Анна Витальевна Литвинова, Сергей Витальевич Литвинов

Смерть в изумрудных глазах

Он любил, когда звезды и ночь.

Поселок спит, на улицах и во дворах тишина. Даже собаки не лают. Привыкли за много лет, что каждый четверг он проходит мимо. И знают: если выигрывает, всегда мурлычет себе под нос.

За преферанс компания садилась в десять вечера, пульку расписывали длинную, поэтому редко получалось возвращаться раньше двух. Воздух в это время особенно свеж и луна сияет ярче, чем тусклое уличное освещение. Идешь один, видят тебя лишь небесные светила, а в голове веселый бардак из непойманного мизера и восьми взяток на тройных распасах.

Конечно, он не обратил внимания, что за ним наблюдают. Не увидел настороженных глаз в щели забора. А когда зашипела рация, был метрах в десяти и тоже ничего не услышал.

— Прошел, — коротко сказал наблюдатель.

— Принял, — ответил его собеседник.

Ни единой машины, ни одного прохожего. В поселке принято вставать рано, да и ночных развлечений не имелось.

Он приблизился к федеральной трассе. Пешеходный светофор на ночь отключали, и, хотя фары светили совсем в отдалении, надеяться на сознательность водителя не стал. Лучше пропустить. Мотор ревет надсадно — именно такие потом на суде оправдываются, что «не заметили человека на переходе».

Сделал шаг назад — судя по скорости, лихач и с управлением может не справиться.

Сразу вспомнилась дочка. В груди защемило.

А дальше — всплеск фар прямо в лицо. Звезды с неба посыпались, луна грохнулась, ослепила, боль совсем мимолетная — и вот он парит, парит в теплой тьме. Успел почувствовать, как сладко пахнет сиренью. А дальше все потухло.

Машина, «уазик» без номеров, резко сдала назад и продолжила сумасшедшую гонку. В домах поблизости зажигались огни, хлопали двери. Люди наконец проснулись, бежали к нему. Но он их уже не видел.

* * *

Местные в сувенирный магазинчик не заглядывали, а туристы сползались после полудня, поэтому продавщица весьма удивилась, когда в девять, едва открылись, вошла девчонка. Лет десяти, бледненькая, по виду своя, мурманчанка. Выглядит прилично, но когда товары в открытом доступе, глаз спускать нельзя.

Продавщица неохотно отодвинула кофе, встала навстречу:

— Что тебя интересует?

— Где у вас шоколадки?

Разных сладостей, с ледоколом «Ленин» или видами Териберки, у них целый стеллаж. Но цены, понятное дело, на приезжих рассчитаны. А девчуле местной зачем сувенирная продукция? Если сладкого захотелось, так в супермаркете через дорогу можно втрое дешевле купить.

Хотя с продаж процент, продавщица честно предупредила:

— У нас недешево. Может, тебе в «Пятерочку»?

— Я сама знаю, куда мне лучше, — ответила грубо.

И хватает две самые большие, по тысяче.

— Эти горькие.

— А, тогда не подходит. Мне сладкие нужно.

— Тогда вот. — Показала на молочный.

— Он точно самый сладкий?

— Конечно! Видишь, всего тридцать процентов какао.

— Беру.

Сначала схватила две плитки, секунду подумала, добавила третью.

Достала было «детскую» карточку, но потом передумала.

— Обычными деньгами заплачу.

— Тысяча двести.

Вынула пачечку аккуратно расправленных сотен и полтинников. Копилку, что ли, разбила? Впрочем, в кассе мелкие купюры всегда нужны, поэтому ворчать, что долго пересчитывать, продавщица не стала.

Девчонка бережно, будто драгоценность, положила шоколадки в портфель.

— Школьную жизнь подсластить? — улыбнулась продавщица.

— Чего?

— Ну ты ведь в школу сейчас?

— А, да.

Не попрощалась, вышла молча.

«Странная», — подумала сотрудница.

И еще больше удивилась бы, увидев, куда отправилась покупательница дальше. Пошла она не в школу, а в сквер с памятником треске. Народу там — только редкие собачники, на дворе ноябрь, короткая золотая осень давно сменилась стойким минусом, ветром и колючим снегом. Девчонка долго брела, пока не отыскала самую уединенную лавочку. Села — прямо на мокрое. Достала шоколадку. Развернула. Понюхала. Долго смотрела — будто сомневалась, есть или нет. Но потом начала глотать — огромными кусками. Почти не разжевывала, давилась, едва закончила с одной плиткой, принялась за вторую. Но совсем при этом не выглядела счастливой девчонкой, дорвавшейся до вкусняшек. Глаза испуганные, дыхание прерывистое. А едва начала третью шоколадку, смертельно побледнела. Губы шевелились — кажется, пыталась звать маму.

Но из горла вырывался только надсадный свист.

* * *

В девять тридцать прозвенел звонок перед вторым уроком. Маша неохотно спрыгнула с подоконника в коридоре: пора было идти в класс.

— Че, нету Ольки? — подбежали к ней девчонки из свиты.

Дернула плечом:

— Да не придет она. Я вам сразу сказала.

Даже те, кто не входил в ближний круг, перед заводилой Машей выслуживались. Одна из прихлебательниц доложила:

— Я классуху спросила: может, заболела? Та говорит: нет, отец не предупреждал.

— Прогуливать будет, ссыкло. Ну ничего. Все равно поймаем.

Противостояние между девочками началось первого сентября.

Пятый класс, учеников зачем-то перемешали, и Оля Можаева в новом коллективе никого не знала.

Сразу после линейки отправились — по расписанию — на физкультуру. Форму в первый учебный день многие не взяли, и молодой учитель, несмотря на праздник, влепил всем пары. А Оле — хотя та тоже без майки-шортов-кедов — поставил «пятерку». И сказал: «Это за вчера».

Маша немедленно потребовала объясниться. Можаева пробубнила:

— Мы с Богдан Михалычем в одном клубе тренируемся.

— И че вы там делаете?

— У него и спрашивай! А я перед тобой отчитываться не буду.

Ну с Машей так говорить нельзя. Схватила обидчицу за грудки:

— Ты че борзеешь, плесень?!

И тут физрук неведомо откуда подкрался, увидел, заорал:

— Глушенко! Это что такое?!

Отодрал от Оли, поволок к директору. За вызов родителей в школу в первый учебный день Маше хорошо прилетело, так что участь Можаевой была решена. Маша с тех пор всячески старалась испортить тихоне жизнь. И в буквальном смысле — дать пинка, ущипнуть. Ну и атмосферой, понятно, давила. Маша — тоже спортсменка, с семи лет ходила на дзюдо, ее и мальчишки побаивались, а девчонки — дружно прислуживали. А тут какая-то мышь серая с ней конкурировать взялась.

Еще и Богдан Михайлович масла в огонь подливал. На физкультуре (ни та ни другая больше форму не забывали) вечно девочек стравливал. И нет бы спарринг устроить — тут бы Оля с первого удара кокнулась. А он то их на стометровку вдвоем, то на бег с барьерами. И Можаева всегда Машу уделывала. Даже отжаться смогла на четыре раза больше.

А потом удивлялась: откуда у нее в волосах резинка жевательная и почему в «сменке» то яйцо тухлое, то саморез под стелькой?

Нос краснел, слезы текли. Но не жаловалась. Никогда не жаловалась. И это Машу бесило еще больше.

Наверно, совсем бы сжила Можаеву со свету, да та оказалась не промах. В конце сентября задружилась с Тимохой из шестого «Б». И зацепила школьного красавчика крепко. Тот ее на всех переменках возле класса поджидал, после школы провожал до дома.

Тимоха — второгодник, ему целых тринадцать. Считался неблагополучным — не просто на внутришкольном, а в детской комнате милиции на учете состоял, и чего ему до этой Оли никакущей — совсем непонятно. Но Маше сказал:

— Можаеву не тронь. А то со мной будешь дело иметь.

Пришлось затаиться. По мелочи, если получалось, Глушенко ненавистной Оле чужими руками гадила.

Раньше Тимоха половину уроков прогуливал, но теперь дисциплинированно появлялся каждый день. Вместе с Можаевой.

А в последний понедельник октября не пришел. И по школе поползли слухи, будто в больнице. В реанимации. Сверзился откуда-то с большой высоты.

Оля сидела на уроках заплаканная, а когда стали про ее друга расспрашивать, отрезала:

— Ничего не скажу.

В тот же день их всех собрали в актовом зале. Директор на сцене восседала чернее тучи, а социальный педагог долго распиналась, что, если тяжело, надо к ней за помощью-советом идти, а не искать утешения в интернете или в сомнительном экстриме.

Маша подняла руку, впрямую спросила:

— Так что с Тимохой-то стряслось?

Но толком ответа не получила, поняла одно: лечиться тот будет долго и, может быть, вовсе останется инвалидом.

А раз долго — защиты у Олечки больше нет.

В тот же день (грязный, дождливый) подкараулила в раздевалке, велела кроссовки ей чистить.

— Да пошла ты! — психанула Можаева.

Ну и мигом получила — джеб и апперкот. В живот, чтоб следов не осталось.

Повалилась на пол, а Маша пообещала: «Завтра добавлю».

Забежала за угол, наблюдала: будет ли реветь? Или наконец пойдет жаловаться?

Нет. Встала на четвереньки. Потом поднялась. Молча покинула школу.

И сегодня на уроки не пришла.

* * *

Говорят, когда жизнь заканчивается, ничего увидеть не успеваешь. Только картинки из раннего детства, а потом сразу ангелы. Ну или черти, или вообще ничего — кто во что верит.

А Тима успел углядеть: отчаянное Олино лицо.

И пока падал, получилось за считаные доли секунды подумать: зачем он ввязался во все это? Как мог подругу подвести?

Ударившись о землю, сразу унесся куда-то в черный мрак. Рот словно клеем залит, но он все равно старался, шептал:

— Прости! Прости меня!

И вроде сквозь черноту и холод слезы ее пробивались, капали кипятком на лицо.

Пропадет она без него.

А винить, кроме себя, некого.

* * *

Дима Полуянов успел застать времена, когда письма в редакцию приходили рукописные. Почта и сейчас изредка бумажные весточки подкидывала, но самое свежее и горячее в электронной ящик падало.

К Полуянову обращались часто и большей частью по ерунде, но всю корреспонденцию он по-прежнему просматривал лично. Давно научился максимум по двум первым абзацам составлять впечатление. А примерно одно из ста посланий дочитывал до конца.

Сегодня золотая рыбка оказалась под номером семьдесят четыре. Автор, судя по нику (Killedbycarrot[1]), из поколения зумеров. Когда увидел, сколько в письме эмодзи (в основном слезок и «я в шоке»), предположил: девочка.

Содержание (нечасто бывает) захватило с первой строчки:

У нас в классе вчера девчонка с собой покончила. Способ выбрала ужасный. У нее диабет, совсем нельзя было сладкое, а она инсулин с утра колоть не стала, вместо этого купила и съела три огромные шоколадки и потом умерла от какого-то там шока.

Полуянов мигом соотнес послание со вчерашней лентой криминальных новостей. Неужели то самое? Трагедия с пятиклассницей из Мурманска?

В школе сейчас полный шухер, типа «Синий кит» снова возродился. Это потому, что Оля дружила с одним типом из шестого «Б», Тимой Квасовым, а тот вроде как разные задания из интернета выполнял. И у них было задумано: сначала он суициднется, а Оля на следующий день. Но я не верю в это. Тима сейчас в больнице. А у нас у всех телефоны отобрали, сказали, что вернут только после того, как дома родительский контроль поставят. Но «Синий кит» точно ни при чем, потому что Олю по факту довела Машка Глушенко. Она ее с первого сентября чморила, а Тимоха защищать стал. А позавчера он в школу не пришел и Машка Олю жестко отметелила. И пообещала, что дальше будет только хуже. Но никто про это не знает: девчонки, которые с Машкой водились, молчат — и все остальные тоже. А сама Машка хвастается, что, даже если узнают, ей все равно ничего не будет, потому что она маленькая. Приезжайте, пожалуйста, мне очень жаль Олю, а Машка проклятая гадина.

Полуянов задумался.

Тяжелая, безусловно, тема. И раскрывать будет сложно. Убитые горем родители общаться с ним вряд ли станут, да и он не зверь терзать в подобной ситуации вопросами. В школе — особенно если «проклятая гадина» действительно существует — приложат все силы, чтобы не выносить сор из избы. Все валить будут на «Синий кит», тут Олина одноклассница права.

Но способна ли эта (или иная, сменившая «кита» структура) спровоцировать ребенка на страшный поступок?

Диме очень хотелось выяснить.

Да и тема — точно вне политики. Для него это было принципиально.

И — вне криминала (крайне важно для Нади).

Ну и в Мурманске побывать интересно: никогда прежде туда не заносило.

А последний аргумент — находился наконец официальный повод из дома сбежать.

Два месяца назад Полуянов стал отцом.

Беременность у Надюшки распределилась на два диаметрально противоположных отрезка. Первый триместр прошел спокойно и даже благостно. Но дальше случилась беда. Митрофанова попала в больницу с отравлением хлороформом. И сколько ни повторяй, что виной всему ее собственное легкомыслие, — трагедия получилась не личная, а семейная[2].

Поначалу вердикт врачи вынесли неумолимый: беременность необходимо прервать. Хлороформ — исключительный яд и может вызвать у ребенка непоправимые уродства.

Однако ключевое слово здесь может. Исследований на людях, понятное дело, не проводилось, а мышкам иногда везло и потомство у них рождалось здоровое.

И Митрофанова решительно заявила:

— Я буду рожать.

— Надечка, — голос Димы задрожал, — да стоит ли рисковать? Ведь может родиться бог знает что!

— Все равно. Я буду рожать, чего бы мне это ни стоило.

— Да Надечка! Ну перестань. Давай прервем беременность. От греха.

— Ты что, не понимаешь?! — Надин голос сорвался на крик. В глазах заблестели злые слезы. — Мне сколько лет — забыл?! Сорок с хвостиком! Я столько лет ждала, когда ты мне соизволишь ребеночка заделать! Может, это мой последний шанс! Самый последний! И я вот так, на полпути? В кусты? Уйду? Отступлюсь?

— Надя, — Дима и сам чуть не плакал, — да ведь опасно же! Для всех! И для тебя, и для ребенка.

— Ничего. Я каждую неделю буду УЗИ делать. И если вдруг врачи скажут, что есть опасность, пойду на аборт.

Глядя на то, какая непоколебимая решимость блистала в Надиных глазах, Дима понял, что спорить с ней бесполезно.

Кордоцентез (анализ пуповинной крови ребенка) никаких аномалий не показал, но радоваться было нечему. В их ситуации результат говорил лишь о том, что изначально был зачат здоровый малыш.

Оставалось надеяться: патологии смогут выявить на УЗИ. Их — самого разного уровня, вплоть до максимально экспертных — Наде за беременность делали раз пятнадцать. Перед каждым исследованием она впадала в страшнейшую панику, накануне до утра не могла уснуть, рыдала.

А когда на следующий день говорили, что все в порядке, снова горько плакала. Но не от счастья, а потому что врачи всегда предупреждали: серьезное отклонение они могут увидеть в следующий раз.

Да и метод, к сожалению, не всесилен. Слепоту, глухоту и умственную отсталость по УЗИ определить невозможно.

Поэтому к дате родов оба были на взводе. Надька даже объявила, что сходила к нотариусу и составила завещание.

— Господи, зачем? — возмутился Дима.

А она серьезно ответила:

— Если я твоего сына погубила, жить мне незачем.

И как ее вразумлять? Психологов не переносила на дух, от успокоительных, даже валерьянки, тоже отказывалась категорически: «Я и так малыша отравила, больше не буду!»

Полуянов и понимал умом, что надо постоянно успокаивать, заверять, что все хорошо будет, но не железный ведь! Был грех: орал. Срывался.

И на родах, как сейчас модно и принято, присутствовать отказался категорически.

А к моменту, когда малыш явился на свет, — еле шевелил языком. Он-то не беременный! И без коньяка эти двенадцать неопределенных и страшных часов вынести бы не смог.

Сын оказался здоров.

52 сантиметра, 3700.

По шкале Апгар 8/9 (шикарный результат для далеко не юной матери).

Митрофанова продолжала трепыхаться, что у сына могут сейчас найти аномалии. Но Полуянов, едва взглянув в голубые и почему-то уже наглые глаза младенца, мгновенно понял: нормальный парень.

Единственная проблема обнаружилась еще в роддоме: пацан у них получился удивительно крикливым. Причем по децибелам, как утверждали медсестрички, намного опережал всех прочих новорожденных. И повода поорать не искал. Раскричаться мог и сытым, и в чистом подгузнике. Ну а если медики распеленывали, чтоб осмотреть, или — совсем кошмар — делали прививку БЦЖ, то впору было даже привычным бежать за берушами.

У Надьки, понятное дело, новый повод для беспокойства: выписку врачи задержали до выяснения причин. Подвергали младенца все новым и новым обследованиям, но в итоге вынесли вердикт: медицинских оснований для крика не имеется.

— Характер такой. Скандалисты, видать, у кого-то из вас были в роду, — сказал им старичок профессор.

И теперь юный скандалист Игнат надрывался в их квартире.

В первый день после выписки Надя с Димой жестко поссорились. Он честно выждал, пока она сына покормит. Поменяет подгузник. Даст укропной воды. Двадцать минут покачает на руках.

Потом сказал:

— Теперь клади в кровать — и по доктору Споку. Пусть вопит, пока самому не надоест.

Она взвилась:

— Как ты можешь?! Ему будет одиноко! Страшно!

Продолжала носить на руках. Игнат не унимался. Соседи (никакого уважения к новорожденному) взялись стучать по батарее. Дима ушел в другую комнату, надел наушники, поставил максимальную громкость — однако не помогло.

Через час к нему на диван пришла изможденная Надя.

Игнат продолжал орать в кроватке — теперь один.

У Митрофановой глаза на мокром месте, губы кусает. Дима открыл Спока, начал читать: «Когда ребенку время спать, вы можете сказать ему с улыбкой, но твердо, что ему пора спать. Сказав это, уходите, даже если он несколько минут покричит».

Несколько минут растянулись на десять. Потом на пятнадцать. На шестнадцатой Полуянов не выдержал сам. Ворвался в детскую, схватил Игната на руки, заорал:

— Ты когда-нибудь замолчишь?

— Ди-и-има! — возмущенно вздохнула Надя.

Младенец от грозного рыка вздрогнул.

А потом зевнул — и умолк.

— Вот и договорились, — усмехнулся отец.

Впрочем, приучить малыша засыпать одного в кроватке так и не смогли. Митрофанова начиталась антагонистов доктора Спока — неких Сирсов — и теперь утверждала: у них не наглый крикун, а ребенок «с повышенными потребностями». Поэтому — хоть Полуянов и возражал — таскала Игната на руках часами. В ущерб собственному сну. Ну и все прочие мамские инстинкты проявляла в максимальной степени. Крайне тщательно стерилизовала бутылочки для воды. Наглаживала пеленки. Уже в месяц купила Игнату первую книгу — на пластиковых страницах, с огромными картинками. С серьезным лицом младенцу объясняла: «Видишь? Это собачка!»

Полуянов от филиала дурдома в собственной квартире устал изрядно, так что с удовольствием наврал: удаленная работа у них в редакции теперь под запретом. И ездил в офис, словно на праздник.

А тут замаячил куда более радикальный вариант.

Мурманск, порт (моря-океаны Дима с детства обожал). Прозрачный северный воздух. Рыбка вкусная.

Отправился к главному. Скупыми мазками обрисовал тему.

Тот поначалу скривился:

— Самоубийство? Да еще школьница? Не ложится в нынешнюю повестку. У нас установка — народ не травмировать. Съезди лучше в Краснодар, там проект интересный. Семь свалок рекультивируют. На их месте парки будут строить.

— А где здесь интрига? — парировал Дима. — Да и вы сами знаете: благостные очерки — не мой уровень. А тут хоть есть в чем покопаться. В письме речь о том, что одноклассница довела. У школы, как я понял, другая версия: «Синий кит» вернулся, у детей телефоны отобрали, дома к компьютерам не подпускают.

Главнюга внимательно посмотрел на журналиста и вдруг спросил:

— Ты когда высыпался в последний раз?

— Не помню, — честно ответил Дима.

— Ладно, Полуянов. Пусть будет Мурманск. Слова только тщательно подбирай — чтобы никакой кровищи, описаний жестокости, жутких подробностей. Я лично редактировать буду.

* * *

Прежде Надюшка решения мужа принимала безоговорочно (за то и ценил). Однако новый статус мамы ее характер испортил. Едва услышала про командировку, кинулась к компьютеру. Искать закон, согласно которому молодых отцов из семьи отсылать запрещено.

Дима хладнокровно парировал:

— Если ты про статью 259 Трудового кодекса, то она только матерей касается. А меня — отца — куда угодно могут отправить. И даже в армию призвать.

— А чисто по-человечески? — взглянула с убитым видом. — Как я одна с Игнатом справлюсь?

Полуянов — во сколько бы ни пришел после работы домой — обычно Надюхе давал час-другой отдыха. И ночами к младенцу вставал. Впрочем, толку от этого было мало, соска или бутылочка с водой сына не успокаивали, так что Митрофанова все равно в итоге поднималась сама, шла кормить.

— Так я тебе помощницу нашел! — улыбнулся лучезарно.

…Надину подругу Люсю — по чьей вине его любимая едва не погибла, а ребенок мог родиться больным — Дима не переносил на дух. Давно озвучил: в этом вопросе в семье патриархат — и если горе-мотоциклистка только появится на пороге, он лично ее спустит с лестницы. Однако у Люси имелась мама, и на ту, в отличие от непутевой дочери, положиться было можно. Женщина давно на пенсии, предложение подработать приняла с восторгом. С младенцами, как заверила, обращаться умела. Да и Наде благоволила.

— Будет приходить к тебе — на вечер, на полдня, на сколько скажешь! — разливался Полуянов.

Удалось супругу умаслить — от компьютера отошла, улыбнулась. А Дима продолжал нажимать:

— Я дней на пять максимум! И ты от меня отдохнешь, только представь: вся кровать в твоем распоряжении и никакого храпа! А я из Мурманска кучу вкуснятины навезу. Крабов. Трески соленой. Икры. Настойку на морских ежах — говорят, уникальное средство!

— Спиртовая настойка?

— Ну да. Как все лекарства.

— Главное, сам с ней не переусердствуй.

— Нет, она исключительно лечебная. А в плане выпить — там есть более интересные варианты. На морошке, к примеру, — сказал опрометчиво.

— Понятно. — Снова нахмурилась. — Едешь пить-гулять.

— Гулять точно вряд ли. Тема сложная. С ресторанами не коррелируется.

Рассказал Наде в двух словах.

Она побледнела, сразу Игната прижала к себе покрепче:

— Боже мой! Пятый класс. Это сколько девочке было лет?

— Одиннадцать.

Полуянов ждал: скажет сейчас, что лучше бы он на своих «добрых новостях» сидеть продолжал. Однако Митрофанова отрезала:

— Тогда езжай. Обязательно нужно выяснить правду. И вырвать жабры — тому, кто ее довел.

Дима хотел выразить удивление: обычно Надюшка в подобном тоне не выражалась. Но взглянул в ее решительное лицо и пообещал:

— Обязательно.

* * *

Оксана Юрьевна тоскливо посмотрела в окно и в который раз мысленно прокляла свою работу. Мало того что должность социального педагога оплачивалась по ставке чуть выше уборщицы, — еще и вечно приходилось на острие балансировать.

Детей в школе — больше тысячи. И каждый — хоть самый милый, благовоспитанный отличник — минимум однажды за время учебы да влипнет в историю. А добрая треть ее подопечных проблемы доставляла постоянно. Конфликтовали, дрались, притаскивали «запрещенку» — пришлось даже сейфом обзаводиться, доверху набит «электронками», обычными сигаретами, зажигалками и петардами.

Осложнял положение и факт, что социальный педагог — должность для родителя пока не слишком понятная. Когда учителя вызывали, выслушивали упреки покорно, визита к директору и вовсе неприкрыто побаивались. С ней же вечно пытались спорить, а то и обвинять во всех смертных грехах — от несправедливых придирок к их «кровиночке» до создания в школе «некомфортной атмосферы».

Да и родительский контингент весьма разнородный. Обеспеченных людей в Мурманске немало, и с этими особенно сложно. С учителями хоть как-то считались, а ее откровенно держали за «обслуживающий персонал».

Отец Маши Глушенко был из таких — богатых да борзых. В открытую ей заявлял, что специально отдал дочь на дзюдо — чтобы «умела ударить первой». На попытки социального педагога поговорить, предупредить, что девочка ведет себя излишне агрессивно, отмахивался: «Вы докажите. Нет заявления — нет дела».

А жаловаться на обидчицу дети действительно боялись. Маша давно всем и каждому объявила: папа ее в любом случае отмажет. И директор будет на ее стороне, потому что «мой старикан нашу паршивую школу спонсирует».

Оксана Юрьевна, разумеется, знала про конфликт Глушенко и Можаевой. Несколько раз заводила Олю в свой кабинет, уговаривала: собраться всем вместе, с родителями, обсудить ситуацию, призвать одноклассницу к ответу. Но девочка упрямо повторяла, что «у нее все нормально». И доказательств никаких. Маша — истинная дочь своего ушлого папочки, так что редко делала гадости собственными руками. Зачем, когда полкласса у нее в прихлебателях ходит?

И сейчас Оксана Юрьевна почти радовалась: ей казалось, что возмездие для семейки беспредельщиков неизбежно. Слишком очевидная связь.

В понедельник — Маша избивает одноклассницу. Свидетелей, к счастью, искать не надо: как раз на выходных в школьной раздевалке наконец установили видеокамеру, она и запечатлела инцидент. А во вторник — Оля кончает с собой.

Про уголовное дело о доведении до самоубийства речи, понятно, не идет: слишком мала обидчица. Но исключить из школы — возмездие справедливое.

Однако в среду к ней в кабинет явился Машин отец. По-хозяйски запер изнутри дверь (ключ торчал в замке), вальяжно откинулся в кресле для посетителей и швырнул на стол пачку перетянутых резинкой тысячных купюр.

— Эт-то что? — опешила Оксана Юрьевна.

А мужчина спокойно произнес:

— Я с Марией поговорил. Она осознала. Впредь себя станет вести скромней. Так что давайте не будем портить девочке жизнь.

— Н-но…

— Свидетелей нет. Видеозапись — ну скажем… случайно испорчена. А повесить есть на кого. Вся школа знает: Тимофей в «Синем ките» состоял. И Ольга с ним дружила. Вот и раскручивайте — его тлетворное влияние.

— Уберите ваши деньги, — тихо произнесла Оксана Юрьевна.

Мужчина не шелохнулся. Спокойно сказал:

— Директор на моей стороне. Так что запись все равно уничтожим. А твое слово ничего не стоит. Хочешь проверить, повоевать? Ну попробуй. Мигом уволят с волчьим билетом. Город у нас небольшой. Больше никуда на работу не возьмут.

— Вы понимаете, что творите? — всплеснула руками она. — Дело-то не во мне, а в дочери вашей! Вы задумывались, в кого она превратится через год, через три? Если ей сейчас сойдет это с рук?!

Мужчина сдвинул брови:

— Машка моя никого не убивала. А что врезала девчонке пару раз — так мы все в школе дрались. И я бил, и меня били. Но как-то в голову не приходило из-за каждого синяка вешаться идти. Нормальный человек из-за такого самоубиваться не будет. С головой, наверно, у этой Ольги не все в порядке. Было.

— Как вы можете говорить в таком тоне! Ребенок погиб!

— Все, Оксанка, не гоношись, — добавил в голос металла. — Я за свою дочку горой. А тебя — в порошок сотру. Если упрямиться будешь.

* * *

В Мурманск Дима прилетел в четверг к вечеру.

Заселился в отель, первым делом выключил кондиционер и распахнул окно. Ледяной ветер ударил в лицо, вздыбил занавески, зато ощущение — будто на корабле. Окна на залив, шума городского не слышно — только отдаленный рокот порта да крики чаек.

В прежней жизни — до того, как стал отцом — Полуянов в командировках хватался за дело немедленно. Звонил, писал, назначал встречи. Но сегодня решил не торопиться.

Холодильник-бар забит напитками. Гостиничный ресторан манит «арктическим меню», но идти туда Дима поостерегся. Народ нынче продвинутый — снимут украдкой за столиком, а потом, когда статья выйдет, в интернет выложат и напишут: «Пил журналист без просыпу, потому и написал ерунду». Так что заказал с доставкой в номер морского ежа с соевым соусом, желтком перепелиного яйца и лаймом, на горячее — филе мурманской трески с соусом из копченых сливок и икрой палтуса. А для разминки открыл бутылочку пива местного производства под названием «Северный пилигрим».

Плюхнулся на кровать, взглянул на часы. В это время он обычно возвращался с работы и немедленно, прямо в коридоре, получал на руки вечно недовольного Игната.

Застыдился собственной радости, что нынешний вечер проходит совсем в ином ключе, позвонил Надюшке. Ждал наездов или как минимум ехидных вопросов, но голос на удивление умиротворенный. Доложила:

— Я в ванне. С глупым женским журнальчиком.

Люсина мама не подвела — пришла на помощь.

— А ты как? Уже, наверно, в работе? — спросила заботливо.

Дима виновато покосился на пиво и ответил полуправду:

— Не хочу прямо с ходу. Надо с силами собраться.

— Ой, это да, — подхватила Митрофанова. — Ты ведь и к родителям девочки пойдешь? Как справишься? Просто не представляю.

— Маму трогать не буду. А отцу еще из Москвы написал. Он ответил. Держится. Встретиться согласился. Во всем школу винит. И приятеля Олиного. Второгодника.

— У меня тоже в школе бывали проблемы. Один раз из-за «двойки» даже из дома уходила. Но не представляю, что меня бы заставило с собой покончить.

— Я хочу попробовать Олину медкарту достать. Или еще как разведать: может, все-таки болезнь?

— Тоже думала об этом. Но официальная медицина считает: психические заболевания или с раннего детства видны, или уже в подростковом возрасте проявляются. Но никак не в одиннадцать лет. А она никакой записки не оставила?

— Отец сказал, ничего.

— Уголовное дело завели?

— Пока нет. Проводят проверку.

— Ох, Дима. Хотела сказать: лучше писал бы ты про своих енотиков-котиков, но нет. Я тобой горжусь.

В этот момент в дверь номера постучали: прибыли треска и морской еж.

Дима распрощался с Надей, открыл вторую бутылку мурманского пива и набросился на еду. За окном продолжали скандалить чайки, ветер заворачивал занавески в прихотливые спирали. Но на душе, несмотря на свободу, вкусный ужин и любимый морской антураж, все равно было паршиво. Могла ведь девчонка сейчас дома сидеть, уроки делать или в компьютер играть. Зачем, ну зачем она сотворила такое?

* * *

Четыре месяца назад

Прося

Не могу вспомнить, когда что-нибудь делала для себя. Я всегда живу для других: дома, на работе, в свободное время. Не читаю модных журналов, не имею понятия о тенденциях сезона. Джинсы-худи-кроссовки для передвижений по городу, а на работе униформа. Маленькие женские радости — все эти девичники, косметологи, фитнесы — тоже где-то в другом мире.

Получаю я больше, чем прожиточный минимум, но излишества вроде такси или доставки еды из ресторана случаются, только когда мы проводим время с супругом. А для себя лично я давно привыкла по минимуму. С детства так повелось, и решила не менять привычки. Муж даже называет меня «санитаром леса» — вечно подъедаю, что залежалось в холодильнике.

В Сочи на конференцию я тоже собиралась по эконом-варианту. Коллеги летели самолетом из Москвы. А мне две последние недели (свой законный отпуск) пришлось провести в Сухуме. Ухаживала за прихворнувшей тетей. Ее дочка не сочла нужным отрываться от собственных дел из-за «какого-то гипертонического криза». А я поехала. Муж не возражал: «Хоть в море покупаешься!»

Я действительно ходила на городской пляж — целых три раза по часу, хотя тетя меня уговаривала взять такси, махнуть за город, где чистая водичка и мелкая галька. Но не хотелось оставлять ее надолго. Да и столько всего нужно успеть! УЗИ сердца моя родственница — гипертоник со стажем! — последний раз делала год назад. Расширенный анализ крови — и того раньше. Да и окна в квартире не мыты лет пять как минимум.

— Просенька, ну хватит уже суетиться! — то и дело принималась причитать тетушка.

Но я настаивала: чем полнее обследование — тем эффективнее будет лечение. Домашними пирогами хотелось ее побаловать, на набережную сводить — там красота, виды, лавочки, воздух морской, из динамиков музыка классическая. Тетя одна никогда не выбиралась. Хотя вздыхала:

— Вот жив был муж — каждый вечер гулять ходили. Очень он теплоходы провожать любил.

Мне тоже нравилось наблюдать, как по трапу спешат нарядные пассажиры, подле махины суетится буксирчик, а потом судно величаво и неспешно отваливает от причала и все, кто остается, машут тем, кто уезжает, и лица тех, кто на берегу, задумчивы и печальны.

— Всегда кажется: счастье — оно там, за морем, — вздыхала тетя.

А я возражала:

— От себя не уплывешь. Даже на самом красивом корабле.

…Конференция у нас начиналась с понедельника, коллеги вылетали из Москвы ранним рейсом, чтобы к десяти попасть на открытие. Но в Сухуме аэропорт на реконструкции, поэтому я взяла себе билет на поезд, в плацкартный вагон.

— И во сколько ты в Сочи будешь? — спросила тетя.

— По расписанию в 6:02.

— Ну хорошо. Успеешь хоть в гостинице с дороги отдохнуть.

— Не, там заселение с двух. Так что на море пойду.

Родственница осуждающе покачала головой:

— С чемоданом?

— В камеру хранения его кину.

— А на конференцию в сарафанчике явишься?

— Ну переоденусь где-нибудь в туалете. У меня платье немнущееся.

— Ох, Проська, почему ты себя так не любишь?

— Да при чем здесь — люблю, не люблю? Не я ведь придумала, что в гостиницах расчетный час днем. Коллеги тоже с чемоданами на конференцию поедут, там в гардеробе, сказали, можно вещи оставить.

Тетя поджала губы. А вечером, когда я вернулась из очередной отдаленной аптеки (единственной, где продавалось нужное ей лекарство), хитро сказала:

— Не разувайся. Тебе еще в железнодорожную кассу надо сбегать.

— Зачем?

— Билет свой сдашь. Я тебе другой вариант нашла, как до Сочи добраться.

Тетя несколько раз говорила, что у нее вполне приличная пенсия, и пыталась подкидывать мне деньжат (разумеется, я гневно ее поползновения отвергала). Сейчас тоже сказала твердо:

— Не поеду я в Сочи на такси. Тем более за ваши деньги.

— Дурында! — усмехнулась она. — Таксисты у нас — одни горцы безбашенные, будто я тебя сама отпущу с ними по перевалам! На корабле поплывешь.

— На корабле?!

— Да. «Князь Владимир». Отправление в одиннадцать вечера, посадка до девяти. Шведский ужин, танцульки. Утром завтрак. С шампанским, прошу заметить. В Сочи будешь в девять. Сразу и пойдешь на свою конференцию.

— Вы с ума сошли, — пробормотала я.

— Так врач и сказал, что у меня деменция в начальной стадии. Разве не помнишь? — хитро ухмыльнулась. — Ничего не поделаешь. Билет невозвратный. На «люкс», правда, мне не хватило. Но внутреннюю каюту для любимой племянницы позволить смогла. Хватит, Просенька, все для других и для других. Проживи хотя бы одну ночь — для себя лично.

* * *

Младшая сестра всегда умела наколбасить.

И без нее тошно: вся школа на ушах, в вестибюле Олин портрет, рядом завал цветов и мягких игрушек. А тут малявка ей кается: она, оказывается, известному журналисту Полуянову написала. В Москву. И тот не только ответил, но почти немедленно в командировку сорвался. Сейчас в Мурманске.

Старшая потребовала предъявить переписку, прочитала, схватилась за голову:

— Овца безмозглая! Ты что творишь?

— А чего? Я всю правду написала.

Сестра вздохнула.

Олю она знала: та иногда заходила к ним в гости. И про ее конфликт с Машей Глушенко тоже была в курсе. Даже предлагала — на правах старшей — урегулировать. Мелкота — она ведь только с себе подобными наглеет. А подойди к обидчице пара одиннадцатиклассников — мигом притухнет.

Однако Можаева помощь не приняла:

— Чего какашку трогать? Только завоняет еще больше. Так мой папа говорит.

— Но сколько можно терпеть? — вмешалась младшенькая. — Я сегодня слышала: Машка мальчишек подговаривала, чтобы они Оле в сменку пописали!

— А я их предупредила: пусть только попробуют, — хладнокровно отозвалась Можаева. — Будут тогда новую пару покупать. За евро. У меня сменка «Найк», такие кроссы в Россию больше не ввозят. И компенсацию отцу заплатят. За моральный ущерб. Так что они сразу скисли.

— Не, я считаю, все равно надо Машку на место поставить! — упорствовала сестрица.

Можаева усмехнулась:

— Вот сразу видно, что у тебя от физкультуры освобождение. А у нас на теннисе таких Машек миллион, потому что спорт сволочной. И что, с каждой воевать? Когда на них внимания не обращаешь, они только бесятся больше.

И вроде бы не рисовалась — действительно не трогала ее объявленная Машкой вендетта.

А что касается той самой драки… Можно бы ее считать поводом к самоубийству. Но только старшая сестра как раз в тот вторник с Олей столкнулась. Вместе из школы выходили (младшая осталась на кружок). Приметила: волосы у девчонки растрепаны, глаза на мокром месте. Спросила, конечно:

— Что случилось?

Та спокойно отозвалась:

— От Глушенки мне прилетело. В раздевалке подкараулила, тварь.

— Нет, Оль, это уже не шутки, — забеспокоилась. — Давай меры принимать.

— Не волнуйся. Теперь — точно примем, — значительно отозвалась Можаева. — Машка — дебилка. По сторонам вообще не смотрит. А в раздевалке-то видеокамеру поставили! Раньше не было: видно, на выходных прилепили. И она точно под ней на меня поперла. Я потому и не отбивалась. Сегодня папе все расскажу, он в школу пойдет, видео потребует показать — и конец тогда ей. Или, может, сама схожу к директору. Пока не решила.

— Ух ты какая! Прямо граф Монте-Кристо, — оценила старшеклассница.

— А то, — гордо отозвалась Можаева. — Что жвачку в волосы прилепили — папане жаловаться смешно, слабачкой обзовет. Но тут, я думаю, точно на мою сторону встанет. И Машке конец тогда. Против видеодоказательства не попрешь.

…В тот понедельник младшей сестре она про встречу с одноклассницей сестры не рассказала. Просто потому, что пришла домой поздно — мелкая к тому времени спать легла. А во вторник — когда про Олю узнали — осознанно решила: лучше молчать. У младшей язык без костей, раззвонит на всю школу. И кого будут таскать на разговоры с соцпедагогом, директором, а то и с полицией? Ее. Зачем оно надо? Тем более Оле теперь не помочь никак.

Сейчас строго спросила младшую:

— Вы с этим журналистом когда встречаетесь?

— Сегодня. После четвертого урока будет у школы ждать.

— Нафиг. Переноси на после седьмого, когда я освобожусь. Вместе пойдем. И не у школы, а… пусть лучше в четыре к «Алеше» приходит.

— Ты будешь, что ли, Машку защищать? — возмутилась.

— Защищать не буду. Но это ведь сам Полуянов! Он всегда правду пишет! Вот пусть и выясняет. А ты его своим письмом идиотским в заблуждение ввела!

* * *

Директор школы после трагедии с Олей спешно ушла на больничный. Классная руководительница — вместо того, чтобы детей поддержать — взяла неделю по семейным обстоятельствам. Полуянов обеих потревожил — но на звонки дамы не отвечали, сообщения игнорировали. Вероятно, таков был план: отдуваться за всех станет социальный педагог по имени Оксана Юрьевна.

Встретила его в вестибюле — с исключительно постным лицом. Едва Дима притормозил у мемориала в память Оли, закатила глаза: «Давайте, пожалуйста, побыстрее. У меня время строго ограничено».

Увела в свой кабинетик. Против диктофона не возражала, но включила и свой:

— Для страховки. А то мало ли что вы потом понапишете.

Про письмо Олиной одноклассницы Дима решил пока что не говорить. Однако Оксана Юрьевна интригу раскрыла сама:

— У девочек действительно был конфликт. С Машей Глушенко они враждовали. Та в классе — безусловный лидер, со своей группой поддержки. А Оля всегда держалась сама по себе. Она спортсменка, занималась теннисом, ездила на турниры. По всей стране с отцом колесили. То в Рязань, то в Калининград. Одним днем не обернешься, так что часто занятия пропускала. Подруга у нее в школе единственная была («Видать, та самая, убитая морковкой», — предположил Дима). Но речь о травле точно не идет. За это я вам как социальный педагог отвечаю.

И начала разливаться: девочки даже не враждовали, а скорее соревновались. Маша себя считала безусловной принцессой — причем во всех сферах. И некоторые учителя ее пытались с небес на землю спустить. Особенно физрук старался. Устраивал для них с Олей челленджи. И Можаева всегда оказывалась быстрее, выше, сильнее. Ну а Глушенко, понятное дело, злилась. Отомстить пыталась.

— Но Маша, насколько я знаю, занималась дзюдо? — вкрадчиво произнес Дима. — Значит, и в драках, скорее всего, побеждала?

— Драк у девочек не было, — твердо ответила Оксана Юрьевна.

— Не было — или вы не видели?

— Наш физрук Марии жестко сказал: соревноваться можно лишь в том, в чем обе сильны. А Оля единоборствами не занималась. Поэтому устраивать с ней спарринг нечестно.

— Мы в школе редко дрались на глазах у учителей, — усмехнулся Полуянов.

Однако Оксана Юрьевна на провокацию не поддалась и твердо ответила: комментариев по поводу конфликта Можаевой и Глушенко больше не будет. Да, девочки не любили друг друга. Но войны между ними не было. И переключилась на новую тему. Поведала о дружбе Оли и Тимофея Квасова из шестого «Б». История ее звучала складно и, как показалось Диме, была предварительно отрепетирована перед зеркалом.

Тимофей — давний бич школы. Задира, драчун, второгодник. При этом хорош собой и за словом в карман не лезет. Парни его побаивались, а девчонки — наоборот, всячески привлекали внимание, ибо с дамами второгодник был галантен, своих избранниц щедро одаривал шоколадками и энергетическими напитками (как раз за мелкое воровство из магазинов на учете в полиции и состоял).

До поры тихоня Можаева внимания Квасова не привлекала. Но в конце сентября случился инцидент. Оксана Юрьевна уверяла: видела все своими глазами.

Школа, по странной прихоти проектировщиков, располагалась пообочь оживленного проспекта. Понятное дело, предупреждающие знаки на дороге имелись, но пешеходный светофор вечно переключали в режим мигающего желтого, а «лежачие полицейские» в сыром мурманском климате служили не больше пары месяцев. С детьми велась активная разъяснительная работа, но родители младшеклассников все равно старались сопроводить ребенка и перевести его за руку.

Оля жила неподалеку и с четвертого класса ходила в школу сама. Всегда дисциплинированно, по переходу. Но в конце сентября на девочку (по словам социального педагога) что-то нашло и она ринулась перебегать дорогу перед стремительно летевшей фурой. Тормозить водитель начал поздно, да и не успел бы на скорости за восемьдесят. Но быстроногая Оля успела проскочить — «буквально в сантиметре от бампера».

Свидетелей у происшествия оказалось немало, Можаеву немедленно «сдали», ее вызывала директор, страшно ругалась. Зато в тот же день к ней подошел Квасов и предложил «с ним ходить».

Оля предложение с удовольствием приняла.

В обязанности Оксаны Юрьевны вменялось присматривать за подобными странными дружбами, и она быстро начала беспокоиться. Нет, Оля не стала вместе с Квасовым подворовывать в магазинах. Тимофей повлиял на нее в другом. Прежде девочка одевалась обычно, а теперь, как и Квасов, стала носить исключительно черное. Доброжелатели (в их числе Маша Глушенко) докладывали социальному педагогу: часто на переменках стоят вдвоем в уголке, смотрят в одном телефоне «чернуху» — видеозаписи катастроф, фотографии с мест преступлений.

Однажды (тоже ребята подглядели) отправились после уроков на заброшенную стройку неподалеку. На следующий день всем демонстрировали экстремальные селфи: стоят вдвоем совсем на краю, улыбаются. А как-то обсуждали горячо: сколько человек может без воздуха продержаться? И Можаева рассказывала, что лично у нее получилось больше двух минут и это очень классно.

Оксана Юрьевна и с Олей разговаривала, и ее отца вызывала, и девчонке от него, похоже, здорово влетело — дня три только на краешке стула сидеть могла, морщилась. Но дружба их с Тимофеем все равно продолжалась. До того самого дня, когда Квасов в школе не появился.

Оля в этот день (понедельник) пришла с заплаканными глазами. Оксана Юрьевна всегда встречала детей на входе и сразу спросила ее, что случилось. Девочка буркнула: «Ничего. Просто не выспалась».

Ну а часов в десять им сообщили: парень упал с высоты пятого этажа. Сейчас в реанимации.

А Оля, получается, об этом знала раньше.

— Полагаю, они оба состояли в некоей деструктивной организации, — твердо закончила социальный педагог.

Дима в свое время немало читал о пресловутом «Синем ките». И даже проводил собственное расследование, из которого вынес: истерика вокруг темы намного превышает реальные масштабы трагедии. Да, больше десяти лет назад в Сети действительно появилось некое «тайное общество». Кто-то говорил, что подростков туда вербуют, но, вероятнее, те сами вступали, из любопытства. Некие кураторы (по версии конспирологов — «украинские националисты», по факту — просто люди с психическими отклонениями) давали участникам ежедневные мрачные задания. Смотреть фильмы ужасов, не спать ночами, сходить на похороны, нанести себе порезы. На этой стадии бόльшая часть и отсеивалась. Желтая пресса утверждала: финальным заданием для участника становилось самоубийство — и вроде бы под влиянием «Синего кита» по всей стране с собой покончили как минимум сто тридцать подростков. Но официального подтверждения у цифры не имелось. В стране действительно случилось несколько резонансных смертей (старшеклассница из Уссурийска, две школьницы из Усть-Илимска, которые вместе бросились под поезд). Однако факт, что подростков к трагедии готовил и подтолкнул «Синий кит», доказан так и не был.

Хотя всевозможные «группы смерти» появлялись и появляются во Всемирной паутине до сих пор.

Сейчас он спросил у Оксаны Юрьевны:

— Вам известно, в какой конкретно организации состояли Оля и Тимофей?

— Да, — твердо ответила. — «Остров мертвых».

— Откуда вы знаете?

— Олин отец обнаружил в ее телефоне. В закладках. Сообщил и нам, и в полицию.

— То есть вы считаете, — медленно произнес Дима, — что и Тимофей, и она выполняли задания? Только мальчику посчастливилось выжить? А Оля на следующий день со своим челленджем… м-м… справилась?

— В полиции мое мнение разделяют, — поджала губы социальный педагог.

Полуянов прекрасно понимал: школе подобная версия чрезвычайно удобна.

Да и родителям легче — когда в смерти дочери можно хоть кого-нибудь обвинить. Тлетворное влияние старшеклассника и тем более деструктивную организацию.

Однако Дима вновь и вновь вспоминал резонансные самоубийства, случившиеся якобы под влиянием «Синего кита». Все погибшие имели куда более веские причины для того, чтобы покончить с собой. В единый клубок сплетались конфликты в семье, жесткая травля в школе, психические расстройства, наконец.

— Расскажите мне про Олиных родителей, — попросил Полуянов.

Социальный педагог поджала губы.

— Нормальная семья. Полная. Социальные роли, правда, извращенные.

— Что?

— Ну деньги добывала мать. А отец занимался Ольгой. Возможно — утверждать не буду, — иногда был с ней излишне строг. Но в целом человек исключительно положительный. С высшим образованием. Непьющий.

— Мать где работает?

— В море ходит. В торговом флоте. Вторым помощником капитана. Каждый рейс — три недели минимум.

— То есть Оля большую часть времени с папой?

— Ну получается.

— Какие у них отношения?

Социальный педагог насупилась:

— Если вы на извращения намекаете — точно ничего такого. Единственное, что меня беспокоило слегка… Отец всегда подчеркивал: Оля — «профессиональная спортсменка». Но она мне однажды призналась: это папе так хочется. А ей самой не очень нравится теннис. Да и способностей особых нет. Я, понятное дело, спросила: «Почему тогда не бросаешь?» Но Оля даже испугалась: «Как я могу? Папа на меня надеется. Да и денег огромную кучу вложил».

Четыре месяца назад

Ян

Ян давно устал от всегда одинаковых лиц. Нет, они, конечно, каждая со своими индивидуальностями и привычками. Но больше трех типажей, сколько ни приглядывался, среди публики не встречал. Надменные красотули — для этих он «какой-то тапер», почти прислуга. Следующая категория — немолодые и почти отчаявшиеся охотницы за мужьями. С ними надо ухо востро держать. Ну и самый ходовой контингент — дамочки в поисках приключений. Их, удравших от семейных будней, Ян перепробовал без счета. Что может быть романтичнее недолгого, но пылкого романа с ресторанным музыкантом под южными звездами?

Причем красавцем он не был. Невысокий, кряжистый, с юности страдал от лишнего веса. Сейчас, в свои сорок пять, совсем отяжелел, обрюзг, под глазами набрякли мешки (одна из фифочек горячо советовала дважды в день контролировать давление, а друга убеждала: нужно сделать блефаропластику). Но на его стороне имелись сильные союзники. Взгляд — по-прежнему молодой, не скучный, обжигал до трепета. И музыка. Очень слабый пол цепляло, что он, мощный, с бычьей шеей, бритоголовый, способен своими толстыми пальцами извлекать из рояля божественные мелодии. Пусть Яну давно прискучила роль тапера — но гениальные композиции никогда не надоедали. И когда он наигрывал печального Эннио Морриконе или страстную I Will Always Love You, то каждый раз снова оказывался шестнадцатилетним мальчишкой, юным, страстным, уверенным, что вся жизнь впереди. И дамочки немедленно начинали «плыть». Ну а он — ими пользовался.

Когда-то «Князь Владимир» ходил в недельные круизы (Новороссийск, Ялта, Севастополь), но нынче маршрут урезали. Из Сочи в Сухум, там пять дней на берегу, потом обратно. Поэтому большую часть времени играл не под плеск волн, а на суше. Сегодня, к счастью, наконец выйдут в море, завтра в Сочи долгожданный выходной. Чуть-чуть надо дотерпеть. Как ему все надоело! В том числе постоянные посетительницы музыкального салона (с тремя из них в этом круизе он успел переспать).

Но на битловской Let It Be в зал вошла незнакомка.

Обычно он одним взглядом оценивал внешность, намерения и финансовое положение. Однако сейчас цельной картины не сложилось. Только и увидел — сумасшедше огромные, зеленые, почему-то испуганные глаза.

Она смотрела на него в упор — Ян, не прерывая мелодии, улыбнулся.

Женщина — едва поняла, что выделил ее из толпы, — растерялась еще больше. Покраснела, словно девчонка.

Официант Владик, обожавший разводить таких смущающихся на дорогие коктейли, перекричал битлов:

— Что будем заказывать?

Она вспыхнула, приложила палец к губам.

— От мужа, что ли, хоронишься? — загоготал.

А женщина гневно сказала:

— Что вы кричите?! Он ведь играет!

И хотя Яна давно не задевали пьющие-жующие зрители, было в этом «он» столько неприкрытого восхищения, что на душе потеплело.

Незнакомка на цыпочках — будто кого-то здесь могло смутить цоканье каблучков по паркету — прошла к столику. Бережно, на весу, развернула стул, поставила так, чтобы видеть его. Великолепные зеленые глаза метали искры. Яну на клавиатуру или в ноты глядеть не надо, так что постепенно рассмотрел и остальное. В целом на четверочку. По дресс-коду у них на вечер положены коктейльные платья, а эта в непонятно-старческий балахон облачилась. Хотя фигура хорошая, даже под бесформенной тряпкой видно. Лицо самое обычное. Всегда его пугавших коралловых огромных ногтей нет — кажется, вообще никакого маникюра не имеется.

«Пожалуй, категория два. Нужен муж любой ценой», — определил Ян. Впрочем, нет, позвольте — у дамочки на безымянном пальце сверкнуло кольцо, по виду обручальное.

Но замужние в себе всегда уверенные. А эта ну прямо совсем не в своей тарелке. Кем, интересно, работает? Няня? Библиотекарша?

Закончил с битлами, заиграл Let You Down Давида Подсядло. Продолжал на нее поглядывать и совсем удивился: глаза на мокром месте, на щеках бриллиантами вспыхивают слезинки.

Пора объявлять перерыв. Захлопнул крышку рояля, подошел:

— У вас случилось что-то?

Снова испуганный взгляд изумрудно-зеленых:

— Нет-нет, я просто… — Шмыгнула носом и грустно добавила: — Я просто под вашу музыку очень многое поняла.

— И что же?

— Живу я неправильно. Совсем.

Он иронически взметнул бровь:

— А что плохого творите? Собачек мучаете? Или какие другие дела темные?

Улыбка — робкая, сквозь слезы:

— Ну иногда они действительно злятся. Когда петлю им затягиваешь.

— Кто?!

— Собачки.

Развеселился:

— На живодерне, что ли, работаешь?

— Ой, вечно я! Даже объяснить толком не могу. Стригу я собак. Грумер!

— А петля зачем?

— Ну это ведь не люди. Приходится фиксировать. Не все любят красоту наводить.

— Понятно. — Подтянул стул, сел рядом. — По коктейлю?

— Так странно, — отозвалась. — Вы только что будто с другой планеты были. А сейчас совсем обычные вещи говорите.

— Под ваши зеленые глаза идеально подойдет пина колада. — Он махнул официанту.

— Это с алкоголем? — спросила простодушно.

— Послушайте, вы что, с луны?

— Из параллельного мира, — ответила серьезно. — И раньше казалось: все у меня там хорошо. А сейчас поняла: нет.

— Вы замужем?

— Да.

— Дети есть?

Смутилась:

— Нет. Не вышло.

— По здоровью? Или муж не захотел? — Ян никогда не боялся задавать неудобных вопросов.

— Сначала откладывали. Сейчас не получается.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Ну какие ваши годы. Успеете. Меня зовут Ян. А вас?

— П-прасковья. Для друзей — Прося.

— Фу.

— Почему? — расстроилась.

— Слабенькое, неяркое имя. К вашим потрясающим зеленым глазам нужно другое.

Она неуверенно произнесла:

— Я, конечно, не от мира сего. Но сейчас кажется: вы решили… ухаживать за мной?

— Ухаживать времени нет. — Усмехнулся. — Завтра Сочи. Конец круизу.

— С вами так легко. — Улыбнулась. — Давайте тогда и я напрямую. Никогда в жизни не искала приключения на одну ночь. А с вами у меня его тем более не будет.

— Вы ханжа? Или мужу настолько преданны? — не удержался от насмешливых ноток.

— Ханжа и преданна, — ответила твердо. — Но суть даже не в этом. Вы настолько удивительно играете, что для меня вы бог. Оставайтесь лучше на пьедестале. Да однодневных интрижек вам и так хватает, ведь правда?

Молодчинка, узрела в корень.

— Как тебя все-таки называть? — спросил задумчиво. — Прося — исключено. Пашей, как мужика, мне не нравится. Девушка Прасковья из Подмосковья? Слишком длинно.

— Так точно не надо. Да и я из Москвы.

— Новой или старой?

— Исторический центр. Большая Никитская.

Ого. Окрестности столичной консерватории.

Искренне сказал:

— Я бы с таким соседством каждый вечер на концерты ходил.

— А я последний раз была… лет десять, наверно, назад.

— Почему?

— Муж не любит. А самой — как-то в голову не приходило.

— Игра тапера ближе? — усмехнулся.

Зеленые глаза блеснули:

— Вам мое имя не нравится. А мне это слово ужасное — тапер. Вы не в том ряду, где монтер или полотер. Вы — музыкант. Удивительный.

— Не смешите. Консерватория рядом. Сходите на Даниила Трифонова или Костю Хачикяна. Сразу увидите разницу.

— Да как вы не понимаете! У них у всех — официальная музыка. Такая, как положено. Только души в ней нет. А в вашей — есть!

Официант Владик наконец явился с пина коладой и виски для него. Иронически спросил:

— Дама заплатит?

— Иди ты, — цыкнул Ян. — На мой счет запиши.

Халдей взглянул с удивлением. Вкус Яна знал, и Прасковья, с единственным своим богатством — глазами-изумрудами, на достойную пару, по его мнению, не тянула.

Она осторожно сделала глоточек коктейля. Похвалила:

— Вкусный.

И вдруг брякнула:

— Ян. А вы ведь тоже неправильно живете.

Он одним махом закинул в себя вискарь. Насмешливо спросил:

— Ты про алкоголь?

— Алкоголь — следствие. Я про причину. Не здесь вам место.

— А где же? Концертные залы музыкант моего уровня собрать не сможет. Если ты сама не понимаешь.

— Как по мне, лучше в ДК. В любой глухой деревне. Но где вас слушать будут, а не сэндвичи жевать.

Он внезапно разозлился:

— Прасковья. Ты вроде говорила, что грумер. Чего вдруг за психоанализ взялась?

— Не сердитесь, пожалуйста. Я и правда никто, чтоб вас учить.

— Я отсюда, из Краснодарского края. И у нас в поселковом ДК, и во всех окрестных выступал неоднократно. Только уверяю тебя: счастья и в этом не нашел. Где-то в другом месте оно.

— Но почему мы тогда такие глупые? — почти вскричала. — Почему не ищем его? Почему по течению плывем?

— Живем так, как проще, — пожал плечами. — Ладно, мне пора за рояль. Еще час лабать. Дождешься? Потом пойдем на верхнюю палубу. На звезды смотреть.

Перехватил снова ставший испуганным взгляд, заверил:

— Приставать не буду. Не беспокойся.

…Имелась среди посетительниц музыкального салона и еще одна — не слишком распространенная — категория. Дамочки, что ломались, цену себе набивали. От таких Ян отваливал после первой атаки. Корабль — точно не место для исключительно платонических свиданий. Но с этой странной Прасковьей ему действительно хотелось просто стоять рядом и смотреть, как лунный свет играет в ее изумрудных глазах.

* * *

Из школы Полуянова попытались выдворить немедленно. Едва вышли вместе с Оксаной Юрьевной из ее кабинета — под дверью на диванчике бугай-охранник. Тон безапелляционный:

— Пойдемте, я вас провожу.

— Мне нужно с Олиными одноклассниками поговорить.

— Никак невозможно, — твердо сказала Оксана Юрьевна. — Дети и без того травмированы. Родители тоже категорически против. Мы никого из журналистов на пушечный выстрел не подпускаем к школе. Только для «Молодежных вестей» сделали исключение. Но, пожалуйста, не злоупотребляйте.

Шел урок, в коридорах никого. Дима притормаживал у портретов выпускников или наглядной агитации, но сопровождающий мигом подталкивал в спину:

— Велено не задерживаться.

А когда внизу вновь показался мемориал в память Оли, попытался переместиться, закрыть фотографию в россыпи цветов и игрушек своей массивной тушей. Но тут Дима настоял на своем. Отодвинул хранителя школьного покоя. Сделал несколько снимков.

«Предъявили лишь то, что сочли нужным», — усмешливо подумал, когда оказался за дверью.

Похоже, Оксана Юрьевна не сомневается: текст он напишет исключительно с ее слов.

Надо было двигаться дальше — запланировано на сегодня немало. Однако Дима продолжал стоять на промозглом ветру. В классах все окна светились: полярная ночь в Мурманске пока не началась, но утро (на часах одиннадцать) скорее походило на поздние сумерки. Район ему показался довольно унылым: одинаково серые девятиэтажки, тротуары хоть без мусора, но в раскисшей осенней грязи, редкие прохожие дружно прячут лица под воротниками.

Если рай существует, возможно, Оле там лучше. Самоубийц, правда, в кущи не пускают, но вдруг для девочки сделали исключение?

В школе прозвенел звонок. Здание наполнилось отдаленно слышимым гулом — дети бегали, шумели, смеялись. Будто ничего не случилось.

Полуянов медленно побрел прочь. Вот и каршеринг пустой, потянулся было открывать приложение. Но вместо того чтоб сесть за руль, двинулся дальше. Буквально в квартале, за изрисованным граффити забором, чернел недострой — пять этажей из серых блоков, крыши как таковой нет — только стропила. Вероятно, здесь Оля с Тимом и снимали свои опасные селфи. И отсюда же Квасов упал. Кто, интересно, вызывал скорую помощь? Была ли девочка с ним рядом?

Дима припомнил собственные школьные годы. Они с пацанами тоже вечно лазили по разрушкам. И рисковые фотки делали. На старый пленочный фотоаппарат «Зоркий С». Ощущения ярчайшие — страх и одновременно восторг.

А если бы кто мне задание дал? Залезть, допустим, на крышу и чтобы друзья засняли, как балансирую на краю?

Наверно, согласился бы.

А сигануть с крыши? Насмерть?

Это нет. Точно нет.

Когда говорили с Оксаной Юрьевной про Тимофея, та настаивала: про несчастный случай речи не идет, подросток прыгнул намеренно.

Но если они в тот момент были вдвоем с Олей — тогда, получается, Квасов не пацан. В жизни бы нормальный парень не стал подобное творить на глазах своей девушки.

Или все-таки это тоже задание — для нее? Сначала пережить несчастье с другом, а потом поставить крест на собственной жизни?

Полуянов обошел огороженное здание. Охраной и не пахло, но прорех в заборе нет. Все заделаны. По виду, совсем недавно. Как всегда у нас — уже после трагедии.

Его кто-то дернул за рукав. Дима резко обернулся. Парнишка лет двенадцати. Явно нервничает. Спросил:

— Это ты насчет Оли приехал?

— Я.

— И что писать будешь?

— Пока не знаю, — честно признался Дима.

— Нам в школе про «Синего кита» заливают. Точнее, про «Остров смерти». Я че тебя догнал. Не пиши про это.

— Почему?

— Да потому, что гонят они. Тимка с этим «Островом смерти» прикалывался просто. И прыгать ниоткуда точно не собирался.

Глаза стали жалобные, добавил:

— Тимоха слово всегда держал. А мы с ним на воскресенье договорились: всю ночь в Clash of Сlans катать. Не мог он меня кинуть.

— Ты его друг?

— Ну типа.

Полуянов протянул руку:

— Дмитрий.

— Тезка! — обрадовался паренек. — Только меня все Димоном зовут.

— Димон, а как сейчас Тима? С ним пообщаться можно?

— Ну у него там до хрена костей переломано, и он спит. Врачи как-то специально усыпили, чтобы ему не больно было.

— Искусственная кома?

— Во, вроде она.

— Слава богу!

— Почему?

— Ну раз искусственная — значит, разбудят его, когда время придет. И Тима сам все расскажет.

— Только не поверит ему никто, — тяжко вздохнул Димон.

— Почему?

— Ну аккаунт-то в «Острове смерти» есть у него.

— А у меня в «Синем ките» был. Когда-то.

Встретил изумленный взгляд парня, объяснил:

— Я писал про эту организацию. Внедрился специально.

— У Тимки дела хуже, — вздохнул тезка. — Ему по другой причине не поверят. Он… он пытался суициднуться однажды. И теперь на учете у психиатров стоит.

* * *

С Тимом Квасовым Димон жил в одном доме и знаком был с песочницы. Дружить пытались всегда — хотя родители Димона тому всячески препятствовали. Семья у Квасовых была неправильная: отца посадили за грабеж с убийством, мать сразу после суда подала на развод и с тех пор активно устраивала личную жизнь. Приходящие папы у Тимы сменялись один за другим. И — к вящему осуждению соседей — некоторые временные к мальчику были куда внимательней, чем собственная родительница. Та существовала сама по себе — словно и не было у нее сына. Ел мальчик то, что останется от бурных застолий. Одежонку-обувь ему отдавали сердобольные соседи. Опека многократно грозилась, что лишат родительских прав и заберут в детский дом. Мать особо не возражала — но сам Тимоха категорически не хотел. Знал, что проверяльщики обычно по пятницам приходят, и к их приходу убирал квартиру, забивал холодильник — тем, что удавалось из супермаркетов стащить.

Димон (с него-то родители и за успеваемость спрашивали, и в музыкалку ходить заставляли) другу завидовал: никакого контроля, хочешь — ходи в школу, не хочешь — болтайся по улицам. Спиртное Тима попробовал лет в десять. Тогда же и покуривать начал — но все по чуть-чуть, аккуратно. Понимал: начнешь светиться внаглую — мигом отправят в какой-нибудь воспитательный дом. В магазинах, когда чего тырил, тоже не зарывался. Попался однажды с батоном хлеба, рассказал честно, что с голодухи, — так с тех пор в тот магазинчик как домой ходил. Сердобольные продавцы сами подкармливали.

Однако везло не всегда, и в прошлом октябре его замели с серьезной добычей: бутылка водки под курткой, по карманам рассованы конфеты дорогие, нарезка колбасная. Вредный охранник вызвал полицию, Тимку поставили на учет и строго предупредили: попадешься снова — конец вольнице. Поедешь в спецшколу на исправление. А есть-то все равно хочется. Ну и спустя неделю снова не повезло: набрал опять много — и охранник оказался принципиальный.

Тогда инспекторша по делам несовершеннолетних твердо сказала: в исправительное учреждение. Без вариантов. Когда Тима пытался на жалость бить — не для корысти, а с голодухи воровал, — пожимала плечами: «Ну вот и будешь жить на полном государственном обеспечении».

Бороться за него оказалось некому. Мать равнодушно сказала: «Сам виноват, нечего было подставляться». Школа тоже только рада избавиться от второгодника и прогульщика.

И тогда Тимка наглотался таблеток. Все, что было в аптечке, выгреб. От головной боли, от похмелья, а еще у матери облатка сильного снотворного завалялась. Вскоре поплохело, начал терять сознание, однако не отключился — стало сильно рвать. Очередной материн ухажер вызвал скорую помощь, его увезли в токсикологию, откачали, потом перевели в психиатрию. Когда выписался и пришел в школу, всем сообщил: «Я теперь придурочным считаюсь». Болезнь (названия Димон не знал) оказалась удачная. В спецшколу с такой не отправляют. Но и в дурдоме тоже постоянно не держат.

Тимке выписали какие-то таблетки — он их немедленно выкинул. Да и по виду совсем не походил на психа. Димону сказал: не собирался он умирать, просто от казенного дома хотел отвертеться.

Интересный персонаж. И почему Оля — спортсменка, девочка из приличной семьи — с ним подружилась? Только ли для того, чтобы от Маши Глушенко ее защищал?

Задал вопрос Димону.

Тот серьезно ответил:

— Тим говорил: он с ней на одной волне.

— Это в каком смысле?

— Ну они оба никому не нужны.

— Подожди. У Оли, я так понимаю, все нормально было в семье. Спорт. И в школе — ну кроме конфликта с Машей — больше никаких проблем.

— Может, и нормально. Но они себя называли — одинокие волки. И говорили, что все эти селфи в разрушках делают, потому что у них других радостей в жизни нет.

* * *

С Димоном они расстались друзьями. И договорились: как только Тима придет в себя, отправятся к нему вместе.

— Я и без того к нему в больницу каждый день хожу. Матери-то не до него, вот меня вместо нее и пускают, — поведал тезка. — Врачи хоть говорят: Тимка без сознания, а когда я сижу рядом, базарю что-то, он сто пудов слышит. Иногда улыбается.

— А ты про Олю не говорил ему?

— Что я, больной? Я и медсестер всех, и врача попросил не говорить. Но они сказали, и сами знают: его травмировать нельзя.

— Ты настоящий мужик, Димон, — серьезно сказал Полуянов.

Распрощался с тезкой, взглянул на часы. В три сорок — вскоре после окончания седьмого урока — «убитая морковкой» обещала ждать его у памятника Алеше.

Чем забить оставшиеся до встречи полтора часа?

Время, по идее, обеденное, и в Диминых планах имелись морской еж, муксун и обязательно оленина.

Он действительно открыл навигатор. Но вбил в окошко поиска не «лучшие рестораны Мурманска», а Олин адрес.

Всего лишь четыре дня назад девочка примерно в это время вышла из школы. Глаза — после драки в раздевалке — наверняка на мокром месте. Да еще за Тима переживала, понятное дело. Что было дальше? Оля отправилась домой? Или — раз спортсменка — прямым ходом на тренировку?

Социальный педагог сказала: родители ее никогда не сопровождали, приходила-уходила сама.

Полуянов дошел до того самого перехода, где девочка едва не попала под фуру. Пересек оживленный проспект, сверяясь с пешеходным навигатором, двинулся во дворы. Притормозил у палатки с мороженым, задумался: может, Оля здесь тоже остановилась? В его собственные школьные годы, когда косячил или просто настроение ноль, шоколадный пломбир становился настоящим спасением. Хотя о чем это он — у девочки ведь диабет, нельзя ей мороженое.

Дальше путь пролегал мимо гаражей. Разномастные, по виду самострой. Иные добротные, ухоженные. Несколько, хоть и заперты, похоже, заброшены: замки ржавые, ворота изрисованы граффити и надписями разной степени приличия. Дима приблизился, принялся изучать и очень быстро обнаружил аккуратным, явно девичьим почерком: «Оля+Тима=любовь до гроба».

Как в воду смотрели.

Ниже — размашистая приписка: «Оля форева».

И картинка. Уверенной рукой нарисована черным маркером, смутно знакомая. Мрачные деревья в обрамлении скал, к ним приближается лодка с белой фигурой. Дима напряг память. Ну конечно. «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Изображение пусть схематичное, однако узнаваемое.

Он достал телефон. Сфотографировал.

У гаража наискосок в старом, промокшем от дождя кресле угасал выпивоха. Дима на него поначалу и внимания не обратил: если к двум часам дня голова у человека то и дело падает, значит, начал давно и принял много.

Однако тот сфокусировал на журналисте взгляд, крикнул:

— Ты на похороны пойдешь?

Полуянов немедленно подошел к пьянчуге. Спросил:

— Олины?

— Ну.

— А когда хоронят?

— Завтра, сказали. Я думал, со двора будут выносить. Как положено. Но сегодня узнал: с морга прямо на кладбище повезут.

Полуянов рассмотрел собеседника повнимательней. По виду — профессиональный алкаш. Нос в красных прожилках, веки набрякли, но мутные глаза смотрят приветливо — то ли за кого из соседей Диму принял, то ли просто весь мир готов обнять.

Закашлялся, сплюнул, отер рот грязной рукой, выдохнул:

— Жалко девчонку.

— Жалко, — согласился Дима. И осторожно добавил: — А главное, непонятно: зачем она?!

— Я так считаю: родители довели, — авторитетно заключил алкоголик.

— Да ну, — нарочито возмутился Полуянов. — Хорошая семья. Для дочки все делали.

— И что они для ней делали? — отозвался с сарказмом. — Ни разу девчонку во дворе не видел! Чтоб с подружками там, или в салочки, или озоровать. Утром, до школы, — на стадион. Дождь, снег — отцу плевать. Три километра — это всегда, чаще больше. Потом учиться. С занятий пришла — через час уже тренировка. И домой всегда только поздно ночью.

— Зато при деле, — упорствовал журналист.

— А ея-то саму спросили: нужно ей это дело? Сколько ни встречал ее, ни разу не видел, чтоб веселая была, улыбалась! Худышка, в чем душа только держится, вечно сумку эту свою спортивную волочет! Хотя ей в куклы бы надо!

— Я так понимаю, Оля хотела чемпионкой стать.

— Ой, да не гони ты! Годилась бы в чемпионки — ее б государство на обеспечение взяло. Но не брали. А отец вечно орал: мол, только деньги зря на тебя трачу, тварь ленивая!

— Ты прямо слышал, как орал?

— Ну, может, про тварь — это я приукрасил. Но что один с ней расход, а толку никакого — точно говорил.

Алкаш потянулся за кресло, бережно извлек бутылку — на донышке плескалась мутная жидкость. Предложил:

— Помянем?

— Самогон?

— Ну.

— Допивай.

Дима извлек из кармана тысячную купюру, протянул:

— А это на догнаться.

— Эт-то хорошо, эт-то мы и беленькой возьмем, и закуси разной, — обрадовался собеседник.

Попытался сфокусировать мутный взгляд на лице Полуянова:

— Что-то не признаю я тебя, ты с девятиэтажки, что ль?

— Ну да. Соседи, — неопределенно ответил Дима.

Алкаш смачно отхлебнул из бутылки, протянул журналисту, укорил:

— Да ладно тебе, не кипишуй. Продукт качественный.

— Не, брат. — Полуянов взглянул на часы. — Спасибо. Я спешу.

— Как знаешь. — Уговаривать не стал.

Жадно допил последние капли. Попытался встать, но не удержался, снова плюхнулся в кресло, ругнулся беззлобно:

— От сука, плывет все. Но это я готовлюсь. Как иначе завтра девочку в гробу увидеть? А вот отец Олькин — тот нехороший. У него дочь единственная с собой покончила, а он трезвый ходит. Верно Маруська говорит: истинный душегуб!

— А кто есть Маруська?

— Ну Марь Михайловна, соседка ихняя. Сколько раз, грит, слышала: и орал на дитя безвинное, и бил ее — визжала девчонка как резаный поросенок!

— Это с их этажа соседка?

— Та нет, с нижнего! Прям под ними квартира! Она ему и замечания делала, и полицией грозилась, а тот все одно: причудилось вам. Маруська один раз и правда ментов позвала, только Олька, видать, боялась его. Наврала: не трогал. А что кричала — так это роль учила для спектакли школьной.

— А мать Олина что? — спросил Дима.

— Та то разве мать, — отмахнулся алкаш. — Ее дома и нет никогда, вечно в разъездах. Вроде работа ответственная на корабле, но я так думаю: спит она там с кем-то. С чего б иначе бабу вторым помощником капитана взяли?

Икнул. Закашлялся. Снова сплюнул. Пожаловался:

— Зябко стало.

Полуянов заглянул в приоткрытый гараж за его спиной, приметил в свалке тряпья промасленный бушлат. Вынес, накинул пьянчуге на плечи. Сказал заботливо:

— Ты посиди, согрейся, вздремнешь может. А потом и силы появятся.

— И то верно, — согласился алкаш.

Укутался поплотнее, закрыл глаза.

А Полуянов поспешно пошел прочь со двора: он уже опаздывал на встречу с Олиной одноклассницей.

* * *

Холм на Зеленом мысе, где стоял огромный каменный Алеша (официально — мемориал защитникам советского Заполярья в Великой Отечественной войне), возвышался над городом и продувался всеми ветрами.

«Убитая морковкой» явилась на встречу вместе со старшей сестрой. Та смущенно улыбнулась Полуянову. Вытащила из портфельчика — глазам своим не поверил! — его же собственную книгу, «В Питер вернутся не все». Попросила робко:

— Подпишете мне? Я ваша поклонница.

В поклонниках у Димы в основном ходило совсем старшее поколение — те, кто бумажным газетам верность хранил. Не думал, что среди них и зумеры имеются.

Но было приятно. Подписал.

— Я сюда пришла, потому что очень вас уважаю, — решительно сказала старшая девочка. — И хочу вам помочь — докопаться до правды.

Младшенькая попыталась вмешаться в разговор, но сестра на нее прикрикнула:

— После меня будешь говорить.

Каменный Алеша равнодушно взирал на них с высоты, вокруг памятника гулял промозглый ветер. Одиннадцатиклассница горячо убеждала:

— Я не оправдываю эту Машку. Сволочь она, и Олю правда в классе гнобили. Но я видела ее — в понедельник, сразу после драки. Да, в глазах слезы — но она точно не собиралась из-за этого с собой кончать. Наоборот, хотела бороться. Отцу пожаловаться или самой к директору пойти. Добиться, чтобы запись с камеры посмотрели. Приняли меры. Так что железно вам говорю: не поэтому она… решила уйти. Что-то еще у нее случилось.

— Но что?

Младшенькая, словно на уроке, подняла руку:

— У нас все девочки в школе говорят: она состояла в секретной организации. И это ей такое задание было. С собой покончить.

— Фу, да замолчи ты, глупая! — возмутилась старшеклассница.

— Я не глупая! И про «Остров смерти» все знают!

— Послушай, морковка. — Голос старшей сестры потеплел. — Ну вот представь. Допустим, ты тоже состоишь в этом «Острове». И делаешь их дурацкие задания. Что там надо — на кладбище сходить? Фильм ужасов одной посмотреть ночью? Представила?

— Ну да… Прикольно.

— А потом тебе говорят: пойди и прыгни с крыши. Пойдешь?

— Зачем? — захлопала глазами.

— Как зачем? Ты состоишь в секретной организации. И тебе дали задание.

— Да что я, дурочка?!

— Вот и Оля дурочкой точно не была, — назидательно ответила старшая.

— Но она могла быть на грани. Из-за проблем. В школе, в семье. Возможно, в клубе спортивном, — вмешался Дима.

— После Машки она на грани точно не была, — упорствовала старшеклассница. — Значит, нужно другую причину искать.

— Пожалуй, я согласен с тобой, — кивнул Дима. — Надо узнать, что Оля еще делала в тот понедельник. И в ночь на вторник.

— В понедельник сразу после уроков она всегда на тренировку спешила, — доложила младшенькая.

— И в этот день пошла?

— Не знаю. Я в школе осталась, на кружок. Но утром вроде говорила, что собирается.

— А вечером не звонила она тебе?

— Не-а. Я сама набрала — в половине девятого, когда Оля обычно из клуба возвращалась. Но она не ответила.

— Скажи, пожалуйста, а в клубе спортивном у нее не было с кем-то конфликтов?

— Не. Правда, и не дружила ни с кем. Говорила: все теннисисты тупые.

— Так сама ведь тоже теннисисткой была?

— Была, потому что заставляли, — серьезно ответила малышка. — Отец в нее верил, и она не хотела его подводить.

«Третий человек, — мелькнуло у Димы. — Третий человек подряд упоминает: достижения самой девочке не нужны были. Не пойду-ка я, пожалуй, пока к ее отцу. Надо сначала в клуб, где она тренировалась».

* * *

Если в школе Полуянова встретили более чем прохладно, то в теннисном центре будто ждали — хотя он о своем визите и не предупреждал.

Администратор немедленно пригласила Олиного тренера.

Немолодой уже мужчина Виктор Олегович на спортсмена походил лишь поджарой фигурой, а лицо, манеры, стиль речи скорее как у ученого. Дима сразу почувствовал к нему симпатию. Да и — приятный контраст со школой — тот не старался отделаться от журналиста как можно быстрее и даже ждать не заставил. Только пару минут, пока себе замену искал.

Отправил на теннисный корт помощницу, а Диму увел в тренерскую.

Спросил:

— Можно я без ваших вопросов сначала сам скажу?

Дима удивился, но кивнул.

А Виктор Олегович с ходу рубанул:

— От таких, как Олин отец, весь наш спорт страдает. Сейчас поясню. Беда тенниса в том, что родители здесь излишне вовлечены в процесс. Если хоккейная команда, условно, едет на матч всем коллективом и папа с мамой в лучшем случае наблюдают за игрой с трибуны, то здесь все ложится на их плечи. А раз сами ребенка возят и участие в турнире оплачивают, то считают: они полностью вправе и советы давать, и в тренировочный процесс вмешиваться.

Олин папа Евгений Можаев стал меня беспокоить, еще когда девочка только делала первые шаги в спорте. Ей пять-шесть лет. Да, шустренькая, старательная, только сказать, насколько далеко она пойдет, в этом возрасте невозможно. Но у отца настольная книга — биография Марии Шараповой. Машин папа Юрий в теннис хотя бы сам всю жизнь играл, а Можаев — только в детстве. К шестнадцати годам со спортом завязал, серьезных результатов показать не смог. Не первый раз в моей практике родители-неудачники пытаются реализовать свои собственные амбиции в детях.

Я всячески старался его охолаживать. Объяснял: для маленького ребенка теннис — это всего лишь интересная игра с мячиком. Нельзя лишать его детства, допускать, чтобы любимое развлечение превращалось в работу или рутину. Да, в спорте есть прецеденты, когда с самых юных лет теннисисту дают серьезную нагрузку. Но такое обычно случается, когда родители сами тренеры. И если они видят: ребенок действительно очень способный и «горит» теннисом. Но те же Мирра Андреева или Карлос Алькарас — одни на миллион. А Оля всегда была пусть подвижным и активным, но обычным ребенком. Никогда не стремилась после утомительной тренировки остаться на корте исправлять ошибки — убегала вместе с остальными девочками играть в телефон и болтать в раздевалке. Но отец упорно пытался делать из нее звезду. Разработал индивидуальную программу по физической подготовке. Настаивал на дополнительных тренировках. Не делал поправку на то, что девочка серьезно больна.

А когда Оля легко выиграла пару клубных турниров, окончательно уверился: его дочь в скором времени сменит на пьедестале Игу Швентек или Арину Соболенко. Я тщетно пытался его убедить, что он ошибается. Но три подряд победы на турнирах для малышей полностью застили Можаеву глаза.

Система детских соревнований в большом теннисе специфическая, — продолжал Виктор Олегович. — На клубные турниры ребенка допускают в любом возрасте — хоть с трех лет. Участвует в них совсем разношерстная публика, и, конечно, не совсем справедливо, когда ребятки с серьезной спортивной подготовкой соревнуются с теми, кто только по разу в неделю в группу ходит. Олечка Можаева тренировалась много, поэтому на малышовых соревнованиях начала сразу побеждать. И ее отец окончательно уверился: раз здесь выигрывает, значит, и Большой шлем в кармане.

Хотя у самого спортивное прошлое и я ему сколько раз напоминал: нужно подождать, пока Оля начнет играть серьезные турниры — те, которые входят во всероссийский календарь.

Бороться за рейтинг можно начинать только с девяти лет, и конкуренция здесь сразу становится в разы серьезнее. Задача родителей — плавно вводить своего ребенка в соревновательную жизнь и ни в коем случае не ругать за неизбежные поначалу проигрыши.

Однако Евгений Можаев был уверен: Оля будет теперь побеждать всегда и везде. Я его спросил: «А если она все-таки проиграет?» Можаев фыркнул: «Ну максимум один раз». — «Почему вы так уверены?» — «Потому что я душу в нее вложил. И не сомневаюсь — моя дочка будет только победительницей».

Виктор Олегович грустно вздохнул и добавил:

— Я считаю, Оля потому и погибла. Что не оправдала надежд своего отца.

* * *

Дима зря спешил в морг к девяти утра.

Церемонию прощания, по настоянию родственников, сделали строго приватной. В ритуальный зал допускали по списку — фамилий в нем значилось не больше двадцати, Полуянов смог подглядеть.

В толпе тех, кого не допустили — по виду зевак и местных коллег по перу, — Дима углядел своего вчерашнего знакомого-пьянчугу.

Встретились как добрые друзья.

— Ох, злыдень ее батя, вот злыдень! — причитал мужичок. — И доченьке ничего не разрешал, и даже последнее «прости» людям сказать не дает.

— Так на кладбище кто нам запретит? — сказал Дима будто в пространство.

— Ее на новом хоронят, это аж в Колу переть. На рейсовом не успеем.

— На такси давай.

— Пятьсот рублей возьмут. А то и косарь.

— Я заплачу.

— Так и помянуть надо, тоже деньги!

— Помянем. Не беспокойся.

В машине (дымящей и трясущейся «Ладе») его попутчика совсем разморило. Таксист ворчал, грозился высадить. По счастью, ехать оказалось всего километров двенадцать и прибыли они раньше катафалка.

Новый Димин приятель немедленно свел знакомство с парочкой мрачных сотрудников гранитной мастерской, что курили на улице, и объявил Полуянову: поминать новопреставленного ангела все трое готовы немедленно. Журналист почти с радостью расстался еще с тысячей рублей — зато к свежевырытой могиле подходил уже один.

Наблюдательный пост занял буквально в паре метров — зашел за соседнюю оградку (ухоженная территория нашей дорогой мамы, жены и бабушки).

Чувствовал он себя препаршиво: в далеком детстве, в отличие от безбашенных товарищей, покойников побаивался, а когда вырос — смерти стал переносить еще тяжелее. Особенно после безвременной гибели матери[3].

А когда процессия подъехала и из катафалка выгрузили маленький белый гробик, его вообще начало трясти. Заставил себя отвернуться от домовины, принялся разглядывать провожающих. Мать, от горя еле стоящая на ногах (рядом хлопочут две старушенции, вряд ли родственницы: слишком любопытные лица). Отец с трехдневной как минимум щетиной и красными от слез глазами. Прочие провожающие имели лица пусть скорбные, но во всех них Дима читал: «Слава богу, что не у нас в семье такое горе».

Священника не было, распорядителя тоже. Представитель кладбища неуверенным голосом предложил желающим слово, но ответом стали лишь рыдания матери.

— Тогда опускаем, — скомандовало официальное лицо.

А едва могильщики уложили гроб на дно могилы, несчастная женщина вырвалась из объятий сопровождающих старушенций и прыгнула в яму.

— Лара! — охнул муж.

Собрался было за ней последовать, но с ходу не решился. Осматривался, прикидывал, как спуститься половчее.

А она обернула к нему залитое слезами лицо, закричала:

— Не тронь меня, изверг! Это ты! Ты ее погубил!

У Димы самого сердце разрывалось. Женщины бестолково метались у края могилы, мужчины (их вместе с могильщиками оказалось всего четверо) спустились в яму, оттаскивали мать от гроба, но она вцепилась в него намертво. Продолжала бессвязно кричать: муж клялся беречь ее девочку, обещал, что ни один волосок с ее головы не упадет, поэтому она и уходила спокойно в море.

Можаев — один, поддержать никто не подошел — стоял с потерянным видом, и в этот момент Полуянову его стало даже жаль. Пусть Олин тренер считал, именно отец фактически убил девочку своими чемпионскими ожиданиями. Но ведь многие, очень многие родители давят на своих детей! И часто оказываются правы. Никколо Паганини запирали на долгие часы в холодном чулане, заставляли бесконечно репетировать, жестоко наказывали за малейшее проявление лени. Фигуристку Касторную заставляли тройные прыжки делать со сломанной рукой.

Вот и Евгений Можаев хотел как лучше.

И каково ему сейчас?

* * *

В субботу у Димона в музыкалке специальность и сольфеджио, но он твердо решил: сегодня прогуляет. Он и в целом родительскую затею вырастить из себя пианиста не одобрял, а в день Олиных похорон этюды Черни играть, считал, совсем немыслимо.

Но в открытую бунтовать не стал. Взял папку с нотами и побрел шататься по городу. В одном магазинчике погрелся, в другом — наврал продавщице, что ему на днюху пять косарей подарили, и долго кроссовки разные примерял. Но в итоге сказал: ничего не понравилось.

Так время и прошло. В пятнадцать сорок — как бы после занятий — вошел в родной двор.

И из своей квартиры на первом этаже его сразу же окликнула Тимкина матушка:

— Эй, мальчик, как тебя, Дима?

— Ну.

— Это ведь ты Тимоху каждый день навещаешь?

— Ага.

— Иди тогда к нему прямо сейчас. Из больницы звонили. Он в сознание пришел. А я не могу сейчас. Занята.

Димон обрадовался. Быстро закинул домой папку с нотами, обедать отказался, погнал к другу.

Тот лежал в постели — наконец-то с открытыми глазами. Димон молча протянул ему пятюню. Тимоха постарался ответить крепко, по-мужски, но рука слабая, ледяная.

Взглянул виновато:

— Нафигачил я. Олька-то как? Подставил я ее. Небось перепугалась до смерти. И видеть меня после такого не захочет.

У Димона душа в пятки, глаза забегали. Тим побледнел:

— Она, что ли, с другим уже гуляет?!

Все равно ведь узнает.

Димон зажмурился и отчаянно произнес:

— Нет, Тим. Все гораздо хуже.

* * *

На кладбище Полуянов отчаянно промерз, но не мог понять: то ли ветер настолько промозглый, то ли это внутренний холод.

Зато получилось поговорить с Олиным отцом.

С его женой — когда ту наконец вытащили из могилы — случилась сначала истерика, а потом она начала задыхаться, пришлось вызывать скорую.

Врачи примчались быстро, увели женщину в машину — оказывать первую помощь. Можаев попытался последовать за ними, но жена истошно закричала:

— Уберите его!

Выглядел мужчина совсем одиноким и потерянным, так что Полуянов решился подойти. Изображать из себя случайного прохожего не стал — признался, что журналист. Тот самый, кто звонил.

Можаев взглянул жалобно:

— Вы ведь не будете? Писать про то, что Ларка на кладбище творила?

Дима заверил, что нет.

Вопросов задавать не пришлось: Евгений, будто в бреду, заговорил сам. Ларка на самом деле права и он виноват, кругом виноват. Недоглядел. Не забеспокоился.

Полуянов выслушал про Тима, про «Остров смерти». Осторожно спросил про теннис.

Отец всхлипнул:

— И тут… я неправ был. Хотел из Олечки чемпионку вырастить, все для этого делал! Не мог никак признать, что не получится из нее… А я надеялся. Заставлял. Кричал. Как было отступиться, когда все говорили: у девчонки способности?! Вот и не выдержала. В школе травят, Тимофей этот голову дурит, я — тренироваться заставляю… Должен был помочь ей. Поговорить хотя бы. Но не уберег.

Задняя дверь скорой помощи распахнулась. Врачи помогли спуститься его жене. Слезы на ее лице подсыхали, губы кривились то ли во всхлипе, то ли в странной улыбке, глаза пустые. Дима понял: успокаивающим накачали под завязку.

Можаев с видом побитой собаки кинулся к ней.

— Отойди от меня, — буркнула.

Но вяло, без прежней ярости.

Позволила опекавшим ее старушкам взять себя под руки. Медленно поплелась к катафалку. Муж, понурив голову, потрусил за ней.

Дима, прежде чем уехать, убедился: знакомый его выпивоха в порядке — мертвецки пьян, но в тепле. Каменщики уложили в своей каморке и заверили: пока в себя не придет, выгонять не будут.

А Полуянов, очень удачно, обнаружил на стоянке перед кладбищем пустой каршеринг.

Дальше по плану у него было поговорить с соседями, ту самую Маруську из квартиры снизу найти, но понял: ему нужен тайм-аут. Хотя бы в виде обеда.

А едва открыл телефон, чтобы проложить путь к «Тундре» — самому известному мурманскому ресторану, — аппарат затрезвонил.

Димон.

— Привет, тезка, — доброжелательно отозвался Полуянов.

— Дим! Дядь Дим. — В голосе юного знакомого звучала откровенная паника. — Гони срочно в больничку! Тимка в себя пришел! Сразу про Олю стал спрашивать. И я… не смог, короче, скрывать. Тимка сначала плакал. А потом объяснил мне все. Он знает, кто ее довел.

* * *

В гостиницу Полуянов в итоге вернулся к десяти вечера — без обеда и без ужина. Но есть и не хотелось.

Слишком шокирующим оказалось то, что поведал ему Тим.

Диме случалось брать интервью у подростков, и он прекрасно усвоил: слова их обычно надо делить минимум на два. И даже то, что кажется правдой, обязательно проверять.

Однако Тим предъявил не рассуждения — факты. Голые факты. И неубиенное доказательство.

По-хорошему, прямой и самый верный путь — идти с ними в полицию.

Немедленно.

Но только, если возбуждают уголовное дело, журналисту мигом перекрывают кислород.

А молчать об истинной подоплеке дела нельзя никак. И Тимка, и Димон с ним были полностью согласны.

Тогда Полуянов после недолгих раздумий вступил с мальчишками в сговор.

Сегодня ночью — рейсом в 2:55 — он улетит в Москву.

— Часов в семь утра буду дома, за воскресенье отпишусь. Текст могу вам прислать — чтоб убедились: все правильно, не наврал. А как только статья выйдет — в понедельник или вторник, — все материалы сразу в полицию направлю. Сможете до этого времени язык за зубами держать?

— Я бы лучше пошел и убил его. Сам, — мрачно сказал Тимоха.

— Тогда преступником станешь ты. А нам надо — чтобы он пострадал и поплатился. У «Молодежных вестей» тираж почти миллион. Поверь: слово его ударит гораздо больнее.

* * *

Вкусности в Мурманске советовали покупать в отдаленных от центра, нетуристических магазинах. Полуянов туда, конечно, не попал. И на самолет опаздывал — так что еле успел похватать первое, что попалось, в зоне вылета.

К счастью, икра и соленая треска оказались вкусными. Надя была довольна.

И радовалась, что Дима всего два дня отсутствовал — улетел в четверг, вернулся почти что в субботу. А воскресенье у них традиционно «семейный день».

Когда Полуянов объявил, что все совместные мероприятия отменяются, ему отписываться надо, возмутилась:

— А в понедельник нельзя?

Стал объяснять: тема горячая, нужно действовать срочно, — обиделась, расплакалась. Ледяным тоном отрезала:

— Ладно. Делай что хочешь.

Отдыхать после перелета и бессонной ночи Дима не стал. Половину воскресенья сидел за компьютером. Дальше — отправил текст главному и поехал к нему домой. Убеждать, что публикация материала не терпит отлагательств.

Главнюга долго ворчал. Колебался. Предрекал:

— Подставишь ты газету. Под иск за клевету.

— Да. Не исключено. А что делать?

— Ну надо как-то краски смягчить… сказать, что версий все-таки несколько…

— Вы читали статью? Сами как считаете — кто виноват?

Главнюга насупился. Дима прекрасно понимал, что у него на душе. «Бомбу» — да, хочется. А неприятностей потом — нет.

— Ничего смягчать я не буду, — твердо сказал журналист. — Хотите — печатайте. Нет — в «XXL» отдам. Они с руками оторвут.

— Ты мне не угрожай, — проворчал.

Поразмышлял пару томительных секунд и принял решение:

— Ладно. Езжай в редакцию. Ставь срочно в номер — на завтра.

В итоге домой Дима вернулся совсем поздно.

А Надюха, видать, весь день копила обиду и с порога ему сделала предъяву.

Из множества ее нелепых обвинений Дима признал единственное: он действительно уделяет их ребенку не так много внимания. И опрометчиво пообещал: в эту ночь у Нади «отсыпной», а сына он полностью возьмет на себя.

Митрофанова победоносно усмехнулась. И прибавила (довольно злорадно):

— Ну тогда держись. У Игната, кажется, зубки режутся.

— А ему не рано? — удивился Полуянов.

— По науке положено от четырех до семи месяцев. Но наш ребенок, похоже, вундеркинд. Да и десны у него набухли.

Дима, перед ночью на боевом дежурстве, выпросил дополнительный час свободы. Произвел закупки. Себе крошечный коньячок в пятьдесят миллилитров, а сыну — новую погремушку и детский гель с анестетиком.

— Пф, — хмыкнула Митрофанова, когда увидела. — Спросил бы. У меня такой есть. Игната не берет.

— Слушай, а может, по старинке? В деревнях вон капельку самогона в молоко добавляют — и спит ребенок спокойно.

— Ты издеваешься?

— Вообще ни разу. Мальчику скоро во взрослый мир, пусть с пеленок привыкает к соблазнам.

— Дима! Какой самогон?!

— Я и предлагаю — вместо него хороший коньяк.

— У него нервная система сейчас формируется!

— Да все у него сформировалось давно, а одна капелька — в терапевтических целях — не повредит.

— Вот это да, вот это называется помощь, — сразу начала возмущаться. — В жизни я на тебя ребенка не оставлю, если ты его спаивать собираешься!

Надя всегда была — на взгляд Полуянова — излишне правильной. Но раньше хотя бы шутки понимала. Так что пришлось клясться: никакого, конечно, коньяка — и жесткие методы доктора Спока он тоже применять не будет. Только укачивать и уговаривать.

Отбой у Игната строго по режиму — в двадцать один ноль-ноль, час перед сном ребенку полагалось гулять.

Полуянов отказался от ужина и приложил все силы, чтобы прогулка получилась максимально насыщенной. Никакой дремы в коляске — таскал на руках, вот, Игнатушка, птичка, бибика, собачка. Сын с удовольствием вертел головой, не капризничал и уже через полчаса начал позевывать. Однако Дима продолжал его «грузить» — в итоге умотал настолько, что младенец отключился, даже не закончив вечерней трапезы у Надиной груди.

Она сразу затрепыхалась:

— Не наелся. Плохо спать будет.

— Зато точно без колик, — утешил Дима.

Переместил мирно сопящего Игната в кроватку и снова пожертвовал ужином — в этот раз без сожалений. Соскучился он по Надьке и ее налитым молоком персям. По счастью, любимая чувствовала себя виноватой за сегодняшний скандал и с удовольствием ответила на его ласки. Когда отдыхали рядышком в постели, широко зевнула:

— По-моему, твои «сонные капли» начинают действовать.

— Спи, спи, любимая. Я на посту.

Кроватку Игната он заранее перекатил в гостиную — чтобы сегодня ночью малыш Надю точно не потревожил.

— Молоко в холодильнике, прямо в бутылочке. Разогревать его надо до температуры…

— Да знаю я, знаю. Отдыхай.

Перебрался в большую комнату. Игнат скривил во сне недовольную рожицу, заворочался. Дима покачал кроватку, сказал ласково:

— А ну-ка, цыц.

Словечко, давно приметил, на сына действовало успокаивающе.

Сейчас малыш тоже улыбнулся, успокоился, раскинул ручки, засопел.

А Полуянов разогрел давно остывшие отбивные, открыл кроху-коньячок и уткнулся в телефон.

Начал с того, что снова внимательно просмотрел верстку статьи, придраться ни к чему не смог. И только собрался минут на двадцать отвлечься любимой старенькой игрой-стрелялкой, как Игнат завопил. По традиции громогласно и без предупреждения. Дима от неожиданности пропустил удар, потерял «жизнь» — ладно, плевать, — кинулся к ребенку. Но, вероятно, недостаточно быстро — децибелы за какие-то секунды успели достигнуть максимума.

— Не злись. Тут я. — Взял на руки.

Личико окончательно скислилось, визг начал переходить во все более оглушительный скрежет.

— Да, я не мама. Но она спит. Не надо ее будить, — строго сказал Полуянов.

Сын вроде понял — визг сменился смешным похрюкиванием.

— Ты поросенок?

Обиделся, распахнул рот для нового вопля — Дима успел всунуть соску. Выплевывать, к счастью, не стал, но сосал яростно. Может, и права Надька — действительно зубы режутся.

— Пойдем в Counter Strike играть, — предложил Дима.

И пару минут умудрялся воевать с Игнатом на руках. Но мальчику быстро надоело, начал извиваться — Полуянов потерял концентрацию, а с ней и еще одну жизнь. Стрелялку пришлось выключать. Полчаса бродили по комнате, смотрели на огоньки за окном. Наконец сын доверчиво положил папе голову на плечо, уснул.

Полуянов решил больше судьбу не искушать — надо пользоваться, пока младенец присмирел, и самому вздремнуть.

Вернул Игната в кроватку, сам устроился на диване, только начал отключаться — новый взрыв сыновьего негодования. В этот раз соской не обошлось — но выручила новая погремушка.

Через сорок минут снова лег — но и на сей раз поспать особо не удалось. Новый виток пришлось урегулировать особенно долго: в ход и укропная вода пошла, и гель для десен, и фальшиво исполненные «Спят усталые игрушки». А уже через пару часов Игнат пробудился для ночной трапезы…

В семь утра измученный Полуянов с восхищением подумал: «Как Надька с ним только справляется?»

Теоретически можно было поспать еще, но не уснул. Будто в прежние времена вернулся, когда ему, ученику из школы юного журналиста, не терпелось как можно скорее увидеть свою статью на бумаге.

На работу больше любил ездить за рулем, но сегодня и речи не шло: голова дурная, словно после попойки. Спустился в метро и почти сразу был вознагражден. Нынче мало кого встретишь с газетами — пассажиры дружно в телефоны пялятся, но у двоих в руках «Молодежные вести». Полуянов притворился, будто выбирает, где встать, прошел мимо, удостоверился: оба именно его статью читают. И лица, лица насколько вовлеченные — у пожилой женщины на глазах слезы, мужик лет сорока гневно хмурится.

Дима, конечно, подавил желание похвастаться, что вот я, автор, рядом с вами (по молодости не гнушался). Но довольной ухмылки сдержать не смог.

Заметили статью и в родной редакции. Трепали по плечу, говорили, что «молоток». Юная практикантка только осмелилась упрекнуть:

— Написана будто рассказ детективный. Совсем не по канонам журналистики.

— Как сумел, — улыбнулся Полуянов.

А пожилой, сильно пьющий коллега цыкнул на девчонку:

— Дорастешь до его уровня — тоже сможешь все каноны нарушать.

Дмитрий Полуянов

Цена победы

Шесть утра. Надрывается будильник. Оля с трудом разлепляет глаза.

За ночь она просыпалась раз десять — горло драло нещадно. Брызнешь спреем — чуть легче, проваливаешься в сон, а через полчаса тебя снова будит боль.

На тумбочке градусник. Схватила, сунула под мышку. Не подведи, милый! Увы. Только 37,3. Почему у нее так всегда? Чувствуешь себя хуже некуда, а спасения — высокой температуры — нет.

Отец в кухне грохочет посудой. Запах овсянки — неизменной правильной еды — вызывает тошноту. Нет, не сможет она выдержать очередной день по его правилам!

Оля с трудом поднимается. На цыпочках крадется к батарее, кладет на нее термометр. Когда отец входит в комнату, она снова в постели.

«Доброе утро» девочка в последний раз слышала три месяца назад — когда выиграла четвертьфинал. Сейчас праздновать нечего, поэтому никаких приветствий, сразу вопрос по делу:

— Температуру измерила?

— Да. Тридцать восемь и две. И горло очень болит.

— Чертова неудачница! — отзывается злобно.

Внимательно смотрит на дочь:

— Что-то слишком бледная.

— А какой мне быть?! Я чувствую себя плохо!

Требует:

— Покажи горло.

Оля послушно распахивает рот. Он одной рукой грубо хватает за шею, во второй — телефон с фонариком. Смотрит пристально — будто что-то понимает в болезнях. Выносит вердикт:

— Ерунда. Ну красное чуть-чуть. Подумаешь.

Потом пристально смотрит ей в глаза, берет с тумбочки градусник, приказывает:

— Мерь!

— Но я мерила только что.

— Теперь при мне.

У Оли сердце в пятки. Отец стоит у постели. Не сводит глаз.

Ее колотит от страха, и температура на нервной почве слегка повышается — теперь тридцать семь и пять. Но до заветных тридцати восьми с хвостиком далеко.

Отец багровеет:

— Обмануть меня пытаешься, дрянь?!

Пощечина. Сильная, с маху. Оля падает на кровать. Знакомый, леденящий душу звук — отец вытаскивает из брюк ремень.

— Папа, пожалуйста, не надо! — кричит она в ужасе.

— Тогда быстро! Встала! Форму надела — и вперед! Три километра, как обычно!

За окном темно, в свете фонаря мокрый снег.

— Пап, — умоляет, — ну можно сегодня не бегать хотя бы! У меня правда горло очень болит! Я потом, перед матчем, хорошо разомнусь!

Он многозначительно помахивает ремнем. Говорит:

— У тебя три минуты!

Девочка поспешно вскакивает, всхлипывая, натягивает спортивный костюм. Она не знает, как будет бежать: ноги слабые, голова кружится. Но спорить с отцом бесполезно. И пытаться его обмануть — тоже. На запястье у нее фитнес-браслет — отец получает с него данные в свой телефон, следит и за дистанцией, и за скоростью.

И в голову девочке — одиннадцатилетнему ребенку — тогда впервые закрадывается мысль: «Лучше бы я умерла!»

Через полгода — в середине ноября — Оля действительно покончит с собой.

Во вторник утром девочка сказала отцу, что идет в школу. Но вместо этого сделала страшное.

Она с раннего детства страдала инсулинозависимым диабетом и прекрасно знала: несколько раз в день ей обязательно нужно делать инъекции. А сладкое — категорически нельзя. «Можешь умереть», — говорили врачи.

Сейчас ей именно это и было нужно.

Что толкнуло девочку на отчаянный шаг?

Травля в школе?

Сообщество «Остров смерти», известное тем, что вдохновляет подростков на опасные задания?

Да, все это действительно было в Олиной жизни.

Но оборвала свой путь она совсем по иным причинам.

* * *

У Оли Можаевой могла быть интересная биография. Ее родители бредили морем. Отец ходил в рейсы капитаном, мама — вторым помощником. Под плеск волн и завертелся роман.

Когда у молодоженов родилась дочка, поначалу планировали: жизнь пойдет как положено. Отец продолжит бороздить моря-океаны, мама с ребенком будет ждать на берегу. Но когда девочке исполнилось три года, папа (Евгений) не прошел медицинскую комиссию. И мама — за время декрета она изрядно соскучилась по любимой стихии — предложила: «за длинным рублем» теперь отправится она. Ну а Евгений будет заниматься воспитанием дочери. Тем более девочке требовалось повышенное внимание: у нее обнаружили диабет. Инсулинозависимый.

Родители, впрочем, не собирались растить из нее тепличного ребенка.

Евгений предложил отдать девочку в спорт. Мама идею горячо поддержала. Она много читала по теме Олиной болезни, и все эксперты в один голос утверждали: физические нагрузки при диабете чрезвычайно полезны.

Пробовали фигурное катание, гимнастику, волейбол, но в итоге выбрали большой теннис. Во многом из-за того, что рядом с их квартирой в Мурманске открылся новый спортивный центр.

Пару лет девочка занималась как все малыши — в группе по три раза в неделю. Но Евгений считал: спортивной нагрузки у ребенка должно быть гораздо больше, поэтому они ходили на пробежки, играли в футбол, делали гимнастику. Он придумывал для дочки собственные упражнения — многие из них были с теннисным мячиком.

Мама считала: отец иногда перебарщивает, не нужно малышку настолько сильно нагружать. Но отец убеждал: борца, спортсменку надо растить с младых лет.

И шуструю, активную девочку в спортивном клубе действительно приметили — в пять лет предложили тренироваться по индивидуальной программе.

Бесплатных «государственных» тренеров в большом теннисе нет, но Олина мама хорошо зарабатывала, поэтому вместе решили: пусть дорого, но куда еще вкладывать, если не в единственного ребенка?

Самой Оле спортивная жизнь поначалу нравилась. Больше не нужно ходить в противный детский садик, а что иногда тяжело — так и папа и мама ее с малолетства воспитывали: победы легкими не бывают.

В семь лет она приняла участие в своем первом турнире — и легко его выиграла. Родители были в восторге. Но в Мурманске соревнования для малышей устраивают нечасто, и тогда в мамин отпуск они вместе полетели в Москву. Там Оля тоже получила два титула.

«Похоже, у нас чемпионка растет», — сказал тогда папа.

Маленькая Оля радовалась вместе с родителями и представить не могла, что подписала себе приговор.

Ей никто не сказал, что одно дело — турниры для малышей и совсем другое — теннис профессиональный. Когда нужно бороться за рейтинг.

Оля вступила на этот путь, как все перспективные спортсменки, в девять лет.

И на первом своем «настоящем» турнире вылетела в первом круге.

Когда ехали домой, плакала. Отец, она видела, кипит от возмущения. Но поначалу особо ее не ругал. А любимый тренер Виктор Олегович и вовсе похвалил — за то, что не слила под ноль, пыталась бороться.

Однако и на втором турнире, спустя месяц, Оля проиграла первый же матч. Тут отец не сдержался, орал на обратной дороге: «Я видел твою соперницу! Она вообще ни о чем, ни удара, ни подхода к мячу нормального! Как ты могла ей слить?»

Девочка и сама не понимала. Но когда турнир и игра на счет — на нее будто ступор находил. Тренер успокаивал: в соревнованиях участвуют тридцать два человека, победитель только один. Поэтому надо радоваться маленьким достижениям. Выигранному сету. Да хоть единственному гейму!

Однако папа считал, всему виной недостаточное количество тренировок. Оле не приходило в голову возражать. По настоянию отца она все больше времени проводила на корте. В школе появлялась от силы на половине уроков. Подружка была единственная. Ведь все девочки после занятий отправлялись вместе гулять, по выходным ходили в кино или друг к другу в гости. А ей развлекаться было совсем некогда. Тренер настаивал: в ее возрасте нельзя тренироваться больше трех-четырех часов в день. Но у отца на этот счет имелось другое мнение. Он заставлял ее бегать кроссы. По много раз отжиматься. Отправлял (втайне от тренера) «постоять» со взрослыми мужчинами-теннисистами из других клубов.

И все время ждал: вот сейчас. Вот на следующем турнире дочка обязательно выиграет.

И чем больше ее в этом убеждал — тем больше Оля нервничала.

Она вообще не очень любила играть на счет — гораздо больше ей нравилось просто «держать мячик». На тренировках эффектно отбивала даже удары ребят постарше. Но едва начинались эти «пятнадцать — ноль», «тридцать — ноль» — ее всегда паника охватывала.

В итоге смогла победить — не на турнире, только в первом матче — лишь спустя год. Ей тогда было десять.

А когда на следующий день проиграла во втором круге — отец впервые ее ударил. Сначала по щеке, а потом снял ремень и отлупил по попе.

Оля давно привыкла, что он с ней строг и не всегда справедлив, но физическое насилие стало для нее полным шоком. И главное, девочка не понимала: за что?! Она ведь действительно приложила все силы! И выиграла не гейм, не сет — настоящий матч вчера!

Но отец объяснил:

— Это за то, что не смогла победить — сегодня.

Оля еле дождалась, пока из очередного рейса вернется мама. Пожаловалась ей. Но та сказала:

— Ты должна понять папу. Человек перенервничал. Он считает, что у тебя огромный потенциал. Так что не разочаровывай его. Учись выигрывать.

* * *

Пятый класс у Оли начался тяжело. Детям и так сложно, когда вместо одной учительницы и «своего» кабинета начинается учеба в разных помещениях и у разных учителей, а тут еще и все классы перемешали, она оказалась в незнакомом коллективе.

И уже первого сентября Оля поссорилась с новой одноклассницей, Машей Г.

У той — в отличие от Можаевой, которая никого в новом классе не знала, — имелась собственная «свита». И девочки с удовольствием объявили войну новенькой.

Но куда больший удар в тот же день ждал Олю в теннисном клубе.

Спортивный директор взялся подводить итоги лета. Все спортсмены на каникулах много тренировались, участвовали в турнирах.

И осенью — «строго исходя из летних успехов» — детей поделили на две группы. Первая называлась «олимпийской», и родители оплачивали только половину стоимости тренировок. Можаеву зачислили во вторую. Обычную.

Ей было очень обидно. А отец — тот просто разбушевался. В клубе устроил скандал. Оле тоже крепко влетело — как обычно, за то, что «без характера» и «мало старается».

Она втайне надеялась: папа наконец плюнет и вовсе заберет ее с тенниса. Но нет, тот выбрал совсем другое: еще больше нагрузки. Еще чаще турниры. Чтобы все-таки доказать: решение в клубе приняли несправедливое. И Оля — может. Очень многое может.

Так что теперь ей совсем не было покоя.

В школе ее доставала Маша.

В остальное время третировал отец.

Единственной отдушиной оказался Тим.

С ним Оля познакомилась «по расчету».

Тот был старше на класс, а по возрасту — на целых два года. Сильный, красивый, смелый. А еще, как болтали, шестиклассник состоял в какой-то таинственной организации, общался с совсем взрослыми парнями.

С ним даже выпускники связываться боятся, он вообще с головой не дружит.

Именно такой человек и мог ей помочь — противостоять Маше.

И чтобы Тиму понравиться, Оля не придумала ничего лучше, как перебежать — на его глазах — дорогу перед стремительно летевшим грузовиком.

План сработал — парень обратил на нее внимание. Предложил вместе «ходить». Оля с восторгом согласилась. Поначалу рассчитывала лишь на то, что новый друг защитит от Маши вместе с ее противными прихлебательницами. Но неожиданно нашла в нем родственную душу. Оля прежде никому не рассказывала про отца, про свою «спортивную кухню». Однако Тим слушал ее с настолько неприкрытым интересом, что она выложила ему все.

И от него же впервые услышала то, что понимала сама (только боялась высказать вслух):

— Твой отец — тиран. И последняя сволочь.

Начала привычно папу защищать:

— Он все это для меня делает.

Тим побагровел:

— Ты считаешь, бегать кроссы с температурой — это нормально? А ремнем получать за то, что проиграла?

— Ну… я действительно проигрываю потому, что мало стараюсь.

— По семь часов в день тренироваться, ты считаешь, мало?! Оль, а тебе в голову не приходило, что теннис, может быть, просто не твое?! Вдруг ты — будущий великий врач? Или актриса? Или политик?!

— Но я ничего больше не умею, кроме как по мячику бить. И учусь плохо.

— Так ты ничего другого и не пробовала!

Оля прежде никогда не задумывалась, правильно ли она живет. Но сейчас слушала Тима и понимала: за нее с самого раннего детства решения принимали другие. А ее мнения никто не спрашивал!

— Мне, в принципе, нравится теннис, — сказала неуверенно. — Я люблю смотреть, как мячик летит, попадает в корт. Но никогда не расстраиваюсь, если не попадает. А девочки, которым я проигрываю, за каждое очко готовы глотку перегрызать. Я, наверно, ущербная…

— Да нормальная ты! Просто кто-то создан побеждать, кто-то нет. И ты совсем не виновата в том, что не можешь.

— Но в теннис надо играть для того, чтобы быть победителем. Иначе бессмысленно.

— Ну тогда и бросай его к дьяволу.

Так что буквально через неделю после знакомства с Тимом Оля набралась храбрости и объявила отцу:

— Я не буду больше ходить на теннис.

Тот побагровел:

— А тебя кто-то спрашивает?

— Ты не можешь водить меня насильно.

— Закрой рот и быстро собирайся. У тебя тренировка через сорок минут.

— Я сказала тебе. Не пойду.

Юркнула в ванную комнату и заперлась. Вдруг поняла, какое это удивительное счастье — не мчаться сразу после школы на ненавистный корт. А просто отдохнуть, поваляться в пенной воде, посидеть спокойно в телефоне.

Настолько расслабилась, что в тепле и уюте начала задремывать. И вдруг дверь в ванную распахнулась от резкого удара, замок слетел. На пороге отец. Лицо каменное. Ледяным тоном спросил:

— Ты хорошо подумала?

У Оли душа в пятки. Но ответила твердо:

— Да.

— Ладно. Твой выбор.

Неужели сейчас уйдет?

Но он одной рукой схватил ее за плечи, а второй — наклонил голову в воду. Оля, к счастью, успела задержать дыхание, но очень быстро начала задыхаться. Била по воде ногами, вырывалась изо всех сил. Однако отец держал крепко. И отпустил, лишь когда перед глазами все поплыло. Девочка жадно вдыхала, а он спросил снова:

— Ты точно хорошо подумала?

Тим мне сказал: «Никогда не сдавайся!»

И снова ответила:

— Да. Я все решила.

И снова ее голова оказалась под водой.

В этот раз мучительные секунды растянулись, как показалось Оле, на долгие века. Паника от нехватки воздуха в какой-то момент сменилась эйфорией, ей стало хорошо, легко.

Когда отец ее отпустил, в сознание приходила с трудом. А он холодно произнес:

— Спрашиваю в последний раз. За неправильный ответ я тебя утоплю.

И Оля сдалась.

Быстро высушила волосы, оделась и побежала на тренировку.

На следующий день в школе все рассказала Тиму. Парень опешил:

— Я-то думал, моего батю — он за разбой сидит — никто не переплюнет. Олька! Да тебя спасать надо!

— Ну… похоже, да. Крыша поехала. На том, что я обязательно чемпионкой стать должна. Для него.

— Только ты не станешь — сколько тебя ни бей. И ни топи.

— А что мне делать тогда? — уныло спросила она. — В детский дом, что ли, проситься?

— Маме жалуйся.

Вздохнула:

— Во-первых, она в рейсе до ноября. А во-вторых, насчет ремня мама тогда сказала — папа прав.

— Взрослые не имеют права бить детей! Особенно девочек!

— Да ладно. Всех бьют. Можно подумать, тебя не трогали.

— Ну у меня-то папаша — рецидивист.

— Вот именно. А у меня — нормальный. Не пьет, не курит, кормит, одевает. У него только на теннисе закидон. А у меня, к сожалению, способности есть. Но тренер говорит: в теннисе не они важны, а голова. Характер чемпионский. Только этого точно не имеется.

Тим задумался, а потом предложил:

— Тогда можно тоньше действовать. Ты ведь сможешь тренироваться так плохо, что тебя из клуба просто выгонят?

— Могу. Но они сначала отцу пожалуются. А он меня тогда точно прикончит.

— Хм. До смерти не прибьет. Не дурак в тюрьму идти по статье. А если руки будет распускать — мы на него найдем управу.

— Как?!

— Увидишь, — загадочно ухмыльнулся.

И на следующий день притащил в школу черную коробочку:

— Держи. Вчера стырил.

— Что это?

— Видеорегистратор. Самое железное доказательство. Ты ведь батю своего знаешь. Придумай, где спрятать, и лови момент, когда тебе прилететь может. Главное — успеть включить незаметно.

— А если он увидит?!

— Ну отберет.

— И как тогда доказательства?

— Доказательства будут. Я настройку сделаю — видео сразу ко мне будет приходить. В режиме онлайн. Главное, чтоб не увидел перед тем, как руки распускать начнет.

— Тима! Ты такой умный! — в восторге сказала Оля.

И они начали свой саботаж.

Девочка при любой возможности тренировки прогуливала. Если приходила в клуб, на корте всегда появлялась с опозданием, задания тренера выполняла медленно, нехотя.

У нее теперь были занятия куда интереснее.

В них ее втянул Тим.

Он рассказал Оле, что состоит в интернет-сообществе «Остров смерти».

— Я вообще думал, что и ты оттуда.

— Почему?

— Ну у них есть такой челлендж: дорогу близко перед машиной перебежать.

Она покраснела:

— Нет… я тогда просто так побежала. А какие там еще задания есть?

— Да их куча самых разных, прикольных. Вчера ночью я на кладбище ходил. Сегодня в четыре утра кино смотрел классное. Про маньяка с ножами вместо пальцев. Круто ведь?

Оля согласилась: действительно, круто.

Подала заявку на вступление в «Остров смерти» — ей очень хотелось состоять в той же организации, что и Тим.

С удовольствием выполнила собственный первый челлендж — стала приходить в школу во всем черном.

Второе испытание — найти в интернете как минимум десять реальных видео со смертями — ей тоже понравилось.

* * *

В воскресенье у Оли должно быть занятие по офп, а после — два часа растяжки. Обе тренировки она прогуляла — вместо них отправились с Тимом выполнять первое общее задание. Куратор велел найти заброшку. Подняться на максимально высокий этаж, причем так, чтобы рядом проходили электрические провода. И закинуть на них красный плащ. Символ смерти.

Красный плащ Оля принесла свой.

Заброшка — прекрасно знали — есть неподалеку от школы. Провода, правда, располагались не очень удобно — метрах в пяти. Но Тим надеялся, смогут добросить.

Сначала тренировались — швыряли пустые банки, тряпки. Докинуть получалось от силы через раз. Попробовали бросить плащ — не вышло, упал вниз. Сбегали, принесли. И тогда Тим решил: нужно не пробовать с подоконника, а выйти на крышу.

— Там скользко, — затревожилась Оля.

Но он заверил: все будет хорошо. Приблизился к самому краю. Размахнулся, бросил — и не удержал равновесие.

Оля в отчаянии закричала:

— Ти-им!

И бросилась вниз. Друг лежал на земле без сознания. Но дышал. Девочка дрожащими руками набрала номер скорой. Встречать врачей не стала. Едва услышала звук сирен, метнулась обратно в заброшку. Убедилась: Тима увезли. Вытерла слезы и побежала домой.

Отец привычно спросил:

— Ты старалась на тренировках?

— Конечно, папа.

На следующий день меньше всего на свете ей хотелось идти в школу. Но злить отца было нельзя.

К отчаянной тревоге за Тима прибавились новые проблемы.

Одноклассница Маша неприкрыто ликовала, что защитника у Оли теперь нет.

Можаева ожидала очередной жвачки в волосах или иголок в сменке (классический арсенал), но вышло хуже: Маша ее избила. В школьной раздевалке.

Оля сначала думала кричать, но в последний момент приметила глазок камеры. Прежде его здесь не было — в выходные, вероятно, установили. А Тим ее научил: видео — лучшее доказательство.

Так что звать на помощь не стала. Решила, что обвинит врага позже. И сошлется на доказательства.

После занятий пришла домой. Думала сделать вид, будто отправилась на тренировку, но на самом деле в клуб не ходить.

Однако на пороге ее встретил отец. Мрачней тучи.

— Меня в твой спортивный клуб вызывают. Что натворила?

— Э-э… ничего.

— Ладно. Сейчас узнаем.

Отправились вместе.

И там отцу выложили все. Про ее прогулы. Про полное нежелание тренироваться. Сказали:

— Мы можем, конечно, оставить девочку в клубе — раз вы платите за тренировки. Но в спортивной группе ей делать нечего. С сегодняшнего дня будет ходить в любительскую.

— Не будет, — отрезал отец.

Схватил Олю за руку и молча повел домой.

По пути она пыталась его убеждать:

— Папа. Пожалуйста. Не заставляй меня. Я все равно никогда не смогу побеждать. Невозможно быть лучшей, когда не любишь то, чем занимаешься.

Он побелел:

— Вот как ты заговорила! Это все дружок твой! Его влияние!

Про Тима отец знал: социальный педагог вызывала в школу. Предупреждала: мальчик из неблагополучной семьи. От него всего можно ждать.

Пришли домой. Отец запер дверь в квартиру на второй замок. Ключ положил в карман. Ледяным тоном велел:

— Иди к себе в комнату.

Она — ни жива ни мертва — повиновалась.

Дрожащими руками вытащила из тайничка видеорегистратор.

Поставила на полку у окна, как могла, замаскировала безделушками. Включила запись. Произнесла дрожащим полушепотом:

— Тим, я обещаю тебе! Я все вытерплю!

Дверь распахнулась.

Оля тщетно пыталась увидеть в лице отца хоть искру сочувствия.

Но нет, он выглядел словно безумный.

— В последний раз тебе говорю. Ты можешь. Пока можешь — закончить наш спор миром.

— Я тебе уже все сказала, — произнесла дрожащим голосом.

— Ты ведь сама говорила: любишь теннис.

— Люблю. Но побеждать — я не могу. И стараться больше не буду.

— Ты понимаешь, что я всю душу, всю жизнь в этот проект вложил?

— Я не просила тебя. И ты не сможешь меня заставить.

— Ты ошибаешься, Ольга. Я никогда не бросаю начатое.

И он тщательно замотал ей рот полотенцем.

* * *

Я не буду подробно описывать, как именно отец «воспитывал» Олю. Запись с видеорегистратора в распоряжении редакции, ее копию мы передаем в правоохранительные органы.

Издевательство над ребенком длилось всю ночь.

Отец убеждал. Бил. Унижал. Уговаривал. Снова бил.

Обычно девочку лупили ремнем, но сегодня отец использовал чулок, набитый песком. Следов он не оставляет — эксперты обнаружили на теле всего лишь несколько незначительных синяков.

И под утро Оля сдалась. Пообещала отцу: она сделает все, что он скажет.

— Прекрасно, — усмехнулся. — Тогда после школы мы вместе идем в клуб, ты падаешь им в ноги и умоляешь вернуть тебя в спортивную группу.

— Хорошо, папа.

Она взяла портфель, вышла из дома.

Позвонила маме. Надеялась: вдруг возьмет трубку? Но та была в рейсе, а там, если далеко в открытом море, телефон не ловил.

Может быть, Тим пришел в себя?

Набрала номер больницы. Равнодушный голос регистратора сообщил:

— Квасов в сознание не пришел.

Оля представила, какой день ее ждет.

Новые издевательства в школе.

Ненавистные тренировки.

Очередные турниры, которые она снова, конечно, проиграет.

Нет, она больше не выдержит.

Хорошо, что мама еще в раннем детстве ей объяснила: сладкое для нее смертельно опасно.

Колоть утреннюю порцию инсулина она не стала.

В магазине купила три огромные шоколадки. Пришла в пустой по буднему времени парк и начала их жадно глотать.

Одна надежда: Тим получил запись с видеорегистратора.

Придет в себя. Посмотрит. И обязательно за нее отомстит.

…Я, Дмитрий Полуянов, никогда не занимался «заказной журналистикой».

Но сейчас признаю: эту статью мне заказал Тимофей Квасов.

Парень искренне верит: мы, взрослые, не должны допустить, чтобы смерть Оли осталась безнаказанной.

* * *

Жена очень хотела найти виноватых, и Евгений Можаев понимал почему. Та же причина, зачем безутешных родственников нагружают организацией похорон и поминок. Когда человек занят, горе, конечно, не утихает. Но хотя бы полностью в нем не растворяешься.

Супруга по деталям дочкиной жизни давно не в теме, и сейчас он поспешно вводил ее в курс. Рассказал про конфликт в классе. О нехорошей дружбе со второгодником поведал. На него и свалил то, что Оля с теннисом покончить решила.

— Начали вместе гулять с конца сентября — и она почти сразу взялась меня за нос водить. Причем как лихо обманывала! Возвращалась после школы домой, обедала, спортивную сумку брала. Я не сомневался: в клубе. А Оля там или не появлялась, или халтурила откровенно.

Жена (в морях давно наработала командный голос) попробовала наехать: почему раньше тревогу не забил?

Евгений отчитался: в школе бывал. С социальным педагогом общался. Дщерь неразумную вразумлял. А что спорт задумала бросить — о том и подумать не мог. Из клуба-то не звонили, не жаловались.

И не удержался от ответной претензии:

— Девочки — они всегда с матерью ближе. Секретики, болтовня чисто женская. А ты ей — много внимания уделяла?

Супруга начала всхлипывать. Бормотать, что и созванивались, и письма ей Оленька писала, уверяла: все хорошо у нее.

Ту же версию — травля в школе плюс тлетворное влияние Тима Квасова — они вдвоем дружно озвучили и в полиции. Жена настаивала: надо возбуждать уголовное дело. Евгений поддакивал — но без азарта. Горечь от смерти дочери мешалась с раскаянием и со страхом.

В тумане первых нескольких самых трагических дней он смутно помнил: в хор соболезнований затесался московский журналист. Просил (довольно робко) о встрече. А когда Евгений ответил, что готов, подошел к нему на кладбище. Можаев постарался все свалить исключительно на школу и Тимофея Квасова, но показалось, писака ему не поверил.

Олю похоронили в субботу. Жена на кладбище и на поминках вела себя ужасно, а когда вернулись домой, слегла, снова пришлось врачей вызывать. Скорая накачала успокоительным, и таблеток каких-то сильнодействующих сердобольный врач оставил, так что все воскресенье спала — лицо в слезах.

В понедельник утром Евгений проснулся, как всегда, в 7:10 — хотя больше и не надо было ему будить дочку, собирать в школу. Жены рядом нет, постель теплая — недавно, видать, встала, с кухни звон посуды, чай себе заваривает. Может, начинает оживать маленько. Но одному, без ее скорбящих и обвиняющих глаз, хорошо, так что присоединяться к завтраку не спешил. Взял с тумбочки телефон, в удивлении увидел: штук пять звонков пропущенных. Три из них — от Вадима. Приятель, по профессии юрист, вместе в сауну ходили. Но не настолько друзья, чтобы по ночам звонить. А тут и номер оборвал, и сообщения от него — во всех мессенджерах.

Евгений в удивлении уставился в текст капслоком:

«ЖЕКА! НЕ КИПИШУЙ! МЫ ЕГО ЗАСУДИМ!»

Только взялся набирать — в спальню жена врывается. Снова в слезах, голос дрожащий:

— Жень! Скажи, пожалуйста, что это неправда!

— Да что происходит? — совсем растерялся.

А супруга с надеждой:

— Он все выдумал, ну ведь точно — выдумал?

Сует ему телефон — там газетная статья открыта.

Схватил. Скрылся от жены в туалете. Когда дошел до видеозаписи с регистратора, понял: крыть ему нечем. Будь под рукой пистолет — немедленно бы со всем покончил. Но оружия у него не имелось, за дверью истерически рыдала жена.

Он успел — со своего аппарата — написать Вадиму.

Тот немедленно взялся печатать ответ, но прочитать его Евгений не успел.

Требовательный звонок в дверь, взволнованный крик жены, а дальше тяжелые шаги, стук в дверь ванной:

— Евгений Антонович! Полиция!

* * *

Имя с отчеством у него были самые заурядные. Но лучший друг называл Видаром. Богом мщения и безмолвия из скандинавской мифологии, сыном Одина и великанши Грид.

Мифический его прообраз жил в густых лесах и отличался крайним аскетизмом. Он сам любил комфорт.

Вот и сегодня — можно было вылететь в Мурманск в несусветные семь утра, но Видар предпочел рейс в 11:15. Утренних пробок до Шереметьева бояться нечего: живет неподалеку, таксист за пятнадцать минут домчал с ветерком.

Прибыл в аэропорт заранее — неспешно зарегистрировался, проследовал в «чистую зону», по ваучеру от банка прошел в бизнес-зал. Оставался час — чтобы спокойно позавтракать, почитать прессу у окна с панорамой на летное поле.

Путешествовал Видар на собственные средства, но не сомневался: поездку в Мурманск отобьет, еще на хлебушек с маслицем останется. На икру, пусть и сильно подорожавшую, — тоже.

Хотя переговоры он планировал вести не только о рыбьих яйцах: печень трески, местный палтус, гребешок, креветки фирму тоже чрезвычайно интересовали.

Взял в бизнес-зале еду, барменше дал чаевых — чтобы кофеек сварила покрепче.

Народу вокруг толчется немного: все деловые более ранними рейсами улетели. Легко нашел одинокое кресло, в левой руке вилка, в правой — газеты.

Бизнесмены за соседними столиками дружно пялились в «Коммерсант», но Видар открыл «Молодежные вести». Газетка в последнее время, на его взгляд, изрядно пожелтела, но достойными очерками (его любимый жанр) по-прежнему баловала.

Нравилось ему, когда легкие перья колесят по городам-весям и как акыны: что вижу, то пою.

Сегодня, правда, никаких «очарованных странников». Зато горячо им любимый автор Полуянов наконец-то не с «добрыми новостями» — а со статьей на разворот.

Видар, признаться, ждал очередных приключений а-ля красный бриллиант и поначалу, когда речь шла о буднях юной спортсменки, позевывал. Но добрался до экшна — и вилка выпала из руки, звякнула о тарелку.

Сразу вспомнилась другая девочка. Ее глаза исполнены надеждой. Надеждой на него.

Видар не мог бороться со всей несправедливостью мироустройства. Но в «Братьях Карамазовых» его когда-то больше всего потрясла коротенькая совсем история про несчастную пятилетнюю малышку. Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке»…

НЕ СТОИТ.

С этим был глубоко согласен.

И разве не заключается высшая справедливость в том, что позавчера — не ведая, конечно, ни про какую Олю Можаеву — он решал, куда конкретно ему отправиться. И выбрал не Приморье, не Карелию, не Краснодарский край, но именно Мурманск?

Видар отложил газету, отставил кофе.

Достал второй мобильник — по нему он общался с единственным человеком.

Поздоровался. Коротко велел:

— Вылетай в Мурманск. Постарайся сегодня.

Пауза. Вздох. Неохотный ответ:

— Слушаюсь, шеф.

* * *

Вадим, пусть считался другом, сумму за свои услуги озвучил серьезную.

На счетах у Евгения столько не имелось, но решение принял мгновенное:

— Доверенность на мою машину с правом продажи. Устроит?

— Не пожалеешь, — кивнул приятель.

И Евгений не пожалел.

Статья в «Молодежных вестях» ударила по нему наотмашь. Сочувствие обратилось в ненависть. И как лихо — на него единственного стрелки перевели!

Евгений, конечно, допускал, что после подобного пасквиля общественность взбесится, но представить не мог, что народный гнев дойдет до вселенских почти масштабов.

В КПЗ его увезли в восемь утра, а уже с девяти — рассказывал Вадим — под окнами квартиры собрался стихийный митинг. Плакаты. Гадости скандируют хором. Хотели стекла бить. Все прочие — кто тоже виновен — забыты. Один он — изгой, убийца, изверг, преступник.

Хотя Вадим считал: обвинения в его адрес из пальца высосаны. Запросто можно надеяться на оправдательный приговор. И журналюгу вместе с его газеткой паршивой привлечь за клевету.

И ведь не только обещал. Едва ударили по рукам, сразу начались изменения к лучшему.

Меру пресечения (хотя общественность требовала «в каменный мешок на всю жизнь») назначили мягкую — домашний арест.

И прописан он, по счастью, не в квартире, где жена глаза бы выцарапала, а в поселке Туманном.

Можаев ездил сюда, на озеро Кенетъявр, ловить налима. Само место дикое, тундра, березки чахлые. Но находится по пути в Териберку, так что популярность умиравшей некогда деревеньки на руку сыграла. Недавно в поселке построили гостевые дома, открыли неплохой ресторан. Доставка в нем работала исправно, так что фирменное блюдо — суп из петуха — можно было заказать на дом.

Воздух, тишина, никаких митингов с обличениями — как под окнами квартиры. А главное — возможность не сидеть в четырех стенах. К строению прилагался участок в пять соток, а это считается, разливался юрист, придомовой территорией. Так что свежим воздухом можно дышать в одиночестве и без ограничений по времени. И свой спортзальчик есть — хоть как-то голову от тяжелых мыслей разгрузить.

Общественность, правда, неистовствует, требует «душегубу» чуть ли не пожизненного. Но Вадим убеждал Евгения: имеются варианты убедить суд не приобщать главное доказательство — то самое видео — к делу. Тут и на статью 152 Гражданского кодекса можно ссылаться (сделано без его согласия), и на то, что снято скрытой камерой, или придраться к тому, что видеорегистратор использовали ворованный. Да и качество у записи не шедевр. Ну да, видно: наносит удары. А чем? Одно ясно: не ремень, не прут, не хлыст. Некий мягкий и достаточно объемный предмет. Может, полотенцем бил — то бишь боли не причинял, только пугал. Тем более и на теле серьезных повреждений не обнаружено.

— Так что перспективы имеются. Ты не суетись, главное, — убеждал своего подзащитного.

Евгений тоже считал: у нас не Европа и не Америка. Детей все воспитывают. И те, когда вырастают, только благодарят за науку.

А что Ольга такое сотворила — тут совокупность факторов и точно не его единственного вина.

Вадим с ним соглашался. Уверял: хотя по его статье срок может доходить до пятнадцати лет, но по факту никого пока на столько не сажали. Приводил в пример давнее уголовное дело на Ставрополье. Там учительница девятиклассника унижала. Била — в присутствии многих свидетелей. Когда парень не выдержал и с собой покончил, он записку оставил, обвинял в своей смерти училку. А приговор в итоге… один год.

— А тебя и обвинить толком не в чем, — горячился юрист. — Есть разъяснения, что такое жестокое обращение. Принуждение, например, к бессмысленной работе. Но ты ведь не камни дочку таскать заставлял, а в теннис отдал. С ее диабетом спорт обязательно нужен! И платил сколько денег — за тренировки, за турниры! По всему выходит, ты — хороший отец. А журналисты — они вечно найдут крайнего и поливают помоями. Но не боись, мы с тобой найдем, как возразить. Доказывать будем, что школа виновата. И дружок этот со своей сектой из интернета! Родителей следствию обвинить проще всего. Но ты про дело Воропаевых[4] почитай! На них сначала всех собак повесили, а потом оправдали. Показательный прецедент!

Евгений (про то, конечно, адвокату не говорил) свою вину на самом деле чувствовал. Да что там: считал, на Страшном суде ему за последнюю ночь Ольги отвечать точно придется. Но так ведь и сам страдал! Раскаивался. Понял, пусть запоздало: перегнул он палку.

Давно надо было понять и признать: не получится чемпионки из Оли. Он ведь ей на некоторых турнирах такие шансы давал, рисковал, считай, всем, — а дочка даже этим не смогла воспользоваться.

Если бы тренер ему сказал жестко: «Не мучь ты ее, бесполезно!» Но нет, все ведь денег хотят. И Виктор Олегович заливал: «До четырнадцати лет ничего пока не понятно. Может, научится еще: на турнирах волю в кулак».

Несправедливо на него одного всех собак вешать.

Когда ребенок погибает — родителям и так достаточно страданий. И отправлять в колонию за это — излишняя жестокость и перегиб. Тем более всем известно: если тебя детоубийцей объявили, на зоне нормально не проживешь.

Мало, что ли, он наказан?

Не просто мечты разбиты в прах.

Дочь — мертва.

Жена (хотя прежде всегда поддерживала), когда полицейские увозили, вслед крикнула: «Не посадят — сама тебя убью».

Не к чему больше стремиться, нечего больше желать.

И время года самое нелюбимое. День катастрофически уменьшается, совсем скоро Мурманск, а с ним и Туманное накроет полярная ночь.

* * *

Когда Вадим Семихвостов искал помощницу, претенденткам поначалу рассказывал честно: работа предстоит скучная, собирать-печатать бумажки по наследственным делам да гражданским искам. Потертые жизнью дамы соглашались, но он хотел нанять эффектную юницу (студентку, допустим, юридической заочки). Поэтому стал называть себя частным детективом — и не прогадал, хоть конкурс среди красоток устраивай. Выбрал в итоге не самую ослепительную, зато с немалым количеством достижений (спортсменка, в вузе своем отличница, куча всякого самообразования, включая курсы по психологии).

А чтобы Зося (так помощницу звали) не взвывала от тоски, всячески девушку развлекал. На оглашения завещаний с собой брал, поручал конфликты урегулировать, когда родственники между собой собачиться начинали. Справлялась девчонка неплохо. Если совсем скандал, не тушевалась, могла и болевой захват применить, ибо занималась единоборствами.

Но все равно видел: не по душе ей в основном сидячая и монотонная работа. Так что дело Евгения, требовавшее далеко не тривиального подхода, оказалось очень в тему.

По первости Зося пыталась упрямиться, заняла типичную позицию женщины и обывателя: мол, подобному злодею и помогать не хочу. Но Вадим популярно объяснил: в подобных делах редко бывает единственный виноватый. Крышу всегда срывает незадавшаяся жизнь в комплексе. Хотя — признал — отцовский гнев и мог стать последней каплей.

— Но если девочку в школе травили, да еще в клубе самоубийц она состояла, одного Евгения во всем обвинять, по меньшей мере, несправедливо.

Зойка (молодая, четкой жизненной позиции пока не наработала) вроде с ним согласилась. А когда узнала, что делать надо, совсем воспрянула. Наконец-то ей креатив поручили, а не в Регистрационной палате душиться в очередях и не выписки из домовой книги получать по доверенности.

* * *

Тим не особо вникал в то, что говорили врачи, но по жалостливым взглядам медсестер понимал: дела у него дрянь. Когда на обход приводили студентов и лечащий зачитывал список диагнозов, минут семь уходило (засекал ради интереса). По факту хорошее только одно: спинной мозг чудом не пострадал, его не парализовало. Но кости таза раздроблены, ноги переломаны. Поначалу боли почти не чувствовал, но сейчас перевели на обычные анальгетики, так что просыпался в аду и в нем же засыпал. А главное, перспектив никаких. Реабилитация тяжкая, долгая, с минимальными шансами на успех. И платная, понятное дело. Матери уже сейчас говорили: острое состояние миновало, сына пора забирать. Она пока что отбрыкивалась, да и врачи входили в положение, не выписывали. Но вечно держать в больнице не станут. Куда дальше-то? Дома лежать, надеяться, что родительница, очередной ее ухажер или добряк Димон снизойдут, памперс поменяют? Или ждать, пока в какой-нибудь приют инвалидский определят? Но что там, что здесь на свои ноги он не встанет. И ходить не будет никогда. А виноват, как мать сказала, сам. Нечего было фигней страдать, по крышам лазить.

Тим решил обсудить ситуацию с Димоном. Тот согласился: если не предпринять что-то, сгниет заживо его друг. Предложил:

— Может, в фонды какие благотворительные написать?

— Да ну, — отмахнулся Тима. — Не знаешь, что ли, какой у нас народ? Котятам-щенкам помогут. Дитю грудному — если очень разжалобить. А я кому нужен? Тем более даже не катастрофа, не случай несчастный — по дури собственной покалечился.

— А если, допустим, в школе сбор средств объявить? На районе?

— Ну есть вариант собрать. Тысяч двадцать. Только мне, как я понял, многие миллионы нужно.

— Слушай, — оживился Димон, — а давай, может, тезку моего пошевелим? Журналиста? Ты ведь ему какой эксклюзив дал! На всю страну прославил! В городе только и говорят, что про статью в «Молвестях». А отца Олькиного тем же утром, как газета вышла, в КПЗ увезли.

— И че он сделает?

— Так у них в газете есть рубрика, «Отдел добрых дел». Там, правда, тоже в основном про грудничков. Но Полуянов правильные слова находить вроде умеет. Вдруг сможет написать так, чтобы и тебе помогли?

— Миллионов-то мне все равно никто не даст, сколько ни бей на жалость, — начал рассуждать Тим. — Но может, правда депутат какой-нибудь прочитает? Или государство квоту выделит?

Долго думать и размусоливать не стали — немедленно написали и отправили Полуянову депешу.

Серыми галочки в мессенджере оставались недолго. Очень быстро посинели: тезка прочитал. Но отвечать пока что не торопился.

* * *

Полуянов в журналистике много лет, так что опасения главного редактора разделял. Пусть та самая запись с видеорегистратора — серьезное доказательство, но очень многое в статье написано с чужих слов. И грамотный адвокат, конечно, сумеет придраться. Откуда вам известно, что отец заставлял Олю выходить на пробежку с температурой? Ах, Тимофей Квасов рассказал? Он-то откуда знает?

А других свидетелей — с именами-фамилиями — у Димы маловато. Олин отец — да, признал, что перебарщивал, но о методах своих, понятно, не распространялся. Друг его алкоголик — поддержит, вероятно, но человек слишком ненадежный, суды к показаниям очевидно пьющих относятся недоверчиво. А к Марье Михайловне, соседке из квартиры снизу, Дима не успел — торопился в Москву, срочно в номер.

Одна была надежда: не найдет Евгений Можаев хорошего адвоката. Откуда? Жена — Полуянов не сомневался — помогать злодею не станет. А назначенный защитник, вероятней всего, присоединится к негативному общественному мнению.

Но Дима просчитался.

Иск за клевету — ему лично и газете «Молодежные вести» — подали на третий день после выхода статьи. Сумму требовали внушительную. Аргументы приводили убедительные.

Полуянов ждал: главный взорвется. Начнет говорить, что предупреждал и вообще нельзя было в подобной манере материал писать.

Однако шеф проявил себя человеком разумным. Сухо спросил:

— Как свои косяки исправлять будешь?

Дима ответ продумал:

— Надо снова в Мурманск лететь. Свидетелей новых искать.

— А если не отыщешь?

— Найду.

— Смотри. Не сможешь оправдаться — оба иска не тебе. Квартиру придется продавать. Газета за твою некомпетентность платить не будет.

Чуть сбавил тон:

— Давай, Дим. Прямо сегодня вылетай. Нужно как можно быстрее продолжение темы. С более убедительными аргументами.

— Да понял я. — Вздохнул. — Командировку подпишете?

— Не командировку, дорогой. Отпуск. И все расходы на тебе. Сам виноват. Накосячил.

Дима вздохнул.

И дней от отпуска жаль, и денег. А больше всего пугало, как Надюхе объявить новость — что он снова в командировку и неизвестно, когда вернется?

* * *

Раньше Маша Глушенко занималась дзюдо в спортивной школе — отец возил на другой конец города. Но недавно рядом с домом отгрохали фитнес-клуб и она перешла туда. Очень удобно: два раза в неделю группа, еще индивидуалки родители ей взяли. Плюс в качалке можно «догнаться», в бассейне поплавать, и раздевалки чистенькие.

Батя, правда, когда прочитал статью про Олю Можаеву, поглядел на дочь подозрительно:

— Проверить надо. Может, ты тоже, как и она, тренировки динамишь?

Но Маша никогда не прогуливала, а часто даже в дни, когда нет дзюдо, в клуб ходила. Вот и сегодня отправилась — видела объявление, что «черная пятница», огромная распродажа, а в честь нее — угощения, конкурсы и музончик.

Наелась конфет бесплатных, набрала кучу шариков надувных, привязала пока что к ручке шкафчика — авось не упрут. А потом в зал для групповых тренировок пошла — оттуда музыка, через микрофон зазывают «проверить силушку богатырскую».

Аниматоры (или как их правильно назвать, когда не для детей, а для взрослых) поначалу хотели прогнать: «Девочка, у нас только для совершеннолетних». Но фитнес-тренер за нее заступился: «Да Маша у нас любого взрослого заткнет за пояс, пусть остается».

Поначалу она загорелась: конкурсы вроде совсем несложные. Спичку попросили сломать двумя пальцами. Думала, первой будет — раз умела ребром ладони кирпич перерубить, — но нет, только руки зря исколола. А до секрета — что нужно спичку выгнуть и большим пальцем придавить — не дотумкала.

К конкурсу, когда нужно было куриное яйцо перекатывать из одной штанины в другую, ее не допустили: сказали, неприлично для девочки.

Зато следующее задание как раз для нее: кто дольше всех в планке простоит. Тут Маша не сомневалась: справится. На тренировках-то руки качали постоянно.

И поначалу — когда конкурс только начинался — прямо угорала. Здоровенный бугай рядом — а секунде на двадцатой стал потеть и трястись. С другой стороны тетенька — эта попу поднимает все выше и выше, а ведущий с хохотом по ней похлопывает, заставляет опустить. Сама Маша первую минуту вообще не парилась, нагрузки даже минимально не ощущала. Но когда стрелка пошла на второй круг, стало потяжелее. Пресс начало жечь огнем, на плечи будто уселся кто-то. Одно радовало: конкуренты, все взрослые и с виду прокачанные, отваливались один за одним. Ведущий подбадривает:

— Давайте! Настоящие мужчины и женщины! Приз королевский — худи и бейсболка с логотипом клуба!

Маша давно о таких мечтала и даже просила батю купить, но отказали: типа, только для тренеров. Так что надо терпеть, раз случай выпал, желание давнее исполнить.

Две минуты выдержала, но дальше совсем ад пошел. Руки ходуном ходят, того и гляди подогнутся. Правда, соперников только двое осталось: рельефный качок и худенькая девица. Что тетка отвалится первой, Маша не сомневалась. Но у мужика — подметила — мышцы совсем стальные. Бодибилдер по виду со стажем. Достанутся призы ему. Даже всхлипнула от обиды.

И — о чудо! Качок легко вскочил на ноги. Объявил: «Я снимаюсь. В пользу девчонки. Молодчинка какая!»

Публика в ладоши захлопала. Но тетка — последняя из оставшихся — проявлять благородство и не думала. Держит планку на худющих своих руках — третья минута на исходе! — да еще улыбается.

И Маша не выдержала. Упала на пол.

Зрители в разочаровании выдохнули. Ведущий кинулся к ней:

— Девочка, не расстраивайся! У тебя будет утешительный приз!

А тетка (голос спокойный, даже не запыхалась) спокойно говорит:

— Трофеи — серебряному призеру. Я не за них старалась. Самой интересно: сколько смогу? Не выключайте таймер.

Продержалась в итоге четыре минуты ровно.

Когда испытание завершила, Маша к ней кинулась первой, спросила в восторге:

— Это вы где так накачались?

— Единоборствами занимаюсь с детства. Как и ты, вероятно.

Улыбнулась ей. Получила из рук ведущего призы, сразу Машке их отдала, как обещала. И предложила:

— Пойдем по соку свежевыжатому? Я угощаю. Ты прямо очень крутая. Я под впечатлением.

Маша присмотрелась: совсем и не тетка, девушка. Студентка, а может и старшеклассница.

Конечно, ей было жутко интересно узнать, где та тренируется и что еще умеет. Новая знакомая по имени Зося рассказывала охотно. И с Машей — как с равной, никакой противной взрослой снисходительности. Так что болтали долго. Обсудили вместе с прочим и самую популярную нынче в городе тему — про Олю Можаеву. Зося очень впечатлилась, когда узнала, что Маша — та самая, про кого в статье упоминается. Поделилась: «У меня в школе тоже проблемы были. Из-за того, что никому себя в обиду не давала. А учителя только и знали наезжать: разбойница, хулиганка!»

Маше приятно было встретить поддержку: остальные-то, кто знал про конфликт, в большинстве ее осуждали. И конечно, она рассказала своей новой понимающей знакомой все. Даже то, о чем отец требовал категорически молчать.

* * *

Тим — едва увидел на пороге палаты Полуянова — захлопал глазами и чуть не расплакался. Спросил с надеждой:

— Дядь Дим! Неужели вы ради меня приехали?

Журналист врать не стал:

— В том числе. Но есть и другая причина.

Парни с соседских коек (все по виду постарше) старательно притворялись, будто пялятся в телефоны. Тим хмыкнул:

— Уши они развесили! Не дождетесь. Я, дядь Дим, на кресло пересаживаться научился. Возьмете у медсестры?

Молодую медичку Полуянов еще по пути в палату снабдил коробочкой конфет, так что кресло-каталку получил без вопросов. Выехали в коридор, встали в дальнем уголке, у окошка. Подросток бодрился, но Дима видел: даже сидеть ему больно, постоянно морщится.

— Тим, на ноги мы тебя поставим. Обещаю. Чиновников в Минздраве я уже озадачил, — начал было журналист. — А как приеду, для «Отдела добрых дел» напишу…

Но парень отмахнулся:

— Дядь Дим, ты давай про свое дело сначала. Без поправки на возраст. Я тут, — вздохнул, — изрядно возмужал. Как врачи говорят.

…Однако — пусть и стал «взрослым» — никак не мог поверить, что виноватым в итоге может журналист оказаться, а вовсе не Олин папа. И что есть риск: главное доказательство — видеозапись — вовсе не приобщат к делу.

— Так что нужны нам, Тим, еще какие-то факты. Что не ты и не этот ваш «Остров смерти», а именно отец Олю до смерти довел.

Парень задумался:

— Я все голову ломаю: почему она записки не оставила? Может, была все-таки? А батя ее специально уничтожил?

— Мог, — согласился Дима. — Если Оля дома ее положила.

— А если при ней была?

— Тогда вряд ли. Олю ведь прохожие нашли, они и вызвали скорую.

— А вещи ее ему отдали?

— Думаю, их внимательно осмотрели, прежде чем возвращать. Может, у вас тайник какой имелся? Или чат секретный?

— Чат был. Но там ничего. Я сказал бы сразу. Оля ведь знала: я в коме. Видать, не надеялась, что очухаюсь и смогу прочитать.

— А ты своими глазами видел, чтобы отец с ней плохо обращался?

— Нет. Только с ее слов. Я его и в лицо не знаю.

— А кто-то еще может помочь нам?

Задумался, вспомнил, просиял:

— Олюнчик мне рассказывала: уборщица в теннисном клубе однажды бате глаза чуть не выцарапала.

— Так-так, а подробней?

— Ну Оля какой-то там матч проиграла. И пока в клубе — все типа ровно, папахен на нее не кричал даже. А когда подошли к машине — за косы взял и башкой об тачку приложил. Думал, не увидит никто. Но уборщица как раз мусор, что ли, выносила — и засекла. Кинулась возмущаться, грозила, что полицию сейчас вызовет. Но не вызвала. Батя убедил ее: Оля заслужила. И денег дал. Пять косарей.

— А как звать эту уборщицу, не знаешь, случайно?

— Не, откуда?

Больше ничего Тим не вспомнил. Прежде чем возвращаться в палату, спустились вместе на лифте до торгового автомата на первом этаже. Парень скромно попросил «маленькие чипсы», но Дима накупил ему вредной еды по максимуму. Докатил до палаты, помог перебраться в постель. А сам прямиком из больницы поехал в теннисный клуб. Нужно разыскать ту самую сотрудницу службы клининга. И хорошо бы еще кого-то из числа тех, кто знал Олю и ее неадекватного отца.

Времени четыре пополудни, в Москве можно было бы сказать: зимний день клонится к закату. Но в Мурманске начиная с первого декабря солнце не вставало вообще. Выглядел город, впрочем, не слишком зловеще: на улицах щедро светили фонари, да и луна (всходила около полудня) кое-как разбавляла сумрак.

Встретить тренеров или спортсменов Дима не рассчитывал — вряд ли занятия проходят воскресным вечером, — но в удивлении увидел: клуб детьми буквально кишит. И парковка забита — полно машин с карельскими, архангельскими, даже питерскими номерами.

— Что у вас за аншлаг сегодня? — спросил у администратора.

Та гордо ответила:

— Турнир всероссийский! Первый в городе, раньше не проводили! — Прищурилась, узнала: — Вы ведь Полуянов? Еще в клуб приходили в прошлую пятницу, с Виктором Олеговичем общались? Читала вашу статью. Все правильно написали. А сейчас к нам какими судьбами?

— В редакции поручили тему продолжить, — не стал вдаваться в детали. — Можно по клубу побродить?

— Да пожалуйста! Бахилы только наденьте.

Первым делом направился искать уборщицу — та (очень удачно для него) мыла пол в пустом зале для фитнеса. Ходить кругами не стал, спросил напрямую.

Девушка растерялась:

— Олю, да, знала. Отца ее тоже. Он грубый, конечно. Но чтобы бил — не видела никогда.

Молчит — потому что пять тысяч взяла?

Но удивление искреннее, и на опытную актрису совсем не похожа.

— А вас тут сколько работает?

— Ну я и Феруза. Два через два.

— Сменщица ничего не рассказывала?

— Да я ее не знаю толком, мы не пересекаемся. Один раз только и виделись, в бухгалтерии.

— Когда она заступает?

— Завтра. Можно, я от себя скажу? Зря вы так на Олиного отца.

— Почему?

— Да потому, что почти всех спортсменов родители в черном теле держат. Один раз девочки в раздевалке болтали про какую-то теннисистку американскую. Ее родитель и оскорблял, и вроде бил даже. И как раз Оля тогда сказала: «Ради большого шлема потерпеть можно». А остальные с ней согласилась.

«Хороша норма. Бить — чтобы играла лучше. И фактически убить — когда стало ясно: больших шлемов точно не будет», — мелькнуло у Полуянова.

А уборщица продолжила свою мысль:

— Мне вон родители все позволяли — и чем кончилось? Ни денег, ни профессии. За чужими людьми подтираю.

В дискуссию Дима вступать не стал.

Отправился бродить по клубу.

Еще по прошлому визиту усвоил: вся местная тусовка собирается на втором этаже, в кафе, откуда вид на корты. Спортсмены между тренировками забегают за шоколадками, родители ждут своих чад, попивают кофеек.

Взял и себе «американо», выбрал столик — специально не в уголке, а в самой гуще, стал прислушиваться к разговорам. Слева — общаются две мамы, обе, как понял, из Архангельска, привезли на турнир сыновей. Справа — еще три женщины, у этих — родной московский говорок. Одна громогласно хвастается, что «мы с Васенькой прилетели бизнес-классом», вторая пытается не отстать — повествует, что в гостинице они с дочкой взяли «люкс». Третья — сидит к нему спиной. В беседу не вступает.

Но когда спросили, где остановилась, ответила:

— В «Азимуте». В трехместном.

Голос ее показался Диме знакомым.

— Ну это странно, — осудила та, что сняла номер люкс. — Мальчик с девочкой, взрослые уже — и в одном номере живут. Да и вообще неудобно: втроем в одной комнате толкаться.

— Зато я точно знаю: в двадцать два ноль-ноль оба спят.

— А что вас вообще в Мурманск потянуло? — вступила в разговор вторая женщина. — Вы ведь вроде звезды. Все больше по заграницам.

— Здесь первая категория, тоже нормально, — спокойно отозвалась женщина. — И город интересно посмотреть, я наш Север люблю, но в Мурманске раньше не бывала.

Очень, очень знакомые интонации. Определенно, не мимолетно пересекались, а когда-то общались.

Встал, подошел вроде как на корты посмотреть — и опешил:

— Танька!

Она обернулась к нему, мгновенно узнала:

— Бог ты мой! Димочка!

Кинулась на шею, нисколько не смущаясь осуждающих взглядов дам. Он с удовольствием сжал в объятиях стройное тело, вдохнул ее аромат — очень знакомый; кажется, и духи как раньше.

— Танюшка! Какими ты здесь судьбами?

— Ой, Дим, не спрашивай. — Покосилась на своих недавних соседок по столику. — Ты будешь смеяться, но я теперь сумасшедшая теннисная мамаша. Причем практически многодетная. Привезла отпрысков на турнир.

— И много их у тебя? — удивился.

— Двое. Один сын, а вторая — ой, потом расскажу. Запутанная история. А ты почему здесь? Из-за Оли?

— Ты читала?

— Конечно!

Понизила голос:

— И Олю знала. Дети тоже. В Мурманск поехать — на самом деле их идея, хотя тренеры возражали. Но ребята уперлись: мы должны, и все тут. Игрушки мягкие ей выбирали. — Погрустнела. — Будто живой. Завтра после матчей на кладбище поедем.

Недавние ее собеседницы тянули шеи, откровенно пытались подслушать, о чем речь. Диме пришлось переходить почти на шепот. Спросил:

— А с отцом ее ты знакома?

— Конечно. Девочку не вернуть, но хотя бы этот зверь по заслугам получит.

— Не факт. Пока что он на меня и на «Молодежные вести» иск подал. За клевету. На двадцать миллионов.

— Что-о? — вспыхнула Татьяна.

— Я и в Мурманске снова поэтому. Новые штрихи к портрету нужны. Не найду — иск могут удовлетворить, как наш юрист считает.

— Тогда тебе повезло, — мстительно улыбнулась Татьяна. — Штрихов у меня немало. И я с тобой охотно поделюсь.

* * *

Таня Садовникова в теннисной тусовке погрязла случайно и для себя совсем неожиданно. Когда усыновляла семилетнего мальчика Митю Сизова, ей и в голову не могло прийти, что тот — талантливый спортсмен. Она не знала, что в приемном сыне еще в юном возрасте разглядели будущую звезду, стали активно нагружать и тренер перегнул палку — мальчик теннис возненавидел. Мама (тогда была еще жива его родная) не стала настаивать, чтобы тренировался через не хочу, так что с тщеславными мечтами было покончено. А сам Митя про свой спортивный опыт (занимался он с четырех до пяти с половиной лет) молчал. Боялся: Таня заставит возвращаться на корт.

Что у сына есть к спорту и склонность, и в нем опыт, Садовникова узнала случайно. И раз тот сам не хотел, принуждать сына к достижениям не собиралась, предложила тренироваться понемногу — для здоровья. Однако тренер в клубе «Викинг» не только разглядела в Мите огромный потенциал, но и смогла вернуть любовь к «спорту королей». Не меньшую роль в его возвращении сыграла и Лиза Золотова. Дети познакомились на первом Митином турнире, сразу подружились. А вскоре выяснилось: по крови они — родные брат и сестра. Матерям Мити и Лизы по медицинским показаниям делали ЭКО. И обеим подсадили эмбрионы от специально подобранных молодых спортсменов. Эксперимент затеял отец девочки, а Митя его «жертвой» оказался случайно — эмбриолог, участвовавший в заговоре, захотел «контрольную» группу — чтобы понять, пробьется ли талант в обычной, неспортивной среде[5].

…Полуянов восхищенно прокомментировал:

— Да, Танюшка. Только ты так могла! Одного не понимаю: почему ты этого отца-экспериментатора не прибила, когда обо всем узнала.

— Так я к моменту, когда все выяснилось, сама втянуться успела, — ответила серьезно. — В теннисе конкуренция жесточайшая, и когда твой ребенок побеждает — за ощутимым преимуществом, — это ни с чем не сравнимый кайф. Не то чтобы я одобрила Гая: эксперимент, конечно, свинский и подлый. Но я его поняла.

— А если Митя тебе скажет: все, из тенниса ухожу — что сделаешь? — спросил вкрадчиво.

— Очень расстроюсь. Постараюсь убедить. Бить, конечно, не стану.

— А этот Гай как бы поступил?

— Он умный человек. Однажды дочка взбрыкнула — спокойно ей предложил: бросай. Будь как все. А на юношеский Ролан Гаррос от России поедет кто-то другой. Бить — признак бессилия, Олин отец — идиот. Тем более у девочки никогда и не было шансов побеждать на высоком уровне.

— А где твои дети, покажи! — попросил Полуянов.

— Можешь сам догадаться. — Улыбнулась.

В клубе шесть кортов. На всех — юные спортсмены. На одном четыре девочки столпились у сетки, шушукаются. На соседнем — парни валяют дурака, играют теннисным мячом в вышибалы. Рядом на нескольких подростков орет тренер. Еще на двух дети вроде заняты делом, но мячик летит с не очень впечатляющей скоростью.

Так что Полуянов показал на самый дальний корт, где мальчик и девочка в бешеном темпе набивали друг другу диагональ слева направо.

— Они?

— Да. Не всегда, правда, такие роботы. Но сейчас сами решили: обязательно турнир надо взять. В память об Оле.

— Расскажешь о ней?

— Да что тебе моя болтовня. — Улыбнулась хитро. — Я тебе по старой дружбе еще и документ предъявлю. Иск о клевете мигом в прах рассыплется.

* * *

Жизнь теннисного родителя всегда вертится вокруг будущего чемпиона. Лизин отец Гай старался максимально собственное бытие облегчить — корт собственный, тренер домой приходит, — но все равно забот хватало. Возил Лизу на ОФП, тренировки по боксу и мастер-классы от звездных игроков. Контролировал режим, обеспечивал правильное питание, помогал с математикой: у дочки с точными науками и в обычной школе не шло, а когда перешли на онлайн, совсем плохо стало. Ну а самое затратное по времени — на турниры возить. Если спортсмен перспективный, неделю из жизни почти всегда можно вычеркивать. Все дни с понедельника, когда первый круг, и до пятницы (финал или матч за третье место) изволь тащиться в лучшем случае на другой конец столицы, но чаще — в дальнюю область. Два, три часа по пробкам в один конец. А если соревнования вообще в другом городе?

Но с тех пор как Татьяна Садовникова присоединилась к «фабрике чемпионов», Гаю стало попроще. Митя с Лизой вместе ездить на турниры обожали. Болели друг за друга в одиночке, играли микст, ссорились редко и не «насмерть». Поэтому родители договорились: возить их они станут по очереди.

Гай опасался, что далекая от тенниса Татьяна не сумеет обеспечить ни режим, ни тренировочный процесс. Что касалось строгих правил по питанию или потусоваться чуть дольше положенного — тут она иногда давала поблажки. Но в целом правильно организовать день оказалось несложно. Обычный менеджмент, в родном рекламном агентстве и не такие задачи решать приходилось. Всего-то и надо: загодя арендовать корты, записать на разминку, покормить, поболеть-поддержать во время игр, вечером обеспечить восстановление. От себя лично она и культурную программу добавляла — устраивала детям интересные экскурсии или водила в кино. Гай поначалу ворчал, что излишества, но Таня (психолог по образованию) авторитетно доказывала: яркие эмоции вне корта добавляют вдохновения во время игры. Так что Лизин отец (когда Митя и Лиза ездили с ним) теперь тоже своих подопечных развлекал. Но те считали, Садовникова мероприятия интересней придумывает.

Примерно полгода назад она повезла ребят в Рязань, на первенство Центрального федерального округа. Жилье-питание участникам основного турнира предоставляли бесплатно, и некоторые беспечные родители отправляли отпрысков одних. Юных спортсменов селили в гостинице при теннисной академии по двое-трое и кормили в столовой. Да, вроде бы экономия — но только лягут ли малолетки, как положено, в десять вечера? Станут ли есть не всегда вкусную кашу или какой-нибудь гороховый суп?

Таня с Гаем решили не вводить Митю с Лизой в искушение, так что она сняла неподалеку двухкомнатную квартиру. Талоны на питание получила — но бесплатную еду в основном пришлось есть самой, а молодежь себе выпрашивала «что-нибудь повкуснее». И после первого ужина в спортивной столовке взяла с нее обещание: если завтра выигрывают, идут в пиццерию.

Приехали они в воскресенье не слишком поздно, записались на микст, дождались результатов жеребьевки в одиночке. Соперники оказались незнакомыми. Но, судя по их рейтингу, у Лизы (второй сеянной) матч ожидался проходной, а Мите могло прийтись несладко. Впрочем, он заявил: «Стоять буду насмерть».

Дальше отправились прибиваться к покрытию — Таня еще из Москвы забронировала корт. Контролировать подопечных, к счастью, не надо: когда хотя бы у одного ожидался сложный матч, оба работали накануне с максимальной отдачей.

Садовникова пока что отправилась присмотреться: всегда полезно. Со знакомыми родителями поболтала, к чужим разговорам прислушалась. И уже через час переобулась в кроссовки, отправилась к ребятам на корт с информацией. Мите сообщила, что его завтрашний соперник левша и обожает крученые подачи. Лизе улыбнулась:

— А у тебя вообще матч эпичный. Будешь с девочкой, которая Митю научила в теннис играть.

— Это как?! — улыбнулась та.

— Ой, — удивился Митя, — Оля тоже здесь? — Обернулся к сестре: — Помнишь, я тебе рассказывал? Это та, с которой я спалился в Болгарии!

Таня поневоле вспомнила: селение Варвара, на теннисном корте играют отец и дочь. Папаша с девочкой груб, постоянно ею недоволен и в конце концов взрывается. Уезжает, оставляет ее одну. Митя, юный рыцарь, бросается утешать, она предлагает научить его играть. Тогда-то Садовникова в изумлении и увидела, что Митя в теннисе вовсе не новичок. Хотя ей никогда о своем спортивном опыте не рассказывал. Так что долго его потом поддразнивала, называла «секретным агентом».

— Блин, — расстроилась Лиза, — тогда я ее и выигрывать[6] не хочу.

Таня в первый момент не поняла:

— Почему?

— Ну раз папаша бешеный — значит, влетит ей завтра.

Митя хитро улыбнулся:

— Давай тогда так. У меня второй запуск, у тебя пятый. Посмотришь, как дела пойдут. Если солью — присоединяйся. Будем только микст играть, а остальное время развлекаться. Кайф!

— Ты с ума сошел? — нахмурилась Лиза.

— Да понятное дело, прикалываюсь.

А она обернулась к Тане:

— Хорошо, что вы нас не бьете.

— Ф-фу, да что ты говоришь такое! И эту Олю папа тоже не бил, только орал на нее.

— Если на корте в чужом городе одну бросил — значит, точно бьет, — серьезно ответила девочка. — Я такую породу знаю. — Вздохнула, добавила: — Но выигрывать ее все равно придется.

Однако Садовникова надеялась: Лиза в своих мрачных прогнозах ошибается. А если нет — то Оля приехала на турнир с тренером или мамой.

Но на следующий день, когда после разминки вела детей в столовую на легкий перекус, увидела знакомое лицо. Тот самый мужчина, которого наблюдала в Болгарии. Один — дочки его не видно. Сейчас, впрочем, извергом или людоедом не казался. Когда перехватил Танин взгляд, мило улыбнулся, поздоровался.

Она сухо кивнула.

Обливать презрением — даже без единого слова — умела, поэтому удивилась, когда в столовой мужчина снова к ним подошел. Присел без спроса за стол, обратился к Татьяне:

— Простите, вы не знаете, где здесь поблизости аптека?

— Понятия не имею. Я не местная.

— Теть Тань, так вроде в соседнем доме. Я видела, — вмешалась Лиза.

— Спасибо. А то дочка расхворалась, надо ее до матча в чувство привести. Не посоветуете, что от больного горла лучше всего?

— Сняться с турнира, — хмыкнул Митя.

— Мы сюда из Мурманска прилетели, — вздохнул мужчина. — Да и температуры у нее нет.

— У меня есть спрей американский. Очень крутой. Хотите? — предложила Лиза.

— Спасибо, — благодарно улыбнулся, — не откажусь. А то отечественный производитель что-то не помогает. У тебя с собой он?

— Нет. Дома.

— Здесь, в академии? В номере?

— Мы на квартире живем. А пойдем туда… — вопросительно обернулась к Тане.

— Как Митя сыграет, сразу. После второго запуска у мальчиков, — неохотно ответила Садовникова. — Здесь будем к началу четвертого у девочек.

Просиял:

— Принесешь тогда? Ну прямо очень, очень буду благодарен!

Лиза пообещала.

Когда мужчина отошел, Митя хихикнул:

— На самом деле спрей с кайенским перцем?

— Зачем мне подобные методы — против нее-то? — спросила слегка надменно. — И так справлюсь. Тем более у человека горло болит.

— А может, здесь тонкий расчет? — предположила Татьяна. — Специально печальную историю про болезнь рассказал, чтобы ты расслабилась?

— Может, и специально. — Пожала плечами. — Но это ей не поможет. Я посмотрела историю турниров этой Оли. Она дальше третьего круга нигде не проходит.

Дальше про Лизин матч и забыли: Митю позвали на корт. В теннис он начал играть недавно, высокого рейтинга заработать не успел, поэтому на турнирах чаще всего попадал на сеянных. В этот раз почти повезло: всего-то с восьмым предстояло сразиться. Но все равно разрыв в очках — втрое, и обычно это действительно означало разницу в классе, а особенно в турнирном опыте.

Зарубу Митя устроил знатную — три сета, два с половиной часа на корте. У девочек за это время три матча успели сыграть и начали четвертый. Лизе бы пора разминаться, но турнирная форма на квартире: Таня была уверена, что после игры сына успеют все вместе заскочить.

Сама девчушка глаз не сводила с корта, где бился брат, на каждом победном розыгрыше радостно вскрикивала, если терялся — подбадривала. Татьяне тоже хотелось увидеть развязку, однако ничего не поделаешь, она несет ответственность за обоих детей. Поэтому велела Лизе никуда с трибун не уходить, а сама поспешила на квартиру за теннисной сумкой. Про спрей от больного горла, конечно, забыла.

Когда вернулась — на корте уже следующие по очереди мальчики играют. А Лиза — теперь вместе с Митей, — как обещала, ждет ее на трибуне. По довольным мордахам Татьяна сразу поняла: матч сложился в пользу сына. А еще приметила — что-то сладкое жевали. У Лизы руки липкие, у Мити лицо испачкано.

— Так, — сказала с притворной строгостью, — режим нарушаем?!

— Не, теть Тань! Это протеиновый батончик! Исключительно полезный! — с честным лицом отрапортовал Митя.

Сразу поняла: обманывает. Но устраивать разборки в преддверии игры не стала. Проводила Лизу в раздевалку, убедилась: форма на месте, полотенце, вода, пара бананов на перекус в сумке имеются. Митя — хотя имел полное право отдыхать — примчался в зал ОФП, присоединился к ее разминке. Она хохотала:

— Да справлюсь я без тебя, иди отдыхай!

Но Митя уверял: для него пробежаться с «девчачьей скоростью» — совсем не труд.

Таня, в отличие от многих родителей, не вмешивалась, советов не давала. У нее дети ответственные, сами справятся. Хотя сегодня показалось, оба настроены несерьезно. Много хихикают и бегают ну слишком неспешно. А когда начали мячиком футбольным перебрасываться (еще одно разминочное упражнение), постоянно его роняли. Даже прикрикнула на Митю:

— Ну-ка, соберись! Ты что мне Лизу расслабляешь?

Сын браво ответил:

— Смотри. Кидаю точно ей в руки.

И запулил в метре от сестры — та не поймала.

Снова хохот.

Лиза (а с ней и Митя), похоже, уверена: первый круг и так пройдет.

Зато Оля — та самая девочка из Мурманска — разминается ответственно, в полную силу.

Татьяна решила взбодрить своих несерьезных подопечных, присоединилась к игре в мяч. И снова странно: вроде обоим удобно кидает, а поймать никак не могут.

— Да что с вами такое? — рассердилась.

— Теть Тань, у меня что-то в глазах двоится, — виновато отозвалась Лиза.

Митя подхватил:

— А у меня троится! Четверится даже.

И опять рассмеялись.

В этот момент Лизу с Олей позвали на корт. Таня с Митей отправились на трибуну — болеть. Сын отчаянно зевал. Сестра его тоже выглядела слегка заторможенной. Вроде все правильно, по технике делает, — но медленно, очень медленно. На разминке мячи летели совсем не сильные — к ним, конечно, успевала. Только на матче скорости-то другие пойдут.

Начался первый сет. Оля заметно нервничала, Лиза, наоборот, играла спокойно, почти флегматично (хотя этот стиль совсем не ее). Обычно сразу начинала атаковать, а сейчас отбрасывает мячик сопернице в руки, будто они на тренировке. Но и та увеличить темп не пыталась — тоже отвечала удобно.

— Вот тоску развели! Я сейчас усну, — пожаловался Митя.

Олин отец — сидел на трибуне рядом ниже — сердито выкрикнул:

— Обостряй!

Дочка сразу втянула голову в плечи, но приказ исполнила — ударила резко. Попала в сетку.

— Ничего-ничего! — подбодрил отец.

И следующим мячом мурманчанка Лизу смогла обвести. Та сразу встряхнулась, подобралась. Начала наконец играть агрессивно. Обычно, когда атаковала против слабого соперника, — любо-дорого посмотреть. Но сегодня то и дело или сетка, или аут.

Проиграла в итоге на собственных ошибках гейм. Потом второй.

Таня совсем встревожилась. Обернулась к Мите:

— Что с ней такое?

— Да я сам не понимаю.

И снова зевнул.

Садовникова нахмурилась:

— Ты себя нормально чувствуешь?

— Вроде да. Только спать очень хочется.

Хотя она накануне строго проконтролировала, чтобы отбой вовремя.

Сына, бывало, после сложных матчей клонило в сон, но с Лизой-то что? Почему она тоже будто замороженная?

— Что за протеиновый батончик вы ели, когда я пришла? — строго спросила Татьяна.

— Да не батончик мы ели, — легко признался. — А эти, как их… чипсы из ягеля.

— Где вы их взяли?

— Оля угостила.

А Лиза тем временем в пятом подряд гейме проигрывает — счет уже ноль — тридцать.

— И ты ел, и Лиза?

— Ну да. А что, нельзя было?

Тане, конечно, трудно было представить, что на детском турнире кому-то понадобится намеренно выводить из строя будущего соперника. Но факт-то налицо! Лиза никогда в жизни настолько плохо не играла!

И Садовникова приняла мгновенное решение. Она знала: у Мити с Лизой давно своя система сигналов. «Под лево», «спокойней», «укорачивай». Сейчас велела:

— Дай ей знак. Пусть туалетный перерыв берет. Немедленно.

Митя хотел что-то спросить, но взглянул ей в лицо — и коротко кивнул.

Девочка тем временем проиграла пятый подряд гейм. В отчаянии взглянула на Митю. Тот сделал ей знак — она поняла, поспешила к судье.

— Пять минут, Золотова. Не больше, — строго сказала та.

По счастью, на детских турнирах — особенно в первом круге — сопровождающих к спортсменам не приставляют.

Таня примчалась в туалет первой.

Лиза выглядела растерянной:

— Мне что-то нехорошо…

— Знаю, Лиза. Ты отравилась, похоже.

— Но я не хочу сниматься!

— И не надо. Но сейчас будет неприятно. Потерпи.

Садовникова завела девочку в кабинку, велела открыть рот, нажала на корень языка. Способ, знала, работает через раз — однако повезло, Лизу вырвало.

Минуты неумолимо летели. Таня почти под руки подтащила ее к раковине, включила холодную воду, приказала:

— Умывайся! Лучше даже голову сунь под струю.

Иная бы девчонка давно ревела, но Лиза — борец. Собираться в серьезных ситуациях умела. Ну и Татьяне доверяла безоговорочно.

Садовникова услышала за дверью туалета тяжелую поступь, метнулась в кабинку. Как и ожидала — судья. Пришла разбираться. Напустилась с упреками:

— Золотова! Что такое! Пять минут прошли давно!

Лиза хладнокровно ответила:

— Извините, живот прихватило. Но сейчас все хорошо. Вымою руки и приду.

— Хватит уже мыть, вся мокрая! Быстро на корт, а то поражение засчитаю.

Вышли вместе.

Таня выждала пару минут и поспешила на трибуну.

Митя — удивительно — спит.

Садовникова его трогать не стала, потрясла Олиного отца за плечо, спросила гневным шепотом:

— Что за чипсами вы их угостили?!

У того на лице искреннее недоумение:

— Я?! Угостил? Да я и не подходил к ним! Может, Оля дала?

Игра возобновилась. Лиза, к радости Татьяны, постепенно приходила в себя. Хоть и ребенок, но смогла приноровиться к своему состоянию. Рискованно атаковать перестала, старалась играть неторопливо, но надежно. Оля, наоборот, лупила со всей силы, и до многих ее быстрых мячей Митина сестра не добегала. Но, по счастью, и мурманчанка много ошибалась. Первый сет Лиза не спасла, но вторую партию смогла отстоять: 6:4. А в решающем сете ожила окончательно. Агрессивно сыграла раз — получилось. Второй мяч тоже заколотила. И дальше начала все больше усиливать игру, взвинчивать темп.

Митя проснулся, первым делом потребовал:

— Какой счет?

— 1:6, 6:4, 4:0.

Довольно усмехнулся:

— Я в Лизке не сомневался.

Таня потребовала:

— У тебя остались эти чипсы из ягеля?

— Нет. Их там было-то пара штучек.

— А ты себя нормально чувствуешь?

— Да все круть, теть Тань! Устал я просто на своем матче!

Она скосила глаза на корт. Лиза царствует безраздельно, у несчастной Оли на глазах слезы. Может, зря она панику развела? Ну входила девочка тяжело в игру — а потом разошлась? При чем здесь чипсы?

И после победы со счетом 1:6, 6:4, 6:0 кинулась к Лизе:

— Ты как себя чувствуешь?

— Все отлично, — улыбнулась беззаботно.

— А что в начале матча с тобой было?

— Да не знаю я! Просто расслабилась!

— Ты говорила, плохо тебе.

— Ну… да. Подташнивало. Вялость какая-то. А потом отпустило. Так что мерси огромное за ваш крутой метод.

— Что за метод? — всунулся Митя.

Лиза покраснела:

— Тебя не касается. Это наш. Девчачий.

Садовникова хотела и с Олей поговорить — но не успела. Сразу после поражения они с отцом покинули теннисную академию.

Но Таня не любила неясностей. Поэтому, пока Лиза переодевалась, а Митя болтал с пацанами из своей сетки, сделала несколько телефонных звонков. А когда выходили, объявила:

— У нас дополнение к культурное программе. Не очень приятное, но полезное.

— Я знаю, знаю! — захихикал Митя. — Сейчас поедем пиявок ставить.

— Кого? — в ужасе спросила Лиза.

— Ну я видел! На пути в академию. Клиника гирудотерапии. Тетя Таня, видно, нас взбодрить хочет.

Лиза приняла за чистую монету. Взмолилась:

— Пожалуйста, не надо! Я пиявок очень боюсь!

— Хотя тебе бы не помешали. Сегодня в первом сете. Ладно, не трусь. Пиявок не будет. Но мы действительно едем в клинику. Тут, мне сказали, очень хорошо расширенные анализы крови делают, а мы с Гаем давно вас хотели проверить. Хватает ли витаминов, всякое такое.

— Ой, теть Тань, я кровь сдавать тоже боюсь! — заныла Лиза.

— Давайте так. Вы мне кровь — а я вас после пиццерии еще на крутой квест свожу. Ну и отбой сегодня — на полчаса позже.

Юные спортсмены сочли сделку справедливой.

А Татьяна получила не только расширенный анализ на витамины с микроэлементами, но и официальное заключение: у обоих в крови присутствует нейролептик с седативным эффектом. Концентрация, правда, мизерная.

Долго думала, посвящать ли Гая.

В итоге решила: не надо его нервировать. Тем более Лиза матч все равно выиграла. Да девочка и сама ее просила ни в коем случае отцу не говорить про позорный первый сет и что тошнило ее: «А то он меня с вами больше никогда не отпустит».

* * *

— И у тебя остались результаты анализов? — недоверчиво спросил Дима.

— Конечно. В телефоне есть. Сами бумажки со всеми печатями — дома.

— Но тогда получается, этот отец ее — он совсем сумасшедший?

— Меня другое смущает. Митя с Лизой подтвердили: угощала чипсами из ягеля их именно Оля. А сама их не ела, они точно помнят. Неужели знала, чем отец занимается?

— Так у нее диабет был. А чипсы сладкие. Ей нельзя такое. Так что папа, вероятно, просто ей предложил угостить ребят специалитетом из Мурманска.

— Точно! Про диабет ведь было в статье. Я как-то не сопоставила.

— Но чего бы отец добился? Даже если бы Оля тогда победила? — в удивлении спросил Дима.

— Как чего? Первую сеянную прошла. А дальше сетка полегче. И дочка кураж бы поймала. Думаю, он так предполагал.

— Отравить чужого ребенка? Ради того, чтобы выиграл твой?!

— Полуянов, ну пойми ты. Что для обычных людей — безумие, для некоторых теннисных родителей норма. Недавно во Франции история была. Арестовали отца шестнадцатилетнего спортсмена. Мальчик причем не звезда, только на местных турнирах выступал. А папаша подмешивал в питье его соперников препарат, вызывающий сонливость и снижающий реакцию. Дозировки небольшие, сами проигравшие списывали на то, что «не в форме они сегодня». Но один из парней после матча сел за руль, не справился с управлением и погиб. Тогда только и стало все раскручиваться. В крови погибшего обнаружили препарат, начали расследование, в теннисном клубе нашли свидетелей, кто видел, как папаша чокнутый что-то в чужие бутылки подсыпает. И главное, логики в его действиях никакой. Трави соперников, не трави — у парня все равно не было данных, чтобы на высокий уровень подняться. Но его отцу очень этого хотелось. Любой ценой.

— М-да, Танюшка. Интересное у вас тут коммьюнити.

— Мне тоже не очень нравится, — ответила честно. — Но совсем в стороне оставаться не выходит.

В кафе вошла начальственного вида женщина, объявила:

— Начинаем жеребьевку. Кто желает присутствовать?

Родители оживились, машут детям, зовут. Таня даже не шевельнулась, объяснила:

— Митя с Лизой считают — плохая примета.

Улыбнулась Полуянову:

— Ну а ты-то как? Жена, дети?

— Женат. Сын недавно родился. Игнат. Три месяца человеку.

— Ух ты! Молодец. Скажи, правда настолько сложно с младенцами? А то мне все завидуют: «готовый ребенок», ни бессонных ночей, ни колик — и детские все болезни мимо меня прошли.

— Наблюдать, как он растет, — классно. Но растить — сложно, — честно признался Дима. — Я недавно вызвался на ночное дежурство — часа три смог поспать. И то урывками.

— Значит, у тебя здесь немного отпуск, — улыбнулась. — Слушай, а ты не хочешь в Териберку съездить?

Первой мыслью было отказаться. Какие могут быть развлечения, когда он здесь по работе? Тем более след горячий, уже информации немало, а можно куда больше найти. Надо завтра с соседкой Можаевых встречаться, алкоголика из гаражей искать, письменные показания брать с него. Уборщицу Ферузу пробовать расколоть.

А Таня продолжала:

— Туда, правда, дорога очень плохая, говорят, только местный справится. Придется индивидуальную экскурсию брать. Я, правда, организованный туризм не люблю.

И Диме вдруг очень захотелось и ее порадовать, и себя. Сколько можно, в конце концов, — только дом и работа?

Сказал:

— Почему бы джип не взять напрокат?

— Я боюсь, все-таки девочка. Да и за детей несу ответственность.

— Ой, Тань, да ты машину водишь лучше меня! Но я готов к вашей экспедиции присоединиться и сесть за руль.

— Круто! — обрадовалась. — Вместе куда веселее будет. Скучаю, Дим, я иногда по прежним нашим беззаботным временам. А ты?

— Конечно!

Четыре месяца назад

Прося и Ян

Многие коллеги рвались в поездки чисто от семьи отдохнуть, из рутины вырваться, но Прося конференции искренне любила. Когда в одном месте десятки талантливых мастеров, сколько всего перенять можно. Жаль только, на все мастер-классы не успеешь — а хотелось и на креативный груминг с практикой «объемная шерсть», и на азиатский стиль для мальтийских болонок, и с кошками давно пора начинать работать — с ними куча своих хитростей.

Голова сегодня, правда, тяжелая. И в теле опять слабость, ноги прямо не держат.

Накануне они до рассвета просидели с Яном на верхней палубе. Разговор тек свободно, беспечно. Перескакивали с книг на музыку, с ее собак на его частных учеников, с московских пробок на вымиравшие зимой улочки поселка Абрикосовка.

Прося — москвичка — столичными возможностями почти не пользовалась, но почему-то считала: в провинции жизни нет. Однако Ян ей столько всего интересного рассказал! Про осеннюю рыбалку, когда ставрида огромными косяками ходит. Как в яблоневых садах сторожа с местными в заговоры вступают — и за день до официального сбора урожая можно самые лучшие-наливные себе набирать. Про зимнюю свою работу организатора культурно-массовых мероприятий в местном санатории повествовал с юмором. Про халтурки — чего только не доводилось, один раз даже плейлист составлял для похоронной церемонии (исполнителей и последовательность композиций усопшая прописала в завещании).

А Просе и ответить нечем, хотя Ян жадно выспрашивал: о премьерах, выставках, концертах, ресторанах модных. Могла бы, наверно, отсебятины наплести, но честно призналась: культурная, как, впрочем, и светская, жизнь проходит мимо. Вечерами она на кухне. В выходные — уборка и хобби, которое похоже на работу: собачьему приюту помогает.

— Тоже, что ли, стрижешь? Только бесплатно?

— Ой, да чего только не приходилось! Недавно песика привезли, хотела ему параанальные железы почистить — а там абсцесс! Вместо груминга пришлось к ветеринару везти, потом антибиотики колоть!

— И зачем тебе это? — искренне удивлялся. — Почему красивая женщина вместо законного отдыха должна ковыряться в собачьих попах?!

— Ну… — смутилась, — я так с социальным неравенством борюсь. У собак ведь расслоение еще круче, чем у людей. Те, кто в нашем салоне клиенты, — элита, у многих прислуга собственная. А уличные, проблемные, вообще никому не нужны.

— Слушай, ты меня вынуждаешь. Пошли к роялю, я тебе еще что-нибудь сыграю. Чтобы ты окончательно поняла: жить нужно не для шавок, а ради совсем другого.

— Пойдем! — обрадовалась.

Но сквозь предрассветную дымку уже пробивалось солнце, идти в духоту салона совсем не хотелось, и он тихонько запел:

— Перемен! Требуют наши сердца![7]

Она ахнула:

— Да у тебя голос какой изумительный!

— Брось. Обычный ресторанный певец.

— Ян! — покраснела, нахмурилась. — Вы… ты… ты просто дурак! Как можно такой талант прожигать?!

— Окей, — улыбнулся. — Бросай своих собачек. Я беру тебя агентом. Попробую с твоей помощью собирать полные залы.

Смутилась:

— Какой из меня агент!

— Ох, да шучу я. Прасковья, разуй глаза. Я обычный пьющий неудачник. Который немного играет и поет.

— Нет! Вы удивительный! — выкрикнула почти с отчаянием.

А он отстраненно подумал: «Нетребовательная. И готовит, наверно, хорошо. Но о чем с ней говорить? Про собачьи задницы? Быстро надоест. Слушать, какой я великий? Тем более».

Магия ночи закончилась. Ее глаза в свете луны казались изумрудами, но сейчас утреннее солнце безжалостно высветило: обычный зеленый цвет. И морщинок полно.

Так что даже телефона не попросил.

Проводил до каюты, пожелал хорошей конференции. А швартовку вообще проспал. Пробудился, когда все пассажиры давно сошли на берег.

В Сочи, до начала следующего круиза, ему полагались полтора дня выходных. До обеда валялся в постели, к трем выполз. Как организовать досуг? Пляж? Горы? Позвонить кому-то из местных цыпочек?

Но по-честному — больше всего сейчас хотелось накатить коньяку и вернуться в постель. Устал он от бесконечной круговерти. А как подумал, что завтра вечером опять надевать ненавистный смокинг и идти развлекать подвыпивших дам, — совсем захотел удавиться.

И сразу слова Прасковьи вспомнились: «Вы ведь тоже живете неправильно».

Да кто она такая — его учить?

Бутылка в тумбочке переливалась янтарными боками, манила. Посмотрел злобно — но не достал. Захлопнул дверцу.

Встал под ледяной душ. После вчерашнего вискаря в голове пошумливало. Ладно, сейчас он не станет пить. Но вечером точно не удержится. А уже назавтра начнется новый круиз — и тогда тем более играть равнодушной толпе без допинга нереально.

Может, хотя бы нынешний день провести нетипично?

Заварил себе кофе, в поисковике набрал: «Сочи. Конференция грумеров».

Молодцы, в правильном месте устроились. Недалеко от центра, где морской порт, никуда тащиться не надо.

Покопался в интернете еще. Официальные цветочные магазины в пик сезона драли несусветные деньги, но оптовые базы имеются в любом городе. Интересно, дарили ей когда-нибудь много белых роз?

А провести вечер — чтоб не было искушений — можно в вегетарианском ресторане. Когда кругом йоги и прочие не от мира сего (как его новая знакомая), легче будет удержаться и не заказывать себе спиртное.

* * *

Следствие по делу Евгения, как понимал Вадим, застопорилось. Мусолили все ту же доказательную базу — свидетельство соседки, что из квартиры Можаевых иногда доносились звуки ссор, да пресловутое видео. Никаких новых фактов. Жена Евгения — пусть заявила, что мужа-изверга больше знать не знает, — свидетельствовать против него не стала. Честно призналась:

— Да, с Олей он всегда был достаточно строг. Но при мне никогда не бил.

— А как тогда наказывал?

— Телефона лишал. Или бегать заставлял — лишних пару километров.

— Но вы ведь мама! Где ваше сердце было, когда он дочку больную заставлял тренироваться и турниры играть?

Но Лариса Можаева дома бывала от силы три месяца в году. Поэтому смогла лишь повторить: при ней ничего подобного не происходило.

Зато Вадиму удалось раздобыть немало фактов, на чем можно журналиста прижать.

Свидетельство Маши Глушенко — раз, что та и сама Олю поколачивала, и других ребят на нее натравливала. А ее папе в школу даже деньги заносить пришлось, чтобы историю замяли, за что он самой Маше карманные расходы урезал. Зоська, умненькая его помощница, мастерски девчонку развела, а разговор на диктофон записала.

Вадим попробовал свою помощницу и к Тиму Квасову отправить — но тут вышел облом. Общаться с Зосей парень категорически отказался. Заявил только, что на любом суде — хоть обычном, хоть божеском — подтвердит: Можаев — редкостный зверюга.

Но Зося считала себя знатоком психологии и уверяла: по множеству косвенных признаков она поняла — об издевательствах парень знает только с Олиных слов. Так что запросто можно против такого свидетеля выразить протест и судья, вероятно, с ним согласится.

Зато сам Вадим не просто изучил в интернете все упоминания об «Острове смерти», но придумал себе биографию (обиженная на всех и вся девочка-подросток), создал фальшивый аккаунт — и смог в сообщество вступить. Выполнил парочку идиотских заданий — Зося с восторгом согласилась помогать. И ангела смерти ей на руке рисовали шариковой ручкой, и на кладбище ночью ходили — она делала селфи, а Вадим давал подсказки по ракурсам.

Предварительный отбор прошли — и дальше последовало приглашение в закрытый чат. А там — в Олину честь целый мемориал. С хештегом онавышенас. И про Квасова тоже упоминается — что тот на пути к цели. Ну и при чем тогда отец? Явно ведь не его вина, а некий виртуальный злодей культ подросткового самоубийства формирует.

Вадиму даже жаль стало московского журналиста — писал бы лучше, что «Остров смерти» виноват. И тема горячая, и, главное, никаких потом исков.

* * *

Едва Дима поднялся в свой гостиничный номер, зазвонил телефон.

Татьяна:

— Димасик, приветствую! Мои звезды завтра оба первым запуском играют, а микст со вторника. Так что часов с одиннадцати весь день свободен. Они, правда, планировали на кладбище, к Оле. Но я предложила: лучше в пятницу. Если кубки возьмут — их и отвезем на могилу. Может, прямо завтра в Териберку и рванем?

Взглянул на часы: девять вечера. Где он в такое время джип в аренду найдет?

Но Таня продолжала:

— Контору прокатную я нашла, машину забронировала. Завтра с десяти утра можно забрать. Еще морскую прогулку заказала и ресторанчик, где пообедать, выбрала.

Дима обычно сам всегда находил, выбирал и заказывал, но когда женщина проявляет инициативу — что сказать, тоже приятно.

Ответил: план прекрасный, готов на все.

Положил трубку, достал из холодильника пиво — но открыть не успел. В дверь сдержанный стук. Отпер, удивился: на пороге — очень пожилая дама. Лицо, глаза — на добрых восемьдесят. А фигурой — с Татьяной может посоперничать. Подтянутая, ноги бесконечные, осанка царственная.

— Э… чем могу? — слегка растерялся.

Протянула сильную сухую ладонь:

— Эмилия Львовна. Простите, Дмитрий Сергеевич, что нарушаю ваше личное пространство. Но очень хотелось пообщаться, поэтому специально разыскала вас. Я — тренер Можаева.

— Кого?

— Жени Можаева. Отца Оленьки. Я знаю: вы не на его стороне. Только все равно мне бы очень хотелось, чтоб вы не простили его, нет. Но хотя бы поняли немного.

Конечно, Полуянов пригласил Эмилию Львовну пройти. Усадил в кресло, предложил чаю-кофе (принадлежности в номере имелись).

— Нет-нет, не хочу вас задерживать надолго. Постараюсь быть краткой. Если старческая болтливость возобладает — прошу вас, не стесняйтесь. Сразу прерывайте.

Первым делом поведала о себе: семьдесят шесть лет, из них шестьдесят девять — на корте.

— Сейчас тоже. Преподаю ОФП малышам.

Мастер спорта, но «до заоблачных вершин не дошла. Тут особый склад характера нужен». Окончила физкультурный и стала работать тренером.

— В те времена детки начинали позже, лет с восьми, но Женечка совсем опоздал. Пришел ко мне, когда ему было десять. Это еще социализм, в группы строгий отбор. Но по возрасту ограничений не ставили. Выполнил нормативы, спортом горишь — пожалуйста, играй. Он такой дылда был, в группе всех сильно выше, нескладный, дети над ним посмеивались. Да и физическими данными не блистал. Но работоспособность, желание — никогда ничего подобного у ребенка не видела. На тренировку всегда приходит за час — разминается, имитацию ударов делает. Книжки все, какие у меня были, перечитал: видео-то в те времена только начиналось, на кассетах боевики да ужастики, а по телевизору теннис редко показывали.

Начальство мое его считало неперспективным, но я в Женю верила. Талант, знаете ли, хорошо, только терпение куда большие плоды может дать. И не прогадала. Лет с двенадцати Женя начал очень быстро прогрессировать, всех недавних своих обидчиков победил. А в тринадцать — в сборную области отобрался, ликованию нашему не было предела. Он мечтал: быстрее, выше, сильнее, победить на России, представлять страну на международных турнирах!

Я его всячески поддерживала. Занималась индивидуально — без оплаты, конечно, у нас тогда коммерциализации не было, да и что с него взять — мальчик из рабочей семьи. Многое ему тяжело давалось — гораздо сложнее, чем другим. Но брал упорством, терпением немыслимым. Когда не ладилось с подбросом мяча для подачи — не расставался с ним. И в школе, и дома, и в клубе мог до полуночи оставаться: тогда-то по-другому было, деньги за каждый час на корте не брали.

В четырнадцать — поехал наконец на Россию. Я переживала за него, каждый вечер бегала на переговорную, подсказывала, поддерживала. Но Жене чуть-чуть не повезло. Проиграл в одной восьмой — а в сборную страны только четвертьфиналистов, восемь лучших брали. Я утешала, убеждала: надо трудиться и снова пробовать — на следующий год. Другие дети — в его-то лета — влюбляются, с девочками гуляют, видеосалоны всякие, игры компьютерные начали появляться. А Женечка все дни-вечера на корте. И в стране — перестройка вовсю. У нас в клубе тоже взялись все переиначивать. Первые платные группы появились, турниры для взрослых со взносами. Спортсменов стали потихоньку выжимать. Бывало, только и получалось с шести до восьми утра потренироваться, когда других желающих нет. Но ничего, он находил возможности. В школе своей в спортивном зале о стенку стучал, летом нашим коротким — все дни на улице.

Через год снова поехал на Россию. И снова — в одной восьмой осечка. А дальше-то по другой возрастной категории, по старшим — еще сложней будет! Но я все равно настраивала его: надо бороться, терпеть. Только из Москвы в этот раз Женечка вернулся совсем смурной. Говорит мне: «Теть Эмилия (мы с ним уже так, по-братски), нет у меня шансов, похоже. Там все ребята, кто дальше меня прошел, и тренируются больше, и за границу ездят за опытом».

А как тренироваться больше — если корты платными стали? И за границу, даже тут, по соседству, в Норвегию, — это ведь за доллары. У Жени оба родителя на заводе, зарплату третий месяц не платят, девяносто четвертый год. Что мы с ним только не пробовали! И Ельцину писали, и спонсоров пытались найти. Будь ближе к столице, может, и вышло бы что путное. Но здесь, в Мурманске, как рыбы об лед бились.

На Россию на будущий год Женя снова поехал — в этот раз вылетел в первом круге. Я стала аккуратно его готовить: чтобы про институт физкультуры подумал, про тренерскую работу. А он чуть не плачет: «Теть Эмилия, неинтересно мне это! Я чемпионом быть хотел! И стал бы — если б жизнь как раньше была! А теперь все только за деньги можно получить!»

Эмилия Львовна вздохнула. На долю секунды ссутулилась, показалась Диме совсем древней старушкой. Но перехватила его сочувственный взгляд — и мигом вернула царственную осанку. Сказала — голос звучал виновато:

— Это ведь я ему идею тогда подала, что мы не властны изменить эпоху, в которой живем. Но в силах к ней приспособиться. Убеждала его: «Раз теперь все за деньги — значит, учись их зарабатывать. Да, в спорте чемпионом не станешь, но у любителей тоже свои лиги, турниры, рейтинги. Будешь на „мастерсах“ побеждать — там уровень немногим ниже, чем у теннисных профессионалов».

И совсем тихо добавила:

— Насчет дочки (ну или сына, я не знала, кто у него родится) — тоже моя подсказка была. Сказала ему: раз тебе деньги путь преградили — сделай так, чтоб дети твои ни в чем не нуждались. Чтобы они играли в теннис сколько и где хотят, а ты мог им оплачивать любые тренировки и возить на любые турниры.

Так что в Олечке, — подвела грустно итог, — он собственную мечту воплощал. Я девочку знала, конечно. Хорошая, старательная. Но характера у нее не было. И Женькиного сумасшедшего упорства, желания — тоже. А он надеялся: все-таки раскроется, прорвется. Ведь все возможности: и тренера любого нанять, и за границу вывезти! Представляете, каково ему было, когда Оля огорошила: «Все, папа, теннисом я больше заниматься не буду»?!

— Но это ее жизнь. И ее решение, — твердо возразил Дима.

— Да понимаю я все. — Всхлипнула. — Но и Женю понимаю, почему он остановиться не смог. Крах одной мечты пережить тяжело. А когда и вторая вдребезги — не выдержал он. Сорвался.

— А что девочка его воспитательных методов не выдержала? — вскричал Дима. — Это, что ли, тоже нормально?!

— Ну он-то думал, сможет уговорить. И какой-то особой жестокости не проявлял, травм серьезных не нанес.

— Понял. Вы его оправдываете.

— Я его жалею, — отозвалась совсем шепотом. — Простите еще раз, Дмитрий Сергеевич, что вторглась в ваш вечер. Но мне обязательно надо было выговориться. Не провожайте, я найду выход.

Смешновато прозвучало — в гостиничном-то номере.

Конечно, он встал, проводил. Посмотрел на так и не открытую бутылку пива. Его обуревала ярость. Женечка, только подумать! Он что, жалеть должен человека, который угробил одиннадцатилетнюю девчонку — в угоду собственным амбициям?!

Убрал пиво в холодильник. Достал маленький, на пятьдесят миллилитров вискарик. И махнул залпом.

* * *

Митя считал: тетя Таня среди прочих мам (а в теннисе почти каждого спортсмена именно они сопровождали) одна из самых крутых. Да, имеются отдельные недостатки, все это занудство с дисциплиной, но за нее хотя бы перед другими ребятами краснеть не приходится. И на вид норм. Остальные — очень нравилось ему словечко — куда более бесполые. Ладно, что все в штанах: когда к спорту причастны, странно юбки носить. Но мамы прочих теннисистов (особенно перспективных) всем своим видом показывали: жизнь свою они возложили на теннисный алтарь. У дочек юбки спортивные по последней моде, косого кроя — зато сами в невнятных балахонах. И в лицах никакого шика-гламура, не говоря о том, что волосы надо регулярно красить — об этом ему Лиза твердила. Она же просвещала: духи у Татьяны — моднейшие, Jo Malone, в Россию такие не ввозят, и украшения хотя в основном бижутерия, но стильная и собрана со всего света.

Ну и хотя лет приемной маме, он знал, очень немало (конкретную цифру она ему категорически упоминать запретила), а мужчины вокруг нее вертятся приличные. Дядя Денис — абсолютный топ. Да и дядя Гай, Лизин папа, на нее облизывается.

Тут, в Мурманске, тетя Таня тоже не осталась в одиночестве.

Митя с Лизой, пусть тренировались на дальнем корте, сразу приметили: к Садовниковой подкатил очередной импозантный чел. И та, пока они гоняли свои диагонали-драйвы-смэши-подачи, все два часа увлеченно с ним болтала. В уголочке. Голова к голове. А когда дети закончили с тренировкой и явились в кафе, не без гордости представила:

— Дима Полуянов. Крутой журналист и мой давний друг.

— Ой! — Лиза сразу губки бантиком сложила (газету они вместе читали). — Тот самый?

Мужчина улыбнулся. Бережно взял ее ладошку, пожал:

— А вы, наверно, Лиза Золотова? Тоже та самая?

Сестрица сразу закраснелась, смутилась, но видно было: довольна чрезвычайно.

Мите мамин друг тоже понравился. И держится достойно, без пафоса, и про Олю — как он считал — все правильно написал.

Но на следующее утро Сизов зауважал Полуянова еще больше.

Матчи и у Лизы, и у Мити начинались в девять. Тетя Таня привела их в клуб к семи тридцати. Сначала разогреться в тренажерке, в восемь пятнадцать — самое козыр-ное время — записала на разминку на корте. Мерзлячка Лиза сразу побежала в тепло, но мальчику больше нравилось не по душному тренажерному залу нарезать коротенькие круги, а запустить организм на вольном воздухе. Поэтому остался на улице: раза четыре обежать «дутик» — как раз и получится примерно километр.

Когда огибал строение второй раз, увидел — неподалеку от служебного входа болтается Полуянов. По виду просто на телефон отвлекся, тыкает увлеченно в экран, но Митя сразу понял: выслеживает кого-то.

Чтобы полный круг сделать, надо как раз мимо пробежать, так что Сизов, чтобы не светиться, слегка изменил план разминки. Необязательно ведь кросс, можно и челночный бег потренировать под прикрытием стены клуба. А заодно подглядеть, что журналист задумал.

Долго выжидать не пришлось: примерно без десяти восемь показалась женщина. Идет к служебному входу, прячет от ледяного ветра нос в пуховике капюшона. Дима — к ней. Митя подкрался поближе, высунулся осторожно из-за стены. О чем-то заговорили, но баргузник (местный северо-восточный ветер) завывал от души, ни слова не разобрать. Впрочем, разговор быстро перешел на повышенные тона и мальчик услышал:

— Какие пять тысяч! Не брала я никаких денег! — визгливо возмущается женщина.

А Полуянов ей еще громче:

— Плевать мне на деньги! Говори правду! Бил он ее или нет?!

И тут женщина разрыдалась. Дима ее приобнял, начал утешать. Накал разговора утих, снова ни словечка не понятно. Но Митя продолжал прислушиваться, вытягивать шею. Чтоб не замерзнуть (ну и разминаться-то надо), прыгал — десять раз на одной ноге, столько же на другой.

Потом увидел: женщина достала паспорт, Дима фото страничек сделал. Дальше протянул ей планшет с листком бумаги, она поставила подпись и заторопилась к служебному входу.

— Спасибо, Феруза! — крикнул журналист ей вслед.

Ну а Митя помчался — с максимальным ускорением — к центральному подъезду. Через пять минут на корт выходить, а он еще не переодет.

Не терпелось все рассказать Лизке, но сестра — когда предстоял матч, пусть даже первый круг и на «проходном» турнире — всегда просила «не сбивать боевой настрой», поэтому промолчал.

Хотя, когда разминались на корте, неожиданно сказала не в тему:

— А ведь Оля здесь тоже играла совсем недавно.

И тяжко вздохнула.

Но Митя ощущал не только скорбь, но и гнев. Считал: во всем Олин отец виноват. В теннисе сумасшедшие папаши вообще частенько встречаются.

Он любил про всякие скандалы в любимом спорте почитать, поэтому знал: Елена Докич[8] целую книгу написала о том, как отец над ней издевался. И тот потом на весь мир оправдывался: «Это только ради ее же блага. Меня в детстве родители тоже били, но сейчас я им благодарен, потому что это сделало из меня приличного человека. И вообще, есть хоть один родитель, который раз-другой не поднял руку на ребенка из благих побуждений?»

А у Джима, отца Мэри Пирс[9], даже кличка была — «теннисный папаша из ада». Спортсменка рассказывала: «Он бил меня, если я проиграла, а иногда так вообще после тренировки, которая ему не понравилась. Если я говорила маме, это приводило к новым скандалам, так что мне было страшно говорить».

Но ладно звезды, чьи имена на слуху, — а сколько куда менее известных спортсменок притесняют и абсолютно никому до этого дела нет?

Отец 16-летней румынской спортсменки Андрады Сурдеану прямо возле корта ударил девочку по лицу и сломал ей нос. Жене Линецкой[10] папаша — в воспитательных целых — порезал бритвой шею. Китайскую теннисистку в сербском спортклубе родитель избивает ногами… Тимеа Бачински[11] о своем «любящем папочке» пишет: «У меня не было счастливого детства. Помню, как я все время хотела позвонить на „горячую линию“ для детей, с которыми плохо обращаются дома. Но я боялась, что отец в телефонном счете увидит этот номер и мне достанется. Он меня не бил. Дал пару затрещин, пару раз оттаскал за волосы. Это было в основном психологическое насилие…»

А отец Мирьяны Лючич[12] — тот постоянно избивал свою дочь за плохое, по его мнению, поведение, недостаточное усердие на тренировках, поражения, да и просто без повода. Любимым орудием домашнего тирана был тяжелый ботинок — однажды сорок минут ее им лупил.

Но ведь и тренеры считают: играть в свое удовольствие — это к любителям. А если ты перспективный — обязательно заставят тренироваться через не хочу.

Митя прекрасно помнил собственный опыт из раннего детства — когда спортивный наставник гонял его, тогда четырехлетнего, до изнеможения, а если удары не получались — заставлял в наказание прыгать «кенгуру». Счастье, что мама поддержала и позволила бросить ненавистный спорт.

Впрочем, Лиза — когда ей рассказал — тогдашнего его тренера взялась оправдывать:

— А что ему оставалось делать, если ты ленился?

И Митю — за то, что не выдержал, из тенниса слился, — осудила:

— Надо было терпеть. Сейчас бы гораздо круче играл, давно бы первым стоял по России.

В итоге оба сошлись во мнении: иногда жесткость нужна.

— Но Олин папа все равно козел, — гневно подытожила Лиза. — Ладно, когда нас гоняют ради будущих шлемов. Но ее-то был какой смысл прессовать? Если она до десяти лет ни разу дальше третьего круга не прошла?

— Не переставайте надеяться. Иначе бесполезно что-либо начинать, — хмыкнул Митя.

— Сам придумал? — удивилась.

— Не. Это Чарльз Диккенс.

…Судья как раз объявила, что разминка закончена, — до начала матчей оставалось пятнадцать минут. Митя с Лизой вместе с другими ребятами двинулись прочь с кортов: выходить на игру надо будет после вызова по громкой связи.

Сизов махнул в сторону кафе — все стулья давно отодвинуты от столов, родители устроились у ограждения. Нервничают. Ждут. Показывают отпрыскам пальцы, скрещенные на удачу.

Шепнул Лизе:

— Посмотри на лица. Они все — надеются. Даже родители той девочки, кого ты сейчас вынесешь с двумя «баранками».

— Хреновый ты мотиватор, — хмыкнула она. И жестко добавила: — Впрочем, даже если эту девочку тоже бьют, я все равно обязана выиграть этот матч. И следующий. И весь турнир. Как и ты.

* * *

Чем Лизе нравилась тетя Таня — все у той четко и по графику. Папа, надо отдать должное, тоже неплохой планировщик, но у него акценты всегда смещены на полезное. Если в Питер ехали встряхнуться, то обязательно, когда в городе турнир «Северная Пальмира», посмотреть заодно матчи профиков. Путешествовали в Казань — там, хотя обещал, что будут чисто отдыхать, устроил ей матч со звездой местной. Потом еще упрекал, что проиграла, хотя как побеждать, если она три дня без тренировок и голову настроила на релакс?

А тетя Таня иногда и во время тренировочного процесса могла от канонов отступить. Вот, например, сегодня — с утра они матчи отыграли и планировали сначала на кладбище, а потом все как положено: сауна-массаж для восстановления и отбой в девять вечера, потому что завтра, вероятней всего, опять первый запуск. В Мурманске считается, что непривычным к полярной ночи рано просыпаться особенно тяжело, поэтому столичных гостей с высоким рейтингом, скорее всего, поставят на самое жесткое для тех время.

Но едва освободились (оба с соперниками справились быстро), Митина мама с заговорщицким видом спросила:

— Хотите приключение?

И рассказала, что всем, кто попадает в Мурманск, обязательно надо добраться до Териберки. Самая северная точка России и после фильма «Левиафан» моднейшее место. Хотя смотреть там особо нечего — только скелет кита (не настоящий, а из того самого кино) и кладбище кораблей, но атмосфера удивительная. И природа мрачная, но красивая: тундра, скалы, водопады, пляж, где камни на яйца дракона похожи. Северное сияние можно поймать. А еще есть всякие неофициальные кафешки без кассовых аппаратов, где угощают местной экзотикой. Морские ежи, гребешки, мидиолусы. Краб — но его подают тайно, потому что контрабандный.

Конечно, Митя с Лизой закричали, что обязательно хотят.

— Но есть целых два «но», — продолжила тетя Таня. — Дорога туда сначала шоссе, а потом ужасная, не доделали. Километров сорок сплошные кочки-колдобины, тащиться по ним два часа. И прогноз погоды на сегодня не очень, обещают метель. Так что дорогу вообще могут закрыть и придется нам возвращаться ни с чем.

— Ну и что? — беспечно сказал Митя.

А более ответственная Лиза спросила:

— Может быть, тогда в другой день?

— Когда — в другой? С завтрашнего дня микст начинается, — напомнил брат. — А обратный билет у нас на пятницу.

— Да, если только проигрывать ради Териберки, — согласилась Татьяна. — Туда обычно совсем рано выезжают, часов в семь утра. Если сейчас, в одиннадцать, рванем — уже на грани. Так что в один день с микстом — вообще не вариант.

— Значит, погнали! Только для папы можно какую-нибудь лайт-версию?

— Ой, когда тетя Таня тебя подводила?! — возмутился Митя.

До гостиницы, где остановились, им от клуба пешком, но сейчас у выхода встретил огромный «Лендкрузер» — за рулем журналист Полуянов улыбается. Обратился галантно:

— Буду сегодня вашим чичероне. Не возражаете?

— Кем? — удивилась Лиза.

— Вот ты дикая, — укорил умненький Митя. — Экскурсоводом. Дядь Дим, а вы в этой Териберке бывали?

— Пока нет, но тему изучал. Там реально много захватывающего. Для вас, молодежи. Заброшки атмосферные. Ферма, где крипту майнят. А Танюше обязательно надо пиво попробовать местное. Из самой северной в России пивоварни. И еще в Териберке можно увидеть китов. Если погода позволит, обязательно выйдем на морскую прогулку.

— Фу, экскурсионные катера — тощища, — прокомментировал искушенный в путешествиях Митя.

Полуянов рассмеялся:

— Это не про Териберку. Тут в море на рыболовецких судах вывозят. Утром на треску сходили — в обед на туристах подработали. Так что атмосфера совсем не экскурсионная, а скорее пиратская.

Быстро заскочили в гостиницу, переоделись — теплые вещи Садовникова приготовила с вечера — и погнали. Небо плотно затягивали тучи, и Таня (она отслеживала прогноз на северное сияние по мобильному приложению) расстраивалась: шансы увидеть диковинку становились все ниже. Митя с Лизой глазели на тундру, все поражались, что чем дальше от города, тем меньше деревца.

А едва миновали еще одну местную достопримечательность — Кольскую ветряную электростанцию, крупнейшую за Полярным кругом, — погода испортилась окончательно. Тучи стали совсем свинцовыми и разразились снегопадом. Хлопья вроде некрупные, но заметало дорогу со скоростью исключительной.

— Танюш, посмотри навигатор, — попросил Дима.

— Пробок боитесь? — хмыкнул Митя.

— Нет. Прокрути, прокрути вперед… Блин, так я и думал. Все черное. Перекрыли.

— Но почему? — возмутилась Лиза. — Обычный снегопад, в Москве и не такие бывают.

— Не в нем дело. В тундре очень сильный ветер. И когда он усиливается, на дороге уже через час метровый слой снега. Никакой джип не пройдет. Надо разворачиваться.

— А как же приключение? — расстроился Митя.

— Можно рискнуть и махнуть в Туманный. Туда дорога чуть лучше, — предложила Татьяна.

— Это что такое? — спросила Лиза.

— До недавнего времени тоже был умирающий поселок. На краю света. На озере Кенетъявр. А сейчас стал развиваться — вместе с Териберкой. Ресторан тамошний очень хвалят. И разрушек тоже немало — когда-то для энергетиков много жилья построили, воинская часть была мощная. Теперь все пустует.

— Тань, откуда ты все знаешь? — искренне изумился Дима.

— Так характер деятельный, — улыбнулась. — Обычно на работе применяю, ну а здесь — пока дети играют, в интернете сижу, информацию полезную собираю.

— Отлично. Пусть тогда будет Туманный.

Перестроили маршрут, снова понеслись сквозь тундру.

Митя вдруг закричал:

— Лиса!

Полуянов плавно нажал на тормоз.

— А, убежит сейчас.

Но пышношкурый зверь — теперь его видели все — улепетывать и не думает. Стоит на обочине, будто поджидает.

— Бешеная, может? — предположила Таня.

— Скорее голодная, — хмыкнул Полуянов. — Молодежь, чипсами со зверем поделитесь?

Лиза с Митей с восторгом согласились.

— Только с рук ничего не давайте, вдруг тяпнет, — продолжала тревожиться Таня.

Перехватила насмешливый Димин взгляд, буркнула:

— Посмотрю я на тебя, когда Игнат подрастет. И тоже станет бездомышей прикармливать.

Впрочем, погладить, как надеялись дети, зверь все равно не дался. Держался от них в безопасных паре шагов и требовательно постукивал передней лапой: кидайте, мол, сюда.

Обычные чипсы не оценил, а когда Дима предложил местный специалитет — из оленины, — слопал с удовольствием.

Остатки из пакетика скармливала Лиза. А едва перекусивший хищник с достоинством удалился, прокомментировала:

— Папа сказал бы — не тем мы заняты перед матчем.

Таня расхохоталась:

— Мы сейчас в Туманном куда больше режим нарушим.

И объяснила Диме:

— Гай требует, чтобы я Лизу строго по рекомендациям ее диетолога кормила. Но здесь мы вряд ли найдем курицу на пару.

— Я все что угодно могу заказать? Даже икру морских ежей? — уточнила девочка.

— Тебе-то она зачем? Это только парням нужно, для мужской силы, — с удовольствием смутил ее Митя.

Но сестра — чисто из принципа — икру попробовала. А еще заказала себе в ресторане солянку рыбацкую и бефстроганов из оленины с шампиньонами. Митя, Таня и Дима тоже набрали деликатесов.

День будний, время вечернее, северное сияние отменили — ресторан был пуст, и официант с удовольствием останавливался поболтать.

Еда оказалась достойная, но детям не терпелось приступить к исследованию разрушек — их, пока ехали по поселку, встретилось немало. Садовникова, в принципе, и сама всегда готова полазить, но сейчас, после тряской дороги, ее разморило. Плюс Дима — хотя Татьяна настаивала, что на обратном пути поведет машину сама, — сказал, что он шовинист, и заказал для спутницы сет сибирских настоек на медвежьей желчи, морошке, сабельнике и черном тополе. После них куда-то идти ей совсем расхотелось.

Ситуацию, к счастью, разрешил официант:

— Хотите, я ребяткам гида дам? Сын мой, Валюха. Ему семнадцать, но очень взрослый и ответственный товарищ. И заброшки покажет, и озеро наше.

В обычной ситуации Таня вряд ли позволила бы своим подопечным где-то лазить под руководством неизвестного ей подростка. Но настойки притупили бдительность. Да и Дима счел идею отличной:

— Пусть пока сами погуляют, а мы потом присоединимся.

Валюха — степенный, полненький паренек — первым делом проверил, что обувь у Мити с Лизой удобная и перчатки имеются. Потом вручил каждому по фонарику: «С освещением у нас в поселке не очень». И Таня окончательно успокоилась.

А официант — лично от себя — принес очередную настойку. В этот раз «Зелье ведьмы» — хреновуху с медом.

— Если они п-проиграют завтра — отвечать т-ты будешь, — предупредила Садовникова Полуянова. Язык у нее слегка заплетался.

— Да ладно, — усмехнулся тот. — Ты ведь психолог и сама прекрасно знаешь: яркие эмоции только способствуют победам.

— А вдруг они с-свалятся с какой-нибудь крыши?

Но официант даже обиделся:

— У меня Валюха в настоящие экскурсоводы готовится. Ниоткуда они не свалятся. Безопасность превыше всего.

* * *

Дети вернулись через полтора часа. Перепачканные, с обветренными лицами и чрезвычайно довольные.

Снова сели за стол, пили горячий чай, вдохновенно рассказывали о своих приключениях. На озере Кенетъявр им якобы встретился сам великан Куэл — «он тут везде хребты и скалы построил». Из заброшенной пятиэтажки прихватили «сувениры»: Митя нашел школьный дневник за 1986/87 учебный год, Лиза — страшную одноглазую куклу-пупсика.

— И мы даже заблудились немножко, хотя Валя тут все вдоль и поперек знает. Но он сказал: когда полярная ночь, дело обычное. Это Кидун, северный бог, нас специально путал, чтобы кругами ходили!

Официант (Валин отец) с удовольствием выслушивал их восторги.

Но Тане показалось, юный экскурсовод слегка переборщил, потому что восхищались оба несколько чрезмерно. И выглядели слегка напуганными. А у Мити, приметила, руки чем-то черным вымазаны — хотя, понятное дело, перед едой ходили мыть.

— Это что у тебя такое неотмываемое?

— А… э… это я в краску влез. На разрушке.

— Откуда там краска?

Смутился, покраснел:

— Ну, видно, ремонт кто-то делал и бросил банку начатую. А я случайно вляпался.

Перевела взгляд на Валю, подметила — тот, несомненно, напрягся.

Явно какой-то еще экстрим добавил парень в экскурсию, но подопечным рассказывать запретил. Ладно, главное, что оба целы. И чтобы не простудились.

— Что, Танюш? Пойдем и мы — познакомимся с Кидуном? — предложил Полуянов.

Однако время близилось к семи вечера, да и поселок, пока проезжали на машине, Садовникову не слишком впечатлил. Поэтому сказала:

— А давайте лучше домой? Завтра опять вставать рано.

* * *

Митя старался не иметь от тети Тани секретов. И в любых хулиганствах, считал, выгоднее признаваться в собственной версии — до того, как о них из школы или теннисного клуба сообщат. Сейчас тоже хотел все рассказать — ладно, пусть не при Вале, а по дороге в Мурманск. Но Лиза настояла: надо молчать. Экскурсовод им сказал: нельзя, статья уголовная. Да и зачем каяться, если все равно никто не узнает? У нас не Москва, камер на улицах нет.

Плюс начнешь болтать — а тетя Таня ведь проницательная, ощущение, будто методики допроса тоже на своем факультете психологии изучала. Статью (сам Митя считал, не очень-то она уголовная, максимум мелкое хулиганство) — ладно, ему простит. Но ведь выведает и остальные подробности, а когда узнает, что чуть не погиб — миллиметры решили дело, — понятное дело, начнет трепыхаться. И зачем зря человека нервировать?

Промолчал. Но когда приехали в гостиницу и Садовникова мигом погнала их в постели, долго ворочался, не мог уснуть. Татьяна поднималась, щупала тихонько лоб (Митя старательно имитировал дыхание спящего), так что вертеться перестал. Лег на бок, уставился в стену — едва закрывал глаза, перед ними снова мелькали страшно слепящие фары и опять накатывал дикий ужас. А когда часа три промучился, к сегодняшним переживаниям прибавилась и тревога: как все завтра на корте пойдет? Митя, пусть утверждал, что ему без разницы, сколько спать, давно заметил зависимость: когда голова светлая, игра гораздо легче складывается.

Уснул в итоге сильно позже полуночи, а в шесть утра прозвонил будильник. Обычно в ванную шел первым — давал Лизе еще немного понежиться, но сегодня попросил: «Можно, сон досмотрю?» Она сразу вредничать начала: «Я тоже свой не досмотрела!» Хотя — Митя-то видел — вырубилась сразу после отбоя. Девчонки — они и есть девчонки, даже самые лучшие.

Затевать склоку не стал, поплелся умываться. Снова попробовал стереть краску с рук — не получилось. (Как сказал Валя, «единственная улика».) Но если вчера казалось, что мелкое хулиганство, потом — несчастливая случайность, сейчас, после ночных раздумий, совсем затревожился: вдруг, в самом-то деле, ситуация куда серьезнее?

И тетя Таня, как назло, — нет бы ругаться, что он копается, — спрашивает сочувственно:

— Митюш, тебя беспокоит что-то?

Что оставалось? Только опять соврать:

— Не, все норм. Это я задумчивый, потому что план на игру составляю.

Хотя про соперника сегодняшнего не знал ничего, и как его прижимать — только на корте будет понятно. Но тетя Таня, к счастью, в теннисе не слишком разбиралась, поэтому поверила.

* * *

Дети сегодня оба проснулись не в духе, огрызались, вредничали, бесконечно долго собирались. Таня изо всех сил пыталась вернуть им боевой дух и, когда все-таки смогла расшевелить, чувствовала себя хуже выжатого лимона. Прав, вероятно, Гай: когда турнир, лучше спокойный режим без всяких ярких эмоций.

Отправила наконец обоих на корт, выдохнула с облегчением. Пока шла разминка, пошла взять себе кофе. Над стойкой кафе — телевизор, по нему местные новости, звук выключен. Таня равнодушно взглянула, хотела отвернуться, но пейзаж показался удивительно знакомым. Это ж Туманный, где они вчера были!

Начала присматриваться, а дальше совсем удивительно: на экране — фотография Олиного отца!

— Можно звук включить? — обратилась нетерпеливо к барменше.

И услышала:

— …тело Евгения Можаева обнаружил вчера вечером его адвокат. По предварительным данным, смерть насильственная и убийство произошло буквально за минуты до появления на месте преступления юриста. Евгений Можаев находился в поселке Туманный под домашним арестом по обвинению в доведении до самоубийства своей несовершеннолетней дочери Ольги. Интересно, что преступник — или преступники — обозначили мотив. На заборе краской из баллончика сделана надпись: «Гори в аду».

Кадр сменился, и Таня увидела: написано пожелание, несомненно, дрожащей рукой. И очень похоже, что Митиным почерком.

* * *

Полуянов тоже смотрел утренние местные новости. Едва услышал про убийство Можаева, первым чувством испытал облегчение. Ф-фух. Нет больше иска о клевете: со смертью истца судебное производство автоматически приостанавливается. А правопреемник (жена) сама горячо осуждает супруга и делу хода точно не даст.

Но какой, однако, неожиданный вираж! Под домашним арестом-то, Можаев, оказывается, сидел в Туманном! Больше того: они, все четверо, оказались в поселке как раз в день его смерти!

Полуянов порадовался, что — при свидетелях — никуда из ресторана не выходил (а то бы с местных шерлоков сталось на него пытаться убийство повесить).

Но тут позвонила Таня. Огорошила с ходу:

— «Гори в аду» Митя написал.

— Да ладно!

— Ты вспомни, какие они вздрюченные вчера с той экскурсии вернулись! И руки у него в краске черной. Этот Валя, видать, повел их местную достопримечательность осматривать. Где преступник под домашним арестом сидит. А послание оставить — не знаю, чья идея. Очень вероятно, Митькина. С него станется.

— Но тогда получается… дети что-то видеть могли?

— Вот и я о том. Приезжай быстрей. Сейчас отыграют матчи — и будем допрашивать.

* * *

Пока Дима ехал, Таня поглядывала на корты лишь краем глаза. Лиза действует как машина, у сына дела с переменным успехом. Но ей сейчас казалось совсем не важным, выиграет он в итоге или все-таки сольет.

Лихорадочно просматривала странички в интернете, искала информацию.

Труп Можаева юрист обнаружил в пристройке к дому. Там у него находилось что-то типа спортзала. Штанга, скамья для пресса. Для чего огромная бочка с водой — не совсем ясно, но, вероятно, охлаждать после нагрузок лицо с руками. В ней Евгения и утопили. Наклонили голову и держали, пока не задохнулся. На теле — следы борьбы, на задней поверхности шеи — выраженные синяки: ясное дело, боролся за свою шкуру, пытался вырваться.

Неведомый мститель — сразу поняла — хотел око за око. Таня прекрасно помнила: отец ведь тоже так воспитывал непокорную дочь, держал ее голову под водой. На секунду мелькнула дикая мысль: а не Валя ли все это провернул? С помощью детей? Но быстро ее отвергла: не смог бы полноватый, не слишком спортивный парень справиться со взрослым мужчиной. Да и «держать лицо» Лиза с Митей тогда бы точно не смогли. Однако что-то их вчера беспокоило чрезвычайно. Хотя лично она за надпись на заборе — мелкое хулиганство — и ругать бы не стала. Тем более что дети правы.

— Полиция пытается установить свидетелей преступления, но ситуация осложняется тем, что соседние дома в зимний период необитаемы и в этой части поселка Евгений находился практически один. Поиск генетического материала тоже, по нашим данным, результатов не дал: убийца, вероятно, предпринял необходимые меры, — повествовали местные журналисты.

…Лиза закончила свой матч первой, но пришла с корта в кафе совсем грустная.

— Устала? — забеспокоилась Таня.

Девочка проворчала:

— Когда руки пожимали, соперница реветь начала. Типа, от родителей теперь влетит. Я уже выигрывать боюсь.

Но Садовникова краем уха успевала и к разговорам в кафе прислушиваться, так что успокоила:

— Не переживай. Ее мама сказала: на месяц без телефона оставит. Это даже полезно. Как там Митька?

— Вареный он какой-то сегодня, — сказала неодобрительно. — Но ничего, тащит. 7:6, 5:2. Сейчас дожмет. Хотя такому лопуху и гейма нельзя было отдавать.

Сын появился в кафе одновременно с Димой. Журналист первым делом спросил о результатах. Пожал обоим руки, поздравил с победами. А дальше — сурово спросил:

— «Гори в аду» — кто из вас написал?

— Откуда вы знаете? — потрясенно спросила Лиза.

Митя твердо ответил:

— Я.

— А теперь рассказывайте, — холодно произнесла Таня. — Все.

Дети переглянулись.

Садовникова рявкнула:

— Меня не интересует, чьи идея и где краску взяли. Вчера случилось что-то еще. Помимо мелкого хулиганства.

Лиза виновато посмотрела на Митю и выпалила:

— Да его чуть какой-то псих не сбил! Мы уже уходить собирались, и вдруг из-за поворота машина. Валька еще удивился: кого это тут носит в такое время? Митя захотел номер рассмотреть, а этот придурок как рванет прямо на него, на полном газу! В последнюю долю секунды успел отпрыгнуть!

Таня побледнела.

Полуянов хладнокровно спросил:

— Рассмотрел номер?

— Не, не успел. Он с дальним светом шел.

— А машина какая?

— Вроде «Ниссан Кашкай». Черный. Теть Тань, дядь Дим. Откуда вы все узнали-то?!

— Олиного отца убили вчера. Плюс-минус в то время, когда вы крутились возле его забора. На этой машине, вероятно, ехал преступник.

Дети в потрясении переглянулись.

— Точно убили? Насмерть? — недоверчиво переспросила Лиза.

Таня только раздумывала, какие для детских ушей подобрать слова, а Дима сразу ответил:

— Насмерть. Утопили. Как он Олю когда-то пытался.

— Правильно сделали! — твердо сказала Лиза.

А Митя добавил:

— Раз так — мы все равно бы не сказали вам номер! Даже если б увидели! Собаке — собачья смерть!

— Позволишь тебя в газете процитировать? — улыбнулся Полуянов.

— Ой, Дим, пожалуйста! Не втягивай его, а? — испугалась Татьяна.

— Да не стану, конечно. Пусть полиция ищет, кто надпись на заборе оставил. Но думаю, не найдут. Камер в поселке нет, а экскурсовод ваш вчерашний точно молчать будет.

— Дядь Дима, но вы ведь напишете в газете, что высшая справедливость существует? — серьезно спросила Лиза.

— Ой, ерунды-то не говори, — возмутился умненький Митя. — Как он тебе будет в центральной прессе самосуд оправдывать?!

— Я попробую, — улыбнулся Полуянов. — Как-нибудь аккуратно.

* * *

Ксюша Кременская знала Диму Полуянова лет семь, не меньше.

Когда-то начинала у него в «Молодежных вестях» практиканткой. Но он был строг, она — излишне самолюбива. Так что разругались в пух и прах, и девушка ушла в «XXL», уже не на побегушки, а полноценной журналисткой.

И всегда старалась доказать Полуянову: она пишет ничем не хуже его.

Но дело не в одном профессиональном соперничестве — личное тоже примешивалось. Очень ей хотелось заполучить красавца журналиста в мужья или хотя бы в любовники. Только и здесь проиграла. Развести его с толстушкой Митрофановой у Ксюши не получилось, а потом библиотекарша забеременела и Полуянов ей руку с сердцем предложил.

Тут Кременская совсем психанула — начала своему бывшему учителю и гуру откровенно гадить. Фактически натравила на его драгоценную Надю маньяка[13].

Но когда Митрофанова чуть не погибла и едва ребенка не потеряла, Кременская поняла: она заигралась. Иметь Полуянова во врагах ей совсем не хотелось. Написала ему письмо покаянное: прости, зла действительно желала, но не ожидала, что настолько будут ужасные последствия.

Почти уверена была: не ответит.

И просто глаза на лоб полезли, когда Дима явился к ней на работу, в газету «XXL», и заявил:

— Ксюша, я принимаю твои извинения. И предлагаю прекратить вражду. Готов признать: ты тоже отличная журналистка. В своем сегменте. Друзьями вряд ли станем, но хорошие отношения надо поддерживать.

— Ты для этого пришел? — спросила подозрительно.

— Не только. Завтра тебя ждут на Петровке.

— Где?!

— Петровка, 38. Грамоту будут вручать. И вроде даже денежную премию. Твоя статья, там считают, очень помогла расследованию.

Сама Ксюша тем текстом не слишком гордилась. Писала его просто потому, что редактор требовал «тему продолжить». Никак предположить не могла, что надпись на снегу действительно оставил убийца — пусть и не ключевой в том деле.

Ждала, где подвох, но на Петровке ее приняли со всем уважением. Пригласили на сцену, вручали дары, жали руку. Полуянов тоже присутствовал — по его снисходительной роже догадалась: сам все действо устроил. Но без разницы в целом, откуда уши растут. С ментами (с бурной юности усвоила накрепко) лучше дружить, а не враждовать. Она еще и в общественный совет попросится, чтоб красную книжечку дали. С ней, говорят, многие двери отворяются, а кирнуть за рулем — вообще не вопрос.

Все равно, конечно, обидно, что Полуянов ей свою безликую библиотекаршу предпочел. Но что поделать, если у человека плохой вкус. Пусть живет с никчемной клушей.

С тех пор гадить — и даже просто злиться — Ксюша на Дмитрия перестала. Подписалась на него во всех соцсетях, за публикациями следила. Статью про Олю Можаеву прочитала на одном дыхании и с завистью. Умеет этот Полуянов темы находить. Да и по жизни везучий: начинал вроде с социального очерка, а теперь судьба какое продолжение подкинула! Папашу, кто дочку до смерти довел, убивает неведомый мститель — это сколько на таком поле можно будет пастись!

Дима написал очередную яркую статью, через день — огромную подборку писем читательских выложил.

Ксюшин редактор не преминул упрекнуть: «Обошли нас „Молодежные вести“. Найти надо, чем ответить достойно!»

Она загорелась, два дня кряду шерстила криминальную хронику по всем регионам. Из сил выбивалась, чтобы еще одну Олю Можаеву найти. Но про все яркие истории (где самоубийства или когда родители реально собственного ребенка голодом заморили) давно написали, а просто про лишение родительских прав — неинтересно.

Тогда кинула в газете клич. Дорогие, мол, друзья-читатели, вас по России почти миллион, всех люблю, ценю, прошу о помощи. Не будьте равнодушными, не проходите мимо, когда где-то рядом ребенок страдает. По всем серьезным случаям — приеду лично и разберусь.

Писем пришло немало, но долго ничего не цепляло. «Сосед сына ремнем лупит, тот орет на весь подъезд» — обычное для России дело. И ладно бы из Москвы писали — нет, то Оленегорск, то Батагай в Якутской области.

Однако вскоре явилось послание и из столицы.

Уважаемая Ксения!

Моя дочь Алиса находится в большой опасности.

Я мать-одиночка, инвалид второй группы, воспитываю ее одна. Живем мы на мою пенсию и детское пособие, поэтому с большим трудом сводим концы с концами. Алисе четырнадцать лет, но она давно моя помощница и никогда меня не упрекала в том, что мы живем в бедности. Как всякому подростку, ей, наверно, хотелось бы нарядов и развлечений, но она давно примирилась с тем, что мы не можем их себе позволить. Гораздо более мою дочь расстраивает невозможность получить хорошее образование. Алиса — очень способная девочка, круглая отличница в школе. Но мы ведь с вами понимаем, что, сколько бы она ни старалась, без высококвалифицированных педагогов, лично заинтересованных в ее результатах, сложно добиться впечатляющих успехов.

Но полгода назад дочери — как она сама считала и с восторгом рассказывала мне — чрезвычайно повезло. Алиса участвовала в олимпиаде по английскому языку в Московском международном институте и смогла обратить на себя внимание. Призового места дочь не заняла, но доцент кафедры английского языка Эдуард Николаевич Головин предложил ей заниматься индивидуально. Смущаясь, Алиса объяснила, что это никак не возможно по финансовым соображениям. А Эдуард Николаевич сказал, что с такой талантливой девочкой готов работать бесплатно — при условии, что она будет очень стараться.

Частные уроки Головин давал у себя на квартире и, как я прочитала на сервисе по поиску репетиторов, являлся востребованным специалистом. Меня немного тревожило, что четырнадцатилетняя девочка будет приходить одна к пусть уважаемому, но постороннему мужчине. Однако в отзывах упоминалось, что преподаватель ведет себя с учениками исключительно корректно, а его милая супруга неизменно приветлива — и нередки случаи, когда после занятий они все вместе пьют чай.

После нескольких первых занятий моя дочь летала словно на крыльях. Она с детства обожала английский язык и мечтала в нем достичь совершенства, но так как училась в обычной школе, давно переросла тамошнюю учительницу, недавнюю выпускницу пединститута. Наконец-то, говорила она, ей встретился человек, кто в английском бог! Эдуард Николаевич свободно цитировал Чосера, Китса, Шекспира, и хотя я сама не причисляю себя к знатокам языка, тоже сразу заметила, как произношение у Алисы стало стремительно улучшаться.

Однако уже спустя пару недель я стала замечать первые тревожные звоночки. Вместо прежнего воодушевления дочка теперь возвращалась с уроков нервной, угрюмой. На мои вопросы отвечала, что Эдуард Николаевич недоволен и требует от нее существенно бόльшего прилежания. Бедная девочка сразу после школы садилась за его домашние задания, в любую свободную минуту утыкалась в английскую книжку, но Головин по-прежнему не находил для нее добрых слов. Я материнским сердцем чувствовала, что он «пережимает». Если бы дочь занималась, как все, на платной основе, давно бы высказала педагогу, что девочка явно перегружена, а похвала — чрезвычайно важное звено образовательного процесса. Но в нашей ситуации права голоса у меня не было, поэтому я призывала дочь еще больше стараться и терпеть.

Мне и в голову не приходило, какие методы Эдуард Николаевич применяет для того, чтобы заставить ее учиться больше и лучше. Несколько раз я замечала на предплечьях дочери синяки, а однажды, когда неожиданно заглянула в ванную, обратила внимание, что обе ее коленки кровоточат. На вопросы, откуда эти повреждения, дочь отвечала неизменно: «Ударилась. Упала». А самое главное, что прежде жизнерадостная, позитивная девочка все больше уходила в себя. Мы перестали секретничать и болтать обо всем, как раньше. От откровенных бесед она отказывалась под предлогом, что ей надо учиться. Но не всегда это было исключительно сидение над книгами. Однажды я застала дочь за удивительным для нее занятием: используя прибор для выжигания, она старательно работала над какой-то надписью. К сожалению, Алиса не слишком склонна к работе руками, поэтому ладони ее покрылись ожогами. Когда я приставала с вопросами, зачем ей делать то, что она не любит и не умеет, дочь неизменно огрызалась: «Тебя не касается!»

Работу она закончила глубоко за полночь и уснула, как я видела, в слезах. Убедившись, что Алиса меня не видит, я прокралась и посмотрела, что за надпись она столь старательно выжигала на дощечке. Там была фраза на латыни: in loco parentis. Вместо родителя.

И только тут пелена окончательно слетела с моих глаз. Я знала, откуда этот девиз и что он широко ранее применялся в английских школах. Именно Соединенное Королевство всегда задавало моду в наказаниях для детей. И доктрина «вместо родителя» наделяла учителей правами воспитывать — а фактически безнаказанно издеваться — над беззащитными учениками.

Едва дочь проснулась, я подступила к ней с разговором. Но Алиса упрямо отрицала, что Эдуард Николаевич применяет к ней меры физического воздействия. Однако тем же вечером, когда она пришла домой с урока, ее правое ухо (хотя дочь старательно пыталась прикрыть его волосами) распухло и кровоточило. И я догадывалась почему: надпись на табличке была выжжена далеко не идеально. Ментор, поручивший моей дочке совершенно не подходившую ей работу, таким образом выразил свое недовольство.

Я умоляла дочь перестать ходить на занятия, но она — никогда прежде ничего подобного в нашей жизни не было — грубо вытолкала меня из комнаты. А наутро я в ужасе увидела: тот же девиз — in loco parentis — теперь выцарапан, вероятно ножом, на ее левом предплечье!

Мне ничего не оставалось делать, как сказать, что я заявляю в полицию. Алиса закричала: «Только попробуй! Я вообще тогда не вернусь!»

Убежала из дома, хлопнула дверью.

Через час мне позвонили и сообщили, что дочь пыталась покончить с собой и просто чудо, что ее успели остановить.

Когда я примчалась навестить Алису в больнице, первое, что она сказала: «Если ты будешь лезть дальше, я доведу начатое до конца».

И я теперь просто не знаю, как мне препятствовать беззаконию и что делать. Идея написать вам возникла после вашей просьбы сообщить о подобных ситуациях в газете. И я прошу вас, умоляю: попробуйте вы (как я увидела по фотографии, молодая, приятная девушка) повлиять на мою дочь. Убедите ее: нельзя терпеть издевательства! Проведите журналистское расследование, попробуйте покарать негодяя!

И еще одна горячая просьба. Пожалуйста, не выдавайте, что именно я, мама, вам написала. Вы ведь не обязаны раскрывать источники информации! Вам мог сообщить кто угодно. О том, что происходит в доме Головина, возможно, в курсе его супруга. Лучшая подруга Алисы, Мариночка Юсова из ее класса, тоже, я догадываюсь, знает о проблеме. Да в принципе достаточно посмотреть на руку моей дочери — эта жуткая надпись еще не зажила, проявить к ней участие — и она сама начнет говорить.

Очень на вас надеюсь,

Анастасия Зеленова.

Далее следовал номер школы, где училась Алиса, расписание ее уроков, дни, когда она ходит к Эдуарду Николаевичу, и даже его адрес (неплохо, гаденыш, устроился, в самом центре Москвы живет).

Ксюша немедленно кинулась в поисковик. Не вранье: Э. Н. Головин — действительно кандидат филологических наук, доцент кафедры английского языка в Московском международном институте. И на ресурсе частных репетиторов имеется. Средний балл в отзывах — 4,87. В основном — хвалебные «пятерки». Из негатива — «тройка» с комментарием: «Слишком строг» и единица с гневным: «Старый извращенец». Ксюша попробовала отыскать на сайте опцию «написать автору отзыва», но таковой не оказалось. В принципе, и мамашкиного письма достаточно. Если эту Алису удастся расколоть — бомба может знатная получиться!

* * *

Прежде чем подступаться к жертве Головина, Ксюша проделала большую предварительную работу. Она рассудила: какой девчонке смысл за просто так интервью ей давать? Сама опозорится на всю страну и врага влиятельного себе наживет: понятное дело, что чел с квартирой в историческом центре столицы придумает, как отомстить юной нищебродке. Полицию подключать тоже довольно бессмысленно. Там разговор короткий: предъявите доказательства. А что имеется? Надпись, на руке выцарапанная? Так это она сама себе нанесла. Попытка самоубийства? Ну что поделать: эмоционально нестабильная, нервы не выдержали — на фоне большой учебной нагрузки. И если даже малявка согласится во всем признаться — все равно получается ее слово против маститого педагога с кучей положительных отзывов. Но она ведь и упереться может. Вообще откажется говорить. Матери-то не сказала ничего.

Еще бы год назад Ксюша отправилась «колоть» девчонку на авось. Но теперь всегда задавала себе вопрос: «А как бы Полуянов на моем месте поступил?»

Тот бы точно на волю случая не положился.

Тогда попробовала поставить себя на место этой Алисы. Тем более биографии похожи: ее тоже мать-одиночка воспитывала, денег вечно нет, прекрасно помнила, как страдала, что одевали ее с китайского рынка или из комиссионок. Получается, приманить жертву можно чем? Правильно, деньгами. Мамаша, правда, пишет: дочка ее заумная из-за своих нищенских нарядов не страдает. Ну, значит, на нормального репетитора будет тратить.

Ксюша, как журналистка с именем, имела в своем распоряжении специальный фонд на покупку информации. Расходовала его рачительно — рубль тратила, два — себе. Но не в карман, а на специальный счет: вдруг когда-то понадобится настоящую «бомбу» оплатить? Не жаль и все, что скопила, Алисе предложить — только впечатлит ли ее сумма? Репетиторы, кто Шекспира с Китсом цитировать в состоянии, нынче стоят недешево, а девчонка только в восьмом классе, до ЕГЭ почти четыре года.

Да и самой хотелось не просто чтобы на планерке статью отметили, а на всю страну прогреметь. Тираж у «XXL» не меньше, чем у «Молодежных вестей», но Полуянов со своей Олей Можаевой почему чуть не каждое сердце затронул? Девчонка — и младше, и с собой покончила. А эта Алиса — жива-здорова. Плюс той от отца родного спрятаться было невозможно, а здесь народ может сказать: «Кто ей мешал просто больше не ходить к репетитору? Сама виновата, за халявой тянулась».

Да и вообще, газеты нынче далеко не все читают. А вот у зомбоящика в поклонниках вся страна, особенно в провинции.

Так что Ксюша решила в итоге применять метод комплексный. Знакомых у нее много, очень даже возможно в одну банку собрать и Алису эту, и всяких детских омбудсменов, и полицию. Ну и телевидение, конечно. Хорошая приятельница недавно — очень удачно — главным редактором стала. В скандальном ток-шоу на главном канале.

* * *

Алиса пришла, как он требовал: клетчатая юбка, белая водолазка под горло, черный пиджак с брошью в виде символа Англии, красной розы, — единственное украшение, которое он позволял ей носить. Глаза, как всегда, опущены долу, поздоровалась испуганным шепотом. Головин привычно потребовал:

— Громче!

— Good afternoon, Эдуард Николаевич.

— Speak English!

— Good afternoon, sir Edward.

Ему показалось — или в ее глазах мелькнула насмешка?

Это что-то новенькое.

— Я смотрю, тебе весело? — спросил иронически.

— Нет, сэр Эдвард. Вовсе нет. Но я просто подумала: почему вы требуете называть себя именно так? У вас ведь нет титула сэра. Значит, по правилам английского языка я должна вас приветствовать «мистер Головин».

Алиса и прежде позволяла себе с ним спорить. Сам приучил: намеренно произносил фразу с ошибкой и наказывал ее, если не исправляла. Но сейчас это совсем другое. Девчонка, кажется, осмеливается оспаривать его правила.

Ладно, не будем пока спешить.

Спокойно ответил:

— Свой титул ты сегодня тоже хочешь оспорить?

— Нет. Конечно нет, — поспешно отозвалась. — Я — ничтожная маленькая дрянь.

— Ладно. Давай посмотрим, как ты сделала домашнее задание.

Послушно встала — как у них было заведено — в центре комнаты. Иногда Головин слушал ее за столом, но сегодня сразу поднялся. Никаких сомнений, что негодница сделает в стихотворении хотя бы одну ошибку. Он когда-то сам пытался выучить наизусть «Жалобу черного рыцаря» Джона Лидгейта, но был вынужден признать: запомнить этот староанглийский (начало пятнадцатого века) текст просто невозможно. Но проверять, когда в руках книга, было совсем несложно.

Алиса, нельзя не признать, оказалась терпеливей его и впервые ошиблась только в пятой строфе, за что немедленно получила ротанговой тростью. Жалобно всхлипнула, затараторила дальше — к его удивлению, идеально. Но на третьей странице окончательно поплыла.

— Ты плохо выучила урок, — сказал с сожалением.

Обычно после его упреков смиренно опускала голову, но сегодня — уже второй раз! — взялась ему перечить.

— Эдуард Николаевич! Сэр Эдвард! Но это невозможно запомнить! И не надо запоминать! Все литературные критики говорят: Лидгейт — всего лишь жалкий подражатель Чосеру!

— Алиса, — сказал мягко. — Ты, возможно, сама известная персона в литературе? Или, может быть, это я пришел к тебе учиться английскому языку?

Ласкового тона — прекрасно знал — она боялась куда больше, чем неприкрытого гнева. Сейчас тоже перепугалась, затараторила:

— Нет! Я сама не знаю, что говорю!

— А ничтожной маленькой дряни разве кто-то давал слово?

— Нет! Простите, пожалуйста! Я к следующему разу обязательно выучу полностью!

Пожал плечами:

— За то, что не выучила сейчас, отвечать придется сегодня. Ты знаешь, что надо делать.

Она ссутулилась. Медленно, шаркая, подошла к окну. Взяла стул. Вынесла его в центр комнаты. Опустилась перед ним на колени — верхняя часть туловища на сиденье.

Иногда Головин ее жалел. Но сегодня — за дерзость и хамство — она получила свои шесть ударов ротанговой тростью сполна. От души. Обычно гордячка старалась не визжать, но сегодня — сам понимал — сдержаться было сложно. Вопила:

— Пожалуйста! Не надо больше! Мне очень больно!

Чай после урока пить отказалась — прекрасно понимал почему. Сидеть ей будет проблематично еще минимум пару дней.

Когда она поднялась, спросил:

— Ты все поняла?

— Да.

— Сколько ударов ты сегодня получила?

— Шесть.

— Хватило?

— Да!

— В следующий раз выучи все. Иначе получишь двенадцать.

— Конечно, сэр Эдвард! Я все выучу, клянусь! Вы… вы дозволите?

Разрешил — протянул ей руку. Она кинулась целовать, лицо мокрое, зареванное.

Но когда — как положено, очень почтительно — прощались в коридоре, ему опять привиделось: в глазах ее не просто насмешка, но откровенная издевка.

* * *

Новая подруга Ксюша ждала Алису на улице, нервно прохаживалась по скользкой плитке центра столицы. Нервы, конечно, на взводе. Пусть профессиональная микрокамера была совсем крошечной и в пышной брошке-розе совершенно незаметной, девчонка могла себя как-то выдать.

Но едва увидела, как та выходит из подъезда, по несчастному — и одновременно довольному — лицу поняла: Головин ничего не заподозрил. Уже хорошо. Оставался вопрос: какого качества запись? Спокойней было бы смотреть трансляцию по вай-фай в режиме реального времени, но пароля от Сети в квартире Алиса не знала, а надеяться на качество мобильного интернета в доме с толстыми стенами нельзя никак. Поэтому пришлось использовать камеру со слотом под SD-карту.

Однако Ксюша ничем не выдала своего нетерпения. Нежно, почти по-матерински, обняла девчонку, сказала:

— Пошли кофе пить?

— Только если в кафе-стоячку, — шмыгнула носом та.

— Бедная ты моя! — Искренность разыгрывать не пришлось, действительно жаль девчонку. — Но теперь все, Алисочка, точно все. Он никогда больше тебя не обидит. А ты сможешь учиться у действительно лучших учителей. И еще выбирать станешь, какой из них тебе больше понравится.

* * *

Хотя и хотелось до поры никого в свою разработку не посвящать, громыхнуть неожиданно и единолично, на собственные силы Ксюша решила не надеяться. Дату «бомбы» согласовывали на высшем уровне: со стороны газеты — главный редактор, от телевидения — генеральный продюсер. Очень удачно, что «XXL», в отличие от прочих газет, печаталась не ночью, а утром — и в продажу поступала ближе к шести вечера. Так что делить приоритеты не пришлось: договорились, что и статья, и прямой эфир выйдут в один день, практически одновременно.

Ксюша много раз читала сценарий и — в качестве автора идеи — смело вносила в него правки. Громких анонсов после размышлений решили не делать. Ток-шоу в прайм-тайм на главном канале и без того смотрела вся страна. Зато без проблем удалось пригласить на эфир и самого Головина, и его начальника, ректора Московского международного института. Те наивно считали: речь в программе пойдет о роли английского языка в современном обществе и методиках его преподавания.

Ту самую запись, что сделала Алиса, видел только узкий круг лиц. Из посторонних — лишь детский омбудсмен и полковник полиции, женщина. Она квалифицировала видео однозначно: это не умышленное причинение легкого вреда здоровью, но более серьезная статья — истязание. А так как девочка пыталась еще и суицид совершить (подтверждающие документы из медучреждения имелись), то Головину светило года три как минимум. Ну и, конечно, полный крах репутации.

Алиске телевизионщики пытались задурить голову: мол, надо выступать бескорыстно — ради правды, ради других детей, но Ксюша сдержала данное девчонке слово. Сказала, что она — ее представитель и без оплаты протеже вообще ничего не скажет, так что гонорар за участие в передаче выплатили заранее. Исчислялся он шестизначной суммой, ну и от себя Кременская добавила еще сотню тысяч, почти весь свой резервный фонд.

Глупышка действительно планировала на эти деньги не нарядов купить, не на море поехать, но продолжить учить свой английский. Ксюша ее искренне не понимала. Она никогда не любила этот язык, а после жуткой сцены со стихотворением Джона Лидгейта возненавидела его окончательно.

* * *

Дима вернулся с работы, получил на руки Игната и немедленно направился к телевизору. Митрофанова удивилась: «зомбоящик» любимый мужчина обычно не жаловал. И совсем глаза полезли на лоб, когда переключил с канала о животных на главный. Предупредила любимого:

— Там сейчас ток-шоу дебильное будет.

— Оно мне и надо. Ксюша «бомбу» анонсировала. Хочу посмотреть.

Следить за творчеством Кременской (их, считай, семейного врага) — что-то новенькое. Да и с каких пор ничтожная девица на телевидение вхожа?

Но Дима сказал:

— Она и героя нашла, и сценарий писала.

Надя, конечно, устроилась рядом. Игнат выглядел недовольным: вместо вечерних игр папа ему соску всунул. Но пока молчал, только челюстями работал все яростнее.

Поначалу Митрофанова совсем ничего не поняла. На сцене — импозантный доцент, на соседнем диванчике ректор. И тему завели нудную — роль английского языка в современном обществе, никак не для главного канала в прайм-тайм. Надя показательно зевнула. Игнат наконец выплюнул соску и предупредительно захныкал.

— Сейчас совсем разорется, — предупредила Надя.

Дима неохотно поднялся, стал расхаживать с сыном на руках по комнате. В телевизоре съехали на тему репетиторов: нынче каждый, кому не лень, берется преподавать, поэтому неудивительно, что над диким русским акцентом весь мир потешается.

— А вы даете частные уроки? — спросил ведущий доцента.

Тот с виноватой, милой улыбкой покосился на своего ректора и непринужденно ответил:

— Не поощряется, конечно. Но сами понимаете: зарплаты в чистой науке по-прежнему невелики.

— И сколько стоит ваше занятие?

— Не могу шокировать начальство конкретной цифрой, — отозвался лукаво. — Но сумма приличная. Упреждая ваш следующий вопрос: я зарегистрирован как самозанятый, все налоги исправно плачу.

— А если ученик талантливый, но денег у него нет? — вкрадчиво поинтересовался ведущий.

На долю секунды напрягся. Но тут же вновь широко улыбнулся:

— Тогда это не ко мне. В интернете есть много бесплатных обучающих сервисов.

— А почему вы не рассказываете про вашу любимую ученицу? — с искренним удивлением спросил ведущий. — Про Алису Зеленову?

Надя отметила: в кадре появились двое крепких мужчин, встали по бокам от диванчика, где сидел доцент.

А тележурналист с вдохновением в голосе продолжил:

— Давайте посмотрим, как проходят занятия доцента Головина с его единственной бесплатной ученицей.

…На первой минуте Митрофанова выдохнула:

— Боже мой!

Игнат, начавший было хныкать, замолк — тоже с интересом глазел на экран.

— Убери его отсюда! — взвизгнула Надя.

— Думаешь, что-то понимает? — Полуянов сохранял хладнокровие.

— Не понимает, но чувствует!

Дима с сыном на руках послушно повернулся к телевизору спиной. Но сам обернул голову, продолжал смотреть. Игнат буйствовать пока не начинал, но по возмущенной мордочке понятно: ураган разразится очень скоро.

Видео закончилось. Камера немедленно переместилась на Головина. Тот, весь красный, сидел с бисеринами пота на лбу. Дальше показали ректора. Его лицо выражало неприкрытый ужас. А ведущий триумфально объявил:

— В нашей студии Алиса Зеленова. Она расскажет о тех деталях, что не попали в кадр.

А Игнат наконец взорвался — совершенно оглушительным ревом.

— Ему гулять пора! Час назад надо было! — возмутилась Надя.

— Все-все, ухожу. Расскажешь потом, чем все кончилось.

Обычно Митрофанова лично контролировала, насколько хорошо сын одет, но сейчас осталась у телевизора и даже не шевельнулась.

А когда отец с малышом вернулись с прогулки, сказала не без злорадства:

— Ксюша-то тебя обскакала. Сильно, конечно.

— Да. Растет девочка.

Полуянов даже нечто вроде гордости ощутил. Тоже ведь приложил руку к ее становлению как журналистки.

— Чем завершилось в итоге?

— Доцент пытался блеять про провокацию. Но пришла Алиса, новых подробностей добавила. Дальше всякие детские защитники, психологи, юристы. А потом кульминация: Головина под стражу взяли. Прямо под камерами. Дикая, конечно, история.

Забрала у Димы умиротворенного после прогулки Игната, крепко прижала к себе:

— Прямо страшно ребенка в такой мир отпускать.

Четыре месяца назад

Ян

Ян был женат три раза. Причины идти под венец были разные, но расставались всегда одинаково: принцессы превращались в вечно недовольных, не следящих за собой фурий, а он сам (когда-то для них принц) получал клеймо неудачника, сноба, бездельника. И разумеется, алкаша.

Все три его официальные женщины считали: муж обязательно должен:

а) делать карьеру;

б) быть для них защитой-опорой;

в) мечтать о детях.

А Ян — очень скоро после всех своих свадеб — начинал мечтать об одном: чтобы его оставили в покое. Не приводили в пример других — кто покупает женам коттеджи, бриллианты и шубы. Не мотивировали на более перспективную работу (чего только не взбредало в голову вздорным бабам: от похоронного оркестра — у них в поселке долго не выходил из моды — до оптового склада на маркетплейсе, где якобы можно со временем сделать оглушительную карьеру).

Хорошо хоть детей ни в одном из браков не было и делить оказывалось нечего. На чужое имущество Ян не претендовал, а отсуживать его единственное владение — домик, что остался от матери, — дамочки благородно не пытались.

Горького опыта достаточно — больше про женитьбу не думал.

Да и завоевывать Прасковью, добиваться ее не планировал.

Не можешь получить женщину — и не надо, других достаточно. А с этой можно просто поговорить, тем более она довольно милая со своим смешным восхищением. Приятно предвкушать, что за лицо у нее будет, когда увидит его с цветами.

…На собачьей конференции — в светлом льняном костюме, с букетом в сто одну белую розу — Ян произвел истинный фурор. В мероприятии участвовали сплошь дамы — замирали, шушукались за спиной. Одна из заводчиц (на своем стенде представляла несуразных, плосконосых, неизвестной ему породы) комплимент ему сделала, довольно сомнительный:

— Мои сучки и то от вас обалдели.

Ян уклонялся от вопросов, кого он ищет и чем помочь. Прогуливался с загадочным лицом мимо прилавков с бесконечными образцами поводков, ошейников и собачьих мисок. Заглядывал в аудитории.

Прасковью встретил совсем не романтично — возле туалетов. Он намеревался войти в отсек для джентльменов, она выскочила из женского — и застыла. Изначально Ян планировал вручить букет с одного колена, но пол в районе удобств не поражал чистотой. Да и ее взгляд не располагал — вместо счастья и восхищения прочел в нем неприкрытый ужас.

Поэтому лишь небрежно спросил:

— Что-то не так?

Она затравленно оглянулась — подслушивать некому, но несколько дамочек глаз не сводят. Горячо прошептала:

— Если вы ко мне… то уходите отсюда! Немедленно!

Не растерялся:

— Я все равно вручу вам эти цветы. Говорите, когда и где.

— О боже!

— Буду ждать в ресторане «Спаржа». Он через дорогу.

Дамы-охотницы устали ждать в отдалении. Две самые смелые приблизились, одна строго спросила:

— Проська! Чего мужчине от тебя надо?

— Он ищет, — глаза испуганно заметались, но сориентировалась, — где щенка белого японского шпица купить. Для своей девушки.

— У-у-у, а японцев-то ни у кого и нет…

— Ну вот и я ему говорю!

— Я думал, у вас представительное мероприятие, — подыграл Ян. — Ладно, пойду в другом месте искать.

— Розы ваши завянут, пока найдете. Порода редкая, — хмыкнула вторая дамочка.

И подхватила Прасковью под локоток:

— Пошли быстрей, ты ж на лекцию по креативному грумингу хотела.

Если ждать, пока лекция закончится, — вряд ли его планам провести безалкогольный день суждено осуществиться.

Вышел с выставки, устроился в «Спарже» — лучший столик в уголке террасы, с видом на море он заказал заранее. Взялся изучать меню. Сок сельдерея — или все-таки виски?

Но тут ворвалась она — перепуганная, встрепанная.

И свою затею Ян все-таки осуществил: на одно колено перед ней встал, вручил цветы.

Изумруд ее глаз повлажнел. С наслаждением вдохнула аромат, неуверенно спросила:

— Это правда… мне?

— Ради кого еще я бы пошел на собачью конференцию? — улыбнулся.

Захлопотал, помог поместить цветы обратно в большую вазу, отодвинул ей стул. Спросил:

— Но почему ты перепугалась так? Муж, что ли, приехал?

— Нет. Но ему точно бы доложили.

— А кто он у нас? Олигарх? Владелец твоего салона?

— Нет-нет. Муж не имеет отношения к собачьей индустрии. Но он дал мне все. И я не хочу его предавать.

— А в чем ты его предаешь? — улыбнулся. — Разве запрещено современной женщине пить в хорошей компании сельдереевый сок? Разговаривать о музыке?

— Нет, но…

— Значит, давай закажем — что-нибудь вкусное и полезное.

Обычно Ян не слишком интересовался биографиями своих женщин, но Прасковья его заинтриговала. Попросил:

— Расскажи о себе.

— Похвастаться мне нечем, — ответила грустно.

И поведала.

Родом она из Снежинска, отец — офицер, мама — учительница. До поры жили счастливо, но когда Прасковья пошла в первый класс, родители погибли в автокатастрофе. Бабушек-дедушек не было, единственная родственница — тетка, инвалид второй группы, пыталась взять девочку под опеку, но «гуманное государство» больному человеку ребенка не доверило, тем более что проживала та в Абхазии. Прасковью определили в детдом в Челябинске. Она всегда была домашней, робкой и с ребятами, многие из которых прошли огонь, воду и медные трубы, контакта совсем не нашла.

— Единственный друг и был — Мухтарчик. Охранники завели. Метис овчарки. Характер — дай боже, даже на директора рычал. Но мы с ним как-то договорились сразу.

Над Прасковьей в детдоме потешались, но не препятствовали, когда она купала дворового пса. Вычесывала. Научилась стричь ему когти. Да что там, огромный зверь даже пасть безропотно разевал, когда приказывала. Давал себе зубы почистить.

И конечно, девочка решила: она не пойдет ни в швейный колледж, ни в кулинарное училище (обычная траектория для детдомовских). Будет заканчивать одиннадцать классов, а потом поедет в Москву и поступит в ветеринарную академию.

— Но, конечно, пролетела. Даже по квоте для сирот не прошла по баллам. Расстроилась, не понимала, куда дальше. В Снежинске у родителей жилье служебное было, его, понятно, отобрали, так что оставалось только ждать, пока государство квартиру выделит. Положена вроде бы однокомнатная, но на них большая очередь. Если прямо немедленно — только в коммуналку. Но я-то уже в Москву успела влюбиться. Не хотела возвращаться в Челябинск. И решила: буду здесь крутиться. Сняла угол. На последние деньги накупила учебников — чтоб на следующий год снова поступать пробовать. И стала подработки искать. Хотела, конечно, ближе к ветеринарке, но кем меня туда возьмут? Только уборщицей. Поэтому дала объявление: готова погулять с вашей собакой.

Ян расхохотался:

— Ты серьезно?

Удивилась:

— А что такого?

— У нас в Абрикосовке псы сами гуляют.

— Я тоже боялась, что никто не откликнется. Но знаешь — сразу начали писать. В Москве-то одну собаку не выпустишь, а на поводке водить — всем вечно некогда, непонятно, зачем в такой ситуации животное заводить.

— И какую ты цену поставила?

— Триста рублей за два часа.

— На два бургера.

— Я их не ем, — улыбнулась беззащитно. — А если в день четыре клиента — в целом хватало. И на еду, и за жилье платить.

Собаки встречали ее с удовольствием. С клиентами тоже ладила, поэтому быстро получила высокий рейтинг. И полгода примерно спустя позвонила ей важная дама, хозяйка померанского шпица. Строго сказала:

— Никогда бы я в чужие руки своего мальчика не отдала, но вынуждена. Сама с ним гулять не могу, по состоянию здоровья. А с супругом он выходить отказывается. Не идет — и все. Делишки свои по углам делает. Ищу поэтому профессионала. Кто уговорит.

Яну довольно дико было слышать, что собаку еще и уговаривать надо, но Прасковья с улыбкой продолжала:

— Шпицы — все, хоть японцы, хоть померанцы — страшные собственники. Выбрал себе хозяина — никого больше не признает.

— А муж не мог, что ли, настоять? Прицепил поводок — и вперед?

— Пес не шел. Садился на попу. Пытался на руки взять — огрызался.

— А ты его, значит, убедила?

— Сначала вместе с хозяйкой выходили. Но ей прямо очень было тяжело — артроз в тяжелой фазе. И мы вместе Масику объясняли: мамочка болеет, ей сложно. А гулять — обязательно надо. Согласился в итоге. Мы с ним почти подружились даже. Два раза в день к ним ездила — из Бирюлева на Большую Никитскую. Иногда после прогулки оставалась, по хозяйству помогала. А потом… — помрачнела, — хозяйка умерла. Масик выл беспрерывно. И муж — теперь вдовец — взмолился: пожить в их квартире. Я, говорит, сам с ним никак не слажу. Мне страшно было, конечно, и странно — совсем посторонний мужчина. Я бы лучше Масика к себе взяла — но куда? Угол ведь снимала, даже не комнату. Ладно, решилась. Поначалу запиралась на ночь, дрожала. Но мой работодатель вел себя очень корректно. Мы вместе пили чай, беседовали. Он искренне мне помочь пытался, когда узнал, что я в ветеринарную академию хочу, преподавателей за свой счет нанял. Только я опять провалилась. И тогда он предложил — выучиться на грумера, он оплатит, а потом поможет на работу устроиться: у них в соседнем доме элитный салон, его бывший одноклассник держит. Ну… и я согласилась. А когда год после смерти жены прошел, он мне предложение сделал.

— Ты его любила? — само собой сорвалось с языка.

Прасковья сразу помрачнела. Задумалась — и довольно едко ответила:

— А я разве могла себе позволить любить? Когда сама никто и звать меня никак?

— Но и ты не из тех, кто собой торгует — за жилье и питание.

Она взглянула с благодарностью. Сказала тихо:

— Он не был мне противен. Взрослый, интеллигентный мужчина, кандидат наук. И еще… мне его жаль было.

— Почему?

— Ну я ведь немного успела их семью узнать. Он — тонкая натура. Ученый. Не жесткий, не скандалист, настоять на своем не умеет. А жена его — нельзя, конечно, так о покойных — немного тираном была. Не говорила — командовала. Все решала сама и мнения его не спрашивала. И я подумала: хоть дам человеку возможность мужчиной себя почувствовать. Главой семьи.

— Преуспела?

— Ну как тебе сказать, — улыбнулась горько. — Супруг мой получил что хотел. Полностью безропотную жену, как при домострое. И я получила — прописку в столице, возможность жить в самом центре. Профессию интересную. Потом работу. Ты, в общем, прав. Мы заключили сделку. И до поры мне казалось: она справедливая. Но потом, — взглянула на него виновато, — я увидела тебя. И услышала твою музыку.

Ты не думай, — продолжила горячо, — я не влюбилась и на шею тебе вешаться не собираюсь. Поняла просто, когда ты Давида Подсядло играл: я жалкая трусиха. Испугалась бороться и выбрала самый легкий путь. И плыву по течению. Хотя могла построить себе совсем другую жизнь.

Солнце начинало катиться к закату, и в свете особенных лучей «магического часа» ее лицо, глаза-изумруды снова стали казаться неземными, магическими. Причем даже без вискаря.

Бедняжка понятия не имела о правилах флирта, не пыталась, как умеют все женщины, манить и одновременно отталкивать. Но ее непосредственность тронула Яна до глубины души.

И он брякнул то, чего совсем не планировал говорить:

— Так бросай к чертовой матери своего муженька!

Пропел:

— Я куплю тебе дом. У пруда в Подмосковье[14].

Насладился восхищением в ее взгляде, улыбнулся и добавил:

— Пруда у меня, правда, нет, зато до моря полтора километра.

Думал, обрадуется. Но она, наоборот, побледнела:

— Ты что? Разве я могу так поступить? После всего, что муж для меня сделал? Нет, нет, я никогда его не предам.

— Зачем тогда все эти разговоры, что живем неправильно? — рассердился.

— Ян, милый. Тебе, с твоим талантом, действительно надо жить в другом мире. А я что? Мне за счастье краешком глаза в другую жизнь заглянуть! Хоть здесь, вдали от дома, с удивительным человеком пообщаться.

— Что-то не понимаю я, Прасковья. Ты в мои поклонницы записаться решилась или я тебе как мужчина нравлюсь? — спросил строго.

Смутилась. Опустила голову. Честно ответила:

— Я вами восхищаюсь. Талантом вашим. А вот за что вы мне такой роскошный букет подарили — совсем не понимаю.

Первая на его пути — настолько благодарная и настолько непосредственная.

Ладно. Пусть будет пока поклонницей. А дальше посмотрим. Захочется снова ее увидеть — проблем никаких. До Москвы из Сочи три часа лету. Или из Новороссийска — сутки на поезде.

Наши дни

Ксюша наслаждалась триумфом. Пусть она сама на голубом экране не засветилась, но, конечно, вся тусовка знала, чьих рук дело. Статья в «XXL» вышла, как и планировалось, одновременно с прямым эфиром. Коллеги с кислыми лицами поздравляли, обычно суровый главный редактор вообще совершил немыслимое — расцеловал в обе щеки. Сайт газеты грозил рухнуть от огромного количества комментариев.

Хотя план держали в секрете, для Полуянова Ксюша исключение сделала — позвонила за полчаса до передачи, кротким голосом попросила посмотреть. Ждала: к чему-нибудь придерется, но нет — искренне похвалил и идею, и исполнение. С любопытством выспрашивал подробности: что там с Головиным?

— Пока в КПЗ отправили. Но адвокат уже заявил ходатайство: изменить меру пресечения на запрет определенных действий. Главный аргумент: потерпевшая жива-здорова и прекрасно себя чувствует, раз способна на прямые эфиры ходить. Алиса, понятное дело, в панике. Боится, он ей мстить будет.

— Вряд ли отпустят.

— Совсем на свободу — вряд ли. Но под домашний арест могут запросто. Надо адресок твоему Бэтмену из Мурманска подкинуть.

— Фу, Ксюша. Ты в своем репертуаре.

— А что такого? Я сама не родитель, но нам пришло уже штук двадцать писем: народ готов гада собственными руками кончить.

Поколебалась секунду, добавила:

— Дим. А давай с тобой пообедаем.

Услышала в телефонной трубке вздох, затараторила:

— Да не бойся ты, я без матримониальных планов. Не целюсь я на тебя. Сдалась. Но фоточку вместе сделать хочу. В соцсетях похвастаться. И ты ведь сам первый пришел мириться, значит, мы теперь друзья. А еще мне посоветоваться надо.

— О чем?

— Есть в деле Алисы странность. Она за кадром осталась — роли никакой не играла. Вроде мелочь, а покоя мне не дает.

* * *

…Ксюша наконец поняла, что имел в виду Иешуа Га-Ноцри в романе Булгакова. Правду говорить действительно легко и приятно. Алису, можно считать, только этим и подкупила. Не хитрила, не подлаживалась, даже не дозировала информацию. Честно предупредила: от гнева Головина защитить постарается, но гарантировать полную безопасность не сможет. И с гонораром не стала хитрить (хотя запросто могла взять себе процент, и немалый).

Зеленова — как многие умненькие девочки из бедных семей — подружек почти не имела и к Ксюше, проявившей к ней искреннее участие, сразу потянулась. А после передачи (нервы, понятное дело, на взводе) попросила:

— Поехали ко мне сейчас? Вместе?

Кременская (на ее-то плечах вся организация) чувствовала себя сейчас хуже выжатого лимона, но отказывать не стала. И вытребовала у телевизионщиков представительский лимузин.

Пока ехали, Алиса задумчиво произнесла:

— Мать, интересно, видела?

— А ты предупредила ее?

— Не, ты ведь просила: никому ни слова. Но обычно она эту тупотень сама смотрит.

— Кто она у тебя, кстати? По профессии?

— Поварихой была.

Ксюша вспомнила письмо, изобиловавшее интеллигентскими оборотами, удивилась:

— Простой поварихой? А училась где?

— Ну я не знаю точно. Кулинарный техникум вроде.

— Не институт?

Развеселилась:

— Да какой ей институт! Она русский в выпускном классе с «двойки» пересдавала!

— А ты в кого тогда?

— Ума не приложу. Маманя говорит: папаша мой — потомственный шофер. И у нее в роду — сплошь обслуга. Прабабка, правда, была горничной в дворянской семье, нажила ребеночка — вроде от барчука. Может, в него? Ген долго дремал, а во мне проявился?

«Совсем странно тогда», — решила Ксюша.

Когда только знакомилась с Алисой, вопрос «Откуда ты обо мне узнала?» удалось обойти. Кременская подкараулила девочку после школы и провела атаку в лоб: «Все про Головина знаю, что ты на грани — вижу. И предлагаю отомстить».

Девчонка сразу вцепилась. Но сейчас Ксюше самой любопытно стало. Спросила:

— А ты матери не рассказывала про Головина?

— Да что я, больная? Она знала только: я на олимпиаде блеснула и реп предложил бесплатно заниматься. А когда… когда проблемы начались, я однажды совсем раскисла, хотела ей пожаловаться. Но потом подумала: чем поможет? Только скажет: сама дура. Она, кстати, так и сказала. Когда я в метро на рельсы прыгнула.

— Да ладно!

— Ну она спросила: «Зачем?» Я ей — что не видела выхода. А мать не понимает: «Что значит — нет? Почему нельзя было просто перестать ходить к нему?»

— Я, кстати, и сама не понимаю. Почему было просто не перестать, — честно сказала Ксюша.

— Так он действительно классно учил. И я надеялась — очень долго! — что справлюсь. А когда поняла, что не получается ничего, решила: проблема во мне. Я неспособная просто.

— Неужели совсем не с кем было посоветоваться?

— Ну… с Маринкой, подругой моей, мы обсуждали. Но ее батя тоже за «двойки» лупит, и она считает, это нормально.

Обвела Ксюшу благодарным взглядом, пробормотала:

— Только ты мне и открыла глаза!

* * *

…Когда сидели с Полуяновым в ее любимом ресторанчике «Токио», Ксюша честно сказала:

— Так и не поняла я в итоге, кто в газету написал. Но мать — точно нет. Я ее видела. Готовит классно, только мозгов полторы извилины. У них на холодильнике список продуктов висит, там написано «кортошка» и «маёнез». А письмо без единой ошибочки, и стиль такой — с понтом на выпендреж.

— Покажешь? — заинтересовался Дима.

— Да пожалуйста.

Взял. Внимательно прочел концовку вслух:

— Пожалуйста, не выдавайте, что именно я, мама, вам написала. Вы ведь не обязаны раскрывать источники информации! Вам мог сообщить кто угодно. О том, что происходит в доме Головина, может быть в курсе его супруга. Лучшая подруга Алисы, Мариночка Юсова из ее класса, тоже, я догадываюсь, знает о проблеме. Да в принципе достаточно посмотреть на руку моей дочери — эта жуткая надпись еще не зажила, проявить к ней участие — и она сама начнет говорить.

Ксюша прокомментировала:

— Я, в принципе, и действовала, как в письме посоветовали. Проявила участие. Ну и сказала, что все знаю. Только кто тогда письмо написал? Вопрос так и остался открытым.

Полуянов пожал плечами:

— Если не мама… и не подруга — тогда, получается, супруга Головина своего муженька закопать решила?

— Я Алису расспрашивала. Она сказала четко: серая мышь. Прислуживает, чай подает в передничке. Смотрит очень преданно — как собака на любимого хозяина. На уроках, понятное дело, никогда не присутствовала. И подслушивать вряд ли могла: дом старинный, стены толстые, дверь в кабинет дубовая.

— Может, третье лицо? — предположил Дима.

— Но кто? В письме полно подробностей и про уроки, и про Алису, их только человек в теме мог знать.

— А ты девочке его не показывала?

— Нет. Но все факты — я ее расспрашивала — подтвердились.

— Какой-то враг Головина?

— Ну вот не знаю я, Дим. И к делу вроде не имеет особого отношения, но я тебя позвала, чтобы честно признаться: мне задачка не по зубам. Если вдруг интересно, можешь сам раскрутить. Оригинал письма не отдам, но копию тебе сделала.

* * *

Видар глупые ток-шоу по телевизору не смотрел, газету «XXL» тем более не читал. Зато на работе посещал курилку — навесик с лавочкой и урнами выстроили, как положено, на улице, в пятнадцати метрах от здания. Там и узнал про девочку Алису и доцента Головина. Поначалу показалось: редкий случай, когда у подобной истории почти хеппи-энд — школьница жива-здорова, негодяй арестован. Но дальше в общую беседу вступила юная секретарша. Спросила:

— А что ему будет за это?

— Нормальный отец яйца бы вырвал, — прокомментировал грузчик. — Но отца у девчонки нет, насколько я понял.

А юрист сказал:

— Дамы и господа, вы сейчас удивитесь. Очень возможно — вообще ничего.

— Ка-ак? — дружно ахнули курильщики.

— Инкриминировать особо нечего. Легкий вред здоровью — это штраф сорок тысяч, в худшем случае исправработы на год. Истязание — да, может быть от трех до семи, но его еще доказать нужно. Сто десятую, доведение до самоубийства, притянуть вообще нереально. Потерпевшая жива, да и прямого умысла нет, смерти ей Головин не желал. Так что самое страшное, что ему грозит, — в СИЗО сокамерники наваляют. И то не факт.

Народ, конечно, стал возмущаться — что у нас за законы такие?

Юрист им в ответ — другую историю. Как у мужика — мирного, доброго, чуть не от мира сего — оттяпали обманом две трети доли в квартире. И требовали за бесценок продать оставшуюся треть. Доводили годами, целенаправленно. Издевались. Били. В конце концов не выдержал — купил охотничье ружье, расстрелял обидчиков. Теперь сам ждет суда — не за самооборону. За убийство при отягчающих.

— Плохой закон, — поцокал языком пожилой дагестанец-охранник. — И люди трусливые, слово поперек сказать боятся. Я бы с этим профессором — как у нас в Башлыкенте. В пятом году было. В поселке две девочки восьмилетние пропали, их тела нашли на участке у одного угъраш[15], который за изнасилование сидел. Так местные его участок окружили, полиции войти не дали. А ночью дом сожгли, вместе с хозяином.

И все, кто собрался в курилке (человек пятнадцать), дружно поддержали, что правильно.

Видар в разговоры не вступал, но слушал внимательно. Сердце приятно грело: народ, обычные люди — единодушно не за ту справедливость, что в Уголовном кодексе. Они — за него.

Дома за ужином включил компьютер, посмотрел в записи то самое ток-шоу. Кулаки сами собой сжались. Неужели за такое — всего лишь штраф полагается? Нет, быть не может. Впрочем, и смерти как воздаяния доцент не заслужил. На взгляд Видара, лет пять бы ему в колонии.

Но на следующий день узнал: и двух дней за решеткой не провел. Выпустили злодея. Пока что — под домашний арест. В уютную, комфортабельную квартиру в центре столицы. Прав, получается, крючкотвор с работы. Заплатит доцент штраф, покается, подождет, пока страсти улягутся, да и начнет новых учеников набирать.

До чего несправедливы законы! Но он не в силах бороться со всем миром. Тем более Москва и исторический центр — это куда сложнее, чем крошечный поселок в Мурманской области, где полярная ночь и никаких видеокамер.

* * *

Когда на руках мать-инвалид, взрослеть приходится рано. Впрочем, будь та здорова физически — защитой-опорой ей вряд ли бы стала. С интеллектом, как считала Алиса, у родительницы беда. С житейской мудростью и состраданием — тоже. А когда мать совсем не поддержала ее в истории с доцентом Головиным и за то, что под поезд в метро пыталась прыгнуть, жестоко отругала, девочка окончательно решила: дальше точно сама по себе будет жить.

Телевизионщики сначала хотели перевести гонорар как положено — на счет совершеннолетнего опекуна. Но Алиса умолила Ксюшу: лучше ей самой и наличными. Вместе с теми деньгами, что журналистка выделила, получилась приличная сумма. Спрятала дома, в тайнике. И репетитора нового себе тоже сама искала.

Из квартиры пока что выйти невозможно — после скандального шоу стала знаменитостью, чуть ли не каждый прохожий пытался сочувствовать или советы давать. Так что (как не раз прежде делала) написала классной руководительнице с маминого телефона, что «дочь пропустит по семейным обстоятельствам», и кайфовала в своей комнате. Бесплатные пробные уроки, книжки. Иногда возвращалась к ненавистному поэту Джону Лидгейту, заучивала по строфе-другой в день. Пусть Головин, как убеждали психологи и прочие помогатели, садист и бессовестный манипулятор, но в одном он прав: кто в силах поэму «Жалоба черного рыцаря» выучить наизусть, тот вступительный экзамен любого уровня сдаст на максимальный балл.

С каждым днем Алиса все больше сожалела о своем поступке. Зря учителя подставила. Подумаешь, бывало страшно и больно. Зато теперь фильмы в оригинале спокойно смотрит. И пробник ЕГЭ (одиннадцатый класс!) попыталась решить по приколу. Получила 82 балла, проходной во многие вузы. Совсем неплохо для четырнадцати лет. Зачем она только повелась на уговоры-посулы Ксюши? Не сахарная, не растаяла бы, потерпела — зато английский в полном совершенстве.

Но сомнения развеялись в одно мгновение, когда ответила на звонок с незнакомого номера. Обычно остерегалась, однако Кременская убедила не игнорировать: «Тебе сейчас кто угодно полезный может позвонить — и фонд благотворительный, и журналист какой-нибудь западный».

Однако на проводе оказался Головин.

Сказал ей совсем коротко:

— Я на свободе, маленькая дрянь. Так что ходи по улице с оглядкой. Впрочем, все равно не поможет. Я тебя уничтожу.

Алиса дико перепугалась. Посоветоваться, кроме Ксюши, не с кем. Та сначала успокаивала: не могли его выпустить. Просто пугает. В КПЗ, хоть официально и не положено, мобильники «гуляют». Но уже через час перезвонила, виновато сказала:

— Слушай, и правда. Под домашний арест перевели. Теоретически — с браслетом на ноге — он выйти не может, конечно. Но ты все равно аккуратней. На улицу не высовывайся. И дверь никому не открывай.

И тут Алиса окончательно поняла, что ошиблась. Зря, зря она предала того, кто желал ей добра. Тем более что и поэму «Жалоба черного рыцаря» наизусть почти выучила.

* * *

Если Дима Полуянов давал кому слово, всегда старался сдержать. Тима Квасова из Мурманска тоже не обманул. Телефонных звонков и письменных запросов сделал, без преувеличения, сотни и все-таки добился: за мальчика согласились взяться в хорошей столичной клинике. Дорогу и то лечение, что не входило в полис обязательного страхования, обещал оплатить благотворительный фонд.

— Ну а вкусняшки с меня. Навещать тебя буду и развлекать, — заверил своего юного друга.

— Дядь Дим, — растрогался парень, — вы пушка. Не знаю, чем и отдариться.

— Ерунды не говори.

— …Если только инфой. У нас с Димоном знаете какое подозрение? Олькиного отца его жена могла замочить. Ну то есть Олина мама.

— С чего вы взяли?

Полуянов мигом вспомнил взволнованный Митин рассказ. Черный внедорожник. И за рулем — «несомненно мужик».

А Тим продолжал:

— Это Димон, ваш тезка, раскопал. Тетя Лара — ну мама ее — дома-то редко бывала, все время в плаваниях. Но сейчас стрессует, на работе отпуск без содержания взяла. Сидит в квартире, тоскует и каждый день на кладбище ездит. А Димка там иногда тоже бывает — я прошу. Мандаринчики Оле возит, сорта «сатсума». Ей только их можно было, потому что самые несладкие. И прикиньте, увидел: тетя Лара однажды не сама на автобусе, как обычно, а мужик ее привез. На черном «Ниссан Кашкае». — Сделал многозначительную паузу.

Журналист, конечно, не рассказывал Тиму, что был в день убийства в Туманном и тем более что машина едва не сбила приемного сына его давней приятельницы. Но смотрел в криминальных новостях по местному телевидению интервью со свидетелем, кто сказал, что «видел черный джипак. Точно не местный. Вроде „Кашкай“».

Полуянов заинтересовался:

— И что за мужик?

— Димон наверняка, конечно, не утверждает. Он за деревьями заховался, далеко, слышно плохо было. Но по виду — типа любовника. Обнимались, тетя Лара у него на плече плакала.

— А номер машины не запомнил?

— Обижаете, дядь Дим. Мы с пониманием. Не просто записал — уже через бот пробили. Принадлежит машинка Ельчину Павлу Михайловичу. А по должности он капитан. На том самом судне, где тетя Лара вторым помощником ходила.

— Интересный расклад! — воодушевился Полуянов.

— Дядь Дим, но это я только вам. Для понимания. Как другу, — заволновался Квасов. — Вы ведь в полицию не пойдете с этим?! У нас весь город говорит: по заслугам ее папаша получил. А тут, в больнице, начальник полицейский в вип-палате, так от него узнали: есть сверху негласное указание. Задницы по делу об убийстве не рвать.

— Ох, Тимофей, — усмехнулся Полуянов. — Знал бы ты, сколько мне в редакцию писем приходит. От самых разных людей. Со всех уголков страны. И пишут все одно. Поделом.

— Правильно, — воодушевленно ответил Квасов. — Око за око. Наказание должно быть равное и симметричное преступлению.

— Сам придумал?

— Не. Прочитал. Прошу заметить, в православном журнале. «Левит» с «Исходом» тоже изучаю. Делать-то нечего — образовываюсь от скуки.

— Ладно, Тим. Скоро будет тебе чем заняться. В клинике велели предупредить: сначала прооперируют, но с третьего дня — вставать, хоть и больно. Жалеть не будут. Сначала ходунки, через неделю — лечебная физкультура. Если ныть и лениться — результат не гарантируют.

— Да вы что, дядь Дим! Я горы сверну, чтоб на ноги встать. А когда поправлюсь, знаете что решил? На журфак поступить попробую. Хочу как вы.

…Полуянов, как и обещал, не собирался никому сообщать номер подозрительного «Кашкая».

Но для себя лично поинтересовался.

Местная газета в Мурманске активно вела собственное расследование. И версию, будто за Олю мстил кто-то из ее близких, успела проверить. За «Кашкай», принадлежащий близкому другу матери девочки, естественно, уцепились. Однако владелец машины — Павел Ельчин — в день убийства Можаева находился в рейсе. И его автомобиль стоял на охраняемой стоянке, что подтвердили и сторожа, и данные с терминала въезда-выезда.

«Так что на след убийцы полицейские пока выйти не могут», — резюмировала газета.

А читатели в комментариях дружно писали: «Вот и прекрасно!»

* * *

С тех пор как Москву захлестнула цифровизация, консьержей в подъездах упразднили. И без них вроде как безопасность: кругом камеры, на входе видеодомофон. В иных домах жильцы из собственных средств скидывались, но у них оказались жадные.

Впрочем, Агния Андреевна, бессменная сотрудница и сама жительница подъезда, все равно часто наведывалась в холл первого этажа. Стол (бывшее рабочее место) убирать не стали, два стула рядом с ним стоят по-прежнему. Всегда можно кого-то из соседей зазвать на чаек, перемолвиться словечком. Да и за цветами ухаживать надо, и за аквариумом (когда-то всем домом на него скидывались). А сейчас и от участкового поручение: за семнадцатой квартирой присматривать, чтоб к доценту Головину никто в гости не приходил. По закону визитеров ему не положено, а по три раза на день ездить самому проверять служивому некогда.

Поэтому, когда навещала бывшее рабочее место, всех незнакомых, кто в подъезд входил, по привычке строго спрашивала:

— Куда следуете?

Вид у Агнии Андреевны суровый (бывшая завуч), так что честно докладывали.

Когда явился мужчина в синем рабочем комбинезоне, тоже потребовала:

— Вы к кому?

Послушно достал из накладного кармана бумажку, сверился, ответил:

— В двадцать первую.

И хотя подробностей не просили, добавил:

— Замерщик я. Они окна новые хотят поставить.

Агния Андреевна скривилась. Двадцать первую, она знала, совсем недавно купили какие-то нувориши из Норильска. Что и следовало ожидать: ремонт затевают — жить теперь всему подъезду под рев перфораторов и грохот отбойных молотков.

— До пятнадцати ноль-ноль тихий час, — напомнила.

— Так я только с рулеточкой лазерной, какой от нее шум?

Держится вежливо, не то что обычные работяги.

— Пятый этаж.

— Премного благодарен, — приподнял синюю свою форменную кепку.

Ишь ты, практически интеллигент.

По привычке все контролировать Агния Андреевна прислушалась к звуку лифта. Остановился действительно на пятом этаже. Провозился замерщик больше часа, вышел усталый. Вежливо с женщиной попрощался. А она весь остаток дня обсуждала с каждым, кто готов был слушать: скоро конец их спокойной жизни — и шуметь будут, и краской вонять.

В семь вечера с работы явилась головинская жена. В руках, как обычно, два тяжеленных пакета с продуктами. Когда только по магазинам успевает, если работает до шести? Агния Андреевна углядела сквозь прозрачный пластик немалых размеров ананас и зеленый бочок банки икорной, поджала губы. Хорошенькое у нас правосудие! Преступник — в родном комфорте, а супруга ему деликатесы таскает. Но укорять или просто завязывать разговор не решилась. Попробовала недавно — сразу, как ученого домой вернули, — так доцентша ей из Махатмы Ганди процитировала (нахваталась, собачница жалкая, от своего благоверного):

— Я жена ему и призвана делить с ним поровну все радости и печали.

Агния Андреевна когда-то преподавала историю, так что ехидно парировала:

— Цитаты надо целиком учить, а не наполовину. Там продолжение есть: «Собственным путем жена тоже имеет право идти».

Разозлилась, что уели. Огрызнулась:

— Сама я решаю, каким мне путем. И Эдика в беде бросать не собираюсь.

Двинулась к лифту. Бывшая консьержка за ней — хотела за очередную бездомную собаку походатайствовать.

Но обиженная головинская супруга отрезала:

— Не буду я вам больше ничем помогать, приют и так переполнен.

Нажала на свой этаж — двери закрылись перед носом.

А минуты не прошло — дом разорвал дикий крик.

Агния Андреевна заметалась — пешком на четвертый? Или ждать их неторопливого старинного лифта? Бросилась в итоге ножками. Между вторым и третьим налетела на супругу Головина. У той глаза дикие, руки и одежда в крови. Рыдает истерически:

— Эдик! Эдика… уб-били!

— Так, — немедленно взяла себя в руки Агния Андреевна, — ты полицию вызвала?

Но жена словно невменяемая:

— Кровь, везде кровь!

И пальцами, перемазанными красным, лицо себе царапает.

Консьержка могла бы позвонить в 112 немедленно. Но вдруг человек жив, скорую тоже надо? Да и своими глазами увидеть хотелось.

Утешать неприветливую соседку не стала, аккуратно обогнула, взлетела на четвертый этаж. Дверь в квартиру распахнута, соседи на площадке толпятся, но внутрь никто не решается.

Агния Андреевна зашла первой. В коридоре — идеальный порядок. Но за распахнутой дверью кабинета увидела такое, что крик ее мигом слился с причитаниями головинской жены.

* * *

Ксюша Кременская, пусть дала обет быть добрее, сейчас все равно ликовала. Хотя повод для радости — по общечеловеческим принципам — сомнительный. Доцента Головина — среди бела дня! — убили в своей квартире. Да как! Сначала отдубасили до черных синяков той самой английской «шлепалкой», которой он Алису воспитывал. А напоследок загнали черенок от нее в горло.

И никто ничего не видел, не слышал — хвала толстым стенам старинного дома.

Ксюша все силы прилагала, чтобы вызнать максимально подробностей. В открытых источниках в основном эмоции, но Полуянов не зря когда-то учил: нарабатывать как можно больше нужных связей. А убийство в Центральном округе случилось, здесь у нее знакомых много. Смогла выведать, что в новости не попало.

За час до убийства в подъезд пожаловал замерщик окон. Консьержку там недавно уволили, но женщина, что раньше в должности служила, по старой памяти то и дело болталась на первом этаже. Ей и сообщил: идет в квартиру этажом выше, где действительно планировался ремонт. Однако хозяева заявили: никого не вызывали и вообще пластиковые окна не хотят, планируют старые реставрировать, с деревянными рамами. Лицо визитера прекрасно запечатлела камера на входе в подъезд. И консьержка посетителя описала. Со слов женщины составили довольно подробный фоторобот, но городская система видеонаблюдения не помогла. «Замерщика» смогли отследить от метро «Алтуфьево», где он впервые попал в кадр, до — уже после убийства — платформы «Яуза». А дальше — зашел в парк Лосиный Остров и сгинул. В базах данных лицо тоже не значилось. Эксперты на большом разрешении рассмотрели данные с камер и с большой долей уверенности предположили: мужчина использовал пластический грим.

Перчаток — это еще консьержка подметила — «ремонтник» не снимал, образцы генетического материала хотя и взяли, но сравнивать пока было не с чем. Да и нашлось минимально — пара волосков да клочок медицинского комбинезона. Предполагали: замерщик перед входом в квартиру поверх своей рабочей одежды натянул средство защиты. Иначе бы точно испачкался в крови.

Полицейские, с кем Ксюша общалась, не скрывали: оперативная работа идет, но без того гнева и яростной мотивации, когда истинное злодейство. И хотя в Москве по многим поводам объявляют план «Перехват», сейчас посты на каждом углу не выставляли.

Главный канал немедленно затеял экстренный выпуск ток-шоу. С Алисой попытались связаться напрямую, но Ксюша успела юную подругу предупредить: все контакты через нее, «а то получишь от них две копейки».

И услышала неожиданный ответ:

— Да я вообще бесплатно готова! Хочу всем сказать: я не хотела, чтобы он умирал! Это несправедливо! И подло!

— Я думала, ты радоваться будешь, — удивилась Ксюша. — Он ведь угрожал тебе! Ты на улицу выходить боялась!

— И правильно делал, что угрожал! Я поняла, что неправильно поступила! Я предала его! Я слово давала и даже бумагу подписывала: никому про методы обучения не рассказывать! Это ты мне голову задурила деньгами своими! А в итоге человек и работу потерял, и жизнь, самое дорогое!

…Конечно, Ксюша и сейчас девочку задурила — еще большей суммой. Когда телевизионщики пытались возмущаться, с чего вдруг гонорар вдвое, усмехнулась:

— Да потому, что у вас бомба вдвое круче прежней получится. Вы небось ждете, Алиса скажет, что счастлива? Ничего подобного. Она страдает и себя во всем винит. Так что получайте стокгольмский синдром в чистом виде. С правильной подачей — рейтинг вообще до небес взлетит.

Сама Кременская сострадания к Головину не испытывала ни капельки. Но была ему — мертвому — премного благодарна. Это ведь какое развитие темы! Бэтмен, неведомый мститель, — получается, все-таки существует! И за спортсменку из Мурманска совершил правосудие. И за московскую школьницу.

У Ксюши, как у ведущего автора, теперь имелись собственные практикантки. Она немедленно дала им ответственное задание: шерстить интернет, прессу локальную, выискивать все похожие случаи — когда мстят не родственники, но явно посторонние люди. Есть, есть наверняка у героя другие подобные подвиги, и про них должна узнать вся страна!

* * *

Где Игнат мог подцепить вирус, если гулял только на улице в коляске и оба родителя здоровы, одному богу известно. Но заболел тяжко — температура тридцать девять с гаком, дышать не может, задыхается, крошечные легкие надрываются от кашля.

Надя впала в страшную панику — звонила в скорую, орала на оператора, что ребенок в критическом состоянии. Но примчавшиеся врачи пусть с немолодой, но неопытной матерью поговорили строго: обычная ОРВИ. Свечки с интерфероном и симптоматическое лечение.

Хотя после жаропонижающего ребенок заснул, Митрофанова всю ночь просидела рядом с кроваткой, сторожила. К утру, совсем зеленая, еле держалась на ногах, и Диме (не зверь ведь) пришлось звонить на работу, просить отгул.

Главный не обрадовался. Буркнул:

— Раз отдыхаешь, «XXL» почитай. Подруга твоя там отжигает. Прямо завидно.

Дима выслушал от Нади миллион наставлений, уложил ее спать и предложил явно повеселевшему сегодня Игнату:

— Желаешь с периодической печатью ознакомиться?

Младенец радостно улыбнулся, показав два зубика.

Митрофанова категорически запрещала держать ребенка рядом с компьютерным монитором, но, если бы пошел с больным сынишкой на улицу, за бумажной версией газеты, разозлилась бы куда пуще. Поэтому выбрал меньшее из зол.

Чтобы Игнат не мешал, применил высокотехнологичный метод: разделил экран на две части. На одной сменялись картинки диких и домашних зверей. Ну а для себя желтую прессу открыл.

Ксюша, надо отдать ей должное, как автор подросла. Прежде все факты валила в кучу и выводы из них делала наобум, но нынче даже на аналитику стало похоже.

Повествовала: Россия — страна самобытная. В отличие от Европы с Америкой самосуд здесь — почти национальная идея. Виталий Калоев, убивший в 2004 году авиадиспетчера (отца троих детей) Питера Нильсена, по мнению абсолютного большинства, герой. Нынче работает в должности заместителя министра, фильм документальный про него сняли — исключительно в положительном ключе, на телевидение приглашают, и у себя в Осетии он очень уважаемый человек.

Но мстят обычно исключительно за своих. За жену, за дочь.

Однако теперь в России появился бескорыстный Бэтмен!

Ксюша не ограничилась двумя недавними преступлениями в Москве и в Мурманске. Раскопала информацию и написала про еще один случай, произошедший больше года назад.

Молодые супруги из пригорода Владивостока во всех пабликах писали, что они убежденные чайлдфри. Однако недосмотрели — женщина забеременела. Но о том, что в семье родилась дочка, никто так и не узнал. До тех пор пока неожиданно нагрянувшая в гости знакомая не обнаружила в сарае мумифицированный трупик младенца.

На допросах горе-родители утверждали: девочка родилась мертвой и они испугались вызывать врачей, так как беременность мать скрывала, на учет не становилась. Но эксперты считали: малышка прожила больше недели. И умерла, вероятнее всего, от жажды и голода.

Супруги стали результаты оспаривать, подняли шум — а вскоре оба перестали являться на допросы. Домой к ним поехали лишь спустя пару дней. Муж с женой были мертвы. Причиной смерти стало острое обезвоживание. Извергов, как показала экспертиза, заставили съесть огромное количество острой капусты кимчи. Затем накрепко связали, заклеили рты и бросили умирать.

Кременская подчеркивала: следствие активно искало убийцу в окружении супругов из Владивостока, но тщетно. Да и кому было мстить за девочку, о рождении которой даже не ведали? «Так что русский Бэтмен точно существует, — триумфально заключала. — Ключ к раскрытию любого преступления — искать, кому выгодно. Но народный герой профит не получает — исключительно моральное удовлетворение».

Не поспоришь. Похоже, действительно в России объявился неведомый благородный мститель.

«Но кто он, интересно, такой?» — задумался Дима.

Понятно, что мужчина. Физически крепкий, изобретательный, смелый. Мстит исключительно за девочек. Интересно, почему. Возможно, с кем-то из его родственниц или близких знакомых беда случилась, а официальное правосудие защитить не смогло.

И еще на одну деталь обратил внимание: география преступлений. Владивосток и Мурманск — города портовые. Может быть, народный герой как-то с морем связан?

Теоретически можно проверить всех причастных к торговому или военному флоту, кто находился в этих городах на момент совершения преступления. Но только сколько их? Тысячи? Десятки тысяч? А если наш герой не моряк? Искать по базам авиакомпаний и железной дороги совпадения — еще более объемная работа.

Да и самый главный нюанс.

Диме — как журналисту, как читателю и просто как человеку — совсем не хотелось, чтобы мстителя поймали.

Месяц назад

Прося и Ян

В постели они оказались три месяца спустя, и близости ничто не предвещало.

В конце сентября у Яна закончился круизный сезон. Хотя чаевые он старательно пропивал, на то, чтобы немного развеяться, деньги оставались. Короткий отпуск перед началом новой пахоты — работы в санатории — решил провести в Москве. Прежде в подобных поездках ограничивался единственным, для галочки, посещением консерватории, а остальные дни убивал в задушевных беседах (читай попойках) с давним приятелем из столицы.

Но в этот раз решил: ему обязательно надо увидеть Прасковью. Зачем — толком самому себе объяснить не мог. Добиваться недотроги он не планировал. Самолюбие если только потешить, принимая ее восторженное поклонение. Ну и любопытно было, какими ее изумрудные глаза в Москве покажутся.

Памятуя, что живет на Большой Никитской и мужа своего, благодетеля, боится как огня, в консерваторию приглашать не стал. Приобрел два билета на органный концерт Баха в англиканский собор. Позвонил, сказал безапелляционно:

— Если ты завтра вечером в своем приюте, то отменяй.

Растерялась:

— Н-нет, я дома.

— Значит, скажи, что в богадельню собачью вызывают. Жду тебя у Пушкина в восемнадцать ноль-ноль.

Не сомневался — поклонница придет принаряженной, в парикмахерскую заглянет. Нет — явилась очень по-московски. Брючки, мокасины, свитерок бесформенный, волосы в хвостике, макияжа нет. Но хотя бы изумруды в глазах на месте, мерцают с удивлением:

— Ян! Ты… вы, что ли, из-за меня в Москву приехали?

— Друга я приехал проведать. И тебя повидать.

Потупилась:

— Ян, спасибо, конечно… Но давайте сразу. Я долго думала и решила: не надо нам больше встречаться. Даже ради того, чтоб просто о музыке поговорить.

— Почему?

— Знаешь, у нас в приюте случай был. Привезли пса из частного дома. Со щенячьего возраста на цепи сидел. Вообще никогда не отвязывали. Дикий, злобный. Мы его, конечно, взялись реабилитировать. Там целая система: ведь и дотронуться до себя не дает, и гулять отказывается, и играть совсем не умеет. Месяца три мучились, смогли в итоге социализировать. Потом отдали — вроде бы в хорошие руки. Только обещал новый хозяин одно, а сделал совсем другое — снова на цепь посадил. Мы проверяем, конечно, в каких условиях наши подопечные содержатся, но в тот раз долго ни у кого не получалось выбраться, посмотреть. Через месяц только поехали. А собака — при смерти. Не ест, не пьет. Забрали, повезли к ветеринару, капельницы, обследования — но все равно умерла. Вскрытие сделали — никаких болезней. Просто от истощения. Причем голодом ее не морили. Сама отказывалась. Не смогла снова на цепь, когда попробовала свободы.

Взглянул внимательно в печальные глаза-изумруды. Спросил:

— Слушай, а муженек тебя не обижает, случайно?

— Нет-нет, что ты, — замотала головой. — Это я образно. Он интеллигентный человек. У нас все хорошо. Только скучно.

— Ой ли?

— Ладно, не хорошо. Обычно. Но пока день за днем — меня все устраивает. А едва тебя увижу — сразу убежать хочется на край света.

— Со мной?

Твердо ответила:

— Ян, перестань. Я уже объясняла тебе. Ты для меня — талантливый человек. Да, твоя музыка помогла мне понять: живу я не так, как могла бы. Но менять что-то поздно. Я не могу подвести мужа. Человека, который в меня поверил.

— Прасковья, — сказал строго, — а ты не пробовала жить сегодняшним днем? Просто выкинуть на один вечер из головы своего супруга — и сходить со мной на концерт? Устал я повторять: ты — современная женщина. И я тебя не в нумера приглашаю, а в англиканский собор.

— Схожу, — ответила серьезно. — Хотя мне и не нужна другая музыка, кроме твоей.

Ян собрался было доказывать, что гениальнее Баха нет никого, а органист Валерия Пименова — виртуоз, лауреат многих международных конкурсов, но решил: поговорят после концерта.

И он сам наслаждался — тем более что не навязшая в зубах Токката ре-минор, а достаточно редко исполняемые «Ноймастерские хоралы». Сидел рядом на неудобном церковном стульчике, поглядывал на лицо Прасковьи. Но глаза-изумруды в тусклом свете храма ни разу не вспыхнули.

— Тебе не нравится Бах? — уточнил, когда концерт кончился.

— Нет… — Поморщилась. — Он меня подавляет. Особенно когда на орга́не. — И поспешно добавила: — Но с тобой я готова куда угодно!

— Говорила ведь: не хочешь видеться больше.

— Ох, сама я не знаю, что говорю.

«Врет, конечно, врет, — подумал Ян. — Не только песенки мои — я сам тоже ей нравлюсь».

Но форсировать события не стал.

Ноябрьская Москва выдала на удивление прелестный, теплый денек. Воробьи решили, бабье лето вернулось, чирикали радостно. Они прогулялись по центру. Когда проходили по Спиридоновке, Прасковья показала на монументальный дом, заметила мимолетно:

— Тут у мужа еще одна квартира. Сдает.

— Ты вроде говорила, скромный интеллигент.

— Ну он сам — да. А родители какие-то партийные деятели были, еще при советской власти. В девяностые годы, когда все непонятно стало, сумели подсуетиться, второе жилье от города получили, приватизировали. Братьев-сестер не было, он все унаследовал.

— Не хочу считать чужие доходы, но две квартиры — на Большой Никитской и Спиридоновке — это целое состояние.

— У него еще дядя на Майами был. Миллионер. Умер месяц назад и все любимому племяннику завещал.

— Прасковья, прости, конечно. Но почему у тебя тогда сережки с бирюзой?

— Я других не прошу, — пожала плечами. — А муж не предлагает. Мне, в принципе, правда все равно.

— М-да, удивительная ты женщина. На цепи-то многие живут — но и плату за это берут соответствующую.

— Какая есть, — улыбнулась без печали. И робко добавила: — А тебя я кое о чем все-таки попрошу. Я у нас в переулках кафе видела. С роялем. И на нем все посетители играют, кто хочет. Может, зайдем туда?

После летней вахты на корабле Ян чувствовал к инструменту непреодолимое отвращение. Но глазам-изумрудам отказать не смог. И хотя начинал неохотно, вяло, постепенно разошелся — даже искушенная московская публика приглушила разговоры, перестала звенеть стаканами. Прасковья сидела за своим столиком гордая и счастливая. А когда он, сорвав немалые аплодисменты, вернулся к ней, гордо сказала:

— Ну и разве сравнишься ты с Бахом? Ему в соборе куда меньше хлопали.

…В следующий раз увиделись в начале декабря.

Она позвонила сама. Голос — на фоне автомобильных гудков, уличного шума:

— Ян, прости, что беспокою. Можешь меня встретить?

— Где? — опешил.

— Здесь, у вас. В Абрикосовке. Я на автостанции.

Обалдел, конечно. Но бросил свой санаторий на младшего методиста, махнул таксисту, помчался.

Прасковья ежилась под колким норд-остом на лавочке. Глаза-изумруды заплаканные, но лицо решительное.

Объявила:

— Ты не волнуйся. Я не навсегда. Только посоветоваться.

Странно было слышать — за полторы тысячи километров от Москвы.

И чемодана с собой нет — только дамская сумочка.

Постарался не выдавать удивления. Спросил спокойно:

— Приказывай. В ресторан — или у меня дома поговорим?

— Давай… давай лучше к тебе.

Пока ехали в такси, держалась церемонно, даже отчужденно.

Но едва вошли в дом (на сад, его гордость, даже не взглянула), опустилась бессильно на пуфик и разрыдалась. Нос некрасиво покраснел, зато глаза-изумруды смотрелись особенно изумительно.

Поначалу Ян совсем ничего не понял — кроме того, что муж ее оказался чудовищем, а она, слепая, почти двадцать лет жила с ним и ничего не замечала. Но три бывших жены истерики закатывали частенько, поэтому знал, как себя вести. Заставил пройти в комнату, усадил на диван, укрыл ноги пледом, принес чаю и валерьянку. С трудом подавил собственную привычку — накатить сто грамм (обычная его реакция на женские слезы).

И наконец поток слов обрел некую связность.

Нечто подобное Ян, признаться, подозревал. Думал только, что жертва — сама Прасковья.

— Мне в голову не могло прийти! — рыдала. — Сколько раз вместе пили чай с этой его ученицей, спокойная, вежливая девочка! На Эдика смотрела как на великого человека, мне прямо радостно за него было! А он, оказывается, над ней издевался все время!

Снова зарыдала. Сквозь всхлипы выкрикивала:

— Лучше бы я мимо прошла, когда увидела, что дверь в кабинет не захлопнута. Там доводчик барахлил, видно от сквозняка приоткрылась. Зачем, зачем я стала подсматривать! Не знаешь — и не знаешь!

Ян возмутился:

— Ты понимаешь, что говоришь? Как можно такое оставлять?!

— Но не могу же я на собственного мужа доносить?!

— Почему нет?

— Нет, нет! Никогда!

Схватилась внезапно за грудь.

— Что с тобой? — перепугался. — Сердце?

— Нет… не волнуйся. Бывает, когда перенервничаю или устану. Воздуха как будто не хватает, и голова очень кружится.

— Ты к врачу ходила?

— Ой, да разве мне до врачей! Сейчас пройдет. Ян, Янушка. Что же мне делать?!

Он осторожно спросил:

— Подожди. А Эдик твой знает, что ты знаешь?

— Нет. Я испугалась его обвинять. Убежала из дома. Все бросила. На поезд — и к тебе.

— Он тебе не звонил?

— Звонил. Я трубку не взяла. Не знаю, что сказать ему.

В этот момент в голове у Яна и стал складываться план.

Он спросил:

— Ты говорила, у тебя тетя есть в Абхазии? И она болеет, ты за ней ухаживала?

— Да-а…

— Значит, можно сказать мужу: ей стало плохо, срочно потребовала к себе.

— Ян, ты не понял! Я не хочу ему ничего говорить! И видеть его тоже не хочу больше!

— Прасковья, не горячись. Ты — женщина, тебе можно расплакаться и убежать. Но ты все рассказала мне. А я — как мужчина — считаю: за каждым преступлением должно следовать наказание.

— Ты хочешь, чтобы я в полицию на него заявила? — перепугалась.

— Ой, брось. По закону это пара лет максимум. А то и только пожурят. Ну и с работы уволят.

— Но что тогда?..

— Если ты хочешь спрятаться и все забыть — мой дом к твоим услугам. Но я бы предпочел с твоим муженьком рассчитаться. И за эту девчонку, и за те двадцать лет, что он тебя держал бесплатной домработницей. Без нарядов, без отдыха, без единого доброго слова.

— Я сама выбрала такую жизнь.

— Нет, Прасковья. Не сама. В твоих глазах страх. Ты его банально боялась.

В психологии он не слишком силен и совсем не уверен был, что правильный вывод сделал.

Но изумруды ослепительно полыхнули. А дальше — она сама впилась в его губы поцелуем. И отстраняться Ян, конечно, не стал.

* * *

Надя Митрофанова и сама знала, и подруги всегда подначивали: с мужем-красавцем ухо надо держать востро. Полуянов — умница, успешный журналист и симпатяга — очень для многих желанная мишень. И сейчас, когда она пусть временно, но обратилась в матрону в халате с младенцем на руках, опасаться нужно вдвойне.

Понятное дело, силки на вожделенную добычу кто угодно может расставить, но особенно ее беспокоила Ксюша Кременская. Дима может сколько угодно заливать, будто та топор войны закопала и теперь они исключительно коллеги. Но Митрофанова считала: сколько пятна ни закрашивай — леопард все равно хищный зверь. Фифа из «XXL» та еще штучка, дважды нагадила[16] и в третий раз не задумается, а притвориться милашкой для столь двуличной особы сущий пустяк.

И Дима, лопух, ей верит. Раньше в грош не ставил, но теперь и шоу ее смотрит, и статьи в газете читает, и в ресторан водил — вроде как по делу, но на страничке Кременской потом явились фоточки, где оба сидят с бокалами, и подпись: «Дружеские посиделки со звездой журналистики».

Больше всего Наде хотелось закатить Полуянову скандал. Но, по счастью, Игнатушка хоть как-то начал ей давать спать ночами, вечные усталость и раздражение пошли на спад, поэтому вместо атаки в лоб она придумала обходной маневр.

Прежде старалась с младенцем магазины не посещать (боялась инфекций), но сейчас собственным правилам изменила. Для себя приобрела костюмчик домашний с соблазнительным вырезом, для Димы — хорошее мясо на его любимые стейки. И чтобы не ограничивать зрелище собственным бюстом, к беседе за ужином тоже подготовилась. Полуянов ее в последнее время в бабы, похоже, стал записывать. В пустоголовое создание. Бесплатное приложение к его сыну. Однако Наде очень хотелось показать: пусть временно она и проводит жизнь дома в халате, но интеллект у нее не пострадал. Способна не только сына укачать, убрать в квартире и ужин приготовить.

…Полуянов явился, как обычно, в восемь, усталый. Прежде она ему сразу Игната вручала и отправляла обоих гулять, но сегодня Диму встретили ароматы отбивных с травами, сыночек в домашнем и улыбающаяся жена в новом костюмчике.

Взгляд Димы (порадовалась!) первым делом проследовал в эффектную ложбинку меж ее пышными грудями. Потом повел носом, спросил недоверчиво:

— Мясо? Настоящее?

— Все как ты любишь! — пропела Надя. — И картошечка, и салат, и вино саперави!

— А… в честь чего? — спросил осторожно.

Митрофанова рассмеялась:

— Дим, да мне всегда в удовольствие тебя вкусно накормить и еще кое-чем побаловать. Раньше просто сил не было, а теперь Игнатик подрос и сегодня обещал: будет спокойно в манеже сидеть, пока мама с папой ужинают.

— Зуб даешь? — обратился к сыну.

Тот протянул к папе ручки и широко заулыбался.

— Минут десять сам поиграет, — вздохнул Полуянов.

— Не, обещал целый час! Я ему мобиль купила новый и динозавра, Игнат сам выбирал.

— Ну, давай, парень, не подведи.

Полуянов посадил ребенка в манеж и с удовольствием проследовал в кухню. Надя немного расстроилась: прежде, когда его в сексуальном наряде встречала, сразу к десерту приступал. Впрочем, ладно, простим. Настоящее мясо она с рождения ребенка не готовила — пороху хватало только полуфабрикаты пожарить.

Дима с удовольствием накинулся на еду, пробормотал с набитым ртом:

— Боже, как я скучал!

— По мясу? — улыбнулась кокетливо.

— По тебе. Веселой и беззаботной. Может, и бутылочки стерилизовать перестанешь?

— С сегодняшнего дня бросила.

— Не верю!

— И взвешивать после каждой кормежки Игната больше не буду. Вроде нормально он кушает, чего время зря тратить?

— Вамос!

— Что?

— Теннисисты так кричат, когда побеждают.

— А, кстати, про теннисистку. И про новорожденную из Владивостока. Я правильно понимаю, что здесь, вероятно, серия?

Сразу погрустнел, предложил:

— Может, не будем про смерти — за первым нормальным семейным ужином?

— Можно и потом, — сказала лукаво. — Но мне казалось, тебе будет интересно. Я еще один случай раскопала. Идеально ложится в теорию про русского Бэтмена. Ты слышал про дело Насти Шмелевой из Туапсе?

— Н-нет.

— Оно в центральную прессу не попало, но я для тебя все выяснила. С мельчайшими подробностями. Случай из ряда вон. Рассказать?

— Как ты могла выяснить? — спросил недоверчиво.

— Тщательная работа с первоисточниками. От мимолетного упоминания на форуме — к цельной картине. А ты что думал? Рождение ребенка на аналитический склад ума не влияет. — Усмехнулась. — Наоборот, максимально активизирует ментальные возможности. Слушай, короче. История двухлетней давности. Произошла в Туапсе.

— Где?!

— Да, Дима, в Туапсе. Тоже портовый город — как и Мурманск с Владивостоком.

Уважение в его взгляде порадовало даже чуть больше, чем вожделение.

И с вдохновением продолжила:

— Жила там девочка по имени Настя Шмелева. Училась в школе и занималась яхтингом. Спорт дорогущий, но ей посчастливилось попасть в государственную, бесплатную секцию. Отбор был строжайший. И порядки суровые: тренировки изматывающие, шаг влево — извольте на выход. Тренер царствовал безраздельно. Сто отжиманий за малейшую провинность — дело обычное. И еще, болтали, руки распускает. Парням — затрещины, девчонкам тоже доставалось. Этих в основном словесно унижал, но мог и пощечину залепить. Но никто не жаловался. А Настя оказалась с норовом. До поры терпела, но однажды не выдержала. Пошла в полицию и написала заявление о жестоком обращении. Сама.

— А сколько ей лет?

— Четырнадцать. Настя надеялась: раз заявление приняли, тренера как минимум уволят. Но лейтенант, кто с девушкой общался, оказался спортивному наставнику то ли кумом, то ли просто знакомым: город-то небольшой. Так что служивый хода делу не дал, отнес заявление яхтсмену и предложил миром с девчонкой договориться. Тот явился к ней домой, долго беседовал с отцом, и в итоге порешили: тренер выплачивает семье компенсацию, а девочка никаких претензий к нему больше не предъявляет. Настя, когда узнала, в ужас пришла, а отец еще и возмущался: «Чего он сделал такого? Подумаешь, дурой назвал и по попе шлепнул. Не сахарная, не расклеишься. А нам пятьсот тысяч как воздух нужны, крыша у дома разваливается, машине давно ремонт нужен». В итоге осталась девчонка мало что как оплеванная, так еще и у разбитого корыта. Она спорт яхтенный обожала, надеялась: деспота тренера после ее заявления уберут, а она с новым заниматься продолжит. Но в итоге семья получила свои пятьсот тысяч, а ее, понятное дело, из секции выкинули. Четырнадцать лет, возраст сложный, раньше все время занята была, теперь осталась не у дел. Связалась с плохой компанией, сигареты, выпивка, травка, потом что-то посерьезней попробовала. Полугода не прошло — умерла от передозировки. Причем дружки ее утверждали: сама себе ввела двойную дозу, хотя они отговаривали.

Дима не сводил с нее глаз. Наде и жаль, что мясо стынет, но ничего, потом можно снова разогреть. Она продолжила:

— Местная газета про эту историю не писала. Только в городе еще одна издавалась — практически самиздат, при литературной студии, тираж сто экземпляров. И какое-то юное дарование — парень из Настиной школы — все расписал подробно. Прижали юного журналиста быстро — уже через день газета дала опровержение, извинения принесла: мол, факты не проверены и записаны с чужих слов. Но в городе, понятно, статью все равно обсуждали, что-то в чаты интернетовские попало — я в них информацию и собирала. По крохам. А дальше, я так понимаю, явился твой Бэтмен. Настин отец вскоре после смерти дочери разбился на машине — той самой, что на деньги деспота-тренера отремонтировал. Только что из сервиса тачка — и вдруг тормоза отказали на горной дороге. И спортивный наставник тоже погиб. Он в частном доме проживал, владел охотничьим ружьем. Для оружия, понятное дело, сейф. Марка «Чирок», высота полтора метра. Там и деньги держал. И там же — смерть встретил. Человек одинокий, хватились только через несколько дней. Вскрыли дом, вошли. Ружье — на постели. Хозяина нигде нет. А из сейфа — неприятный запах. Его там заперли, скрюченного, — и бросили умирать. Денег, кстати, в доме не обнаружили. Но через какое-то время в похоронной конторе аноним заказал для Насти очень дорогой памятник из белого мрамора.

— Надюха, — Дима выглядел потрясенным, — откуда ты узнала про это?

— Хотела тебе помочь, поэтому искала. Целенаправленно и долго. Пока Игнат спал. У той маленькой газеты своего сайта нет, но я нашла в социальной сети страничку автора. Про Настю там ни слова, парня сильно запугали — клевета, штрафы огромные. Но я на тебя сослалась и все-таки выпросила: скрин он прислал. А про отца и тренера в местной газете было. В криминальной хронике. Про аварию пишут: несчастный случай, перетерся тормозной шланг. Хотя — мне парнишка, автор статьи, сказал — всю тормозную систему на сервисе только что проверяли. А смерть тренера на залетных грабителей списали — дом у него на отшибе, выглядит богато. Преступников ищут. Но, по-моему, пока не нашли — хотя два года прошло.

Игнат, до поры дремавший под мелодичные звуки мобиля, наконец устал от одиночества. Захныкал.

Прежде Надя бросалась к ребенку мгновенно, но сейчас крикнула:

— Зайчик, потерпи!

Взяла Димину тарелку, сунула в микроволновку, поставила на разогрев.

— Скрин той статьи можешь дать? — попросил искательно.

— Нет, Димусик. Сначала ужин, — ответила строго. — А я пока Игната уложу.

Если бы все-таки настаивал, попросил снова — дала бы. Понятно, что для мужчины работа важнее. Но сын уснул ровно в тот момент, когда Полуянов покончил с мясом. И про скрин — ура! — больше не вспоминал. Обнял, шепнул в ушко:

— Как насчет десерта?

И она растаяла в его объятиях.

* * *

Любой журналист, кто пишет на криминальные темы, знает: говорить о серии можно, когда убийств не меньше трех.

Ксюша Кременская без колебаний поставила в один ряд Владивосток, Мурманск и Москву. Но Дима насчет столицы изначально сильно сомневался. А когда получил четвертое схожее убийство — из Туапсе, — начал сомневаться вдвойне.

Слишком многое не сходилось.

В портовых городах — случаи с частотой примерно раз в год. В Москве убийство случилось через три недели после предыдущего.

В Туапсе, Мурманске и Владивостоке жертвы, за кого мстили, мертвы. В столице девушка выжила.

Ну и география: три приморских города против «семи холмов», где порт, речной вокзал, очень условный.

И алгоритм в Москве иной. Все предыдущие акты возмездия случались после того, как в прессе поднималась шумиха. А в родном городе журналистку намеренно спровоцировали.

Что-то не сходится тут.

Достал скрин письма в редакцию «XXL», перечитал.

— Пожалуйста, не выдавайте, что именно я, мама, вам написала. Вы ведь не обязаны раскрывать источники информации! Вам мог сообщить кто угодно. О том, что происходит в доме Головина, может быть в курсе его супруга. Лучшая подруга Алисы, Мариночка Юсова из ее класса, тоже, я догадываюсь, знает о проблеме. Да в принципе достаточно посмотреть на руку моей дочери — эта жуткая надпись еще не зажила, проявить к ней участие — и она сама начнет говорить.

Мать Алисы, как уверяла Ксюша, письма не писала точно.

Но если… если его действительно состряпала супруга Головина?

Муженек у нее откровенный садист. Раз ученицу свою мучил — супруге могло куда больше доставаться. Вот женщина и решает вынести его темные дела на суд людской и божий. Рассчитывает, что Головина посадят — и она с ним разведется? Надеется привлечь внимание того самого мстителя, кто избавит от ненавистного мужа навсегда? Или… или сама придумала и заказала преступление в чужих декорациях?!

Диме по-прежнему совсем не хотелось, чтобы Бэтмена поймали. Возможно, в полиции его мнение разделяли — судя по тому, что расследование во всех трех приморских городах откровенно забуксовало. Но одно дело — рыцарь, кто мстит бескорыстно, и совсем другое, если женщина «косит» под него и решает собственные проблемы.

«XXL» в лице вездесущей Ксюши успела расстараться, выяснила: единственная наследница Головина — его супруга. И достается ей немало. Две квартиры в тихом центре — уже несколько сотен миллионов. Плюс у доцента, как оказалось, недавно скончался дядя, проживавший в Соединенных Штатах Америки. Все свое имущество (включая особняк во Флориде) завещал любимому племяннику. А теперь, получается, жена будет пользоваться?

Напрямую, понятное дело, безутешную вдову расспрашивать неразумно: прежде следовало информацию собрать.

Но выяснить удалось немного.

Юная Алиса (разбаловала ее Кременская!) пыталась и с него денег за интервью попросить, но все-таки рассказала бесплатно: по ее мнению, женушка своего благоверного обожала, смотрела ему в рот и повиновалась беспрекословно. О том, что происходит за закрытыми дверями кабинета во время уроков, не ведала.

— А ее саму Головин мог обижать, как считаешь? — спросил Дима Алису.

— Думаю, вряд ли, — помотала решительно головой.

— Почему?

Девушка слегка смутилась:

— Ну… он, когда меня воспитывал, тащился от процесса. Удовольствие получал. Как мужик, понимаете? А на эту рыбу свою дохлую всегда смотрел холодными глазами. И обращался с ней как с прислугой. Подай. Принеси. Ему неинтересно было ее бить, как мне кажется.

Сам Дима считал, лик садиста может быть многогранен. Запросто мог наказывать и женщину, которая, как считал, принадлежит ему безраздельно. Но даже если не бил, от бесконечных «подай» и «принеси» тоже могла захотеть избавиться.

Даже Алиса (хотя сама из малообеспеченной семьи) про супругу Головина говорила с откровенной насмешкой — одета как нищенка, ни намека на макияж, волосы в жизни не красила и, похоже, даже не стригла, собирала в унылый хвостик.

Но когда мужчина обеспечен, а жену в черном теле держит — это тоже насилие. Пусть и не физическое.

Ладно. Допустим, основания избавиться от мужа имелись. Но не сама ведь убила? Полицейские искали — по крайней мере, пытались — мужчину. Она его наняла? Или… или любовника убедила помочь?

Откуда только у серой мыши, что целый день на работе, а вечерами и по выходным на хозяйстве, мог сердечный друг взяться?

Дима не поленился. Съездил в салон, где трудилась супруга Головина, порасспрашивал коллег и администратора. Все дружно утверждали: тихая, забитая, робкая. Клиенты у них любят поболтать, а иногда, если мужчины, то покадриться, но к Прасковье, вечно настороженной и хмурой, никто интереса не проявлял.

— Да и молчунья была, каких поискать. С ней даже погоду не обсудишь.

— А почему «была»? — прицепился Дима.

— Так уволилась. Сразу, как мужа убили. А после похорон на следующий день уехала.

— Куда?

— К тетке. Та где-то в Абхазии живет.

Про письмо в редакцию «XXL» Дима, конечно, не упоминал. Но расспросил бывших коллег, какое у жены доцента образование.

В ответ получил усмешливое:

— Да никакого. Одиннадцать классов и курсы.

Могла, конечно, самостоятельно практиковаться в велеречивых оборотах и каллиграфическом почерке, но Диме казалось, автор цидули — человек как минимум с высшим образованием.

Оставалась еще Мариночка Юсова. Та самая подруга Алисы, что якобы тоже «могла знать».

Тоже очень вряд ли, что четырнадцатилетняя девчонка может столь высоким штилем писать. Но может быть, она общалась с кем-то?

Номер школы, где учились девочки, Дима знал. Класс тоже. Решил, ничего не теряет. Посмотрел на сайте расписание, да и пришел к концу шестого урока.

В здание нынче не попасть — даже родителей пускают неохотно и только по заявке учителей. Сделал проще. Просочился в школьный двор (калитка, пусть с кнопкой домофона, оказалась не заперта). Дождался, пока ученики начнут выходить, и спросил у первого попавшегося парня:

— Ты Марину Юсову из восьмого «Б» знаешь?

— А зачем вам она?

— Я журналист, поговорить с ней хочу.

— Если про Алису, то хрен вам Маринка что скажет.

— Почему?

— Да потому, что достали ее уже. Вы, что ли, первый? Тема-то горячая.

— Попробую все-таки, — сказал кротко. — Покажешь ее?

— Да вон, в синем беретике.

Полуянов включил самую обаятельную из улыбок. Да и красные корочки с надписью «Молодежные вести» определенное впечатление произвели. Так что сразу посылать девчонка не стала, но выпалила:

— Ничего про Алису я комментировать не буду.

— Не надо. Я все и так знаю. — Пожал плечами. — Не сплетни собираю — расследование веду. Моя фамилия Полуянов.

— Ой. — Покраснела, смутилась.

Диму всегда особенно радовало, когда молодая аудитория узнавала. Улыбнулся еще шире, поднажал:

— У меня к тебе единственный вопрос. Не упрек, не наезд. Исключительно вопрос. С кем ты обсуждала Алису и Головина? Когда? И при каких обстоятельствах?

Стрелял, в принципе, в небо. Но в цель попал — девчонка смутилась еще больше. Прошептала:

— Откуда вы знаете?

— Марин, не важно. Расскажи, пожалуйста.

* * *

Прежде Марина Юсова относилась к своей подруге Алисе несколько снисходительно, а сейчас прямо завидовать начала. Та теперь знаменитость, вся страна про нее знает. Сама Алиска, правда, ворчала, что слава очень сомнительная, из дома не выйдешь — все пальцем показывают. Но сама Марина собиралась поступать на пиар, поэтому успела усвоить: главное — индекс цитируемости. А в связи с чем он высокий — вопрос второй.

И мало что подружка у всех на слуху, — еще и денег смогла срубить очень прилично. Попросить, что ли, чтобы поделилась?

Марина не рассказывала об этом своей однокласснице, но считала, она тоже приложила руку к ее успеху и популярности.

…С месяц назад в библиотеке, где она занималась в кружке «Знаем русский», проходил конкурс сочинений. Девочка тогда расстаралась, попала в число лучших и участвовала в «Вечере молодых талантов», куда позвали всех финалистов. Довольно торжественно обставили: афиши по всему микрорайону, сцена, зрители (в основном, правда, библиотечные читатели пенсионного возраста).

Слушали участников не сказать чтобы очень внимательно. Вовлеченность демонстрировал единственный дядька (Марина видела его впервые) — этот и кивал, и улыбался, а тем, кто особенно впечатлил, аплодировал.

Когда выступления закончились и заведующая библиотекой подвела итоги (Марина заняла третье место), мужчина подошел к ней.

Выразил восхищение, сказал, что, будь сам в жюри, однозначно бы признал лучшей.

А потом попросил о помощи. Сказал, что работает в комиссии по профессиональной этике и сейчас они разбираются с жалобами на доцента Головина: «Тебе знакома эта фамилия?»

— Конечно! — ответила Марина. — Это тот садюга, с кем Алиска занимается.

— Так-так. А почему садюга? — заинтересовался.

Ну она и рассказала — все, что ей подруга сливала. Про неподъемные задания и «шлепалку», если их не сделать. Как Головин велел ей латинский девиз выжигать и Алиска вся обрыдалась, потому что совсем безрукая. И что кривыми буквами доцент не удовлетворился, велел — полный придурок! — те же слова на руке — или снова выжигательным прибором, или ножом. И дура подружка послушалась, сделала, но нервы потом совсем сдали и она в метро под поезд прыгнула — хорошо, машинист остановиться успел, но у подруги все равно вывих, ребро сломано и сотрясение мозга.

Собеседник слушал внимательно, делал пометки в блокноте. А Марина сначала-то с удовольствием рассказывала, но потом испугалась: ее теперь, что ли, заставят этого доцента в лицо обвинять? На комиссии по этике?

Но мужчина заверил: ничего подобного. И разговор у них исключительно анонимный, ее имя вообще нигде не всплывет.

Потом, когда ушел, она, конечно, пожалела, что разболталась. Во-первых, Алиска умоляла никому не рассказывать. Очень боялась своего доцента. А сейчас — если тот узнает — бедной подруге конкретно влетит. И ей небось Головин тоже начнет мстить — за то, что выдала.

Но в целом Марина (хотя самой тоже часто доставалось от отца) считала: то, что доцент творит, — совсем за гранью. И почему Алиска все терпит — никак не понимала.

Дальше — когда началась заваруха с телепередачей — начала опасаться, что ее имя все-таки прозвучит. Когда узнала от Алисы, что доцента выпустили, совсем разнервничалась. Успокоилась, лишь когда Головина грохнули. Хотела Алиске про встречу со странным мужиком рассказать, но подруга после смерти педагога повела себя совсем странно. Нормальный человек бы только радовался, что все настолько удачно сложилось, а она, наоборот, страдать начала: сначала подставила, а потом и вовсе погубила человека, который хотел ей только добра (ха-ха!).

Красавчик журналист ее рассказом чрезвычайно заинтересовался. Нетерпеливо спросил:

— Твой собеседник представился?

— Иван Петрович вроде, — ответила неуверенно.

— А фамилия?

— Простая какая-то. Сидоров, кажется. Но не точно. Вы лучше в этой комиссии по этике уточните.

Усмехнулся:

— Марин, ты вроде умненькая девочка. Как думаешь, почему член комиссии по этике пришел на твое выступление?

— Ну… он ведь сказал! Жалобы на доцента, он расследование проводит. А что мы с Алиской лучшие подруги — это все знают.

— А про Алису-то откуда узнал? Разве она жаловалась кому-то?

Марина растерялась:

— Н-нет. Только мне.

— Вот именно. Скажу тебе больше: никакой комиссии по этике в Международном институте английского языка не существует вовсе.

— И кто тогда это был? — совсем озадачилась.

— Пытаюсь понять! И не исключаю, Иван твой Петрович может быть к убийству Головина причастен. Неясно только пока, каким образом.

— Ой, — пискнула в испуге.

— Можешь его описать?

— Ну… такой дядька в летах. Старше вас точно. За полтинник, наверно. Довольно толстый.

— Глаза, цвет волос?

— Глаза… голубые вроде или серые. Блефаропластика бы не помешала!

Мужчинам обычно нужно термин объяснять, но журналист понял:

— Мешки под глазами? Верхние веки нависают?

— Ага.

— А волосы?

— Каштановые. Но по-моему, он крашеный.

— Еще что-то запомнила? Манера речи, приметы особые?

— Ну… мне показалось, он не совсем москвич. Из понаехавших.

— Акцент?

— Да вроде нет. Просто говорит как-то слишком медленно. Не по-нашему.

— А какие-нибудь татуировки, пятна родимые?

— Не, ничего такого. Но знаете, чего заметила? У него вид в целом довольно тухлый. Такой очень деревенский старпер. И рожа красная — как у пьющих. Я еще подумала: вроде в вузе работает, а выглядит совсем по-колхозному. Но руки — красивые. Пальцы длинные. Помните, как в том фильме старом: «Из него такой же шофер, как из Промокашки скрипач».

— Марин, ты рисовать не умеешь?

— Котиков только.

— Понятно. А камера наблюдения есть в библиотеке?

— Вроде да. На входе висит.

— Но только объект у вас далеко не режимный и записи вряд ли хранятся дольше недели… — сказал задумчиво.

— Так я не понимаю, — сказала растерянно, — хорошо я сделала, что все ему рассказала? Или надо было молчать?

— Марин, будь я лицом официальным, сказал бы тебе: надо было в комиссию по делам несовершеннолетних идти и писать на Головина жалобу. Причем гораздо раньше.

— Так я предлагала Алиске жаловаться! Она ни в какую! Мне, говорит, английский дороже. Даже не смей никому говорить! Я и молчала, и этому мужику бы ничего говорить не стала! Но Алиска как раз за день до того в метро на рельсы прыгнула, ребро сломала и ногу вывихнула, я и решила: молчать больше нельзя!

А Дима продолжил:

— Ничего страшного, что ты ему рассказала. Только мне кажется, Иван этот Петрович не твою подругу защищал, но имел к Головину свои личные счеты.

— А убил его он или нет? — спросила со страхом.

— Не знаю, — задумчиво ответил журналист. — Ты сама как думаешь?

— Мне этот дядька совсем убийцей не показался, — отозвалась. — И потом… если все равно решил убивать — на фига ему тогда про Алиску все эти подробности?

— Но откуда-то он точно знал, что Алису Головин обижает. Марин, мне очень нужно этого человека установить. У вас в библиотеку вход свободный? Или по читательскому билету?

— По нему только книги дают, а прийти может кто угодно.

— Слушай… а если это ваше мероприятие рекламировали, ты говоришь, по всему району, может быть, и видеозапись вели?

— Точно! — просияла девочка. — Елена Макаровна из читального зала снимала! Для отчета. Но вроде только тех, кто на сцене.

— Если для отчета, то наверняка панораму зала тоже сделала. Чтобы показать: зрителей много. Марин, пожалуйста! Давай вместе сходим в твою библиотеку! Прямо сейчас!

* * *

«Иван Петрович» неприкрыто старался не попасть в кадр. Если камера обращалась к зрительному залу, обязательно пригибался или прикрывался рукой. Хотя Марина уверенно кричала: «Вот он, вот!», Дима понимал: программа распознавания лиц с таким качеством ничем не поможет.

Вот и мероприятие завершилось, зрители расходятся. Но тут — он глазам своим не поверил — в кадре появилась Марина. И рядом — видно было отчетливо — тот самый человек. Увлеченный разговором с девочкой, не обратил внимания, что съемку еще не закончили.

— Стоп! — заорал Полуянов.

Телефон ему на день рождения Надя подарила навороченный, так что фотография получилась отменная.

К вечеру Дима выяснил: некто Ян Александрович Мякотин. Пятьдесят лет, зарегистрирован в поселке Абрикосовка Краснодарского края. Проживает на улице Вишневой, дом 26. Выпускник Высшего музыкального училища имени Ипполитова-Иванова (ныне переименованного в Государственный музыкально-педагогический институт). Трудовая биография очень неровная. По окончании вуза вроде бы смог зацепиться за столицу, работал концертмейстером и одновременно играл на клавишных в малоизвестной группе (фотографии с ее выступлений в клубах в Глобальной сети сохранились).

Парень в те времена — красавец, породистый, с проникновенным взглядом, и никаких, конечно, под глазами мешков.

Однако в 1999 году лидер группы дает интервью и довольно саркастически сообщает: «Наш Янчик сбежал на историческую родину. Домой. Под крылышко к мамочке».

И со следующего года Мякотин действительно работает учителем музыки в поселковой школе. Однако даже года на госслужбе не продержался — в феврале увольняется по собственному желанию.

Почти год сидел без работы (по крайней мере, официальной). С сентября следующего — становится руководителем детского музыкального кружка в Доме творчества в соседнем селе. Иногда (примерно раз в шесть месяцев) дает сольные фортепианные концерты. В Краснодар, Сочи или Геленджик, вероятно, не зовут — выступает в санаториях или поселковых ДК.

В настоящее время зимами служит музыкальным работником в санатории «Абрикосовка», а в летний период работает тапером на круизных лайнерах.

Социальных сетей не ведет — фотографии Мякотина Полуянов обнаруживал исключительно в чужих пабликах: «В санатории я победила в конкурсе караоке, рядом — наш очаровательный аниматор Янчик». «А вот такой у нас на лайнере, так сказать, тапер. Играет неплохо — но только когда выпьет».

Но зачем Яну Александровичу понадобилось собирать информацию про Алису?

Полуянов решительно не понимал.

Просидел на работе за компьютером до позднего вечера — к разгадке не приблизился ни на йоту.

Может быть, Мякотин — любовник супруги Головина?

Но где они могли познакомиться?

Вездесущая Ксюша в своей «XXL» сообщала: доцент покидать родные пенаты не любил, отпуска проводил (вместе с женой) исключительно в санаториях Подмосковья. Мог ли он отпустить супругу-прислужницу отдохнуть самостоятельно? На Черное море в Абрикосовку или тем более в круиз? Хотя у той ведь тетка в Абхазии. А единственный лайнер, что сейчас бороздит нашу сторону Черного моря, как раз и ходит по маршруту Сочи — Сухум, там на берегу стоит несколько дней. Могли на улице познакомиться. Случайно. Хотя, конечно, маловероятно.

Если судить по фоткам с Мякотиным, что публиковали в своих соцсетях другие женщины, тот предпочитал вертеть романы с яркими, бойкими, обладательницами пышных форм и немалых бюстов.

Но может быть, тапер в супруге Головина не любовь искал, а на богатства ее мужа нацелился?

…Дима, уставший, с красными от компьютера глазами, явился домой в одиннадцатом часу. Боялся, Надя начнет ворчать и жаловаться, что совсем без помощи. Но любимая, на удивление, снова встретила его улыбкой, а с кухни веяло приятными ароматами (вроде бы в этот раз курица в соусе карри).

Только взглянула на Полуянова — сразу поняла:

— Ты вышел на след.

— Похоже.

— И что, — спросила с тревогой, — планируешь его сдать?

— Ты про Бэтмена? — усмехнулся Дима. — Нет. Я его вообще не ищу. Тут другое.

Прошел на кухню. С удовольствием накинулся на еду. Рассказал Наде о своих изысканиях.

Она лукаво улыбнулась:

— Но почему ты считаешь, что блестящий музыкант и ловелас не может крутить роман со скучной домохозяйкой? А как же мы с тобой?

— Надька! — возмутился. — Не сравнивай! Ты хоть библиотекарь, но всегда была с дьяволинкой. С харизмой. А про эту Просю все говорят: снулая, унылая дама. Без намека на собственное мнение.

— Ха! Так и про меня такое говорили! Пока я тебя не встретила! Все, исключительно все удивлялись: «Что он в ней нашел?» Может, этот Мякотин просто смог разглядеть, что для других скрыто.

Фотографии жены Головина Полуянов видел и, что в ней можно разглядеть, решительно не понимал.

Но спорить не стал.

А после ужина и десерта в спальне спросил:

— Ты очень разозлишься, если я опять за компьютер?

— Да иди уж, Димусик, — позволила царственно. — Будто я тебя не знаю. Все равно ведь не уснешь, если голова забита.

Зевнула, повернулась на бочок, обняла вместо него подушку и сладко уснула.

А Полуянов прошел в кабинет и снова вперился в монитор. Один сайт, другой, третий… Чужие социальные сети, анонсы концертов, события, давно потерявшие актуальность. Чем дальше в поиск — тем меньше информации по делу. Зато на фоне усталости и охотничье чутье перестало биться в мозгу, сам начал зевать и чувствовал: сейчас упадет и вырубится мгновенно.

Ладно, последняя на сегодня ссылка.

Открыл — и сон мигом слетел.

Перечитал раз. Другой.

Вот это да!

Немедленно, немедленно ехать!

Только, черт, самолетов в Краснодар сейчас нет, в Геленджик — исключительно летом. Поезд до Новороссийска? Единственный скоростной отправится только завтра днем и все равно будет тащиться почти сутки. Остается Сочи. Он успеет на рейс в пять утра. А в десять, очень удачно, прямо из аэропорта скоростная электричка до ближайшего к Абрикосовке города.

Прокрался в спальню. Начал тихо, чтобы не разбудить Надю, вытряхивать из шкафа трусы, носки, футболки.

Она все равно проснулась, испуганно сказала:

— Ой, Дим. Мне такой кошмар приснился. Что ты меня бросить решил.

Села на постели, увидела: у него в одной руке стопка одежек, в другой — бритва.

Поспешил к ней, обнял, поцеловал:

— Надюшка, сны — обман. Я по работе. Тут такое выяснилось… Медлить никак нельзя.

Видно было: ее разбирает любопытство. Но деловито спросила:

— Ты на самолет? Сколько у тебя времени?

— Мало. До вылета меньше трех часов.

— Тогда потом все расскажешь.

И кинулась собирать ему чемодан.

А Полуянов благодарно сказал:

— Ты у меня лучшая в мире.

И ведь ни капельки не лукавил.

* * *

Наталья Ивановна всю жизнь проработала в единственной школе поселка Абрикосовка медсестрой.

Когда начинала трудовой путь — страшно подумать, в семидесятых годах прошлого века, больше пятидесяти лет назад, — никому в голову прийти не могло, что спустя несколько десятилетий ставку психолога введут в штатное расписание. Но она, тогда совсем девчонка, как-то сразу стала для школяров не только медиком, но «жилеткой», утешителем, а иногда третейским судьей.

Науке психологической не училась и никаких книг по теме не читала, а все равно к ней со всеми бедами шли. Даже когда в начале нового тысячелетия в школе появилась дипломированная фифа. Смешно: у той специальный кабинет и образование высшее, но за поддержкой дети по-прежнему бегут к пожилой медсестре, у которой за плечами всего-то училище.

Наталья Ивановна пережила трех директоров и без счета завучей, а когда сама вошла в пенсионный возраст — в школу внучата ее первых учеников пошли.

С работой закончила только в семьдесят пять и, хотя предвкушала, как будет отдыхать-отсыпаться, быстро заскучала. Активный образ жизни здоровье вести не позволяло, а телевизор с огородом никогда не привлекали. И взялась, чтоб хоть как-то себя развлечь, писать воспоминания. А дочка предложила их на самиздатовской платформе публиковать: «Чтоб была у тебя, мамуль, мотивация и признание хоть минимальное».

Поначалу Наталья Ивановна воспротивилась: «Дети ко мне со всеми секретами шли, как я могу их на всю страну растрезвонить?!»

Но дочь рассмеялась:

— Да потеряли их секреты актуальность за столько-то лет! А если волнуешься — поменяй героям имена или просто фамилии не указывай. И приписку сделай: все события вымышленные. Все писатели так поступают. Думаешь, Достоевский «Преступление и наказание» из головы придумал? Нет. С реального уголовного дела все списал[17].

Наталья Ивановна совету дщери последовала, однако все равно осторожничала. Если кто из героев по-прежнему в их поселке живет — тех не трогала. Зачем ей обиды? Но кто давно уехал, или умер, или ничего секретного, всем известные факты — почему нет?

Интересней всего было писать про правление второго директора, Петра Андреевича. Тогда и времена в стране яркие, ветер перемен, лихие девяностые. Да и личностью он был, как сейчас говорят, харизматичной. Жаль, что кончил плохо.

Писанине Наталья Ивановна никогда не училась, и читатели над ее простоватым стилем частенько насмехались. Но были и те, кому нравилось. Если месяц не публиковала ничего, сами теребили: давайте, мол, еще, соскучились. А дочка уверяла: если постоянной аудитории наберется хотя бы тысяча человек, то можно будет и в издательство обратиться: «Настоящую книгу выпустят, гонорар получишь».

Историю про Люсеньку, приемную дочку Петра Андреевича, Наталья Ивановна долго откладывала. Слишком печально все закончилось, да и людей много вовлечено. Но дочка подзуживала:

— Мам, да это самый писк будет! Сама подумай: одно дело, как девчонки трусы гуашью красной пачкали, чтоб от физкультуры освобождение получить. И тут: какой накал страстей! Любовь, кровь, самое то что надо! Вот это народу точно зайдет!

Наталья Ивановна послушалась. Написала. И похоже, дочка оказалась права.

Комментариев — от восторженных до гневных — получила втрое больше обычного.

А еще — просто с ума сойти — ей позвонил Полуянов. Тот самый, из «Молодежных вестей». Сказал, специально из Москвы прилетел, чтобы у нее интервью взять.

Наталья Ивановна разволновалась. Журналист сказал, только что приземлился в Сочи, из аэропорта — «сразу к вам, если примете». А у нее и в доме не убрано, и угостить нечем. За что хвататься? Подметать полы? Пироги свои фирменные ставить? Но сердечко в последнее время шалит, сейчас начнешь метаться — к вечеру с гипертоническим кризом можно свалиться. Посему решила без фанатизма, чтоб в целом чисто, а угостить и шарлоткой можно, с ней особо возиться не надо.

О чем будет интервью, Полуянов не сказал. Сначала-то Наталья Ивановна подумала: про ее биографию, про творчество. Но после того как по хозяйству покрутилась и прилегла отдохнуть, дошло до нее: вряд ли ради подобной ерунды известный журналист специально из Москвы летит. Не она его интересует, а, вероятно, Люсенькина история. Хотя сейчас-то зачем понадобилась? Дело много лет назад было, в самом начале двухтысячных.

В поселке, правда, много всякой ерунды болтали. Иные до того договаривались, что Петр Андреевич чуть ли не маньяком был. Но тем Наталья Ивановна в глаза была готова плюнуть.

Двадцать пять лет назад

Ян

В институте у них считалось: худшее, что может случиться с выпускником, — пойти преподавать в школу. Обычных предметников там хоть как-то уважают, но учитель музыки — практически всегда изгой, неудачник. А истинных и очень редких фанатов своего дела далекие от искусства детки с удовольствием травят.

Ян подобный вариант развития карьеры даже не рассматривал. Пусть из-за обширного инфаркта у матери пришлось покинуть цивилизацию, переехать в поселок, но работать на государство (что многие здесь почитали за счастье) он точно не станет. Тем более жизнь в Абрикосовке замирает лишь в межсезонье, а лето для предприимчивого человека открывает большие возможности.

Первая работа его сама нашла — когда пел караоке. Появилось у них совсем недавно и сразу стало дико популярно на набережной: залить хорошенько глаза, заплатить (по тем временам) пятьдесят рублей и орать на весь променад Шуфутинского или «Как упоительны в России вечера». Публика (тоже пьяная) не слишком требовательная — даже самым фальшивящим аплодировала, а под минимально мелодичных пускалась в пляс. Ян мог бы исполнить какой-нибудь «Тополиный пух», но решил не уподобляться толпе и попросил поставить «Ты меня на рассвете разбудишь» Вознесенского — Рыбникова. Совсем недавно (и давно — еще в столице) смотрел в очередной раз с галерки «Юнону и Авось», завидовал отчаянно Караченцеву — удивительно страшненькому и потрясающе талантливому.

И сейчас сам попытался — пусть по-своему — передать его извергавшуюся на зал потоками раскаленной лавы страсть.

Публика на набережной часто начинала свистеть, если кто-то брался за «слишком сложную» для отпускников песню. Но все разговоры смолкли уже на первом «Ты меня никогда не увидишь».

А на финальном куплете рыдали не только дамочки — и суровые самцы отворачивались, смахивали украдкой слезу.

Первое исполнение в караоке стало и последним: владелец лучшего в Абрикосовке летнего ресторанчика услышал, примчался и, не слушая возражений, увел Яна с собой.

Так что весь сезон (с середины июня до конца сентября) он вел, к вящему неудовольствию мамы, богемный образ жизни. Возвращался с работы на рассвете. Завтракал сильно после полудня. После четырех, когда начинала спадать жара, гонял на мопеде на дикий пляж. А к восьми вечера (уже пешком, потому как сложно ресторанному певцу удержаться без алкоголя) снова отправлялся петь про «Владимирский централ» и «Лунного кота».

Зарплату владелец ему платил символическую, но «заказать песенку» даже тогда стоило сто рублей (иногда наставляли: «Чтоб пел с душой!» — и давали гораздо больше). Так что Ян не сомневался: зиму он проведет как все успешно вписавшиеся в курортный бизнес — в неспешной праздности.

Но когда наступил сентябрь и сезон стал понемногу затухать, к нему подошел Петр Андреевич. Был он директором местной школы и в ресторанчик летом пару раз захаживал — за почетным столиком, под трепет официантов, отмечал какие-то даты.

На аксакала директор не тянул (не больше полтинника), но ко всем обращался на «ты». И имена укорачивал до детско-ласкательных — в школе, вероятно, привык.

Сейчас спросил:

— Янчик, ты что заканчивал?

Певец к концу вечера успел принять три «разогрева», поэтому настроен был благодушно.

— Как все. Метил в Консерву, пристанище нашел в Ипполитова-Иванова[18].

— И диплом имеется? — оживился.

— О да. Могу преподавать фортепиано. Не желаете?

— Янчик, брат, выручи, а? Музычка, гадина такая, еще зимой дите нагуляла — и молчок. Летом ховалась где-то, ни разу не пересекались. А сейчас является: пузо на нос лезет. И где мне теперь новую брать?

— Петр Андреич, — расхохотался, — вы давно «Окно в Париж»[19] смотрели? Я сильно похож на того, кто будет заниматься чепухой?

— Зарплата у нас в школе в районе трех, но я тебе пять платить буду. За то, что в положение вошел.

— О да! Буду копить на «Мерседес».

— На «Мерседес» вряд ли, зато со скуки не сдохнешь. Ты ведь давно из Абрикосовки усвистал — поди, не помнишь, какая здесь зимой тоска.

Друзья! Досужный час настал;

Всё тихо, все в покое;

Скорее скатерть и бокал!

Сюда, вино златое![20] —

процитировал усмешливо.

— Вот именно, — серьезно парировал директор. — Видел я таких: за одно межсезонье от бытового пьянства сразу на вторую стадию алкоголизма. А тут хоть делом займешься. Загрузка у учителя музыки небольшая. С бюрократией, планами учебными прессовать не буду. Хоть Децла с детишками проходи.

Конечно, Ян категорически отказался.

Но о разговоре с директором по глупости упомянул матушке. И началось. «Да Петр Андреич у нас в поселке — царь и бог, с губернатором края в бане парится, в школе у него все, вплоть до нянечки, как сыр в масле. И заказы дают, будешь хоть продукты нормальные в дом приносить».

Когда первую атаку отбил, родительница начала с другого бока подъезжать. Больная она тяжко, ее и в Геленджик надо будет возить на процедуры, пока межсезонье, и в Краснодар на консультации со светилами, очень хорошо, что ты, сы'на, свободен.

Перспектива, понятное дело, не вдохновляющая.

Да и Петр Андреич не отстает. Однажды заехал, без возражений запихал в служебную «Волгу». Ян веселился: «Трудовую все равно не отдам, хоть пытайте».

— Дурень, — усмехнулся директор.

В школе повел не в отдел кадров — в актовый зал. А там на сцене четверо подростков возятся — с неплохим, надо сказать, арсеналом. Акустическая гитара, бас, синтезатор, барабаны, колонки.

Петр Андреич царственно махнул:

— Давайте, парни, вдарьте от души.

Ян ждал какого-нибудь Газманова, но нет — исполнили «Сказочную тайгу» «Агаты Кристи». Причем неплохо — само получилось, что начал ногой ритм отбивать. Директор заметил, продолжил искушать:

— Подкачаешь ребят — на смотры всякие будете ездить, на фестивали. Поди, кисло — в Сочи жить в «Жемчужине»? Я вам и суточные буду платить.

Вокалист (с приличным, хоть и ломающимся тенорком) тоже подключился:

— Дядь Ян! Давайте, а? Вы такой крутой! Я все лето под забором кафешки болтался, вас слушал.

— Что за панибратство! — загрохотал директор. — Дядю он нашел! Ян Александрович!

А барабанщик (этот выглядел как типичный школьный хулиган, в тельняшке, с бицепсами и даже с татуировкой) сурово сказал:

— На уроках у вас мышь не пискнет. Лично прослежу.

И Ян сдался.

Но и директора сразу на место поставил:

— На уроках пускай будет Ян Александрович. Но на репетициях можно просто Ян. Только, пожалуйста, без всяких «дядей».

* * *

Тортилла — тот самый хулиган в тельняшке — слово свое сдержал и школяров предупредил строго: музы́чника не обижать. Впрочем, следуй Ян учебному плану (его из любопытства прочитал), никакие бы угрозы не помогли. Неинтересно пятиклашкам слушать Третий концерт Рахманинова или «Весну священную» Стравинского — и ничего с этим не поделать. Сначала хотел по совсем простому пути: включать видеоурок и своими делами заниматься. Но дети — почти все — летом бывали на набережной, слышали, как он поет, поэтому вечно лезли с вопросами. На самые любопытные («А вы Цоя живого видели?») он отвечал. Постепенно увлекался, начинал не только про «Кино», но и весь русский рок. Учительствовать, стоять на кафедре прежде сроду не приходилось, но вскоре с удивлением осознал: его действительно слушают. И совсем не из-за угроз Тортиллы.

Способствовало популярности и руководство школьным ансамблем. Раньше ребята сами репетировали (прежняя музы́чка от дополнительной нагрузки открестилась), но Ян с удовольствием взялся. Часто в рок-группы совсем бездарные сбиваются, но его подопечные худо-бедно музыку чувствовали и на инструментах играть умели (клавишник так вообще после музыкалки). А у Мишки, вокалиста, вдобавок к приятному голосу обнаружился абсолютный слух. Да и парень самый из всех умненький, пытливый, хотя и чудной. В полнолуние обязательно одну ночь проводил на море, сливался со стихиями. Не стеснялся признаваться, что классику слушает. Сказки читать любил, но не русские народные, а братьев Гримм.

Общались с пацанами из ансамбля много, Мишка еще и жил неподалеку, так что часто шли из школы вместе, болтали. И к ноябрю — когда Ян стал своим, «проверенным», — парень ему признался: влюблен.

Вообще-то, все старшеклассники из школьной рок-группы ходили с девчонками. И на репетиции с ними заявлялись. Но Мишка — никогда. Так что Ян с удивлением спросил:

— А чего я твою подругу не видел никогда?

Парень понизил голос — хотя улица пустая совсем:

— Она Петра Андреича дочка. И маленькая. Двенадцать лет всего.

— А-а, Люся из шестого?

Сразу вспомнил большеглазую худышечку с толстой косой. Всегда на первой парте, руки строго в позе отличницы — одна на другой, хотя на его уроках подобного точно не требовалось.

— У тебя хороший вкус, — похвалил.

Девчушка, правду сказать, красоты неописуемой.

— Да видите, Ян Саныч (хотя просил без отчества, Мишка все равно сбивался), любовь-то у нас платоническая. Петр Андреич Люсю, как Рапунцель из сказки братьев Гримм, в башне держит. Только в школу отпускает. И то туда только с ним, обратно — нянька приводит, сразу после уроков. А на переменках ей исключительно с девчонками можно общаться. Если с пацанами, то только из ее класса.

— И почему такие строгости? — удивился.

— Как, вы не знаете? — изумился Мишка. — У них ведь своих детей нет, они Люсю из детдома взяли. И сначала она как все была, я на нее внимания не обращал, потому что мелкая. Но потом Петр Андреич вроде как засек, что с Тортиллой она целовалась.

— Подожди-подожди. С нашим Тортиллой? К нему ведь с бюстом меньше третьего размера не подходить, сам говорит!

— Так и я про то. И сам Тортилла божится: на фига ему с малолеткой целоваться? Люся во дворе упала, коленки разбила, плакала. Он — как мужик — подошел утешить, слезы ей вытер. А Петр Андреич: нет, целовались. Из окна будто бы видел. Тортиллу чуть из школы не выгнали, и Люсю с тех пор под замок.

Ян на тех детей, кто на его уроках не активничал, внимания не обращал. Сразу, как пришел преподавать, объявил:

— Насильно музыку любить не заставишь, так что жизнь никому портить не буду. Требования только два. Не прогуливать и не шуметь.

Люся ни того ни другого не делала, так что получала свои «пятерки» автоматом. А что она за человек, чем живет, что из себя представляет — понятия не имел.

Но теперь стал наблюдать. Пожалуй, что-то не так с девчонкой. Слишком замороженная. На уроке разговор про Наташу Королеву зашел. Класс дружно обсуждает «Маленькую страну», фильм «Новейшие приключения Буратино». Одна из девчонок вспоминает постановочное расставание певицы с Николаевым и их якобы прощальный тур в 1993 году, делится сплетнями: были всегда такие дружные, а сейчас, говорят, ссорятся постоянно, явно скоро разведутся, получается, накликали беду[21]. Остальные возражают, бурная дискуссия, страсти кипят… Только Люся так и сидит с прямой спиной, руки на парте, взгляд ничего не выражает.

На переменах тоже будто хрустальная — никогда никаких шалостей или беготни, почти всегда одна, только изредка рядом одноклассницы. С мальчишками ни разу не видел, чтобы общалась. «Может, — подумал, — отклонение какое психическое?» Но пролистал классный журнал — сплошные пятерки. Другие-то учителя оценки, наверно, за дело ставят.

С Петром Андреичем они почти приятели. Как-то спросил:

— Чего у вас дочка такая нелюдимая?

Тот пожал плечами:

— Слишком учебой увлечена. В университет хочет. Говорит, ей не до глупостей.

— В двенадцать лет — и такая серьезная? Молодец. А зачем вы ее опекаете так? Ребята все из школы сами ходят.

Ждал, что про злосчастный поцелуй расскажет, — но нет, Петр Андреевич выдал иную версию:

— К нам домой вдоль федеральной трассы надо идти. И Люсю однажды какие-то джигиты в машину пытались затащить. С тех пор боимся одну отпускать.

Ну каждый с ума по-своему сходит. Особенно отцы в возрасте, как Петр Андреевич.

Влюбленный Мишка ждал от него совета, и Ян его дал:

— Напиши для нее серенаду.

Парень (он давно пробовал себя в творчестве) смутился:

— Да я сочинил уже. Только как спеть-то? Я с ней однажды просто поговорить на переменке подошел, так Петр Андреич как коршун: немедленно отойди от младшеклассницы, с ровесницами общайся.

— Ну давай на кассету запишем. И подаришь незаметно.

Миша вдохновился. Остались после уроков. Ян послушал, подсказал, как улучшить мелодию, дал советы по тексту. Через день записали. Мишка поставил Тортиллу на шухер (чтоб, не дай бог, Петр Андреевич не показался) и презент свой вручил. Потом докладывал:

— Перепугалась! Но взяла.

А вскоре сказал радостно:

— Понравилась Люсе песня! Будем теперь дружить. Только осторожно, чтоб батя ее не спалил.

Яну даже интересно стало: как устроятся, если отец держит девочку под колпаком? Но Мишка всегда тяготел к эпистолярному жанру, поэтому дружба (смешно, у учеников и практически соседей, поселок-то небольшой) шла по переписке.

— Люська такая умная! — хвастался ему юный друг. — Даже «Манон Леско» читала, хотя ей только двенадцать!

До Нового года активно переписывались, а на праздниках и встретиться смогли. Директор с женой в ресторане, няньку (она же помощница по хозяйству) отпустили в соседний поселок родню навестить, и у Мишки получилось прокрасться в дом. Просто погулять Люся боялась: соседи заметят и отцу доложат. А во двор парень тайно пробирался, через заднюю калитку.

После новогодних каникул пришел довольный как слон. Глаза сумасшедшие, влюбленные. Специально к Яну прибежал еще перед первым уроком, доложил: «Люся — точно вторая половинка моя! Дождусь, пока вырастет, — и поженимся!»

— Но вы хоть поцеловались? — подколол Ян.

— Вы что, Ян Саныч. Я ее только за руку взял, и то сказала: не надо. Настоящая Снежная королева.

А ближе к середине дня столкнулись в школьном коридоре — на Мишке лица нет. Оказалось, вызывал его директор и грозил всеми смертными карами. Уголовная статья за попытку изнасилования — самое малое. Велел впредь на пушечный выстрел не приближаться. И Люся в школе не появилась.

— Засек, видать, кто-то из соседей и доложил, — сказал печально.

Ян считал, он за своего вокалиста может ручаться, поэтому пошел к Петру Андреевичу парня защищать. Но тот и слушать не стал, орал на весь кабинет:

— В двенадцать лет! Кобелей она будет водить в пустой дом!

— А что делать девчонке? Если больше нигде и пообщаться нельзя?

— С одноклассниками пусть общается!

— Ну Петр Андреевич! В двенадцать лет мальчишки еще дети совсем, их слабый пол не интересует. А Миша — хороший парень. Порядочный.

— Все, Ян, — обрубил. — Чтобы я не слышал этого больше. И любимчику своему передай: попробует снова сунуться — лично пристрелю.

Ян вышел из кабинета озадаченный. Прежде ему директор нормальным мужиком казался. Крепкий хозяйственник, умный, предприимчивый — вон как его самого сумел на непрестижную работу заманить. И школьники его хоть побаивались, но уважали. А с Люсей — какаято странность. С коллегами в учительской он общался мало: те цедили сквозь зубы, завидовали, что музы́чек — любимец начальства, без всяких учебных планов, контрольных и проверок свыше.

Решил проконсультироваться с матушкой — та типичная кумушка, все и обо всех в поселке знает.

И услышал от нее версию, будто Петр Андреевич детей никогда и не хотел, радовался, что жена понести не может. А когда та настояла, чтобы из детдома ребенка взяли, превратил приемную дочку в бесплатную батрачку:

— Раньше одну зеленушку сажали, а теперь у них и помидоры с огурцами, и клубники целых две сотки. Соседи болтают: только Люсю на огороде и видят, отца сколько раз упрекали. А у него ответ один: трудовое воспитание. Потому, видать, и гоняет мальчишек — чтоб девчонка от хозяйства не отвлекалась.

Тут Ян реально забеспокоился. Темная какая-то история. Да и Люся после новогодних каникул в школе так и не появилась. Пришла лишь две недели спустя, в двадцатых числах января.

Наши дни

Наталья Ивановна

Еще до того как приемная дочка появилась в школе, Петр Андреевич вызвал медсестру в кабинет и честно во всем признался. Показал медицинские документы.

Красавица Люсенька, к огромному сожалению, оказалась инвалидом — по психическому заболеванию. Врачи в детском возрасте крайне редко шизофрению ставят, но у бедняжки болезнь манифестировала еще до школы. Психиатры предлагали учить в интернате, но Петр Андреевич отказался категорически. Не для того из детдома брал, чтобы снова в казенное учреждение отправить. И сказал медсестре: все силы приложит, чтобы включить дочку в нормальную жизнь, в коллектив. А Наталью Ивановну просил быть к его любимице как можно внимательнее.

Медсестра пообещала. Стала девочку опекать: та к ней тянулась. Но тяжело было, ох тяжело! Чего только не доводилось выслушивать! И голос злой ведьмы у нее в голове сидел, и в автобус она однажды превратилась. Крутила руками, перебирала ногами — «ехала». Останавливалась только «на заправке, когда кончался бензин».

С «ведьмой» Наталья Ивановна сама справилась — прикрикнула на гадину строго, и Люся восторженно закричала: «Ушла! Не говорит больше!»

«Автобус», сразу поняла, ей не по зубам — побежала к директору. Тот дочку мигом домой, потом к врачу, через три недели вышла — справку принесла, что ОРВИ.

Часто и спокойные периоды бывали, но все равно видно, что девочка не от мира сего. И с учебой тяжело выходило. Учительница на природоведении рассказывала про бабочек — заинтересовалась, все книги про них перечитала. А в математике, например, только цифры признавала, считала лихо. Но если, допустим, треугольник или задача хотя бы в двух действиях — сделать ничего не могла.

Дети, по счастью, болезни ее не замечали — считали, что «просто странная».

А Петр Андреевич очень боялся, что про очередную ведьму в голове или «синего волка, сидит в углу класса и за мной наблюдает» она не медсестре, а сверстникам расскажет.

До поры проносило. Но понятно, конечно: заболевание неизлечимое — и катастрофа все равно случится.

Она и произошла.

Двадцать пять лет назад

Ян

Люся вышла после болезни в понедельник.

У их класса как раз первым уроком музыка. Девочка села на свою первую парту, впала в привычный анабиоз. Ян Александрович попытался растормошить:

— Тебя что так долго не было?

— Болела.

— Чем?

— Острая респираторная вирусная инфекция, — оттарабанила как на экзамене.

Дети, конечно, начали комментировать, хихикать — ноль на них внимания, снова впала в привычный транс.

Ян начал урок. За учительским столом сидел редко, обычно расхаживал по классу. Когда увлекся очередным рассказом, встал у Люсиной парты, оперся рукой. И обратил внимание: девочка (что удивительно) смотрит на него неотрывно. Перехватила взгляд — сразу глазами показывает на тщательно сложенный во много раз тетрадный листок на краешке парты.

Послание ее беззвучное понял, записку незаметно взял, сунул в карман. Когда дети вышли из класса, достал, рассмотрел. Бумага не просто сложена — аккуратно склеена по уголкам, так что увидеть смог только надпись на фронтальной стороне: «Передайте Мише!»

Усмехнулся про себя: «Я как тот викарий из „Ромео и Джульетты“».

Михаила из рабочего ритма вырывать не стал — протянул послание, когда вместе шли домой.

Тот просиял:

— От Люськи! Ян Саныч, можно я прямо сейчас прочитаю?

У него такой расчет и был, поэтому кивнул:

— Давай. Я пока покурю.

Миша торопливо разорвал записку, начал читать и почти сразу побледнел.

— Что там такое? — Ян и сам испугался.

— Щас. — Быстро досмотрел до конца, взглянул растерянно на учителя: — Ян Саныч, что делать-то теперь?

— Да что произошло?!

— Вы мне друг. Читайте.

В записке значилось:

Дорогой Мишенька! Я больше не могу. Хочу, чтобы ты знал правду. Отец всем врет, что у него любимая дочка, но на самом деле он меня ненавидит. Я живу у него как рабыня, даже хуже, а жена, которая мне вроде как мать, притворяется, что ничего не замечает. Меня наказывают и бьют за все. За четверку. За то, что чай на стол подавала и чашкой случайно звякнула. За то, что бахмутку[22] не углядела и урожай клубники теперь плохой. А когда ты пришел ко мне в гости, соседка отцу доложила. Он меня очень сильно отлупил и потом три недели в погребе держал под замком. Я не могу так больше, Мишенька. Помоги мне, пожалуйста.

У Мишки на глазах слезы, а Яну и сказать нечего, только матерное на языке вертится. Но удержался. Вот ситуация! Мишка — ученик, он сам — учитель, Петр Андреевич им обоим начальник. Тут надо не эмоции выплескивать (хотя очень хотелось), но действовать умно и тонко.

Парень снова перечитал письмо, вскинул лицо, убитое горем:

— Я… я убью его!

Яну самому хотелось — не до смерти, но морду начальственную расквасить. Но только что дальше? Его сразу из школы вон. Михаилу тем более несдобровать, если посмеет применить физическую силу, да еще против самого директора.

— Миш, — осторожно сказал Ян. — Нужно в опеку сообщить.

— А где у нас такая опека? — озадачился парень.

— В Абрикосовке, наверное, нет отделения. Значит, в Геленджик.

— И че они сделают?

— Приедут. Проверят, в каких условиях девочка живет. Поговорят с ней.

— Так она не скажет ничего! Люся Петра Андреича до смерти боится!

— Да, может и не сказать, — продолжал размышлять Ян. — А копать глубоко, соседей, к примеру, опрашивать, опека вряд ли станет. Тогда лучше в милицию.

— Ха-ха. У Петра Андреича начальник милиции кум.

— Тогда не в местную. В Краснодар. Может, даже в Москву.

— Дядь Ян, а если мужиков подговорить? И навалять ему по первое число?!

— Ты знаешь кого-то, кто согласится идти бить директора школы? — спросил иронически.

— Конечно, — не смутился Мишка. — У нас в Абрикосовке крутого народу немало. Тортилла, вон, говорил: Хряк недавно освободился. И Тельман с Виноградной тоже, точно знаю, сидел. За разбой. А у них там на зоне свои правила. Честные воры, убийцы в авторитете. Но если кто ребенка обидел — всегда у параши. Да если Люсину записку им показать — они по всем селам корешей соберут и дом ему сожгут нафиг вместе со всеми грядками!

— Нет, Миша, — строго сказал Ян. — Не сочти занудой, но ответ на зло должен быть адекватным. Я обещаю тебе: директора мы в правовом поле накажем. И Люсю в этой семье не оставим.

Имелось искушение посоветоваться с матушкой (та в бюрократии разбиралась, недавно смогла даже себе прибавку к пенсии истребовать), но решил: слишком у той язык длинный. Сам разберется.

Местные власти и даже краевой центр Краснодар тревожить не стал. Мишка прав: у Петра Андреича в родных пенатах слишком обширные связи. Поэтому адресовал послания исключительно в Москву. Правительственная комиссия по делам несовершеннолетних и защите их прав, Российский детский фонд, Генеральная прокуратура. Ну и лично президенту письмо.

Мишке настрого велел к Люсе пока что не приближаться. А сам девочке шепнул:

— Мы за тебя боремся!

Она затравленно кивнула.

Пока ждал ответов, потихоньку дополнительную информацию собирал. Математичка в отличие от прочих коллег Яну симпатизировала, рассказала:

— Я ей пятерки ставлю, конечно. Девочка старается. Но предмет мой она не понимает совсем. Тупо формулы зазубривает, простейшие примеры решает, а если чуть в сторону от шаблона, сразу пасует. — Понизила голос, добавила: — Будь обычным ребенком, с двойки на тройку бы перебивалась. Но дочка директора, сами понимаете.

Поговорил и с ребятами из Люсиного класса — тоже ничего хорошего не услышал: «скучная», «чокнутая», «странная».

Хотя Мишка по-прежнему утверждал: девчонка не просто красивая, но обалденная во всех смыслах. Кучу книг прочитала, остроумная и веселая.

…Почта в России середины девяностых ходила плохо, и на ответы из властных структур Ян рассчитывал в лучшем случае через две недели. Однако новости пришли раньше.

Хмурым утром мать подала ему яичницу и сказала:

— У Петра Андреича горе. Дочку в психбольницу забрали.

— Куда? — поперхнулся Ян.

— Да вишь ты, у нее, оказывается, расстройство имелось нервное с раннего детства. В карте написано: охранительный режим. Потому родители и старались от лишних впечатлений оберегать, труд на свежем воздухе. Врачи говорили: может, совсем обойдется. А у нее наоборот: подростковый возраст подступил — и заболевание обострилось. Пришлось скорую психиатрическую вызывать. В Краснодар госпитализировали. Сегодня ночью.

Что у девочки, возможно, не все дома, Ян и раньше подозревал. Но слишком странное совпадение. Десять дней миновало, как он письма свои отправил, — и вдруг нате вам, во всем психическое расстройство оказалось виновато.

В школе первым делом отправился к директору.

Петр Андреич холодно кивнул:

— Вовремя. Жду.

И перекинул через стол лист бумаги:

— Пиши заявление.

Побагровел, добавил:

— Кляузник чертов! Ты б лучше ко мне сначала подошел, спросил! Нет — блаженной поверил, начал ее байки распространять. Только прокуратура твоя даже проверять ничего не стала, потому что Люся — больная. Больная от рождения, понимаешь! Шизотипическое расстройство, психопатоподобный синдром! Она в мире иллюзий живет! Мы диагнозы ее от всех скрывали, хоть как-то к нормальной жизни адаптировать пытались. А ты, придурок, начал волну поднимать. Ну и чего добился? Мы — без дочери. Ты — без работы.

— Подождите, — нахмурился Ян. — Где связь? Да, я писал, не скрываю. Но в дурку-то ее зачем было запихивать?

— Врачи так решили. Примчались целой оравой после твоей цидули. А Люся им тоже начала заливать: что бьем, в подвале держим. Посовещались. Осмотрели. И единогласное приняли решение: срочно госпитализировать. Все, Ян. Подписывай заявление — и с глаз моих долой.

…Что потерял работу — он особо не расстроился. Было бы за что держаться. Но чего Мишке сказать? Тот бушевал, божился и клялся: Люська — нормальная. А в психушку ее отец сбагрил, потому что за свою шкуру испугался.

— Говорил я вам, — рыдал, — навалять ему было надо, а не жаловаться! Предупредили его, видать, что проверка серьезная будет, он и подстраховался! Сам вызвал психиатров! «Мастера и Маргариту», что ли, не читали? Поэта Ивана Бездомного из сумасшедшего дома слушать никто не будет!

Ян от ситуации сам едва в депрессию не впал.

Ездил в Краснодар, в детскую психиатрическую клинику. Если не родственник, врачи с тобой не разговаривают, пациента тем более нельзя повидать. Но он добился.

Доктор не производил впечатления злодея. И хотя причитал, что вынуждают его нарушать медицинскую тайну, поведал: наследственность у Люси очень плохая, у невролога она на учете с рождения, а с трех лет и у психиатра. Просто чудо, что на такого ребенка усыновители нашлись. Пусть в стойкую ремиссию даже в условиях семьи не вошла, но худо-бедно в нормальную жизнь вписалась. В школу ходила, училась неплохо. Хотя болезненные фантазии по-прежнему демонстрировала. А потом первые месячные, первая любовь — и вот вам срыв.

Показали ему и Люсю. Глаза пустые, голос монотонный: «Здравствуйте, Ян Александрович. У меня все хорошо».

— Когда ее выпишут? — спросил безнадежно.

— Стандартный курс двадцать один день. Возможно, дольше.

Вернулся, все рассказал Мишке. Честно признал:

— Черт его разберет, как на самом деле. Мне Люся твоя всегда немного малахольной казалась. Но даже если она и не от мира сего — разве это помеха, если ты ее любишь? Давай дождемся, пока выпишут. Я придумаю, как организовать, чтобы вы могли пообщаться. И если мила тебе будет по-прежнему, вместе выставим Петру Андреичу ультиматум. Врач мне четко сказал: вне обострений держать ее взаперти не нужно. Пусть общается, с кем считает нужным. Захочешь быть вместе — будете. И еще у меня вопрос, из другой оперы. Что у вас с рок-группой?

— Да чего. Репетируем помаленьку, — ответил уныло. — Без вас только скучно.

— Готов и дальше помогать, если нужен. Бесплатно.

Парни приняли предложение с восторгом. Петр Андреевич — если встречались в школе — каждый раз кривил лицо, но прочь не гнал. Мишка (прежде боялся директора как огня) расхрабрился. Одолевал расспросами: когда Люсю выпишут? Петр Андреевич в ответ бурчал:

— Пока неизвестно.

Двадцать один день миновал, потом обещали, что еще через две недели, но и они перетекли в несколько месяцев.

А дальше мать Яна снова стала дурным вестником.

Разбудила его на рассвете со слезами:

— Какое горе у Петра Андреича, горе-то какое!

И поведала, что психиатры настаивали: Люся в нормальной жизни не справится, нужно оформлять в интернат. Но директор воспротивился. Забрал домой под расписку. Привезли вчера вечером, а ночью девчонка из дома сбежала. Шла не разбирая куда по федеральной трассе и погибла под колесами грузовика.

Весь поселок сочувствовал.

А Мишка сказал:

— Я убью его. Он специально сначала ее в овощ превратил! И потом из дома дал удрать в таком состоянии!

Ян — пока девочка в больнице была — собственное расследование провел. Абсолютной истины не установил, но склонялся, что у Люси действительно с головой проблемы.

Однако убедить в том Мишку возможным не представлялось. Он сейчас сам словно сумасшедший. Зеленовато-бледный, глаза нехорошим огнем горят. Повторяет:

— Убью!

Тортилла (самый прожженный и старший) хладнокровно парировал:

— Сядешь.

— Плевать. Люся нормальная была, слышите — нормальная! Она шутила, смеялась, интересного много рассказывала! А он ее — в дурдом, где одни дебилы со слюнями!

Обернулся к Яну:

— Это все вы! С вашим дурацким правосудием! Нету его у нас в стране! Не надо было жаловаться никому! Что получилось в итоге?! Не оставлю этого! Уже готовлюсь! Стрелять из отцовской берданки учусь, бицуху качаю! Он Люсю уничтожил! А я — его! Все справедливо!

Ян совсем растерялся. Мишка упрямый как черт. И если чего задумал, отговорить его невозможно.

Клавишник — самый из всей группы большой хитрец — пискнул:

— Миш! Ну почему ты в лоб всегда? Почему обязательно из берданки? Можно, допустим, несчастный случай подстроить…

«Маленькие и смешные, — устало подумал Ян. — Но играют во взрослые игры».

Любой ценой нужно парня остановить. Поэтому сказал:

— Убивай. Только дай мне слово. Ты убьешь его не сейчас — а через какое-то время. Через три года. Лучше — через пять.

— Почему?!

— Потому что сейчас ты единственный подозреваемый. Потому что сейчас у тебя только отцовская берданка, официально зарегистрированная. Потому что сейчас ты еще, прости, сопливый пацан. Можешь промахнуться — но в тюрьму за покушение все равно пойдешь. Не надо подставляться. Выжди. Вспомни графа Монте-Кристо. Он не торопился мстить. Копил силы, приобретал опыт. Поверь: спустя годы воздаяние будет только слаще.

Наши дни

Наталья Андреевна

Люся всегда была миловидной девочкой, но, когда ей исполнилось двенадцать лет, расцвела до красоты неописуемой. И влюбился в нее такой же, чуть не от мира сего, десятиклассник.

Бедняжка Наталье Ивановне сразу сказала: «Это мой принц. Я ему принадлежу, и мы будем жить вместе в большом и красивом доме, пока смерть не разлучит нас».

Она, конечно, предупредила директора. Тот старшеклассника шуганул. Но парень не успокоился. Дождался момента, пока Люсю дома одну оставят (что крайне редко бывало), и заявился в гости. А девочка потом приемным родителям заявила: «Я буду ему теперь жена!»

Петр Андреевич, конечно, перепугался. Люсю немедленно отправил в больницу, привели ее там кое-как в чувство. Но не до конца. Когда вернулась и вышла в школу, написала своему возлюбленному письмо, а в нем — кучу глупостей. Будто отец злой, чтобы их великой любви воспрепятствовать, все то время ее в холодном подвале держал под замком, угрожал, бил, требовал, чтобы она от принца своего отступилась.

Парень, балбес, поделился бедой с молодым учителем. А тот — не меньший дурень — в ситуации разобраться и не подумал. Сразу взялся жалобы строчить. Куда только не писал!

Понятное дело, проверяющие как воронье слетелись.

И больше Люсину болезнь скрывать стало невозможно.

Девчонку госпитализировали. Учителя-склочника Петр Андреевич из школы выгнал.

Психиатры потом сказали: в очень неудачный момент у Люси любовь случилась. Двенадцать лет, гормональная перестройка, месячные только начались. И мозг окончательно взорвался.

Стандартным курсом в двадцать один день не обошлось — несколько месяцев держали в больнице.

Петр Андреевич с женой переживали. Скучали. Уговорили наконец дочку выписать, хотя врачи остерегались, говорили, что ремиссия совсем нестойкая. Но отпустили все-таки под расписку. А Люся в первую ночь, как вернулась, сбежала из дома — отправилась своего принца искать.

Шла не разбирая дороги — видно, «голоса» вели. И попала на федеральной трассе под машину. Насмерть.

…Наталья Ивановна свой рассказ о ней закончила размышлениями: за что хорошему человеку, Петру Андреевичу, такое испытание? Благое дело ведь сотворил, не просто кормил-поил, но пытался хронически больную в нормальную жизнь включить. Но Всевышний не увидел его стараний. И девочка погибла, и сам директор ненадолго ее пережил. Собственную жизнь закончил через три года. И так же, как Люся. Под колесами автомобиля.

…Журналист, хотя и усталый совсем после долгой дороги, Наталью Ивановну очаровал. Шарлотку нахваливал, про жизнь расспрашивал, про то, как в творчество пришла.

Но она (пусть и не психолог) видела: что-то совсем другое у него на уме. Просто умирает от нетерпения. Однако прежде вторую чашку чая выпил, а пирога — выкушал третий кусок. Потом только спросил:

— Наталья Ивановна! Вы в мемуаре своем фамилию учителя не упоминаете. Но это ведь был Мякотин?

Тут можно не скрывать. Что Ян Александрович за всю историю школы единственный мужчина, кто музыку преподавал, все знали.

— Д-да.

— А у Миши как фамилия?

Наталья Ивановна затрепыхалась, смутилась. Не зря боялась она реальные случаи описывать.

Попробовала на склероз сослаться, но Полуянов устало усмехнулся:

— Помните вы прекрасно. А если не скажете — ничего не изменится. Все равно узнаю.

И ведь правда: пусть прошло двадцать пять лет, но немало в поселке осталось тех, кто вспомнит историю.

Поэтому жизнь красавчику из Москвы решила не осложнять.

Наши дни

Прося и Ян

Все его прежние женщины — три официальные и без счета сиюминутные — цену себе знали, подать «свое высочество» умели и на собственные апгрейды тратили, он из интереса подсчитывал, до половины свободного времени. А денег часто куда больше, чем он мог позволить. Но не могли отказать себе в бесконечных спа, пилингах, массажах, тонированиях, ламинированиях и прочих украшательствах.

Бедняга Прасковья о женских радостях не знала ничего. Именно так, вообще ни капли. Когда спросил, задумалась, но все-таки вспомнила:

— Когда в Москву поступать поехала, перед отъездом сделала маникюр. Но в вагоне опускала полку и два ногтя сломала. Поэтому решила: больше не буду, бессмысленное занятие.

И в парикмахерской — совсем уму непостижимо — не бывала ни разу.

— Зачем? — искренне удивлялась. — Седины у меня пока нет, а если стрижку делать, то потом волосы укладывать надо, мне все равно некогда.

— Слушай, если б не знал тебя, испугался.

— Почему?

— Не женщина, а киборг какой-то.

Слабо улыбнулась:

— А Эдику нравилось. Всегда говорил: «Какая у меня жена выгодная».

— Прасковья, — возмутился, — а тебе в голову не приходило, что ухаживать за собой очень приятно? Не только результат — когда в зеркало смотришься, но и сам процесс тоже?!

— Да ну. Время только зря тратить.

— Нет уж, девушка, — сказал строго. — Теперь будешь жить по-другому. И начнем знаешь с чего? Моя одноклассница бывшая, Алинка, броу-бар в поселке держит. Считается лучшим в крае.

— Броу что?

Потер в предвкушении руки:

— Много чему я женщин учил, но такому не приходилось. Глупышка. Как ты не понимаешь? Твоим изумрудам в глазах нужно достойное обрамление. И даже не смей упрямиться.

Но она, конечно, страшно смущалась и жаловалась, совершенно искренне:

— Ян, брови щипать оказалось очень больно!

— Ничего. Как говорят французы, pour etre belle il faut soufrir[23].

— И межресничку я делать точно не буду!

— Чего-чего?

— Вот видишь, и ты не все знаешь про женщин, — улыбнулась лукаво. — Это татуировка по верхнему веку. Чтобы ресницы казались гуще, а на глазах как будто стрелка.

— Если Алина сказала, что надо, — значит, надо. А ресницы она тебе будет наращивать?

— Говорит, нет необходимости. У меня свои неплохие. Велела сыворотку специальную купить, укрепить их как следует, и потом она мне ламинирование сделает.

— Прасковья! — искренне радовался. — Ты молодчина! Очень быстро усваиваешь этот ваш дамский сленг.

— Но только очень все дорого. — Вздохнула. — Алина мне предварительно посчитала: всякие кремы, тоники, сыворотки — там уже кругленькая сумма. А еще, говорит, обязательно декоративную косметику надо.

Прежде всегда сердился, когда женщины его на свои украшательства разводили. Но своей изумрудинке твердо сказал:

— Заплатим. Сколько надо.

Ему чрезвычайно нравилось наблюдать, как она преображается.

Унылый хвостик из длинных волос превратился в элегантное каре. Светлый лак смотрелся прекрасно даже на ее пока совсем коротеньких ноготках. Ну а самое главное — получилось уговорить, чтобы отказалась от вечных своих штанов. Снова ворчала: и непрактично, и ноги мерзнут. Но когда подошла к зеркалу в элегантном платье прямого кроя, сама обомлела.

— Сюда колготочки тонкие шерстяные, мокасинчики — будет полный шик-блеск! — уверяла продавщица.

Одевать Прасковью ездили в Геленджик, и снова она пыталась минимизировать траты, за колготками рвалась на рынок: «Там гораздо дешевле!»

Но Ян отрезал:

— Отставить гнилые разговоры.

И как мальчишка радовался, когда натянула «Волфорд», с удивлением сказала:

— С ума сойти! Они вообще не колются! Ни капельки! И мокасины мне совсем не натирают, хотя я новую обувь всегда очень долго разнашиваю!

Слушал ее восторги — и еще больше хотелось поразить. Побаловать.

Отвел в санаторий, показал огромное меню спа-процедур. Веселился, когда в очередной раз возмущалась:

— Зачем мне душ Шарко и жемчужные ванны? Я что, дома помыться не могу?

Администратор (тоже его давняя знакомая) тепло улыбалась:

— Янчик, как мне нравится твоя инопланетянка!

А верная себе Прасковья увидела их неухоженного санаторного Полкана и начала возмущаться, что у собаки вся шерсть в колтунах и зубной камень — никакой пастой не взять, только ультразвуком.

— Он и погладить-то не дает, какие там зубы! — предупредила администратор.

Но грозный пес, ко всеобщему удивлению, перед Прасковьей улегся на спину, подставил брюхо. И пока она осматривала пасть, послушно ее открывал пошире — вместо того чтоб тяпнуть за палец.

— Все, Прасковья, работу ты нашла. Грумеров у нас в Абрикосовке сроду не было. Кто себе пижонских собак завел, в Геленджик ездят стричь. Но к тебе, не сомневаюсь, перейдут с удовольствием.

— Ой, я бы очень рада была такой работе!

— Обязательно займемся. Только сначала медицинское обследование у меня пройдешь.

— Это еще зачем?

— Ты когда в последний раз у врача была?

— Не помню. В детдоме, наверно.

— Только диспансеризацию надо каждый год делать.

— Да зачем она мне? Я нормально себя чувствую!

— А кому недавно воздуха не хватало?

— Ну… это от стресса.

— Вот и спросим у врачей, как от этого избавиться.

— Хорошо, Ян, — кивнула. И твердо добавила: — Только ты сам-то когда диспансеризацию проходил?

— Ой, а мне-то оно зачем?

— Сам сказал: надо. Всем. Так что вдвоем и пойдем.

Прасковье он оплатил расширенный чек-ап. Себе взял самый минимальный — только чтобы отвязалась.

Но и простейшего обследования хватило. Его вызвал главный врач и огорошил: выраженный стеноз внутренней сонной артерии. 69 процентов. Ситуация почти критическая.

— И что делать? — растерялся.

— Оперировать. Срочно.

— А если нет?

— Подохнешь, — не стал церемониться врач. И добил: — Только не сразу. Сначала инсульт разобьет.

Требовал в тот же день госпитализироваться. Но у Яна с Просей на ближайшее время совсем другие планы имелись. Поэтому он твердой рукой подписал, что осознает все риски и отказывается, а изумрудинке своей ни в чем не признался. Начнется у них наконец официальная семейная жизнь — тогда и будет время полечиться.

* * *

Весь вечер Наталья Ивановна провела в смятении.

Не зря, ох не зря когда-то не хотела писать в своих воспоминаниях о реальных событиях! Сбила ее с толку дочь своими речами сладкоголосыми да уверениями, будто истории все давно мхом покрылись и никого не затронут.

А теперь совсем нехорошо выходило.

Получалось, и Яна она подставила, и Мишу.

Но подо что?

Спросила, понятно, у журналиста, зачем ему та давняя история, но тот какую-то дичь нести начал: о состоянии современной детской психиатрии пишет. Так она и поверила!

Давление от переживаний скакнуло, пришлось принимать кордипин, в постель ложиться. Сейчас бы уснуть, но проклятая бессонница одолела, бесконечный, как нынче говорят, в голове внутренний диалог.

Зачем, ну зачем Полуянову история древняя?

«Молодежные вести» Наталья Ивановна когда-то выписывала. Но давно перестала. Изредка покупала на почте, и одного номера в неделю с головой хватало. Совсем неинтересная, считала, газета, политики — много, про экономику — скучно, душевного — совсем мало. Один Полуянов в последнее время и писал милоту: как добрые люди тигренка новорожденного выходили или что спасатели специально приехали котейку снимать с дерева. И при чем здесь тогда психиатрия современная детская?!

Хоть в голове шумело, поднялась. Кряхтя, подошла к компьютеру. Печатала Наталья Ивановна лихо, в интернете разбиралась похуже. Но все-таки смогла найти сайт, где газета сидит. Пролистывала нетерпеливо экономическую нудятину, на рекламу поневоле отвлекалась. И наконец нашла. Длинную статью Полуянова под названием «Цена победы». А через пару номеров — ее продолжение, что злодея отца покарал неведомый мститель.

Прочитала внимательно — и в голове совсем взрыв.

Пусть она человек старый, но пока не в альцгеймере, два и два сложить может. Вот, значит, в чем параллель! Полуянов опять к расследованиям вернулся! И Мишу — или Яна, или обоих вместе — в душегубстве подозревает! С чего ему иначе в такую даль приезжать и в давней истории рыться?

А она, получается, их подставила.

И что теперь делать?

Как ни крутила, сколько ни строила предположений, выходило только одно: нужно журналиста снова звать в гости. И рассказывать все. Всю правду.

* * *

Миша Суханов в десятом классе не доучился.

Исчез из поселка на следующий день после того, как Люся погибла.

В школьной канцелярии сказали: уехал в Краснодар. Будет у бабушки жить и там школу заканчивать.

Наталья Ивановна еще тогда разволновалась: с чего вдруг посреди учебного года?

Сходила к родителям Мишкиным, те лишь руками развели:

— Приперло ему, и все тут! Бабка-то давно к себе звала, скучала одна, говорила, в краевом центре и образование лучше, и квартира у нее двухкомнатная. Но Мише здесь больше нравилось. А в Краснодар, говорил, переедет, если в вуз поступит. Только сами понимаете, подросток, семь пятниц на неделе. Тошно ему, глядите-ка, стало у нас в провинции. В один день собрался, упросил документы в школе забрать и укатил.

Истинную причину — что парень из-за смерти Люси уехал — родители, как поняла Наталья Ивановна, не знали. И она Мишку выдавать не стала. Подумала, решила: хорошо на самом деле, что удрал. Новая городская жизнь затянет, раны душевные скорее заживут.

У парня с родным поселком, видать, совсем дурные ассоциации. Даже на каникулы не приезжал, родители расстраивались.

Но в целом, как рассказывали, жизнь у мальчика нормально складывалась. Окончил школу, поступил в институт — куда смог, в пищевой. Рок-группу на новом месте не завел — говорил, до смерти ему надоела музыка. Зато к коммерции проявлял склонность. Начинал с ерунды, сигареты с оптовых складов заказывал и перепродавал мелкими партиями. Но уже на первом курсе — неслыханное дело для восемнадцатилетнего юнца — поставил в городе собственный ларек. А потом второй и третий. Дружка своего, Тортиллу, в краевой центр перетащил, сделал охранником и помощником.

Наталья Ивановна узнавала новости и радовалась: отлегло, видать, на сердце у парня.

Но когда после его внезапного отъезда минуло три года, поселок потрясло преступление.

Директор школы, Петр Андреевич, возвращался глубокой ночью с традиционных посиделок — играли с друзьями в преферанс. И рядом с пешеходным переходом его сбила машина. На тротуар вылетела.

Умер мгновенно.

А виновник с места происшествия скрылся.

Милиция с гаишниками прилагали все силы, чтобы найти изверга.

Люди успели выскочить, заметили: вроде бы «уазик». Номер никто не разобрал — умчалась машина мгновенно, камера видеонаблюдения в поселке и сейчас только одна, а в те времена ближайшая в Геленджике находилась.

По горячим следам изверга не нашли. А наутро из Пшады (поселок в десяти километрах) поступило заявление об угоне. Владелец уверял: с вечера машина во дворе стояла. Утром проснулся — нету. Сразу, конечно, заподозрили: как так, человек не слышит, что из собственного его домовладения транспорт умыкают?

Но хозяином «уазика» оказался семидесятилетний дед. Одинокий. Мирный. Глуховатый — о чем в медицинской карте имелась пометка. Стаж водительский — больше сорока пяти лет, нарушений за все время — несколько совсем несерьезных. Когда услышал, в чем обвиняют его, чуть не плакал:

— Да я скорость за всю жизнь единственный раз превысил! Когда жену беременную, царствие ей небесное, в роддом отвозил!

И соседи подтвердили: старик — домосед, на «уазике» своем если выезжает — только при свете дня, зрение-то тоже не очень.

Ну и в полицию явился на следующий день в восемь утра. Если правда сам сбил, как — уже без машины — добирался за десять километров домой? И зачем об угоне заявлять идти?

Стали с удвоенной энергией искать «уазик». И обнаружили сгоревший остов. Несколько дней спустя, на давно заброшенной грунтовке, что вела к погибшему пару лет назад совхозу.

Но задача у следствия была, как понимала Наталья Ивановна, — найти безответственного водителя, который человека сбил и с места происшествия скрылся. Возможно, и рассматривали версию, что некто целенаправленно на Петра Андреевича целился, однако виновного в угоне и в смерти директора так и не установили.

Хотя она сразу, как узнала, подумала: а не Мишка ли Суханов был за рулем?

Только в милиции-то ничего про его сумасшедшую любовь не ведали. Про нее вообще мало кто знал. Сам Петр Андреевич. Супруга его (год назад скончавшаяся). Мишкины, возможно, дружки — с кем вместе в рок-группе играли. Ну и Ян Александрович.

Вряд ли кто из них пойдет с правоохранителями своими подозрениями делиться.

И Наталья Ивановна тоже не пошла.

Но придумала для Мишкиных родителей предлог, зачем ей его новый адрес нужен. И поехала в Краснодар.

Парень ее встретил со встревоженным лицом. А она твердо сказала:

— Миша, не волнуйся. Я ни в чем тебя обвинять не буду. Просто хочу рассказать. Всю правду про Люсю.

И поведала — коротко, ясно, как всегда умела. Что болела девочка с детства. Что приемные отец с матерью пытались ото всех это скрыть. Предъявляли справки о респираторных заболеваниях, хотя на самом деле Люся в психушке лежала. Показала медицинские документы. В красках расписала, как сама девочкины истории выслушивала — про злую колдунью в голове или что та «в автобус превратилась». Объяснила, что недуг ее — очень коварный: «В чем-то совсем нормальной кажется, но по сути — тяжело больной человек. В мире иллюзий живет. Она правда верила в то, что рассказывала тебе. Про подвал, что ее там отец на цепи держит. Только я ответственно заявляю: не было такого. Тогда, в январе, Люсю сразу в лечебницу увезли».

— Зачем вы мне рассказываете все это? — спросил хмуро парень.

— Просто хочу, чтобы ты знал. Петр Андреевич никогда не причинял твоей принцессе зла. Наоборот, старался ее спасти.

Глаза заметались. Спросил (голос дрогнул):

— И что дальше?

— Ничего, — ответила спокойно. — Все равно теперь не исправить. А ты впредь умнее будь. Сначала как следует проверяй — и потом только мсти.

* * *

Свадьбу Надя с Димой так и не устроили, хотя планировали в марте, когда беременность вступит в самый спокойный, второй триместр. Но когда в феврале Митрофанова сама едва не погибла, а малыш грозил появиться на свет больным, понятно, стало не до празднеств. Даже про юридическую формальность, чтобы расписаться в ЗАГСе, не говорили.

Месяце на восьмом Дима застал Надюшку в слезах. Чем ближе к дню Х, тем чаще она плакала. Сейчас тоже решил: из-за младенца переживает.

Но причина оказалась иной. Надюха призналась: очень боится, что будет, если ребенок родится глубоким инвалидом и она одна останется с ним на руках.

Дима тогда страшно возмутился:

— Мы вместе решили его оставить! Как ты могла подумать, что я тебя брошу?

— Это ты сейчас говоришь! — горько всхлипнула. — Все мужчины такие! Сначала обещают, а потом видят, насколько сложно, — и сразу в кусты. И что я делать буду? Со своей зарплатой декретной?!

— Не думал я, что ты обо мне такого мнения.

Хотел добавить, что все от человека зависит и официальные мужья бросают женщин в тяжелых ситуациях ничуть не реже.

Но понял: Надя хочет от него услышать совсем другие слова. Их и произнес:

— Давай, чтоб ты не волновалась, сейчас распишемся просто. А свадьбу сыграем, когда малыш подрастет.

Сам всегда радовался, когда Надя довольна, но столь крайнюю степень счастья в ее глазах, признаться, видел впервые.

На следующий день отправились подавать заявление. И когда заполняли бумаги, пришла ему в голову неожиданная мысль:

— Надюш. А можно я твою фамилию возьму?

Опешила:

— Зачем?!

— Вдруг мне когда-нибудь по работе инкогнито потребуется? Очень удобно будет, что по паспорту я Дмитрий Митрофанов.

— Да тебя все в лицо знают!

— Брось. Я ведь не с телевидения.

— Глупость какая-то, — фыркнула. — Тебе ведь права придется менять и кучу других документов. Но если хочешь, пожалуйста. Мне не жаль.

Полуянов — когда возился с переоформлением — действительно думал: ерунду он затеял. Да и любопытные взгляды чиновниц бесили — редкий случай, когда мужчина после свадьбы фамилию супруги берет.

Но ведь пригодилось! И очень скоро!

Еще по пути в Абрикосовку он мониторил местные отели и гостевые дома. Летом их здесь не счесть, но в межсезонье только два открыты. И мест в них полно, так что заезжий столичный гость сразу привлечет к себе внимание. Тогда и явилась идея: может быть, лучше в санаторий? Там круглый год народ отдыхает, легко получится потеряться в толпе. Ну и главное: Ян Александрович будет перед глазами. Можно за ним понаблюдать незаметно. В отделе кадров завести знакомства полезные. Выяснить, не брал ли тот отпуска в те дни, когда случались убийства в Туапсе, Владивостоке, Мурманске и Москве.

Немедленно открыл сайт. Стандартные номера распроданы на полгода вперед, «комфортов» тоже не оказалось. А двухкомнатный люкс нашелся. Просили за него изрядно — «Молодежные вести» оплатят, только если он совсем «бомбу» привезет. Ничего. Пока своими деньгами рискнем. Зато и отдохнет немного, пару процедур, может, примет. Ему, молодому отцу, будет полезно.

Пока ехал из Сочи на «Ласточке», забронировал номер — на Митрофанова Дмитрия. Когда пришел на ресепшен оформляться, выбрал не пожилую регистраторшу, а сильно накрашенную юницу: эта «Молодежные вести», где иногда его фотографии, очень вряд ли читает. Местом работы указал Газпром — в глазах девушки сразу вспыхнул азарт. Пролистала мимоходом его паспорт, увидела штамп о браке, немного погрустнела, но все равно пропела игриво:

— А что это вы в нашу глушь, Дмитрий Сергеевич? Чего не в ведомственный? Не в «Ямал» в Небуге?

— Сказали, у вас медицинская база лучше.

— Прямо лечиться собираетесь? — удивилась. — Кстати, а где ваша санаторно-курортная карта?

— Готов сделать на месте. По срочному тарифу.

— Хорошо. Тогда прямо завтра с утра на кровь вас записываю. А сейчас бегите скорее на ужин.

— А танцы потом будут?

— Конечно. У нас каждый вечер.

— Вы позволите позвать вас составить компанию?

— Нам не положено, — ответила с видимым сожалением.

Думал спросить, когда выходной, и позвать в ресторан, но решил: вряд ли юное создание много ему расскажет по делу. Лучше к какой-нибудь даме в летах подкатить. Из числа тех, кто в санатории давно.

* * *

Дима узнал его сразу. Невысокий, плотный, немолодой. Вот только глаза — их представлял потухшими, скучными — сегодня у Яна сияли.

И на пьющего человека особо не походил. Одутловатое лицо и набрякшие веки (на фотографии отчетливо виднелись) подтянулись, разгладились. Когда объявлял вечер танцев, походил не на массовика-затейника в провинциальном санатории, а скорее на Джимми Киммела[24].

Дамочки (по российской традиции собралось их как минимум втрое больше, чем мужчин) смотрели на ведущего влюбленными глазами. Но он, хотя щедро одаривал комплиментами, никого из толпы не выделял, а когда случился белый танец, сразу предупредил:

— Рыбоньки, меня не звать. Я как верховный садовник: буду свысока наблюдать за своим прекрасным цветником.

Дискотека проходила в холле с панорамными окнами, и ближе к ее концу Дима обратил внимание: к санаторию подошла элегантная женщина. Стройные ноги, под распахнутым стильным плащом платье выше колен, золотая россыпь волос. Рядом трется лохматый пес — его Дима видел, когда заселялся в санаторий. Он тоже узнал ее с огромным трудом, однако сомнений не было. Прасковья Головина. Жена — точнее, вдова — доцента, только удивительно преобразившаяся.

Ян Александрович сразу заторопился завершить мероприятие, хотя дамочки и просили «пару песен на бис». Но он ответил (кстати, тоже из репертуара Джимми Киммела), что уже поздно, а завтра утром всем обязательно вставать на зарядку.

— Вы ведь не хотите, чтобы на беговой дорожке вырос мох, птицы построили гнезда и природа забрала бы ее как свою?

И поспешил к женщине с собакой.

Дима тихонько последовал за ними.

Пока шагали по санаторному парку, оба вели себя церемонно. Но едва вышли за территорию, Ян заключил даму в объятия. Полуянов стоял достаточно далеко, но луна сияла ярко, поэтому прекрасно увидел, каким счастливым блеском вспыхнули изумрудные глаза Прасковьи.

А он и не знал, есть ли у него право обрадоваться.

Связь теперь очевидна — историю с разоблачением Головина, несомненно, затеял Ян. Ради того, чтобы обладать его женой.

Но убивал ли он доцента?

И надо ли вообще вмешиваться, когда пьющий музыкант и безликая женщина-домработница настолько преобразились и неприкрыто счастливы друг с другом?

* * *

Михаил Суханов всегда знал: однажды это случится. За ним придут. Как предрекал многоопытный Тортилла, при всем параде. С иллюминацией и спецназом. Но утешал:

— Зато по своей статье и по делам на зоне королем будешь. И с воли греть не надо.

Суханов и представить не мог, что разоблачение произойдет настолько буднично.

Встречу с представителем крупной рыботорговой фирмы из Астрахани ему назначила секретарша. Те планировали открывать представительство в столице, и Михаил был бы рад им стать.

Но вместо бизнесмена в костюме к нему явился парень в джинсах, и Суханов мгновенно его узнал.

Журналист Полуянов. Хотя в пропуске значилась совсем другая фамилия.

Нет, Михаил не следил за его творчеством. Но две последние статьи в «Молодежных вестях» перечитывал многократно. Фотографию автора видел. И справки наводил, насколько писака профессионален. Нет ли склонности перевирать факты и сгущать краски.

В первую секунду решения, как действовать, принять не успел. Позволил Полуянову устроиться за столом, промолчал, когда тот спросил:

— Вы поняли, кто я?

Суханов быстро соображал. На задержание ситуация не походила. Что у журналиста на него есть? Предположения? Смутные подозрения? Но какие могут быть факты? Кроме того, что он улетел в Мурманск в день выхода статьи про Олю Можаеву, а вернулся в ночь убийства ее отца?

А Полуянов спокойно сказал:

— Михаил Евгеньевич. Я не буду вас просить ничего рассказывать. И задавать вопросы не стану. Сам кое-что расскажу. Если ошибусь, пожалуйста, подправьте.

И начал — совсем издалека.

Про Люсю — и гибель Петра Андреевича.

Поначалу ошарашенный, Суханов быстро пришел в себя. Понял: основной источник информации — пожилая медсестра из школы. Мало того что взялась воспоминания публиковать, еще и разболталась, проклятая старуха.

А журналист продолжал разливаться:

— Угонщиков «уазика» так и не нашли, и вас никто не заподозрил. Вы, когда осознали, что натворили, полагаю, переживали. И конечно, вам в голову не приходило стать мстителем, Бэтменом. Ровно до того момента, пока два года назад к вам не обратился ваш друг Тортилла.

Вопрос «Откуда знаешь?» рвался с губ, но Суханов его не озвучил.

Полуянов рассказал сам:

— Когда я анализировал ваши подвиги, сразу обратил внимание. Начались они два года назад. Больше чем через двадцать лет после эпизода с директором. И начались именно в Туапсе. Ваши родные места. Задался вопросом: почему? Что могло вас заставить взяться за такое? Стал выяснять, расспрашивать. Четыре дня просидел в Абрикосовке, с кем только не общался. И наконец узнал: погибшая яхтсменка из Туапсе — двоюродная племянница вашего лучшего друга Тортиллы. Тут все сразу и встало на свои места. Кто из вас предложил совершить наконец не ошибочное, а подлинное возмездие? Покарать настоящих негодяев?

Суханов молчал по-прежнему.

Дмитрий спокойно сказал:

— Вы можете и дальше не реагировать. Но я определенно знаю, что и вы, и Тортилла год назад вдвоем летали во Владивосток. И покинули город на следующий день после убийства родителей замученного младенца. Заказчика у этого преступления, я так понимаю, не было. Но вы вошли во вкус. Решили: карать негодяев — ваша миссия. И снова ее осуществили еще год спустя в Мурманске. Как человек, как отец — я полностью с вами согласен.

— Но никому не дозволено вершить самосуд. Я правильно понимаю? — криво улыбнулся Суханов.

— Миша, — перешел на панибратское. — Да все ты правильно сделал. Не дрожи: спецназа за дверью нет.

— Тогда зачем вы пришли?

— Есть вопрос. Единственный. Кто тебя… вас с Тортиллой попросил отомстить за Алису Зеленову?

Отвечать Суханов не спешил, и Полуянов продолжил сам:

— Хотя и ответ на него я знаю. Попросил вас об этом Ян Александрович. Когда-то — ваш учитель музыки. Старший товарищ. Полагаю, откуда-то он знал про ваши подвиги. И возможно, даже их одобрял. Но мне интересно: что он вам сказал? Алиса — его дальняя родственница? Девочка из бедной семьи, которую некому защитить?

Суханов вцепился в столешницу, опустил глаза. Откуда? Откуда журналист все это вынюхал?!

А Полуянов спокойно продолжал:

— Здесь я как раз не уверен, заслужил ли Головин столь страшную смерть. Думаю, и вы не уверены. Но, как вам сказала когда-то, после убийства Петра Андреевича, школьная медсестра, что сделано, то сделано. Отвечать на высшем суде будете.

— Да что вам нужно от меня?!

— Просто хочу, чтобы вы знали. Алиса Зеленова не имеет никакого отношения к Яну. Она ему не родственница, и узнал он про девочку от жены Головина. Ян Александрович был ее любовником. И использовал его ученицу как возможность избавиться от доцента. Прасковья рассказала ему, что творит муж, а Ян написал письмо в газету. От имени якобы матери девочки. И когда Головина разоблачили, а в газетах стали возмущаться, что серьезного наказания ему не грозит, обратился — по старой дружбе — к вам. Такой вот хитрый план. Сейчас они оба у вас на родине, в Абрикосовке. И выглядят, надо сказать, очень счастливыми. У Прасковьи от мужа неплохое наследство. Пользоваться им, вероятно, станет Ян Александрович. Я не знаю, надо ли вам вмешиваться. Но, как мне показалось, вы с Тортиллой не любите ошибаться. И не хотели бы, что вас использовали втемную.

Поднялся:

— Надеюсь, вам с Тортиллой есть куда бежать. Даю вам три дня. Чтобы удрать — ну или успеть найти хорошего адвоката. Приятно было познакомиться.

Полгода спустя

Тортилла (не самый по жизни интеллектуал) в последнее время чрезвычайно важничал. Считал, их обоих спас. Михаил соглашался: действительно, хорошая у друга возникла идея — больше двух лет назад, когда впервые осуществили миссию, сразу начать готовить запасной аэродром. Прежде деньги держали на сберегательных счетах, в инвестиционных квартирах, но именно Тортилла настоял все перевести в твердую валюту. И не под матрас, а именно легализовать. За границей. И паспорта на другие фамилии приобрести. На всякий случай.

Суханова не очень привлекала перспектива инвестировать в экономику Мальты, однако друг настоял: «Мы не выгоду ищем, а безопасность».

И едва Михаил поведал другу о визите журналиста, тот мгновенно вскочил:

— Валим. Немедленно.

В России действительно ничего не держало. Ни жен, ни детей, ни домашних животных. Выписали знакомому риелтору доверенности на продажу квартир и улетели на следующий день.

Суханов каждый день начинал с того, что открывал сайт «Молодежных вестей».

Статья появилась, как и обещал журналист, на четвертый. Но в ней ни слова не было про племянницу Тортиллы и что смерть ее породила серию Туапсе — Мурманск — Владивосток. Речь шла про Люсю, Петра Андреевича. Про доцента Головина. Про его жену и ее любовь.

А Яна с Михаилом обвиняли лишь в том, что они скопировали стиль неведомого мстителя.

Для уголовного дела в России, безусловно, достаточно.

Но находился Михаил далеко. И под чужой фамилией.

…На Мальте Миша с Тортиллой пару недель отдыхали, инспектировали местные ресторанчики, а дальше деятельный Суханов стал новый бизнес продумывать. Свежевыловленные рыба-меч, тунец и лампака, конечно, прекрасно. Но у мурманской трески или камчатского краба тоже достойный вкус. И если применять метод шоковой заморозки и грамотно транспортировать, местные российскую экзотику наверняка оценят.

Однако прежде следовало расставить все точки над i в прошлой жизни.

Тортилла (несмотря на грозную внешность, по характеру более добродушный, чем его друг) считал: если по гамбургскому счету, Головин получил свое справедливо. Ну а что их обоих Ян втемную использовал — Бог ему судия. И понять человека можно: ошалел. От любви — ну или оттого, что впервые ему встретилась женщина с капиталом.

— Так и надо было рассказать все честно. А не заливать про племянницу беззащитную, — злился Суханов.

— Видар, ну ты ведь сам говорил, что передачу смотрел еще до того, как Ян к тебе обратился. И страшно возмутился, когда от юриста услышал: светит Головину по факту максимум условный срок.

— Нет, Тортилла. Одно дело, когда детям деваться некуда. Но Алису эту к репетитору никто ходить не заставлял. Так что если б не Ян — сроду бы я за это дело не взялся. Мы должны с ним… поговорить хотя бы.

— А смысл за просто так языком молоть? — хмыкнул Тортилла. — Если перетирать, то по делу. Раз хочешь говорить — давай ему предъяву кинем. Пусть платит — коли мы его проблему решили.

Навели справки, выяснили.

Ян Александрович со своей возлюбленной даже положенного года не выждали — поженились спустя полтора месяца после смерти Головина. А еще через пару недель укатили в Америку.

Суханов с Тортиллой дали обоим время покайфовать, обжиться — и наконец сами отправились в Майами. Въезд гражданам Мальты — очень удобно — безвизовый.

Адрес у них был Гибискус-стрит, недалеко от Пикок-парка. Океан в нескольких кварталах. Ожидали увидеть роскошную виллу, словно на рекламном проспекте. Но домик больше походил на мотель: одноэтажный, отделан сайдингом. Участок, если в наших единицах измерения, от силы четыре сотки, никаких бассейнов.

— Лимон зеленых, наверно, стоит. Но никак не больше, — сказал Суханов.

— Но все равно: Майами! Пальмы! Океан! — облизнулся Тортилла.

Сплошные заборы в Штатах не приняты, так что сквозь штакетник рассмотрели. Машина перед домовладением — далеко не новая, несуразно огромный «Форд». Пальма во дворе — ободранная. У крыльца, помимо ступенек, зачем-то пандус.

— И никаких тебе грядочек с клубникой, как у Яна в Абрикосовке были, — хмыкнул Тортилла.

Наблюдали за домом из арендованной машины. Вечерело. С соседнего двора под громкий рэп выехали на открытой машине двое подростков. Двое афроамериканцев прошли мимо них, что-то громкоголосо обсуждая.

Наконец и в скромном белом домике распахнулась входная дверь. Суханов с другом увидели Яна в инвалидной коляске, а за его спиной — красивую женщину. Она бережно выкатила кресло во двор.

— Что это с ним? — озадаченно пробормотал Тортилла.

— Ногу, может, сломал? — предположил Суханов.

Но присмотрелся: не в переломе, пожалуй, дело. Руки у Мякотина висят безвольно, лицо — очень бледное. И черты какие-то странные. Рот перекошен, один глаз полузакрыт.

— Помнишь, у нас в поселке инвалид был, дядя Егор? На него похоже, — сказал Тортилла. — Как у него болезнь называлась?

— Ишемический инсульт, — вспомнил Суханов.

И посмотрел на бывшего своего учителя с жалостью.

Женщина что-то ему горячо говорила. Ян Александрович сначала отказывался, мотал головой, но потом кивнул. Вдова Головина подхватила его под мышки, попробовала поставить на ноги, но продержался он от силы пару секунд. Колени подогнулись — женщина еле успела подставить кресло.

— Поехали отсюда, — буркнул Тортилла.

Видар молча завел двигатель и тронулся с места.

А Прося в это время говорила Яну:

— Мы все равно не сдадимся. Поставим тебя на ноги.

Он безнадежно улыбнулся:

— Ты думаешь?

Речь смазанная, но понять можно.

— Не сомневаюсь! Я все для этого сделаю! В Америке реабилитация лучшая в мире! Будем еще с тобой бегать! Вдоль моря, как все здесь!

— Ох, Прося. По-моему, отбегался я. Ты только не бросай меня. Пожалуйста.

Не любила она подобных разговоров. И сейчас хотела возмутиться. Но вместо этого попросила:

— Янушка. Спой мне, пожалуйста.

— Ох, да какой я певец! Особенно сейчас!

— Ну я прошу тебя.

И он, старательно артикулируя, тихо начал:

Ты для меня лишь одна желанная,

Солнышко мое долгожданное,

И не нужна мне весна нарядная,

Только ты — моя ненаглядная…[25]

А она смотрела настолько влюбленным взглядом, что у него не было никаких сомнений: Прасковья его не бросит. И живут они наконец-то правильно. Оба. Несмотря на его тяжелую болезнь.

Примечания

1

Убитый (—ая) морковкой (англ.).

2

См. об этом: А. и С. Литвиновы, «Красивая женщина умирает дважды».

3

См. об этом: А. и С. Литвиновы, «Эксклюзивный грех».

4

Громкое уголовное дело о доведении до самоубийства 14-летнего подростка. Сначала его мачеха и отец получили серьезные сроки, но впоследствии их адвокаты смогли доказать, что причиной стало нестабильное психическое состояние ребенка и издевательства в школе. Оба были оправданы.

5

См. об этом: А. и С. Литвиновы, «На один удар больше».

6

Теннисный сленг. Не «у нее выигрывать», а именно «ее выигрывать».

7

Стихи В. Цоя.

8

Австралийская теннисистка сербского происхождения; победительница десяти турниров WTA.

9

Французская теннисистка, бывшая третья ракетка мира в одиночном и парном рейтинге. Победительница четырех турниров Большого шлема и 28 турниров WTA.

10

Российская и израильская теннисистка, наилучшая позиция в рейтинге WTA — 53 (2005 год).

11

Швейцарская теннисистка венгерского происхождения, победительница девяти турниров WTA.

12

Хорватская теннисистка, победительница одного турнира Большого шлема в парном разряде и шести турниров WTA.

13

См. об этом: А. и С. Литвиновы, «Красивая женщина умирает дважды».

14

Стихи М. Танича.

15

Сволочь (аварский).

16

См. об этом: А. и С. Литвиновы, «Смерть за добрые дела» и «Красивая женщина умирает дважды».

17

В январе 1865 года двадцатисемилетний житель Москвы Герасим Чистов, раскольник по своим религиозным убеждениям, убил двух пожилых женщин топором и украл ценные вещи и деньги. Известно, что Достоевский был знаком с отчетом по этому делу. Оттуда взяты и способ убийства, и основной мотив, и многие другие подробности.

18

Государственный музыкально-педагогический институт им. М. М. Ипполитова-Иванова.

19

В фильме учитель музыки Николай Николаевич говорит директору технического лицея: «Для вас мой предмет абсолютная чепуха, и дети это видят…»

20

А.С. Пушкин, «Пирующие студенты».

21

Пара действительно оформила развод в конце 2001 года.

22

Сорняк, который не всегда получается отличить от куста клубники. Тоже дает урожай, но ягоды вырастают мелкие и невкусные.

23

Если хочешь быть красивой, надо страдать (фр.).

24

Американский комик, ведущий церемонии «Оскар» в 2024 году.

25

Чай вдвоем, «Желанная». Стихи Д. Клявера и С. Костюшкина.

Content

Анна Витальевна Литвинова, Сергей Витальевич Литвинов
Смерть в изумрудных глазах

Примечания