ИСКАТЕЛЬ 2003

№ 3

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2003

Содержание:

Рекс СТАУТ

УБЕЙ СЕЙЧАС, ЗАПЛАТИШЬ ПОЗЖЕ

Повесть

Александр ЮДИН

ПОЦЕЛУЙ СТЫДА

Рассказ

Юрий САМОЙЛОВ

НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

Рассказ

Олег МАКУШКИН

НОМИНАЛ

Рассказ

Рекс СТАУТ

УБЕЙ СЕЙЧАС,

ЗАПЛАТИШЬ ПОЗЖЕ

Тем утром в понедельник Пит, против обыкновения, не одарил меня своей любезной улыбкой. Меня всегда забавлял контраст между белизной его зубов и цветом квадратной физиономии, темной, как кленовый сироп. Но тем утром я не увидел его улыбки, хотя Пит и приветствовал меня своим излюбленным восклицанием: «Хай-хо, мистер Гудвин!» Впрочем, и в голосе его не слышалось веселых ноток. Он даже не обратил внимания на давно заведенный обычай и не позволил мне взять у него кепи и куртку, чтобы отнести их на вешалку. Когда я закрыл дверь и обернулся, Пит уже швырнул куртку на скамью в прихожей и поднимал с пола свой ящик, который поставил туда, чтобы освободить руки для расправы с курткой.

— Ты пришел на час раньше, — заметил я. — Они что, теперь ходят босиком?

— Нет, просто заняты, — буркнул он и зашагал в кабинет.

Обескураженный, я последовал за ним: в конце концов, мы дружили уже три года с хвостиком.

Пит приходил трижды в неделю — по понедельникам, средам и пятницам, около полудня, когда заканчивал работу в деловом здании на Восьмой авеню. Вулф всегда давал ему доллар, поскольку Питу приходилось шагать пять минут до нашего старого дома на Западной тридцать пятой улице. Я ограничивался четвертаком, но мои башмаки Пит надраивал не хуже туфель Вулфа. Хотя и не лучше.

Я никогда не делал вида, будто занят работой, пока Пит обрабатывал Вулфа: мне нравилось их слушать, это было весьма поучительно. Вулф держался мнения, что человек, родившийся в Греции, даже если он покинул ее в возрасте шести лет, обязан хорошо знать знаменитых людей своего отечества, и вот уже сорок месяцев вдалбливал Питу эту истину.

Тем утром, как только Вулф развернул свое исполинское кресло, в котором восседал за рабочим столом, а Пит присел на корточки и изготовился открыть свой ящик (я занял место за собственным столом), Вулф строго спросил:

— Кто такой Эратосфен и кто обвинил его в душегубстве в пространной и знаменитой речи в 403 году до Рождества Христова?

Пит поднял щетку и покачал головой.

— Кто это был? — повторил Вулф.

— Может, Перикл? — предположил Пит.

— Чепуха. Перикл тогда уже двадцать шесть лет пребывал на том свете. Черт побери, в прошлом году я зачитывал вам выдержки из этой речи. Имя ее автора начинается на букву «Л».

— Ликург.

— Нет. Афинянин Ликург тогда еще не родился.

Пит поднял голову.

— Сегодня вам придется простить мое невежество, — он постучал себя по голове рукоятью щетки. — Там сегодня пусто. Кое-что случилось, потому-то я и пришел раньше срока. Захожу я в комнату мистера Эшби, моего хорошего клиента, который зовет меня дважды на дню. В комнате никого, окно нараспашку, холодный ветер задувает. Десятый этаж. Подхожу к окну, выглядываю. Внизу — огромная толпа и легавые. Я выбегаю в коридор, спускаюсь на лифте, протискиваюсь сквозь толпу и вижу своего доброго клиента. Лежит мистер Эшби на тротуаре, разбился в лепешку. Жуть просто. Я из толпы выбираюсь, гляжу вверх, а из окон головы повысовывались. Думаю, негоже сейчас по тем клиентам ходить, вот и пришел сюда раньше обычного, так что уж не обессудьте, мистер Вулф.

И он пустил в ход свою щетку.

Вулф хмыкнул.

— Советую вам незамедлительно вернуться в то здание. Кто-нибудь знает, что вы были в кабинете Эшби?

— Конечно. Мисс Кокс.

— Она видела, как вы входили?

— Конечно.

— Как долго вы пробыли в комнате?

— Да с минуту, наверное.

— Видела ли мисс Кокс, как вы уходили?

— Нет, я выбрался в вестибюль через другую дверь.

— Это вы вытолкали его в окно?

Пит перестал орудовать щеткой и опять поднял голову.

— Да что вы, мистер Вулф, побойтесь Бога.

— Я бы советовал вам вернуться. Если толпа уже собралась, когда вы выглянули из окна, и если мисс Кокс сможет указать точное время вашего появления в комнате, тогда, вероятнее всего, вы неуязвимы, но неприятности у вас, вероятно, будут. Не стоило вам покидать здание. Очень скоро вас начнет разыскивать полиция. Немедленно ступайте обратно. Башмаки мистера Гудвина могут подождать до среды. Или приходите сегодня днем.

Пит положил щетку и достал лак.

— Легавые, они ребята неплохие, я их уважаю. Но если я скажу легавому, что кое-кого видел… — Он принялся покрывать туфли лаком. — Нет, нет, сэр.

Вулф снова хмыкнул.

— Стало быть, вы кого-то видели.

— Я не говорил, что кого-то видел. Я лишь сказал, что будет, если я сообщу легавым, будто кого-то видел. В Афинах были легавые в 403 году до Рождества Христова? — Он снова мазнул туфли лаком.

Этот вопрос вернул беседу в прежнее русло, и речь пошла о славных людях Древней Эллады, но я уже не слушал. Пока Пит возился с Вулфом, не обращая внимания на его советы, а потом драил туфли мне, я прикинул, что его ждет. Это сущая чепуха, что легавые строго придерживаются фактов. Личное отношение может перевесить тысячу установленных фактов. Поэтому я посвятил десять минут раздумьям о Пите Вассосе.

Убил ли он человека не далее как полчаса назад? Если факты, которые сейчас собирают легавые, позволят допустить такую возможность, но не будут достаточно доказательны, как я смогу вынести суждение? В конце концов я решил никаких суждений не выносить, поскольку не располагал сведениями о мотиве. Из корысти Пит не убьет. Месть? Смотря за что мстишь. Страх? Вполне возможно, если страх достаточно велик. Так или иначе, но я не мог вынести суждение.

Спустя час я по поручению Вулфа шагал в банк. На углу Восьмой авеню я остановился и осмотрелся. Разбившегося в лепешку мистера Эшби уже убрали, но тротуар перед зданием был обнесен канатами, дабы орды сыщиков-любителей не затрудняли работу двух криминалистов из убойного отдела, а трое легавых регулировали уличное движение. Посмотрев вверх, я увидел, что из некоторых окон еще торчат головы, но только не на десятом этаже. А всего этажей было двенадцать.

Дневную «Газетт» приносят в старый дом на Западной тридцать пятой улице (собственность, жилище и рабочее место Ниро Вулфа, когда он работает и когда мы не заняты важным делом, потому что, если заняты, в контору не войдешь) в начале шестого вечера. С четырех до шести Вулф с Теодором возятся наверху с орхидеями. Фриц печет или варит что-нибудь на кухне. А я бью баклуши. Поэтому, когда в тот день принесли «Газетт», ее прибытие оказалось весьма желанным, и я выяснил все, что она знала о гибели мистера Дэниза Эшби. Он полетел на тротуар в 10.35 утра и скончался сразу же по прибытии туда. Не нашлось никого, кто видел бы, что Эшби вылетел именно из окна своего кабинета на десятом этаже, но, скорее всего, так оно и было, потому что в 10.28 секретарша, мисс Фрэнсес Кокс, беседовала с ним по телефону, а никаких других открытых окон поблизости не обнаружилось.

«Газетт» не сообщала, как квалифицирует это событие полиция — как несчастный случай, самоубийство или убийство. Если в тот миг, когда Эшби покинул свой кабинет через окно, рядом с ним кто-то был, этот кто-то не станет болтать о таком обстоятельстве. После 10.35, когда Эшби слился с тротуаром, в кабинет около четверти часа не входила ни одна живая душа, а потом туда вошел чистильщик сапог Петер Вассос, чтобы надраить Эшби ботинки.

Еще через пару минут, когда на десятый этаж прибыл какой-то легавый, узнавший имя Эшби из найденных в его кармане бумаг, Вассос уже удалился. Обнаруженный впоследствии у себя дома на Грэм-стрит на юге Истсайда в Манхэттене, он был препровожден в районную прокуратуру для допроса.

Дэниз Эшби, тридцати девяти лет, женатый, бездетный, служил вице-президентом корпорации «Мерсерз-Боббинс», где заведовал рекламой и сбытом. По словам сослуживцев и вдовы, он пребывал в добром здравии, дела его были в полном порядке и он не имел никаких причин сводить счеты с жизнью. Вдова, Джоан, убита горем и не желает встречаться с репортерами.

Эшби был ниже среднего роста (5 футов и 7 дюймов) и весил всего 140 фунтов. Эти сведения, припасенные на сладкое, были вполне в духе «Газетт» и означали, что выбросить такого хиляка из окна было не ахти каким подвигом Геракла. Посему, вероятно, его убили, а значит, покупайте «Газетт» и завтра, тогда вы узнаете все.

В шесть вечера из коридора донесся скрип лифта, который со стенаниями спустился вниз и довольно шумно остановился, после чего в кабинет вошел Вулф. Я дождался, когда он приблизится к столу и разместит свои телеса весом в одну седьмую часть тонны в исполинском кресле, а затем сказал:

— Пита забрали в районную прокуратуру. По-видимому, он так и не вернулся в то здание, и тогда они…

Послышалась трель дверного звонка. Я встал, вышел в прихожую, включил лампу на крыльце и увидел сквозь стекло с односторонней светопроводимостью знакомую призрачную фигуру. Я повернулся и сообщил:

— А вот и Крамер.

— Чего ему надо? — рявкнул Вулф. Это означало, что пришельца следовало впустить. Когда инспектору Крамеру из южного отдела по расследованию убийств надо по какой-либо причине или вовсе без причины дать от ворот поворот, Вулф просто злобно шипит: «Нет!» Когда инспектора следует впустить, но хорошенько помариновать по какой-либо причине или вовсе без причины, Вулф говорит: «Я занят».

Крамер — тоже человек настроения. Когда я открываю дверь, он может либо переступить порог и чеканным шагом двинуться по просторной прихожей, даже не хмыкнув в знак приветствия, либо поздороваться со мной по-людски. Дважды он даже называл меня Арчи, но это были просто оговорки. В тот день он позволил мне принять у него пальто и шляпу, а когда я вошел в кабинет, инспектор сидел в красном кожаном кресле у края стола Вулфа. Правда, на спинку он так и не откинулся.

Кресло это довольно глубокое, а Крамер любит, когда его стопы крепко стоят на полу. Я ни разу не видел, чтобы он закидывал ногу на ногу.

Инспектор сообщил Вулфу, что заглянул совсем ненадолго и ему просто нужны кое-какие сведения. А Вулф хмыкнул.

— Что насчет того парня, который нынче утром приходил чистить вам ботинки? — спросил инспектор. — Петер Вассос. В котором часу он сюда заявился?

Вулф покачал головой.

— Вам ли не знать, мистер Крамер… Впрочем, вы знаете. Я отвечаю на вопросы лишь после того, как вы докажете мне, что они имеют отношение к вашим служебным обязанностям и что я обязан ответить на них, да и тогда я оставляю за собой право сохранить кое-что в тайне.

— Да, да, — Крамер стиснул зубы и сосчитал до трех. — В этом весь вы. Усложняете самое простое дело. Я расследую возможное убийство, которое вполне мог совершить Петер Вассос. Если это — дело его рук, значит, потом он сразу же пришел сюда. Я знаю, что он уже три с лишним года ходит к вам чистить обувь, но сегодня Вассос явился слишком рано. Меня интересует, что он вам наговорил. Мне нет нужды напоминать вам, что вы — частный сыщик с лицензией, а не поверенный, и все, что вам говорят, не может составлять тайны. В котором часу нынче утром пришел Вассос и что он вам сказал?

Вулф вздернул брови.

— Вы ничего не доказали. «Мог совершить» — этого недостаточно. Человек вполне способен выпасть из окна и без посторонней помощи.

— Этому помогли. Я почти уверен. На его столе лежала отполированная коряга, здоровенная и твердая как камень. Ее кто-то вытер. На такой штуковине наверняка остались бы отпечатки, пусть и нечеткие. Но их нет. Корягу вытерли. А на затылке жертвы, у основания черепа — след сильного удара гладким круглым предметом. Там, куда упал Эшби, ничего гладкого и круглого нет. На стене здания — тоже нет. Пока мы держим это в тайне, но утром обнародуем.

Вулф состроил удивленную мину.

— Вот и ваше второе «может быть». Допустим, кто-то ударил жертву этой штуковиной, а потом выпихнул из окна. Но этого не мог сделать мистер Вас-сос, судя по его изложению событий. Одна дама, некая мисс Кокс, видела, как он входил в кабинет мистера Эшби, а через несколько секунд, никого не застав, выглянул из окна и лицезрел собравшуюся внизу толпу. Если мисс Кокс способна назвать время с точностью до…

— Способна. И назвала. Но Вассос мог прийти и раньше, а потом вернуться через другую дверь, прямо из внешнего коридора. Эта дверь на замке, но Вассос мог постучаться, а Эшби — впустить его. Вассос ударил Эшби корягой, убил его или оглушил, подтащил волоком или поднес на руках к окну и выбросил наружу, ушел через ту же дверь, прошагал по коридору, заглянул в приемную, поболтал с мисс Кокс, отправился в кабинет Мерсера, надраил ему туфли, пошел к Бушу и не пожалел ваксы на его башмаки, по внутреннему коридору вернулся к Эшби, снова перекинувшись словечком с мисс Кокс, то ли выглянул, то ли не выглянул из окна, ушел внешним коридором, спустился на лифте и покинул здание, потом решил на всякий случай поговорить с вами и явился сюда. Что он вам сказал?

Вулф глубоко вздохнул.

— Ладно, я не стану делать вид, будто все это меня не волнует. Помимо того, что мы с мистером Вассосом много раз вели приятные беседы, он еще и замечательный чистильщик обуви, который исправно посещает нас. Найти ему замену будет непросто. Поэтому я раскрою карты. Арчи, дай мистеру Крамеру полный отчет, слово в слово.

Так я и сделал. Это было проще, чем пересказывать Вулфу многочисленные пространные и замысловатые диалоги, которые мне приходилось запоминать на протяжении долгих лет. Говоря, я достал записную книжку, ручку и по ходу дела вел стенограмму, чтобы избежать неточностей. А вдруг Крамер потом потребует перепечатать и подписать мой доклад?

Я смотрел в книжку и не мог видеть лица Крамера, но, разумеется, взгляд его колючих серых глаз был прикован ко мне и выискивал малейшие признаки неуверенности и экивоков. Когда я закончил, поведав о том, как Пит ушел от нас, и бросил книжку на свой стол, инспектор посмотрел на Вулфа.

— Вы советовали ему незамедлительно вернуться туда?

— Да. У мистера Гудвина лучшая в мире память.

— Это мне известно. Но и забывать он большой умелец. Вассос не вернулся. Он отправился домой, где мы его и застали. Его рассказ о разговоре с вами не противоречит словам Гудвина, но Вассос кое-что упустил, или Гудвин добавил отсебятинки. Вассос не упомянул, что кого-то видел и сообщил об этом вам.

— Этого не было. Вы сами слышали. Он сказал: «Что будет, если я сообщу легавому, что кого-то видел?»

— Ну-ну. Например, хорошо будет или плохо, если он скажет легавому, что видел, как кто-то входит в кабинет Эшби через дверь из коридора. Что-нибудь в этом роде?

— Фу. Можете сколько угодно строить предположения, но не ждите от меня их оценок. Я заинтересован в деле и сказал вам об этом. Потеря мистера Вассоса создаст серьезные неудобства. Если он действительно убил того человека, присяжные захотят знать почему. Я тоже.

— Мы еще не готовы идти в суд присяжных. — Крамер встал. — Но у нас есть неплохие догадки по поводу мотива. Допустим, Гудвин изложил все, что сказал сегодня Вассос, хотя я в это не верю. Но как насчет других дней? Что Вассос говорил об Эшби?

— Ничего.

— Никогда не упоминал его имени?

— Нет. Арчи?

— Верно, — подтвердил я. — Сегодня — впервые.

— А что он когда-либо говорил о своей дочери?

— Ничего, — ответил Вулф.

— Вношу поправку, — подал голос я. — Пит никогда не говорил о личном. Мистер Вулф донимал его знаменитостями Древней Эллады. Но однажды, два с лишним года назад, в июне 1958, когда мистер Вулф грипповал и лежал в постели наверху, Пит сообщил мне, что его дочь окончила школу, и показал мне ее фотографию. Кабы не Древняя Греция, мы с Питом сошлись бы гораздо ближе.

— И с тех пор он больше не упоминал свою дочь?

— Нет, у него не было такой возможности.

— Что за чушь! Греция! Эллада! — Крамер взглянул на Вулфа. — Хотите знать, что я думаю? Вот что я думаю. Если вам известно, что Вассос убил Эшби из-за своей дочери и вы способны помочь нам изобличить его в этом, помогать вы все равно не станете. Но если вы способны помочь ему выкрутиться, то поможете. — Крамер постучал пальцем по столу Вулфа. — А все потому, господи-боже, что он будет приходить и драить ваши туфли, а вы — заливать ему про людей, о которых никто и слыхом никогда не слыхивал. В этом — весь вы. — Он метнул на меня взгляд, убийственный, как дротик. — И вы тоже.

С этими словами инспектор повернулся и чеканным шагом вышел вон.

А ровно через двадцать восемь часов, в половине одиннадцатого вечера во вторник, я пошел открывать дверь и увидел сквозь наше стекло маленькое, но исполненное решимости личико, обрамленное поднятым воротником коричневого шерстяного пальто и увенчанное какой-то диковинной коричневой штуковиной, которая заметно кренилась вправо. Когда я распахнул дверь, девушка на одном дыхании выпалила:

— Вы Арчи Гудвин я Элма Вассос!

День выдался спокойный и ничем не примечательный. Три трапезы. Между утренним и вечерним походами в оранжерею Вулф читал книгу и диктовал письма. Фриц хлопотал по дому и стряпал, я выполнял мелкие поручения. Мы еще не знали, придется ли мне заняться поисками нового чистильщика башмаков. Газеты писали, что полиция расценила смерть Эшби как насильственную, но обвинений никому не предъявила.

Около часа дня позвонил сержант Пэрли Стеббинс и спросил, не знаем ли мы, где Петер Вассос. Я ответил, что не знаем, и он бросил трубку, не дав мне возможности задать встречный вопрос. В начале пятого позвонил Лон Коэн из «Газетт» и предложил мне тысячу долларов за статью о Петере Вассосе. Выходило по доллару за слово. И посулил еще тысячу, если я раскрою ему местонахождение Вассоса. Я поблагодарил его, отклонил оба предложения и внес свое собственное: мой автограф в его альбоме, если он скажет мне, кто в убойном отделе или районной прокуратуре сообщил ему, что мы знаем Вассоса. Когда я сказал ему, что мы понятия не имеем, где Вассос, он произнес словцо, которое лучше не употреблять в телефонном разговоре.

Обычно я придерживаюсь правила: если Вулф в кабинете, не проводить туда никого без его разрешения, но в случае крайности иногда нарушаю его. А сейчас был самый настоящий крайний случай. Я болтал с Фрицем на кухне, Вулф был поглощен чтением, да и вообще он не приветствует появление в доме женщин. В половине одиннадцатого ночи он наверняка отказался бы принять девушку.

Но я-то видел ее перепуганное личико, а Вулф — нет. Да и вообще он уже третью неделю внаглую бездельничал, а в случае необходимости искать нового чистильщика башмаков предстоит мне, не ему. Поэтому я пригласил девочку войти, принял у нее пальто, отнес на вешалку, а затем сопроводил гостью в кабинет и сказал:

— Мисс Элма Вассос, дочь Пита.

Вулф закрыл книгу, соорудив закладку из пальца, и метнул на меня испепеляющий взгляд. Чтобы не упасть, Элма оперлась рукой о спинку красного кожаного кресла. Казалось, она вот-вот развалится на части. Я взял ее под руку и усадил в кресло. Вулф перевел зверский взгляд на Элму и увидел ее лицо. Не крупное, но и не слишком маленькое, оно имело одну особенность: вы не видели его черт — носа, рта, глаз, — а видели просто лицо. Как профессионал, я не раз давал описания лиц, но, если бы меня попросили описать лицо Элмы, я бы не знал, с чего начать. Я спросил, не хочет ли она выпить — воды или чего-нибудь покрепче, — но она отказалась.

Посмотрев на Вулфа, она сказала:

— Вы Ниро Вулф. Вам известно, что мой отец мертв? — Ей явно не хватало воздуха.

Вулф покачал головой, его губы разомкнулись и сомкнулись вновь. Он повернулся ко мне.

— Черт! Принеси чего-нибудь. Бренди, виски, чего угодно.

— Я не смогу проглотить, — сказала девушка. — Так вы не знали?

— Нет, — буркнул Вулф. — Когда? Как? Вы можете говорить?

— Наверное, да, — с сомнением ответила она. — Придется. Какие-то мальчишки нашли его у подножия утеса. Я ездила смотреть на него. Не туда, а в морг. — Она закусила губу, но лицо ее от этого не изменилось. Снова приоткрыла рот. — Говорят, он спрыгнул вниз и покончил с собой, но папа этого не делал, я точно знаю.

Вулф отодвинулся вместе с креслом от стола.

— Глубоко сочувствую вам, мисс Вассос. Оставляю вас с мистером Гудвином. Вы сообщите ему подробности. — И он пошел прочь, прихватив с собой книгу.

В этом был весь Вулф. Он решил, что Элма непременно впадет в истерику, а истеричек Вулф не просто не любил, он их не выносил. Но девушка схватила его за рукав и остановила.

— Нет, — взмолилась она. — Я должна рассказать вам. Отец считал вас великим человеком, самым великим на свете. Я должна рассказать вам.

Не так уж много найдется людей, которым неприятно, когда их называют самыми великими на свете, и Вулф не принадлежит к их числу. Целых пять секунд смотрел он на Элму, потом вернулся к своему креслу, сел, сунул в книгу закладку и отложил томик в сторону, потом угрюмо взглянул на девушку и спросил:

— Когда вы последний раз ели?

— Я не помню… Я не могу глотать.

— Ха! Когда?

— Поклевала немножко утром. Папа не вернулся домой, и…

Вулф повернулся, нажал кнопку, откинулся на спинку кресла, смежил веки и разомкнул их, лишь когда услышал шаги за дверью.

— Фриц, чаю с медом для мисс Вассос, поджаренного хлеба, творог и шоколадку.

Фриц молча удалился.

— Я правда не смогу, — сказала Элма.

— Сможете, если хотите, чтобы я вас слушал. Где этот утес?

Она не сразу сообразила, о чем речь, потом ответила:

— Где-то за городом. Кажется, мне говорили, но я…

— Когда нашли тело?

— Нынче днем, уже под вечер.

— Вы видели его в морге. Морг тоже за городом?

— Нет, папу привезли. Это недалеко отсюда. Когда я… Я пришла прямо оттуда.

— Кто вас сопровождал?

— Двое мужчин. Сыщики. Они назвали свои имена, но я забыла.

— Я имел в виду другое. Кто был с вами? Брат, сестра, мать?

— У меня нет ни братьев, ни сестер, а мама умерла десять лет назад.

— Когда вы последний раз видели отца живым?

— Вчера. Когда я вернулась с работы, его не было, а в шесть он пришел и сказал, что провел три часа в районной прокуратуре, где его расспрашивали о мистере Эшби. Вы знаете про мистера Эшби. Папа сказал, что говорил вам о нем, когда приходил сюда. Конечно, я уже все знала, ведь я там служу. То есть служила.

— Где?

— В конторе. В той компании, «Мерсерз-Боббинс».

— Ага. В какой должности?

— Я стенографистка. Просто стенографистка, не секретарь. В основном печатала на машинке, иногда писала письма под диктовку мистера Буша. Меня устроил туда папа, мистер Мерсер помог.

— Давно это было?

— Два года назад, когда я окончила школу.

— Значит, вы знали мистера Эшби.

— Да, немного знала.

— Вчера вечером ваш отец вернулся домой около шести часов. Что было потом?

— Ужин почти поспел. Мы поболтали, поели, еще немного поговорили. По его словам выходило, что и полиции, и вам он рассказал не все. Утром он собирался к вам, чтобы открыться и спросить, как ему быть. Он сказал, что вы самый великий человек и люди платят вам пятьдесят тысяч долларов только за то, чтобы вы посоветовали им, что делать. Он думал, вы дадите ему бесплатный совет и что глупо было бы не пойти к вам и не спросить. Он не сказал мне, в чем дело. А потом пришла моя подруга, и мы отправились в кино. Когда я вернулась домой, папы не было, а на столе лежала записка, в которой говорилось, что он может припоздниться. Один из сыщиков хотел забрать ее у меня, но я не отдала. Она у меня в сумочке, могу показать.

Вулф покачал головой.

— В этом нет нужды. А ваш отец не упоминал о намерении уйти из дома до вашего собственного ухода?

— Нет, хотя обычно говорил. Мы всегда загодя сообщали друг другу о наших намерениях.

— И он даже намеком… Очень хорошо, Фриц.

Фриц подошел к красному кожаному креслу, поставил поднос на маленький столик, за которым клиенты выписывали чеки, и протянул девушке салфетку, но она даже не подняла руку. Тогда Вулф сказал:

— Я буду слушать вас дальше только после того, как вы поедите, мисс Вассос.

Он взял книгу, раскрыл на заложенной странице и вместе с креслом повернулся спиной к девушке. Только тогда она взяла салфетку, а Фриц вышел. Я мог бы отвернуться к своему столу и сделать вид, будто чем-то занят, но тогда Элма видела бы мое отражение в большом зеркале, которое висело на стене за моим столом. Оно дает мне возможность наблюдать за дверью в коридор. Да и я видел бы отражение Элмы. Поэтому я отправился на кухню.

Фриц возился с тостером, накрывая его крышкой. Я достал из холодильника молоко и сказал:

— Это дочь Пита Вассоса. Придется мне искать нового чистильщика. Пит мертв.

— Правда? — Фриц обернулся. — Упокой, Господь, его душу. — Он покачал головой. — Слишком молоденькая. Значит, она не клиентка?

— Во всяком случае, счет ей не пошлешь. — Я налил себе молока. — Но, как ты знаешь, Вулф не взял бы и платежеспособного клиента, даже если бы тот вполз на крыльцо на коленях. Сейчас декабрь, и скоро — расчеты по налогам, а у него были такие заработки, что больше брать деньги нельзя. Если она попросит его о помощи, а он откажет, я возьму отпуск за свой счет и займусь ее делом. Ты видел ее лицо.

Фриц хмыкнул.

— Надо бы предостеречь ее относительно тебя.

— Конечно. Это первое, что я сделаю.

Я не глотаю молоко единым духом. Одолев полстакана, я на цыпочках подобрался к двери кабинета. Вулф по-прежнему сидел спиной к Элме, которая мазала кусочек тоста повидлом. Я неторопливо допил молоко и отнес стакан на кухню, а когда вернулся, Вулф уже сидел лицом к девушке и книга лежала на столе, а Элма что-то говорила. Я вошел и прошагал к своему столу.

— …и прежде он этого никогда не делал, — рассказывала она Вулфу. — Я подумала, что он пошел обратно в районную прокуратуру, и позвонила туда, но его там не было. Я позвонила двум друзьям папы, но они его не видели. Я, как обычно, пошла на работу. Он ходит в то здание каждое утро, и я рассказала мистеру Бушу, и он попытался разузнать, приходил ли папа. Никто его не видел. А потом пришел сыщик и засыпал меня вопросами, а уже после обеда другой сыщик отвез меня в районную прокуратуру, и я…

— Мисс Вассос, — резко проговорил Вулф. — Позвольте заметить. Вы подкрепились, хотя и совсем немного, и, похоже, пришли в себя. Вы пожелали рассказать все мне, и я не хотел бы быть невежливым с дочерью вашего отца, но все эти подробности несущественны. Дайте мне краткие ответы на несколько вопросов. Вы сказали, они думают, что ваш отец покончил с собой, бросившись со скалы. Кто такие эти «они»?

— Полиция. Сыщики.

— Откуда вы знаете, что они так думают?

— Из их слов. Из того, что они говорили. Из их вопросов ко мне. Они думают, что папа убил мистера Эшби, и он знал, что они распутывают дело, вот и наложил на себя руки.

— Они считают, что знают причину, по которой он убил мистера Эшби?

— Да. Потому что папа узнал, что мистер Эшби соблазнил меня.

Я вскинул брови. Едва ли можно было выразиться более кратко. Судя по выражению лица девушки, ей даже в голову не приходило, что она сказала нечто необыкновенное. А судя по выражению лица Вулфа, он не услышал ничего необыкновенного.

— Откуда вам это известно? — спросил он.

— Они так говорили нынче днем в районной прокуратуре. Так и сказали: «соблазнил».

— А сами-то вы знали, что вашему отцу известно, как мистер Эшби поступил с вами?

— Разумеется, нет, потому что папа ни до чего не дознавался. Он бы не поверил в такое, даже если бы мистер Эшби сам ему сказал. Или если бы я вдруг сбрендила и сказала ему. Он бы знал, что это не так. Папа знал меня.

Вулф нахмурился.

— То есть думал, что знал?

— Нет, действительно знал. Конечно, он не предполагал, что меня невозможно соблазнить: наверное, соблазнить можно любую девушку, если как следует вскружить ей голову. Но папа знал: если меня соблазнят, я скажу ему об этом. И еще он знал, что меня не сможет соблазнить мистер Эшби или кто-то из ему подобных. Папа знал меня.

— Давайте проясним этот вопрос. Вы утверждаете, что мистер Эшби не соблазнил вас?

— Да, разумеется.

— Но пытался?

Элма замялась.

— Нет, — сказала она и призадумалась. — Он трижды приглашал меня на обед и в театры. Последний раз — почти год назад. С тех пор он несколько раз звал меня, но я не ходила, потому что поняла, какой он человек, и он мне не нравился.

Вулф перестал хмурить брови.

— Тогда почему полицейские думают, что он соблазнил вас?

— Не знаю. Наверное, кто-то наврал им про мистера Эшби и меня. Судя по их словам.

— Кто? Они называли какие-нибудь имена?

— Нет.

— Вы знаете, кто это? Можете догадаться?

— Нет.

Вулф покосился на меня.

— Арчи.

Этого следовало ожидать. Это уже набило оскомину. Вулф делает вид, будто ничего не знает о женщинах, в то время как я знаю о них все, и просит меня сказать ему, соблазнил Дэниз Эшби Элму Вассос или не соблазнил. Какого черта? Я не под присягой, и у меня есть свое мнение. Я сказал:

— Легавые работают по уставу, а не по соннику. Вероятно, она права, и кто-то скормил им сказочку. Тридцать шансов против одного.

— Ты ей веришь.

— Верю? Ну, скажем, двадцать шансов против одного.

Элма медленно повернула голову и в упор посмотрела на меня.

— Спасибо, мистер Гудвин, — проговорила она и снова повернулась к Вулфу.

Он с прищуром смотрел на нее.

— Так. Допустим, вы вели себя скромно. Что теперь? Вы говорили, что должны рассказать все мне, и я вас выслушал. Ваш отец мертв. Я ценил его и не пожалел бы сил, чтобы воскресить, будь это возможно. Но чего вы от меня ждете, кроме сочувствия, которым уже заручились?

— Ну… — Элма даже удивилась, — я подумала, разве не очевидно, что они собираются делать? То есть ничего не собираются. Если они считают, что папа убил мистера Эшби из-за меня, а потом покончил с собой, что они могут сделать? Значит, с их точки зрения, дело закрыто. Стало быть, действовать придется мне, но я не знаю, что предпринять, вот и пришла к вам, потому что папа говорил…

Она умолкла и прижала к губам растопыренные пальчики. Это было ее первое порывистое движение за весь вечер.

— Ой, — произнесла она сквозь пятерню и уронила руку на колени. — Ну, конечно, простите, пожалуйста.

Элма раскрыла большую коричневую кожаную сумку, запустила туда руку и что-то достала.

— Я должна была сделать это раньше. Папа так и не потратил деньги, которые вы ему платили. Вот они, все эти долларовые бумажки, полученные от вас. Он говорил, что в один прекрасный день употребит их на что-нибудь эдакое, особенное, но не сказал, на что именно. Он говорил… — Она умолкла и впилась зубами в губу.

— Не смейте! — прошипел Вулф.

Элма кивнула.

— Да, я не буду… Я никогда их не пересчитывала, но тут, наверное, сотен пять долларов, ведь вы платили ему трижды в неделю три с лишним года. — Она встала, положила деньги на стол Вулфа и снова села. — Конечно, для вас это — ничто, не пятьдесят тысяч, все-таки, поэтому получается, что я вроде как прошу о благотворительности. Но ведь это не ради меня, а ради папы, и, к тому же, в итоге выходит, что вам три с лишним года бесплатно чистили ботинки.

Вулф взглянул на меня. Не буду спорить, это я впустил Элму в дом. Но, судя по взгляду Вулфа, я также убил Эшби и Пита, да еще склонил Элму к такому деловому предложению. Я посмотрел на него и склонил голову набок, а Вулф вперил взор в девушку.

— Мисс Вассос, вы просите меня доказать невиновность вашего отца и вашу собственную непорочность. Я правильно понимаю?

— Моя непорочность не имеет значения. То есть дело не в ней.

— Важна невиновность вашего отца.

— Да, да!

Вулф указал пальцем на стопку долларов, перехваченную резинкой.

— Заберите ваши деньги. Вы правильно сказали: это — не гонорар за такую работу, и, если мне достанет донкихотства взяться за нее, подмазывать шестеренки не надо. Я ничего не обещаю. Если бы мне пришлось давать ответ немедленно, он был бы отрицательным. Сейчас полночь, пора спать, я утомлен. Я отвечу вам утром. Вы заночуете здесь, у нас есть свободная спальня, вполне подходящая и удобная.

Он отодвинулся от стола и поднялся.

— Но у меня нет никаких принадлежностей…

— У вас есть ваша кожа, — Вулф хмуро посмотрел на Элму. — Давайте допустим, что домыслы полицейских верны, что мистер Эшби действительно соблазнил вас, ваш отец дознался, убил его, а затем, боясь разоблачения, покончил с собой. Под гнетом этих печальных фактов вы идете домой и ночуете в одиночестве. Что произойдет?

— Но это неправда! Он так не делал!

— Я же сказал: допустим. Допустим, что это правда. Как бы вы поступили?

— Ну… Убила бы себя. Да, конечно.

Вулф кивнул.

— Полагаю, что так. Но если сегодня или завтра вы умрете при обстоятельствах, наводящих на мысль о самоубийстве, полиция и все остальные утвердятся в своих предположениях. Убийце это известно, а поскольку его попытка представить смерть Эшби как самоубийство почти удалась, а попытка выдать за самоубийство гибель вашего отца удалась полностью, вполне вероятно, что он может совершить новое покушение.

Если он знаком с вами, ему известно, что вы не лишены присутствия духа. Вы доказали это, придя сюда. Значит, пока вы живы, вы для него — смертельная угроза. Итак, вы ночуете здесь. Я встречусь с вами не раньше одиннадцати утра, но мистер Гудвин в вашем распоряжении, и вы сообщите ему все подробности, которые могут оказаться полезными.

Если я решу помочь вам в память о вашем отце, мне понадобятся все сведения, которые только можно раздобыть. Не пытайтесь скрыть что-либо от мистера Гудвина, он очень тонко чувствует молодых привлекательных женщин. Доброй вам ночи. — Вулф повернулся ко мне. — Посмотри, все ли в порядке в южной комнате. Спокойной ночи.

И был таков.

Когда послышался скрежет смыкающихся створок лифта, наша клиентка сказала мне:

— Возьмите деньги, мистер Гудвин. Я не хочу… — Ее затрясло, она закрыла лицо руками. Слава Богу, что ей удавалось сдерживать слезы до ухода Великого Человека.

В среду утром, в 10.45, я сидел за своим столом и печатал. Когда без четверти восемь я постучался в дверь южной комнаты, расположенной над спальней Вулфа, Элма уже встала и успела одеться. Спала она, по ее словам, неплохо, хотя вид девушки говорил об обратном. Обычно я завтракаю на кухне, но на этот раз Фриц воспротивился и накрыл нам в столовой. Элма справилась и с апельсиновым соком, и с двумя лепешками, и с двумя ломтиками ветчины, и с двумя яйцами-пашот с чесноком, и с двумя чашками кофе. Затем мы прошли в кабинет, и почти час, с 8.40 до 9.30, я задавал вопросы, а Элма отвечала на них.

С тех пор как два года назад она пошла работать в «Мерсерз-Боббинс», помещение конторы увеличилось вдвое, а штат сотрудников — втрое. Причем речь идет только о правлении и отделе сбыта, расположенных на Восьмой авеню. Насколько разрослась фабрика компании в Нью-Джерси, Элма не знала, но предприятие было крупное. Считалось, что ростом своим фирма обязана способностям и стараниям одного-единственного человека, Дэниза Эшби, тремя годами ранее назначенного главой отдела сбыта и рекламы. Теперь фабрика выпускала не только нитки, но и еще два с лишним десятка изделий, используемых при производстве одежды.

Элма назвала и охарактеризовала с десяток штатных сотрудников фирмы. Вот некоторые образчики ее творчества.

Джон Мерсер, президент корпорации. В сентябре ему стукнуло 61, и вся контора гуляла на вечеринке, попивая пунш и поедая пирожные. Мерсер унаследовал дело от отца и, судя по всему, владел большей частью акций. Почти все рабочее время он проводил на фабрике, появляясь в нью-йоркской конторе лишь дважды в неделю.

Когда Мерсер сделал Эшби вице-президентом, поручив ему сбыт и рекламу, фирма была на грани краха. Работников Мерсер звал исключительно по именам, и они любили его, величая за глаза «Большой М». У Мерсера были дети и внуки, но Элма не знала сколько. Никто из потомков президента не работал в корпорации.

Эндрю Буш, секретарь корпорации и заведующий правлением. Тридцати с небольшим лет, холостяк. Еще год назад он служил рядовым счетоводом, но потом прежний управляющий скончался от старости, и Мерсер повысил Буша. Теперь у него был собственный кабинет, но три-четыре раза на дню Буш появлялся в общем зале и совершал обход письменных столов (в просторном общем зале трудились двадцать восемь девушек). Буш велел всем стенографисткам, которых вызывал к себе Эшби, сначала заглядывать к нему в кабинет и докладываться. Поэтому за глаза Буша величали Рыцарем.

Филип Горан, коммивояжер, тридцать пять лет, женат, отец двоих или троих детей. Я включил его в список, потому что он: (а) редко появлялся в конторе раньше четырех часов дня, но в понедельник утром одна девушка видела его там, (б) он рассчитывал получить должность, на которую Мерсер назначил Эшби, и очень разозлился, (в) он просил одну сотрудницу, проработавшую в фирме столько же, сколько сам Горан, выяснить, что происходит между Эшби и Элмой Вассос, причем просил неоднократно.

Фрэнсес Кокс, секретарь. По словам Эммы, ей было тридцать лет, значит, на самом деле, вероятно, лет двадцать семь — двадцать восемь. Уж кое-что я о женщинах знаю. Ее я включил в список потому, что если она видела, как Пит входил в кабинет Эшби, то могла видеть и кого-то еще. Как знать, вдруг эти сведения пригодятся.

Дэниз Эшби, покойник. Год назад он сказал Элме, что ему тридцать восемь лет. В фирме работал давно, в должности товароведа (Элма не знала, сколько именно). Плюгавый, страшненький. Когда я попросил Элму назвать животное, которое напоминал ей Эшби, она тотчас сказала: обезьяна. При жизни Эшби проводил половину рабочего времени вне конторы, занимаясь рекламой.

Секретарши у него не было. Если он нуждался в стенографистке, то звал девушку из общего зала, а встречи назначал сам с помощью Фрэнсес Кокс. Полки в его кабинете были забиты папками. Девушки называли его Опасным Типом и, похоже, не в шутку. Элма не знала, совратил ли он кого-нибудь, но слухов о его приключениях ходило немало.

Джоан Эшби, вдовушка. В список она попала потому, что вдова убитого человека включается туда в обязательном порядке. Когда-то она работала в «Мерсерз-Боббинс», но уволилась, выйдя замуж за Эшби. Это было еще до прихода в фирму Элмы. Девушка никогда не видела Джоан и почти ничего о ней не знала. Как-то в ресторане Эшби посетовал, что его брак был ошибкой, и сообщил, что уговаривает супругу дать ему развод.

Элма Вассос. Когда я спросил, почему она ходила по ресторанам и театрам с женатым мужчиной, Элма ответила: «Я сказала папе, что он меня приглашает, и папа велел идти. Он говорил, что девочек очень интригуют женатые мужчины, что они хотят общаться с такими и общаются. А посему мне стоит сходить, узнать, каково это, и угомониться. Ведь папа меня знал».

В понедельник утром Элма была в кабинете Буша с 9.40 до 10.15 и писала под диктовку, а потом сидела с остальными в общем зале. Примерно в половине двенадцатого пришел Джон Мерсер с каким-то незнакомым человеком и созвал всех. Незнакомец спросил, не был ли кто из девочек в кабинете Эшби тем утром, не видели ли они кого-нибудь входящим или выходящим. Все ответили отрицательно, и тогда Мерсер рассказал им, что случилось.

Даже при всем моем обостренном понимании молодых миловидных женщин я не заподозрил Элму в недомолвках. Разве что в самом конце, когда я спросил, кто, по ее мнению, наговорил полицейским о ней и Эшби. Она не смогла назвать ни одного имени, даже наобум. Я сказал ей, что это нелепо: любой мужчина и любая женщина, облитые грязью, непременно догадываются, кто виновник. Ну да делать нечего. Если Элму ненавидел кто-то из своих, она не знала, кто это был. Разве что Эшби. Но Эшби мертв.

В 10.45 я сидел за столом и печатал эту часть протокола. Я почти закончил, когда зазвонил внутренний телефон, и я, повернувшись, снял трубку. Нечасто Вулф отвлекается от своих орхидей, чтобы позвонить мне. Завтракает он у себя в спальне, после чего поднимается прямиком в оранжерею. Сегодня мы еще не виделись, поэтому я пожелал ему доброго утра.

— Доброе утро. Чем занят?

— Печатаю свой диалог с мисс Вассос. В общих чертах, не слово в слово. Почти закончил.

— Ну, и что?

— Ничего потрясающего. Есть кое-какие полезные фактики. Что до моей веры ей, то теперь соотношение пятьдесят к одному.

Вулф хмыкнул.

— А то и больше. Что могло заставить ее прийти ко мне с этой историей, если она не правдива? Черт возьми. Где она?

— В спальне. На работу она, разумеется, не пойдет.

— Она поела? Гостя, желанного или нежеланного, нельзя морить голодом.

— Не уморим. Она завтракала. И звонила в районную прокуратуру, спрашивала, когда можно забрать тело отца.

— Статья в «Таймс» подтверждает ее предположение: полиция считает, что ее отец убил Эшби и покончил с собой. Подробностей, разумеется, нет. Ты читал эту статью?

— Да, и она тоже.

— Но «Таймс» может ошибаться, а уж девушка — и подавно. Возможно, мистер Крамер хитрит. Если так, тебе придется доподлинно это выяснить.

— Может, Лон Коэн что-то знает.

— Нет, Дон не годится. Немедленно отправляйся к мистеру Крамеру.

— Если он темнит, я от него толку не добьюсь.

— Добьешься, только будь порасторопнее. Ум плюс опыт.

— Да, воистину, я такой. Допечатаю и пойду. Через пять минут отчет будет у вас в ящике стола, — и я положил трубку, не дав ему произнести больше ни слова.

На самом деле мне понадобилось три минуты. Первый экземпляр я сунул в ящик стола Вулфа, второй — в свой стол, потом заглянул на кухню и сообщил Фрицу, что ухожу, снял с вешалки в прихожей пальто и пустился в путь. Неблизкий, надо сказать. Чтобы добраться от нашего дома до южного отдела по расследованию убийств, надо изрядно поработать ногами. Но на ходу мне не думается, а я хотел выработать план действий, поэтому отправился на Девятую авеню и остановил такси.

Легавый за конторкой не принадлежал к числу моих любимых городских служащих. Он заявил, что Крамер занят, но лейтенант Роуклифф может уделить мне минуту своего времени. Я поблагодарил, отказался и сел ждать. Почти в полдень меня провели по коридору к кабинету Крамера, где я застал инспектора стоящим в торце стола. Когда я вошел, Крамер желчно прошипел:

— Итак, ваш клиент приобрел билет в один конец. Хотите полюбоваться им?

Составление планов редко помогает делу. Многое зависит от того, кто их составляет. Крамер пребывал в таком расположении духа, что дружелюбный тон не возымел бы действия, поэтому я нагло изрек:

— Чепуха. Если вы о Вассосе, то он был чистильщиком башмаков, а не клиентом. Вы должник мистера Вулфа, и он хочет получить долг. Прошлую ночь Элма Вассос провела в его доме.

— Охотно верю. В вашей спальне.

— Нет. Она пришла и скормила ему сказочку, будто ее жизнь в опасности. Убийца Эшби и ее отца собирается убить и Элму. А в утренней газете — совсем другая история. Прямо не говорится, но подразумевается, что Вассос убил Эшби, а когда вы начали наступать ему на пятки, нашел скалу и спрыгнул с нее.

Итак, вы знали все это в понедельник, когда пришли к мистеру Вулфу, знали об Эшби и Элме Вассос. Почему вы ничего не сказали? Мы бы не впустили ее в дом вчера вечером. Значит, вы — должник Вулфа. Выпроваживая Элму, он обратится к ней с небольшой речью и захочет узнать, кто напел вам про нее и Эшби. Мы не будем на вас ссылаться.

Крамер запрокинул голову и рассмеялся. Негромко и не от души, просто «ха-ха!». А потом протянул руку и коснулся указательным пальцем моей груди.

— Ночевала у Вулфа? Чудесно! Хотелось бы и мне послушать его речь. Как он обзовет эту девку? Не проституткой и не шлюхой. Придумает какое-нибудь мудреное словечко. Убирайтесь вон, Гудвин.

— Он хочет знать…

— Ой, да полно вам.

— Но, черт возьми…

— Вон отсюда.

Я убрался восвояси, а поскольку размышлять было не о чем, отправился на Тридцать пятую улицу пешком. Вулф сидел за столом с книгой Ширера «Возвышение и упадок третьего рейха». На подносе стояли бутылка пива и стакан, рядом покоилось мое изложение беседы с Элмой. Я уселся за свой стол и дождался, пока Вулф дочитает абзац.

— Придется ее выгнать, — сказал я. — Но это — ваша забота. Я бы предпочел на ней жениться и помочь ей исправиться, но тогда Крамер отнимет у меня лицензию. Пересказать вам наш разговор?

Вулф ответил «да», и я пересказал, добавив в заключение:

— Как видите, никакой расторопности не понадобилось. С меня хватило его первой фразы: «Итак, ваш клиент приобрел билет в один конец». Он не хитрит. Не сердитесь на него за смех, ведь он уверен, что у вас в гостях шлюха. И за то, что он отказался…

— Замолчи.

Я откинулся на спинку кресла и скрестил ноги. Целых пять секунд Вулф испепелял меня взглядом, потом закрыл глаза, а мгновение спустя опять открыл.

— Безнадежное дело, — процедил он сквозь зубы.

— Да, сэр, — согласился я. — Может, мне нарядиться чистильщиком обуви, взять ящик Пита и…

— Замолчи! Я хотел сказать, что это невыносимо. Ни в коем случае нельзя позволять мистеру Крамеру глумиться… — Он отложил книгу, забыв о закладке, чего с ним никогда не бывало. — Положение безвыходное. В конце концов, я сам могу чистить свои башмаки. Я обдумывал это, когда прочел твой отчет. Ну, что ж, свяжись с мистером Паркером.

Мне не понадобилось лезть в книжку, я знал номер адвоката Натаниела Паркера наизусть. Сняв трубку, я набрал его, связался с Паркером и передал трубку Вулфу.

— Доброе утро, сэр, вернее, добрый день. Вы мне нужны. Я намерен посоветовать одной молодой женщине, обратившейся ко мне за помощью, вчинить судебный иск некой корпорации и пяти или шести частным лицам. Возмещение ущерба. Скажем, по миллиону с каждого за порочащие честь и достоинство заявления. Злословие, а не клевета, поскольку заявления были сделаны устно и не публиковались. Девушка в моем доме. Вы могли бы приехать? Нет, после обеда. В три часа? Очень хорошо, буду вас ждать.

Вулф положил трубку и повернулся ко мне.

— Надо оставить ее здесь. Отправляйся с Элмой к ней домой, пусть возьмет все, что нужно… Да не сейчас, позже. Мистер Крамер рассчитывает, что я выгоню ее, так? Хо-хо! Да она и суток не проживет. Попроси Фрица отнести обед в ее комнату. Я не хочу грубить гостье за столом, а держать себя в руках непросто, в итоге моя трапеза будет испорчена.

Однажды я спросил Паркера, сколько книг хранится в его кабинете, и он ответил, что около семисот. Тогда я поинтересовался, сколько учебников права издано на английском языке. Паркер сказал, что тысяч десять. Надо полагать, что заказывать адвокату судебный иск так же, как заказываешь портному костюм, все же нельзя. Хотя, с другой стороны, судебные иски — его работа.

Паркер явился ровно в три часа, и они с Вулфом едва успели обсудить дело, потому что в четыре Вулф отправлялся на послеполуденное свидание с орхидеями. Без трех минут четыре Вулф поднялся и сказал:

— Значит, завтра, и как можно раньше. Начнете действовать, как только Арчи позвонит вам и сообщит, что объяснил все мисс Вассос.

Паркер покачал головой.

— Ну и методы у вас. Вы действительно ничего ей не сказали?

— Это было бы бессмысленно. Сначала я должен был выяснить, прочны ли ее позиции.

Вулф отправился в прихожую, чтобы подняться на лифте в оранжерею. Паркер пошел с ним, а я увязался следом, чтобы подать адвокату пальто и выпроводить его из дома. Затем я поднялся на второй этаж, постучался в дверь южной комнаты и, услышав тихое «войдите», воспользовался этим приглашением. Элма сидела на краешке кровати и теребила свои локоны.

— Кажется, я задремала, — сказала она. — Который час?

Я бы с удовольствием помог ей управиться с волосами. Думаю, это сделал бы любой мужчина. Волосы были красивые.

— Четыре пополудни, — ответил я. — Фриц говорит, вы одолели только две его оладьи по-креольски. Вы не любите креветки?

— Очень сожалею. Он меня недолюбливает, и я его не виню. Я причиняю столько неудобств. — Она глубоко вздохнула.

— Дело не в этом. Просто он подозревает каждую входящую сюда женщину в стремлении захватить власть в доме. — Я придвинул стул и сел. — Кое-что случилось. Я ходил к одному легавому, инспектору Крамеру. Вы правы: они думают, что ваш отец убил Эшби и покончил с собой. Отныне вы — клиентка мистера Вулфа. Стопка долларов, лежащая в сейфе, по-прежнему принадлежит вам, но один доллар я взял в качестве задатка. Вы не возражаете?

— Разумеется, нет. Возьмите все. Я понимаю, это ничто…

— Прекратите. Такие деньги для Вулфа не стимул. И не благодарите его. Он скорее откажется от обеда, чем позволит кому-то посчитать себя мягкотелым добряком, готовым бесплатно шевельнуть пальцем ради блага ближнего. Даже и не намекайте на такое. Дело в том, что Крамер поглумился над ним, высмеял его слово, и теперь Вулф хочет посрамить Крамера. Надо признать, это желание — главное, что им движет. Значит, Вулфу надо доказать, что ваш отец не убивал Эшби, а единственный способ сделать это — найти настоящего убийцу.

Вопрос в том, как. Он бы послал меня в то здание, чтобы изучить место преступления, поговорить с людьми, пригласить кого-то из них сюда, поскольку сам Вулф никогда не выходит из дома по делам. Но даже от меня он не ждет невозможного. Меня просто выгонят взашей, и сюда никто не придет. Значит, он должен…

— Некоторые девочки могли бы прийти. И мистер Буш тоже.

— Этого недостаточно. Надо, чтобы пришли те, кто не хочет приходить. Стало быть, Вулф должен взорвать бомбу. Вы вчините шесть судебных исков о возмещении морального ущерба, каждый на миллион долларов. Клевета. Вулф хотел, чтобы вы подали в суд и на корпорацию, но адвокат запретил. Сейчас он готовит бумаги и начнет действовать, как только вы позвоните ему. Это Натаниел Паркер, замечательный законник.

Мы не ждем, что какой-либо из этих исков действительно попадет в суд и вы что-то получите. Идея состоит в другом. Мы поднимем волну. Вы хотите с кем-то посоветоваться, прежде чем дадите Паркеру сигнал? Знакомы с каким-нибудь правоведом?

— Нет, — она сжала пальцы в кулак. — Разумеется, я сделаю все, что велит мистер Вулф. Кто эти шестеро?

— Джон Мерсер, Эндрю Буш, Филип Горан, Фрэнсес Кокс, миссис Эшби и инспектор Крамер. Все, что Крамер говорит, находясь при исполнении служебных обязанностей, составляет тайну следствия, но он мог брякнуть что-нибудь репортеру, а мне заявил, или намекнул, что вы шлюха. Во всяком случае, он боится очутиться на свидетельском месте, где его приведут к присяге и спросят, кто рассказал ему о вас и Эшби. Даже если инспектора просто вызовут в суд, это уже доставит удовольствие мистеру Вулфу, да и вас позабавит. Но вы не слушаете меня.

— Слушаю. Но не думаю, что я… Нельзя ли обойтись без иска против мистера Буша?

— С какой стати?

— Я не думаю, чтобы он мог сказать обо мне нечто подобное. Уверена, он бы не стал.

— Вероятно, и другие ничего подобного не говорили. Наша цель — расшевелить их, заставить суетиться.

Элма кивнула.

— Да, я понимаю, но не хочу, чтобы мистер Буш думал, будто я думаю, что он мог оклеветать меня. Если вам нужно… Если мистеру Вулфу нужно поговорить с ним, я попрошу мистера Буша прийти и почти уверена, что он придет.

Я смерил ее взглядом.

— Похоже, сегодня утром вы кое о чем умолчали. Говоря о Буше, вы не упомянули, что он откликается на ваш свист.

— Я и сейчас этого не утверждаю! — возмутилась Элма. — Я говорю лишь, что он хороший человек, честный и не способный на такое!

— Вы часто встречались в неурочное время?

— Нет. После мистера Эшби я решила не встречаться с сослуживцами, ни с женатыми, ни с холостыми.

— Ладно, Буша исключим, но при условии, что вы приведете его, как только он нам понадобится. Если понадобится. — Я встал. — Давайте спустимся в кабинет, позвоним Паркеру, а потом заберем вещи, которые могут вам потребоваться, ибо вы остаетесь здесь на неопределенное время. Может быть, на двое суток, а возможно, и на два месяца. Когда мистер Вулф…

— Два месяца? Но я не смогу!

— Сможете. И в случае нужды останетесь. Если вас тоже убьют, мистер Вулф лишится почти всех шансов посрамить Крамера, а это навеки ввергнет его в печаль и, значит, он станет вовсе невыносим. Если вы хотите привести в порядок лицо и волосы, хотя, по-моему, они и так в порядке, я подожду вас в кабинете.

Пока я ждал ее, чтобы позвонить Паркеру (он не мог действовать, не услышав голоса своей клиентки и не убедившись в ее существовании), мне пришло в голову звякнуть Вулфу в оранжерею и спросить, хочет ли он видеть у нас Эндрю Буша в шесть часов. Но я решил не делать этого: Вулф наверняка настоял бы, чтобы Буш пришел вместе с остальными. Ведь я — мягкотелый добряк.

Элма спустилась вниз намного раньше, чем это сделала бы на ее месте любая другая девушка после дневного сна. Я набрал номер Паркера, сообщил ему, что все устроено, но Буша надо вычеркнуть из списка ответчиков, и передал трубку Элме. Паркер спросил, начинать ли ему действовать в ее интересах в соответствии с указаниями Вулфа, и Элма ответила «да». Вот и все. Я сказал ей, что должен позвонить еще в одно место, набрал номер «Газетт», соединился с Лоном Коэном и спросил его, остается ли в силе предложение написать за тысячу долларов статью о Пите Вассосе. Лон ответил, что сначала должен посмотреть статью.

— Нам недосуг заниматься писаниной, — сказал я ему. — Мы слишком заняты. Но, если хочешь получить кое-что задаром, знай, что его дочь, Элма Вассос, обратилась за помощью к знаменитому частному сыщику Ниро Вулфу и живет в его доме. Связаться с ней невозможно. По совету Вулфа она наняла знаменитого адвоката Натаниела Паркера, и он по ее поручению готовит судебные иски против Джона Мерсера, Филипа Горана, Фрэнсес Кокс, миссис Дэниз Эшби и инспектора Крамера из управления полиции Нью-Йорка. С каждого из них она требует миллион в возмещение ущерба, причиненного клеветой. Иски будут поданы завтра, возможно, ты успеешь тиснуть это в утреннем выпуске. Сообщаю эти сведения тебе одному по указанию мистера Вулфа. Мы сказали Паркеру, что ты, возможно, позвонишь и потребуешь подтверждения. Ты его получишь. Твой Арчи Гудвин. До встречи в суде.

— Погоди, погоди! Не можешь же ты просто взять да и…

— Извини, я занят. Перезванивать бессмысленно, я ухожу. Печатай. Заплатишь потом.

Я положил трубку и заглянул на кухню предупредить Фрица, что мы уходим. Когда я вернулся к вешалке, Элма уже надела пальто и шляпку. Жила она на юге, и мы отправились на Девятую авеню ловить такси. Ходить Элма умела. Когда идешь рядом с девушкой, сразу видно, захочется ли тебе потанцевать с ней. Девушке вовсе не обязательно шагать в ногу: она может просто не поспевать. Главное — чтобы поступь была непринужденной и девушка не липла к спутнику.

Еще одно примечательное обстоятельство: когда такси свернуло на Грэм-стрит и остановилось перед домом 314, Элма не стала извиняться за убожество здешних мест. Кроме того, в декабрьских сумерках все тут выглядело не так скверно, как при солнечном свете, но это — свойство любой улицы: в полумраке грязь кажется менее грязной. Парадному, в которое ввела меня Элма, не помешало бы внимание уборщицы. А когда девушка открыла ключом дверь на лестницу, я увидел, что и там такое же неряшество.

— Третий этаж, — сказала Элма и начала подниматься по ступенькам. Я пошел следом. Честно говоря, мне показалось, что девушка немного переигрывает. Уж могла бы сказать: «Когда я получила работу, то хотела переехать, но папа не согласился». Так, между делом. Но она не проронила ни слова.

На третьем этаже Элма пошла было по коридору в сторону заднего фасада здания, но, сделав два шага, остановилась и сказала:

— Что такое?.. В квартире горит свет.

Я взял ее за локоть и шепотом спросил:

— Какая квартира?

Элма указала направо, и я увидел пробивавшуюся из-под двери полоску света.

— Звонок есть? — прошептал я.

— Он сломан, — шепотом ответила Элма.

Я подошел к двери и постучался. Вскоре дверь открылась, и я увидел мужчину примерно моего роста, с широким плоским лицом и густыми всклокоченными русыми волосами.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Где мисс Вассос? — спросил мужчина. — Вы из полиции? О, слава Богу!

Подошла Элма.

— Но вы… как вы… Это мистер Буш. Мистер Гудвин.

— Кажется, я… — Он умолк, очевидно, не очень представляя себе, как выглядит в наших глазах, и принялся переводить взгляд с Элмы на меня и обратно.

— Предлагаю честную сделку, — сказал я. — Вы рассказываете мне, зачем пришли сюда, и тогда я рассказываю вам, зачем пришел сюда. Я пришел, чтобы помочь мисс Вассос нести сумку с одеждой и принадлежностями. Мисс Вассос гостит в доме Ниро Вулфа на Тридцать пятой улице. Меня зовут Арчи Гудвин, и я работаю на Ниро Вулфа. Ваша очередь.

— Ниро Вулф? Тот самый сыщик?

— Совершенно верно.

Он повернулся к Элме.

— И вы гостите в его доме?

— Да.

— Вчера вечером и сегодня днем вы были там?

— Да.

— Зря не сообщили мне. Я только что прибыл сюда из конторы. И вчера вечером тоже приходил. Я боялся, что вы… Рад видеть, что… Я думал, что, может быть…

— Наверное, я должна была позвонить, — сказала Элма.

— Да, пожалуй. Тогда я, по крайней мере, знал бы…

Речь его мало чем напоминала рыцарскую. Или хотя бы речь управляющего конторой.

— Если не возражаете, — сказал я, — мисс Вассос хотела войдет и уложит вещи в сумку. Она наняла Ниро Вулфа для поисков убийцы Дэниза Эшби и останется в его доме, пока преступник не будет разоблачен. Разумеется, поскольку вы убеждены, что Эшби убит ее отцом, едва ли…

— Я вовсе не думаю, что ее отец убил Эшби.

— Не думаете? Тогда зачем вы сказали полиции, что он узнал о ее отношениях с соблазнителем Эшби?

Буш размахнулся и ударил меня. Метил он верно, но оказался слишком нерасторопным: я успел бы врезать ему, пока его рука была еще на замахе. Элма — и та оказалась проворнее и изловчилась втиснуться между нами. Тем не менее, Буш нанес свинг, ловко обойдя девушку. Вероятно, он попал бы в цель, если бы я подвинул голову дюймов на восемь влево и стоял истуканом. Но я ухватил его запястье, рванул вниз и вывернул. Прием был болевой, однако Буш даже не пискнул.

Элма повернулась ко мне и возмущенно произнесла:

— Я же говорила, что это не он!

— Это не я, — подтвердил Буш.

— Тогда кто? Вам это известно?

— Нет.

— Ладно, поедете с нами, поговорите с Ниро Вулфом. Заодно и сумку потащите. А если их будет две, возьмем каждый по одной. Ступайте, мисс Вассос, я не дам ему изувечить меня.

Элма протиснулась мимо Буша, а он осмотрел и ощупал свое запястье. Я сообщил ему, что оно может немного распухнуть. Буш повернулся и вошел в квартиру, я последовал за ним. Комната была и не тесная, и не просторная, очень чистенькая, с добротными креслами и красивыми однотонными коврами; в углу стоял телевизор, на полках — книги, на столике лежали журналы.

На верхней полке стояла обрамленная картинка, которая показалась мне знакомой. Я подошел поближе и вгляделся. Так и есть, Вулф на обложке журнала «Тик». Снимок годичной с небольшим давности. Я широко улыбнулся при мысли о том, каково будет сержанту Стеббинсу или какому-нибудь другому легавому из убойного отдела, который придет взглянуть на логово душегуба и увидит на почетном месте портрет Ниро Вулфа. Однажды я слышал, как Вулф цитировал чьи-то слова: «Нельзя быть героем в глазах своего слуги». По-видимому, Вулфу удалось стать героем для своего чистильщика обуви.

Когда Элма вышла из спальни с чемоданом и небольшой сумкой, Буш, уже успевший надеть пальто, принял у нее ношу. Я посмотрел на часы. Было без пяти шесть. Когда мы приедем, Вулф уже спустится из оранжереи.

— Давайте один баул, — сказал я. — Не перегружайте запястье.

— Запястье в порядке, — ответил Буш, стараясь не стискивать зубы.

Настоящий герой.

Самообладания тоже может оказаться в избытке. В тот день я должен был подать заявление об уходе (уже в сорок третий раз), когда Вулф сердито зыркнул на меня и сказал:

— Я не стану с ним встречаться.

Ребячество в присутствии клиента непростительно. Оставив Буша в приемной, мы с Элмой вошли в кабинет, и я объяснил Вулфу, почему попросил Паркера вычеркнуть Буша из списка ответчиков, затем рассказал о случившемся на Грэм-стрит, сообщил, что, уходя оттуда, я поговорил с консьержем, и тот подтвердил, что впустил Буша в квартиру Вассосов. Затем я спросил, желает ли Вулф говорить с Бушем в присутствии Элмы, и услышал в ответ: «Я не стану с ним встречаться». Все, приехали.

Вулф знал, что ему придется встретиться с целой оравой, он платил законнику за трюк, который заставит этих людей прийти к нам, но завтра. А нынче было сегодня, и он читал книгу, а я не позвонил и не предупредил, что везу Буша. Мне следовало бы повернуться и уйти, но неподалеку была Элма, поэтому я сказал:

— Буша можно устроить в моей комнате, я переночую тут, на кушетке.

Вулф прищурился и смерил меня взглядом. Он понимал, что я говорю на полном серьезе и не отступлю, что он напортачил, начав эту бодягу в присутствии третьего лица. Но если бы я просто молчал и пялился на него, дело кончилось бы либо моим увольнением, либо уходом по собственному желанию, поэтому я встал, сказал, что отнесу пожитки мисс Вассос в ее комнату; выходя из кабинета, покачал головой и таким образом сообщил Элме об отрицательном результате, подхватил в прихожей чемодан и сумку, поднялся на второй этаж, доставил вещи в южную комнату, вернулся на лестничную площадку, остановился и прислушался.

Так Вулфу было проще. Будь я с ним, он ничего не смог бы сделать. Но в мое отсутствие ему достаточно было спросить Элму, считает ли она, что его разговор с Бушем поможет делу. И он спросил. Я слышал голоса, хоть и не мог разобрать слова. Это продолжалось три минуты, затем наступила тишина, а когда голоса зазвучали вновь (в том числе и голос Буша), я спустился вниз.

Входя в кабинет и шествуя к своему столу, я, разумеется, смотрел прямо перед собой. Мне пришлось обогнуть одно из желтых кресел, занятое Бушем и придвинутое вплотную к столу Вулфа. Вулф тем временем вещал:

— …и я намерен это сделать. Я не обязан отчитываться, что мне за интерес в этой истории. Можете считать, что мною движет раздражение. Мистер Вассос никогда не подводил меня и содержал мою обувь в порядке. Найти ему замену будет непросто, и тот, кто лишил меня его услуг, горько пожалеет о содеянном. Раз уж вы здесь, давайте поговорим о вас. Мистер Гудвин и мисс Вассос застали вас в ее квартире, и вы выразили тревогу за мисс Вассос. Это подлинная тревога или напускная?

Буш сидел прямо и неподвижно, положив руки на колени.

— Я тоже не обязан отчитываться перед вами, — заявил он гораздо громче, чем того требовали обстоятельства. — Откуда мне знать, что вы задумали?

— Вы и не знаете. Но узнаете. Не буду с вами препираться. Ступайте. Вы еще вернетесь.

Я стиснул зубы. Все-таки он решил провернуть свой трюк. Он выпроваживал Буша, используя уловку, которая вынуждала меня молчать. Будь поблизости какой-нибудь утес, я бы столкнул Вулфа с его верхушки. Но трюк не прошел. Буш взглянул на Элму, сидевшую в красном кожаном кресле. При этом он повернул голову, и я не видел его лица, но, наверное, на нем был немой вопрос. Во всяком случае, Элма ответила:

— Он сделает то, что обещал, мистер Буш. Он намерен выставить на посмешище инспектора по имени Крамер. Если он хочет, чтобы вы ему что-то рассказали, и если вы хотите…

— Хочу. Вы станете моей женой?

Элма лишилась дара речи.

— Очень толково, мистер Буш, — прорычал Вулф, уже уразумевший, что его уловка не сработает. — Великолепный ход, мгновенно и неопровержимо доказывающий, что ваша тревога непритворна. Итак, вы не верите, что мистер Эшби соблазнил мисс Вассос?

— Нет. Я знаю, что этого не было.

— Вы сказали мистеру Гудвину, что не знаете, кто оговорил ее в полиции.

— Не знаю.

— Но вам было известно, что кто-то это сделал.

— Не то чтобы известно. Я знал или подозревал, что полицейские держатся такого мнения. Судя по вопросам, которые они мне задавали.

— Именно поэтому вы так встревожились за мисс Вассос, что отправились к ней домой вчера вечером и уговорили консьержа впустить вас в квартиру, а сегодня сделали то же самое?

— Отчасти да, хотя я поступил бы так в любом случае. Вчера она волновалась, потому что ее отец не вернулся домой, и я пытался выяснить, в конторе ли он. Затем стало известно, что он мертв, нашли его тело. Я позвонил Элме домой, никто не ответил, и я отправился туда. Сегодня от нее тоже не было вестей, полиция не знала, где она, и я пошел к ней снова. Я понимаю, куда вы гнете. Вы хотите знать, почему я ждал Элму дома. Потому что волновался за нее или потому, что хотел убить. Ведь кто-то наверняка жаждет с ней расправиться. Кто-то оболгал ее перед отцом, а потом и в полиции.

Вулф кивнул.

— Вы полагаете, что ее отец поверил в эту ложь, убил Эшби и покончил с собой.

— Нет, не полагаю. Но предполагаю, что так могло быть. Возможно, вам покажется, что у меня хорошо подвешен язык, что мне было легко произнести эти слова, но на самом деле я больше года не решался поведать Элме о своих чувствах, о том, что она замечательная, что нет на земле другой такой девушки, что я никогда…

— Да, да. Вы сказали все это, попросив ее руки. Вполне вероятно, что и мисс Вассос поняла вас. Без сомнения, при первой возможности вы услышите это от нее самой. Она убеждена, что отец не поверил бы в такую ложь, а значит, он не убивал Эшби и не кончал самоубийством. Поэтому я хочу знать как можно больше о том, кто чем занимался и когда.

Судя по напечатанному в газетах отчету медицинского эксперта, Петер Вассос сверзился со скалы и погиб в понедельник между десятью часами вечера и полуночью. Поскольку мисс Вассос определенно не выйдет за вас замуж, если вы — убийца ее отца, — давайте исключим вас из числа подозреваемых. Где вы провели эти два часа?

— Дома. Я лег спать около одиннадцати.

— Вы живете один?

— Да.

— Хорошо. Итак, алиби у вас нет. А между тем, человека, имеющего алиби, следует подозревать в первую очередь. Теперь поговорим о мистере Эшби. Где вы были без двадцати пяти одиннадцать утра в понедельник?

— В своем рабочем кабинете.

— Один?

— Да. Я уже говорил полицейским. Мисс Вассос приходила составлять письма, но ушла примерно четверть одиннадцатого. Пит пришел где-то без четверти одиннадцать и начистил мне башмаки. А так я был один.

— Из кабинета выходили?

— Нет.

— Дверь была открыта? Кто-нибудь проходил мимо?

— Дверь была открыта, но мой кабинет в конце коридора, и я никогда никого не вижу.

— Значит, существенной помощи от вас ждать не приходится. Но вы подтвердили то, что мистер Вассос говорил о своих передвижениях. Если он пришел к вам в кабинет без четверти одиннадцать, начистил вам туфли и отправился прямиком в кабинет мистера Эшби, значит, он вошел туда примерно без восьми минут одиннадцать. Сюда он прибыл в три минуты двенадцатого. Вы знаете, где он был перед приходом к вам?

— Да, он драил туфли мистеру Мерсеру в его кабинете.

— А до того?

— Не знаю. Полиция тоже об этом спрашивала. Они думают, что он был в кабинете Эшби дважды. Вошел через другую дверь и убил его.

— А в вашем кабинете есть дверь, ведущая во внешний коридор?

— Нет, такая дверь есть только в кабинете Эшби.

Вулф поднял голову и посмотрел на настенные часы. До обеда оставалось тридцать минут. Он взглянул на Буша.

— Итак, сэр, как я сказал вам с самого начала, я пришел к заключению, что мистер Вассос не убивал мистера Эшби. Я намерен найти и изобличить настоящего убийцу, и в этом вы можете мне помочь. Кому смерть Эшби принесет чувство безопасности, удовлетворения или благополучия? Cui bono?

— Не понимаю… Ах да, это же латынь, — Буш кивнул. — Полицейские меня тоже спрашивали, хотя и в других выражениях. Я сказал им, что не знаю, и это так. Я очень мало встречался с Эшби вне конторы. Был знаком с его женой, когда она у нас работала. Ее девичья фамилия Снайдер. Но с тех пор, как два года назад она вышла за Эшби, я видел ее всего пару раз. Так что не знаю, кому его смерть принесет удовлетворение, безопасность и благополучие, как вы выражаетесь.

— А что сослуживцы?

— Его никто не любил. Я тоже. Даже мистер Мерсер, наверное, не любил. Все знали, что Эшби спас фирму и обеспечил ей процветание, но он нам не нравился. Девушки жаловались мне на него, неохотно входили в его кабинет. Несколько месяцев назад одна даже уволилась из-за него. Когда я пошел обсуждать это с мистером Мерсером, он сказал, что Эшби, конечно, не безгрешен, и если чего-то захочет, то возьмет без колебаний, и что благодаря этому фирма теперь в десять раз крупнее, чем была четыре года назад. Впрочем, говоря, что его никто не любил, я должен сделать одно исключение. — Он посмотрел на Элму, потом опять на Вулфа.

— Мисс Вассос?

— Боже милостивый, нет! — Буш был просто потрясен. — Вы подумали так, потому что я посмотрел на нее? Это случайность. Захотелось, вот и посмотрел. Нет. Мисс Кокс. Фрэнсес Кокс, секретарь в приемной. Своей секретарши у Эшби не было, вот мисс Кокс и делала для него секретарскую работу: договаривалась о встречах, и все такое. Разве что не стенографировала. Может быть, он ей нравился. Полагаю, такое вполне возможно. В конторе немало сплетничали на их счет, но конторским сплетням верить нельзя. Если управляющий начнет воспринимать все сплетни серьезно, он просто сойдет с ума. Однако прошлой весной жена Эшби, Джоан, бывшая Джоан Снайдер, пришла ко мне и попросила уволить ее.

— Уволить мисс Кокс?

— Да. Сказала, что та дурно влияет на ее мужа. Я только рассмеялся, не смог удержаться. Дурно влиять на Дэниза Эшби! Я сказал, что не могу уволить мисс Кокс, и это была правда. Эшби дважды повышал ей жалование, не спросив меня.

Вулф хмыкнул.

— Мисс Вассос упоминала еще одно имя: Филип Горан. Он коммивояжер и, надо полагать, подчинялся непосредственно Эшби?

— Да.

— И рассчитывал получить должность, которая досталась Эшби?

— Да.

— И был очень зол?

— Да.

— Значит, гибель Эшби не опечалила его?

— Ничуть.

— Что-то вы стали очень кратко отвечать на вопросы. Я коснулся больной темы?

— Э… По-моему, Фил Горан вполне заслуживал этой должности. Я и сейчас так думаю.

— Теперь должность достанется ему?

— Полагаю, что да.

— Не стану спрашивать, мог ли он убить Эшби, чтобы получить должность. Вы не беспристрастны и наверняка ответите отрицательно, — Вулф взглянул на часы. — Вы когда-нибудь сидели за одним столом с мисс Вассос? Делили с ней трапезу?

— Не понимаю, какое это имеет отношение…

— Никакого. Мне просто любопытно.

— Нет, никогда. Она дважды отклоняла мои приглашения.

— Тогда глупо было просить ее руки. Нельзя узнать женщину, не увидев ее за столом. Приглашаю вас отужинать с нами. Подадут куриный суп со щавелем, яичными желтками и хересом и жареных перепелов под соусом из белого вина, телячью вырезку и виноград. Не бойтесь нас объесть, снеди вдоволь.

Я не слышал ответа Буша, потому что был поглощен мысленной беседой с самим собой. Правило: «За едой — ни слова о делах» соблюдалось строжайшим образом, и мне придется съесть суп, перепела и сыр, выпить кофе и высказать Бушу свое просвещенное мнение. А когда он уйдет, меня спросят, была ли его тревога за мисс Вассос искренней, и потребуют ответить, да или нет. И если я не смогу дать ответ, значит, немало доброй снеди было потрачено зря.

Так оно и вышло.

Волна поднялась. Первая зыбь показалась в начале третьего пополудни в четверг, во время обеда, когда позвонил Паркер и сказал, что говорил с адвокатом Джона Мерсера, Филипа Горана и Фрэнсес Кокс. Еще раньше, до полудня, он тоже звонил и сообщил, что подал все пять исков. Паркер уведомил представителя ответчиков, что его клиентка, Элма Вассос, заплатила ему задаток и распорядилась начать судебное преследование по совету Ниро Вулфа, который расследует дело в ее интересах и рад тому, что его клиентка может подать обоснованную жалобу, но не намерен обсуждать ее с адвокатом противной стороны на этом этапе расследования, что после долгих раздумий Вулф счел почти невозможным достижение мирового соглашения до суда и что он, разумеется, передаст этот разговор своей клиентке, которая гостит в доме Ниро Вулфа.

Я вернулся в столовую и пересказал все это Вулфу, который не пожелал прерывать трапезу и подходить к телефону.

Второй вал накатил двумя часами позже, и на сей раз волну подняла вдовушка. Вулф отправился в оранжерею, Элма пошла с ним любоваться орхидеями. Нельзя сказать, что Вулф оттаял и смягчился, просто ему показалось, что Элма положила на меня глаз, а значит, чем меньше мы с ней будем оставаться наедине, тем лучше. Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Кабинет Ниро Вулфа, Арчи гудвин слушает.

— Я хочу говорить с Элмой Вассос, — произнес капризный женский голос.

— Назовите ваше имя, пожалуйста.

— Да что вы! Она там?

— В кабинете ее нет, но я могу позвать. Если вы согласитесь сообщить мне свое имя.

— Чего ж не согласиться? Джоан Эшби. Можете не звать ее, вы тоже сгодитесь, если и впрямь Арчи Гудвин. Я только что говорила с тем законником, Паркером, и он сказал мне, что девка Вассос свила гнездышко в доме Ниро Вулфа. Я ему заявила, что, если она хочет подать иск на миллион долларов, пусть себе подает. Дай, думаю, и ей скажу то же самое. А Паркер ответил, что предпочел бы говорить с моим адвокатом, и как было бы здорово, если бы я нашла себе адвоката. Но чем мне ему заплатить, адвокату этому? Скажите Элме Вассос, что, если она сумеет содрать несколько миллионов с остальных, пусть хоть частично оплатит долги моего муженька, я буду ей глубоко признательна и, вероятно, смогу, наконец, перекусить. Хотелось бы мне с ней повидаться. Лицезреть дамочку, из-за которой его угробили.

— А почему бы и нет, миссис Эшби? Приходите, милости просим. Если вы дома, вам до нас рукой подать. Наш адрес…

— Знаю я ваш адрес, но не приду, не дождетесь. Поутру вышла на улицу, а там — орава писак и фотографов. Можно подумать, что я — Элизабет Тейлор. С Элмой встретиться, конечно, охота, но не настолько, чтобы опять нарываться на эту шайку. Просто скажите ей, что с меня она не получит даже на жетон для подземки. Если она хочет…

— Она тоже хотела бы повидаться с вами.

— Это уж как пить дать.

— Нет, правда. Она сама мне сказала вчера вечером. Почему бы мне не привести ее к вам? Мы можем прибыть через двадцать минут. Вы потеряли мужа, она — отца. Встреча пойдет на пользу вам обеим.

— Еще бы! Утрем друг дружке слезы. Милости прошу, только привозите носовые платки с собой, я пользуюсь бумажными салфетками.

Она бросила трубку. Я позвонил по внутреннему телефону в оранжерею и доложился Вулфу.

— Возможно, она блефует и врет про долги, — прорычал он. — Мисс Вассос сейчас спустится. Только не привозите несчастную вдовушку сюда.

— Но вы хотели видеть их всех.

— Только не ее, пока этого можно избежать. Фу! Решишь сам. Ум плюс опыт, тебе их не занимать.

Когда пришла Элма, спустившись по лестнице, а не в лифте, я уже надел пальто и ждал ее у двери. Я сказал ей, что, судя по тому, как миссис Эшби беседовала со мной по телефону, разговор может оказаться нелегким, и Элма ответила: раз уж я выдержал, она и подавно выдержит, а потом, когда мы сели в такси на Девятой авеню и поползли на восток, я передал ей свой разговор со вдовушкой слово в слово.

— Звучит ужасно, — сказала Элма. — Но, если он оставил кучу долгов… Конечно, это не имеет значения, ведь мы и не рассчитываем что-то получить.

Дом на Восточной тридцать седьмой улице, адрес которого был указан в газетах, стоял между Парк-авеню и Лексинггон-авеню. Если тут и дежурили журналисты, я их не заметил, но было почти пять часов, наступали сумерки. Нажав в парадном кнопку с фамилией Эшби, я услышал голос, вопрошающий, кто там, и сообщил забранной решеткой дырке наши имена. Раздался щелчок, я толкнул дверь, и мы вошли.

Вестибюль был тесный, со стенами, отделанными алюминиевыми панелями, и лифтом без лифтера. Я нажал кнопку третьего этажа, мы поднялись и вышли. И тут же увидели вдовушку, которая стояла, привалившись к притолоке распахнутой двери.

— Удвоенная свита покойника, — молвила она. — Это я только что придумала. — Вдова с прищуром воззрилась на нас. — И еще кое-что придумала. Мужу нравились рекламные тексты: езжай сейчас, заплатишь потом: ешь сейчас, заплатишь потом. Может, сгодится и убей сейчас, заплатишь позже? Мне нравится. Надеюсь, вам тоже.

Она стояла совершенно неподвижно. Еще во время телефонного разговора мне стало ясно, что вдовушка под мухой. А с тех пор она, должно быть, успела еще разок приложиться к бутылке. В трезвом виде она, вероятно, была весьма приятной человеческой особью: большущие черные глаза, широкий влажный рот. Но только не сейчас. Элма протянула было ей руку, но тотчас передумала. Я отчетливо проговорил:

— Миссис Эшби, это мисс Вассос, а я — Арчи Гудвин. Можно войти?

— А вы меня удивили, — сказала вдовушка Элме. — Такая маленькая. Не подросток, конечно, просто малютка. Ему нравились крупные женщины, как я, но он делал исключения. Нервы у вас — что надо, раз вчиняете мне иск на миллион. Мне следовало бы по суду стребовать с вас все, что он потратил на ваши удовольствия. Он дарил вам золотой цветок с жемчужиной в серединке? Смотрю, вы эту брошь не носите. Я видела такую в коробочке в конторе тем утром, когда убили мужа. Я видела. Убей сейчас, заплатишь позже. Мне это нравится. Надеюсь, вам тоже. — Она протянула дрожащую руку. — Спасибо, что пришли, большое спасибо. Мне хотелось взглянуть на вас. Вы такая маленькая, Боже мой.

Я улыбнулся ей широкой дружелюбной улыбкой.

— Миссис Эшби, что это за золотой цветок с жемчужиной в серединке? Вы видели его на столе супруга в понедельник утром. Ведь вы не думали, что увидите эту брошь на мисс Вассос, не правда ли?

— Конечно, нет. Она в полиции. Я сказала им, что видела ее в кабинете, а они говорят, у них, мол, брошь. — Она сделала над собой усилие и снова посмотрела на Элму. — Но и у вас есть такая, наверняка есть. У всех есть. Восемьдесят долларов у Йенсена. Иногда дерут и больше.

Элма открыла рот, но я опередил ее.

— Полагаю, ваш супруг был в кабинете, когда вы вошли туда в понедельник утром, миссис Эшби. В котором часу это было?

— В десять. — Она улыбнулась мне. — Вы — сыщик. — Вдова наставила на меня трясущийся палец. — Отвечайте, да или нет?

— Да, но я не легавый.

— Знаю, знаю. Ниро Вулф. Слушайте, я понимаю, что пьяна. Я знаю, что говорила и какие бумаги подписывала. Я ходила туда тем утром в десять часов, я постучалась в дверь, и он открыл, и я вошла, и он дал мне сорок долларов, и я ушла и купила себе пару туфель на эти сорок долларов, потому что в кредит мне больше не отпускали…

Она выпрямилась, закачалась, ухватилась за дверь, попятилась и с грохотом захлопнула дверь перед нашим носом.

Я мог бы это предотвратить, сунув в проем мысок башмака, но решил не утруждать себя. Она пребывала в таком состоянии, что ум, помноженный на опыт, едва ли помог бы мне сладить с ней, а я уже и так добился большего, чем рассчитывал, узнав, что утром в понедельник она побывала в кабинете Эшби и что легавым известно об этом. Разумеется, они уже провели проверку, и, если продавец, у которого вдовушка приобрела туфли, подтвердит названное ею время, миссис Эшби можно будет исключить из числа подозреваемых. Это было вполне вероятно, посему я последовал за Элмой к лифту.

Элма молчала, пока такси не остановилось перед красным светофором на Пятой авеню. Повернувшись ко мне, она выпалила:

— Это омерзительно!

— Да, я вас предупреждал, что она — не подарок, но мне следовало сперва самому посмотреть на нее. Это ее «убей сейчас, заплатишь позже» — еще туда-сюда. Все дело в том, кто платит.

— Это она его убила?

— Исключено. Он не оставил ей ничего, кроме долгов. Вы слышали ее слова.

— Как это все мерзко. Не хочу я с ней судиться. Может, исключим ее из числа ответчиков?

Я похлопал ее по плечу.

— Не суетитесь. Сделанного не поправишь, и кто-то крепко схлопочет. Вы пришли к мистеру Вулфу с просьбой и получите то, о чем просили, так что расслабьтесь. Сейчас вы убедили меня, что у вас с Эшби не зашло слишком далеко. Зная, что вам предстоит встреча с миссис Эшби, вы все-таки неровно наложили помаду. Я и раньше в вас особо не сомневался, но теперь все ясно.

Элма раскрыла сумочку и достала зеркальце.

Расплатившись с таксистом перед нашим старым домом, поднявшись с Элмой на крыльцо и отомкнув замок, я с удивлением обнаружил, что дверь закрыта еще и на цепочку. Было всего половина шестого, и Вулф наверняка сидел в оранжерее.

Я уже прижал палец к кнопке звонка, но тут дверь распахнулась, и я увидел Фрица. Должно быть, он дежурил в прихожей, поджидая нас. Фриц поднес палец к губам, поэтому я понизил голос и спросил:

— Гости?

Фриц взял у Элмы пальто и отнес его на вешалку, я тем временем освободился от своего.

— Их трое, женщина и двое мужчин. В кабинете. Мистер Мерсер, мистер Горан и мисс Кокс. Дверь закрыта. Я этого не люблю, Арчи, ты же знаешь, мне никогда не нравилось следить за людьми…

— Да, да. Но если они принесли бомбу, она не взорвется до их ухода. — Я не потрудился понизить голос, поскольку кабинет у нас был звуконепроницаемый. — Давно они здесь?

— Минут десять. Мистер Вулф велел мне передать им, чтобы возвращались через час, но они уперлись, и тогда он распорядился провести их в кабинет, а самому оставаться в прихожей. Я сказал ему, что делаю заливное, но мистер Вулф ответил: один из них — убийца. Я не прочь помочь вам, Арчи, ты же знаешь, но разве я состряпаю хорошее заливное, если буду следить за убийцами?

— Наверняка не состряпаешь. Но Вулф может заблуждаться. Вполне возможно, мы с мисс Вассос только что беседовали с убийцей, причем мертвецки пьяным. — Я повернулся к Элме. — Эта сцена может оказаться еще безобразнее, поэтому вам, пожалуй, лучше подняться к себе. Я дам вам знать, если понадобитесь.

— Благодарю вас, мистер. Гудвин, — проговорила она и направилась к лестнице. Фриц пошел на кухню, я — за ним. Он приблизился к большому столу, заставленному судками для заливного, а я достал из холодильника молоко, налил стакан, подошел к столику у стены, где стоял внутренний телефон, и позвонил в оранжерею.

— Да?

— Это я. Мисс Вассос отправилась к себе, а я на кухне. Докладываю о миссис Эшби, — сказал я и поведал о недавних событиях. — Так что привозить ее и впрямь не стоило. Мне пришлось бы втаскивать ее на крыльцо на руках. Заметьте, я ничего у нее не вытягивал, вдовушка сама заявила, что была там в понедельник утром. С вердиктом подожду. Какие будут указания относительно той компании в кабинете?

— Никаких.

— Подняться к вам?

— Не надо, мне и так много мешали. — Он повесил трубку.

Истинный гений. Будь у него хоть какой-то план действий, в чем я сомневался, не составило бы труда догадаться, какая роль отведена в нем мне. Я неторопливо допил молоко, подошел к нише в прихожей и, отодвинув дощечку, открыл маленькое окошко. Со стороны ниши оно квадратное, а со стороны кабинета его скрывает картина с изображением водопада.

Джон Мерсер, президент «Мерсерз-Боббинс», развалился в красном кожаном кресле и постукивал ладонями по подлокотникам. Его белоснежная шевелюра изрядно поредела, но все еще была на месте, и смахивал Мерсер, скорее, на адмирала в отставке, чем на торговца нитками. Фриц поставил желтые кресла перед столом Вулфа, и двое других гостей расположились в них. Посетители тихонько переговаривались, обсуждая телефонный звонок покупателя, которого они то ли дождались, то ли не дождались…

Филип Горан был плечист и длиннорук, с продолговатой костлявой физиономией и живыми бегающими карими глазами. А Фрэнсес Кокс оказалась крупной девицей, такую и не облапишь. Впрочем, фунты ее плоти были распределены по телу довольно равномерно. Посмотрев на ее гладкое умное лицо, вы нипочем не догадались бы, что у нее за плечами три нелегких дня. А ведь ей, должно быть, пришлось попереживать.

Я стоял возле оконца, созерцая пришельцев, до тех пор, пока не услышал скрежет лифта. Тогда я обогнул угол, открыл дверь кабинета и остановился на пороге, пропуская Вулфа. Тот подошел к своему столу и стоя оглядел всех гостей по очереди. Остановив взор на Мерсере, он проговорил:

— Вы — Джон Мерсер?

— Да, это я, — ответил Мерсер с заметной хрипотцой и откашлялся. — Мисс Фрэнсес Кокс, мистер Филип Горан. Мы хотим…

— Если позволите, это мистер Гудвин, — перебил его Вулф, и я подошел к своему столу. Сам Вулф остался на ногах. — Сомневаюсь в правомерности ваших действий, мистер Мерсер. Мисс Вассос подала против вас троих судебный иск, поэтому общаться должны ваши поверенные. Я — сыщик, а не законник.

Мерсер выпрямился.

— Ваш адвокат сообщил моему, что это вы велели мисс Вассос подать иски.

— Да.

— И что она живет в вашем доме.

— Да, но вы ее не увидите.

— Не слишком ли вы своевольничаете?

— Нет, просто осторожничаю. Она прибегла к помощи закона, чтобы восстановить справедливость, так что пусть переговоры ведут поверенные.

— Но ее адвокат не желает говорить! Он заявляет, что не будет обсуждать дело, пока вы не продвинетесь дальше в своем расследовании.

Вулф передернул плечами, приподняв их ровно на четверть дюйма.

— Очень хорошо. Тогда зачем вы здесь? Вы пришли по совету своего адвоката?

— Нет, мы пришли заявить вам, что расследовать больше нечего. Вы видели дневную «Газетт»?

— Нет.

— Это на первой полосе. А на второй — фотографии всех нас, инспектора Крамера и ваша. Столь сенсационная огласка чревата опасностью для уважаемого делового предприятия. Это просто позор. Мы всего лишь ответили на вопросы полиции, которая расследовала убийство. Это был наш долг. Что там еще расследовать?

— Убийство. Два убийства. Чтобы подвести основание под иск мисс Вассос о клевете, я должен выяснить, кто убил мистера Эшби и мистера Вассоса. И адвокат мисс Вассос поступил очень разумно и правильно, отказавшись обсуждать дело с вашим адвокатом до того, как я его раскрою.

— Но это нелепо! Кто убил Эшби и Вассоса? Вы должны это выяснить? Вы? Но полиция уже все выяснила! По мнению моего поверенного, вы проворачиваете какой-то трюк с целью вымогательства, и я думаю, что он прав!

Вулф покачал головой.

— Он заблуждается. Законникам это свойственно. Он не знает того, что знаю я. Что полиции не удалось установить личность убийцы. Дело вот в чем. Убийца этих людей почти наверняка повинен и в нанесении ущерба доброму имени мисс Вассос, и я намерен вывести его на чистую воду. Поданные ею иски — всего лишь ход в игре, и ход, очевидно, сильный, коль скоро вы, мисс Кокс и мистер Горан здесь. Существует довольно большая вероятность того, что один из вас и есть преступник.

Мерсер уставился на Вулфа, разинув рот.

— Один из нас?

— Да, сэр. Такова моя рабочая гипотеза, основанная на заключении, которое мне есть чем подкрепить. Вы можете с презрением отвергнуть ее и уйти, а можете остаться и обсудить эту гипотезу.

— Но ведь вы шутите. Не может быть, чтобы вы это всерьез!

— Может. И я не шучу. Именно это я и собираюсь расследовать. Единственный способ остановить меня — убедить меня в моей неправоте.

— Разумеется, вы не правы!

— Убедите меня в этом.

Мерсер посмотрел на Филипа Горана и Фрэнсес Кокс. Те переглянулись между собой и уставились на него. Наконец мисс Кокс выпалила:

— Это шантаж!

— Надо было привести нашего адвоката, — сказал Горан.

— Он бы не пришел, — ответила мисс Кокс.

Мерсер посмотрел на Вулфа и спросил:

— И как же, по-вашему, мы должны вас убеждать?

Вулф кивнул.

— В том-то и вопрос. — Он сел и поерзал в кресле. — Быстро и доходчиво, вот как. У нас всего один способ установить истину. Мистер Горан, мистер Вассос когда-либо чистил вам ботинки?

Послышалась трель дверного звонка. Я поднялся и, обогнув желтые кресла, вышел в прихожую. Зажег свет на крыльце. Там стоял инспектор Крамер, почти касаясь приплюснутым носом дверного стекла. И, судя по выражению его широкой круглой багровой физиономии, он пришел к нам отнюдь не с миллионом долларов.

Иногда в присутствии посетителей нам приходится пользоваться вымышленными именами, чтобы сообщить друг другу о прибытии нового лица, желательного или нежелательного. Любое имя с двумя буквами «д» означало, что пожаловал Крамер. Я вошел в кабинет и объявил:

— Мистер Дурдон.

— О! — Вулф посмотрел на меня, склонив голову набок, и его брови поползли вверх. — Правда? — Он повернулся к остальным. — Под дверью ждет мистер Крамер из полиции. Может быть, пусть присоединится к нам? Как вы полагаете?

Все трое безмолвно таращились на Вулфа.

— По-моему, не стоит, — продолжил тот. — Разве что он вам нужен. Прошу меня извинить.

Он встал и направился к двери, я посторонился, пропуская его, и зашагал следом. Вулф поставил на место цепочку, приоткрыл парадную дверь, насколько позволяла совокупная длина звеньев, и сказал в образовавшуюся двухдюймовую брешь:

— Я занят, мистер Крамер, и не знаю, когда освобожусь. У меня мисс Фрэнсес Кокс, мистер Джон Мерсер и мистер Филип Горан. Я решил сам сообщить вам об этом, а не посылать мистера Гудвина, потому что подумал…

— Открывайте!

— Нет. Я не возражаю против вашего присутствия при моей беседе с этой троицей, но ведь вы…

— Я пришел к Элме Вассос. Открывайте дверь.

— То-то и оно.

Заслышав шум за спиной, мы с Вулфом обернулись и увидели, как из кабинета высовывается Филип Горан. Вулф снова приник к щели.

— То-то и оно, — повторил он, — что мисс Вас-сос не желает видеть вас… Как я уже говорил, общаясь со служителем закона, гражданин пользуется правами, сформулированными весьма бессмысленно и даже вздорно. Я могу отказаться впустить вас в дом, но если уж впущу, то сразу же окажусь совершенно беспомощным. Вы сможете свободно совать свой нос повсюду, беседовать, с кем вам будет угодно, и я не посмею вам помешать. Если я потребую, чтобы вы убрались, вы просто не обратите на меня внимания. Позвав полицейского, чтобы выдворить вас, я лишь выставлю себя на посмешище. Следовательно, я впущу вас только при наличии ордера.

— Вы прекрасно знаете, черт побери, что ордера у меня нет. По вашему наущению Элма Вассос подала на меня жалобу, и я намерен обсудить это с ней.

— Поговорите с ее поверенным.

— Тьфу! С Натом Паркером? Да он пляшет под вашу дудку. Откроете вы эту дверь иди нет?

— Нет.

— Богом клянусь, я получу ордер.

— На каком основании? Советую вам тщательно выбирать выражения, составляя запрос. Вы не можете заявить, что вам необходимо обыскать мой дом, чтобы найти улики. Улики чего? Вы не можете обвинить меня в попытке препятствовать правосудию. Если вы напишете, что я мешаю официальному расследованию, я спрошу: какому расследованию? Наверняка не расследованию гибели Дэниза Эшби: судя по публикациям и по тому, что вы сказали вчера утром мистеру Гудвину, дело, как я понимаю, закрыто. Что касается обыска моего дома с целью обнаружения мисс Вассос, это и вовсе вздор Находясь при исполнении служебных обязанностей, вы не имеете права встречаться с ней и прикасаться к ней. Вчинив вам гражданский иск, она не нарушила никаких законов. Советую…

— Она — основной свидетель.

— Правда? А по какому делу? Народ штата Нью-Йорк — против Петера Вассоса, обвиняемого в убийстве Дэниза Эшби? Ха! Петер Вассос мертв. Не думаете ли вы сейчас, что убийца Эшби до сих пор жив? Если думаете, то кто ходит у вас в подозреваемых и каким образом мисс Вассос может быть основным свидетелем против одного или нескольких из них? Нет, мистер Крамер, ничего не выйдет. Я занят, а в щель дует холодный ветер. Я закрываю дверь.

— Минутку. Вы прекрасно знаете, что девица не добьется от меня возмещения ущерба.

— Возможно. Но вполне вероятно, что ей удастся вынудить вас дать присягу и ответить, кто сообщил вам, что у нее были неподобающие отношения с Дэнизом Эшби. Вчера мистер Гудвин спрашивал вас об этом, и вы злобно посмеялись над ним. Может быть, скажете мне сейчас? Обещаю на вас не ссылаться.

— Нет. Вы сами знаете, что не скажу. По-вашему, у нее не было неподобающих отношений с ним? И Вассос не убивал Эшби?

— Разумеется. Потому-то я и позвал сюда этих людей и намерен обсудить дело с ними. Поданные иски…

— Черт возьми, Вулф, откройте же дверь!

— Наоборот, сейчас я ее закрою. Если вы передумаете и решите ответить на мой вопрос, у вас есть номер нашего телефона.

Крамер иногда кое-что соображает. Зная, что вдвоем мы с Вулфом весим четыреста пятьдесят фунтов, он не стал совать в дверной проем башмак. Зная, что мы видим его сквозь зеркальное стекло, он не стал потрясать кулаком и корчить страшные рожи. Он просто повернулся и ушел.

Мы с Вулфом тоже повернулись. Горан больше не подглядывал за нами, а просто вышел в прихожую. Заметив наше приближение, он развернулся и юркнул в кабинет. Когда мы входили туда, он объявил:

— Это был инспектор Крамер. Вулф захлопнул дверь перед его носом. Инспектор ушел.

— Черта с два вы захлопнете дверь перед носом полицейского инспектора, — полнозвучно проговорила Фрэнсес Кокс.

— Так или иначе, Вулф это сделал, — ответил Горан и снова опустился в кресло. Мы с Вулфом заняли наши места, и Вулф вперил взор в Горана.

— Продолжим. Итак, Петер Вассос чистил вам ботинки?

Глаза Горана забегали, и он метнул взгляд на Мерсера, но президент хмуро смотрел на угол стола Вулфа и не пожелал встретиться взглядом со своим подчиненным. Тогда Горан снова воззрился на Вулфа.

— Нет, не чистил. Полагаю, вы хотите знать, не я ли рассказал Вассосу о его дочери и Эшби? Я не рассказывал. Я никогда не видел Вассоса. Как я понимаю, он приходил около половины одиннадцатого, а меня в это время не бывает в конторе, я наношу визиты покупателям. В понедельник утром я, правда, сидел на рабочем месте и несколько минут общался с Эшби, но я ушел, когда не было еще и десяти часов.

Вулф хмыкнул.

— Неважно, были ли вы там утром в понедельник. Любой мог незаметно проникнуть в кабинет Эшби через дверь, ведущую в коридор. В том числе и вы. Меня интересует…

— Тогда почему вы избрали нас? Если войти мог любой желающий?

— По двум причинам. Одна из них — более веская, другая — менее. Менее веская — клевета на мисс Вассос. Более вескую я пока не назову. Я охочусь не за человеком, который рассказал Вассосу об отношениях его дочери с Эшби. По-моему, никто ему ничего не рассказывал. Я охочусь за тем, кто просветил полицейских. Это были вы?

— Я уже отвечал на этот вопрос. Мне пришлось.

— Если вы не дурак, то прекрасно понимаете, что никто вас не принуждал. Даже о себе и своих передвижениях вы говорили добровольно, а уж сплетничать о ближних и вовсе не были обязаны. Верно?

— Я не сплетник! Все, что я рассказал полицейским, занесено в протокол. Можете спросить у них.

— Уже спрашивал. Вы сами только что слышали, как я справлялся у мистера Крамера. Вы несколько раз просили одну из сотрудниц разузнать, какие отношения связывают мистера Эшби и мисс Вассос. Что сказала вам эта сотрудница?

— Спросите ее.

— Я спрашиваю вас.

— А вы спросите ее, не меня.

— Надеюсь, что мне не придется этого делать. — Вулф покосился вправо. — Мисс Кокс, в каких отношениях были вы с мистером Вассосом?

— Ни в каких не была. — Она вскинула голову и выпятила подбородок. Он был очень красив, но лишь в те мгновения, когда обладательница забывала о нем. — Он был нашим чистильщиком обуви.

— И отцом одной из ваших сослуживиц. Вы, конечно, об этом знали.

— Разумеется.

— Он вам нравился? А вы ему?

— Я его не спрашивала. А сама относилась к нему равнодушно. Он чистил обувь, вот и все.

— Бывает, что люди любезны и с чистильщиком обуви. Вы много с ним беседовали?

— Нет, почти никогда.

— Как это обычно происходило? Он заглядывал в приемную, где сидели вы, что потом?

— Он спрашивал, можно ли войти. Первым делом Пит всегда отправлялся в кабинет мистера Мерсера. Если мистер Мерсер был не один, все зависело от того, кто с ним. Иногда он не хотел, чтобы его беспокоили, и тогда Пит шел к мистеру Бушу. Его кабинет напротив кабинета мистера Мерсера.

— Двери расположены строго напротив?

— Нет. Дверь в кабинет мистера Мерсера — первая с левой стороны, а кабинет мистера Буша — с правой стороны, почти в конце коридора.

— После мистера Мерсера и мистера Буша мистер Вассос шел к мистеру Эшби?

— Да, но при этом ему приходилось пересекать приемную, и по пути он спрашивал меня, не занят ли мистер Эшби с важным клиентом. В таких случаях мистер Эшби не хотел, чтобы Пит появлялся в кабинете.

— Мистер Вассос обслуживал еще кого-либо из сотрудников конторы?

— Нет.

— Никогда?

— Нет.

— Именно так все и происходило в понедельник утром?

— Насколько я знаю, да. Когда пришел Пит, мистер Мерсер был один: вскоре Пит выглянул из-за угла коридора, я кивнула, и он отправился в кабинет мистера Эшби.

— Вскоре? Что это значит?

— Минут через пятнадцать.

— Вы видели, как он входил к мистеру Эшби?

— Нет, дверь кабинета ведет в другой коридор. В любом случае я не могла видеть, входил ли он в кабинет: мой стол стоит в углу приемной.

— Сколько было времени, когда Вассос выглянул из-за угла коридора и вы кивком разрешили ему проследовать в кабинет мистера Эшби?

— Без десяти одиннадцать. Может, без девяти или без восьми. Полиция требовала назвать точное время, но я не смогла.

— Насколько вы были правдивы в отношении мистера Эшби и мисс Вассос?

Вопрос сбил ее с толку, но лишь на мгновение, и она продолжала неотрывно смотреть на Вулфа. Отвечая, мисс Кокс немного повысила голос:

— Думаете, вы такой умный?

— Нет, не думаю. Я либо недостаточно умен, либо слишком умен. Что вы рассказали полиции о мистере Эшби и миссис Вассос?

— Отвечу вам, как мистер Горан: спросите полицейских.

— А что вы рассказали им о ваших собственных отношениях с мистером Эшби? Сообщили ли, что вы были близки? Что миссис Эшби просила сотрудника компании уволить вас, поскольку вы дурно влияли на ее супруга?

Мисс Кокс улыбнулась уголком рта.

— Похоже, вы наслушались Энди Буша, — сказала она. — Вам ведь все равно, кого слушать, не так ли, мистер Вулф? Может быть, вы и впрямь недостаточно умны.

— Но я настойчив, мадам. Полиция оставила вас в покое, потому что сочла свою задачу решенной. Я так не считаю и в случае нужды готов извести вас вопросами. Вы значительно упростите дело для нас обоих, если расскажете о своих отношениях с мистером Эшби. Вы готовы?

— А не о чем рассказывать.

— Что ж, подождем. — Вулф вместе с креслом повернулся к Джону Мерсеру. — Браво, сэр, восхищен вашим терпением. Должно быть, вас уже раз десять подмывало вступить в беседу, но вы не вмешивались. Это достойно похвалы. Как я уже говорил, остановить меня можно, лишь убедив в том, что я заблуждаюсь. Мистер Горан и мисс Кокс ничего не добились. Предлагаю и вам попробовать. Не стану обстреливать вас вопросами, вы их и так знаете. Лучше просто послушаю. Начинайте.

Завершив изучение угла письменного стола Вулфа, Мерсер повернулся не к хозяину кабинета, а к своим сотрудникам — коммивояжеру и секретарше. Пока Вулф расспрашивал Горана, Мерсер ел того глазами, а потом, во время опроса мисс Кокс, таращился на нее. Поскольку он сидел лицом ко мне, не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: его главная забота — убедить не Вулфа, а самого себя. Судя по выражению глаз Мерсера, он и сейчас пребывал в растерянности. Посмотрев на Вулфа, президент повел такую речь:

— Прежде всего, хочу заявить следующее. Мне не следовало говорить, что мой адвокат считает это вымогательством. Беру эти слова обратно. Считаю возможным, что мисс Вассос убедила вас, и вы думаете, будто ее оклеветали, а значит, действуете из добрых побуждений.

— Хм, — произнес Вулф.

Мерсер скривил губы. Он все никак не мог решиться.

— Разумеется, если это всего лишь трюк, вас ничем не убедишь, — сказал он. — Но если не трюк, вас убедит истина. Я намерен пренебречь советом моего поверенного и рассказать вам, что произошло. Мне кажется…

В этот миг его речь заглушил нестройный дуэт.

— Нет! — с нажимом произнес Горан, а мисс Кокс воскликнула:

— Не надо, мистер Мерсер!

Он не обратил на них внимания.

— Мне кажется, это — лучший способ прекратить… положить конец огласке. Я рассказал полицейским о мисс Вассос… Про ее отношения с мистером Эшби. А мистер Горан и мисс Кокс подтвердили мои слова. Мы все втроем сделали это заявление в полиции. Мы не клеветали. Возможно, вы правы, и закон не обязывал нас сообщать об этом, но полиция расследовала убийство, а мы считали своим долгом ответить на все вопросы. Мой адвокат держится мнения, что, если вы будете настаивать на иске, суд откажет вам.

Вулф прижал ладони к крышке стола.

— Давайте выясним все до конца. Вы сообщили полицейским, что мистер Эшби совратил мисс Вассос?

— Да.

— Откуда вы сами об этом узнали? Надо полагать, вы не наблюдали это действо воочию?

— Нет. Я спросил Эшби. Некоторые сотрудницы жаловались на его поведение, особенно в отношении мисс Вассос. Мне об этом сообщили.

— Кто сообщил?

— Мистер Горан и мисс Кокс.

— А кто просветил их?

— Эшби сболтнул мисс Кокс. Горан не желает раскрывать источник своей осведомленности.

— Вы пошли к Эшби, и он во всем признался?

— Да.

— Когда?

— На прошлой неделе, в среду, восемь дней назад.

Вулф смежил веки и набрал в грудь воздуху. Вдохнул, как и полагается, носом, выдохнул через рот. Он добился большего, чем рассчитывал. Неудивительно, что легавые и районный прокурор купились на эту байку. Загрузив легкие еще одной порцией воздуха, Вулф на миг задержал дыхание, выдохнул и открыл глаза.

— Вы можете это подтвердить, мисс Кокс? Эшби сам сказал вам, что совратил мисс Вассос?

— Да.

— А кто сообщил об этом вам, мистер Горан?

Горан покачал головой.

— Ничего не выйдет. Я полицейским не сказал, а вам и подавно не скажу. Не хочу втягивать в эту грязную историю других людей.

— Следовательно, вы не сочли своим долгом ответить на все вопросы полиции?

— Не счел.

Вулф посмотрел на Мерсера.

— Я должен посовещаться с мисс Вассос и ее поверенным. Я буду рекомендовать ей либо отозвать иски, либо потребовать возбуждения уголовных дел против вашей троицы. Сговор с целью опорочить доброе имя. Не знаю уж, как это будет звучать на языке законников. И не знаю, какой совет дам ей. — Он отодвинулся вместе с креслом от стола и поднялся. — Вам сообщат. Вероятно, адвокат мисс Вассос поставит в известность вашего. А пока…

— Но я рассказал вам правду!

— Не исключено. А пока мне надо как следует изучить планировку вашей конторы. Это необходимо. Я хотел бы, чтобы мистер Гудвин осмотрелся на месте, но сперва должен обсудить с ним создавшееся положение, а уже время ужинать. Он прибудет в контору после ужина, скажем, в девять часов. Полагаю, дверь будет на замке, так что, пожалуйста, распорядитесь, чтобы кто-нибудь впустил его.

— Но зачем? Какой в этом прок? Вы сами сказали, что любой мог проникнуть в кабинет Эшби через вторую дверь.

— Осмотр необходим, если вы хотите убедить меня. Я должен уразуметь, кто где был, проследить, насколько возможно, передвижения людей. В особенности, мисс Вассос. Итак, в девять часов.

Мерсеру это совсем не понравилось. Впрочем, ему сейчас понравилось бы только чувство уверенности в том, что все позади или скоро закончится. Остальные двое тоже были не в восторге, но им пришлось проглотить свое недовольство. Мы условились, что один из них встретит меня в вестибюле здания на Пятой авеню в девять часов.

Ушли они все вместе. Мисс Кокс — со вздернутым подбородком, Мерсер — с опущенным, а Горан — с еще более вытянувшейся костлявой физиономией. Когда я выпустил их и вернулся в кабинет, Вулф все еще стоял и мрачно улыбался красному кожаному креслу, словно Мерсер по-прежнему сидел в нем.

— Что за бред! — выпалил я. — И Мерсер, и мисс Кокс ссылаются на слова покойника, а Горан и вовсе не раскрывает источник сведений. Все они врут напропалую. Я теперь зову мисс Вассос Элмой. Если она продинамит Буша, приударю за ней сам, пожалуй. Только сперва выясню, умеет ли она танцевать.

Вулф хмыкнул.

— Невинность и утехи несовместимы. Черт возьми, она невинна, в том-то и беда. Кабы она вела себя неприлично и в итоге ее папаша убил бы Эшби, а потом — себя, девушка не осмелилась бы прийти ко мне, разве что она совсем спятила. Такая возможность существует всегда. Как, по-твоему, она в своем уме?

— Да. Добрая, славная и довольно умная девочка с интересным личиком и стройными ножками.

— Где она?

— У себя.

— Что-то не хочется мне сидеть с ней за одним столом. Пусть Фриц отнесет наверх поднос.

— Я сам отнесу. И свой прихвачу. Наверняка она захочет узнать, как вы разобрались с этой троицей. В конце концов, она внесла доллар задатка.

Всякий промысел имеет свои премудрости. Любой мало-мальски толковый сыщик со временем вырабатывает привычки и навыки, которые действуют автоматически. Например, умение примечать, что творится вокруг. Когда тем вечером, без четырех минут девять, я свернул на Восьмую авеню, я даже не отдавал себе отчета в том, что изучаю окрестности. Это происходит само собой. И только когда глаза сообщили мне, что у бордюра стоит женщина, фигура которой кажется им, глазам, смутно знакомой, в работу включилось мое сознание.

Да, это была Фрэнсес Кокс в своем сером шерстяном пальто с серым меховым воротником. Она уже заметила меня. Когда я остановился напротив здания, мисс Кокс поманила меня рукой. Я перешел через улицу и приблизился к ней.

— В кабинете Эшби горит свет, — сообщила она мне.

Я задрал голову и увидел на десятом этаже два освещенных окна.

— Уборщики?

— Нет. Уборщики начинают с верхнего этажа и добираются до десятого в половине восьмого вечера.

— Инспектор Крамер. Жаждет улик. У вас есть ключ?

— Разумеется. Я пришла, чтобы впустить вас. Мистер Мерсер и мистер Горан заняты.

— Встречаются с адвокатом?

— Это вы у них спросите.

— Ваша беда в том, что вы слишком словоохотливы. Ладно, давайте поднимемся и поможем Крамеру.

Мы пересекли авеню и вошли в здание. Оно было старым, и вестибюль выглядел соответственно. Стар был и ночной сторож, развалившийся в кресле и зевавший во весь рот. Когда мы входили в лифт, сторож кивнул мисс Кокс. По пути наверх она спросила лифтера, доставлял ли он кого-нибудь на десятый этаж, и получила отрицательный ответ. Мы вышли, мисс Кокс показала рукой налево через коридор и сообщила:

— Кабинет Эшби в той стороне.

В противоположной стене было две двери, одна — в шести шагах слева от лифта, другая — в шести шагах справа. На ней красовался номер 1018, а под ним висела табличка с надписью «Мерсерз-Боббинс». Еще ниже было начертано: «ВХОД». Я спросил, не за этой ли дверью находится приемная, и мисс Кокс ответила: да.

— Нам не обойтись без маневра, — сказал я. — Если мы оба войдем через приемную и свернем за угол, он услышит нас и удерет по этому коридору. Дверь открывается изнутри?

— Да.

— Тогда я останусь здесь. А вы, пожалуй, позовите лифтера, пусть он обойдет помещение вместе с вами. Тот парень может кинуться в драку.

— Я способна постоять за себя и не намерена исполнять ваши приказания.

— Что ж, тогда я сам позову лифтера.

— Нет. — Она снова вздернула подбородок. Чертовски жаль: он был очень хорошенький. Когда она зашагала к двери справа, я тихо сказал ей вслед:

— Не пытайтесь подкрасться к нему, стучите каблуками.

Я подошел к левой двери, прижался спиной к стене возле притолоки и пожалел, что нарушил одно из моих собственных правил, установленное несколько лет назад, когда я месяц провалялся в больнице: расследуя убийство, ни в коем случае не ходить на задания безоружным.

Когда просто стоишь истуканом, обратившись в слух, какие только мысли не лезут в голову. Например: а что, если Эшби был членом шайки наркоторговцев и держал в шкафах в своем кабинете катушки ниток, начиненные героином, а в понедельник сообщник или сообщники пришли и кокнули его и теперь вернулись, чтобы найти катушки, и вот-вот появятся здесь с товаром?

Или, к примеру, какой-нибудь конкурент, знавший, что «Мерсерз-Боббинс» увела у него клиентуру благодаря способностям Эшби, решил положить конец…

Дверь открылась, и показался человек. Он не видел меня, потому что пятился, будто рак. Мгновение спустя он тихонько прикрыл дверь, но не до конца: я прижал ладонь к пояснице незнакомца и толкнул его обратно в приемную, причем толкнул довольно мощно. Человек споткнулся, но сумел удержаться на ногах. Послышался голос Фрэнсес Кокс:

— Ах, это вы!

— Это начинает набивать оскомину, мистер Буш, — сказал я. — Стоит открыться какой-нибудь двери, и за порогом оказываетесь вы. Кто из нас двоих больше любит устраивать сюрпризы?

— Грязный предатель! — вскричал Эндрю Буш. — Жаль, что мне не справиться с вами голыми руками. Я это уже выяснил. И с Ниро Вулфом тоже. Чертовски жаль. Мерзкие крысы! — Он пошел к двери, но не к той, что вела во внешний коридор, а к другой, возле которой стояла мисс Кокс.

— Чепуху городите, — ответил я. — Почем мне было знать, кого я толкаю? И вам мы ничего не должны, поскольку работаем на Элму Вассос. — Буш обернулся, и я подошел к нему. — А то, что я здесь с мисс Кокс, неудивительно: ведь кто-то должен был меня впустить, чтобы я мог осмотреться на месте. Вот зачем я пришел. А вы? В прошлом я, помнится, уже задавал вам такой вопрос.

— Идите вы к черту. По-моему, вы лжец и негодяй.

— Вы не правы, но сейчас я не в силах переубедить вас. Вы, конечно же, что-то искали и, если нашли, я хотел бы знать, что. Сейчас я вас обыщу. По вашим собственным словам, вы со мной не справитесь, но в этом нет ничего постыдного: я профессионал, а вы — управляющий конторой. Пожалуйста, не двигайтесь.

Я зашел ему за спину и быстро обшарил карманы. Буш не ожидал, что его застукают, значит, не было нужды просить его снять ботинки, но я добросовестно убедился, что при нем нет никаких бумаг и вещей, найденных в кабинете Эшби.

Ничего такого у него не оказалось. Мисс Кокс уже оставила свой пост у двери, подошла и безмолвно наблюдала за нами. Буш стоял, будто каменное изваяние.

Когда я отступил на шаг и сказал: «Ладно, похоже, вы ничего не нашли», — он побрел к двери, ведущей во внутренний коридор, и скрылся за порогом. При этом он не произнес ни единого слова.

Я огляделся. Похоже, все было в полном порядке. Все ящики картотечных шкафов задвинуты. Контора как контора, только одна стена почти полностью скрыта этими ящичками. Никакой полированной коряги из окаменевшего дерева на столе не было, вероятно, она все еще в полицейской лаборатории.

Я приблизился к двери, через которую вышел Буш, переступил порог, повернул направо, прошел девять шагов, увидел справа дверь, открыл ее и очутился в приемной. Мисс Кокс следовала за мной по пятам. Прямо напротив меня была дверь во внешний коридор, на ней-то и красовалась табличка «Мерсерз-Боббинс». Справа от нее стояли кресла, слева — стеллажи с образцами продукции фирмы. В правом углу размещались письменный стол и коммутатор. В ближайшем к двери кресле, положив ладони на колени, сидел прямой и неподвижный Эндрю Буш.

— Я работаю в этой корпорации, — заявил он. — Я здесь свой, а вы чужой.

Оспаривать это утверждение я не мог, а посему просто не обратил на него внимания и повернулся к мисс Кокс.

— Это ваш стол?

— Да.

— Где кабинеты Мерсера и Буша?

Она показала мне дорогу, и я отправился в путь. Планировка была такая. Если войти в приемную из внешнего коридора, стол и коммутатор будут в дальнем левом углу, а в дальнем правом — дверь во внутренний коридор. Пройдя в эту дверь и свернув налево, вы окажетесь в тупичке, в который выходит только одна дверь — дверь кабинета Эшби. Она расположена по левую руку. Если вы пойдете прямо, то очутитесь в более длинном коридоре, который заканчивается окном. В этот коридор выходят двери кабинетов Мерсера (по левую руку) и Буша (чуть дальше по правую руку). Значит, мисс Кокс не лгала: сидя за столом, она не могла видеть ни одной из этих дверей.

Еще одна привычка, которая волей-неволей вырабатывается у сыщика, заключается в том, что он почти бессознательно заглядывает в ящики письменных столов, шкафы и серванты и подчас находит вещи, которых даже не ищет. Не увяжись за мной мисс Кокс, я, вероятно, пошарил бы в кабинетах Мерсера, Буша и Эшби. Но я ограничился тем, что начертил грубый план помещения на выданном мне секретаршей листе бумаги, сложил его, сунул в карман и шагнул к креслу, на котором оставил пальто и шляпу.

— Минутку, — сказал Эндрю Буш, вставая. — Теперь я вас обыщу.

— Черт возьми, да неужели?

— Вот именно. Если вы что-то уносите, я хочу знать, что именно.

— Молодчина, — похвалил я его и бросил пальто на кресло. — Предлагаю сделку. Скажите, что вы искали в кабинете Эшби, а я дам вам пощупать себя, если вы обещаете не щекотаться.

— Я и сам не знаю, что искал. Просматривал картотеку. Думал, может, найду какую-нибудь подсказку и пойму, кто его убил… Я на стороне Элмы Вассос. Вы, по вашим словам, тоже, но я думаю, что вы лжете. Ведь вы пришли сюда с ней, — он наставил палец на Фрэнсес Кокс. — А она — тоже лгунья. Она солгала полицейским.

— Вы можете это доказать?

— Нет, но я знаю ее как облупленную.

— Осторожнее. Она может подать на вас в суд за клевету. Нашли что-нибудь полезное в картотеке Эшби?

— Нет.

— Вы — работник фирмы. Почему же вы попытались удрать в коридор, заслышав шаги?

— Я подумал, что это она, и решил отступить, чтобы узнать, что у нее на уме.

— Хорошо. Вы заблуждаетесь насчет нас с Вулфом, но время все расставит по местам. Вам будет легче обыскивать меня, если я подниму руки, — сказал я, поднимая руки над головой. — Но, если мне будет щекотно, наша сделка отменяется.

Действовал он гораздо сноровистее, чем можно было ожидать: не пропустил ни одного кармана, даже пролистал мою записную книжку. Набив руку, Буш мог бы стать неплохим вором-карманником.

Наконец он завершил обыск и, буркнув: «Ладно», — снова опустился в кресло, а я надел пальто и шагнул к двери, где меня ждала мисс Кокс, облаченная в свое пальто с меховым боа. По-видимому, она хотела проводить меня на улицу. С тех пор как она воскликнула: «Ах, это вы!», — они с Бушем не обменялись ни единым словом, а общение со мной мисс Кокс свела лишь к совершенно необходимым высказываниям.

Я открыл дверь, пропустил мисс Кокс вперед, она вызвала лифт и вдруг, коснувшись пальчиками моего рукава, произнесла:

— Я умираю от жажды.

Я и представить себе не мог, что она способна говорить таким голосом. Вне всякого сомнения, она заигрывала со мной.

— Пощадите, — ответил я. — Сперва Буш ни с того ни с сего превращается в Цербера, потом вы — в сирену. Со всех сторон обложили.

— Вас обложишь, — молвила она все тем же тоном. — Никакая я не сирена. Просто поняла, что вы за человек. Вернее, каким человеком можете оказаться… Мне стало любопытно. А когда в девушке просыпается любопытство… Я всего лишь сказала, что хочу пить. А вы?

Я коснулся кончиком пальца ее дивного подбородка, приподнял ей голову, заглянул в глаза и сказал:

— А у меня дыхание сперло.

В этот миг пришел лифт.

Спустя час и десять минут, сидя в углу гриль-бара Чарли, я пришел к выводу, что выкинул на ветер семь долларов, принадлежавших Ниро Вулфу (включая чаевые). Начала мисс Кокс за здравие, но не смогла продолжить в том же духе. Едва успев пару раз приложиться к первому бокалу, она спросила:

— Что это за фишка с Энди Бушем? Вы сказали, что уже спрашивали его, зачем он здесь. Где это «здесь»? Я и не знала, что вы встречались прежде.

Когда меня норовит перехитрить знаток своего дела, я не имею ничего против. В конце концов, это хорошая школа. Но сейчас я почувствовал себя оскорбленным. Пока я надеялся извлечь из мисс Кокс что-нибудь полезное, я утолял ее жажду, расплачиваясь деньгами Вулфа и не включая эти траты в издержки, которые войдут в предъявленный клиенту счет. Потом я посадил даму в такси и пошел домой пешком, одаривая свои легкие щедрыми порциями холодного декабрьского воздуха. Когда я преодолел семь ступенек и поднялся на крыльцо, было половина двенадцатого. Вероятно, Вулф уже улегся.

Но нет. Из кабинета доносились знакомые голоса и стук моей пишущей машинки. Отправив пальто и шляпу на вешалку, я прошагал по коридору и вступил в святая святых, благо дверь была открыта. Вулф восседал за своим столом, Элма — за моим. Она-то и печатала. В красном кожаном кресле расположился Сол Пензер, а в одном из желтых устроился Фред Дэркин. Я остановился. Никто из собравшихся даже не взглянул на меня. Вулф продолжал вешать:

— …но, разумеется, чем скорее, тем лучше. Факты должны убедить меня и, с моей помощью, полицию. Что до судьи и присяжных, то их убеждать не обязательно. Звоните примерно раз в час, независимо от того, раздобудете что-нибудь или нет. Может статься, вам придется помочь друг другу. Арчи не будет большую часть дня, он посодействует мисс Вассос в устройстве похорон и проводит ее отца в последний путь. Обычные ограничения доступа ко мне с девяти до одиннадцати утра и с четырех до шести пополудни отменяются. Звоните, как только будет о чем сообщить. Я хочу покончить с этим делом как можно скорее. Если потребуются траты, ничего не поделаешь, но это будут мои деньги: счет посылать некому. Помните об этом. Арчи, выдай им по пятьсот долларов.

Открывая сейф и выдвигая ящик с запасом наличных, я подумал, что на словах Вулф демонстрирует куда большую широту души, чем на деле: ведь он все равно спишет эту сумму как издержки и уведет из-под налогообложения. Даже если Сол и Фред промотают все до цента, общие потери Вулфа составят не более двух сотен. Разумеется, надо учесть еще гонорар — десять долларов в час Солу Пензеру, лучшему оперативнику по эту сторону земной атмосферы, и семь с половиной — Фреду Дэркину, который хоть и уступал Солу, но был далеко не середнячком.

Я пересчитал видавшие виды пятерки, десятки и двадцатки. Сол и Фред уже встали и собрались уходить. Похоже, инструктаж завершился. Вручив им богатство, я сообщил Вулфу, что набросал план конторы «Мерсерз-Боббинс», и предложил парням взять его с собой, но Вулф ответил, что в этом нет нужды. Я сказал, что застал в кабинете Эшби Эндрю Буша, который надеялся отыскать там какое-нибудь указание на личность убийцы, но Вулф заявил, что и эти сведения бесполезны.

Похоже, я мало чем мог им помочь, разве что проводить Сола и Фреда до двери, открыть ее для них и закрыть за ними. Что я и сделал, сопроводив свои действия рядом замечаний, приличествующих беседе старых друзей и собратьев по поприщу. Когда я вернулся в кабинет, Вулф встал, но Элма по-прежнему сидела за машинкой. Я вручил ему набросок, Вулф взглянул на листок и вернул его мне.

— Я доволен. Кто тебя впустил?

— Мисс Кокс. Отчитаться, или вы уже мысленно с Солом и Фредом?

— Отчитайся.

Я отчитался. Вулф внимательно слушал, но, когда я умолк, только кивнул. А потом сообщил мне, что мисс Вассос перепечатывает состоявшийся между ними разговор, пожелал нам спокойной ночи и отправился к своему лифту. Элма сказала, что почти закончила, и спросила, не желаю ли я почитать. Я взял бумаги и сел в красное кожаное кресло.

Четыре листа через два интервала, с полями, совсем не похожими на те, какие обычно оставляю я. Очень аккуратный текст, ни забивок, ни подтирок. А содержание было целиком посвящено ее отцу, точнее, тому, что отец говорил Элме о своих клиентах в «Мерсерз-Боббинс» и о Фрэнсес Кокс, которая клиенткой не была. Судя по всему, Пит щедро делился с дочерью и сведениями, и своими суждениями.

Дэниз Эшби. Для Пита он был не более чем стабильным источником средств — доллар и двадцать пять центов в неделю. Когда Элма сообщила отцу, что именно Эшби вытащил фирму из ямы, Пит ответил: может, ему просто повезло. Я уже упоминал о его реакции на слова Элмы о том, что Эшби пригласил ее на обед и в театр. Могу добавить, что Вассос ответил ей: если попадешь в передрягу с этим Эшби, ты мне больше не дочь.

Джон Мерсер. Не такой преданный клиент Вассо-са, как Эшби: ведь он проводил часть рабочего дня на фабрике в Нью-Джерси. Но Пит отзывался о нем восторженно. Джентльмен и истинный американец. По словам Элмы, отец был очень благодарен Мерсеру за то, что он дал ей хорошую работу по просьбе Пита.

Эндрю Буш. Мнение Пита о нем менялось каждую неделю. До того, как Элма стала работать в фирме… Впрочем, какой смысл читать отзыв отца Элмы о человеке, который не далее как вчера просил ее руки? Такое предложение неизбежно влияет на даваемую девушкой оценку. Вероятно, она написала в своем отчете правду, но можно лишь гадать, о чем она умолчала.

Филип Горан. О нем ничего. Элма подтвердила его слова. Пит никогда не чистил Горану обувь и, вероятно, ни разу не встречался с ним.

Фрэнсес Кокс. Мне показалось, что Элма старается по возможности смягчать выражения, но все равно характеристика получилась убийственная. Судя по отчету, мисс Кокс была зазнайкой и волокитой в юбке. По-видимому, общаясь с Вассосом, она никогда не превращалась в сирену.

— Не знаю, зачем нужны эти бумажки, — сказала Элма, когда мы складывали оба экземпляра. — Мистер Вулф задал мне тысячу вопросов об отце и его мнении об этих людях.

— Ума не приложу, зачем, — ответил я. — Я — всего лишь наемный работник. Если меня осенит во сне, утром просвещу вас.

В пятницу пополудни, в половине четвертого, когда Сол Пензер выяснял, какую надпись Пит Вассос вывел на камне пальцем, смоченным собственной кровью, я стоял на тротуаре перед греческой православной церковью на Сидар-стрит и готовился сесть во взятый напрокат лимузин вместе с Элмой и тремя ее подругами. Перед нами стоял катафалк с гробом. Вскоре мы последуем за ним на кладбище, расположенное где-то на окраине Бруклина. Я предложил Элме отвезти ее туда в седане, зарегистрированном на имя Вулфа, но на деле принадлежавшем мне. Однако Элма пожелала ехать на черном лимузине.

Я спросил Элму, нужна ли ей стопка долларов, которую мы хранили в сейфе, но она ответила, что в состоянии оплатить погребение отца. По-видимому, у нее были какие-то сбережения.

Будь это свадьба, а не похороны, я и тогда не испытывал бы радости: еще бы, Сол и Фред где-то занимались неведомым мне делом, а я убивал день, сопровождая и обслуживая девушку, к которой не испытывал ни личного, ни профессионального интереса. Но, когда в половине восьмого утра я поднялся в спальню Вулфа, чтобы получить указания, он заявил мне, что отпускать Элму без присмотра опасно.

Будь моя воля, я бы отправил с Элмой оперативника, а сам остался бы дежурить в конторе. Вулф прекрасно знал, что я хотел бы поработать с Солом и Фредом, а я прекрасно знал, что он не стал бы выкидывать семнадцать с половиной долларов в час плюс издержки, если бы не был уверен, что эти траты не напрасны. Но нам уже не раз доводилось препираться по сходным поводам, и я не видел смысла ввязываться в очередной спор, тем паче что Вулф вкушал свой завтрак..

Поэтому я провел день, исполняя обязанности телохранителя. А то, что хранимое мною тело весило сто десять фунтов и принадлежало миловидной девушке с печальным личиком, мало утешало меня. Я ничего не имею против сострадания, но лишь когда мои мозги отдыхают, а сейчас они были заняты делом. Мысленно я был с Солом и Фредом, и это само по себе очень раздражало меня, поскольку я не знал, где они. Не сомневаюсь, что подруги Элмы сочли меня холодным и бесчувственным, как рыба.

Когда мы, наконец, вернулись на Манхэттен, доставив подруг Элмы по домам, шел уже седьмой час вечера. Элма расплатилась с водителем лимузина. Поднявшись вместе с ней на крыльцо и увидев, что дверь не заперта на цепочку, я понял, что у нас, по крайней мере, ничего не взорвалось. Но, войдя, я увидел, что к нам кое-кто ворвался.

На вешалке в прихожей висели знакомые предметы одежды: коричневая шерстяная кепка, серая шляпа, синяя шляпа и три пальто. Принимая пальто у Элмы, я сказал ей:

— Поднимитесь к себе и прилягте. В кабинете посетители. Инспектор Крамер, Сол Пензер и Фред Дэркин.

— Но что… зачем они…

— Это ведомо только Господу и, возможно, мистеру Вулфу. Вам обо всем расскажут. Если вы желаете…

Я умолк, перехватив ее взгляд. Элма смотрела на входную дверь. На крыльце стоял Джон Мерсер, готовый надавить на кнопку звонка, за его спиной маячили Филип Горан и Фрэнсес Кокс. Я велел Элме скрыться из виду и открыл дверь, только когда она поднялась наверх.

Итак, Вулф считал дело раскрытым. Впуская посетителей, помогая им раздеться и провожая в кабинет, я гадал, до чего додумался Великий Человек. Не раз я наблюдал, как он шел ва-банк, имея в своем распоряжении лишь ничтожную зацепку, рискуя подчас крупными гонорарами, не беря задатка, тратя свои собственные средства. Что ж, он был вполне способен поставить на карту все, не имея даже ничтожной зацепки.

Вулф знал, что я вернулся: когда раздался звонок, из кабинета выглянул Сол и увидел, как я впускаю гостей. Мне захотелось отправиться на кухню и посидеть там над стаканом молока. Я мог бы присоединиться к остальным, но лишь в качестве зрителя. А ну как представление окажется провальным? Но, пока я размышлял, на крыльцо поднялся еще один гость — Эндрю Буш. Я открыл дверь, прежде чем он успел нажать кнопку звонка.

Поскольку и я, и, кажется, Вулф тоже вычеркнули его из списка подозреваемых, приход Буша мог означать только одно: сегодня будут раскрыты все карты. Или победа, или поражение, ничего другого. Поэтому я провел Буша в кабинет и вошел туда сам. И увидел, что вся труппа в сборе. Джоан Эшби сидела на кушетке слева от моего стола, накинув на плечи норковое манто, за которое, надо полагать, еще не успела расплатиться. Крамер угнездился в красном кожаном кресле. Сол и Фред стояли в углу возле здоровенного глобуса. Мерсер, Горан и мисс Кокс рядком сидели в желтых креслах лицом к столу Вулфа. Одно кресло оставалось свободным и предназначалось Бушу.

Когда я занимал свое место, Вулф выговорил Бушу за опоздание, и Буш промямлил что-то в ответ. Я сел, и Крамер заявил, что настаивает на присутствии Элмы Вассос.

Вулф покачал головой.

— Вы здесь по доброй воле, мистер Крамер, и можете либо сидеть и слушать, либо встать и уйти, как мы и условились. Я уже говорил вам по телефону: вы не имеете права вмешиваться как должностное лицо, поскольку расследование насильственной смерти, к которой причастны эти люди, закончено. Точнее, вы закрыли дело. Вторая насильственная смерть — вне вашей юрисдикции. Вы согласились слушать или уйти. Желаете покинуть нас?

— Начинайте, — прорычал Крамер. — Но Элме Вассос следовало бы быть здесь.

— Она неподалеку, если понадобится, пригласим. — Вулф отвернулся от Крамера. — Мистер Мерсер, я говорил вам по телефону, что, если вы приведете мисс Кокс и мистера Горана, мы, вероятно, сможем достигнуть взаимопонимания в вопросе об исках, поданных мисс Вассос. Присутствие миссис Эшби и мистера Буша тоже показалось мне желательным, и я попросил их прийти. Сейчас я на гораздо более твердой почве, чем был вчера. Тогда я знал лишь, что мистер Вассос не убивал мистера Эшби. Теперь мне известно, кто его убил. Я буду краток…

— С этой минуты я здесь как должностное лицо! — встрял Крамер. — Вы утверждаете, что можете назвать имя убийцы! Откуда вы знаете, что Вассос не убивал Эшби?

Вулф вперил в него испепеляющий взор.

— Вы дали мне слово. Слушайте или уходите.

— Я выслушаю ваш ответ на мой вопрос!

— Я как раз и собирался его дать, — сказал Вулф и повернулся к остальным гостям. — Итак, я кратко расскажу вам, как мне открылась истина. В четверг вечером мисс Вассос пришла ко мне, чтобы воспользоваться моими услугами. Она сказала, что кто-то оболгал ее в полиции, убедив служителей закона в том, что Эшби соблазнил ее, а Петер Вассос узнал об этом, убил Эшби и покончил с собой. Она сказала, что все это — неправда, что, по словам ее отца, я — величайший человек на свете; что она хочет нанять меня для выяснения и доказательства истины, а в качестве гонорара отдает мне все долларовые бумажки, которыми я более трех лет расплачивался с ее отцом за чистку моих ботинок. Общим счетом это около пятисот долларов.

Вулф поднял руку и перевернул ее ладонью кверху.

— Ну что ж. Если она действительно дурно вела себя и если в результате ее отец совершил убийство и самоубийство, что могло заставить мисс Вассос прийти ко мне — величайшему человеку на свете, по мнению ее отца, а следовательно, к человеку, которого не обведешь вокруг пальца? Что могло заставить мисс Вассос предложить мне значительную, по ее меркам, сумму денег за установление истины? Это было нелепо. И я поверил мисс Вассос.

Вулф перевернул ладонь.

— Не буду делать вид, что меня побудили к действию долларовые бумажки, мелкие затруднения мисс Вассос или приверженность истине и справедливости. Мною руководило раздражение. В понедельник, за день до прихода мисс Вассос, мистер Крамер заявил мне, что я способен прикрыть убийцу, лишь бы не возиться и не искать нового чистильщика обуви. А в среду он сказал мистеру Гудвину, что я обманут шлюхой, и выгнал мистера Гудвина из своего кабинета. Вот почему…

— Я его не выгонял!

Вулф не обратил на него внимания.

— Вот почему мистер Крамер здесь. Я мог бы попросить районного прокурора прислать кого-нибудь, но предпочел мистера Крамера собственной персоной.

— Я здесь, и я вас слушаю, — прошипел Крамер.

Вулф повернулся к нему.

— Да, сэр. Не буду упоминать об исках, поданных мисс Вассос по моему совету. Это был лишь прием, способ установить контакт. Я должен был встретиться с этими людьми. Я уже догадывался, кто убийца. Вы тоже.

— Если вы имеете в виду не Вассоса, то вы не правы. Я не догадывался.

— Не могли не догадываться. Я выдал вам все факты. Ну, скажем, добрую половину. Это сделал мистер Гудвин, когда передал слово в слово мой разговор с мистером Вассосом в понедельник утром. Мистер Вассос сказал, что кого-то видел. Кроме того, вечером он заявил дочери, что есть факты, о которых он умолчал в беседах со мной и полицейскими, что утром намерен прийти ко мне, все рассказать и спросить, как ему быть. Но дочери он не открылся. По-моему, все это — весьма прозрачные намеки.

— Намеки на что?

— На то, что он знал, или думал, будто знает, кто убил Эшби. Мы можем лишь гадать, где и когда мистер Вассос видел этого «кого-то», но, весьма вероятно, он заметил человека, выходящего из кабинета Эшби. Не входящего туда, ибо график известен вам не хуже, чем мне, если не лучше, а именно выходящего, причем в то самое время, когда Эшби покинул кабинет через окно. И это был человек, которого мистер Вассос не хотел выдавать, которым он восхищался, которого уважал, которому был чем-то обязан.

Тут у меня есть перед вами преимущество, мистер Крамер. Мы с мистером Вассосом взяли за правило обсуждать историю Древней Греции и ее деятелей, и я сумел понять образ мысли мистера Вассоса. Он считал насилие и даже жестокость извинительными изъянами, но ненавидел неблагодарность и неверность. И это помогло мне сделать выводы.

Вулф покачал в воздухе пальцем.

— Итак, человек — назовем его Икс, — которого мистер Вассос видел при компрометирующих обстоятельствах, когда-то завоевал симпатии мистера Вассоса, его уважение, благодарность и преданность. — Вулф отвернулся от Крамера и оглядел остальных. — Это был кто-то из вас? Вот что я пытался выяснить вчера вечером в беседе с мисс Вассос. Нам нет нужды долго судить да рядить. Только один из вас соответствует вышеприведенной характеристике. Это вы, мистер Мерсер. Вы подходите идеально. Мистер Вассос был благодарен вам за то, что вы взяли на работу его дочь. Через какую дверь вы выходили из кабинета Эшби, когда мистер Вассос заметил вас? Через дверь во внешний коридор или через другую?

— Ни через какую. — Вулф бросил Вызов, и Мерсер изготовился к бою. — Уж не намекаете ли вы, что это я убил Дэниза Эшби?

— Еще как намекаю. — Вулф повернулся к Крамеру. — Не так уж важно, какой дверью он воспользовался, но я думаю, что внутренней, это более вероятно. Разумеется, вы знакомы с планировкой конторы. Если бы мистер Мерсер, убив Эшби, ушел через дверь во внешний коридор, он был бы вынужден возвращаться через приемную, где его мог увидеть кто угодно, в том числе и мисс Кокс. Уходя через внутреннюю дверь, он, вероятно, никого бы не встретил. И его видел только мистер Вассос, который вошел в приемную. Мисс Кокс еще, помнится, кивнула ему.

— Пока вы сказали чертовски мало, — прорычал Крамер. — Я вас слушаю.

Вулф кивнул.

— Я считал себя обязанным объяснить, что именно привлекло мое внимание к мистеру Мерсеру. Вчера вечером, поговорив с мисс Вассос, я пригласил Сола Пензера и Фреда Дэркина, с которыми вы знакомы. Мистер Гудвин сегодня был занят. Существовала вероятность, что мистер Мерсер — не единственный возможный кандидат, что был кто-то еще, в том же здании, но в другом кабинете. Кто-то, кого мистеру Вассосу не хотелось выдавать, кто-то, имевший мотив для убийства Эшби. Задачей мистера Дэркина было…

— А что, у Мерсера был мотив?

— К этому я еще подойду. Черт возьми, да не перебивайте вы меня! Задачей мистера Дэркина было изучить такую вероятность, и он потратил на это весь день. Бесспорный отрицательный результат, разумеется, был недостижим, но мистер Дэркин не нашел ни одного человека, отвечавшего вышеупомянутой характеристике, зато раздобыл кое-какие красноречивые сведения. На шестом этаже того же здания расположено правление другой, фирмы, главного конкурента «Мерсерз-Боббинс». Ее президент сообщил мистеру Дэркину, что гибель Эшби стала для него ударом, поскольку он вел с Эшби переговоры о переходе последнего на работу в эту фирму, и они уже почти пришли к соглашению.

Конечно, конкурент способен вынудить вас пойти на убийство, но президент этой фирмы — не преступник, хотя бы потому, что мистер Вассос никогда не чистил ему обувь. Его услугами пользовались лишь двое сотрудников той фирмы, но ни одному из них мистер Вассос не был ни обязан, ни признателен, ни предан.

Вулф вздохнул и вперил взор в Крамера.

— Прежде чем поведать о действиях мистера Пен-зера, разберемся с мисс Вассос. Сведения о ней вы черпали из трех источников и, возможно, проверили бы их на надежность, если бы мистер Вассос погиб в подведомственном вам районе. Тем не менее, вам можно предъявить обвинение в пренебрежении служебными обязанностями. Мистер Мерсер и мисс Кокс сослались на Эшби, а он был мертв. Так, может быть, они лгали? Причина, по которой мог солгать Мерсер, очевидна: ведь это он убил Эшби и мистера Вассоса. Что до мисс Кокс, то Эшби мог из хвастовства наврать ей, что поймал жар-птицу, которая в действительности упорхнула от него. Или она — прирожденная лгунья. Или… Черт возьми, она — женщина. Расспросите ее сами на досуге. Что касается…

— Я и сейчас ему верю, — громогласно возвестила мисс Кокс.

Вулф даже не взглянул на нее.

— Что касается мистера Горана, то, как вам известно, он мечтал занять место Эшби. Он отказался назвать источник своей осведомленности. Мистер Горан либо лгал, либо был введен в заблуждение. Сейчас это несущественно. Перехожу к тому, что действительно важно. Сол!

Сол Пензер поднялся со стула и стал за спиной Мерсера лицом к Крамеру. Выглядел Сол невзрачно и вполне заурядно, но люди, которым доводилось иметь с ним дело, знали, что наружность его обманчива, и Крамер был одним из таких людей.

— Мне было поручено выяснить, чем занимался Джон Мерсер в понедельник вечером, — начал Сол. — По версии мистера Вулфа, Мерсер знал, что Вассос видел его утром выходящим из кабинета Эшби. Мерсер позвонил Вассосу и назначил встречу. Встреча состоялась, и Мерсер отвез Вассоса через реку в Джерси, в известное ему укромное местечко. Он чем-то ударил Вассоса, оглушил или убил его и сбросил с обрыва. Такая была версия, и…

— К чертям вашу версию! — прошипел Крамер. — Что вы узнали?

— Мне повезло. Я не мог начинать расследование с Мерсера. К примеру, с гаража, в котором он держал свою машину. У меня не было там связей. Поэтому я отправился на Грэм-стрит и начал расспрашивать, не видел ли кто, как Вассос выходил из дома в понедельник вечером. Знаете, как оно бывает, инспектор, можно копать неделю и ничего не нарыть, но мне повезло. Не прошло и часа, как я все разузнал.

Мистер Вулф не велел мне сразу выкладывать подробности, поскольку Мерсер присутствует здесь и слышит меня, но я раздобыл имена и адреса троих людей, которые видели, как без нескольких минут девять в понедельник вечером Вассос садился в машину на перекрестке Грэм-стрит и авеню А. В машине был только водитель, и свидетели могут дать его описание. Затем я…

— Вы сами-то давали им описание Мерсера?

— Нет. Я не вчера родился, инспектор. Затем я убил час, пытаясь отыскать эту машину на нашем берегу реки. Потом сел за баранку и отправился в Джерси, где потратил на поиски машины еще два часа. Я разыскал знакомого легавого из полиции штата, и он поехал вместе со мной к тому обрыву. Побродив по верхушке и не найдя ничего полезного, что и неудивительно, ведь прошла ночь, — мы спустились по склону к месту, где было обнаружено тело Вассоса. Там тоже все уже обшарили, да не очень дотошно. Во всяком случае, мы нашли одну улику, которую заметил бы даже бойскаут.

Вассос был жив, когда Мерсер столкнул его со скалы. Он умер только внизу, а перед смертью окунул палец в собственную кровь и вывел на камне: «МЕРС…» Надпись была смазанная, и ее залило кровью, но полиция была обязана заметить ее. Эта надпись и поныне там, и теперь ее охраняют. Тот парень из полиции штата — добросовестный легавый, так что надпись никуда не денется. Я нашел телефон, позвонил мистеру Вулфу, и он велел мне прибыть сюда. Разумеется, я уже сообщил ему все, что разузнал на Грэм-стрит.

Крамер подался вперед.

— Вы спускались вниз вместе с тем полицейским? — спросил он.

Сол усмехнулся. Улыбка его настолько же тепла, насколько сам он крут. Благодаря ей он стал лучшим из всех знакомых мне игроков в покер.

— Думаете, я сам намалевал эту надпись? Кровью, которая запеклась четверо суток назад? Интересно, как мне это удалось? Продырявил себе ляжку и вывел буквы свеженькой кровушкой? Да и группы могли не совпасть.

— Мне нужны имена и адреса тех троих свидетелей. — Крамер встал. — И я хочу воспользоваться телефоном.

— Нет! — сердито выпалил Вулф. — Сначала возьмите под стражу мистера Мерсера. Посмотрите на него. Если позволить ему уйти, он бог знает, чего натворит. Кроме того, я еще не закончил. Нынче пополудни, получив отчет мистера Дэркина, я позвонил миссис Эшби. — Он взглянул на Джоан. — Не согласитесь ли вы сообщить мистеру Крамеру то, что рассказали мне?

Я не стал оборачиваться и смотреть на нее. Для этого пришлось бы выпустить из поля зрения Мерсера. Но я прекрасно слышал ее голос.

— Я сказала вам, что мой муж никак не мог решить, увольняться из «Мерсерз-Боббинс» или нет. Он заявил мистеру Мерсеру, что останется, если получит пятьдесят один процент акций, а нет — так уйдет в другую фирму. На прошлой неделе муж потребовал, чтобы к концу месяца Мерсер дал ему ответ.

— Мне он говорил то же самое, — голосисто произнесла Фрэнсес Кокс. — И еще сказал, что хочет взять меня с собой, если уволится. Я с самого начала подозревала, что его убил мистер Мерсер. Но помалкивала, потому что у меня не было веских…

Мерсер прервал ее речь. Он хотел сделать это, вцепившись ей в горло скрюченными пальцами, но не сумел: Сол был начеку. И все же, несмотря на возраст, Мерсер оказался достаточно проворен и силен, чтобы затеять нешуточную возню. Крамер бросился на него, Джоан Эшби вскрикнула, Горан вскочил, опрокинув кресло. И, разумеется, я тоже подоспел.

Впервые в жизни я увидел человека с пеной у рта. И не хотел бы еще раз стать свидетелем такого зрелища. Струйка пены, которая потекла с губ Мерсера, когда Сол схватил его сзади, была того же цвета, что и его волосы.

— Ладно, Пензер, я его возьму, — послышался голос Крамера.

Я огляделся и заметил, что одного гостя не хватает. Эндрю Буш исчез. Он не знал, где комната Элмы, и вполне мог вломиться в спальню Вулфа, поэтому я торопливо поднялся наверх.

Добравшись до лестничной площадки второго этажа, я увидел, что дверь в спальню Вулфа закрыта, и пошел дальше. На третьем этаже дверь южной комнаты была распахнута настежь. Я остановился на пороге. Элма была у окна и видела меня, но Буш стоял спиной. Стоял и говорил:

— …значит, все позади, все в порядке. Этот Ниро Вулф — и впрямь величайший человек на свете. Я вас уже спрашивал, пойдете ли вы за меня замуж, и не буду сейчас повторять этот вопрос, но я хочу сказать…

Я развернулся и шагнул к лестнице. Может, Буш — действительно неплохой управляющий конторой, но вот рекламное дело ему предстоит осваивать с азов. Этот дурачок объяснялся в любви, стоя в десяти футах от девушки. Ну разве так можно?

Перевел с английского А. Шаров

Александр ЮДИН

ПОЦЕЛУЙ СТЫДА

Андрей, как правило, засиживался на работе допоздна, но сегодня вернулся домой раньше обычного, и на то имелась веская причина. Быстро приняв душ и переодевшись, он посмотрел на часы. Шесть тридцать — время еще есть. Мария должна заехать за ним в семь. Секунду поколебавшись, он плеснул в стакан глоток виски, сел в кресло, предварительно сняв пиджак, чтобы не помять, и постарался расслабиться.

Андрей Быстров вполне мог гордиться собой. Он был из тех настойчивых молодых людей, которые, кажется, впитали житейскую мудрость с молоком матери; о таких говорят: «Сам себя сделал». Принадлежи он к благородному сословию, девиз под его щитом гласил бы: «Упорство и ответственность». Он, однако, родился в самой заурядной семье. А вот, поди ж ты, с отличием окончил университет, сумел получить престижную работу, и на текущий момент, когда ему нет и тридцати, он уже руководитель управления кредитования в солидном банке. Так-то. Но это еще что! Как раз сегодня вечером будет объявлено о его помолвке. И не с какой-нибудь пастушкой, а с дочкой Председателя Правления. Наконец произойдет то, к чему он стремился всю сознательную жизнь, чего добивался последовательно, шаг за шагом, с терпением муравья, пробирающегося к своему жилищу. Господин Быстров, топ-менеджер. Звучит? Еще как! А кому он всем этим обязан, скажите на милость? Только себе. Себе и своему трудолюбию.

Работа всегда была единственной его страстью. Хотя врагом развлечений он себя не считал. Потому как отдыхать тоже любил. Ну, в смысле, сходить с девчонкой в кино. Или там, в боулинге потусоваться. Почему нет? Просто по-настоящему увлечь и полностью захватить его могла только работа. Когда ее случалось особенно много, он прямо лучился довольством. Бывало, целый день бегает, суетится с каким-нибудь проектом, а под вечер остановится перевести дух да и воскликнет: «Ах, какие дни пошли, какие дни! Как мне это нравится!» И на недоуменные вопросы коллег: «Чем же они такие особенные?» — пояснит: «Скучать некогда».

Разумеется, такая жизненная философия способствовала карьерному росту Андрея. Он был замечен руководством, приближен и, в конце концов, как у них говорили, получил доступ к телу Председателя.

Сладко потянувшись, он сполз в кресле пониже и ощутил какое-то неудобство; сунув руку между подлокотником и сиденьем, нащупал мешавший ему предмет. Это оказалась книга. Наверное, Маша оставила, больше некому. Сам он старался книг в доме не хранить. Во-первых, из-за аллергии на пыль, а во-вторых, здраво полагая, что с появлением Интернета надобность в бумажных носителях информации в значительной степени отпала. Имя автора — Николай Реми — ни о чем ему не говорило. Тем не менее, любопытства ради, он пролистал несколько страниц, но, наткнувшись на непонятное слово — «гомагиум», — неодобрительно хмыкнул и прикрыл веки.

Вероятно, он задремал, потому что не слышал, как Мария — у нее были ключи от его квартиры — открыла дверь.

— Кро-олик! Ты готов? Уже девятнадцать десять.

— О Боже! — воскликнул он, вскочив с кресла. — Разумеется, Машунчик. Как штык!

— Тогда пошли — машина у подъезда. По дороге мне еще нужно рассказать тебе кое о чем весьма важном.

Их помолвку организовали в большом банкетном зале центрального офиса, куда кроме членов семьи (разумеется, только одной) были приглашены некоторые наиболее приближенные к Председателю исполнительные директора, руководители бизнес-блоков и направлений. Впрочем, все они также состояли в той или иной степени родства с правящей фамилией — банк во многом являлся предприятием семейным.

— О чем же ты хотела мне рассказать? — спросил Андрей, устраиваясь на заднем сиденье рядом с Марией.

— Видишь ли, кролик, сегодняшний банкет очень важен для тебя, для меня — для нас обоих…

— Ну, разумеется…

— Не перебивай! — повысила голос Мария и ущипнула его за предплечье — довольно чувствительно. Андрей поморщился, но смолчал. Пусть себе командует. Пока. После свадьбы он, Бог даст, сумеет ей втолковать, кто в семье главный. А заодно запретит называть себя «кроликом». И щипаться отучит. Но это все потом.

— Я пытаюсь сказать, что сегодня произойдет не только наша помолвка, а нечто большее, гораздо большее… Ты войдешь в нашу семью, все так. Но еще ты станешь членом нашего круга, одним из нас, понимаешь?

Андрей молча кивнул и усмехнулся про себя: если это было бы не так, на хрена тогда огород городить? Или она всерьез считает себя неотразимой? Да, ножки у нее ничего… личико тоже… востроносенькое. А задница? Где, спрашиваю я вас, задница?! Нет ее. А женщина без задницы — без круглой оттопыренной попки — это уже… ни богу свечка, ни черту кочерга.

— Так вот, чтобы тебя приняли в наш круг, нужно пройти, гм… как бы точнее выразиться… своеобразную процедуру инициации.

— Чего, чего? Вакцинации?

— Ох, кролик… Ты кроме «Вестника ФКЦБ» что-нибудь читаешь?

— На беллетристику всякую времени у меня нет, — обиженно проворчал Андрей. — Потом, я всегда считал это пустой тратой времени…

— Ладно, не дуйся. Я имею в виду обряд посвящения.

— Гы! — не сдержался Андрей. — Обряд? Посвящения? Отпад!

— Разумеется, ты можешь отказаться, — пожала плечами Мария, — но и о помолвке тогда…

— Что ты, что ты, Масюнчик! — Он крепко обнял ее за плечи, заодно пресекая попытки ущипнуть. — Я что, я — ради Бога! Для тебя — все, что хочешь. Надо понимать, это какая-нибудь корпоративная присяга там или клятва, верно?

— Почти. — Она слегка отстранилась и поправила кофточку. — Я все сейчас объясню, потерпи. Только не поминай имя Господа всуе… да еще столь часто. Ты ведь у меня христианин?

— А как же. Да и кто сегодня атеист? По нынешним временам это даже неприлично.

— Вот и хорошо. Скептики нам ни к чему. Так вот… с чего бы начать? Пожалуй, немного предыстории не помешает. Ты никогда не задавался вопросом, каким образом мы… ну, мой папа, прежде всего, добились нынешнего своего положения?

— О Господи! Прости… я хотел сказать — при таких-то деньгах…

— Не разочаровывай меня, кролик. — Мария все ж таки ущипнула его снова. — Что за верхоглядство? Ну, а деньги — откуда у него такие деньги?

— Ха! Это как раз понятно… Председатель Правления крупнейшего инвестиционного банка, что ж ты хочешь? Еще глубже? Нефтегазовый комплекс, конечно. Из него мы вышли, от него наша… — Андрей было замялся, но потом решительно закончил: — Да, от него наша денежная мощь. И что говорить, когда папа твой состоялся именно как руководитель одной из нефтяных компаний, это он уж потом создал и возглавил банк. Чтобы ту же нефтянку обслуживать.

— Уже теплее, — с легкой улыбкой заметила Мария, — но так мы никогда не доберемся до сути. Ладно, слушай. Известная тебе сырьевая компания, безусловно, основа нашего благосостояния. Но если бы она до сих пор находилась в руках государства — ничего бы, как ты понимаешь, не было… Поэтому началось все в девяносто втором году, вместе с приватизацией…

— После шестьдесят шестого указа президента?

— Вот именно. Даже еще раньше, поскольку сам этот указ явился следствием… некоего события, о котором я и веду речь… В то время мой папа руководил крупным предприятием добывающей отрасли.

— Знаю, знаю. И одновременно немалый министерский пост занимал.

— Верно. Как и большинство нынешних…

— Олигархов.

— Дурацкий газетный штамп!

— Согласен. А как тебе это — харизматических лидеров российского бизнеса?

— Лучше. Так вот, когда вопрос о переходе госсобственности в частные руки назрел, возник еще один вопрос: где эти самые руки взять? Вернее так: как сделать, чтобы стратегические объекты собственности попали в нужные руки. Стоимость крупного предприятия миллиарды долларов…

— Тем более отраслеобразующего, как в… папином случае, да?

— Да, да… О чем я? А! И где нашим доморощенным капиталистам было взять тогда такие средства?

— Действительно. А уж чиновникам тем более.

— Может, дальше ты сам расскажешь?

— Все, все — молчу!

— Так вот… И тут к папе из Госкомимущества прислали одного консультанта — это после уже выяснилось, что не только к нему… и не совсем из Госкомимущества — но ты, наверное, о нем слышал: Анцыбалов Антип Анафидович…

— А! Это брюхатый такой? Как же, как же! Только вчера в офисе видел. Он вроде советником Председателя числится. С таким имечком и таким пузом…

— Сказала, не перебивай! — взвизгнула Мария и, когда бы не толстый твидовый пиджак, наверняка отщипнула бы от него кусочек. — Да, он. И да — только числится. — Секунду помолчав и успокоившись, она продолжила: — Прошу тебя, кролик, отзывайся о нем с уважением. Даже когда мы наедине…

— Извини, Мася. Просто… я так возбужден сегодня!

— Ладно, — смягчилась Мария. — Постарайся сохранить свое возбуждение — оно тебе скоро пригодится… Так вот, Анцыбалов предложил папе интересную схему приватизации и одновременно взялся воплотить ее в жизнь. Не буду грузить тебя подробностями, но суть состояла в создании при предприятии частной структуры, через которую пропускалась вся прибыль; тем самым достигался двойной эффект в одном флаконе: само предприятие нищало и обесценивалось, а руководство получало значительные суммы наличности. На эти деньги скупались ваучеры. Потом они обменивались на контрольный пакет акций. Короче говоря, в девяносто пятом году на залоговом аукционе — который тоже организовал Анцыбалов — папино предприятие окончательно стало… папиным. Ну вот…

Однако Антип Анафидович, понятное дело, взялся за осуществление этого плана не за здорово живешь, а с условием. Уговор был таким: четырежды в год — 1 февраля, 30 апреля, 1 августа и 31 октября — папа и все члены семьи должны приносить ему гомагиум… Догоняешь, о чем я?

Слово показалось ему смутно знакомым. Но что оно означает?

— Говорить-то можно? — пробурчал Андрей и, получив утвердительный кивок, пожал плечами. — Процент с прибыли, полагаю, отстегивать, чего же еще.

— Ты ж моя умница! Почти угадал — и это тоже: десять процентов ежегодно.

— Ого! Не многовато ли?

— Многовато?! Да ты знаешь, что с девяносто второго по девяносто восьмой у нас в стране приватизировали сто тридцать две тысячи предприятий по средней цене меньше семидесяти тысяч долларов за штуку?. Бюджет Бразилии с того же и за тот же период получил в восемь с половиной раз больше. И это при том, что их объемы в сравнении с нашими — тьфу! Да что там Бразилия — маленькая Венгрия и та выручила в полтора раза сверху! Нет, без Анцыбалова и восьми других нам бы никогда не провернуть подобного.

— Я чего-то не пойму, Масюнчик: при чем здесь вся страна?

— Так я же говорю, что консультанта прислали не только в папино министерство — еще восемь были направлены по другим отраслям. Они там тоже реализовали аналогичные схемы.

— М-м… Ну, хорошо. А помолвка наша здесь при чем?

— Сегодня, если ты помнишь, 30 апреля — время гомагиума. Вот и было решено приурочить к нему нашу помолвку и твою инициацию. И, коль скоро ты хочешь стать полноправным членом семьи, тебе придется пройти посвящение и участвовать в ритуале. Кстати, мы уже приехали.

Зал приемов, или, иначе, большой банкетный, был выдержан в традиционном офисном стиле: искусственный мрамор, сверкающий металл, функциональная мебель. Но сегодня, по случаю события столь интимного, организаторы вечера постарались на славу и буквально преобразили весь этот официоз. Пол устилал огромный ковер, стены были задрапированы вишневым бархатом, столы заменили пузатыми дубовыми бочонками, и — самое главное — никакого электричества: сотни, если не тысячи свечей в антикварных бронзовых канделябрах и медных подсвечниках освещали зал. Уютно пахло воском, духами, дорогим вином.

Андрей обратил внимание на гирлянду из цветов и листьев папоротника, выложенную над барной стойкой: «Grand Sabbat».

— Ну и как тебе, кролик? — поинтересовалась Мария.

— Прикольно! А что означает вон та надпись?

— Ну-у… сейчас банкет сначала будет, потом церемония гомагиума, наша же с тобой помолвка начнется после ноля часов, то есть уже завтра. А завтра суббота, разве нет? Вот от того и «sabbat».

— Понятно. А первое слово?

— «Grand» означает «великая». Великая суббота.

— Согласен, — довольно усмехнулся Андрей.

Как только они вошли, грянула бравурная музыка («Это Вагнер», — шепнула Мария) и от толпы приглашенных отделился Ликантропов — будущий тесть Андрея.

— Вот и дети! — воскликнул он, простирая длинные руки. — Значит, можно начинать.

— Так точно, Сан Саныч, — отрапортовал Андрей.

— Папа, я не вижу Антипа Анафидовича. Он здесь? — спросила Мария.

— Вот-вот будет, — ответил Ликантропов, значительно понизив голос. — А пока — Маша, Андрейка — давайте к гостям. Марш, марш! — легонько подтолкнул он их в спины. — Веселитесь!

Они смешались с гостями, и те на время разъединили их. Пожимая руки знакомым и кивая прочим, Андрей протиснулся к бару и заказал мартини с апельсиновым соком. Оглядевшись, он с удовлетворением отметил, что среди приглашенных присутствуют не только сотрудники банка, но и ряд персон, хотя и не знакомых ему лично, однако хорошо всем известных, — из газет и телевизионных передач. Был даже один церковный иерарх, причем в роскошном парадном облачении. Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить его имя и чин. Архиепископ? Митрополит?

Не успел он поднести бокал к губам, как на его плечо опустилась тяжелая длань директора фронт-офиса.

— Вот ты где, старик! — Директор радостно поблескивал загоревшей в офшорах лысиной. — Рад, чертовски рад. Добро пожаловать в наш круг. Я Александру Александровичу давно говорил: присмотрись, говорил. Надо, говорю, подтягивать парня. Ну вот… Рад, чертовски рад!

Они чокнулись, но Андрей снова не донес мартини до рта — между ними ввинтилась сутулая старуха в пламенно-ярком наряде — начальник управления активами. Собственно говоря, она была старше Андрея лет на десять, не более. Но сутулость, болезненная желтизна кожи и выцветший взгляд бледно-голубых глаз придавали ей вид вполне старушечий.

— Веселится и ликует весь народ! — пропела она и клюнула Андрея своим удивительно длинным носом, которым умела к тому же пренеприятнейшим образом шевелить. — А где же Маша?

— Где-то здесь, Анна Антиповна, — ответил Андрей, завороженно глядя на дергающийся кончик ее носа, украшенный бородавкой. «Вчера еще, — подумал он, — бородавки не было. Откуда взялась бородавка?» И, зажмурившись, тряхнул головой.

— Славный вечерок, не правда ли? — заметила она, сладко улыбаясь. — А ты какой-то скованный. Почему? Немедленно расслабься! — При этом она ткнула Андрея указательным пальцем меж ребер, отчего он поперхнулся, закашлялся и облил себе галстук.

Пока он перхал, выпучив глаза от удивления и удушья, Анна Антиповна вместо извинений визгливо рассмеялась и чуть ли не вприпрыжку скрылась в толпе.

«Что за хреновина, — думал он, продолжая надсадно кашлять, — пьяная она, что ли? Еще эта бородавка…» В чувство его привели два порядочных хлопка по спине. Он обернулся, зверея от новой неделикатности, однако слова возмущения замерли у него на губах — позади стоял Лео Хоффман — исполнительный директор и глава влиятельного бизнес-блока международного банковского обслуживания.

— Гутен абенд, майн фройнд. Унд во ист Маша?

— О! Хер Хоффам! — Андрей растерянно огляделся в поисках обычно сопровождавшей Лео переводчицы. Той нигде не было, вероятно, она не получила сюда доступа. — Мария где-то здесь, полагаю.

— Натюрлихь хиир, абэр во? Ага, видеть! Она беседовать с господином Зоплински. О, майн фройнд, вам надо быть зер осторожен, ви он есть — как это? — Лео защелкал пальцами. — А! Известный йобар, я? Ха-ха!

— Да, да, — поморщился Андрей и, извинившись, поспешил к Марии, которая, в самом деле, стояла рядом с Вадимом Жоблинским — скандальным адвокатом и — как он сам себя называл — правозащитником. Тот, привалившись к Маше раскормленным торсом, что-то шептал ей на ушко. Подавив негодование, он тронул Марию за локоть.

— Кролик! — нимало не смутившись, улыбнулась она. — Познакомься, это Вадим, мой давнишний приятель. Вадим, это Андрей, мой жених.

— Счастливчик! — театрально восхитился Жоблинский и подмигнул Андрею.

Андрей холодно улыбнулся в ответ.

— Что ж, не стану мешать, — откланялся Жоблинский. — Вам сегодня не до меня. Пока, Маш. Рад знакомству… кролик! — И с утробным смешком нырнул в толпу.

— Спасибо, что избавил меня от его общества, — сказала Мария, беря его под руку.

— Зачем же с ним общаться, если он тебе неприятен? — Как ни старался, Андрей не смог скрыть нотки недовольства в голосе.

— Потому, кролик, что он крупный вкладчик нашего банка.

Андрей хотел сказать еще что-то, возможно даже язвительное, но неожиданно смолкла музыка. «Пришел! Он пришел», — послышались тут и там голоса. Андрей растерянно огляделся. В проеме распахнутых дверей стоял Анцыбалов. Андрей сразу его узнал, хотя видел до того раз или два. Просто спутать его с кем-то другим было невозможно. Сан Саныч подошел поздороваться и почтительно отступил в сторону. Анцыбалов же неспешно направился к центру зала.

Он шел, точнее, выступал, лавируя меж гостей танцующей походкой. Андрей невольно залюбовался. Все движения Антипа Анафидовича были исполнены своеобразной грации. И это несмотря на двухметровый рост и пузо в три арбуза. По прикидкам Андрея, в нем было никак не менее ста двадцати кило. Щеки — раздутые бурдюки с красным вином — плавно перетекали в могучие покатые плечи; туго обтянутые ляжки упруго подрагивали при ходьбе. Само собой напрашивалось сравнение с перезрелой, готовой вот-вот лопнуть грушей.

Столь колоритная фигура оказалась бы в центре любого общества. И сейчас, по мере продвижения Анцыбалова, присутствующие затихали, провожая его долгими взглядами.

Маленький красный рот кривился в усмешке, блестящие, слегка навыкате глаза остро вглядывались в примолкших гостей, задерживаясь на каждом.

Динамики снова ожили, но — странное дело! — смолкшую музыку сменило какое-то несуразное бормотание. Андрей прислушался… и не смог разобрать ни слова. Точнее — понять, поскольку доносящийся из динамиков голос, был хотя и низким, шепелявым, но вполне различимым. Просто Андрей, как ни пытался, не мог определить, что же это за язык.

— …Ш-шепсес-анхх-Маммон, ишешни нут… — плыло над залом среди общего молчания. Андрей заморгал и глянул вокруг. Но, похоже, удивлен был только он. Все прочие смотрели на Анцыбалова, который почти достиг середины зала.

— Небш-шуит… упаут тауи… тефни нун… — монотонным речитативом тянул голос, походивший на сипение забитой канализации. — Неб Нехех, Неб Шу… хеди хепер Саххх…

Тут Антип Анафидович остановился и медленно поворотился к гостям. Динамики сразу умолкли.

Полная тишина воцарилась в зале. Треть свечей мигнула, словно от ветра, и погасла. Стало заметно темнее, а стены как бы отступили в стороны, растворяясь в наползающих тенях.

Анцыбалов простер перед собой руки и неожиданно звонким голосом воскликнул:

— Приветствую вас, газары!

— Здравствуй, Шепсес-анх-Маммон! — ответил ему слитный хор.

— Повторяй за всеми! — шепнула Маша, толкая Андрея в бок. Тот покрутил головой и прошипел в ответ:

— Ничего не понимаю! И что это за «шеспе… шепсес ах» еще такой?

— Живое подобие, значит… повторяй, говорю!

— Ладно, ладно! Не щиплись, только…

— Отрекаетесь ли вы от зачатого во чреве еврейки, газары? — продолжал тем временем Анцыбалов, шевеля растопыренными пальцами-сардельками.

— Да-а!

— Отрекаетесь ли от рожденного в стойле?

— Да-а-а!

— Придите же ко мне, дети! Придите, газары! Приобщитесь шиккуц, вкусите мешомем!

С этими словами Анцыбалов стукнул увесистым кулаком по стоящему рядом бочонку. Верхнее днище встало на ребро, и на ковер плеснула красно-коричневая струя. Бармен подкатил к нему стеклянный столик на колесиках, с горкой тостов и большой чашей в форме ковша.

Еще треть свечей погасла, а гости потянулись к центру, образуя плотную толпу вокруг Анцыбалова. Разглядеть их лица в наступившем полумраке стало уже довольно трудно. Андрей безотчетным движением крепко взял Марию за руку.

— Ничего не бойся, — снова шепнула Маша, пожимая его ладонь.

— А я должен? — спросил он, растерянно оглядываясь.

Примолкшие гости стали по одному подходить к столику, и каждый получал из рук Анцыбалова тостик, а после осушал ковш, которым тот щедро зачерпывал из бочонка.

— Что мы пьем? — обеспокоился Андрей.

— Это кагор, кролик. Всего лишь кагор.

— Целый ковш! Я, пожалуй, не осилю. Потом, все из одного… негигиенично.

— Осилишь! Ты мужик или кто? Что до ковша… представь, что на причастии.

— И все равно я брезгую, — заупрямился Андрей. Но Маша молча ткнула его кулачком в поясницу. От неожиданности он сделал шаг вперед и как раз очутился перед Антипом Анафидовичем.

— Новенький? — спросил тот, пристально его разглядывая.

— Новопосвящаемый Быстров, — ответила за него Мария. — Подготовлен к таинству евхаристии.

— А поручители у него есть?

— Есть, есть! — подал голос Ликантропов.

Антип Анафидович хмыкнул, взял со столика тост и протянул Андрею. Тот хотел было поблагодарить, но Анцыбалов ловко вложил ему в открытый рот угощение и торжественно произнес:

— Се хлеб беззакония, вкуси его!

«Балаган, да и только», — возмутился про себя Быстров, разжевывая тост. Он оказался вкусным, хотя и несколько пресным. Анцыбалов тем временем зачерпнул полный ковш кагора.

— Се вино хищения, испей его!

Смирившись, Андрей осушил ковш до дна. Вино было сладким.

Отойдя от столика, он стал ждать Марию. Она подошла к нему, с улыбкой вытирая губы.

— Ну? — с раздражением спросил он. — Может, объяснишь, что это за…

Поцелуй — неожиданно страстный и долгий — заставил его умолкнуть. Отстранившись, Маша звучно — и довольно вульгарно — рыгнула.

— Эх, Андрей, держи хвост бодрей и не печаль бровей! П-пздравляю! С посвящением!

«Эге! Да она, никак, захмелела», — удивился он и почувствовал, что сам тоже далеко не трезв: голова изрядно кружилась, а глаза застила сиреневая дымка. Посмотрев по сторонам, он увидел, как от бочонка отходят последние гости — все неестественно оживленные, раскрасневшиеся, некоторые обнявшись. «А пьянка-то намечается нехилая!» — сообразил Быстров и втянул носом воздух. У него возникло ощущение, что сама атмосфера вокруг напиталась густым винным духом — тяжелым, одуряющим, какой бывает в дешевых кабаках. Он с усилием протер глаза, помассировал виски.

— Не сопротивляйся этому, — промурлыкала Маша, щекоча ему ухо кончиком языка.

Вдруг разом погасли последние свечи и воцарилась кромешная тьма. Но лишь на миг, потому как под зычный троекратный возглас Анцыбалова: «Шиккуц мешомем!» — стоящая радом с ним бочка полыхнула языками призрачного голубого пламени, осветив всю центральную часть зала.

И тут началось! Смех, гиканье, женский визг; все вокруг заметались в необъяснимом веселье, кривляясь и хрюкая будто одержимые. Несколько человек схватились за руки и побежали по кругу, вовлекая в свой хоровод остальных. Мгновение — и почти все гости закружились по залу, крича, подпрыгивая и опрокидывая на своем пути бочонки. Все быстрее и быстрее… быстрее и быстрее. Андрей только глазами хлопал от удивления. А темп стремительной пляски продолжал нарастать, так что вскоре тела и лица танцоров уже сливались перед его взором в смазанную пеструю ленту. Казалось, еще чуть-чуть — и дикая круговерть оторвется от пола, словно подхваченная осенним ветром палая листва. Наконец бешеный хоровод дрогнул, задергался и рассыпался на отдельные группы.

Совершенно обескураженный, Андрей повернулся, чтобы увести Машу из этого бардака, но она куда-то исчезла. Чертыхаясь, он стал искать ее по залу. И картины одна чуднее другой предстали его глазам. Если в освещенной части помещения солидные топ-менеджеры, другие известные, и не только в их банке, люди из числа приглашенных ошалело танцевали — это при отсутствии какой-либо музыки! — или хлестали спиртное прямо из бутылок, а иные так даже по-собачьи лакали из бочек, то по темным углам — судя по доносившимся оттуда характерным стонам — творилось и вовсе нечто немыслимое!

Перед его затуманенным взором картинки менялись с калейдоскопической быстротой; он слабо понимал, что происходит, но упорно продолжал поиски.

Мимо него пробежала какая-то растрепанная девица, а следом за ней вприпрыжку несся директор фронт-офиса. Рассмотрев его, Андрей не поверил глазам: тот был без штанов! Поскольку на ногах директора волос было значительно больше, нежели на голове, он весьма напоминал пьяного сатира, настигающего нимфу. Не успел Андрей оправиться от этого потрясения, как следом за ними проскакал Лео Хоффман, тоже без штанов и с восставшим мужским орудием наперевес. «Интересно, за кем из них он гонится», — подумал Андрей, решив больше ничему не удивляться.

Неожиданно он обо что-то споткнулся и едва не упал. Глянув себе под ноги, Андрей не сдержался и захихикал: прямо перед ним адвокат Жоблинский шпарил Анну Антиповну сзади, раздвинув ей тощие ягодицы. Заметив Андрея, та подняла голову и облизнула тонкие губы, медленно и со значением.

— А, женишок! — воскликнула она хриплым голосом и томно предложила: — Суй сюда свой петушок. Давай, давай — сегодня можно.

Андрей икнул.

— Ну же! Хочешь же, сквернавец эдакий, вижу, что хочешь.

Тут Андрей заметил, что его штаны и правда вздулись колом. Он снова икнул и поспешил ретироваться. Жоблинский проводил его насмешливым козлиным блеянием.

Добравшись до бара, Быстров спросил стакан виски.

— О да, крошка! — простонал бармен и шваркнул перед ним целую бутылку «Jack Daniel’s». Из-под стойки донеслось влажное чавканье. Андрей обреченно пожал плечами и отхлебнул из горлышка. Закашлявшись с непривычки, он обвел слезящимися глазами зал, освещаемый неверными сполохами спиртового пламени: Марии нигде не было видно. Дабы справиться с кашлем и непрекращающейся икотой, он сделал еще пару глотков и, отдышавшись, что есть силы выкрикнул в наполненный беснующимися, визжащими и хохочущими тенями полумрак:

— Ма-ша! Мария!

— Марррыя! Не вижу зари я! — передразнил его директор фронт-офиса и тяжело оперся — почти упал — на стойку рядом. Он был уже мертвецки пьян: язык заплетался, глаза то и дело закатывались, а из вялого рта стекала струйка слюны. Скосив глаза вниз, Андрей с облегчением заметил, что тот, хотя и с расстегнутой ширинкой, но снова в штанах.

— Д-далась она тебе! Сегодня шабаш, пы-понят-но? Ша-баш!

— Какой еще шабаш?

— Великий.

— Все равно не понимаю.

— Ох, молодежь!.. Ну, шабаш, шабаш… черная месса, иначе.

— Что за бред!

— А ты плакатик этот ч-читал? — строго спросил директор и указал пальцем ему за спину.

— Мне сказали, что это как «великая суббота» переводится, — удивился Андрей, оборачиваясь к выложенной из цветов надписи.

— В-вот ду-урень! Ххех! Ну, ду-у…

— Ладно, хватит! — разозлился он. — Пускай шабаш. И что это значит?

— Значит? А то и значит: чпокай кого хошь! Кого хошь, того и ч-чпокай… и никто не может того… этого… отказать, вот… ххех! Захочу вот — и тебя… чпокну.

Быстрову не хотелось «чпокаться» с лысым директором, и он отодвинулся на всякий случай подальше. Но тот, видно, потерял к нему всякий интерес и, мотая отяжелевшей головой, всхлипнул:

— Только я не хочу… Не хочу! Я девочку хочу… маленькую такую… — Он снова всхлипнул и, приподняв над стойкой руку, показал насколько именно маленькую: — Малю-юсенькую! А такой здесь нет. П-п-чему? — Неожиданно озверев, он шлепнул ладонью о стойку и гаркнул в лицо бармену: — Холуй!

Бармен вздрогнул, округлил глаза и произнес: «О!» Потом еще раз: «О!», и снова: «О!о! о! О-о-о-о!» — и медленно осел за стойку.

Прихватив бутылку, Андрей решил поискать Марию в неосвещенной части зала. Он не столько волновался за нее, сколько хотел потребовать ответа на кое-какие назревшие вопросы. Виски придало ему смелости; он шел, бесцеремонно расталкивая упившихся топ-менеджеров и дам в растерзанных одеждах или вовсе без оных. Полумрак, делающий лица едва различимыми, несмотря на пляшущие языки голубоватого пламени, только добавлял ему решимости.

Когда он попытался исследовать очередной темный угол, раздавшийся оттуда яростный звериный рев буквально отшвырнул его; споткнувшись о брошенную кем-то пустую бутылку, он приземлился на задницу, а из мрака, словно медведь из берлоги, появился замеченный им в самом начале вечеринки церковный иерарх. Только теперь он был в одном залитом вином подряснике; глаза его горели, борода и волосы стояли дыбом. Нависнув над Быстровым корпулентным туловом, пастырь ухватил его за плечи.

— Не сейчас, сыне, — прогудел он оперным басом, вздергивая Андрея с пола, — ибо — увы! — крантик мой пуст безнадежно.

— Как же это вы, святой отец, — мстительно спросил Быстров, одергивая пиджак, — при таком, можно сказать ангельском чине, а в этой, как ее… черной мессе участвуете?

— Какой, к бесу лешему, мессе?! — возмутился иерарх и сокрушенно покачал головой. — Вот они, плоды пагубные прозелитизма римского! В православной стране живем… иэх! — И, погрозив кому-то кулаком, удалился.

Проводив борца с католической экспансией ошалелым взглядом, Андрей запрокинул голову и приложился к уже наполовину опустевшей бутылке. И тут чья-то рука ухватила его за промежность. От неожиданности он едва не захлебнулся, исторгнув изо рта все содержимое. Перед ним стояла Мария, мокрая и злая. Андрей истерически захихикал.

— Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?

— Дурак!

— Согласен. — Он решительно взял ее под руку. — Потому как ровным счетом ничего не понимаю. Что здесь, собственно, происходит, а? Говорила, банкет, помолвка, потом, как его…

— Гомагиум.

— Пускай. А тут шабаш, говорят, какой-то. И действительно, на вечеринку не похоже: сплошной Содом и Горгона!

— Гоморра.

— Пускай. — Отведя в сторону, он развернул ее к себе и как следует встряхнул. — Ну?! Я требую объяснений!

— Остынь, кролик. — Она уже полностью взяла себя в руки, одновременно освобождаясь и от его ладоней. — Будут тебе объяснения. Раз сам не дотумкал. Спрашивай.

Андрей помолчал, собираясь с мыслями, потом обвел широким жестом зал.

— Что означает весь этот… бордельеро, во-первых. Во-вторых, почему хозяйничает тут не твой папочка, не Сан Саныч, а какой-то Анцыбалов, и кто он такой на самом деле. В-третьих, какое отношение наша помолвка…

— Не части, куда разогнался? Мне казалось, что многое я тебе уже объяснила. Остальное мог бы и сам… ладно. — Маша вздохнула и тоже повела кругом себя рукой. — Все мы здесь — газары. Служим Маммону. Почему и для чего, я говорила и дважды повторять не намерена. Служба наша, как видишь, не очень обременительна, — она усмехнулась, — порою даже приятна. Вот. Однако, так сказать, широкой общественности знать все эти… подробности ни к чему. Надеюсь, понимаешь? А поскольку ты вознамерился стать моим мужем, естественно, встал вопрос о твоем приеме в ковен…

— Куда?

— В члены нашей организации, если тебе так понятней.

— Уф! Секта, что ли, какая? — пробормотал Быстров, утирая вспотевший лоб. — Ну, хорошо, а Маммон — это, выходит, Анцыбалов, так?

— Он и Симон, он и Елимас, и Живое Подобие Мамона, — загадочно и как-то нараспев ответила Мария. — Только учти, кролик, — тут она схватила его за галстук и притянула к себе, — если раньше ты мог еще отказаться (я ведь спрашивала тебя, помнишь?), то теперь дороги назад у тебя нет.

— Почему? — растерялся Андрей.

— По кочану! — Маша пристально посмотрела на него и усмехнулась. — А ты что же, раздумал на мне жениться?

— Что ты, Мася, наоборот…

— Вот и славно. Да чего ты переживаешь? Воспринимай это как своего рода закрытый клуб для избранных. Посмотри — весь топ-менеджмент нашего банка здесь.

— Ага, весь… а первый вице, Гирей Девлетович Кильдибаев, где? Из Мурзоевых никого тоже нет.

— Ты не понимаешь. Просто они в другом ковене.

— Как это?

— Ну, если тебе интересно, они Иблису руку держат. Национальные традиции, что делать? Тсс! — Приложив палец к губам, она указала в центр зала. — Ты хотел понять, кто такой Антип Анафидо-вич? Так смотри!

За время их беседы разбросанные по всему залу бочки снесли в середину и расставили полукругом, в центре которого установили массивное кресло, почти трон, на гнутых ножках, с высокими резными подлокотниками, но без спинки. И сейчас на этот трон усаживался Анцыбалов; он был без пиджака, ярко-алая шелковая рубаха туго обтянула массивный, выпирающий чрев. Стоило ему сесть, как над всеми бочками занялось спиртовое пламя — синее и невесомое; Антил Анафидович оглядел своих раздрызганных, полупьяных подданных, и красные губы его раздвинулись в ухмылке.

— Хо-хо! — гулко хохотнул он. Потом снова: — Ха-хо-хо!

— Заключительная часть начинается, — шепнула Мария.

Анцыбалов тем временем продолжал гоготать, теперь уже без остановки.

— О-хо-ха-хо-ха-хо! — Покатые плечи, жирная грудь, живот — все тело Антипа Анафидовича тряслось, как подтаявший студень. — О-хо-ха-хо-ха!

Заслышав утробный смех хозяина, газары начали постепенно стягиваться к центру помещения. Анцыбалова же распирало от хохота так, что пуговицы его рубахи стали одна за другой отскакивать и огромное чрево полезло наружу. Андрей охнул и протер глаза: ему внезапно привиделось на животе Анцыбалова второе лицо — гротескная копия первого, — тоже искаженное в пароксизме смеха. Вдруг он умолк, медленно поднялся во весь рост и, грозно насупив брови, проревел:

— Где моя невеста?!

Андрей с ужасом обернулся к Маше. Та, искоса на него глянув, покачала головой:

— Речь не обо мне.

Тем не менее он, кажется, уловил нотку сожаления в ее голосе.

— Здесь! Я здесь! — раздался из толпы Хриплый женский возглас. Отчаянно расталкивая всех локтями, к Анцыбалову устремилась Анна Антиповна. Она была абсолютно голой, спина расцарапана, сморщенные груди ее вольготно болтались туда-сюда. Достигнув трона, она пала на колени и начала лихорадочно расстегивать на Антипе Анафидовиче брюки.

— Я здесь, Шепсес-анх, вот она я, голубчик, сквернавец мой аспидный…

Справившись, наконец, с ремнем и молнией, Анна Антиповна поднатужилась и сдернула с него брюки до колен.

Слитный восторженный вздох прокатился по залу; многие дамы завизжали, мужчины одобрительно угукали. И было отчего! Полуторалоктевой фаллос, почти достигал подбородка и при этом, подобно змее, то свивался кольцами, то вновь распрямлялся; покрывающая его блестящая с зеленоватым отливом чешуя еще более подчеркивала сходство с рептилией.

— Смотри, смотри! — прошептала Маша, останавливая за рукав невольно попятившегося Быстрова. — Ну, разве не прелесть?

Андрей только крякнул. «Наверняка фокус какой-нибудь или муляж, не иначе», — решил он про себя. Тут Анна Антиповна повернулась к Анцыба-лову спиной и опустилась на четвереньки, а он надул щеки, покраснел и издал отвратительно-неприличное: «Пдррру-у-у!». Зловонное желтое облако практически полностью скрыло происходящее от глаз зрителей; некоторое время были слышны лишь надрывные стоны и рычание; потом стоны, достигнув особенно высокой тональности, резко оборвались; через минуту рычание также стихло.

Когда зловонное облако рассеялось, стал виден Анцыбалов, вновь усевшийся на свое кресло-трон, и обнаженное женское тело, неподвижно лежащее у его ног. К телу мигом подскочили двое газаров и осторожно отнесли в сторонку.

— Не бойся, оклемается, — успокаивающе зашептала Андрею Маша. — Ей не впервой, она у него любимица.

Быстров с сомнением покачал головой, а Мария вновь приникла к его уху.

— Теперь, кролик, соберись, потому как начинается собственно церемония гомагиума.

— Да в чем он заключается, этот ваш гомагиум?

— Ну, это род оммажа…

Андрей аж зашипел от раздражения и неожиданно для себя ущипнул Машу за предплечье.

— Ты по-русски можешь объяснить?!

— Ой! Все забываю, какой ты у меня… ладно. Когда-то оммажем называли присягу вассала на верность своему сюзерену. Надеюсь, эти слова тебе знакомы? Такая присяга сопровождалась обычно поцелуем. В нашем же случае речь идет о так называемом «osculum infame» или «osculum obscenum» — непристойном или обсценном поцелуе…

— Непристойном? — заволновался Андрей. — Почему…

— Все! — перебила его Мария. — Церемония началась. Сейчас ты все поймешь.

Зазвучала музыка, протяжная, томительная, словно воплощенное ожидание, совсем без лада. Среди газаров произошло движение, они стали выстраиваться парами, образовав таким образом колонну, голова которой находилась шагах в десяти от трона с восседавшим на нем Антипом Анафидо-вичем, а хвост терялся во тьме. Быстров вместе с Машей оказались в самом конце, поэтому из-за спин впередистоящих почти ничего не видели.

Какой-то человек в красном балахоне с надвинутым на лицо капюшоном быстро пошел вдоль колонны, раздавая всем длинные, тонкие свечи, вроде церковных, только из черного воска. Когда он поравнялся с ними, Андрей узнал в нем Председателя — своего будущего тестя. Ликантропов ободряюще ему улыбнулся, вручил свечу и встал позади.

Колонна начала медленно продвигаться вперед; одновременно все стали раскачиваться из стороны в сторону и затянули гнусавое: «Ом! Омм!».

Неспешное движение продолжалось, звучала музыка, странная, завораживающая, и Быстров почувствовал, что общий транс захватывает и его тоже: тьма вокруг будто сгустилась, став плотной, как вата, и липкой подобно паутине, и он уже ничего не видел, кроме равномерно покачивающихся спин идущих впереди газаров.

Завершившие церемонию отходили и молча становились по обе стороны от трона, вдоль ряда пылающих бочонков. Когда перед Андреем остались две пары, он смог, наконец, рассмотреть, что там происходит. Анцыбалов теперь не сидел на троне, а возлежал на нем животом, выставив на всеобщее обозрение свои обширнейшие ягодицы. До Быстрова стал постепенно доходить «потаенный» смысл церемонии, он хотел было что-то сказать, может, даже возмутиться, но язык его как будто прилип к гортани, а все члены занемели, утратив подвижность.

Вот подошла очередь предпоследней пары; незнакомые Быстрову мужчина и женщина, развернулись к Анцыбалову спинами и, склонившись в почтительном полупоклоне, стали пятиться к трону. Не дойдя шагов двух, они задули свечи, развернулись и, проделав оставшийся путь на коленях, одновременно приникли к заду Антипа Анафидовича.

— А! Неофит Быстров! — раздался густой голос. — Пускай подойдет один.

Андрей растерянно заморгал: он готов был поклясться, что с ним сейчас говорила сама задница; он вполне явственно различал пару налитых кровью глаз на толстых ляжках и ритмичное, в такт произносимым словам, сокращение сфинктера.

— Давай, сынок, — дружески похлопал его, а скорее, подтолкнул в спину Ликантропов, — у тебя все получится.

— Это большая честь, — поддержала его Мария, — неслыханная привилегия!

На негнущихся ногах, словно во сне, сделал он несколько шагов, задул свечу и обернулся. Два выпуклых круглых ока уставились на него со шек-яго-диц. Неожиданно зад Анцыбалова заговорщически подмигнул Андрею одним глазом и призывно чмокнул анусом! «Господи ты. Боже мой!», — пробормотал Быстров и обреченно склонился для поцелуя.

Струя удушливо-вонючего газа ударила ему в лицо; дыхание у него сперло, голова закружилась, и он хлопнулся лбом об пол…

— Фу! Противный кролик! Ты выпивал перед нашей помолвкой?

Андрей Быстров с трудом разлепил веки, потряс головой и огляделся в испуге: он полулежал в кресле, в своей квартире; в руке у него был пустой стакан из-под виски.

— Немедленно вставай, уже девятнадцать десять! — скомандовала стоявшая над ним Мария.

— Господи, Машунчик, — простонал он, выбираясь из кресла, — какой кошмар мне приснился, если бы ты только знала!

— Пить, спрашиваю, было обязательно?

— Да я один глоток, — отмахнулся Андрей, отчаянно протирая глаза и потягиваясь.

— Тогда пошли — машина у подъезда.

— Айн момент, только пиджак надену. — И, почувствовав неприятный вкус во рту, добавил: — И зубы почищу.

Когда он вставал, с колен его на пол соскользнула раскрытая книга. Подняв ее, он прочитал на обложке: Н. Реми, «Демонолатрия». Секунду он смотрел на книжку, хмурясь и о чем-то размышляя. Потом с облегчением рассмеялся. Ну, теперь все ясно! Ох уж эти бумагомараки, фантазеры хреновы, кому хочешь мозги запудрят. «Идущих вместе» на них нет. Покачал головой и швырнул книгу за диван.

В ванной, чистя зубы и наблюдая себя в зеркале, он испытал моментальное чувство дежа вю: дверь в коридор была открыта, и зеркальный стенной шкаф позволял ему видеть себя со спины, одновременно умножая его отражения и уводя их куда-то в дурную бесконечность.

— Поторопись, кролик, — крикнула ему из комнаты Маша, — по дороге мне еще надо рассказать тебе кое-что очень, очень важное.

Юрий САМОЙЛОВ

НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

Я встретил этого человека в дальневосточном портовом городе. Он подошел к моему столику в жуткой забегаловке под названием «Весна», куда я, человек командированный, заскочил по незнанию местной ситуации перекусить. Было раннее утро, гостиничный буфет еще не открывали, и мне ничего другого не оставалось, как поискать чего-нибудь съестного на стороне. Так я, увидев вывеску первого же попавшегося на глаза кафетерия, оказался в «Весне». Откуда мне было знать, что по утрам, прежде чем разбрестись по всему городу, здесь собираются все отбросы местного общества — портовые проститутки, безработные рыбаки со списанных в металлолом кораблей (за последние три года из-за хронической нехватки средств на эксплуатацию местным рыболовецким колхозам пришлось перегнать в металлолом чуть ли не каждый пятый сейнер), окончательно спившиеся бомжи со всего дальневосточного побережья, начиная от Магадана и кончая Владивостоком. Каждую осень и зиму эти перелетные «птахи» кучкуются здесь, благодаря сравнительно мягкому климату и постоянному присутствию иностранцев, у которых можно, если повезет, выклянчить пару-тройку долларов на пропой души.

Он подошел к моему столику и молча стал глядеть на меня. Незнакомец был одет в драный матросский бушлат, небрит и — я видел это по его глазам — элементарно голоден. Но, в отличие от разнузданно галдящей и пробавляющейся на опохмелку красным вином всей прочей публики, он просто молчал и смотрел на меня, пожалуй, единственного более или менее прилично выглядевшего человека.

Кормить, а тем более поить его у меня не было никакой охоты. Но чувствовалось что-то во взгляде этого человека такое, что не позволило мне отогнать его от стола.

— Ладно, — сказал я. — Закажи себе стакан вина. Так и быть, я плачу.

Когда он поднял руку, чтобы подозвать некое существо неопределенного пола и возраста, сновавшее между столиками и называвшееся официанткой, его бушлат слегка распахнулся. Под ним была простая матросская тельняшка, и ничего более. Но на ней, на этой тельняшке, я увидел две орденские планки — итого шесть орденов.

— Слушай, — сказал он, когда принесли стакан красного и две сосиски с ломтем серого хлеба, — стандартный здесь, как я понял, завтрак. — У меня сегодня особенный день. Сегодня ровно четыре года, как я перестал быть человеком. И сегодня я должен пить по-черному, чтобы как-нибудь этот день пережить. Ты угостил меня, ну так слушай, как все это было…

Вторжение

(Рассказ бывшего человека)

Старший лейтенант Борис Сошальский (имя и фамилия изменены), стоя на мостике большого пограничного катера № 62 (пограничные суда, в отличие от крупнотоннажных военных кораблей, имеют не названия, а только номера), внимательно вглядывался в небо, теша себя надеждой, что не увидит на нем ничего, кроме редких облаков, плывущих невысоко над свинцовыми водами Охотского моря.

Увы, стрекот мотора раздался даже раньше, чем он ожидал. И почти тут же маленький красно-голубой вертолет, выскочив из облаков, пошел на снижение.

Сошальский матерно выругался сквозь зубы: уж он-то хорошо знал, что будет дальше. Соблюдать конспирацию теперь не было никакого смысла, и старлей резко повернул рычаг реверса на «полный вперед».

— Эх-ма! — послышалось по внутренней ГГС (громкоговорящая связь) кряхтенье стармеха, старшины первой статьи Николая Пичугина. — Есть полный вперед. Что, командир, уже выследили?

— Давай, Коля. — Сошальский даже не стал отвечать на его вопрос: и так ясно, что раз «полный вперед», значит, выследили. — Поддай газу.

Звук мотора стал выше и напряженнее, стальное тело катера слегка вздрогнуло от удара волны, и он рванулся вперед. Впрочем, «рванулся» — в данном случае, наверное, не совсем точное слово. Судно просто увеличило ход, насколько было возможно. А возможности его были не так уж велики. Вот лет двенадцать назад о «Шестьдесят втором» можно было сказать, что он рванулся. Свеженький, только что со стапелей, катер с новейшим движком в шестьсот пятьдесят лошадиных сил наваливался на волну, разрезая ее острым бушпритом, как нож масло. Именно таким, могучим морским красавцем принял его под свое командование Борис Сошальский. Он хорошо помнил, каким мощным и в то же время чутким, послушным был тогда «Шестьдесят второй». Когда он отдавал команду «полный вперед», это был действительно «полный вперед» — корабль не шел, он летел над морем, и никто не мог сравняться с ним в скорости. Зато он мог догнать любого — для этого, собственно, и был предназначен.

Но двенадцать лет без капитального ремонта — это очень много. По прежним временам, просто невозможно, невероятно. И в те уже давние, полузабытые советские времена Сошальский даже мысли допустить не мог, что возможна ситуация, когда, например, на базе морского погранотряда нет в запасе горючего и катера, вместо того чтобы выходить в рейс по охране Государственной границы СССР, стоят на приколе. Даже в страшном сне ему, старому морскому волку, не могло присниться, что зампотех отряда будет беспомощно разводить руками: «Ну, где я вам нарожаю запчастей!» И что, в конце концов, боевой корабль дальневосточной пограничной службы превратится в старую рухлядь по той причине, что у вышестоящего начальства не то что на капитальный ремонт двигателя — даже на своевременную выдачу морским офицерам довольствия и зарплаты ассигнований не хватает.

«Шестьдесят второй» (впрочем, положение других катеров было ничуть не лучше) был изношен до предела, и только Божья милость да искусство моториста, старого верного друга Николая Пичугина, поддерживали его в рабочем состоянии.

Чем больше старилось судно, чем сильнее изнашивалась его матчасть, тем сложней и напряженней становилась ситуация в приграничных рыбопромысловых водах. Сошальский хорошо помнил времена, когда (случалось, что по ошибке, но чаще — умышленно) иностранные рыбаки забредали в советские территориальные воды. Это были крайне редкие случаи, и «Шестьдесят второй» без труда настигал нарушителя. Затем следовали действия, положенные в подобного рода ситуациях: сигнал — требование остановиться, в случае неповиновения предупредительная очередь из крупнокалиберного пулемета. До стрельбы из скорострельной пушки, тем более запуска находящихся на вооружении катера ракет, не доходило ни разу. Нарушитель предпочитал безоговорочно сдаться вместе со своей допотопной шаландой и лучше заплатить штраф, чем найти вечный покой где-нибудь на морском дне. Пограничный катер советской морской охраны был серьезной силой, способной внушить уважение любому.

Нынче — другие времена. Вся эта браконьерствующая братия — польские, вьетнамские, китайские и прочие рыболовецкие компании, неплохо поживившиеся на промысле в богатейших рыбой нейтральных водах Охотского моря, — продвинула свой бизнес куда как далеко. Обзавелись супертраулерами с тысячесильными моторами от «Роллс-Ройса» и «Тошибы», современными средствами ночного лова, спутниковой связью, вертолетами, вооружением… А морская пограничная служба к тому времени окончательно захирела.

Сошальский помнит тот черный для него лично день 18 июля 19… года, когда началось вторжение мародеров — иным словом это, пожалуй, и не назовешь.

В тот день он закрывал границу на своем обычном маршруте крейсирования: вдоль северного участка так называемых внутренних нейтральных вод Охотского моря, от Егорьевской банки и на тридцать миль западнее острова Скалистый. То, что увидел он вдруг, стоя на капитанском мостике, было способно поразить воображение: не один и не два, а около сорока нарушителей «паслись» в российских территориальных водах, вломившись туда из нейтральной зоны. Это было настоящее вторжение — рыболовецкие суда под польским, южнокорейским, китайским и вьетнамским флагами, самым наглым образом оттеснив три затерявшихся в этой массе сейнера местного колхоза «Рыбачий», вели разбойный лов минтая.

Сошальский дал команду «полный вперед», но… Это был первый случай, когда ему не удалось догнать нарушителей. Обычный в таких случаях прием — выйдя на полградуса мористее, отсечь их от нейтральных вод и гнать к берегу — не удался по одной очень простой причине. Изношенный движок «Шестьдесят второго» не смог дать необходимую скорость. Браконьеры успели собрать свои сети и преспокойно ускользнуть в нейтральную зону.

С тех пор каждый выход в море превратился для Бориса Сошальского в сплошной кошмар и бесконечное унижение. Без всякой надежды на успех гонялся он за нарушителями вдоль линии нейтральных вод — оттуда они откровенно насмехались над ним, всякий раз успевая ускользнуть от пограничного катера. Первое время браконьеры еще опасались забираться дальше чем на две-три мили в глубь российской территории, но затем, когда в их распоряжении появился еще и вертолет (он базировался на палубе южнокорейского супертраулера «Кейху»), обнаглели вконец. Вертолет поднимался в воздух и наблюдал, когда и откуда появится патрульный катер. В случае опасности он просто подавал сигнальную ракету и тем самым заблаговременно оповещал тех, внизу. За то время пока катер добирался до района незаконного промысла, они преспокойно успевали собрать свои снасти и улизнуть в нейтральную зону. Сошальскому же, «на всех парах» прибывшему к месту нарушения границы, оставалось лишь видеть скорбные следы их пиратства — выпотрошенные тушки минтая, которыми была буквально забита вся акватория у острова Скалистый. В очередной раз фиксировал он, что здесь похозяйничала банда южнокорейцев. Это они облюбовали для себя район Скалистого — одно из крупнейших во всей акватории мест нагула молоди минтая. Это они в последнее время обнаглели до того, что стали засылать сюда не просто траулеры, а целые рыбозаводы, которые здесь же, на месте, обрабатывали рыбу. Для фарша «суреми», который, как слышал Сошальский, подавался в лучших ресторанах Сеула, годилась лишь спинка молодого минтая. Все остальное не использовалось и попросту выбрасывалось в море за ненадобностью. Иначе как варварством назвать их действия было невозможно: ведь ради этого фарша, от которого корейские гурманы балдели в своих кабаках, запасы минтая российской части Охотского моря были практически сведены на нет. И никто ничего с этим не мог поделать. Морские хищники совершенно безнаказанно творили что хотели только лишь потому, что у морской погранслужбы не было средств отремонтировать свои катера. А порой не было и горючего, чтобы выйти в море.

…Стоя на капитанском мостике, старлей Сошальский в бессильной злобе смотрел, как красно-синяя стрекоза скользит в голубом небе. Вот сейчас… Да, уж в который раз повторился этот убийственный для него, морского офицера, сюжет. Вертолет дал сигнальную ракету и пошел к своим, на посадку. К тому моменту когда его «Шестьдесят второй» выйдет к месту лова, корабли браконьеров преспокойно «нырнут» в нейтральную зону — поди докажи, что это они час назад грабили великую страну!

Идея стармеха

Как обычно, возвращаясь на базу, Сошальский сдал вахту прямо в море «Пятьдесят восьмому», вышедшему на смену. Как обычно, составил рапорт об обнаружении места браконьерского лова рыбы. И, как обычно, рапорт заканчивался словами: «Задержание нарушителей не было произведено вследствие позднего прибытия на место происшествия».

Что крылось за словами «позднее прибытие», начальству погранотряда было хорошо известно: в очередной раз пограничному катеру не хватило скорости, чтобы догнать браконьеров.

— Слушай, командир, — уже на берегу догнал Сошальского стармех Пичугин. — Домой не очень торопишься?

— Да вроде нет, — пожал плечами Сошальский. — А ты почему спрашиваешь?

— Заглянем ко мне, пропустим по двадцать грамм? День-то сегодня какой — не помнишь? Три года, как померла моя Антонида.

На берегу, вне служебных рамок, отношения командира и стармеха уже много лет были дружескими, неуставными. Дружили семьями, пока не отошла в мир иной Тоня, жена Пичугина. Второй жены Николая Сошальский не одобрял — уж больно молода для него, да и вида была стервозного. Потому старался пореже бывать у Пичугиных. Но сегодня отказаться, не помянуть покойницу, было никак нельзя.

— Ну, давай, — вздохнул он. — Ты только погоди, я в «Гастроном» заскочу на минутку…

— Ничего не надо, — махнул рукой Пичугин, — все в доме есть: и выпивка, и закуска. Да и рассказать тебе кое-что хочу, посоветоваться…

Помянули они Антониду, пусть ей земля будет пухом. Побалакали о том о сем, вспомнили прошлые времена. Когда же Сошальский засобирался домой, стармех вдруг хлопнул себя по лбу:

— Слушай, а главное-то я тебе забыл показать. Вот посмотри, что умные люди о нас с тобой пишут. Точнее говоря, не про нас, конечно, но к нам это дело прямое отношение имеет.

И он подсунул другу номер газеты трехдневной давности.

«Охотское море — безрыбная зона», — прочитал заголовок статьи Сошальский и усмехнулся: ну уж, загнули эти корреспонденты.

— Да ты прочти сначала, а уж потом скалься, — настаивал изрядно уже захмелевший Пичугин.

«Охотское море, — начал читать Сошальский, — уникально не только в силу своих естественных географических условий. Оно представляет собой редчайшее исключение из правил морского судоходства, поскольку является почти внутренним морем России. Но это «почти» и создает здесь весьма своеобразную обстановку. Поскольку с северо-запада к акватории Охотского моря выходит Япония, то Россия, в соответствии с международными нормами, имеет право лишь на 120-мильную зону собственных территориальных вод. Таким образом, внутри Охотского моря образовалась нейтральная зона длиной 325 и шириной 62 морские мили. Это — «ничья» территория, на которой имеют право находиться и вести промышленный лов рыбы суда любых стран мира…»

— Ну и что, — прочитав начало статьи, недоуменно пожал плечами Сошальский. — Ты решил со мной ликбезом заняться? А то я не знаю, где в Охотском море находится нейтральная зона. Мы же с тобой третий десяток лет утюжим ее вдоль и поперек…

— Ты читай, читай, — настойчиво произнес Пичугин. — Дальше будет кое-что поинтереснее.

— Ну-ну, — скептически хмыкнул Сошальский. Но стал читать дальше.

«…Столь необычное месторасположение нейтральной зоны существенно облегчает иностранным судам пиратский лов рыбы в российских территориальных водах. За последние годы отдельные случаи браконьерства сменились беспрецедентным в международной практике грабежом. Иностранные сейнеры и траулеры буквально вытеснили российских рыбаков с мест постоянного промысла. В иные дни до девяноста судов появляются на небольшом «пятачке» нейтральных вод. Ну и, разумеется, они не упускают возможности зайти за эту черту, половить рыбку в наших внутренних водах. Идет, по сути, уничтожение морских запасов рыбы: иностранные суда, оснащенные современными средствами обнаружения и лова косяков, буквально опустошают некогда богатейшие рыбные угодья, вылавливая в колоссальных количествах палтуса, минтая, дальневосточную сельдь, крабов, моллюсков… Как считают эксперты, только минтая иностранный флот вылавливает здесь до полутора миллионов тонн, в то время как наши рыбаки, подлинные хозяева этих мест, не вылавливают и пятидесяти тысяч тонн. 750–800 миллионов долларов в год — таков минимальный ущерб, который несет государство из-за этих пиратских действий…»

— Ну, прочитал, — откинулся на спинку стула Со-шальский. — Будем считать, что ты восполнил мои пробелы в образовании. Что дальше?

— А тебя все это не беспокоит, да? — распаляясь, крикнул Пичугин. — Ведь это же мы, понимаешь, мы, пограничники, из-за своей нищеты и беспомощности, из-за нашего долбаного начальства, которое довело до ручки не только корабль, но и всю службу морского патрулирования, позволяем всем этим полякам, корейцам, вьетнамцам грабить страну.

— Сильно сказано, — усмехнулся Сошальский. — Вполне оценил твое красноречие. Только ты-то там у себя, в машинном отделении сидишь да газетки почитываешь. А я — наверху, в рубке. И не тебе, а мне эти подонки чуть ли не в морду плюют, когда я мимо них проплываю, а тронуть не моги, потому что они уже в нейтральной зоне. А ты видел, как эти скоты выстраиваются вдоль борта и мне, боевому моряку, свои голые жопы показывают? А что я могу сделать, что? Дать пулеметную очередь по этим желтожопым гадам? Пустить ко дну пару их кораблей? Могу, очень даже свободно могу. Но потом ведь идти под суд придется: они же в нейтральной зоне…

— Не надо под суд, — тихо и медленно произнес Пичугин. — Можно по-другому… Скажи, ты помнишь стармеха с «Сорок третьего», Ваню Лисичкина?

— Ну, помню. Хороший был механик, только закладывал крепко. По-моему, за это его и списали вчистую…

— Правильно. Списать-то его списали, а где он сейчас находится, ты знаешь?

— Ну… на пенсии, наверное. Где-нибудь на материке цветочки в своем саду выращивает.

— Правильно, на материке. В Костроме он. Только не цветочки поливает, а начальником смены на «ящике» работает.

— Ты имеешь в виду…

— Угадал. На заводе, который дизели для таких, как наш с тобой, катеров выпускает. И в прошлом месяце я письмо ему отправил. Ну, там, то да се, как поживаешь… А в конце спросил: нельзя ли кое-какую запчасть через него для нашего движка раздобыть?

— Ну да, держи карман шире! Кто ж тебе с закрытого завода запчасти-то даст?

— А вот и нет, — усмехнулся Пичугин. — Они нынче давно уже не закрытые. Конверсия, понимаешь? Они свои движки теперь кому хочешь продать готовы, был бы покупатель.

— Ну-ну… А тебе-то это все откуда известно?

— Оттуда. Ответ мне Иван прислал. Пишет, затоварились они вконец, вся территория готовыми движками забита, покупателей нет. И вот что я подумал: если поднапрячься да и… самим движок для нашего «Шестьдесят восьмого» купить? У меня и банковский счет ихнего завода имеется. Представляешь, через месяц будет у нас новый движок. Может, и раньше.

— Ты больше не пей, — предупредил Сошальский, — а то тебе скоро вместе с этим движком чертики зеленые сдуру начнут мерещиться.

— Да не спьяну я, — перегнувшись через стол, вдруг горячо заговорил Пичугин. — Я об этом уже давно думаю. Понимаешь, тут все уже рассчитано: если я продам свою дачу, да ты — свои «Жигули», да еще кое-что поскрести по сберкнижкам… Словом, худо-бедно наберем на движок.

— Так, хорошо, — остановил его Сошальский. — Ты тут, я вижу, распорядился и своим, и моим имуществом. Давай поэтому на сегодня закончим разговор, мне домой пора.

— Да ты сам подумай — завтра-то что будет? Ты подумай хорошо, у тебя голова умная. Ведь совсем загибается катер. Вот ты говоришь, противно смотреть, как эти желтозадые над тобой измываются. А мне противно думать, как они, паскуды, страну нашу грабят, нас с тобой. Ведь на наших же глазах жиреют, суки, и мы, поставленные родину охранять, ничего поделать не можем.

— Это все ты прав, — грустно усмехнулся Сошальский. — Но вопрос не ко мне — к начальству. Я не виноват, что катер третий срок без капремонта мотает.

— «Жигули» пожалел, — с разочарованием произнес Пичугин. — А когда катер наш окончательно встанет, что будешь лопать? Спишут ведь подчистую, и тебя, и меня. Кому мы нужны, моряки без корабля? Об этом подумал?

— Подумаю, — помолчав, согласился Сошаль-ский. — Вот Андрюха, сосед мой, из рейса вернется, с ним тоже посоветоваться надо.

— Это ты о командире «Пятьдесят восьмого»?

— Ну да, о сменщике нашем.

— Ну, давай, посоветуйся. Он мужик головастый. Да и положение у него похуже нашего. Его-то катер скоро вообще с места не сдвинется.

— Да и к зампотеху зайду, к Ревякину, — поднимаясь из-за стола, задумчиво проговорил Сошальский. — Идея-то… Идея у тебя неплохая, в общем. Интересно, что он, Ревякин, на это скажет?

Бой местного значения

Командир «Пятьдесят восьмого» Андрей Размаев, идею оценил сразу и безоговорочно поддержал ее.

— Только к Ревякину ходить не вздумай, — предупредил он. — Дело загубишь моментально. Все это надо прокрутить так, чтобы никто не знал…

— Почему? — не понял Сошальский. — И как это — капремонт движка без ведома зампотеха?

— А потому, — внушительно произнес Размаев. — Ты что, не понимаешь, что вокруг тебя происходит?

— А что происходит? — недоуменно воззрился на него Сошальский.

— То самое… У тебя «Жигули» затертого года выпуска, а у Ревякина что? Полгода назад «Тойоту» купил новехонькую. Специально для него сухогрузом из Йокогамы доставили. Усек?

— Ну, допустим, усек. Дальше что?

— Дальше вот что. Ты свой отпуск где отгулял? Дома сидел, так? Деньжат на поездку на юг не хватило. А Ревякин в Крыму два месяца по кабакам гудел. Хотел вообще в заграничный круиз податься, да не отпустили, поскольку военнослужащий. И дачу отгрохал двухэтажную, тебе такая и не снилась.

— Все так, но к чему ты клонишь?

— Дурак, значит, если не понимаешь. А дело в том, что валюту берет он, вот что. От этих самых желтозадых и берет. За то, чтобы они преспокойно ловили нашу рыбу в нашем море и чтобы ты, морской офицер погранслужбы, не мог их поймать.

— А ты, брат, не слишком, не загнул?..

— Да об этом по всему поселку сплетни идут, один ты, святая простота, ничего не знаешь. Потому ни мне, ни тебе не дают капремонта, чтобы мы на последнем издыхании в море выходили. А когда у нас горючки нет и граница вообще открытой остается, ты знаешь, где эти сволочи заправляются топливом? Да в море и заправляются. Наши танкеры нашу же го-рючку им перекачивают. Тоже за валюту. Или ты и этого не знаешь?

— Ну, бывают… отдельные случаи, конечно.

— Отдельные, — передразнил собеседника Разма-ев. — Нам бы с тобой такие отдельные, мы бы горя с топливом не знали… Короче, я с вами, если только все будет делаться втихаря.

— Да, но как же можно сменить движок втихаря? Это же махина…

— А не надо весь движок. Корпус пусть старый остается. А начинку сменить можно в несколько ночей. Никто и не узнает. Как двигатель с завода придет на адрес твоего стармеха, так мы его разберем и на мой катер запчасти тихо-тихо перетащим. Верные люди у меня на судне есть, помогут, Ие выдадут. Ты к тому времени свой катер на профилактику поставишь, а ночью я к тебе бортом пристыкуюсь. Все, что нужно для ремонта, перенесем — и с Богом. Твой стармех, да мой стармех, да мы с тобой в качестве подручных — за неделю, глядишь, управимся. И станет твой движок как новенький, вот какая будет у нас стратегия. И еще… Мое материальное участие в этом деле будет такое. Дам я тебе ракету ручного наведения. С плеча бьет, класс «поверхность-воздух». Что делать с ней — сам знаешь…

— Ракету? — поразился Сошальский. — Откуда у тебя ракета?

— Ну, откуда-откуда… С прошлых учений неучтенная осталась. Я давно уже на этот паршивый вертолет зуб имею, да все случая никак не было. А тут ситуация такая… Словом, владей. Да, и еще Валерку Воронова, командира «Пятьдесят шестого», надо в известность поставить. Он парень надежный, честный. Да и втроем-то легче будет управиться…

Когда после профилактических работ, продлившихся больше недели, «Шестьдесят восьмой» вновь вышел на охрану границы, погода резко изменилась. Задул норд-ост, который, как показывала многолетняя практика, через пару недель будет достигать ураганной силы. По утрам над морем опускался туман. Все это было на руку Сошальскому и его друзьям в задуманном ими деле.

Катер шел по обычному маршруту, и никто из непосвященных не мог сказать, что это был совсем другой катер. Ничуть не жалея, вспоминал Сошальский, как спустил он какому-то барыге свои «Жигули», старую развалину, обладавшую, тем не менее, одним неоспоримым достоинством: она имела подлинные документы завода-изготовителя и номер ее был официально зарегистрирован в ГАИ. Что и необходимо было местным фарцовщикам: они из этой старой рухляди новенькую машину делали под старыми номерами и «толкали» ее потом с трехкратной выгодой для себя.

Он продал машину, Пичугину пришлось расстаться с дачей… Но зато через месяц на его имя пришло извещение с железной дороги о прибытии судового двигателя. Там же, на станции, договорившись с начальством, разобрали они движок по винтикам, перевезли всю начинку, ну а дальше… Дальше все было делом техники.

И вот теперь «Шестьдесят второй», прошедший минимальную обкатку движка, готов был к любым испытаниям.

Стоя на капитанском мостике, Сошальский включил громкоговорящую связь.

— Как ситуация, Николай, — спросил он старме-ха.

— Порядок, — ответил тот из машинного отделения. — Ты только команду дай — полетит, как птица.

— Рановато еще. — Сошальский глянул вверх. Уже рассвело, но небо, слава Богу, было покрыто облаками. — Потерпи малость.

Стрекочущий звук вертолета раздался, как всегда, неожиданно. Красно-голубая стрекоза еще не успела показаться из-за облаков — значит, и те, в вертолете, их пока не увидели. Сошальский — он был один на капитанском мостике — приготовился. Мини-ракета теплового наведения с ручным пусковым устройством — российский аналог «Стингера» — находилась рядом. Он взял ее, приладил на плече.

— Ну, приятель, — прошептал сквозь зубы Сошальский, чувствуя, как охотничий азарт овладевает им, — давай, покажи-ка свою задницу. Сегодня ты получишь от меня подарок… Ты только сигнал своим дружкам-браконьерам подавать не спеши, а уж я-то постараюсь…

Наконец красно-голубая стрекоза появилась в небе. Из-за облачности она летела ниже обычного, и это, как и рассчитывал Сошальский, облегчало задачу. Только бы вертолет не успел подать сигнальную ракету, только бы не спугнул добычу.

Толчок в плечо был резкий, но не сильный. Едва палец Сошальского коснулся спускового крючка, ракета с шелестом ушла в небо. Стиснув зубы от напряжения, он следил за полетом и видел: ее траектория неумолимо приближается к красно-синей стрекозе. Та еще не заметила опасности и в эти последние свои секунды безмятежно кружила под облаками.

— Ну… — выдохнул Сошальский, когда, наконец, траектории сошлись. Он увидел, как вертолет вдруг резко качнуло, как задымил вдруг его мотор и машина камнем пошла вниз.

Какой-то дикий восторг овладел Сошальским. Глядя, как падает в море этот ненавистный ему вертолет, он вдруг седьмым чувством осознал, что сегодня — его день, что именно сегодня все у него будет получаться как надо и что, быть может, ради вот именно этого дня он родился и сорок пять лет жил на земле.

Вертолет падал вниз, будто в замедленной съемке. Сошальский понимал, что он совершил преступление — сбил над нейтральными водами иностранное воздушное судно, лишил жизни, как минимум, двух человек. Но он понимал также: никто и никогда не сможет доказать, что вертолет был сбит ракетой и что это сделал именно он, командир «Шестьдесят второго». Море пустынно, на палубе тоже никого нет. Весь боезапас катера в наличии. Значит, никто не стрелял. Ну, а то, что вертолет потерпел аварию, — так мало ли что бывает.

Вертолет упал и почти мгновенно затонул в волнах Охотского моря, метрах в двухстах от катера. Был — и нет, и никто ничего не видел… Легкость и быстрота, с которой все произошло, чувство безнаказанности, овладевшее Сошальским, — все это вылилось вдруг в какой-то яростный всплеск энергии, в желание действовать немедленно, в готовность встретиться с любой опасностью. Ведь он знал: сегодня у него все должно получаться. Что будет завтра?.. А будь, что будет! У него было СЕГОДНЯ, СЕЙЧАС, и эту единственную в жизни возможность он теперь ни за что не упустит.

— Один-ноль, — прошептал про себя командир. — Поехали дальше…

И резким движением передвинул ручку реверса на «полный вперед».

— Понял, командир, — раздался голос Пичугина.

И в ту же минуту катер рванулся вперед.

На этот раз он действительно рванулся; тонкое и длинное стальное тело корабля не вышло — взлетело — на волну, и, приподняв нос так, что стала видна ватерлиния, он пошел, пошел… Это было легкое и стремительное движение; Сошальский ощутил то, что было им уже почти забыто, — неудержимое нарастание скорости, ровный и исполненный молодой силы звук мотора, ради которого он отдал все, что имел, и вот теперь все будет зависеть от него, и только от него.

До места базирования пиратских рыболовных судов оставалось, по его расчетам, не больше десятидвенадцати миль. Их он, двигаясь на предельной скорости, преодолеет минут за сорок. Эти гады даже глазом моргнуть не успеют, как он им сядет на хвост. И уйти в нейтральные воды им уже не удастся: он, Сошальский, будет гнать их на запад, к острову Скалистый, куда еще ночью должны были подойти и скрытно, прячась у обрывистого берега, встать «Пятьдесят восьмой» и «Пятьдесят шестой».

— Командир, — раздался по внутренней связи недоуменный голос помощника, лейтенанта Неверова. — Что с катером? Несется как угорелый…

— Так профилактику же прошли, забыл, что ли, — отмахнулся от него Сошальский. — Ты лучше займись экипажем. Имеем шанс захватить сегодня эту банду…

— Понял, — раздался довольный голос Неверова. — Есть заняться экипажем. Через десять минут объявляю боевую готовность.

В этот день все, решительно все было на стороне Сошальского. Его катер, слегка сбавив ход, вынырнул из тумана, когда до пиратских сейнеров — их было не меньше трех десятков — оставалось каких-нибудь две мили. Эти скоты вели себя как полные хозяева. Они даже не удосуживались прослушивать море — кто-то включил во всю мощь динамики, и над волнами неслись разудалые звуки рок-н-ролла.

Какая же началась паника, когда они вдруг увидели несущуюся на них стальную громаду пограничного катера! Первым поднял тревогу китайский траулер. Сошальский видел в бинокль, как забегала на корме траулера команда, обрубая топорами рыболовные сети. В тот же момент, заглушая музыку, раздались тревожные звуки морского колокола — рынды.

— Ага, гады, всполошились! — возбужденно крикнул Сошальский, не отрываясь от бинокля. — Ну, теперь держись, суки! Теперь-то уж я до вас доберусь!..

Он видел, как пиратские суда, оставляя за бортом снасти вместе с уловом, в спешке заводили моторы и бросались врассыпную от неотвратимо надвигающейся опасности. Опытным глазом Сошальский уже наметил для себя жертву, — кучно державшуюся группу из пяти судов, в спешке пытавшихся развернуться все одновременно и тем самым очень, кстати, мешавших друг другу маневрировать.

— Эти будут мои, — сразу решил Сошальский, — остальные, черт с ними, пусть уходят. Всех не возьмешь, но эти…

Его внимание полностью сконцентрировалось на этих пятерых — трое из них были «вьетнамцами», один — «южнокореец» и один — «поляк». Того, что творилось вокруг, Сошальский уже не замечал, сознательно отключившись от всего остального: только эти пять пиратских судов, которые он должен был гнать, отрезая дорогу в нейтральную зону, к острову Скалистый, где ждала, прячась в тени обрывистого берега, подмога. Он только один раз позволил себе глянуть в сторону, услышав глухой удар металла о металл, и мгновенно зафиксировал: сейнер под болгарским флагом столкнулся в спешке с каким-то китайцем, и китайцу, кажется, крупно не повезло: его носовая часть оказалась перерубленной почти начисто.

— Два-ноль, — отметил про себя Сошальский, — этот китаец — точно кандидат в покойники, если никто не придет на помощь. Да кто же придет! Сейчас они каждый сам за себя, каждый свою шкуру спасать будет.

Впрочем, эта мысль мелькнула лишь на мгновение — Сошальский тут же забыл о погружавшемся на дно китайском траулере, целиком захваченный погоней. Те пятеро, закончив, наконец, разворот, улепетывали от него, рассчитывая на свое преимущество в скорости. «Напрасно, — иронически усмехнулся Сошальский, — очень напрасно вы, сволочи, на это рассчитываете».

Впрочем, раскрывать себя, идти на пределе скорости, Сошальскому было еще рановато. Этих мародеров надо было отогнать как можно дальше от нейтральных вод, в идеале — прижать к острову Скалистый. Пусть думают, что, разогнавшись, смогут обойти его.

Море на этом крохотном пятачке буквально кипело, взбаламученное десятками бешено вращающихся винтов. Но путь «Шестьдесят второму» был открыт: все прочие разбегались от него в разные стороны. И только те пятеро (им просто некуда было деваться) вынуждены были держаться в узком секторе между границей нейтральной зоны, проходившей в полумиле от них, и пограничным катером, гнавшим их вдоль этой линии.

Один из «вьетнамцев» попробовал было высунуться из общего строя и податься мористее, к спасительной нейтральной линии, но с левого борта катера тут же раздалась предупредительная пулеметная очередь.

«Молодец Неверов, — удовлетворенно подумал Сошальский. — Четко среагировал».

У него возникло ощущение, что он как бы слился воедино со своим кораблем, что команда, дорвавшаяся, наконец, до настоящего дела, понимает его без слов. И тогда он произнес то, что с нетерпением ждали от него все, каждый человек на катере.

— Боевым постам, — скомандовал Сошальский, — доложить готовность!

— Первый готов, — послышалось тут же в динамике. Это был доклад расчета торпедистов.

— Второй готов. — Стволы спаренной скорострельной пушки, словно в подтверждение докладу, вышли из своего гнезда с правого борта судна.

— Третий…

— Четвертый…

— К атаке, — скомандовал Сошальский и снова поразился тому, как точно, словно по нотам, разыгрывается диспозиция боя. Потому что именно в этот момент командир обратил внимание: на корме ближайшего к нему преследуемого судна под польским флагом трое мародеров засуетились возле какого-то механизма, накрытого брезентовым чехлом. В мощный цейсовский бинокль с восьмикратным приближением он увидел, как сбросили они чехол. Под ним оказалась ракетная установка.

«Так, понял, — отметил про себя Сошальский. — Если они запустят эту штуку, и если она с тепловым наведением…» Его мысленному взору снова представился сбитый недавно им самим вертолет… Однако первым открывать огонь на поражение он не имел права. Поэтому ничего не оставалось, как следить за действиями противника.

Ракетный залп заметил весь экипаж даже без биноклей — вспышка была яркой, звук выстрела гулко прокатился над водой. Было всего несколько десятков секунд, которые Сошальский имел для того, чтобы принять решение. И он принял его. Команды следовали одна за другой.

— Стоп-машина!

Пичугин едва успел выполнить ее, как получил новую:

— Полный назад!

Там, в машинном отделении, конечно, не могли видеть, что происходит на поверхности. Но команды Сошальского выполнялись мгновенно.

Катер резко сбросил ход, а затем, отрабатывая винтами назад, почти совсем остановился. Глядя на полет ракеты, Сошальский видел, как, пойдя было вниз по навесной траектории, она вдруг опять спрямила линию полета — значит, тепловая — и сориентировалась на маневр катера. Что ж, была не была!

Ракета снова пошла вниз, нацелившись на корму, на высокую температуру выхлопа движка. И тогда Сошальский резко сдвинул ручку реверса до отказа.

Мотор взревел от непосильной нагрузки, и катер буквально прыгнул вперед. Его прыжок был стремителен и неуловим, словно машина понимала, что только так можно спастись от смертельного удара. Расчет оказался точным: ракета, будучи уже на излете, не успела вслед за маневром катера резко скривить свою траекторию и зарылась в воду там, где «Шестьдесят второй» находился секунду назад.

А он неудержимо мчался за нарушителями, компенсируя те несколько сотен метров, которые потерял во время торможения. На горизонте уже показался остров Скалистый, и тогда Сошальский решил, что пора выходить на связь с катерами. До этого момента они соблюдали полное радиомолчание, чтобы не раскрыть раньше времени свой замысел. Теперь с этим можно было уже не считаться: карты были выложены на стол. К тому же неприятельское судно первым открыло огонь.

— Иду на сближение, — коротко предупредил свою команду Сошальский. И, включив рацию, открытым текстом вышел в эфир. — «Сирена», «Заря», — вызвал он находившихся в засаде. — Вперед, братцы!

На преследуемых судах или не слышали, или не поняли его. Там, видимо, тоже по рации сговорились занять совместную оборону, решив, что один катер для них особой опасности не представляет. Они разом сбросили скорость, и когда «Шестьдесят второй» приблизился на расстояние прицельного выстрела, пулеметные очереди хлестнули по нему со всех пяти бортов.

— Огонь! — скомандовал Сошальский.

И в ту же секунду заработала спаренная пушка. Старпом Неверов однозначно ориентировался на того «поляка», который шел последним, — понимал, конечно, что оттуда может последовать еще один ракетный залп и во второй раз это может кончиться для них не столь удачно. Сошальский видел, как, ведя пристрелку короткими очередями, пушкари подбирались к самой уязвимой, кормовой, части пиратского сейнера — к его моторному отсеку.

— Ну, ребята, давайте! — в азарте боя кричал он своей команде. — Покажите этим салагам, как дерутся российские моряки!

В этот момент его пронзила тупая боль в плече.

Звякнуло разбитое залетевшей в рубку пулей стекло компаса.

— Ах ты, черт! — выругался Сошальский. В пылу погони он забыл элементарную вещь: опустить пуленепробиваемое стекло рубки. Здоровой рукой (пробитое пулей правое плечо мгновенно онемело) он опустил стекло. А бой тем временем разгорался не на шутку. Подбитый снарядом «поляк» дымил и резко терял скорость. Все остальные поливали катер градом пулеметных очередей.

— Командир, — услышал он голос Неверова, — они снова готовятся к ракетному залпу. Давай команду!

Но Сошальский все видел сам и прекрасно знал, что именно надо делать.

— По крайнему судну, — скомандовал он, — торпедой… Огонь!

С тихим шелестом из своего ложа вылетело тонкое веретенообразное тело торпеды, и, проследив ее пенный след, Сошальский понял: удар неизбежно придется в самую середину судна. «Поляк» потерял маневренность и уклониться от торпеды не мог.

Мощный взрыв буквально расколол его надвое. Над «поляком» тут же взметнулся столб пламени: взорвалось горючее в его баках.

— Так тебе, сволочь, — удовлетворенно произнес Сошальский. — Кто следующий?

Желающих уйти на дно вслед за польским траулером не оказалось. Потому что именно в этот момент из-за обрывистого островного мыса, отчетливо видимые уже без биноклей, показались силуэты еще двух пограничных катеров… Первым выбросило белый флаг южнокорейское судно.

* * *

— Дальше все было просто. — Мой собеседник в кафе «Весна» допивал уже третий стакан вина. — Дальше мы взяли их как миленьких и отконвоировали на базу. А потом я попал под суд…

— Как это — под суд? — поразился я. — За что под суд?

— А вот так. Ты помнишь, что мне рассказывали про этого суку, зампотеха Ревякина? Так вот, правду мне про него рассказывали. Да и не только про него. Все мое начальство, я думаю, оказалось замазанным во взятках, все они кормились от этих скотов, пиратствующих в наших водах. Как уж у них происходили расчеты, я не знаю, но и те и другие были заинтересованы в том, чтобы наши катера не были в состоянии задержать даже самое тихоходное судно. На том и строилась вся политика. Ну, а когда я испортил им эту музыку, понадобилось срочно от меня избавиться. Конечно, я задержал нарушителей — это суд учел. Потому и срок мне дали небольшой — «всего» четыре года. За превышение полномочий и ущерб, нанесенный катеру… Все пулевые дырки посчитали — вот тебе и ущерб. А то, что я ему движок новый поставил, по сути, корабль снова в боевую единицу превратил, — до этого никому дела не было…

— Ну, и?..

— Вот тебе и «ну, и»… Два года отсидел, потом по амнистии вышел. Но, конечно, ни о каком корабле, ни о какой службе и речи уже не шло. Жена… — Тут он пожал плечами… — За это время дом, имущество продала, куда-то на материк перебралась. Где она и что с ней, я не знаю. Да и не интересуюсь особо. Ну, а сам я… Как видишь… Бомж, одним словом. Или БИЧ — бывший интеллигентный человек, — так это называется.

— И не хочешь свою жизнь изменить? — поинтересовался я. — Ведь не старый еще, все можно наладить…

— Кому я нужен? Судимость — раз. Гражданской профессии нет — это два. К тому же инвалид — правая рука после той раны практически бездействует. И ни гроша за душой.

— Так как же ты живешь?

— Так и живу… Но… — Он вдруг придвинулся ко мне и, дыша прямо в лицо перегаром, сказал: — Тот бой, понимаешь… Им и живу. Это было то, ради чего стоило положить свою жизнь. И не жалею. Когда я давил этих гадов, когда я пускал их, сук, на дно, это было такое… Если я мог что-то сделать для своей страны, то вот это самое я и сделал.

«Эх, дорогой мой, — подумал я. — То, что ты сделал… Конечно, сделал все, что мог. Да только что от того изменилось? Вместо тех, кого ты распугал и пустил на дно, пришли десятки новых, еще более ловких, находчивых, хищных. Охотское море давно уже перестало быть нашим, российским морем. Хозяйничают все, кто угодно. Наживаются, жиреют на нашем добре…»

Впрочем, ничего этого я ему, конечно же, не стал говорить. Я только подозвал к столику бесполое существо с жиденькими слипшимися волосами и испитым лицом, именуемое здесь официанткой, отдал ей всю свою командировочную «заначку» и сказал:

— Вот тебе деньги, и сегодня ты будешь давать этому человеку столько вина, сколько он сможет выпить. Сколько сможет, столько и будешь ему подносить вина.

А что еще я мог для него сделать?..

Олег МАКУШКИН

НОМИНАЛ

Человеческая жизнь бесценна — до тех пор, пока за нее не назначена цена.

У меня остался только один патрон. Я понял это лишь через несколько минут после того, как отзвенело эхо последнего выстрела и отстрелянная ружейная гильза, дымясь, поскакала по лестнице, с характерным звуком пустышки выстукивая каменные ступени. Неровные, истертые ногами несчетного числа людей, прошедших здесь, эти ступени узкой винтовой лестницы, врезанной в толщу камня неизвестными строителями средневекового замка, олицетворяли собой вечность, на фоне которой мельтешение человеческих судеб воспринимается как перемигивание вспышек на испорченной кинопленке. К такому выводу я пришел, опустив свое дрожащее от возбуждения тело на надежную поверхность холодных твердых каменных плит.

Сердце неровными скачками мчалось прочь и никак не могло убежать из грудной клетки, ставшей такой тесной и для раздувшихся легких, и для подкатившего к горлу желудка. Тошнота, пульсация в висках, цветные огоньки, игриво мерцающие перед глазами, — уж не хватил ли я по л бутылки натощак? Нет, всего лишь убил троих людей. Насыщенный кислым запахом пороха, тяжелый воздух небольшого подвального помещения с трудом просачивается в легкие, он вязкий, как свежая патока. Запах пороха, запах сырости и… запах крови.

Кровь льется из порванной пулей артерии, алым ручьем струится по гладким камням и растекается на площадке лестницы большой темной лужей, поверхность которой тускло блестит в свете висящей под потолком электрической лампочки. Потом, медленная, тягучая, как красная ртуть, начинает капать со ступенек, спускаясь с одной на другую, и подбирается потихоньку ко мне, словно пытаясь дотянуться до убийцы того, чьи вены еще недавно были коридорами ее обиталища. Кажется, она шепчет что-то, так тихо, что падение пушистой снежинки кажется громом по сравнению с этим шепотом, и все же достаточно отчетливо, чтобы я ее услышал. Шепот проникает мне в голову, ложится на подкорку мозга, отпечатывая каждое слово огромными огненными буквами: «Ты убил! Ты убийца!» Эти буквы так велики, что едва помещаются в моей несчастной голове, грозя разорвать ее; я в отчаянии протягиваю руку и касаюсь пальцами красной жидкости, ожидая получить смертельный шок.

Прояснение сознания наступает внезапно. Как луч света, пронзивший свинцовую кучу грозовых облаков и осветивший полуживого от страха путника, скорчившегося под разбитым молнией деревом. Мои пальцы измазаны кровью. Что за гадость! Я брезгливо вытираю руку о штаны и встаю, передергивая затвор своего «Ремингтона». И вот тут-то понимаю, что магазин пуст и у меня остался только один патрон.

Три тела лежат на лестничной площадке. Прохожу мимо них, торопливо подбирая оружие и стараясь не глядеть на лица убитых. Два пистолета и компактный пистолет-пулемет, но обоймы почти пустые. Надо обыскать тела, чтобы взять запасные, и я начинаю методично обшаривать трупы, задерживая дыхание каждый раз, когда прикасаюсь к теплому еще телу. Перезарядив «Хеклер&Кох» запасной обоймой, наматываю ремень автомата себе на руку, чтобы крепче держать, закидываю ружье за спину и ухожу с площадки, продолжая подъем по лестнице.

Кровавое восхождение длится целую вечность. Последние двадцать ступеней, выводящие на верхнюю площадку лестницы, сплошь залиты кровью. Стараясь не поскользнуться, осторожно поднимаюсь наверх. С площадки ведет коридор в большую залу с зеркальным полом, освещенную электрическими люстрами. Темные стены и потолок сужают пространство, зала кажется меньше, чем на самом деле. Осторожно ступая по гладкому, как черный лед, полу, в котором отражаются желтые огни люстр, медленно пересекаю помещение, направляясь к двери в противоположной входу стене. Что там, за дверью? Помедлив несколько секунд, резким толчком распахиваю дверь и тут же отскакиваю в сторону, прячась за косяком.

— Не бойся, камрад, заходи давай, тут все свои, — раздается веселый насмешливый голос.

Несколько раз глубоко вздохнув, я захожу в комнату, расположенную за дверью, держа автомат наизготовку. Но эта предосторожность излишня — тут действительно все свои.

— Ну, как добрался? Нормально? — обращается ко мне невысокий крепкий парень с усиками.

— Нормально. — Я опускаю автомат и жму руку Владимиру Жванову.

— Привет, — улыбается мне Серж Чуйков.

— Привет.

— Здорово.

— Как дошел?

— Целый? Патронов много с собой? Могу поделиться. — Меня здесь рады видеть.

Я приветствую команду. Сюда, в эту маленькую комнатку с высоким потолком и расставленными вдоль стен дубовыми скамейками мы добирались по отдельности, и у каждого была своя Лестница. Но отсюда дальше мы пойдем вместе, одной командой.

— Ты последний, приятель, больше нам ждать некого, так сказал информатор. Еще полчаса отдыха, и выступаем. Напоминаю, идти придется быстро, на каждую секцию пять минут, проходим секцию, получаем бонус. Сколько противников и с каким оружием, неизвестно.

— Этот Петерсон просто псих. С него станется еще и ловушек понаставить.

— Это верно, могут быть и ловушки. А насчет того, кто псих, ты поосторожней. Мы и сами не в своем уме, раз ввязались в эту авантюру.

— Да, но три «лимона» баксов на дороге не валяются.

— Они-то не валяются, а вот мы — возможно, будем.

— Тихо там! — оборвал спорщиков Владимир. — Выходим через полчаса, всем отдыхать и языками попусту не трепать.

Володя — бывший «афганец», самый опытный среди нас и потому наш командир. Хотя все здесь собравшиеся, девять человек, бывшие солдаты. Нам дали возможность еще раз почувствовать себя на войне, но теперь плата за опасность возросла. На кону богатство, счастье, успех — все это можно получить за деньги, которые являются ставкой в этой игре. Ставкой сумасшедшего миллионера, против которой мы поставили свою жизнь. Снова, как и прежде, мы играем на номинал, только цена на этот раз выше, чем обычно. Три миллиона долларов — приз, который получат победители. Или победитель.

Народ спокойно и без спешки готовится к новому бою. Кто-то заполняет магазин автомата, вщелкивая блестящие остроголовые патроны, кто-то подгоняет ремни снаряжения или просто перешнуровывает ботинки. Я любовно поглаживаю ствол «Ремингтона», положив ружье на колени. Ничего, что остался только один патрон, я твердо знаю, что он пригодится в самую важную минуту.

Рядом со мной сидит на скамье хмурая черноволосая девица и сосредоточенно проверяет свое оружие. Ее имени никто не знает, только кличку — Никита. Она неразговорчива, никогда не улыбается, но ведет себя как профессионал. Как она попала в нашу компанию, неизвестно, впрочем, неизвестно вообще, как Петерсон отбирал кандидатов для своей забавы.

— Ты правильно сделал, что оставил дробовик, — сказала она. — В ближнем бою это эффективное оружие, а патроны, возможно, еще найдутся.

Я радуюсь тому, что она заговорила со мной. Теперь у меня есть шанс узнать ее поближе. Даже ведя смертельную игру, мужчина остается мужчиной. Я расписываю достоинства своего ружья, потом мы начинаем обсуждать оптимальный вариант экипировки. Полчаса пролетают незаметно, и команду Владимира на выход я принимаю с неохотой. Но рядом идет девушка по имени Никита, и это меня ободряет.

Владимир погиб первым. В узких коридорах старого замка тяжело убежать от гранаты, которая катится тебе под ноги. Он лежал на спине, и голубые глаза спокойно смотрели в потолок, а мы переступали через разорванное в клочья тело, чтобы идти дальше. Каждый думал о том, что мы потеряли очень хорошего человека, — и каждый понимал, что долю погибшего теперь разделят оставшиеся в живых.

Когда мы прошли Лестницу до конца и вышли в еще один полутемный зал с зеркальным полом, нас было только шестеро. Позади остались десятки убитых врагов, безвестных людей в черных масках, и трое наших товарищей. Я чертовски устал от всего этого, от убийства, от звуков выстрелов и визга рико-шетов, от темных лестниц и искусственного освещения. Как было бы хорошо, если б все это оказалось лишь сном, наваждением! Чтобы пришел какой-нибудь парнишка в компьютерный клуб и сказал: «Кто в «контру» будет?», и мы бы оторвались от мониторов, чтобы ответить: «Сделай «хоста», а мы подключимся». Увы. Я не мог нажать на клавишу «escape»; единственный выход из этой игры — смерть. Или победа.

На последних шагах перед входом в зал я был ранен. Пуля, как жалящая пчела, ткнулась мне в плечо, и я почувствовал боль. Стрелявший в меня человек упал раньше, чем я успел поднять свой автомат, — шедшие сзади товарищи не дремали. «Пустяковая рана», — успокоила меня Никита, перевязывая мое плечо. Я и сам так думал, но все равно неприятно, когда в тебя попадают. Если ранили — значит, могут убить.

— Поздравляю, вы доказали, что являетесь хорошей командой. — Голос информатора раздавался из динамика, прикрепленного под потолком, и разносился по всей зале, наполняя ее своим трескучим верещаньем.

— Теперь вам предстоит еще одно испытание. Разбейтесь на пары и разойдитесь по трем дверям, которые вы видите в этой комнате.

Мы с Ники переглянулись и пошли вместе к ближайшей двери. За дверью оказалась небольшая комната, из которой уводила вверх еще одна лестница. Мы опять услышали голос, теперь из небольшого динамика, прикрепленного на стене:

— Идите по лестнице вверх. Теперь вам нужно рассчитывать только на самих себя. Ваши бывшие товарищи, которые пошли другим путем, теперь ваши враги. Вам придется убить их, чтобы завоевать главный приз, в противном случае вы ничего не получите. И помните: побеждает тот, кто стреляет первым. Если вы не захотите стрелять в них, они убьют вас.

Я стоял, опустив оружие, и вдумывался в услышанное.

— Ники, это бред! Мы не можем стрелять в них!

— Почему? Они такие же игроки, как и мы. Когда ты соглашался на эту игру, ты ведь знал, что придется убивать, не так ли? А какая разница между теми людьми в масках, которых мы убиваем, и нами? Да они еще больше заслуживают жалости, какие-нибудь несчастные, которым посулили деньги, если они нас остановят. Бомжи или мальчишки, которые за сотню «баксов» готовы в петлю лезть. Если уж на то пошло, убить солдата гораздо честнее, чем какого-нибудь лоха из гражданских, который и оружия-то в руках держать не умеет.

Она идет вперед, и я следую за ней, так и не решив, что же мне делать. Я знаю только одно — не стоило вообще ввязываться в это дело. Когда восемнадцатилетним юнцом я ползал по скользким камням проклятых чеченских гор под прицелом бородатого снайпера, я не думал о деньгах. На войне мы убивали, чтобы выжить, а здесь мы убиваем из-за денег. Это не одно и то же.

На удивление, нам никто не встретился на протяжении всего подъема. Взобравшись на верхнюю площадку лестницы, мы увидели коридор, полукруглую арку и комнату, освещенную дневным светом. Что-то подсказывало мне, что это конец нашего пути, ведь впервые с тех пор, как мы спустились в это подземелье, нам удалось выбраться на свежий воздух. Или почти удалось.

Мы подошли к самой арке, за которой виднелась большая просторная комната, свет лился откуда-то сверху, очевидно, из отверстий в потолке, — слегка синеватый дневной свет, такой приятный после едкой желтизны лампочек накаливания и мертвенно-бледного мерцания люминесцентных ламп. Тускло отсвечивал белизной в тех местах, где на него падали столпы света, темный лакированный паркет. Я предвкушал, как, войдя в комнату, взгляну на небо, пусть грязно-белое, затянутое низкими облаками, пусть хмурое и неприветливое, но все же небо, а не низкий темный потолок, роняющий холодную влагу со своих заплесневелых стропил.

Треск автоматной очереди и визг отскакивающих от камней пуль ворвались в тишину, как рыночные реформы в советскую экономику. Эти звуки обозначили резким диссонансом различие между моим настроением и реальным положением дел. Охота продолжалась, хотели мы того или нет. Напротив входа, замаскировавшись в тени у стены, расположились двое с автоматами. Я затаился за каменным выступом под аркой, Ники — за таким же выступом с противоположной стороны.

Знаками она показывает мне, где находится противник. Стрельба продолжается. Ощущаю покалывание в раненом плече, скосив глаза, вижу кровь, проступившую сквозь повязку. Скоро мне будет все равно, сколько пуль в меня попало, — если, конечно, я окажусь не таким проворным, как мой противник. Откладываю в сторону ружье и покрепче перехватываю автомат, киваю напарнице: «Давай!» Она высовывает свой «Узи» за угол, не глядя, дает очередь, и в этот момент я выпрыгиваю в проем арки, стелясь над полом и стреляя в прыжке с вытянутых вперед рук.

Время растягивается, как жевательная резинка, мой прыжок длится уже целую вечность, а я все продолжаю лететь. Одна за другой, отплевывая гильзы, которые блестящими цилиндриками отлетают в сторону, востроносые пули, носители смерти, выскакивают из ствола и мчатся по направлению к цели, оттолкнувшись отдачей приклада от моей задеревеневшей руки. Мои мышцы — как пластилин, они медленно тянутся, пытаясь согласно моим мысленным приказам опустить прицел, чтобы выстрелы не шли выше цели, но пули одна за другой тупо вонзаются в стенку над головой сидящего на корточках неподвижного, как статуя, человека. Только последняя из обоймы ударяет в лоб окаменевшего противника, и он «оживает» и начинает падать, а стена позади него окрашивается красным.

— Классно стреляешь. — Комплимент от Ники возвращает меня в мир коротких секунд, бегущих одна за другой, как песчинки в песочных часах.

Время сжимается и снова идет своим чередом. Я встаю и замечаю в углу комнаты еще один труп. Пока я занимался акробатикой, Ники тоже не сидела сложа руки. Подойдя к убитому мною противнику, я увидел, что на нем нет маски.

— Это Моляев и его напарник, — невозмутимо заметила Никита.

Вот и решился вопрос, что делать. Сам собой, без нашего участия. Знал ли Моляев, по кому он стреляет? Вряд ли знал, он мог только догадываться. И я не знал, потому что неравномерный свет, струившийся из прорезанных в потолке узких оконцев, освещал лишь центр комнаты, оставляя в полутьме ее углы, где прятались наши бывшие товарищи. И поздно решать, правы мы были или нет, теперь, стоя над их стынущими телами.

— Внимание, кто-то идет. — Никита, глядя в сторону одного из трех арочных проходов, ведущих в комнату, делает предостерегающий знак.

Что-то в этой комнате кажется мне неправильным, но нет времени соображать, что именно. В моем автомате пустая обойма, и я подбираю автомат Моляева. Рядом лежит пачка бинтов, это хорошо, надо будет перебинтовать рану, когда все закончится. И еще обрез двустволки, откуда он только взялся? Ломаю обрез и вытаскиваю единственный патрон, вставляю в «Ремингтон». Теперь у меня два патрона. Держа ружье в одной руке, а автомат в другой, я притаился у входа, откуда должны появиться последние участники этого действа.

С лестницы раздаются выстрелы, потом взрыв гранаты. Похоже, Сереге Чуйкову и его товарищу не повезло, и им пришлось пробиваться с боем. Потом выстрелы стихают, но спустя какое-то время слышится звук шагов. Идут двое, не крадучись, а спокойно, они выходят из прохода, и на лицах у них маски. Я испытываю облегчение — да, Чуйков мертв, но не я его убийца.

Я выскакиваю навстречу врагам, окрыленный тем, что стрелять надо в безликие фигуры, а не в своих бывших товарищей. Выстрел из ружья отбрасывает первого противника к стене, заставляя его согнуться, — пуля попала в живот. Во второго я выпускаю длинную очередь из автомата, пули одна за другой вонзаются ему в грудь, и он медленно валится на бок. Судя по всему, это конец игры. Я облегченно перевожу дух, и в этот момент понимаю, что Никита не стреляла.

В этой гонке должен быть только один победитель — это диктуется законами жанра. И глупо думать, что определять его будут голосованием участников или зрителей. Раз уж Петерсон придумал разбить нас на пары, он наверняка будет последователен и предложит нам с Ники играть поодиночке. Я не согласен на такую игру, но Никита вряд ли откажется. И это значит, что мне придется убить ее. Не затем, что мне нужны эти деньги, а просто потому, что иначе она убьет меня.

— Здорово сработано, похоже, это конец. — Ее бесцветный, лишенный эмоций голос раздается у меня за спиной, и я почти уверен, что ее оружие уже нацелено мне в затылок.

Кожа головы сжимается, становясь жесткой, как наждак, а сердце берет с места в карьер, стремительно наращивая частоту пульса. Магазин автомата пуст, и я выпускаю рукоять бесполезной железки и перехватываю «Ремингтон» двумя руками, одновременно отталкиваясь ногами от пола и прыгая вперед и в сторону. В прыжке я разворачиваюсь корпусом на сто восемьдесят градусов, вскидываю ружье, уперши приклад в живот (Боже мой, сколько ненужных движений я делаю перед смертью!), и, падая на спину, стреляю почти наугад, думая только о том, как бы опередить Никиту. Пуля — феноменальная точность — попадает в голову, отбрасывая ее назад, как резиновый мячик, и Никита медленно падает навзничь, оставляя в воздухе красноватое облачко крови, как красной пыльцы, которую вытряхнули из цветка перед тем, как сорвать его.

Я стою над ее трупом и пытаюсь понять, как же так получилось. Ведь она не собиралась стрелять в меня, ее автомат был направлен стволом вниз, почему же я не обратил на это внимания? Получается, что я хладнокровно убил свою подругу, чтобы забрать себе ее долю. Разве имею я после этого право называться человеком? «Какая нелепая случайность», — твержу про себя, прекрасно понимая, что это вовсе не случайность. И одновременно другая, подлая, мысль зреет у меня в мозгу: «Я выиграл!»

Оборачиваюсь на звук у себя за спиной и вижу Сержа Чуйкова, с окровавленным, перекошенным от боли лицом, который стоит на верхней ступени лестницы и целится в меня из автомата. Приседаю, вскидываю ружье и понимаю, что у меня нет патронов. Я знаю, что через секунду буду мертв, и почему-то я спокоен. Пули вонзаются в мое тело, такое мягкое и слабое, и я погружаюсь в невесомость, где нет ни боли, ни сокращения мышц, ни биения сердца, — в небытие. Тьма обволакивает мое сознание, и сквозь черную пелену проступает лишь одна, последняя, мысль — это наказание. Это расплата за предательство, за то, что я сделал с Ники, и это справедливо.

Надо мной белый потолок. Да, именно так — потолок, потому что я вижу протянутый вдоль него провод и датчик противопожарной сигнализации. Я вижу, я думаю, выходит, я жив. Неужели я не умер тогда? Пытаюсь пошевелить пальцами на руках, и это мне удается. Интересно, где это я, наверное, в каком-нибудь госпитале. Сажусь на своем ложе и вижу вокруг разных людей, какие-то странные машины, множество проводов, лежащих на полу. Похоже, это не госпиталь.

— Одну минуточку, пожалуйста, не двигайтесь. — Человек в синем комбинезоне со значком в виде серебряных букв «ПХ» на плече снимает с моей головы обруч, утыканный разъемами, к которым подключены провода от большой электронной машины.

Еще один человек, одетый в шикарный костюм, дружески хлопает меня по плечу:

— Отлично, парень, как бета-тестер нашей новой системы виртуального гейминга, ты имеешь право на десятипроцентную скидку на все товары нашей фирмы. Зайди в отдел продаж, там тебе оформят дисконтную карту.

И он отошел от меня, чтобы точно так же похлопать по плечу еще одного человека, встающего со своего ложа. Я вспоминаю, что это и есть Эл Петерсон, глава компании «Петерсон Хайтек», развернувшей в России тестирование своей игровой системы. Ну да, конечно, ведь я тоже тестирую систему, и не далее как два часа назад, мне ввели какой-то наркотик и уложили на обтянутую мягкой кожей кушетку, чтобы я мог участвовать в игре. Но, находясь в виртуальном мире, я и не подозревал об этом, это и есть основной принцип системы Петерсона, сделавший ее безумно популярной еще до того, как она поступила в массовое использование, — человек воспринимает всерьез все, что с ним происходит во время виртуальных приключений.

Теперь понятно, почему мне кое-что показалось странным в этом искусственном мире. Например, эти три арки в последней комнате, их было три, а не четыре или пять, потому что мир игры моделировался в процессе действия в соответствии с развитием событий. Даже невозможно представить, как изменится наше общество, когда система поступит в массовое производство. Но социологи предрекают, что станет лучше. Дай-то Бог.

Я торопливо собираюсь и ухожу из тестировочного центра, потому что мне не хочется встречаться со своими бывшими напарниками, теми, в кого я стрелял. Быстро спускаюсь по скользким мраморным ступеням широкой лестницы, так непохожей на ту узкую и мрачную, по которой я взбирался пятнадцать минут назад. Роднит их только одно — для меня они обе настоящие. Прохожу сквозь вращающиеся стеклянные двери и оказываюсь на улице. Я хорошо себя чувствую, свежо и бодро, вот только на душе муторно, одна гадкая мысль вертится у меня в голове и не дает покоя.

Конечно, никто не станет устраивать подобные игрища в реальной жизни, для того и существуют виртуальные миры. И стрелял я в товарищей с такой легкостью потому, наверное, что подсознательно понимал: все происходящее — лишь игра. Но все-таки, если бы это было на самом деле, если бы ценой жизни был мешок цветной бумаги — стали бы мы играть? Стали бы мы стрелять друг в друга из настоящего оружия, убивать друзей, глядя им в глаза, и перешагивать через их трупы на пути к награде? Ответ в каждом из нас.

INFO

3 (290)

2003

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Александра КРАШЕНИННИКОВА

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва,

ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефон для размещения рекламы

285-4706; 787-3479

Служба распространения

361-4768; 362-8996; 285-3927

E-mail iskateli@orc.ru

mir-iskatel@mtu.ru

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета

Российской Федерации по печати

о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 18. 02. 2003. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная.

Усл. печ. л. 13,4. Тираж 14500 экз.

Лицензия № 06095. Заказ № 33248.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Молодая гвардия»

103030, г Москва, Сущевская ул, д 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 2003
№ 3

Содержание:

Рекс СТАУТ УБЕЙ СЕЙЧАС, ЗАПЛАТИШЬ ПОЗЖЕ

Александр ЮДИН ПОЦЕЛУЙ СТЫДА

Юрий САМОЙЛОВ НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

Олег МАКУШКИН НОМИНАЛ

INFO