Людмила Мартова

Круиз на краю бездны

© Мартова Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Это очень важно для себя – знать от других, что ты не чепуховый человек.

Юрий Герман. Дело, которому ты служишь

Все события вымышлены. Любые совпадения случайны.

1969 год

Касимов

Речная вода неприятно холодила ноги. Май в этом году не радовал теплом, поэтому вода в Оке все еще была студеной, градусов шесть, не больше. Несмотря на то, что в реку по щиколотки я вошла не больше минуты назад, пальцы ног уже заледенели. Да, на подобное я не рассчитывала, когда готовилась.

Холодной воды я не боялась, конечно. С детства бегала купаться, лишь только сходил снег. Но одно дело, когда температура воды двенадцать градусов, и совсем другое – когда она в два раза меньше. Я поежилась, прикидывая, не ослабла ли моя внутренняя решимость. Нет. Готовность покончить со всей своей глупой, никчемной, не приносящей радости жизнью не стала меньше ни на йоту.

Кстати, кто-нибудь знает, почему девятая буква греческого алфавита, в лингвистическом смысле обозначающая звук «и», метафорически используется как обозначение чего-то очень малого по величине, количеству или степени проявления? Эта глупая мысль пришла мне в голову, и я тут же отогнала ее, как не имеющую никакого значения.

Сейчас не имело значения вообще ничего, кроме моего замысла, если и не преступного, то точно социально порицаемого. На Руси никогда не одобряли самоубийц. Их даже хоронят за оградой кладбища. Впрочем, я была почти уверена, что меня хоронить не придется. Не дам я им такой возможности.

Ног я уже совсем не чувствовала. Нет, так не годится. Они мне понадобятся, чтобы отплыть как можно дальше для воплощения своего замысла. Я в последний раз оглянулась на видневшийся вдалеке город Касимов, в котором прожила всю свою жизнь. На участке реки отсюда до Рязани есть места, где глубина достигает четырнадцати метров. Поэтому я была уверена, что меня не найдут, даже если и станут искать.

Место для осуществления задуманного я выбрала идеально. Ранним утром там совершенно безлюдно и пустынно. Когда я выскальзывала из дома, часы показывали половину четвертого. Домашние еще спали. Муж разметался на постели, я задела его тяжелую ногу, когда перелезала на пол, он пробормотал что-то во сне, переворачиваясь на другой бок. Я замерла. Если разбужу, вся затея насмарку. Нет, кажется, пронесло.

Из комнаты свекрови тоже доносилось ровное, чуть хриплое дыхание. Я снова остановилась, но только на мгновение, не более. За открытой дверью находился человек, от которого я и бежала. У меня просто нет другого выхода, потому что живой эта женщина меня не отпустит. Не потерпит позора, неизбежного, если сноха уйдет от ее драгоценного сыночка к кому-то другому.

Свекровь встает по будильнику в половине седьмого. Несмотря на то что она всегда везде совала свой нос, в нашу с мужем комнату она все же по утрам не вламывалась, а значит, мое исчезновение обнаружит муж, когда проснется. Это случится в семь утра. Я посмотрела на часы. Начало пятого. Время у меня есть, но надо поторапливаться.

Я сделала шаг, потом второй, третий. Ледяная вода теперь доходила мне до бедер, но по-прежнему не остужала моей решимости. Главное, не встретить рыбаков, способных сорвать мой продуманный до мелочей план. Но нет, еще очень рано, да и слишком холодно.

Мокрая юбка облепила бедра и опутала колени. По-хорошему, ее надо бы снять, но нельзя. Утопленнице негоже быть без юбки. Вот без резиновых сапог, в которых я вышла из дома, другое дело. Их я оставила на берегу в том месте, где вошла в воду. Река теперь обнимала меня за талию. Я наклонилась вперед, легла на воду и поплыла, ритмично совершая аккуратные гребки.

От холода перехватило дыхание, но я сумела справиться с собой и двинулась в свой последний путь, уверенно рассекая водную гладь. Мне нужно проплыть не так уж и далеко до того места, где, по моему плану, закончится мой неудачный брак и вся моя незадавшаяся жизнь. Я была уверена, что справлюсь, просто не ожидала, что объявший меня холод будет таким всепоглощающим, таким смертным.

Берега Оки по-прежнему были пустынны. Что ж, тем лучше. Некому будет прийти мне на помощь, если я вдруг передумаю и закричу. Некому, да и незачем. Плыла я минут двадцать, а может, тридцать. Часы на запястье давно остановились из-за попавшей в них воды. Что ж, пожалуй, пора. Я перевернулась на спину, чувствуя, как меня тут же подхватывает сильное течение, и до этого помогавшее мне и добавлявшее скорости.

Я отдалась ему, глядя в голубое утреннее небо, особенно прозрачное из-за прохладной весенней погоды. Да, вот то место, которое я просчитала в качестве конечной точки. Я снова перевернулась в воде, уже не чувствуя холода, шевельнула посиневшими губами, словно шепча молитву, которой не знала, вдохнула побольше воздуха и нырнула в толщу воды, в самую глубину, которая спасительно приняла меня, обнимая и даря долгожданную свободу.

В тот день я умерла.

Наше время. День первый

Москва

При виде теплохода Таисия затаила дыхание. Красавец! Конечно, она и по описанию с картинкой рассчитывала на что-то подобное, но реальность превосходила все ожидания. Трехпалубник «Звездная страна» построили всего-то три года назад. Новый круизный лайнер премиум-класса по своим габаритам и малой осадке проходил по Москве-реке под всеми ее мостами, а главной его фишкой являлся колесный двигатель. Собственно, именно на это Таисия и повелась при выборе речного круиза.

Удовольствие оказалось не из дешевых, поэтому к выбору она отнеслась со всей ответственностью, чтобы за свои деньги получить от путешествия максимум удовольствия. Круиз по Оке, по самому длинному кольцевому водному маршруту, занимавшему шестнадцать суток, был для нее не просто отпуском, а лекарством от разбитого сердца.

Как говорила мама, любая уважающая себя девушка должна периодически разбивать себе сердце. Точнее, мама цитировала свою любимую книгу «Гордость и предубеждение», и фраза эта – «Девицы любят разбивать себе сердечки время от времени. Это дает им пищу для размышлений и чем-то выделяет среди подруг» – принадлежала отцу главной героини.

Сердце Таисии не то чтобы разбилось, скорее, оно треснуло. Еще год назад она бы ни за что не поверила, что такое возможно. Ее молодой человек, с которым она бок о бок проработала три года в одной юридической фирме и пару лет прожила в одной квартире, в отпуск свозил ее во Владивосток, познакомиться с его мамой, а по возвращении сделал предложение, подарив кольцо с солидным бриллиантом. Перешел в статус официального жениха.

Таисия и кольцо и предложение приняла с одобрением, хотя и без особого восторга. Замуж она не стремилась, считая, что сначала нужно закрепить неплохо начавшуюся карьеру. После университета она устроилась в очень солидную компанию, где быстро доросла до заместителя начальника отдела, попутно закончила аспирантуру и дописывала кандидатскую диссертацию.

Собственно, единственным ее условием, при котором она соглашалась считаться невестой, являлось то, что свадьба должна была состояться после защиты, намеченной на следующий год. Заниматься организацией двух таких важных для себя событий одновременно Таисия считала неправильным. Артем, так звали ее жениха, согласился, хотя и неохотно. Он почему-то как раз очень стремился к свадьбе.

– Артюш, ну, штамп в паспорте ничего же не изменит, – говорила она. – Мы с тобой уже два года живем фактически семьей. На работу вместе, с нее вместе, вечера и выходные вместе. Мы уже дважды в отпуск съездили вдвоем, ты в дом к моим родителям вхож, а ребенка я до защиты все равно рожать не планирую, так что куда торопиться.

– Я хочу, чтобы ты была моя и больше ничья, – упрямо твердил он.

Что значит «только моя»? Что значит «ничья»? Таисия искренне не понимала. Она была, если перефразировать кота Матроскина, «сама по себе девочка, своя собственная», и никакой штамп в паспорте изменить этого факта не мог. Даже родители не считали ее собственностью, давно смирились с тем, что дочка довольно рано сепарировалась, квартиру ей купили на поступление в магистратуру, чтобы жила отдельно.

Родителям, кстати, Артем не нравился. Особенно отцу. Нет, папа, разумеется, молчал, потому что признавал право дочери самой решать, с кем ей жить и кого любить. И в путешествие в Санкт-Петербург на пять дней они в самый первый год их совместной жизни ездили, и в загородный родительский дом Артем приезжал с Таисией каждое воскресенье, и футбол они с отцом вместе смотрели, а все равно Таисия, что называется, спинным мозгом чувствовала, что отец Артема недолюбливает.

Ее это смущало, если честно. Между Таисией и ее отцом существовала та особая связь, которая случается только между мужчинами и их ненаглядными дочерями. Маму Таисия, конечно, очень любила, но никогда они не были особо близки. Мама была функцией, а папа с детства занимал большую часть души. И маленькая, и выросшая Тася знала, что и для него она – самая важная часть жизни. Несмотря на наличие старшего сына, жены, матери, брата и работы, сердцем Александра Николаевича Ермолаева владела дочь с того самого момента, как он впервые взял ее на руки, и навсегда.

У них существовали свои собственные милые традиции, типа ежегодной совместной покупки подарков на Новый год, а также встреч наедине раз в месяц в каком-нибудь новом маленьком ресторанчике, до коих Александр Николаевич был большой охотник. Он выискивал их с азартом настоящего сыщика, а потом с гордостью показывал дочери. Вот тут особая атмосфера, тут делают потрясающий коктейль «Винстон», входящий в пятерку самых редких в мире, здесь шикарно готовят сибаса, а вот тут всегда свежие устрицы.

Отец приучил ее любить устриц, и это ее пристрастие Артем не понимал, как ни пытался. Когда они гостили во Владивостоке, Таисия уговорила его съездить с экскурсией на устричную ферму в бухту Воевода. Там она с восторгом слушала экскурсовода, в то время как Артем со скучающим лицом с недоумением и брезгливостью взирал на устриц, морских ежей и гребешков. Не понимал он всю эту склизкую живность.

Таисия тогда даже не заметила этот тихий звоночек, свидетельствующий об их абсолютной разности, которая, как правило, не дает ужиться вместе. И отцовскую настороженность по отношению к Артему списывала на ревность, а не на жизненную мудрость. Нет, ее абсолютно ничего не смущало.

Она продолжала работать, «долизывать» диссертацию, преподавать в университете, куда приходилось ездить по субботам, вечерами смотреть сериалы, уютно устроившись у Артема под мышкой, в воскресенье гостить у родителей и вести ту обычную жизнь, к которой привыкла и которая ее вполне устраивала. Она, оказывается, пропустила свидетельства того, что эта жизнь не устраивала Артема.

Он ушел незадолго до Нового года. Просто собрал свои вещи и буднично сообщил, что влюбился в другую женщину. Та, другая, была на четыре года старше Артема и, соответственно, на шесть лет старше Таисии, занимала должность заместителя генерального директора в их юридической фирме и готовилась стать партнером.

Как и у Таисии, у нее имелась собственная квартира в Москве, правда, не «двушка», а четырехкомнатная, а еще две машины, на одной из которых теперь ездил Артем. В качестве основного козыря имелся еще и папа, работающий в какой-то из «башен» Кремля, а не заведующим одним из отделений Склифа, как Александр Ермолаев.

Их свадьба была назначена практически сразу, потому что никакая защита диссертации новоиспеченной невесте не мешала. Расписались они в последний день апреля, и на шумную вечеринку по поводу бракосочетания пригласили весь офис. И Таисию тоже. Разумеется, она никуда не пошла. И не потому, что в этот день у нее проходила защита кандидатской диссертации.

Так уж совпало, что Таисия Ермолаева стала кандидатом юридических наук, а Артем женатым человеком в один день – тридцатого апреля. На защите присутствовали лишь папа с мамой, ближайшая подруга Юлька и заведующий кафедрой, к которой Таисия была прикреплена в качестве аспиранта МГУ. Все остальные друзья и коллеги по работе гуляли на свадьбе у Артема и его новоиспеченной жены-начальницы. И это означало, что в ближайшее время Таисии придется перетряхнуть свою жизнь и поменять не только работу, но и друзей-коллег.

Предательство она еще могла простить, лицемерие нет. Она знала, что жену Артема в офисе не то что не любят, а терпеть не могут. И все-таки не пойти на свадьбу никто не посмел. Побоялись за устроенное сытое будущее. Что ж, ладно. Это личный выбор каждого, а свой Таисия уже сделала.

Папа всегда советовал: никогда не решай сгоряча, а потому швырять на стол заявление об увольнении она не стала. Майские праздники она провела в загородном доме родителей, бездумно качаясь в гамаке. Впереди был отпуск, запланированный еще в прошлом году. Вместе с Артемом запланированный, и отменять его Таисия не стала.

Изначально она хотела потратить эти две недели на собеседования, чтобы найти новую работу, однако неожиданно передумала и решила съездить в круиз. Слишком много и усердно она работала последние годы, пока писала диссертацию. Ей просто необходимо отдохнуть, выдохнуть, выкинуть из головы все неприятные мысли, переключиться, называй как хочешь, а потом уже другие новые цели и идти к новым вершинам, коли все старые либо покорены, либо рухнули под напором жизненных обстоятельств.

Прислушиваясь к себе, Таисия по привычке научного работника пыталась классифицировать и разложить по полочкам испытываемые ею чувства. Пожалуй, главным из них оказалась досада. Да-да, обычная досада, вызванная сломом привычной схемы и изменением житейского маршрута, который до ухода Артема казался простым и понятным.

После защиты они должны были съездить в отпуск, а потом вернуться и подать заявление в ЗАГС. Свадьба в голове Таисии планировалась на осень, а потом можно было задуматься и о рождении ребенка, даже двух подряд, чтобы за вынужденный перерыв в работе отстреляться и снова вернуться к построению карьеры.

Теперь ни замужество, ни дети, ни карьера в обозримом будущем не просматривались, и Таисию это не удручало, а, скорее, сердило, потому что нарушало построенные планы. Будучи системным человеком, изменения планов она не любила. Досада, а что еще?

Еще было немного противно, что Артем оказался таким банальным. Жена-начальница с ее квартирой, машиной, папой и служебными перспективами… Скучно. И пошло. И неприятно от мысли, что всю эту банальность и пошлость, присущую Артему, она не разглядела за целых три года.

Папа, когда она поделилась с ним своей горечью, пожал плечами:

– Да у него на лице это было написано. Что он крайне ограниченный, если вообще не скудоумный.

– А почему ты мне ничего не сказал? – возмутилась Таисия.

– Ты бы мне не поверила, – покачал головой папа. – Человек сам должен со всем разобраться, дочь. Иначе ему ничьи слова не на пользу.

– А если бы я не разобралась и вышла за него замуж сразу, как он предложил?

– Тасенька, никогда не ври себе. – Папа смотрел строго, но с той всепоглощающей любовью, в которой Таисия никогда не сомневалась. – Ты не кинулась в ЗАГС сразу, как только тебя позвали, именно потому, что интуитивно чувствовала: что-то не так. Все твои объяснения про защиту и нехватку времени – пустые отговорки. Не хотела ты за него замуж. Вот и не вышла. И он это понял, поэтому переключился на другой объект.

– Папа, получается, я его никогда не любила? – Таисия сама не верила, что может говорить ТАКОЕ вслух. – То есть я с самого начала знала, что сумасшедшей страсти не испытываю, но мне это казалось нормальным. Мы взрослые серьезные люди, которым не сносит башню. Но нам хорошо и спокойно вместе. Мы даже не ссорились никогда. А сейчас я страдаю из-за того, что мне предпочли кого-то другого, а еще из-за того, что рухнула привычная жизнь. И все. Я совершенно не грущу, что этот человек не пойдет дальше по жизни рядом со мной. Я моральный урод, да? Я не способна любить?

– Чушь не говори, – похоже, теперь папа сердился всерьез. – На все ты способна. А как сильно, узнаешь, когда встретишь человека, которого действительно полюбишь.

– Где ж я его встречу? – Таисия вздохнула. – Университет позади, в офисе я всех знаю как облупленных. Да и уйду я оттуда скоро. Невозможно же ежедневно сталкиваться со счастливыми молодоженами. И вообще, папочка, в двадцать восемь лет сложно встретить кого-то подходящего. Все давно расхватаны и пристроены. А уж с моим критическим умом задача становится вообще невыполнимой. И таких, как ты, больше нет.

– Таких, как я, нет, – согласился папа. – Другие есть. И не говори глупости. Двадцать восемь лет это еще практически детство. А встретить своего человека можно где угодно. Даже в магазине, куда ты за хлебом выскочила.

– Я не выскакиваю в магазин за хлебом, – покачала головой Таисия. – Я и хлеб-то не ем.

Кто-то мог бы подумать, что в круиз по Оке она отправилась для того, чтобы познакомиться с новым мужчиной. Но нет, такой задачи Таисия себе не ставила. Более того, была уверена, что от отпускных знакомств ничего хорошего, в принципе, ждать не стоит.

Обычно в такие недешевые путешествия отправлялись благополучные семейные пары почтенного возраста. Ну или искатели приключений, с которыми у Таисии Ермолаевой не могло быть ничего общего. Ей просто нужно сменить обстановку. Провести две недели вдали от Москвы, в комфортных условиях, с постоянно меняющейся за окном картинкой. Теплоход «Звездная страна» вполне обеспечивал подобную потребность.

Все его семьдесят четыре каюты для путешественников, независимо от категории, были оснащены санузлами и душевыми, а также холодильниками и кондиционерами. В стоимость путевки входило трехразовое питание с вполне приличным меню, скоротать время можно в двух барах, один из которых предлагал великолепный панорамный обзор, а еще в спа-салоне или тренажерном зале. Вдруг это как раз повод начать пользоваться и тем и другим.

Сьют с террасой Таисия себе заказывать не стала, цена на него казалась совсем неподъемной, а вот каюту Делюкс с небольшим балкончиком осилила, решив не экономить на лечении разбитого, точнее, треснувшего сердца. Придирчиво выбрала номер подальше от бара и поближе к сьютам на верхней палубе, разумно предположив, что там останавливаются респектабельные пассажиры, те, что не станут шуметь по ночам. Номер триста восемь.

Теплоход отчаливал от пристани в Северном порту ровно в полночь. Размещение пассажиров начиналось с шести часов вечера, и Таисия прибыла одной из первых. Не хотела терять ни минутки из своего путешествия. Да и в вечерних пробках стоять не желала.

Оказавшись в каюте, она с удовлетворением отметила широкую двуспальную кровать, убедилась, что в ванной комнате есть халат и фен, развесила вещи в шкафу, разместила сумку со всякими мелочами на кресле, оглядела стеклянный столик и маленькое плетеное креслице на узком балкончике, изучила рекламный буклет, гласивший, что ужин сегодня состоится ровно в девять, обошла весь теплоход по периметру, спустившись на среднюю и главную палубы, а потом, захватив книжку, разместилась на одном из шезлонгов на самом верху теплохода, на палубе, называемой солнечной.

В стеганой курточке, привезенной папой из Англии, ей было вполне тепло и комфортно, несмотря на то что день сменялся вечером, и температура, державшаяся на отметке плюс восемнадцать, постепенно начала снижаться. Зато отсюда, сверху, Таисии было хорошо видно остальных прибывающих на теплоход туристов.

Научная работа развила в ней присущую от природы внимательность, а еще Таисия с детства любила наблюдать за людьми, придумывая им внутри своей головы жизнь и биографию. Если впоследствии удавалось сравнить свои фантазии с реальностью, получалось очень интересно. Иногда она угадывала, а иногда нет. И к этой своей немного детской страсти Таисия относилась с азартом молодого ученого.

К примеру, вон тот мужчина, который прибыл на теплоход еще раньше ее, причем в полном одиночестве, и теперь стоял, опершись на поручни ограждения, с напряжением вглядываясь в снующих по пирсу людей. Он кто? Внешне смахивает на школьного учителя. Скажем, географии. Лет тридцати пяти – сорока. На человека с большим достатком не похож. И кроссовки потрепанные, и джинсы далеки от фирменных, и куртка, что называется, пожившая, из облезлой, потрескавшейся коричневой кожи, отливающей рыжиной. А путешествует на недешевой «Звездной стране», да еще и в явном одиночестве. Или он просто ждет своего попутчика или попутчицу, оттого и нервничает? Но все равно, откуда у него деньги на этот круиз, который стоит немногим меньше полумиллиона? Ладно, разберемся позже. Пока данных для анализа точно не хватает.

С пирса послышался какой-то шум, и Таисия отвлеклась от невзрачного мужчины, чтобы посмотреть, что там происходит. У трапа выгружалась дама солидных лет в сопровождении простенько одетой женщины помладше. Что ж, богачка, которую спровадили в круиз дети, в сопровождении компаньонки. Сиделка, судя по внешнему виду, даме явно не нужна, а вот наперсница для задушевных разговоров и исполнения капризов требуется.

Дама, одетая в бархатный спортивный костюм и широкополую плетеную шляпу, в этот момент задрала голову и уставилась прямо на Таисию. Та вздрогнула от неожиданности, застигнутая за таким неблаговидным делом, как подглядывание.

– Как там наверху? – требовательно вопросила дама. – Не сдувает? Я немного опасаюсь, что в мае путешествовать по реке еще холодно.

– Нет, вполне комфортно, – откликнулась Таисия. – Правда, теплоход стоит. На ходу может быть прохладнее.

– Ладно, разберемся, – сообщила дама и ступила на трап, заскрипевший под ее весом. Дама была корпулентной, хотя и двигалась с определенным изяществом. – Будем надеяться, что все эти испытания не зря. Да, Лиза?

– Конечно, Анна Михайловна.

Сопровождающая даму женщина лет тридцати, названная Лизой, вдруг быстро перекрестилась и поплевала через левое плечо. Таисию это позабавило. Как в одном человеке совмещается религия и вера в приметы и ритуалы? Вполне возможно, что объяснялось это какими-то тяжелыми жизненными обстоятельствами. Лиза эта выглядела измученной и как будто усохшей, словно стертой ластиком.

Все в ней было неярким, неброским, каким-то пыльным. Невыразительное лицо даже без намека на косметику. Запавшие глаза, какие бывают у людей, которым приходится часто плакать. Безжизненные волосы, стянутые в скучный хвост. Образ, а точнее его полное отсутствие, дополняли мешковатые голубые джинсы и бесформенная толстовка, не скрывающая худощавость, даже худобу.

Как и мужчина, продолжающий тревожно смотреть на пирс, Лиза совершенно не походила на пассажира дорогого лайнера, отправляющегося в шестнадцатидневное путешествие. Хотя компаньонку обычно никто не спрашивает, куда она хочет ехать, а куда не хочет.

Пожилую даму, названную Анной Михайловной, сопровождали три чемодана, а еще какие-то котомки и коробки. Таисия, сама того не желая, пересчитала их: девять мест. И как они это все разместят в каюте, интересно. Впрочем, ее это не касалось. Анна Михайловна и Лиза прошествовали внутрь теплохода, улеглась поднятая их прибытием суматоха, и Таисия переключилась на других пассажиров, постепенно поднимающихся на борт.

Молодые семейные пары с детьми. Их оказалось не менее пяти, причем две прибыли хоть и на разных такси, но явно компанией. Совместное путешествие, понятно. И детям веселее, и родителям есть с кем проводить вечера. Несколько взрослых пар от сорока до пятидесяти, путешествующие вдвоем. Выглядели они соответственно ситуации. У женщин были ухоженные лица и дорогая одежда, у мужчин брендовые куртки и очень недешевая обувь, а еще чемоданы всемирно известной фирмы с логотипом на коричневом фоне.

Две гламурные красавицы, примерно одного возраста с Таисией. Надутые скулы и губы, длинные ресницы, словно опахалами опускающиеся на лицо, наращенные волосы и ногти, накачанные попы, обтянутые кожаными лосинами, высокие каблуки. Ну да, эти отправляются в поездку ради выгодного знакомства. Ах, какое же разочарование их ждет. За час ведения наблюдения Таисия не увидела никого, кто подошел бы красавицам ради отпускного романа. Как она и ожидала, ни одного свободного мужчины, не считая тревожного «учителя географии».

Тот, кстати, волновался все больше, то и дело поглядывая на часы. Любопытно, кого он ждет. К пирсу подъехал очередной электромобиль, на котором от здания вокзала подвозили желающих, из него вылез еще один турист – молодой, довольно симпатичный мужчина лет тридцати, одетый неброско, но дорого. Одежду таких марок любил Александр Ермолаев. Папа Таисии был тем еще модником. Вспомнив отца, она невольно улыбнулась.

Надо ему написать, что у нее все хорошо. А еще отправить пару фотографий. Ему будет приятно, что дочка про него помнит.

– Леонид Петрович! Вы же Леонид Петрович, правда же, я не ошибся?

Привлекший внимание Таисии модный парень вдруг бросился к вылезающему из вновь подъехавшего электромобиля пожилому мужчине, лет восьмидесяти, не меньше. Невысокий, худощавый, он опирался на трость с крупным набалдашником в виде головы льва. Пока водитель доставал его чемодан, точнее старинный кожаный кофр, а сопровождающая его женщина лет пятидесяти терпеливо стояла рядом, он озирался по сторонам, словно искал кого-то. На «модника» взглянул лишь раз и с некоторым недоумением.

– Простите, мы с вами знакомы?

– Нет. Конечно, нет. Просто кто же не знает знаменитого Леонида Петровича Лурье! Я счастлив, что мы с вами будем путешествовать на одном теплоходе. Разрешите сфотографироваться с вами?

Пожилой мужчина решительно отодвинул собеседника тростью.

– Если мы с вами отправимся в одно и то же путешествие, то у нас еще для этого будет масса времени. А сейчас я хотел бы пройти. Мне нужно найти одного человека.

– Да-да, простите. Это я сплоховал.

Модник скорчил виноватое лицо и поспешил к трапу, волоча за собой чемодан. Неведомый Таисии Леонид Петрович, который, оказывается, был чем-то знаменит, еще немного поозирался по сторонам, после чего с легким выражением досады на лице ступил на трап. Интересно, все кого-то ищут.

Впрочем, «учитель географии», тоже наблюдавший за «модником» и отбрившим его Лурье, как будто успокоился. Более того, он быстрыми шагами покинул открытую палубу, словно вспомнил о каком-то срочном деле. А может, он как раз и должен путешествовать с этим самым Леонидом Петровичем? И они просто ищут друг друга? Но тогда почему он не окликнул его сверху?

Таисия вдруг почувствовала, что начинает подмерзать. Часы показывали уже восемь вечера. На палубе она провела почти два часа, за которые температура воздуха значительно упала. Вечера и ночи еще не теплые. Что ж, можно спуститься в каюту, чтобы согреться и переодеться к ужину. А заодно и позвонить папе. Для первого дня путешествия впечатлений вполне достаточно.

Спустившись на один пролет вниз, Таисия толкнула дверь, ведущую с палубы к каютам, и нос к носу столкнулась с давешней Лизой, только что вышедшей из каюты номер триста семь, расположенной как раз напротив ее собственной.

– Ой, простите, – извинилась та.

– Да ничего страшного. Вы ни в чем не виноваты.

– Нет, несусь как оглашенная. Мне просто нужно помочь Анне Михайловне собраться на ужин.

– Анна Михайловна – это такая пожилая дама, – проявила осведомленность Таисия. – Вы с ней не вместе живете?

– Нет, что вы. Анна Михайловна занимает сьют. Вон тот. Триста пятый.

– А вы, значит, моя соседка. Меня зовут Таисия. А вас, как я слышала, Лиза.

– Да. Очень приятно. Простите, мне нужно бежать. – Женщина рванула к нужному ей сьюту, словно от скорости появления там зависела ее жизнь.

Дверь в сьют она открыла своим ключом. Последним, что услышала Таисия перед тем, как дверь снова захлопнулась, были слова: «Анна Михайловна, он приехал. Он здесь».

Пожав плечами, Таисия повернула к своей двери и остолбенела. По узкому коридору по направлению к ней шел человек, которого она никак не ожидала здесь увидеть.

* * *

На теплоход он почти опоздал. То есть не опоздал, конечно, отправление в полночь, так что оставалось время практически добежать до канадской границы, но вот на ужин, значившийся в программе тура в девять вечера, успел с трудом. Пропустить ужин было бы совсем некстати.

С утра он не позавтракал из-за того, что вдумчиво собирал вещи для круиза, потом рванул в больницу, где с утра была назначена операция. Продлилась она дольше запланированного, так что обед тоже пришлось пропустить, чтобы успеть завершить все намеченные до отъезда дела.

Их круговерть ежедневно затягивала его во временную воронку, не оставляя шанса не только на еду, но и на более важные вещи. Хотя что может быть важнее еды? Отношения? С ними тридцатипятилетнему Ивану Орлову не везло. Отношения требовали времени, даже если встречаешься с все понимающей коллегой по работе. Оказывается, любая женщина, даже та, что носит белый халат и подает тебе инструменты во время операции, периодически хочет наряжаться, ходить в кино, проводить вечера в обнимку перед телевизором и ездить в совместный отпуск.

Вечерами Орлов писал докторскую диссертацию. Если не работал, конечно. И на все эти глупости, съедающие куски жизни совершенно впустую, у него времени не хватало. Он думал, что Маша это понимает, а она, оказывается, просто долго терпела его, как она выразилась, закидоны, потому что любила и ждала, что он изменится.

Изменяться Орлов не хотел. Не считал нужным. У него есть любимая работа, на которой он в прямом смысле слова спасал жизни. И наука, в которой хотелось оставить след, чтобы другим стало спасать жизни немного проще. А все остальное его никогда не интересовало. Нет, никогда – это громко сказано. Интерес к романтической стороне жизни он утратил на четвертом курсе, когда впервые попал на лекцию профессора Лурье.

Лекции и семинары по трансплантологии человеческих органов вообще-то проводились лишь с шестого курса, и на том занятии Орлов оказался совершенно случайно. У него была свободная пара, которую он намеревался провести в кафешке неподалеку от института со своей новой подругой, студенткой шестого курса Мартой Халвицкой. Но Марта прогуливать лекцию Лурье отказалась наотрез, и влюбленный Орлов потащился в аудиторию вместе с ней, чтобы иметь возможность полтора часа гладить круглые коленки Марты.

Про коленки он забыл, как только Лурье взошел на кафедру и открыл рот, и после этого ходил на все его лекции, пропуская собственные занятия, пока профессор не заметил это, не оставил в аудитории после очередной пары и строго не выговорил ему за прогулы.

– Врач, молодой человек, должен быть всесторонне образован. Вот вы сейчас какую лекцию пропускаете?

– По урологии, – честно признался Орлов.

– Скажите, вы собираетесь быть трансплантологом?

– Да. Я мечтаю об этом! – пылко воскликнул двадцатилетний Орлов.

– И как вы собираетесь пересаживать почки, не зная основ урологии? – Профессор смотрел с легкой насмешкой, как много позже уяснил Иван, своей фирменной. – Так что прекратите прогуливать и начните прилежно посещать занятия по расписанию вашего курса. А если увлекаетесь трансплантологией, то приглашаю вас на занятия нашего кружка. Они проходят во внеучебное время, так что урона собственному образованию вы не нанесете.

С того самого момента все свободное время Иван Орлов посвящал трансплантологии человеческих органов, жертвуя ради занятий в кружке и спортом, и развлечениями, и личной жизнью. Девушек он отныне выбирал невзыскательных, если можно так выразиться. Тех, кто легко и быстро соглашался на физиологическую сторону отношений между мужчиной и женщиной, не требуя длительных ухаживаний и изнуряющих реверансов.

Такие девушки Орлову не нравились. И даже не в доступности было дело, а в излишней простоте. Заглядывался он на совсем других женщин – строгих, неприступных, загадочных, вот только на разгадывание их нужно тратить драгоценное время, которого и так не хватало. С пятого курса Ивану пришлось еще и работать. В Ярославле, откуда он был родом, скоропостижно умер отец, и мама-медсестра не могла в одиночку тянуть сына в Москве.

Орлов тогда устроился санитаром в морг, правда, проработал всего пару месяцев, после чего его «повысили», перевели в медбратья. Ему повезло попасть не куда-нибудь, а в институт имени Склифосовского, где практики было столько, что ни один вуз не сравнится. После ночных дежурств он частенько засыпал на лекциях, времени на подготовку к занятиям не хватало, особенно потому, что кружок по трансплантологии он не бросал.

Естественно, Иван грезил ординатурой в институте трансплантологии, но попасть туда не смог. Не прошел по конкурсу, и даже Лурье не помог, потому что не признавал никакого кумовства и блата.

– Отучитесь в другом месте, приобретете опыт, тогда добро пожаловать, – сказал он Орлову, и тот поступил в ординатуру по сердечно-сосудистой хирургии все в том же Склифе, который к тому моменту стал для него практически родным домом.

Своеобразное шефство над Орловым взял заведующий отделением Александр Ермолаев. Иван даже не понимал, чем именно так уж приглянулся своему шефу, но тот никогда не жалел времени, чтобы что-то объяснить, надеясь сделать из «врачебной заготовки» думающего клинициста и кардиохирурга с золотыми руками.

Он даже домой его приглашал. Ермолаев и его семья жили за городом, и Иван любил у них бывать, хотя расходовать драгоценное время на дорогу и светские беседы все также жалел. Он по-прежнему все свое свободное время тратил на мечты о том, чтобы стать трансплантологом, благо в Склифе с этим направлением медицины тоже все было в порядке.

Первую трансплантацию почки здесь провели еще в 2007 году, в 2009-м сделали первую пересадку сердца, а в 2011-м открыли новое отделение, в которое Иван сначала мечтал перевестись, а потом передумал. Его целью был институт трансплантологии и работа с Лурье, вот к ней и нужно идти, не размениваясь на все остальное.

В НИИ имени Склифосовского проводили уникальную пересадку фрагмента тонкого кишечника и первыми в России начали пересаживать легкие. Новым достижением врачей стала аутотрасплантация, в ходе которой у пациента удаляли печень, но не заменяли ее донорской, а продолжали хирургическую работу на органе вне тела: удаляли опухоль или паразитов, реконструировали сосуды, восстанавливали и возвращали печень обратно.

В свободное от своей работы время Орлов следил за этими уникальными хирургическими вмешательствами, разговаривал с проводившими их врачами, попутно «набивая руку» на сердечно-сосудистых операциях. Разумеется, в качестве самостоятельного хирурга его к столу не подпускали, но вот ассистировать Ермолаев на свой страх и риск брал ученика довольно часто. Иван послушно учился, не переставая мечтать о том, что рано или поздно будет участвовать в пересадке сердца. Книгу Кристиана Барнарда он, разумеется, знал наизусть. А уж научные труды Лурье зачитал практически до дыр.

Свою связь с профессором он не разрывал ни на минуту. Тот за успехами своего пылкого последователя следил, разумеется. Не то чтобы пристально, но с неослабевающим интересом. Ивану исполнилось двадцать шесть лет, когда он с отличием окончил ординатуру и остался работать в отделении Ермолаева, втайне от того подав документы на поступление в аспирантуру в институте трансплантологии.

Его увольнение и переход туда Александр Ермолаев почему-то воспринял если не как предательство, то как личное оскорбление точно и перестал поддерживать с Иваном какие бы то ни было отношения. Орлов об этом сожалел, потому что Ермолаев ему нравился. И жена у него была хорошая, всегда норовила одинокого Ивана подкормить, еще и с собой всучить какие-нибудь пирожки.

Старший ермолаевский сын тоже учился на врача, заканчивая тот же Первый мед, что и Орлов. А младшая дочка, как помнилось Ивану, как раз выпускалась из школы, но будущую жизнь медицине посвящать не собиралась, готовилась к поступлению на юридический факультет МГУ. Дочку Орлов помнил смутно, потому что к медицине она отношения не имела. Красивая и забавная барышня, кажется, какое-то время была, как и положено юной девице, в него влюблена, и имя у нее было какое-то интересное, редкое. Как же ее звали? Агриппина? Акулина? Есения?

Орлов и сам не знал, почему в свой последний рабочий день перед отпуском вспомнил вдруг про Ермолаева и его семью. Вот много лет не вспоминал – и вдруг нате. Консультация, обход, истории болезни, потом еще одна консультация. Тяжелый разговор с мамой трехлетнего мальчика, нуждающегося в пересадке донорского сердца. Шанс сделать такую операцию в России практически равен нулю.

После того как в 2012 году внесли поправки в закон «Об основах охраны здоровья граждан», допускающие детское донорство исключительно в случае документально зафиксированной смерти мозга, а также наличия согласия родителей донора, в нашей стране не провели ни одной операции по пересадке органа от умершего ребенка к другому.

А для того, чтобы использовать орган совершеннолетнего донора, малышу требуется набрать не менее тридцати килограммов веса. Он попросту слишком мал, чтобы носить в себе сердце восемнадцатилетнего человека. Альтернативный выход – делать пересадку в другой стране, с менее жесткими требованиями. Вот только сначала нужно найти клинику, встать в очередь и собрать деньги. По нашим меркам, огромные.

С тем, что помочь удается не всем пациентам, особенно детям, Иван Орлов за годы работы так и не смирился. После разговора с отчаявшейся матерью он вышел из кабинета, чувствуя себя то ли больным, то ли опустошенным, и есть не мог – поехал сразу в благотворительный фонд, с которым не так давно сотрудничал, а там задержался допоздна и выехал в Северный порт, имея все шансы опоздать на ужин, о котором теперь истово мечтал.

О предстоящем ему круизе по Оке Орлов вообще думал с необычайным для него воодушевлением. Это был его первый за десять лет отпуск, хотя и не совсем отдых. Дело в том, что в круиз собрался научный руководитель его докторской диссертации академик Лурье. Год назад Леонид Петрович похоронил жену, с которой прожил пятьдесят пять лет, и не то чтобы закис, но заметно сдал.

В свои восемьдесят лет он по-прежнему активно занимался наукой, хотя операции собственноручно проводить перестал, считая это аморальным. Сосредоточился на общем руководстве научным институтом и взращивании научных кадров. Всю зиму он проболел, не вылезая из гриппа, ковида и других вирусных инфекций, следовавших одна за другой, и дети настояли на том, чтобы Леонид Петрович отправился в круиз, чтобы набраться сил и как следует отдохнуть.

Перспектива провести без дела шестнадцать дней деятельную натуру Лурье пугала, а потому он сделал Орлову неожиданное предложение. Отправиться вместе с ним, чтобы без суматохи довести до ума диссертацию, предварительное рассмотрение которой было назначено в первых числах июня. Иван сначала опешил, а потом подумал и согласился. Шестнадцать дней фактически наедине с Лурье, которого не будут дергать и отвлекать на другие дела, это бесценно.

У академика был забронирован сьют с террасой на верхней палубе. Номер триста шесть. Немного подумав, себе Орлов забронировал соседний, триста четвертый, не менее роскошный номер. Точнее, каюту. Он зарабатывал вполне достаточно, чтобы позволить себе такой сибаритский отдых. Впервые за десять лет.

Кроме того, сьюты стоили столько, что предусматривали размещение только крайне респектабельной публики, а это означало, что ночных воплей и алкогольного забытья за стенкой не случится, можно спокойно сосредоточиться на диссертации, высыпаясь по ночам и чередуя работу с экскурсиями по российским городам. И приятно, и полезно.

Главное, что необходимо для того, чтобы внезапный отпуск прошел успешно, это как можно дольше молчать о том, что он врач. Иначе нападут скучающие на отдыхе пожилые дамочки, решившие получить бесплатную консультацию о здоровье. И не объяснишь же, что он кардиохирург, специализирующийся на сложнейших операциях, включая трансплантацию донорских сердец.

Все равно кинутся объяснять про то, что у них трепыхается, ускоряется, замедляется и замирает в груди. А пошлешь куда подальше, пусть и в вежливой форме, так тут же напомнят про клятву Гиппократа. Когда Орлов слышал про клятву Гиппократа, то моментально зверел.

Когда он вбежал на трап теплохода «Звездная страна», часы показывали начало девятого. Ну надо же. Успеет заселиться и даже предстать пред светлые очи шефа перед тем, как отправиться ужинать. В животе заурчало, напоминая, что со вчерашнего вечера он ничего не ел. Что ж, остается надеяться, что еда здесь именно такая, как описано в рекламном буклете. Впрочем, гурманом Орлов не являлся, а потому был уверен, что на шведском столе обязательно найдет, чем утолить голод.

Лурье он обнаружил в зоне ресепшен. Старик, сопровождаемый старшей дочерью и зятем, уже успел получить ключ от каюты.

– Иван Александрович. – При виде Орлова он обрадовался, видимо, чувствуя себя в отпуске не совсем в своей тарелке. Несмотря на долгие годы знакомства, своего ученика, как, впрочем, и всех остальных коллег вокруг, он продолжал называть по имени-отчеству.

Въевшийся в кровь с наукой деонтологией врачебный этикет, будь он неладен. Даже самому себе Иван Александрович Орлов не признавался, что иногда предпочел бы побыть просто Иваном, а то и Ваней, Ванечкой.

– Добрый вечер, Леонид Петрович. Здравствуйте, Марина Леонидовна. – И потом пожал руку зятю академика.

Дочь Лурье он, разумеется, знал. Она тоже работала в их институте, выбрав ту же стезю, что и отец.

– Ой, Иван Александрович, раз вы здесь, то мы с Олегом убегаем, пожалуй. Званы на юбилей сегодня, а до него еще добраться надо. И так уже опоздали. Вы же проследите за папой, правда?

Она улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на которую была способна, а Орлов вдруг с раздражением подумал, что отправляя восьмидесятилетнего отца одного в путешествие, о присмотре за ним можно было бы подумать и заранее. Или они и подумали, зная, что Орлов едет вместе с Лурье? Ладно, в конце концов, Леонид Петрович вполне в состоянии сам о себе позаботиться. Такой острый ум еще поискать.

– Марина, Иван Александрович еще не поселился. Донесите мои вещи до каюты и можете быть свободны. А вы, коллега, загляните ко мне, когда расположитесь в своих апартаментах.

– Я буду у вас за стенкой, – засмеялся Орлов, – так что загляну непременно. Вместе на ужин пойдем.

– Я уже в том возрасте, когда есть на ночь вредно. И я стараюсь не нарушать правило не принимать пищу после шести часов вечера.

– А я ужасно голодный. Со вчерашнего вечера ничего не ел, так что ужин не пропущу ни за что. Составьте мне компанию, Леонид Петрович. В конце концов, на теплоходе ужин – часть развлекательной программы. Думаю, нам представят команду и капитана.

– Ладно. Компанию составлю, – согласился академик. – Вечерний чай никто не отменял. Тогда заходите за мной, когда сочтете нужным. Марина, Олег, пойдемте.

Оформление не заняло много времени, так что спустя пять-семь минут Орлов, получив ключи, поднялся на нужную ему верхнюю палубу, остановился, чтобы разобраться, куда, собственно говоря, ему идти, и вдруг увидел молодую женщину, смотрящую на него так, словно она обнаружила привидение.

– Ванечка? – неуверенно произнесла женщина и вдруг стремительно залилась краской. – Ой, простите, Иван Александрович. Это я от неожиданности. Никак не ожидала вас здесь увидеть. Просто мама всегда называла вас Ванечкой, вот у меня и вырвалось.

Мама? Ванечкой? Этим именем Орлова звала только бабушка. Даже мама, вечно уставшая и замотанная, обходилась в лучшем случае Ваней, а когда была им недовольна, звала Иваном, подчеркивая сыновнее несовершенство. Отец же всегда звал его Ванькой.

– Ничего страшного, – произнес он, отчаянно пытаясь вспомнить, откуда она может его знать.

В ее облике действительно было что-то знакомое, хотя и основательно забытое. Высокая, с длинными прямыми волосами, красиво обрамляющими лицо. Цвета глаз не видно, они скрыты за довольно крупными очками. Да, кажется, раньше очков не было. Точно. Она всегда смотрела, не отводя взгляда, и выражение лица у нее было немного дерзкое, с легким вызовом. И ее мать действительно звала его Ванечкой, хотя это и являлось нарушением врачебного этикета, въевшегося в кровь после сдачи экзамена по медицинской этике и деонтологии, будь они неладны.

Орлов с изумлением осознал, что перед ним стоит дочь того самого доктора Ермолаева, ставшего его первым практическим учителем двенадцать лет назад. Ну да, в их первую встречу она была шестнадцатилетней девчонкой, а когда Орлов в последний раз гостил у Ермолаева в загородном доме, незадолго до увольнения, уже студенткой второго курса.

Он тогда как раз признался Ермолаеву, что поступил в аспирантуру и увольняется из Склифа, а тот так сильно расстроился, что наговорил Орлову много неприятных слов. Иван был вынужден быстро собраться и уехать с дачи, а девчонка бежала за ним до калитки, уговаривая не сердиться на папу, который вспыльчив, но отходчив.

– Вы меня не узнаете? – спросила она, покраснев еще больше, хотя это и казалось невозможным.

Ну да, от неловкости. Орлов сразу это понял и вдруг вспомнил ее имя, всплывшее из глубин сознания так естественно, словно он и не силился сделать это сегодня днем.

– Здравствуйте, Таисия, – ответил он. – Вас невозможно не узнать, потому что вы мало изменились. Я просто удивлен, потому что тоже никак не ожидал вас здесь увидеть.

От того, что с первых же минут путешествия он уже встретил пусть и давнюю, но знакомую, Орлов испытал вдруг острую досаду. У него нет времени на воспоминания и досужие разговоры. У него всего две недели, чтобы доработать свою докторскую до блеска, и он не может тратить их на краснеющих девиц, к тому же когда-то явно в него влюбленных.

Да, теперь Орлов точно помнил, что ермолаевская дочка когда-то испытывала по отношению к симпатичному ученику своего отца робкую детскую влюбленность. Впрочем, с тех пор прошло много лет. Сколько ей сейчас? Двадцать восемь? Скорее всего, она давно уже счастливо замужем. Или несчастливо. Впрочем, какая разница.

– Я не буду вам мешать, – каким-то встроенным чутьем она считала эту его внезапную досаду и отреагировала на нее, чуть закусив губу.

Самолюбивая, однако.

– Я не сомневаюсь. – Он галантно склонился в полупоклоне, улыбнулся краешком рта и двинулся в направлении своей каюты, чей номер на двери наконец увидел.

Таисия Ермолаева не могла ему помешать. И помочь тоже не могла. Он забыл про нее сразу, как переступил порог.

* * *

Придя на ужин и увидев накрытые столы, Таисия вдруг остро ощутила, что проголодалась. В желудке заурчало, и она с некоторым опасением оглянулась по сторонам. Не слышит ли кто. Выглядеть смешной ей не хотелось. Но нет, до Таисии Ермолаевой и ее желудка окружающим явно нет никакого дела.

Ресторан, расположенный на носу главной палубы, уже практически наполнился. Отдыхающие рассаживались за столиками, устраивались поудобнее в уютных креслицах. Сквозь панорамное остекление было хорошо видно реку и причалы на ней. До старта в неизведанное, коим, как известно, так богаты путешествия, оставалось почти три часа.

Таисия огляделась по сторонам. Большинство туристов были парами, а то и компаниями, так что выбрать столик для них не составляло труда. А ей куда сесть? Единственным ее знакомым на этом теплоходе, да и то явно не обрадовавшимся встрече, был Ванечка, Иван Орлов, бывший коллега отца, которого тот считал своим учеником.

Когда-то, в прошлой жизни, Таисия была в него немного влюблена. Безнадежно и тайно, разумеется, как всегда бывает с молоденькими девицами, к родителям которых периодически приезжает высокий и красивый молодой человек с открытым приятным лицом, да еще и помешанный на медицине.

Папа всегда говорил, что у Ивана Орлова огромный потенциал и из него выйдет отличный врач. А мама просто благоволила к Ванечке, как она его называла, и норовила угостить его чем-то вкусненьким, да еще и с собой всучить судочек с пирожками или со своим знаменитым ирландским рагу.

Да, фирменным блюдом мамы было именно ирландское рагу, которое наперебой заказывали все приезжающие в дом знакомые. Откуда мама выкопала рецепт национального блюда ирландской кухни, за давностью лет стерлось из памяти, но в ожидании гостей всегда закупалась на рынке свежайшая баранина, а также овощи, а еще петрушка и тмин.

С самого детства Таисия любила Джерома Джерома, а точнее его искрометное произведение «Трое в лодке, не считая собаки». Сначала папа уморительно рассказывал историю, как дядюшка Поджер вешал картину, повторяя ее каждый раз, когда Таисии хотелось послушать про злоключения несчастного неумехи, заливаясь при этом смехом.

Ее-то папа был мастером на все руки, в которых все горело. Александр Ермолаев одинаково виртуозно обходился и со скальпелем, и с рубанком, и с молотком, и с ручной косой. И Таисия всегда втайне гордилась папой, так выгодно отличавшимся от дядюшки Поджера.

К пяти годам она научилась читать, и «Трое в лодке» стали одной из первых самостоятельно прочитанных ею книг, которые они с папой тут же растащили на цитаты. Их Таисия использовала в своем обиходе и по сей день. Путешествие с пахучим сыром, фраза «Сити и не такое сожрет», шутка с поставленной у кровати Джорджа лоханью, фраза про отсутствие родильной горячки, а главное, история с ирландским рагу, для которого Монморанси притащил крысу, неизменно радовали ее, когда она перечитывала эту великую книгу. А делала это Таисия каждый год.

И всегда, когда мама затевалась с приготовлением своего фирменного блюда, дочь неизменно шутливо спрашивала, не надо ли принести крысу. И заливалась хохотом, хотя и признавала, что с годами шутка перестала быть смешной. Иван Орлов ел мамино фирменное рагу с искренним удовольствием, уверяя, что это лучшее блюдо из всех, что он пробовал в жизни. И охотно брал несколько отложенных специально для него порций с собой.

И охотно брал несколько отложенных специально для него порций с собой.

И почему сейчас Таисия об этом вспомнила? Из-за острого чувства голода или из-за неожиданной встречи с самим Орловым? За время, прошедшее с момента его увольнения из отделения отца, она ни разу о нем не вспоминала. Детская ее влюбленность к тому времени совсем прошла, вытесненная первыми студенческими романами. Одержимость медициной будущему юристу Ермолаевой уже не казалась таким уж огромным достоинством. Да и папа отнесся к переходу Орлова в другую больницу как к личному предательству. Горячо любящая отца Таисия простить такое не могла.

Она даже не знала, стоила в итоге овчинка выделки или нет. Стал ли Орлов трансплантологом, как мечтал? Осуществил ли пересадку сердца, которой бредил? Сказал ли свое слово в науке? До сих пор работал в институте трансплантологии или прозябал в какой-нибудь районной больнице? Таисия понятия не имела, потому что никогда этим не интересовалась.

Сколько лет прошло с того дня, как Иван был у них на даче в последний раз, тот самый, когда сообщил отцу о своем поступлении в аспирантуру? Накладывая еду на тарелку, Таисия прикидывала в уме. Получалось девять лет назад. И за все это время она ни разу о нем не вспомнила, зато узнала сразу, как только столкнулась лицом к лицу. Узнала, несмотря на то, что Орлов довольно сильно изменился.

Пленительная прелесть юности сменилась статью и зрелой красотой уверенного в себе, явно состоявшегося в жизни мужчины. Про захудалую районную больницу не может идти и речи. Она снова посчитала в уме. Да, ему должно быть тридцать пять. Самый расцвет. Точно успешен, скорее всего, женат, воспитывает двоих детей. А то и троих. Сейчас это модно.

Интересно, почему в коридоре теплохода он был один? Скорее всего, просто выходил за чем-нибудь, в момент столкновения возвращаясь в свою каюту, где оставалась его семья. Каюта была сьютом, что тоже говорило в пользу успешности и состоятельности. Впрочем, ей-то какая разница.

С полной тарелкой Таисия отошла от шведского стола и снова повернулась к столикам, прикидывая, куда бы присесть. Нет, все-таки путешествовать одной – не самая лучшая затея. Из-за одного из столиков, расположенных практически на самом носу, то есть с максимально прекрасным обзором, ей помахала та самая пожилая дама, на которую Таисия обратила внимание с солнечной палубы. Анна Михайловна, кажется. Рядом с ней сидела печальная Лиза, а третье кресло оставалось свободным.

– Идите к нам! – на весь ресторан прокричала дама, которую язык не поворачивался назвать старушкой. – Составьте нам компанию, милое дитя. Мы будем рады.

Что ж, за неимением лучших предложений надо соглашаться. На протяжении всего круиза быть третьей лишней у какой-то семейной пары или, еще хлеще, у молодоженов, будет совсем невыносимо. Таисия пробралась к нужному столику, поставила свою тарелку и вежливо представилась.

– Спасибо, что пригласили. Меня зовут Таисия.

Пожилая дама оценивающе осмотрела ее с ног до головы.

– Просто Таисия? И все?

– Таисия Ермолаева. Юрист. Только что защитила кандидатскую диссертацию и отправилась в отпуск, чтобы отметить окончание этого, признаюсь, крайне нудного и тягомотного отрезка своей жизни.

– Да, некоторые отрезки жизни бывают ужасно тягомотными, и их нужно забыть как можно скорее, – заметила дама. – Правда, я всегда считала, что это относится к жизни с неправильными мужчинами, а не к защите диссертации. Но тут, как говорится, не мне судить. Я никогда не имела ни малейшего отношения к науке. Точнее, при единственном столкновении с ней я проиграла и отползла в сторону зализывать раны.

От того, что пожилая дама попала не в бровь, а в глаз, Таисия даже вздрогнула. Ну и бабка. Мысли она читает, что ли? Как иначе объяснить, что она с первого взгляда поняла, что Таисия переживает расставание с мужчиной? Впрочем, жизненный опыт никуда не денешь. А у старухи он богатый, сразу видно.

– Я буду звать вас Тася, – вынесла между тем свой вердикт новая знакомая. – Вас ведь так родители зовут?

– Вообще-то для друзей я Тая, – пробормотала Таисия. – Тасей меня только папа зовет.

– Ну, значит, и мне можно, – заключила старуха. – Позвольте представиться. Анна Михайловна Быстрова. А это Лиза – моя воспитанница. Детей мне Бог не дал, так что Лиза мне с успехом заменяет дочь. Мы из Новосибирска. Я там прожила, страшно сказать, пятьдесят пять лет. И все эти годы работала в театре «Красный факел». Слышали про такой?

Таисия покачала головой.

– Это Новосибирский государственный академический драматический театр. Без преувеличения – один из лучших в стране.

– Так вы актриса?

Быстрова засмеялась.

– Нет, что вы. Мать моя была актриса, именно это ее и погубило. А я всю жизнь отработала в костюмерном цехе. И Лизу туда же пристроила. Если профессия в руках, то без куска хлеба никогда не останешься. Я, к примеру, в голодные годы обшивала всех театральных прим, да так, что они всегда выглядели сошедшими с картинок в глянцевых журналах. И сама одежду никогда не покупала. Носила только то, что сшила собственными руками. А сейчас Лиза шьет. И тоже очень хорошо.

Таисия окинула взглядом ладно сидящий на пожилой даме брючный костюм из жатого бархата. Действительно, не придерешься. На правой руке у нее красовался перстень. Тяжелый, массивный, явно старинный, с переливающимся глубокой зеленью камнем, слишком крупным для того, чтобы оказаться изумрудом. Кольцо было красивое, глаз не оторвать.

Зал ресторана продолжал наполняться людьми. Таисии уже попался на глаза и «учитель географии», видимо, окончательно переставший тревожиться и с удовольствием вкушающий пищу за отдельным столиком, и «модник», сидящий в другом конце ресторана. Тот поглощал еду так жадно и неаккуратно, словно это были не ресторанные кушанья, а какое-то, простите за выражение, хрючево. Таисию даже замутило слегка.

Две стильные красотки тоже были здесь, как и семейные пары с детьми. Не хватало только седого джентльмена, с которым хотел сфотографироваться «модник». И Ивана Орлова. Так, и почему она опять о нем думает? Таисия не успела рассердиться на себя за это, как дверь ресторана отворилась, и Орлов появился на пороге, аккуратно придержав дверь для того самого немолодого джентльмена. Никого больше с ними не было.

Так они вдвоем путешествуют, что ли? То есть Орлов сопровождает вот этого благообразного старика, а вовсе не жену с детьми? Почему-то от этого умозаключения у Таисии Ермолаевой сильно повысилось настроение.

Два свободных места оставались за тем столиком, за которым сидел «учитель географии». Орлов, обведя глазами зал, тронул своего пожилого спутника за локоть, указал глазами на свободные места, помог расположиться за столом и направился к зоне с расставленной едой, как будто не мог сдержать голод.

– Вам что-нибудь принести, Леонид Петрович?

– Благодарю, Иван Александрович. Я же сказал, что буду только чай.

От стены отделился до этого будто слившийся с ней официант, подскочил к столику, налил в стоящую на нем чашку чаю.

– Эклер, безе не желаете?

– Сахар – это яд, – усмехнувшись, заметил старик. – Я ограничил его потребление много лет назад и замечу, что для своего возраста неплохо себя чувствую. Ничего не надо, кроме чая.

Он начал пить свой чай, оглядывая глазами, Таисия это заметила, зал ресторана и собравшихся в нем людей. Его взгляд на мгновение задержался на ней и ее попутчицах. Был он благожелательным, но совершенно ровным, быстро переместившись дальше. Таисия подняла глаза на лицо Анны Михайловны и обомлела, таким горящим был этот взгляд. Она что, знает этого седого?

– Вы знакомы? – спросила она, скорее для поддержания разговора, чем из искреннего интереса.

– С кем? – Анна Михайловна очнулась и посмотрела на Таисию. – А, вы про того человека. Его в нашей стране много кто знает.

Таисия снова уставилась на седого старика, попутно отмечая, что Иван Орлов вернулся с полной тарелкой за столик и теперь благожелательно спрашивает что-то у «учителя географии». Видимо, знакомится с попутчиком, с которым ему предстоит две недели с гаком три раза в день встречаться за трапезами.

«Модник» тоже кричал что-то про то, что мечтал бы сфотографироваться с седым стариком. Он кто? Знаменитый актер? Тогда неудивительно, что Анна Михайловна его знает. Самой Таисии это лицо было совершенно незнакомо.

– Ну что вы, деточка, какой же он актер. Он врач, – вздохнула Быстрова в ответ на ее уточняющий вопрос. – Академик Лурье. Слыхали о таком?

Кажется, именно к профессору Лурье в аспирантуру и поступил девять лет назад Иван Орлов. Что ж, тогда нет ничего удивительного, что он путешествует в компании со своим наставником. Может быть, они добираются на какую-нибудь научную конференцию, совмещая таким образом приятное с полезным.

– А-а-а. Давно и немного, – призналась Таисия. – Но мы, разумеется, незнакомы. Я только фамилию слышала. Мои родители тоже врачи. Папа кардиохирург, работает в институте Склифосовского. А мама вышла на пенсию и начала заниматься разведением цветов. Она всю жизнь мечтала о собственной оранжерее, и теперь у нее есть такая возможность.

– Цветы – это прекрасно. И кардиохирургия тоже, – пробормотала Анна Михайловна.

Глаза ее неотступно следили за академиком Лурье, который в их сторону даже не смотрел.

– Не все так считают, – усмехнулась Таисия. – Вы видите рядом с этим Леонидом Петровичем молодого мужчину? Он выбрал быть трансплантологом, хотя мой отец научил его всему, что умел сам.

– Благодарность – редкое качество, – заметила Быстрова, но тут же снова полоснула Таисию острым взглядом. – Если вы не были знакомы с Лурье, то откуда знаете, как его зовут?

– Случайно. Вон тот мужчина, который жадно ест, обратился к нему по имени-отчеству на пирсе, а я услышала.

Быстрова повертела головой, чтобы рассмотреть «модника».

– Этот? По лицу видно, что негодяй, – вынесла свой вердикт она. – Но что поделать, если жизнь сводит именно с такими «попутчиками». Приходится, пусть и против воли, а иметь с ними дело.

Ужин закончился, и всех пригласили подняться в панорамный салон, где должна была состояться встреча с организаторами тура и обсуждение программы на ближайшие две недели. У Таисии неожиданно начали слипаться глаза, но она все-таки послушно прошла вслед за Анной Михайловной и Лизой, чтобы определиться с экскурсиями. Интересно, поедет ли на них Иван Орлов?

В салоне они чинно расселись на мягких диванчиках, обитых серой тканью с голубым отливом. На соседнем диванчике поместились Орлов с Лурье и новым попутчиком, которого Таисия про себя называла «учителем географии». Все трое не обратили на их живописную троицу никакого внимания. Таисия самолюбиво закусила губу, внезапно ощутив себя пустым местом.

Кажется, Анна Михайловна испытывала что-то похожее, потому что вдруг повысила голос, явно привлекая к себе внимание собравшихся.

– Ужасно люблю путешествия. И экскурсии беру обязательно. На них можно узнать так много нового. К примеру, когда я путешествовала по Ирландии, то именно на экскурсии услышала увлекательнейшую историю о чудесном воскрешении. Представьте себе, на дворе 1695 год, после страшных мучений от какой-то инфекции, от которых тогда не было спасения, скончалась женщина по имени Марджори Макколл. Чтобы не распространять заразу, ее в тот же день похоронили. Причем перед смертью муж ее не смог снять с пальца Марджори дорогое кольцо, которое подарил ей на свадьбу. Пришлось положить ее в гроб вместе с этим кольцом. Времена были лихие, в округе шныряли банды разбойников. И вот, узнав про кольцо, они в ближайшую же ночь раскопали могилу несчастной, чтобы прибрать себе ценное колечко.

Окружающие слушали внимательно. Даже академик Лурье, на лице которого был написан неподдельный интерес. А может, и что-то иное. Таисия не могла разобрать.

– Когда разбойники столкнулись с той же проблемой, кольцо-то не снималось, они попросту решили отрезать бедняжке палец. Приступили к процессу, а покойница вдруг очнулась, восстала из гроба и заорала от боли.

По салону прокатился смешок. Рассказ Анны Михайловны теперь слушали все. Все-таки не зря она всю жизнь проработала в театре, пусть и всего-навсего костюмером. Мама в таких случаях использовала выражение «Актриса Актрисовна».

– Разбойники в ужасе попадали без чувств, – продолжала старуха. – А покойница выбралась из могилы и, в чем была, пошла домой. Это вполне понятно. Куда же ей, бедняжке, еще идти. На улице ночь, ибо могилы днем никто не расхищает, дождь льет как из ведра, молнии хлещут. И посредине всего этого великолепия наша Марджори стучит в дверь родного дома, и открывает ей убитый горем муж. Как увидел он стоящую на пороге покойницу, так и умер от разрыва сердца. Похоронили его в ее же могиле. А что, не пропадать же добру.

– А с Марджори что стало? – спросила одна из двух томных красавиц.

Таисия отметила, что в салоне она уселась так, чтобы быть поближе к Ивану Орлову, и взгляда с него не сводила, то и дело призывно облизывая пухлые губы. Вот ведь гадость какая.

– Ну, Марджори долго горевать не стала. Выздоровела, вышла снова замуж. Все у нее было хорошо до самой старости. А когда она все-таки умерла, то на ее могильном камне выбили фразу «Жила однажды, похоронена дважды».

– Эта легенда в многочисленных вариациях кочует по Европе примерно с середины четырнадцатого века, – скучным голосом примерного ученика сообщил Иван Орлов. – У нее даже есть официальное название. «Леди с кольцом». Возникла она гораздо раньше рождения этой вашей Марджори и встречается не только у англичан и ирландцев, но и немцев, французов, голландцев, скандинавов и даже канадцев. И женщин в этих историях зовут по-разному. Кроме Марджори Макколл, можно встретить упоминание леди Катерины Уиндхэм, Аннет Беннале или Эммы Эдгрумбэ.

«Интересно, и откуда он это знает?» – удивленно подумала Таисия, которая всю эту старинную страшилку слышала впервые.

– Да какая разница, молодой человек, – насмешливо протянула Анна Михайловна. – Важно лишь то, что подобные события вполне могли происходить на самом деле. История знает случаи, когда человек, объявленный мертвым, внезапно оказывается живым.

Таисии показалось или академик Лурье отчетливо вздрогнул? Впрочем, внимание собравшихся тут же отвлек организатор тура, начавший собрание, разъясняющее правила внутреннего распорядка и программу их двухнедельного путешествия. Разговор пришлось свернуть, правда, расстроило это, похоже, одну Анну Михайловну. Что ж, старухе нравится ощущать себя в центре внимания. Это вполне можно понять.

В полночь они должны были отшвартоваться от причала в Северном порту, чтобы к шести часам утра прийти по воде на стоянку у Кремля. От первой экскурсии в рамках тура Таисия решила отказаться. Была она пешеходной, по центру Москвы, предусматривала посещение Каменного моста, Александровского сада, Манежной и Красной площадей, а также Зарядья. Разумеется, коренная москвичка Таисия Ермолаева все эти места знала, а потому никакого смысла сходить с теплохода в шесть часов утра, чтобы погулять до девяти, а потом плыть дальше, не было.

Желающих вообще набралось немного. Человек двенадцать, не больше. Остальные заверили, что вполне полюбуются красотами исторического центра с палубы, совмещая прекрасное с завтраком и утренним кофе. Разумеется, ни академик, ни его молодой коллега на экскурсию тоже не собирались. Да и Анна Михайловна, хоть и приехала из Новосибирска, в силу почтенного возраста наотрез отказалась «сбивать ноги», как она выразилась.

Из всей компании, которую Таисия уже почему-то считала своей, на пешеходную экскурсию собралась только Лиза. Быстрова встретила это пожелание с одобрением, заметив, что «девочке полезно развеяться». Лиза в ответ только печально улыбнулась. Попрощавшись со всеми присутствующими, отчаянно зевающая Таисия отправилась в свою каюту. Спать. Сначала она была полна решимости проснуться ровно в полночь, чтобы не пропустить момент отплытия, но заснула так крепко, что пропустила всю связанную с этим шумиху и даже традиционное «Прощание славянки».

Когда она проснулась, часы показывали три часа ночи, корабль мерно гудел своими электродвигателями и плавно двигался вперед по реке. Таисия выскочила на свой маленький балкончик и увидела проплывающий мимо ночной город. Ох, как жаль, что момент отправления она пропустила. Но теперь уж ничего не поделаешь.

Поежившись от ночного бриза, весьма ощутимого на скорости, она вернулась в каюту, улеглась в постель и снова крепко заснула.

День второйМосква

Старик нервничал. Это Орлов понял сразу, хотя Леонид Петрович Лурье не относился к категории людей, которых было легко читать, словно открытую книгу. Нет, его душа оставалась заперта за семью замками даже для самых близких людей, в число которых Орлов, несомненно, входил.

Точнее, если считать чужую душу комнатой, то он, Иван, топтался где-то на пороге, который его так и не пригласили переступить. Академик был «вещью в себе» и обладал крайне непростым характером. Это все знали.

Что ж, Иван тоже не жил с душой нараспашку. Он ценил уединение и собственный душевный комфорт. Он привык считать себя одиночкой, тем редко встречающимся типом людей, которым никто не нужен, чтобы чувствовать себя счастливым. Ему никогда не было скучно наедине с собой, потому что своего свободного времени имел не так уж и много. К тому же и имевшееся всегда занимал работой или наукой.

Конечно, в его жизни были женщины, но только те, которые не переступали указанную им черту, не пересекали личных границ, не требовали ничего, кроме его безупречно функционирующего тела, и только в то время, которое он для этого выделял. Да, его жизнь устроена с максимальным удобством, вот только в последнее время Орлов все меньше любил возвращаться в свою холостяцкую квартиру: новую, со вкусом отремонтированную, обставленную с максимальным комфортом, удобную, словно разношенные тапки, где все соответствовало его запросам и потребностям, но отчего-то холодную и пустую.

В тридцать пять лет он впервые стал задумываться о том, что мужчина должен оставлять после себя детей. Как след на земле, как подтверждение, что он жил не зря. Он уговаривал себя, что десятков сделанных им успешных трансплантаций, а значит, спасенных жизней, среди которых были и детские, вполне достаточно для того, чтобы остаться в истории. Но получалось плохо. И с каждым месяцем все хуже и хуже.

Орлов все чаще спрашивал себя, как так получилось, что он ни разу в жизни не любил? Ему не был знаком тот душевный трепет, который неизбежно возникает, когда ты влюблен. И если в юности Иван был доволен, что подобные глупости не отвлекают его от работы, то сейчас, проснувшись ночью, он все чаще размышлял о том, что, пожалуй, ему просто довелось родиться инвалидом, лишенным значительной части души. Моральным уродом, обделенным способностью любить.

И успехи в науке тут совсем ни при чем. Тот же Лурье, ставший академиком и написавший тысячи научных работ, в положенный срок женился, родил детей и всю жизнь счастливо прожил со своей Надеждой Ивановной, искренне ценя домашний уют и торопясь в него из всех командировок, со всех операций и конференций.

Иван как-то полюбопытствовал у него, как Надежда Ивановна терпит постоянное отсутствие мужа дома, на что Лурье ответил, что настоящему врачу очень важно выбрать себе в спутницы жизни правильную женщину. Ту, что не будет ревновать к работе, а просто пойдет по жизни рядом, подставив плечо и обеспечив надежный тыл.

– А где встретить такую женщину? – полюбопытствовал Орлов.

– Ну что вы, мой мальчик, когда она вам встретится, вы сразу это поймете. И поверьте, такая встреча не будет иметь ничего общего с романтическими бреднями.

С чем старый академик совершенно не ассоциировался, так это с романтическими бреднями. И Надежда Ивановна тоже. Она была совершенно земная, спокойная, очень домашняя и уютная женщина, у которой дома всегда пахло свежей выпечкой. Когда Иван познакомился с ней, ей как раз исполнялось семьдесят, но было понятно, что даже в юности она вовсе не блистала красотой. Про таких обычно говорят «милая».

Надежда Ивановна умерла в прошлом году, Лурье тяжело, но достойно перенес ее уход, от тоски с головой уйдя в работу. Если бы не проклятые вирусы, так он бы и вовсе держался молодцом, несмотря на недавний восьмидесятилетний юбилей, который широко и с помпой отметили как раз незадолго до кончины его жены. Да, прошло уже больше года, но сейчас академика совершенно точно что-то беспокоило. Да так сильно, что он просто места себе не находил.

Иван, привыкший систематизировать и анализировать все вводные, пытался вычленить, в какой момент это произошло. Когда он, заселившись в свою каюту, зашел к старику, чтобы убедиться, что у того все в порядке, Лурье был спокоен и даже весел в предвкушении предстоящего путешествия.

За ужином он тоже находился во вполне нормальном настроении, с интересом расспрашивая их попутчика, оказавшимся третьим за столиком в ресторане, о его житье-бытье. От еды он отказался, только пил чай, но это тоже совершенно нормально, потому что академик следил за здоровьем и не позволял себе поздних ужинов.

Попутчика звали Павлом Бурчевским. Работал он научным сотрудником в Ботаническом саду, путешествовал в одиночку, потому что недавно развелся с женой.

– Решил развеяться, – смущенно пояснил он. – А вы кто?

– А мы с коллегой врачи, – ответил Лурье, опережая Ивана, видимо, чтобы не вдаваться в детали. – Меня зовут Леонид Петрович.

– А меня Иван Александрович. Можно просто Иван.

– Так и меня можете звать просто Павел, – с готовностью откликнулся попутчик. – Приятно познакомиться.

До конца ужина они болтали о каких-то простых, не запоминающихся вещах. Орлов вообще не был охоч до подобных пустых разговоров, но не затевать же интересующих его бесед о трансплантологии в присутствии постороннего человека, который в этом ничего не понимает.

Да, Лурье в тот момент вел себя, как обычно, а скуксился уже позже. Пожалуй, это произошло, когда они все перешли в салон и стали обсуждать программу предстоящего путешествия. По крайней мере, именно после этого вид у академика стал какой-то понурый, и он довольно резко отшил Ивана, который предложил проводить его до каюты. И позже, перед отправлением теплохода, когда Орлов вышел на носовую палубу, чтобы посмотреть на церемонию отплытия, он, увидев свет в окне Лурье, постучал к тому в каюту с предложением присоединиться к нему, на что получил довольно жесткое требование оставить его в покое.

Интересно, из-за чего старик так сильно расстроился? Вроде не произошло ничего такого, что объясняло бы такую стремительную смену эмоций. Кроме того, Лурье не слыл человеком настроения. Как, впрочем, и сам Иван. Ну да ладно. Выяснится рано или поздно. Или не выяснится, а просто пройдет. Вполне возможно, что академик просто устал от новых впечатлений. Выспится за ночь, и утром встанет в полном порядке.

Решив так, Иван выкинул сторонние мысли из головы и начал с удовольствием наблюдать за подготовкой к отплытию. Туристы высыпали на балконы и открытые участки палубы, наблюдая, как экипаж корабля ловко и споро делает свою работу. Правда, наблюдали за отплытием не все. Помимо Лурье Иван не нашел, например, глазами дочку Ермолаева. Зато бабка, с которой та сидела за столом, та самая, что рассказывала легенду о дважды похороненной ирландке, была тут как тут. Вместе со своей то ли компаньонкой, то ли служанкой.

– Вы один, молодой человек? – вопросила она громко при виде Орлова. – А где же ваш начальник? Или сейчас правильно говорить «босс»?

– Отдыхает, – односложно ответил Иван, не собираясь вступать в разговор.

Пожилая дама почему-то ужасно его раздражала. Было что-то нарочитое и в ней, и в ее манере говорить, и в ее рассказах. А вот Таисия Ермолаева ей, кажется, симпатизировала. Странно, и почему он опять подумал об этой девице, которая до сегодняшнего дня девять лет не вторгалась в его мысли, но по странному стечению обстоятельств появилась в них еще до того, как он встретил ее здесь, на «Звездной стране».

– Ну да. Он уже не молод, – заметила дама. – В таком возрасте по ночам предпочитаешь спать.

Орлов искоса оглядел ее с ног до головы. Пожалуй, выглядела она если не ровесницей Лурье, то и не намного младше. Точно за семьдесят и с большим гаком. Будучи врачом, возраст людей он, как правило, определял безошибочно. Но пропускать отплытие не стала. Пытается взять от путешествия максимум. Видимо, допускает, что оно может оказаться последним в ее жизни.

Заиграло «Прощание славянки» – своеобразный гимн речного флота, один из несомненных символов России, с которым десятилетия лайнеры покидали причал. Орлов знал, что сейчас традиция соблюдается не везде, но на Волге и Оке теплоходы отдавали швартовы именно под этот марш, и ему это нравилось. Хорошо, когда традиции есть и их чтут. Меньше хаоса, которого, к сожалению, и так хватает.

Как и многие врачи, Орлов иногда бывал суеверным. К примеру, он терпеть не мог меняться дежурствами. Соглашался, конечно, потому что, будучи свободным от семьи человеком, входил в положение женатых коллег, но верил, что ночка выпадет такая, что глаз сомкнуть будет некогда. И сбывалась эта чертова примета всегда.

Еще он никогда не давал поднимать с пола упавший во время операции инструмент, старался не назначать сложные операции на понедельник (а простых у него давно не бывало), верил, что лечение других врачей, а также рыжих и блатных пациентов не обойдется без осложнений, никому не желал спокойного дежурства, спать во время смены ложился только в спецодежде, а вот носки обязательно снимал.

– А где Леонид Петрович? – К Орлову подошел Павел, облокотился на палубные перила. – Спит уже? Да оно и правильно. Все эти отплытия похожи одно на другое.

– Но вы тем не менее вышли, – отметил Иван. – Тоже могли уже пятый сон видеть.

– У меня бессонница, – признался собеседник. – После развода началась. Вообще не сплю почти. Забываюсь под утро, на час-два. Не больше.

– Это вредно. Я вам как врач говорю.

Лицо Павла исказила какая-то болезненная усмешка.

– Не всегда врачи могут помочь, Иван Александрович. В некоторых случаях медицина бессильна.

Да, видимо, развод оказался болезненным. Все-таки, может, и хорошо, что он сам никогда не был женат. По крайней мере, через подобные разочарования Орлову проходить не приходилось, и сон он не терял. Еще чего не хватало.

– Ладно, я пойду, спокойной ночи, – попрощался Павел.

– Спокойной ночи. Правда, отплытие еще не закончилось.

– Я уже видел все, что хотел, – махнул рукой Бурчевский.

Теплоход наконец отчалил от пристани, дав два прощальных гудка. Часы показывали начало первого ночи, поэтому большинство пассажиров разошлись, стремясь улечься в постель. Оно и понятно, если первая экскурсия запланирована на шесть утра. На нее, правда, записалось так мало народу, что она вряд ли состоится, но гостям столицы это не помешает воспользоваться трехчасовой стоянкой и прогуляться по окрестностям Кремля самостоятельно.

Ивану уходить с палубы не хотелось. Мимо него проплывала ночная Москва. Столицу Орлов любил страстной любовью неофита, приехавшего в нее после школы, чтобы покорить, разумеется. Что ж, в свои тридцать пять он вполне мог считать, что покорение состоялось. Еще чуть-чуть – и он защитит докторскую. В его годы очень достойный результат.

Конечно, в этот круиз он отправился только для того, чтобы в тишине и спокойствии поработать с Лурье, но перспектива пройти под всеми московскими мостами от Северного до Южного порта его радовала. Багратионов мост, Крымский, большой Москворецкий, Большой каменный, Устьинский, Патриарший.

Программа круиза предполагала также, что туристы увидят с воды всю красоту и самые известные достопримечательности столицы: и «Москву-Сити», и Дом правительства, и здание МИДа, и Новодевичий монастырь, и Воробьевы горы, и Лужники, и здание Президиума Российской академии наук, в котором частенько бывает Лурье, и парк Горького, и Центральный дом художника, и памятник Петру Первому скульптора Церетели, и фабрику «Красный Октябрь», и колокольню Ивана Великого, и Софийскую набережную, и храм Василия Блаженного, и Зарядье с его парящим мостом, и Красную площадь, и три монастыря, и Кремль в конце концов.

Конечно, его ждет работа с Лурье, но, в конце концов, расположиться можно и на террасе сьюта, в его или академика каюте. И работать, параллельно созерцая всю эту красоту, к которой Орлов за годы жизни в Москве так и не привык. Да и не было у него особого времени, чтобы привыкать. В операционных, как известно, окон нет.

– Простите, сигареткой не угостите? – В мысли Орлова вторгся еще один неожиданный собеседник.

Он повернулся, увидев перед собой довольно привлекательного мужика, пожалуй, своего ровесника, одетого с той тщательной небрежностью, которая выдавала особое старание. Одежда на нем была сплошь брендовая, ноздри Орлова защекотал запах дорогого парфюма, на носу у мужика, несмотря на ночь, красовались темные очки, разумеется, тоже фирменные.

Такие представители мужского пола ужасно нравятся женщинам, а вот Орлов этаких хлыщей терпеть не мог.

– Не курю, – сухо ответил он. – И вам не советую.

– А вы тоже врач, да? Как и Леонид Петрович?

– А вы знакомы? – Орлов посмотрел на собеседника с внезапным интересом. На знакомого Лурье тот не был похож ни капельки. Может, родственник кого-то из пациентов.

– Нет, лично не имел чести, – рассмеялся мужик. – Но кто же не знает Леонида Петровича. Мировая величина. Знаменитость. Глыба. Матерый человечище.

– Надо же, а я был уверен, что наше поколение уже ни в школе, ни в институте не изучало трудов Ленина.

– Что? – Мужик внезапно опешил. – При чем тут Ленин?

– Потому что фраза «Глыба. Матерый человечище» принадлежит Владимиру Ильичу Ленину, – скучающе разъяснил Орлов. – Вождь мирового пролетариата так охарактеризовал писателя Льва Толстого.

– Да нет, это я так, к слову. – Мужик все так же добродушно рассмеялся. – Я когда на теплоход заходил, увидел Леонида Петровича, попросил разрешения с ним сфотографироваться, так он меня отшил. Вы уж поспособствуйте, чтобы он согласился. Вас, кстати, как зовут? Я – Константин Белов.

И он протянул руку. Пришлось пожать. Орлов был вежливым человеком.

– Иван Александрович Орлов. И да, я тоже врач.

– А я предприниматель. Кручусь в околомедицинской теме.

Что ж, интерес Белова к Лурье стал понятен. Скорее всего, этот красавчик торгует медицинским оборудованием или является представителем какой-нибудь крупной фирмы, вот и хочет воспользоваться случаем, чтобы впарить директору крупного центра какую-нибудь поставку. Хоть бы откат не вздумал предлагать, а то, зная характер Леонида Петровича, и до скандала недалеко.

– Крутитесь, – разрешил Иван. – Но мы с Леонидом Петровичем в отпуске, так что поддерживаем разговор исключительно о красотах природы.

– Понял. Принял. – Мужик озорно подмигнул и приложил руку к груди. – Обещаю не приставать. Только сфотографируюсь на память, и все. Иначе же мне никто не поверит, что я видел самого Лурье. А вы тоже светило, да?

– Восходящее. – Голос Орлова стал сухим. Ему отчаянно не хотелось уходить с палубы в каюту, но продолжать разговор желания не имелось. Просто до зубовного скрежета. А Белов этот сам не уйдет. Такая порода людей. Приставучие до липкости. – Всего доброго. Я пойду. Приятно оставаться.

Он потянул на себя дверь, очутился в коридоре, ведущем к каютам, на мгновение запнулся перед номером триста восемь, за дверью которого спала сладким сном Таисия Ермолаева, остановился у триста шестой каюты, где остановился Лурье. За дверью стояла тишина, но сквозь воздуховодные отверстия пробивался слабый свет. Академик еще не спал. Странно. Орлов знал, что тот ложится по расписанию, в одно и то же время. В половине одиннадцатого. А сейчас уже на два часа позже.

Он немного поколебался, не зная, постучаться с вопросом, все ли в порядке, или не приставать к человеку, который не в настроении. Выбрал не приставать, отпер дверь соседнего, триста четвертого номера, вошел внутрь, разделся, принял душ, улегся в кровать и тут же заснул, как поступал всегда, как только голова его касалась подушки.

* * *

За первую ночь на борту Таисия прекрасно выспалась. Проснулась она от того, что кровать, на которой она спала, перестала мерно покачиваться, как делала всю ночь, пока теплоход плыл по Москве-реке. И вот остановился. Таисия открыла глаза и посмотрела на часы. Шесть утра. Значит, они пришли на первую остановку и пришвартовались к причалу «Большой Каменный мост».

На палубе слышались голоса желающих сойти на берег и погулять по округе, знакомясь с красотами неподалеку от Кремля. Таисия сладко зевнула и поудобнее устроилась в кровати. Она гулять не пойдет, а значит, можно еще поспать.

В следующий раз она проснулась без пятнадцати восемь, чувствуя себя просто чудесно. Все-таки в отпуске сон – одно из главных удовольствий, позволяющее полностью распрощаться с накопившейся усталостью. Что ж, можно собираться на завтрак.

Таисия в прекрасном расположении духа пришла в ресторан, обнаружив его практически пустым. За ее столиком никого не было, впрочем, как и за тем, где накануне сидел Иван Орлов со своими попутчиками. Только за некоторыми столиками сидели туристы, в основном с детьми.

– А где все? – спросила Таисия у докладывавшего еду на общие тарелки шведского стола официанта.

– Так завтрак с семи, большинство наших гостей уже поели.

Ясно, получается, она все проспала. Хотя что «все»? Теплоход отходит от этой стоянки в девять. Как раз есть время не спеша позавтракать и хорошенько рассмотреть то, что она пропустила ночью. И никакая компания ей не нужна.

Ненадолго испортившееся настроение снова улучшилась, тем более что вскоре выяснилось, что Таисия все-таки не одинока. Минут через пятнадцать, когда она уже пила кофе, в ресторане появился турист, которого она про себя накануне назвала «модником».

Сегодня на нем был другой наряд, но тоже очень дорогой и, признаться, красивый. Ну да, модник и есть.

– Доброе утро всем! – провозгласил он.

– Здравствуйте, – ответила вежливая Таисия.

Отставила чашку в сторону, собираясь встать.

– Милая девушка, составьте мне компанию, я не привык завтракать в одиночку, – провозгласил модник.

– Я не милая девушка и уже позавтракала.

– А как вас зовут? Я – Костик.

– Таисия.

– Какое необычное имя. А сокращенно как получается?

– Сокращенно для вас Таисия, – довольно грубо ответила она, потому что этот самый Костик был ей почему-то неприятен.

Даже странно. Симпатичный парень и выглядит дорого. Не бомж, не безработный, чем же он ей так не нравится? И Анне Михайловне он тоже не глянулся. Та даже назвала его мерзавцем. Таисия почему-то вспомнила, как накануне Костик набивался сфотографироваться с Лурье, и снова скривилась. Видимо, у него привычка такая – клеиться ко всем без разбору. Скучно ему, что ли.

– Зря. Я прекрасный собеседник, со мной весело, – в спину ей прокричал Костик.

Таисия, не оборачиваясь, вышла из ресторана, поднялась на солнечную палубу, поежилась от утреннего ветерка. Зря она не взяла с собой куртку.

В шезлонге сидела завернутая в плед Анна Михайловна Быстрова, причем в гордом одиночестве. Верной Лизы рядом не оказалось.

– Доброе утро, милая девочка, – поприветствовала она Таисию. – А я уже встревожилась, что вас не было на завтраке.

– Так сладко спалось, – честно призналась Таисия. – И отплытие проспала, и завтрак. Пришла, а ресторан почти пустой.

– Не самое большое удовольствие есть на глазах у сотни человек, – заметила Быстрова. – Я бы предпочла завтракать в тишине и одиночестве, просто по стариковской привычке рано встаю. Мы с Лизой позавтракали в семь, а сейчас она ушла на экскурсию. Я собираюсь добыть кофе. Присоединитесь?

– Я только что выпила, спасибо.

– С пирожными, – Анна Михайловна смотрела лукаво. – Или вы не едите сладкое? Бережете фигуру?

Сладкое Таисия действительно не ела, но не потому, что ее беспокоил вес, стабильно держащийся на одной и той же отметке многие годы и немного упавший после того, как Артем объявил, что женится на другой. Она просто не любила сладкое, вот и все. О чем и сказала Быстровой.

– До этого я знала только одну женщину, которая терпеть не могла сладкое. Это была моя мать. А я вот без пирожных и конфет жить не могу. Впрочем, мне о фигуре заботиться не имело смысла. Я, в отличие от моей дорогой мамочки, не актриса.

– А ваша мама тоже играла в Новосибирском театре? – спросила Таисия.

Скорее из вежливости, чем из искреннего интереса. Впрочем, старуха ей нравилась. В ней было что-то неистовое, немного пугающее. Анна Михайловна выглядела как человек, способный на страстные поступки. И это проявлялось и в порывистости движений, немного неуместной для ее статной, почти дородной фигуры, и в постоянно меняющейся мимике.

– Моя мама была человеком с очень сложной судьбой. Она родилась в Петербурге, в 1910 году. Ее отцу принадлежал роскошный особняк на Английской набережной. Он был дворянин, адвокат, дружил с самим Шаляпиным. Деда моего звали Ростислав Финист, а маму Генриетта Ростиславовна Финист. Гета. Так ее звали в семье. Дед еще до революции помогал большевикам, например, возил газету «Искра» из Швейцарии, где она печаталась, в Россию. После революции он сильно разочаровался в социалистических идеях. Никак не мог принять того безобразия, которое творилось на улицах, так что в 1918 году спешно перевез семью – жену и трех дочерей, младшая из которых моя мама, в Крым, где у него тоже был особняк, на самом берегу моря.

Таисия слушала внимательно, словно интересную книгу открыла. Анна Михайловна пусть и не актриса, но рассказчица великолепная. Ее низкий, словно бархатный голос убаюкивал Таисию, заставляя покачиваться на мягких волнах плавного повествования.

– Крым стал советским три года спустя. Туда к тому моменту съехались все аристократы, бежавшие из Москвы и Петербурга, так что выпалывать дворянские сорняки новая власть принялась железной рукой. Моего деда расстреляли, старшая дочь, на глазах которой это произошло, умерла от разрыва сердца, а бабушка с мамой и средней дочерью Мариэттой несколько дней прятались по оврагам, издали наблюдая, как громят их родовое гнездо. Бабка моя была красивой женщиной, которую не испортили роды. Поэтому она нашла защиту для себя и дочерей в лице кого-то из тогдашнего руководства, благодаря чему девочки жили довольно сносно, вплоть до двадцать девятого года, когда мамочка окончила школу.

Пришел официант, притащил поднос, на котором стояли кофейник, сливочник, две небольшие чашечки, сахарница, тарелка с эклерами, крохотными, на один укус, и вазочка с клубникой.

– Пирожные ты не ешь, – Быстрова перестала выкать, видимо, решив, что они с Таисией уже достаточно хорошо знакомы, – поэтому бери клубнику.

Клубника в середине мая стоила целое состояние, так что Таисия начала вежливо отказываться, но пожилая дама была непреклонна, фактически силой сунув вазочку ей в руки. Таисия положила одну ягоду в рот и зажмурилась от удовольствия, почувствовав на языке сладкий сок. Клубнику, в отличие от конфет и пирожных, она любила.

– Мамочка моя бредила сценой. С детства мечтала быть актрисой, как Раневская. А бабушка ни в чем не могла ей отказать, так что они снялись с насиженного места и поехали обратно в Петербург. То есть тогда уже Ленинград. Бабушка и там сумела устроиться, по слухам, у нее начался роман с Кировым, и это дало возможность моей маме исполнить свою мечту и поступить в театральный институт, а ее старшей сестре Мариэтте позволило удачно выйти замуж за сына какого-то партийного бонзы. Снова потянулись относительно спокойные и счастливые годы, пока в декабре 1934 года не убили Кирова. Разумеется, маму сразу признали нежелательным элементом, и всем членам семьи официально запретили оставаться в Ленинграде. С Мариэттой развелся муж, и она покончила с собой, бедняжка. А бабушка с мамой, которая была вынуждена оставить театральные подмостки, уехали в Касимов.

Касимов? Этот небольшой городок, расположенный недалеко от Рязани, значился в маршруте их путешествия. Признаться, раньше Таисия никогда даже не слышала о существовании такого города, а Анна Михайловна, оказывается, имела к нему отношение. Не поэтому ли они с Лизой отправились именно в этот круиз?

– В маленьком городке они нашли жилье и работу. Мамочка моя все понимала, окончила бухгалтерские курсы, устроилась работать на пристань. Бабушка в сороковом году умерла, и мама осталась совсем одна. А спустя год, когда началась война, ее арестовали. Еще бы, молодая женщина дворянского происхождения, да еще и с иностранной фамилией. Приговорили ее к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Оказалась она в Карлаге, в одном бараке не с кем-нибудь, а с Анной Тимиревой. Знаешь, кто это?

– Возлюбленная Колчака! – воскликнула ошарашенная Таисия.

– Вот-вот. Они с моей мамой дружили много лет, пока Тимирева не умерла. Там же в лагере мама встретила моего отца. Его звали Михаил Ольшевский, он был польским инженером. Когда мама забеременела, у нее пытались вызвать выкидыш, на морозе холодной водой обливали, но мне была судьба родиться. Так и вышло, что в 1946 году я появилась на свет в лагерной больнице. Отец мой до этого дня не дожил, его расстреляли за месяц до моего рождения. А меня отобрали и увезли в детдом. Мама забрала меня оттуда в пятидесятом году, привезла в Касимов, некуда ей было больше податься. Пока она еще работала бухгалтером, подружилась с одной женщиной. Алевтина Федоровна ее звали. Мама Аля. Когда в пятьдесят втором году маму снова арестовали, я осталась с той. Фактически она стала мне второй матерью. Она и фамилию мне свою дала, так что из Анны Финист я превратилась в Анну Христенко.

– А маму свою вы больше никогда не видели? – У Таисии даже горло перехватило от этого горького рассказа.

– Да ты ешь клубнику. – Анна Михайловна заметила, что девушка не может проглотить ни кусочка. – Ишь ты какая. Переживательная. Маму мою после смерти Сталина реабилитировали, и она вернулась в Касимов. Худая была, черная, иссохшая. Я ее, признаться, боялась, все пряталась в юбки мамы Али. Мама смирилась, что фактически меня потеряла. Ее гораздо больше волновало, что она потеряла возможность выйти на сцену. Впрочем, ей помогла Тимирева. Мама уехала к ней в Москву и начала сниматься в кино. В эпизодах, разумеется, но все же. Во многих советских фильмах снялась. Ты их можешь найти, если забьешь в поисковик Генриетту Финист.

– Я посмотрю, – пообещала Таисия. – А вы? Вы с ней в Москву переехали?

– А я осталась в Касимове, с мамой Алей. Мама в Москве дворником работала, жила в каморке. Потом мама Аля умерла, а я замуж в первый раз вышла, но это уже другая история. Нет, ты не подумай, с годами наши отношения с мамой, конечно, наладились. Она мне со своих киношных гонораров всегда подарки в Касимов привозила. Цветные платки, шали, бусы. Она любила яркое, как сорока была до самой старости. Умерла в семьдесят восемь лет. Столько же, сколько мне сейчас. Ладно, заболтала я тебя. Ешь клубнику, Тасенька.

Она отвернулась и смотрела на воду, словно в ней было невесть что интересное. Блеснул на солнце камень в старинном кольце. Неужели все-таки изумруд? Таисия чувствовала: что-то неощутимо изменилось. Словно Анна Михайловна уже жалела, что рассказала случайной попутчице историю своей матери. Интересно, почему. Для себя Таисия решила, что обязательно найдет в интернете все, что можно, про актрису Генриетту Финист. А может, и фильмы с ее участием посмотрит. Все равно в отпуске делать нечего.

Ей вдруг стало любопытно, как из города Касимова ее новая знакомая очутилась в Сибири. Но в ту часть прошлого, которая касалась ее самой, Анна Михайловна допускать собеседницу не спешила. Ну и ладно. Лезть с расспросами к малознакомому человеку неприлично.

За разговорами время пролетело незаметно. Теплоход издал гудок, и началась та самая суета, которая всегда происходит с отправлением от пристани. Таисия немного огорчилась, что «Прощание славянки» на этот раз не играли, наверное, от того, что плыть им предстояло всего полтора часа, а затем будет очередная часовая стоянка, теперь уже на Южном речном вокзале, где теплоход, как знала Таисия, должен принять на борт новых пассажиров.

Круиз вообще был свободным. Новые туристы могли взойти на борт в любом из населенных пунктов, где планировались стоянки, и провести на борту кто три, кто четыре, кто шесть ночей. Далеко не все путешествовали по полному кругу. Шестнадцать дней в путешествии – это много, да и больших денег стоит. Таисия, к примеру, вряд ли решилась бы на столь дорогой тур, если бы папа ей не помог. Александр Ермолаев был уверен, что дочь нуждается в хорошем отдыхе, а главное – в смене впечатлений.

На мгновение в голову вдруг ударила шальная мысль, такая неожиданная, что Таисия перестала дышать, словно пропустила хук справа. А что, если это папа подстроил все так, чтобы она оказалась в длительном путешествии одновременно с Иваном Орловым? Хотя нет, это просто невозможно. Папа никогда не был замечен в сводничестве, да и с Орловым они расстались если не врагами, то точно не друзьями. Плохо они расстались, чего уж там.

– Боже, какая все-таки вокруг красота, – произнесла Анна Михайловна, вырвав Таисию из дум. – Но на ходу сидеть на палубе слишком холодно. Красотами Москвы я, пожалуй, полюбуюсь из окна своей каюты. Да и Лиза уже вернулась. Спрошу, как ей понравилась экскурсия. Хотя, признаться, я никогда не любила этот город.

Она ушла, и Таисия, которая вдруг ощутила, что тоже продрогла, выждав для приличия пару минут, тоже спустилась вниз, к себе, решив, что до следующей стоянки, пожалуй, с удовольствием что-нибудь почитает.

На Южном речном вокзале на борт поднялась одна семейная пара с ребенком лет пяти, а также две молодые женщины, примерно ровесницы Таисии, может, чуть старше. В отличие от вчерашних красоток и интернет-див, выглядели они естественно и вполне прилично. Таисия увидела их с балкончика собственного номера, где расположилась с книжкой.

Одна из девушек, явно подруг, была высокая, худощавая, со светлыми волосами, собранными в хвост, вторая – низенькая пышечка с короткой стрижкой и подвижным смешливым лицом. У высокой помимо чемодана с собой была еще сумка с ноутбуком, а у низенькой – плетеная корзинка, из которой торчали горлышки каких-то банок.

– Нинка, зачем ты пошла на поводу у моей бабушки и согласилась тащить все эти варенья и соленья, – в сердцах выговаривала высокая. – Она же неподъемная, эта корзина. Ну неужели в Козьмодемьянске варенье и компоты не продают.

– Если и продают, так что с того. – Пышечка говорила, запыхавшись, видимо, корзина и впрямь была тяжелая. – Твоей бабушке было приятно, что она передала гостинцы моей маме. Ты же знаешь это старшее поколение. Они убеждены, что в гости нельзя заявляться с пустыми руками, а я не хочу расстраивать твою бабушку, и ради этого мне нетрудно допереть эту корзину от такси до каюты.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – фыркнула высокая.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – согласилась девушка, названная Нинкой. – Вера, не делай проблему там, где ее нет. И вообще корзину тащу я, а не ты.

– Потому что я заранее отказалась. Но бабуля нашла выход из положения. В твоем лице.

– Да, я слабое звено. – Видимо, пышечка не любила спорить. Она повернула голову, и вдруг лицо ее осветилось, словно она увидела невесть что приятное. – Костик, привет. Ты что, тоже путешествуешь на этом корабле?

В поле видимости Таисии попал модник, представившийся Константином и навязчиво пристающий чуть ли не ко всем пассажирам. Впрочем, при виде Нины он никакого восторга не выразил.

– Оу, привет, Нинка. Вот уж не ожидал здесь тебя увидеть. Тоже домой? В Козьмодемьянск?

– Да, вот решила показать подруге город. А по реке прикольнее добираться, чем поездом. А ты? Решил Марию Игнатьевну проведать?

По подруге Костик лишь скользнул взглядом, лицо у него было скучающее.

– Нет, у меня бизнес-дела. Надо кое с кем в Нижнем встретиться, перетереть, – туманно пояснил собеседник. – Хотя к маман зайду, конечно, когда в Козьмодемьянске остановимся. Не без этого. Деньжат подкину.

– А чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала Нина.

Костик зачем-то огляделся по сторонам и чуть понизил голос:

– Дарю людям надежду. За деньги, разумеется. Ладно, Нинка, это неинтересно и тебя точно не касается. Без лоха и жизнь плоха. Слышала такое выражение? Впрочем, ты не поймешь.

– Ну, у нас только ты один в чем-то понимаешь. – В голосе Нины прозвучала насмешка. – Ладно, бывай, увидимся еще.

Они с Верой зашли на корабль и пропали из вида. Минут через пятнадцать теплоход начал процесс отшвартовки от причала. В этот раз все происходило по правилам. Заиграл марш «Прощание славянки», экипаж деловито совершал необходимые действия, впереди был отрезок водного пути длиной почти в сутки. Часы показывали половину двенадцатого дня, а на следующей стоянке – в селе Константиново – они должны были появиться только завтра в девять утра.

Именно с этого момента, по представлению Таисии, и начиналось настоящее путешествие. Она посмотрела на водные бурунчики, поднимаемые электроколесом, спрашивая себя, не жалеет ли о принятом решении. Ей предстояли две недели круиза, и последняя возможность сойти на берег и остаться в Москве была уже упущена.

– Если мне надоест, я могу покинуть теплоход в любую минуту, – напомнила себе Таисия, чтобы избежать наступающей легкой, но все же паники. – И вернуться в Москву поездом. Или автобусом. Или позвонить папе, чтобы он приехал за мной на машине.

Даже странно, что отпускное приключение, совершенно простое и незатейливое, заставляло ее так сильно нервничать. Или дело было вовсе не в путешествии, как в таковом, а в Иване Орлове, которого сегодня Таисия вообще еще не видела? Интересно, кстати, почему они с профессором сидят взаперти в каюте? Зачем платить огромные деньги за поездку, крутизной которой ты не наслаждаешься? Или все еще впереди?

Отогнав глупые мысли, которые не несли ничего, кроме риска испортить настроение, Таисия отложила книжку на столик, встала с кресла и начала собираться на обед. Она была полна решимости сделать все, чтобы получить от своего отпуска максимум удовольствия.

День третийКонстантиново

В девять утра теплоход пришвартовался у причала в селе Константиново. Туристы толпились у сходней, потому что собирались на автобусную экскурсию, которая должна была начаться прямо здесь, у причала, а закончиться уже в Рязани. Двухчасовая «константиновская» часть включала в себя пешеходную прогулку по усадьбе Есениных.

Экспозиция сохранила внутреннее убранство дома в том же виде, в котором оно существовало в двадцатых годах прошлого века, когда, уже будучи прославленным поэтом, Сергей Есенин приезжал сюда к родителям. Затем в планах значилось посещение Литературного музея, а потом – усадьбы Кашиной. Признаться, Орлов понятия не имел, кто это такая, о чем вчера имел неосторожность проговориться Таисии Ермолаевой.

Дочь своего бывшего заведующего отделением он встретил на ужине. Лурье идти туда наотрез отказался, так что Орлову пришлось довольствоваться компанией Павла Бурчевского. Академик вообще продолжал вести себя странно. К примеру, обедать накануне они отправились чуть ли не в полдень, и сидели в ресторане в полном одиночестве, после чего Лурье вернулся в каюту и не выходил из нее до самого вечера.

Орлову это, конечно, было только на руку, потому что они с научным руководителем прошли значительную часть диссертации, гораздо больше, чем Иван запланировал. Но его все равно не покидала мысль, что Леонид Петрович словно прячется, и его нежелание покидать каюту связано в первую очередь с неготовностью столкнуться с кем-то за ее пределами. Интересно, и кого он мог тут увидеть? Бывшего пациента? Родственника погибшего больного, которому не смог помочь? Научного оппонента? Врага? Все эти предположения выглядели дико.

Отказавшись от ужина, Лурье отправил Орлова в ресторан одного, велев к нему не возвращаться, а провести вечер в другой приятной компании. Никакой компании у Орлова не было, да и не нужна она ему, поэтому, быстро поев, он вышел на палубу и облокотился на перила, лениво наблюдая за проплывающими вдалеке берегами. Коломну они прошли, так что Москва-река уже впала левым притоком в Оку, которая в этих местах стала достаточно широкой.

Левый берег ее был щедро изрезан оврагами. Глядя на эту картину, Орлов, вообще-то не страдающий особо развитым воображением, вдруг представил себе человека, все тело которого испещрено шрамами от полученных ран. Лежит себе такой гигантский исполин, припав жадным ртом к речной воде. Пьет, не может напиться, мучимый неутолимой жаждой, возникшей в результате многократных испытаний.

– Какая тишина. И благодать, – услышал он женский голос и вздрогнул от неожиданности. Рядом стояла Таисия Ермолаева. – Такое чувство, что в мире не бывает боли. И несправедливости. И жестокости. Только небо, нежно целующее реку на горизонте. И покой. Иван, вам так не кажется?

Орлов, только что представлявший себе берег в виде раненого человека, изрезанного жизнью, как осколками, никакого умиротворения не ощущал. Только какую-то смутную тревогу, разливающуюся в груди под тонким кашемировым свитером.

– Вы завтра на экскурсию поедете? Или на теплоходе останетесь?

Орлову не нужна была никакая экскурсия, в этот круиз он отправился совсем с другой целью. Но, может быть, Лурье захочет посмотреть на усадьбу Есенина? В конце концов, у старика отпуск. Эгоистично лишать его развлечений.

– Я спрошу у Леонида Петровича. Если он захочет, то я его сопровожу. А если нет, останемся на теплоходе работать.

– Работать?

Во взгляде Таисии читалось непонимание. Конечно, не операции же они собрались делать на теплоходе «Звездная страна».

– Над диссертацией. У меня защита докторской через месяц.

– А я только что защитила кандидатскую, – с какой-то детской гордостью доложила Ермолаева. – Так что вы в этот круиз отправились перед защитой, а я – после.

Он помолчал, не зная, что на это отвечать.

– А мы поедем. На экскурсию, – продолжила она.

– Мы?

– Я и мои попутчицы. Мы сидим за одним столиком. Вы их, наверное, видели. Анна Михайловна и Лиза.

– Вы с ними давно знакомы? – Он и сам не знал, зачем ему эта информация. Из вежливости, наверное.

– Нет, что вы. Они из Новосибирска. Вернее, Анна Михайловна родилась в Касимове. То есть родилась она в лагере, где ее мать сидела, а потом из детского дома ее привезли в Касимов. А потом она переехала к своей матери в Москву, а оттуда как-то попала в Новосибирск. Правда, я так и не поняла, каким образом. Ей почему-то не нравится об этом говорить.

Орлов откровенно заскучал. Все это были лишние и совершенно ненужные ему подробности.

– А мне интересно посмотреть на музей Есенина. Его моя мама очень любит. Есенина, а не музей. Вы помните мою маму, Иван?

Он сказал, что, разумеется, помнит. И вкуснее приготовленного ею ирландского рагу ничего в жизни не ел.

– Да. Это мамино фирменное блюдо, – просияла Таисия, словно воспоминания Орлова о ирландском рагу ей жизненно важны. – А я лирику Есенина не очень понимаю, какая-то она для меня слишком простая, что ли. Но на усадьбу Кашиной посмотреть хочу. Мне любопытно.

Вот тут-то Орлов и ляпнул, что понятия не имеет, кто такая Кашина. Таисия Ермолаева уставилась на него так, словно он признался в чем-то совершенно неприличном.

– Ну, как же. «Анна Снегина»…

Орлов покачал головой и развел руками.

– «Иду я разросшимся садом, лицо задевает сирень», – продекламировала Таисия. – Иван Александрович, вы что? Это же очень известная поэма. А прообразом ее героини как раз и была Лидия Кашина, последняя константиновская помещица. Есенин с ней познакомился незадолго до революции. Она унаследовала этот дом после смерти отца и устроила в нем литературно-музыкальный салон. Собственно говоря, потому Есенин там и оказался. Когда дом реквизировали, а Кашину вынудили уехать, говорят, именно Есенин его спас от разграбления. Там детский дом разместили, а потом, много позже, музей сделали. Впрочем, чего я болтаю, вам это совсем неинтересно.

Орлов хотел открыть рот и признаться, что да, совсем неинтересно, а вместо этого вдруг произнес всплывшие невесть откуда в голове строчки, которые не вспоминал с того момента, как окончил одиннадцатый класс:

Когда-то у той вон калитки

Мне было шестнадцать лет,

И девушка в белой накидке

Сказала мне ласково: «Нет!»

Ермолаева просияла, словно он с риском для жизни продемонстрировал какой-то сложный трюк.

– Вот видите! Все-таки помните. В общем, мы решили, что пойдем на эту экскурсию, а потом поедем в Рязань на автобусе. Тут всего сорок минут езды, зато обзорно город посмотрим, а потом в Кремле побываем. Поедемте, Иван Александрович. Интересно же. Там Салтыков-Щедрин жил. А еще памятник Евпатию Коловрату у них есть.

– А грибы с глазами? – Орлов почему-то улыбался, хотя в их разговоре вовсе не было ничего смешного.

– Что?

Теперь Таисия смотрела на него непонимающе.

– В Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят, – сообщил Орлов. – И там стоит памятник, который считается символом Рязани. Вы что, не знаете? Эх, вы, путешественница.

У нее мгновенно стало несчастное лицо, и Орлову расхотелось дразниться.

– В общем, я спрошу у Леонида Петровича, – пообещал он и распрощался, пожелав Ермолаевой спокойной ночи.

Лурье от экскурсии отказался наотрез.

– Иван Александрович, нам с вами работать нужно, а не прохлаждаться, – отрезал он. – Вы что, такой фанат Есенина?

– Вовсе нет.

– Тогда остаемся на теплоходе. Если всем этим праздным людям хочется ходить по пыльным усадьбам, а потом трястись в душном автобусе, то мы воспользуемся часовой остановкой, чтобы немного пройтись, а потом, пока теплоход пойдет в Рязань, примемся за дело. Эти туристы, ко всему прочему, еще и обед пропустят.

С террасы своего сьюта Орлов наблюдал, как экскурсанты сходят на причал, а потом гуськом отправляются на пешую часть своего сегодняшнего похода. Часы показывали начало десятого утра. Ну да, минут через пятьдесят теплоход с оставшимися пассажирами отчалит от пристани в Константиново и двинется в Рязань, где все участники круиза воссоединятся только после трех часов дня. Действительно, прекрасная возможность поработать в тишине и покое.

Детей на теплоходе было немного, учебный год еще не кончился, но тех, что присутствовали, родители, разумеется, потащили знакомиться с творчеством Есенина. Орлов улыбнулся. На его взгляд, именно в таких поездках навсегда вырабатывается стойкая аллергия ко всему «прекрасному». Приобщать детей к литературе и искусству нужно все-таки по-другому. Впрочем, откуда ему знать как, если у него у самого нет детей. И, наверное, уже не будет.

После плодотворного рабочего дня Лурье отобедал с неожиданным аппетитом. Настроение у него, похоже, улучшилось. По крайней мере, академик охотно шутил, раскатисто смеялся на весь ресторан и совершенно точно не боялся находиться в центре внимания.

За столиком они сидели вдвоем, потому что их сосед Павел как раз оказался в числе тех, кто на экскурсию поехал. Как и прилипчивый Константин Белов, все-таки подкарауливший их с Лурье, когда они ненадолго спустились на берег, чтобы размять ноги, и упросивший сделать совместную фотографию на фоне теплоходного колеса с логотипом.

– Знакомым буду показывать, – горделиво сообщил Белов. – Все, Нинка, хватит щелкать. Мне столько дублей не надо. Потом в других локациях еще фотографий сделаем.

Пухленькая веселая девушка с готовностью протянула ему телефон и повернулась к стоящей неподалеку с недовольным выражением лица подруге.

– Держи, Костик. Вера, пойдем.

После обеда Лурье решил немного вздремнуть, и Орлов остался предоставлен самому себе, не очень представляя, чем ему заняться. Он катастрофически не умел сидеть без дела и просто отдыхать. Скоро теплоход подойдет к Рязани, и можно будет снова ненадолго сойти на берег. А пока что прикажете делать? Он дошел до бара, сел за стойкой, взяв 50 граммов коньяка. Никогда он не пил сразу после обеда.

– Скучаем?

И вновь Орлов не заметил, что стал объектом женского интереса. Правда, теперь рядом с ним стояла не Таисия Ермолаева, а скуласто-бровасто-губастая красотка, пытающаяся обратить на себя внимание с первых же минут путешествия. Точнее, красоток было две. Орлов все время их путал, настолько они похожи.

– Нет, я никогда не скучаю, – честно признался Орлов и отвернулся, давая понять, что на разговор не настроен.

Но красотку оказалось не так-то просто смутить.

– Муза.

– Простите, что?

– Я – Муза!

Ему снова стало смешно. Стоящая перед ним девушка олицетворяла собой все то, что он терпеть не мог в женщинах. В том числе и глупость.

– Каллиопа, Эвтерпа или Талия? А может, Эрато?

Красотка смотрела на него так, словно он был больной, и она только сейчас об этом догадалась. Названные им имена ничего ей не говорили.

– Я уточняю, какая именно муза? – пояснил Орлов. – Их, как известно, было девять. Про Уранию и Клио я даже не спрашиваю. Но, может быть, хотя бы Терпсихора или Мельпомена? Или, упаси господь, Полигимния?

– Муза – это мое имя. – Девушка обиженно надула губки. – И нечего обзываться. Полигамния, надо же… Я, по-моему, не давала вам повода упрекать меня в неверности.

В этом месте она послала Орлову полный лукавства взгляд, в котором читался откровенный призыв. Он не выдержал, расхохотался.

– Полигимния – это муза пантомимы и гимнов. А не то, что вы подумали. Но вы не расстраивайтесь. У вас действительно очень красивое имя.

– Да? Вы так считаете? Мне все так говорят, – обрадовалась красотка. – Многие мужчины сразу восклицают: «У меня теперь есть своя муза». Так прикольно.

– Я уж как-нибудь обойдусь без музы, – заверил ее Орлов. – А подругу вашу как зовут?

– Клавдия. – Девица вновь надула губки. – А она вам что, больше нравится?

– Нет, – чистосердечно признался Орлов.

Девица обрадовалась:

– Вот и чудненько. Тогда, может быть, вы меня угостите коктейлем?

– Нет, не может быть. – Голос Орлова был полон раскаяния. – Муза, дело в том, что я очень занят. Мне нужно работать.

И он позорно бежал, скрылся из бара, оставив на стойке бокал с коньяком, который едва пригубил. Нет, не умеет он отдыхать. Катастрофа, если подумать.

В одном из номеров, с табличкой «328», была чуть приоткрыта дверь. Орлов не собирался подслушивать, но, проходя мимо, невольно услышал то, что заставило его замедлить шаги.

– Ты же понимаешь, что это яд? – спрашивал мужской голос, такой старческий, чуть надтреснутый.

Орлов вдруг подумал, что академик Лурье, в прошлом году отметивший восьмидесятилетний юбилей, голос имел звонкий, задорный, хорошо поставленный. К примеру, по телефону его, если не знать, с кем разговариваешь, вполне можно было принять за ровесника самого Орлова. Человек за приоткрытой дверью по голосу представлялся седовласым старцем, согбенным и едва двигающимся. Ивану вдруг стало любопытно на него посмотреть. В ресторане он никого подобного не видел.

– Прекрасно понимаю. И что с того? – немного нервно отвечал голос женский. Определить по нему возраст Орлов не смог.

– Всего двукратное превышение рекомендованной дозы – и все. Летальный исход. Это нельзя пускать на самотек.

– Я ничего никогда не пускаю на самотек, и уж тем более такое серьезное дело, как это.

– Я понимаю, ты устала. Она тебя измучила. Но я тебя умоляю, потерпи еще немного. Мы что-нибудь придумаем.

– Да ничего мы не придумаем. – В женском голосе теперь сквозила безмерная усталость. – Мы уже опробовали все, что смогли. Осталось только одно…

Говорящая дама вдруг замолчала, оборвав себя на полуслове.

– Кстати, а где она? Тебе не кажется, что ее слишком долго нет?

Послышались быстрые шаги, приоткрытая дверь распахнулась на всю ширь, из каюты выскочила женщина лет сорока пяти – пятидесяти, с короткой, чуть взлохмаченной стрижкой на начинающих седеть волосах и без капли косметики на довольно напряженном лице. Чуть не врезалась в застывшего посредине коридора Орлова.

– Вы кто? Вы что здесь делаете?

– Иду в свою каюту. – Иван состроил гримасу скуки и бодрым шагом направился к своему сьюту.

Женщина, тяжело дыша, бросилась по коридору в противоположную сторону, ту, откуда Орлов пришел. Интересно, кого она потеряла. В этот момент открылась другая дверь, та, что вела на палубу, и в коридор вплыла Анна Михайловна Быстрова. С экскурсии они уже вернулись, что ли?

Орлов машинально глянул на часы. Ну да, начало четвертого. Скоро отправление. Немудрено, что туристы собираются на теплоходе.

– Вы одна? – поинтересовался он у Быстровой. – Где ваши спутницы?

– Зашли заказать чай и пирожные. Пирожные для меня. А мне нужно переодеться и освежиться. Я не могу пить чай сразу с дороги, – степенно ответила пожилая дама. – Простите, молодой человек, а какая из моих спутниц вас интересует? Лизонька или Тасенька?

Она лукаво улыбнулась, от чего Орлов как-то сразу озверел. Не терпел он все эти бабские штучки. И видел насквозь.

– Никакая, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Мне нет никакого дела до ваших спутниц.

– А вот нам есть до вас дело, – вздохнула Быстрова. Получилось отчего-то довольно горько. – И до вас, и до вашего спутника.

Теперь Орлову пришла пора удивляться:

– До моего спутника? Вы Леонида Петровича имеете в виду?

– Хотя нет. До него нам нет никакого дела. Какое дело может быть до этого сухаря, неспособного на полет. Ладно, это все потом. – Пожилая дама предпочла проигнорировать его вопрос. – Пока я нуждаюсь в чашечке чая. Полцарства за чай с эклером.

Последние слова она пропела, уже скрываясь за дверью своего номера. Орлов пожал плечами. До чего же все на этом теплоходе любят говорить загадками. Так чем же заняться? В бар нельзя, там Муза, в ресторан тоже, там Лиза и Таисия готовятся к ритуальному чаепитию. В каюте скучно. На палубе неинтересно. Орлова вдруг осенило, как он может убить оставшееся до отплытия время.

Он с легким сомнением осмотрел себя, прикидывая, стоит тратить время на переодевание или нет. К счастью, с обеда он так и остался в спортивном костюме, мягком и комфортном. Да, переодеваться он не станет. Развернувшись, Орлов спустился на одну палубу ниже и направился в тренажерный зал.

Рязань

На экскурсии Таисии не понравилось. Она вообще не любила экскурсий, ощущая на них всю натужность искренности экскурсовода, которому, несомненно, неинтересно рассказывать одно и то же в сотый, а то и в тысячный раз. Сама бы она с тоски повесилась при такой работе. Хотя…

Весь последний год Таисия в рамках подготовки к защите читала лекции в университете. Готовилась она к ним вдумчиво, и ей было ужасно интересно находить такие факты и аргументы, которые способствовали бы искреннему интересу, если не любви студентов к изучаемому предмету. И все же каждый раз думала, каково ей будет читать тот же курс через год. А через пять?

Сейчас, когда угроза увольнения из фирмы встала перед ней в полный рост, точнее, возникла такая жизненная необходимость, университет оставался для нее единственным шансом не стать временно совсем безработной. Надо же, еще совсем недавно она думала, что после защиты сразу же уволится, оставит своих студентов, сосредоточится на практической работе, а вот оно как вышло.

Неотступные мысли вызывали чуть ощутимый привкус горечи. Может, и экскурсия ей от того не нравилась, что Таисии трудно было сосредоточиться на рассказе экскурсовода. А той вовсе не надоело талдычить одно и то же, и она искренне любит свой город и его историю.

– В конце XI века в северной части кремлевского холма, в удобном для обороны месте возникает славянская крепость, положившая начало городу Переяславлю-Рязанскому, – рассказывала между тем экскурсовод. – Здесь вы увидите Успенский и Христорождественский соборы, знаменитую колокольню Кремля, здание Дворца Олега – памятник архитектуры XVII–XIX веков. Когда-то здесь находился княжеский двор, затем палаты рязанских архиереев, а сейчас хранятся исторические экспонаты Рязанского края.

– Костик, мне надо с тобой поговорить. – Женский голос, нервный, какой-то придушенный, вторгся в этот рассказ, и Таисия невольно оглянулась.

Чуть в стороне от всей остальной группы стоял «модник», которого, как она теперь знала, звали Костиком, и рядом с ним одна из двух подруг, споривших по поводу бабушкиных банок с закатками, та, что повыше. Вера, кажется. Лицо у нее было напряженное.

– Вера, не о чем нам разговаривать. Поговорили уже, – усмехнулся Костик. – Ты зачем на теплоход-то поперлась? Следишь за мной, что ли?

– Мы с Ниной едем в Козьмодемьянск, к ее маме. В гости.

– Ну-ну. И на том же самом рейсе, что и я, вы обе оказались совершенно случайно. – В мужском голосе звучала снисходительная насмешка.

– Нет. Я специально купила именно этот круиз, знала, что смогу тебя тут застать. Нина не в курсе. Она вообще понятия не имеет, что мы с тобой встречаемся. Встречались.

Таисия скосила глаза, отыскивая в толпе ту самую толстушку Нину, которая якобы была не в курсе романа Костика и Веры. Та стояла в самом центре туристской группы, не сводя внимательных глаз с экскурсовода. Того, что ее подруга уединилась с Костиком, она действительно не замечала. Те стояли чуть в стороне и за деревом. Пожалуй, видно их только с того ракурса, где находилась Таисия, не очень увлеченная экскурсией.

– Рядом с музеем Есенина расположен Рязанский областной художественный музей имени Пожалостина, – продолжала вещать экскурсовод. – Его коллекция включает свыше десяти тысяч подлинных произведений отечественных и западно-европейских мастеров XV–XX веков разных видов и жанров искусства. Произведением искусства является и здание музея – памятник архитектуры русского классицизма конца XVIII – начала XIX века. Экспозиции русского искусства в диапазоне от древних икон до произведений мастеров начала XX века представляют полотна Тропинина и Венецианова, пейзажи Айвазовского, Саврасова, Левитана, портреты кисти Перова и Репина, скульптуры Коненкова. Музей располагает коллекцией картин, рисунков, гравюр и произведений прикладного искусства мастеров Западной Европы XVI–XX веков. В залах декоративно-прикладного искусства экспонируется мебель, керамика, стекло, фарфор разных заводов XVIII–XX веков. Народное искусство представлено в работах мастеров художественных промыслов, в том числе рязанских: скопинская керамика, михайловское кружево, сапожковское ткачество, кадомская вышивка.

Таисия вздохнула. Охо-хо, грехи мои тяжкие, вышивку и ткачество ей, пожалуй, не пережить. Зря она вообще поехала на эту экскурсию, нужно было остаться на теплоходе. Хотя зачем? Там-то что делать? В этот момент Таисия Ермолаева вдруг остро пожалела о том, что вообще отправилась в этот нелепый круиз. Они хороши для путешествия парой, чтобы было с кем поговорить и поделиться дорожными впечатлениями. Иначе же одиночество ощущается еще острее.

– Вера, отстань от меня. По-хорошему прошу.

Услышала она свистящий голос Костика, словно змея прошипела.

– А то что? Убьешь?

– Убью, – легко согласился Костик. – Ты же меня знаешь.

– Знаю. – В голосе Веры прозвучала такая ненависть, что Таисия даже поежилась. – Только ты учти, Белов, что я ведь тоже могу тебя убить. Первая.

– За борт скинешь? – осведомился Костик насмешливо. – Так ведь силенки не хватит.

– Отравлю.

– Слава Юлии Тофаны не дает покоя? Так ты так не сможешь, дорогуша. Чтобы убить человека, нужно обладать определенными качествами характера, а у тебя их нет.

– Думаешь, что можешь выкинуть меня на свалку, как использованный презерватив? Не выйдет! Учти, я все про тебя знаю. И чем ты зарабатываешь на жизнь – тоже. Я всем расскажу, кто ты есть.

Он сделал небольшой шаг вперед, едва заметный, но стремительный, как прыжок кобры, очутился вплотную к Вере и схватил ту за горло. У Таисии даже дыхание перехватило. Они по-прежнему ее не видели, так уж удачно она стояла, и она растерянно замерла, не понимая, что предпринять. Или не вмешиваться?

– Не. Смей. Лезть. В мои. Дела, – очень отчетливо произнес Костик. – А то пожалеешь. Считай, что я тебя предупредил. И будь добра, сделай так, чтобы до конца путешествия я тебя не видел. Ты мне мешаешь.

Он разжал руку и исчез, словно растворился в пространстве. Таисия даже головой завертела, пытаясь понять, куда именно девался этот противный Костик. Вера же осталась стоять, потирая длинную тонкую шею и тяжело дыша. Таисия незаметно отошла, чтобы не выдать своего присутствия и тем самым ненароком не смутить Веру.

На своей, что называется, шкуре она знала, какими расчетливо подлыми могут быть мужчины. В конце концов, Артем тоже бросил ее, поведясь на более выгодное с точки зрения карьеры предложение. Может быть, и Костик оставил Веру по той же самой причине. А может, просто разлюбил. Или даже не любил никогда. Такое случается сплошь и рядом.

Чужие драмы интересовали Таисию Ермолаеву не сильно. Со своими бы разобраться. Она тихонько присоединилась к остальной группе туристов, где ей приветственно замахала Анна Михайловна Быстрова.

– Где же ты, Тасенька, я тебя потеряла. Такая чудесная экскурсия. Я совсем забыла, какой красивый город Рязань. С юности тут не бывала.

– И как вы из этих мест попали в Сибирь? – спросила Таисия. – Расскажете потом?

Лицо старушки тут же стало замкнутым, каким-то каменным.

– Это неинтересно, – сухо бросила она. – Хотя, может быть, когда-нибудь и расскажу. В назидание молодому поколению, так сказать. Чтобы ты, Тасенька, никогда-никогда-никогда не доверяла свою жизнь мужчине.

Таисия вздрогнула, так созвучна была эта фраза тому, что она только что наблюдала. И ее мыслям тоже. Ну да. В основе переезда Анны Михайловны в Сибирь лежит незадавшаяся любовная история. Ей, Таисии, придется всего лишь уйти с работы, бежать с поля боя, оставив его за Артемом и его женой. А Быстрова вынуждена была уехать, покинуть город, в котором она выросла. Скрыться на другом конце страны. Что ж, так бывает.

На теплоход они все вернулись в некоторой задумчивости, словно двухчасовая экскурсия по Константинову, а потом трехчасовая по Рязани разбередила душевные раны.

Не криви улыбку, руки теребя,

Я люблю другую, только не тебя, —

в голове снова всплыл любимый мамин Есенин. Здесь он был особенно к месту.

– Нам всем нужно выпить чаю, – провозгласила, едва поднявшись по сходням, Анна Михайловна. – Лиза, Тасенька, давайте пройдем в ресторан и выпьем чаю с пирожными. Они тут совершенно чудесные. Вы можете все заказать, а я сейчас немного освежусь и приду.

Что ж, чай так чай. Таисия хотела напомнить, что не любит пирожные, но вдруг почувствовала, что ужасно проголодалась. Обед они из-за экскурсии пропустили, а ужин еще нескоро. Пирожные будут совсем нелишними. Она побрела вслед за Лизой в сторону ресторана, чуть не столкнувшись на палубе со стоящим там Павлом Бурчевским. Он тоже ездил на экскурсию, Таисия видела. Вид у него был какой-то отсутствующий. Он даже не извинился, что ее толкнул. Таисия пожала плечами. Павел интересовал ее только тем, что сидел за одним столиком с Лурье и Орловым. Так себе причина для интереса, если честно.

После чаепития Таисия прошла в свою каюту, прилегла на кровать и незаметно для себя уснула. Разбудил ее телефонный звонок. Папа. Таисия вдруг испытала острое чувство тревоги, что тот звонит посредине рабочего дня, но тут же бросила взгляд на часы и успокоилась. Половина седьмого, папа закончил свои дела и звонит ей, чтобы узнать, как у нее дела. Все хорошо, все в порядке.

– Привет, пап, – с нежностью сказала Таисия. Все-таки отца она очень любила. – Как вы там, без меня?

– Мы в обычном режиме. – По голосу отца она слышала, что тот улыбается. – Работа у нас, трудовые будни. А ты как?

– А я отлично. Сегодня была на экскурсии в музее Есенина. Купила маме там магнит. И вообще весь день бормочу под нос стихи. Обстановка, знаешь ли, располагающая.

– Стихи – это чудесно. Ты там как, не скучаешь? Компания-то есть подходящая?

– Компания есть, – Таисия задорно рассмеялась. – Чудесная старушка, которую, впрочем, язык не поворачивается так назвать, несмотря на ее семьдесят девять лет. Она такая, знаешь, дама. Зовут Анна Михайловна, всю жизнь проработала костюмером в театре драмы, но сама обожает играть, почище любой актрисы. И при ней еще компаньонка. Лиза. Хорошая, только очень грустная.

– Грустные нам не подходят, – сообщил отец. – Нам нужны веселые, любящие жизнь и относящиеся к ней как к приключению.

Что ж, пожалуй, папа жил, руководствуясь именно этим правилом. При его работе никакой другой подход был невозможен. Иначе сначала выгоришь, потом перегоришь. Интересно, а Иван Орлов тоже так относится к жизни? Или у него все серьезно? Таисия поймала себя на том, что ее мысли опять вернулись к папиному бывшему ученику-коллеге, и рассердилась на себя.

– Ладно, папа. У нас тут ужин. Надо мне переодеться, чтобы соответствовать. Маму целуй и передавай привет.

– Передам. Давай, девочка моя. Осторожнее там. С теми, кому надо соответствовать.

Все-то он подмечал и понимал, ее папа.

За ужином не произошло ничего интересного, если, конечно, не считать того, что на него не пришла Вера. Таисия сразу это подметила. Впрочем, как и Костик.

– Нинка, где твоя подружайка? – громко, чуть ли не на весь ресторан вопросил он.

– У нее голова разболелась, – ответила Нина и водрузила перед Костиком литровую банку с компотом. Кажется, вишневым. – На, я помню, что ты в школе ужасно любил компоты. А нам тащить меньше.

– Где ты это взяла? – расхохотался Костик.

– Верина бабушка выдала для моей мамы. В качестве гостинца. У нас целая корзина, которую я еле-еле доперла до теплохода. Выпьешь, еще дадим.

– Основательно, – оценил Костик. – Я, конечно, борзыми щенками не беру, предпочитаю деньги. Но ладно, давай сюда.

Ну надо же, еще и одолжение сделал. Все-таки этот тип ужасно неприятный. Несмотря на весь свой фирменный прикид, какой-то дешевый и липкий. Словно обмылок.

После ужина часть туристов прошла в салон, где сегодня обещали какой-то музыкальный вечер. Таисия сначала не хотела идти, предпочитая провести вечер с книжкой, тем более что за экскурсию она действительно устала, но академик Лурье выразил желание послушать музыку, Иван Орлов потащился вслед за ним, и Таисия, кляня себя на чем свет стоит, тоже уселась на диване в салоне, чинно сложив руки на коленях.

Пианист играл неплохо, но это был не концерт, а именно музыкальное сопровождение, позволяющее вести неспешную беседу. Солировала в ней, разумеется, Анна Михайловна, как и накануне захватившая внимание слушателей очередным «ужастиком», как про себя охарактеризовала этот жанр Таисия. Отчего-то старушка любила «кладбищенские» истории, словно она не степенная дама на пороге восьмидесятилетия, а девчонка, забившаяся с подружками под одеяло в пионерском лагере, где в ночи травили всякие страшилки, от которых все вокруг клацали зубами.

– На английских кладбищах до сих пор можно увидеть над могилами железные клетки. Особенно в маленьких графствах, куда до сих пор не очень-то дошли блага цивилизации. Представляете, так любопытно. Стоит надгробный камень, а под ним металлическая сетка из толстых витых прутьев, таких, что не перекусишь. Как вы думаете, зачем их устанавливали?

– Так это просто, – вступила в разговор Нина. – Англичане ужасно суеверны, они полагали, что среди умерших много вампиров, зомби и прочей нечисти. И верили, что такие клетки защищают от того, что мертвец поднимется из земли и выйдет наружу.

– Ну что вы, деточка, – Анна Михайловна усмехнулась. – Даже в те далекие времена люди уже прекрасно осознавали, что бояться надо живых, а не мертвых. И защищаться от них же. И клетки эти устанавливали как защиту от воров.

– Тех, что раскапывали ценности? – вступила в разговор Таисия. – Вы вчера рассказывали историю, как ирландку похоронили заживо, а очнулась она именно тогда, когда мародеры раскопали ее могилу и пытались отрезать ей палец с дорогим кольцом. От них защищались? Но неужели людей хоронили с таким количеством ценных предметов, что подобный промысел был выгоден?

– Нет, конечно. Это только фараонов закапывали с золотыми украшениями и посудой. – Быстрова усмехнулась. – Эти металлические саркофаги имели своей целью совсем иную защиту. Охотились тогда вовсе не на ценности, а на свежие трупы, которые еще не успели разложиться. В покойниках нуждались медики. Медицина начала развиваться с огромной скоростью, появлялись прообразы анатомических театров, и медикам требовались свежие трупы, а спрос, как известно, рождает предложение. Предприимчивые дельцы, разумеется, только те, кто был не из брезгливых, раскапывали свежие могилы, а потом продавали трупы медикам. Их еще называли воскресителями. И люди побогаче, чтобы их умершие родные избежали такой участи, устанавливали над могилами металлические решетки. Эти конструкции еще называли мортсейфами. Те, кто победнее, просто устанавливали дежурство у свежей могилы, сменяя друг друга до тех пор, пока труп не разложится и тем самым перестанет представлять интерес. Ну а те, кто побогаче, избавляли себя от подобных ночных бдений. Мортсейфы представляли собой конструкцию из двух каменных плит, которые соединялись железными прутьями и болтами. Их запирали на несколько замков, а через пару лет снимали и продавали повторно. Окупали затраты, так сказать. Но часть их все-таки дошла до наших дней.

– Торговля органами, – задумчиво проговорила Нина. – Пусть в измененном виде, но она дошла и до наших дней.

– Зло не растворяется в пространстве, а пронзает время и расстояние, – сообщила Анна Михайловна чуть меланхолично. – Оно всегда рядом с нами.

– Какая чушь! – Академик Лурье взвился на своем стуле. – Это все неграмотные россказни далеких от медицины людей, которые в силу своей ограниченности тормозят прогресс и науку. Вот что означают все эти рассказы. Нет никакой торговли органами. По крайней мере, в цивилизованных странах, к коим я отношу и Россию. Все! Не о чем говорить.

Он быстрыми шагами покинул салон. Иван Орлов встал, снова сел, потом опять встал, видимо, не зная, идти за своим непонятно от чего взбесившимся патроном или остаться.

– Нервы, нервы, – задумчиво провозгласила Быстрова. – Мужчины славятся своими нервами, хотя считается, что это прерогатива женщин. Лиза, пойдем, детка. Кажется, мы сделали все, что могли. Пора ложиться спать. Вы знаете, я ужасно люблю тот момент, когда вечером можно отправляться в постель. Это означает, что прошел еще один день, в котором все прошло хорошо. Когда просыпаешься утром, то никогда не знаешь, что тебя ждет впереди. А вечером тебя ждет только сон, и в этом такое умиротворение.

Анна Михайловна в сопровождении своей верной компаньонки величаво выплыла из салона. Иван Орлов посмотрел ей вслед.

– «Тогда я сразу вспомню, что вечером опять лягу спать и, как полежу немножко, все опять станет хорошо»[1], – сказал он.

– Простите, что?

– Ваша старушка вольно или невольно процитировала героя Рэя Брэдбери. Его «Вино из одуванчиков». Он как раз говорил про то, что ужасно любит по вечерам ложиться спать.

Таисия закусила губу, «Вино из одуванчиков» она не читала. Она вообще не любила фантастику.

– Я помню, вы терпеть не можете фантастику. – Орлов улыбнулся, показывая чудеса осведомленности. Ну надо же, девять лет прошло, а он помнит литературные пристрастия какой-то там Таисии Ермолаевой. – А вообще все это подходит под определение «Шкандал, шкандал, шуматоха». Было такое в каком-то мультике. Ваша пожилая знакомая удивительным образом умеет портить людям настроение.

– Не знаю, мне она его не испортила, – Таисия независимо пожала плечами, – а если у вашего начальника тонкая душевная организация, то мы с Анной Михайловной тут ни при чем.

– В последнем я как раз не уверен, – пробормотал Иван чуть ли не себе под нос.

– Простите, что?

– Ничего, – проговорил он с некоторой досадой. – Ладно, пойду проверю, как там Леонид Петрович. У него не очень хорошо со здоровьем, так что все эти подначки совершенно не к месту.

О каких подначках он говорит? Впрочем, то, что академик разнервничался, Таисия видела невооруженным глазом.

– Ива-а-ан. – В салон заглянула целлулоидная красавица, подошла к Орлову, взяла его под руку, между делом окинув Таисию бесцеремонным, оценивающим и одновременно пренебрежительным взглядом. – А я вас везде ищу-у-у-у. Но сейчас-то вы можете угостить меня коктейлем? Мы же с вами договаривались.

Таисия смотрела во все глаза. Неужели эта пустая кукла может нравиться такому человеку, как Иван Орлов? У нее резко испортилось настроение. Даже слезы на глазах выступили. Она отвернулась, чтобы скрыть навалившееся разочарование.

– Простите, Муза, но у меня уже занят вечер, – услышала она насмешливый голос Ивана.

Муза? Это что, имя такое? Или Орлов называет красотку так в переносном смысле. Муза!!! Надо же! Интересно, какая? Скорее, Мельпомена, Талия или Терпсихора. Такие целлулоидные красавицы, как правило, называют себя актрисами или балеринами. На Каллиопу, Эвтерпу или Эрато она, пожалуй, не тянет.

– Таисия, давайте проведаем Леонида Петровича, потому что я действительно за него беспокоюсь, а потом выпьем в баре по коктейлю. Составьте мне, пожалуйста, компанию.

Кажется, Орлов обращался к ней, и, осознав это, Таисия чуть в обморок не упала.

– Д-д-давайте, – пробормотала она. – Я не против. Я очень люблю коктейли.

Лурье им не открыл.

– Иван Александрович, проведите вечер без меня, голубчик, – заявил он из-за двери каюты высоким, довольно нервным голосом.

– Леонид Петрович, у вас точно все в порядке?

– Иван Александрович, оставьте меня в покое. У меня все чудесно, и я не нуждаюсь в вашем покровительстве. Я не ребенок.

По лицу Орлова Таисия видела, что тот слегка уязвлен.

– Тогда всего доброго, Леонид Петрович, – ровным голосом сказал Иван. – Если я вдруг вам понадоблюсь, то вы знаете, где меня найти. Спокойной ночи.

– Да идите уже, бога ради.

– Странно все это, – пробормотал Орлов, но тут же встряхнулся, галантно выставил руку кренделем и улыбнулся Таисии. – Пошли пить коктейли. Я угощаю.

– Не надо, – запротестовала Таисия. – Я вполне в состоянии оплатить свой коктейль.

– Я не сомневаюсь, но убежден, что мужчина должен платить за женщину. Так уж меня воспитали. И вообще, я вам должен, вы меня спасли.

– От чего? – не поняла Таисия.

– От Музы, – страшным шепотом сообщил Орлов.

– Что? Служенье муз не терпит суеты?

Острый язычок Таисии не раз служил ей не очень добрую службу, но промолчать она не могла. Орлов улыбнулся:

– Тася, а вы знаете, из какого стихотворения Пушкина эта строчка?

Он назвал ее так, как звал папа, Таисия не могла этого не отметить. Отчего-то ей было приятно такое совпадение.

– Не помню, – призналась она.

– Оно называется «19 октября». Большинство людей знает его лишь по отдельным строкам. Одна как раз та, что вы процитировали. Про служенье муз. Вторая – тоже очень известна. «Друзья мои, прекрасен наш союз! Он как душа неразделим и вечен», – процитировал он. – А начинается оно словами «Роняет лес багряный свой убор».

– Не может быть, – искренне изумилась Таисия. – Вы меня разыгрываете. Это разные стихотворения.

– Ни капельки. Сейчас вы в этом убедитесь.

Они прошли в бар, взяли по «Маргарите», и Орлов наизусть прочитал ей все стихотворение, доказывая свою правоту.

– Моя мама любит Пушкина, – рассказал он. – И Есенина тоже. Она вообще всегда любила поэзию.

Они до поздней ночи читали друг другу стихи и пили коктейли. Таисия даже со счета сбилась, сколько их было. Два. Или три. Или четыре? По крайней мере, ноги у нее, когда они возвращались в каюту, шли не очень уверенно, и Ивану пришлось поддерживать ее за талию, чтобы Таисия не упала. Неужели она напилась? Она никогда так не делала. Господи, стыдно-то как. Хотя… Таисия прислушалась к себе и поняла, что никакого стыда не испытывает.

Они вышли на носовую палубу немного подышать. Там, опершись на перила, стоял противный Костик с банкой компота в руках. Большой ложкой он доставал из банки вишни, кидал в рот, а косточки смачно выплевывал за борт. При виде Таисии, которую практически волоком тащил Орлов, он засмеялся, точнее, загоготал, вспугивая уже установившуюся ночную тишину.

– Кто женщину поит, тот ее и танцует? Да, паря?

Таисия сквозь коктейльный дурман испугалась, что Иван сейчас вступит в драку. Она даже остановилась, чтобы воспрепятствовать этому, но Орлов толкнул дверь, ведущую в коридор, ловко переставил Таисию через порог, дотащил до ее каюты, отпер дверь ключом, который до этого у нее отобрал, вставил ее внутрь и вручил ключ обратно ей в руки.

– Не забудьте запереться, – мягко, но строго сказал он. – Спокойной ночи, Тася.

Интересно, а сам он куда пойдет? Если к этой Музе, то, пожалуй, она утопится в Оке.

– Служенье муз не терпит суеты, – назидательно проговорила Таисия и вздохнула. Ей просто жизненно необходимо было добраться до кровати и лечь. Утопиться можно и позже. Когда голова перестанет так сильно кружиться, а пол под ногами качаться. – Спокойной ночи, Иван Александрович. Ванечка.

1969 годМосква

Вот уже два месяца я жила в Москве. Ну, как жила. Скорее, обитала, ведь у меня не было ни прописки, ни паспорта. Все мои документы остались в Касимове. В то утро, когда я выскользнула из дома, чтобы для всех утонуть в Оке, я не брала с собой документы. Человек, который идет топиться, не думает о паспорте. А мне было очень важно, чтобы все считали, что я утонула.

Все в то холодное утро произошло именно так, как я и спланировала. Зайдя в воду в нужном месте, я проплыла до середины реки, туда, где скрывался опасный водоворот, утаскивающий в глубокий омут. В этом месте я стащила и отпустила кофту, которую понесло течением прочь от этого места. Я знала, что где-нибудь она обязательно зацепится за какую-нибудь корягу. Там меня и будут искать водолазы, но не найдут, и все решат, что мое тело унесло течением.

Для всех, в первую очередь для мужа и свекрови, я умру. Утону. Покончу с собой, как и написала в оставленной на столе предсмертной записке. Наверное, было бы честнее сказать Николаю правду. Так, мол, и так, прости, я полюбила другого и не мыслю своей жизни без него. Вот только ничего хорошего мне эта правда не принесла бы.

Муж просто избил бы меня смертным боем, как делал уже не раз, когда ему казалось, что я в чем-то не права. Да и свекровь, та самая, что работала в управлении образования и постоянно агитировала с трибун за все хорошее, доброе и светлое, частенько просила своего сына поучить меня уму-разуму, считая, что я недостаточно покорна.

– Строптива ты, Нюрка, – постоянно выговаривала она мне. – Не в меру строптива. Но ничего, Коленька мой дурь-то всю из тебя выбьет. Станешь баба как баба. Нас мужья учили и тебя научит.

Заступиться за меня некому. Мама Аля умерла, когда я еще училась на курсах, и никому на всем белом свете я была не нужна. Я и замуж-то вышла, спасаясь от совсем беспросветного одиночества. А за Кольку, потому что никто, кроме него, ко мне и не сватался. Касимовские парни обходили меня стороной, чужая я для них была, непонятная, опасная. Может, тоже нутром чувствовали они врожденную мою строптивость, из-за которой и не хотели связываться.

А Колька, Николай Иванович Кольцов, хотел. С полгода он меня обхаживал, пока наконец просто не сграбастал в охапку и не притащил в собственный дом, заявив матери, что я теперь буду тут жить. Екатерина Антоновна не обрадовалась, но перечить сыну не стала. Свадьбу мы сыграли, конечно, как положено, хотя я бы осталась в их доме и без всякой свадьбы. Не потому, что я Кольку любила, а потому, что мне было все равно.

За двадцать два года, которые я прожила на свете, я никогда никого не любила. Сердце мое оставалось холодным, пульс не учащался даже тогда, когда Колька принимался меня целовать. Мне не было противно, неприятно или больно. Просто никак, и я по ночам терпеливо позволяла мужу вытворять с моим послушным податливым телом все, что он считал нужным, не отзываясь и не реагируя на то, что между нами происходило.

– Ледышка ты, Нюрка, – как-то в сердцах сказал муж, перекатываясь на спину и тяжело дыша. – Такое чувство, что в кровати со мной не баба лежит, а портновский манекен.

Я ничего не ответила, лишь пожала плечами, поворачиваясь к мужу спиной. В тот день он впервые меня избил, а потом повторял это все чаще и чаще, вымещая на мне всю свою злобу, которая разъедала его изнутри только от того, что чуял он мою нелюбовь. Я постоянно ощущала какую-то свою отдельность, причем не только от мужа и его матери, но и от всех остальных людей вокруг, от Касимова, в котором выросла.

Где-то внутри меня жило знание, что вся моя судьба связана совсем с другим местом, другим городом, другим человеком, и я просто терпеливо ждала, пока он возникнет на моем пути. Возникнет и увезет меня отсюда. И я даже не удивилась, когда увидела его в первый раз. Увидела и сразу узнала, хотя он никогда не являлся мне во снах. И гадать я на него никогда не гадала.

Я встретила его на нашей улице, когда возвращалась с работы. Плелась нога за ногу, зная, что ничего хорошего меня дома не ждет, только постылый быт.

– Привет, Нюрка.

Я повернулась на голос окликнувшего меня Васьки Савельева, он учился в одном классе с Женькой, сыном мамы Али, и частенько бывал у нас дома. После школы Женька поступил в мореходку, а Васька уехал в Москву учиться на врача и к родителям приезжал редко. И вот, получается, приехал.

– Привет, Вася, – вежливо поздоровалась я. – Ты чего, родителей навестить?

– Да. Майские праздники же. Вот и решил в Касимов рвануть. Друга с собой прихватил. Познакомься, это Лёня.

Я подняла глаза на стоящего рядом молодого человека, невысокого и такого худенького, что я даже не сразу его заметила. Зато теперь не могла отвести от него взгляда. Он тоже, не отрываясь, смотрел на меня, словно пытался запечатлеть в памяти мой образ, весь, с головы до ног.

– Давайте я покажу вам Касимов, – услышала я свой собственный голос и удивилась, потому что дома меня ждала лохань с замоченным бельем.

Если не прополощу в ледяной воде реки до возвращения Екатерины Антоновны с работы, быть мне опять битой.

– С удовольствием, – ответил он, и мы пошли куда-то, не разбирая дороги, даже не слыша, что Васька что-то кричит нам вслед.

Мы пробродили по городку до позднего вечера, разговаривая обо всем на свете, и так и не могли наговориться. Лёня, как и Васька, был молодым врачом, год назад получившим диплом и собирающимся поступать в аспирантуру. Работал он с третьего курса, оставшись по распределению в той же клинике, куда пришел еще студентом. Перед ним, внуком академика, сыном профессора, расстилалась широкая проторенная дорога, на которой мне, замужней девчонке из маленького городка, явно не было места. Но тогда я не просто этого не понимала, я об этом не думала.

Более того, я даже не вслушивалась особо в смысл того, что говорил этот невысокий, тонкокостный до хрупкости молодой человек с темными беспокойными глазами, впитывая только тембр его голоса, звучавший для меня мелодичнее любой музыки.

По улице, вымощенной старыми стертыми булыжниками и петляющей по городу, словно нарочно запутывая следы, мы спустились с холма, оказались в низине, потом снова резко поднялись вверх, практически к небу, и так незаметно дошли до яблоневого сада на окраине города. Сад был старый, неухоженный, голые ветви деревьев, еще лишенных листвы, сплетались, создавая малопроходимые заросли, которые и стали для нас укрытием.

Там, под яблонями, на голой земле, на которую Лёня торопливо постелил свой плащ, между нами произошло то, что, казалось, было предначертано где-то свыше. По крайней мере, я с того самого момента, как подняла на него глаза, знала, что все будет именно так, а не иначе. Тело мое горело. До последней складочки, до последнего лоскутка кожи. Во мне гудел ровный мощный огонь, который согревал, но не опалял. И это пламя, я знала, не могло погасить ничто и никогда.

– Ты – чудо, – сказал Лёня, когда мы оба сначала превратились в пепел, а потом воскресли из него, снова обретя свои тела и способность разговаривать. – А я ведь мог жизнь прожить, не зная, что ты есть на свете.

Я покачала головой:

– Нет, не мог. Я, например, знала, что мы обязательно встретимся.

– Откуда?

– Знала, и все. Просто не понимала когда. Пойдем, я тебе что-то покажу.

Мы поднялись на ноги, и Лёня поднял свой измятый и испачканный землей плащ. Я в нетерпении потянула его за руку, на поле, виднеющееся за яблоневым садом. Туда, где виднелись развалины старинного мавзолея.

– Что это? – Лёня подошел поближе, с интересом рассматривая арабскую вязь.

– Текие. Мавзолей Афган-Мухаммеда. Был такой хивинский царевич, живший при московском дворе. Его жену звали Алтын Ханым, она очень его любила, и когда он умер, заказала ему такое надгробие. Оно выполнено рязанскими мастерами, так что украшено русскими узорами, хотя и построено по мусульманским канонам. Тут когда-то было татарское кладбище, на котором хоронили потомков Чингисхана. А Алтын Ханым была дочерью хорезмского хана. Ее тоже тут похоронили, когда она умерла через три года после смерти супруга. Не смогла без него жить. Давай поклянемся здесь, что тоже не сможем жить друг без друга.

– А я и правда не знаю, как теперь смогу без тебя жить, – покачал головой Лёня. – Но мы с Васькой завтра уезжаем.

Я совершенно не расстроилась, услышав эти слова. Его отъезд не имел никакого значения.

– Я приеду к тебе. – Я улыбнулась и поцеловала Лёню так крепко, как только могла. – Приеду к тебе в Москву. Ты мне оставь свой адрес, и я тебя найду. Вот только все здесь решу.

Домой я вернулась глубокой ночью, спрятав под стельку в растоптанном ботинке бумажку с заветным адресом. Разумеется, Колька избил меня смертным боем, но я улыбалась, чувствуя, как лопаются под его кулаками губы, чуть раньше распухшие от поцелуев. Я не сомкнула глаз до утра, думая, как лучше все обустроить. Если я скажу мужу, что уезжаю от него в Москву, он изобьет меня до полусмерти и никуда не отпустит.

Екатерина Антоновна хоть и терпеть меня не может, а не допустит развода. В ее понимании это позор, все соседи будут пальцами показывать, что ее Коленьку бросила жена. Нет, если я сбегу, то свекровь поднимет свои связи и сделает все, чтобы вернуть меня домой, да еще и устроит неприятности Лёне и его родным. Зачем всем этим академикам скандал? Я и так понимала, что Лёнина семья вряд ли будет мне рада.

Нет, все нужно провернуть так, чтобы после моего исчезновения никто меня не искал. На то, чтобы придумать план, у меня ушла неделя, на то, чтобы отшлифовать его до мелочей, еще десять дней. Я только не учла, что май в этом году выдался холодный, поэтому вода в Оке все еще была студеной, градусов пять-шесть, не больше. Пока я, стиснув зубы, плыла, оставляя позади всю свою старую жизнь, замерзла настолько, что не чувствовала ни рук, ни ног.

Все мое тело, казалось, стало невесомым. В ушах звенело, я теряла силы, задыхаясь от объявшего меня смертного холода. По плану я должна выбраться на берег недалеко от поселка Крутоярский, обсохнуть, а затем добраться до пристани в Телебукино, откуда ходил маленький теплоход до Рязани. Там я уже собиралась купить билет на электричку до Москвы.

Однако силы оставили меня гораздо раньше. В какой-то момент я решила, что сейчас действительно утону. Легла на спину, чтобы отдохнуть, распахнула глаза в бескрайнее голубое небо, в котором виделось мне лицо Лёни. Оно везде мне чудилось. Я снова перевернулась на живот и стала грести из последних сил. Я не сдамся. Я не умру. По крайней мере, до того, как снова его увижу.

На берег я выбралась, слабо понимая, где нахожусь. Вдали виднелись какие-то дома, но я понимала, что мне до них уже не дойти. Голова у меня пылала огнем, волны жара прокатывались по телу, несмотря на то, что вся я закоченела от ледяной воды. Издав протяжный стон, я потеряла сознание.

В себя я пришла на мягкой постели, укрытая чем-то очень похожим на перину. Страшно хотелось пить. Я открыла глаза и тут же зажмурила их из-за непереносимой рези, вызванной солнечным светом. Я попыталась что-то сказать, но лишь запищала, словно была не человеком, а мышью. Но мой тоненький писк все же услышали. Надо мной склонилось лицо. Очень простое и сильно озабоченное женское лицо.

– Ну, слава господу, очнулась.

Я осторожно приоткрыла глаза. Теперь смотреть было уже чуть терпимее. По крайней мере, склонившуюся надо мной женщину я видела довольно хорошо, хотя и расплывчато. Была она очень старая, с глазами не добрыми, нет, скорее, бесконечно мудрыми.

– Вы кто? – прошептала я, еле слышно.

– Баба Маша. А ты?

– А я…

Имя Нюра, готовое сорваться с моих губ, произносить было нельзя. Я понятия не имела, где нахожусь, однако смутно помнила, что не успела отплыть по холодной реке достаточно далеко, чтобы это было безопасно.

– Я Аля… Алевтина.

В глубине души я попросила прощения у мамы Али за эту ложь. Она спасла меня однажды, спасет и сейчас.

– Я где?

– В доме моем. Вот уже, почитай, третью неделю.

– Сколько?

От чудовищности этого срока я попыталась порывисто вскочить в постели, но тут же упала обратно на подушки, мягкие и белоснежные. Не может быть, чтобы я столько времени была без сознания.

– А чего ж не может, если горячка у тебя. – Баба Маша пожевала тонкими губами. – При воспалении легких так часто бывает.

– Воспаление легких? Это доктор сказал?

Меня вдруг накрыла паника, что про мой незадавшийся побег знает уже вся округа.

– А зачем мне доктор. Можно подумать, я без доктора горячку лечить не умею. Поила тебя отварами от кашля да обтирала, чтобы температуру сбить. Ты не думай, я врачевать умею, бабка моя колдунья была и меня всему научила. Ты девка молодая, здоровая, понятно, что поправишься.

– То есть никто не знает, что я тут у вас?

Баба Маша испытующе посмотрела на меня:

– А кому надо знать?

– Никому! – воскликнула я пылко. – Совсем никому. Но вы не сказали, я где?

– В Селизове. На отшибе только.

Я вздрогнула. Эта деревня была слишком близко к Касимову.

– Да не бойся ты. Никто не видел, как я тебя в дом тащила. А ходить ко мне никто не ходит. Особняком держусь. Побаиваются меня местные. Говорю же, бабка моя колдуньей была.

– Какое сегодня число?

Бабка Маша перевела взгляд на стену. Я повторила движение ее глаз и уткнулась в отрывной календарь, гласивший, что сегодня третье июня. Господи, все точно решили, что я умерла.

– Баба Маша, никто действительно не знает, что я здесь? – с тревогой спросила я.

– Никому я не говорила, – бабка снова пожевала губами. – Если уж ты, девка, такое лихое дело задумала, так я решила, что неспроста. В мое время учили язык за зубами держать. Вот я и держу.

Она помолчала немного, потом выговорила, словно нехотя:

– На реке утопленницу искали. Из Касимова. Не нашли.

– Давно искали? – Голос мой против воли дрогнул.

– Да, почитай, с вечера того же дня, как я тебя на берегу нашла. Несколько дней искали. На моторке ездили. Водолазы ныряли, не у нас тут, нет. Пару дней уже не ищут. Перестали.

– Хорошо. – Я отвернулась к окну.

У бабы Маши я провела весь июнь. Перенесенная пневмония отдавалась в теле ужасной слабостью. Я долго могла дойти лишь до туалета в сенях, и то потом отдыхала, восстанавливая дыхание и прогоняя обморочный пот. О том, чтобы в таком состоянии ехать в Москву, не могло быть и речи. О том, чтобы возвратиться домой, тем более.

Баба Маша меня не гнала. Конечно, она уже давно поняла, что я никакая не Аля, а та самая Нюрка, которую в Касимове считают утонувшей. В душу она мне не лезла. Лишь однажды спросила, бил ли меня муж. Кивнула, когда я ей это подтвердила.

– Мой меня смертным боем мутузил. Через всю горницу я у него летала. Однажды голову он мне проломил, думала, что умру. Но выжила. Он охолонул тогда малость. Испугался, что посадят. Но я по глазам его видела, что ненадолго эта тишина. Так что пользовалась покоем, пока возможно было. Силу возвращала, а когда окрепла, отравила его.

– Как отравили? – опешила я.

– Да известно как. Дурман-травой. Я же говорю, бабка моя колдуньей была и знахаркой, научила меня травы собирать и смешивать. Вот я и смешала. Все-то думали, что он допился до смерти. Косились на меня, конечно, не без этого. Но наверняка не знали. И я с тех пор уж полвека спокойно живу одна. Сама себе хозяйка. Так что тебя, девка, судить не буду. Ты сделала, что решила. Значит, так и надо.

Назавтра после этого разговора я покинула тети-Машин дом. В том, чтобы делить кров с убийцей, было что-то жуткое. Из Селизова я на перекладных добралась-таки до Рязани. Тетя Маша не взяла с меня ни копейки, даже еще пятерку дала на дорогу. Двадцать шестого июня 1969 года я сошла с электрички на Казанском вокзале.

В Москве я до этого была лишь однажды. Мама Аля привозила меня, когда я окончила школу. Робости я не испытывала, ведь у меня цель. Этой целью был наизусть заученный адрес, записанный на клочке бумаги, который я до сих пор хранила. Химический карандаш, которым он был записан, сильно пострадал от речной воды, но я все равно не могла выкинуть Лёнину записку, покрытую синими разводами.

Я была все в той же юбке и блузке, в которых вышла из дома почти полтора месяца назад. Кофту свою я утопила, сапоги оставила на берегу. Туфли, разношенные, немодные, но все-таки целые, мне дала баба Маша. Июнь был теплым, так что я не мерзла. Мне даже в голову не приходило, в каком виде я окажусь на пороге Лёниной квартиры. Просто для меня это не имело никакого значения.

Я добралась до нужного мне адреса, то и дело спрашивая дорогу у прохожих, поднялась на этаж, где располагалась Лёнина квартира, нажала на кнопку звонка и замерла в ожидании, услышав рассыпчатую трель. Через время, показавшееся мне вечностью, дверь распахнулась, и я увидела Лёню.

Он был именно таким, каким запомнился мне в ту нашу единственную, такую короткую встречу. При виде меня он отступил на шаг, охнул, рванул вперед, подхватил меня на руки.

– Ты приехала? Боже мой, ты действительно приехала.

– Я же обещала, – счастливо засмеялась я. – Лёня, любимый, дорогой, я же сказала тебе, что решу все дела и обязательно приеду. И вот я здесь.

– Проходи, что же ты стоишь на пороге. Господи, ты же чудом меня застала, я должен был ехать за город, на дачу. Меня там родители ждут.

– Родители? Ты должен уехать?

Я расстроилась так сильно, что чуть не заплакала.

– Нет-нет, любовь моя. Разумеется, я никуда не поеду. Я сейчас позвоню и скажу, что меня вызвали к пациенту. Проходи. Ты, наверное, голодная с дороги.

Он втащил меня в квартиру и захлопнул дверь, за которой мне предстояло провести два самых счастливых месяца моей жизни. То лето 1969 года я запомнила навсегда. Каждый из шестидесяти дней, которые я провела в квартире дома в Денежном переулке, отпечатался в моей памяти в мельчайших подробностях.

Мы с Лёней жили там вдвоем. Нам никто не мешал. Родители его лето проводили на даче. Лёня ездил туда периодически, без меня. Признаться, меня удивляло, что он не торопится представить меня родным, но я понимала, отчего он так поступает. Ведь юридически меня не существовало.

Я считалась погибшей, утонувшей, у меня нет документов, и мысль о том, что их как-то придется восстанавливать, вызывала у меня физическую дрожь. Правда, особо я об этом не думала. Все мои мысли занимал Лёня с нашей счастливой жизнью, которую мы вели вдвоем.

Как я и думала, он купил мне кое-что из одежды, так что, когда мы вместе выбирались в кино, в театр и даже в рестораны, выглядела я не хуже других. А еще подарил кольцо. Старинное, очень дорогое, с огромным изумрудом. Сказал, что оно когда-то принадлежало его бабушке по отцовской линии, и перед смертью она отдала ее внуку для той женщины, которую он по-настоящему полюбит.

Мне нравилось сидеть дома, готовить еду, ждать этого лучшего в мире мужчину с работы, а после ужина забираться в постель, откуда мы практически не вылезали. То безумие, которое случилось между нами в яблоневом саду, повторялось снова и снова. Пламя, бушующее в моей крови, длилось и длилось, и каждый раз я по-прежнему сгорала в нем без остатка, чтобы вскоре возродиться снова.

Тот день, в который все кончилось, я тоже запомнила навсегда в мельчайших подробностях. На календаре было двадцать пятое августа.

– Малыш, когда ты планируешь возвращаться домой? – спросил меня Лёня, когда мы пили утром кофе.

Я раньше никогда не пила кофе, а он приучил меня к этому напитку, который варил собственноручно в маленькой турке на плите, сопровождая процесс какими-то бесконечными рассказами про все, что связано с кофе.

– Куда? – Я даже не поняла, что он имеет в виду.

Не было у меня никакого другого дома, кроме того, в котором я сейчас находилась.

– В Касимов. Просто у меня родители в субботу переезжают с дачи обратно в город. Вольная жизнь кончилась.

– Как это кончилась? – Слова с трудом выходили из гортани, которую как будто парализовало. – Лёня, ты хочешь сказать, что мы больше не сможем тут жить?

– Ну конечно не сможем, – пришла его пора удивляться. – Малыш, ты же не думала, что мы можем обосноваться тут навсегда. Это квартира моих родителей, они живут тут, и дед тоже, так что мне никогда бы не позволили привести сюда женщину.

– И где мы будем жить? – в отчаянии спросила я. – Может быть, мы снимем квартиру? Или комнату? Я понимаю, что это дорого, но я смогу найти работу. Потом, когда восстановлю документы.

– Восстановишь документы? Ты что, потеряла паспорт? Или у тебя его украли?

Мне пришлось ему все рассказать. За время моего рассказа я старалась не смотреть на лицо моего любимого мужчины. Я подняла на него глаза, только когда закончила, и ужаснулась незнакомой черной маске, которая была на месте этого лица.

– Да-а-а-а, – протянул Лёня мрачно. – Я даже не думал, что ты настолько безбашенная. Ты хочешь сказать, что все это время твоя семья считает тебя мертвой?

Я молчала, потому что именно так и было.

– А как ты вообще собиралась жить дальше?! – закричал Лёня и тут же осекся. Никогда раньше он не повышал на меня голос. – Как ты собиралась работать, жить, в конце концов. Где? На что?

– Как где? С тобой?

– Нюта, ты понимаешь, что ты – чужая жена? Как ты можешь жить со мной?

– Так же, как жила эти два месяца. Это время тебя же не смущало, что я чужая жена.

– Нет, меня это не смущало, потому что я сам, в некотором роде, чужой муж.

– Что? – Я смотрела на него, ничего не понимая.

– Нюта. У меня есть невеста. Надежда. Мы с ней знакомы с детства. Выросли вместе. Она тоже врач. У нас свадьба назначена на середину октября.

Слова доносились до меня как сквозь вату. Свадьба? В середине октября? Надежда? Ах да, надежда. Она все еще не покидала меня. Я цеплялась за то, что все услышанное лишь недоразумение, которое сейчас развеется.

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Я про все на свете забыл, когда тебя увидел. Надя на лето уехала со своими родителями в Крым. Она всю зиму болела, и ей прописали морской воздух. Она возвращается в воскресенье. Назавтра после того, как родители приедут с дачи. Нюта, ну, ты ведь не могла думать, что все может быть так просто. Уехала из Касимова, приехала ко мне, и мы сразу поженимся.

Я не могла ему сказать, что именно так и думала. Точнее, детали нашей будущей жизни, разумеется, счастливой, были скрыты от меня за какой-то плотной завесой, словно они вообще не имели значения.

Я прошла в комнату, в которой мы жили эти два месяца, и начала медленно переодеваться в ту одежду, в которой приехала из Касимова.

– Нюта, постой. Ты не можешь уйти просто так. Куда ты собралась? Тебе есть куда идти?

Я отодвинула Лёню рукой, вышла из квартиры, спустилась по лестнице. Тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной. Я вздрогнула, словно от удара, и медленно пошла по улице, убыстряя шаги. Вокруг меня бурлил, шумел, веселился, грустил, злился, дышал, жил большой город, до которого мне не было никакого дела.

Моя жизнь уже во второй раз за такое короткое время кончилась. В тот день Лёня меня убил.

Наше время. День четвертыйКасимов

Поведение академика серьезно напрягало Орлова, потому что подобная нервность была вовсе не в характере Леонида Петровича. Сколько Иван его знал, Лурье всегда являл образец спокойствия и невозмутимости, даже в самых экстремальных ситуациях. Впрочем, немного подумав, Орлов решил не зацикливаться над тем, что не имело к нему непосредственного отношения.

Вырванный из привычной рабочей круговерти сначала длительной болезнью, а теперь еще и свалившимся на голову путешествием, в которое он совершенно не стремился, Лурье чувствовал себя не в своей тарелке. Собственно говоря, вся затея с работой над диссертацией и сводилась к тому, чтобы хотя бы пару часов в день трудоголик-академик мол чувствовать себя занятым делом. Видимо, не помогало.

Предыдущий вечер сам Орлов провел не без приятности. Угощение коктейлями Таисии Ермолаевой, затеянное для того, чтобы избавиться от Музы (звучало забавно, и Орлов усмехнулся), вылилось в прекрасную почти двухчасовую беседу, в которой они с ермолаевской дочкой, казалось, успели поговорить обо всем на свете.

Эта молодая женщина, которую Иван помнил совсем девчушкой, оказалась прекрасной собеседницей: умной, тонкой, в меру ироничной, полностью лишенной того дурацкого кокетства, которое присуще большинству женщин. Слушая Таисию, Орлов откровенно любовался ее нежным, одухотворенным личиком, удивляясь про себя, когда она успела вырасти. Или это он сам уже такой старый?

О Таисии Ермолаевой он думал, засыпая, и это было довольно необычно, потому что не в привычках Орлова вообще думать о женщинах, тем более малознакомых. Проваливаясь в сон, он подивился этому обстоятельству, но подобная странность, скорее всего, вызвана глубоким следом, который оставил в его жизни Александр Ермолаев.

Иван с огромным уважением относился к заведующему отделением, в котором начинал свою врачебную практику, и если о чем и сожалел, так только о том, что в результате размолвки при своем увольнении потерял возможность общаться с Ермолаевым дальше, бывать в его гостеприимном доме, где потчевали изумительным ирландским рагу. Перед тем как окончательно заснуть, он даже на мгновение почуял аромат, который исходил от волшебной баранины с овощами, изумился причудам работы мозга, потому что никакой бараниной в каюте идущего по Оке теплохода пахнуть не могло, и через секунду уже крепко спал.

Проснулся он в районе шести утра, как поступал всегда, чувствуя время без всякого будильника и ощущая себя совершенно выспавшимся. За окном каюты стояла та утренняя тишина, которая бывает только на реке. Лишь ровно и мощно гудел двигатель, била по бортам рассекаемая вода, да где-то вдалеке пели птицы.

Орлов вдруг подумал, что в этом мерном движении есть что-то невыразимо спокойное. Никто не может остановить теплоход, идущий по маршруту. Никто не может сойти с него, пока в четырнадцать часов дня он, как и положено по расписанию, не пришвартуется к пристани в Касимове. Никто до этого времени не может оказаться сейчас в ином месте, пересесть на другой теплоход, поезд или автомобиль. Фатальность, пугающая и успокаивающая одновременно.

Ресторан на завтрак открывался в семь утра, и до этого времени Орлов прекрасно провел время в тренажерном зале, где был единственным посетителем. Остальные пассажиры пользовались отпуском на полную катушку и мирно спали в своих каютах. На завтраке Орлов тоже пребывал в гордом одиночестве. Есть в семь утра никто не хотел. И даже старушка, громко рассказывающая свои небылицы, оказалось, сегодня не настроена на ранний завтрак.

Странно, кстати. Все предыдущие дни, когда Орлов приходил в ресторан, она уже восседала за своим столиком в сопровождении верной дуэньи, Лизы, кажется. Таисия Ермолаева завтракала позже, это Орлов тоже уже знал наверняка, вот только данная информация решительно ничего ему не давала. Сердясь на себя неведомо за что, Орлов без всякого аппетита съел два яйца пашот, по куску ветчины и сыра, выпил две чашки сносного кофе и откинул салфетку, чувствуя себя готовым к новому дню. Рабочему, разумеется.

Лурье, правда, вчера говорил что-то о том, что хотел бы в Касимове отправиться на экскурсию. Орлова это удивило, судя по описанию, дырой этот Касимов был редкостной, но Леонид Петрович пробормотал что-то о том, что давным-давно бывал в этом городишке, и ему интересно посмотреть, что тут изменилось. Что ж, экскурсия так экскурсия, Орлов не имел ничего против, тем более что знал: пришвартоваться к берегу они должны не раньше двух часов пополудни, а до этого времени вполне еще можно заняться диссертацией.

Ресторан потихоньку наполнялся народом. Пришла семейная пара с двумя детьми-погодками, которые, как известно, не спят подолгу. Затем появился Павел Бурчевский, сосед по столу, всклокоченный и какой-то мрачный, плюхнулся на свое место, буркнув под нос что-то среднее между «доброе утро» и «век бы вас не видеть». Он, по всей видимости, относился к категории людей, имеющих по утрам дурное настроение.

Орлов, моментально переходящий от сна к бодрствованию, этого не понимал, но люди разные. Он дружелюбно кивнул Павлу, встал, чтобы не мешать тому избавляться от утреннего плохого настроения, вышел на палубу, столкнувшись в дверях с компаньонкой старушки Анны Михайловны. Лизой, кажется. Да, точно, Лизой.

Та тоже выглядела расстроенной и растрепанной.

– Доброе утро, – поздоровался Орлов. – У вас что-то случилось?

Можно подумать, ему было до этого какое-то дело.

– Нет. Да. Я не знаю. Анна Михайловна мне не открывает.

– Может быть, спит? – Орлов отчего-то встревожился, хотя до Анны Михайловны с ее глупостями ему тоже нет никакого дела.

– Она всегда встает в шесть утра. Без будильника. Говорит, что старики мало спят. В семь мы уже всегда выходим на завтрак. Анна Михайловна считает, что это самый важный прием пищи, который запускает все процессы в организме. И вот сегодня я зашла за ней в семь утра, а она мне не открыла. Я подождала немного, но сейчас уже половина восьмого, а она по-прежнему не реагирует на стук в дверь. Наверное, нужно сказать капитану?

– Пойдемте, для начала просто посмотрим, – предложил Орлов. – Мне кажется, вы напрасно тревожитесь. Ваша старушка не могла отправиться подышать свежим воздухом, к примеру, на солнечную палубу?

– Нет, она бы попросила меня ее сопроводить, – бесхитростно сообщила Лиза.

– А она что, плохо ходит? У нее кружится голова? Есть проблемы со здоровьем? Или вашей Анне Михайловне просто постоянно нужны рядом благодарные слушатели?

В голосе Орлова прорвалось раздражение. Старуха Быстрова вела себя как барыня, а барства в людях он терпеть не мог, считая его проявлением распущенности и дурного воспитания. К примеру, Лурье барином не был, хотя, казалось бы, имел для этого все основания. А тут обычная костюмерша из провинциального театра, а замашки как у вдовствующей графини.

– Ну зачем вы так? – с легким осуждением сказала Лиза. – Анна Михайловна – чудесный человек. Вы просто ее не знаете. Она воспитала меня, когда я осталась без семьи. Ей своих детей Бог не дал, и она стала для меня больше, чем матерью. И сейчас очень помогает, вот, даже в поездку эту согласилась поехать, когда…

Голос ее повело, и Лиза оборвала себя, то ли будучи не в силах продолжать, то ли решив, что сказала лишнее. Интересно, получается, что Быстрова оказалась на этом корабле неслучайно?

Впрочем, к Орлову это не имело никакого отношения. За разговором они дошли до сьюта, который занимала старуха. Иван прислонил ухо к дверям, прислушался, внутри стояла тишина, не прерываемая никакими звуками. Ни стона не доносилось из каюты, ни всхлипа, ни храпа, ни вздоха. Такую тишину еще называют мертвой.

Мысль эта пришла в голову неожиданно и почему-то показалась Орлову неприятной. Тьфу ты, от безделья у него на этом теплоходе совсем крыша едет. Все-таки замкнутые пространства плохо влияют на психику. Иван тряхнул головой, прогоняя невесть откуда взявшуюся тревожность, и постучал по двери согнутым указательным пальцем. Тишина была ему ответом.

Он постучал второй раз и негромко позвал:

– Анна Михайловна…

Нет ответа.

Лиза рядом судорожно вздохнула и прижала ладошки ко рту.

– Боже мой, наверняка что-то случилось.

– С чего вы взяли? У вашей… у Анны Михайловны есть проблемы со здоровьем? Давление? Сердце?

– Что? Нет. Она совершенно здорова, насколько это возможно в ее возрасте, разумеется.

– Она принимает какие-то лекарства на постоянной основе?

– Нет. Только витамин D и Омегу-3.

Орлов усмехнулся. На этих биодобавках, гарантирующих продление молодости, сейчас все просто помешались. Забавно, что их принимает даже восьмидесятилетняя старуха. Невольно он поделился своим удивлением вслух.

– Анне Михайловне семьдесят девять, – с достоинством поправила его Лиза. – И то еще только будет в августе. И ухаживать за собой не стыдно в любом возрасте. По-моему, ваш спутник тоже так считает.

Ну да, академик Лурье, которому вскоре должно было исполниться восемьдесят два, действительно по утрам занимался гимнастикой и дыхательными упражнениями, правда, положенные по возрасту лекарства все-таки принимал, пусть и немного, но все же. Впрочем, сейчас Орлову не до обсуждения академика, который именно в эти минуты появился на пороге своей каюты.

– Иван Александрович? – чуть удивленно отреагировал он при виде Орлова. – Доброе утро. Что вы здесь делаете?

– Доброе утро, Леонид Петрович. Помогаю нашей попутчице. Она никак не может разбудить свою… родственницу. Дама немолода, вот Лиза и беспокоится, не случилось ли что.

– Случилось? С Анной… Михайловной? Боже мой. Иван Александрович, вы считаете, что нужно ломать дверь?

Академик опять заметно разволновался, и Орлов вновь подумал, что Лурье заметно сдал за последнее время. Такие «мелочи», как неоткрытая дверь в соседней каюте, никак не могли выбить из колеи того человека, которого Иван знал.

– Не нужно ничего ломать, – решительно заявил он. – Надо просто позвать капитана и попросить принести запасные ключи. Леонид Петрович, вы пока идите на завтрак, я вам обязательно потом все расскажу.

– А если… нашей соседке понадобится медицинская помощь?

– Так я тоже врач, – напомнил Иван. – Разберусь как-нибудь, я вам обещаю.

– Вы тоже врач? – подала голос Лиза.

Орлов уловил в нем какую-то странную интонацию. Испуг? Надежду? Сейчас не время разбираться.

– Да. Лиза, вы можете найти капитана? Я пока провожу Леонида Петровича в ресторан.

– Я и сам могу туда прекрасно дойти, когда посчитаю нужным. – В голосе Лурье прозвучала присущая ему резкость. – Иван Александрович, я не малое дитя, которое находится на вашем попечении. Мои родные немного злоупотребили вашей добротой, когда приставили вас ко мне в статусе няньки.

– Да бог с вами, Леонид Петрович, – запротестовал Орлов. – Что вы такое говорите.

Хлопнула дверь, и в коридоре, в котором они втроем и так создавали небольшой затор, появился еще один человек. Появилась, ибо этим человеком была Таисия Ермолаева.

– Доброе утро, – поздоровалась вежливая девочка. – Что-то случилось?

– Анна Михайловна не открывает. – Лиза шмыгала носом.

– Как не открывает? Почему?

– Я не знаю. Я пришла позвать ее на завтрак, а она мне не открыла. И вот Ивану Александровичу не открыла тоже.

– Я сейчас сбегаю за капитаном.

Что ж, эта девушка быстро принимала решения, и были они максимально выверенные и правильные. Любопытно, что идея ломать дверь ей в голову не пришла.

Капитан теплохода появился спустя минуты четыре, причем не один, а в сопровождении матроса и судового врача. Тоже грамотно.

– Отойдите от двери, – быстро скомандовал он, одним взглядом окинув собравшуюся у триста пятой каюты компанию и правильно оценив диспозицию. Заплаканная Лиза, невозмутимый Орлов, расстроенный Лурье и решительная Таисия Ермолаева выглядели достаточно живописно. – Макаров, открывай.

Матрос достал связку ключей, щелкнул замок, и дверь распахнулась, открывая всем собравшимся вид на широкую расстеленную двухместную кровать, на которой на спине лежала Анна Михайловна Быстрова, устремив в потолок неподвижный взгляд. Орлов слишком долго проработал врачом, чтобы по этому взгляду не понять главное. Старуха была мертва, причем довольно давно.

– Анна Михайловна! – Лиза с воем бросилась вперед, кинулась на колени у кровати, начала хлопать Быстрову по щекам, пытаясь привести в чувство. – Анна Михайловна, что с вами? Вам плохо? Иван Александрович, ей плохо. Сделайте что-нибудь, вы же врач.

Орлов как-то отстраненно подумал, что в ее панике есть что-то наигранное. Судовой врач тронул его за плечо.

– Вы действительно врач?

– Да. Кардиолог, – не вдаваясь в лишние объяснения, кивнул Орлов.

– Вы видите то же, что и я?

– Да. Остается только констатировать смерть, которая, похоже, наступила еще ночью.

За его спиной тихо охнула Таисия.

– Смерть? Как смерть? Этого не может быть. – Лиза теперь зарыдала в голос, а потом завыла, тонко, на одной низкой ноте, как воют раненые волчицы. – Этого не может быть. Не сейча-а-а-ас. Только не сейчас.

– Успокойтесь. – Орлов подошел и довольно грубо тряхнул ее за плечи. В такой момент это было самым действенным способом.

– Что вы делаете? Оставьте ее. – Таисия влетела в каюту, наклонилась над рыдающей Лизой, обхватив ту за плечи.

– Останавливаю истерику, – счел нужным пояснить Орлов, но Ермолаева не слушала, пытаясь поднять Лизу с пола и оттащить от тела Анны Михайловны, в которое та вцепилась и не хотела отпускать.

За его спиной раздался какой-то звук, похожий на стон, а затем грохот падающего тела. Орлов обернулся и увидел через открытую дверь свалившегося в глубоком обмороке академика Лурье. Господи, только этого сейчас не хватало.

– Леонид Петрович. – Он одним прыжком преодолел расстояние до коридора, плюхнулся на колени, расстегнул на стариковской шее ворот туго застегнутой рубашки, разумеется, белоснежной. Академик не признавал других рубашек, даже на даче выходя в них к завтраку, пусть и под стеганым атласным халатом. – Леонид Петрович, что с вами?

Более идиотский вопрос трудно даже представить. Лурье был бледен, лоб его казался покрыт бисером, и Орлов не сразу понял, что это выступившие капли пота. Он нащупал пульс, тот бился под его пальцами тонко, неровными толчками и частил. Ударов сто двадцать в минуту, не меньше.

– Сердечный приступ? – рядом очутился корабельный врач. – У него проблемы с сердцем?

– До сегодняшнего дня не было, – сквозь зубы сообщил Орлов. – Главное, чтобы не инфаркт. У вас нашатырь есть в хозяйстве? И нитроглицерин?

– Да, разумеется.

Врач открыл принесенный с собой небольшой саквояж, вытащил искомое, шагнул к Лурье, но Орлов выхватил у него из рук бутылку с нашатырем и упаковку с таблетками.

– Я сам. Говорю же, я кардиолог.

– Да, пожалуйста, – чуть обиженно согласился тот.

– Вы лучше в каюту вернитесь. А я тут разберусь.

– Там уже ничем не поможешь.

Это Орлов прекрасно понимал и сам. Он сунул нашатырь Лурье под нос. Тот зашевелился на полу и застонал.

– Леонид Петрович, вы как? Опишите симптомы.

Научный руководитель обвел пространство вокруг затуманенным взглядом, сфокусировался на лице Орлова.

– Бывало и лучше.

– Боли есть? Где? Какой интенсивности?

Видно было, что академик прислушивается к себе.

– Посади, – сказал он одними губами.

Орлов послушно приподнял Лурье за плечи, прислонил к стене, придавая полусидячее положение.

– Что вы делаете? – разумеется, рядом возникла Таисия Ермолаева и, разумеется, недовольная его действиями.

– Снижаю потребность в кислороде, – довольно резко ответил он. – Тася, не мешайся ты, ради бога. Ты не врач. Помочь не можешь.

В экстренной ситуации он легко перешел на «ты», хотя обычно такое не позволял. Наука деонтология крепко въедалась в плоть и кровь. Так просто не вытравишь. Выкинув ненужные мысли из головы, он сунул Лурье под язык таблетку нитроглицерина, стараясь не думать о том, что будет делать, если та не подействует. Инфаркт на теплоходе, плывущем по воде, не самая лучшая вещь. Конечно, капитан вызовет помощь, но пока та прибудет, может уже стать слишком поздно.

– Леонид Петрович, симптомы опишите, – повторил он, замечая, что бледность Лурье становится более естественной. Синюшный ее оттенок, так напугавший его вначале, постепенно проходил. И на том спасибо.

– Тяжесть за грудиной, – тяжело и медленно дыша, ответил академик. – Боли и жжения нет. Плечо онемело и челюсть.

– Разумеется, слева.

– Разумеется, – Лурье усмехнулся. – Иван Александрович, помру я все-таки не сегодня. Вы так уж не бойтесь. От таблетки мне легче, так что у меня не инфаркт. Приступ стенокардии, не больше.

– Дышите, Леонид Петрович. Носом, медленно и с задержкой дыхания на высоте вдоха, одновременно выпячивая верхнюю часть живота. Максимально, как сможете.

– Иван Александрович, что вы со мной, как с ребенком. Я занимался кардиологией, когда вы еще не родились.

Из каюты Быстровой снова выглянул врач.

– Помощь нужна?

– Да. Помогите мне довести Леонида Петровича до его каюты. Она тут, рядом.

– Рядом, – протянул задумчиво врач, наклоняясь, чтобы помочь Орлову поднять академика на ноги. – А вы случайно ночью ничего не слышали?

– Думаете, Анне… Михайловне стало плохо, и она звала на помощь, а я не услышал? – В слабом голосе Лурье вдруг прозвучало отчаяние. – Я ничего не услышал, да. И не пришел на помощь. Я опять не смог помочь. Вот ведь в чем беда.

– Леонид Петрович, вам сейчас совершенно не нужно волноваться, – сквозь зубы пробормотал Орлов, взваливая худенькое тело академика на себя и бросая убийственный взгляд на подставившего плечо с другой стороны теплоходного доктора. – Тут, как говорится, каждый за себя. Пошли потихонечку.

В каюте Лурье они уложили академика на кровать, Иван принес ему воды и, выглянув в коридор, позвал Таисию.

– Ты можешь за ним посмотреть? Мне нужно решить несколько организационных вопросов.

– Могу. Каких вопросов?

– Скорую нужно вызвать. С кардиографом. Я должен убедиться, что это не инфаркт.

– По-моему, это очевидно, – дочь Ермолаева пожала плечами. – Болевой синдром отсутствует, и вообще ему стало лучше. Классический приступ стенокардии, правда, он может повториться и привести-таки к инфаркту.

Орлов с подозрением уставился на нее.

– Ты же вроде юрист, а не врач.

– А мой отец – оперирующий хирург-кардиолог. Я с детства слышу все эти разговоры. Наблатыкалась, как говорится.

– Посиди с Леонидом Петровичем, а я поговорю с капитаном и вернусь. Доктор, вас как зовут?

– Сергей Сергеевич.

– Сергей Сергеевич, покажите мне свой запас лекарств и подскажите, к какой ближайшей точке я могу вызвать помощь.

– Скорую?

– Да какую скорую. Тут одни фельдшерские пункты, поди, вокруг. Я вертолет вызову. Статус Леонида Петровича позволяет. Ладно, они сами решат, куда приземляться.

– Иван Александрович, прекратите панику. – Голос Лурье был слабым, но твердым. – Не надо никакого вертолета и никакой скорой. Я, к счастью, тоже кардиолог. Вы тут не единственный врач, знаете ли. Мне ничего не угрожает.

– Я должен немедленно эвакуировать вас в больницу.

– Даже не думайте. Я не собираюсь прекращать наше путешествие.

– Что? Как? – Орлов даже растерялся на мгновение. – Леонид Петрович, это же не шутки.

– Не имею ни малейшего намерения шутить. Сергей Сергеевич, вы идите в каюту к несчастной Анне Михайловне. У вас, как мне кажется, есть более серьезная забота, чем я. А вы, милая барышня, оставьте нас на минуту.

Таисия, кинув на Лурье изумленный взгляд, вышла из каюты вслед за доктором. Орлов и Лурье остались наедине.

– Леонид Петрович, что вы придумали? Зачем вам оставаться на этом корабле? Вам нужно в больницу, чтобы пройти полное обследование.

– Нет, Иван Александрович, я все-таки останусь на корабле. И вы останетесь вместе со мной и поможете мне.

– Помогу в чем? – Орлов окончательно перестал что-либо понимать. Или у академика помутнение сознания, и ему все-таки срочно требуется помощь?

– В расследовании, разумеется, – услышал он шепот Лурье и обомлел. – Дело в том, что я уверен: Анну Михайловну убили. И мы с вами должны понять, кто и почему это сделал.

* * *

Смерть Анны Михайловны оставила у Таисии тяжелое чувство. Во-первых, хотя и выросла она в семье, где разговоры о болезнях, лечении, смертях и врачебных ошибках были самим собой разумеющимся делом, но в непосредственной близости от себя упокоившегося человека она видела впервые. А во-вторых, случайная знакомая, рядом с которой Таисия провела три неполных дня, ей нравилась.

Несмотря на всю свою болтливость, тягу к страшным рассказам, некоторую суматошность и экзальтированность, человеком Быстрова была, похоже, хорошим. А еще много пережившим, что сразу видно. Одна история ее рождения чего стоила. У Таисии в ушах вдруг зазвучал голос Анны Михайловны. «Мама умерла в семьдесят восемь лет. Столько же, как мне сейчас». Она поежилась, словно ее внезапно обдало холодом. Мистика какая-то. Если бы Таисия в нее верила, то сказала бы, что Быстрова предчувствовала свою смерть. Но это же ерунда. Полная чушь. Совпадение и ничего больше.

Корабельный доктор Сергей Сергеевич сказал, что, по его мнению, смерть наступила в результате острой сердечной недостаточности. Был инфаркт или нет, покажет вскрытие, но посмертные симптомы внезапной остановки сердца налицо. В столь почтенном возрасте бывает.

– Анна Михайловна никогда не жаловалась на сердце, – плача причитала безутешная Лиза, выглядевшая абсолютно потерянной. – Вы понимаете, она даже лекарств никаких не принимала. И давление у нее всегда было нормальное. Она еще смеялась, что ее можно в космос посылать. Сто двадцать на восемьдесят, и утром и вечером.

– Вы простите, Лиза, но все когда-то случается в первый раз, – мягко возразил убитой горем женщине Иван Орлов. – Мой учитель, Леонид Петрович, тоже никогда до сегодняшнего дня не имел проблем с сердцем, а сегодня у него случился приступ стенокардии, уложивший его в постель. Боюсь, что с вашей родственницей произошло то же самое. На ее беду, в этот момент она оказалась одна и не смогла позвать на помощь.

– Я никогда себе этого не прощу. – Лиза снова горько расплакалась. – Если бы я была рядом, то Анна Михайловна могла остаться жива. А теперь все пропало. Абсолютно все.

Что именно пропало, Таисия не понимала, но уточнять не стала. Видно же, что Лизе совершенно не до этого.

Капитан сообщил о происшествии, и было принято решение не делать дополнительную остановку. До прибытия в Касимов тело Анны Михайловны оставили в ее каюте, заперев ту на ключ. После того как туристы отправятся на экскурсию, на борт поднимется полиция и медики скорой, которые и заберут тело в морг, на вскрытие. Это положено из-за внезапности смерти пожилой женщины, хотя Сергей Сергеевич и уверял, что ничего криминального в трупе нет и быть не может.

Известие о смерти туристки, естественно, вызвало на судне немалый переполох.

– А мы сможем продолжать наше турне? – с тревогой спросил Павел Бурчевский. – Не хотелось бы застрять в этом, как его, Касимове и не увидеть все остальное.

– Мы не можем тут застрять, – с некоторым нервом в голосе заявила Вера. – Нас с Ниной, к примеру, в Козьмодемьянске ждут.

– А у нас дети, – вмешалась в разговор еще одна из туристок. – Мы запланировали это путешествие, и экскурсии у нас все заранее оплачены.

– Ну да, если эта бабка решила коньки откинуть не вовремя, то мы здесь ни при чем, – согласился ее муж.

– Как вы можете! – тут же взвилась Лиза.

– Тихо-тихо, теплоход пойдет дальше по изначально намеченному плану, – вмешался капитан и, разумеется, тут же навел порядок. – В восемнадцать часов мы отшвартуемся от пристани в Касимове, так что никаких сбоев в программе не будет.

– Отряд не заметит потери бойца, – прошептала чуть слышно Таисия.

– Что ты сказала? – наклонился к ней Орлов.

– Я говорю, что есть в этом что-то невообразимо грустное: жизнь и путешествие пойдут своим чередом, вот только Анны Михайловны в ней уже не будет.

– Селяви, – Орлов пожал плечами.

Ну да, он врач, а значит, циник. Все врачи такие. И неожиданная смерть незнакомой старушки никак не может их потревожить. Таисия вздохнула.

– А еще так символично, что Анну Михайловну увезут в больницу именно в Касимове.

– Почему? – не понял Иван.

– Потому что она отсюда родом. Точнее, родилась она в лагере, где отбывали срок ее родители. Там и познакомились. А потом ее отдали в детдом, и оттуда ее забрала подруга матери, которая ее вырастила и даже дала ей ее фамилию. Христенко. До замужества она была Анной Христенко, хотя по матери сначала носила совсем другую фамилию. Анна Финист ее звали.

Орлов смотрел на нее с изумлением.

– Господи, Тася, а ты-то откуда это знаешь?

– Она сама мне рассказала. В первый же вечер. Или во второй. Впрочем, это неважно. Но Анна Михайловна жила в Касимове довольно долго, пока не переехала в Новосибирск.

– Вот уж воистину «два локтя на карте».

– Как ваш начальник?

– Леонид Петрович? Ему лучше, но он еще довольно слаб и очень возбужден. – Таисии показалось, что Иван что-то скрывает, но уточнять она не стала. – Я пытался его уговорить сойти в Касимове на берег, но он и слышать об этом не хочет. Сергей Сергеевич вызовет скорую с кардиологической бригадой, хотя бы кардиограмму снимем. Если там все в порядке, то придется плыть дальше. Старик чертовски упрям.

– Как и все большие руководители.

– Отца имеешь в виду?

Нет, Таисия была не готова говорить с Иваном о своем отце, от которого тот уволился с таким большим скандалом. Она немного помолчала.

– Значит, на экскурсию вы не поедете?

– Нет, Леонид Петрович собирался. Он тут бывал когда-то давно, в молодости, хотел посмотреть на город, но пока я, как врач, прописал ему строгий постельный режим. Я останусь с ним, разумеется. А ты?

– А я, наверное, съезжу, – подумав, решила Таисия. – Не хочу смотреть, как Анну Михайловну выносят с корабля. Господи, она только вчера вечером рассказывала про то, как воровали трупы ради органов, а теперь сама…

Голос ее дрогнул. Орлов притянул ее к себе и обнял за плечи.

– Ну-ну, человек, как известно, смертен. И как учит нас Михаил Афанасьевич Булгаков, тоже врач, между прочим, плохо то, что он смертен внезапно. Тася, умереть в семьдесят восемь лет во время речного круиза, да еще быстро и без особых мучений, это милость Божья. Попытайся посмотреть на это с такой точки зрения.

В два часа теплоход пришвартовался к пристани в Касимове. Большинство туристов уже отобедали и теперь готовились сойти на берег. Таисия поесть не смогла, кусок в горло не лез, хотя она послушно пришла в ресторан, понимая, что перед экскурсией нужно чем-то подкрепиться.

Подойдя к своему столику, сейчас пустующему, потому что Лиза на обед не пришла, она чуть запнулась, чувствуя, что не в силах сейчас как ни в чем не бывало устроиться там, где еще вчера вечером сидела Анна Михайловна. Иван, заметив это, сделал приглашающий знак рукой из-за своего столика.

– Иди сюда. Леонид Петрович поест в каюте.

Она подошла ближе и покосилась на Павла Бурчевского, невозмутимо поедающего салат из помидоров и баклажанов. На его аппетите происшествие на теплоходе никак не сказалось. Таисия даже позавидовала ему немного. Гвозди бы делать из этих людей.

– А это удобно?

– Вполне, – заверил ее Иван. – Павел, вы же не против, чтобы девушка составила нам компанию?

Бурчевский жевал, рассеянно глядя в окно.

– Что? Нет, конечно, не против, – спохватился он.

Таисия принесла себе чего-то со шведского стола, уселась за столик, но поесть так и не смогла.

– Тася, это не дело, – чуть сердито проговорил Орлов, наблюдающий, как она вяло ковыряет котлету. – Вы же не ребенок.

– Вот именно, Иван, я не ребенок, – чуть резко ответила она и отставила тарелку. – Есть не хочется совсем, но ничего, после экскурсии наверстаю за ужином.

Таисия невольно обратила внимание, что помимо Анны Михайловны, Лизы и академика Лурье в зале ресторана отсутствует еще один человек – тот самый неприятный ферт Костик, которого она про себя прозвала «модником». Интересно, заболел? Сел на диету? Занят? Или ему смерть случайной пассажирки тоже испортила аппетит?

Впрочем, отсутствие Костика не имело для Таисии никакого значения. Зато она заметила, что к его пустующему месту все время возвращается глазами та самая Вера, которую Костик чуть не придушил в Константинове. Ну надо же, до чего зла бывает любовь. Этот мерзавец ясно дал понять, что не желает иметь с Верой ничего общего, а она все равно ищет его взглядом побитой собаки. Таисия вдруг испытала странное чувство превосходства над Верой. Нет, когда она узнала, что Артем женится на другой, то не унижалась ни одной секунды. Хотя, может быть, все дело в том, что она Артема просто никогда не любила?

Разбираться сейчас в себе некогда, потому что теплоход начал швартоваться к касимовской пристани. Таисия отодвинула тарелку и побежала собираться на экскурсию. Называлась она «Касимов – младший брат Москвы» и была рассчитана на два часа пешеходной прогулки. Своими мыслями Таисия то и дело возвращалась на теплоход, где Иван Орлов руководил снятием кардиограммы у академика Лурье, а заплаканная Лиза готовилась сойти на берег вслед за Анной Михайловной, которую забирала специальная бригада.

Нет, она не будет об этом думать. Ее это не касается. Таисия подошла поближе к экскурсоводу, молодой девушке, представившейся Наташей Савельевой, и с преувеличенным интересом принялась внимать тому, что та говорила.

– Удивительная история, уникальные памятники архитектуры и дивная красота Мещерского края оставят у вас неизгладимые впечатлении о поездке в наш древний Касимов, – вещала Наташа. – Город стоит на левом берегу Оки. Как вы видите, это высокий берег, что имело особое значение в половодье. Он расположен в окружении лугов, полей и лесов, что делает здешний воздух особенным, напоенным свежестью и бесконечной свободой. Касимов был основан в 1152 году Юрием Долгоруким для защиты рубежей Московского княжества от набегов кочевников. С древности и до наших дней это город двух культур, двух религий и двух историй – русской и татарской. В 1452 году Московский князь Василий II Темный дарит город Касиму – выходцу из Казанской ханской династии. Татарское царство просуществовало здесь двести двадцать девять лет, а потому в нашем городе вы найдете особое сочетание памятников русской и татарской культур. За время нашей экскурсии вы увидите торговые ряды девятнадцатого века, Петровскую заставу, купеческие особняки, Вознесенский собор, Благовещенскую, Успенскую и Троицкую церкви, а также мечеть с минаретом XV–XIX веков, мавзолей хана Шах-Али XVI века и сможете заглянуть либо в музей «Русский самовар», или в музей колоколов.

Ни на самовары, ни на колокола Таисия смотреть не хотела. Ее гораздо больше интересовал внешний вид этого маленького городка, у которого имелось какое-то особое обаяние. Она сразу заметила, как красиво он смотрится с воды, от реки. Советской застройки здесь почти не было, старинные дома в один-два этажа утопали в начинающей распускаться зелени, вверху виднелись уходящие в голубое небо купола и колокольни, и выглядело это так, словно то тут, то там прилегли отдохнуть гигантские богатыри в остроугольных шлемах, слепящих глаза на солнце.

Впрочем, во время прогулки по узким улицам очарование понемногу рассеивалось. Многие старенькие дома нуждались в ремонте, в том числе и капитальном, проплешинами виднелись пепелища, асфальт был разбит, и Таисия порадовалась, что догадалась надеть не туфли, а удобные кроссовки. Убегающие вбок и чуть ввысь от улиц переулки заросли крапивой, да и мусора полно. Таисия вздохнула. Жаль, красивый же город.

Экскурсовод Наташа рассказывала, что в Касимове сейчас делают большую ставку на туризм. Оно и понятно, это и рабочие места, и поступления в бюджет, и торговля. Не отходя далеко от Соборной площади, можно было посетить еще музей бабочек и стрекоз, вырковской игрушки, знаменитых братьев Уткиных, ковавших ядерный щит (Таисия прослушала, что это такое), а также дом, где жила знаменитая переводчица на русский сказок Андерсена, которую звали Анна Ганзен.

Мысли Таисии вновь вернулись к несчастной Анне Михайловне. Интересно, а где располагался ее дом? Уже не спросишь. Почему-то Таисия была уверена, что, останься Быстрова жива, то обязательно бы показала ей то место, где прошло ее детство. Или юность тоже? Нет, ничего она не знала про свою соседку по столу. И уже не узнает. Что ж, интересоваться людьми нужно вовремя, когда они еще живы, ведь это в любой момент может измениться.

От этой банальной истины мысли метнулись к академику Лурье. Интересно, что показала кардиограмма? Вдруг все-таки инфаркт, и тогда Иван обязательно настоит на госпитализации и, разумеется, поедет вслед за своим научным руководителем. Что, если, вернувшись на теплоход, Таисия узнает, что их обоих там уже нет?

Ее неожиданно прошиб пот, ослабли ноги, да так, что она была вынуждена плюхнуться на кстати подвернувшуюся скамейку, иначе бы точно упала.

– Что с вами? Вам плохо? – тут же подскочила к ней экскурсовод Наташа.

– Нет-нет, просто мне нужно… Мне нужно позвонить…

Куда? Кому? Разумеется, она не догадалась взять у Орлова номер его телефона и сейчас ругала себя на чем свет стоит. И ее номер он тоже не спросил, а значит, не сможет предупредить, если сойдет на берег. Хотя почему он должен ее предупреждать? На каком основании? Только потому, что накануне вечером Таисия впервые в жизни напилась на его глазах? Или потому, что они сегодня вместе обнаружили труп Анны Михайловны?

Таисия порывисто вскочила со скамейки.

– Наташа, простите, мне нужно бежать, срочно вернуться на корабль.

– Что-то случилось? – Голос у этой девочки был не встревоженный, а просто участливый.

Хороший человек эта Наташа Савельева.

– Да. Дело в том, что у одного моего знакомого на теплоходе сегодня утром случился сердечный приступ, и к нему должна была скорая приехать. Я вдруг поняла, что не могу позвонить, чтобы узнать результат, не знаю телефона. А мне очень надо.

– Конечно, вы бегите. Тут недалеко. Найдете дорогу?

– Да, найду.

Голос Таисии прозвучал не очень уверенно, поскольку на местности она ориентировалась очень плохо. Папа всегда смеялся, что любимая дочь страдает крайней степенью географического кретинизма, но Таисии это не мешало. До сего дня.

– Давайте-ка я вас провожу, – сказала Наташа. – Экскурсия все равно закончена, дойду с вами до причала, а уже потом домой.

– Да что вы, мне неудобно, – запротестовала Таисия. – Вы мне просто направление покажите, а дальше я сама.

– Пойдемте. – Наташа мягко, но решительно взяла Таисию под локоть. – Мне совершенно нетрудно. А этот человек, у которого случился сердечный приступ, ваш родственник? Вы поэтому так переживаете?

– Нет, это посторонний человек. Я раньше его никогда не видела, хотя и слышала. Впрочем, о нем все слышали. Это знаменитый академик Лурье. Он занимается пересадкой сердца.

Наташа остановилась так внезапно, что Таисия, которую она по-прежнему держала под руку, чуть не упала.

– Вы чего?

– Академик Лурье? Тот самый Леонид Лурье? Он здесь? В Касимове?

– Ну да. На теплоходе. Очень хотел на экскурсию, потому что когда-то в молодости тут бывал, но у него случился сердечный приступ, и ему пришлось остаться.

– Боже мой. Я должна немедленно позвонить деду. Ну надо же, он же понятия не имеет, что его друг Лёня здесь, в Касимове.

Она вытащила телефон и начала возбужденно тыкать в кнопки.

– Друг? Лёня? – Таисия ничего не понимала.

– Ну да. Они с моим дедом вместе в институте учились. И в Касимов Лурье как раз с моим дедом приезжал. Дед? – Похоже, трубку кто-то взял. – Дед, ты только не волнуйся, но тебе нужно срочно приехать на пристань. Зачем? Тут теплоход «Звездная страна», так вот я вела экскурсию и случайно узнала, что на нем путешествует академик Лурье. Ты представляешь? Твой друг юности в Касимове, и ты обязательно должен его увидеть. Бери такси и приезжай. Да. Я тут. Нет, он не был на экскурсии. Он приболел немного, так что остался на теплоходе. Да. Хорошо. Я его найду. Сколько времени? Девушка, во сколько уходит теплоход?

Последний вопрос явно предназначался Таисии.

– В шесть часов вечера.

– Дед, еще есть час двадцать. Ты точно все успеешь. Давай, вызывай такси, да. Уф, кажется, получилось. – Последние слова Наташа выдохнула, уже убирая телефон в карман. – Как же здорово, что я вызвалась вас проводить, а то бы и не узнала, что Лурье в Касимове. Пойдемте, сейчас дед приедет, я должна его встретить.

Они снова двинулись по дорожке, ведущей к пристани, только теперь шли в быстром темпе. Таисия даже немного запыхалась.

– Так значит, Лурье приезжал в Касимов к вашему деду?

– Ну, они вместе приезжали. На майские праздники. Еще когда они оба уже в ординатуре учились. Дед потом в Касимов вернулся, тут всю жизнь проработал, женился, у них с бабушкой родились два сына, младший – мой папа. Сейчас дед уже на пенсии, но до сих пор частенько в больницу ходит. Его тут весь город уважает.

– И что же, с Леонидом Петровичем они больше не виделись?

– Нет, жизнь развела. Писали письма друг другу почти всю жизнь, это да. Дед, когда в Москву ездил, иногда к Лурье в больницу заглядывал, а тот больше не приезжал к нам. Дед говорил, что у него тут в Касимове какая-то романтическая история вышла.

– Романтическая история?

– Да, я подробностей не знаю, дед мой не из болтливых, но говорил, что в Леонида Петровича влюбилась какая-то местная девушка, а когда он уехал, то она покончила с собой. Утопилась.

– От несчастной любви? – недоверчиво уточнила Таисия.

Худенький восьмидесятилетний Лурье никак не ассоциировался у нее с такими страстями.

– Ну, она замужняя была. Что-то между ними вспыхнуло, а потом трагедия случилась. Никто, конечно, не знал почему, кроме деда, но он никому об этом не рассказывал. Только брату этой девушки. Тот моряк был, с дедом в одном классе учился. Вот ему дед все и рассказал, когда тот на побывку приехал. Ладно, мы пришли. Вы идите, а я деда встречу. Хорошо?

Таисия запоздало решила, что нужно бы предупредить о неожиданной встрече давних друзей Орлова. Кто его знает, как отреагирует на нее Лурье после перенесенного сердечного приступа. Сильные эмоции ему сегодня точно не нужны, а без них, судя по всему, не обойтись.

Ивана она нашла в баре. Тот сидел у окна, читал что-то в телефоне и потягивал коньяк из стоящего перед ним на столе пузатого бокала. Значит, они не сошли с теплохода и не собираются. Таисия вдруг почувствовала, как с души у нее упал тяжелый камень.

– Иван, – позвала она, подойдя к столику.

Орлов поднял на нее глаза и поспешно вскочил. Воспитанный.

– Привет, Тася, не заметил, как ты подошла. Как экскурсия?

– Хорошо, хотя и скучно. Я не люблю экскурсии, – скороговоркой проговорила Таисия. – Как Леонид Петрович?

– Хорошо, насколько это возможно. Инфаркта нет. Кардиограмма вполне приличная, хотя стресс он перенес сильный. Даже не понимаю, чем может быть вызвана такая реакция. А ты чего такая озабоченная?

– Иван, я невольно проболталась и теперь боюсь, что это может повредить Леониду Петровичу.

И Таисия рассказала ему про свой нечаянный разговор с Наташей Савельевой и скорый визит ее деда.

– Не вижу ничего страшного, – подумав, вынес свой вердикт Иван. – Встреча старых приятелей не может нанести вреда. Правда, странно, что Леонид Петрович, собираясь сюда, не предупредил своего друга о приезде, но да ладно. Их дело. Пойду, скажу ему про этого Савельева. Если не захочет его видеть, сошлемся на нездоровье и постельный режим, а захочет, так и флаг в руки.

Встрече с Савельевым Лурье если и не обрадовался, то отнесся вполне позитивно. Правда, времени на нее осталось не так уж и много. С того момента, как Савельев, представившийся Таисии и Ивану Василием Никаноровичем, появился на теплоходе, до того момента, когда убрали трап, и «Звездная страна» под «Прощание славянки» отошла от касимовской пристани, прошло минут сорок, не больше.

Все это время старики провели на солнечной палубе, разговаривая о чем-то своем. Наташа, Таисия и Иван им не мешали, расположившись в баре. После того, как Наташа, попрощавшись, увела деда, Иван сопроводил академика в каюту и вернулся к Таисии.

– Захотел побыть один и вообще велел оставить его в покое. – Орлов вздохнул. – Хуже ребенка, честное слово. Заверил меня, что прекрасно себя чувствует, но на ужин не пойдет. А ты отужинаешь со мной сегодня?

– Да, я за своим столиком осталась одна. – В голосе Таисии против ее воли проскочила грусть. – Так что приглашаю составить мне компанию.

На том и договорились. Каково же было удивление Таисии, когда в семь вечера, спустившись в ресторан, она обнаружила за своим столиком одиноко сидящую там Лизу.

– Вы разве не сошли на берег? – опешила она. – Я думала, что вы остались в Касимове, вместе с… ну… с Анной Михайловной.

– Нет, я решила продолжить путешествие, – ответила Лиза. Голос ее звучал напряженно, да и вся она была напряжена сверх всякой меры. Просто не человек, а натянутая струна. – Врачи сказали, что вскрытие займет несколько дней, только после этого можно будет забрать тело. А что я буду делать в этой дыре все это время? Да и не могу я сойти с теплохода, пока…

Она замолчала, оборвав себя на полуслове.

– Пока что? – уточнила Таисия.

– Неважно. У меня просто есть одно важное дело, которое я должна закончить. Без Анны Михайловны это будет тяжелее, но я не могу остановиться. Понимаете? Впрочем, вы не понимаете, но это неважно. Совершенно неважно.

Таисия видела, что она чуть не плачет. Открылась дверь, и в ресторане появился Орлов. Одним взглядом оценил обстановку, подошел к своему столику, за которым с тарелками уже расположился Бурчевский.

– Павел, я могу попросить вас об одолжении?

Тот недоуменно воззрился на Ивана:

– Что?

– Я могу попросить вас сегодня поужинать за одним столиком с Лизой? Ей грустно после смерти ее знакомой. Она вынуждена продолжать путешествие в одиночестве, а вы могли бы ее хотя бы немного развлечь.

– Я что, похож на клоуна? – Пожалуй, прозвучало это слишком резко.

– Нет, – искренне ответил Иван. – Я просто хочу провести вечер с Таисией, а потому прошу вас пересесть. Это сложно?

– Нет. Простите. Я немного не в себе. Это все из-за развода. Конечно, я пересяду.

Он вскочил и начал переставлять свои многочисленные тарелки, на которых были навалены горы еды. Аппетит у Павла с каждым днем становился все лучше и лучше.

– Лиза, я могу вас оставить на этот вечер? – тихо поинтересовалась у соседки по столу Таисия.

– Да, конечно, – махнула рукой та. – Мне совершенно все равно. Так даже лучше. Вдруг…

Она опять замолчала. Таисия вдруг поймала себя на том, что начинает злиться на эту привычку обрывать разговор в непонятном месте. Что еще за тайны Мадридского двора? С непроницаемым лицом она шагнула к соседнему столику и уселась рядом с Иваном так, чтобы оказаться к Лизе спиной. Ужин прошел за прекрасной беседой. Орлов опять показал себя изумительным собеседником, остроумным, эрудированным и прекрасно воспитанным.

Под потолком ресторана разносился ровный гул бесед за остальными столиками. На ужин пришли все, кроме академика Лурье и все того же Костика. Тот опять отсутствовал, и Таисия решила, что он, скорее всего, сошел с теплохода. Что ж, имеет право. Костик не волновал ее ни в малейшей мере, а потому Таисия выкинула его из головы, сосредоточившись на разливающемся внутри нее ровном и мощном тепле, которое вызывал в ней голос Ивана Орлова.

День пятыйМуром

В Муром теплоход прибывал в семь утра. Ночь прошла спокойно. Перед тем как лечь спать, Орлов под надуманным предлогом зашел в каюту к Лурье, чтобы убедиться, что у старика все в порядке. Академик был бледен, но чувствовал себя сносно. Встреча с давним и на много лет потерянным другом не привела к сильному эмоциональному потрясению.

Вернее, привела, но не у Лурье. Орлов совершенно точно видел, что Василий Никанорович Савельев покидал теплоход в глубокой задумчивости. Крепко сжатые губы показывали, что он чем-то всерьез обеспокоен. Хотелось верить, что не бредом по поводу того, что путешествовавшую с ними старушку убили.

Уходя в свою каюту, Орлов взял с академика честное слово, что тот позовет его при первых же признаках недомогания. Не будет стесняться разбудить.

– Иван Александрович, да я же не из стеснительных. – Лурье насмешливо улыбнулся, и в этой улыбке Иван узнал его прежнего. Язвительного и решительного. – И помирать в мои планы не входит. По крайней мере, пока. Так что уверяю вас, если мне понадобится помощь, я не премину воспользоваться вашим ко мне расположением.

Проснувшись по традиции в шесть, Орлов быстро принял душ, почистил зубы, натянул спортивную форму и снова отправился в тренажерный зал, по дороге постояв под дверью Лурье. Оттуда доносился тонкий храп, скорее, даже посвистывание. Леонид Петрович, во-первых, жив и здоров, а во-вторых, мирно спит. Что ж, значит, время до завтрака можно провести с пользой и без всяких потрясений.

Иван вышел на среднюю палубу, вдохнул свежий речной воздух, так разительно отличающийся от загазованности мегаполиса. В очередной раз пожалел, что так и не удосужился построить себе что-то наподобие дачи, к примеру, такой, как была у Ермолаевых. Сначала у бедного врача, приехавшего на учебу в столицу из провинциальной глубинки и мечтающего о том, чтобы стать трансплантологом, просто не было на это денег. И времени не имелось тоже, потому что он работал с утра до вечера, а потом с вечера до утра, а потом снова до вечера.

Потом деньги вроде бы появились, не на особняк на Рублевке, конечно, но небольшой домик в тихом месте, где есть речка, построить вышло бы. Вот только времени по-прежнему ни на что не хватало, и его было страшно жаль тратить на ругань с прорабами, обсуждение качества бетона и выбор черепицы для крыши.

Да и не для кого ему строить дом. У Ермолаевых там собиралась вся семья. Даже выросшие и обитающие в городе дети обязательно приезжали к родителям на выходные. Дом наполнялся голосами, вкусно пахло едой, тем самым ирландским рагу, которое Орлов никак не мог забыть, скрипели деревянные половицы под легкими шагами.

У Ивана все совсем не так. Зачем строить дом, если ты все равно будешь под его крышей в полном одиночестве. Одному много не надо. Вполне достаточно холостяцкой берлоги, куда можно вернуться после сложной операции, бросить в микроволновку что-то, не глядя вытащенное из морозильника, съесть это потом, не чувствуя вкуса, и завалиться спать.

Так, не будем думать о грустном. Это виды утренней природы навевают минорное настроение. А с ним нужно бороться, потому что главное в жизни – что? Правильно, позитив. Орлов недавно ознакомился с результатами любопытного расследования, проведенного в Израиле. У человека взяли каплю крови, поместили под мощный микроскоп и вывели картинку на экран.

В крови, как и положено, были видны бактерии, беспечно передвигающиеся туда-сюда, словно прогуливаясь по весеннему бульвару, и макрофаги, кровяные тельца, в задачу которых вообще-то входит борьба с бактериями. Правда, бороться ни с кем они вовсе не спешили, лениво перекатываясь с места на место, иногда неохотно захватывая уж совсем внаглую приближающиеся к ним патогены: старые клетки и прочий мусор.

Картина полностью менялась, когда испытуемому человеку включали смешную комедию. Человек начинал смеяться, испытывая положительные эмоции, и в этот момент макрофаги в капле крови, к слову, давно отделенной от тела, внезапно просыпались и приступали к исполнению своих прямых служебных обязанностей, захватывая бактерии и активно поглощая их.

Когда же испытуемому включали фильм ужасов, немедленно активировались бактерии в его крови. Они начали сбиваться в стаи, нападать на макрофагов и размножаться с удвоенной силой. Что доказывало это исследование? Только то, что состояние сознания – важнейший фактор поддержания внутренней экологии.

Всем оперирующим хирургам давно известно, что от внутреннего настроя во многом зависит успех сложной операции и легкость, с которой пациент проходит реабилитационный период. Так что хочешь быть здоровым – найди способ создания эйфории, радости и счастья.

Орлов вздохнул, потому что с эйфорией у него дела обстояли как-то не очень. Не способен он сейчас на эйфорию. Что тут поделать. Он бросил взгляд на часы. Двадцать минут седьмого. Если он хочет провести нормальную тренировку, то нужно поторопиться. Сорока минут вполне достаточно, чтобы разогнать кровь и выпустить на волю те самые эндорфины – гормоны радости, необходимые для здоровья. В семь утра теплоход причалит к пристани, начнется суматоха, которую удастся пропустить, приняв душ и сходив на завтрак. А там уже и к работе можно будет приступать.

На экскурсию по Мурому Орлов не собирался. В программе значились лишь два монастыря и парк с памятником Илье Муромцу. До монастырей Иван был не охоч. Лучше в шесть вечера сойти на берег на следующей стоянке – в Павлово, одном из старейших центров металлообработки, чьи ножи, замки и ножницы в Российской империи поставлялись даже за границу.

Про Павлово Орлов знал, потому что именно здесь в советское время производили практически весь медицинский инструмент в стране. И Иван, пожалуй, с удовольствием посмотрел бы подобную экспозицию в местном музее. Ну если она там есть, конечно. Когда они накануне обсуждали это с Таисией, та сказала, что городок в свое время славился еще и разведением певчих канареек, а также петушиными и гусиными боями.

От размышлений о гусях и канарейках Орлова отвлек какой-то шорох. Он перегнулся через поручень, чтобы посмотреть, откуда доносится странный звук, и глазам его открылась дивная картина. Теплоход был построен таким образом, что обойти его по кругу, как это бывает на других лайнерах, не представлялось возможным. Все каюты имели свои балконы или террасы, а потому открытое пространство, на котором получилось бы подышать воздухом, находилось либо перед салоном на носу средней палубы, где сам Орлов сейчас и стоял, либо на самом верху – солнечной палубе.

Балкончики отделялись друг от друга тонкими перегородками, и вот через такую перегородку и перелезала сейчас с одного балкона на другой высокая молодая женщина, которую, кажется, звали Верой. Орлов понятия не имел, где услышал ее имя, но факт оставался фактом. Вера. У нее еще есть полненькая подружка-веселушка, которую зовут Ниной. Да. Точно.

И вот сейчас эта самая Вера, кряхтя и цепляясь ногами за металл поручней, отчего и раздавался тот самый звук, привлекший внимание Орлова, карабкалась с балкона на балкон, словно заправский вор-домушник. А может, она как раз воровка и есть? Под постной личиной вечно всем недовольной тихони, а выглядела Вера именно так, почему бы и не скрываться грабительнице, промышляющей кражами у богатеньких туристов. Туры на этот теплоход стоят столько, что заранее понятно, нищих здесь нет. Орлов невольно подумал о том, запер ли, уходя, дверь, ведущую на террасу его сьюта. Впрочем, его каюта, как и все сьюты, находилась этажом выше.

Он хотел окликнуть молодую женщину, но передумал. Еще свалится в воду, чего доброго. Спасай ее потом. Спасать Веру у Орлова не было ни малейшего желания. Он молча наблюдал, как она, пусть и с некоторым трудом, но перебралась на соседний балкон, подергала дверь, ведущую с него в каюту, убедилась, что та заперта, и начала вглядываться внутрь каюты через окно, видимо, зашторенное, потому что Вера чуть ли не водила носом по стеклу, выискивая щелку, чтобы заглянуть в нее.

Нет, пожалуй, грабительницы так себя не ведут. Скорее всего, речь идет о романтических бреднях, на которые так падки женщины. Конечно, лазить в окна к любимым скорее пристало мужчине, но Орлов не страдал мизогинией и гендерными предрассудками. Интересно, это она после ночи любви возвращается в свой номер или, наоборот, пытается прорваться к объекту своей страсти?

Поймав себя на этой мысли, Орлов усмехнулся. Ну надо же, оказывается, он тоже интересуется сплетнями, как бабка на лавочке, честное слово. А все почему? Да потому что нет на свете более скучной и унылой вещи, чем путешествие на теплоходе. Вот уже пятый день, как он находится практически в замкнутом пространстве, оттого и лезут в голову всякие глупости, до которых в обычной обстановке ему не было никакого дела.

Он повернулся, чтобы уйти с палубы и добраться наконец до тренажерного зала, расположенного на противоположном конце теплохода, как вдруг услышал крик. Кричала Вера:

– Помогите! Боже мой! Помогите!

Ее крик перешел в нечеловеческий вой, а потом раздался звук бьющегося стекла. Снова перевесившийся через перила Орлов увидел, что это Вера разбила окно каюты стоящим на балкончике стулом и теперь перелезает внутрь. Вот ненормальная, порежется же.

Он выскочил в коридор, пытаясь определить, в какую именно каюту влезла молодая женщина. С пространственным мышлением у него все было в порядке, так что либо двести два, либо двести четыре. Впрочем, принимать решение, куда именно ломиться, не пришлось, потому что распахнулась дверь двести четвертой каюты, и на пороге появилась взлохмаченная и измазанная кровью Вера. Так и есть. Порезалась. Глаза у нее были совершенно безумные.

– Помогите. Ему плохо. Сделайте что-нибудь. Позовите врача.

– Я врач, – коротко сообщил Орлов, отодвинул ее с порога и вошел в каюту, в которой было полутемно из-за штор на окнах.

Правда, сейчас половинка тюлевой шторы колыхалась сквозняком, создаваемым разбитым окном и распахнутой настежь дверью. На кровати на спине, уставив в потолок широко открытые глаза, лежал молодой мужчина, которого, как смутно помнил Орлов, звали Константином Беловым. Мужчина был окончательно и бесповоротно мертв, причем, судя по основательному трупному окоченению, уже давно. Больше суток.

Мозг Орлова зафиксировал это совершенно бесстрастно, как и доносившийся из коридора шум, свидетельствующий о том, что крик Веры слышали и другие люди, сейчас спешащие сюда.

– Помогите ему, что вы стоите?! – истерически крикнула молодая женщина.

– Ему нельзя помочь. Он умер.

– Что? Что вы такое говорите? Этого не может быть!

Орлову показалось, что Вера сейчас кинется на него, и он даже инстинктивно сделал шаг в сторону. Вырванные волосы ему были совершенно ни к чему. На пороге появилась вторая девушка, Нина, обхватила подругу двумя руками.

– Вера, Верочка, что случилось? Что ты здесь делаешь? Откуда на тебе кровь? Что происходит?

За Ниной в каюту ввалился здоровенный мужик, путешествующий с женой и двумя детьми, погодками лет пяти-шести, создающими вокруг себя постоянную суматоху. Орлов, как всякий закоренелый холостяк, детей не любил и слегка побаивался.

– Что за шум с утра пораньше?

– Сходите, пожалуйста, за капитаном, – попросил мужика Орлов. – Тут турист скончался.

– Чего? Еще один? Бабка ж вчера умерла, – поразился мужик и почесал голый живот, точнее, солидное пузцо.

– Да. Еще один, – смиренно подтвердил Орлов.

– Костя! Ко-о-о-остя-а-а-а-а. – Вера билась в руках у Нины.

Впрочем, та держала ее крепко.

– И врача позовите. С нашатырем и успокаивающим, – Орлов умел быстро оценивать ситуацию, – тут у девушки истерика. Что и понятно, с учетом, что это она его нашла.

– Костя-а-а-а-а! Не-е-ет! Он не мог умереть.

– Господи, да откуда ты Костика-то знаешь? – с искренним недоумением спросила Нина. – Он же мой одноклассник, а не твой. Вы тут познакомились?

– Да я его уже год больше жизни люблю-у-у-у-у, – завыла Вера. – Но он меня броси-и-и-ил. Я специально на этот теплоход билеты купила, потому что знала, что он тут будет. Я хотела с ним поговорить. Объяснить, что он не может так со мной поступить. А он уме-е-ер.

И она бурно и некрасиво зарыдала в голос.

– Он точно умер? – поинтересовалась Нина у Орлова. Тот кивнул. – А отчего?

– Понятия не имею, – Иван вздохнул. – Внешне смерть выглядит естественной, а там кто его знает.

– Вы хотите сказать, что его убили? – В голосе Нины прозвучало что-то странное, но Орлову было некогда определять, что именно.

В каюту вошел капитан, а за ним Сергей Сергеевич, корабельный доктор.

– Здравствуйте, что тут опять стряслось?

– Труп тут. – Орлов с досадой покачал головой, потому что пускаться в объяснения ему никак не хотелось. А ведь всего пару минут назад он был уверен, что его ждет безмятежная тренировка в зале. Но нет.

– Вы его нашли? При каких обстоятельствах?

– Нет, не я. Вот эта девушка, – Иван кивнул головой в сторону рыдающей в объятиях подруги Веры. – Я просто первым прибежал на ее крик, потому что был невольным свидетелем того, как она лезла в его каюту.

Склонившийся над кроватью Сергей Сергеевич присвистнул.

– Ага, – подтвердил его догадку Орлов, – трупное окоченение максимальное, так что мертв он уже более суток. Скорее всего, скончался прошлой ночью.

– Поясните, – коротко попросил капитан.

– Первые несколько часов после смерти труп сохраняет гибкость, потому что мышцы остаются мягкими. До начала трупного окоченения, в зависимости от температуры окружающей среды, проходит от двух до пяти часов. В нашем случае тело находилось в теплой каюте, так что скорее пять, чем два. Мы же наблюдаем полное окоченение всей мускулатуры тела, на которое требуется около суток. Именно за такой промежуток времени мышечные ткани уплотняются, теряют эластичность и укорачиваются.

– Меня сейчас стошнит, – прошептала Нина.

– Так выйдите в коридор и выведите свою подругу, – довольно жестко скомандовал Орлов. – Можете пройти в свою каюту. Я так понимаю, она соседняя.

– Откуда вы знаете?

– Оттуда, что вряд ли бы ваша подруга перелезала на этот балкон из чужого номера.

– А вы, девушка, перелезали? – Капитан кинул на Веру внимательный взгляд.

– Да-а-а, – тяжело дыша, подтвердила та. – Понимаете, со вчерашнего дня Костик нигде не появлялся. Он не пришел ни на обед, ни на ужин, и я заволновалась, что с ним что-то случилось. Вернее, сначала я решила, что он просто сошел с теплохода в этом, как его, Касимове. Ну, могли же у человека планы поменяться. А потом я ночью проснулась от дурного предчувствия и больше так и не смогла заснуть. Все лежала и думала: вдруг он заболел, ему нужна помощь. Я вышла в коридор и постучалась в дверь, но мне никто не открыл. И тогда я решила перелезть через балкон и попасть в номер через окно. Но дверь была заперта, а шторы не очень плотно задернуты, и я через щель увидела, что Костик лежит на кровати. И тогда я разбила окно и залезла внутрь.

– Так вот почему ты вся в крови! – воскликнула Нина. – Доктор, ее нужно перевязать. И осмотреть, вдруг она серьезно поранилась.

– Сейчас. – Сергей Сергеевич повернулся к Вере. – Пройдемте к вам в номер, я окажу вам помощь. Этому молодому человеку она уже не понадобится.

Вера, бережно поддерживаемая Ниной, вышла из номера, вслед за ней за порог шагнул Сергей Сергеевич.

– Сейчас разберусь с барышней и вернусь.

– Итак, вы точно убеждены, что этот товарищ мертв с прошлой ночи? – Капитан, дождавшись, пока все остальные покинут каюту, повернулся к Орлову.

– Да. Про окоченение я уже сказал. Ну и если его раздеть, то трупные пятна будут хорошо видны. Под действием силы тяжести кровь стекает в те участки тела, которые находятся внизу. В данном случае это спина, и из-за этого под кожей образуются такие темно-лиловые пятна, они наиболее выражены через 10–12 часов, когда заканчивается стадия гипостаза. До этого момента они еще исчезают при надавливании. А потом начинается стадия стаза, или диффузии, и пятна в это время при надавливании бледнеют, но потом восстанавливают свою окраску.

– Вы патологоанатом?

– Нет, я кардиохирург, но в мединституте учился хорошо, так что кое-что помню. Правда, не думал, что мне это может когда-нибудь пригодиться, если честно.

– Но если вы правы, а я склонен вам верить, то получается, что этот пассажир скончался той же ночью, что и Быстрова, – задумчиво проговорил капитан.

– Получается, что так.

– Но это более чем странно. Два трупа в одну ночь. И оба без признаков насильственной смерти.

Орлов усмехнулся:

– Мне кажется, что с признаками насильственной смерти было бы гораздо хуже. Получалось бы, что на теплоходе произошло двойное убийство, и преступник где-то здесь, среди нас. В Константинове же на берег никто не сошел? Правильно?

– Нет, все продолжают плавание. И экипаж, и туристы.

– Ну вот. Конечно, то, что сразу два человека скончались от сердечного приступа, чертовски странное совпадение. Но такое бывает. В конце концов, Быстрова была уже в летах, а этот Белов… Сейчас инфаркт очень помолодел, знаете ли.

– Скажите, доктор. – Дверь в коридор была открыта, и капитан понизил голос, чтобы их не могли расслышать оттуда. – А может так быть, что им обоим дали что-то, вызывающее сердечный приступ. Например, какое-то лекарство.

– Теоретически такое возможно. Сердечные гликозиды, к примеру, дигиталис, дают такую картину. Но его нужно принять в достаточно большой дозе, а он очень горький, так что вряд ли два человека беспрекословно выпили бы его по чьей-то злой воле. Опять же, не помню, как в каюте Быстровой, но здесь нет и намека на жидкость, в которой можно бы было его растворить.

Действительно, ни на столике рядом с кроватью, ни где-то еще не виднелось посуды с какими-либо жидкостями.

– Ладно, пойду звонить. – Капитан снова вздохнул. – Мы через пятнадцать минут пристанем к берегу. Надо вызывать скорую. И полицию тоже. У них наверняка будут вопросы к этой девице, что разбила окно. Вот ведь незадача. Что ты будешь делать. Проклятый рейс какой-то. Пойдемте, мне нужно запереть каюту.

– А мне переодеться и рассказать о случившемся своему шефу. – Орлов тоже вздохнул. – Предыдущая смерть вызвала у него сердечный приступ. Не хотелось бы повторения.

Поднявшись на верхнюю палубу, Орлов зашел в свой сьют и начал стаскивать с себя спортивную форму. Теплоход подавал сигналы, означающие, что он швартуется к пристани. Вот-вот должен был открыться ресторан, через окно которого можно наблюдать за той суетой, что обычно царит на причалах, но завтрак пока явно откладывался. После всего увиденного есть не хотелось даже такому привычному ко всему человеку, как Иван Орлов.

* * *

Таисия проснулась ночью от звука шагов по коридору. Таких тихих, что их невозможно было бы расслышать, если бы не особая чувствительность, которую она вдруг ощутила накануне вечером. Все ее органы чувств были напряжены. Это Таисия поняла, когда перед сном, прощаясь с Иваном Орловым, услышала вдруг исходящий от него едва заметный аромат женских духов.

Духи были особые, Таисия их сразу узнала по характерному, очень сильному запаху жасмина. «Сарацины» от Сержа Лютенса. Мама долго мечтала именно об этих духах, и папа подарил их ей на пятидесятипятилетний юбилей, несмотря на то, что стоили они целое состояние.

Таисия помнила, как дрожали мамины руки, когда она открывала волшебную бутылочку, а вот носить их так и не смогла. Слишком сильным был запах, слишком чувственным, слишком ярким. Состоящая из полутонов мама его стеснялась. Духи так и стояли дома на полочке, памятником сбывшейся мечте, сменившейся разочарованием. На теплоходе такими же точно духами пахло от красотки Музы, и сейчас ими тянуло от Орлова, что означало только одно. Эта самая Муза его обнимала. Или он ее. Что общей картины совершенно не меняет.

Резко пожелав Орлову спокойной ночи, Таисия захлопнула перед его носом дверь каюты и рухнула на кровать, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слезы. Надо же, из-за предательства Артема она так ни разу и не заплакала, а тут готова разреветься из-за того, что от Ивана Орлова пахнет женскими духами. А почему бы ему ими и не пахнуть. Он – привлекательный взрослый мужчина, к тому же неженатый. А эта Муза такая красивая. И еще сексуальная. Таисии никогда такой не стать. Она обычная серая мышь, моль, ученый чулок, корпящий над диссертацией. Такие женщины никого не привлекают. И Артем тому лишнее подтверждение.

Перед тем как уснуть, Таисия успела удивиться, что вообще почувствовала аромат, таким слабым он был. Не запах, а его след. И вот сейчас ее разбудил тихий шорох шагов, не способных нарушить обычный сон. И что это с ней такое, спрашивается.

Шуршание в коридоре не смолкало. Стараясь тоже двигаться неслышно, Таисия встала с кровати, прокралась к двери, тихо повернула замок и, открыв дверь, выглянула в коридор.

У каюты, в которой жил академик Лурье, застыла женская фигура. Лиза. Интересно, и что ей надо? Немного постояв, Лиза подняла руку, сложенную в кулак, поднесла ее к двери, словно собираясь постучать, снова замерла, словно не в состоянии решиться. И все же не надумала.

Затем молодая женщина отступила на шаг, собираясь повернуться, чтобы уйти. Таисия тоже отступила в глубь своей каюты и тихонько притворила дверь, чтобы ее не застукали за подглядыванием. Осторожные шаги прошуршали в обратном направлении, тихонько хлопнула дверь каюты, в которой жила Лиза, и все стихло. Таисия вернулась в постель, гадая, что означает увиденная ею картина. Вместе с ней на теплоходе путешествовали чужие тайны, и их явно много.

Часы на телефоне показывали начало первого ночи. Не так уж и поздно. Таисия уснула довольно быстро и снова пробудилась около пяти утра. Теперь ее разбудил привидевшийся сон. В нем Анна Михайловна Быстрова плыла по широкой и очень бурной реке. Ее руки равномерно разрезали водную гладь, голова поворачивалась влево, вправо, снова влево, как бывает, когда плывешь брассом. В какой-то момент она легла на спину, повернулась к Таисии и очень отчетливо произнесла: «Найди того, кто меня убил», после чего уплыла вдаль, оставив Таисию одну.

Та села в кровати, тяжело дыша. Что это еще за глупости? Старушка, с которой она случайно познакомилась, умерла от сердечного приступа. Почему же ей снится, что ее убили? И каким образом, если на теле не нашли никаких повреждений? Так сказал корабельный врач Сергей Сергеевич. Да Таисия и сама это видела.

А если Быстрову отравили? Мысль, пришедшая в голову, была совершенно дикой. Да кто мог ее отравить, а главное – за что? Какие такие секреты могла разгласить покойная Анна Михайловна? Она же обычная костюмерша в театре, да к тому же на пенсии, а не резидент вражеской разведки.

Таисии вдруг вспомнился рассказ старушки про торговцев органами, которые охотились за телами умерших людей. Так странно, что ее не стало после того, как она рассказала эту историческую байку. Ну и что? Не за это же ее убили, на самом-то деле. А накануне Анна Михайловна рассказывала еще одну «страшилку», про похороненную дважды женщину, ирландку, кажется. И что? Эти две истории как-то связаны между собой? Или рассказывая их, Анна Михайловна пыталась кому-то передать завуалированное послание? Она занималась шантажом? И за это ее убили? Но кто? И связано ли это с тем обстоятельством, что Лиза ночью стояла под дверью академика Лурье, стараясь при этом остаться незамеченной?

У Таисии голова шла кругом.

«Ты просто не выспалась, – строго сказала она сама себе, – и оттого тебе мерещатся всякие ужасы. А еще потому, что ты расстроена. Тебя бросил жених, а Иван Орлов целовался с красавицей Музой. И то, что он поил тебя коктейлями и вечером усадил за свой столик, чтобы вместе поужинать, совершенно ничего не значит. Может, он с этой Музой был в ссоре, а теперь помирился».

Она снова немного поплакала, оттого, что ей стало ужасно жалко себя, такую неудачливую и одинокую, а потом опять уснула и проснулась от настойчивого стука в дверь.

Таисия схватила телефон и посмотрела на часы: десять минут восьмого. Господи, и кому она понадобилась в такую рань. Или что-то случилось?

Встревоженная этой внезапной мыслью, Таисия вскочила с кровати и, как была в легкой пижамке, усеянной разноцветными мишками, распахнула дверь, за которой оказался Иван Орлов собственной персоной.

– Хм, – то ли поперхнулся, то ли закашлялся он.

Внезапно напавший на него кашель явно относился к нескромным мишкам. Таисия ойкнула, не глядя, сунула руку в приоткрытую дверь ванной комнаты, вытащила оттуда халат, натянула его на себя, туго перевязав пояс. Вот так лучше.

– Проходите, Иван Александрович. Что-то случилось?

Он внимательно посмотрел на нее:

– Это я у тебя должен спросить. Мы вроде уже на «ты».

– Извини, я спросонья не очень хорошо соображаю, – ловко выкрутилась Таисия.

Не могла же она сказать ему, что все дело в проклятых «Сарацинах» от Сержа Лютенса. Хотя дело было именно в них.

– Прости, что разбудил, просто мне нужна твоя помощь.

– Помощь?

– Да. Ты хорошо влияешь на старика, а мне надо как-то сообщить ему новость, которая снова может его расстроить.

– Старика? – озадаченно переспросила Таисия.

– Леонида Петровича.

– Я хорошо на него влияю?

– Да. Ты ему нравишься, что бывает нечасто. Обычно он крайне холодно относится к незнакомым людям.

– Не заметила. – Таисия пожала плечами. – А какую новость ты должен ему сообщить?

Почему-то на мгновение она решила, что известие заключается в том, что Орлов намерен сойти с теплохода в Муроме вместе с Музой.

Кстати, судя по звукам, доносившимся с улицы, к причалу в этом небольшом городке Владимирской области они уже пришвартовались. Вот и ладно, можно быстро позавтракать и пойти погулять. Накануне они, правда, договаривались с Иваном, что посмотрят вдвоем следующее место стоянки – Павлово, ну, да что ж тут, если у него поменялись планы, она и сама справится. Муром так Муром. Ничем не хуже.

– На теплоходе скончался еще один человек.

Орлов даже не догадывался о мыслях, которые роились у Таисии в голове. Она же, погруженная в них, даже не сразу осознала, что именно он говорит.

– Прости. Что?

– Прошлой ночью, одновременно с Анной Михайловной, на теплоходе умер еще один человек. Просто почти сутки его никто не хватился. Так вышло, что это именно я его нашел. То есть не совсем я, но это неважно.

Таисия молчала, словно прикидывая, разыгрывает он ее или нет. Можно подумать, Орлов способен на такой дурацкий розыгрыш.

– Ты серьезно? – наконец спросила она. – Хотя да, конечно, серьезно. Вряд ли бы ты стал шутить такими вещами. Какой человек умер?

– Такой неприятный молодой мужчина, с ног до головы упакованный в «фирму», как это называли в советские годы. Константин Белов.

– Костик? – ужаснулась Таисия.

Лицо Орлова как-то неуловимо изменилось, словно подобная фамильярность его расстроила, и Таисия тут же поправилась.

– Его Вера с Ниной так называли. Костик. Это две подруги, они путешествуют с нами на одном теплоходе. Нина – одноклассница Костика, а Вера… Вера была в него влюблена.

Орлов как-то по-особенному внимательно на нее посмотрел.

– А ты откуда знаешь?

– Слышала, – не очень понятно пояснила Таисия, которой не хотелось признаваться, что она фактически подглядывала за неприятной сценой в Константинове, когда Костик чуть не задушил несчастную Веру.

Ну да. Чуть не задушил. А Вера кричала, что он за все ответит, потому что она его убьет. Или это он говорил, что ее убьет? Да, точно. Сначала он. А потом она. Пообещала, что его отравит. И вот Белов мертв. А ведь Костик Вере не поверил, сказал, что ей не дает покоя слава Юлии Тосканы. Нет, как-то иначе. Тофаны. Вот как.

– Иван, а ты знаешь, кто такая Юлия Тофана? – спросила Таисия хрипло.

Сделанное открытие ей не нравилось.

– Джулия Тофана. – Кажется, не существовало темы, в которой стоящий перед ней мужчина не разбирался. – Итальянская отравительница. Жила в семнадцатом веке. Ее мать была казнена за убийство собственного мужа, когда девочке минуло только тринадцать. Джулия переехала с Сицилии в Неаполь, а потом в Рим, где продавала порошки собственного производства, позволяющие сохранять женскую красоту. Правда, одним из ее «продуктов» были смертельно опасные духи, содержащие в своем составе свинец, мышьяк и белладонну. Ты тоже про них наверняка слышала. «Аква Тофана» назывались.

– «Аква Тофана»? Ну, конечно. Бал у Воланда. В «Мастере и Маргарите». Одной из гостей на балу была госпожа Тофана, отравившая шестьсот человек.

– Ну да. Так вот прообразом ее как раз и была итальянка, которая, к слову, действовала из благих побуждений. Она спасала женщин от проклятия семейной жизни. Те дамы, которых мучили их мужья, могли купить в косметической лавке флакон с духами, и быстро становились богатыми и свободными вдовами. А почему ты сейчас о ней вспомнила? Хотя нет, потом расскажешь. Леонид Петрович наверняка уже проснулся. Пойдем со мной, мне нужно ему рассказать про вторую смерть на корабле и сделать это так, чтобы он не расстроился до сердечного приступа, как после первой.

Ну да, смерть несчастной Анны Михайловны Лурье воспринял очень близко к сердцу.

– Да, я мигом. Только переоденусь, – пообещала Таисия.

Орлов, чтобы ее не смущать, вышел в коридор и ждал там. Быстро одеваясь, Таисия продолжала лихорадочно думать. Итак, между Верой и Костиком вышла размолвка, в ходе которой они пообещали убить друг друга. И вот Костик мертв. Если бы его зарезали или задушили, Иван бы так и сказал, но он только обмолвился, что нашел Белова в его каюте. А что, если Костика отравили? Отравили, как и обещала Вера. Тогда получается, что убийца она?

Но почему Костик умер в то же время, что и Анна Михайловна? А что, если сон, который разбудил Таисию, был вещим, и Быстрову тоже убили? Отравили так же, как и Костика. Но кто? Тоже Вера? А за что? Или любопытная старушка видела что-то и стала опасна Джулии Тофане местного разлива? Но она, Таисия, тоже видела. И что? Тогда выходит, что ее жизни тоже угрожает опасность?

Она помотала головой, прогоняя нелепые мысли. Глупости все это. И вещих снов не бывает. Точнее, прилагательное «вещий» имеет несколько значений. И если в одном из них оно означает «пророческий» и «предвещающий будущее», то в другом – «умудренный опытом» и «знающий». Другими словами, так называемые вещие сны – это всего лишь проекция мозга, основанная на том, что человеку уже известно, просто он не отдает себе в этом отчета.

Получается, что Таисия знает что-то, позволяющее предполагать, что Анну Михайловну действительно убили. Но не может четко сформулировать, в чем же заключается это знание.

Она застегнула пуговку на джинсах, поправила легкий свитерок, надетый, потому что по утрам еще достаточно свежо, бросила критический взгляд на отражение в зеркале и тут же выругала себя, потому что ее внешний вид не мог иметь для Ивана Орлова никакого значения. Если судить по «Сарацинам», разумеется. Дернула дверь и вывалилась в коридор, где ждал предмет ее грез.

– Готова?

– Да, пойдем.

Они прошли по коридору и оказались у той самой каюты, куда ночью так и не решилась постучать Лиза.

– Леонид Петрович, доброе утро. Можно войти?

– Войдите, Иван Александрович. У меня открыто.

Орлов толкнул дверь и вошел в сьют.

– Доброе утро. Я не один. Со мной Таисия… Александровна.

Она только сейчас вдруг поняла, что у них с Орловым одинаковые отчества. Интересно, это можно считать хорошим знаком или нет.

– Проходите, Таечка. – Лурье действительно обрадовался ей и назвал ласково, по-дружески, хотя Таисия знала, что официальные обращения для него вещь строго обязательная. Вон, даже своего любимейшего ученика называет по имени-отчеству, Иваном Александровичем.

– Леонид Петрович, вы совершенно напрасно не запираете дверь, – с легкой укоризной в голосе тем временем говорил любимейший ученик.

– Да бог с вами, кому я нужен? – с веселой насмешкой парировал Лурье. – А вот если бы мне стало нехорошо, то не нужно было бы метаться по нашему кораблю в поисках запасного ключа. Так что считайте, что я о вас же позаботился.

– Нехорошо? Вы плохо себя чувствуете? – тут же с тревогой откликнулся Орлов.

– Нет, все в порядке. Это не больше, чем обычная стариковская осторожность. Вы любезно зашли за мной, чтобы сопроводить на завтрак?

В голосе прозвучали тревожные нотки, которые показали, что Лурье вовсе не считает их визит обычной любезностью.

– И да, и нет, – вздохнув, ответил Орлов. – Леонид Петрович, я хочу вас предупредить, что на теплоходе случилась еще одна смерть. В ту же ночь, что и Анна Михайловна, умер еще один человек. Константин Белов. Тот самый, что все время настырно лез к вам фотографироваться.

Старый академик пожевал тонкие губы:

– Ну, причина его смерти явно кроется в чем-то другом.

Что ж, чувство юмора в такой ситуации – это хорошо. По крайней мере, смерть Белова не расстроила пожилого человека до сердечного приступа.

– Судя по внешним признакам, сердечная недостаточность.

– В столь молодом возрасте? Одновременно с Анной… Михайловной? Да полноте, Иван Александрович. Совершенно очевидно, что этого Белова убили. Так же, как и Анну… Михайловну.

Таисия вздрогнула. Это что же получается? Академик Лурье тоже считает эти две смерти неслучайными? Она открыла рот, чтобы высказать свои подозрения, но не успела. Орлов ее опередил.

– Леонид Петрович, я далек от того, чтобы делать серьезные выводы, не обладая никакой информацией. Я уверен лишь в том, что обе эти смерти, как бы печальны они ни были, не имеют к нам с вами никакого отношения. Меня интересуют эти события только потому, что они сказываются на вашем здоровье не самым лучшим образом, а я, отправляясь в это путешествие, взял на себя некоторые обязательства перед Мариной Леонидовной. Вы по-прежнему не хотите сойти на берег и вернуться в Москву?

– По-прежнему не хочу, – Лурье мотнул головой. – Более того, вторая смерть делает мои подозрения весьма весомыми, и я хочу во всем разобраться. И вы, Иван Александрович, как я и говорил, мне поможете.

Значит, академик уже говорил Орлову, что считает Быстрову убитой? А ведь ей Иван ни словечком об этом не обмолвился. Не считает нужным? Не доверяет? Что-то скрывает? Последняя мысль Таисии не понравилась.

– Я не сыщик. – Орлов, похоже, начал раздражаться. – Более того, я не вижу ничего невозможного в том, что два человека скончались в одно и то же время от сердечного приступа. Это всего лишь совпадение. И вообще, в конце концов, вскрытие покажет.

– Иван Александрович, вы сейчас лукавите. Вы же знаете, как работают наши морги, да еще в глубинке. С теплохода сняли пожилую туристку, по всем признакам скончавшуюся от острой сердечной недостаточности. Ну разве они будут что-то искать? В случае с молодым человеком, которого, как я понимаю, сейчас снимут с теплохода, ситуация немного другая. А с Анной… Михайловной, никто ничего искать не стал бы.

– Не стал бы? – Орлов, как и Таисия, похоже, опять расслышал в голосе старика хитринку. А еще, пожалуй, удовлетворение.

– Если бы я не подстраховался и не попросил моего друга юности Васю Савельева вмешаться. Он в той больнице, куда Анну повезли на вскрытие, всю жизнь проработал. И Анну знал. Так что проследит, чтобы экспертизу провели в полном объеме.

– Точно. Анна Михайловна же говорила, что она из Касимова. Здорово, что вы догадались попросить Василия Никаноровича во всем разобраться. – Таисия действительно обрадовалась.

– Бред какой-то, – в сердцах бросил Орлов. – И ты, Тася, еще поддерживаешь Леонида Петровича в его заблуждении.

– Нет, в заблуждении я не поддерживаю, – сказала Таисия твердо. – Дело в том, что я тоже считаю, что Анну Михайловну убили. Как и Костика. Отравили. И сделал это один человек, которого нужно остановить, пока он не убил кого-нибудь еще.

Иван Орлов и академик Лурье смотрели на нее во все глаза.

Павлово

В музей они все-таки не отправились, как и вообще на экскурсию. Просто сошли на берег с пристани в Павлово и прогуливались вдоль реки. Отчего-то почувствовать под ногами земную твердь к концу пятого дня круиза было особенно приятно. Орлов ощущал себя немного укачавшимся, но подозревал, что вовсе не речные волны тому причиной.

В последние дни события вокруг развивались как-то стремительно. Вся его жизнь была наполнена планомерной рутиной. Орлов жил по четкому графику, заранее зная, в какой день у него операция, в каком месяце конференция, в каком году защита диссертации. Он не был склонен к спонтанным действиям и старался не отступать от тщательно составленного расписания.

Если уж быть совершенно честным, хотя бы с самим собой, спонтанность вообще пугала Орлова, потому что за ней скрывался хаос. Кто бы мог подумать, что она догонит его именно здесь, на теплоходе «Звездная страна», в его первом за несколько лет отпуске, да еще в компании академика Лурье – одного из самых системных людей, которых Орлов только знал.

Леонид Петрович тоже всегда жил по расписанию, за неукоснительным исполнением которого бдительно следила Надежда Ивановна. Пока была жива. И вот теперь этот системный, последовательный, логичный человек-схема собирался втянуть Орлова в расследование двух убийств, которые, как он считал, произошли на теплоходе. И в этом безумии его поддерживала дочь Александра Ермолаева, которую Орлов помнил совсем еще девочкой и которая за девять лет, что они не виделись, превратилась в привлекательную молодую женщину, причем привлекательную настолько, что Орлов думал о ней гораздо больше, чем ему самому бы хотелось.

Правда, с того момента, как Таисия заявила, что считает смерть Быстровой и Белова криминальной, она вела себя как-то странно. Держалась дружелюбно, но холодно и словно на расстоянии. Если бы Орлов не был уверен, что это невозможно, он бы решил, что чем-то невольно ее обидел. Но он же не обижал.

Впрочем, Таисия не пряталась от него, совсем наоборот, охотно общалась, рассказывая, на чем основаны ее подозрения. Основания были, прямо скажем, так себе. Почему-то ермолаевская дочка считала, что старушку Анну Михайловну убили из-за ее рассказов про ожившую ирландку и мортсейфы, защищающие свежих покойников от охотников за органами.

Эта версия не тянула даже на слабую троечку, о чем Орлов сразу Таисии и сказал. Она тут же надулась, взвилась, выпятила пухлую нижнюю губку и сказала, что если у него есть другое объяснение, то она будет рада его выслушать. Никакого другого объяснения у Орлова не имелось, потому что оба покойника, отправленные в морг, умерли от естественных причин, а все остальное являлось лишь плодом разгулявшегося воображения Таисии Ермолаевой и академика Лурье.

– Иван, я не автор женских детективов, мне не нужна фантазия, чтобы держать в напряжении читателя. – Таисия смотрела ему прямо в глаза, и ему это нравилось. – Я – юрист, крючкотвор, занимающийся скучнейшим в мире делом и находящий в нем свою прелесть. Я только что стала кандидатом юридических наук, так что всем явно понятно, что с воображением у меня все плохо, а вот с логикой и причинно-следственными связями, наоборот, все хорошо. И Леонид Петрович тоже не похож на человека, которому что-то показалось. Мы оба, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же выводу. Уже одно это заслуживает твоего внимания.

– Хорошо. – Иван вздохнул, сдаваясь во власть неизбежного. – Предположим, что вы с Леонидом Петровичем правы, и ваша интуиция говорит вам, что произошли два убийства, и она не ошибается.

– Она – это интуиция?

– Да. Не перебивай меня. Итак, Быстрову и Белова убили. Тогда у меня возникает только один вопрос.

– Кто это сделал?

– Я же тебе сказал, не перебивай. Нет, кто это сделал, можно выяснить в результате расследования. А мой вопрос лежит на поверхности. За что? За что их могли убить?

Таисия задумалась, смешно наморщив нос. Выглядело это довольно мило. Орлов невольно залюбовался. Он вообще беспрестанно ею любуется.

– Вопрос хороший, – помолчав, сказала она, отвлекая его от процесса любования. – Понимаешь, я уверена, что до того, как оказаться на корабле, Анна Михайловна и этот Костик не были знакомы. Они разного возраста и из разных городов. Быстрова прилетела из Новосибирска, Костик живет в Москве. Тогда что их связывало?

– Ты не знаешь, кем он работал?

Таисия покачала головой:

– Нет, мы с ним не разговаривали, так что не было возможности спросить. Но Вера и Нина знают. Они же общались.

Таисия уже рассказала им с Леонидом Петровичем о подсмотренной ею в Константинове безобразной ссоре, которая произошла между Беловым и Верой. А Орлов в ответ рассказал о том, как вообще получилось, что он нашел труп, то есть о Вере, перелезшей через балкон и разбившей стекло в каюте Белова.

– С Верой надо поговорить, – согласился он. – Иначе же вы с Лурье от меня не отстанете.

Это было проще сказать, чем сделать. Когда они вернулись на теплоход, ослабевшая от рыданий по покойному Вера без сил лежала в своей каюте и никуда не выходила. Нина дежурила рядом с ней и внутрь никого не пустила.

– Вы ничем не можете помочь, – отрезала она. – Вера еле-еле успокоилась. Еще начнет снова рыдать. Я этого не хочу.

– Нина, а с вами мы хотя бы можем поговорить? Поверьте, это очень важно, – Таисия говорила мягко, но достаточно убедительно.

Пухленькая девушка заколебалась, бросила нерешительный взгляд внутрь каюты.

– Ладно. Вера, кажется, задремала. Только давайте поговорим где-нибудь в другом месте.

– В баре, – предложил Орлов.

– Но там много людей.

– Именно поэтому нас никто не услышит.

Он, как всегда, оказался прав. В баре было шумно, на вечернюю экскурсию в Павлово пошли далеко не все, до ужина еще минут пятнадцать, поэтому основная часть туристов тусовалась именно в баре. Висящий в воздухе ровный гул надежно защищал их от чужих ушей.

– Коктейль? – уточнил Орлов у дам. – Я угощаю.

– Мне сок, – твердо сказала Нина. – Я не употребляю алкоголь. Вообще.

– Мне тоже сок, – поддержала ее Таисия. – Хочу иметь ясную голову.

– Итак, о чем вы хотели поговорить? – спросила Нина, когда Орлов вернулся за столик, поставив на него три стакана апельсинового фреша.

– Нина, у нас есть причины подозревать, что смерть Константина Белова не была естественной, – начала Таисия.

Нина поперхнулась соком, закашлялась, вытирая желтую струйку, потекшую по подбородку на белую футболку.

– Черт, заляпалась. Вы что, из полиции?

– Нет-нет. Что вы. Просто хотим понять, что именно произошло. Вы же хорошо знали Белова?

– Костик – мой одноклассник, – спокойно подтвердила Нина. – Мы никогда особо не дружили, но в Москве иногда продолжали видеться. Чужой город, сами понимаете. По первости держались вместе, потом общение стало редким, но на нет не сошло.

– А Вера?

– А с Верой мы вместе учились в институте и подружились. Она москвичка, в отличие от меня. Я понятия не имею, когда она познакомилась с Костиком, хотя, похоже, это случилось через меня. Я просто этого не помню и до сегодняшнего дня понятия не имела, что у них был роман.

Нина покачала головой, давая понять, как огорчает ее подобная скрытность подруги.

– А что произошло сегодня?

– Ну как что? Вера заволновалась, что Костика сутки не видно, полезла к нему в номер, нашла его мертвым и весь день рыдает. Твердит, что это она его убила.

– Что?!

– Нет, не в прямом смысле, – спохватилась Нина. – Говорит, что после того, как он ее бросил, она всячески желала ему смерти. Все представляла в мельчайших деталях, как он умирает в муках, и ей якобы от этого становилось легче.

По взгляду Таисии Ермолаевой каким-то внутренним чутьем Иван понял, что она сейчас тоже пытается представить, как кто-то, неведомый ему, умирает в муках. Она тряхнула головой, отгоняя картинку, которая ей, в отличие от Веры, никакого облегчения явно не принесла. Интересно, и кто этот кто-то, о котором она сейчас подумала?

– В общем, Вера вбила себе в голову, что своими мыслями навела на Костика порчу, поэтому у него и случился сердечный приступ.

– Она говорила вам, что они на днях поссорились? Позавчера. В Константинове.

– Нет, – Нина выглядела озадаченной. – Когда? Где?

– На экскурсии. Я видела, как Костик просил Веру оставить его в покое, она начала кричать, что всем расскажет, чем он занимается, а он схватил ее за горло и стал душить.

– Дичь какая, – искренне заявила Нина.

– Кстати, а вы знаете, чем он занимался? Чем зарабатывал на жизнь?

– Понятия не имею. Знаю только, что жил он на довольно широкую ногу. Кажется, что-то покупал, что-то продавал. Говорю же, мы общались редко, в основном в общей компании. В последний раз на новогодние праздники. Кажется.

– Нина, он мог быть знаком с Анной Михайловной?

– С умершей старушкой? То есть вы говорите, что тоже убитой… Я не знаю. У Костика было много клиентов. Возможно, Анна Михайловна одна из них.

– Так что же он продавал?

– Я не знаю.

Похоже, Нина говорила правду.

– Ладно, мне надо идти. Вера проснется, а меня нет. Может нехорошо выйти.

– Да, спасибо, что согласились поговорить.

Нина ушла, и Орлов с Таисией остались за столиком вдвоем.

– Пойдем на ужин? – спросил он. – Только за Леонидом Петровичем зайдем.

– Да, ты иди. Мне все равно за другой столик.

– Я договорился с Пашей, что он пересядет к Лизе насовсем. То есть до конца поездки.

– Зачем? – Таисия вдруг нахмурилась, и Орлову это не понравилось.

– Ну мы же ведем одно расследование, – напомнил он.

А что, чем плохое объяснение?

– Это да, – согласилась Таисия. – И что, Павел согласился?

– А какая ему разница? – удивился Орлов. – Зачем мы ему в качестве компании? Он просто случайный попутчик, не более.

У него зазвонил телефон. Это был Лурье, и Орлов тут же встревожился.

– Да, Леонид Петрович, – ответил он. – Что-то случилось? Может быть, обсудим за ужином? Что? Да, хорошо. Иду. Тася со мной.

Он отключился и встал, протягивая руку Таисии.

– Пойдем, у академика появились какие-то новые данные, которые он хочет обсудить с нами обоими, причем обязательно до ужина.

У стойки, расположенной неподалеку от входа, красавица Клавдия охмуряла какого-то начинающего полнеть и лысеть мужика. А ее подруги Музы рядом не оказалось. Что ж, девицы не скучают, выполняют ту программу, ради которой вообще отправились в этот круиз, ищут себе богатого папика, а пока он не нашелся, просто развлекаются на всю катушку. Уж халявные напитки в баре им точно обеспечены. Орлов поморщился, потому что терпеть не мог потребительского отношения к жизни. Ни в большом, ни в малом.

В дверях он пропустил Таисию вперед, не отказав себе в удовольствии снова окинуть взглядом ее ладную фигурку. Вот уж в ком потребительства ни на грамм. Ермолаев и сам труженик, и детей своих воспитал так же.

Лурье, одетый с иголочки, в строгий костюм, в ожидании их прихода мерил свою каюту шагами.

– Иван Александрович, голубчик, – кинулся он к Орлову, едва тот вошел в дверь. – Слушайте же, что я вам расскажу. Мы с Таечкой оказались совершенно правы. Мне только что звонил Вася Савельев. Готовы результаты вскрытия. С вероятностью в девяносто пять – девяносто семь процентов Анна Михайловна умерла от попадания в организм сильнодействующего вещества, поражающего натриевые каналы.

– Простите, что? – Таисия выглядела озадаченной.

– Я бы мог, деточка, прочитать вам целую лекцию о потенциал-управляемых натриевых каналах, которые являются ключевым элементом нервной системы животных, но поверьте, в этом нет нужды. Скажу только, что есть огромное количество химических веществ, которые влияют на работу этих каналов. В медицинской фармакологии примерно порядка десяти процентов лекарств воздействуют именно на них. Это анестетики, анальгетики, антиаритмики и многие другие. Когда вы приходите к стоматологу и делаете обезболивающий укол, то он блокирует именно натриевые ионные каналы, в результате чего вы и перестаете чувствовать боль. Электрический потенциал просто не передается в мозг. Но есть вещества, попросту яды, которые воздействуют на работу ионных каналов, вызывая тем самым нарушения в работе мозга или, как в случае с Анной Михайловной, сердечный приступ.

– А с Беловым?

– Его вскрытие еще не провели, но Вася позвонил в Муром и попросил проверить, не с аналогичным ли случаем мы имеем дело.

– И они согласились?

– Согласятся, – Лурье опять пожевал губы. – Я позвонил своему приятелю, генералу МВД. Десять лет назад я сделал операцию по пересадке почки его единственной дочери, и все эти годы он уверял меня, что мой должник. Так что я обратился к нему за помощью. Тела Анны… Михайловны и Белова заберут в Москву и все проверят еще раз. А к нам на теплоход завтра в Нижнем Новгороде сядет следственная бригада.

Таисия поежилась.

– Страшновато, – призналась она. – Одно дело подозревать, что на теплоходе произошли два убийства, а другое – точно это знать.

– И нет никакой гарантии, что убийства не повторятся, – задумчиво согласился Орлов. – Мы же не знаем, почему преступник выбрал своими жертвами именно Быстрову и Белова. И сколько еще жертв он наметил. Убивал он ночью, когда люди одни в своих каютах.

Он быстро окинул внимательным взглядом Таисию, а потом Лурье. Академик считал этот взгляд правильно. Все-таки мозг у него был не по возрасту острый.

– Даже не думайте, дорогой Иван Александрович, – запротестовал старик. – Я прекрасно сам могу за себя постоять. Я обещаю запереть дверь на ночь и никому, кроме вас, не открывать. В конце концов, недаром говорится, предупрежден – значит вооружен. Я знаю, что впускать в свою каюту кого-то чревато серьезными неприятностями. Вот никого и не пущу. Если вам так приспичило ночевать не одному, защищайте Таечку.

Почему-то это, пусть и довольно провокационное, предложение вызвало у Таисии Ермолаевой панику.

– Я тоже не собираюсь никого впускать ночью в свою каюту, – довольно резко отреагировала она. – Так что в защите не нуждаюсь. Думаю, Иван найдет, кого опекать ночью.

Признаться, Орлов не понял, что она имеет в виду. Ладно, с этим он потом разберется. Пока есть дела поважнее.

– Раз речь идет об отравлении, то мне нужно кое-что вам рассказать, – заявил он. – Дело в том, что накануне той ночи, когда погибли Анна Михайловна и Белов, я случайно стал свидетелем одного странного разговора.

И он пересказал академику и Таисии эмоциональную беседу, которую подслушал в каюте триста двадцать восемь.

– Там разговаривали мужчина и женщина. Обсуждали, что какое-то вещество при двукратном превышении дозы превращается в яд с гарантированным летальным исходом. Мужчина просил потерпеть, а женщина уверяла, что опробовала все, что могла, и осталось только одно…

– И ты никому не сказал? – возмутилась Таисия. – Иван, если бы ты поднял тревогу, Анна Михайловна, возможно, осталась бы жива. Эти двое из триста двадцать восьмого номера ее отравили. И Костика тоже.

– Не факт, – задумчиво не согласился с ее выводами Лурье. – Но проверить надо. Иван Александрович, голубчик, вы видели этих людей? Способны указать на них в ресторане? Не караулить же нам их под дверями номера.

– Мужчину я не видел, – признался Орлов. – Только слышал. Но у него очень характерный голос. Такой старческий, надтреснутый. А женщина выскочила из номера, чуть не врезавшись в меня. Так что ее я, разумеется, узнаю. Ей лет пятьдесят, с короткой стрижкой на седых волосах. Мне тогда и в голову не могло прийти, что речь идет о чем-то серьезном. Обычный разговор, который мог касаться чего угодно.

– И все-таки совпадение нехорошее. Ладно, пойдемте на ужин. Там присмотримся.

В ресторане Орлов в очередной раз поблагодарил себя за предусмотрительность, с которой он избавился от присутствия за их столиком Павла Бурчевского. Их детективная троица теперь могла вести тихую беседу, не привлекая ничьего внимания. Сам Бурчевский же с удобством расположился на прежнем месте Таисии, с аппетитом поглощая еду, которую он набирал на шведском столе в огромных количествах, и беседуя со своей соседкой Лизой, которая выглядела совершенно потерянной.

У Лизы было такое лицо, словно она только что утратила последнюю опору под ногами. Конечно, в какой-то степени так оно и было. Лишь сутки с половиной прошли с того момента, как ее благодетельницу убили, но, с другой стороны, накануне Лиза выглядела гораздо лучше, чем сегодня.

Вчера у нее было заплаканное лицо, а сегодня какое-то опрокинутое, с запавшими мертвыми глазами. Она сидела за столиком над пустой тарелкой, в которую не положила даже крошки еды, и безучастно смотрела за окно, на плещущие о дебаркадер волны Оки. Первый шок прошел, и теперь она осознала, что Быстровой больше нет? Или корень ее горя кроется в чем-то другом?

Усилием воли Орлов вспомнил, что его должна интересовать вовсе не Лиза, а обитатели триста двадцать восьмого номера. Он обвел глазами зал и тут же увидел ту седую коротко стриженную женщину, которая чуть не врезалась в него в коридоре. Она сидела за столом с двумя спутниками: наголо бритым мужчиной, по виду ее ровесником, и пожилой женщиной далеко за семьдесят, которая с мягкой улыбкой на лице катала по столу хлебный мякиш.

И что? Могут они быть убийцами двух человек?

– Мама, надо поесть, – негромко произнесла женщина.

Орлов бы ни за что не расслышал, если бы не прислушивался к разговору именно за их столиком. Надо признать, что беседа их опять выглядела крайне подозрительно.

– Марусенька, я не хочу, я сыта. Я же уже ужинала сегодня.

– Я не Маруся, я Рита. Маруся умерла сорок лет назад, – женщина говорила с какой-то усталой обреченностью.

– Да? – удивилась пожилая дама.

– Да. Валера тогда ходил в школу. И вы еще сегодня не ужинали, мама. Поэтому ешьте.

– Это они? – спросил у Орлова Лурье, естественно, заметив, что Иван прислушивается к чужому разговору.

– Да, – кивнул он.

– Ох уж этот Альцгеймер, – академик вздохнул. – Вот чего я всю жизнь боялся больше всего, так это потерять разум. Физическая немощь не пугает так, как это.

Орлов с непониманием смотрел на него.

– Иван Александрович, голубчик, совершенно очевидно, что у той женщины, что постарше, синдром Альцгеймера, причем в уже довольно далеко зашедшей стадии.

– С чего вы взяли?

Нет, академик не переставал удивлять Ивана. Вот уж кому синдром Альцгеймера точно не грозит. Если к восьмидесяти двум годам Леонид Петрович сохранил такой острый ум, то и в могилу сойдет в полном разуме. Дай ему бог здоровья еще на долгие годы.

– Иван Александрович, вы же все-таки врач, – в голосе академика прозвучала укоризна. – Ладно, этих фигурантов нашего дела я беру на себя. А пока давайте ужинать. Голубчик, мы с Таечкой хотим белого сухого вина.

День шестойНижний Новгород

В Нижний теплоход прибыл в семь утра, и стоять там должен был до шести часов вечера. На автобусно-пешеходную экскурсию по историческому центру города никто из доморощенных сыщиков не поехал. Настроение, прямо скажем, совсем не то. Зловещая тень двойного убийства, о котором на всем теплоходе знали только они трое, витала над их столиком – Таисии казалось, будто она ее видит.

Хотя нет, что это она. Про убийства знали четверо, кроме нее самой, Ивана Орлова и академика Лурье, в курсе еще и убийца. За завтраком Таисия до рези в глазах всматривалась в лица остальных пассажиров теплохода. Сто пятьдесят человек минус двое убитых и их троица. Остается сто сорок пять подозреваемых. За минусом детей (Таисия зачем-то пересчитала их по головам) сто двадцать три. Не так уж и мало.

Кроме того, нельзя списывать со счетов членов экипажа. Это еще пятьдесят шесть человек, она посмотрела в интернете. И каждый из них теоретически мог иметь мотив убить Анну Михайловну Быстрову и Константина Белова. Что ж, следственной группе точно не позавидуешь. Точнее, следователю.

Следователь, представившийся Бекетовым Владимиром Николаевичем, как и обещал академику Лурье его знакомый генерал МВД, зашел на теплоход сразу, едва корабль пристал к причалу в Нижнем. Сначала представился капитану, а потом попросил разрешения переговорить с Лурье. Тот сухо сообщил, что разговаривать будет в присутствии Орлова и Таисии.

Не попросил, а поставил перед фактом, тем самым голосом, которым обычно отдают приказы. Что ж, если бы врачам давали воинские звания, то Лурье был бы генералом. Это Таисия отчетливо понимала. «А папа тогда был бы полковником», – подумала она и устыдилась несвоевременности этой мысли, а также того, что подумала об отце, словно по-прежнему оставалась маленькой папиной девочкой.

С папой она каждый вечер разговаривала по телефону, но о негласном расследовании, затеянном Лурье, не сказала ни слова. Знала, что отец не одобрит и, чего доброго, вообще велит сойти с теплохода и вернуться в Москву первым же поездом. Ни за что на свете Таисия бы не согласилась прервать свое путешествие, оказавшееся таким увлекательным, пусть и по весьма печальной причине. И на это у нее имелось целых два резона.

Первый – это Иван Орлов. Коварный похититель женских сердец. Духами «Сарацины» от него, правда, больше не пахло. Таисия, оказываясь рядом, втягивала своим чутким носом воздух, пытаясь уловить хотя бы легкий аромат, но нет. Орлов пах гелем для душа, речной свежестью и каким-то горьковатым мужским одеколоном, точно хорошим, пусть названия его Таисия и не знала. Если он и обнимался с красавицей Музой, то явно всего один раз, не больше. Что это означало, она старалась не думать.

Второй – начатое ими расследование. Впервые за очень долгое время Таисии было так интересно, словно она оказалась внутри приключенческого фильма. Вся ее жизнь, признаться, довольно скучная, предсказуемая, идущая по четкому плану. Еще недавно Таисия Ермолаева считала, что это единственный правильный способ жить. Ей не хотелось ни бурных эмоций, ни особенных страстей, ни других поводов для выплеска адреналина, и вот, надо же, только сейчас она поняла, как же, оказывается, ей этого всего не хватало.

Правильная девочка из хорошей семьи. Любимая младшая дочка. Студентка-отличница, окончившая юрфак МГУ с красным дипломом, удачно защитившаяся аспирантка со скучной диссертацией, от которой у нее в ходе работы сводило скулы. Невеста благообразного и правильного Артема, от которого у нее, оказывается, скулы сводило тоже. Все-таки как хорошо, что он на ней не женился.

Она представила, как Артем морщил бы свой нос, узнав о двух смертях на борту. Нет, он ни за что не полез бы в каюту, окно которой разбила неуемная Вера, и ни за что бы не ввязался ни в какое расследование и сошел бы с теплохода на первой же стоянке, чтобы оказаться подальше от возможных неприятностей. Хотя нет, скорее всего, остался бы. За круиз-то немалые деньги плачены. В этом месте своих размышлений Таисия улыбнулась и тут же испуганно огляделась, не видит ли кто. Странно улыбаться в столь неподходящий момент.

Орлов и Лурье как раз закончили вводить следователя Бекетова в курс дела. Академик рассказал о результатах вскрытия, Иван – про то, при каких обстоятельствах нашли Анну Михайловну, и про то, как Вера разбила стекло стулом.

– Про странный разговор в триста двадцать восьмой каюте расскажи, – напомнила ему Таисия.

– Расскажи, но они ни при чем, – подал голос Лурье. – Я перед сном наведался к ним, как и пообещал, поговорил по душам. Речь шла не о том яде, которым отравили Анну и Константина. Кстати, его уже удалось установить?

– Тела вчера вечером забрали в Москву на повторную экспертизу, – вздохнул Бекетов. – Как будет результат, я сообщу. Так что там, с триста двадцать восьмой каютой?

– Там путешествует семья Вороновых. Валерий Сергеевич – музыкант, дирижер симфонического оркестра, его жена Маргарита Валентиновна – скрипачка, работала в том же оркестре, но была вынуждена оставить работу, потому что у ее свекрови Марии Пантелеймоновны, как я и говорил, тяжелая болезнь Альцгеймера. Ее нельзя оставить одну, потому что она то газ включает и не зажигает конфорку, то открывает воду и заливает соседей. Периоды просветления становятся все короче. Они и в поездку-то эту отправились в надежде, что приятные воспоминания хоть как-то затормозят процесс. Дело в том, что в круизе по Оке Мария Пантелеймоновна когда-то давно путешествовала со своим умершим мужем.

– Так, а яды тут при чем? – перебил академика Орлов. – Я же точно слышал, как она говорила про двойную дозу и летальный исход.

– При том, что у Марии Пантелеймоновны болезнь сердца, из-за которой она принимает препараты на основе дигиталиса. А это при увеличении дозы – неминуемый яд. Дети прячут от нее пузырек, но если она его находит, то может и три раза за вечер лекарство принять. А Маргарита Валентиновна, разумеется, уже измучилась вся. Свекровь целыми днями на ней. Немудрено устать от такой-то ответственности.

– Вы уверены, что к случившимся смертям Вороновы отношения не имеют?

– Абсолютно.

– Ладно. Доверюсь вашему мнению. – Следователь вздохнул. – Мое руководство сказало, что вы вне подозрений и вашим наблюдениям можно доверять.

– Спасибо. – Если в голосе Лурье и прозвучал сарказм, то самую малость.

– Итак, кого мы можем подозревать в первую очередь? Поймите, я спрашиваю у вас, потому что вы пять дней провели на корабле, практически в замкнутом пространстве с остальными пассажирами. А люди вы наблюдательные, так что, возможно, именно то, что вы видели и слышали, может стать ключом к разгадке. Так что вспоминайте подробно и постарайтесь не упускать каждую мелочь.

– Тася, – Орлов повернулся к Таисии.

Она сразу поняла, о чем должна поведать Бекетову. Разумеется, про странный разговор Веры и убитого Белова. Орлов дополнил ее рассказ словами Нины, и следователь, делавший какие-то заметки в своем блокноте, сказал, что начнет с обеих девушек.

– Кто еще?

– Лиза, – немного подумав, выпалила Таисия. – Понимаете, по логике ей не следует продолжать путешествие. Странно ехать отдыхать, когда твоя спутница умерла. А Лиза осталась на теплоходе и при этом обронила, что не сделала еще что-то важное. Ради чего вообще поехала. Вернее, она сказала как-то иначе, но смысл был именно такой, я ручаюсь.

Следователь снова сделал пометку в своем блокноте.

– Да. И вчера вечером она была очень странная, – согласился Орлов. – Она выглядела как человек, у которого рухнула жизнь, и эта метаморфоза приключилась с ней после того, как по теплоходу разнеслась новость о смерти Белова. То есть после гибели Быстровой, которая была ее благодетельницей и заменила мать, эта Лиза очень расстраивалась и плакала, а после смерти совершенно незнакомого ей Белова застыла как изваяние. Понимаете, о чем я?

– Пожалуй, да. – Бекетов сделал еще одну пометку. – Вы очень наблюдательны. Дальше.

Никаких странностей за остальными пассажирами Таисия, пожалуй, не замечала. Хотя нет. Есть одна.

– Компот, – выпалила она.

– Что? Какой еще компот?

– Вера и Нина прибыли на теплоход с корзиной каких-то домашних заготовок. Бабушка Веры послала те в подарок маме Нины в Козьмодемьянск. Я слышала, как Вера ругалась, что Нина согласилась тащить эту тяжесть. В общем, они подарили Белову банку вишневого компота. Нина говорила, что он его очень любил. Я сама видела, как незадолго до своей смерти он стоял на палубе, ел большой ложкой вишни и сплевывал косточки вниз. Меня еще передернуло от того, что он сорит и даже не замечает этого. Вдруг яд был именно в компоте.

– Хорошо, я постараюсь это проверить. – Еще одна пометка легла в блокнот. – Есть еще подозрительные факты?

– Две девицы. Одну зовут Муза, вторую Клавдия, – услышала Таисия и чуть не упала от неожиданности. – Живут в номере на средней палубе, как раз недалеко от каюты Белова.

Интересно, откуда Иван мог знать, в какой каюте они живут. У Таисии вдруг сильно испортилось настроение.

– А что с ними не так?

– А то, что мотив их пребывания на этом теплоходе совершенно неясен.

– Очень даже ясен, – фыркнула Таисия. – Понятно, зачем подобные дамы отправляются в круиз, стоимость которого сопоставима с отпуском в пятизвездном отеле в Турции.

– То-то и оно, – загадочно согласился Орлов. – Такие дамы ездят в отпуск, чтобы подцепить тут богатого ухажера. Папика, как это принято называть. Но в подобных круизах шанс найти такого стремится к нулю. Богатые бизнесмены, холостые или женатые, неважно, не ездят в круиз по Оке. Да, это недешевый вид отдыха, но выбирают его степенные супружеские пары, семьи с детьми, пожилые дамы с компаньонками или ученые леди, только что защитившие диссертацию и нуждающиеся в отдыхе. – Он усмехнулся, впрочем, по-доброму. Что ж, камушек в ее огород Таисия отметила. – А две красавицы, что называется, «в поиске» действительно выбрали бы Турцию или Дубай. Здесь же им ловить совсем нечего.

Если бы им было совсем нечего ловить, от Ивана Орлова не пахло бы «Сарацинами». Таисия поджала губы. Лицемер, врун и обманщик!

– У того факта, что эти две дамы оказались на этом теплоходе, может быть сколько угодно объяснений, – вздохнул Бекетов, но пометку в блокноте все-таки сделал.

– А я все равно считаю, что Анну Михайловну убили из-за ее рассказов, – упрямо настаивала Таисия. – Да, они выглядели совершенно невинными байками, но что-то в них было опасное для преступника.

– Таечка, это просто совпадение, – мягко сказал Лурье.

– Нет, она явно пыталась привлечь чье-то внимание, – не сдавалась Таисия.

Лурье вдруг побледнел и пошатнулся. Иван подхватил его под руку, иначе старик бы, чего доброго, упал.

– Леонид Петрович, вам плохо? Лекарство дать?

– Нет-нет, все в порядке, голова закружилась. Душно здесь. – Академик, тяжело дыша, сел на кровать. – Мы же с вами для конспирации наглухо задраили все окна, чтобы нас не услышали снаружи, а эта каюта, конечно, улучшенная, но все-таки явно не предназначенная для одновременного пребывания в ней пяти человек.

– Тогда для первого раза достаточно. – Бекетов встал. – Пока мы ждем результаты экспертизы, я побеседую с другими пассажирами, тем более что у этих Нины и Веры конечным пунктом путешествия значится Козьмодемьянск, а он уже завтра. А вы отдыхайте, Леонид Петрович.

Он ушел, сопровождаемый капитаном. Лурье же требовательно попросил у Ивана с Таисией открыть дверь на террасу и оставить его одного.

– Леонид Петрович, – запротестовал Орлов, но был остановлен требовательным жестом руки.

– Иван Александрович, я не ребенок и не требую, чтобы за мной ходила нянька с подгузниками. Я хочу побыть один, поэтому отправляйтесь любоваться красотами Нижнего Новгорода и оставьте меня в покое. До обеда!

Им не оставалось ничего иного, как уйти. Не спеша, они брели по Нижне-Волжской набережной, у одного из причалов которой и пришвартовался их теплоход. Таисия с любопытством вертела головой. Набережная, про которую она много слышала, была разделена на две части, существовавшие словно бы по отдельности. С верхнего яруса, застроенного старинными купеческими особняками, вдоль которых расстилались широкие тротуары, доносился шум машин.

Нижний ярус, по которому и шли Орлов с Таисией, представлял собой променад у самой воды, благоустроенный и какой-то уютный.

– До девятнадцатого века тут громоздились друг на друге деревянные пристани и амбары с лавками. Здесь шла бойкая торговля хлебом, солью и рыбой, купленные и проданные товары грузили на торговые суда. В 1836 году случился крупный пожар, после которого власти вынужденно взялись за благоустройство. Берег укрепили, улицу вымостили булыжником, а всем жителям предписали строить здесь только каменные дома. Сейчас до Чкаловской лестницы дойдем и на Верхне-Волжскую набережную поднимемся. К Кремлю. Если хочешь, конечно.

Таисия была согласна подниматься и спускаться куда угодно, лишь бы вместе с Иваном Орловым. Правда, знать об этом ему совершенно не обязательно.

– Знаешь что, давай пропустим обед, – неожиданно предложил ее спутник.

– В смысле? – не поняла Таисия. – Ты предлагаешь сесть на диету?

– Нет, я предлагаю пообедать в ресторане. На берегу. – Орлов вдруг засмеялся. – Мне от постоянной качки уже и земля под ногами кажется неустойчивой. Очень хочется поесть на неподвижном объекте. Да и кухня нашего корабельного кока мне, признаться, поднадоела. Готовит он вкусно, но однообразно. Я присмотрел прекрасный ресторанчик. Называется «Моне». Пойдем?

– А Леонид Петрович? – уточнила Таисия. – Он же просил не беспокоить его до обеда. Значит, на обед он нас ждет.

– Ну, значит, Леонид Петрович поест в одиночестве. Я ему, как он справедливо заметил, не нянька.

– Что ж, тогда пойдем в ресторан, я не имею ничего против импрессионизма. Как в живописи, так и в гастрономии.

Они дошагали до расположенного неподалеку ресторана, в котором май объявили почему-то месяцем русской кухни, заказали щи в горшочке и пельмени из щуки.

– А я все вспоминаю ирландское рагу Марии Павловны, – вздохнул Иван, когда официант, принявший заказ, отошел от их столика. – Ни в одном ресторане не ел ничего вкуснее, хотя за эти годы объездил практически все европейские столицы.

– Маме будет приятно это слышать, – засмеялась Таисия.

– А ты ей расскажешь? Что встретила меня на теплоходе?

– Конечно, скажу.

– То есть я не ошибся, когда подумал, что пока ты о том, что я путешествую с тобой на одном корабле, родителям не сказала?

Что ж, в проницательности ему не откажешь.

– Нет, – призналась Таисия. – Отцу не надо напоминать о тебе на бегу, в коротком разговоре, но когда я вернусь, обязательно обо всем расскажу. Иначе и быть не может.

– Ладно. Если Александр Николаевич не захочет после этого меня пристрелить, то, пожалуй, можно будет рискнуть и напроситься на ирландское рагу, – он усмехнулся. – А пока я бы хотел обсудить с тобой очень важный и щекотливый вопрос. Собственно говоря, именно поэтому я и предложил пойти в ресторан.

Таисия испытала легкий укол разочарования. Так, значит, его предложение не связано с тем, что он хочет продлить время, которое они проводят наедине, вдалеке от посторонних глаз, тем более таких острых, как у академика Лурье. Он хочет поговорить о чем-то, не предназначенном для чужих ушей. Что ж, она сама себя поставила как компаньона, напарника в детективном расследовании, на что же теперь обижаться. Для уединения у него есть красавица Муза, которую он сегодня так лихо сдал полиции. Или следователь не полиция? Впрочем, какая разница.

– Я слушаю, – сказала Таисия бесцветным голосом.

– Тебе не кажется, что Леонид Петрович что-то скрывает?

– Что-о-о-о? – Признаться, Таисия была готова услышать что угодно, но только не это.

– Тася, у меня сложилось стойкое ощущение, что Леонид Петрович был знаком с погибшей Анной Михайловной Быстровой. Именно поэтому после известия о ее кончине у него впервые в жизни случился сердечный приступ. И сегодня вот опять, как только ты стала настаивать на том, что Анну Михайловну убили из-за того, что она своими рассказами привлекала чье-то внимание. Да и вообще он с первых минут, как увидел ее в ресторане на ужине, сам на себя не похож. Мне неприятно так думать, потому что Леонид Петрович – мой научный руководитель и вообще учитель, но я не приучен проходить мимо фактов.

Таисия подперла голову рукой, посмотрела на Орлова, явно кручинясь, и тяжело вздохнула.

– Ванечка, мне неприятно это говорить, но то, что Лурье и Быстрова знакомы, совершенно очевидно.

– Да? И с чего тебе это очевидно?

– С того, о чем ты только что сказал. Но это тебе, потому что ты знаешь Леонида Петровича лучше меня. Я понятия не имею, расстроен он или нет, похож на себя или не очень. Тут тебе, как говорится, виднее. Но я в силу работы над диссертацией тоже умею собирать факты, а потом выстраивать их в единую цепочку. А факты таковы, что Анна Михайловна в юности жила в Касимове, а потом по какой-то причине уехала оттуда аж в Сибирь. А Леонид Петрович, будучи молодым врачом, однажды приезжал в Касимов вместе со своим другом Василием Савельевым, и внучка этого самого Василия Никаноровича сообщила мне, что в Касимове у его друга приключилась какая-то романтическая история с замужней женщиной. И потом именно Савельева твой Лурье просит проконтролировать вскрытие погибшей на теплоходе женщины. Ни на какие мысли не наталкивает?

– А ведь и правда. Академик же должен был как-то объяснить своему другу, почему он обращается с такой просьбой.

– Савельеву не понадобилось ничего объяснять, – улыбнулась Таисия. – Потому что он Анну Михайловну тоже прекрасно знал. Просто это было давно.

– Но ты же не считаешь, что это Леонид Петрович убил старушку?

– Конечно, нет. Иначе бы он ни за что не позвонил своему другу-генералу, не организовал повторную экспертизу и появление на теплоходе Бекетова. Просто в расследовании, которое он затеял, у него есть собственный интерес, пусть даже Лурье его и скрывает.

– Но правда же все равно вылезет наружу. – Иван покачал головой. – Сдается мне, что сердечный приступ у старика явно не последний.

– Нет, если мы мягко убедим его самому рассказать Бекетову всю правду.

– Пожалуй, ты права, – подумав, кивнул Иван. – Улучим подходящий момент и с ним поговорим. Согласна?

Разумеется, Таисия была согласна. Ее расследование не думало останавливаться, оно мчалось на всех парах, неминуемо ведя их к истине. И в ближайшее время в нем должен произойти крутой поворот.

* * *

Поговорить со стариком они не успели. Когда вернулись на корабль, академик спал, оставив для Орлова записку в дверях его каюты с просьбой не будить и заверениями, что у него все в порядке.

– Что будешь делать? – спросил Орлов у Таисии.

Та глянула на часы:

– Четыре. До отплытия еще два часа, а до ужина три. Наверное, поваляюсь с книжкой. А ты?

– Над диссертацией поработаю. И так все пошло не по плану. А защита уже совсем скоро.

– Хорошо. Не буду мешать.

Ивану показалось или она опять обиделась? И как их поймешь, этих женщин. В своей каюте он уселся за стол, открыл на ноутбуке файл с текстом диссертации, чтобы внести те правки, которые они с Лурье обсудили в последний раз. Господи, как давно это было. Пару дней назад, а кажется, что в прошлой жизни.

Орлов успел вдумчиво поработать над текстом минут двадцать, как его отвлек шум из коридора. К любому шуму он сейчас относился настороженно.

– Да что же это такое? – на высокой, надрывной, пожалуй, даже истерической ноте вопрошал мужской голос. – Такие отзывы были об этой круизной компании, и вот, пожалуйста. Ни минуты покоя. Мало нам было двух покойников на корабле, так теперь еще и это.

– Полицию нужно вызвать, – вторил женский голос. – Безобразие какое-то.

Иван выглянул в коридор. Пара, мужчина и женщина лет пятидесяти, которых он до этого мельком видел в ресторане, растерянно топталась у каюты с номером триста двадцать один. Впрочем, этого мужчину, полноватого и с намечающейся лысиной, он видел и в одиночестве. Точнее, в компании с красавицей Клавдией, в баре, где мужчина заказывал девушке выпивку. А сам, оказывается, путешествует с женой.

– Что у вас случилось? – спросил Орлов.

– А вам какое дело? – тут же нервно отреагировал мужчина.

Орлов пожал плечами:

– Мне – никакого. Просто вы так орете, что можете разбудить моего коллегу. А он человек пожилой, прилег отдохнуть после обеда.

– Я никаких норм не нарушаю! – снова взвился мужичок.

– Нас ограбили, – прервала его женщина. – Вы ничего не слышали?

– Нет, я сходил на берег, только полчаса как вернулся. Что значит ограбили?

– Вот и мы сходили на берег. Отправились на экскурсию. А я словно сердцем чувствовала, так не хотела туда ехать. Что я там не видела? Нижегородский Кремль? Чкаловскую лестницу? Улицу эту их, Большую Покровскую? Провинция она и есть провинция. Но муж настоял. Мол, надо получать от круиза максимум впечатлений. И на тебе. Все украли.

В голосе женщины послышались близкие слезы. Она действительно была расстроена.

– Так что украли-то? – уточнил Орлов. – И как?

– Да знамо как. Через балкон. Мы окно оставили открытым, иначе жарко в каюте, душно. А украли мои украшения. Бриллиантовый гарнитур. Серьги, кольцо и колье.

Орлову было невдомек, зачем такие ценности тащить с собой в речной круиз, да еще оставлять в каюте без присмотра. Хотя во всех каютах есть сейфы.

– Так они в сейфе и лежали. Открыли сейф, подобрали шифр и открыли. – Женщина все-таки не выдержала, заплакала. – Что ты стоишь? – Это уже предназначалось мужу. – Беги к капитану, надо полицию вызывать, пока мы с якоря не снялись. Может, они знают, кто из местных воришек этим промышляет, чтобы по кораблям лазить. Хотя никого искать не будут.

Она горестно махнула рукой. Ее толстячок-муж неуклюже побежал по коридору, смешно всплескивая руками. Орлов вернулся к себе, мельком посмотрел на зияющий металлическим нутром сейф, в котором ему просто нечего держать, и снова уселся перед компьютером. Чужие бриллианты его не интересовали.

Примерно через сорок минут в коридоре снова послышался шум: приехала вызванная полиция. Орлов с досадой посмотрел на часы. Двадцать минут шестого, теперь задержат отправление теплохода, как пить дать. Пока опрос потерпевших, пока примут решение, что делать. Хотя что тут сделаешь.

Конечно, если преступник действительно залез в каюту через балкон, то при существующей конструкции теплохода сделать он это мог только из соседних кают: одной справа, одной слева. Хотя нет, подняться со средней палубы или спуститься с солнечной чисто теоретически тоже возможно. Правда, для этого нужно быть акробатом.

А если злоумышленник проник через дверь? Тогда это может быть кто угодно из команды и экипажа, владеющий запасным ключом. И кто угодно из пассажиров, каким-то образом получивший дубликат ключа. На теплоходе больше двухсот человек. Сбор показаний, осмотр кают, опрос свидетелей займет несколько часов. Впрочем, какая разница. Особенно для него, Орлова.

Он оказался прав. Минут через тридцать капитан корабля по громкой связи сообщил, что отплытие теплохода из Нижнего Новгорода задерживается, а всех пассажиров просят собраться в ресторане, за своими столиками. Что ж, опросить всех разом, собрав их в одном месте, довольно грамотно.

Он захлопнул крышку ноутбука, досадуя, что сделал далеко не все из запланированного. Работа, которой он собирался заниматься в круизе, шла насмарку. С тем же успехом он мог продолжать урывками доводить диссертацию до ума, оставаясь дома и ежедневно ходя на работу. По дороге в ресторан Орлов постучался в номер Лурье. Тот открыл сразу, словно стоял под дверью.

– Да, Иван Александрович, я иду. Похоже, произошло что-то серьезное? Я разоспался и не поговорил с Бекетовым.

– Боюсь, наш следователь тут ни при чем. Туристов – семейную пару – ограбили, пока теплоход стоял у причала. Полиция на водном транспорте проводит необходимые следственные действия.

Из своей каюты, видимо, услышав их голоса, выскочила Таисия. На щеке у нее отпечаталась полоса от подушки, видимо, читая книгу, она тоже заснула. Почему-то Орлова это умилило.

– Что случилось? Еще один труп?

– Типун тебе на язык, деточка, – в сердцах сказал Лурье. – Иван Александрович говорит, что пока только кража.

– Кража? И что украли? И у кого?

– Обитатели триста двадцать первого номера лишились каких-то бриллиантов, судя по всему, довольно дорогих.

– Откуда знаешь?

– Со слов владелицы, у нее пропал гарнитур, состоящий из кольца, серег и колье. Бриллиантовое колье – это точно недешево. Зачем тащить его в круиз, вот что непонятно.

– Например, чтобы застраховать, взять с собой копию, выбросить ее за борт, сообщить о краже, а потом получить страховку.

Орлов во все глаза уставился на Таисию. Ничего себе, фантазия работает.

– Не фантазия, а логика. – Она легко прочитала ход его мыслей. – Ладно, пойдемте. Сейчас все узнаем.

Ресторан был полон народу. Многие лица Орлов видел впервые. Немудрено. Для тех пассажиров, которые выбрали не весь кольцевой маршрут, а лишь его часть, Нижний Новгород был конечной точкой путешествия, а на их место садились новые туристы.

Те, кто сходил с теплохода, должны были освободить свои номера до десяти утра. Два часа отводилось на уборку, а затем, начиная с полудня, вымытые каюты занимались новыми гостями, они могли расположиться в них, а потом сразу идти на обед, который накрывали с часа дня.

В голове у Орлова щелкнуло. Ну да. Пассажиры, забронировавшие экскурсию, занимали места в поданных автобусах тоже в десять часов, чтобы вернуться на теплоход к обеду. Получается, что с десяти до двенадцати никто на теплоходе не обращал внимания на горничных, готовящих каюты к новым постояльцам.

В это время отпереть чужую каюту и оказаться внутри, чтобы совершить кражу, проще простого. Соседи-то не знают, продолжаешь ты путешествие или сошел на берег. А воры при этом ничем не рискуют, если уверены, что владельцы номера уехали на экскурсию. Получается, кражу совершила женщина?

Капитан корабля, рядом с которым стояли полицейские, коротко объявил собравшимся причину, по которой задерживалось отплытие. По залу пролетел коллективный вздох, словно ветер пронесся.

– А на сколько мы задерживаемся? – спросила Нина. – Просто завтра в Козьмодемьянске нас встречает моя мама. Надо ее предупредить, если мы опоздаем.

– Мы постараемся нагнать опоздание, если оно будет не очень критичным, – отозвался капитан.

Начался опрос всех, кто мог что-то видеть. Разумеется, людей, перелезающих через перила балкона, никто не заметил. А вот горничных, прибирающих каюты, видели несколько человек, которые не уехали на экскурсию и остались на теплоходе. Впрочем, к досаде полиции, таковых было немного. Большинство, воспользовавшись длительной стоянкой и прекрасной погодой, отправились если не на организованную экскурсию, то хотя бы на прогулку.

В Нижнем с корабля сошли порядка тридцати человек. Их данные передали полиции, чтобы та произвела опрос позже. С точки зрения Орлова, в этом не было смысла. У покинувших корабль просто не хватило бы времени проникнуть в каюту, оставшуюся без хозяев, и обчистить ее. Но порядок есть порядок.

– Вы будете все номера обыскивать? – звонким, как натянутая тетива, голосом спросила Вера.

– А что, вас это беспокоит? – остро зыркнул на нее один из полицейских.

– Да, знаете ли. У меня нижнее белье разложено на кровати. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь в нем рылся.

Орлов невольно подумал о том, что ни Вера, ни Нина не сходили на берег в Нижнем. Вера по-прежнему оплакивала погибшего Костика, а Нина, как могла, поддерживала страдающую подругу. По крайней мере, легенда выглядела именно так. Могли девушки переодеться горничными и залезть в чужой номер? Легко. Мог Константин Белов быть лидером их преступной шайки, от которого они по какой-то причине отделались? Тоже легко. Могла Анна Михайловна откуда-то узнать, что две молодые женщины с корзиной компотов и солений – на самом деле грабительницы? Могла. Быстрова обладала ясным умом и была довольно наблюдательной. Кстати, спрятать бриллианты в банке с непрозрачным компотом – вполне себе надежный план.

Орлов вдруг почувствовал какой-то сыщицкий азарт, до этого спавший. Может, ему в детективы-любители податься?

Опрос туристов длился не менее часа. В начале восьмого полицейские приступили к осмотру укромных мест на теплоходе, где возможно припрятать краденое от любопытных глаз. Для всех остальных накрыли ужин. В самом его начале в ресторане появился Бекетов, коротко кивнул, наложил на тарелку еды, уселся на свободное место за соседним столиком, рядом с Лизой и Павлом Бурчевским.

Женщина была все так же бледна и грустна, хотя и выглядела чуть лучше, чем накануне. Видимо, шок, вызванный двумя смертями, начал проходить. Или ее все-таки выбила из колеи только одна смерть? Тогда чья?

Туристы тихо переговаривались, видимо, еще не отойдя от неприятных эмоций, вызванных полицейским расследованием. Орлову больше всего хотелось, чтобы ужин закончился и они могли уединиться с Бекетовым, чтобы расспросить его, удалось ли выяснить что-то новое. Кража бриллиантов не шла ни в какое сравнение с двумя убийствами.

Однако его желаниям не суждено было сбыться. Быстро съев все, положенное на тарелку, Бекетов подошел к стойке с микрофонами, включил один и обратился ко всем присутствующим:

– Дамы и господа, после ужина я попрошу вас не расходиться. У меня тоже есть для вас небольшое объявление.

Лурье смотрел на следователя во все глаза.

– Дело в том, что сегодняшнее происшествие на корабле – не единственное и не первое. Как вы знаете, с начала путешествия на теплоходе умерли два человека. Так вот с прискорбием вынужден вам сообщить, что их смерть не случайна. И Анна Михайловна Быстрова, и Константин Сергеевич Белов были хладнокровно убиты. Это сегодня подтвердила экспертиза, которую провели в Москве. Обе жертвы отравили.

По залу снова прокатился ветер, вызванный коллективным вздохом, и повисла тишина, такая звенящая, что у Орлова на мгновение заложило уши. Впрочем, тишину эту тут же разрезал громкий истерический смех.

– Я так и знала, что он плохо кончит. Его Бог покарал. Бог.

Смеялась и кричала, разумеется, Вера.

– А вы кто? Тоже из полиции? – Это спросил один из новых туристов, взошедших на борт в Нижнем. – Так вот мы ответственно заявляем, что ничего об этом не знаем. У нас только сегодня путешествие началось.

– К тем, кто присоединился к нам только сегодня, вопросов у следствия нет. С теми, кто сошел на берег, по месту жительства будут работать мои коллеги. Остальным придется разговаривать со мной. Позвольте представиться. Бекетов Владимир Николаевич, следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по городу Москве. С сегодняшнего дня официально занимаюсь расследованием двойного убийства. Итак, может ли кто-нибудь сообщить мне какую-нибудь информацию, относящуюся к данному делу? Кто из вас был знаком с господами Быстровой и Беловым?

Побелевшая, как мел, Лиза встала со стула.

– Я путешествовала вместе с Анной Михайловной. Она меня вырастила и воспитала.

– Это я знаю. И с вами обязательно отдельно поговорю. С господином Беловым вы были знакомы?

Заминка перед ответом была такой короткой, что, пожалуй, Орлов ее бы не заметил, если бы специально не смотрел. Что-то не так было с этой Лизой. Что-то не так.

– Нет, я никогда раньше его не видела, – ответила она.

– Мы знали Костика, – подала голос Нина. – Мы обе. Я и Вера. Он – мой одноклассник.

– Это мне тоже известно, и с вами я вечером поговорю. – В голосе Бекетова не слышалось угрозы, лишь констатация факта. – Кто-нибудь из присутствующих встречал ранее кого-то из названных мной?

Орлов скосил глаза на академика Лурье. Тот тоже был бледен, губы сжаты, лицо решительное.

– Я. Я знал Анну Михайловну много лет назад. Но мы не виделись с ней больше пятидесяти лет и встретились на корабле совершенно случайно.

– Леонид Петрович. – Голос Бекетова звучал укоризненно. – При нашем первом разговоре вы не сказали мне, что были знакомы с убитой. В чем заключалось ваше знакомство?

– У меня были… – академик сделал над собой явное усилие, – у нас были романтические отношения. Мы познакомились в Касимове в мае 1969 года, а потом два месяца прожили вместе в Москве, после чего расстались.

– По какой причине?

– По причине того, что к моменту нашего знакомства у меня была назначена свадьба.

Ветер-вздох по залу.

– Что значит «вы встретились случайно»? И кто может это подтвердить?

– Я, – подала голос Лиза. – Когда мы покупали путевку в этот круиз, Анна Михайловна понятия не имела, что здесь будет академик Лурье. Она бы обязательно мне об этом сказала.

– Почему? Вы были в курсе ее романа с Леонидом Петровичем?

– Нет, Анна Михайловна никогда мне об этом не рассказывала. Когда мы в первый вечер увидели Леонида Петровича в ресторане, Анна Михайловна очень разволновалась и сказала мне, что это просто судьба.

– Что она имела в виду?

Лиза ощутимо вздрогнула и замолчала.

– Я не знаю, – наконец выдавила она.

Орлову было совершенно ясно, что женщина врет. Бекетову, судя по всему, тоже, но он явно решил не давить.

– Ладно, мы с вами чуть позже продолжим. И с вами, Леонид Петрович, тоже.

– Я всегда доступен, – с достоинством сообщил академик. – Владимир Николаевич, удалось установить, каким веществом отравили Анну и Константина? Или это конфиденциальная информация.

– Отнюдь. – Бекетов помолчал. – В крови обеих жертв были найдены остаточные следы яда небелковой природы из группы стероидных алкалоидов. С большой долей вероятности можно говорить, что это было вещество… – И он назвал органическое вещество.

Орлову название мало о чем говорило. Он не был специалистом по алкалоидам, да и вообще по ядам. Его специализация все-таки была иной. Понятно, что про стрихнин, рицин, мышьяк и, пожалуй, яд кураре он знал, а вот название алколоида слышал впервые.

– Лягушки, – выпалила вдруг сидящая рядом с ним Таисия. – Это вещество содержится в слизи, которую выделяет такой вид лягушек, как листолаз обыкновенный. Я недавно наткнулась в интернете, что листолазы обитают в Ботаническом саду, точнее, в Аптекарском огороде.

– Так ведь этот вот работает как раз в Ботаническом саду. Он мне сам говорил, – заверещала вдруг Муза, тыкая тонким пальцем с длинным наманикюренным ногтем в сидящего рядом с Лизой Павла Бурчевского. – Все ясно, он там этого яда набрал, специально чтобы этих двоих отравить.

Павел вскочил на ноги, тяжело дыша.

– Что за чушь! – закричал он тонким, срывающимся на фальцет голосом. – Да будет вам известно, что лягушки-листолазы, живущие в неволе, не вырабатывают яда. С ними можно работать без риска и даже в руки брать. Чтобы вы знали, яд накапливается в их организме при получении специального корма – некоторых видов ядовитых насекомых, а потом выделяется через слизь. У нас такие насекомые не водятся, поэтому и листолазы наши совершенно безопасны.

– А вы откуда знаете? – уточнил Бекетов. – Интересовались этим вопросом?

– Я, знаете ли, биолог. Действительно работаю в Ботаническом саду, но этот факт не позволяет считать меня идеальным подозреваемым в убийстве.

Пожалуй, с этим Орлов был согласен.

– Ладно. На сегодня все, – подвел черту Бекетов. – В ближайшее время я буду проходить по каютам и разговаривать со многими из вас. Прошу отнестись к этому с пониманием. И еще. Я не могу запретить вам сходить на берег на остановках, но прошу не покидать теплоход насовсем, не поставив меня в известность.

– Мы завтра должны сойти на берег! – всполошилась Нина. – Меня в Козьмодемьянске мама будет встречать.

– Поэтому с вами я поговорю в первую очередь, – любезно сообщил Бекетов. – Если вы поели, милые дамы, то давайте пройдем к вам в каюту.

Вернулся капитан корабля, сообщивший, что полиция закончила осмотр теплохода и ничего не нашла. Покаютный обход было решено не проводить, потому что для обыска всех пассажиров нет юридических оснований, да и занял бы он несколько дней, не меньше.

Дальнейшее расследование кражи бриллиантов полицейские пообещали вести дистанционно, после чего сошли на берег, а теплоход «Звездная страна» с двухчасовым опозданием наконец отшвартовался от пристани в Нижнем Новгороде.

– Чай предлагаю выпить в моей каюте, – предложил Лурье. – Находиться тут, признаюсь, выше моих сил.

– Я согласен, – вздохнул Орлов, – но только при одном условии. Леонид Петрович, вы должны нам с Тасей все рассказать. Мне кажется, я имею право понимать, в какую именно историю оказался втянут. И она тоже.

– Я расскажу, – академик тяжело вздохнул. – Мне нечего скрывать, Иван Александрович. Уж я-то совершенно точно никого не убивал. Точнее, тогда, пятьдесят шесть лет назад Анна сказала, что я ее именно убил. Да. Она была убита, уничтожена моими словами. А я нес свой крест, чувствуя непреходящую вину за то, что так с ней поступил. И молчал, потому что не хотел причинять боль Наде. Моей жене. Но с тех пор прошла целая жизнь, Нади больше нет, и то, что я вам расскажу, уже никому не сделает больно.

Ноябрь 1969 годаКасимов

В Москве я прожила еще три месяца. Выскочив из квартиры Лёни в тот августовский вечер, я без цели слонялась по городу, не замечая людей и не чувствуя под собой ног. Я вообще ничего не ощущала, кроме огромной всепоглощающей боли, которая выжигала мне душу.

У Лёни есть невеста. Она была с самого начала, с того майского дня, когда волшебство случилось между нами на холодной земле яблоневого сада. Если бы он сказал мне про нее, когда я пообещала к нему приехать, все сложилось бы по-другому. Но он не сказал. Он вообще ничего мне не сказал, ведь даже не приглашал приехать к нему. Я сама придумала свой безумный план и воплотила его в жизнь.

Я вспоминала холод обнимавшей меня реки и бесконечный ночной жар, вызванный последующей пневмонией. Получается, все это было зря? Хотя нет. Не зря. В моей жизни случились эти волшебные два месяца, которые мы с Лёней провели вместе, и их у меня никто и никогда уже не отнимет. Это пережитое счастье останется со мной навсегда. И пусть послевкусие от него отдает горечью. Это означает, что я впитала в себя всю его сладость до последней капли.

Я очнулась от своих дум около четырех утра. Я стояла у Москвы-реки, смотрела на воду, темную, манящую и думала, что мне делать дальше. Без денег, без документов, без вещей. Из всего, что Лёня подарил мне, у меня осталось только кольцо с изумрудом. Я носила его, не снимая, и просто не подумала, что унесла с собой такую ценную вещь. Теперь кольцо жгло мне палец. Я хотела стащить его и бросить в воду, но поняла, что не в силах расстаться с единственной вещью, которая осталась мне на память о моем счастье.

Я не могла вернуться домой, в Касимов, к мужу и свекрови, которые считали меня погибшей. Можно броситься сейчас в воду, на этот раз по-настоящему, и, признаться, я думала об этом, но так и не смогла решиться.

Вместо этого я пошла к единственному на свете родному человеку, который у меня был. К моей биологической матери. По какому-то молчаливому договору, который существовал между нами, мы не писали друг другу писем, но у меня хранился адрес ее дворницкой. Мама Аля писала ей раз в квартал, сообщая, как у меня дела. По этому адресу я дала телеграмму, когда мамы Али не стало, а потом еще одну, сообщающую, что я выхожу замуж. Ответа мне не последовало, но сейчас, бредя по ночной улице и еле передвигая ноги от усталости, я каким-то внутренним чувством знала, что мама меня впустит.

Так и произошло. Три месяца я провела на топчане в небольшой маминой комнатке. Первое время я вставала с него только для того, чтобы поесть. Потом начала выходить и помогать матери мести улицу. Она едва сводила концы с концами, и было совершенно неправильно сидеть у нее на шее, но без документов я не могла устроиться на работу. Я чувствовала себя человеком-невидимкой. Я была и в то же время меня не существовало.

Мама периодически снималась в кино. Да-да. Дворничиху с дворянским происхождением охотно брали на эпизодические роли, требующие ровной осанки и царственного взгляда. Однажды она взяла меня на съемки, и я познакомилась с реквизиторшей Антониной, отвечающей за костюмы в историческом фильме, а после неожиданно сдружилась с ней.

Антонине было под сорок, она крутила роман с военным и страстно мечтала выйти за него замуж. Я помогала ей подшивать платья, у меня вообще с детства ловко получалось управляться с иголкой, спасибо маме Але, которая отлично шила. Антонина отдала мне пальто из реквизита, старое, но теплое. У меня же не было никакой одежды, позволяющей в холода выходить из дома.

Где-то в середине ноября я пришла к ней в реквизиторскую, чтобы забрать обещанные мне ботинки, и застала свою благодетельницу светящейся от счастья. Ее военный все-таки сделал ей предложение, и в скором времени они улетали в Новосибирск, к месту его службы.

– А как же ты без кино теперь? – спросила я.

– А Миша мой сказал, что в театр меня на работу устроит. У него там друг есть, директор театра, им руководитель костюмерного цеха нужен. А знаешь что, поезжай со мной. Хочешь? Я тебя к себе на работу возьму. Общежитие тебе какое-нибудь выбьем. Все проще, чем в Москве. Хочешь?

Разумеется, я хотела. Вот только уехать без паспорта никуда не могла.

– Что ж ты до сих пор в милицию не сходила и не сказала, что паспорт потеряла. Ну, или украли его у тебя. Давно бы уже новый выписали.

– Они бы запрос сделали по месту жительства, – вздохнула я. – И выяснилось бы, что никакой паспорт я не теряла, а дома его оставила. Когда сбежала.

С Антониной мы разговаривали откровенно, потому что она была полностью в курсе моей необычной истории. С одной стороны, считала дурой, с другой – жалела, потому что обладала романтичной душой, жаждущей настоящей любви.

– Я, Тонь, домой съезжу, пожалуй. Заберу документы, заявление на развод напишу. Перед мужем и свекровью повинюсь. А потом и правда к тебе в Новосибирск приеду. Не могу я в Москве оставаться. Вот хожу по улицам и боюсь, что Лёню с его женой встречу. Я же сразу замертво упаду. А Сибирь далеко. И там можно ходить по улицам, не оглядываясь.

Мать к моему решению уехать отнеслась равнодушно, так же, впрочем, как и к моему появлению в ее дворницкой. У нее душа была выжжена, так что не было там места ни сильным эмоциям, ни простой человеческой привязанности. Конечно, в дальнейшем мы общались. Я каждый год бывала у нее в Москве, а она пару раз за девятнадцать лет прилетала в Новосибирск. Но особой близости между нами так и не случилось.

В последних числах ноября я приехала в Касимов. Сошла с поезда на перрон, показавшийся мне совсем чужим. Впрочем, так оно и было. Из родного города сбежала одна Аня, а вернулась совсем другая. Улица была уже покрыта снегом, я брела по нему, оставляя глубокие следы, с ужасом представляя, что меня сейчас ждет.

Остановил меня изумленный окрик.

– Нюрка? Это ты?

Я повернулась и увидела Ваську Савельева. Того самого, кто в мае привез в гости к родителям своего друга и однокурсника Лёню. Воспоминание опять обожгло меня, словно плетью ударило по ребрам.

– Нюрка, что ты тут делаешь? Ты вообще понимаешь, что тебя сегодня похоронили?

– Что? – не поняла я. – Как это, похоронили?

Васька пустился в объяснения, но я не очень вслушивалась в его слова, потому что все вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, в курсе он, что я была с Лёней, или нет. Он же, сбиваясь, все говорил и говорил, что по закону человека можно признать мертвым, даже если тело его не найдено, если есть неопровержимые доказательства того, что с ним произошел несчастный случай.

Мои сапоги на берегу и кофту, найденную в реке, сочли как раз таким доказательством того, что я утонула. Полгода с того дня, как я легла на воду и поплыла навстречу своему будущему, истекли неделю назад, так что муж мой выправил все документы и даже могилу мою обустроил, установив на ней скромный памятник. Он, по словам Васьки, вообще так убивался после моей гибели, что прямо сам не свой стал. Странно, так странно. При жизни лупил смертным боем, а после смерти убивался. Я-то думала, что муж быстро меня забудет, а потом женится на другой. У свекрови на примере имелась парочка невест, более подходящих ее драгоценному сыночку, чем я.

– Нюрк, ты где была-то все это время?

Нет, про Лёню он ничего не знал. Мой любимый умело скрыл меня не только от своей семьи, но и от своих друзей. Что ж, он не собирался на мне жениться и никогда мне ничего не обещал.

– А ты почему здесь? – вяло спросила я. – Ты же в Москве был.

– Меня на работу позвали. В нашу касимовскую больницу. Хирургом. В Москве-то я никто, так, на подхвате. А талантов особых или связей, чтобы в науке пробиться, у меня нет. Я не Лёнька. Ты моего друга Лёньку помнишь? Мы еще в Касимов на майские вместе приезжали.

– Помню, – согласилась я, повернулась и пошла прочь по дороге.

– Ты куда? – крикнул мне в спину Васька.

– На свою могилу.

Я действительно пришла на старое городское кладбище, где легко нашла свежую могилу со своей фотографией и выбитыми на металлической пластинке фамилией, именем и отчеством. «Кольцова Анна Михайловна», гласила табличка. Я плюхнулась на землю, не чувствуя холода. Могильного холода, в прямом смысле слова. Когда-то я была Аней Финист, потом стала Аней Христенко, потому что тетя Аля дала мне свою фамилию, потом вышла замуж за Кольку и стала Анной Кольцовой. Теперь и эта моя история подошла к концу.

Аню Кольцову сегодня похоронили, а паспорт ее уничтожен. Покойницам не нужны паспорта. И что мне теперь делать? От холода меня клонило в сон. Мелькнула трусливая мысль действительно сейчас уснуть, чтобы замерзнуть во сне. Смешно, что меня найдут мертвой на моей же могиле.

Я опять не смогла преодолеть в себе жгучую, практически животную тягу к жизни. Клацая зубами от холода, я побрела прочь с кладбища. Что ж, мне придется признаться, что я жива, и выправить себе новые документы. Уже стемнело, в ноябре рано темнеет. Фонарь у нашего дома опять не горел. С ним постоянно что-то случалось, а у Николая все не доходили руки его починить. Выходит, за полгода так и не собрался.

Решимость почти покинула меня. Уже поднявшись на крыльцо, я чуть не развернулась, чтобы бежать на вокзал и вернуться обратно в Москву. Но так замерзла, что, пожалуй, не дошла бы до вокзала. Собрав в кулак остатки воли, я постучала этим кулаком в дверь.

Долгие годы после я представляла себе картину, представшую перед глазами открывшего дверь Коли. В темноте ноябрьского вечера на пороге стоял стучащий зубами призрак его похороненной сегодня жены с выбившимися из-под платка лохмами и замерзшими на лице слезами. Вся моя одежда была в комьях кладбищенской грязи, вперемешку со снегом.

Немудрено, что Колька принял меня за восставшего из могилы мертвеца. Как выяснилось потом, на вскрытии, у него было больное сердце. Болезнь, которую он ото всех скрывал, считая, что мужчине негоже жаловаться, обострилась после того, как я «утонула», и мое эффектное появление стало последней каплей.

Мой муж скончался на месте от обширного инфаркта. Его похоронили через несколько дней в «моей» могиле, установив тот же памятник. Лишь табличку поменяли. «Кольцов Николай Иванович» теперь было написано на ней. Через месяц поезд увез меня в Москву с новым паспортом и кое-какими вещами.

Две недели из этого месяца я пролежала в больнице, куда попала с сильнейшим воспалением по женской части. Несколько часов, проведенных на холодной земле, не прошли даром. Выписывая меня, Васька Савельев, отводя глаза, сказал, что у меня никогда не будет детей. Я восприняла это известие равнодушно. Мне не нужны дети, если их отцом не мог стать Леонид Лурье.

Еще две недели, пока готовились документы, я провела у Савельевых. Свекровь, враз постаревшая на двадцать лет, не желала меня ни видеть, ни слышать. Я ее понимала. Ни Ваське, ни милиции я так и не призналась, почему сбежала из дома таким странным способом. Не хотела, чтобы у Лёни были какие-то неприятности, которые неминуемо возникли бы в случае расспросов. Моя мать подтвердила, что все это время я прожила у нее. А, мол, почему да отчего дочь приехала, то ей неведомо.

Что ж, паспорт мне сделали новый, в списке живых восстановили, а ничего другого мне не требовалось. Антонина уже вышла замуж и ждала меня в Новосибирске, куда я и улетела, не пробыв в Москве даже суток. Нечего мне было делать в этом городе. Глядя в иллюминатор самолета, как затягивают землю холодные слоистые облака, я размышляла не о том, как сложится моя новая жизнь, и даже не о Лёне, о котором до этого думала практически постоянно.

Все мои мысли сводились к тому, что в тот момент, когда я встала со своей могилы и двинулась к мужниному дому, я стала убийцей.

День седьмойКозьмодемьянск

Историю, которую накануне вечером рассказывал им академик Лурье, Таисия слушала с бьющимся сердцем. Перед глазами у нее стояла Анна Михайловна, точнее, совсем молоденькая девчонка Нюрка, появившаяся на свет в лагере, воспитанная чужой доброй женщиной, заменившей ей мать, и вышедшая замуж за не очень доброго, но горячо влюбленного в нее Кольку.

Отчаянно плохо жилось этой девчонке в мужнином доме, под оком жестокой свекрови. Таисия попыталась представить и поняла, что больше всего тяготили Нюрку не побои мужа, не окрики свекрови и не тяжелая работа по дому, а именно дефицит любви, в которой так отчаянно она нуждалась.

И тут в Касимове появился он – интеллигентный врач из московской профессорской семьи, будущий академик. Нет, не в него она тогда влюбилась, а в образ мечты, который, по странному стечению обстоятельств, совпал именно с этим невысоким худощавым мужчиной, тогда еще совсем молодым, ныне уже старым, но обладающим все той же харизмой, волей и умением принимать решения.

– Я был честен с ней в ту минуту, когда Аня говорила мне, что решит все свои дела в Касимове и приедет ко мне в Москву, – говорил Лурье. – Я действительно влюбился, потому что было в ней что-то магическое. Простая совсем девочка, но с таким благородством движений. Это потом, уже в Москве она рассказала мне, что на самом деле дворянского рода. И когда я увидел ее на пороге родительской квартиры, то забыл обо всем на свете. О невесте забыл, Наденьке, о долге, об обещаниях. Ничего я в тот момент не видел, кроме невозможных ее глаз. Конечно, на следующее утро я должен был ей обо всем рассказать. Но я смалодушничал, струсил. Все так благоприятно складывалось. Родители жили на даче и в город не приезжали. Надю увезли в Крым, потому что ей врачи прописали тамошний климат. Я каждый день говорил себе, что так не может больше продолжаться, и снова и снова давал себе отсрочку. Потому что с Аней я был совершенно счастлив, и она в те два месяца, что мы провели вместе, была счастлива тоже.

– Откуда вы узнали, что после того, как Анна Михайловна вернулась в Касимов, у нее умер муж?

– Васька Савельев написал. Он к тому времени уже вернулся домой, получил должность в районной больнице. Анютка простудилась сильно, попала туда, а потом, когда ее выписали, жила у Савельевых какое-то время. Я так понял, что их семьи были дружны. В общем, Васька мне написал, что считавшаяся утонувшей девушка вернулась домой, спустя полгода, когда ее уже признали мертвой и фактически похоронили, заявилась к своему мужу, а у того оказался врожденный порок сердца, вот он и не выдержал.

– Вы знали, что Анна Михайловна уехала в Новосибирск?

– Нет, откуда. Она же Савельевым ничего не сказала, когда уезжала. Они думали, что она вернулась в Москву. Я больше никогда ничего о ней не слышал, пока не увидел на теплоходе. Я не сразу ее узнал, столько лет прошло. Больше полувека. А потом она рассказала легенду о женщине, которая восстала из могилы и заявилась к своему мужу, который от ужаса скончался прямо на месте, и я понял, что это именно она. Боже мой, я чуть с ума не сошел.

– Так вот почему вы так разволновались в тот первый вечер, – задумчиво сказал Иван. – А я никак не мог взять в толк, что именно ввергло вас в столь сильное волнение.

– Да. Я стал думать, что эта встреча не случайна.

– Вы решили, что Анна Михайловна специально подкараулила вас на «Звездной стране»? – проницательно спросила Таисия.

Лурье замотал головой:

– Конечно, нет. Это как раз была случайность. Но она путешествовала вдвоем с родственницей, этой милой молодой женщиной, Лизой, и на пальце у нее не было обручального кольца, я посмотрел. У меня мелькнула мысль, что теперь, когда я похоронил Наденьку, может быть, у нас еще есть возможность снова почувствовать себя счастливыми, как тогда, в шестьдесят девятом году.

– А вот тут позволю себе с вами не согласиться, – Таисия вздохнула. Ей не хотелось расстраивать Лурье, старик был ей симпатичен, но ничего не поделать. – Думаю, что Анна Михайловна отправилась в это путешествие именно для того, чтобы снова предстать перед вашими очами. Дело в том, Леонид Петрович, что в тот вечер, когда мы заселились в свои каюты и познакомились, я совершенно случайно услышала, как Лиза, войдя в номер Быстровой, сказала одну фразу, свидетельствующую о том, что они ждали на «Звездной стране» именно вас.

– Какую фразу? Что именно она сказала?

– «Анна Михайловна, он приехал. Он здесь».

Лурье помолчал, привычно пожевав свои губы.

– Замечу, что речь могла идти не только обо мне.

– Ну а о ком же еще? – вздохнула Таисия.

– К примеру, о Константине Белове, – вмешался следователь Бекетов и, видя недоумение на ее лице, пояснил: – Лично мне кажется крайне подозрительным, что их отравили в одно и то же время. Ясно, как божий день, что эти два убийства связаны между собой. И время преступления, и выбранный яд говорят нам об этом. Анна Михайловна могла прилететь из Новосибирска и отправиться в этот круиз именно для того, чтобы встретиться с Беловым. И кто-то убил их обоих. Тот, кто не хотел этой встречи.

– А вашим коллегам в Москве удалось собрать сведения об этом Белове? – спросил Орлов.

– Ничего, что проливало бы свет на причины его убийства. Работал менеджером в фирме, поставляющей расходные материалы в медицинские центры Москвы.

– Какие расходные материалы? – поинтересовался Лурье.

– Обеззараживающие растворы, пробирки, шприцы, реагенты для лабораторий, капельницы. Ничего крупного и особенно дорогого. Не оборудование. Именно расходка. Кстати, Леонид Петрович, с вашим институтом эта фирма сотрудничала тоже.

Лурье пожал плечами:

– Возможно, у нас сотни поставщиков, и я за этим особо не слежу. У меня есть заместитель, который решает вопросы снабжения.

Бекетов смотрел на академика откровенно соболезнующим взглядом. Таисия понимала почему. Лурье имел самое непосредственное отношение к обеим жертвам, и этот факт выглядел довольно подозрительно.

– Вы что? Подозреваете меня в двойном убийстве? – Кажется, до академика тоже, что называется, «дошло».

Он побагровел, потом побледнел, словно кровь сначала прихлынула к лицу, а потом отлила к пяткам, и Таисия вдруг испугалась, что он сейчас тоже умрет. Все-таки восемьдесят один год это не шутки.

Орлов сделал шаг вперед:

– Леонид Петрович.

Ну да, разумеется, он подумал о том же самом.

– Я ни в чем вас не обвиняю, – мягко сказал Бекетов. – Я появился здесь только потому, что мое непосредственное руководство считает вас глубоко порядочным человеком, уж совершенно точно не способным на двойное убийство.

Таисия заметила, что на этих словах следователь метнул острый, словно кинжал с хорошо заточенным клинком, взгляд в сторону Орлова, и похолодела. Ну да. Если старик, которому за восемьдесят, вряд ли способен убить двух человек, то почему бы это не сделать его ученику, который так-то работает в том же самом институте и теоретически тоже мог знать Константина Белова.

До этой минуты расследование, в котором она принимала участие, интересовало ее чисто гипотетически, так сказать, умозрительно. Ей просто нравилось сводить воедино факты, пытаясь разобраться в клубке событий, раз уж ее угораздило оказаться в его центре. Да и скучно Таисии было на теплоходе. Смертельно скучно. Речной круиз, о котором она так долго мечтала, на практике оказался ужасно тягомотным делом. Ощущать себя запертой на плавучей посудине ей не нравилось. Предлагаемые экскурсии совершенно ее не интересовали, а на то, чтобы погрузиться в атмосферу городов, в которых они останавливались, не хватало времени.

Галопом по Европам, вот как это называлось. Пусть даже вместо Европ и были свои родные города. У каждого из них свой колорит, своя изюминка, вот только не раскусить ее, не понять за время, отведенное откровенно скучающим экскурсоводом на краткий исторический забег.

Да, расследование развлекало Таисию Ермолаеву и дарило новые эмоции, вот только теперь, прямо в этот момент оно становилось совершенно личным делом. Следователю необходимо отчитаться перед пославшим его начальством, что он раскрыл преступление. И времени до конца путешествия остается не так уж и много. В Козьмодемьянске проходит его экватор. Через восемь дней они все сойдут на причал в Москве. Конечно, те, кто не сделает этого раньше, и за оставшееся время убийцу надо вычислить и задержать.

Готовый подозреваемый в лице Ивана Орлова тут как нельзя кстати. И помочь ему некому, кроме нее. Или Таисия вычислит настоящего убийцу сама, или у Ивана будут очень большие неприятности. Пожалуй, преподаватель курса логики в университете заметил бы, что понятийный аппарат у студентки Ермолаевой страдает. Но сейчас Таисия руководствовалась не логикой, а эмоциями, и сама это понимала.

– На сегодня, пожалуй, достаточно. – Бекетов решил сжалиться над пожилым человеком. – Продолжим нашу беседу завтра. Отдыхайте, Леонид Петрович. Разрешите откланяться, мне еще нужно переговорить с этими молодыми дамами, которые близко знали Белова. А то завтра с утра они сойдут на берег, и это станет затруднительно.

– С Верой и Ниной?

– С ними.

Он покинул каюту, и Таисия тоже встала, намереваясь распрощаться. Лурье действительно пора отдыхать. Да и у Ивана наверняка есть свои дела. Она старалась не думать, что они, возможно, связаны с красавицей Музой и ее особенными духами.

– Я бы хотел подышать свежим воздухом перед сном, – нарушил молчание Лурье. – Составьте мне компанию, молодые люди. Давайте поднимемся на солнечную палубу.

Разумеется, и Таисия и Иван согласились. На солнечной палубе прогуливались другие отдыхающие, которым хотелось перед сном размять ноги на воздухе, а не сидеть в баре. Правда, таковых оказалось немного. На носу, опершись на перила, стояли Лиза и Павел и о чем-то тихо беседовали.

– Просто встретились два одиночества, – проговорил над ухом у Таисии голос Орлова.

– Что? – не поняла она, почему-то решив, что он говорит про себя и про нее, и моментально этому обрадовавшись.

– Я говорю, что, пересадив Павла за столик к Лизе, я, кажется, поработал Купидоном. В принципе, я не возражаю. Павел в круиз поехал, чтобы развеяться после развода, а Лиза осталась одна после смерти Анны Михайловны. Ей сейчас, как никогда, нужна поддержка близкого человека.

Разочарование было таким острым, что Таисия даже почувствовала его вкус. Язык защипало от чего-то кислого и одновременно немного затхлого. С чего она вообще взяла, что интересна Ивану Орлову? Вовсе он не собирается говорить о них, потому что нет никаких их. Нет, не было и не будет. Закончится круиз, он вернется в Москву и забудет думать про Таисию Ермолаеву, словно ее и не было. По крайней мере, опыт девятилетней давности позволяет с уверенностью говорить, что именно так все и случится.

Что ж, ладно. Она вовсе не собирается навязываться Ивану. Она вообще никогда никому не навязывалась, даже Артему, с которым прожила вместе несколько лет. И Орлову не станет. Просто поможет ему избежать наказания за убийства, которых он не совершал, и навсегда исчезнет из его жизни.

– В музей Остапа Бендера пойдем? – врезался в ее мысли голос человека, который, собственно говоря, эти мысли и вызывал.

– Что? – опять не сразу поняла Таисия.

– Тасенька, ну ты же начитанная девочка, – с притворной укоризной сказал Иван, глаза его смеялись. – Всем известно, что Козьмодемьянск стал прообразом знаменитых Васюков из «Двенадцати стульев». Именно в этом, по словам Остапа Бендера, захудалом провинциальном городке и состоялся знаменитый шахматный турнир, который должен был превратить это место в элегантнейшую столицу мира Нью-Васюки. И теперь тут есть музей, посвященный этому знаменательному событию. Точнее, гроссмейстеру и великому комбинатору Бендеру отведена одна из экспозиций местного этнографического музея, куда нас всех гостеприимно приглашают организаторы круиза.

– И ты хочешь сходить? – с сомнением спросила Таисия.

– А почему нет? Конечно, работа над моей диссертацией мало сдвинулась с места, но я пожертвовал сегодняшней ночью, чтобы наверстать упущенное, так что могу себе позволить бездумно потратить время с восьми утра до полудня, которое мы проведем в этом чудном городке. Леонид Петрович меня отпускает. Да, Леонид Петрович?

– А я, пожалуй, с вами схожу, молодые люди, – воодушевился вдруг Лурье. – Это одна из немногих экскурсий, которая меня заинтересовала. На шести гектарах куча жилых и хозяйственных построек девятнадцатого-двадцатого века в полную величину. Полностью аутентичных, между прочим. И ветряная мельница, и кузница, и курная изба, и пчельник, уж про амбары и бани я даже не говорю. В общем, мне интересно, не знаю, как вам.

Таисию не интересовали бани, да и амбары ее как-то слабо привлекали, но отрываться от столь замечательной компании она не хотела.

– А Тасю мы сфотографируем с Кисой Воробьяниновым, – развеселился Орлов. – И с этим, одноглазым васюкинцем, которого Савелий Крамаров играл. Пошли с нами, Тася.

И она, разумеется, сказала, что пойдет.

На следующее утро Таисия проснулась рано и уже в семь утра отправилась за завтрак. К сожалению, накануне они не договорились, во сколько именно сойдут на берег. Теплоход приставал к пристани в восемь утра, и Таисия предпочла полностью подготовиться к этому времени.

В ресторане было пустынно. За одним из столиков завтракали Вера и Нина, обе немногословные, немного грустные. Пышечка Нина доедала омлет, на ее тарелке громоздились ломтики ветчины и сыра, рядом стояла мисочка с ягодами и йогуртом, на салфетке ожидали своей очереди два круассана. Эта девушка знала толк в еде.

Вера пила пустой кофе. Лицо у нее было напряженное, какое-то, как это назвала бы Таисия, опрокинутое, но хотя бы глаза не красные. Значит, она больше не плакала. И чего это они встали в такую рань. Раньше Таисия не замечала за ними любви к ранним завтракам. Хотя точно, они же сходят на берег в Козьмодемьянске, где у Нины живет мама.

И убитый Константин Белов тоже отсюда родом. Вчера следователь Бекетов сказал, что воспользуется четырехчасовой стоянкой, чтобы переговорить с его родными. Нина рассказывала, что у Константина остались мать и сестра. Бедные женщины.

За ее бывшим столиком голова к голове завтракали Лиза и Павел Бурчевский.

Таисия положила себе омлет и кусочек сыра, взяла круассан и налила кофе. Ей для завтрака этого вполне достаточно. Оглядев зал, она решительно подошла к парочке.

– Можно я с вами сяду? Не хочется есть в одиночестве.

– Что же ваши мужчины? Еще спят? – спросила Лиза. – На мужчин ни в чем нельзя положиться. Зря вы к ним пересели.

В ее голосе не было ни осуждения, ни двойного подтекста, скорее, усталость и равнодушие.

– Я не знаю, – честно сказала Таисия. – Я же не с ними ночевала, так что понятия не имею, где они и что делают.

Добавлять, что один из двух мужчин сейчас вполне может видеть сладкие утренние сны в объятиях красотки Музы, она не стала. Одна мысль об этом вызывала у нее полную потерю аппетита. Таисия поковыряла свой омлет и со вздохом отодвинула тарелку.

– Лиза, я бы хотела с вами поговорить.

– О чем? – Ей показалось, или молодая женщина слегка напряглась.

– Об Анне Михайловне. Понимаете, Леонид Петрович, академик Лурье, рассказал нам вчера об их с Анной Михайловной знакомстве. Это была очень грустная история, которая случилась пятьдесят пять лет назад. Вы говорили, что ничего не знали о том, что Быстрова была знакома с Лурье.

– Но я действительно ничего об этом не знала. Анна Михайловна не любила рассказывать историю своего появления в Новосибирске. Про маму свою, актрису Финист, говорила часто и много, про свою жизнь в нашем городе, про мужа, про семью – тоже. А вот что было между, никогда не обсуждала.

– А мы как раз знаем, что произошло в Касимове, если вы хотите, то я обязательно вам об этом расскажу, но позже. Сейчас мне важно знать, как жила Анна Михайловна в Новосибирске. Понимаете, Лиза, вдруг в этом кроется причина ее гибели.

Нет, затрагивать эту тему Лиза совершенно не боялась.

– Не понимаю, какое это может иметь отношение к делу. Мне кажется, я знаю, почему убили Анну Михайловну. Но если вы настаиваете, я расскажу, конечно. Там нечего скрывать. Анна Михайловна приехала в Новосибирск в конце 1969 года. Ее московская приятельница взяла на работу в костюмерный цех местного театра. Сама эта женщина через пару лет уехала в другое место, ее муж был военный, и его перевели куда-то. А Анна Михайловна осталась. Замуж она долго не выходила, говорила, что так сильно обожглась на молоке, что дула даже на воду, но потом все-таки устроила свою личную жизнь, причем очень неплохо.

– Тогда она в очередной раз сменила фамилию и стала Быстровой…

– Да. Ей было тридцать лет, а ее мужу сорок. Он работал научным сотрудником в Академгородке. Оказалось, что у Анны Михайловны не может быть детей, но жили они хорошо, ровно, как она говорила, без особых страстей и потрясений. Муж ее после скандального развода с первой женой искал уюта у мирного домашнего очага, и это Анна Михайловна всеми силами и старалась ему обеспечить.

– Как звали ее мужа?

– Олег Леонтьевич. Чудесный был человек, и Анну Михайловну очень любил, хотя она ему не отвечала взаимностью.

– Почему вы так думаете? Вы его знали?

Лиза оставила ее вопрос без ответа, ровным голосом продолжая свой рассказ.

– От первого неудачного брака у него осталась дочь. Восьмилетняя Варенька. Олег Леонтьевич очень ее любил. Ее мать не препятствовала их общению, так что девочка частенько бывала у них дома и даже на море с ними каждый год ездила. Матерью она Анну Михайловну не считала, но отношения у них сложились хорошие. В общем, Варя выросла, вышла замуж, родила дочь. Мать Вари рано умерла от рака. Выявили болезнь на запущенной стадии, так что сгорела она за какие-то пару месяцев. В общем, с малышкой помогала Анна Михайловна. А когда девочке исполнилось двенадцать, Варя и ее муж погибли в автокатастрофе.

Таисия, не ожидавшая такого поворота, охнула, прижав руки к груди. Это же страшно представить, какие испытания выпадают на долю отдельных людей.

– Через пару лет Олег Леонтьевич тоже скончался, и Анна Михайловна осталась вдовой. Его очень подкосила смерть дочери, и он так и не смог оправиться от горя. Анна Михайловна осталась единственным опекуном его внучки, Лизы.

– Так этой девочкой были вы!

– Да. Мне было четырнадцать лет, и Анна Михайловна помогла мне окончить школу и встать на ноги. Конечно, жить на ее зарплату было тяжело, так что я тоже пошла работать. В тот же реквизиторский цех. Она научила меня шить, вообще всему научила. И когда я по неопытности вляпалась в историю, она тоже очень меня выручила.

– В историю?

Лиза усмехнулась:

– Такое случается с молодыми романтичными дурочками. Мне было восемнадцать, ему тридцать два. Я – помощник реквизитора в театре, вчерашняя школьница. Он – ведущий актер, разумеется, женатый. Я влюбилась без памяти. В него невозможно было не влюбиться. А потом, когда выяснилось, что я жду ребенка, он сказал, что не желает отвечать за мою глупость, заявил, что я его пытаюсь заманить в сети и лишить карьеры, и дал денег на аборт.

– И вы сделали? Аборт? – недоверчиво спросила Таисия.

Она была уверена, что знает ответ.

– Анна Михайловна запретила. Сказала, что материнство – это дар Божий, что она всю жизнь горевала, что не может быть матерью. Заверила, что мы вдвоем обязательно справимся и воспитаем ребенка. И я оставила Вареньку.

– Вареньку?

– Да. Я назвала дочку в честь своей погибшей матери. Анна Михайловна была против. Она говорила, что через имя может передаваться какое-то родовое проклятие. Я ей тогда не поверила, а получается, зря.

Таисию снова объяло ужасом.

– С вашей дочкой что-то случилось?

– Пока нет. Но она болеет. Тяжело. Нужны деньги. Много. Но Анна Михайловна обещала, что мы обязательно найдем выход и вылечим Варю. И вот теперь я осталась одна.

Лиза не выдержала и горько заплакала. Павел Бурчевский, бледный, как мел, тихонько поглаживал ее по руке. Таисия решила, что молодую женщину срочно нужно отвлечь.

– Лиза, вы сказали, что знаете, почему убили Анну Михайловну.

План сработал. Лиза перестала плакать и подняла на Таисию грустные глаза. Будешь тут грустной, когда твой ребенок болеет.

– Да, знаю, – сказала она и высморкалась в салфетку. – Дело в том, что у Анны Михайловны было очень дорогое кольцо с большим изумрудом. Так вот. Оно пропало. Я думаю, что из-за него ее и убили.

* * *

Вот уже час Орлов таскался по пятам за Лурье и Таисией на экскурсии в этнографическом музее под открытым небом, посвященном быту и культуре горных марийцев. Смотреть было любопытно, а слушать скучновато, но это, может, потому, что Орлов терпеть не мог никакие экскурсии, предпочитая смотреть все своими глазами, а информацию черпать из текстов, быстро выхватывая глазом то, что интересно, и пропуская все остальное.

Про музей в Козьмодемьянске он прочитал еще с утра, между обязательным занятием в тренажерном зале и завтраком, пока ждал почему-то копавшегося Лурье. Как итог, на завтрак они пришли только в половине восьмого и не застали там Таисию. Точнее, она встретилась им на пороге, сообщила, что уже позавтракала и разузнала кое-что интересное.

С интересным пришлось подождать до удобного момента, потому что обсуждать свои сыщицкие дела в присутствии посторонних было как-то неправильно. Потом теплоход швартовался к пристани, а отдыхающие, продолжавшие круиз, смотрели, как сходят на берег те, у кого поездка заканчивалась именно здесь. Таковых оказалось немного, кроме Веры и Нины, тащившей свой чемодан и корзину со стеклянными банками, еще одна семейная пара с детьми и следователь Бекетов, у которого, как знал Орлов, в Козьмодемьянске имелись важные дела.

В половине девятого подали автобус для желающих ехать на экскурсию. Их оказалось неожиданно много, так что сидячих мест хватило не всем. Орлов был горд собой: он сумел усадить Лурье и Таисию, а сам остался стоять, нависая над их сиденьем и защищая тем самым от возможной толкотни. И вот теперь терпеливо знакомился с шестью десятками разнообразных построек и семью тысячами старинных экспонатов, которые предлагал любопытным взглядам туристов этнографический музей.

Его, пожалуй, впечатлила лишь визитная карточка музея – действующая деревянная шатровая мельница, внутри которой глазам желающих открывались специальные старинные мелющие механизмы, приводимые в движение вращающимися ветром крыльями.

– Этнографический музей построен в 1979 году, а работает с 1983 года, – увлеченно говорила экскурсовод. – Музей стал основным хранилищем памятников зодчества, предметов быта, труда и культуры земледельцев и кустарей Марийского края.

Орлов не выдержал, зевнул. Некоторое оживление у него вызвал висящий на стене список мужских и женских марийских имен. Конечно, они звучали весьма непривычно для уха столичного жителя, но на русский язык переводились так красиво, даже поэтично, что дух захватывало.

Орлов неожиданно подумал, что, будь у него дочь, он бы хотел, чтобы ее имя означало «Огненный цветок» или «Успокаивающая душу», или «Дар новой семье». Красиво! Он чуть устыдился своих глупых мыслей и воровато оглянулся, не видит ли кто. Как на грех, рядом стояла Таисия Ермолаева и смотрела на него во все глаза. Ладно, мысли она точно не читает.

– Тебе бы пошло имя Алави, – чуть усмехаясь из-за ощущения неловкости, сказал Орлов. – Папино дитя.

– А я ставлю на имя Айбика – красивая как луна. – К ним подошел Лурье. – Или еще Лайви неплохо.

– Сливки, сметана, – прочитала перевод Таисия и вопросительно глянула на академика.

– Это означает «лучшая», – галантно пояснил тот.

– Спасибо, Леонид Петрович, но думаю, что, родись я в марийской деревне, меня бы назвали Изакай. Ибо появилась я на свет именно в четверг.

От участия в интерактивной программе Орлов отказался. Ему не хотелось ни молоть муку на ручной мельнице, ни узнавать секреты марийской вышивки, ни участвовать в мастер-классе по плетению из бересты, ни играть в финно-угорские игры.

К счастью, Таисию и Лурье подобное времяпрепровождение тоже не интересовало, так что троица сыщиков уединилась в живописном месте у двух огромных камней-валунов, с которых открывался красивый вид на Волгу.

– Чудесное место, – вздохнула Таисия, расположившись на камне. – И атмосфера удивительная, и люди потрясающие. Все с такой любовью сделано.

– Итак, что ты узнала, пока мы спали, и у кого? – Орлов вернулся к единственной интересовавшей его с самого утра теме. – Тася, мне бы не хотелось, чтобы ты одна расхаживала по теплоходу и задавала вопросы. Это может быть опасно.

– Но я никуда не ходила и никого не расспрашивала, – запротестовала она. – Я на завтраке подсела за свой старый столик. К Лизе и Павлу. Мне не хотелось сидеть одной, вот и все. И правильно сделала, потому что Лиза рассказала мне про жизнь Анны Михайловны после того, как она переехала в Новосибирск, а заодно поделилась своей версией, почему ее убили.

– Расскажи, – попросил Лурье, чуть морщась.

Болезненны ему связанные с Быстровой воспоминания, пусть и очень давние.

Таисия рассказала все, о чем поведала Лиза.

– Так значит, это внучка ее мужа, – задумчиво проговорил Орлов. – Странно, очень странно.

По лицу Таисии он видел, что она хотела уточнить, что именно он считает странным, но не успела.

– Кольцо, – выдохнул Лурье. – Я заметил его уже после того, как Аня привлекла мое внимание своим рассказом про похороненную дважды. И, конечно, сразу узнал. Этот старинный и очень дорогой перстень принадлежал моей бабушке по отцовской линии. У нее с моей мамой были натянутые отношения, как это часто бывает между свекровью и невесткой, поэтому перед смертью она отдала кольцо именно мне, а не папе. Со словами, что я должен подарить его только той женщине, которая станет для меня единственной.

– И вы отдали его Анне Михайловне.

– Да, это сделал по наитию, по какому-то глубинному внутреннему ощущению, что именно так, и только так будет правильно. Сначала я хотел вручить его Наде в качестве помолвочного, когда делал предложение, но так и не смог переступить через какое-то внутреннее противодействие. Просто купил обычное колечко в магазине, она и ему была рада. А когда Аня приехала и поселилась у меня, то я в какой-то момент почувствовал, что должен вручить ей этот изумруд. Прямо в тот момент. У меня в груди разгорелся какой-то огонь, который жег и требовал действия. И я подарил ей его. Когда Аня ушла, кольцо было единственным, что она унесла с собой. Видимо, просто забыла снять. Я был так счастлив, когда увидел, что она, спустя пятьдесят шесть лет, по-прежнему носит его. Значит, не забыла. Значит, все помнит. Так же, как и я.

– Я тоже сразу заметила кольцо в первый вечер, когда мы очутились в ресторане за одним столиком, – призналась Таисия. – Не заметить такой тяжелый и явно старинный перстень невозможно. Правда, я тогда подумала, что камень слишком крупный для того, чтобы быть изумрудом.

– Изумруд чистейшей воды, весом в девять карат, – покачал головой Лурье.

– И он пропал? Просто прелестно. – Орлов достал телефон и полез в интернет. – Вот, пожалуйста, – изрек он, найдя то, что хотел. – Цена за карат колумбийского изумруда колеблется в пределах от сорока шести до четырехсот шестидесяти пять тысяч рублей. Цена изумрудов из Замбии – от восемнадцати с половиной до ста восьмидесяти шести тысяч рублей за карат, а за уральские изумруды просят от двадцати трех до двухсот четырнадцати тысяч рублей. Леонид Петрович, вы знаете, откуда был камень в вашей фамильной реликвии?

– С Урала. Отец моего деда, то есть мой прадед, работал врачом на Сретенском руднике. Это старейший из приисков Изумрудных копей на Урале, место первой находки изумрудов в России. В декабре 1830 года, когда мой прадед еще даже не родился, крестьянин-смолокур Максим Кожевников нашел в заснеженной таежной глухомани зеленый камень. Об этой находке доложили владельцу Екатеринбургской гранильной фабрики Якову Кокорину, который установил, что это именно изумруд. Он немедленно начал разведочные работы, и так была открыта первая сланцевая жила, которая воистину стала мировой сенсацией. Изумрудные копи лишили монопольного положения Колумбию, которая до этого считалась единственной страной в мире, добывающей изумруды. Но это я отвлекся, простите. В общем, когда прадед работал врачом, он помог благополучно разродиться жене тогдашнего владельца копей, и тот в благодарность вручил прадеду этот камень. Прадед заказал золотое кольцо, в которое вставили изумруд, и подарил его своей жене. По наследству оно перешло к моему деду, который торжественно вручил его бабушке, своей тогдашней невесте, а она уже отдала мне, по причине, которую я озвучил.

– Возьмем среднюю цену за карат, поскольку определить характеристики камня сейчас невозможно. Пусть будет сто двадцать тысяч. Плюс цена золота, а кольцо тяжелое и массивное, плюс старинное происхождение. Не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что сейчас этот раритет стоит около полутора, а то и двух миллионов рублей. Неплохая причина, чтобы убить, как вы думаете? – вопросил Орлов.

– Убить за два миллиона? – с сомнением в голосе спросила Таисия. – На эти деньги даже квартиру в провинции не купишь. Надо быть ненормальным, чтобы пойти на такое.

– А кто сказал, что убийца нормальный? Так что паре из каюты триста двадцать один сильно повезло, что они лишились только своего бриллиантового гарнитура, а не вдобавок еще и жизни.

– Я не верю, что Анну Михайловну убили из-за кольца, – решительно заявила Таисия. – Как ты правильно заметил, его можно было стащить и без убийства, как поступили в случае с бриллиантовым гарнитуром. Просто взломали каюту и сейф.

– Каюту не взломали, а открыли ключом, – автоматически поправил Орлов, предпочитавший во всем точность. – Просто гарнитур лежал в сейфе, и его легче украсть, воспользовавшись отсутствием владельцев, сошедших на берег, а свое кольцо Анна Михайловна, как я понял, не снимала.

Таисия вдруг ойкнула и прижала ладошку к губам. Орлову незамедлительно захотелось сграбастать эту ладошку в свои руки и прижать к губам. Или не мелочиться и сграбастать в свои объятия всю владелицу ладошки? Целиком, так сказать.

– Ключ, – сказала владелица чуть придушенным голосом. – Как же я сразу не обратила на это внимания. Ключ же.

– Что ключ? – уточнил Орлов, не понявший хода ее мыслей. Почему-то из всего им сказанного она выцепила именно это слово, хотя он вкладывал в свое сообщение совсем иной смысл.

– Когда Лиза объясняла, почему ей нужна твоя помощь, чтобы вскрыть каюту Анны Михайловны, она пояснила, что Быстрова ей не открывает. Но дело в том, что у Лизы был ключ от этой каюты. Я сама видела, как она однажды вошла внутрь, открыв дверь СВОИМ ключом.

– То есть она позвала меня на помощь не потому, что не могла попасть в каюту, ей требовался свидетель? – Орлов умел соображать быстро.

Необходимый навык, если регулярно делаешь операции по пересадке сердца.

– Да. Она могла открыть каюту своим ключом, отравить Анну Михайловну, забрать кольцо, а потом спрятать или выбросить ключ и утром позвать на помощь, чтобы отвести подозрения. Да, и еще. Утром Лиза проболталась, что ей очень нужны деньги. У нее чем-то болеет дочка, Варя, и на лечение требуется значительная сумма. Она сказала, что Анна Михайловна обещала помочь, но это голословное утверждение.

– Если продать кольцо, то можно получить значительную сумму, – задумчиво согласился Орлов. – А Анна Михайловна могла отказаться его продавать. Не для этого она берегла перстень, подаренный Леонидом Петровичем, более полувека. Мотив для убийства теперь становится весомее. Это правда.

– Чушь все это, – резко отреагировал на их рассуждения Лурье. – Для того чтобы украсть кольцо и убить Аню, не нужно отправляться за несколько тысяч километров. Для чего они поехали в круиз? Для того чтобы совершить убийство на теплоходе? Просто название для детективного романа, а не реальная жизнь.

– И для чего они поехали в круиз, по-вашему? – с интересом спросил Орлов, потому что доводы его учителя были весьма разумными. Впрочем, как всегда.

– Для того, чтобы, к примеру, попросить помощи в лечении девочки у двух врачей, путешествующих на том же теплоходе. Не самых последних в этой стране врачей, между прочим.

– То есть вы хотите сказать, что дочке Лизы нужна пересадка сердца? – воскликнула Таисия. – И Анна Михайловна, воспользовавшись вашим путешествием, решила всколыхнуть прошлое и обратиться к вам? Ну да, фраза: «Он приехал, он здесь» вполне могла относиться к вам, Леонид Петрович. Правда, Лиза утверждает, что Анна Михайловна никогда не говорила ей, что с вами знакома.

– Лиза могла и соврать, – напомнил Орлов. – Правда, не совсем понятно, зачем ей врать в такой малости. Казалось, что проще – признаться, что они поехали в круиз, чтобы столкнуться с Леонидом Петровичем. В этом нет никакого преступления.

– Значит, нужно спросить Лизу еще раз, – возвестила Таисия и спрыгнула с камня, на котором сидела. – Расскажем все Бекетову, когда вернемся на теплоход, и пусть он сам принимает решение, как действовать. Ей придется обо всем рассказать. И про то, куда девался ключ, и про то, как они вообще здесь оказались. Но, знаете, я все-таки молодец.

– Несомненно, но отчего в этот раз? – уточнил Орлов, пряча улыбку.

– От того, что рассказанные Анной Михайловной истории были неспроста. Про дважды похороненную ирландку она заговорила, чтобы обратить на себя внимание Леонида Петровича, но и вторая ее история – про торговцев органами – была не просто так. Она имеет самое непосредственное отношение к лечению Вареньки. Теперь я в этом уверена.

– Ну, про Вареньку это пока не больше, чем догадки, – остудил ее пыл Орлов.

– Ну так и об этом тоже надо спросить Лизу! Но я убеждена, что права. Пойдемте, нам надо спешить, а то автобус уйдет на пристань без нас.

Они вернулись на теплоход незадолго от отправления. Ровно в полдень «Звездная страна» отчалила от причала в Козьмодемьянске, однако выяснилось, что Бекетова на корабле нет. Об этом академику Лурье сообщил капитан, с которым следователь связался, чтобы предупредить, что задерживается в городе, так как опрос близких и знакомых Константина Белова не закончен.

– Так что же, он не вернется сюда? – уточнил Орлов.

Информацию, которой они обладали, так необходимо донести до Бекетова. Она имела значение для расследования убийства, а действовать самостоятельно Орлову не хотелось. Это опасно в первую очередь для Таисии, во вторую – для Лурье. За себя Иван не беспокоился.

– Почему же, – успокоил его капитан. – Владимир Николаевич поднимется на борт в Чебоксарах. Мы причалим туда в 15:30 и отчалим только в половине девятого вечера. Семьдесят пять километров по трассе – для хорошей машины не расстояние. Кстати, Бекетов просил вам передать, чтобы вы никуда без него не лезли.

– Не полезем, – заверил его Орлов.

– И что же, мы даже с Лизой не поговорим? – жалобно спросила Таисия.

– Нет, – покачал головой Иван. И повторил более жестко: – Нет. Если Лиза причастна к смерти Анны Михайловны, то это может быть опасно.

По глазам Таисии он видел, что ничуть ее не убедил.

– Тася, помимо всего прочего, мы можем ее спугнуть. Если она прячет ключ, то кинется избавляться от него, например. Нет, пусть Владимир Николаевич принимает решение, как действовать. Он профессионал, в то время как мы – всего лишь жалкие любители. Ты ведь не увидела бы ничего обидного в том, что я не пустил бы тебя к операционному столу?

– Конечно, нет, – улыбнулась она. – И папа бы не пустил. И правильно бы сделал. Я же не врач.

– Вот! И не следователь! А в данном деле главный принцип врача срабатывает тоже.

– Какой принцип? – улыбнулась она, и Орлову отчего-то снова ужасно захотелось ее поцеловать. Нежно, в самый краешек улыбающихся губ.

– Не навреди! – сказал он и отвернулся, потому что искушение стало невыносимым.

– И что мы будем делать до половины девятого вечера?

– Отдыхать, Тая, девочка, – мягко вклинился в разговор Лурье. – Вы же в отпуске. Вот и проводите его в удовольствие. А мы с Иваном Александровичем пообедаем и приступим к работе. А то он просто безбожно филонит. У него защита совсем скоро, а работы непаханое поле.

Орлов видел, что перспектива провести остаток дня в одиночестве Таисию не обрадовала. Ему хотелось верить, что это из-за него, а вовсе не от теплоходной скуки.

– Ну да. Кстати, если тебе совсем скучно, то можешь съездить без нас в Музей пива. В Чебоксарах есть такой, поскольку пиво – национальный напиток чувашей, и именно здесь зародилась одна из традиций пивоварения. Еще и древнюю технологию покажут, и дегустацию проведут. Ты пьешь пиво, Тасенька?

– Да не особо, – с сомнением ответила она.

– Значит, просто не пробовала хорошего, – убежденно заявил Орлов. – Я тебя научу отличать хорошее пиво от плохого и обещаю, что ты полюбишь этот напиток. Но не в Чебоксарах. Сегодня с меня одной экскурсии вполне достаточно, да и диссертация действительно ждет.

– Ловлю на слове, – Таисия засмеялась. – И в Музей пива без вас не поеду. Чебоксарам придется обойтись без меня. Найду, чем заняться на корабле. Ладно, пойду переоденусь. Встретимся за обедом.

Чебоксары

Поговорить вечером с Бекетовым они так и не смогли. К отплытию теплохода из Чебоксар следователь не явился, опять передав через капитана, что догонит корабль на следующий день в Казани.

– Далеко ведь, – задумчиво сказала Таисия. – Не семьдесят пять километров.

– Двести двадцать пять, – капитан пожал плечами. – По трассе, на хорошей машине, максимум три часа. А отшвартуемся мы в час, так что успеет Владимир Николаевич, ничего.

– Интересно, и что такого важного он узнал, что понадобилось так задержаться.

– Завтра станет ясно. – Орлов положил ладонь ей на руку, и от этого простого жеста ей вдруг стало тепло и спокойно.

– Закончили? – спросила она, не уточняя, что имеет в виду, но он, разумеется, сразу понял.

– Диссертацию? Нет, но дело движется. Еще половина нашего путешествия впереди, так что все в порядке.

– Ты – молодец, – похвалила Таисия искренне. – Я с кандидатской так намучалась, что о докторской даже думать не хочу. А ты вот-вот станешь доктором наук. В тридцать пять лет. У тебя блестящие перспективы.

– Какие перспективы? – Орлов вдруг засмеялся. – Стать академиком? Так меня это совсем не прельщает. Я с самого детства хотел оперировать и приносить пользу людям, а потом попал на лекции Лурье и пропал, утонул в трансплантологии. Так что моя детская и юношеская мечта сбылась, причем уже давно, а докторская диссертация – это просто баловство, тщеславие, щекотание эго и попытка систематизировать огромный объем накопленного за годы работы материала. Вот и все.

– Расскажи, – попросила Таисия.

– О чем? О трансплантологии?

К ним подошел Павел Бурчевский, встал рядом, опершись на перила.

– Вы на экскурсию не ходили?

– Нет, – покачала головой Таисия. – Две экскурсии за один день лично для меня многовато. А вы?

– Я тоже нет. Я же местный, – и, видя их непонимание, пояснил, – из Чебоксар. В Москву переехал не так давно, год назад. У нас через пять дней в Чебоксарах снова стоянка будет, вот на ней я и сойду.

– Родителей повидать? – Таисия говорила машинально, не из интереса, а из простой вежливости.

Павел ей не нравился еще с той первой встречи, когда она окрестила его про себя учителем географии. Павел, правда, как выяснилось, был не географ, а ботаник, но сути дела это не меняло. Он по-прежнему производил впечатление скучного нервного зануды. Не зря его жена бросила, с таким от тоски помрешь, от его кислого выражения лица аж зубы сводит. Правда, Лизе, похоже, он нравится. Но это и понятно. Она сама – воплощение уныния и скорби, так что они с Бурчевским прекрасно дополняют друг друга.

– Нет, только могилы. – Голос Павла дрогнул. – Все, кого я любил, покоятся на кладбище номер семнадцать.

Таисия вздрогнула. Действительно, не человек, а ходячая тоска.

– Вот проведаю, приведу все в порядок после зимы, поговорю с ними, расскажу обо всем, а потом уже в Москву вернусь.

Говорить о кладбищах и похороненных там родственниках Бурчевского не хотелось. Таисия дернула Орлова за рукав.

– Расскажи, пожалуйста, про свою работу, мне интересно. Я совершенно ничего не знаю о трансплантологии.

– Это такая неподъемная тема, что я не знаю, как рассказать о ней, стоя на борту круизного теплохода. – Орлов почему-то вздохнул. – Хотя Леонид Петрович убежден, что рассказывать не просто надо, а жизненно необходимо, потому что нет в медицине более стигматизированной и обросшей страшными слухами темы.

– Ты про торговлю органами?

Орлов снова вздохнул:

– Да в том-то и дело, что нет никакой торговли органами. По крайней мере, в России. Мы ж не Непал какой-нибудь.

– При чем тут Непал?

– Пять лет назад в Непале обнаружили целую деревню, жители которой продавали за деньги свои почки. Посредники обещали людям, живущим в страшной нищете, огромные по местным меркам деньги – пятьсот долларов. И при этом еще уверяли, что изъятый орган отрастет обратно. Знаешь, есть такой Глобальный индекс рабства, согласно которому около половины всех преступлений в мире, связанных с угнетением людей, а в это понятие входит и торговля органами, зафиксированы в Индии, Китае, Пакистане, Бангладеш и Узбекистане. В скандалы также попадали Чили, Эквадор и даже Германия. Но России в этом страшном списке нет. Невозможно у нас это. Хотя проблем хватает.

– Каких именно проблем? – Таисия слушала внимательно, потому что ее интересовало все, что связано с Иваном Орловым, а он сам сказал, что именно этой темой «болел» много лет.

Павел Бурчевский тоже слушал, не уходил. Таисии было не жалко. Пусть стоит и осознает, каким должен быть настоящий мужчина, а не жалкая пародия на него, постоянно посыпающая голову пеплом. Не любила она нытиков. Терпеть не могла. С детства ее окружали люди действия. И папа такой, и брата таким же воспитал. И вот Иван.

– Понимаешь, в пересадке органов, чаще всего экстренной, нуждаются прямо сейчас тысячи россиян. Среди них есть новорожденные, есть дети, есть взрослые, люди с хроническими заболеваниями. У кого-то отказали почки, у кого-то в любой момент может остановиться сердце, у кого-то не работает печень, а у кого-то проблемы с легкими. Но вот дождутся ли они донорского органа и вместе с ним шанса на жизнь, это большой вопрос. Трансплантации в нашей стране до сих пор остаются очень редкими операциями, их проводят не больше трех тысяч в год. А в Америке около сорока тысяч. И трансплантационные центры есть только в тридцати двух регионах России, то есть в одной трети.

– Так мало?

– Ничтожно. Всего полсотни больниц имеют лицензии на проведение таких операций. Мы из кожи вон лезем, чтобы увеличить это число. Ездим по регионам, убеждаем администрации больниц. Объясняем, что пропадает огромный ресурс, в то время как люди годами стоят в очереди на пересадку. Ожидание почки может растянуться на долгие годы. Пересадка легких или поджелудочной железы – это вообще штучная история. На искусственном сердце, которое подходит лишь единицам, человек может продержаться год, два и даже три. Смертность при этом высочайшая, потому что осложнения слишком частые и тяжелые. А ведь один донор может спасти как минимум восемь жизней. Но нет никакой ответственности для больниц. Никто не понесет наказания, если человек мог стать донором, но так и не случилось. Закон в стране есть, но его невыполнение ничем не карается. А ведь это не только личный, но и государственный вопрос. Трансплантация почки гораздо выгоднее с финансовой точки зрения, чем диализ. На нем люди находятся по десять-двадцать лет, и это выливается в миллиарды рублей. А пациент, которому трансплантирована почка, обходится государству в несколько раз дешевле. Но мы вообще не умеем деньги считать.

– А почему доноров не хватает? Ведь посмертно им может стать фактически любой.

– В большинстве своем россияне к трансплантации до сих пор относятся крайне настороженно и с опаской. В больницах скорой помощи постоянно появляются потенциальные доноры. Люди попадают в ДТП или другие катастрофы. Часто бывает так, что из-за травмы мозг человека умирает, но другие органы остаются в полной сохранности. В этом случае их можно изъять для пересадки. Процедура эта очень непростая, и технически, и в первую очередь юридически. Несколько врачей должны подтвердить, что мозг действительно умер, и, как ты понимаешь, далеко не все готовы взять на себя такую ответственность. И тут в дело вступают родственники умершего, которые устраивают скандал и запрещают изымать органы. Хотя российским законодательством это и разрешено. К сожалению, недостаток информации, безграмотность и страх оказываются зачастую сильнее желания и возможности спасти чью-то жизнь.

Иван говорил все громче, видно было, что эта тема действительно задевает его за живое.

– Кстати, у нас в стране по закону тело умершего человека принадлежит государству.

– Как это? – не поняла Таисия.

– Ну, у нас действует презумпция согласия. Ты же юрист, должна понимать, что это.

– Я понимаю, – кивнула она. – Если человек при жизни письменно не заявляет, что после смерти не согласен с изъятием своих органов в качестве донорских, то это означает, что автоматически он согласен стать донором.

– Умница. В России эта норма закреплена в статье восьмой закона «О трансплантации». Но она действует и в ряде других стран, например, в Испании, Португалии, Австрии. Трансплантация невозможна, только если человек при жизни написал отказ. Другая система изъятия органов в США и Германии. Там человек, наоборот, должен при жизни подписать документ, что он готов стать донором. Это модель испрошенного согласия. Нет такой бумаги – нет и пересадки. И бумагу эту нужно возить с собой, к примеру, вложив в водительские права.

К ним подошел Лурье, встал рядом, тоже расслабленно опершись на перила. Почему-то вдруг именно сейчас Таисия взглянула на него по-новому, не как на старика, разменявшего девятый десяток, а как на основоположника отечественной трансплантологии, вложившего в ее развитие немало сил, как умственных, так и моральных. А Иван – его последователь, лучший ученик, будущее этой сложной науки. И это стало возможным, потому что девять лет назад он осмелился пойти за своей мечтой, оставив место в отцовском отделении.

Таисии вдруг стало обидно, что ее умный и отзывчивый папа, похоже, этого так и не понял. Как он мог обидеться на Ивана? Как вообще можно обижаться на человека, который устремлен в будущее? Она решила, что по возвращении домой обязательно поговорит с отцом об этом.

– Лично я оцениваю презумпцию согласия как предварительную договоренность с обществом, что оно несет ответственность за жизнь и здоровье своих членов, – негромко сказал Лурье, включаясь в разговор и давая понять, что он слышал его начало. – Я вообще не вижу причин, которые могут заставить человека при жизни написать отказ от посмертного донорства. Знать, что ты будешь своей частичкой жить в других людях, понимать, что ты кого-то спасешь… Кем надо быть, чтобы быть категорически против такой возможности. И я категорически не согласен с тем, что у родственников испрашивают разрешение на изъятие органов. Это недальновидно и жестоко. Такие вопросы провоцируют людей на неадекватную реакцию, потому что в момент острого горя человеку явно не до нас. В состоянии стресса человек не может принимать взвешенное решение, зачастую люди принимают его на внутренней истерике, а в итоге мы получаем невозможность изъятия здорового органа, который спас бы чью-то жизнь.

– Сложная тема, – задумчиво проговорила Таисия. – Очень сложная.

– Да. И в этом вопросе церковь, к сожалению, не на нашей стороне. Она выступает против презумпции согласия. Священники убеждены, что пожертвование органов другому человеку может быть только добровольным. Мол, если человек решил, что после его смерти какие-то части его тела могут использоваться для спасения другого человека, то это можно считать выражением жертвенной любви. А любовь и жертвенность имеют высокий смысл только тогда, когда они осуществляются добровольно. Что ж, могу сказать только одно. Если мы примем в России такую модель, то на очень продолжительное время трансплантации станут еще менее доступны для людей.

– Но в Америке же система работает.

– Так там она давно налажена. И о необходимости подписать согласие на изъятие органов после смерти, так называемую донорскую карту, говорится из каждого утюга. Мощная пропаганда позволила сделать трансплантацию вполне себе распространенной практикой. Нам об этом приходится только мечтать.

– Идем дальше, – снова вступил в разговор Орлов. – Чрезвычайно важна качественная работа так называемой группы забора. Врачи очень тщательно относятся к подбору донорских органов, ведь от этого зависит результат. К примеру, если пересаженная почка так и не заработала, то ее можно удалить и пересадить новую, а в случае пересадки сердца все заканчивается крайне печально. Еще одна проблема – это отсутствие единого федерального листа ожидания, то есть списка пациентов, которым нужна пересадка. Врач включает туда пациента после того, как установлено, что помочь ему может только операция. И в каждой больнице такой список свой. В результате предсказать даже примерные сроки ожидания невозможно.

– Но почему?

Иван пожал плечами:

– Действующий закон о трансплантации приняли почти тридцать лет назад. И в нем существуют огромные дыры. Новый закон должен создать единый лист ожидания по всей стране, а также регистр отказов и согласия на посмертное донорство. Это должно сделать систему более прозрачной – и для пациентов, и для врачей. А также закон должен полностью исключить ситуации, когда орган взяли после смерти человека, который не хотел этого. Родственники тоже смогут заявить, что не согласны, но на это им будет даваться всего два часа. И если человек при жизни заявлял о своем согласии, а родственники против, то их мнение учитываться не будет. Но этот новый закон обсуждают уже больше пяти лет, а он так и не принят.

– А кто и как определяет, кому отдадут донорский орган? – спросила Таисия.

Рассказ захватывал ее все больше.

– В регионах это решает врачебный консилиум, у нас в Москве в подборе помогает специальная программа. В ней учитывается огромное количество параметров. От групповой совместимости органа и потенциального реципиента по крови до неотложности ситуации. Как правило, орган получает тот, кто в нем больше всего нуждается. Конечно, люди убеждены, что все решают деньги, предлагают любые, чтобы подняться в листе ожидания повыше, но это так не работает. Вот за всю историю трансплантологии в России не было таких случаев, – с горечью добавил Лурье. – Многие спрашивают напрямую у своих врачей – сколько будет стоить тот или иной орган, но в меморандуме о донорстве вопрос об оплате вообще не стоит. Оно может быть только бесплатным.

– Леонид Петрович, Иван, но в обществе активно муссируется тема черных трансплантологов, – с сомнением сказала Таисия. – Вы хотите сказать, что все это выдумки?

– У нас и белых-то трансплантологов катастрофически не хватает, откуда черным-то взяться. – Лурье усмехнулся. – Специалистов в этой области в десятки раз меньше, чем терапевтов или обычных хирургов. Вы уж поверьте мне, старику, я этим скоро шесть десятков лет как занимаюсь. У нас в стране тысячи центров, которые проводят кардиохирургические вмешательства, и несколько десятков центров трансплантации сердца.

Таисия вновь устыдилась за отца, который, кажется, не понимал этой простой, но такой важной математики.

– Все разговоры про черных трансплантологов пошли от «агентства ОБС – одна бабка сказала». К сожалению, об этом слишком много пишут в книгах, снимают сериалы. Конечно, тема-то горячая. Позволяет увеличить аудиторию. А в результате мы имеем неграмотное, но насмерть запуганное население, которое убеждено, что существуют какие-то черные трансплантологии, которые специально не оказывают гражданам медицинскую помощь, чтобы потом изъять их органы. А в России, между прочим, существует уголовная ответственность за покупку и продажу органов. Это часть 2 пункта «ж» статьи 127.1 УК РФ «Торговля людьми» и часть 1 статьи 120 «Принуждение к изъятию органов или тканей человека для трансплантации». Первая статья предусматривает лишение свободы на срок от трех до десяти лет, а вторая – до четырех лет лишения свободы.

– И тем не менее в интернете полно объявлений о покупке и продаже органов, – скептически ухмыльнулся Павел. На солнечной палубе появилась Лиза, безмолвно встала рядом с ним, явно прислушиваясь, о чем они так горячо спорят. – Их тысячи. Люди в отчаянии готовы продать последнее, чтобы спасти жизнь тех, кого они любят.

– Любой человек в критической ситуации ищет выход, поэтому горе и отчаяние – отличное поле для действий мошенников. К сожалению, – покачал головой Лурье. – Мы как-то пробовали позвонить по такому объявлению. Помните, Иван Александрович?

– Да, я звонил. Представился человеком, который попал в трудную ситуацию и готов продать свою почку. Мне предложили сдать анализы, чтобы определить, подхожу ли я. Разумеется, платно. Сумму в шесть тысяч рублей я должен был перевести по ссылке в интернете. Как только я это сделал, человек, с которым я общался, сразу перестал выходить на связь. – Орлов засмеялся.

– А дети? – Это спросила Лиза, до этого слушавшая их беседу молча. – С детьми же все еще сложнее? Да, Леонид Петрович, Иван Александрович?

– Детское донорство – это еще более сложный вопрос, чем все остальное, – кивнул Лурье.

– Да уж куда сложнее, – вздохнула Таисия.

– Проблема в том, что зачастую ребенку нельзя пересадить орган взрослого человека. К примеру, если ребенку нужна новая печень или почка, то их можно взять у взрослого посмертного донора или у живых родственников. А вот в случае пересадки сердца орган взрослого донора можно взять только после того, как пациент достиг двенадцати-четырнадцати лет. Мы сильно зависим от антропометрических параметров. Если речь идет о подростке, вес которого превышает тридцать килограммов, то у него в грудную клетку вмещается взрослое сердце, и это решает вопрос. Но если речь идет о маленьком ребенке, то мы просто бессильны. Нужен ребенок-донор, но до сих пор в нашей стране не было ни одного несовершеннолетнего донора. Несмотря на то что закон это позволяет, есть соответствующее распоряжение Минздрава, многие родители понимают чувства других родителей и не возражают спасти жизнь чужому ребенку, отдав органы своего умершего малыша, детские реаниматологи не хотят принимать на себя ответственность и своевременно констатировать смерть ребенка, чтобы вся процедура стала возможна технически. Они делают это уже тогда, когда органы становятся непригодны для пересадки.

Заиграло «Прощание славянки», теплоход издал три гудка и начал медленно отходить от пристани, оставляя Чебоксары, которые Таисия так и не увидела. Ладно, Павел прав, через пять дней они снова вернутся сюда, возвращая шанс посмотреть на этот город. Хотя нет, стоянка продлится всего лишь тридцать минут, тут же вспомнила она. Ну и ладно.

– Леонид Петрович, мы их совсем заболтали. – Орлов тронул своего наставника за плечо. – Тема и так-то не самая приятная, да еще после ужина. Это мы с вами привычные, а Лиза вон какая бледная. Лиза, вы как, в обморок не упадете?

– Не упаду, – вымученно улыбнулась молодая женщина. – Но мы, наверное, правда, пойдем. Павел, вы меня проводите?

– Конечно, – с готовностью подхватился Бурчевский.

– В Казани на экскурсию идем? – спросил Орлов, когда они остались втроем. – Правда, я там неоднократно бывал, так что город видел.

– И я бывал, точнее, регулярно бываю по служебным надобностям, – кивнул Лурье. – Так что если Таечка не против, то я бы предложил остаться на теплоходе. Нас ждет работа, Иван Александрович, не забывайте о диссертации.

– Да я помню, – улыбнулся Орлов.

– А я тоже была в Казани, – сообщила Таисия и замолчала. Вдаваться в детали ей не хотелось, потому что в Казани они с Артемом в прошлом году провели отпуск. И сходить на берег не хотелось тоже. – Вы работайте, а я буду ловить Бекетова, нам действительно надо с ним поговорить.

Ее предложение восприняли положительно, после чего в силу позднего времени все разошлись по своим каютам. Таисия надеялась, конечно, на продолжение вечера, к примеру, на коктейль в баре вдвоем с Орловым, но он проводил ее до каюты и ушел. Острое сожаление тут же сменилось такой же острой ревностью. Она была уверена, что у Ивана свидание с Музой.

– Ну и пусть, – решила она, вздернув подбородок, – не очень-то и хотелось.

Уснула она в этот вечер в слезах.

День восьмойКазань

Первая неделя отпуска и путешествия осталась позади. За бортом, как про себя охарактеризовал ситуацию Орлов. Еще он констатировал, что, вопреки ожиданиям, он не скучал. Вернее, он никогда не скучал наедине с собой, используя любую выдавшуюся свободной минуту для научной работы, но корпеть над диссертацией сутками все равно не будешь, а что еще делать в замкнутом пространстве, если экскурсии тебя не очень интересуют, а к алкоголю ты равнодушен.

Неожиданное расследование, в которое его, признаться, изначально против воли втянули Лурье и Таисия Ермолаева, оказалось очень даже кстати. Оно щекотало нервы, заставляло работать то, что Эркюль Пуаро называл «серыми клеточками», и будило интерес к чему-то, кроме трансплантологии. Интерес, как казалось Орлову, давно пропавший.

В Казань прибыли в восемь часов утра, но следователь Бекетов, с которым они рвались поговорить, обещал появиться лишь перед отплытием, преодолевая на машине двухсоткилометровое расстояние. На завтраке решили, что Орлов и Лурье останутся на теплоходе и потратят время на работу, а Таисия все-таки съездит на автобусную экскурсию, чтобы полюбоваться Казанским кремлем с уникальной башней Сююмбике, на мечеть Кул-Шариф и Парк тысячелетия Казани.

Орлову было неспокойно от того, что они разделились. Ему все казалось, что Таисии Ермолаевой грозит какая-то опасность. Он не мог сформулировать, какая именно и от кого она исходит, но все-таки предпочел бы, чтобы она находилась у него на глазах. Впрочем, когда экскурсионный автобус отчалил от пристани, он убедил себя, что среди других туристов Таисии ничего не угрожает, и погрузился в работу, отключившись от остальных проблем и тревог.

Он отлично умел так делать. Заходя в операционную и вставая у стола, на котором лежал пациент, он моментально отключался от всего «мирского», фокусируясь только на задаче, которую ему предстояло выполнить. Операции, которые он проводил, длились от четырех до шести часов, и все это время требовалось максимально сохранить концентрацию внимания, не отвлекаясь на сторонние мысли.

Так что до начала первого, пока экскурсанты не вернулись на теплоход, Орлов про Таисию Ермолаеву ни разу не вспомнил. Зато когда она постучала в дверь каюты Лурье, где они с академиком вносили последние коррективы в его диссертационную работу, и Иван открыл ей, то Таисия сразу заполнила все пространство своим голосом, смехом, облаком пушистых волос, которые она то и дело поправляла тонкой изящной рукой с длинными пальцами.

В ее движениях было столько изящества и грации, что Орлов невольно любовался ею, чувствуя, как у него повышается настроение. Беспричинно, только от того, что он на нее смотрит. В очередной раз он для себя отметил, что никогда раньше лицезрение женщины не вызывало в нем такого восторга.

Без десяти час, когда академик уже начал выказывать некоторые признаки волнения, на теплоходе появился Бекетов.

– Я уж начал думать, что вы опять решили догнать нас на какой-нибудь следующей остановке, – это была единственная фраза, которой Лурье позволил себе выдать свое нетерпение.

– Нет-нет, я сделал все, что запланировал.

– В Козьмодемьянске? – уточнила Таисия.

– И там, и в Чебоксарах.

– А в Чебоксарах у вас какие дела появились? – удивилась она.

– Требовалось кое-что уточнить. В Козьмодемьянске я, как вы знаете, побеседовал с матерью погибшего Белова. Она, конечно, в ужасном состоянии, что возможно понять, гибель сына – огромное горе. Но, к сожалению, у меня такая работа: лезть в душу людей, которые переживают тяжелый период.

Да-да, в трансплантологии такое тоже известно. Она во многом потому и развивается так медленно, что немногие врачи решаются спросить у обезумевших от горя родственников об изъятии донорских органов близкого им человека.

– И что она рассказала о том, чем занимался ее сын?

– То же, что и все остальные. Поставкой расходных материалов в крупные медицинские центры. И знаете, какое у нашего убитого было увлекательное хобби? Он фотографировался с различными врачами. Мать показала мне фотоальбом, который заботливо вела. Сын всегда присылал ей снимки, а она распечатывала их в соседнем фотоателье и вклеивала в альбом.

– Да. Белов с первых минут пребывания на теплоходе приставал к Леониду Петровичу с просьбой сфотографироваться, – вспомнила Таисия.

– И в Константиново ему это удалось, – кивнул Орлов. – Кстати, со мной он сфотографировался тоже, но так как я отказался, поскольку не имею привычки запечатлевать свой образ рядом с незнакомыми людьми, то он просто сделал так, чтобы я попал в кадр. Так значит, это у него хобби такое.

– Да. Хобби. Причем своей матери он присылал фото с пояснением, кто на нем изображен. Я переписал себе.

Бекетов достал свой блокнот, перелистнул заполненные мелким, почти бисерным почерком страницы, открыл нужную.

– Людмила Цаплина, Владимир Рудинский, Дарья Светина, Владимир Волков, Герман Иванов, Анна Маликова, Алексей Ли, Владимир Загородний, Владимир Шитов и Дмитрий Рыбин.

– Какая странная закономерность, – медленно произнес Лурье.

– Закономерность? – Бекетов поднял брови.

– Да, причем очень четкая. Особенно если добавить в нее фамилии Орлов и Лурье, – засмеялся Иван. – Видите ли, Владимир Николаевич, дело в том, что все перечисленные вами люди – наши с Леонидом Петровичем коллеги. Российские трансплантологи.

– Что?! Вы уверены? – Бекетов выглядел озадаченным.

– Абсолютно. Я с этими людьми пару раз в год встречаюсь на различных научных конференциях, так что перепутать их ни с кем не могу, – заверил Лурье. – Не все они из Москвы. Есть коллеги из Челябинска, Краснодара, Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода и Омска.

– Погодите. То есть вы хотите сказать, что Константин Белов собирал свои фотографии с врачами из разных городов, выбирая исключительно трансплантологов? – Голос Таисии тоже звучал недоверчиво. – Но зачем?

– Хороший вопрос, – задумчиво протянул Бекетов. – Очень хороший.

– И убили их с Анной Михайловной после того, как она рассказала про охотников за органами, – настойчиво повторила свою мысль Таисия.

Орлов улыбнулся. Она была удивительно настырна во всем, что касалось ее гипотезы, неважно – научной или бытовой. До чего ж хорошая девка. Умная, цепкая, въедливая. И красивая. Такая красивая, что просто дух захватывает. Повезло Ермолаеву с дочерью.

Даже самому себе Орлов все эти годы не признавался, насколько ему не хватает общения с одним из первых его учителей. Александр Ермолаев – удивительный человек. Образованный, тонкий, с прекрасным чувством юмора, язвительный и требовательный, но добрый и порядочный. Жаль, что их жизненные пути разошлись. Но, может, не все еще потеряно. Ведь зачем-то судьба свела Ивана на этом теплоходе с ермолаевской дочкой. Вдруг для того, чтобы они с Александром Николаевичем наконец-то помирились.

– Что ж, не понимаю, при чем тут пересадка органов, но после списка фамилий признаю, что какая-то связь точно есть, – вздохнул Бекетов.

– А что еще рассказала вам мать Белова? – Орлов знал, что следователь поведал им еще не все.

– Что сын нечасто баловал ее своими визитами. Он не любил приезжать в Козьмодемьянск, хотя много ездил по стране в командировки. По перечню городов, в которых он бывал, можно географию изучать. В последний раз он наведывался к матери примерно год назад, да и то только потому, что у него появились дела в соседних Чебоксарах.

– Так вот почему вы задержались и в этом городе! – воскликнула Таисия.

– Да, – следователь кивнул. – Мать Орлова показала, что в Чебоксарах у ее сына была назначена какая-то деловая встреча. Я проверил, ни с одной из тамошних больниц фирма, в которой числился менеджером Белов, не работала. Да и встреча у него проходила не в больнице, а в каком-то торговом центре.

– А мать откуда знает? – удивился Иван.

– А она ездила вместе с сыном. Попросила Белова, чтобы он захватил ее с собой, потому что хотела посетить Покровско-Татианинский собор. Ее Татьяной зовут, и было это как раз в Татьянин день. Двадцать пятого января прошлого года. В общем, Белов довез ее до храма, оставил там и сказал, что съездит в «МТВ Центр», это самый большой торгово-развлекательный центр в Чебоксарах, потому что у него там назначена встреча, а потом вернется за ней. И действительно приехал, спустя полтора часа.

– Даже с учетом времени на дорогу, встреча оказалась не очень-то короткая. Минут сорок, с учетом чебоксарских расстояний, чай, не Москва, – заметил Орлов.

– То есть с кем именно встречался ее сын, Белова не видела? – Таисия вздохнула.

– Нет, но это могла быть совершенно проходная встреча. Она произошла за год с лишним до убийства, так что никаких оснований считать, что они взаимосвязаны, у нас нет, – ответил Бекетов.

– Тогда зачем вы ездили в Чебоксары? Если это неважно?

– Я не сказал, что это неважно. Просто эта встреча могла ответить на вопрос, чем еще занимался покойный, помимо того, что поставлял медицинские расходники больницам. У него явно имелся еще какой-то вид деятельности, который, как подсказывает мне интуиция, как раз и имеет самое непосредственное отношение к мотиву преступления.

– Но выяснить какой, не удалось? – резюмировал Орлов.

– Нет, – покачал головой Бекетов. – А вы как провели то время, что я отсутствовал? Просто чую своей пятой точкой, что вам удалось что-то выяснить.

– Скорее, не выяснить, а сопоставить, – поправил его Орлов. – Выяснять я как раз запретил, посчитав, что это ваша прерогатива. На теплоходе уже произошло два убийства, так что наш преступник – человек решительный и жестокий. Открыто задавать вопросы может быть опасно, так что я постарался удержать от этого и Леонида Петровича, и Тасю.

– Думаю, это было нелегко. – Следователь бросил взгляд на Таисию и усмехнулся. – И что же вы сопоставили?

Орлов кивнул Таисии, потому что наличие у Лизы ключа от каюты Анны Михайловны приметила именно она. Да и о том, что у погибшей пропало дорогое кольцо, Лиза сообщила именно Таисии. Как ни крути, а в том, что им вообще известны эти факты, только ее заслуга, а значит, и делиться с Бекетовым тоже ей.

Девушка кратко и по-военному четко рассказала следователю обо всем, что они с академиком уже знали. Владимир Николаевич слушал внимательно, не перебивая и делая пометки в своем незаменимом блокноте.

– Что ж, вы правы, – сказал он, когда Таисия замолчала. – И в том, что с этой самой Лизой нужно поговорить, и в том, что не полезли к ней с расспросами сами.

Зазвучало «Прощание славянки», теплоход снова издал два свистка и дрогнул, отходя от причала, взяв курс на маленький городок на Вятке под названием Мамадыш. Путешествие продолжалось.

– Вот что, – решил Бекетов, – пойдемте-ка все в ресторан на обед. Думаю, что наша фигурантка тоже там. Понаблюдаем за ней, а потом предложим остаться и поговорить.

– Только, чур, мы присутствуем! – воскликнула Таисия.

– С чего бы это? – Бекетов изобразил бровью что-то типа недоумения, хотя Орлов видел, тот готов уступить в ответ на высказанную девушкой просьбу.

– Да с того, что мы, пользуясь вашим отсутствием, давно могли сами провести этот разговор. – Она сердито выпятила нижнюю губку. Орлову немедленно снова захотелось ее поцеловать. – Но не сделали этого, понимая, что можем что-нибудь испортить. Мы законопослушные граждане, но точно заслужили услышать все своими ушами.

– Согласен, – ответил Бекетов, пряча улыбку.

Похоже, он тоже не мог не улыбаться при виде Таисии Ермолаевой. Орлов внезапно испытал какой-то острый дискомфорт, который с некоторым изумлением диагностировал как укол ревности. Никогда и никого он в своей жизни не ревновал, считая это бессмысленным. А вот поди ты.

Лиза на обеде сидела на своем месте за столом рядом с Павлом Бурчевским, все так же вяло ковырялась в тарелке, в то время как ее сосед по столу ел за двоих. У него вообще был отменный аппетит, Орлов давно заметил. При виде их четверки Лиза как-то встрепенулась, даже хотела встать. То ли убежать собралась, то ли, наоборот, подойти, но, нерешительно потоптавшись с ноги на ногу, уселась обратно.

Все вчетвером они предпочли ее действия проигнорировать и приступили к обеду. Орлов видел, с каким трудом Таисия сдерживает нетерпение. Его самого азарт, признаться, тоже заставлял торопиться, хотя он всегда ел быстро из-за привычной нехватки времени. Наконец Лиза и Павел закончили с обедом и встали из-за стола.

– Елизавета Геннадьевна, задержитесь, мне нужно с вами поговорить.

Бекетов тоже встал, сделал шаг к Лизе, она вздрогнула и понурилась. Взгляд у нее стал совсем несчастный и какой-то затравленный.

– Здесь?

– Нет, конечно. Я приглашаю вас в свою каюту. – Следователь обвел глазами их троицу. – Всех приглашаю.

– Я тоже пойду, – с вызовом в голосе заявил Павел.

– А вы мне зачем? – довольно невежливо осведомился Бекетов.

– Я не отпущу Лизу одну. Ей нездоровится, да и вообще.

– Хорошо, идите, – неожиданно следователь проявил покладистость. – Я не возражаю.

Как знал Орлов, жил Бекетов в каюте, выделенной ему из капитанского резерва. Это тоже был сьют, такой же, как у Лурье, как у погибшей Быстровой, и у него самого, расположенный сразу у рулевой рубки. Войдя в каюту, они чинно расселись, кто на диване, кто на кровати. Несмотря на то что сьют был просторнее обычной каюты, шесть человек размещались тут с трудом. Ну ничего, в тесноте, да не в обиде. Или все-таки кого-то сейчас придется обидеть?

– Елизавета Геннадьевна, скажите, пожалуйста, когда вы заселились на теплоход, у вас был ключ от номера вашей благодетельницы?

– Анны Михайловны? Да, был. – Вопрос не вызвал у Лизы приступа паники, говорила она совершенно спокойно.

– А где вы его взяли? Ключи от кают, насколько мне известно, выдают только владельцам кают.

– Да, но от любой каюты изначально же несколько ключей, – не поняла его вопроса Лиза. – При двухместном заселении ключи выдают обоим пассажирам. Анна Михайловна сразу попросила на ресепшене дать ей два ключа, чтобы я имела возможность беспрепятственно попадать в ее номер.

– Зачем? Она же не была так немощна, чтобы ей нуждаться в экстренной помощи.

– Нет, конечно, нет. Я же уже говорила, что Анна Михайловна вообще ничем не болела. У нее было отменное здоровье для ее возраста. Просто иногда она отправляла меня в свой номер, чтобы принести ей шаль или минеральную воду. Да и просто так удобнее.

– Хорошо. – Бекетов наклонил голову, давая понять, что его полностью устраивают ее объяснения. – Тогда почему в то утро, когда Быстрову нашли мертвой, вы не открыли дверь ее каюты своим ключом, а обратились за помощью к господину Орлову? Вы знали, что ваша благодетельница мертва, и хотели обеспечить себе алиби?

Лиза сверкнула глазами, но это был блеск ярости, а не страха.

– Мне не нужно было никакое алиби, потому что я, разумеется, не убивала Анну Михайловну. И не называйте ее моей благодетельницей. Она, будучи женой моего деда, вырастила меня. Но меня не подбирали на улице, я не шелудивая собачонка и не приживалка.

«Ого, а мы, оказывается, умеем и зубы показывать», – подумал Орлов.

– А что касается вашего вопроса, то все очень просто. Я не могла отпереть дверь каюты Анны Михайловны своим ключом, потому что у меня его украли.

– Как украли? Когда? – Следователь аж вперед подался всем корпусом.

Орлов тоже напрягся. Украсть ключ от каюты старушки мог только убийца. А они-то ломали голову, кого Быстрова могла впустить к себе ночью. Получается, что она никого не впускала, убийца отпер дверь украденным ключом.

– Я не знаю. Я хватилась его утром, именно тогда, когда Анна Михайловна не открыла на мой стук. Вечером мы попрощались, я пожелала ей спокойной ночи и ушла к себе. Ключ мне не потребовался.

– А где вы его хранили?

– В кармане кофты.

Лиза продемонстрировала свой довольно растянутый трикотажный лапсердак с большими карманами.

– То есть его могли вытащить у вас из кармана накануне вечером?

– Да, но я понятия не имею, при каких обстоятельствах это случилось.

– Хорошо. Идем дальше. Елизавета Геннадьевна, зачем вы с вашей… Быстровой поехали в этот круиз?

Вот теперь в глазах Лизы мелькнул страх, тот самый, отблески которого Орлову уже были хорошо знакомы. Почему-то ее очень пугал этот простой вопрос.

– Это просто отпуск, – вяло промямлила она. – Я же говорила.

– Нет, Елизавета Геннадьевна, это не просто отпуск, – мягко возразил Бекетов. – Я уже задавал этот вопрос, и вы ответили на него отрицательно, но все же позволю себе его повторить. Вы с Анной Михайловной специально купили тур на «Звездную страну», чтобы встретиться здесь с академиком Лурье?

– Нет же, – нетерпеливо повторила Лиза. – Анна Михайловна никогда не упоминала, что знакома с Леонидом Петровичем. Да если бы я только знала…

Она оборвала свои слова, словно захлебнулась ими.

– Если бы вы знали что?

– Владимир Николаевич, можно я? – Таисия даже руку подняла, как школьница-отличница.

Орлов в очередной раз умилился.

– Валяйте.

– Лиза, у вас серьезно болеет дочь. Варя. Почему-то мне кажется, что ей нужна пересадка какого-то жизненно важного органа. Это так?

Теперь Лиза походила на воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

– Сердца, – ответила она так тихо, что пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. – Моей десятилетней девочке требуется пересадка сердца.

– Так, значит, вы все-таки приехали сюда ради академика Лурье? – снова спросил Бекетов.

– Да нет же! – в сердцах закричала Лиза. Как раненый зверь, попавший в смертельную ловушку. – Если бы я только знала, что она знакома с самим Лурье! Разумеется, я бы настояла, чтобы она обратилась к нему за помощью. Но в том-то и дело, что старуха ни разу не обмолвилась об этом. Ни словечком, понимаете? Она могла спасти мою девочку, если бы смирила свою гордыню и попросила Леонида Петровича о помощи. Но какие-то глупые обиды, с момента причинения которых прошло уже полвека, оказались важнее, чем моя Варя.

Похоже, Лиза действительно говорила правду. В таком отчаянии не лгут, это Орлов понимал отчетливо.

– Какой диагноз? – отрывисто спросил он, потому что шеф хранил молчание.

Пусть молчит, сколько хочет, лишь бы снова сердечный приступ не выдал.

– Идиопатическая дилатационная кардиомиопатия, – ответила Лиза.

Ну да, серьезно. Диагноз, названный Лизой, характеризовался миокардиальным поражением с расширением полости левого или обоих желудочков и нарушением сократительной функции сердца. Проявлялась болезнь признаками застойной сердечной недостаточности, тромбоэмболическим синдромом, нарушениями сердечного ритма. При тяжелом течении могло приводить к внезапной смерти и требовало хирургического лечения, в том числе и трансплантации. Жалко девчонку.

– Сколько лет прошло с момента постановки диагноза? – Лурье включился в разговор.

Слава богу, отмер. Глядишь, и обойдется без последствий упоминание о том, как была обижена на него ненаглядная Анна Михайловна. Так сильно, что не захотела напомнить о себе даже в случае острой необходимости.

– Три. Испробовали все методы консервативного лечения, но состояние все время ухудшается. Уже дважды была остановка сердца. Показана трансплантация, но врачи в Новосибирске сразу предупредили нас, что это из области фантастики. Взрослые органы для пересадки Варе не подходят, она очень хрупкая, из-за болезни большой недобор веса. При норме от двадцати одного до двадцати шести килограммов Варя весит девятнадцать. Ей нужно именно детское сердце для пересадки, а смертность детей и подростков в России невелика, и родители погибших детей далеко не всегда готовы на такую жертву.

– Вы ведь знаете, что даже если вам повезет, это не на всю жизнь? – мягко спросил Орлов.

– Да, – кивнула Лиза. – И про то, что выживаемость после таких операций восемьдесят процентов, знаю, и про то, что срок службы донорского сердца в нашем случае составит всего три года, а потом организм подрастет и потребуется ретрансплантация. И про то, что все это время будет требоваться постоянный контроль и лекарства против отторжения прижившегося органа. Я все это знаю, но что толку об этом думать, если подходящего нам донора все равно нет.

Она закрыла лицо ладонями и горько расплакалась. Таисия тоже чуть не плакала, так ей стало жалко Лизу. Павел был совсем белым, словно натянул на лицо присыпанную рисовой мукой маску. Лурье и Орлов, хоть и повидали на своем врачебном веку немало родительского горя, тоже чувствовали себя не в своей тарелке. И только Бекетов оставался совершенно беспристрастным. По крайней мере, внешне.

– Елизавета Геннадьевна, для чего вы с Анной Михайловной отправились в этот круиз? – спросил он снова.

Лиза отняла руки от измученного лица.

– Молчи, не надо! – воскликнул Павел, но она лишь покачала головой.

– Я скажу, я не могу больше молчать, – тихо сказала она. – Мы с Анной Михайловной должны были здесь, на теплоходе встретиться с Константином Беловым.

– Зачем?

– Чтобы купить у него донорское сердце для Вари, – еще тише ответила Лиза и снова заплакала.

День девятыйМамадыш

В девять часов утра теплоход пришвартовался к пристани городка под названием Мамадыш, о существовании которого до круиза Таисия, к своему стыду, вообще не знала. На экскурсию было решено не ехать. И Таисия, и, она видела, Лурье с Орловым после вчерашнего разговора с Лизой пребывали в легкой прострации. Уж слишком неожиданным для их ушей оказалось все то, что она рассказала.

Константин Белов, по словам Лизы, занимался продажей на черном рынке органов для пересадки. Когда поняли, что спасти Варю может только срочная операция, единственным шансом для которой был самостоятельный поиск донора, они с Анной Михайловной нашли Белова через посредников в интернете. Константин вышел на связь и пообещал подобрать подходящий для пересадки именно Вареньке орган в течение двух, максимум, трех месяцев после оплаты. Донорское сердце вместе со своими услугами он оценил в два миллиона рублей. Таких денег у женщин не имелось, но Анна Михайловна была готова расплатиться с Беловым своим перстнем с изумрудом.

– Она сказала, что это будет очень символично, – сквозь слезы рассказывала Лиза. – Тогда я не поняла, что она имеет в виду. А теперь понимаю. Этот перстень ей подарил Леонид Петрович. Переступить через себя и обратиться к нему за помощью она не могла, зато могла проститься с его подарком, который бы спас Варе жизнь.

Таисия заметила, как Орлов кинул тревожный взгляд на академика. Видимо, боялся, что тот опять выдаст сердечный приступ, но старик ничего, держался.

– Это же все бред какой-то, чушь и полная ерунда, – сердито сказал он, сведя на переносице брови. – Невозможно купить донорское сердце, ни детское, ни взрослое, никакое. Нет в России черного рынка трансплантологов.

– Может, вы просто не знаете? – робко предположила Лиза.

– Я, милочка моя, про это знаю все! – отрезал Лурье. – В отличие от вас. Сама процедура трансплантации настолько сложная, что ее невозможно провести даже в полностью оборудованной, но обычной операционной. Нас, хирургов, способных это сделать, на всю страну около трехсот человек. Вряд ли какой-то отдельный врач может быть заинтересован в темных делах с продажей и перепродажей органов, потому что невозможно сделать это тайком. Кроме того, у донорских органов есть определенный период жизни. Он составляет от двенадцати до сорока восьми часов, а если мы говорим о донорском сердце, то шесть часов, и к нему еще подключают специальный аппарат, который все это время качает кровь. Вы как его собирались в больницу привезти? В термосумке? Прямо с теплохода?

– На теплоходе мы должны были только провести переговоры и передать кольцо. Сердце должно было поступить через пару месяцев, я же сказала. Белов объяснил, что за это время обязательно произойдет какой-нибудь трагический случай с каким-нибудь ребенком, а он подключен к базе со всей страны, так что первое же подходящее сердце будет наше.

Лурье снова схватился за голову.

– Лиза, поймите, – мягко вступил в разговор Орлов, – все это сказки, на которые вас развели. Это совершенно исключено и невозможно. Нет никакой единой базы. Не говоря уже про все остальное.

– Он показывал нам статью из интернета, как в Москве девушку, попавшую в ДТП, разобрали на органы, – всхлипывая, сказала Лиза. – А родственники погибшей узнали об этом только спустя месяц после трагедии и считали, что ей специально не оказали достаточную медицинскую помощь. Белов говорил, что есть клиники, в которых отлавливают таких пациентов и закрывают глаза на то, что им еще можно помочь.

– То есть вы, чтобы спасти свою дочь, были согласны на то, что ради этого фактически убьют чужого ребенка? – спросил Бекетов. – А вы вообще в курсе, что для изъятия органов у погибшего ребенка требуется обязательное согласие его родителей, а у детей-сирот, детей из неблагополучных семей, где родители за деньги легко бы дали такое согласие, изъятие органов не производится? Да и вообще запрещено у нас коммерческое донорство.

Лиза еще ниже повесила голову.

– Белов предупредил нас, что, заключая с ним договор, мы выходим за рамки правового поля. Торговля органами в России запрещена, и мы никому не могли об этом сказать. Когда стало известно, что его и Анну Михайловну убили, я хотела во всем признаться, но Паша отговорил меня. Сказал, что меня могут отправить под суд.

– Прелестно, просто прелестно. – Лурье развел руками.

Таисия молчала. Она жалела Лизу, но все, что говорила молодая женщина, казалось чудовищным.

– Елизавета Геннадьевна, вынужден вас огорчить, Белов вас попросту развел. Вы бы отдали ему кольцо, но никакого органа не получили бы. Ни через два месяца, ни через полгода, ни через год. Теперь понятно, зачем ему фотографии с российскими трансплантологами. Он показывает их, чтобы доказать потенциальной жертве, что вхож в эти круги и действительно может решить проблему с донорскими органами. Белов – просто мошенник, наживающийся на людском горе.

– Я тоже именно так Лизе и сказал! – горячо подхватил Павел.

Следователь повернулся к нему.

– А вы, стало быть, в курсе?

– Лиза все мне рассказала. Поймите, за эти дни она стала мне дорогим человеком, я хотел ее поддержать, тем более что такую тяжесть на душе невозможно вынести в одиночку.

– Елизавета Геннадьевна, о чем еще вы умолчали? – Голос Бекетова был строг и сух.

– О том, что в ту ночь, когда Анна Михайловна умерла, она собиралась встретиться с Беловым. В его каюте. Мы успели поговорить после ужина, она показала ему кольцо, и он велел прийти к нему, когда все улягутся, чтобы подписать договор и передать перстень.

– А вы, стало быть, к Белову не ходили?

– Нет, он велел, чтобы пришла только она. Ему было важно, чтобы разговор проходил без свидетелей.

– Тонко, – согласился Бекетов. – Скорее всего, вы бы этого Белова больше никогда в жизни не нашли, потому что он после каждой такой сделки наверняка менял телефон и адрес электронной почты, но в случае чего доказать факт передачи кольца практически невозможно. Раз без свидетелей, то слово против слова. Белов бы настаивал на том, что пожилая женщина что-то перепутала или вовсе невменяема. И все. Вышел бы сухим из воды.

Таисия слушала внимательно, чувствуя, как у нее холодеют кончики пальцев. Их даже покалывало, как бывало всегда, когда она стояла на пороге какого-то важного открытия. А что, если именно из-за этого Константина и убили? Быстрова с Лизой вряд ли были первыми жертвами, которых он попытался обдурить.

Он же несколько последних лет работал в своей фирме, и эта работа позволяла ему на легальных основаниях ездить по больницам, знакомиться с врачами и собирать «портфолио». Значит, есть и другие несчастные, готовые на все, чтобы найти донорские органы для своих близких.

Что, если кто-то из обманутых решил отомстить и убил Белова? Следил за ним, специально отправился в тот же круиз, выбрал время и убил. Наказал. Вон Бекетов признает, что даже в случае выведения на чистую воду предъявить негодяю особо нечего. А убийца просто свершил свой суд, пусть не по человеческим и даже не по Божьим законам, но он считает возмездие справедливым.

Таисия открыла рот, чтобы огласить пришедшую ей в голову стройную и логичную версию, и тут же закрыла его. А что, если это все лишь ее фантазии? Не получится ли так, что она отвлечет идущего по следу Бекетова на тупиковую версию, и он лишь понапрасну потратит время? Нет, сначала надо обсудить все с Иваном, а уже потом выносить свои мысли на всеобщее обсуждение.

– Меня теперь арестуют? – вторгся в ее мысли тоненький голосок Лизы.

– За что? – сурово спросил Бекетов. – Вы меня простите, Елизавета Геннадьевна, но глупость у нас пока не подсудна, а никаких законов вы не нарушили.

– Не смейте так с ней разговаривать! – взвился Павел. – У нее дочь умирает, в такой ситуации человек на что угодно способен, а вы о морали толкуете?

– Про мораль я, по-моему, не сказал ни слова. Про мораль Елизавета Геннадьевна и сама все понимает. А что касается погибшей Анны Михайловны, царствие ей небесное, то ей не впервой под влиянием эмоций совершать поступки, которые вряд ли можно назвать высокоморальными. Инсценировать собственную смерть, чтобы сбежать от мужа к любовнику, а потом, когда не срослось, эффектно восстать из могилы, чтобы уложить супруга в нее же, с моралью не очень-то совместимо.

– Перестаньте, – попросил Лурье. – О мертвых либо хорошо, либо ничего.

– Ничего, кроме правды, – запальчиво возразил Бекетов, но все же замолчал.

– Да поймите вы, – снова вступил Павел. – Когда человек цепляется за любую надежду, чтобы спасти своего умирающего ребенка, то вряд ли способен рассуждать логично. Ему предлагают шанс, и он хватается за него. Вы говорите, что это глупость, но только потому, что сами не бывали в такой ситуации. У вас есть дети?

– Есть, но оставим мою семью в покое. – Голос Бекетова оставался все так же спокоен и ровен. – Ладно, Елизавета Геннадьевна, вы можете идти. Все, что я хотел узнать, вы мне сообщили. И защитника своего с собой прихватите. Уж больно он у вас горяч.

Лиза слабо улыбнулась и кинула на Павла взгляд, в котором читалась благодарность, а еще, пожалуй, восхищение. Таисия вдруг подумала, что этот круиз принес молодой женщине не только крушение надежд и смерть близкого человека, но и зарождение новой любви, которая вполне еще могла привести ее к счастью.

После этого разговора все они с тяжелым сердцем разошлись по своим каютам, но сегодня был уже новый день, который развеял тягостное впечатление от того разговора. Таисия проснулась поздно, в начале девятого, и, осознав, что Лурье с Орловым наверняка уже позавтракали, решила, что торопиться ей некуда.

Она не спеша приняла душ, вымыла голову, вдумчиво подобрала наряд и украшения к нему и села на балкончике, глядя на медленно проплывающие мимо берега. Хорошо летом на воде. Несмотря на все, спокойно. У нее зазвонил телефон. «Папа», – отразилось на экране, и она с запоздалым раскаянием вспомнила, что, увлекшись расследованием, несколько дней не звонила и не писала родителям.

«Ага, расследованием, – саркастически подумала она. – Иваном Орловым ты увлеклась. Уж себе-то самой пора сказать правду».

– Да, пап, – сказала она в трубку, приняв звонок.

Про Ивана Орлова отцу пока еще рано знать.

– Судя по всему, путешествие у тебя задалось, – услышала она мягкий, такой родной голос папы. – Ты почему не звонишь и не пишешь, пропажа? Мама волнуется.

– Неправда, – засмеялась Таисия. – Это ты волнуешься, а не мама. Ты же мне звонишь. А она знает, что у меня все в порядке, просто я бессовестная эгоистка, которая думает только о себе.

– А есть о чем думать? – поинтересовался отец.

Все-таки он очень хорошо ее знал, свою девочку. Как там ее бы звали по-марийски? Алави, папино дитя, вот как.

– Потом расскажу, – засмеялась Таисия. Какое же счастье, что у нее такой папа. – Но у меня все хорошо. Просто замечательно.

– Делаю вывод, что с попутчиками тебе повезло.

В ровном папином голосе Таисия отчетливо расслышала завуалированное любопытство.

– Да, особенно с одним. Это удивительно интересный собеседник и галантный мужчина, – пожалуй, она будет выдавать информацию частями, чтобы подготовить отца к самому главному, к Орлову. – И его не портит даже то обстоятельство, что скоро у него восемьдесят второй день рождения.

– Тася, ты неисправима. – Отец не выдержал, рассмеялся. Видимо, оттого, что его девочке не угрожал новый роман, тем более неизвестно с кем. К дочкиным знакомствам он относился с настороженностью с того самого момента, как ей исполнилось четырнадцать. – И кто же этот чудесный джентльмен за восемьдесят?

– Академик Лурье.

– Кто-о-о-о?

– Леонид Петрович Лурье. Директор института трансплантологии. Он тут в отпуске.

Отец помолчал, переваривая полученную информацию.

– И какие у тебя могут быть общие темы для беседы с директором института трансплантологии? – аккуратно поинтересовался он.

– Потом расскажу. – Таисия снова засмеялась. – Папка, не переживай за меня. У вас все в порядке?

– В полном. Отдыхай на всю катушку и ни о чем не заботься. Мы по тебе скучаем.

– Я тоже по вам скучаю. – Таисия понимала, что немного кривит душой. Некогда ей тут скучать, совершенно некогда. – Целую тебя, папа. Я побежала завтракать.

– Приятного аппетита.

Отец отключился. Таисия знала, что имя академика Лурье не могло не натолкнуть его на мысль о другом трансплантологе, с которым он не разговаривал уже девять лет. Ладно. Всему свое время.

После завтрака она поднялась на солнечную палубу, где было довольно пустынно. Большинство туристов сошло на берег. Даже те, кто не покупал экскурсию, предпочитали воспользоваться случаем ступить на земную твердь. Лурье и Орлова что-то не видно, видимо, по сложившемуся за дни путешествия графику, они сосредоточенно работали в каюте академика.

Увиделись они лишь за обедом, когда Таисия чувствовала себя уже немного уязвленной от того, что до нее никому из них нет никакого дела.

«Ты – не пуп земли, – строго одернула она саму себя. – И запомни, что у таких мужчин, как эти двое, работа всегда будет на первом месте. И удержаться рядом с ними могут только такие женщины, которые это понимают».

Она тут же устыдилась своих мыслей, потому что ей пока никто не предлагал удерживаться рядом. По большому счету, они всего лишь случайные попутчики, чье родство душ неминуемо должно завершиться одновременно с окончанием круиза.

«Скорее всего, мы закончим наше совместное с Бекетовым расследование, сойдем на берег и больше никогда не увидимся», – грустно подумала она.

Впрочем, ее грусть быстро развеялась, потому что остаток дня они провели вместе. В час дня теплоход отчалил от пристани в Мамадыше и двинулся дальше по реке, держа курс на еще один небольшой городок с поэтическим названием Вятские Поляны. Там Таисия намеревалась посетить Музей шляп, в котором хранилась коллекция головных уборов со всех стран мира.

Пока же им оставалось только сидеть на солнечной палубе, наслаждаясь красивыми видами и неспешной беседой. Говорить получалось обо всем на свете, такие прекрасные собеседники эти оба новых ее знакомых, молодой и старый. Лизы и Павла нигде не было видно. Видимо, молодая женщина приходила в себя от тяжело давшихся ей откровений, а Бурчевский поддерживал ее, просто неотлучно находясь рядом.

Следователь Бекетов, сходивший на берег в Мамадыше, хоть и вернулся на теплоход (Таисия видела, как он поднимался по сходням), но к ним не подходил, видимо, занимаясь какими-то своими делами. Таисия вдруг подумала, что надо будет через него попробовать выяснить, нашли ли вора, укравшего бриллианты у семейной пары. Судя по трагическому выражению лица, с которым появлялась в ресторане женщина, драгоценности ей пока так и не вернули. Конечно, Бекетов этим делом не занимался, но знать-то мог.

Как-то незаметно настало время ужина. На входе в ресторан Орлов и Таисия столкнулись со стоящей в дверях Музой, которая намеренно толкнула Ивана плечом и вызывающе улыбнулась, скользнув по Таисии снисходительно-насмешливым, оскорбительным взглядом. До ноздрей опять донесся запах ее духов. Все тех же «Сарацинов», которые теперь Таисия Ермолаева относила к самым отвратительным ароматам в мире.

Настроение у нее снова испортилось. Между этими двумя, мужчиной и женщиной, явно что-то происходило, какая-то игра, которую невозможно не заметить. Что ж, нет ничего удивительного, что дни Иван проводит со своим учителем и с ней, по сути, привязавшейся к ним попутчице, приставшей словно пиявка. И не отодрать. А ночи доставались этой знойной красавице с безукоризненным лицом – плодом трудов косметологов, а то и пластических хирургов.

На таких женщинах не женятся. С ними не живут. Не делят повседневный быт. Не рассказывают о сложных операциях и проблемах на работе. С ними только спят. Но зато их умения и навыки в этой узкой сфере столь глубоки, качественны и сладки, что отказаться от них нет никаких сил. Орлов, по крайней мере, явно не отказывался.

– Пойдем в бар, – услышала она и подняла на него глаза.

– Прости, задумалась. Что?

– Пойдем после ужина, посидим в баре. На улице дождь.

Точно, Таисия даже не заметила, что, пока они ужинали, началась летняя гроза. Мрачное небо с низко нависшими черными тучами то тут, то там рассекали кривые лезвия молний, раздавался гром, по оконным стеклам текли потоки воды. Да, на палубе или на балконе не посидишь. Делать совершенно нечего, почему бы и не скоротать вечерок в баре вместе с девицей Ермолаевой.

– Пойдем, – сквозь зубы сказала она, кляня себя за малодушие.

Из чувства гордости следовало бы отказаться, но как это сделать, если силы воли нет даже на такую малость.

В баре они провели часа два. Правда, помня про свой прошлый позор, Таисия выпила всего два коктейля, так что голова у нее оставалась ясной и свежей. В начале двенадцатого Иван проводил ее до каюты, терпеливо подождал, пока она отопрет дверь и переступит порог, но не ушел, пожелав спокойной ночи, а остался.

– Я зайду?

Сердце упало куда-то вниз, заколотившись в районе желудка. Руки моментально похолодели. Для чего он хочет зайти? Зачем? Поговорить? Так они и так разговаривали несколько часов кряду.

– Заходи, – сказала она каким-то чужим, незнакомым голосом, решив узнать ответ на все свои вопросы на практике. Так сказать, эмпирическим путем.

Иван тоже шагнул через порог и захлопнул за своей спиной дверь, отрезав для Таисии все пути к отступлению. Еще мгновение, и его руки оказались на ее плечах. Он притянул Таисию к себе, наклонился и поцеловал в губы. Его теплое дыхание щекотало ей щеки и нос. Целовался он хорошо, умело. Это она могла оценить, хотя и не обладала таким уж большим опытом. Думается, ее женский опыт несоизмерим с его мужским.

Опыт. Женщины. Муза. Воспоминание ударило по нервам, и Таисия резко дернулась, прекращая поцелуй, в котором до этого с удовольствием растворилась, и освобождаясь из его рук. Он тут же отпустил ее, отступил на шаг, всматриваясь в ее лицо.

– Что-то не так?

– Я не могу, – тяжело дыша, попыталась объяснить она, ненавидя себя, что опять все испортила. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Иван продолжал ее целовать, опускаясь все ниже и ниже и… – Я не могу. Так не должно быть, чтобы ты спал сразу с двумя женщинами. Нехорошо это, неправильно.

Кажется, ей удалось его удивить.

– По-моему, тут нет никакой второй женщины, – осторожно ответил он. – Тут только мы с тобой. И если ты о ком-то, кто ждет меня дома, так поспешу тебя успокоить. Меня никто не ждет. Я совершенно свободен.

– Я о Музе.

– О ком???

На лице Ивана теперь изумление смешивалось с облегчением. На мгновение Таисия почувствовала себя глупой ревнивой дурочкой, но отступать не собиралась.

– О Музе. И не говори мне, что у вас с ней ничего нет. Я все равно не поверю.

– Напрасно, потому что у нас с ней ничего нет. Эта девица клеится ко мне с самого первого дня нашего путешествия, так же как и к половине мужского населения этого теплохода. Да и то только потому, что ко второй половине клеится ее подруга Клава. Но я бы никогда в жизни не пал так низко, чтобы купиться на такую дешевку. Мне нравится совершенно другая женщина. Ты.

Ах, если бы Таисия могла ему поверить.

– Она была у тебя в номере, – выпалила она. – Я это точно знаю. По запаху ее духов. От тебя пахло ее духами. Она пользуется очень редким и характерным ароматом. «Сарацины» от Сержа Лютенса. Я узнаю их из тысячи других.

– Я узнаю ее из тысячи, – пропел Орлов, но тут же оборвал сам себя, став максимально серьезным. – Погоди. Ты уверена, что от меня пахло духами Музы?

– Абсолютно.

– Так. Ими не могло от меня пахнуть, потому что я никогда в жизни не обнимал эту женщину. Значит, вывод только один. Она была у меня в каюте и трогала мои вещи, причем это могло произойти только в тот момент, когда меня там не было. Черт!

Иван хлопнул себя по лбу и рывком распахнул дверь в коридор. Он что, собирается уйти? Таисия не успела расстроиться.

– Пойдем, – сказал Орлов, протягивая ей руку, за которую она машинально уцепилась.

– Куда?

– В каюту к этой самой Музе. Мне кажется, я все понял.

Таисия вышла вслед за ним из каюты и заперла за собой дверь. Нельзя оставлять ее открытой, когда на корабле грабители. И убийца.

– Что ты понял? – спросила она, едва поспевая за его широкими шагами.

– Сейчас объясню, потерпи.

Они спустились на среднюю палубу и остановились у каюты, в которой жили Муза и Клавдия. Номер этой каюты Орлов успел выяснить по дороге, позвонив капитану, телефон которого, оказывается, успел заранее взять. Предусмотрительный как… как хирург-трансплантолог, вот кто.

На стук им никто не открыл. Ну, ясно, еще нет полуночи, красотки явно развлекаются в баре, найдя очередную жертву, которая оплатит им выпивку. Неужели и правда у Орлова с этой ночной бабочкой ничего не было? Но что он тогда понял?

– Какие люди, и без охраны, – послышался пьяный женский голос.

По коридору, слегка покачиваясь, к ним подходила Клавдия.

– А подруга твоя где? Мне надо с вами поговорить, – сообщил ей Орлов. – Пока добровольно и без полиции.

– Тю, напугал. С чего бы это нам с тобой разговаривать.

– Поговоришь – узнаешь. Муза где?

– Откуда я знаю, в номере должна быть.

– Тогда почему не открывает?

– Да что ты пристал? Может, спит, может, трахается. Не все же такие несговорчивые, как ты.

От известия, что Иван несговорчивый, настроение у Таисии снова неуклонно повышалось. Может, щитовидку проверить? Иначе с чего бы это ее эмоции скачут туда-сюда, как пьяные сайгаки?

– Открывай, – приказал Орлов. – Придется отвлечь твою подругу от любого из этих прекрасных занятий.

В глазах Клавдии, Таисия видела, мелькнула тревога. Она безропотно вставила ключ в замок, повернула его два раза, толкнула дверь.

– Музка, ты тут? Твой красавчик пришел. Со своей кралей. Поговорить хочет. Муза-а-а-а…

Она прошла по коридорчику в глубь каюты, Орлов успел переступить порог, а Таисия еще стояла в коридоре, когда изнутри раздался оглушительный вопль:

– Муза-а-а-а-а!

Орлов одним прыжком преодолел разделявшее его с Клавдией расстояние, Таисия рванула следом и уткнулась в его спину, все же недостаточно широкую для того, чтобы скрыть от ее глаз ужасную картину. Парализованная Муза лежала на полу и билась в конвульсиях, явно предсмертных. Лицо у нее было совершенно синее, а горло разодрано длинными ногтями, видимо, при попытке впустить в грудь побольше воздуха.

Таисия не успела осознать, что происходит, как девушка дернулась в последний раз и застыла.

– Она что, умерла? – дрожащим голосом спросила Таисия, на глазах которой еще никогда никто не умирал.

– Она не умерла. Ее убили. И, судя по всему, тем же алколоидом, – бесстрастно ответил Орлов. – Надо сообщить капитану. И Бекетову.

День десятыйВятские Поляны

Поднятая ими суматоха длилась практически всю ночь. Конечно, следственные действия на плывущем корабле оказались невозможны, вызванная Бекетовым оперативная бригада сможет подняться на борт только в Вятских Полянах, но опрос пассажиров, которые могли что-то видеть и слышать, следователь провел незамедлительно, сразу после того, как судовой врач Сергей Сергеевич констатировал смерть Музы.

Ее подругу Клаву оставили напоследок, начали с остальных туристов, многие из которых уже легли спать. Разумеется, в лучших традициях, никто ничего не видел и не слышал. В соседней каюте вроде вспомнили, как от каюты, которую занимали Муза и Клавдия, доносились какие-то голоса, а потом хлопнула дверь, но ничего более определенного сказать так и не смогли. Голоса и голоса. Вроде мужской и женский, а может, и нет.

Кто-то из туристов вспомнил, как видел Музу в ресторане за ужином. Там Таисия и Орлов ее тоже видели. Более того, Орлова она даже толкнула, вновь привлекая внимание. Настойчивая была девка, когда хотела добиться своего. Видимо, за свою настойчивость и пострадала.

Хлюпающая носом Клава, которую капитану пришлось в срочном порядке переселить в другую свободную каюту, поскольку оставлять ее рядом с мертвым телом подруги на кровати не представлялось возможным, тоже не знала, как Муза провела последние пару часов перед смертью.

– После ужина я пошла в бар, а Музка в номер. Сказала, что у нее голова болит и ей надо полежать.

Взгляд у Клавы был напряженный, бегающий. Она упиралась, не желая переезжать в другой номер, требовала оставить ее одну, чтобы собрать все вещи, и Орлов прекрасно понимал почему. Он знал, что девушка лжет. Он злился, ведь смерть девицы нарушила его планы на эту ночь. Планы были столь же прекрасны, сколь и грандиозны. Отправляясь в каюту Музы, он собирался расставить все точки над «i», чтобы успокоить Таисию, а потом вернуться к той в номер, чтобы завершить начатую процедуру соблазнения. Не было у него более важной задачи, чем соблазнить девицу Ермолаеву.

Она так ему нравилась, что у него холодело где-то в животе, когда он просто на нее смотрел. Когда же Орлов представлял, как подхватит ее на руки, уложит на кровать и разденет – очень медленно, чтобы смаковать каждый открывающийся глазам кусочек нежной розовой кожи, – и, насладившись увиденным, проложит на этой коже дорожку из поцелуев, в нем зарождался огонь, который, как он подозревал, грозил покрыть все вокруг лавой и пеплом. Почище Везувия.

Каким-то внутренним, тайным мужским знанием он понимал, что она очень порывиста и горяча в постели, и ему не терпелось проверить свою догадку на практике. И вот это выстраданное им удовольствие отодвигалось как минимум на сутки, из-за того, что неведомый убийца решил пришить красавицу Музу.

– Вот что, уважаемая, – резко прервал он сопливые объяснения Клавдии. Свое зло Орлов был готов сорвать на ком угодно. Лгунья Клава для этого подходила как нельзя лучше. – Вы бы прекратили это представление. Ночь за окном. Людям спать пора. Расскажите нам лучше, как вы с вашей подругой обносили каюты туристов.

Таисия смотрела на него во все глаза. Впрочем, на лице следователя тоже появилось крайнее изумление.

– Что? – спросил Бекетов. – Что это значит?

– На корабле произошло несколько краж, – спокойно пояснил Иван. – У туристов из триста двадцать первой каюты пропал бриллиантовый гарнитур, а у Анны Михайловны Быстровой – старинное кольцо с изумрудом. Не ошибусь, если завтра при осмотре каюты, где лежит тело, эти ценности найдут. Правда же, Клавдия? Вы же именно поэтому так настаивали, чтобы вам дали собраться, хотели забрать украденное?

Клавдия не просто заплакала, а завыла в голос, подтверждая его правоту.

– Девушки специально отправились в круиз, чтобы грабить обеспеченных пассажиров. Я с самого начала удивлялся, что столь прелестные создания забыли в скучном речном путешествии, в которое состоятельные мужчины отправляются исключительно со «своим самоваром». Дамы выглядели и вели себя как типичные охотницы за «папиками», но проблема в том, что в круизах такого типа папиков не бывает. Значит, настоящая цель их нахождения на корабле явно иная. Но так как мне до них не было никакого дела, думать об этой истинной цели я не стал. А зря, мог бы раньше все понять. Они с Клавдией выбирали себе объект для «охоты», просили угостить их выпивкой, но без всякого намека на продолжение. Им было выгодно, чтобы все считали их охотницами за мужчинами, хотя на самом деле охотились они за материальными ценностями.

Бекетов смотрел на Ивана с искренним уважением, и это признание заслуг ему льстило.

– А сейчас как догадался?

– Тася сказала, что от меня пахло духами Музы. Она пользовалась какими-то особенными духами, которые Тася легко узнала.

Бекетов посмотрел на Таисию.

– «Сарацины» от Сержа Лютенса, – коротко пояснила та.

– Вот, эти самые сарацины никак не могли оказаться на моем джемпере, потому что я-то точно знал, что никогда не прижимался к этой девице, хоть та всячески и старалась привлечь мое внимание. Запах духов мог появиться только при условии, что Муза побывала в моей каюте, причем в тот момент, когда я там отсутствовал. Она трогала мои вещи, потому что что-то искала. Просто со мной им не повезло, я не взял с собой в путешествие ничего ценного, кроме ноутбука с диссертацией. Деньги у меня на карте, портмоне с картой и паспортом всегда в кармане. Налички и драгоценностей нет.

– А в каюты они как попадали? – Это спросил капитан.

– Не хочу вас расстраивать, но совершенно ясно, что у наших красавиц есть сообщник из вашей команды, – вздохнул Орлов. – Он снабжал их запасными ключами от кают. А вот с Анной Михайловной, у которой на пальце красовался очень приметный перстень, так не вышло. Второй ключ от ее каюты находился у Лизы, поэтому его пришлось просто украсть.

Таисия ахнула:

– Это Муза залезла в каюту к Анне Михайловне и украла кольцо. Или Клава?

– Нет, это не я! – отчаянно закричала Клавдия.

– Муза, – кивнул Орлов. – Потому что в противном случае в каюте сейчас лежал бы труп Клавы.

Девица зарыдала еще горше. Бекетов внимательно посмотрел на Орлова и медленно кивнул:

– Согласен.

– То есть это Муза убила Анну Михайловну? – с ужасом спросила Таисия. – Забралась ночью в каюту, в надежде, что старушка спит, а та проснулась, и ее пришлось заставить замолчать? И Костика тоже она убила? Потому что он тоже застукал ее в своей каюте?

– Что ты несешь?! – заорала Клавдия. – Музка никого не убивала, и я тоже. Да, мы забирались в каюты, чтобы взять ценности, которые заранее присматривали. И все.

– Да, Муза никого не убивала. Просто, когда она залезла в каюту Быстровой, могла видеть убийцу, – мягко сказал Бекетов. Теперь кивнул Орлов. Все-таки хороший следователь этот Владимир Николаевич, схватывает на лету. Сразу видно опыт и старую школу. – Клавдия, расскажите нам все, что знаете. Чего уж теперь скрывать.

Девушка снова тихо заплакала. Мелкие злые слезы текли у нее по щекам, и она вытирала их руками, размазывая слои косметики на лице. Тональный крем и потекшая тушь смешивались, оставляя некрасивые разводы.

– Мы в первый же вечер присмотрели старухин перстень. Решили, что с нее начнем. Если ночью пробраться в каюту, когда старуха спит, то утром она решит, что просто потеряла свою реликвию. В любом случае на нас бы никто не подумал. Мы попросили Илюшу достать ключ от триста пятого сьюта, но он не смог, потому что тот был у этой бледной моли, с которой путешествовала старуха, и тогда Музка просто вытащила у нее ключ из кармана ее кардигана. Это было совсем нетрудно.

– Ну, вот и имя сообщника появилось. Илюша, – вздохнул Бекетов.

– Стюард Илья Новиков, – вздохнул капитан. – Сейчас дам команду, чтобы изолировали его до завтра.

– Сделайте одолжение, – попросил следователь и снова повернулся к Клавдии. – Продолжайте.

– Когда Музка ночью вошла к старухе в номер, та уже умирала. Она лежала на кровати, изогнутая дугой, тяжело дышала и держалась за сердце.

Ну да. Ту же самую картину они с Таисией увидели, но уже при смерти самой Музы. Отравление этим алкалоидом внешне очень похоже на отравление другими животными нейротоксинами, однако у него есть и свои особенности: сильные боли в сердце, и сразу же невозможность дышать, а затем и паралич всего тела. Орлов успел ознакомиться с симптомами, которые нашел в интернете. Он все-таки был врачом-исследователем, о чем имелся отдельный диплом.

Все это Орлов и изложил собравшимся, внимательно слушающим его.

– А противоядие? – спросила Таисия. – Если бы успели вовремя, то их всех можно было бы спасти?

Орлов покачал головой:

– На сегодняшний день противоядия при отравлении этим алколоидом не существует. Единственными антидотами являются чуть менее сильные, но также чрезвычайно опасные яды органического происхождения схожего действия. Но назвать их средствами от отравления никак нельзя… – Орлов вкратце прочитал им лекцию, что и как происходит, и закончил: – Как это ни грустно, но все жертвы нашего убийцы были обречены.

– Но за что он их убил? – воскликнула Таисия. – Если мы поймем мотив преступника, то сможем его вычислить. Просто они такие разные люди. Этот негодяй Белов, Анна Михайловна, Муза. Что их объединяло?

– Да понятно что, – сказал Бекетов. – Все они представляли какую-то угрозу для убийцы. Точнее, не так. Изначально жертвой должен был стать кто-то один, и, исходя из всей имеющейся у меня информации, я могу предположить, что это Белов. А вот Анна Быстрова и Муза Горелова погибли из-за того, что могли видеть убийцу. Я ведь прав, Клавдия?

Девушка затравленно кивнула.

– Когда Муза поднялась на этаж, где расположены сьюты, она видела человека, вышедшего из каюты старухи. Она не сразу сообразила, что он имеет отношение к ее смерти. Все же говорили, что старуха померла от сердечного приступа и что в этом нет криминала. Старая бабка, отжила свой век. Это уже потом, когда нашли второго жмура, и стало известно, что их обоих отравили, она скумекала, что к чему.

– И решила его шантажировать?

– Ну да. Я ей сразу сказала, что это опасно, но она и слушать меня не захотела. Сказала, что ни один здравомыслящий человек не пойдет на еще одно убийство, зная, что на корабле следователь.

– А он, значится, пошел, – протянул Бекетов. – Промашка вышла. Муза собиралась сегодня с ним встречаться?

– Да, она несколько дней обдумывала, как это лучше сделать, намекала ему, что все знает, а сегодня подошла к нему после ужина и сказала, что им нужно поговорить. Он обещал, что придет в нашу каюту, но при условии, что она будет одна. Музка велела мне сидеть в баре, пока она за мной не придет. Я и сидела практически до закрытия, а потом решила, что она просто забыла про меня, и пошла в номер. В коридоре я столкнулась с этими двумя, – она кивнула в сторону Орлова и Таисии, – и они тоже сказали, что им надо с нами поговорить. Остальное вы знаете.

– Клавдия, я вам сейчас задам один вопрос. Хорошенько подумайте перед тем, как ответить. От того, как вы ответите, зависит ваша жизнь. Вы знаете, кого из туристов или, может быть, членов экипажа видела Муза в ту ночь у каюты Быстровой?

Клава покачала головой. Глаза ее снова налились слезами.

– Нет, – тихо ответила она. – В том-то и дело, что Музка не сказала мне, кто он. Не хотела, чтобы я ее обскакала. Она такая была, никому не доверяла, даже мне. Но я очень боюсь. Убийца же не знает, что я не в курсе. Получается, теперь он может попытаться убить меня.

– Не волнуйтесь, мы не дадим ему такой возможности, – успокоил ее следователь. – Ладно. На сегодня закончим. Запритесь в вашей новой каюте и не открывайте никому, кроме меня или капитана. Комплект ключей от вашей каюты мы изымем. И, кстати, Клавдия, эти двое, как вы их назвали, похоже, спасли вам жизнь. Если бы не они, то убийца, скорее всего, поджидавший неподалеку, когда вы вернетесь в каюту, прихлопнул бы вас сразу после того, как вы нашли тело своей подруги и позвали на помощь.

– А как бы он это сделал, если бы Клава позвала на помощь? – не поняла Таисия.

– Очень просто, – пояснил Орлов, – первым прибежал бы на ее зов.

– Все. Расходимся по своим местам. Продолжим утром. Оно, как известно, вечера мудренее, – остановил его рассуждения следователь.

– Так уже утро, – улыбнулся Орлов.

Он проводил Таисию Ермолаеву до ее каюты, подождал, пока она запрется изнутри, и с огромным сожалением попрощался. Он бы с гораздо большим удовольствием остался бы у нее до утра, но молодой женщине следовало отдохнуть. Вид у нее был совершенно измученный. В ее глазах, впрочем, он прочитал точно такое же сожаление, и оно вселило в него некоторые надежды. Нет, не надо торопиться. Они все успеют. Впереди у них целая жизнь.

На Орлова вдруг напала такая сонливость, что он с трудом удержался, чтобы не свернуться клубочком прямо тут, на ковровой дорожке, у Таисии Ермолаевой под дверью. Превозмогая себя, он дошел до своей каюты, повернул изнутри ключ в замке, рухнул на кровать и уснул мертвецким сном.

Не разбудили его ни стук в дверь, с которым академик Лурье, не ведавший о ночном происшествии, пришел звать его на завтрак, ни швартовка у причала в Вятских Полянах, произошедшая по графику ровно в восемь утра, ни гомон пассажиров, доносившийся через открытую балконную дверь. Разумеется, туристы горячо обсуждали очередное убийство на теплоходе. Весть о нем разнеслась как пожар, одновременно с прибытием на «Звездную страну» оперативной группы, отправленной на подмогу к Бекетову.

Проснулся Орлов только в начале одиннадцатого и стремительно помчался на завтрак, до конца которого оставалось не так много времени. Проголодался он ужасно, словно всю ночь разгружал вагоны. В ресторане было пустынно, лишь сидела Таисия Ермолаева, явно поджидающая Ивана и при его появлении радостно улыбнувшаяся.

– А я сижу тут, караулю, чтобы успеть набрать тебе еды, – выпалила она.

Он протянул руку и погладил ее по щеке. Она закрыла глаза и снова блаженно улыбнулась, как кошка, греющаяся на солнце.

– Тело Музы забрали, – сообщила она, распахнув глаза. – Оперативники уехали. Люди разбрелись, кто на экскурсию, кто просто на берег сошел. Владимир Николаевич сказал, что поговорит со всеми туристами сразу после обеда, когда народ соберется в ресторане. Пока он тоже уехал. Сказал, что ему надо связаться с коллегами из Москвы и сделать какой-то запрос. Иван, мне кажется, он догадывается, за что убили Костика.

– А что тут догадываться. – Орлову опять так хотелось ее поцеловать, что он чуть не плакал. – Это как раз понятно. Белова убили за фальшивую торговлю донорскими органами. Он был просто мошенник, который наживался на человеческом горе, обманывая родственников больных людей и обещая им то, что никак не мог предоставить. Вот кто-то из этих обманутых его и убил.

– Я тоже пришла к такому выводу. Еще вчера, – радостно сообщила Таисия.

И почему она больше не называет его Ванечкой, как при первой встрече. Тогда ляпнула от неожиданности, это понятно. А теперь что?

– Осталось только выяснить кто. Думаю, что запрос, который отправился делать Бекетов, связан именно с этим. Наш следователь – не дурак, а, наоборот, профессионал с большой буквы, так что он наверняка пришел к такому же выводу, что и мы с тобой, – сказал Орлов, сердясь на себя за глупые мысли, недостойные тридцатипятилетнего мужика, без пяти минут доктора наук.

После завтрака они поднялись на солнечную палубу, где с привычно унылым видом сидели Лиза и Павел Бурчевский. Все-таки они удивительно подходили друг другу. Оба грустные, незаметные, словно прихлопнутые жизнью и присыпанные пеплом, напрочь лишенные силы жить.

Впрочем, Орлов не стал бы их судить. Разные люди ведут себя в печальных обстоятельствах по-разному. Одни мобилизуются, начинают взбивать из сливок сметану, выбираясь из той неправильной колеи, что завела их в жизненный тупик. Другие сдаются, складывают лапки и идут на дно. Как бы он сам поступил, окажись перед лицом серьезных проблем, Орлов не знал. С одной стороны, он всегда старался найти выход из любого тупика. С другой – у него нет смертельно больной дочери, как у Лизы, у него вообще никакой дочери не имелось. И с женой он, в отличие от Павла, не разводился. Кстати, а дети у Бурчевского есть? Если да, то теперь он лишен возможности с ними видеться. Тоже не сахар.

– Иван, Тася, что опять случилось? – вскочила со своего шезлонга при их появлении Лиза. – Снова полиция приезжала. Говорят, кого-то еще убили.

– Да. Музу.

– Это такая красивая женщина, которая все время приставала к мужчинам, чтобы с ними познакомиться, – охнула Лиза. – И к вам, Иван Александрович, тоже.

– Ко мне, например, она не приставала, – запротестовал Павел.

Орлов заметил откровенно саркастический взгляд, который кинула на Бурчевского Таисия. Ну да. Кто ж к такому пристанет. Только Лизе он и под стать.

– Может, вы заметили, с кем она вчера разговаривала после ужина? – спросила Таисия поспешно, чтобы скрыть собственную неловкость. – Нам Клава сказала, что ее подруга назначила кому-то встречу. К сожалению, она не знает, кто этот человек.

– Наверное, и к лучшему, что не знает, – рассудительно заметил Павел, – а то ей бы тоже угрожала опасность. Лизонька, ты должна немедленно подтвердить, что никого не видела. Я не хочу, чтобы преступник решил, что ты можешь представлять угрозу.

– Но я видела. – Лиза снова охнула, словно была не молодой тридцатилетней женщиной, а старой бабкой. Есть такая категория женщин, которые сразу рождаются пенсионерками. – Она разговаривала с вами, Иван Александрович.

– Нет, она со мной не разговаривала, а лишь толкнула плечом, – покачал головой Орлов. – Тут же речь идет именно о разговоре, пусть и не длинном. Вспомните, пожалуйста, потому что следователь за обедом все равно у всех про это спросит.

– Да она с кучей людей разговаривала, – недовольно бросил Бурчевский. – Она действительно всегда ко всем приставала. Я видел, как она говорила с корабельным доктором.

– Сергеем Сергеевичем? – не поверила Таисия.

– Я не знаю, как его зовут. Не имел чести быть представленным. Еще она разговаривала с официантом, который докладывал еду на противни и уносил пустые тарелки. У него на бейдже имя написано. Илья.

Так, значит, Муза имела беседу с их с Клавой сообщником, тем самым стюардом, который доставал им ключи от кают. Интересно, очень интересно.

– А ты откуда знаешь? – снова вступила в разговор Лиза. – Ты что, за ней следил?

– Глазами. Невольно, – признался Бурчевский. – Она такая красивая. Была.

– Что-о-о-о?

Голос Лизы звучал оскорбленно. Еще бы. Этот невзрачный мужичок, оказывается, падок на красивых женщин. Пусть и не по Сеньке шапка.

– Нет, ты не поняла, не в этом смысле. В ней было что-то от моей бывшей жены. Знаете, бывает такое мимолетное сходство, которое и объяснить-то толком не можешь. И это меня притягивало и отталкивало одновременно. Мы с женой очень нехорошо расстались, и эта рана никак не заживет.

Взгляд Лизы смягчился, она погладила Павла по руке. Пожалела.

– Продолжайте, Павел. Раз уж вы такой наблюдательный, – поторопил Бурчевского Орлов.

– Еще она разговаривала с мужчиной, который вместе с женой живет в каюте на средней палубе. Недалеко от меня. Но номера я не знаю. Не запомнил. Он был один, без жены, и они стояли и о чем-то говорили. И еще она разговаривала со мной, – Бурчевский чуть смешался. – Ну, если это, конечно, можно считать разговором.

– Поясните, – потребовал Орлов.

Их собеседник залился краской, такой яркой, что и лицо и шея у него стали чуть ли не свекольного цвета.

– Она посмеялась надо мной. Над нами, – тихо сказал Павел, бросив обеспокоенный взгляд на Лизу. – Сказала, что только такой недотепа, как я, мог выбрать самую… такую женщину.

– Такую неказистую? – проговорила за него Лиза. – Не стесняйся, Паша. Мнение этой яркой стервы не может иметь для меня никакого значения. Для меня вообще ничего не имеет значения после того, как я поняла, что Варя умирает и спасти ее может только чудо.

– Мне захотелось ее ударить. Эту поганую суку, – с неожиданной силой в голосе заявил Бурчевский. – Впечатать кулак в зубы, чтобы разрушить этот фаянсовый унитаз в ее рту. Но я не смог. Я не могу ударить женщину. – Голос его снова упал. – И впрямь недотепа. Ботаник. Ничтожество. Неудивительно, что меня жена бросила.

– Не говори так про себя! – воскликнула Лиза.

– А ты про себя.

– Ладно, – прервал поток их нежностей Орлов. – За обедом повторите все следователю. Это может быть важным.

В беседе, состоявшейся после обеда, туристы подтвердили информацию Бурчевского. Никто не наблюдал за Музой так же пристально, как он, но разные люди стали свидетелями ее разговоров с самим Павлом, стюардом Ильей, туристом из двести четвертого номера Михаилом Паншиным и корабельным доктором Сергеем Сергеевичем.

Всю эту информацию Бекетов с задумчивым видом записал в свой блокнот.

– Что будем делать дальше? – спросил у него Орлов, когда все разошлись и зал ресторана опустел.

– Отдыхать, – пожал плечами тот. – И надеяться, что новых убийств не будет. Я запросил кое-какую информацию, так что завтра, надеюсь, мы получим ответы если не на все наши вопросы, то на многие.

День одиннадцатыйКазань

На следующий день теплоход во второй раз за круиз прибыл в Казань. Никакой экскурсионной программы не планировалось, только тридцатиминутная стоянка с часу до половины второго, предназначенная для схода туристов, чье путешествие заканчивалось в этой точке, да еще для дозаправки провизией.

Сидя в ресторане за обедом, Таисия рассеянно наблюдала в окно, как по сходням заносят какие-то коробки. Грузчики бодро сновали туда-сюда, между ними лавировали пассажиры с чемоданами и сумками. К примеру, именно здесь, в Казани, на берег сходила та семейная пара, у которой Муза с Клавдией украли бриллианты. Гарнитур торжественно возвратили хозяевам, Клавдию только что тоже свели на берег в сопровождении полицейских, которым предстояло доставить ее в Москву, для следственных мероприятий, связанных с серией краж, а также для того, чтобы обезопасить девушку от потенциального убийцы.

Никаких посягательств на ее жизнь за прошедшие сутки не последовало, но сидеть взаперти до Москвы, то есть еще пять дней, представлялось так себе идеей. Впрочем, и Бекетов, и троица доморощенных сыщиков не сомневались, что преступника вычислят и изобличат гораздо раньше.

От монотонности дней на воде Таисию уже начинало мутить. Круизная жизнь похожа на бесконечный «День сурка», особенно если сход на берег вовсе не предусмотрен. Замкнутое пространство теплохода, все развлечения на котором ограничены баром, тренажерным залом и СПА, заставляло скучать. Таисия Ермолаева была довольно деятельным человеком. Ее папа называл это менее дипломатично, «шило в попе», потому что дома она сидеть не любила, в любую свободную минуту выбираясь в театры, музеи, рестораны, на встречи с друзьями или хотя бы на прогулки в парке.

От тренажерного зала, в который ее позвал Иван, регулярно бывающий там по утрам, она отказалась. Таисия никогда не любила спорт и все, что с ним связано. Родители-врачи в школе и университете обеспечивали ей освобождение от уроков физкультуры, и сейчас она не хотела выглядеть перед Орловым нетренированной размазней.

В спортзал с мужчиной нужно ходить только в том случае, если ты уверена, что можешь показать свою отличную форму. Таисия была уверена в обратном, так что тренажерка исключалась. В СПА она тоже не пошла, потому что считала уходовые процедуры скучными и не стоящими своих денег. Бесконечное сидение в баре с лицезрением одних и тех же лиц, в массе своей совершенно неинтересных, ей тоже давно наскучило.

За прошедшие дни она вволю выспалась и прочитала весь запас книг, которые предусмотрительно закачала в телефон перед поездкой. Такой вид отдыха она любила, но пассивное времяпрепровождение хорошо только тогда, когда имелось в определенном дефиците. Если целый день крутишься как белка в колесе, то предвкушаешь уютный вечер с книжкой. Если же тебе предстоит целый день проваляться на диване в каюте или в кресле на балконе, то невольно становится тоскливо.

Таисия даже завидовала Лурье и Орлову, которые все утро опять провели за работой. Этим двоим скучать некогда. Перед обедом Таисия поднялась на открытую палубу перед салоном, чтобы понаблюдать за швартовкой теплохода, которую видела уже несчетное количество раз. Там же стоял корабельный доктор Сергей Сергеевич. Лицо у него было столь же невозмутимое, как и всегда.

– Добрый день, – поздоровалась вежливая Таисия.

Он покосился на нее:

– Здравствуйте.

– А как становятся корабельными врачами? – Ей было действительно интересно, впрочем, как и в целом образ этого немногословного, немного мрачного человека.

Одного из последних, с кем разговаривала убитая Муза.

– По-разному становятся, – усмехнулся собеседник. – В основном сейчас, конечно, даже врачебного диплома для работы на речных круизах не надо. Вполне хватает фельдшерского образования. Тут ведь в обязанности что входит? Оказание первой медицинской помощи членам экипажа и пассажирам, если выявишь что серьезное, то организация эвакуации и госпитализации в ближайшем порту, прием, учет и хранение медикаментов, а также снятие проб продуктов. Высшая врачебная категория не нужна.

Таисии показалось или в голосе его прозвучала легкая горечь?

– Но вы же именно врач?

– Я – да. Вот уже двадцать лет как. Много лет ходил на рыболовецких траулерах и транспортных судах, даже на атомном лихтеровозе работал. С 2018-го и до прошлого года был врачом на гражданских судах с ядерными энергетическими установками. Когда я начинал, это казалось очень романтичным, да и платили в море гораздо больше, чем на берегу. Тогда чтобы стать судовым врачом, надо было иметь специализацию врача общей практики, терапевта, травматолога, хирурга, врача скорой помощи, реаниматолога.

– И как это, когда ты один на все медицинские случаи?

– Обычно, – он пожал плечами. – Главное отличие в удаленности от берега, а значит, и от медицинских учреждений. В каждом случае ты должен оценить – справишься своими силами или надо готовить эвакуацию пациента. Ты один, проконсультироваться не с кем, помощи ждать неоткуда, времени часто нет.

– В речных круизах в этом плане поспокойнее.

– Конечно, в крайнем случае, всегда можно пристать к берегу вне программы, так сказать. Да и качает гораздо меньше. В море не каждый работать может. Многие мои коллеги-врачи списывались на берег из-за слабого вестибулярного аппарата. В Баренцевом море очень жесткая качка, не каждый выдержит. И, чтобы работать в рейсе, конечно, нужен определенный склад характера. Это, знаете ли, работа не для эгоистов. В море все всегда друг друга поддерживают.

– А на реке? Как вы здесь-то оказались?

Таисия заметила, что, рассказывая о своей работе в Северном море, Сергей Сергеевич как-то помягчел, что ли. Суровое лицо разгладилось, глаза заблестели. Этот же ее вопрос опять заставил глаза потухнуть.

– Жизнь так повернулась. – Он немного помолчал. – Сын у меня умер. Единственный. Можно было спасти, но, к сожалению, один негодяй помешал. А потом время упустили. Я тогда в рейсе как раз был, ничего не знал. Когда вернулся, его уже похоронили. Я запил, хотя раньше спиртного в рот не брал. Списали меня. А потом взял себя в руки, устроился вот на эту навигацию сюда. Потом попробую в море вернуться.

У Таисии похолодели кончики пальцев. Черт, а что, если Константин Белов и был тем самым мерзавцем, из-за которого не получилось спасти сына Сергея Сергеевича? А что, если он устроился на «Звездную страну» специально для того, чтобы отомстить Белову? И он врач, знает все про яды. Наверное.

Она кинула косой взгляд на стоящего рядом мужчину. Нет, не похож Сергей Сергеевич на убийцу трех человек, двое из которых ни в чем не повинные женщины, чье «преступление» сводилось к тому, что они могли что-то видеть. А кто похож?

– А из какого вы города? – чуть хриплым от волнения голосом спросила она.

– Родом из Чебоксар. А живу в Москве. Учился в столице.

Опять Чебоксары.

– Тася, пошли обедать, – отвлек ее от размышлений голос Орлова.

У нее привычно забилось сердце, как всегда, когда она его слышала.

– Простите, мне надо идти.

Доктор ничего не ответил.

Сидя за столиком в ресторане, Таисия тихо пересказала их беседу академику и Ивану.

– Это вполне может быть он, – горячо шептала она.

– Может, – кивнул Орлов. – А может, и не он. Но скоро мы все узнаем.

– Откуда?

Иван кивнул на окно, через которое они увидели стоящего на пирсе Бекетова, беседующего с каким-то человеком. Значит, следователь получает запрошенную им информацию. Интересно, поделится он с ними или нет? Просто обязан поделиться, потому что многие факты стали известны следствию благодаря им троим.

Теплоход издал два гудка, заиграло уже ставшее привычным «Прощание славянки», Таисия вдруг испугалась, что Бекетов останется на берегу, но он, попрощавшись со своим собеседником, легко взбежал по трапу. Убрали сходни, теплоход вздрогнул всем корпусом и отчалил от пристани в Казани, чтобы взять курс на Чебоксары. Завтра там тоже будет техническая получасовая стоянка, а значит, их ждут еще одни довольно скучные сутки.

Они уже заканчивали обед, когда Бекетов появился в ресторане, сделал еле заметный знак, чтобы они остались. Наложил на тарелку какой-то еды, подсел к ним за столик четвертым.

– Новости есть? – нетерпеливо спросила Таисия.

– Есть, но они не для лишних ушей.

Действительно, из-за соседнего столика на них с легкой тревогой смотрела Лиза. Она традиционно практически не прикоснулась к еде, в то время как обычно Павел Бурчевский с жадностью уминал все, что лежало на его тарелке.

– Тогда давайте, пока я расскажу. Ушей, для которых не предназначены мои новости, тут нет.

Пока Бекетов ел, она пересказывала ему свой разговор с Сергеем Сергеевичем.

– Интересно, – оценил проделанную ею работу следователь и отодвинул пустую тарелку. – Пойдемте в каюту Леонида Петровича, там поговорим.

Они расположились в сьюте Лурье, и Бекетов достал из кармана свернутые трубочкой листы бумаги.

– Я попросил составить мне список пациентов, стоявших в очереди на трансплантацию внутренних органов, но скончавшихся до того, как им успели найти донора.

– Это невозможно! – не выдержал Лурье. – Из-за того, что нет общефедерального списка пациентов, нуждающихся в таких операциях, можно говорить только о косвенных данных. Примерно по всей стране в год в списке стоят около девяти с половиной тысяч человек, из которых примерно каждый десятый больной не доживает до плановой пересадки. Вы собрали список из почти тысячи человек?

Бекетов улыбнулся.

– Все гораздо проще, – сказал он. – Мне собрали данные лишь по Москве и еще парочке городов, которые я запросил отдельно.

– Например?

– Например, Чебоксары.

– Тот город, в котором Костик ездил на какую-то деловую встречу.

– Да. И ответ, который я получил, позволяет нам понять, что все-таки тут случилось. Правда, это практически ничего нам не дает.

– Почему? – не поняла Таисия.

– Потому что мотив преступления совершенно ясен. Подозреваемый один. Все указывает именно на него, но нет ни одного доказательства, которое позволило бы нам вывести его на чистую воду. Улик он не оставлял. Что мы можем предъявить? Смерть ребенка? Так горе не из каждого человека делает убийцу. Присутствие в круизе вместе с Беловым? Так это просто совпадение. Знает про тот алколоид? Так многие знают. В теории, разумеется. А раздобыть яд на практике не так чтобы просто. Он, как мы понимаем, в наших условиях в природе не водится. Так что предъявить нам убийце совершенно нечего.

Таисия напряженно думала.

– У нас есть одно преимущество, а значит, и выход, – сказала она наконец. – Преступник не может быть до конца уверен, что его никто не видел, когда он приходил в каюту к Белову, Анне Михайловне и тем более к Музе. Помните, мы прятали Клавдию, потому что он мог считать, что она в курсе, кого шантажировала ее подруга? И еще мы говорили о том, что он просто должен был ждать возвращения Клавдии в каюту, чтобы избавиться от нее.

– И что? – Следователь смотрел остро, внимательно.

– А то, что он должен был быть неподалеку, чтобы не пропустить момента ее возвращения. Вместо Клавы у каюты появились мы с Иваном. Мы могли его видеть. Понимаете?

– Не совсем, – чуть нервно отреагировал Орлов.

– Иван, ну, это же так просто. Он убил Музу, потому что она попыталась его шантажировать. Я уже заговаривала с ним, так что он не может не понимать, что я интересуюсь расследованием. Если я подойду к нему снова и скажу, что все знаю, то есть начну шантажировать вместо Музы, это вынудит его напасть на меня. Раскрыться. И Владимир Николаевич сможет взять его с поличным.

– Вы не похожи на шантажистку, Таечка, – улыбнулся Лурье. – Он ни за что не поверит, что такая девушка, как вы, может заниматься шантажом и вымогательством.

– Хорошо, – покладисто согласилась Тася. – Есть другой вариант. Я просто могу сказать ему, что все знаю, потому что сложила два и два и догадалась о причинах, толкнувших его на убийство, но не хочу его выдавать, потому что очень сочувствую его горю. Он мне, разумеется, не поверит и попытается от меня избавиться.

Она победно улыбнулась. Глаза ее горели.

– Тася, это очень опасно. Я не позволю тебе это сделать, – безапелляционно отрезал Орлов.

– Но вы же меня защитите, – безмятежно улыбнулась она. – Не дадите ему меня убить. А другого способа его арестовать нет. Так что риск – благородное дело.

До вечера они успели обсудить все детали операции, которую наметили на завтра. У них оставался только Свияжск, чтобы провернуть намеченное. Послезавтра будет уже поздно. Тася, правда, рвалась действовать уже сегодня, но Бекетов остановил ее. Ему нужно хорошенечко приготовиться, чтобы минимизировать риски. Ей не оставалось ничего другого, кроме как согласиться.

– Попрошу всех вести себя максимально естественно, – попросил Бекетов перед тем, как команда сыщиков разошлась. – Он не должен ничего заподозрить. Вы же понимаете, что у него и так нервы на пределе. Иван, вас я попрошу до часа икс не оставлять Таисию Александровну одну.

– Можете быть уверены, – заверил его Иван. Лицо у него было непроницаемое, и Таисия боялась предположить, что именно он имеет в виду.

…Перед сном они посидели в баре, выпили по коктейлю, а потом поднялись на открытую палубу. Теплоход тихо скользил по речной глади, лишь шлепали лопасти колеса, приводящего его в движение. Пахло свежестью, речной тиной, немного землей с берегов, цветущей черемухой. Таисия вдыхала напоенный влагой воздух всей грудью, словно пила его, понимая, что, пойди все не так, этот вечер станет в ее жизни последним.

Алколоид действует быстро, и антидота против него не существует. Если Бекетов и его добровольные помощники чуть замешкаются, развязки всей этой истории она уже не увидит.

– Я не позволю ему тебя убить, – сказал Иван, словно прочитал ее тревожные мысли. – Я тебя уверяю, что скорее убью его сам.

Он наклонился и снова поцеловал Таисию, как тогда, в каюте, когда она остановила его из-за мучающей ее дурацкой ревности. Как ей вообще могло прийти в голову, что такой мужчина, как Иван Орлов, может клюнуть на такую дешевку, как Муза. Видно же, что он сделан из совсем другого теста, из того же самого, что и ее отец.

Поцелуй все длился и длился, губы Ивана стали жестче, настойчивее. Он отстранился от нее, и Таисия успела огорчиться, но ненадолго, потому что Иван моментально потянул ее за руку.

– Пойдем.

– Куда? – спросила она непослушными, онемевшими от его поцелуя губами.

– Ко мне.

– Почему не ко мне?

– Потому что ко мне он точно не придет. Да и номер у меня больше. У меня сьют. Я же почти доктор наук, черт побери.

Она засмеялась, так хвастливо это прозвучало:

– Я знаю. Ты потратил на это девять лет.

– Потому что я дурак. Эти девять лет следовало тратить на тебя. – Орлов шагал так широко, что она едва поспевала за ним. – Тебе было восемнадцать. Надо было хватать тебя в охапку и тащить в ЗАГС, чтобы никуда не делась.

– Так я и так никуда не делась, – счастливо засмеялась Таисия.

– Мне просто повезло, что тебя окружали недоумки, не понимающие, какое сокровище рядом. Впрочем, я и сам такой же недоумок. Но лучше поздно, чем никогда.

Они добрались наконец до его каюты. Мягко захлопнулась дверь, отрезающая их от всего остального мира, населенного убийцами, жертвами, сыщиками, академиками и другими людьми, до которых им сейчас нет ни малейшего дела в их маленьком персональном раю, в котором место предназначалось только для двоих. Адам и Ева тоже были в раю вдвоем. Пока их не изгнали оттуда за плохое поведение.

Кажется, они с Орловым сейчас тоже вели себя так же плохо. Занимались грехопадением. Но у Таисии крепла уверенность, что она свой земной рай обрела и ее никто и никогда не изгонит оттуда, ни за какие грехи. Рядом с ней был ее навсегда обретенный бог, отправленный ей с небес в утешение, и этот персональный бог сейчас двигался, дышал и стонал в унисон с ней.

Он выглядел и ощущался очень земным. С крепким накачанным телом, железными, но чуткими пальцами, которые одинаково хорошо умели держать скальпель и находить на теле Таисии Ермолаевой очень чувствительные места, о существовании которых она раньше даже не догадывалась.

Артем таких изыскательских работ с ее телом никогда не производил. Воспоминание об Артеме было мимолетным и каким-то поверхностным. Сейчас человек, с которым она прожила несколько лет, казался далеким, совсем чужим, совершенно ненужным. Он не то чтобы проигрывал в сравнении с Иваном Орловым, их вообще нельзя было сравнивать. Какое может быть сравнение благородного оленя с земляным червем? Это просто разные биологические виды.

На какое-то время она полностью утратила способность мыслить связно, потому что в ней пульсировало, множилось, растекалось по венам и нервам, достигая каждой клеточки тела, острое удовольствие, которое вступало в полный резонанс с таким же острым, фактически болезненным ощущением счастья, что хотелось плакать. Таисия и заплакала сразу после того, как закричала, будучи не в силах сдерживаться.

Она никогда раньше не кричала в постели с мужчиной и неожиданно встревожилась, что ее могли услышать в соседних каютах, но Иван тут же заставил ее забыть о смущении, погладив еще и еще, заставляя послушное податливое тело снова выгнуться дугой. Кажется, он, в отличие от нее, полностью контролировал себя, и это открытие неприятно царапнуло сознание, совсем мимолетно, потому что она снова совершенно не могла ни думать, ни расстраиваться.

Она не помнила, сколько раз взлетала куда-то в небо, чтобы потом рухнуть в бездну, как на самых крутых американских горках, больше не замечала ни своих криков, ни его стонов, которые особенно ее раззадоривали. Таисии было приятно осознавать, что он стонет из-за нее, ее тела, ее движений, ее реакции на его прикосновения. В какой-то момент он все-таки перестал сдерживаться. Его размеренные движения стали быстрыми, какими-то дикими, животными, после чего он зарычал, выдыхая ей в волосы ее же имя, и замер, обмякнув всем своим телом. Ощущать на себе тяжесть этого тела оказалось неожиданно приятно.

Иван по-хозяйски перекинул через Таисию свою крепкую ногу, поросшую золотистыми волосами. «Золотое руно», – подумала она, чувствуя себя под этой ногой на совершенно своем месте. Она могла бы так лежать всю оставшуюся жизнь, до скончания своих дней.

«Если тебе не повезет, то твои дни окончатся завтра», – подумала она, но снова не испугалась, а лишь прижалась к Ивану, устраиваясь поудобнее. Чему быть, того не миновать, а главное, ради чего стоило жить, она только что уже испытала. Ничего лучше с ней в этой жизни уже не случится.

Именно сейчас Таисия вдруг поняла, что именно чувствовала Анна Михайловна Быстрова, когда встретилась с Леонидом Петровичем Лурье. В том состоянии, в котором она пребывала сейчас, она легко могла бы принять решение уйти от постылого мужа (если бы он у нее был), инсценировать свою смерть, вплавь добраться туда, где ее ждала свобода, перенести воспаление легких, и все только для того, чтобы оказаться рядом с мужчиной, придавливающим сейчас ее своей ногой.

– Я всегда буду рядом, без всяких условий и жертв с твоей стороны, – сказал он, опять легко читая ее мысли словно в открытой книге.

Таисия извернулась и крепко-крепко его поцеловала.

День двенадцатыйСвияжск

У Свияжска – острова-града, со всех сторон окруженного водой, теплоход собирался простоять с четырех до восьми часов вечера. Согласно разработанному сыщиками и утвержденному Бекетовым плану, академик Лурье и Иван Орлов должны были сойти на берег с остальными туристами, изъявив желание отправиться на экскурсию.

Храмы, уютные улочки и мастерские заповедного и слегка сказочного городка громко обсуждались за завтраком.

– Там такая затейливая география, – воодушевленно рассказывал Орлов, – остров со Свияжском находится посредине своеобразного залива, который создают реки Свияга и Щука. Вокруг множество островков, полуостровков и кос. Есть на что посмотреть и прогуляться приятно.

– Пожалуй, я с удовольствием прогуляюсь, – согласился с доводами своего ученика академик.

– Тася, а ты?

– А я – нет. – Таисия недовольно выпятила нижнюю губу. – Мне надоело смотреть на все эти достопримечательности. Я лучше на теплоходе останусь, тем более у меня дела.

– Какие тут могут быть дела, Таечка, – засмеялся из-за соседнего столика Павел Бурчевский. – Вы же в отпуске.

– А вы с Лизой поедете на экскурсию?

– Да, собираемся, – кивнул он. – Городок красивый. Я тут бывал, а вот Лизонька нет. Покажу ей достопримечательности, тем более что завтра мы оба сходим на берег.

– Да, вы говорили, что ваше путешествие заканчивается в Чебоксарах, – вспомнила Таисия. – Но я думала, что Лиза останется с нами до Москвы.

– Нет, я решила вместе с Павлом сойти, – чуть смущенно сказала Лиза. – Это же его родина, он мне все тут покажет, дела свои закончит, и мы вместе в Москву вернемся. Поездом. А оттуда полетим в Новосибирск. Тоже вместе. Похороны Анны Михайловны надо организовать. Трудно это, да и дорого.

В голосе ее звучал легкий вызов. Она как будто стыдилась своего нежданного счастья, казавшегося ей неуместным на фоне болезни дочери и гибели пожилой родственницы. Хотя еще Ремарк писал, что цветы покрывают все, даже могилы.

Таисия вздохнула.

До обеда Лурье и Орлов по традиции засели за работу. Таисия же поднялась на солнечную палубу, устроилась на шезлонге, подставив лицо солнцу и легкому ветерку, обдувавшему ее разгоряченные после проведенной ночи щеки. Закрыв глаза, она вспоминала все, что случилось с ней этой волшебной ночью, предвкушая, как это чудо обязательно повторится. Снова и снова. Иван же сказал, что всегда будет рядом.

Она испытала насущную потребность прямо сейчас, немедленно рассказать о своем нежданном счастье отцу. Скрывать наличие в ее жизни Ивана Орлова она больше не хотела ни минуты. Таисия вытащила телефон и набрала нужный номер. Как и положено утром в среду, отец был на работе.

– Что-то случилось? – спросил он чуть тревожно. – У меня операция через пятнадцать минут.

– Случилось, пап, – ответила она и рассмеялась тем легким счастливым смехом, который бывает только у беззаботно влюбленных. – Пап, я влюбилась. И, кажется, выхожу замуж.

– Я надеюсь, не прямо в круизе? – осведомился Александр Ермолаев слегка озадаченно. – Домой-то до свадьбы вернешься? Хотелось бы познакомиться с твоим избранником.

Таисия на мгновение зажмурилась, словно перед прыжком в холодную воду. На даче она начинала купаться в самом начале лета, не дожидаясь, пока прогреется вода, и часто прыгала с обрыва, в знакомом и проверенном, разумеется, месте, потому что моментально погрузиться в холодную воду с головой проще, чем шаг за шагом, преодолевая внутреннее сопротивление, входить в нее с берега.

– Ты его знаешь, пап, – сказала она твердо. – Это Иван Орлов.

Молчание в трубке говорило само за себя. Таисия тоже молчала, давая отцу как-то переварить сообщенную ею новость.

– Орлов? – наконец переспросил отец. – А где ты его взяла? Ах да, он наверняка оказался на теплоходе вместе с Лурье. Теперь понятно, что общего у тебя нашлось со стариком.

Уязвленное самолюбие прорывалось в интонации. Таисия на мгновение пожалела отца, но жертвовать своим счастьем ради его застарелых обид она не собиралась.

– Да, папа. Они оба – прекрасные собеседники и компаньоны для путешествия. А Иван – еще и самый потрясающий мужчина из всех, что я встречала в жизни. После тебя, конечно. И да, вы с ним в чем-то похожи. Я всегда это знала, а теперь убедилась окончательно. И еще, пап, он – большой ученый и прекрасный трансплантолог, спасший много жизней. У него призвание, и то, что девять лет назад он пошел за ним, не делает его ни предателем, ни негодяем. Хирургов – тысячи, а трансплантологов – десятки. И ты должен это понимать лучше, чем кто-то другой.

Отец вдруг засмеялся. Таисия даже опешила от неожиданности.

– Тасенька, ты что, правда считаешь, что я по-прежнему сержусь на Ивана за то, что он уволился и предпочел работать с Лурье, а не со мной? Я же не ребенок, чтобы девять лет тетешкать детские обиды.

Таисия окончательно растерялась:

– Но ты никогда не произносишь его имени.

– Тася, мы просто не пересекаемся в повседневной жизни, поэтому у меня нет повода о нем говорить. Да, я разозлился, когда он принес заявление об увольнении, да и то больше из-за того, что он сделал это в сезон отпусков, и его решение создало мне, как заведующему отделением, ряд проблем, чисто организационных. Но я всегда знал, что Орлов шире обычной хирургии, он никогда не скрывал своего крайнего увлечения пересадкой органов, так что я понимал, что он просто пошел своей дорогой. Да, наши пути разошлись, но я продолжал относиться к нему с уважением. Специально за карьерой не следил, но что он – молодец, много чего достигший, знаю. Надеюсь, он не делает из меня такого же монстра, как ты?

– Мы с ним тебя не обсуждали, – покаянно призналась Таисия.

– Доченька, уверяю тебя, что страстей, достойных Монтекки и Капулетти, чума на оба их дома, не будет. Меня гораздо больше волнует другое. Ты уверена, что полюбила, а не влюбилась?

– Уверена, пап.

– Ладно. У нас еще будет время это обсудить, когда ты вернешься. Вы вернетесь. А пока меня больные ждут. Передавай Ивану привет и скажи, что я не кусаюсь. Хотя, думаю, что, в отличие от тебя, он это и так знает.

Таисия вдруг осознала, что означает выражение «камень с плеч упал». Да как она вообще могла хотя бы на минуту усомниться в своем отце? Она отложила телефон и обвела глазами солнечную палубу. Народу здесь было довольно много. День стоял погожий, ясный, сидеть в каютах, пусть даже и оснащенных балконами, мало кому хотелось. Неподалеку от Таисии разместилась на лежаке, подставив бледное тело солнцу, Лиза. Рядом стоял, облокотившись о поручень, верный Павел.

Чуть в стороне тоже облокотился на перила судовой врач Сергей Сергеевич. Пожалуй, мизансцена для того, чтобы воплотить в жизнь задуманное, идеальна. Можно не ждать обеда.

Таисия встала со своего лежака, подошла к Лизе и Павлу, заговорила громко, чтобы ее слышали все, кто стоял неподалеку. Доктор, в том числе.

– Чудесный сегодня день. Я себя чувствую совершенно счастливой.

– Любовь – это прекрасно, – улыбнулась ей Лиза. – Я так вас понимаю, Таечка. Я ведь тоже думала, что больше никогда в жизни не смогу полюбить. Я вообще почти поверила, что не создана для счастья. А оказалось, что оно возможно и для меня.

Она ласково улыбнулась Бурчевскому.

– Да, счастье можно найти даже тогда, когда совсем его не ждешь, – согласилась Таисия. – Особенно трудно в него поверить после большого горя. Настоящего, после которого не знаешь, как жить. К примеру, трудно оправиться после смерти родителей. Но после смерти детей, практически совсем невозможно.

Лиза вздрогнула, и Таисии стало немного стыдно, потому что она била сейчас по больному и знала об этом. Но что поделать, если без осознанной жестокости нельзя вывести на чистую воду убийцу. Это как хирургическая операция, в ходе которой невозможно не причинить боль ради будущего спасения.

По окаменевшей спине судового врача она видела, что и в его случае попала в точку. Что ж, начало положено. Разовьем успех.

– Я много думала над тем, что должен испытывать человек, потерявший ребенка, – продолжила она. – И поняла, что самое адекватное чувство – ненависть. Оно позволяет направить убивающие тебя изнутри эмоции на конкретного адресата. Того, кто виноват в случившемся. Это как с любовью. Если любишь человека, то изливающиеся на него эмоции являются топливом, позволяющим жить. Ты просто утром просыпаешься для того, чтобы любить. И ненависть работает по тому же принципу. Только утром ты встаешь с кровати ради того, чтобы ненавидеть.

– Какие ужасные вещи вы говорите, Тая, – сказала Лиза, сглатывая слезы.

– Ужасные, но это жизнь. Вы знаете, я попыталась представить, что должен чувствовать человек, который потерял своего ребенка из-за негодяя. И поняла, что ужасную боль, которая разъедает изнутри, может облегчить только другая боль. Та, которую ты причинил обидчику. Око за око. Зуб за зуб.

– Вы так говорите, как будто имеете в виду что-то конкретное. – Сергей Сергеевич подошел к ним ближе.

Таисия, чьи чувства сейчас были обострены до предела, просто физически почувствовала сгущающееся в воздухе облако страха, а еще злости и решимости. Что ж, именно на такой эффект они и рассчитывали, продумывая вместе с Орловым, Бекетовым и Лурье ее спич. Просто произнести его она должна была за обедом. А получилось сейчас. Когда она на солнечной палубе совершенно одна. Хотя вон сколько тут людей. Ничего ей тут не угрожает.

– Да. Я говорю про Константина Белова, который обманул Лизу, пообещав в обмен на старинное кольцо с изумрудом донорское сердце для Лизиной дочки Вареньки. Этот человек наживался на беде других людей. Он не был человеком в полном смысле этого слова. Люди так себя не ведут. Так что он заслужил наказание, уготованное для него.

– Но кроме него погибли еще два человека. – Доктор с некоторым даже любопытством смотрел в раскрасневшееся лицо Таисии. – Или они тоже были в чем-то виноваты? Вы оправдываете убийства, девушка?

– Пожалуй, да. Оправдываю, – кивнула она. – Не одобряю, вы не подумайте лишнего, но оправдываю. А насчет вины двух других жертв… Анна Михайловна пострадала из-за своей гордыни. Она могла обратиться к академику Лурье, но предпочла связаться с мошенником, потеряв тем самым драгоценное время. А Муза вообще была грабительница и шантажистка.

– То есть вы знаете, кто их убил? – спросил Сергей Сергеевич.

– Догадываюсь. Я просто видела человека, который вышел из каюты Музы прямо перед тем, как мы туда зашли. Он повернул на лестницу в конце коридора, но я успела заметить край его куртки. Она у него довольно приметная.

– И что же, вы собираетесь поделиться своими соображениями со следователем. Или уже поделились? – Это спросила Лиза.

– Нет, – покачала головой Таисия. – Я долго думала и пришла к выводу, что никому об увиденном не скажу. Во-первых, я не уверена, что мои подозрения обоснованы, и не хочу, чтобы у человека возникли неприятности. Ему и так в жизни досталось. А во-вторых, даже если я права, этот человек всего лишь вершил справедливость. Знаете, в Свияжске есть храм чудотворной иконы «Всех скорбящих Радость». На ней изображена Богоматерь в сиянии мандорлы, окруженная людьми, обуреваемыми недугами и скорбями, а также ангелами, совершающими благодеяния от ее имени. Так вот это тот же самый случай. Ангел совершил благодеяние от лица всех скорбящих. Ладно, сама не знаю, зачем я затеяла этот разговор. Наверное, чтобы тоже немного утешить.

Она повернулась и пошла прочь, к лестнице, ведущей вниз, просто чувствуя, как прожигают ее спину чужие взгляды. Задумчивые, ошеломленные и один ненавидящий. Только для одного человека Таисия Ермолаева теперь представляла угрозу. Она заставила себя не кубарем скатиться вниз, подальше от этого взгляда, а степенно спуститься, демонстрируя полное спокойствие.

Хорошо, что сьюты Орлова и Лурье на верхней палубе, до них идти совсем недолго. Очутившись в коридоре, она прибавила шаг, словно боялась, что убийца кинется ее догонять. Постучала в дверь академика.

– Это я, Тася, откройте.

Орлов отпер дверь моментально, словно расслышал панику в ее голосе.

– Что случилось?

– Я все сделала.

– Что ты сделала?

– Произнесла заготовленный текст. Простите, мы договаривались за обедом, но получилось сейчас. Просто они все были на солнечной палубе. Все крайне удачно сложилось.

– Тася, это же опасно. – Орлов отреагировал, как она и ожидала, нервно. – Ты же была там одна!

– Ну, не скинул бы он меня в воду на глазах отдыхающих. Да если бы и скинул, так плаваю я хорошо.

– Ты прекрасно знаешь, что он действует другим способом.

Да, Тася знала. Повторное вскрытие тела Анны Михайловны и аутопсия тела Белова показали наличие у них на предплечье едва заметного следа от укола. Именно так в их организм был введен алколоид. Через шприц. Не было на палубе у убийцы с собой шприца. Не носят с собой смертельный яд. О чем она и сказала Орлову.

Тот настоял, чтобы до обеда Тася провела время рядом с ним и Лурье. Она согласилась, тихонько устроившись на террасе сьюта, чтобы им не мешать. Мужчины вернулись к работе, словно забыв о ее существовании. Их умение максимально концентрироваться даже в условиях реальной опасности восхищало ее. Хирурги, что тут еще скажешь.

На обеде все трое тоже вели себя, как всегда. Лурье затеялся травить медицинские байки, над которыми хохотал практически весь ресторан. Ближе к концу обеда в ресторане появился мрачный следователь, пожаловавшийся на головную боль. Сергей Сергеевич порекомендовал ему заглянуть после обеда в медпункт, измерить давление и, в зависимости от результатов, получить какую-нибудь таблетку.

– Да я посплю, и все пройдет, – махнул рукой Бекетов. – У меня от всех болезней главное лекарство – сон. Придавлю подушку часика четыре и встану, как новый. Все равно сходить на берег не собираюсь. Нечего мне в этом вашем Свияжске делать.

После обеда время текло так медленно, что Таисии казалось, будто оно вовсе остановилось. Коротали они его уже у нее в каюте, где Орлов еще раз придирчиво проверил все, что только возможно, чтобы быть уверенным, что в час икс успеет вовремя. Наконец, в шестнадцать часов теплоход пристал к пристани, началась положенная в таких случаях суматоха, туристы, отправляющиеся на экскурсию, сходили на берег, и Лурье, заботливо поддерживаемый под руку Иваном Орловым, в их числе.

На глазах всех оставшихся на теплоходе они погрузились в автобус и отбыли. Таисия, махавшая им с балкона своей каюты, зашла внутрь, оставив распахнутой балконную дверь, глубоко вздохнула, готовясь к неизбежному. Внутренним своим чутьем она знала, что сейчас произойдет, ведя отсчет. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре…

Стук в дверь раздался, когда она дошла до цифры два. Таисия повернула замок в двери, распахнула ее, отступила на шаг, создавая дистанцию больше, чем вытянутая рука. Вряд ли убийца всадит в нее шприц прямо с порога, но лучше перестраховаться. С улицы доносился береговой шум: голоса, стук, шорохи… Она перестала прислушиваться и широко улыбнулась переступившему порог незваному гостю, захлопнувшему за собой дверь.

– Это вы, Павел? Я вас ждала.

Бурчевский неприятно осклабился.

– Я знал, что все эти разговоры о всепрощении лишь для отвода глаз. А на самом деле вам, так же как и этой Музе, нужны всего лишь деньги. Всем женщинам нужны деньги, даже таким тихоням, как вы. Но вынужден вас разочаровать. Денег у меня нет. Все, что были, я отдал Белову, до последней копейки.

– Вы ошибаетесь, мне не нужны деньги, – мягко проговорила Таисия. – Я бы просто хотела, чтобы все мне рассказали, Павел. Как так произошло, что вы стали убийцей?

Он шагнул вперед, и Таисия отшатнулась, испугавшись смертельного удара шприцем, но Бурчевский всего лишь вышел на балкон, чтобы убедиться, что там никого нет, после чего вернулся в каюту, запер дверь и задернул шторы.

– Время есть, – кивнул он. – Ваш любовник вернется лишь через два с половиной часа. Я посмотрел, на сколько времени рассчитана экскурсия. Раз уж вы обо всем догадались, я готов удовлетворить ваше любопытство.

Он принялся рассказывать, а Таисия внимательно слушала, иногда задавая уточняющие вопросы. Ей было очень важно, чтобы он поведал все, до конца. Повествование казалось вечным, она так устала, слушая эту квинтэссенцию горя и злобы, что у нее даже голова закружилась. Бурчевский тоже устал, выдохся, вытер рукой вспотевший, совершенно мокрый лоб.

– Ну вот, теперь вы все знаете. Таисия, я ничего не имею против вас, но вы же понимаете, что я не могу оставить вас в живых.

– Павел, я же пообещала, что никому ничего не скажу.

– Я помню, но я не могу рисковать. Особенно сейчас, когда я встретил Лизу и обрел надежду на счастье. Мы с ней уедем в Новосибирск, начнем новую жизнь. Ее дочь, конечно, умрет, но Лиза подарит мне нового ребенка, и я очень постараюсь все забыть. Начать с нуля, заново.

– Павел, нельзя забыть умершего сына. Нельзя вычеркнуть из памяти совершенные убийства. Нельзя начать с нуля, если в прошлой жизни ты ушел в минус. Кроме того, после моего убийства вас вычислят и поймают. Наш разговор на солнечной палубе слышали другие люди.

– Они ничего не докажут. – Бурчевский покачал головой.

– Лиза догадается. Вы думаете, она согласится жить с убийцей?

Бурчевский замер, видимо раньше он просто не думал об этом. Так странно, он легко лишил жизни трех человек, сейчас готовился совершить четвертое убийство, а Лизу действительно полюбил. Убийца тоже может любить, вот как оно оказывается.

– Я с этим разберусь. Я ей нужен, – хрипло ответил он. – И хватит тянуть время. Тебе не поможет.

Он сунул руку в карман и снова достал ее, уже со шприцем. Маленьким инсулиновым шприцем, совершенно не выглядящим смертоносным. Сделал шаг по направлению к Таисии. Она зажмурилась. Звук разбитого стекла смешался с треском открывающейся двери. В каюту одновременно ввалились Иван Орлов со стороны балкона и Бекетов в сопровождении двух матросов со стороны коридора.

Через мгновение Бурчевского скрутили, а изъятый у него шприц аккуратно поместили в полиэтиленовый пакет.

– Я же запер и балкон и дверь, – прохрипел он, обмякая в руках матросов.

Бекетов застегнул у него на запястьях наручники.

– Мы заранее сняли пружину замка. Он просто не работает, – усмехнулся он. – А вы, Иван Александрович, напрасно порезались. Я же вам сказал, что полностью контролирую ситуацию. Теперь придется ущерб судоходной компании компенсировать.

Таисия кинулась к Орлову, по лицу которого текла кровь. Поранился осколком стекла, когда лез через разбитую им балконную дверь.

– Компенсирую, – криво усмехнулся тот. – Простите, не удержался, когда увидел, как он к Тасе шагнул.

– Ты же уехал. Я сам видел, как тронулся автобус, в который ты садился, – криво усмехнулся Бурчевский. – И балкон проверил.

– Как уехал, так и вернулся. Сошел за первым же поворотом, накинул одежду грузчика, которая меня там ждала, и пробрался на корабль. С соседями Таисии Владимир Николаевич заранее договорился, так что я спрятался на их балконе. Знал, что этот ты обязательно проверишь, и перебрался на него уже тогда, когда ты запер дверь и задернул шторы.

– То есть вы заранее все рассчитали.

– Конечно. Как только узнали, что твой сын умер, не дождавшись пересадки почки. Именно ты был тем человеком, с которым покойный Белов встречался в Чебоксарах. Ты зря рассказал Таисии, что оттуда родом. В общем, мы все давно поняли. И про тебя, и про Белова. Вот только доказательств у нас не было, пока ты нам сам их любезно не предоставил.

Бекетов шагнул к телевизору, пошарил за ним, вытащил на свет маленький портативный диктофон.

– Вы эту девку в качестве подсадной утки использовали. – Бурчевский снова осклабился. – Рисковали, парни. Я же мог и успеть. Ма-а-а-аленький укол, и она бы в муках подохла у вас на глазах.

– Рисковали, – согласился Бекетов. – Но не сильно. Я в начале обеда успел заменить шприц, который нашел в твоем номере.

– Что?!

Бурчевский выкрикнул этот вопрос одновременно с Таисией и Орловым.

– Вы уж простите, не мог я так рисковать. – Следователь развел руками. – У того алколоида нет противоядия, вы же нам, Иван Александрович, сами об это рассказали. Так что когда я нашел шприц с отравой, то подменил его на точно такой же, любезно предоставленный мне корабельным доктором Сергеем Сергеевичем. Ты, парень, к слову, не думай, что тебе поможет то, что ты фактически напал на Таисию Александровну, размахивая шприцем с питьевой водой. Изъял я ту дрянь, как и положено, при двух понятых.

– То есть вся наша операция была напрасна! – воскликнула Таисия. – Найдя орудие убийства, вы бы и так смогли предъявить Павлу обвинение.

– Моя предусмотрительность никак не умаляет вашего подвига, Таечка, – улыбнулся следователь. – С записанным на диктофон добровольным признанием все будет гораздо проще. Уж вы поверьте старому следаку.

Павла увели. До завтрашнего дня его запрут в одном из подсобных помещений без окон. Завтра в Чебоксарах он сойдет на берег, как и собирался, только под конвоем. И без Лизы. О том, что предстоит испытать бедной женщине, Таисия старалась не думать.

– Она переживет. – Иван, опять прочитавший ее мысли, шагнул вперед, обнял, прижал к себе, поцеловал в волосы. – Этот человек убил Анну Михайловну, заменившую ей мать. Она переживет. Тем более что ей есть ради кого жить. Ради ее Вареньки.

День тринадцатыйМакарьево

В Чебоксарах теплоход стоял с четырех до половины пятого утра. За это время специальная группа полицейских забрала Павла Бурчевского, чтобы доставить его в Москву. Этот момент Таисия проспала. Орлов же проснулся без десяти четыре, словно внутри него сработал встроенный таймер, покосился на пристроившуюся у него на плече голову Таисии, сладко сопящей аккуратненьким носиком, примерился, осторожно вытащил руку, чтобы ее не разбудить, встал, натянул штаны, вышел из каюты, спустился вниз, к трапу, где уже стоял Бекетов.

Следователь ежился, то ли от утреннего прохладного ветерка, то ли просто от того, что не выспался. Покосился на Орлова, который подошел и, кивнув, молча встал рядом.

– Не спится?

– Попрощаться решил.

– Рановато еще прощаться. – Бекетов усмехнулся. – Придется вам потерпеть меня до завтра. Я в Нижнем на теплоход поднялся, в Нижнем и сойду. Оттуда в Москву добираться сподручнее, а пока я все ваши показания официально оформлю, чтобы в Москве вас в комитет не дергать. Да и обещал я капитану, что пассажирам все объясню. Чтобы слухи не плодить. Людям же интересно. Три убийства – не шутка. Не каждый день с таким сталкиваешься.

– Это точно, – согласился Орлов.

Теплоход причалил к пристани, на борт поднялись трое полицейских в форме в сопровождении неулыбчивого человека в штатском, подошли к Бекетову, Орлов спустился на пирс, чтобы не путаться под ногами. Уже оттуда наблюдал, как свели по сходням закованного в наручники Бурчевского.

Тот при виде Орлова усмехнулся. Нехорошо. Криво. Зло и виновато одновременно. Хлопнули дверцы полицейского уазика, он уехал, оставив облако сизого дыма. Орлов посмотрел ему вслед, вернулся на теплоход. Не хватало еще отстать от него. От Таси.

Он вернулся в каюту и снова улегся с ней рядом, порадовавшись, что она не проснулась. Натерпелась страху вчера, пусть отдохнет хорошенько. Удивительная девушка. Находчивая, умная, отважная. Она же не знала, что следователь подменил шприц с отравой, и все равно согласилась рискнуть. А потом еще весь вечер утешала бьющуюся в истерике Лизу, опять потерявшую надежду на счастье.

– Как? Как я могла влюбиться в чудовище? – давясь слезами, все повторяла и повторяла несчастная женщина. – Он Анну Михайловну убил. А потом еще утешал меня, успокаивал. Отобрал женщину, заменившую мне мать, и не стыдился вытирать мои слезы.

– Лиза, я не знаю, утешит ли это тебя, но мне кажется, что Павел действительно тебя полюбил, – осторожно сказала Таисия. – Он настрадавшийся человек. Просто увидел в тебе родственную душу.

– Да зачем мне такая душа?! – закричала Лиза. – Я ведь ему доверилась. Я пусть недолго, но была счастлива. Ну почему Бог все у меня отбирает. Сначала родителей, потом деда, потом надежду на счастливую семейную жизнь. А теперь Анну Михайловну и… Павла. А еще Варя…

– Ну, девочку свою вы пока не хороните, – с укоризной, но твердо заявил Лурье. – Вернетесь домой, привозите ее ко мне. Чуда я вам не обещаю, конечно, но все, что смогу, сделаю. Глядишь, и донор найдется. Если бы Анна вышла на меня раньше, то, разумеется, я давно бы уже подключился. Но и сейчас постараемся успеть. Найдем орган, а Иван Александрович сделает операцию. Он у нас мастер, руки просто золотые.

– Захвалите, – негромко ответил Орлов, которому приятны были слова шефа. Особенно в присутствии Таисии, которая, разумеется, отреагировала моментально, бросив на него, Орлова, влюбленный взгляд.

Да, эта молодая женщина в него влюблена, и от осознания этого факта Орлову хотелось то ли петь, то ли пуститься в пляс, то ли выкинуть еще какое-то коленце. Никогда в жизни, начиная лет этак с четырех, ему не хотелось совершать подобных глупостей.

– Вы правда поможете моей Вареньке? – спросила Лиза, словно не веря собственным ушам, закрыла лицо ладонями и громко расплакалась. – То есть получается, что все это было не зря? Вся эта поездка? Мы с Анной Михайловной отправились в этот круиз, чтобы помочь Варе. И, получается, помогли?

Таисия, глядя на нее, тоже чуть не заплакала.

– Лизочка, все обязательно будет хорошо. – Она порывисто обняла молодую женщину за плечи. – Вот увидишь. И донор найдется, и операцию Иван сделает, и Варя поправится. А в Москве можно будет у меня остановиться. Или, если захочешь, у моих родителей на даче. Они за городом живут. Там знаешь воздух какой.

Удивительная девушка, просто удивительная.

Ночь они провели в каюте Орлова, и он намеревался в течение дня вообще перенести в него все Тасины вещи. Очевидно же, что больше он ее никогда никуда не отпустит. Это была совершенно чудесная, волшебная, полная приятных безумств ночь, и от мысли, что большинство оставшихся в его жизни ночей будут именно такими, Орлова переполняло такое счастье…

И вот теперь она спала, сладко разметавшись во сне, а он так и не смог заснуть снова, без движения лежа рядом с Тасей и глядя на ее прекрасное лицо. Он даже в тренажерный зал не пошел, потому что не смог себя заставить от нее оторваться.

После завтрака они с Лурье опять уселись за работу, потому что самодисциплина давно и прочно стала частью Орлова, въевшись в плоть и кровь. За обедом Бекетов анонсировал общий вечерний сбор в ресторане всех желающих услышать разгадку страшного преступления. Между обедом и ужином оставались свободными минимум четыре часа, и их решили скоротать, отправившись в поселок Макарьево на страусиную ферму.

Большинство туристов предпочли экскурсию в Макарьевский монастырь, ради посещения которого и была запланировала эта остановка, а они втроем поехали именно смотреть страусов. Лизу тоже хотели с собой взять, но она как раз выбрала монастырь, и Орлов понимал почему.

Территория фермы оказалась большой и чистой, страусы ухоженными. Тася, чуть ли не визжа от восторга, кормила их с рук, поворачивала к Орлову счастливое, раскрасневшееся, смеющееся лицо, зачем-то купила расписное страусиное яйцо и два пера, а еще какой-то то ли крем, то ли шампунь на основе страусиного жира. Сказала, что маме. Орлов смотрел и умилялся. Больше всего на свете ему хотелось остаться с ней наедине.

Наконец, вернулись на теплоход, где Таисия тут же помчалась вручать одно из двух перьев Лизе, для дочки. Потом позвонили из клиники и потребовалось решить срочный вопрос, и Орлов невольно гордился, что справился сам, не тревожа Лурье.

Так же, по просьбе академика, он запросил в новосибирской детской больнице выписку из медицинской карты Вари, чтобы оценить реальное состояние девочки, основываясь на медицинских документах, а не на страхах матери. По всему выходило, что время у них есть. Немного, но есть.

Время до ужина тянулось томительно, но наконец истекло и оно. Все пассажиры собрались в ресторане, где, дождавшись окончания трапезы, взял слово Бекетов.

– Эта история началась три года назад, – приступил он к рассказу. – Жил себе, не тужил, научный сотрудник Чебоксарского филиала Ботанического сада Павел Бурчевский. Просто жил, как все. Жена, сын, работа. И вот в один далеко не прекрасный момент у Павла заболел ребенок. Сильно заболел. Так сильно, что ему через какое-то время потребовалась пересадка почки. Разумеется, ради того, чтобы спасти своего единственного ребенка, родители были готовы на все. В том числе и отдать свою собственную почку. Вот только орган взрослого человека не годился. Бурчевским так и сказали, мол, операцию проведем немедленно, и результат ее гарантируем, важно лишь найти подходящего донора, а тут мы помочь не можем. Единого реестра в стране нет, каждый за себя. Если у вас получится быстрее, то будем рады.

Орлов видел, как горько Лурье это слышать. Его учитель жизнь положил на то, чтобы поднять трансплантологию в стране на должный уровень, и в том, что окончательно решить проблему не получилось, это не его вина.

– И Бурчевский начал самостоятельно искать донора для сына. Где? В интернете, – продолжал Бекетов. – Там он узнал, что в мире ежегодно проводятся более семидесяти тысяч нелегальных операций по пересадке органов. Во Всемирной организации здравоохранения считают, что около десяти процентов их добыты нелегальным путем, при этом три четверти из них это именно почки. Осталось только понять, сколько это стоит, где вырезают драгоценные органы и кто это организует.

Все внимательно слушали про злоключения Бурчевского. Ценник тот узнал быстро и ужаснулся. Целая печень для пересадки, согласно мировой паутине, обходилась в двести тысяч долларов, ее часть – в пятьдесят пять тысяч. Цена сердца доходила до полумиллиона в американской валюте, а столь необходимая их семье почка стоила шестьдесят тысяч долларов.

– Из того же интернета Бурчевский почерпнул информацию, что в России посредники по продаже органов работают только в трех городах: Санкт-Петербурге, Новосибирске и Хабаровске. Именно там все отлажено и поставлено на поток. Мол, доноров, которых называли «хрюшками», находят в соцсетях, проверяют, добавляют в закрытые группы, а потом помогают им с документами и отправляют в Таиланд, где и производят операции по изъятию органов. Туда же прилетает и пациент, нуждающийся в пересадке. Их проверяют на совместимость, сутки держат донора на диете, а потом «режут». После двух недель восстановления донор улетает с полным кошельком и облегченным телом, а в случае его смерти деньги получают его родственники.

– Чушь все это, ужасная чушь! – Лурье схватился за голову. – Этого бизнеса просто не может существовать. Все это выдумки, просто байки, понимаете? Как сейчас говорят, фейки. Профессия трансплантолога настолько редкая, что это просто не нужно врачам. Ведь это опасно для репутации. Профессиональный мир очень узкий, в нем все друг друга знают. Квалификация врача должна соответствовать условиям для операции. И ни одного уголовного дела. Ничего. Неужели непонятно, что все это в принципе невозможно.

– Да, но Бурчевский этого не понимал. Ему даже в голову не приходило, что найти реального посредника в интернете невозможно, что все это мошенники, наживающиеся на чужом горе. Одним из таких мошенников и оказался Константин Белов. Сначала он зарабатывал на том, что находил в интернете людей, которые от безысходности были готовы продать свои органы, в основном почки. За знакомство с врачом, который готов сделать такую операцию, он брал десять тысяч рублей. Для того чтобы все выглядело солидно, он постоянно пополнял свою коллекцию фотографий с известными российскими трансплантологами.

– Но большого дохода это не приносило.

– Нет, и тогда Белов переключился на людей, которые, наоборот, искали донора для пересадки. Одним из тех, кто к нему обратился, стал Павел Бурчевский. Сначала он оплатил так называемый регистрационный взнос в размере двенадцати тысяч рублей, который якобы подтверждал серьезность его намерений. Через полтора месяца после этого, когда Павел уже весь извелся, потому что состояние его находящегося на диализе сына ухудшалось, Белов написал, что нашел двух кандидатов на пересадку. Теперь все зависело от того, как быстро Павел внесет половину суммы от стоимости почки – тридцать тысяч долларов. Вторую половину просили только после того, как пересадка состоится, и, как бы глупо это не звучало, но именно это обстоятельство успокоило Павла. Он поверил, что его не обманывают.

– Белов оказался хорошим психологом, – заметил Орлов.

– Сволочью он оказался первостатейной! – взвилась Тася.

– Ради нужной суммы Бурчевские продали квартиру. Передача первой части денег – трех миллионов рублей – происходила в Чебоксарах, в торговом центре. Белов специально приехал туда, по дороге проведал мать в Козьмодемьянске. После этого Павел с женой получили электронные билеты на поезд, на себя и своего сына, а также узнали дату, в которую им предстояло прибыть в Москву. На операцию. Разумеется, когда они приехали в клинику, их там никто не ждал. Выяснилось, что Павла обманули.

Лиза не выдержала, расплакалась. Видимо, представила, какое разочарование ждало ее после того, как они с Анной Михайловной отдали бы Белову кольцо с изумрудом.

– Возвращаться в Чебоксары уже некуда. Квартиру-то они продали. На оставшиеся деньги новую невозможно купить, поэтому Бурчевские остались в столице, сняв жилье, и попытались дальше лечить сына. К сожалению, со всеми этими пертурбациями они пропустили время диализа. Их сын умер, и жена обвинила Павла в смерти ребенка и ушла от него.

– Наверное, ей было так проще справиться с горем, переложив ответственность на другого человека, – вздохнул Лурье.

– Бурчевский остался один. В одночасье потеряв сына, жену, квартиру, он нашел единственный смысл жизни в том, чтобы отомстить. Несмотря на то что Белов хорошо шифровался в соцсетях, Павлу удалось выследить Константина, которого он твердо решил убить, а заодно выбрать способ убийства – яд лягушки-листолазы.

– То есть он все-таки нашел эту отраву в Аптекарском огороде? Хотя и говорил, что лягушки в неволе становятся неядовитыми. Помните, в тот самый день, когда Муза обратила внимание, что Павел работает именно там, – всплеснула руками Таисия.

– Муза тогда впервые попыталась намекнуть убийце, что может испортить ему жизнь. Нет, листолазы в России действительно не ядовиты, – покачал головой Бекетов. – Но Бурчевский знал, что алколоид не так давно был синтезирован искусственно, и просто купил его в даркнете. Ему доставили его из американской лаборатории в виде порошка. И оставалось лишь в нужный момент растворить его и наполнить небольшой инсулиновый шприц. Это самый смертельный алкалоид на нашей планете.

– Выследив Белова, Павел знал, что он отправится в круиз на этом теплоходе, – добавил Орлов.

– Да, он рассудил, что в суматохе путешествия, когда пассажиры сходят и заходят в каждом порту, подобраться к жертве будет проще. Он купил себе отдельную каюту, потратив на это последние оставшиеся у него деньги, и стал выжидать удобного момента. Однако его планы чуть ли не в первый же вечер невольно нарушила Анна Михайловна Быстрова. По стечению обстоятельств, они с Лизой отправились в круиз именно для того, чтобы стать следующими жертвами мошенника. На теплоходе планировалась передача перстня с изумрудом. Но, прибыв на корабль, Быстрова увидела здесь своего старого знакомого, Леонида Петровича Лурье, и поняла, что появился шанс найти донора для Лизиной дочки Вари законным и бесплатным путем, – продолжил объяснять Бекетов.

– Привлекая внимание Леонида Петровича, она рассказала историю про женщину, похороненную дважды. Белов требовал расплату, а Анна Михайловна тянула время, чтобы сначала переговорить с академиком. Костик настаивал, и тогда она, чтобы его припугнуть, публично рассказала историю про торговцев органами. Намекнула, что расскажет, чем он зарабатывает себе на жизнь. На ее беду рассказ услышал не только Белов, которому он предназначался, но и Бурчевский, который испугался, что Быстрова помешает ему, и он не успеет отомстить! – воскликнула Таисия.

– Совершенно верно, – согласился следователь. – Бурчевский решил не тянуть и в ту же ночь избавился от негодяя, ответственного за смерть его ребенка. Он не знал, что именно в эту ночь Белов назначил Анне Михайловне встречу в своей каюте. Павел столкнулся с пожилой дамой, когда выходил от Константина, совершив убийство. Он понимал, что, как только тело Белова найдут, пожилая дама обязательно расскажет об их ночной встрече. Поэтому проводил ее до каюты, под каким-то предлогом зашел внутрь и тоже убил. И тут Павлу снова не повезло. Именно в эту ночь Муза решила украсть то самое кольцо с изумрудом, которое носила Быстрова, раздобыла ключ от каюты и явилась туда сразу после Павла, застав Быстрову в агонии.

– Она украла кольцо у умирающей пожилой женщины, – с отвращением догадалась Таисия.

– Да. Муза видела, как Бурчевский выходил из каюты. Сначала она не поняла, что это было убийство, решила, что Павел почему-то довел старушку до сердечного приступа. Но через несколько дней нашли тело Белова, академик Лурье, убежденный, что дело нечисто, обратился в МВД, и для расследования на теплоход прислали меня. Вот тут-то Муза и решила, что может заработать, шантажируя Бурчевского, чем и подписала себе смертный приговор. К сожалению, даже узнав, чем зарабатывал себе на жизнь Белов, и выяснив, что у Павла Бурчевского сын умер, не дождавшись пересадки почки, следствие все равно ничего не могло ему предъявить. Доказательств нет. Конечно, в самый последний момент я нашел шприц с той дрянью в каюте, но Павел мог сказать, что его ему подкинули, так что если бы не героизм Таисии Александровны, которая любезно согласилась ловить преступника на живца, он бы, скорее всего, избежал наказания.

Бекетов поклонился в сторону Таисии, и все пассажиры в ресторане дружно ей зааплодировали. Она раскраснелась и спрятала лицо на груди у Орлова. Тот нежно ее обнял.

Эпилог. День семнадцатыйМосква

Оставшиеся четыре дня отпуска Таисия провела, ощущая себя в раю. Назавтра после устроенных ей оваций в Нижнем Новгороде сошел на берег следователь Бекетов. Несмотря на то что часы показывали всего лишь семь утра, Таисия и Орлов вышли его проводить.

– Рада была познакомиться, Владимир Николаевич, – сказала Таисия и протянула Бекетову руку.

Тот сначала ее пожал, а потом поцеловал, смутив Таисию чуть ли не до слез.

– Я тоже, Таисия Александровна. Вы – хороший человек, красивая женщина, отважный боец. Думаю, что и юрист вы неплохой.

– Захвалили совсем. – Она неловко засмеялась, а потом быстро поцеловала Бекетова в щеку. – Вы тоже хороший юрист и замечательный следователь. Вон как ловко преступление раскрыли.

– С вашей помощью, – улыбнулся он и повернулся к Орлову. – Иван Александрович, вам тоже спасибо за помощь. Буду рад, если в Москве доведется встретиться.

Орлов протянул Бекетову свою визитку.

– Если буду нужен – звоните. Всегда помогу. Хотя лучше бы не пришлось, конечно.

– Лучше бы не пришлось, – серьезно подтвердил следователь. – При наших с вами профессиях даже шутка «нет уж, лучше вы к нам» не работает. Ладно, бывайте, ребята. Счастья вам. И на свадьбу позовите.

Он легко сбежал по сходням, уже с берега помахал им рукой, еще раз прощаясь. Впрыгнул в подъехавшую за ним машину. Таисия задумчиво проводила ее глазами. Так странно. Свадьба. Неужели это возможно, чтобы закоренелый холостяк Иван Орлов сделал ей предложение.

– Даже не думай отвертеться. – Он в который уже раз прочитал ее мысли. – Я попрошу у Александра Николаевича твоей руки, даже если он разрядит в меня свое охотничье ружье.

– Плохо ты знаешь моего папу. – Таисия потерлась об него, как делают ласковые домашние кошки. – Он совершенно на тебя не сердится, потому что умеет отделять важное от неважного. Он понимает, какой ты прекрасный хирург и как выиграла отечественная медицина от того, что ты девять лет назад поменял профиль. Пожалуй, проиграла только я. Могла уже давно быть твоей женой и растить уже двоих детей.

– Мы наверстаем, – пообещал ей Орлов.

– Правда, тогда ты меня совсем не замечал, – пожаловалась она.

– Еще как замечал. Просто ты была такая юная, такая серьезная. Я был уверен, что за соблазнение несовершеннолетней дочери мне Ермолаев голову открутит. Дело не в том, что я его боялся. Нет, просто это было бы нечестно. И по отношению к нему, и по отношению к тебе.

– А я тогда в тебя была немного влюблена, – призналась Таисия. – Папин ученик, такой взрослый, серьезный, подающий надежды. В доме только о тебе и говорили. Мне кажется, что если бы ты тогда сделал мне предложение, все бы обрадовались.

– Мы наверстаем, – снова повторил Иван.

Оставшееся время круиза походило на День сурка, наполненный бесконечным счастьем. Лурье и Орлов все так же по паре часов в день проводили, запершись в каюте для работы над диссертацией, и накануне возвращения в Москву та была полностью готова к защите.

В Костроме они съездили в Музей сыра, того самого знаменитого «Костромского», который славится на всю Россию. Сырные байки и традиции разных народов, история сырных рекордов и история самых необычных сортов прекрасно зашли под дегустацию, сопровождаемую бокалом вина. Таисия любила сыр и купила немного домой – побаловать отца. Тот тоже был «сырная душа», из всех заграничных поездок обязательно привозил домой сыр.

В Ярославле они просто прошлись по набережной, уставшие от обилия впечатлений. А вот в Угличе отправились на последнюю в этом круизе автобусную экскурсию, на всем ее протяжении не расцепляя рук. Но главными по-прежнему оставались ночи: волшебные, яркие, жаркие, наполненные то страстью, то неизбывной негой, в которой Таисия плавилась, чувствуя приятную истому во всем теле.

Она уже давно перебралась со всеми вещами в орловский сьют, и каждый вечер с нетерпением ждала, когда же за ними захлопнется дверь, отрезающая каюту от всего остального мира. В последнюю ночь перед прибытием в Москву Таисии не спалось. Лежа в объятиях заснувшего после акта любви Орлова, она размышляя о том, как теперь пойдет их жизнь.

Рабочая повседневность не тождественна отпускному ничегонеделанию. Это Таисия Ермолаева прекрасно понимала. Надо что-то решать с работой, с которой она собиралась увольняться. Хотя, может, и не надо? Ей нравится фирма и дело, которым она занимается. А что касается Артема с женой, так пусть себе живут. Таисию это не касается, и она сможет совершенно спокойно пересекаться с ними в коридорах и на совещаниях. Как и с остальными сотрудниками.

Но у Ивана тоже есть его работа. Операции, пациенты, скорая защита докторской. Он не сможет целыми днями быть рядом, а она за две недели так к этому привыкла.

– Глупости, – сердито одернула Таисия саму себя. – Папа тоже все время на работе, но это не мешает ему ценить свою семью. Я же никогда не сомневалась в его любви. И мама не сомневалась. И у меня будет так же. Мужчина, который просто делает свое дело. Как в книжке, которую я так любила читать в детстве. «Дело, которому ты служишь», она же тоже про врачей. А я, как мама, буду женщиной, которая держит на себе дом, ждет и с радостью встречает мужа и отца, когда бы он ни вернулся. И тогда ему будет хотеться возвращаться. Всегда.

На семнадцатый день путешествия в половине восьмого вечера круизный теплоход «Звездная страна» вновь прибыл к Северному речному вокзалу Москвы. Пассажиры толпились у трапа, с нетерпением ожидая выхода на пирс. Кто-то, севший на теплоход в других городах, готовился отправиться на экскурсию. Вдалеке виднелись автобусы, ожидающие туристов.

Другая часть – с чемоданами – собиралась домой. Лурье, Орлов и Таисия отошли чуть в сторону, чтобы не толкаться. Им было совершенно некуда торопиться.

– Марина вас встречает, Леонид Петрович? – спросил Орлов. – Или вас подвезти домой?

Академик посмотрел искоса и вдруг рассмеялся:

– Тоже мне провожальщик выискался. Вы, Иван Александрович, нашу Тасеньку провожайте, а обо мне заботиться не надо. Да встречает меня Марина, встречает.

Таисия уже видела в толпе встречающих ту самую женщину, которая две с лишним недели назад провожала Лурье на теплоход. Его дочь Марину. На академика она была совершенно не похожа, видимо, пошла в мать. Ту самую Надежду Ивановну, с которой Леонид Петрович прожил более полувека, хотя влюблен был совершенно в другую женщину. Интересно все-таки судьба складывается. Скорее всего, Анна Михайловна Быстрова не смогла бы ему подарить такую комфортную, спокойную, надежную жизнь, в которой он смог состояться как врач и ученый, не отвлекаясь на бурные проявления чувств. Страсть – плохая спутница жизненного успеха.

– У нас все будет по-другому, – шепнул Таисии на ухо Орлов, опять откуда-то знающий, о чем она думает.

Мимо прошла грустная Лиза со своим чемоданом.

– Лиза, я жду вас в Москве через две недели! – окликнул ее Лурье.

– Да, Леонид Петрович, я организую похороны Анны Михайловны, и мы с Варей сразу приедем, – откликнулась молодая женщина. – Спасибо вам. До свидания.

Она сошла на берег и растворилась в толпе. К Лурье поднялась по трапу дочь, коротко переговорила с Орловым, и они ушли, оставив Ивана и Таисию вдвоем.

– Пошли и мы?

Она кивнула, чуть помедлив, потому что на пирсе заметила родителей. Надо же, встречают. Оно и понятно. Волнуются, чтобы их взрослая дочь не наделала глупостей. Она тронула Ивана за рукав.

– Там папа с мамой.

– Я вижу, – ответил он.

Вид у него был совершенно безмятежный. Орлов подхватил чемоданы: свой и ее, легко сбежал по трапу, оглядываясь, идет ли Таисия за ним, все ли в порядке. Она ступила на берег и подошла к отцу, немного напряженному. Уж кто-кто, а она хорошо его знает.

– Папочка, привет. А вот и мы. Мама…

– Здравствуйте, Александр Николаевич, Мария Павловна.

Орлов протянул отцу руку. Руку хирурга-трансплантолога с длинными узкими чуткими пальцами. Ермолаев молчал, глядя на Ивана своими непроницаемыми глазами, потом чуть улыбнулся и ответил на рукопожатие, словно прочитав в глазах Орлова ответы на все интересующие его вопросы.

Мама выступила вперед, обняла Ивана, как делала всегда, когда он приезжал к ним на дачу.

– Здравствуйте, Ванечка. Как же я рада вас видеть. Знаете что? Мы сейчас все едем к нам. На ужин в честь вашего возвращения из отпуска. Вы обязательно должны нам все рассказать. И не вздумайте отказываться. Я приготовила специально для вас ваше любимое блюдо. Ирландское рагу.

– Он и не думает отказываться. – Таисия счастливо рассмеялась, довольная, что натянутость первой встречи позади. Теперь-то все будет хорошо. Просто замечательно. В этом она была уверена. – Мама, он мечтал о твоем ирландском рагу. Ванечка, идем же.

Никто и никогда, кроме этих двух женщин, не называл его Ванечкой. Только еще бабушка. Чувствуя себя совершенно счастливым и опасаясь по-дурацки расплакаться от этого счастья, Орлов подхватил чемоданы и пошагал навстречу своей новой жизни.

Конец

Сноски1

Перевод Э. Кабалевского.

Content

Людмила Мартова
Круиз на краю бездны

1969 год

Наше время. День первый