо вырвет крик из любой женщины. Современной женщине для крика подойдет всякий мужчина, с которым она легла в постель. Она от всякого, с кем легла, должна закричать. Всякий должен постараться, чтобы женщина закричала. Пальчиков думал, что современная женщина кричит не от покорения и не от покорителя, а сама по себе. Если мужчина, наслушавшись криков современной женщины, более не захочет с ней встречаться, она вправе предположить, что такой мужчина способен на настоящую ночь лишь единожды. Современная женщина считает, что этот крик должен быть с нею всю жизнь. Она полагает, что только тот мужчина, который любит этот ее секретный крик, может со временем стать тонким, аристократичным, преуспевающим человеком, что такого мужчину нужно поддерживать.

Пальчиков досадовал на свою щепетильность, из-за которой он не мог привыкнуть к крику Дарьи, по сути, к единственному ее изъяну, или не изъяну, а достоинству. Он видел, что этот крик был таким отстраненным, механическим, безобидным, голым, что казался привнесенным, чуждым, не свойственным Дарье. Пальчикову думалось, что и кричит она не ради себя, а ради него, Пальчикова, что с другими она, возможно, не кричала и не кричит. Он догадывался, что своим волевым криком Дарья дисциплинирует партнера, окорачивает его возбуждение, задает ритм, отсчитывает шаг.

Прямая спина, нежные ноги, высокая шея, улыбчивое лицо с суровостью в глазах позволяли говорить о Дарье как о воспитанной и целеустремленной особе. Она была редко довольна Пальчиковым, но когда была довольна, то становилась мягкой. Ему нравилось, как она пьянела: она не выясняла отношений, не материлась, не хохотала, не начинала курить. Она становилась рафинированно предупредительной. Но эта ее предупредительность, чувствовал Пальчиков, в любой момент могла обернуться истерикой. Тем не менее нервного срыва не было никогда. Дарья только могла ущипнуть его небольно. Он сам был виноват, увлекался беседой, собственным красноречием, рассказами о политике, искусстве. Ей больше нравилось о политике. Она кивала ему, как будто понимала с полуслова. Она любила его рассказы о Тютчеве и Денисьевой. Когда Пальчиков однажды говорил о Цветаевой, Дарья согласилась, что тоже любит Цветаеву больше Ахматовой. Ему примерещилось, что ради него, после разговора о Чехове, Дарья стала читать Чехова. Она возила томик Чехова в своей сумке. Пальчиков воображал: быть может, она хочет понять его через героев Чехова. Пальчиков даже сказал ей, что он не чеховский герой. «А какой ты герой?», – удивилась Дарья. Ей не нравилось слово «герой». «Хотел быть толстовским, а получилось, что Достоевского или того хлеще – Островского». Он видел, что для Дарьи эти разговоры были скучны и не нужны. Он знал, что говорить об этом должно быть неловко. Он не должен казаться Дарье допотопным. Кругом шопинг, путешествия, английский язык, автомобили, айфоны – и вдруг такие дурацкие разговоры! Однажды утром он начал читать Тютчева в кровати вслух. Он знал, что декламирует красиво и осмысленно. Разбуженная Дарья сначала зарылась в одеяло с головой, а затем стала бить Пальчикова ногами, не притворно – больно, и закричала: «Замолчи!» Ее глаза уточняли: «Пойми, не я черствая, а ты дурак».

Дарья, например, ни разу не попросила его разговаривать аккуратнее, чтобы не летели слюни во все стороны. Он замечал, что после его реплик Дарья начинала тереть глаз, что всю жизнь терли уголки глаз и другие его собеседники. Его слова сопровождались брызгами. Он говорил несдержанно, взволнованно. Его с детства отличало обильное слюноотделение. Тебя раздражает ее крик? Что такое ее крик по сравнению с твоими слюнями?

Его бывшая Катя не кричала. Может быть, стеснялась, может быть, кричать ей было смешно. Она была смешливой, позднее – саркастичной. Она вздыхала, постанывала, отворачивала лицо, улыбалась, иногда дышала отчетливо. Ему было важно видеть ее веселье, ее преданную робость. Ему было важно, чтобы Катя видела его благодарные взгляды, его благоговейную осторожность. Потом они с Катей начали играть в молчанку – в течение двух дней, затем – трех недель, полутора месяцев, года.

Пальчиков думал, что Катя и теперь могла быть для него желанной – теплой, вкрадчивой, извилистой, доверчивой, шутливой. Она деликатная, она мнительная, она боится, что постарела, что больна, что у нее нехорошее дыхание. Пальчиков знал, что это не так. Катя была для него как молодая. Она все время будет для него такой – с молодым лицом, с неувядающей кожей.

И Катя, и Дарья считают, казалось Пальчикову, что его возрастная сентиментальность и ностальгия – это услада эгоиста, плохого, слабого, лживого мужика, желающего быть если не сильным, то добрым. Они считают, что он еще и подлый, потому что ему, видите ли, претит крик женщины, ему, видите ли, нужна тишина.

Никого не надо разжалобливать. Видите ли, ему среди ночи во время просмотра «Путешествия в Италию» стало понятно, что вот сейчас он умрет. Он смотрел на люстру, на свет, которого не стало ни меньше, ни больше. Он думал: ведь нет теперь ни боли, ни холода, ни опасности. С чего умирать? Это – горькая надежда в сочетании с немотой, черно-белым кино, изморосью электричества. Он подумал, что ему нельзя жить без любимого человека. Многие могут так жить, а он нет. Если позвонит Дарья, он позовет ее к себе. Ему приятно будет стареть у нее на глазах. Стареть долго, как жить. Ему нравилась чинная Дарьина доброжелательность. Когда она будет кричать, он будет зажимать ей рот, и она не будет снимать его руку со своих губ. Катя не позвонит и ни о чем не скажет через детей.

Тебе хочется страдать? – скажет и Катя, и Дарья. – Ты думаешь, что страдание и есть человек? Жди, не паясничай, молчи. Что же не умер? У тебя даже боли не было. С чего умирать? Ничтожный человек, который еще и декларирует: «И такие ведь тоже должны жить».

16. Плохие мысли

Пальчиков не знал, хороший он человек или плохой. Понятно: все мы грешные. Но одно дело – грешный, другое – плохой. Грешные – хорошие.

Пальчиков видел, что плохими у него были внезапные мысли. Плохими, страшными.

Первая плохая мысль была в детстве. Маленький Пальчиков думал: а ведь будет хорошо, если папа умрет – заболеет, попадет под машину, пристукнут его по пьяной лавочке. Папа пьяным был задирой, матерщинником. Папа пропивал зарплату, попадал в медвытрезвитель, таскал вещи из дома, мучил мать. Андрюша Пальчиков помнил, какими хорошими, чистыми, уютными были полтора года, когда папа находился за забором принудительного ЛТП – лечебно-трудового профилактория. Казалось, что и свет вечерами дома по-другому горел, приглушенно, ласково, ровно. Не нужно было тревожиться всякий день, каким сегодня придет папа – вдруг не пьяным, не безобразным. Андрюше мерещилось, что пару раз папа, будучи пьяным, был молчаливым и жалким, словно убитым. Таким, каким бывал только трезвым. Почему папа был эти два раза таким – пьяным, но тихим – Андрюша не понимал. Андрюша мечтал, чтобы и пьяный папа был бы как трезвый – стыдливым, виноватым. Но пьяным и тихим Андрюша видел папу только два вечера. А может быть, и не был в эти вечера папа пьяным, а был счастливым и разговорчивым.

Вечерами маленький Пальчиков привык затыкать уши от брани пьяного отца. Отец ругался по-зэковски – отчетливо, декоративно, долго, полночи. Оскорблял мать. Мать не плакала, молчала, уходила. Отец выяснял отношения с бликами, стенами, диваном, обессиливал, засыпал, велеречиво храпел.

Утром было наоборот: отца не было слышно, мать отчитывала отца звонко, методично, отцовскими оборотами. Мать уходила на работу. Отец спускался в подвал, где мастерил очередную швабру, чтобы продать ее у гастронома и на вырученные деньги похмелиться. Со временем швабры у отца-плотника стали получаться образцовыми – крепкими и филигранными, их любили окрестные домохозяйки. Матери было противно, что ни одной такой добротной швабры отец не сделал для своей семьи.

Маленький Пальчиков боялся щеки отца: она у него гноилась много лет. И казалось, щека протлела насквозь. Отец то и дело выдавливал желтоватую вязкую каплю пальцем, а палец вытирал о брючину. Перед смертью несколько месяцев отец болел, не вставал с постели, не просил спиртного, прелая язва на щеке затянулась, лицо стало сухим, словно песчаным.

Сильнее всего Пальчиков помнил до сих пор отцовский трезвый, оторванный от мира, грустный взгляд – белесых, выцветших, вытравленных глаз. Отец любил иногда произносить строчку, видимо, собственного сочинения: «Черные глаза не выцветают», – про глаза своей жены, матери Андрюши Пальчикова. Произносить с прошлой любовью и предстарческой обидой.

От отца Андрюша позаимствовал невольную виноватость в лице, от матери – черные глаза. Чернота глаз (до странности мягкая, не кавказская, русская) отчасти изобличала мнимый характер абстрактной виноватости Андрея Алексеевича Пальчикова.

У сына Никиты глаза были дедовские, светлые, водянистые, и поэтому чувство вины, эту родовую черту Пальчиковых, ничто не обесценивало, вина на лице сына смотрелась как настоящая, не фигуральная.

Мысль о детях бывала тоже плохой. Пальчиков стал тревожиться, что с ними может произойти непоправимое, он боялся, что кто-то из детей может погибнуть. Без таких детских смертей нет мира, нет горестного баланса в нем. Порой Пальчиков ловил себя на гнусной мольбе, на выборе: если вдруг кому-то из двух моих детей все же нельзя избежать трагической участи, пусть спасется Никита. От этой отчаянной мысли Пальчиков чувствовал себя сумасшедшим. Но именно от этой мысли он начинал нежнее смотреть на дочь. Пальчиков спрашивал себя: что если будет наоборот, сможет ли он тогда любить дочь, оставшегося ребенка? Вдруг не сможет? Что тогда?

Дочь Лена иногда недоумевала: «Почему, папа, ты прощаешь Никите? Мне бы не простил». Пальчиков отвечал: «И тебя бы простил, но ты не сделаешь такого». – «Нет, меня бы ты отругал», – говорила дочь. Казалось, что она рвалась уточнить: «Если я не делаю дурного, то меня и любить не обязательно?» Она выросла обидчивой, но не мстительной. Ей нравилось понимать, что никакая несправедливость по отношению к ней не подтолкнет ее к дурному поступку. Ей могло казаться, что отец любит ее за примерное поведение, а младшенького без причин. Дескать, ее он любит как дочь, а Никиту – как ребенка.

Уравновешенные люди, думал Пальчиков, преодолевают плохие мысли резонами и запретами. Размышлениями: это не я плохой человек, плохие мысли приходят ко мне, именно приходят, они чужды мне, они привнесены порывом случайного ветра. Гони их, и они не причинят зла. Однако они приходят именно ко мне. Они знают, на какую почву им надо упасть, чтобы прорасти. А ты все равно гони их, гони…

И потом, рассуждал Пальчиков, разве страшные мысли – плохие? В страшных мыслях зияет мучительная стерильность. Страшные – не плохие. Плохие – это мысли о разделе имущества, угрозе качеству жизни.

Не потому ты плохой человек, думал Пальчиков, что мысль об отце у тебя плохая, что мысль о детях – страшная. Ты плохой человек, потому что стеснялся щеки отца, стеснялся простоты матери перед друзьями, стеснялся убогого родительского жилища. И теперь ты можешь вдруг устыдиться за сына и дочь, а не сына и дочери.

17. Коллеги

Коллега Писемский, когда ломали голову над производственной задачей, вдруг раздраженно сказал: «Ну, что поможет? Ну не молитва ведь?»

Пальчиков с Писемским последнее время спорили на религиозные темы, по сути – о смерти. Писемский, казалось, и смерти не боялся. Он подчеркивал, что он не атеист, а материалист, что атеисты так или иначе размышляют о Боге, он же, как материалист, от глупостей отмахивается. Писемский говорил, что хочет жить в нормальном обществе с понятными человеческими ценностями, с честностью, размеренностью и удовольствием от окружающей среды, семьи, работы, будущего. У него была реалистичная цель – уехать из России. Он возражал против того, что рано или поздно будет тосковать без России. Он никогда не будет тосковать по абсурду, патриотизму и коррупции. Пальчиков виделся ему разумным, но старым, поэтому начавшим думать о душе. Писемский не перековывал Пальчикова, не рекомендовал нужные сайты, оппозиционные блоги.

Писемскому было понятно, что Пальчиков не меньше, чем он, видит вечную нелепость русской жизни, но отвращения она у Пальчикова почему-то не вызывала.

«Тайга горит», – говорил Писемский о несуразных пожарах в Сибири, о вселенском масштабе российской безалаберности.

«Потому что мы здесь сидим – в мегаполисе. А надо там быть – и нам, и нашим сыновьям, и нашим потомкам, шаг за шагом облагораживать просторы», – отвечал Пальчиков с необходимой иронией.

Пальчиковская шутливость, видел Писемский, была какой-то червивой. Писемского порой озадачивало, что у Пальчикова мог вызвать раздражение бытовой пустяк, а намеренное кощунство оставляло Пальчикова, как христианина, внешне безучастным.

Писемский помнил, как однажды сказал Пальчикову о снисходительной осведомленности иудеев о Христе, о подлинном знании Христа иудеями. Иудеи-то, дескать, знают, что это был за человек, знают, что это был сугубо еврейский тип, тип еврейского юноши. Таких достаточно среди евреев. Таких евреи нередко встречают среди соплеменников. Евреи не обманываются в евреях, они своих видят как облупленных. Другие народы целиком еврея не видят. Отсюда, собственно, и произошло христианство. «Но, если нравится, – добавил Писемский, – пожалуйста, верьте».

Писемский увидел, что после этих слов Пальчиков стал мягким, мягкотелым. Он сказал лишь Писемскому: «Опять вы о своем – о толерантности».

«Да, – сказал Писемский. – Как бы сейчас ни было модно кривиться от толерантности, но только цивилизованность, только терпимость, только общий закон могут позволить жить на земле спокойно и по-людски».

«Но главное не это, – произнес Пальчиков. – Главное, что среди евреев много людей, похожих на Христа. Так вы сказали».

Писемский хотел, кажется, поинтересоваться: «А не были ли вы, Андрей Алексеевич, раньше антисемитом. Я вижу, что сейчас вы не антисемит. А не были ли?»

Если бы Писемский так спросил Пальчикова, Пальчиков бы ответил: «Вы знаете, был. Но со мной произошла невероятная метаморфоза. Я стал любить евреев. Я превратился в неисправимого юдофила. Мне женщины теперь стали нравиться еврейки. Мне нравится еврейский тип красоты. Мне нравится дыхание еврейки-красавицы. Я уже не говорю о воле еврейских женщин и теплоте еврейских бесед. Мне нравится, что Богоматерь была еврейка, что евреем был Христос. Я знаю одно: без евреев нашего мира не будет. Он будет не другим, его вообще не будет. Евреи – это цемент мира». – «Вы лукавите?» – спросит Писемский. «В том-то и дело, что нет, – скажет Пальчиков. – Евреи сами себя не знают. А не будет нашего мира без евреев потому, что евреями были Богоматерь и Христос».

Разговоры Пальчикова с Писемским иногда слушала Нина, тоже сотрудница из пальчиковского отдела. Она была молодая, с красивым телом и некрасивым лицом, прикрываемым прядями волос. Пальчиков не знал, союзница она ему или нет. Она не занимала чью-либо сторону. Она напряженно и участливо молчала. Пальчикову казалось, что вот-вот, и Нина закричит. Пальчикову хотелось, чтобы она закричала, не закричала, а изрекла бы безапелляционно: «Писемский! – возвысила бы она голос. – Если вы человек умный, то вы увидите, что Бог есть. Если же вы человек добрый, то вы поймете, что Бог – Христос». Писемский, конечно, тут же парирует: «Если вы человек умный, то вы увидите, что Бога нет. Если вы добрый, то поймете, что Христос не Бог».

Пальчиков думал, а действительно ли Нина родная ему душа, не родная ли она душа Писемскому? Возможно, Нина другая, возможно, она влюблена в Писемского, а Пальчиков вызывает у нее не жалость, а презрение. Когда же ее прорвет? – думал Пальчиков. Иногда Нина решительно поднимала глаза на Пальчикова, как будто от него требовалось, чтобы он ее наконец-то узнал или вспомнил, даже если ему и нечего было вспоминать. Иногда она бросала Писемскому: «А Европа не горит?»

Пальчиков думал, что с этой женщиной было бы хорошо говорить загадками. Он: «Это не любовь, это что-то другое». Она: «Что же?» Он: «Может быть, ненависть. Может быть, великодушие». Она: «Гм». Пальчиков говорил бы Нине, что ему хочется, чтобы именно Писемский увидел бы Христа наяву. У самого Пальчикова этого не получится. И у Николая, еще одного пальчиковского менеджера, сидящего тут же, в общем офисе, не получится. А Писемский может увидеть. Писемский был обычным евреем – неуверенным снаружи и уверенным внутри. Пальчиков считал, что еврею придает уверенности его еврейство. Особенно это видно в наше глобализированное время. Евреи вроде бы в авангарде современного вавилонского смешения народов, и при этом они по-прежнему самоценны. Писемский не подсчитывает грехи, не сортирует их, не просит прощения. А я прошу, – думал Пальчиков.

Однажды Пальчиков накричал на менеджера Николая – тот по понедельникам после уикэнда опаздывал на работу, являлся с похмельным амбре, а тут еще с утра включил какую-то рок-группу на полную катушку. «Еще раз опоздаете, потребую вашего увольнения», – сказал Пальчиков. «Я что, не человек, я что, не такой, как Писемский?» – сказал Николай обидчиво, затравленно. Пальчиков почувствовал, что Николай хотел сказать другое: «Я что, русский, поэтому вы ко мне так относитесь? Но вы ведь тоже русский, Андрей Алексеевич».

Пальчиков подумал, что Николай прав, потому что он, Пальчиков, порой подсмеивался над Николаем в присутствии Писемского и Нины, подсмеивался над его простодушием. Николай комично жаловался на жену, на дочь, на сестру, говорил о своих домочадцах с неуместной, ненужной, казалось, по-настоящему угрюмой, не театральной разоблачительностью. В который раз Пальчиков твердил себе: «Надо держаться с людьми сугубо формально. Надо опираться на деликатность, отдаленность людей друг от друга, нашу вынужденную холодность, наше одиночество. Не смей обижать Николая».

18. Шопинг

В субботу Пальчиков опять отправился по магазинам. Ему показалось, что он даже проснулся сегодня с радостью (без необходимости рано, чуть ли не выспавшись) – в предвкушении шопинга. Он тут же призвал себя к благоразумию, к стыду. Он сказал в сердцах: «Избавь меня, Господи, от расточительности». Он понимал, что шопинг – это трагикомическое занятие. Кто не знает, что не к лицу и не по летам шопинг русским мужчинам? Мужчины ли, дескать, они после шопинга? Духовною ли жаждою томимы, те ли они, головастые ли они, тонкие ли, великодушные ли – после шопинга? Если бы они покупали третий перфоратор в дом или велюровые коврики в автомобиль, это было бы еще не так симптоматично, а они ведь покупают пятую жилетку на пузо и четвертые часы на руку.

Пальчиков думал, что теперь ему не хватает (не теперь, а на будущее лето, словно без этого и будущего лета не будет) светло-серых слаксов, почти прямых, не облегающих, сдержанно-вальяжного кроя, таких, какие он видел в бутике «Кашемир и шелк» пару месяцев назад. Тогда они показались ему чрезвычайно дорогими, ненужными, а теперь он готов был на них раскошелиться. Он вспоминал их плотную мягкость и другого, болотного, цвета отвороты у штанин и клапан заднего кармана. Он думал, что новые вещи ему необходимы не сами по себе, не для эстетического чувства, а для полноты мироощущения, для полноты одиночества. Для такой полноты одиночества, которая спасает от самого одиночества, словно делает это одиночество осмысленным, материальным, спелым, рельефным. Любая полнота, законченность и исполненность дышат счастьем. Пальчикову важна была одежда к месту и для места, для людей, общества, молчания, культуры. Добротная одежда, считал Пальчиков, благородно одушевляет человека. Нагота даже самого безупречного тела примитивна, низменна, лжива. Качественные вещи приравнивают человека к совершенствам мира, соотносят с цивилизацией, приглашают на пир во время чумы. У кого-то Пальчиков читал, что старик должен носить хороший твидовый пиджак.

Сначала, когда на Невском еще было свежо и пустынно, Пальчиков зашел в Гостиный двор, в Галерею высокой моды. Он надеялся на распродажный отсек. Но распродажный отсек с брендовыми вещами, где Пальчиков недавно за полцены приобрел пиджак Daks и туфли Moreschi, более не существовал, это помещение задрапировали рекламными аншлагами. Пальчиков привык покупать вещи с магическими ярлычками sale, будто в них таилась невероятная добыча. Обидевшись на Галерею высокой моды, Пальчиков отправился к обычным отделам мужской одежды Гостиного двора. Линии Гостиного двора были длинными и какими-то прелыми. Покупателей в ранний час можно было посчитать по пальцам. Вкрадчивых, информированных, а ля бутиковских продавщиц не было вовсе. В одном из отделов виднелась пара стоек с sale – костюмы, пальто, брюки. Ни один костюм (особенно с 70-процентной скидкой) Пальчикову и близко не подошел. Из всего, что ему понравилось, он зарезервировал на часик кашемировые брюки – из-за их светло-синего цвета. Он знал, что вряд ли за ними вернется, во всяком случае, сегодня: расходовать финансовый боекомплект в начале шопинга на необязательную банальность – значило бы загубить шопинг на корню.

Он подался восвояси – обратно в Галерею высокой моды. Здесь было безлюдно, темновато, сквозисто. Женщины-продавщицы, испытующе поглядывающие из закоулков, кажется, узнавали его, узнавали в нем блуждающего завсегдатая. Пальчиков прошел мимо великолепной Smalto, мимо Ferre, мимо Yves Saint Laurent, мимо Moschino, мимо неуместного здесь Azzaro, прикасаясь к вещам, словно похлопывая по плечам старых товарищей, – к Daks. Он любил Daks после кепки, которую носил уже пять лет. Здесь он увидел переливчатые вельветовые брюки того же светло-синего цвета, что и у отложенных ранее в другом крыле Гостинки. Продавщица подыграла его интересу, согласившись, что цвет у брюк необычный, брюки недорогие, из новой коллекции придут вельветовые на следующей неделе по высокой цене. Он сказал, что ему нравится крой Daks, что он покупал у них даксовские брюки. Он померил вельветовые небесно-синие. Ткань уютно ластилась к ногам. В них было приятно садиться и покойно сидеть. Но они показались ему коротковатыми, и, главное, он не заметил в глазах продавщицы, что брюки на нем ее впечатлили, хотя она и принялась уверять, что брюки ему идут, сама посадка и, конечно, цвет, только носить их нужно с другими туфлями, те, в которых он теперь, не сочетаются с этими брюками. Он попросил отвесить брюки на часик, а пока, дескать, он походит еще, присмотрится.

Внизу на первом этаже Гостинки Пальчиков чуть не купил крестик с цепочкой – золотые. На них распространялась тридцатипроцентная скидка. Пальчиков давно думал о золотом крестике с цепочкой. Теперь от покупки его остановило то, что от сегодняшнего шопинга он ожидал куда более насущного и габаритного результата. Он вспомнил о слаксах. Он направился через Невский проспект, к Пассажу. Но в Пассаж не вошел, а прошествовал в Гранд Палас. Здесь, в стеклянном атриуме, было умиротворенно, как во дворце у одинокого вельможи. Пальчиков перекинулся вежливостями с продавщицами в Bogner, в Ferragamo, в Burberry, уточнил в обувной Mania Grandiosa, есть ли туфли на подошве гудиер. Затянутый в костюмчик юноша-продавец в ответ обвел рукой с пухлой манжетой и розовой запонкой целую полку. Пальчиков почти везде вопрошал: как они помнят все эти лейблы? Тут забываешь, кто такой Моцарт, а вы помните всяких-разных Корнелиани и Кортигиани. Он думал, что кто-нибудь ему скажет, что фраза «Забываю, кто такой Моцарт» – кажется, старая кавээновская шутка. А он поправит с удовольствием: не старая кавээновская шутка, а шутка старого КВНа, не нынешнего танцевально-эксцентричного, а прошлого – вербального, литературного. Но продавцы-консультанты говорили, что это их работа – помнить, чем славен Корнелиани и чем Кортигиани. «Да и вы ведь их знаете», – решилась раскусить жеманность мнимого покупателя строгая подросток-продавец. Пальчиков чуть не обиделся, но самокритично прикусил язык.

Он дошел до Владимирского Пассажа. В стоковом «День и ночь» зарезервировал еще одни штаны, третьи за день, – летние, зеленоватые, какие-то низкие, что ему нравилось, опять словно куцые, но нарочито, стилистически куцые. На втором этаже Пальчиков любовался вещами Transit. Продавщица (кажется, из тех, которые плохо запоминают людей) видела, что ничего транзитовское он не купит, ибо чересчур любовался этими куртками и сумками, интересовался о скидках; продавщица стала нахваливать ему другой, экономичный, бренд. Из салона напротив на Пальчикова озиралась знакомая, экзальтированная продавщица. Экзальтированной она показалась ему тогда, когда он купил у нее костюм Zilli (конечно, контрафактный). Она всплескивала руками, и качала головой, и цитировала то ли Тома Форда, то ли какого-то философа. Она искренне твердила, что поражена, как сел на него костюм: ни убавить, ни прибавить. Когда Пальчиков расплатился, она стала говорить, что ее мечта, конечно, не шмотками торговать, а в воскресной школе детишкам Закон Божий преподавать. У нее лицо было с тиком, и Пальчиков ее начал бояться, уже при знакомстве сторониться. И теперь он отворачивался от ее отдела, чувствовал, что она магнетически, зазывно глядит ему в спину. Она помнила тот костюм. Она любила тот костюм на нем. Она не понимала, почему этот мужчина-покупатель не подходит к ней, почему отводит глаза. Она не могла поверить, что костюм его разочаровал. Пальчиков хотел ей объяснить: не беспокойтесь, костюм мне очень нравится, хоть и надевал я его всего лишь один раз. Но я почему-то страшусь вас, мне кажется, что следующая вещь, которую я у вас вдруг, под вашим нажимом все-таки приобрету, окажется отвратительной, бессмысленной, вследствие чего и прекрасный костюм Zilli потеряет для меня свою привлекательность.

По Галерее и Стокманну Пальчиков бродил утомленно. Он решил ехать домой без покупки, с приятным самоуничижением, с чаемым благоразумием. Он позвонил сыну – напомнить, что ждет его сегодня к себе. Никита сказал спросонья: «Папа, давай я приеду завтра». Пальчиков ответил: «Хорошо», не понимая, сказал с досадой или с обновленной радостью. Он решил: если с сыном не нужно сегодня встречаться, добью шопинг до конца. Он перекусил чизкейком с эспрессо и поскакал по Старо-Невскому. Он заглянул в Bally, заглянул в «Кашемир и шелк». Здесь ему сообщили, что теперь не время для летней коллекции, а памятные слаксы он может еще попытаться застать в их стоковом магазине на Литейном. Он зашел в Jeans Only, зашел в Cerruti. Здесь уже не помнили, что на прошлой неделе он приобрел у них ремень вполцены. Он думал, что продавцы вообще не помнят тех, кто покупает у них что-либо за полцены.

Он поднялся по ступенькам в Corneliani и, преодолевая смущение от итальянского шика, еще раз громко посетовал о Моцарте, о котором, дескать, забывает. Изысканная девушка, кажется, даже поверила его словам, а молодой человек, видимо, старший продавец, в узком пиджачке остался вежливым и равнодушным. Пальчиков попросил вельветовые брюки крупного рубца. Вельветовые брюки девушка откуда-то принесла, но не крупного рубца. Пальчиков засеменил к выходу, стараясь не семенить, покинуть, а не ретироваться.

Усталость, раздражительность, презрение к своим потугам вернулись. Пальчиков хотел купить хоть что-то. Купить, чтобы достичь нелепой цели, закрыть тему дня. Вкусить-таки глупости сполна, выдать тщеславие за упрямство.

В «Пакторе» на Суворовском вельветовых брюк крупного, зимнего рубца тоже не оказалось. Продавщицы были в замешательстве по поводу крупного рубца. Они не понимали, какой именно крупный рубец нужен клиенту. Они думали, не шутит ли он: говорит о крупном рубце как о соли крупного помола. Они считали, что крупный вельветовый рубец вообще-то смотрится непрезентабельно, по-плебейски. Быть может, в последнее время изобрели какой-нибудь изящный крупный рубец, но они о таковом пока не слышали. Пальчиков померил толстые замшевые перчатки на меху темно-синего, почти черного цвета. Пальчиков вспомнил, что у него мерзли пальцы зимой в перчатках на шерстяной подкладке. Он думал, что на меховой подкладке от холода пальцы постанывать не будут. Перчатки он тоже не купил и отправился на Литейный. Он шел по Литейному уже в сумерках и никак не мог дойти до стокового «Кашемира и шелка». Он ощущал свою измочаленность как исчерпанность. Наконец он нашел утлый магазинчик «Кашемира и шелка». Летних слаксов там не было. Цены кусались. Пальчикову приглянулась лишь кепка Prada. Он выглядел в ней моложавым европейцем, но не французом и не англичанином, а каким-то восточным европейцем, скорее, поляком. Кепка стоила баснословных денег. Но у Пальчикова уже чесались руки, деньги жгли ляжку. Он уже полез за портмоне – с отчаянием и выморочной, какой-то остатней радостью, как вдруг чем-то больно укололся, уколол мизинец. Он увидел, что укололся плохо закрепленной магнитной биркой с кепки. Он пожаловался продавщице, показал ей палец с капелькой крови. Но засмеялся, вспомнив чеховского «Хамелеона», укушенный собачонкой палец золотых дел мастера Хрюкина, поднятый им для всеобщего обозрения.

В темноте из последних сил Пальчиков добрел до Сенной. Здесь в торговом центре располагался еще один магазин сети «Пактор». Пальчиков попросил выложить перед ним перчатки. Продавец сделал это с удовольствием, потому что увидел покупателя измотанного, обреченного, готового на все. Пальчиков нашел точно такие же перчатки, как и на Суворовском, замшевые, на овчине. Он померил их, ощутил их тесную теплоту, сказал: вот то, что я искал к моей дубленке. Парень-продавец подтвердил: хороший выбор, перчатки качественные, финские, известной марки Sauso. «У вас какого цвета дубленка?» – поинтересовался продавец. «Черного». – «А мех?» – «Светло-коричневый». – «Темно-синие перчатки прекрасно подойдут». – «Действительно, не должно же быть все одного тона, как в армии». – «Вы правы», – продавец заулыбался.

Пальчиков старался быстрее, бочком покинуть торговый центр. Он вспомнил, что именно здесь несколько лет назад столкнулся лицом к лицу с Катей. Они тогда еще жили в одной квартире и не разговаривали друг с другом. В торговом центре они встретились глазами и, не кивнув друг другу, разошлись в разные стороны – угрюмые, враждебные, чужие, чуждые. Пальчикову было неловко, что Катя застукала его за шопингом. Ему было стыдно, что он не нашел в себе силы сказать ей: «Здравствуй». Ему было стыдно и теперь, потому что Катя теперь болела, была одна, а он шлялся по магазинам. Несчастный шмоточник, – тосковал Пальчиков. – Неужели это твое сокровище? Неужели здесь твое сердце? Сейчас и здесь ты себя утолил. А что будет потом, не здесь? Как же ты будешь справляться с самим собой, чем будешь утолять жажду?

19. Соседи

Володя, сосед, оказывается, умер. И умер давно. Пальчиков узнал об этом от старшей по подъезду. Та пришла с напоминанием о трубах: трубы будут менять. Он спросил: все ли жильцы будут менять? «Все согласны, – сказала старшая. – Вас не могу застать». Пальчикову не хотелось менять трубы, он спросил: «А Володя тоже будет?» – «Какой Володя?» – «Сосед». – «Вы что?» – произнесла старшая с насмешливым изумлением. «А что такое?» Старшая поняла, что Пальчиков не юродствует. Ее изумление пропало, насмешливость стала досадливой, гадливой. «Володю похоронили полгода назад», – старшая с праведной пристальностью оглядела Пальчикова. Она закачала головой – с судорожным бессилием. Она и он думали об одном и том же – о разрозненности современных людей, о том, что они не знают, с кем поблизости живут и кто рядом с ними умирает.

Пальчиков предполагал, что Володю сыновья отправили в дом престарелых, а квартиру отца начали сдавать. В последнее время сквозь стену из квартиры Володи доносились иные, не Володины шумы. У Володи лаяла его сумасбродная такса. Других звуков от Володи не было. Такса многих не любила, она не любила и Пальчикова. Она бросалась к его ногам, цепляла лапами брюки, жаждала цапнуть, но не решалась. Может быть, потому, что Володя приговаривал: она не укусит. Володя ее не стыдил, не ругал, не стеснялся ее агрессивности. Казалось, он был доволен псиной, казалось, он думал, что люди должны считаться с дурным характером его собаки. Пальчиков слышал, что такса обозлилась на окружающий Володю мир после смерти своей хозяйки, жены Володи, что при хозяйке она была другой, сонливой и безразличной. Когда Володя оставлял ее дома и уходил, собака лаяла безостановочно. Однажды она пролаяла три дня и три ночи. Потом Володю Пальчиков видел, а собаку уже не слышал. Пальчиков подумал, что Володины сыновья усыпили собаку, – Володя не мог за ней ухаживать, Володю парализовало, и он, скрюченный, еле двигался, опираясь локтем на костыль. Иногда Володя падал и лежал с открытыми, мутными, тяжелыми глазами – у парадной, у лифта, на лестничной площадке. От него пахло слабоалкогольным баночным джин-тоником. На водку, вино и даже пиво у Володи сил не осталось. Володя прекратил здороваться с Пальчиковым, когда Пальчиков отказал Володе в очередных ста рублях. Пальчиков сказал Володе, что тот и так задолжал ему больше тысячи. Даже когда Пальчиков порой поднимал валявшегося Володю, Володя сердито молчал. Володя жаловался новым знакомым, когда клянчил у них на выпивку: «Я полковник и военный летчик, и даже катапультировался, но пенсии мне с собакой не хватает». Володя говорил, что один из его сыновей – наркоман. Пальчиков встречал Володиных сыновей, но не мог определить, кто из них наркоман. Оба были тихие и хмурые, один, высокий и белесый, ездил на машине, второй, коренастый и лысоватый, степенно прихрамывал.

Однажды Пальчиков вынул из своего почтового ящика письмо от матери Володи с Украины. Письмо было так и адресовано: «соседям Володи». Мать просила Володиных соседей сообщить ей, жив ли ее сын, потому что три года ни от него, ни от его детей, ее внуков, она не получала вестей. Пальчиков понял, что мать не верит, что Володя умер, знает, что Володя жив, что его не убили черные риелторы. Мать лишь хочет, чтобы Володя устыдился и написал ей, хочет, чтобы Володе передали, что она, его старая мать, еще коптит белый свет, что Володеньке, ее первенцу, есть к кому прижаться, есть еще мать, которая его приголубит. Пальчиков тогда вручил письмо низенькому сыну Володи. Пальчиков поинтересовался: «А Володя дома?» – и услышал Володин голос из дальней комнаты: «Дома». Пальчиков говорил о письме без недоумения, напротив, с радостью. И Володин отзыв был радостным, прощающим. Сын Володи, принимая письмо, осведомленно покряхтел, сказал: «Спасибо, понятно».

Пальчикову было стыдно от другого письма. От письма соседки своей покойной матери. Соседка писала вежливо, извиняясь. У нее был ровный, школьный, крепкий почерк. Она писала, что часто заходит на могилку тети Гали, матери Пальчикова, что поправляет, поднимает могильный холмик, не дает ему оседать, что весной посадила на холмик у креста красные и белые бегонии, что цвели они до осени. Она писала Пальчикову, что все хорошо на могилке его матери, жаль только, нет оградки. Теперь у всех оградки, а у тети Гали нет. И стоит-то оградка теперь не так дорого, все теперь ставят. Если бы он выслал деньги на оградку, она, эта сердобольная соседка, дескать, поставила бы оградку. Чтобы все было у тети Гали как у людей. Потому что тетя Галя была хорошая. Пальчиков хотел ответить, что скоро выберется на родину в отпуск и обязательно поставит оградку. Но так и не написал и конверт с адресом соседки потерял.

Он помнил, как ездил хоронить мать. Он напился, как получил сообщение о кончине матери. Он продолжил пить в аэропорту. Рейс задержали. Он пил в ресторане аэропорта с каким-то цыганом. Сквозь скорбное, пьяное воодушевление Пальчиков боялся, что цыган его обчистит, что заберет деньги, приготовленные на похороны матери. Цыган засмеялся: «Я тебя не ограблю, не переживай. Ведь тебе мать хоронить». В самолете Пальчиков спал, прилетел трезвым, трясущимся, горестным, сосредоточенным. Похоронили мать быстро, машинально, в солнечный, свежий день. Люди были довольны – сын успел на похороны, привезенных им денег хватило на все, на щедрые поминки в кафе. Не хватило на оградку, но оградку ставят позже. Улетал Пальчиков из родного города с непониманием будущего, напрасным, словно досужим позором. Через год Пальчиков вернулся продавать материнскую квартиру. Квартиру продал, кровно обидел племянников, которые рассчитывали на эту жилплощадь, а получили лишь часть вырученных за квартиру денег. Они убеждали его: «Тебе ведь не нужна эта квартира». Он говорил: «Моим детям на жизнь теперь деньги нужны. Брату бы оставил…» Он недоговаривал, но племянники понимали недоговоренное: «Брату бы оставил. А вы его не уберегли». Он видел их немое сомнение: «И брату бы не оставил. Хотя…» Он слышал, как племянники, не таясь, возмущались дядей не из-за квартиры (будто бы), а из-за того, что квартиру-то он продал, а у матери на могиле так и не побывал, не нашел минутку…

Теперь из Володиной квартиры среди ночи доносились отголоски семейного неблагополучия, отчаяния, неприязни. Крики были истеричными, надрывными. Ругань возникала неожиданно и длилась недолго. Мужские крики были сильнее и мучительнее женских. Иногда Володе казалось, что женских криков вообще не было, что кричали мужчины и жили там только мужчины. Иногда рушились какие-то предметы, хлопала хилая дверь. «Они переубивают друг друга, – думал Володя о новых соседях. – Пусть дольше, ненасытнее, душераздирающе кричат, иначе действительно схватятся за ножи». Сначала Пальчиков закрывал голову подушкой, а потом стал прислушиваться к крикам, ждать их. Иногда все-таки кричала женщина – осудительно, но как ребенок. Кажется, эту женщину однажды утром Пальчиков встретил в общем коридоре и ехал с ней в лифте. Пальчиков слышал мужской возглас: «Юля!» Эта Юля, закрывая дверь квартиры, отозвалась: «Я опаздываю». У Юли были немытые волосы и припухшие пальцы. В лифте на незнакомого ей Пальчикова она почему-то взглянула мстительно, с чувством реванша. Пальчиков подозревал, что потом именно Юля как-то перед рассветом звонила по домофону в его квартиру. Это была целая серия издевательских, неотступных звонков. Он не брал трубку домофона, а Юля сладострастно продолжала натыкивать номер его квартиры, только его. Пальчикову казалось, что она не перепутала его квартиру со своей, что набирала намеренно его номер. Чтобы попасть в дом, ей достаточно было позвонить в любую квартиру, сразу в несколько квартир, но она раз за разом звонила ему. Ранее его квартиру, бывало, путали многочисленные таджики со съемной квартирой своих земляков, живущих справа от Пальчикова. Но таджики звонили коротко и робко и не позднее часа ночи. А здесь – на рассвете. И звонки такие злонамеренные, конфронтационные, захватнические. Что этой Юле было нужно? Почему она решила досаждать ему, незнакомому человеку, соседу своего сожителя?

Однажды Пальчиков проснулся от нового застенного голоса. Пальчиков отчетливо услышал всю фразу, хотя говорили, вероятно, негромко. Говорила женщина: «Слезы не идут. Звала потом ее всю ночь. Думала, что вот сейчас встанет и придет». Дальше Пальчиков не расслышал: встала ли, пришла? Неужели это опять о Юле говорили, от нее ждали, что встанет и придет? И кто эта новая женщина, и что случилось с Юлей?

Пальчиков думал о самоубийственной разобщенности современных горожан. Соседи жили отчужденно и не говорили друг с другом. Они уставали встречать одних и тех же примелькавшихся незнакомых людей, живущих у себя под боком. Как это тяжело – сталкиваться с людьми, которым ты ничем не обязан! Если ты ничем им не обязан, ты не обязан их видеть и слышать. Ты вправе не терпеть хоть кого-то в этой жизни – хотя бы незнакомых людей. Любезность, дескать, странна, подозрительна, не нужна.

Пальчиков видел, что и таджики, как соседи, научились вести себя по-русски. Хотя – не здороваясь, отворачиваясь, напряженно помалкивая – испытывали большую, чем русские соседи, неловкость. Сразу после очередного русского бунта, показанного по телевидению, мигранты-соседи проявляли почтительность, пропускали вперед в лифт. Оказавшись в чуждой среде, далеко от родины, молодой таджик чувствовал отчаяние как свободу. На сырой питерской улице он чувствовал себя в центре враждебного мироздания. Он иногда не мог, думал Пальчиков, уступить тебе дорогу, если ты сталкивался с ним лоб в лоб, не мог, хотя и помнил о благоразумии и уважительности, не мог, потому что из двух людей ему теперь было хуже, а тебе лучше. Терпеть должен тот, кому лучше.

Соседи, думал Пальчиков, не любят его, неулыбчивого и необходительного, не любят больше, чем таджиков. Не любят, что он хорошо одевается, а живет бирюком, без жены и без любовницы, ходит с портфелем, а машины не имеет. Не любила Пальчикова дворничиха Валя, которую в силу ее прямодушного мещанского нрава народ остерегался. Пальчиков же перестал с ней здороваться. Год он с ней здоровался чуть ли не льстиво, а она ему отвечала по привычке сквозь зубы. Перестал он с ней здороваться, когда она трижды не ответила на его приветствие. Сначала он подумал, что Валя не расслышала его «Здрасьте» или не захотела расслышать (может быть, он буркнул). На второе утро он поздоровался с Валей громче. Опять ответа не последовало. И на третье утро Валя промолчала. Пальчиков перестал с ней здороваться, вскоре Валя это заметила. Она стала поглядывать на него исподлобья с каким-то смешанным, слащаво-подобострастным и угрожающим любопытством. Кажется, она не связывала его неприветливость со своей неотзывчивостью. Кажется, она не помнила, что трижды не прореагировала на его обращение. Кажется, ей хотелось выставить Пальчикова неприятным человеком, невежей. Кажется, она думала (и теперь уже сплетничала на сей счет), что все странные умники, все одинокие мужики, все женоненавистники только выглядят культурными, а на самом деле – хамы. Не умеют перекинуться с соседями двумя словами. Он думал, что, если бы была жива его мать, она бы стала заискивать перед Валей, она бы стыдила сына и просила повиниться перед дворничихой. Мама бы говорила, что Валя – труженица, что она внуков поднимает, что она грязную работу для людей делает, что на ней мусоропровод. «Валя считает, что ты с ней не здороваешься, потому что она дворничиха, потому что от нее плохо пахнет». Пальчиков бы возразил матери: «Я не потому с Валей не здороваюсь, что от нее плохо пахнет. Я уважаю ее труд. Это она со мной не здоровается. Ей важно, чтобы каждый ей кланялся – ведь она в нашем мусоре копается, словно в нашей подноготной». Пальчиков удивлялся, что дворничиха Валя, по всей видимости, ни разу не застала его идущим с Дарьей. Хотя ничего удивительного в этом нет: шли они с Дарьей вдоль дома вместе лишь пару раз глубокой ночью.

И теперешний его дом, и прежний, где Пальчиков жил с Катей, как бы долго он в них ни обитал, не вызывали в нем чувства родного места. Это чувство осталось в детстве. Он думал, что надо продать квартиру и уехать в деревню; там, в деревне, деревенское пристанище, быть может, станет родным. Пальчиков помнил, что запахи жилища были хорошими, теплыми, вкусными, какими-то целомудренными, рождественскими лишь в квартире у тетки, у бабушки Сани, иногда в материнской квартире, когда там отсутствовал пьяный отец. Такой трогательный, чистый домашний запах теперь нарождался в квартире дочери.

Пальчиков думал, что, когда начнет продавать свою квартиру, нарвется и на черного риелтора. Однако сразу распознает в нем черного, улыбнется этому черному проницательно, и черный риелтор, усмехнувшись Пальчикову в ответ тоже понятливо, как равному, медоточиво ретируется. Пальчиков видел однажды черного риелтора по телевизору, плешивого, простецкого. Тот на следственном эксперименте рассказывал, как убивал своих несчастных клиентов. Он убивал их ударом кухонного молотка для отбивания мяса. Он то и дело вставлял в свою речь: «Все». Он боялся договаривать: «Все, конец! Конец не только убитым мною, конец и мне, конец жизни. Все!» Он рассказывал: «Я подошел к нему. Все. Ударил по голове. Все. Не дышит, не живой. Все».

Пальчиков помнил, как умер недавно пятидесятилетний одинокий мужчина. Он пригласил домой проститутку с сайта знакомств. Между ним и ею произошла ссора. Проститутка лукаво примирилась с одиноким. «Иди, – говорит проститутка, – залезай в ванну, сейчас и я приду, наполни ванну, чтобы нам согреться». Проститутка была из юных, из новых, горделивых, обидчивых и обиженных. Когда одинокий лег в ванну, она опустила в воду оголенный провод, воткнутый в электророзетку, провод от фена, который она срезала. Она не убила одинокого током, она добила одинокого ножом.

Пальчиков думал о своей смерти: когда он умрет, то кто-нибудь из соседей, жильцов дома, памятуя понурость и нелюдимость Пальчикова, скажет: «Жалкий он был человек, этот наш сосед Пальчиков. Жалко его». Пальчикову хотелось, чтобы этому жалостливому соседу было жалко его, умершего Пальчикова, не только как конкретного, странного, никчемного соседа-Пальчикова, но и как человека вообще, как одного из нас, как каждого из нас.

20. Любовь

Пальчиков так и не решил, любит он или не любит, любил он или не любил. Он убеждал себя: не надо идентифицировать любовь, не надо сомневаться в чувствах, надо знать, что это любовь, что ты любишь. Не надо высот любви, безумия, угара. Надо довольствоваться тихой любовью, слабой любовью. Слабая любовь ничем не отличается от бурной. Надо признаваться в любви, как бы смешно ни звучали эти признания из уст пятидесятилетнего, путанного субъекта. Без этой любовной экспрессии, без изреченного «люблю» можно обходиться в молодые годы. Пятидесятилетнему не обойтись – пятидесятилетний задохнется. Смотри: многие твердят о любви во всеуслышание, честно и не сгорают со стыда. Я должен твердо говорить, что люблю сына, дочь, бывшую жену, внука, люблю моих умерших: мать, старшего брата, тетю, отца, бабу Саню. Я любил Дарью. За кого молюсь, того люблю. Я не доверял слову «любовь», потому что во время интимной близости инстинктивно восклицал: «Моя любимая». Я полагал, что эти восклицания произносились похотью, я называл в порыве страсти моей любимой не только Катю, я называл во хмелю, оплошно, легковесно, по инерции «моими любимыми» безвестных партнерш, безымянных проституток.

Дарья любила говорить о любви. Она говорила о любви обыденно, зато не говорила о погоде, сериалах, фитнесе, шмотках. Дарья говорила о любви так, как будто видела ее повсеместно и каждодневно. Дарья говорила о любви для себя, она не нуждалась в собеседнике, не нуждалась в слушателе. Ей интересно было, когда Пальчиков говорил о Тютчеве и политике – тоже для себя.

Напротив, жена Катя изредка, от восторженности, спрашивала его: «Ты меня любишь?» Пальчиков говорил: «Обожаю». «Нет, ты меня любишь?» – повторяла она. Иногда у него получалось беззвучно, полушепотом, как у больного: «Люблю». Катя улыбалась, слыша правду. «Вот, не обожаю, люблю», – радовалась Катя.

Последняя встреча Дарье нужна была, чтобы сказать ему: «Наша история закончилась. Прощай». Он видел, Дарье теперь было безразлично, любит он ее или не любит. Ей, кажется, было безразлично, любит ее теперь вообще кто-либо или не любит. Она искренне уклонялась от его поцелуев, она говорила, что целуется он теперь как-то не так, она говорила, что неужели она ему по-прежнему дорога, что она теперь не такая молодая, что у нее диатез. Он сказал, что любит ее диатез. Быть может, думал Пальчиков, Дарья запомнит от последней встречи не только свое «Прощай», но и его «Я люблю твой диатез». Он выпалил эти слова впопыхах, непроизвольно, хватаясь за воздух.

Он как-то говорил Дарье: «Есть люди, которые любят целоваться. Мы с тобой любим целоваться. Ты выглядишь девочкой от поцелуев». – «Да, мы с тобой любим целоваться, – с оглашалась Дарья и хохотала. – Мы с тобой, как Брежнев, любим целоваться». – «Да, Брежнев любил целоваться. Есть такая порода людей – любителей целоваться. Это настоящая радость – целоваться с хорошими, умными, веселыми людьми. Только целоваться. Ничего более». Дарья поясняла: «Поцелуи рождаются у двоих. Если человек трахается как прежде, а целуется уже по-другому, значит, человек тебе изменил». У Пальчикова с Дарьей отношения были без обязательств – он не имел права на ревность. Он сам предложил жанр нерегулярных свиданий. Он не хотел нового брака, даже гражданского. И Дарье был не нужен брак с ним, в особенности гражданский. Он хотел было оскорбиться Дарьиной реплике о другом целующемся человеке, но закусил язык. У Дарьи были смешливые глаза. Этим глазам было тесно в разрезах, поэтому они то и дело неизбывно лучились. Какое отчаяние – не иметь права на ревность!

Пальчиков твердил себе: «Я больше никого не в силах любить. Мне достаточно моих любимых родных людей. Я перед ними в долгу. С телесной любовью покончено. Этот этап жизни завершен. Будет настигать желание новой любви – гони его прочь. Желание любви – не любовь».

Пальчиков был рад, что у него не оставалось сил для крепкой, зрелой, тютчевской, чувственной любви. Он был рад, что у него не было сил для горделивой любви. Он был рад становиться ранним стариком, жить стариком долго. Он смотрел на свои руки, и они, наконец, ему начали нравиться. Он считал, что самые красивые руки у стариков и старух – руки у них просты, умны, добры. Молодые руки часто лживы. Их и целуешь лживо.

Пальчиков перестал добавлять друзей «ВКонтакте». Он перестал грезить о сообществах.

Однажды он пригласил домой молодую проститутку, с которой он был на удивление хорош, силен. Второй раз она явилась сама с податливой улыбкой. Но теперь он оказался слаб. Она не скрывала недоумения: «Что с тобой?» Она говорила, что его движения неумелы, что в комнате пыль, что в его борще не то мясо, что так не «накрывают поляну». Он хотел вытолкнуть ее вон за этот идиотский сленг. Она опять понравилась ему в дверях при прощании: она грустно засопела, положила голову ему на плечо, поцеловала его плечо.

Пальчиков думал, что сможет полюбить проститутку. Проститутками становятся добрые девушки. И хотя проституток, во избежание теплоты, не принято целовать, он бы целовал проститутку. И проститутка, когда паче чаяния захотела бы его убить, возможно, вспомнила бы об этих его простодушных поцелуях, их общем поцелуе.

21. Старожил

Иргизов командировал Пальчикова на юбилей Петра Ивановича. Иргизов иногда поручал Пальчикову представлять фирму на необязательных, негламурных, нешиковых приемах – ради общего приличия, благожелательности и репрезентативной отзывчивости. Петр Иванович с советских времен был известным человеком и до сих пор служил советником в важной для Иргизова госкорпорации. Иргизов и сам бы пошел, но оказался в отъезде. Пальчикова он делегировал на такие классические, старорежимные мероприятия из-за его интеллигентской малоприметности, могущей казаться уместной и свойской.

Петру Ивановичу исполнилось девяносто. Пальчикова радовало, что в старинном зале приветственные речи перемежались выступлениями артистов в сопровождении камерного оркестра. Ничего говорить со сцены Пальчикову не требовалось в силу его общественной незначительности, требовалось лишь присутствовать от фирмы Иргизова, а подарок Петру Ивановичу Иргизов направил накануне с курьером. Пальчиков наслаждался лицезрением, удобным костюмом и музыкальными номерами. Пальчиков сто лет не был на концертах, забыл, как звучит живая музыка, и теперь без щепетильности слушал и молодые голоса, и мастеровито надтреснутое, искусно ослабевшее, душевное сопрано старой примадонны.

Пальчиков восхищался простой, стеснительной, бодрой свободой девяностолетнего Петра Ивановича. Тот помнил гостей по именам и отчествам, с тихой, лишенной лукавства самоиронией говорил о своих прожитых годах и с благодарным вниманием осматривал зал. Пальчикову показалось, что Петр Иванович и ему улыбнулся. Пальчиков кивнул, и Петр Иванович ему кивнул. Бабочка на Петре Ивановиче сидела по-домашнему, как на мхатовском патриархе, лучше, покойнее, чем на оркестрантах. Петр Иванович не раскраснелся. Петр Иванович был бледен возрастной, усталой бледностью. Он все время стоял и держал руки, взяв их в замок, перед грудью.

Пальчикову казалось, что собравшиеся в зале думают только об одном: как хорошо, когда так долго живут такие по-настоящему хорошие люди, как Петр Иванович, как хорошо и справедливо, что долгий век такого хорошего человека, как Петр Иванович, словно восполняет собой короткие жизни других хороших людей. Гости думали, что Петр Иванович теперь может умереть в любой момент. Это читалось на лицах поздравлявших, когда они желали Петру Ивановичу еще многие лета. Пальчиков боялся, что найдется любитель благостных гипербол, который произнесет пожелание прожить Петру Ивановичу еще столько же. Это неумеренно добрая ложь могла бы смутить не только зал, но и виновника торжества, подпортить праздник.

Петр Иванович продолжал смотреть в зал на все лица с одинаковой добротой. Пальчиков считал, что успешные люди обычно озирают со вниманием лишь себе подобных – таких же, как они, успешных или в перспективе успешных, или даже бывших успешных людей, но при всей своей похвальной толерантности не в силах замечать извечных неудачников. Пальчикову казалось, что Петр Иванович теперь со сцены искал прежде всего извечных неудачников, именно им он хотел улыбнуться в первую очередь.

Пальчикову показалось, что неожиданно Петр Иванович сказал в микрофон: «Мы выглядим несовершенными, когда поступаем дурно. Мы выглядим как нашкодившие дети, когда на пути к совершенству творим зло. Поэтому нас и хочется простить, как несмышленых детей, совершающих безрассудные, детские, неприглядные проступки». Пальчикову показалось, что Петр Иванович добавил: «Ничего страшного. И апокалипсис должен вызреть. Не надо ничего форсировать, ничего подгонять и призывать, все созревает вовремя».

Пальчиков думал, что Петр Иванович однажды, будучи уже на девятом десятке, поставил перед собой задачу преодолеть девяностолетний рубеж. Петр Иванович так и жил всегда – ставя задачи, как опоры. Ему было жизненно важно дожить до девяноста лет. Прожить до ста – такую задачу он перед собой ставить не будет. Потому что это мальчишество, это гордость, это бунт. Дальше, после девяноста, он будет жить со словами: «Сколько Бог даст». Он полагал, что до девяноста прожить ему было необходимо, потому что некоторые его друзья, как и он, фронтовики, достигли девяностолетнего возраста. Теперь, включая его, все вместе, всей своей последней куцей шеренгой, девяностолетние, они вышли на финишную прямую, а здесь – как Бог даст.

Пальчикову казалось, что ирония Петра Ивановича по отношению к себе, к своим талантам, достижениям, репутации, наградам, доброму нраву проистекала не из силы человека, а от человеческой слабости, от понимания, что слабость человека и есть его, человека, сила.

Пальчиков размышлял, что теперь, после девяностолетия, Петр Иванович позволит себе вслух вспоминать о вещах эфемерных, трогательных, насущных. Он будет, пошучивая, говорить собеседнику: «Мне советуют: причастись, Петр Иванович, а то опоздаешь, не успеешь. Неизвестно ведь ничего. Так, мол, без причастия, можешь попасть не туда, куда надо». Петр Иванович словно нарочито неграмотно теперь будет думать о будущей жизни. Он не будет произносить слово «покаяние», а будет больше жестами показывать: а вдруг не туда угодит в будущей жизни, куда надо. А о смерти Петр Иванович и вовсе не станет думать, как будто смерть – уже пройденный этап. Он с веселым недоумением будет говорить: «Видишь, это мой сын Иван Петрович, а ему семьдесят. А вот мной внук Петр, а ему, внуку, господи, пятьдесят. А вот мой правнук Ваня, а ему, удивительно, правнуку тридцать. А эта моя праправнучка, самая любимая, Надюша».

В зале среди гостей Пальчиков вдруг увидел Куликова, с которым был знаком лет пятнадцать назад и с того времени больше ни разу не встречался. Пальчиков слышал, что у Куликова умерла жена от рака, властная и сердечная женщина, единственный сын Куликова уехал в Америку. Самому Куликову теперь было к восьмидесяти. Пальчиков думал, жива ли еще миниатюрная собачка Куликова, собирает ли Куликов по-прежнему свою коллекцию свистулек, колокольчиков и бубнов? Пальчиков помнил, как Куликов показывал ему фотографии, на которых он был запечатлен то с поэтом Вознесенским, то с композитором Петровым, то с художником Глазуновым, то даже с Борисом Ельциным на балконе Белого дома. Куликов объяснял Пальчикову, что со всеми с ними он на дружеской ноге, что каждому из них чем-то помог. Пальчиков помнил, что Куликов, действительно, любил помогать людям, и ему, Пальчикову, помогал. Но на фотографиях Куликов прижимался к знаменитостям как-то показательно по-приятельски. Знаменитостям оставалось лишь снисходительно улыбаться фотографу, щелкавшему их в обнимку с чудаковатым незнакомцем.

Теперь вид у Куликова в зале был величавый. Пальчикову казалось, что Куликов сидел и грезил о своем подобном юбилейном торжестве. Примостился Куликов каким-то чудом за спиной у губернатора. Пальчиков думал, что Куликов последнее время, видимо, бродит, как неприкаянный, по различным чествованиям, с одного на другое, как самозабвенный мечтатель, как невинный самозванец, как одинокий безумец, забытый Богом и людьми. Охрана везде уже к нему привыкла, пропускает, как своего, странного старика, не смирившегося со своей безвестностью.

Пальчиков боялся, что Куликов, наконец, может вскочить и прокричать: «Прославляете за возраст, за долголетие. Я тоже так могу, я тоже могу дожить до девяноста!»

Пальчиков думал, как хорошо быть городским сумасшедшим. Юродивость – счастье, неугомонность и покой в одно и то же мгновение.

Пальчиков помнил, как однажды зимой в перестройку на Красной площади в Москве кричал экзальтированный прохожий с белой гривой волос. Он показывал рукой на бюсты политических деятелей у кремлевской стены, залепленные метелью лишь с одного бока. «Смотрите, – хохотал он. – Их головы теперь наполовину в снегу. Только наполовину у всех как на подбор. Вот вам и маршалы. Люди, – продолжал он, – поймите, все – божье, только божье, только божья любовь. Смотрите, от этой мысли весь мир – сразу хорош, замечателен. Ничто не может омрачить мир после этой мысли. Вот эта мысль: все, буквально все – божья любовь. И тогда и страдания хороши, педагогичны, и смерть хороша, ничтожна. А другим, не божьим, мир не бывает».

22. В церкви

Пальчиков не понимал, почему он и теперь ленится ходить в церковь. Он не понимал, нужно ли ему на остаток лет сообщество или не нужно. Он видел, что теперь самые хорошие люди – верующие люди. Он видел, что священники – хорошие люди.

Он думал, что теперь в церкви его ничто не может коробить, теперь он знал, что церковь в своей основе хороша, верна, права, а некие шероховатости и перегибы лишь подтверждают естественный характер ее истинности. И у совершенства детали могут казаться несовершенными. Теперь его не смущало, что целые пласты человеческого знания и богоискания, целые религии, научные школы, почти вся философия находятся вне церкви. Он знал, что вне церкви в любом случае не остались муки творчества, честность, одухотворенность, жертвенность всех язычников и атеистов, всех ученых, мыслителей, мистиков, дервишей, буддистов.

Он знал, что теперь его не смутит странная невежливость отдельных прихожан. Он не к прихожанам приходит в церковь. Если и к прихожанам тоже – то за терпением, братством и кротостью. Как хорошо это терпение в церкви по отношению к ревностно молящемуся, который отвлекается от своей молитвы, чтобы зыркнуть на тебя с укором: вот пришел в собор, а не читаешь вместе со всеми вслух ни «Символ веры», ни «Отче наш»! Неужели трудно заучить? Пальчиков, действительно, иногда терялся и забывал давно известные слова, не мог поспеть в церкви за людьми, у которых священные тексты отскакивали от зубов. Пальчикову было неловко перед ревностными верующими: он никак не мог приучить себя к поясным поклонам и коленопреклонениям. Пальчикову было неловко, что он по своему усмотрению пользуется предоставленной православием свободой.

Пальчиков помнил, как однажды для преодоления своего пьянства он по рекомендации какого-то знакомого отправился в церковь к старенькому батюшке Иоанну. Пальчикову сказали, что именно отцу Иоанну удается отваживать людей от спиртного. Он пришел, когда в церкви уже томился народ. Церковь была церковкой, церквушкой, маленькой. Пальчиков поинтересовался у женщины в лавке, к кому ему обратиться по вопросу против пьянства – так он казенно и как бы насмешливо выразился. Продавщица показала на высокого бородача, только что вошедшего в храм: «Вот, к дьякону». Дьякон еще не облачился в рясу, был в клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы, до горла. Дьякон выглядел суровым и подвижным. Он несся вдоль стен церкви и целовал иконы. Чтобы достать висевшие высоко, он вставал на табуретку. Видимо, поцелуями он здоровался с иконами, здоровался с церковью. Пальчиков объяснил ему свое дело. Еще несколько беспокойных посетителей объяснили то же самое. Дьякон записал в тетрадь фамилии и имена, собрал деньги с грешников-пьяниц и велел подходить по одному за соответствующей бумагой минут через десять к узкой дверце поодаль от алтаря.

Появился старец Иоанн, белый, растрепанный, в очках с толстыми линзами. Образовался почтительный коридор. Женщины завздыхали, неразборчиво запричитали, батюшка радостно благословлял. Очки у батюшки сползали с носа, и он их то и дело водружал на место. Батюшку под руки вели два крупных мужика, еще один шел сзади. Один прокладывал путь. Вид мужиков был странный, какой-то бандитский: сильные шеи, насупленные взоры, кожаные куртки. Вероятно, прошлое у них было спортивным и криминальным, а теперь они почему-то подвизались при церкви охранниками, а при батюшке помощниками.

В церкви было светло и солнечно, как на летней веранде дачного домика, в разных углах продавались православные газеты и аудиозаписи. Пальчиков не любил православные газеты: в них больше было от газет, чем от православия. Аудио – Осипова, Кураева, отца Даниила Сысоева – он иногда слушал «ВКонтакте».

Батюшка с помощниками скрылся за дверцей у алтаря. Через несколько минут раздраженный Пальчиков тоже открыл эту дверь. Он очутился в сумеречной каморке с неким возвышением. Внизу за маленьким столиком сидел суровый дьякон. На помосте был батюшка Иоанн с двумя крепышами-помощниками. Один помощник считал денежные купюры, другой, улыбаясь, показывал отцу Иоанну бутылку красного вина, видимо, купленного для причастия. А отец Иоанн кивал ему головой. Отец Иоанн заметил Пальчикова и словно смутился. Батюшка видел, что Пальчиков смотрит на деньги в руках помощника. Помощник с бутылкой задернул шторку, и Пальчиков мог наблюдать теперь только за суровым дьяконом. Казалось, сквозь шторку нельзя было не только никого увидеть, но и ничего расслышать. Пальчикову показалось, что дьякон ничуть не был расстроен вторжением неизвестного мужчины в служебное помещение. Дьякон спросил Пальчикова, как того фамилия, и уже со смягченным лицом подал ему бумагу. На четвертинке листа было выведено, что Пальчикову с этого дня целый год запрещалось прикасаться к алкоголю.

Службу вел моложавый батюшка, с густыми, невероятно промытыми и словно взбитыми, словно слегка подкрашенными волосами. Его борода была толстой, холеной, как-то по-особому, для пухлости, причесанной. Какой-то шик был в этом батюшке! Его взгляды были исполнены какой-то отсроченной истомы, как у респектабельного и педантичного модника.

Народ в церкви знал друг друга. Каждый, казалось, стоял на своем любимом месте, и Пальчикову даже пришлось отодвинуться на шаг назад, чтобы уступить место крохотной бабушке, которая словно украдкой, но методично теснила Пальчикова, пока не встала туда, куда хотела. Пальчиков почувствовал, что после этого она запела тоньше и яснее, согласно с другими. Казалось, даже она вздохнула с облегчением.

Иногда на Пальчикова оценивающе поглядывал респектабельный батюшка. Когда он вполне уразумел, что собой представляет Пальчиков, он начал смотреть на него как на других – машинально, печально, забывчиво.

В конце службы Пальчиков увидел отца Иоанна. Отец Иоанн произносил проповедь. Он стоял один, без помощников. Пальчикову казалось, что отец Иоанн не спускает с него глаз. Пальчикову нравилось, как говорил и как смотрел отец Иоанн. Пальчикову казалось, что у отца Иоанна был вид виноватого человека. Пальчиков был уверен, что такой вид у отца Иоанна был всегда. Он всегда выглядел перед кем-то виноватым. Но сегодня отец Иоанн казался виноватым именно перед ним, перед новым незнакомцем, перед Пальчиковым. И сегодня у отца Иоанна был вид не без вины виноватого, а словно по-настоящему виноватого. Кажется, глаза отца Иоанна говорили Пальчикову: «Нет-нет, это не то, что вы думаете». Кажется, он оправдывался перед Пальчиковым за деньги, которые тот видел в комнатке у алтаря, и за бутылку с церковным вином, и за черствый, будто зэковский, облик своих прислужников. Кажется, он хотел сказать Пальчикову: «Нет-нет, это не то, что вы думаете. Это хорошие, нужные для церкви деньги, это нужное вино, для богослужения, это хорошие помощники, христиане». Пальчикову хотелось спросить у отца Иоанна: «Тогда почему у ваших помощников явно бандитская внешность? Если они теперь не бандиты, если теперь они изменились, переродились, воцерковились, то почему не преобразились их лица, глаза, осанка?» Пальчиков боялся, что его подозрения станут явными для отца Иоанна, – подозрения, что уголовники приставлены к отцу Иоанну не как охранники, а как надсмотрщики, что они спекулируют на церкви, что обдирают церковь. Пальчиков боялся своими домыслами, лежащими тенью на лице, опечалить сердце отца Иоанна. Отец Иоанн был похож на другого отца Иоанна – Крестьянкина.

Пальчикову казалось, что суровый дьякон теперь поглядывал в его сторону союзнически, словно говорил: «А вы что думаете, я ведь и иконы перецеловываю каждый божий день, словно чищу их от этой грязи, от этих помощничков, от дурных людей в храме».

Ближе к причастию народ в церкви начал переминаться с ноги на ногу, придвигаться к алтарю. Пальчиков пошел на выход. Он увидел, что его побег перед причастием заметил отец Иоанн. Пальчикову мнилось, что отец Иоанн приговаривал уходившему: «Ничего, ничего, не переживай, потом причастишься, сегодня тебе не надо, сегодня не то получится, сегодня иди со спокойной душой». Пальчиков чувствовал, что этот прощальный, оправдательный взгляд отца Иоанна теперь для него, для Пальчикова, был полезнее причастия. Словно отец Иоанн ему сказал: «Ты не смотри на людей, ты учись верить сам. А в церковь приходи. Приходи, когда сможешь. В церкви тебе будет хорошо, вот увидишь. И не пей, не пей этот год».

Пальчиков шел по улице обрадованный и благодарный отцу Иоанну. Вспоминал его понятливые, добрые глаза. Таких мягких глаз, ясности которых не мешали даже слезы, Пальчиков ни у кого не видел.

23. Дюков

Иргизов поручил Пальчикову выпуск рекламного буклета.

Пальчиков вспомнил о Дюкове. У Дюкова была собственная типография, и он названивал Пальчикову все чаще и чаще, предлагал свои услуги. Видимо, бизнес у Дюкова угасал или уже угас. Пальчикову хотелось надежного подрядчика, но и Дюкову хотелось помочь. Дюков был шутником. Но шутливость Дюкова перемежалась лирическими отступлениями, что и придавало веселому дюковскому нраву внушающую доверие законченность.

Пальчиков вспомнил, что любимым словечком у Дюкова была «хиромантия». «Хиромантией» он называл то или иное блюдо, погоду, одежду, местность и даже собственную печатную продукцию. Когда люди удивлялись его лексическим кривляниям, он пояснял: «Но не называть же это порнографией. На порнографию сие не тянет. А вот хиромантией – самый раз».

У Пальчикова оставались сомнения: обращаться ли к Дюкову. Одно дело – весельчак на вечеринке, и другое – когда ему заказ доверяешь. С обаятельного приятеля разве можно спросить? С человека, с которым вам было так смешно? Пальчикова настораживала праздность Дюкова. Но что-то тянуло именно к Дюкову. Пальчиков вспоминал дюковскую внезапную хандру – признак дельного человека. Хотя, быть может, и не хандра это вовсе была, а банальный похмельный синдром. Сквозь тоску у Дюкова просвечивала сосредоточенность. Пальчиков помнил, как Дюков рассказывал о том, как он обычно стрижется. Посидев в кабаке, он идет стричься, потому что запах хорошего виски подчеркивает новизну прически. На следующее утро, опять под мухой, он является в тот же парикмахерский салон и просит освежить себя легкими движениями ножниц. «Вы же вчера стриглись», – говорят ему. «Ну что вам, жалко?» Пальчиков думал, что Дюков чудит безысходно.

Пальчиков вспоминал, каким Дюков был в паломническом туре по Европе. Пальчиков там с Дюковым и познакомился – во время туристической поездки. Дюков выпивал и угощал в Риме, Венеции, Салониках, Афинах, Софии. Только в одном городе он был трезвым, молчащим, сгорбленным, в белом пиджаке с поднятым воротом, часто с закрытыми глазами – в Бари. Здесь Дюков в одиночестве, вне группы поднимался и спускался по улочкам, долго стоял на камнях у Адриатического моря – задумчиво, недвижимо, на ветру, поэтически. Ни Пальчиков, ни кто другой не спрашивал у Дюкова, что с ним случилось. В следующем населенном пункте Дюков опять начал выпивать, угощать, беседовать и подтрунивать.

Вопреки всем опасениям Пальчиков решился-таки поехать к Дюкову с фотографиями и текстами для будущего буклета. Офис Дюкова показался Пальчикову затаренным, с множеством перегородок. Работники выглядели свободолюбивыми, нелюбезными, готовыми к дерзости. Дюков сидел в отдельном отсеке. Там пахло сырой пылью давнего запустения. До визита Пальчиков воображал рабочее место Дюкова в двух вариантах: либо неухоженным углом, что и обнаружил, либо шикарными апартаментами. Середины у Дюкова быть, казалось, не могло.

В турпоездке Дюков производил впечатление человека не только простодушного, но и богатого. Глядя на Дюкова, можно было сделать вывод, что в России везет бизнесменам жизнерадостным и намеренно нерасчетливым. Что искушение гранью для этих людей тем менее опасно, чем более желанно. Как-то в старинном готическом отеле Дюков размашисто вышел на балкончик, и, если бы Дюкова не придержали, энергии его шага хватило бы, чтобы проскочить балкончик и рухнуть с высоты на булыжную мостовую. Лихость этого шага не была притворной, а вот то, что Дюков не предвидел, что балкончик может быть миниатюрным, было, конечно, притворством.

Дюков теперь встретил Пальчикова странно – заискивающе. От образцов дюковской печатной продукции веяло прошлогодним снегом. Дюков сказал, что дизайнер подумает над концепцией буклета, шрифтами, мульками. Как-то так получилось, что Пальчиков пригласил Дюкова пообедать. Не торчать же двум товарищам в офисе. «Ты меня угощаешь?» – удивился Дюков. «Конечно, – ответил Пальчиков. – Начинаем делать буклет». Пальчиков неуклюже хохотнул, потому что произнес последние слова зачем-то покровительственно.

Пальчиков видел, что со времени совместного путешествия Дюков сдал: скулы у него начали плавиться, подбородок размякать, шея становилась ниже. Прежде ситуативная хандра наэлектризовывала худобу Дюкова. Теперь тонкими выглядели лишь ноги. Тот же насмешник Дюков говаривал: «Никого не минует чаша сия – сия одутловатость». Пальчиков видел, что без него Дюков весь день заставлял бы себя томиться перед компьютером.

В ресторане лихорадочность сменилась в Дюкове радостью, и эта деликатная радость не торопилась становиться вальяжной. Дюков шутил, признавался, что он, как всякий неуверенный человек, любит парадоксы, что он жизнелюб, хотя и мизантроп. Они говорили о кризисах в жизни мужчины, о том, что оба начали толстеть. Дюков сострил, что есть калории, а есть килокалории. Он сказал, что на тело надеяться нет смысла, в теле обитает возраст. А вот лицо, вслед за душой, может оставаться молодым до глубокой старости и при этом кротким, интеллигентным, что бывают морщины глубокие, но молодые. Приятели говорили об одиночестве. Дюков сказал, что некоторые на свою свадьбу так не торопятся, как он торопится на чужие. Он сказал, что его порода не состоялась, что его сын духовно не близок ему, так же, как он, Дюков, в свою очередь не был близок своему отцу. В нашем саду яблоко падает далеко от яблони. Мы сами по себе. Таких людей невозможно признать богатыми или талантливыми, даже если такие люди действительно богаты или талантливы. О таких людях отзываются скептически: «И вы хотите, чтобы его причисляли к богатым? Полноте вам!» или «И вы хотите, чтобы его считали гением? Окститесь!» Дюков признался Пальчикову: «Я уже не буду никогда богатым. А как хотел, как верил!»

Пальчикову нравилось быть задушевным с Дюковым. «Я, – признавался Пальчиков, – когда думаю о себе, думаю не о жизни, а о смерти». – «Это хорошие думы, – восклицал Дюков. – А вот гламурные люди думают о том, что скоро технологии дадут нам бессмертное тело. Только нужно до него успеть дожить. А пока гламурные люди сокрушаются: мы такие изысканные, гигиеничные, экологичные, такие совершенные, однако одно архаичное “но” нам отравляет красивую жизнь: мы по-прежнему не можем не ходить в туалет, по-прежнему не можем не испражняться, по-прежнему не можем не вонять. Это, мол, крайне несправедливо и несовременно. Хочется им сказать: так в чем проблема? Становитесь людьми духовными. Нет, не хотят быть духовными, по-настоящему чистыми. Лишь телесно чистыми хотят. Нет ничего более скоропортящегося, чем так называемый современный человек. У современного человека во все века был только один вопрос к Богу: почему в мире так много несправедливого? Не вопрос, а упрек: почему Ты не хочешь устранить несправедливость?» Пальчиков добавил: «Кажется, Богу и самому интересно, что из человека в итоге получится». – «В каждом человеке, – отозвался Дюков, – даже самом законченном злодее есть последнее хорошее – человеческая слабость, слабость к миру, слабость перед правдой мира. Эта слабость ведет к покорности, раскаянию, покаянию. Покаяние дает силу. Новую, добрую, светлую. Меня радует, что в современном мире есть шаги к духовному, технократичные шаги, но к духовному. Воистину дух веет, где хочет. Материальное стремительно оцифровывается в нематериальное, осязаемое в неосязаемое, громадное в призрачное. Может быть, электронное – это подобие духовного, движение к нему, а не подмена его. Смешно, когда мы развелись с женой, я оставил ей все свои книги, собрания сочинений. Мне их было совершенно не жаль. Зачем? Все есть в интернете. А в двадцать пять лет я думал, как я буду жить без своей библиотеки, если с ней что-то случится?» Пальчиков спросил Дюкова: «А ты тоже развелся?» – «Да», – усмехнулся Дюков.

Пальчиков знал, что Дюков подведет его с буклетом. Не нарочно, невольно. Пальчиков думал, что Дюков теперь не боится быть обманщиком – нелепым, обреченным. Говорил напоследок, что сделает буклет недорого, по дружбе. Значит, не сделает как нужно. Сделает какую-нибудь хиромантию. Каким, грустил Дюков, у мошенника должно быть лицо? Лицом располагающего к себе человека.

Пальчиков вспоминал других обманщиков. Они не были похожи на Дюкова, при обмане у них на лицах вилял хвостик от обмана. К дюковскому лицу было не подкопаться: оно выглядело сердечным и замкнутым.

«Много в мире обманщиков. Втюхать хиромантию, схватить деньги, пожелать хорошего дня – и поминай как звали. Я тоже обманщик. Разве нет? – думал Пальчиков. – Важно в последний момент взглядом сказать о лжи, понимании обмана. Важно, чтобы сиганувший в кусты увидел этот взгляд. Важно, чтобы понимание мерзости стало взаимным».

Пальчиков думал, что верит Дюкову как родственной душе, Дюкову-банкроту. Пусть обманет или найдет в себе силы не обмануть.

24. Однокашники

Если тебя считают неприятным человеком однокашники, значит, ты, действительно, неприятный человек. Почему тебя не любят люди, надо спрашивать не у твоих родителей, детей, бывшей жены, об этом надо спросить у друзей юности.

Пальчикову казалось, что однокашники не любят его до сих пор. Помнят, но не любят. Пальчиков не виделся с ними двадцать пять лет. Он знал, что все эти годы Макс, Побудилин, Генкин периодически встречались, и, когда речь заходила о нем, теплоты для него не отыскивалось. Считалось, что он не нуждается в теплоте. Почему-то однокашникам он казался непотопляемым – слабым, но везучим. Он казался им нелюбезным притворщиком, интровертом-прощелыгой. Этот выкрутится, с этим ничего не произойдет, этого почему-то не жалко. Если этому будет плохо, так ли плохо ему будет на самом деле? Вот когда с ним случится что-то стоящее, вот тогда мы его и пожалеем. Пальчиков знал, что не любили они его сообща, а как относился к нему каждый отдельно, он не знал. Только Беседин его любил, только Беседина он однажды встретил лет пять назад. Но Беседин был спившимся и просил на похмелье. Пальчиков не знал, жив ли теперь Беседин. И еще Пальчиков как-то столкнулся с Шафраном на Невском, но Шафран сделал вид, что Пальчикова не узнал. Быть может, он его по-настоящему не узнал. Шафран был не из тех, кто будет отворачиваться нарочито. Шафран скажет прямо: «Рад тебя видеть, старик. Но сейчас, извини, тороплюсь». Шафран даже не добавит: «Как-нибудь в другой раз».

Пальчиков почему-то свыкся с мыслью, полагали однокашники, что все его насмешки, эскапады, издержки нелепого карьеризма должны сходить ему с рук, нужно, мол, почитать за честь, что он идет по вашим головам. Пальчиков недоумевал, неужели он действительно выглядел в их глазах столь пренебрежительным и априори прощаемым, неужели он действительно шел по головам? Он хотел им сказать: во мне – не самодовольство, а самонадеянность, не пренебрежительность, а беспечность. Вероятно, бывает чувство – хорошее, но не видимое, как неразвитая данность. Ведь бывает любовь никакая, но в своей сути она тоже любовь.

Пальчиков помнил, что поначалу Макс, Побудилин, Генкин (каждый на свой лад) пытались переиначить его, внушить ему, что он с ними одного поля ягода, внушить ему то, что они почему-то понимали давно, а он нет: что он, как и они – никто. Говорить об этом, что ты никто, не нужно, но знать нужно. Говорить о себе плохо так же некрасиво, как и говорить о себе хорошо.

Макс приучал его к современным зарубежным авторам – Ивлину Во, Кортасару, Беллю, Бахман, Воннегуту, Беккету, отучал от советских – Проскурина, Бондарева, Анатолия Иванова, Тендрякова, Трифонова. Генкин водил Пальчикова в рок-клуб и на Жанну Бичевскую. Побудилин знакомил Пальчикова с подружками своих любовниц. Даже Шафран однажды предложил Пальчикову выступить с докладом о гностицизме Тютчева на тайной квартирной конференции. Пальчиков полюбил Ивлина Во, но Трифонова не разлюбил, Пальчиков полюбил Жанну Бичевскую, а к Константину Кинчеву остался равнодушным. Ни с кем из побудилинских девок Пальчиков не переспал. Доклад о Тютчеве подготовил, но диссидентскому заседанию предпочел пикник на Заливе.

Однажды Макс выгнал Пальчикова из своей коммуналки. Выгнал в три часа ночи на улицу. Макс любил дремать в уголке, в двух шагах от застолья. Максу показалось, что пьяный Пальчиков провел ладонью по ляжке Татьяны, его, Максовой, невесты. Макс решил, что плебейский цинизм Пальчикова перешел все границы. С невоспитанностью Пальчикова можно было смиряться, если он не вступал на чужую территорию. Ухаживания, адюльтер, сексуальные отношения, по мнению Макса, были совершенно противопоказаны Пальчикову. Поэтому дело даже не в том, что Пальчиков осмелился заигрывать с Максовой невестой, Максу противен был сам факт непристойного флирта в исполнении Пальчикова. По мнению Макса, это было не его, не Пальчикова. Так же, как не его, не Пальчикова, были богемность, религиозность и богатство. «Знай свое место!» – вот что крикнул Макс уходящему Пальчикову. Пальчиков не помнил, чтобы он проводил рукой по ляжке Максовой невесты. Пальчиков подозревал, что Максу это пригрезилось или Максу об этом зачем-то нашептал Побудилин. Побудилин успокаивал бушевавшего Макса, удерживал Макса, чтобы тот не набил морду Пальчикову. Пальчикову казалось, что взгляд у Побудилина в этот момент был не азартным и не торжествующим, а испуганным и виноватым.

Пальчиков думал, что Побудилин не желал рассорить Макса с Пальчиковым, что наговор на Пальчикова у Побудилина получился произвольным, инстинктивным, шутливым. Пальчиков думал, что Побудилин так коряво мог отреагировать на другое проникновение Пальчикова на чужую территорию – проникновение подлинное, не фигуральное. Был случай, когда пьяный Пальчиков, оставшись неприкаянным из-за разведенных мостов, влез в комнату Побудилина в студенческой общаге и там заночевал. Побудилина и его новой пассии дома не было. На следующий день Пальчиков извинился за свое поведение. Пассия и Побудилин простили его скрепя сердца, пассия, вероятно, выговаривала мягкотелому Побудилину, что его дружок Пальчиков обесчестил их брачное ложе, разорил семейное гнездышко.

Пальчиков допускал, что Побудилин не соврал Максу о приставаниях Пальчикова к Татьяне. Пальчиков в тот вечер был сильно пьян, мало что помнил, но в его памяти откуда-то взялся образ белого, гладкого, крепкого женского бедра. Возможно, это и была Танькина ляжка…

Почему к Пальчикову потерял интерес Генкин? Потому что Макс раздружился с Пальчиковым. Генкин благоволил к Пальчикову, пока к Пальчикову благоволил Макс.

Пальчиков хотел загладить перед однокашниками свою неясную вину. Он боялся, что его жертвенность и покаянность покажутся им вымученными. Заглаживать фантомную вину – лишь усугублять ее.

Спустя несколько лет после выпуска из университета Пальчиков встретил Макса на Невском. Было это на пасху. Пальчиков издалека крикнул: «Макс, Христос воскрес». Макс не успел отпрянуть. Они обнялись. А Пальчиков даже прикоснулся губами к щеке Макса. В глазах Макса копотливая тревожность сменилась благодарностью. Это выглядело чересчур по-простонародному, чего не обязательно делать в большом городе, в Питере, на Невском проспекте. Однокашники зашли в кафе. Через некоторое время в кафе, видимо, вызвоненный Максом, появился Побудилин. Весь вечер Побудилин очень улыбался: то ли любовался, как помирились Макс с Пальчиковым, то ли ожидал метаморфозы этого скорого мира. Вместо метаморфозы Пальчиков, захмелев, начал с театральной напористостью говорить о некой породе людей, которые всюду диктуют свою волю. Было понятно, что он говорил в том числе и о Максе. Макс помалкивал с досадливостью, но как провинившийся. А Побудилин улыбался все сильнее и сильнее.

Больше Пальчиков с однокашниками не виделся. Иногда в соцсетях он следил за их жизнью. Он понял, что и Макс, и Побудилин с женами развелись, что у Генкина есть дочь, которой он гордился, но состоял ли он в браке, из статусов и фотографий было неясно.

«Почему они сохранили дружбу, а у него нет друзей? – размышлял Пальчиков. – Почему по отношению ко мне у них главенствовал вопрос: что он себе позволяет? Они считают, что я нарушаю некую иерархию симпатий, привязанностей и отчуждений, которая держит этот мир. Человек должен быть достоин одного и не достоин другого. Я не знаю, так ли уж я им отвратителен? Я хочу, чтобы они высказались определенно, что я собой представляю, чего я стою, кто я есть?»

Пальчиков видел, что он и Макс идеологически разные люди. Пальчикова, например, всегда удивляло, почему нравственно чистый Макс не любил сильные стороны России, что такого непоправимого и непростительного он замечал в России, чего не замечал Пальчиков?

Пальчиков помнил, как однажды сказал, что ни на ком и никогда нельзя ставить крест. Помнил, как и Побудилин с ним согласился, кивая головой. Помнил, как встрепенулся Макс: «Можно ставить крест, и кресты такие ставят, и кресты такие стоят». Помнил, как Побудилин смутился.

Пальчиков не знал, зачем Макс пригласил его на лекцию Аверинцева, – его, явно не достойного лекции Аверинцева. Макс не взял на лекцию ни Генкина, ни Побудилина, а его, Пальчикова, взял. И слушал восторженного Пальчикова после лекции и был явно рад тому, что Пальчикова восхитила не только ученость Аверинцева, но и то, каким Аверинцев был. Пальчикова восхитило, что Аверинцев, пролив на себя во время лекции чашку кофе, нисколько не расстроился, стряхнул жидкость с пиджака и галстука и продолжил говорить о Византии, цитировать Гёте по-немецки, рассказывать о лексической игре «Секретер». Пальчикову был памятен тот вечер середины 80-х годов не только лекцией Аверинцева, но и единодушием с Максом.

Отсутствие встречи с Побудилиным, Генкиным, Максом позволяло тлеть остаткам надежды и сочувствия. Зачем такая встреча? – думал Пальчиков. – Сентиментальность стариков безумна, и тошнотворна пикировка стариков. Ты не убедишь Макса в том, что стал кротким и созидательным. Ты себя в этом не можешь убедить.

25. Старший брат

Старший брат Пальчикова Алексей, ближе к своей смерти, говорил младшему: «Жалко, Андрей, что я тебя упустил». Старший был старше младшего на десять лет.

Андрей теперь решал: что Алексей упустил в нем?

Алексей мотал срок, прошел «малолетку», вернулся двадцатилетним, в наколках, пропорциональный, сильный (туберкулез открылся позднее), с благоприобретенной пружинистой неторопливостью, как у тигра перед прыжком. Правда, казалось Андрею, Алексей так никогда и не прыгнул по-настоящему, по-тигриному. Отцу Алексей рассказывал о тюрьме, младшему брату нет. Андрей знал, что Алексей сидел напрасно, за кого-то, чью-то вину на себя взял. Алексей больше не оступился. На старое Алексея не тянуло, видимо, действительно, этого старого в Алексее было немного. Криминального Андрей в Алексее не видел, зато зэковское в Алексее засело крепко. Зэковским было в Алексее то, что он никогда не матерился. Нецензурщина для идейных зэков – лексика табуированная, непроизносимая. Алексей говорил вежливо, смущенно, но твердо смотрел в глаза. Алексей любил смягчительные обороты, ласкательные слова. Он любил говорить не «обедать» и не «есть», а «кушать». Ему нравилось думать, что зэки – вечные малые дети. Еще зэковской в Алексее была любовь к амулетам, иконкам. Старший брат говорил: «Меня ведь Алексеем в честь человека Божьего Алексея назвали. Бабушка Саня назвала». Старший брат рассказывал младшему о человеке Божьем Алексее, о том, как тот ходил нищим по всей земле, как довольствовался крохами, стыдился, когда его хвалили, и уходил от хвалящих. Рассказывал, как лицо человека Божьего Алексея после кончины засияло, а тело заблагоухало. У самого старшего брата, помнил Андрей, лицо на смертном одре было белое, тусклое, а в комнате стоял сладковатый смрад. Хорошо, что было именно так. По-другому, думал Андрей, без тяжелого запаха, старшему брату не понравилось бы лежать в гробу. Точно так же давным-давно не нравились человеку Божьему Алексею славословия в его адрес. У старшего брата отношение к миру было мужественным. Когда умерла баба Саня, он сказал, что сам обмоет ее тело и оденет. Его остановила мольба его жены, в ее глазах он прочел: как же я после этого, Леша, буду к тебе прижиматься, целовать, не буду ли я брезговать? Он смотрел на мертвую бабушку без священного ужаса, он смотрел на нее с благодарностью, как на живую, только другую, только остывшую и умолкшую.

Леша руки не распускал, но все знали, что он может ударить, ненароком покалечить, угробить. Все видели его нешуточную силу: и друзья, и злопыхатели, и жена, и дети, и младший брат, и отец. Раздражительность Алексея была наполнена недоуменным отчаянием. Несколько раз Алексей брал за грудки пьяного отца и тряс, как бесполезное дерево. Алексея мучила пустая, хулиганская ругань отца, слюнявая матерщина, как у шпаны, у фраерков. На висках Алексея выступала ледяная испарина, было понятно – еще мгновение, и на голову хрипящего отца обрушится сыновний кулак. Этого боялись мать, Андрей, жена Алексея. Только отец не боялся, он превращался в податливого кутенка. Встряски отцу хватало, он засыпал и храпел осудительно, наставительно, обреченно. Леша испытывал неловкость от стариковского храпа отца. Утром отец ни на кого не обижался и первым заговаривал со старшим сыном, шутил как ни в чем не бывало, как будто ни постыдного, ни болезненного с ним не случалось накануне. Напротив, без Лешиной трепки протрезвевший отец на другой день молчал виновато, глаз не поднимал.

Младший знал, что от старшего брата и ему может достаться на орехи за бесчестье, за несправедливость. Андрей думал: стань он, Андрей, к примеру, милиционером, и Леша прибьет его не задумываясь, прибьет по-зэковски, по-человечески – не как мента, а как иуду. Алексей рассказал Андрею о своем опозорившемся приятеле. «Даже опустили его, – молвил застенчиво старший брат. – Ну, ты понимаешь, стоял перед нами на коленях. Жалко его. Крысой оказался». Глаза у Алексея с возрастом стали слезиться, он стал сентиментальным, у него стало болеть сердце от такой мужицкой, зэковской сентиментальности – ненужной, разрушительной, безысходной.

Однажды у старшего с младшим состоялся долгий разговор о политике. Тогда Алексей разглядел в семнадцатилетнем Андрее единомышленника. Алексею было приятно видеть брата не только умным, но и думающим. Он увидел и слабость Андрея – его пристрастие к книжным идеям, предрасположенность к другому укладу жизни – среди образованных, культурных горожан. Алексею нравилось, что Андрей гибкое содержание вкладывал в жесткие формы. Ему нравилось, что в Андрее благодушие соседствовало с иронией, а правдолюбие – с изворотливостью. Это был период застоя, профанации коммунистической доктрины, восторженный Андрей поведал брату, что придумал новую политическую партию – «Союз новокоммунистов». Не партию, а название к ней. Тогда многие грезили, многие придумывали будущее, названия к будущему.

Младшему всегда казалось, что родители и обе бабушки любили старшего больше, чем его, чем кого бы то ни было, любили по-настоящему – не как своего ребенка, а как человека. Любили, то есть души в нем не чаяли. И Андрей любил Алексея так же – как человека, а не как старшего брата. Андрей видел, что и Алексей его любил, как человека, поэтому мучился, что упустил его, что Андрей не стал ровней ему и сильнее его, а полез в интеллигенцию и застрял на полпути. Андрей думал, что при встрече со своими любимыми людьми «там», за облаками, он будет испытывать стыд. При встрече с братом этот стыд будет самым пронзительным.

Андрей не видел, как умирал старший брат. Андрей лишь догадывался, что последние минуты старшего брата были легкими, что в его глазах не осталось боли и досады, а блистало нежное благословение.

Андрей думал о своей неправоте, о том, что и его любила мать, о том, что и его любил отец с виной и радостью, о том, как ждал его старший брат Леша перед смертью.

26. Учительницы

Пальчиков помнил обеих любимых учительниц. Лидия Ивановна вела алгебру и геометрию до девятого класса. Кира Андреевна преподавала литературу в старшей школе.

Несколько лет единственной любимой учительницей оставалась Лидия Ивановна. Подросток Пальчиков считал, что она будет его единственной любимой учительницей всю жизнь. Пальчиков благодаря ей уже мечтал о своем будущем в математике. Он участвовал в олимпиадах, правда, первых мест не завоевывал, а все вторые да третьи, он с восьмого класса начал выбирать, в какой вуз поступать, на какую математику, прикладную или теоретическую. Лидия Ивановна советовала на прикладную, она не видела в нем способности упоительно забывать обо всем на свете ради одной непроясненной идеи. Кажется, она говорила ему, что он не теоретик и не практик, он своего рода логик.

Лидия Ивановна ходила в парике, из-под которого выбивались настоящие волосы. Иногда она с чувством сдвигала парик назад или набок, как мужик заламывает шапку. Казалось, ее настоящие волосы были настолько хороши, что, сними она парик, лицо ее с этими волосами стало бы кротче и моложе. Казалось, она и парик носила не из-за моды, а для педагогической строгости. У нее были крупные, добрые зубы и золотые коронки, из-под которых над деснами виднелся зубной налет.

Теперь, сравнивая друг с другом счастливые минуты своей жизни, Пальчиков понимал, что самыми наполненными среди них были минуты верных решений, последних доказательных шагов, расстановки всех точек над i, минуты детской увлеченности математикой. Счастливые мгновения – это мгновения не блаженства, а озарения, не покоя, а света, не свободы, а наития. Маленькому Пальчикову казалось, что Лидия Ивановна любит его в эти счастливые его минуты как сына, хочет поцеловать как сына. Но она только прижимала его умную голову к себе, но никогда не целовала. Они вместе обедали в школьной столовой за одним столом. Люди перестали удивляться такой близости учительницы и ученика, люди видели, что учительница и ученик и за обедом продолжали говорить о математике. Лидия Ивановна порой подкладывала со своей тарелки на тарелку Пальчикова картофельное пюре, любимое им. Лидии Ивановне было приятно, что ученик не замечает этого, увлеченный беседой, как не замечает сын. Иногда Пальчикову становилось больно за Лидию Ивановну, он думал, что она одинокая. О ней школьники ничего не знали, она не рассказывала им, как другие педагоги, есть ли у нее муж, есть ли у нее дети. Она проживала далеко от школы, не любила, чтобы ее провожали до остановки. Она садилась в автобус, выбирала пятнышко на стекле и так, уставившись в одну точку, ехала всю дорогу, не мигая, в сосредоточенности и забытьи. За ней можно было проследить, узнать, где она живет, но никто из детей этого не делал, не осмелился на это и Пальчиков.

Лидия Ивановна перешла в другую школу после 9-го класса Пальчикова. Первого сентября ее не оказалось на линейке, и все заговорили, что Лидии Ивановны больше не будет. Пальчиков думал, что все учителя и ученики посматривают на него. Он думал, что это он повинен в уходе Лидии Ивановны. Он уже тогда романтично начал думать литературными реминисценциями, он думал, что уход Лидии Ивановны был похож на уход Льва Толстого. Пальчикову тогда нравилось название книги Бориса Мейлаха – «Уход и смерть Льва Толстого». Пальчиков думал, что предал Лидию Ивановну, и поэтому она так незаметно, так негромко, словно постепенно, ушла. Пальчиков не помнил, какой была последняя его встреча с Лидией Ивановной, не знал, какой ее следует запомнить. Он полагал, что запоминают по последней встрече. Она ушла смиренно, покорно, она просто не вернулась.

Пальчиков думал, что единственным человеком, который видит это его чувство вины перед Лидией Ивановной, была его новая, вторая любимая учительница Кира Андреевна. Она стала его любимой учительницей в 9-м классе, стала любимой наравне с Лидией Ивановной. Лидия Ивановна заметила это, заметила его новую улыбчивость и несмотря на то, что он хуже стал отвечать по алгебре и еще хуже по геометрии, с растерянностью и по инерции ставила ему все те же «пятерки». Пальчиков думал, что у нее были какие-то серьезные житейские причины перейти в другую школу. Говорили, что Лидия Ивановна устала так далеко ездить на работу. Новая ее школа была рядом с ее домом. Говорили, что она стала неважно себя чувствовать, может быть, надорвалась, может быть, у нее что-то стряслось в семье, на личном фронте. Пальчиков знал, что не из-за него, не только из-за него, не только из-за детей ушла Лидия Ивановна, но и из-за него тоже, из-за всех любимых ее учеников.

Пальчикову нравилось, что Кира Андреевна тоже испытывала невольную вину перед коллегой. Пальчикову нравилось, что Кира Андреевна была похожа на светскую даму из девятнадцатого века – тонким лицом, приятными духами, сдержанностью, утомленностью, холодком, дипломатичностью. Кира Андреевна умела не дуться и не благодушествовать, умела с терпеливым пиететом смотреть на чистосердечную Лидию Ивановну.

Зрение юноши Пальчикова становилось литературным – отчасти ерническим, отчасти ханжеским, типизирующим. Ему было забавно видеть в своих одноклассниках Бобчинского с Добчинским, Ленского с Онегиным, Базарова с Ионычем и даже князя Мышкина с Наташей Ростовой. Пальчиков любил писать сочинения, любил на следующее утро после сочинения искать глазами Киру Андреевну в школьном коридоре. Он любил волнение на ее лице перед тем, как она начинала его хвалить. Он знал, что она ждала его сочинения. Вечером после уроков он чувствовал, что именно в этот момент Кира Андреевна читает его тетрадь. Ему нравилось, что восхищение способностями ученика у Киры Андреевны сменялось боязнью неминуемого разочарования в нем. Чем интереснее Пальчиков писал сочинения, тем быстрее росла ее уверенность в том, что и из этого одаренного мальчика ничего не получится. Ему казалось, что то, что из него ничего не получится, вовсе не расстраивало Киру Андреевну, а удовлетворяло. А разочарования она боялась другого – боялась, что он даст петуха в следующем своем сочинении, боялась, что он будет заботиться об успехе, а не чувстве собственного достоинства. Пальчиков вспоминал, что Кира Андреевна, кажется, не очень любила Тютчева, о нем она говорила дежурными фразами. Восторженно она говорила о Серебряном веке, о Гиппиус, Маяковском и Ходасевиче. Пальчикову казалось, что, полюбив Тютчева, он словно подвел Киру Андреевну. Он чувствовал свою вину перед обеими учительницами – и перед Лидией Ивановной, и перед Кирой Андреевной. Он думал, что Кира Андреевна понимала, что он будет помнить Лидию Ивановну с печалью и нежностью, а ее, Киру Андреевну, только с нежностью.

Пальчиков считал, что если бы он выбрал для жизни не литературу, а математику, то, быть может, ему было бы лучше теперь, чище, свободнее, быть может, он и теперь переживал бы порой счастливые минуты – от новой мысли, сцепления догадок, поискового прорыва. Может быть, он созерцал бы мир куда более, чем теперь, связанным, великим, по-настоящему божественным, божеским.

Однажды он увидел Лидию Ивановну постаревшей в скверике на скамейке. Рядом, как мелкие собаки, топтались голуби. Если бы Лидия Ивановна его заметила, он бы к ней подошел и поздоровался с ней, и, быть может, ей стало бы радостно. Но Лидия Ивановна его не замечала и не узнавала – прошло двадцать лет. На ней не было парика, ее волосы были редкими и крашеными и струились мягко, по-детски. Лидия Ивановна смотрела между деревьями, между домами вдаль, в одну точку – свою любимую точку.

Пальчиков мучился: «Неужели у меня на каждом этапе новый любимый человек? Одна любимая учительница, другая, Катя, Дарья. Разве так должно быть? Разве так любят – сменяя и заменяя? Разве не вечно?»

Он знал, что, в конце концов, его ждет расплата. Одна расплата. «Не утешай себя тем, – разговаривал с собой Пальчиков, – что, если ты знаешь, что достоин только одной расплаты, она тебя в итоге минует, что ты этим предчувствием ее нивелируешь, нейтрализуешь, умилостивишь. Нет, она будет. Если ты себя понимаешь, не говорит о том, что ты хороший. Ты не избегнешь единственного – расплаты.

Можешь написать статус на страничке в социальной сети – слащавый, как все в социальных сетях: “Разлюбил – значит предал”».

27. Смерть от рака

В соседнем отделе умерла сотрудница Людмила Борисовна от рака. Она была ровесницей его бывшей жены Кати. Пальчикову казалось, что Катя и Людмила Борисовна были похожи характерами, вернее, не целиком характерами, а умением быть сильными с близкими людьми и радушными с малознакомыми.

Как-то Людмила Борисовна рассказывала Пальчикову о своем сыне. Рассказывала, не договаривая. «Он обо мне заботится. Он даже настаивает, чтобы я уходила с этой работы. А куда я уйду? А жить как? Я буду зарабатывать, говорит. Эх, молодые любят справедливость, а сами инфантильны». Пальчикову казалось, что и его Катя так иногда говорит о Никите – без гордости, но с благодарностью, похожей на жалость. Пальчиков думал, что, если о детях нельзя говорить с гордостью, нужно молчать. Катя могла перевести разговор на дочь, на Лену. О дочери Лене можно было говорить с гордостью без натяжек. О ней и о внуке. У Людмилы Борисовны был лишь один ребенок, а внуками и не пахло. Пальчиков вспоминал свою мать: о достижениях младшего сына она взахлеб повествовала всем соседям. Она гордилась им. Она гордилась младшим, а любила старшего. Так виделось Пальчикову. Старшему этого было достаточно. А ему, младшему Пальчикову, в отрочестве хотелось наоборот. Его и теперь коробит, если им кто-то гордится. Пальчиков догадывался, что взрослый сын Людмилы Борисовны сидит у нее на шее. Сидит и мучается, как его Никита.

Пальчиков опять говорил Никите: «А если я умру? У матери маленькая зарплата. Не она тебе, а ты ей должен помогать. Она плохо себя чувствует, ты ведь знаешь». – «Папа, почему ты так говоришь? – взмаливался Никита. – Почему ты должен умереть?» – «Да хотя бы потому, хотя бы для того, чтобы тебе не осталось на кого надеяться, и эта крайность подхлестнула бы тебя, заставила бы работать, становиться самостоятельным человеком». – «Я буду работать, папа». – «Когда, Никита?»

Однажды Иргизов в присутствии Пальчикова отругал Людмилу Борисовну: та не осилила директорское поручение. Людмила Борисовна вышла из кабинета пунцовая, виноватая, улыбчивая, казалось, она полыхала от волнения. Но когда она рукой случайно задела Пальчикова, Пальчиков изумился холоду ее кожи. Иргизов спросил Пальчикова, оставшись с ним наедине: «У вас какая зарплата?» Пальчиков ответил. «Вот как! В два раза больше, чем у Людмилы Борисовны. Вам и карты в руки. Попробуйте не справиться!» – нахмурился Иргизов. Пальчиков пошел доделывать за Людмилой Борисовной. Он знал, что, внезапно озлившись на него, Иргизов тем самым извинился перед Людмилой Борисовной.

Пальчиков видел, что его жена Катя краснела по-другому, нежели Людмила Борисовна. У Кати была смуглая кожа, которая умаляла Катину ажитацию. И руки у Кати, наверное, слава богу, были до сих пор теплы. Он научился понимать, когда Катя действительно тревожилась. Тогда, когда не признавалась в очевидном, запиралась. Пальчикова эта детское Катино упрямство ставило в тупик: он не знал, хорошо это или дурно, смешно или противно. «Это смешно, – говорил себе Пальчиков в последнее время. – И ты должен был хохотать над ее упрямством вместе с ней. Вот как ты должен был себя вести».

Людмила Борисовна умерла спустя полгода после операции. Пальчиков общался с ней перед больницей. Она сказала Пальчикову, что сын боится ее операции, а она нет. «Я знаю, что это доброкачественная опухоль», – обыденно произносила слова Людмила Борисовна. Пальчиков думал, что ей не хотелось, чтобы люди верили в ее рак. «Пусть о своем раке буду знать только я одна. Пусть я знаю, а больше никто».

Женщины не разглагольствуют о смерти, думал Пальчиков. Даже на кладбище, даже со священником. Они считают такие разговоры мужскими, культурологическими. Женщины – ответственные люди. Они видят больше. Они чаще видят себя со стороны.

Людмилу Борисовну теперь, после ее смерти, на работе узнали все. Вздыхали пару дней: умерла еще одна не старая, пятидесятилетняя женщина. Припоминали ее красные щеки, доброжелательность, сбивчивость, пухлые руки. Коллеги Пальчикова Нина и Писемский, видимо, обсуждали смерть Людмилы Борисовны, но при Пальчикове умолкали. Нина сказала, что можно было бы и некролог вывесить. Даже если кто-либо из партнеров и подрядчиков умирает, Иргизов вывешивает в холле некролог. А здесь умерла своя сотрудница – ни соболезнований, ни помощи семье. Понятно: статусом не вышла, до некролога не доросла. Пальчиков предложил: «Хоть она и не из нашего отдела, давайте скинемся понемногу. У нее из родственников только сын». Пальчиков помнил, как по указанию Иргизова лет пять назад написал некролог на живого, тяжело болевшего ветерана фирмы, известного в городе человека. Пальчикову заблаговременный некролог писать было неловко – как кощунственный пасквиль, как смертный приговор. Пальчиковский текст Иргизов одобрил, а ветеран возьми да и выздоровей и до сих пор цветет и пахнет. Пальчиков думал, что Иргизов «рыбу» некролога не уничтожил, оставил дожидаться своего часа в ящике письменного стола. А для Людмилы Борисовны такой заготовки не нашлось.

Пальчиков видел, что о Людмиле Борисовне печалились по-настоящему – не как о безвременно ушедшей, а как об ушедшей – радостной и стойкой.

Пальчиков задавался вопросом, почему общество безоговорочно любит таких женщин, как Людмила Борисовна и Катя. Люди любят своих, свой круг, а Людмилу Борисовну и Катю любят все. Плохо это или хорошо, когда любят все? Это было бы плохо, если бы Людмила Борисовна и Катя были лицемерными, слащавыми, приятными. А они бесхитростные и горделивые. Таких русских женщин любят даже те, кто вообще ничего русского на дух не переносит. Поэтому считается, думал Пальчиков, что таких русских женщин любят намеренно, в пику другим русским людям, таким, как он. Вряд ли это верное мнение, не все же в мире маркетинг и политика.

Он помнил, как ехал с Людмилой Борисовной последний раз в метро, как, расставаясь, одобряюще, бережно пожал ее спокойную руку. Он помнил руки Кати. Он любил целовать Катины руки. И Катя любила, когда он целовал ей руки – Катины доверчивые, стеснительные, умные, остроумные руки.

28. Тусовка

Вдруг Пальчикова пригласили на презентацию книжки Герцмана. Последние десять лет Пальчикова не звали на интеллигентские тусовки. Лет пятнадцать назад о нем сказали, что он сдулся, и менее уничижительно – что он отрезанный ломоть.

Герцман когда-то хвалил перо Пальчикова, молодого, хвалил его первую и единственную статью – о Тютчеве. Хвалил года три, но так и не опубликовал в журнале, где властвовал на исходе Советского Союза. Тогдашняя влиятельность Герцмана была вызвана гремучей смесью его номенклатурного положения в культуре с ироничным, эстетским, будничным диссидентничаньем. Кроме того, он выглядел каким-то страдающим и надменным, неприступным и фамильярным. Он любил тембр своего басистого голоса, любил говорить монотонно, вальяжно, отстраненно, уповая на густую звучность, а не на колоратуру и форсаж. Говорили, что он донжуан, что ему нравится разбивать сердца. Журнал давным-давно закрылся, фамилию Герцмана Пальчиков иногда встречал среди членов жюри различных литературных премий, торопливые, явно вынужденные книжные рецензии, подписанные Герцманом, периодически попадались Пальчикову в газетах.

В знакомом, истрепавшемся зале с суженными потолками сидели полузнакомые люди – писатели, культурологи, литературоведы, профессор Маратов. Полузнакомыми они стали от времени. Герцман (иногда его с вялым ерничеством звали Герценом) не выглядел спокойным и торжествующим, он выглядел лихорадочным и измученным. Только его рассеянность могла кому-нибудь показаться уравновешенностью. Среди собравшихся Пальчиков заметил одного специалиста по Лермонтову, одного по Фету, одного по Аполлону Григорьеву. Все они были теперь забытыми, бывшими. Пальчиков уже листал новую книгу Герцмана. Герцман писал мало, писал эссе – без энергии, физически бессильно, как из последних сил, изощренно, метафорически, с реминисценциями. По сути, это были дневниковые записи, дневниковые размышления о бытовых мелочах в жизни известных авторов девятнадцатого века. Казалось, его не интересовало творчество этих людей. Казалось, он хотел сказать, что сквозь биографию художника проступают его произведения, а сквозь житейскую повседневность – нет. Мироощущение Герцмана в его эссе Пальчикову не нравилось. Герцман не любил надрывы, прямоту нравственных страданий, описания угрызений совести. Почему-то Герцман не любил Тургенева (вероятно, за плавность слога), хотя именно Тургенев, как виделось Пальчикову, должен быть близок Герцману.

Пальчиков полагал, что Герцман позвал его на презентацию не только движимый ностальгией, но и затем, чтобы Пальчиков убедился, что в его, Герцмана, книге Тютчев другой, не пальчиковский, чтобы убедились иные никому не нужные знатоки, что у него и Лермонтов, и Фет, и Аполлон Григорьев другие, своеобычные, авторские, герцманские. «Неужели и Герцман боится подозрений в плагиате? – недоумевал Пальчиков. – Изысканный Герцман, создатель парадоксов, окказиональных штучек?»

Пальчиков издалека, при входе в помещение, различил в Герцмане стариковскую теплоту. Нет, думал Пальчиков, Герцман не плохой человек. Как хороша всегда была в нем эта смертельная усталость Экклезиаста! И он, Пальчиков, схож с Герцманом этой горделивой усталостью. Это я плох, думал Пальчиков, со своими дурными предчувствиями, недоверчивостью, ипохондрией. Это я предполагаю злокозненность в человеке, а ее нет. Это я неблагодарен и черств. Человек позвал на презентацию, позвал к себе от чистого сердца, а я смею сомневаться в его чистоте. Поэтому тебя и сторонятся, бирюк и дикарь. Ты в хороших людях видишь плохое, а в плохих хорошее.

Пальчиков пожал руку Герцману. Пальчикову показалось, что Герцман хотел обнять и поцеловать его, как обнимал и целовал других гостей. Но Пальчиков невольно отстранился, и Герцман скомкал порыв, опустил руки по швам и лишь улыбнулся Пальчикову растерянно. Мгновение Герцман выглядел пристыженным, и Пальчиков почувствовал себя пристыженным. Он надеялся, что Герцман понял его: Пальчиков не побрезговал Герцманом (боже упаси!), Пальчиков по-прежнему по-мальчишески стеснялся его, он не мог допустить мысли, что величественный Герцман когда бы то ни было вознамерится обнять и поцеловать его как близкого.

Пальчиков всю презентацию просидел особняком. На него даже не косились, не косился даже Герцман. На фуршет Пальчиков не остался.

Он думал, что творческим людям для радости мало творчества, им нужно видеться как обычным людям. Творчество центробежно, творчество сушит. По-настоящему писатели любят только пирушки. Ни семейная жизнь, ни общественное служение, ни прогулки по парку, ни измены, ни разврат не заменяют писателю пирушек с единомышленниками. Пирушки – это начерно, а не набело. Сквозь пирушки прорастает виноградная лоза.

Пальчиков уже не огорчался, что так и не укоренился в интеллигентском сословии. Теперь он радовался этому. Падать надо недалеко от яблони. Пальчиков думал, что если ему и нужно было связывать себя с культурой, то исключительно ради сына, внука, потомков, для перемещения рода на другую колею.

Пальчикову казалось, что он человек не той, не культурной закваски. Он не дипломатичный, не артистичный, не зрелый. Он вечный новичок. Он шит белыми нитками. Он никак не удосужится понять, что нельзя задавать вопрос: «Зачем живу?» – ужасаться напрасно прожитой жизни. Он умеет хитрить, выгадывать, лицемерить. Но он не умеет этого делать благопристойно, технично, без ляпсусов. Ему, ленивому и утомленному, видите ли, не по нутру цивилизаторские улыбки лощеных политиков, непробиваемая сдержанность хорошо осовремененных граждан мира. Пальчиков останавливал себя: «Ты сам лжец, только никудышный лжец! Прекрати этот лживый самосуд!»

29. Колика

Пальчиков не понимал, что с ним случилось в субботу после обеда. Он почувствовал боль – какую-то доселе не известную, свежую, интенсивную, не размазанную, но словно собранную внизу живота и сбоку в один огромный, давящий кулак. Пальчиков подумал, что он отравился старым супом, что надо принять «Смекту» – и все пройдет. Он уже не мог лежать от боли. Его мутило, его вырвало. Он развел порошок в стакане, выпил, он проглотил три таблетки но-шпы, затем прочитал на упаковке, что срок годности лекарства истек год назад. Он ложился, вставал, его рвало по капле. Почему-то боль казалась слабее, когда он ложился на правую, с болью, сторону, будто прижимая ее остальным, не болящим телом. Он уснул на пятнадцать минут. Сквозь дрему он думал, что победил боль, что справился, что очнется здоровым.

Он проснулся от боли. Боль была словно стерильной, точно не он во сне отдохнул от боли, а боль отдохнула от него, не он окреп, а она окрепла в нем, пока он спал. Он еще принял но-шпы. Он совал пальцы в гортань, но для рвоты внутри не осталось ничего. Он ложился на больной бок, опрокидывался на другой, дрожал, ложился на спину, сворачивался калачиком, сползал на пол, поднимался, ходил по комнате. Боль была странной, неизбывной, монотонной, работающей как вечный двигатель. Он думал, что эту боль может поглотить лишь другая боль – куда более сильная и мгновенная. Он ерзал, вытягивался, поджимал ноги, прятал голову. Он решил вызвать скорую помощь. Он не помнил номер службы экстренной помощи. Прочитал в интернете, что – «112», ему сразу ответила немолодая женщина. Он с трудом диктовал ей свой адрес. Она сказала, что у него в телефоне что-то пикает, и, если это не прекратится, она повесит трубку. Все-таки она дослушала его до конца. Он приготовился ждать неотложку продолжительное время, но в дверь позвонили скоро.

Мужчина-врач начал записывать состояние Пальчикова с его слов. Пальчиков отвечал невнятно, с паузами. Врач раздражался: «Говорите четко!» Пальчиков просил сделать обезболивающий укол. Врач возражал, потому что не понимал, что с больным, говорил, что обезболивающее может спровоцировать обострение. Однако он сжалился и велел медсестре сделать антиспазматический укол. Та сделала, но улучшения не наступило. Пальчикова повезли в больницу. Он положил в пакет, как ему посоветовал врач, бокал, ложку, туалетную бумагу. Забыл тапки и деньги. В дороге Пальчиков думал о работе, о неудобствах, которые доставит своему отделу и Иргизову, если надолго выйдет из строя.

В приемном покое грубоватую конвейерную толкотню сдабривала мимолетная уважительность больных к неожиданным страданиям друг друга. Пальчиков сдал анализы, прошел рентген, попал на УЗИ. Укол молодая беленькая фельдшерица обещала сделать ему после УЗИ. В перерывах между кабинетами он жался в мучениях на стульях в коридорах. Проезжали каталки с людьми без сознания. Пальчиков чувствовал, что и ему было бы теперь уютно без сознания, иногда мнилось, что боль затихала, он даже, вероятно, забывался, он понимал, что забываться можно и на секунду.

Он позвонил сначала сыну. Телефон у сына был отключен. Пальчикова это не удивило. Сын по-прежнему отгораживался от социума, не хотел вяло оправдываться перед отцом. Пальчиков привык писать ему на электронный адрес, требовал откликнуться. Сын не торопился отвечать два-три дня. Пальчиков позвонил дочери. Дочь испугалась болезни отца. Когда дочь Лена пугалась, она становилась маленькой девочкой. Через пять минут позвонила Катя. Он сообщил, что дожидается УЗИ, что боль странная, что деньги забыл с собой взять. Катя сказала, что сейчас с зятем заедут к нему в больницу. Ей был хорошо знаком этот приемный покой. Она сказала, что Никита тоже заболел, валяется с ангиной.

На УЗИ и рентгене молодая беленькая фельдшерица была рядом с ним. Ему было неловко и приятно, что она заглядывала в мониторы, любопытствовала, как он выглядит изнутри. Он вспомнил, что, когда она ощупывала его живот, то руку спускала низко, казалось, неприлично низко. После УЗИ она ободряюще улыбнулась, сказала, что сейчас сделает ему укол, что у него камни в почках.

Беленькая сделала укол неслышно – и боль пропала сразу. Беленькая улыбалась. Пальчиков сказал: «Спасибо. Боли нет. Это удивительно. Как быстро, как будто кепку с головы снял! Это от вашей улыбки». Он думал, что его слова – не кокетство и не флирт опять выздоровевшего мужчины, ему хотелось произнести, что ее укол был ласковым и поэтому таким целебным. «Сейчас к урологу», – сказала беленькая. «А можно мне домой? Мне уже хорошо», – сказал Пальчиков. «Смотрите, лучше лечь в клинику. Я передам вашу просьбу врачу».

Пальчиков увидел жену Катю и зятя Олега. Взгляд у Кати был мужественный, наставительный, заботливый. Олег впервые смотрел на тестя с теплым беспокойством. Пальчикову нравились и взгляд Кати, и взгляд Олега. Пальчиков говорил: «Спасибо, что приехали. Укол сделали – и как кепку с головы, опять такой, как был. Не ждите, я, наверное, домой отпрошусь. Я позвоню, не ждите». Катя оставила ему денег. Он хотел было сказать, что понимает теперь, как она мучилась со своими приступами, но не сказал, потому что она прочитала все в его глазах. Она улыбнулась и молвила: «Вот-вот». – «Да, пришла пора болезней», – ответил он благодарно, умильно, как старик.

Уролог торопился, его звали к тяжелому пациенту. Уролог прислушался к просьбе Пальчикова, сказал: «Жаль, надо бы в стационар, обследоваться. Колика может повториться в любой момент». Уролог выписал Пальчикову направление в поликлинику, рецепт и отпустил. Пальчиков оглядел коридор, беленькой не было видно.

В телефоне было два пропущенных звонка от сына. Пальчиков знал, что несколько дней сын будет отзываться на каждый звонок заболевшего отца, а потом опять возьмется за свое, опять начнет сторониться и таиться. Пальчиков набрал сына. «Папа, как ты?» – незамедлительно отозвался сын. «Теперь хорошо». Пальчиков расспросил об ангине, рассказал сыну о больнице, чудодейственном уколе, матери, зяте, старости. «Ты совсем не старый, папа». Пальчиков понимал, что сын представляет его действительно не старым. Пальчиков думал, что Кате он показался состарившимся. Его радовало, с какой попечительной иронией она взирала на него в приемном покое – как в молодости, когда он жаловался ей на проклятый насморк.

Затем позвонил незнакомый мужчина, оказавшийся врачом скорой помощи. Теперь он говорил не раздраженно, а заискивающе, помнил Пальчикова по имени и отчеству. «Кажется, я оставил у вас в квартире свой мобильный телефон. Вернее, это не мой телефон. Это казенный. Посмотрите, пожалуйста». Пальчиков взглянул на стол, за которым сидел и писал врач. Чужой телефон лежал на столе рядом с рваной салфеткой и шприцем. Пальчиков сказал: «Приезжайте, телефон здесь». Через несколько минут врач появился. Он узнал диагноз Пальчикова и утешил в дверях: «Не переживайте, у меня тоже был камень. Сам вышел».

Когда Пальчиков ложился в постель, он чувствовал томление в правом боку, он думал, что это возвращается боль. Пальчиков проспал четыре часа. Он очнулся от новой колики. Она была сильной, но уже знакомой, понятной. Пальчиков принял оставшуюся пару таблеток просроченной но-шпы, часа полтора провозился в кровати и в утренних сумерках вызвал скорую повторно.

30. Жена и Боря

Катя возобновила связь с Борей. Этого Катиного любовника Пальчиков звал Борей (а не Борисом) вслед за сыном Никитой. Никита звал его Борей (а не дядей Борей) с нарочитой (для отца) досадливостью.

Боря был одноклассником Кати, был женат и имел двух детей. У Бори был свой небольшой бизнес – то ли шиномонтаж, то ли химчистка.

Пальчиков видел Борю только на фотографиях «ВКонтакте». Боря любил селфи. Пальчиков думал, что человек, который любит автопортреты, не столько экспансивен и сиротлив, не столько хочет покорять других, сколько жаждет ясности, жаждет найти себя. Иногда, чтобы найти себя, надо завоевать других. Ревность Пальчикова (он видел, что она у него завистливая, а не яростная) воображала, что Боря еще в детстве поставил перед собой задачу рано или поздно покорить всех своих красавиц-одноклассниц – тех, кто его не замечал, кто им пренебрегал, кому он не нравился. Катя была одной из самых улыбчивых и неприступных.

На фотографиях Боря выглядел щекастым крепышом с седым бобриком, втягивал живот, улыбался одной стороной рта. У Бори были седые усики, которые ему не шли, которые он ровнял, вероятно, каждое утро и еще в течение дня пытался подгрызать. Пальчиков помнил, что Катя не благоволила усатым мужчинам, по крайней мере, когда Пальчиков вдруг начал отпускать усы, она воспротивилась этому. Она смеялась, что усы у него получаются красными, словно крашенными, мещанскими, придурковатыми, не умными. Кажется, она даже сказала, что не будет целовать его, пока он не побреется. Больше Пальчиков не носил усы и не будет носить. Усы меняют человека до неузнаваемости. Он думал: а как же она целовала и целует в усы Борю?

Пальчиков подозревал, что лет десять назад Борю подсунули Кате ее подружки, скорее всего, ее школьная подружка Жанка. Для лесбиянки Жанки Боря был эталонным мужиком – напористым, страшненьким, практичным, несмешным. Пальчиков надеялся, что Катя завела любовника не от необходимости и ожесточенности, а чтобы насолить ему, мужу, и вернуть его. Кроме того, ей любопытно было узнать в тот переломный момент жизни нового, совершенно иного мужчину. «Обидно ведь, умрешь и так никого голым, за исключением Пальчикова, и не увидишь ни разу», – верно, хохотала она с подружками.

Пальчиков чувствовал, что встречи Кати с Борей были непериодическими, от случая к случаю, словно вызванные (тешил себя Пальчиков) не жаждой, а тоской и скукой – тоской Кати, скукой Бори. Скоро эти встречи сошли на нет. Катя опять была одна. Пожалуй, ей хотелось влюбиться в третьего – не в Пальчикова и не в Борю.

Недавно сын невольно проговорился, что мать не порывала с Борей окончательно. На вопрос Пальчикова, когда Никита устроится на работу, сын ответил, что мама позвонит «дяде Боре, ну, Боре, ну, тому, богатенькому ее однокласснику», и он возьмет Никиту к себе в фирму. «Позвонит», – думал Пальчиков; не значит, что не порывала, быть может, от отчаяния за сына вновь вспомнила о Боре. Пальчикову было неприятно слышать, что не он, отец, сможет наконец-то трудоустроить сына, а любовник Кати, любовник его бывшей жены. Пальчиков знал, что Боря не захочет возиться с чужим сыном, не захочет привязывать себя к Кате крепче, чем это есть, чем это необременительно, – даже из благородства, даже для самолюбования. Боря скажет: «Подумаем, посмотрим. А что Никита умеет делать?» И тогда Катя совсем охладеет к Боре. Если же Боря, несмотря ни на что, поможет Никите, Катя, которая прекращала-таки отношения с Борей, будет испытывать к нему не только благодарность, но и новую, обновленную теплоту.

Ну и хорошо, – печалился Пальчиков. – Пусть она хоть с кем-то будет счастлива, хоть с Борей, если не могла быть счастлива с тобой, с мужем. Какая разница, как она будет счастлива?! Главное – будет счастлива.

То есть Боря поможет тебе ее осчастливить? – хватался за голову Пальчиков. – Ты рад тому, что твою жену сделает счастливой ее любовник? Что это – кощунство, мазохизм? Не важно. Важно, что она будет счастлива.

Значит, ты ее не любил, если так легко уступаешь другому. Я не легко уступаю, я любил.

Ты даже не можешь теперь напиться с горя. Ты можешь только размеренно идти. Идти пешком – не куда глаза глядят, а идти до метро и обратно и опять до метро и обратно.

Поведай кому-нибудь свою жизнь – все будут говорить о тебе как о дураке и слабаке. Никто не пожалеет и даже не рассмеется. А ты в ответ, в немоту и тишину, будешь посылать свое последнее утешительное оправдание: «Да, дурак и слабак. Но, выходит, и такие люди зачем-то нужны. Все нужны на белом свете».

Ты будешь верить, что это твое ничтожное самооправдание – правда.

Пальчиков помнил, как встречал как-то Новый год вдвоем с сыном. Никита не оставил отца одного перед лицом очередного рубежного времени. Никита старался не смотреть на отца с жалостью, состраданием, гордостью, любовью. Никита отключил телефон, чтобы не разговаривать не только с приятелями, но и с матерью. В два часа ночи Катя позвонила сама Пальчикову, спросила, где Никита. Пальчиков ответил, что Никита ушел в свою комнату спать. Выпил немного шампанского и отпросился спать. «А я у Жанки, – сказала жена. – Тебе привет от Жанки». Да, думал Пальчиков, она была у Жанки, потому что Боря Новый год встречал со своей семьей, с женой и детьми.

31. Любовное томление

Вдруг в один из воскресных вечеров Пальчикова охватило томление по Дарье. Не по Кате, а по Дарье. По Кате он привык томиться по-другому – с бережностью, бестелесностью, признательностью. К Дарье томление было молодым, алчным, воющим. Ему было неловко, что любовное томление он испытал к Дарье, а не к Кате. Ему было стыдно, что к Кате страсти он больше не испытает.

Дарья теперь жила в Австралии с другим иностранцем. С немцем и Германией она рассталась. Она скрывала своих иностранцев, словно стеснялась их, словно в будущем не собиралась о них помнить. Пальчиков не мог идентифицировать ее партнеров на фотографиях с ней. Она никого не обнимала на фотографиях, кроме подружек, ни у кого не сидела на коленях, ни к кому не прижималась, ни на кого не смотрела с ласкательной осведомленностью. Ее фотографии в «фейсбуке» образовали выхолощенную летопись ее beautiful life, бессрочный рекламный буклет аристократически нежной девушки на выданье – подарка судьбы.

Последнее время Дарья стала выкладывать в соцсети старые фотографии как новые, конечно, чтобы выглядеть для непосвященной публики свежее себя нынешней, но и с тем, чтобы кто-то (может быть, даже и он, Пальчиков) вдруг вспомнил о тех днях, проведенных с ней, вспомнил мучительно, с ностальгической сладостью, горькой безвозвратностью. Чтобы у него дух перехватило, чтобы он начал кусать локти, чтобы осознал, кого потерял.

Томление было такое ясное, что ему захотелось об этом сообщить Дарье, написать ей в «фейсбук». Написать о том, что он никогда не думал, что любовь может пребывать сама по себе, как субстанция, что любви ничего не надо, не надо близости, счастья, несчастья, что она невероятным образом предметна, будто осязаема, сильна и трепетна, что она неизбывна. Пальчиков хотел сказать Дарье, что именно с ней он почувствовал любовь, именно с ней он назвал любовь любовью. Он бы не стал говорить лишь о том, что благодаря Дарье, благодаря странной к ней любви (словно не полной, половинчатой), к нему пришло понимание, что он любил и любит Катю, любил ее до Дарьи, любит и теперь.

Пальчикову казалось, что в этот миг, наедине с самим собой, в своей берлоге он слышит любовь как нечто живое, он готов поднять ее на руки, взвесить ее. «Вот она, – удивлялся он, – не выдумка, реальная, сколько уже лет. Господи! Все так чувствуют. И Дарья тоже. Она дразнит меня своими давними, почти нашими общими, фотографиями».

Он подумал, что Катя любить так телепатически вряд ли себе позволит. У Кати любовь на глубине. Ее глубин не разглядеть, не вычерпать.

Пальчиков написал в «фейсбуке» Дарье: «Я хочу, чтобы ты знала, я не притворяюсь, я люблю тебя». Он удалил «тебя», но снова набрал «тебя» на том же месте.

Пальчиков ждал ответа день, два, неделю. Дарья не отвечала, Дарья выкладывала фотографии. Сиднейские фотографии чередовались с прежними, русскими. Казалось, Дарья говорила: «Почему ты думаешь, что я выкладываю фотографии для тебя? С чего ты взял, что это наши с тобой фотографии?»

Пальчиков думал, какое малое место любовь занимает в жизни человека, даже когда занимает всю его жизнь. Любовь отстраняется от человека, чтобы он не превратился в сентиментальную скотину, чтобы он чудил, воевал, презирал, лгал, помогал, копошился, тщеславился, чтобы он балансировал на весу, чтобы он не сгорал, чтобы жил сложно, противоречиво, эгоистично, натуралистично, уютно, забывчиво, чтобы высокое не захлестывало низкое. Когда высокое захлестывает низкое, высокое само выглядит низким. Ничто в жизни не называй гармонией, называй противовесом. Не называй высоким, называй по-другому, не называй любовью, прибегай к иносказаниям.

Что бы ты ответил человеку, которого почти забыл, которого решил забыть и от которого вдруг пришло признание в любви? Что-нибудь да ответил, – понимал Пальчиков. – Я бы не мог не ответить, я словоохотливый. Я бы ответил так, не любя человека, не вспоминая о нем, понимая его: «Спасибо за признание. Это очень дорогое признание. Спасибо за теплоту. Неужели я ее достоин? Мне чрезвычайно приятно, мне радостно. Будь счастлива!»

Почему так не ответила Дарья? Почему совсем не ответила? Значит, ответит по-другому, не теперь, – решил Пальчиков. – Значит, не забыла. Забывает, но не забыла. Не надо мешать ей забывать. Это, видимо, очень сладко – забывать, забывать незабываемое, как засыпать.

Пальчиков знал, что Дарья не вернется в Россию. Дарья теперь больше иностранцев иностранка. Если она и вернется когда-нибудь в Россию, то лишь тогда, когда уже не нужно будет возвращаться победительницей.

32. По кочану

Однажды, еще молодым, Пальчиков слышал, как один пьяненький поэт в конце пирушки жаловался на судьбу. Вероятно, во всеуслышание он это делал впервые. Он полжизни крепился, храбрился, хохотал, как непризнанный гений, и вдруг проговорился. «Почему, Господи?» – воскликнул он. «Почему ни славы, ни пользы? – твердил поэт. – Я хорошо пишу и, кажется, верно пишу. Никто не читает, никто ничего не читает. Но молодые ведь должны читать, должны любопытствовать, в них должна кипеть энергия познания, энергия якобы бессмертия. Почему, Господи?»

«По кочану», – кто-то отрезал за столом. Было неизвестно, кто. Над тарелками и бутылками плавал дым и смех, становилось сумрачно, компания собралась большая, радостная. Присутствовали и профессор Маратов, и Герцман. Но не они это молвили.

Теперь Пальчиков спрашивал: «Почему, Господи?» И отзывался сам себе: «Не называй меня Господом». – «А как?» – «Никак».

Пальчиков любил говорить о Боге с сыном и проститутками, только с сыном и проститутками. С сыном он говорил о религии как близкий с близким, как педагог. От интимной близости, как с чужими, он говорил с проститутками, перед которыми был гол и которые перед ним были голы, которых более на своем веку он не встретит. Проститутки привыкли к причудам клиентов. Кто-то из них, казалось, действительно верил в Бога, но эти душу перед Пальчиковым не раскрывали. Они слушали и улыбались, они всегда торопились. Другие любили говорить о Боге, рассказывали, как и что их иногда спасало от неминуемой гибели чудесным образом.

Никите Пальчиков внушал, что, если не пришел к Богу сразу, словно от самого Бога, приходи к Нему от верующих умнейших людей, которые для тебя авторитетны, которым ты смотришь в рот. Пальчиков просил Никиту иногда креститься. «Папа, – уточнял Никита, – я забываю: сначала на правое плечо?» – «Сначала на лоб». – «Это я знаю. А потом на правое?» – «Да, на правое», – начинал раздражаться Пальчиков. Он не говорил сыну: «Ты ведь не католик, чтобы на левое». Пальчиков боялся, что Никите может понравиться креститься как католику: так, мол, слева направо, «прикольнее».

Иногда отец что-то рассказывал Никите из Евангелия. «Все несчастья человека от незнания священного писания. Так говорил Иоанн Златоуст. Представляешь, Никита, все. Даже сегодняшняя твоя досада на мать».

Никите нравился эпизод с богачом, который хотел не только Царствия Божьего, но и быть совершенным, а продать свое имущество и раздать вырученные деньги нищим и следовать за Христом не захотел, отказался от совершенства.

Отец говорил Никите, что верующий борется со своей гордыней, потому что она ему мешает. Никита возразил: атеисту гордость и самолюбие, наоборот, могут помогать – помогать держаться достойным человеком.

Отец поведал Никите даже о сомнительном и опасном. Но это сомнительное и опасное представлялось Пальчикову самым главным для человека. Он сказал сыну, что Бог так милостив, так любит нас, что не позволит адским мукам для грешников длиться вечно, что об этом многие отцы церкви упоминали. Самые отъявленные злодеи чувствуют это в первую голову. От понимания, что геенна не вечна, грешить сильнее не будешь. Может быть, наоборот, усовестишься: разве можно подвести такое безграничное доверие, такую любовь?

Никита перенимал отцовскую риторику. Иногда Пальчиков укорял сына: «Когда же я буду не только любить тебя, но и гордиться тобой?» Сын же отвечал: «А ты разве “гордиться” ставишь выше, чем “любить”?»

Иногда и отец интересовался у сына: «Как укреплять веру? Не вешать же евангельские заповеди в рамочку на стену?» Сын думал, что отец верит в Бога от боязни смерти. «Нет, – сопротивлялся отец. – Главный вопрос не в том, есть ли будущая жизнь. Главный вопрос – а какое все там? То есть не что, а какое».

«Я, знаешь, без чего сейчас не смогу? Без молитвы, – говорил отец. – Я привык молиться – и утром, и на ночь, и в течение дня. Молитву теперь из меня не вынуть. Например, у поэтов стихи молитвенны. У Тютчева что ни стихотворение, то молитва». Пальчиков видел, что про молитву сын ему верил.

Сыну Пальчиков не говорил о сомнениях, но скоро скажет. Пальчикову казалось важным объявить о сомнениях именно сыну, Никите. Почему эти сомнения, если все ясно? Пусть Никита улыбнется: «По кочану!» Пусть он будет знать больше меня, больше моего.

Мне осталось, думал Пальчиков, полюбить скуку жизни, не смириться с ней, а полюбить. Скука жизни законна, она хороша.

33. Иргизов уменьшил зарплату

Иргизов уменьшил зарплату Пальчикову на четверть. Сразу – на четверть. Через замшу Хмелеву Иргизов проинформировал, за что. За невыполнение отделом Пальчикова планового задания. «Как же так? – изумился Пальчиков. – Задание было не плановым, а сверхплановым. Не среднемесячным, а увеличенным на четверть. На злополучную четверть. Это несправедливо. Это самое обыкновенное хамство». Пальчиков спросил у замши: «Что делать?» Замша пожала плечами, как показалось Пальчикову, раздраженно и брезгливо. «Что вы у меня спрашиваете? Спросите у генерального директора». «Как вы смеете, – возмущались ее глаза, – называть действия руководства хамством?»

Он увидел, что проницательная замша мгновенно списала его со счетов. Именно так она списывала со счетов: нервно пожимала плечами, отворачивалась и благодушно отвлекалась на другого сотрудника, к которому у нее внезапно появлялось неотложное дело.

Пальчиков знал, что зарплату Иргизов до прежнего уровня уже не вернет. Потому что, даже при положительной динамике продаж, достичь их роста на четверть и через месяц, и через год не представлялось физически возможным.

Пальчиков полагал, что зарплата по логике вещей, если не меняются производственные показатели, должна, как минимум, также оставаться без изменений, а с учетом инфляции и повышаться. Но то, что она может быть сокращена одним махом на четверть, притом что результаты работы ни на йоту не ухудшились, не укладывалось в его голове, выглядело не столько произволом, сколько абсурдом. Пальчиков думал, что Иргизов таким образом попросту выдавливал его с занимаемой должности, заставлял вспомнить о чувстве собственного достоинства и подать заявление об уходе. На этот раз окончательное, а не очередное бутафорское.

Все, финита ля комедия! – думал Пальчиков. – Как позорно я ухожу от Иргизова! Иргизов в своем репертуаре. А я в дураках.

Пришли подчиненные Пальчикова, просили его не увольняться, сказали, что собрали недостающую четверть к его зарплате, ибо он пострадал за отдел. Уверяли, что Иргизов вскоре все возвратит на круги своя, что это какой-то его выверт, недоразумение, а не хладнокровное решение. Так говорили Писемский и Нина.

«Спасибо, – отвечал Пальчиков, – но я не могу принять ваши деньги. Отдел ни в чем не виноват. Я не за отдел пострадал. Я сам виноват – я засиделся. Иргизов не принимает других решений, кроме как хладнокровных. Я засиделся. Надо было уходить раньше, вовремя, незаменимым. Я проворонил срок гордого ухода. Теперь я ухожу как побитая собака. Мне дали понять со всем возможным презрением, что в моих услугах больше не нуждаются, что в них не нуждаются уже не первый день, что держат из милости и из жалости».

Ему возражали Писемский и Нина: «Как раз наоборот, именно в вас и нуждаются. Без вас будет плохо, будет хуже».

«Хуже – это не плохо. Вот вы и станете, Писемский, начальником. Разве будет с вами хуже?»

«Будет хуже», – бубнил Писемский.

«Я знаю Иргизова. Мы с ним в чем-то похожи. Для него страшнее фальстарта – опоздать. Подумайте, разве старому работнику зарплату сразу на четверть ни с того ни с сего, словно из хозяйской блажи, уменьшают? Через месяц, если я сейчас не уйду, он понизит мне зарплату еще на четверть. Я и сейчас буду уходить с позором. А представьте, каким невыносимым этот позор будет через месяц».

Почему-то Пальчикову было приятно складывать в сумку свои личные вещи: книги, фотографии сына и дочери в рамках, иконку Богоматери. Он вспомнил, что коллега Анна из соседнего подразделения иконку держала не на письменном столе, а на платяном шкафу – крохотный образок Матроны Московской. Пальчиков случайно его заметил. До этого Пальчиков считал Анну настолько современной особой, что не мог заподозрить ее в каких бы то ни было религиозных чувствах или обыкновенной привязанности к традициям. Он ни разу не видел на ней крестика – на ее раздольном, холеном декольте. Он помнил, что в беседах порой подыгрывал ее критичности по отношению к российской действительности, вечной российской отсталости. Он не мог предположить, что Анна тоже обзаведется иконкой (правда, не Богоматери, а довольно чтимой нынешними женщинами святой – и простыми тетками, и богемными дамочками).

Иногда Пальчиков думал о своей жизни как о пережидании. Он помнил, что думал так всегда – о годах учебы, службе в армии, любой работе от звонка до звонка. Он знал, что даже если бы ему привелось трудиться свободным художником, и тогда он думал бы о пережидании. Пережить день, пережить творчество, пережить отношения. Словно все это было привнесенным, второстепенным, обременительным, как затяжная болезнь. Выздоровеет ли он когда-нибудь? Кажется, нет, – думал Пальчиков. Он не умеет идти без оглядки. Он знал, что смысла в работе теперь нет. Не нужна ему теперь работа ни для хлеба насущного, ни для любимого человека. Именно поэтому ему теперь необходима самая тяжелая ноша, самая грязная работа, каторжный труд. Для самозабвения под косым дождем, для радостной нежности на солнцепеке.

Пальчиков соглашался с правотой Иргизова. Грешно на него обижаться. У него бизнес, мысль о котором связана с общей картиной миропонимания.

34. Новый год

Новый год Пальчиков опять встречал в одиночестве. Он смеялся: это уже напоминает некую традицию – встречать Новый год не по-людски, одному. Если же не называть это традицией, люди назовут это несчастьем. Пусть это будет лучше именоваться традицией – нелепой, жалкой, дурной. Мало ли странных традиций на земле!

На столе у Пальчикова были бутерброды с красной икрой, мандарины для новогоднего запаха, орехи, салат с креветками и апельсиновый сок. Пальчиков поужинал в шесть вечера, в двенадцать он намеревался лишь ритуально перекусить. Лет пять назад он приготовил на Новый год утку с яблоками – антоновкой. Но почувствовал тогда, что вышло чересчур по-семейному, а для праздничного одиночества – слишком вычурно, и отказался на будущее от утки на Новый год. Так же, как от свеч и елки.

Телевизор он включил в последний момент, перед поздравлением президента, а до этого сидел в тишине, окруженной со всех сторон триумфальным гомоном.

Когда пробило двенадцать, Пальчиков лишь вздохнул и отпил апельсиновый сок из бокала. Он подождал минут десять и начал дозваниваться до сына и дочери. Дети были одинаково радостны не столько потому, что он их поздравил, сколько потому, что услышали в его голосе будничную философичность, душевное равновесие. С ним все нормально, он не тоскует. Дети успокоились, музыка и застольные восторги в их телефонах зазвучали нетерпеливее, призывнее. Пальчиков постарался быть немногословным: у детей все в порядке вещей.

Пальчиков засмеялся тому, что в новогоднюю ночь, как никогда, ему хорошо спится – невзирая на трескучий грохот пиротехники за окном.

Ему казалось, что сын с дочерью начали относиться друг к другу по-родственному – терпимее, памятливей, фатальнее, секретнее от посторонних. Никита называл племянника «Малой» и улыбался с деликатной нежностью. Так он никому, кажется, не улыбался, замечал Пальчиков. Лена перестала подтрунивать над братом. Не подтрунивал и зять. Пальчиков не знал, будут ли сближаться Никита с Леной или, наоборот, отдаляться друг от друга, не знал, какими будут у них отношения после его и Катиного ухода из жизни. Раз Пальчиков в сердцах даже спросил Никиту об этом. У Никиты на глаза навернулись детские слезы: «Папа, перестань. Мы будем общаться, мы будем родными». Пальчиков не посмел бы подобным образом провоцировать дочь, он знал, что в ответ на его слова она зарыдала бы пискляво, измученно, как мать, и произнесла: «Папа, Никита хороший, не злой. Ему не везет, он психованный, но не злой».

Пальчиков подошел к зеркалу. На Новый год как-то по-особенному смотришься в зеркало – как в пропасть. На Новый год перед зеркалом мысль о смерти возникает резко, жгуче, до холодных слез. Все равно себя жалко, себя как другого человека, в этот миг действительно испускающего дух. Этот миг – там, с другим человеком, в другом человеке, – и вдруг рядом с тобой.

Пальчиков вспомнил себя шестилетним у дома, где тогда он жил с матерью, отцом, старшим братом и бабушкой. Этот дом был заводским общежитием с длинным коридором. Он помнил в этом коридоре ящики, тазы и корыта, под которыми иногда прятался. От дома ему запрещалось отходить. Другие дети, мальчишки, говорили, что за домом чужая территория, там другие мальчишки могут побить. Еще пугали цыганами. Но цыган он почему-то не боялся. Он даже приближался к цыганкам и смотрел на них снизу вверх. Ему нравились их золотистые улыбки.

Пальчиков видел, что Катя думает о смерти правильно – рутинно. Она знает, что в рутине нет безобразного, что рутина в первую очередь соткана из того, о чем он талдычит как о закономерности и ясности, как о неслыханной теплоте и смелости. Она живет нежно, она с самого начала жила нежно. Как хороши ее скепсис и материализм! Иногда Катя трепещет, как он перед новогодним зеркалом. Но длится этот страх недолго. С ней опять – мужество предопределенности.

Во сне с Катей он вновь рассорился. Жили они в этом сне все еще в одной квартире. Только неизвестная эта квартира напоминала не жилое помещение, а офис – с кожаными диванами и белыми жалюзи. Из-за чего произошла размолвка, понять было невозможно. Двери всех комнат были нараспашку. Детей не было. Катя в смежной комнате-кухне выжимала апельсиновый сок. Делала она это монотонно, без устали. Пальчиков видел ее профиль. Апельсинов он не видел, только слышал их запах. У Кати получилось три двухлитровых банки с соком. Она куда-то их задвинула с глаз долой. Он сообразил, что долой с его глаз. В его сторону Катя не смотрела. Она не дулась. Она не любила выглядеть оскорбленной. Он догадался, что одну банку она приготовила для Никиты, одну для Лены, одну для себя. Пальчиков очень хотел пить апельсиновый сок.

Content

Ковчег-Питер

Вадим Шамшурин. Переотражение Повесть в рассказах

Часть I. Весеннее обострение

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть II. Рассказы Андрея

Тики-тик

Аллергия на кошек

Беспамятство

Побег

Тело

Жизнь

Последняя зима

Анна Смерчек. Дважды два

Сергей Прудников. Здравствуй, папа Записки современного тридцатилетнего

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Александр Клочков. Однажды взятый курс

1

2

3

4

5

6

7

Анатолий Бузулукский. Пальчиков

1. Настоящее горе

2. Одиночество

3. Исповедь

4. Сын

5. Сыпь

6. Дочь

7. Профессор Маратов

8. Отче наш

9. Воспоминание: жених

10. Загубленная жизнь

11. Пораженческий сон

12. Заявление

13. Слабый Андрюша

14. Дочка плачет

15. Женщины

16. Плохие мысли

17. Коллеги

18. Шопинг

19. Соседи

20. Любовь

21. Старожил

22. В церкви

23. Дюков

24. Однокашники

25. Старший брат

26. Учительницы

27. Смерть от рака

28. Тусовка

29. Колика

30. Жена и Боря

31. Любовное томление

32. По кочану

33. Иргизов уменьшил зарплату

34. Новый год